Воин тумана (сборник).

Воин тумана.

С величайшим почтением и симпатией посвящаю эту книгу Геродоту из Галикарнаса.

"Сперва защитники храма Деметры щитами и собственной грудью заслонили святыню; но редели их ряды, и вскоре началась ожесточенная и долгая рукопашная схватка…".

Геродот.

Эта книга – чистейший вымысел, основанный, однако, на реальных событиях 479 г. до н.э.

Года два назад в подвалах Британского музея под ящиками с коллекцией римских монет обнаружили урну со свитками пергамента, который, видимо, так никогда и не был использован. Музей решил оставить урну себе, а свитки – продать с аукциона, и в каталоге фирмы "Сотби" они числились как "Лот 183. Чистые папирусные свитки; возможно, из запасов египетского книготорговца".

Пройдя через многие руки, они попали наконец к некоему мистеру Д.А., торговцу и коллекционеру из Детройта, который заподозрил, что внутри деревяшки, скрепляющей листы, может быть что-то спрятано. Он сделал рентгеновские снимки свитков, и оказалось, что деревяшки отнюдь не полые, однако первый лист одного из манускриптов (так называемый protokollon) весь исписан чрезвычайно мелким почерком. Чувствуя, что находится на пороге настоящего библиографического открытия, коллекционер обследовал свиток с помощью сильных линз и обнаружил, что не только первый, но и все остальные листы с обеих сторон покрыты мельчайшими бледно-серыми буковками, которые сотрудники Британского музея и фирмы "Сотби" явно сочли просто грязными пятнами. Спектрографический анализ показал, что на папирусе писали острым "карандашом" из свинца. Зная, что я интересуюсь мертвыми языками, владелец свитков попросил меня попытаться перевести этот текст. Результат моего труда и представлен ниже.

За исключением небольшого отрывка на вполне сносном греческом, первый свиток составляют записи, сделанные на весьма архаичном латинском языке, причем без знаков препинания. Автор текста, который сам себя называет "Латро" (слово "латро", или "латрон", может иметь значения "разбойник", "повстанец", "наемник", "стражник" или просто "рядовой воин, солдат"), имел прямо-таки катастрофическую склонность к сокращениям – я не шучу, ибо он явно способен был писать целиком лишь самые короткие слова, да и то не всегда, а стало быть, некоторые из его сокращений вполне могли быть поняты мною неверно. Читателю следует также помнить, что все знаки препинания я расставлял сам. Я также ввел в текст некоторые поясняющие детали – автор лишь кое-где намекает на них – и постарался полностью воспроизвести все диалоги, ибо они записаны весьма кратко.

Для удобства чтения я разбил текст на главы – по возможности в тех местах, где этот "латрон" сам прерывает свое повествование. Главы я называл соответственно содержанию каждой, а иногда – по первому предложению главы.

Что касается имен и географических названий, то я старался следовать за автором текста, который порой записывал их на слух, но чаще переводил на понятный ему язык, если понимал смысл данного слова (или ему казалось, что понимал). Так, "Башенный холм" – это, скорее всего, Коринф (так мы и будем называть его), а "Долгий берег" – безусловно, Аттика. В некоторых случаях Латро явно ошибался. Он, видимо, слышал, как речь некоторых не слишком разговорчивых, сдержанных на слова людей называют лаконичной (от греч. laconismos – краткое и четкое изложение мысли), и решил, что Лакония[1] – это «Страна молчаливых». Что же касается его ошибочного перевода названия главного города Лаконии греческим словом «веревка, канат» (звучание которого весьма похоже на «Спарту»)[2], то эту ошибку совершали многие люди его времени, умевшие лишь говорить на греческом.

Похоже, Латро в какой-то степени знаком был и с некоторыми семитскими языками, а на греческом говорил совершенно свободно, однако же либо совсем не умел читать по-гречески, либо читал очень плохо.

* * *

Несколько слов о той культурной среде, в которой очутился Латро, когда начал вести дневник. Обитатели этих мест называли себя отнюдь не "греками", как, впрочем, и жители современной Греции. Они не придавали особого значений одежде, хотя в большей части их полисов женщине не подобало появляться в общественных местах совершенно обнаженной, тогда как мужчины делали это весьма часто. Завтракать было не принято; и если накануне человек не слишком злоупотребил выпивкой, то вставал он на рассвете, однако первая трапеза состоялась лишь в полдень, а вторая – вечером. В мирное время даже детям в воду добавляли вино; во время же войны воины бывали страшно недовольны, если им приходилось пить просто воду.

В Афинах ("мысль" – греческое значение этого слова) преступность цвела махровым цветом, хуже чем в Нью-Йорке, так что афинский закон, предписывавший женщинам не выходить из дому без сопровождающих, имел целью предотвратить нападения на них. (Следует отметить, что другая женщина или даже ребенок уже считались достаточно надежной охраной.) Комнаты на первом этаже не имели окон, а грабителей называли "стенобитчиками". Несмотря на существующие ныне мифы о нравах античного общества, случаи гомосексуализма были редки и в целом осуждались, хотя бисексуальность была делом обычным и к ней относились спокойно. За охраной порядка в Афинах следили наемники-варвары, услугами которых пользовались потому, что они были менее коррумпированы, чем греки. Кроме того, варвары мастерски владели луком, что было особенно ценным при задержании опасных преступников.

Хотя греческие полисы значительно сильнее отличались друг от друга в плане законов и обычаев, чем то желает признать большая часть ученых, между ними шла оживленнейшая торговля, что и привело к некоей стандартизации денежных единиц и единиц массы. Обола[3], который порой вульгарно называют «плевком», вполне хватало для уплаты за легкий обед.

Гребцы на военных кораблях получали два-три обола в день, но, разумеется, питались вместе с командой. Шесть оболов составляли драхму ("горсть"), и умелый воин-наемник, имевший собственное оружие и доспехи, получал одну драхму за день службы; столько же получали за свои труды "жрицы любви" в доме гетеры Каллеос. Золотой статер был равен двум серебряным драхмам.

Наиболее часто употреблявшаяся разменная монета в десять драхм называлась "сова", ибо эта птица была изображена на ее оборотной стороне. Сто драхм составляли мину; шестьдесят мин – талант, в котором было около пятидесяти семи фунтов золота или восемьсот фунтов серебра (6000 серебряных драхм).

Золотой талант также служил единицей массы: пятьдесят семь фунтов.

Самой распространенной мерой длины был стадий, от которого образовано слово "стадион". В стадии было около двух сотен ярдов (187 м) или чуть больше одной десятой мили.

Проповедники гуманности в итоге приняли античный институт рабства, поняв, что альтернативой ему была бы массовая резня; мы, свидетели истребления евреев в Европе (холокоста), должны быть более снисходительны в своих оценках. Ряды рабов пополнялись в основном за счет военнопленных.

Первоклассный раб мог стоить не менее десяти мин, то есть примерно тридцать шесть тысяч теперешних долларов. Хотя обычно цена раба была значительно ниже.

Если среднего, довольно начитанного американца попросить назвать имена пяти знаменитых греков, то он, скорее всего, скажет: "Гомер, Сократ, Платон, Аристотель, Перикл". Так что тем, кто критически отнесется к запискам Латро, хорошо бы вспомнить: когда он писал их, Гомера уже четыреста лет не было на свете, а вот о Сократе, Платоне, Аристотеле или Перикле никто еще и слыхом не слыхивал, да и слово "философ"[4] было тогда не в ходу.

В Древней Греции скептиками называли тех, кто размышляет (от греч. skeptikos – разглядывающий, размышляющий), а не насмешничает.

Современные скептики, видимо, скажут, что Латро описывает Грецию такой, какой она предстает в собственно греческих летописях и мифах. Это так и есть, и для него это было реальностью; например, когда гонец, посланный из Афин в Спарту просить о помощи перед битвой при Марафоне (490 г. до н.э.), встретил по дороге бога Пана, то по возвращении честно поведал о разговоре с ним афинскому Собранию. (Следует отметить, что спартанцы, прекрасно понимая, кто из богов правит их страной, отказались выступить, пока не наступит полнолуние.) Джин Вулф.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Глава 1. ЧИТАЙ ЭТО КАЖДЫЙ ДЕНЬ.

Пишу я о событиях самых недавних. На заре в мою палатку заглянул лекарь и спросил, помню ли я его. Когда я сказал, что не помню, он объяснил мне, кто он такой, и дал этот свиток и стиль[5] из мягкого металла, который пишет на папирусе не хуже, чем на воске.

Имя мое Латро. Забывать его нельзя! Лекарь сказал, что я очень быстро все забываю из-за того, что был ранен в бою. Он даже назвал это сражение каким-то именем, будто оно человек, но я уже не помню каким. Он сказал, чтобы я приучился записывать все как можно подробнее, чтобы потом проверить себя, если что-нибудь позабуду.

Сперва он попросил меня что-нибудь написать ему на земле и явно остался мною очень доволен. Он сказал, что большинство воинов писать не умеют, и похвалил мой почерк, хотя заметил, что некоторые буквы я пишу совсем не так, как-он. Затем я подержал светильник, а он показал мне, как надо писать правильно. Мне его почерк, по правде сказать, показался весьма странным. Он родом из Речной страны «Египет».

Лекарь спросил, как меня зовут, но я не смог выговорить свое имя. Потом он спросил, помню ли я, о чем мы с ним вчера говорили, но я и этого не помнил. Оказалось, мы уже несколько раз беседовали, но каждый раз, когда он приходил ко мне снова, я уже все забывал. По его словам, Латро назвал меня кто-то из воинов. Своего настоящего имени я не помнил, однако сумел вспомнить наш дом и ручеек, что, смеясь, струился над покрытым разноцветными камешками дном, и рассказал лекарю об этом. Потом описал ему мать и отца – я и сейчас мысленно вижу их перед собой, – но имен их назвать так и не сумел. Лекарь сказал, что это, видимо, мои самые первые воспоминания – им, может, лет двадцать или больше. Потом он спросил, кто научил меня писать, но этого я, конечно, сказать не мог. Вот тогда он и дал мне свиток и стиль.

Я удобно устроился у раскладного походного стола и, поскольку уже записал все, что помню о беседах с лекарем, опишу теперь то, что меня окружает, чтобы при случае можно было вспомнить, где я находился.

Небо надо мной широкое, синее, но солнце еще не поднялось над палатками. Палаток огромное множество. Одни – из шкур, другие – из ткани.

По большей части самые простые, однако поодаль виднеется настоящий шатер, украшенный разноцветными кисточками из шерсти. Вскоре после ухода лекаря мимо меня на несгибающихся ногах лениво прошагали четыре верблюда, понукаемых крикливыми погонщиками, и вот только что верблюды проследовали обратно – с грузом и разукрашенные точно такими же красными и синими шерстяными кисточками, как на той богатой палатке. Верблюды подняли тучи пыли, потому что погонщики колотили их, заставляя перейти на бег.

Мимо меня торопливо проходят и пробегают воины; лица их всегда суровы.

Чаще всего это коренастые чернобородые люди. Они одеты в штаны[6] и вышитые бирюзовым и золотым рубахи, надетые поверх чешуйчатых лат. У одного в руках копье, украшенное золотым яблоком. Он – первый среди множества – взглянул на меня, и я решился остановить его и спросить, чья это армия. Он сказал: «Великого царя»[7], и я поспешил записать его ответ.

Голова моя все еще побаливает. Пальцы сами так и тянутся к повязке – в том месте, которое лекарь мне трогать запретил. Когда я беру в руки стиль, то удержаться легче. Порой мне кажется, что все передо мной окутано таким густым туманом, что сквозь него не пробиться даже солнцу.

Ну вот, я снова пишу. До того я рассматривал меч и латы, лежащие подле моего ложа. В шлеме дыра – он так и не смог защитить мою бедную голову. А рядом моя Фальката «серповидная (лат.)» и кираса. Фалькату сам я совсем не помнил, зато ей моя рука была явно хорошо знакома. Когда я вынул меч из ножен, кое-кто из моих соседей, тоже раненных, явно испугался, так что я поспешил снова спрятать оружие. Соседи по палатке моей речи не понимают, как, впрочем, и я их.

Едва я закончил писать, как снова зашел лекарь, и я спросил у него, где меня ранили. Он сказал, что неподалеку от святилища Матери-Земли[8], где войско Великого царя билось с армиями Афин и Спарты.

Потом я помог сложить нашу палатку. Рядом стояли мулы, на них грузили носилки с теми, кто не может идти. Лекарь сказал, чтобы я шел со всеми вместе, а если где-нибудь отстану, то должен отыскать его мула (он пегий) или его слугу (он одноглазый). Видимо, именно его одноглазый слуга выносил из нашей палатки умерших. Я сказал лекарю, что непременно возьму с собой подаренный им свиток, потом надел кирасу и опоясался мечом. Шлем мой вообще-то можно было бы продать – он ведь из бронзы, – но мне его тащить не хотелось. Так что в него сложили постельные принадлежности.

* * *

Мы отдыхаем на берегу реки, и я пишу, опустив ноги в прохладную воду.

Не знаю, как называется эта река. Армия Великого царя черным покрывалом укрыла дорогу на много стадий, и я, хоть и видел это войско неоднократно, никак не могу понять, как можно было одержать над ним победу, ведь число воинов в нем поистине несметно. Не могу я понять и того, почему воюю на стороне Великого царя. Известно, что нас постоянно преследует противник, натиск которого сдерживает кавалерия, – это я подслушал, когда мимо проезжала куда-то в тыл группа всадников и один из них говорил на том языке, каким я пользовался при разговоре с лекарем. Однако при письме я пользуюсь совсем иным языком.

Рядом со мной чернокожий человек. Он одет в шкуру какого-то пятнистого зверя[9], а копье его украшено раздвоенным рогом. Иногда он что-то говорит мне, но если я когда-то и понимал этот язык, то теперь совершенно позабыл его. При встрече он с помощью жестов спросил у меня, видел ли я когда-либо таких же чернокожих, как он. Я молча покачал головой, и он, кажется, понял, в чем дело. Он читает мои записи с большим интересом.

Вода в реке после такого нашествия людей и животных еще долго была взбаламученной. Теперь она вновь стала прозрачной, и в ней отражается моя физиономия и физиономия моего чернокожего спутника. Я не похож ни на него, ни на других воинов Великого царя. Я показал чернокожему свои руки, коснулся ими волос и спросил, видел ли он похожих на меня людей. Он кивнул и развязал два маленьких мешочка, которые всегда носит с собой; в одном – белая глина, в другом – киноварь. Он дал мне понять, что мы должны идти вместе со всеми. Пока он объяснял это мне, я заметил у него за спиной другого человека, с более светлой, чем у меня самого, кожей. Человек этот находился в реке, и сперва я решил, что он утопленник, ибо лицо его сперва было под водой; однако он улыбнулся мне, махнул рукой туда, где уже снова собиралась в путь армия Великого царя, и тут же исчез в глубине. Я сказал чернокожему, что с места не сдвинусь, пока не запишу в свой дневник об этом речном существе.

Итак, кожа его была белее пены, а борода – черная, курчавая, сперва я даже решил, что она просто перепачкана илом. Он был плотного сложения, этакий здоровяк – в армии такими обычно бывают люди из богатых семей, а не профессиональные воины. Он был ничуть не жирный, напротив, очень крепкий и мускулистый, а голову его украшали короткие, как у быка, рога[10]. Глаза его искрились весельем и отвагой, он словно говорил: «Да мне любую крепость взять ничего не стоит!» Когда он махнул рукой, то вроде бы хотел сказать, что мы еще встретимся. Да и мне бы не хотелось забывать его. Река его так прохладна и спокойна! Она бежит с гор и спешит напоить эти земли.

Пусть напоит еще разок и меня, и мы с чернокожим двинемся дальше.

* * *

Вечер. Лекарь конечно же покормил бы меня, если бы я сумел его найти; но я слишком устал, чтобы идти куда-то. К концу дня я все больше слабел и еле переставлял ноги. Когда чернокожий попытался поторопить меня, я знаками объяснил ему, чтобы он шел вперед один. Он покачал головой и, по-моему, стал ругаться всякими нехорошими словами и даже замахнулся копьем, словно собирался меня ударить. Я выхватил Фалькату. Он бросил копье и подбородком (так он всегда делает) показал мне назад. Там, в лучах солнца, по равнине рыскали всадники. Их было не меньше тысячи! Четкие тени на земле были видны отчетливо, хотя самих всадников скрывали клубы пыли, вылетавшей из-под копыт лошадей. Какой-то воин, раненный в ногу, которому идти было еще труднее, чем мне, сказал, что у нашего противника все пращники и лучники из рабов Спарты, и если бы некто (он назвал мне имя, но я его не помню) был еще жив, то мы легко могли бы повернуть и разбить это войско. И все-таки мне показалось, что сам он этих спартанцев боится.

Мой чернокожий приятель уже разжег костер и ушел на поиски пищи в лагерь. Я чувствую себя так плохо, что, видимо, никакой ужин меня уже не спасет и завтра я умру – но в плен к этим рабам не попаду, просто рухну на землю, обниму ее и попытаюсь натянуть ее на себя, как плащ. Те воины, язык которых я понимаю, много говорят о богах и проклинают и этих богов, и всех на свете, и самих себя в первую очередь. Мне кажется, когда-то и я знавал богов; я помню, как молился рядом с матерью на пороге скромного храма, стены которого были увиты виноградом. Но имени того божества я теперь не помню. И даже если б я мог призвать его на помощь, вряд ли он откликнулся бы на мой зов. Родные края конечно же очень далеко сейчас от меня, и очень далека отсюда скромная обитель того божества.

* * *

Я собрал немного топлива и подбросил в костер. Стало светлее, теперь мне удобнее писать. А писать я должен, мне нельзя забывать то, что случилось со мною. Ведь тот знакомый туман непременно вернется, и тогда все канет в забвение, так что вся надежда на этот дневник.

Я ходил на берег реки. Там я обратился к ней и сказал: "Я не знаю иного бога, кроме тебя. Завтра я умру и уйду под землю, как и все мертвые. Молю тебя об одном: пусть мой чернокожий спутник будет счастлив, ибо он стал мне больше чем братом. Вот мой меч, этим мечом я мог бы убить его. Прими же мою жертву!" И я бросил свою Фалькату в воду.

И тут снова появился тот речной человек. Он поднялся над темной водой и стал играть с моим мечом, подбрасывал его в воздух и снова ловил – то за рукоять, то прямо за острый клинок. Еще с ним рядом были две юные девушки, возможно, его дочери, и он нарочно пугал их мечом, а они все пытались отобрать у него эту игрушку. И все трое светились, точно жемчужины в лунном свете.

Немного поиграв, речной человек бросил Фалькату к моим ногам. "Я бы исцелил тебя, если б мог, – сказал он мне, – но это выше моих сил, хотя и металлы, и дерево, и подводные обитатели, и пшеничные зерна, и ячмень – все в моей власти. – Голос его звучал как рокот прибоя. – Да, все, но только не это, хотя любой дар я возвращаю стократ. А потому возвращаю тебе твою Фалькату, закаленную в моих струях. Ни дерево, ни бронза, ни железо не смогут устоять перед нею, и Фальката твоя никогда тебя не подведет, если ты сам не подведешь ее".

Сказав так, он и его дочери (если то были его дочери) исчезли в водах реки. Я поднял Фалькату, намереваясь осушить клинок, однако он оказался сухим и горячим. Вскоре вернулся мой чернокожий спутник и принес ужин – хлеб и мясо – и множество историй о том, как ему удалось украсть пищу; все это он рассказывал мне с помощью сложной пантомимы. Мы поели, и теперь он спит, а я пишу.

Глава 2. В ФИВАХ.

Мы стоим здесь лагерем, и я уже успел забыть большую часть того, что произошло с тех пор, как я видел Быстрого бога[11]. Собственно, и его я тоже успел забыть и знаю о нем только потому, что перечитал свой дневник, который продолжаю вести.

Фивы прекрасны. Там настоящие дворцы из мрамора и замечательный рынок.

Однако тамошние жители напуганы и злятся на Великого царя за то, что он оставил в городе столь малое войско, хотя фиванцы сражались на его стороне. Видимо, жители Фив рассчитывали, что персы в конечном счете возьмут верх над Афинами и Спартой – а ведь жители этих полисов тоже сыновья Эллина[12], как и сами фиванцы. Здесь говорят, что афинянам ненавистно даже само название города, Фивы, и они непременно выжгут его дотла – как Великий царь сжег Афины. А еще говорят (я прислушивался к разговорам на рынке), что сдались бы на милость спартанцев, вот только милосердие спартанцам не свойственно. Фиванцы очень хотят, чтобы мы остались, однако понимают, что мы все же уйдем и они останутся без защиты – тогда им придется надеяться лишь на крепкие стены да на своих мужчин, хотя лучшие из них уже погибли. Наверное, они правы: я уже не раз слышал, что скорее всего завтра мы снимем лагерь.

В Фивах много гостиниц, но у нас с чернокожим нет денег, так что мы спим у крепостных стен, как и все остальные воины Великого царя. Жаль, что я сразу не описал в дневнике внешность того доброго лекаря, ибо теперь не могу его отыскать – здесь лекарей очень много, да и пегих мулов хватает. А из всех одноглазых людей ни один не признается, что служит у лекаря. Со мной вообще разговаривают неохотно: завидев мои бинты, все сразу решают, что я попрошайка. Попрошайничать я, конечно, ни за что не буду, хотя, по-моему, еще более постыдно есть краденое – а ведь я только что поужинал тем, что стащил где-то мой чернокожий приятель. Утром я тоже пытался воровать на рынке, но у меня это получается куда хуже, чем у него. Теперь мы с ним собираемся на другой рынок, и я буду отвлекать продавцов, как уже делал это сегодня утром. Воровать чернокожему трудно – внешность бросается в глаза, – однако он очень ловок и все-таки успевает стащить что-нибудь, даже если за ним следят специально. Не знаю, как ему это удается; он много раз показывал мне, но я так и не сумел ничего заметить.

* * *

Чернокожий что-то объясняет на пальцах, остальные с ним спорят, а я пишу свой дневник, устроившись на полу в храме Светлого бога[13], что близ центральной рыночной площади. Многое успело произойти с тех пор, как я сделал последнюю запись, – и я с трудом понимаю, о чем там речь. Не знаю, с чего и начать.

Позавтракав часов в двенадцать и немного передохнув, мы с чернокожим пошли, как и собирались, на другой рынок. Центральная рыночная площадь Фив, агора, со всех сторон окружена красивыми зданиями с мраморными колоннами и вымощена камнем. Здесь продают ювелирные украшения, золотые и серебряные чаши, хотя можно купить и хлеб, вино, рыбу, фиги и другие продукты.

Агора заполнена множеством покупателей и продавцов, а посреди нее бьет фонтан, в струях которого высится мраморная статуя Быстрого бога.

Поскольку я уже прочитал о нем в своем дневнике, то бросился к фонтану, полагая, что статуя и есть Быстрый бог, и громко к нему взывая. Тут же вокруг собралась толпа – человек сто, не меньше; там были и воины Великого царя, но большей частью фиванцы, которые все время задавали мне разные вопросы, и я, как мог, отвечал. Чернокожий обратился к толпе, знаками прося денег; медные, бронзовые и серебряные монеты посыпались дождем, их было так много, что чернокожий вынужден был ссыпать их в мешок, где хранит свои пожитки.

Это толпе не понравилось, и подавать ему почти перестали; но тут к нам подошли какие-то богатые люди, пальцы которых были унизаны перстнями, и сказали, что я должен пойти в храм Солнца[14], а когда чернокожий ответил, что никуда мы не пойдем, они пояснили, что бог Солнца – великий целитель, и кликнули на помощь нескольких фиванских воинов.

Они привели нас в очень красивое здание с колоннами и широкими лестницами; там меня заставили преклонить колена перед прорицательницей, сидевшей на бронзовом треножнике. Тощий жрец долго разговаривал о чем-то с приведшими нас богатыми людьми и несколько раз повторил примерно одно и то же, но разными словами: их бог не станет говорить устами оракула, пока не будет принесена жертва.

В конце концов один из богатых людей послал куда-то своего раба, и мы довольно долго ждали его возвращения, а люди в перстнях говорили о своих богах – о том, что им самим о них известно, и о том, что узнали некогда от отцов и дедов. Наконец вернулся тот раб и привел с собой девочку-рабыню, макушка которой едва доставала мне до пояса.

Хозяин маленькой рабыни стал расхваливать ее, особенно отмечая ее красоту и умение читать. К тому же он клялся, что она девственница. Мне странно было слышать это, ибо, судя по тем красноречивым взглядам, которые девочка бросала на раба, его-то как мужчину она узнать успела и, по-моему, возненавидела. Я заметил, что и тощий жрец ничуть не больше, чем я, верит богачу в перстнях.

Свои похвалы в адрес девочки он закончил тем, что подтащил ее к стене храма и указал на высеченные в камне слова. Написаны они были не совсем так, как пишу я, однако язык этот был мне знаком.

– Прочти мне слова великого бога, который пророчит нам будущее, дитя мое, – велел девочке тощий жрец. – Читай громко, ибо то слова бога, способного не только исцелять, но и убивать страшными быстролетными стрелами смерти.

Без запинки, с выражением маленькая рабыня прочла:

Здесь Лето сын, на лире играющий, Огнем золотым жизни путь освещающий, Исцеляет все раны, святую надежду дает Тем, кто душу и сердце ему отдает.

Голосок у нее был чистый и нежный, и, хотя он звучал иначе, чем у воинов на плацу, он, казалось, взлетал над рыночной площадью, перекрывая царивший там шум.

Жрец удовлетворенно кивнул, знаком велел девочке умолкнуть и кивнул прорицательнице. Божество, которому поклонялись в этом храме, тут же овладело ею с такой силой, что несчастная с криком стала извиваться на своем треножнике.

Вскоре вопли ее прекратились и она что-то забормотала, роняя слова, точно камешки в пустой кувшин, – голосом отнюдь не женским, но я почти не обращал на нее внимания, ибо глаза мои были прикованы к золотому человеку, значительно более высокому и мускулистому, чем любой обычный мужчина. Он молча выступил из ниши, в которой стоял, и знаком велел мне подойти ближе.

Я повиновался.

Он был молод и крепок, точно воин, но шрамами не изуродован. Лук и пастуший посох – то и другое из золота – он держал в левой руке, а за спиной у него висел колчан с золотыми стрелами. Он присел передо мной на корточки – точно взрослый перед ребенком.

Я поклонился ему и мельком глянул на остальных: все внимали оракулу и явно никакого золотого великана не видели.

– Для них меня здесь нет, – ответил он на мой незаданный вопрос. Слова лились из его уст уверенно и спокойно – так порой умелый торговец убеждает покупателя, что этот товар предназначен для него одного.

– Как же это возможно?

Даже когда великан заговорил, остальные продолжали, перешептываясь, слушать пророчицу.

– Мало кому дано видеть богов, – пояснил он. – Для всех остальных любой бог – Неведомый.

– Так, значит, мне это дано? – спросил я.

– Ты же видишь меня?

Я кивнул.

– Порой молитвы, обращенные ко мне, вознаграждаются, – сказал он. – Но ты пришел сюда просто так. Не хочешь ли теперь попросить меня о чем-либо?

Я не мог ни говорить, ни думать и только покачал головой.

– В таком случае я сам сделаю тебе подарок. Послушай же, что я могу: я великий предсказатель судьбы, бог музыки, бог смерти и в то же время – искуснейший целитель; я защитник стад от волков и властелин солнца. И я предвижу, что долго будешь ты скитаться в поисках родного дома, однако найдешь его, оказавшись вдали от родины, на другом конце света. Лишь однажды доведется тебе спеть так, как пели люди в Золотой век под музыку богов. И пройдет еще немало времени, прежде чем обретешь ты то, что искал, и найдешь это в стране мертвых.

Да, мне подвластны любые недуги, но тебя я вылечить не смогу, да и не стал бы, даже если б мог; у святилища Великой Матери пал ты раненным, в святилище ее ты должен вернуться. И она укажет тебе путь, и, пронзенный волчьими клыками, вернется к ней тот, кто послал зверя.

Еще не смолкла речь золотого божества, а я уже видел его неясно, словно неведомая сила вновь влекла его в ту нишу в стене, из которой он только что вышел.

– Ищи в наземном мире…

Когда он совсем исчез, я поднялся и отряхнул свой хитон. Мой чернокожий приятель, тощий жрец, богатые фиванцы и девочка-рабыня все еще стояли перед оракулом, однако уже не слушали прорицательницу, а спорили между собой, указывая на самого молодого из них, который наконец и сам что-то торжественно произнес.

Но стоило ему умолкнуть, как все снова заговорили разом, уверяя его, что ему необычайно повезло, ибо теперь он должен будет покинуть их несчастный город. Он что-то ответил, однако мне надоело все это слушать, и я принялся перечитывать свой дневник, а потом сделал очередную запись в нем. Я и сейчас еще пишу, а они все продолжают о чем-то спорить.

Чернокожий знаками объясняет им что-то насчет денег, а самый молодой из богатых фиванцев (на самом деле не такой уж он и молодой: на висках у него глубокие залысины) все пятится, словно собираясь бежать.

Девочка смотрит то на меня, то на него, то на чернокожего, то снова на меня, и глаза ее полны любопытства.

Глава 3. ИО.

Маленькая рабыня разбудила меня еще до рассвета. Костер наш почти потух, и она с треском ломала через колено ветки, чтобы поддержать пламя.

– Прости меня, господин мой, – сказала она. – Я старалась делать это как можно тише.

Я чувствовал, что знаю ее, но никак не мог вспомнить ни время, ни место нашего знакомства. И спросил, кто она такая.

– Ио. Это значит "счастье", господин мой.

– А кто я такой?

– Ты воин Латро, господин мой.

Она трижды назвала меня "господин мой", и я спросил:

– Значит, ты рабыня, Ио? – На самом деле я уже догадался об этом по ее жалкому рваному пеплосу.

– Да, я твоя рабыня, господин. Вчера Светлый бог отдал меня тебе. Разве ты не помнишь?

Я сказал, что нет.

– Меня привели в обитель Светлого бога, поскольку он отказывался говорить с людьми, пока ему не принесут жертву. А когда появилась я, бог сразу согласился и так быстро вошел в тело жрицы, что она чуть не лишилась разума от боли. Ее устами он сказал, что теперь я принадлежу тебе и должна всюду следовать за тобою, куда бы ты ни направлялся.

При этих ее словах мужчина, до той поры тихо лежавший рядом, отбросил свой красивый синий плащ и сел.

– А вот этого я не помню! – возразил он девочке. – Между прочим, я тоже там был!

– Это было уже потом, – пояснила Ио, – когда вы ушли.

Он с сомнением посмотрел на нее, повернулся ко мне и спросил:

– Надеюсь, меня-то ты не забыл, Латро? – Но я ничего не помнил, и он объяснил:

– Меня зовут Пиндар[15], я сын Пагонда, поэт. Я был среди тех, кто привел тебя в храм нашего повелителя.

– У меня такое ощущение, будто я спал и видел сон, – сказал я, – однако, едва проснувшись, уже не могу поведать тебе ни каков был этот сон, ни что ему предшествовало.

– Ах, как интересно! – воскликнул Пиндар и, порывшись в своем дорожном мешке, извлек оттуда восковую табличку и стиль. – Не возражаешь, если я это запишу? Может, потом пригодится.

– Запишешь? – Что-то дрогнуло в моей душе при этом слове, хоть я и не мог понять, почему так разволновался.

– Ну да, чтобы не забыть. Ты ведь тоже все записываешь, Латро. Вчера ты показывал мне свою книгу[16]. Она, кстати, все еще при тебе?

Я осмотрелся и увидел этот свиток; он лежал на том месте, где я спал, возле самого костра, и свинцовый стиль был засунут за скреплявшие свиток тесемки.

– Хорошо, что ты нечаянно не столкнул его в костер, – заметил Пиндар.

– У меня, к сожалению, нет такого теплого плаща, как твой.

– Не беда, я тебе куплю! Деньги у меня есть – мне повезло, два года назад я получил небольшое наследство. Между прочим, твой друг тоже мог бы купить тебе плащ. Вчера он наверняка успел собрать кругленькую сумму, прежде чем мы повели тебя в храм.

Моим другом Пиндар называл какого-то чернокожего, который все еще спал или притворялся, что спит. Впрочем, поспать ему не удалось: вдали затрубили в рог, и вокруг нас зашевелились, пробуждаясь, люди.

– Чья это армия? – спросил я.

– Как? Ты состоишь в ее рядах и не знаешь, кто стратег?

Я покачал головой и сказал:

– Возможно, некогда я это знал, но теперь уже не помню.

– Он все забывает, – пояснила Ио, – потому что был ранен в том знаменитом сражении, к югу от нашего города[17].

– Ах так! Вообще-то вашей армией командовал Мардоний[18], однако он вроде бы погиб, так что я не знаю точно, кто сейчас занял его место.

Скорее всего, Артабаз[19].

Я взял в руки свиток.

– Возможно, я вспомню, когда прочитаю.

– Возможно, – согласился Пиндар. – Но погоди немного, скоро станет светлее. Кстати, с восходом солнца перед нами откроется великолепный вид на озеро Копаида[20].

Мне хотелось пить, так что я спросил, туда ли мы направляемся.

– На восток ли, ты хочешь знать? Полагаю, что именно туда. Впрочем, возможно, и значительно дальше. Однако мы с тобой двинемся к святилищу богини земли[21]. Разве ты не помнишь, что сказала сивилла?

– Я помню! – заявила Ио.

– В таком случае повтори для него, – вздохнул Пиндар. – Ибо сам я испытываю непреодолимое отвращение к подобным виршам.

Маленькая рабыня встала, выпрямилась во весь свой небольшой рост и произнесла нараспев:

В мире наземном ищи, если сможешь увидеть! Пой и дары приноси мне! Однако пролив небольшой пересечь ты обязан. Воющий волк для тебя стал причиной несчастий! К хозяйке его подойти ты обязан! Пылает очаг в ее доме подземном. К богу Незримому[22] ныне тебя отсылаю! В царствие Смерти теперь ты спуститься обязан! Там ты поймешь, почему для других он невидим. Пой же тогда, и пусть холмы тебе отвечают! Пусть вкруг тебя соберутся царь, жрец и нимфа! Да, волшебством призовешь ты и волка, и фавна, и нимфу!

Пиндар с отвращением покрутил туда-сюда головой и сказал:

– Ну разве это стихи? Хуже некуда! В храме Омфала[23] оракул в этом отношении куда лучше, можешь мне поверить. Не сочти за похвальбу, но я частенько подумываю: а что, если полнейшая бездарность оракула в нашем славном городе служит предостережением именно мне? «Видишь, Пиндар, – словно говорит мне Светлый бог, – что получается, когда божественный мед поэзии изливается из глиняного сердца?» И все же, хотя это и очевидно, не всегда можно утверждать, что именно бог говорит устами дельфийского оракула. В половине случаев его слова можно истолковать как угодно.

– А ты их понимаешь? – с изумлением спросил я.

– Разумеется. По крайней мере, большую часть. Весьма возможно, даже эта малышка понимает их.

Ио покачала головой:

– Я не слушала толкований жреца.

– Вообще-то, – возразил Пиндар, – разъяснения давал я, а не жрец, благодаря чему, собственно, и навлек на себя это бремя – путешествие с Латро к святилищу Матери-Земли. Людям почему-то кажется, что у поэтов сколько угодно свободного времени, вечные каникулы!

– А вот мне кажется, – сказал я, – что у меня свободного времени, которым я мог бы распоряжаться, нет совсем, разве что сегодняшний день. Но ведь он скоро кончится.

– Да, наверное, ты прав. Придется мне завтра снова толковать тебе слова Светлого бога.

– Я их запишу, – заверил я его.

– Ах да, конечно! Я и забыл о твоей книге. Ну что ж, очень хорошо.

Первая фраза звучала так: "В мире наземном ищи, если сможешь увидеть!" Ты ее понимаешь?

– Я полагаю, что мне следует перечитать свой дневник и поискать там. И желательно при свете дня – так лучше видно, ты и сам только что это заметил.

– Нет, нет! Слово "наземный" в откровениях сивиллы всегда имеет отношение к Светлому богу. Эта фраза означает, что свет знаний исходит именно от него – ведь он просветляет умы! А следующая фраза – "Пой и дары приноси мне" – означает, что ты должен умилостивить его, если хочешь, чтобы он помог и тебе. Он бог музыки и поэзии, так что поэты и декламаторы уже самим своим искусством приносят ему дары; ну а жертвоприношения в виде баранов и прочей живности совершает всякое быдло, которому больше и предложить-то нечего. Твоим даром должна стать песня, постарайся это запомнить.

Я сказал, что постараюсь непременно.

– Затем следуют слова: "Пролив небольшой пересечь ты обязан". Светлый бог пришел к нам с востока, из Страны Высоких Колпаков[24], символом его является встающее солнце. Там ты и должен принести ему свой дар.

Я кивнул, чувствуя облегчение оттого, что сразу петь мне не придется.

– Итак, следующая строка: "Воющий волк для тебя стал причиной несчастий!" Бог сообщает нам, что рану нанес тебе некто, чьим спутником и символом является волк, и особо подчеркивает, что волк – один из певцов нашего края. Таким образом, совершенно очевидно, что именно в пении и заключается твое жертвоприношение богу, если ты намерен исцелиться. "К хозяйке его подойти ты обязан!" Ага! – Пиндар выразительно указал пальцем на небеса. – Вот тут-то, по моему скромному разумению, и кроется самое важное. Тебя ранила одна из великих богинь – и символом этой богини является волк. Ею может быть только великая Мать богов, которой мы поклоняемся под столькими именами – и Праматерь, и Мать-Земля, и богиня плодородия, и тому подобное. В дальнейшем тебе необходимо посетить ее храм или святилище. Но таких мест много – какое же выбрать? И Светлый бог весьма любезно подсказывает: "Пылает очаг в ее доме подземном". Это может быть лишь знаменитая Лейбадейская пещера[25], она совсем недалеко отсюда. Поскольку не стоит нам бродить по берегу, когда корабли афинян бороздят воды залива, мы легко доберемся к пещере по самой безопасной дороге из всех, что ведут в империю и соседствующую с ней Страну Высоких Колпаков. Итак, ты должен поскорее отправиться туда и молить богиню о прощении; видимо, ты нанес ей некое оскорбление и тем самым вынудил тебя ранить. Лишь после этого Светлый бог сможет исцелить тебя – иначе в лице Великой богини он наживет себе врага, чего он, по вполне понятным причинам, конечно же не желает.

– А что означает следующая строка? – спросил я. – Что это за Незримый бог?

– Этого я тебе сказать не могу, – покачал головой Пиндар. – В Афинах было святилище Неведомого бога, но именно в этом городе сейчас, можно сказать, настоящее Царство мертвых, ибо святилище после войны снова лежит в руинах. Но не спеши. В таких делах часто приходится сперва сделать первый шаг вслепую, и лишь потом придет понимание того, каков должен быть следующий шаг. Я полагаю, что, когда ты посетишь Великую Мать богов в пещере Трофония, все встанет на свои места. И невозможно смертному…

– Посмотрите-ка туда! – вскричала Ио таким пронзительным голосом, что чернокожий вскочил как ужаленный. Ио, прикрывая глаза рукой, смотрела на берег озера, над которым вставало солнце. Я тоже посмотрел туда, да и многие воины, побросав свои занятия, повернули головы в ту сторону, куда указывала Ио; в лагере, по крайней мере в нашей его части, воцарилась полная тишина.

С берега озера доносилась негромкая музыка; человек сто скакали там в каком-то диком танце, и вместе с танцорами скакали козы – последних, впрочем, возможно, просто пугали две рычащие ручные пантеры.

– А, это Юный бог![26] – прошептал Пиндар и поманил меня за собой.

Когда мы догнали вереницу воинов, спускавшихся к озеру за водой, Ио схватила меня за руку:

– А разве нас приглашали на этот праздник?

Я сказал ей, что не знаю.

– Ты же совершаешь странствие по святым местам! – бросил Пиндар, не оборачиваясь. – Нехорошо обижать одного из великих богов.

По пологому склону холма мы спустились к озеру; кругом зеленела молодая трава, цвели цветы. Пиндар шел впереди, Ио цеплялась за мою руку, а чернокожий хмуро тащился позади, на некотором расстоянии от нас.

Поверхность озера в утренних лучах казалась золотым покрывалом, шаловливый ветерок точно сорвал с Зари ее темные одежды, умастив прелестное тело богини множеством дивных благовоний. Позади нас уже слышались звуки труб – войско Великого царя готовилось выступать в путь; однако, хотя многие воины поспешили назад, в лагерь, мы за ними не последовали.

– Ты выглядишь счастливым, господин мой, – сказала Ио, поднимая ко мне свое личико.

– Но я действительно счастлив, – ответил я. – А ты разве нет?

– Если счастлив ты… О да, я счастлива тоже!

– Ты говорила, что тебя привели в храм, чтобы принести в дар Светлому богу. Разве там ты не испытывала счастья?

– Нет, мне было страшно, – призналась она. – Я боялась, что мне перережут горло, как несчастным жертвенным животным. И сегодня мне вдруг тоже стало страшно: я подумала – а вдруг Светлый бог отдал меня тебе, чтобы ты принес меня в жертву где-нибудь в другом месте? Ты не знаешь, в храме той Великой Матери богов, куда ведет нас поэт, детей в жертву богине не приносят?

– Понятия не имею, Ио; но если это действительно так, то я ни за что не позволю убить тебя! Какой бы вред или оскорбление я ни нанес Великой богине, подобную жертву ничто оправдать не сможет.

– Но что, если ты будешь вынужден так поступить, чтобы найти свой дом и друзей?

– Неужели только желание найти их и привело меня в храм вашего Светлого бога?

– Не знаю, – задумчиво проговорила Ио. – По-моему, тебя туда привели мой прежний хозяин и его друзья. Во всяком случае, все вы уже были там, когда появилась я. Но потом мы успели немного посидеть с тобой вдвоем, и ты рассказал мне, как попал в храм.

Ио отвернулась и стала смотреть на танцоров.

– Латро, погляди, как замечательно они танцуют!

Мужчины и женщины весело прыгали, кружились, брызгались водой на отмелях; трава вокруг стала совершенно мокрой – не только от этих брызг и влажных ног, но и от вина, которое они не только пили (даже во время танца), но и совершали жертвенные возлияния. Пронзительный голос флейты и упорный грохот бубна-тимпана[27] теперь звучали, казалось, еще громче. И хотя среди скачущих в безумном танце попадались мужчины в масках, главным образом это были все же молодые прекрасные женщины, либо совершенно обнаженные, либо чуть прикрывшие наготу и кутавшиеся в растрепанные длинные волосы.

Ио уже присоединилась к ним, а вместе с нею и чернокожий и Пиндар, но я смотрел только на маленькую Ио. Какой веселой казалась она в этом венке из виноградной лозы, дважды обвившей ее головку! Она чрезвычайно старательно во всем подражала впавшим в экстаз взрослым женщинам и девушкам, так что на некоторое время даже перестала казаться мне ребенком – по крайней мере, пока длился этот безумный танец.

Пиндар, чернокожий, да и сам я давно уже навсегда простились с миром детства, хотя некогда и для нас он был, разумеется, родным и полным друзей. Хотя мне почему-то и до сих пор мир детства кажется очень близким, ведь только там существует мой родной дом и те мои друзья, которых я еще способен вспомнить.

Глава 4. РАЗБУЖЕННЫЙ ЛУННЫМ СВЕТОМ.

Я попытался читать свой свиток, но не смог разобрать бледные буквы, хотя луна светила так ярко, что рука моя отбрасывала четкую тень на лист папируса. Рядом со мной спала женщина. Оба мы были обнажены, у обоих кожа влажна от выпавшей росы. Женщина дрожала от ночной прохлады, однако не просыпалась, а я глаз не мог оторвать от изящной линии ее бедер: никогда не думал, что это может быть так красиво!

Я огляделся, надеясь найти, чем бы укрыть женщину; мне казалось, что вряд ли мы бросились бы на траву прямо посреди лагеря совершенно обнаженными, не имея под рукой даже покрывала. Вид ее тела страшно возбуждал меня – и я стыдился своей наготы, однако не находил ничего, чем бы можно было прикрыть ее.

Неподалеку поблескивала вода. Я решил умыться – у меня было такое ощущение, что если я плесну в лицо холодной водой, то сразу вспомню, кто эта женщина и как случилось, что мы легли с нею прямо на поросшем травой берегу.

Я зашел в воду по пояс; она оказалась теплее, чем роса на траве, и окутала меня, точно одеялом. Умываясь, я обнаружил, что голова моя забинтована. Я хотел сорвать бинты, однако тут же почувствовал жгучую боль.

Теперь я окончательно пробудился ото сна, но, как ни странно, сны, уже наполовину позабытые, оставили в моей голове некую пустоту. Тихо шептала вода, лаская мне грудь, над головой белым фонарем висела луна, указывая какой-нибудь юной деве путь домой[28], а когда я снова посмотрел на берег, то увидел Ее, чистую и светлую, как лунный луч. Изогнутый лук в ее руке был похож на месяц, из колчана на поясе выглядывали золотые стрелы.

Довольно долго прекрасная охотница пробиралась среди спящих на берегу людей и наконец миновала их, взобралась на холм и, достигнув самой его вершины, скрылась.

Теперь вставало солнце, его лучи самоцветами сверкали на влажной траве.

По-моему, я уже когда-то видел рассвет над этим озером (при свете дня я убедился, что это действительно озеро), однако не могу сказать, когда это было. Правда, я уже успел прочитать кое-что в своем дневнике и теперь несколько лучше ориентируюсь в происходящем.

Если я был разбужен лунным светом, то моих соседей разбудило солнце; люди сонно потягивались, зевали и изумленно озирались. Я снова побрел по воде к берегу, жалея о том, что так долго любовался девой с луком в руке, а не искал, чем бы укрыть ту женщину, что провела со мною ночь. Она все еще спала, и я бросил в озеро разбитый кувшин из-под вина, что лежал с нею рядом. Чуть поодаль я обнаружил свиток и хитон, а также меч и латы; все это явно принадлежало мне, и я укрыл женщину своим хитоном.

Мой сосед, мрачноватого вида человек лет сорока, спросил, не соотечественники ли мы с ним, а когда я ответил отрицательно, удивился:

– Но ты же вроде бы не варвар? И говоришь как мы.

Он тоже был нагим, однако на голове у него красовались не бинты, а венок из плюща; в руках он держал легкий сосновый посох, увенчанный сосновой шишкой[29].

– Твоя речь мне действительно понятна, – ответствовал я, – но я не могу объяснить, откуда знаю этот язык. Я… в данный момент я здесь. Это единственное, в чем я уверен.

Девочка, которая давно прислушивалась к нашей беседе, пояснила:

– Латро ничего не помнит, жрец. Он мой господин.

– Так, так! – Жрец кивнул, как бы в подтверждение собственных мыслей. – Со многими случается нечто подобное. Бог Из Дерева[30] начисто промывает мозги, так что ты, парень, ни в чем не виноват.

– По-моему, твой бог тут ни при чем, – с важным видом возразила жрецу девочка. – Латро лишила памяти Великая Мать богов. А может, Мать-Земля или Хозяйка свиней.

– Все это одна и та же богиня, милая, – ласково сказал ей жрец. – Подойди сюда, сядь. Ты уже достаточно выросла, чтобы кое-что понимать.

Он уселся на траву, Ио села напротив, а я – с нею рядом.

– Судя по твоему выговору, ты родом из семивратных Фив, верно?

Она кивнула.

– Тогда вспомни человека, которого, должно быть, не раз видела в родном городе. Ну, скажем, гончара, что делает разные горшки. Он также является отцом девочки, вроде тебя, мужем женщины, какой ты станешь, когда вырастешь, и сыном другой женщины. Но если случится война, гончар надевает шлем, берет в руки тяжелый щит и копье и становится гоплитом[31]. А теперь ответь: кто же он такой? Воин, сын, муж, отец или просто гончар?

– Все вместе, – сказала девочка.

– Ну как же ты станешь обращаться к нему? Если, предположим, не будешь знать его имени?

Девочка молчала.

– Ты обратишься к нему, как полагается в той ситуации, в какой вы оба в данный момент оказались, и в зависимости от того, что в данный момент тебе от него нужно, не так ли? Если ты встретишь его на плацу, то окликнешь его: "О воин!"; если в лавке – спросишь: "Горшечник, сколько стоит вон то блюдо?" То же самое и с богами, милая; их у нас, конечно, много, однако все же не так много, как считают некоторые невежественные люди. То же самое и с твоей богиней, которую ты назвала Хозяйкой свиней. Когда мы хотим, чтобы она благословила наши поля, мы называем ее богиней Зерна. Но когда мы представляем ее прародительницей всего сущего на земле: деревьев и ячменя, диких зверей и домашнего скота – то именуем Великой Матерью богов.

– По-моему, богам самим следовало бы называть людям свои имена, – сказала девочка.

– У них много имен. Именно этому, в частности, я и хотел бы научить тебя, вот только успею ли? Если бы тебе пришлось побывать в Речной Стране, как мне когда-то, ты бы и там обнаружила Великую Мать богов, хотя египтяне называют ее совсем иным именем. Боги или богини должны иметь имена, подходящие для языка каждого народа.

– А поэт говорил, что твой бог – это прекрасный юноша, – сообщила Ио.

– Ну вот тебе и еще один пример! – Жрец улыбнулся. – Тот поэт, которого ты имеешь в виду, называл его Юным богом и имел полное на это право. А я всего несколько минут назад назвал его богом Из Дерева, что тоже справедливо… Ото! Вот это да!

Я обернулся: к нам приближался человек, черный как ночь. Он, как и мы сами, был совершенно обнажен, однако в руке держал копье с крученым раздвоенным рогом на конце.

– Как я не раз утверждал в беседе с менадами[32] и сатирами из его свиты, такое действо, как вчера, сближает бога с людьми. И вот вам пожалуйста – доказательство, почти чудо! Подойди и сядь с нами рядом, друг мой.

Черный человек присел на корточки и знаками показал, что хочет пить.

– Он хочет еще вина, – сказала девочка.

– Он что же, не говорит на нашем языке?

– По-моему, он нас понимает, но только сам никогда ничего не говорит.

Может, кто-нибудь посмеялся над ним, когда он попробовал, да неудачно?

Жрец снова улыбнулся.

– Ты мудра не по годам, детка. Друг мой, вина у нас, к сожалению, больше нет. Все, что было, выпили вчера в честь нашего бога или разлили во время либатий[33]. Сегодня, если хочешь пить, придется пить воду. – Жрец сперва показал, как льют из горсти на землю вино, а потом кивнул в сторону озера.

Чернокожий явно все понял, однако с места не двинулся.

– Так что я хотел сказать? – продолжал жрец, оборачиваясь к Ио. – Когда непостижимые боги явили нам нашего чернокожего друга, то, видимо, хотели пояснить, почему наш бог Из Дерева носит еще одно имя: царь Нисы[34]. А кто-нибудь из вас знает, где находится Ниса?

Мы с Ио не знали.

– Это страна чернокожих людей, расположенная на южной границе с Речной Страной, выше по течению Великой реки. Наш бог был зачат, когда Громовержец во время своих странствий приметил некую принцессу Семелу[35], дочь правителя дивных Фив семивратных. Да, в те дни у нас был еще свой царь… – Жрец помолчал и откашлялся. – Громовержец тоже притворился обычным земным царем и посетил дворец отца Семелы в качестве высокого гостя. Ему удалось завоевать ее любовь, хотя они и не сочетались браком. – Ио печально покачала головой, а жрец продолжал:

– Увы, жена Громовержца Телейя «Гера» узнала об этом. Кое-кто говорит, между прочим, что Телейя – одно из имен богини, как и Мать-Земля, как и Великая Мать богов; однако, по-моему, это заблуждение. Впрочем, не важно. Так вот, Телейя, превратившись в скромную старушку, нанялась в няньки к принцессе Семеле.

"Твой возлюбленный куда более высокого происхождения, чем земные цари, – заявила она своей воспитаннице. – Заставь же его открыть свою тайну!…".

К нам вдруг приблизился какой-то человек весьма привлекательной наружности; он был чуть помоложе жреца. С ним была красивая темноволосая женщина с голубыми, точно фиалки, глазами. Мужчина спросил меня:

– Ты, верно, не помнишь меня, Латро?

– Нет, не помню, – ответил я.

– Этого я и боялся. Я Пиндар, твой друг. Эта малышка, – он кивнул в сторону девочки, – твоя рабыня, Ио. А это… э… как бы это сказать?…

– Меня зовут Гилаейра[36], – опередила его молодая женщина. Только теперь я сумел оторвать взгляд от ее фиалковых очей и заметил, что она старается незаметно прикрыть обнаженную грудь. – Во время вакханалий не принято называть друг друга по имени. А теперь можно. Ты ведь помнишь меня, да", Латро?

– Я знаю, что мы спали с тобою рядом и я прикрыл тебя хитоном, когда проснулся, – сказал я.

– Память у него отняла Великая Мать богов, – пояснил Пиндар. – Он очень быстро все забывает.

– Как это ужасно, должно быть! – воскликнула Гилаейра, и все же я видел: втайне она довольна, что я, видимо, уже не помню, чем мы занимались прошлой ночью и что выделывали.

Жрец между тем продолжал свой урок, и я услышал, как он говорит Ио:

– …и дал новорожденному богу облик мальчика.

Ио, должно быть, предпочитала слушать нас; во всяком случае, она быстро обернулась и шепотом пояснила Гилаейре:

– Ничего, Латро все записывает, чтобы не забыть. – Потом сказала мне:

– Господин мой, вчера ты долго сидел и писал, а потом к тебе подошла эта женщина, и ты сразу скатал свой свиток.

– …Однако Телейя, царица богов, – вещал между тем жрец, – сразу раскусила ее хитрость. Из благовонных трав и меда она приготовила угощение, которым сманила мальчика и в итоге привела его на остров Наксос, где верный страж ждал приказов от ее дочери, хозяйки Афин… [37].

Уже успели проснуться и встать последние из спавших вокруг участников вакханалии; многие выглядели совершенно измученными и больными, точно воины после тяжкого поражения в битве, – по-моему, я много видел подобных воинов когда-то. Я напряг память, однако перед моим мысленным взором возник лишь какой-то мертвый человек на обочине дороги, потом другой, живой и с курчавой бородой, и он набрасывал на лошадь попону прямо поверх седла…

Чернокожий, которому явно наскучил рассказ жреца (и, видимо, он не слишком хорошо понимал его речь), пошел к озеру напиться. Вернувшись, он стал знаками призывать меня к себе.

Указывая на Пиндара, Гилаейра шепнула мне:

– Он сказал, что эта девочка – твоя рабыня. А сам ты что, раб этого чернокожего? – Поскольку я не отвечал, она пояснила:

– Но ведь раб не может владеть другим рабом; даже если он его купит, этот раб тоже будет принадлежать его господину.

– Не знаю, кто он, – ответил я, – но чувствую, что это мой друг.

– Было бы невежливо с нашей стороны прямо сейчас встать и уйти, – тихонько заметил Пиндар. – Ведь твоей юной рабыне рассказывают о важных вещах. Уйдем чуть позже; нам все равно нужно еще где-то позавтракать.

Я помахал чернокожему, приглашая его снова сесть рядом с нами, и он повиновался.

– Так ты действительно ничего не помнишь и даже не знаешь, раб ты или свободный человек? – шепотом спросила Гилаейра. – Разве это возможно?

– Я каждый раз словно выхожу из тумана, – попытался я объяснить ей. – Этот туман окружает меня со всех сторон, выплывает прямо из-за спины. Я помню, как мне удалось на некоторое время вырваться из его власти, когда я проснулся с тобою рядом и пошел к озеру напиться всласть и умыться. И все же я чувствую себя человеком свободным, а не рабом.

– Но хозяйка Афин, – продолжал жрец, – не зря так зовется. Она истинный софист и, подобно своему городу, отстаивает лишь собственные интересы, воспринимая легкомысленные обещания и славословия как пустой звук. Хоть она и помогала своей матери, но спасла сердце Юного бога, вытащила его из огня и отдала Громовержцу…

Он продолжал рассказывать, голос его, подобно ветру, шелестел в молодой траве, а последователи его веры собирались вокруг нас и тоже садились и слушали. Но я не стану приводить всю историю целиком: нам пора в путь, и вряд ли рассказ жреца для меня так уж важен.

Под конец жрец сказал Ио:

– Как видишь, и у нас есть претензии к Юному богу. Его мать была дочерью царя наших Фив, и в синие воды нашего озера – в этом самом месте!

– вошел он, чтобы проникнуть в подземный мир и спасти ее. Вчера ты, Ио, помогла нам отпраздновать день ее спасения[38].

Воцарилась тишина, затем Пиндар осторожно спросил:

– Закончил ли ты свой рассказ?

Жрец, улыбаясь, кивнул.

– Я бы мог, конечно, рассказать куда больше. Но детские головки подобны малым сосудам: так быстро переполняются, что знания переливаются через край.

– В таком случае нам пора. – Пиндар встал. – Здесь, наверное, найдутся добрые крестьяне, которые смогут нас накормить?

– Мы с учениками скоро возвращаемся в город, так что, если хотите, подождите немного, и я покажу вам те дома, где нас кормят каждый год, – предложил жрец.

Пиндар покачал головой:

– Нет, ждать мы не можем. Мы направляемся в Лейбадейскую пещеру и сегодня должны пройти немало, если хотим завтра еще засветло добраться туда.

Синие глаза Гилаейры вспыхнули:

– Так вы идете в Дельфы?

– Да, нам приказал идти туда оракул, устами которого говорил великий бог поэзии. Точнее, – поправился Пиндар, – это Латро должен идти туда, а меня фиванцы выбрали ему в провожатые.

– Можно и мне пойти с вами? Не знаю, что со мной происходит, – а вам конечно же совершенно неинтересны мои личные обстоятельства, – но в последнее время меня очень тянет к богам, я чувствую себя значительно ближе к ним, чем когда-либо, да и вообще все воспринимаю иначе… Именно поэтому я и приняла участие в вакханалии.

– Ну разумеется, можно, – ответил Пиндар. – К тому же с нашей стороны было бы очень дурно начать путешествие с отказа в защите столь горячей поклоннице наших богов!

– Ну вот и спасибо! – Гилаейра вскочила и чмокнула поэта в губы. – Я мигом соберусь.

Я надел хитон, кирасу и опоясался странным, похожим на серп, кривым мечом в бронзовых ножнах. Ио говорит, что это мой меч и называется он Фальката, и это имя действительно написано на клинке. Рядом я обнаружил разрисованную маску; Ио сказала, что это жрец дал мне ее вчера, когда я изображал сатира. Я повесил маску на шею.

Мы остановились позавтракать в одном из крестьянских домов; нам подали лепешки, соленые маслины и сыр, а также вдоволь вина. После трапезы я сразу расположился на широкой скамье, где можно было развернуть свиток, и постарался побыстрее все записать. Но вот Пиндар уже предупреждает, что пора выходить.

Подняв голову, я увидел, как из-за холма появляются какие-то смуглые люди, вооруженные дротиками и длинными ножами.

Глава 5. СРЕДИ РАБОВ СПАРТЫ [39].

Обычай велит избивать и оскорблять пленников. Пиндар говорит, это потому, что спартанцы своих рабов презирают; нас они, впрочем, считают равными или, по крайней мере, близкими себе по статусу, хотя вряд ли такое вообще возможно с их точки зрения для тех, кто рожден не в Спарте.

Меня они били сильнее, чем Пиндара или чернокожего, пока я не заметил на обочине дороги того спящего старика. Теперь меня вообще не бьют. Не слишком сильно бьют и Гилаейру с дочкой; сейчас обе они спят, однако спартанцы что-то сделали с ногами девочки, и она еле ходит. Когда с меня сняли путы, я до самого привала нес малышку на руках.

Недавно часовой взял да и отнял у меня мой свиток. Я стал следить за ним и, когда он отошел в сторонку по малой нужде, поговорил со своей знакомой женщиной-змеей; она скользнула следом за часовым и вскоре вернулась, неся в пасти мою книгу. Длинные, полые внутри зубы ее полны яда. Она говорит, что с их помощью высасывает из других жизнь и сейчас свою долю уже получила.

Теперь я должен поскорее описать случившееся вчера, пока еще что-то помню, не то все снова канет в окружающий меня туман: и сияние солнца, и облака серой мягкой пыли, взлетающей при каждом шаге, и мои насквозь пропыленные до колен ноги… Вчера чернокожий шел впереди, я за ним.

Оглянувшись, я увидел позади Пиндара и свою черную тень – она была не менее черной, чем у нашего чернокожего. Обе наши тени тоже двигались вдоль дороги. Потом меня избили древком копья, чтоб не оглядывался, и чернокожий что-то кричал, наверное, просил не бить меня, ну так они и его побили.

Руки у нас были связаны за спиной. Я все боялся, что заденут мою израненную голову, ибо ничем не мог прикрыть ее, однако бить меня по голове они не стали.

Мы прошли еще немного, и тут я заметил на обочине дороги спящего чернокожего старика и спросил Пиндара (это имя я знал), не возьмут ли наши мучители этого старика в плен. Пиндар спросил, кого я имею в виду. Я мотнул в ту сторону головой, как это обычно делает наш чернокожий, но Пиндар так и не смог ничего разглядеть – наверное, старика плохо было видно в густой красноватой тени виноградных лоз.

Один из рабов Спарты спросил, о каком старике идет речь. Я пояснил, но он мне не поверил и сказал, что в тени ничего нет. Я настаивал на своем и сказал, что готов показать ему спящего, если он позволит мне сойти с дороги. Я говорил уверенно, ибо надеялся, что, проснувшись, тот старик, возможно, захочет помочь нашему чернокожему, а заодно и всем нам, или хотя бы сообщит кому нужно, что нас взяли в плен.

– Ладно, – согласился раб, – покажи, да не вздумай бежать! Но если там никого не окажется, пощады не жди.

Я сошел с дороги и присел на корточки возле спящего.

– Отец, – прошептал я, – отец, проснись! Помоги нам! – Поскольку руки мои были связаны, растормошить его я не мог, однако сумел опуститься на одно колено и вторым коленом толкнуть спящего.

Старик открыл глаза и сел. Был он лыс, а курчавая борода до пояса была белее инея.

– Клянусь Двенадцатью[40], он сказал правду! – воскликнул тот раб, что отпустил меня к старику.

– Что случилось, мой мальчик? – густым басом спросил у меня старик. – Что здесь происходит?

– Что происходит, не знаю, – сказал я, – но, по-моему, нас собираются убить.

– О нет! – Он посмотрел на маску, что висела у меня на шее. – Ведь ты же друг моего ученика. Не могут они так поступить с тобой! – Он встал, покачиваясь, и явно только теперь понял, что так и заснул на обочине дороги в тени виноградника, будучи пьяным в стельку. У нашего чернокожего кожа тоже будто лоснилась, но этот толстый старик еще и страшно потел, а потому прямо-таки весь сверкал на солнце; казалось, у него за спиной горит свет.

Рабу, который позволил мне сойти с дороги, он сказал:

– Я потерял свою флейту и кубок. Не поищешь ли ты их, сынок? Мне что-то стало трудно наклоняться.

Флейта тут же нашлась; это была самая простая флейта из полированного дерева. Кубок тоже был деревянный и лежал рядом с флейтой на траве.

Кое-кто из илотов остановился неподалеку поглазеть. По-моему, мой приятель был первым чернокожим человеком, которого они видели в жизни, и вот теперь появился еще один такой. Один из рабов сказал:

– Если хочешь, чтоб тебе отдали флейту и кубок, старик, говори скорей, кто ты такой.

– Почему бы не сказать – скажу конечно! – Старик негромко рыгнул. – С удовольствием скажу. Я царь Нисы.

На это девочка пропищала:

– Так, значит, ты и есть Юный бог? Сегодня утром жрец говорил, что Юный бог – это царь Нисы.

– Нет, нет, нет! – Старик затряс головой и налил себе темного, цвета заката, вина. – Уверен, что ничего подобного тот жрец не говорил, дитя мое! Ты должна запомнить… – Он снова рыгнул. – Да, запомнить: слушать старших нужно внимательно, иначе никогда не поумнеешь. Я уверен, он сказал тебе, что мой ученик – Царь Нисы. Да, запомни: Царь и царь. Видишь ли, его поручили моим заботам, когда он был еще совсем маленьким. Я сам и учил его, ну а он меня за это щедро вознаградил… – Он в третий раз рыгнул. – Как ты и сама видишь.

Один из рабов рассмеялся:

– Еще бы, напоил тебя допьяна! Что ж, неплохо! Хотел бы я, чтобы мой хозяин наградил меня так же.

– Вот именно! – воскликнул старик. – Именно! Должен сказать, это удивительно тонкое замечание, сынок!

И тут я заметил, что рядом стоит Пиндар, почтительно склонив перед стариком голову.

– Хорошая у тебя флейта, старик, – заметил самый старший из рабов. – Ладно, слушай мою команду, ибо командую здесь я: ты должен непременно для нас сыграть. Если сыграешь хорошо, отдадим тебе флейту, ибо не отдать хорошему музыканту его инструмент – значит обидеть богов. Если же сыграешь плохо, флейту назад не получишь, а мы еще и побьем тебя. Если же вообще играть не пожелаешь, то учти: это была твоя последняя в жизни пирушка. – Остальные рабы громко поддержали старшего.

– С радостью сыграю, сынок. С превеликой радостью. Но как же мне играть, если некому под мою музыку спеть? Может, этот несчастный юноша с пробитой головой подпоет мне? Ведь это он нашел меня – вот пусть и споет со мной вместе.

Старший из рабов кивнул.

– На тех же условиях. И чтоб пел как следует, не то живо завизжит у нас.

Старик кивнул мне и улыбнулся, показав белоснежные зубы, еще более белые, чем борода.

– Глотка твоя, должно быть, забита дорожной пылью, мой мальчик.

Глотни-ка, промой горло. – Он поднес к моим губам свой кубок, и рот мой наполнился дивным вином. Невозможно описать его вкус – вкус земли, дождя и солнечного света!

Затем старик заиграл.

А я запел. Не могу привести здесь слова той песни – я пел на неведомом мне языке, однако все понимал, пока пел; в песне говорилось об утре нашего мира, о тех днях, когда рабы Спарты были свободными людьми в свободных странах и служили своим правителям и Великой Матери-богине.

В песне говорилось также о Царе Нисы, о его величии и о том, как он передал своего воспитателя, царя Нисы, Великой богине-матери, и тот стал приемным сыном ей и Каменному столбу[41].

Рабы танцевали, пока я пел, размахивали своим оружием и резвились, точно ягнята на лугу; мой чернокожий спутник, Пиндар и та молодая женщина с дочкой тоже присоединились к ним и стали танцевать, ибо узлы на их путах были завязаны плохо, и стоило тряхнуть ими, как они развязались.

Едва песнь замерла на моих губах, смолкла и музыка.

Позже, когда мы с Пиндаром остались сидеть у костра, а остальные легли спать, он сказал мне:

– Сегодня воплотились в жизнь целых две строки божественного пророчества. Помнишь его?

Я только головой покачал.

– "Пой же тогда, и пусть холмы тебе отвечают! Пусть вкруг тебя соберутся царь, жрец и нимфа". Этот бог – а это был настоящий бог, Латро!

– был некогда царем Нисы. Гилаейра вчера ночью, во время вакханалии в честь Дважды рожденного[42], изображала нимфу. Сам же я жрец Светлого бога, поскольку являюсь поэтом. Устами оракула Светлый бог сказал также, что ты должен петь, когда тебя призовет Царь Нисы. Ты спел, и он снял с нас путы. Так что все получилось как надо!

Я спросил, что от нас потребуется теперь.

– Пока не знаю, – развел он руками. – Возможно, пока ничего. Однако…

– Он поворошил угли; по-моему, ему не очень хотелось отвечать мне; я заметил, как дрожит его рука. – Прости, но я никогда прежде не видел никого из Бессмертных! Ты-то видел, я знаю. Ты еще в Фивах как-то говорил, что видел бога Великой Реки, а может, Посейдона, верно?

– Не помню, – сказал я.

– Ну, разумеется, не помнишь. Но, возможно, записал в своей книге. Тебе следовало бы постоянно перечитывать ее.

– Непременно так и поступлю, как только запишу все, что еще осталось в моей памяти из сегодняшних событий.

– Ты прав, – вздохнул он, – это конечно же куда важнее.

– Я сейчас как раз писал об этом царе Нисы – что он чернокожий, как и наш спутник.

– Именно поэтому он и появился, – кивнул Пиндар. – Ведь, будучи царем Нисы, он является повелителем нашего друга, а тот, в свою очередь, – его верным подданным. Армия Великого царя, которая теперь отступает на север, набирала рекрутов из многих загадочных стран. – Пиндар помолчал, глядя на пылающие угли. – Впрочем, возможно, он всего лишь спешил вслед за Юным богом. Говорят, этот учитель вечно догоняет своего ученика, ну а те мистерии, в которых мы участвовали вчера, вполне могли привлечь внимание самого Юного бога. В конце концов, для этого они и устраиваются. По слухам, там, где побывал Юный бог, всегда можно потом обнаружить спящим его старого учителя; и если успеть связать старика, прежде чем он проснется, то можно заставить его открыть будущее. – Он вздрогнул, будто от холода. – Я рад, что мы этого не сделали. Не хотелось бы мне узнать свою грядущую судьбу, хотя однажды и я ходил к оракулу. Однако услышать о будущем из уст бога я бы не хотел – ведь с богами не поспоришь.

Я все еще обдумывал то, что он сказал вначале.

– Мне казалось, я знаю, что означает слово "царь". Теперь же не уверен в этом. Когда ты говоришь "царь Нисы", то это слово звучит так же, как когда ты говоришь "армия Великого царя отступает".

– Бедный Латро! – Пиндар ласково похлопал меня по плечу – так успокаивают коня, однако в жесте Пиндара было столько доброты, что я возражать не стал. – Как, должно быть, прискорбно, когда не можешь не только запомнить новое, но еще и забываешь понемногу старое! Я, конечно, могу объяснить тебе, но ты все равно вскоре и это забудешь.

– А я сразу же запишу! – сказал я. – Я же как раз пишу об этом царе Нисы. А завтра прочту и, надеюсь, смогу разобраться.

– Что ж, прекрасно, – Пиндар откашлялся. – В самом начале всеми народами и государствами правили боги. У нас, например, верховным правителем был Громовержец – в точности как Великий царь в своей Империи.

Громовержца люди тогда могли видеть чуть ли не каждый день, и многие даже заговаривали с богом, если осмеливались. Примерно так же, не сомневаюсь, правил своими подданными и царь Нисы, страны, что лежит к югу от Египта.

Если б, к примеру, Одиссей добрался туда во время своих странствий, то, возможно, встретился бы с ним; нубийский царь сидел бы на троне в окружении своих чернокожих, как и он сам, сограждан.

Естественно, боги брали в жены богинь, любили их, и рождались новые боги. Так учат нас Гомер и Гесиод – поистине замечательные поэты, просвещеннейшие люди, певцы нашего Светлого бога. Но, кроме того, боги часто удостаивали своей любовью и нас, смертных; родившиеся от такой любви дети вырастали героями – более могущественными, чем простые люди, но все же не совсем богами. Так рожден был Геракл, сын Алкмены. – Я кивнул в знак того, что понимаю. – Но вскоре боги увидели, что больше не осталось незанятых тронов для их детей или внуков… – Пиндар умолк, посмотрел на звездное небо и снова задумчиво поворошил угли. – Помнишь тот сельский дом, где мы завтракали, Латро? – Я покачал головой. – У стола стояло кресло хозяина дома, однако в него забралась его дочка – кудрявый бесенок, носившийся по всему дому с криками. И все же отец не только не наказал девочку, но даже и слезть не заставил; просто потрепал по головке и поцеловал. Так баловали своих любимых детей и боги, и дети богов стали занимать места царей среди простых смертных. Правители Спарты, куда нас ведут сейчас эти рабы, не забывают о своем родстве с Алкменой и ее сыном.

А если б тебе довелось сейчас отправиться на Восток, в Персидскую империю, ты обнаружил бы там множество мест, где гераклиды, то есть потомки Геракла, правили еще совсем недавно; а в некоторых странах они правят и по сей день, теперь уже будучи вассалами Великого царя.

Я спросил: а что, если тот земледелец когда-нибудь захочет снова посидеть в своем кресле?

– Кто знает? – прошептал Пиндар. – Будущее покажет. – После этих слов он надолго умолк и сидел, поглаживая подбородок да глядя в костер.

Глава 6. ЭОС.

Заря-царица сияет в небесах. Я знаю, как ее зовут, ибо несколько мгновений назад, когда я развертывал свой свиток, она коснулась его розовым перстом, и на листе запечатлелось ее имя, а я обвел буквы – так что смотрите сами: Эос.

Я помню, что вчера ночью долго писал, однако подробности уже успели исчезнуть из моей памяти. Надеюсь, что ничего не выдумываю, когда пишу.

Мне очень важно знать правду – слишком быстро мои записи становятся единственным моим ориентиром в окружающем мире.

Спать я лег очень поздно, но тем не менее не поленился аккуратно свернуть этот прекрасный папирус и связать его тесемками. Разбудил меня один из илотов; он сидел рядом со мной, скрестив ноги, и тряс за плечо.

– Помнишь меня? – спросил он.

Я сказал, что нет.

– Я Кердон. Это я позволил тебе сойти с дороги, когда ты увидел… Ну, кого? – Он выжидающе посмотрел на меня.

– Я устал, – сказал я. – И очень хочу спать.

– Между прочим, я ведь могу и побить тебя. Или, может, тебя ни разу в жизни по-настоящему не били?

– Не помню.

Гневное выражение исчезло с его лица, хотя выглядел он по-прежнему мрачноватым.

– Это верно, – вздохнул он. – Ты действительно ничего не помнишь. Тот поэт нам рассказывал о тебе. А ты хоть помнишь, кого видел при дороге, в тени виноградных лоз?

Ничего я не помнил, но только что прочитанного еще не забыл.

– Какого-то толстого чернокожего старика, кажется.

– Бога! – прошептал Кердон, благоговейно воздев очи к небесам, где сияли мириады звезд. – Я, например, раньше никогда богов не видел. И никогда даже знаком не был с человеком, который бы видел хоть одного из них. Духов – да, многие их видели, но не богов.

– Тогда почему же ты так уверен, что это был бог? – спросил я.

– Мы все танцевали. И я тоже – я не мог устоять на месте. О, это был настоящий бог! Но ты увидел его, когда никто из нас его еще увидеть не мог. А потом ты его коснулся, и мы тоже его увидели. Все это могут подтвердить.

Рядом со мной тихонько зашипела та женщина-змея. Она старалась держаться подальше от огня, однако языки пламени отражались в ее зеленых, точно изумруды, глазах, настойчиво требовавших: "Отдай его мне!" Я слышал, как шуршит ее чешуя – точно из ножен то вынимали, то вкладывали обратно кинжал, – когда она нетерпеливо елозила по молодой траве.

– Нет, – сказал я.

– Да что ты, все помнят! – настаивал Кердон. – Сам-то я видел его так же хорошо, как тебя сейчас. Вот только выглядел он не как обычный человек.

– Нет, – снова сказал я женщине-змее, и глаза мои сами собой закрылись от усталости.

– Ты знаешь, кто такая Великая Мать-богиня?

Я снова открыл глаза и, поскольку лежал на животе, подпер голову руками, чтобы снова не уснуть. Я видел ноги Кердона и примятую траву, казавшуюся в свете костра черной.

– Нет, не знаю, – сказал я и прибавил:

– Хотя где-то я о ней, кажется, слышал.

– Спартанцы называют нас рабами, однако были и мы некогда свободны.

Многие из нас служили гребцами на галерах Миноса, однако делали это за деньги и во имя его славы, которую делили с ним.

Кердон, и без того говоривший шепотом, теперь совсем понизил голос, и я с трудом мог его расслышать, хотя он почти касался губами моего уха.

– Мы поклонялись тогда Великой Матери-богине[43] и теперь остаемся ее верными почитателями. Считается, что ее сместил Громовержец. Он силой овладел ею, и такова была его мощь, что она родила ему две Пятерни – пять мальчиков и пять девочек. И все же она ненавидит его, хотя он одаривает ее ливнями и расщепляет молниями ее дубы, демонстрируя свою силу. Спартанцы говорят, правда, что дубы принадлежат Громовержцу, однако этого быть не может. Если б они были его, разве он стал бы их ломать?

– Не знаю, – сказал я. – Возможно.

– Все деревья принадлежат ей, – прошептал Кердон. – Ей одной. Именно поэтому спартанцы заставляют нас срубать их, выкорчевывать пни и распахивать поля. Весь Лакедемон был покрыт дубами и соснами, пока мы были свободны. А теперь спартанцы утверждают, что не только Спартой, но и всем Пелопоннесом правит Охотница, потому что она любимая дочь Громовержца, и требуют, чтобы мы забыли о Великой Матери-богине. Но мы ее не забываем. И никогда не забудем.

Я попытался кивнуть, но голова была точно свинцом налита.

– Да, мы считались их рабами, но теперь нам пришлось стать воинами. Ты ведь видел мои дротики и пращу?

Я не мог припомнить, но сказал, что да, видел.

– Еще год назад они бы просто убили меня, если б только я до кого-то из них дотронулся. Только они имели право носить оружие, и все арсеналы тщательно ими охранялись. Но потом пришли войска Великого царя, и мы понадобились спартанцам в качестве воинов. А разве можно заставить воинов оставаться рабами? Грядет восстание!

– А для начала ты, видно, хочешь, чтобы я, будучи твоим рабом, восстал против тебя, – сказал я. Мне было совершенно ясно, что именно за этим он и пришел.

– Конечно! – И он плюнул мне в лицо.

– Но ведь сейчас здесь никаких спартанцев нет. – Я сел, протирая глаза.

– Или есть? Или все-таки эта страна тоже принадлежит им?

– Нет у них никакой страны! Только один полис. А весь Пелопоннес принадлежит нам! И ни в какой мы сейчас не в Спарте. Она куда южнее, далеко отсюда.

– Так зачем же туда возвращаться? Ведь у тебя есть и верные друзья, и оружие.

– Там остались наши жены и дети. И ты должен пойти с нами. Ты должен найти Великую Мать-богиню и коснуться ее, как того бога. Мы же коснемся губами лишь земли у ее ног, ибо это означает поцеловать Мать-Землю. А потом мы прогоним спартанцев, вновь оттесним их к самому морю, и наша богиня станет править нами. Твой меч у меня, и я отдам его тебе, если ты согласишься возглавить наш отряд. И станешь верховным жрецом нашей богини.

– Хорошо, я согласен, – сказал я. – Выступим утром, после ночного отдыха.

– Отлично! – Кердон широко улыбнулся, и я увидел, что три передних зуба у него выбиты. – Ты не забудешь?

– Я запишу.

– Нет, – сказал он. – Не записывай, это могут прочесть.

Но я все-таки записал весь наш с ним разговор.

Он отошел в сторонку, растянулся на земле и мгновенно уснул, и тут ко мне снова явилась та женщина-змея.

– Ну что, отдашь его мне?

– Кто я такой, – удивился я, – чтобы решать его судьбу, сказав тебе "да" или "нет"?

– Дай ему что-нибудь из своих вещей, – посоветовала мне женщина-змея, – омой его водой или хотя бы коснись его. Если ты его всего лишь коснешься, он сразу станет настоящим.

– Он и так настоящий, – возразил я. – Настоящий человек из плоти и крови, как и я. Это ты – ненастоящая. – Я рассердился, однако ее слова заставили меня призадуматься.

– А что может быть более эфемерным, чем эти его мечты! – презрительно прошипела женщина-змея. Когда она говорила, изо рта у нее вырывался раздвоенный язычок голубоватого пламени. – Ну а ты? О чем, собственно, мечтаешь ты сам? Вдруг да и я могу помочь тебе?

– Все мои мечты о том, чтобы выспаться, – ответил я. – Спать долго-долго и видеть сны о родном доме.

– Ну так коснись его – ради меня! Я тут же исчезну, однако если я встречу одного из фавнов, что навевают сны, то прикажу ему послать тебе именно тот сон, о котором ты мечтаешь.

– Кто ты? – спросил я, ибо все еще не мог отделаться от прежних мыслей.

– Дочь Энодии, богини мрака[44]. – Она подняла глаза к луне, что, сияя, покачивалась в кольце нежных женских рук.

– Это она держит в своих руках луну? – спросил я. – Я вижу ее, но никогда не сказал бы, что она мрачна.

– Сейчас она в обличье Охотницы, – прошипела женщина-змея, – и Селены.

Любуйся обеими сколько захочешь, пока не сошел в иной мир.

И она исчезла.

Я снова попытался уснуть, однако бог сновидений не осенял меня своими крылами, хоть я и видел, как он стоит, закрыв глаза, на самой границе светлого круга у костра. Мгновение – и он повернулся, исчезнув в царстве теней. Я подумал, что следовало бы записать все это в мой дневник, но слишком устал. Приблизив папирус к огню насколько возможно, я попытался немного почитать, но тут ко мне подошел Пиндар.

– Я вижу, и тебе тоже не спится, – сказал он. – Для рабов бессонница – сущее зло. Раб должен научиться спать при любой возможности.

– А что, разве мы рабы? – спросил я.

– Теперь да. Нет – еще хуже, ибо теперь мы рабы рабов Спарты. Вскоре они доставят нас своим хозяевам, и тогда, возможно, мы станем просто рабами. Пожалуй, это чуть получше, но я бы особенно радоваться не стал.

– Мы должны будем плести для них веревки? – спросил я, по-прежнему считая спартанцев изготовителями веревок и канатов.

– Вообще-то, – засмеялся Пиндар, – никаких веревок они не плетут. Во всяком случае, не больше, чем в любом другом городе. Если нам очень не повезет, нас отправят на каменоломни. Это самое худшее, что может выпасть на долю раба. – Я понял его и кивнул. – Но, надеюсь, со мной такого не случится. Афиняне, конечно, могут разрушить наш Светлый город и забрать все мое имущество – они ненавидят фиванцев! – однако у меня есть друзья даже в Афинах; есть и определенный талант.

– Стало быть, ты беспокоишься главным образом о девочке и обо мне?

– И о Гилаейре, и о нашем чернокожем приятеле. Если меня освободят, я постараюсь выкупить на свободу и всех вас. А еще нам могло бы помочь твое пение, особенно если ты споешь для спартанцев так же хорошо, как пел сегодня под аккомпанемент темнокожего бога. Они, правда, предпочитают хоровое пение и не слишком ценят солистов, однако перед твоим голосом никто устоять не смог бы. И никто не стал бы, разумеется, держать такого замечательного певца в рабстве. Ну как, сможешь спеть им?

Мне очень хотелось доставить ему удовольствие, и я даже попытался что-то напеть, однако не смог вспомнить слов той песни, не говоря уж о мелодии.

– Ну ничего, – утешил меня Пиндар. – Уж я как-нибудь да постараюсь всех освободить. Ведь в твоей памяти ничего не осталось – по глазам видно, ты и о чуде этом уже позабыл.

– Прости, – сказал я искренне.

– За что же? Ты ничем не обидел меня. – Он вздохнул. – И тебя, Латро, мне жаль больше всех остальных.

Я спросил, не помнит ли он слов той песни.

– Нет, – сказал он. – Почти ничего. Но я помню, как они звучали – словно могучий прибой, что бьется о скалы, и грозно вторит раскатам грома.

Так и должна звучать истинная поэзия!

Я кивнул, потому что он явно ждал этого от меня.

– Но мои стихи никогда не звучали так, увы! Впрочем, после твоего пения и я стал, по-моему, чуточку ближе к высотам истинной поэзии. Послушай-ка вот это:

Стрелы тонкие есть у меня лишь для мудрых сердец,

Их направляет Природа, свой приз предлагая,

Но стоит прицелиться в гущу толпы на равнине -

Слышат глупцы лишь свист ветра.

Так кто ж объяснит им?

– Ну, как тебе?

– Очень понравилось!

– Да? А мне не очень. Но, пожалуй, это получше, чем все, написанное мною прежде. В нашем замечательном городе есть – были, точнее! – несколько поэтов, действительно не раз державших в руках стиль. Так мы, поэты, говорим: "держать в руках стиль" на нашем языке значит работать, точно нет никакой разницы, какую именно работу делать – сочинять стихи или плести у очага циновки. Каждый месяц мы встречались и читали друг другу свои последние сочинения, притворяясь, будто не понимаем, что ни одна из этих строк никогда и никем более прочитана не будет. И если мои собственные стихи казались мне после такой пирушки самыми лучшими – ну как же, я ведь был главным в нашем маленьком кружке, чуть ли не гением (лишь в собственных глазах, разумеется) – то весь следующий месяц я был счастлив.

Как гордился я, например, своей маленькой одой в честь Пифийских игр![45].

– Я думаю, – промолвил я, – каждому в той или иной степени свойственно тщеславие. Я, например, безусловно тщеславен.

– Но ты безусловно и очень хорош собой, – пожал плечами Пиндар. – И безусловно очень силен, что доказал не далее как сегодня. Что же касается нас, тогдашних, то я понимаю теперь, что мы вели себя всего лишь как шумные самовлюбленные юнцы, тогда как давно пора было стать истинными мужами и научиться хранить хладнокровие. Но сегодня днем я услышал настоящего бога и надеюсь, что еще не все потеряно. Очень надеюсь! Латро, я бы никогда не стал хвастаться перед тобой – ведь это не что иное, как самое настоящее хвастовство, – если б не был уверен, что ты скоро позабудешь все, о чем я только что говорил.

– А я все это запишу, – сказал я.

– Ну вот, пожалуйста! – Пиндар негромко засмеялся. – Боги, как всегда, умеют отомстить хвастуну!

Зовем мы ночь, желая скрыть деяния свои, Но Ночь-богиня мужу все наши тайны выдает.

– Это мне тоже нравится, – сказал я.

– Сочинено специально для тебя сию минуту и подано, так сказать, с пылу с жару. Пожалуй, тут что-то есть… хотя, может, лучше: "Нужна нам ночь…".

– Пиндар, а что, действительно существует бог ночи?

– Их, по крайней мере, дюжина.

– А нет ли среди них богини с телом змеи и головой женщины? С буйными черными волосами, никогда не знавшими гребня?

Он некоторое время молча смотрел на меня, потом снова задумчиво поворошил угли.

– Ты ее видел, верно? Нет, то была не богиня – просто одно из ее чудовищ. Говорят, Геракл некогда избавил от них наш мир[46], но он вот уже четыреста лет как вознесся на Олимп, так что, наверно, они наползли снова. А сейчас ты ее видишь?

Я покачал головой.

– Это хорошо. Я все-таки надеюсь хоть немного поспать, пока эти рабы не начали суетиться. Если снова увидишь то чудовище, главное – не касайся его. Обещаешь?

– Обещаю. – Я чуть не сказал, что меня могут просто заставить его коснуться, но промолчал.

Пиндар встал и потянулся.

– Ладно, попробую уснуть. Хорошо бы обойтись без снов и кошмаров. Мне следовало бы, по твоему примеру, написать себе записку, запрещающую вести с тобой беседы по ночам. Увы, мне не хватает твоего прилежания. Еще раз спокойной ночи, Латро.

– Спокойной ночи, Пиндар.

Когда он ушел, детская ручонка обвила мою талию.

– А тебя я помню, – сказал я девочке. – Ты Ио. Я только что прочитал о тебе.

– Я принадлежу только тебе, – возмущенно сказала она. – И никто не имеет права делать со мной то, что сделали они. Только ты один!

– Что же они с тобой сделали? – спросил я, но она не ответила. Обняв ее за плечи, я заглянул ей в лицо и при свете костра увидел дорожки слез, избороздившие запыленные щеки девочки. – Не бойся. Если та женщина-змея снова придет, я скажу, что уж тебя-то она никогда не получит.

Ио покачала головой.

– Дело не в ней. Я убежала и теперь за это наказана.

– Убежала от меня? Я бы никогда не стал наказывать тебя, маленькая Ио, если б ты это сделала.

Она снова покачала головой.

– Я убежала от Светлого бога. И солгала, когда сказала, что он отдал меня тебе.

– Возможно, все-таки не совсем солгала, – возразил я. – Ведь ты принадлежишь мне, верно? – Прижимая ее к себе, я видел мелькавшие во тьме тени и надеялся, что получу какой-нибудь вещий знак, но знака не было. – К сожалению, боги совсем не похожи на нас, маленькая Ио.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Глава 7. ВОЗЛЕ ВЫТАЩЕННЫХ НА БЕРЕГ КОРАБЛЕЙ.

Наша палатка действительно очень мала. Проснувшись, я обнаружил рядом этот свиток и, поскольку часовой наружу меня не выпустил, решил пока почитать, чтобы не тревожить своего чернокожего соседа (в данный момент он самозабвенно вырезывает из дерева какую-то куколку).

Но стоило мне углубиться в чтение, как вошел воин в прекрасных бронзовых доспехах, и я принял его за лекаря, описанного в самом начале моего дневника. Оказалось, что это совсем другой человек.

– Имя мое Гиперид, парень, – сказал вошедший. – Триерарх[47] Гиперид.

Теперь я твой хозяин. Что же ты притворяешься, будто не знаешь меня?

– Наверное, я просто забыл. Из-за своего ранения я очень быстро все забываю, – предположил я.

Он грозно нахмурился и погрозил мне пальцем.

– Поймал я тебя! Если ты действительно забываешь все, то почему же помнишь о своем недуге?

Я объяснил, что прочел об этом в книге, и показал, где именно.

– Что ж, прекрасно! Я вижу, у тебя на все ответ найдется, – воскликнул Гиперид.

– Нет, к сожалению, – сказал я, – хотя мне бы очень этого хотелось. Но если ты все же не тот лекарь, то не скажешь ли, где я теперь нахожусь?

В уголке палатки стояла скамья (сейчас я как раз устроился на ней, чтобы сделать записи в дневнике). Гиперид подвинул скамью поближе, сел и знаком велел мне сесть у его ног.

– Доспехи уж больно тяжелы, – пояснил он со вздохом. – По молодости-то я этого не замечал, а в детстве больше всего любил смотреть, как проезжают всадники в латах во время Панафиней[48]. Ничего, скоро и ты привыкнешь садиться, как только представится возможность немножко передохнуть. – Он снял свой шлем с великолепным синим султаном из конского волоса и поскреб лысую голову. – Стар я стал, чтоб красоваться в доспехах. Знаешь, мой мальчик, я ведь участвовал еще в сражении при Марафоне[49], лет десять назад. Вот уж была битва так битва! Хочешь, расскажу?

– Да, – сказал я, – очень!

– Правда хочешь? И не просто так говоришь, чтоб удовольствие пожилому человеку доставить?

– Нет, мне действительно интересно. Может, и я что-то вспомню о том сражении, когда меня ранили.

– Неужели ты совсем ничего не помнишь? Ведь я тебе только вчера эту историю рассказывал! Нет, вижу – действительно не помнишь. Прости, я вовсе не хотел тебя обидеть. – Он смущенно покашлял. – Что ж, будь по-твоему, расскажу снова. Видишь ли, мой мальчик, на самом деле я просто богатый купец, хотя при виде моих лат вряд ли тебе это пришло бы в голову. Я кожами торгую, Гиперида все кожевенники и купцы знают! – Он помолчал, погрустнел, улыбка сползла с его лица. – Но наше Собрание поручило мне полностью оснастить целых три корабля.

– Три корабля?

– Ну да! Нужно было их построить, оснастить, нанять гребцов и воинов…

Стоит все это немало. Нет, ты просто не представляешь себе, сколько это стоит! Хочешь взглянуть на мои корабли, сынок?

– Конечно! По-моему, я когда-то прежде видел корабли, и они были просто замечательными.

– Еще бы! – откликнулся Гиперид и сказал чернокожему:

– И ты тоже можешь с нами пойти.

Я оглянулся и увидел, что мой сосед давно уже отложил свою куклу и ножик и теперь спрашивает знаками у Гиперида разрешения последовать за нами.

– Они пойдут со мной, – сказал Гиперид стражнику у входа. – А ты, пожалуй, больше здесь уже не нужен. Ступай к Ацету и спроси, чем тебе теперь заняться.

На берегу лежали три корабля; их выкрашенные красной краской борта облепили люди, которые затыкали шпаклеванные швы волосом и заливали смолой.

– У мыса Малея мы попали в бурю, – пояснил Гиперид, – и сильно повредили обшивку, так что, когда мы достигли Коринфа, воды просачивалось слишком много. Когда кожами по всей Элладе торгуешь, то и корабельному ремеслу постепенно учишься. Вот я и решил проконопатить суда здесь, а не пытаться доплыть в таком виде до дому. Там, боюсь, меня ожидает очередной приказ, так что придется снова выходить в море. Да и на пути в Афины можно наткнуться на военные корабли варваров, тогда уж точно ничего хорошего не жди.

– А что это за варвары? – спросил я.

– Как, неужели не помнишь? Разумеется, флот Великого царя, над которым мы с помощью Борея[50] одержали победу в Саламинском проливе[51]. Вот это был бой! Видел бы ты наши тараны, мой мальчик! Они пробивали даже бронзу! И – можешь мне не верить, но это чистая правда – в море вылилось столько крови, что волны плескались у бортов на целую пядь выше обычного, словно мы вошли в эстуарий и собирались подниматься вверх по течению реки.

Должен сказать, все мои люди сражались как настоящие герои! Каждое весло было подобно разящему копью. А вон тем кораблем я командовал лично. Это моя "Европа". Сто девяносто пять гребцов, дюжина воинов, не считая меня самого, и еще четыре сына Сколота[52] – отличные лучники. Воинам-то платить не нужно – они, как и я, уроженцы нашего города или из тех иноземцев, что постоянно живут вместе с нами. Но вот гребцам, мальчик мой!… Великие боги, сколько же нужно платить гребцам! Три обола в день каждому, да еще еда. И вино, которое они добавляют в воду! Каждому лучнику я плачу по драхме в день. И еще по две драхмы кибернетам![53] Вот и получается без малого двенадцать «сов» в день только на одной «Европе»! А на всех трех судах выходит все двадцать. – Он помолчал, хмуро глядя в землю, потом поднял голову и улыбнулся. – А ты знаешь, что означает имя моего корабля, сынок? Ведь Европу похитил сам Громовержец, превратившись в быка. Так что стоит людям увидеть название «Европа», как им сразу представляется бык… Погоди, еще увидишь ее под парусом! А о чем заставляет их вспомнить бык? Как, неужели не догадался? О коже, конечно!

Потому что самая лучшая и прочная шкура – бычья. И знаешь, что я тебе скажу, сынок? После этой войны потребуется немало щитов обить кожей! Такая вот цепочка: кожа – бык, бык – Европа, "Европа" – Гиперид. Ну и, разумеется, та Европа дала название целому континенту, куда более обширному, чем страна ее брата[54] и Ливия вместе взятые. Впрочем, варвары пришли с совсем другой стороны… Можно и так: Европейский континент, Европа – Европа-женщина – судно «Европа» – Гиперид. Ну, у кого будут покупать шкуры после окончания войны?

– У тебя, конечно. – Я глаз не мог оторвать от кораблей; по-моему, не бывает более прекрасных творений рук человеческих, хотя пахли суда всего лишь смолой и лежали на берегу, точно выброшенные морем огромные бревна. – Знаешь, – сказал я Гипериду, – если та Европа была столь же стройной и прекрасной, как твои корабли, то ничего удивительного, что Громовержец ее похитил. Любому настоящему мужчине захотелось бы похитить такую! – Пусть пока не догадывается, что я совсем не помню, кто такой этот его Громовержец.

Гиперид надел свой шлем, однако забрало поднял, и оно выглядело как козырек шапки. Потом снова снял шлем и потер лысину.

– Что до меня, – сказал он, – то я всегда считал, что Европа должна быть, если можно так выразиться, женщиной в теле. По-моему, только ради такой, пухленькой и аппетитной, и стоило богу превращаться в быка. А ты как думаешь? И потом, он ведь вез ее на спине и для этого выбрал именно обличье быка, а значит, не такой уж она была легонькой, верно? – Гиперид обнял меня за плечи. – Ах, мальчик мой, многие заблуждаются, считая, что женщина, способная доставить истинное наслаждение, должна непременно быть тонкой и гибкой, как юноши из палестры[55]. Вот погоди, доберемся до дому, и я познакомлю тебя с одной гетерой по имени Каллеос – сам убедишься в моей правоте. Да и потом, девушку, у которой на костях довольно плоти, куда легче поймать; в моем возрасте начинаешь ценить подобные преимущества.

Пока мы издали любовались кораблями, чернокожий сбегал к ним и все разузнал. Он вернулся, когда Гиперид вовсю расхваливал эту свою гетеру.

Чернокожий присел перед нами на корточки, мотнул головой в сторону кораблей в синей морской дали и стал что-то быстро чертить пальцем на песке.

– Смотри-ка, – удивился Гиперид, – да ведь этот парень отлично разбирается в том, какие у варваров суда! Наверно, вы оба не раз их видели, ведь ты служил в армии Великого царя, а его корабли по всему морю плавают.

– А что, у него их так много? – спросил я.

– Более тысячи боевых, да еще торговые, они им продовольствие подвозят, и еще особые суда есть – для перевозки лошадей. Я тебе вот что скажу: во время Саламинского сражения даже воды порой видно не было – кровь да обломки судов! – Гиперид тоже присел на корточки и сам стал рисовать и показывать. – Вот Аттика, вот Пирей – там у меня был большой склад, пока его не сожгли. Мегар, бывший управляющий этим складом, теперь капитаном на моей "Эйидии". А капитан моей "Клитии" – уроженец острова Кеос. В Пирее стоял наш флот, прежде чем направился к Артемисию[56]. А это остров Саламин и одноименный город. У нас и было-то всего кораблей триста, и за ночь до битвы мы разместили их в трех бухтах у Саламина. Мои суда стояли вот здесь, вместе со всем афинским флотом. Знаешь, мой мальчик, если торговое судно может и полмесяца в открытом море находиться, то военный корабль должен приставать к берегу, по крайней мере, через день – ведь на нем столько народу, что даже воды вволю на всех не напасешься.

– Понятно, – сказал я.

– Флотом командовал Фемистокл, и он велел своему рабу переплыть пролив, испросить аудиенции у Великого царя и сказать, что его послал Фемистокл (как оно и было в действительности), который желает стать сатрапом всей Аттики, а потому спешит донести Великому царю, что афинские суда спустят на воду завтра и они пойдут в Коринф для укрепления тамошнего флота. – Гиперид захихикал. – И Великий царь всему этому поверил! И загнал все свои корабли в Коринфский залив, желая перекрыть нам путь к Коринфу. А тем временем наши стратеги – Фемистокл и спартанец Эврибиад[57] – вывели несколько кораблей из коринфской гавани, чтобы египтяне не напали на нас с тыла. Многие жители города и до сих пор думают, что те коринфские суда попросту дезертировали. Ты уж, наверно, и сам догадался, что раб Фемистокла нарочно пустил этот слушок, к тому же корабли действительно куда-то ушли, якобы бросив основной флот.

Чернокожий мотнул подбородком, указывая на матроса, который бежал к нам по берегу. Гиперид выслушал моряка и предложил нам вернуться в палатку.

– Дайте мне слово, что не вздумаете бежать, – сказал он нам. – Уж больно не хочется держать вас в цепях. Впрочем, если попытаетесь удрать, придется все-таки заковать вас. Понятно?

Я сказал, что вполне.

– Ах да, ты же и об этом забудешь! – Гиперид обернулся к моряку и сказал:

– Оставайся пока с ними, а потом я пришлю кого-нибудь тебе на смену. Вряд ли они станут причинять беспокойство, только не отпускай их далеко от палатки.

И вот теперь этот моряк сидит рядом с нами; имя его Лисон. Он поинтересовался, рассказывал ли мне Гиперид о битве при Саламине. Я ответил, что начал, но закончить не успел, так как его отозвали, и я с нетерпением жду продолжения рассказа.

Тут Лисон улыбнулся и сказал, что вчера Гиперид уже показывал нам свои корабли и рассказывал о том сражении. Сам же он в это время как раз заготавливал деревянные гвозди, так что большую часть вчерашнего рассказа Гиперида слышал.

– А потом Гиперид повел вас взглянуть на других пленных. Он хотел расспросить вас о них. И среди пленных была одна девочка, которая с разрешения Гиперида передала тебе эту книгу. А еще он позволил этому чернокожему парню оставить при себе ножик – у меня у самого почти такой же, – потому что тот хотел вырезать из дерева какую-то игрушку.

Я спросил, почему нас с чернокожим не заковали в цепи, как остальных пленных.

– Так ведь они беотийцы! К тому же вы полюбились нашему Гипериду: вы идеальные слушатели, а он без конца может рассказывать всякие истории. – Лисон засмеялся.

– Наверно, все ваши матросы смеются надо мной? – спросил я.

– Вот уж нет. У нас и без тебя дел хватает. Да если уж смеяться, так над Гиперидом, а не над тобой. Впрочем, если мы над ним и посмеиваемся порой, так только любовно.

– Хороший он командир?

– Очень хороший! Хотя, пожалуй, слишком беспокойный, – ответил Лисон. – Очень много всего знает – о ветрах, о всяких течениях. И я скажу, даже хорошо, когда на судне есть человек, который обо всем беспокоится. Гиперид очень удачливый и богатый торговец – ему потому такое ответственное дело и поручили – да к тому же он умеет достать продовольствие по более низкой цене, но на команде никогда не экономит, как часто делают хозяева других судов.

– А по-моему, странно, когда торговец командует боевыми кораблями, – сказал я. – Может, кавалерист с этим справился бы лучше?

– А что, в вашей стране именно так принято?

– Не знаю. Возможно.

– У нас, в Афинах, кавалерия всегда воюет верхом на лошадях, и больше ее никак не используют. Но послушай: если ты говорил Гипериду правду и действительно не помнишь, откуда ты родом, так нужно всего лишь поискать такую страну, где кавалеристы могут командовать и боевыми кораблями!

Может, это где-то в империи?

Я спросил, где расположена упомянутая империя.

– Разумеется, на востоке! С кем, по-твоему, мы сражались при Саламине?

– С Великим царем. Так мне сказал Гиперид.

– Ну вот! Великий царь и правит империей! И ты, видно, в его армии служил – меч у тебя персидский и латы. Как ты думаешь, где тебя ранили?

Я покачал головой, ибо не помнил этого, и вдруг заметил, что еще недавно мне было больно делать это движение.

– В бою, наверное. Но я ничего не помню.

– Ах ты, бедняга! Неплохо было бы пригласить к тебе лекаря да сделать перевязку – на твоих бинтах грязи, что песку на берегу.

Чернокожий все это время прислушивался к нашему разговору и, похоже, понимал, о чем речь, хотя сам не сказал ни слова. Теперь он знаками стал объяснять, что, если б ему позволили выстирать мои бинты (он живейшей пантомимой изобразил, как трет их о камень и отбеливает с-помощью другого камня), он высушил бы их на солнце и снова забинтовал меня.

– Ну хорошо, – сказал Лисон, – а как же оставить одного этого, забывчивого? Вдруг он уйдет куда-нибудь и заблудится?

В ответ чернокожий знаками пояснил, что никогда со мной не расстанется.

– А если он забудет про тебя и все же уйдет?

Чернокожий сделал вид, что не понял.

Лисон показал на свою голову, что-то написал пальцем на песке и стер написанное.

Чернокожий кивнул и тоже стал рисовать на песке, изображая, как солнце обходит небосклон и заходит на западе, а затем стер рисунок.

– Ага, значит, тебе потребуется целый день?

Чернокожий кивнул и размотал мои бинты, и они с Лисоном быстро пошли к воде. Они явно быстро нашли общий язык. А я пока решил дочитать свиток до конца.

Они уже давно вернулись, а я все еще пишу, и вот что странно: теперь я вроде бы знаю о своем прошлом еще меньше, чем прежде, – так много невероятного описано в моем дневнике, так много упомянуто каких-то людей, которых я совершенно не помню. Ио я знаю – это она отдала мне вчера свиток. Но еще упоминаются какой-то Пиндар, Гилаейра и Кердон… И куда делась та женщина-змея? И каким образом мы с чернокожим оказались здесь?

Глава 8. В МОРЕ.

Наш корабль так качает, что мне трудно писать, но я учусь приспосабливаться к любым условиям. Моряки утверждают, что часто бывает куда хуже, и мне нужно научиться ходить, есть, пить, делать записи и все остальное, пока море не разбушевалось совсем. "Когда обогнешь мыс Малея, забудь о доме", – говорят моряки. Ну, дом-то свой я помню, зато все остальное совершенно позабыл.

Наша триера "Европа" – самая большая из трех. А у гребцов в верхнем ряду самые длинные весла, и они считают себя самыми важными на корабле, как бы поплевывая на других свысока. Однако же платят всем гребцам одинаково. Сейчас мы идем под парусом, так что у гребцов работы нет, только один-двое вычерпывают воду. Впрочем, говорят, скоро им придется потрудиться. А пока кое-кто даже уснул прямо на скамье, хотя, по-моему, вчера ночью выспались все.

Я пишу, сидя на носу корабля и удобно прислонившись к высокой прямой мачте. Ниже ватерлинии (я знаю это, хотя в данный момент его и не вижу) находится наш таран. Моряки считают, что он похож на барана – во всяком случае, таким его попытался изобразить художник, однако, по-моему, черные, узко поставленные глаза делают это чудовище из позеленевшего металла похожим скорее на рассерженную хищную птицу. Когда я стою на носу и гляжу вниз, то таран хорошо виден под водой. Вода небесно-голубого цвета и совершенно прозрачная, однако в ней отражаются облака и дно увидеть невозможно.

Длинный канат-растяжка тянется от носа, где я сижу, до самого кончика мачты; такие же растяжки расходятся от мачты к обоим бортам корабля и ахтерштевню, удерживая мачту, когда ветер надувает парус. Этот парус укреплен немного наклонно, а остальные совершенно прямо. Сейчас ветер попутный, и гребцы бездельничают, а широкий парус трудится вместо них.

Парус крепится на длинной рее, поднятой почти к самой верхушке мачты.

На парусе нарисован бык, но не просто голова, вроде той, что вырезаны на ахтерштевне, а целиком; и мне этот рисунок нравится чрезвычайно. Бык черный, нос у него золотой, копыта тоже золотые, а голубым своим глазом он дико косится назад, точно желая взглянуть на сидящую у него на спине женщину. Мощный хвост быка задран, и, по-моему, с другого корабля должно казаться, что великолепный зверь бежит прямо по волнам.

У женщины, что сидит на нем верхом, рыжие волосы, синие глаза и двойной подбородок. Она улыбается и гладит быка между рогами.

Длинная узкая палуба судна начинается от того места, где я сижу, и тянется до ахтерштевня, где находятся два рулевых и кибернет, наблюдающий за парусом. Пленные прикованы цепями к мачте возле люка, ведущего в трюм.

Нашего капитана зовут Гиперид. Это мужчина средних лет, не слишком моложавый, толстый и лысый, однако держится молодцом и весьма энергичен.

Ростом он пониже меня. Когда он снова подошел ко мне, я спросил, как называется страна по левому борту, и он ответил:

– Пелопоннес, Глиняный остров[58], мальчик мой.

Меня удивило такое название, и я рассмеялся.

– Странное название, правда? – Гиперид тоже засмеялся. – Но именно так он и называется. Назван в честь старого Пелопса, который правил там много веков назад.

– А что, у него лицо было красное, как глина?

– Так говорят. Сатирики любят над ним подшучивать; одни утверждают, что лицо у него было багровое из-за чрезмерной любви к вину, другие намекают, что Пелопс, когда гневался, краснел, топал ногами и чихал. Если хочешь знать мое мнение, то не правы все. Разве его мать могла знать заранее, что он, например, станет пьяницей? Возможно, младенцем он действительно часто капризничал и сердился – у богов такое частенько случается, – да только разве кому-нибудь из-за этого давали имя Сердитый? Я вот что думаю: этот Пелопс просто родился с огромным красным пятном во все лицо – знаешь, у некоторых детей бывают такие родимые пятна? В общем, это не важно. На Пелопоннесе как раз и находятся Коринф и Спарта.

Потом Гиперид рассказал мне о Саламинском сражении и о том, как его корабли были спрятаны в бухте у берегов острова Саламин. Рано поутру, в густом тумане, корабли варваров вошли в пролив, однако вахтенный услышал пение их гребцов и подал сигнал. Тогда-то триеры Гиперида и другие корабли Афин и Спарты и вышли варварам навстречу.

– Стоило на нас посмотреть в эти мгновения, мальчик мой! Все громко выкрикивали слова победного гимна, каждое весло взлетало в воздух, точно стрела из натянутого лука!

Афиняне и спартанцы ударили варварам в лоб, а корабли Саламина тем временем обошли Песий хвост, узкую песчаную косу, и ударили по врагу с фланга. Но у персов было так много кораблей, что, даже когда часть их отступила, персидский флот, казалось, ничуть не уменьшился. Остатки вражеского флота рассеялись меж островов, и многие военные корабли Афин и Спарты, а также почти весь флот Коринфа по-прежнему охотятся за ними.

Гиперид уверен, что я служил в войсках Великого царя, и я спросил: может быть, я тоже варвар?

– Да нет, вроде бы на варвара[59] ты не похож, – задумчиво промолвил он. – Говоришь как мы. Да и, честно сказать, многие эллины тоже сражались на стороне Великого царя – почти столько же, сколько и против него. Видишь вон тех людей, которых я велел заковать в цепи? Они из Фив – это легко определить по их выговору. Так вот, их полис был союзником Персидской империи, и мы непременно сожжем Фивы дотла, как Великий царь сжег наши родные города.

Солнце поднялось уже высоко и сильно припекало, однако основание мачты было скрыто тенью от паруса. Когда Гиперид отошел обсудить что-то со шкипером, я приблизился к пленным, к которым был приставлен один из лучников. Этот лучник все посматривал в сторону Гиперида: вдруг тот будет недоволен моим появлением, но Гиперид стоял к нам спиной, ничего не видел, и лучник ничего ему не сказал.

Сперва опишу, пожалуй, этих лучников, пока не забыл. Они носят штаны в обтяжку и высокие шапки из лисьего меха. По-моему, одежда эта чрезвычайно неудобна в нашем климате – пока я разговаривал с пленными, лучник, стоявший на страже, снял свою шапку и стал ею обмахиваться.

Их изогнутые луки из дерева и рога сейчас спокойно висят у них за спиной. По-моему, за спиной удобнее носить колчан со стрелами, но колчан они почему-то носят на поясе. Колчан украшен густой бахромой, которая предохраняет стрелы от брызг.

У всех лучников очень высокие острые скулы, похожие на пластинки шлема.

Глаза светлые и свирепые, волосы тоже светлые, светлее, чем у эллинов, а бороды – гуще и длиннее. Они срезают волосы у поверженных врагов и привязывают на пояс, чтобы вытирать о них руки. Они не знают того языка, каким я, как умею, пользуюсь в разговорах с Гиперидом и остальными; не знают они и того языка, на котором я пишу свой дневник. От них пахнет потом. Вот, пожалуй, и все о них.

Да, чуть не забыл еще одну важную деталь: лучник, который сторожит пленных, как-то странно поглядывает на меня. Порой мне кажется, что он чего-то боится, порой – что добивается каких-то льгот или благодарности. Я так и не понял, что означают его взгляды, но на всякий случай запишу – может быть, потом сумею разобраться.

Пленные из Фив – это мужчина, его жена и их дочка. Когда я подошел к ним, они назвали меня "латро". Сперва я решил, что они просто считают меня разбойником или наемником, но потом понял, что украсть у них нечего, да и у кого, с другой стороны, я мог бы здесь быть наемником? Чуть позже я догадался, что Латро – это мое имя, а эти люди меня хорошо знают. Я сел рядом с ними на палубу, объяснив, что так прохладнее, и предложил принести им воды.

– Латро, ты перечитывал свой дневник? – спросил вдруг мужчина.

Я огляделся, заметил, что моя книга лежит на носу триеры, где я сидел раньше, и ответил ему, что осматривал корабль и еще ничего не успел прочесть.

Женщина тоже увидела мой свиток и испугалась:

– Латро, твою книгу ветер унесет!

– Не унесет, – успокоил я ее. – Стиль достаточно тяжелый, а я его засунул под тесемки.

– Для нас очень важно, чтобы ты поскорее прочитал свои записи, – сказал мужчина. – Вот ты предложил принести нам воды, но воды нам дали совсем недавно, и пить мы не хотим. Лучше бы ты принес сюда свою книгу. Клянусь Светлым богом, никакого вреда я ей не причиню!

Я колебался, но девочка тоже попросила:

– Пожалуйста, господин мой! – В голосе ее было что-то такое, чему противиться я не мог, и я принес книгу, и мужчина взял ее у меня и написал на внешнем листе несколько слов.

– Так делать не следует, – сказал я ему. – Разверни лист, вот так, и можно писать на его внутренней стороне. Тогда, если книгу закрыть, написанное не сотрется.

– Но ведь иногда писцы пишут и на внешней стороне листа! – возразил он.

– Особенно когда хотят на что-то обратить внимание того, кто возьмет эту книгу в руки, но совсем необязательно откроет ее. Например, писец может написать здесь: "Свод законов такого-то полиса" – или что-либо подобное.

– Это верно, – согласился я. – Я об этом совсем позабыл.

– Ты очень хорошо говоришь на нашем языке, – сказал он. – А прочесть, что я написал, сможешь?

Я покачал головой:

– По-моему, я когда-то видел похожие буквы, но прочитать слова не смогу.

– Ну так напиши здесь сам, на своем языке: "Читай меня каждый день".

– А теперь раскрой книгу и сразу поймешь, кто ты такой и кто мы такие, – сказала девочка.

Приятный у нее был голосок, и я погладил ее по головке.

– Но здесь ведь так много уже написано, малышка! – Я уже достаточно развернул свиток, чтобы убедиться, что это так и есть, причем почерк был очень мелкий, писали свинцовым стилем, а не чернилами, так что буквы были серые, а не черные[60], и разобрать их, наверное, было бы нелегко. – А может, ты сама знаешь, что здесь написано? В таком случае расскажи мне, это будет куда быстрее, чем мне читать все сначала.

– Ты должен попасть в святилище Великой Матери-богини, – торжественно сообщила мне девочка. А потом прочитала какое-то стихотворение. Закончив, она пояснила:

– А вел тебя туда Пиндар.

– Пиндар – это я, – пояснил мужчина. – Жители нашего Светлого города назначили меня тебе в провожатые. Я знаю, ты сам не помнишь, но клянусь: все это правда.

Какой-то чернокожий человек, что спал на скамье вместе с гребцами, вскарабкался к нам на палубу. Мне он показался знакомым, да и выглядел он таким дружелюбным и веселым, что я улыбнулся при виде его.

Заметив мою улыбку, он торжествующе воскликнул: "Ха!", так что даже спящие гребцы беспокойно зашевелились, а те, кто бодрствовал, изумленно уставились на нас. Лучник, стороживший нас, тут же схватился за свой кинжал, висевший у него на поясе.

– Ты бы поменьше шумел, дружок! – заметил Пиндар.

Чернокожий в ответ лишь ухмыльнулся и радостно показал сперва на свое сердце, потом на мое, а потом снова на свое.

– Ты хочешь сказать, что он тебя узнает? – спросил Пиндар. – Да, возможно, ты прав. Немного помнит, похоже.

– Он что, моряк? – спросил я. – Он не похож на остальных.

– Он твой друг. Это он заботился о тебе до того, как Гилаейра, Ио и я познакомились с тобой. Может быть, ты спас ему жизнь во время сражения.

Однако, что очень дурно, он заставлял тебя попрошайничать, когда я впервые тебя увидел. – Пиндар обернулся к чернокожему и сказал ему:

– А ведь ты немало денег собрал тогда! Впрочем, вряд ли они у тебя сохранились.

Чернокожий покачал головой и изобразил, будто ему отрезают руку ножом и кровь льется ему в подставленную ладонь. Потом как бы пересчитал капли крови, как считают деньги, прищелкивая языком и изображая этим звон монет, которые якобы одну за другой клал на палубу. Закончив свое представление, он указал на меня. Девочка пояснила:

– Он отдал деньги тем рабам в лагере, пока ты, Пиндар, писал свои стихи и беседовал с Латро. Латро сперва убил нескольких рабов, а потом они сами решили убить его, когда доберутся до Лаконики.

– Вряд ли спартиаты позволили бы им это. Впрочем, не важно. Важнее то, что у меня было десять "сов", но их у меня отняли в Коринфе. А для нас даже Коринф был бы предпочтительнее Афин. – Пиндар вздохнул. – Ведь Фивы и Спарта – старинные враги[61].

Когда Гиперид рассказывал мне о победе военного флота афинян над варварами, он намекнул, что я тоже, возможно, варвар; и вот теперь я спросил Пиндара, насколько серьезна вражда между его родным городом и Афинами и серьезнее ли она вражды эллинов с варварами.

– Куда серьезнее! – горько рассмеялся он. – Ты все забываешь, Латро, а потому, наверно, забыл и то, что родные братья могут быть куда более злыми врагами, чем чужие люди. Наши поля богаты, а их бедны; поэтому они издавна завидовали нам и пытались отнять наше добро силой. Затем принялись торговать. Они выращивали оливки и виноград, обменивали масло, фрукты и вино на зерно, а также делали на продажу замечательные амфоры, вазы и кувшины. А затем Хозяйка Афин, которая в делах очень практична, показала им настоящую "золотую жилу".

Глаза чернокожего широко раскрылись, он даже наклонился вперед, чтобы не пропустить ни единого слова, хотя, по-моему, понимал рассказчика не слишком хорошо.

– Они к этому времени уже были богаты, но стали еще богаче, зато мы не проявили должной мудрости и попытались присвоить то, что принадлежало им.

Хотя вряд ли в нашем Светлом городе найдется хотя бы одна семья, не связанная с Афинами какими-нибудь узами, и вряд ли в Афинах есть хоть один человек – не считая иноземцев, – у которого в Фивах не было бы родственников. Итак, мы страшно ненавидим друг друга, однако эта ненависть раз в четыре года кончается – когда наши лучшие спортсмены посвящают свои успехи Зевсу-громовержцу; но стоит играм закончиться, как все начинается снова[62]. – По-моему, он хотел сердито сплюнуть, да передумал.

Я посмотрел на женщину. Глаза у нее были ясные, как вспышка молнии, и она показалась мне куда более красивой, чем та, что нарисована на нашем парусе. Я невольно подумал, что, если бы Пиндар был рабом, я мог бы как-нибудь выкупить его жену и дочку.

– А с тобой мы тоже друзья? – спросил я у женщины. – Ведь мы давно путешествуем вместе, верно?

– Мы познакомились на празднестве в честь бога-привратника[63], – сказала женщина. И улыбнулась – видно, припомнила что-то, чего я вспомнить не мог. Мне вдруг показалось, что она с удовольствием бросила бы своего мужа на произвол судьбы и стала жить со мной. – А потом появились эти рабы Спарты, и, пока Пиндар и чернокожий дрались со своими первыми противниками, ты успел прикончить троих. Но тут остальные вознамерились убить нас с Ио, и Пиндар остановил тебя, потребовав прекратить потасовку.

Я даже боялась, что ты и его прикончишь, и он, по-моему, тоже немного испугался, однако ты бросил свой меч и рабы связали тебя, а потом побили и заставили целовать землю у их ног. Да, конечно, мы с тобой друзья.

– Я рад, – промолвил я. – Рад, что не помню, как сдался.

– Мне бы тоже очень хотелось об этом забыть, – кивнул Пиндар. – Во многих отношениях твоей забывчивости можно только позавидовать, Латро.

Однако же, раз Светлый бог направил тебя к Великой Матери-богине, именно туда тебе и следует держать путь. Именно там, если это вообще возможно, ты будешь исцелен.

– А кто такая эта Великая богиня? – спросил я. – И что означает стихотворение, которое читала маленькая Ио?

И Пиндар поведал мне о великих богах и их обычаях. Я внимательно его слушал – в точности как Гиперида, уже не раз рассказывавшего мне о Саламинском сражении; и хотя я не знал, что именно надеюсь услышать от каждого из рассказчиков, я понимал, когда они умолкали, что никогда не слышал этого прежде.

Сейчас солнце скрывает парус, а я снова сижу на носу, и корабль укачивает меня, как мать младенца. В волнах слышатся чьи-то голоса, кто-то смеется, поет, кого-то окликает…

И я снова надеюсь услышать хоть какое-то упоминание о доме, о семье, о друзьях, которые наверняка остались у меня на родине.

Глава 9. СПУСКАЕТСЯ НОЧЬ.

По морю, точно колесницы, несутся черные тени. И хотя спускается ночь и на палубе скоро будет слишком темно, я все равно буду продолжать писать, а потом, если не успею записать всего, устроюсь вместе с остальной командой у огня и допишу там, прежде чем лягу спать.

Не успел я на минутку отложить свой стиль, как кибернет приказал матросам, которые тут же притихли, убрать парус и мачту и взяться за весла.

Замечательно плыть на таком изящном легком корабле под парусом; но еще приятнее, когда гребцы налегают на весла, и корабль то птицей взлетает на волне, то с шумом падает вниз. При встречном ветре на носу тебя всего окутывает серебристая водяная пыль, когда корабль рассекает волны.

Играет мальчишка-флейтист, а гребцы поют под этот аккомпанемент, ритмично ударяя веслами, и даже морские божества всплывают из глубины послушать их пение. Уши богов подобны раковинам, а волосы – траве морской.

Я довольно долго стоял на носу, глядя на них и на приближавшуюся землю, и сам себе казался сродни этим богам.

Наконец, когда берег был уже так близко, что можно было разглядеть листья на деревьях и камни на берегу, ко мне подошел кибернет и встал рядом. Заметив, что в ближайшие несколько минут он явно не собирается отдавать команде никаких приказаний, я осмелился поведать ему, каким прекрасным нахожу его корабль и оба других корабля, которые мы сейчас обогнали.

– Лучше не бывает! – сказал он. – Вряд ли хоть один такой же замечательный найдется. И пусть о Гипериде говорят все что угодно, да только он денег на "Европу" не пожалел! Можно, конечно, сказать, что он не зря старался, ибо сам же ею и командует, да только собственными кораблями многие командовали, а строительный материал все равно норовили подешевле купить. Про Гиперида этого не скажешь. У него-то ума хватило, чтобы понять: "Европа" не только престиж его поднимет, но и жизнь ему сохранит.

– Он, должно быть, смелый человек, – заметил я, – раз взялся командовать военным судном. Ведь мог бы и дома остаться, в безопасности.

– Вот уж нет! – сказал кибернет, поглядывая на берег. – Члены нашего достойного Собрания порой, конечно, проявляют изрядную глупость, однако же не настолько глупы, чтобы позволить такому отличному снабженцу остаться вдали от армии или флота. Впрочем, даже если б Гиперид и остался в Афинах, все равно о его безопасности и речи быть не могло: ведь город варвары сожгли чуть ли не дотла. При желании он, конечно, мог бы остаться на берегу. Многие так и сделали. Однако взгляни на "Клитию" – между прочим, тоже отличный корабль! На ней кибернетом мой брат. А знаешь, что сказал мне о "Клитии" тот поэт?

Не зная, о каком поэте идет речь, я покачал головой.

– Он сказал, что с веслами, покрытыми пеной, она похожа на птицу с четырьмя белыми крылами. И это чистая правда – ты только взгляни! Он, может, и беотийская свинья, но поэт все же хороший. Разве ты не слышал вчера, как он нам декламировал стихи?

– Что-то не помню, – промямлил я.

– Ха-ха-ха! Да ты небось слишком много вина выпил и спать завалился! – Он хлопнул меня по спине. – Настоящая морская душа! Погоди, мы еще и грести тебя научим, пусть только у тебя рана на голове подживет.

– А что, стихи его действительно были хороши?

Кибернет кивнул.

– Наши ребята никак не хотели его отпускать. Надо попросить Гиперида, чтобы велел ему сегодня вечером еще выступить. Надеюсь, особенно просить не потребуется. – И он крикнул гребцам:

– Эй, суши весла помалу! Тише ход!

– Вы что, собираетесь вытаскивать корабль на берег?

– Это ты точно подметил! Хотя ветер благоприятный, и мы могли бы обогнуть мыс еще до заката. Если бы у нас не было целого дня в запасе, я бы так и поступил. Но спешить некуда, а провести лишнюю ночь на море не так уж приятно. Я предложил Гипериду высадиться здесь на берег, и он согласился. Тут неподалеку есть небольшая рыбацкая деревушка, там можно купить свежие продукты – почти все, что мы прихватили с собой из Коринфа, уже съедено.

Он что-то еще крикнул гребцам, и все весла с одного борта дружно взлетели в воздух и застыли. Судно резко повернулось, будто щепка, попавшая в водоворот. Еще через мгновение весла снова коснулись воды, и мы кормой вперед стали выползать на берег. С полдюжины матросов бросились в воду и, как тюлени, поплыли к берегу. Им бросили с борта свернутый в кольца канат.

– А ну табань! – заорал кибернет. – Бортом, бортом!

Я был просто потрясен быстротой всех этих маневров, что, должно быть, отразилось на моем лице, так как кибернет сказал, потирая руки:

– Да, команда у меня хорошая, ничего не скажешь. Сам почти всех выбирал, а остальные еще до войны у Гиперида служили.

К этому времени на борту осталось совсем немного людей – кибернет, я, воины (чьи доспехи, промокнув, утопили бы их, если б они решились пуститься вплавь), лучники, тот чернокожий, трое пленных и Гиперид. Без команды корабль казался таким легким, что я боялся, как бы он не перевернулся.

– Иди сюда! – позвал меня кибернет, потом махнул рукой, и воины с пленными тоже подошли к нам и остановились на носу, отчего корма еще больше поднялась.

На берегу матросы изо всех силы тянули за канаты. Чувствовалось, что судно уже скребет килем по дну, потом оно пошло было свободно, однако снова ткнулось в дно. Палуба закачалась, мы схватились за поручни.

– Только не прыгай сейчас, – сказал кибернет, предваряя мои намерения.

– Дно здесь каменистое.

Палуба уже так накренилась, что трудно стало удержаться на ногах. Мы отступили на корму, оттуда легко можно было перебраться через гакаборт и спрыгнуть на берег, почти не замочив ног.

Моряки уже собирали плавник для костра. Два других корабля тоже подгребали к берегу. Мы с чернокожим стали помогать команде "Европы" собирать топливо – для моряков было делом чести успеть все приготовить до высадки двух других команд.

Берег был низкий, скалистый, кое-где поросший чахлыми деревцами. Однако стоило чистым волнам морским коснуться прибрежных скал, как все ожило. Вот коршун вылетел из-за гребня горы, камнем упал вниз, выхватил что-то из воды и снова взмыл в небеса, едва шевельнув могучим крылом. Каменистый берег походил на растопыренную пятерню, один "палец" которой был зеленого цвета: там виднелся лесок.

Гиперид, взяв с собой трех воинов и несколько моряков, отправился в деревню, чтобы купить припасы. Ацет послал двоих в дозор на вершину холма, а все остальные, скинув одежду, полезли купаться. Даже пленным, как я заметил, разрешено было зайти в воду, хотя плавать им не позволяли оковы.

Сам я поплавал совсем немного – боялся намочить свои бинты. Я заметил, что лучники отошли как можно дальше от остальных – наверно, не хотели никого из нас видеть хотя бы во время купания.

Когда я вылез на берег, девочка, сидя на камне, сторожила мои пожитки.

Я поблагодарил ее, и она сказала:

– Я боялась, что кто-нибудь возьмет твою книгу, господин мой. Ведь тогда ты бы никогда не узнал, кто ты такой и кто я.

– А кто ты? – спросил я ее. – И почему называешь меня "господин мой"?

– Я твоя рабыня Ио.

Я удивился и сказал, что до сих пор считал ее дочерью той пары, с которой она была скована цепью.

– Я так и знала! – воскликнула девочка. – Хотя мы совсем недавно познакомились с ними, а я твоя рабыня уже давно, меня еще в Фивах даровал тебе Светлый бог.

Я покачал головой.

– Но это правда, господин мой! Клянусь палицей Геракла. И стоит тебе начать читать свою книгу, как ты сразу узнаешь об этом и о проклятии Великой Матери-богини. Конечно, со мной поступили несправедливо – это ты тоже поймешь. – Она показала мне на свою цепь. – Ведь если ты не считаешься пленным, я тоже должна быть на свободе и служить тебе.

Я попытался вспомнить, о чем рассказывала мне утром та женщина, и спросил:

– Эти солдаты взяли нас в плен, когда мы куда-то шли?

– Не эти солдаты, господин. А рабы Спарты. И они избили тебя, а меня изнасиловали. У меня кровь шла, хоть я еще и не женщина вовсе. Гилаейра говорит, что ребенка-то у меня точно не будет, а вот у нее может быть. – Ио вздохнула, должно быть, вспомнив выпавшие на ее долю страдания. Я же не помнил ровным счетом ничего. – А потом мы встретили настоящих воинов, в шлемах, с гоплонами[64] и копьями. Они заставили рабов Спарты передать нас им. И тогда я спрятала твою книгу – боялась, что ее у тебя отнимут.

Эти воины повели нас в Коринф, но, по-моему, там мы были совсем не нужны – жители Коринфа, как и многие в Элладе, боятся спартанцев, так что они вовсе не хотели принимать пленных, которых афиняне отбили у рабов Спарты.

Однако они и афинян тоже боятся, а воины из нашего города, фиванцы, помогали Великому царю жечь Афины и Коринф, так что коринфяне просто отдали всех нас Гипериду. Он нас тут же разделил, и, по-моему, ты ему особенно понравился. А когда ты подошел к нам и заговорил со мной, я передала тебе твою книгу. Я прятала ее под пеплосом, привязав к телу веревкой. Ты хоть немного почитал ее? Я ведь тебя об этом просила.

– Не помню, – сказал я.

– Возможно, ты кое-что все-таки прочитал, но если с тех пор ничего более не записывал, то теперь это уже не важно.

– Ты очень много знаешь для своего возраста, малышка, – похвалил я ее, надевая хитон.

– Ну это мне не больно помогло. Вот в Фивах моими хозяевами были действительно очень милые люди. А здесь самое большое удовольствие для меня после такого "путешествия" – просто выкупаться. Может быть, ты попросишь Гиперида и он разрешит мне снять эту цепь?

– Но ты же не можешь снять эту цепь сама, это все-таки не сандалии.

– В том-то и дело, что могу! У них цепи для крупных мужчин – непокорных матросов, пленных варваров и так далее; они слишком велики для маленьких девочек вроде меня. Если постараться, не так уж трудно вынуть из кандалов ногу. Я уже вынимала – вчера ночью.

– А ну-ка покажи.

Она положила ногу на ногу и, высунув язык, стала возиться с кандалами; они действительно были слишком велики для нее.

– Когда нога чуточку влажная, получается лучше, – сказала она. – А теперь еще и песок попал.

– Ты так кожу себе сорвешь.

– Не сорву. Господин, придержи вот здесь, пожалуйста, а пятку мою прижми большим пальцем. Так, теперь тяни.

Оковы легко свалились с ее тонких щиколоток, точно расстегнутый ножной браслет.

– Ты, должно быть, пошутила, когда сказала, что не можешь сразу вынуть ногу, – сказал я. – По-моему, достаточно тебе было сделать шаг, и цепи остались бы на песке.

– Возможно, я чуточку и притворялась, но ты ведь не сердишься на меня, господин мой?

– Нет. Но ты лучше снова надень кандалы, пока тебя кто-нибудь не увидел.

– Вряд ли я теперь смогу это сделать, – возразила она. – Но ничего, я просто скажу, что цепи с меня свалились сами, в воде.

– Тогда их, наверное, лучше где-нибудь спрятать?

– Я знаю отличное место. Присмотрела, пока ты плавал. Видишь вон ту большую скалу?

У самого края скалы виднелось довольно большое отверстие – голову можно было просунуть, – и эта "труба" уходила почти вертикально вниз. Я сунул туда руку.

– Лучше бы ты этого не делал, – сказала Ио. – Оттуда так отвратительно воняет! – И она бросила в дыру цепь с кандалами. – Не думаю, чтобы они захотели снова заковать меня: небось побоятся, что и вторая цепь тоже соскочит и потеряется.

Один из наших моряков – только что они помогали вытаскивать второе судно на берег – принес бронзовую топочную коробку. Отверстия в ней светились на удивление ярко. Солнце уже скрылось за береговым выступом, и все кругом окутала густая тень.

– Попробую-ка я раздобыть нам поесть, – радостно заявила Ио. – Это ведь, в конце концов, моя обязанность.

– Вряд ли уже успели приготовить ужин! – крикнул я ей вслед, но она даже не обернулась. Тогда я подобрал свиток и двинулся за нею, но тут кто-то хлопнул меня по плечу.

Это оказался один из лучников.

– Она ничего дурного не сделает, – сказал я ему, – она всего лишь ребенок.

Он пожал плечами, показывая, что Ио его совершенно не интересует.

– Меня зовут Оиор, – сказал он. – Я сын Сколота. А ты Латро. Я слышал, как тебя этим именем называли фиванцы.

Я кивнул.

– Мне эти места совсем не знакомы, – сказал он.

– Мне тоже.

Он, казалось, удивился моим словам, однако продолжал:

– У этих эллинов слишком много богов! Вот у меня на родине приносят жертвы лишь красному огню, невидимому воздуху, черной земле, светлой воде, солнцу и луне, ну и еще стальному мечу. А их богов я не знаю. Тревожно мне, и моя беда станет общей для всех нас, чужих здесь. – Он настороженно огляделся. – Денег у меня, правда, немного, но тебе я отдам все. – Он протянул мне горсть бронзовых монет.

– Мне не нужны твои деньги, – сказал я.

– Возьми. Так в здешних краях скрепляют дружбу.

Чтобы доставить ему удовольствие, я взял одну монетку.

– Вот и хорошо, – сказал он. – Однако лагерь – не место для серьезных разговоров, да и ужин скоро поспеет. Когда поешь и выпьешь вина, поднимись на холм, – он указал мне на часовых, силуэты которых виднелись на фоне почти черного неба, – и дождись там Оиора.

И вот я жду его; и пока ждал, успел все записать в свой дневник. Солнце село, вскоре погаснет и его последний луч. Уже встает луна, и, если этот Оиор не придет в ближайшее время, я спущусь к костру и лягу спать.

Глава 10. ПРИ СВЕТЕ УЩЕРБНОЙ ЛУНЫ.

Я пишу, сидя у костра. Когда посмотришь вокруг, кажется, весь мир спит, бодрствуем лишь я и чернокожий. Он бродит по берегу, глядя на море, точно высматривает в ночи чей-то парус.

И все же я знаю: многие в лагере не спят. Один зашевелится беспокойно, другой сядет, посмотрит-посмотрит и снова ляжет. В деревьях и среди скал вздыхает ветер, и вздыхает еще кто-то неведомый.

Я спросил Гиперида, будем ли мы утром хоронить мертвых, но он сказал, что здесь мы их хоронить не будем и постараемся поскорее добраться до города, чтобы похоронить их там, среди близких – если они у этих мертвых есть.

Итак, начну с ужина. Ио принесла мне еды и вина, хоть я уже успел поесть до ее прихода, и мы с ней разделили вторую порцию, удобно устроившись под высокой скалой и прислонившись к ней спинами. Над морем вставала луна, на берегу горели костры из плавника да темнели вытащенные из воды корабли.

Гиперид действительно кормил команду отлично, так что никто даже не заметил, что я уже съел свою порцию. Ио выдали ужин для нас обоих, и я еще разок поел, а Ио переложила все, чего не хотела сама, на мой подносик, так что, когда я осушил свою чашу, промокнул пальцы кусочком хлеба и опустил подносик на землю, еды на нем оставалось еще порядочно.

– Можно и мне взять немного? – спросил кто-то, и я оглянулся.

То, что я принял за камень на вершине скалы, оказалось головой женщины.

Поняв, что ее заметили, она спустилась оттуда и подошла к нам. Тело ее было обнажено, однако, хоть она была уже и не первой молодости (насколько я мог судить при слабом свете ущербной луны), все же двигалась грациозно и отличалась дивной красотой. Грива ее черных волос была необычайно густой и буйной.

Когда она подошла ближе, я решил, что это, должно быть, последовательница какого-то тайного культа, ибо, несмотря на отсутствие одежды, она повязала вкруг бедер – точно поясок стыдливости – змеиную шкуру.

– Возьми, пожалуйста, – сказал я и протянул ей подносик. – Можешь съесть все, если хочешь.

Она молча улыбнулась и покачала головой.

– Господин! – испуганно вскрикнула Ио и вскочила, глядя на меня во все глаза. Я спросил, в чем дело. – Но там же никого нет! С кем ты говоришь?

Незнакомая женщина шепнула мне:

– Может, отдашь мне свою рабыню? Коснись ее – и она моя. Коснись меня – и я стану принадлежать ей. – Говоря это, она почти не двигала губами. А произнося слова "я стану принадлежать ей", отвернулась и стала смотреть на луну.

– Господин мой, неужели здесь есть кто-то еще? Кто же? Я никого не вижу! – беспокоилась Ио.

– Какая-то женщина, – ответил я. – У нее черные волосы и что-то вроде пояска из змеиной шкурки.

– Она похожа на того человека, что играл на свирели?

Я такого человека не помнил и лишь головой покачал.

– Пойдем к огню, – жалобно попросила Ио и потянула меня за руку.

Женщина шепнула мне:

– Не бойся. Я не причиню тебе зла. Я пришла, чтобы кое-чему научить тебя, предостеречь…

– И девочку не тронешь?

– Девочка принадлежит тебе. Но могла бы стать моей. Что в этом плохого?

– Уходи, – велел я Ио. – Беги к костру и жди меня там, я скоро приду.

Она не заставила себя еще раз просить и улепетнула, как кролик из-под копыт боевого коня, подпрыгивая на бегу и мелькая среди камней.

– Какой ты эгоист! – упрекнула меня женщина. – Сам поел, а я хожу голодная.

– Ты тоже можешь поесть.

– Однако ты скор на язык, что уже неплохо, да и соображаешь довольно быстро. Увы, мне не прожевать твоей пищи. – Она улыбнулась, и я увидел, как в лунном свете блеснули ее зубы, маленькие и очень острые.

– Я и не знал, что бывают такие женщины! А что, здесь все женщины на тебя похожи?

– Разве ты не помнишь? Мы ведь с тобой уже встречались и говорили, – промолвила она.

– Нет. Забыл, наверное.

Она внимательно посмотрела мне в глаза и плавно опустилась на землю рядом со мной.

– Если ты сумел забыть меня, то, должно быть, немало с тех пор повидал.

– И ты именно это пришла мне сказать?

– Ах, – воскликнула она, не отвечая, – да ведь ты и лица моего не помнишь!

Я кивнул.

– Ну а все остальное действительно выглядит теперь несколько иначе, чем прежде. Да, ты прав. Я пришла сообщить тебе именно об этом. Но есть и еще кое-что. Поважнее.

Я смотрел на нее во все глаза, восхищаясь ее прекрасным телом и белоснежной кожей.

– Что ж, с радостью выслушаю тебя.

Рука ее ласково скользнула по моему бедру, однако была холодна как лед.

– Возможно, когда-нибудь мы с тобой… Хочешь меня?

– О да!

– Ну что ж – возможно, позже. Возможно, я и полюблю тебя. Когда ты оправишься от своей раны. А теперь мне нужно кое-что важное сообщить. – Она указала на луну в небе. – Видишь богиню?

– Да, – сказал я, – теперь вижу, хотя мне, глупцу, всего лишь мгновение назад луна напоминала простой светильник.

– Тень уже легла на ее чело, – продолжала женщина, – а через семь дней все ее лицо скроется в тени. И она превратится в богиню мрака, и ты узришь ее именно такой, если она явится тебе.

– Не понимаю.

– Я ведь знаю: однажды она уже приходила к тебе в обличье светлой богини – но тогда близилось полнолуние. И раз она сделала это однажды, то непременно явится снова, так что тебе полезно побольше знать о ней. А за очень небольшую дополнительную плату я могу поведать тебе куда больше… и все это очень важные вещи…

Я не спросил, какова цена этих сведений. Я ее и так знал. И женщина это понимала.

– А можешь ли ты без моего разрешения заполучить девочку? Неужели можешь? Даже если она будет сидеть у самого костра и со всеми вместе?

– Я могу ее взять, даже если она сядет прямо в костер.

– Такую цену я никогда платить не стану.

– Учись быть мудрым, – сказала она. – Знание дороже золота.

Я покачал головой.

– Для меня любые знания слишком недолговечны; они исчезают в тумане, тают, как далекое эхо.

Она вскочила, сердито стряхивая пыль с колен и бедер – точно оправляла одежду, как это делают все женщины.

– А я-то хотела дать тебе знания! Ты, видно, не шутил, когда называл себя глупцом.

– Да неужели? Я уж и не помню.

– Да, это ведь так удобно – все забывать! Однако вспомни обо мне, когда встретишься с моей хозяйкой, в каком бы обличье она тебе ни явилась.

Вспомни, что я помогла тебе. И помогла бы значительно больше, если б ты проявил такую же щедрость, как и я.

– Постараюсь не забыть, – пообещал я.

– Но я все же предупрежу тебя, как обещала: девочка успела невредимой пробежать по склону холма, однако следующий, кто пройдет здесь, вскоре умрет. Слушай и запоминай!

– Я слушаю.

– Ну так жди, пока пройдет он. А потом можешь сам идти без опаски. – Она помолчала, облизнула губы и, склонив голову набок, прислушалась.

Я тоже прислушался: вдали со стуком осыпались под чьими-то ногами камешки.

– Ну вот, уже кто-то идет, – сказала она. – Я бы попросила его у тебя, но тогда умереть пришлось бы тебе самому. Заметь, как дружески я предупреждаю тебя! Как я милосердна и справедлива!

– Я вижу.

– Так не забывай об этом и о моем предостережении. Да, вот еще что. – Она быстро подошла к той скале, за которой пряталась, на мгновение исчезла, нагнувшись к самой земле, и тут же вновь оказалась рядом со мною.

Какой-то предмет с металлическим звоном упал к моим ногам.

– Здешние женщины любят класть под колыбель младенца нож, – сказала она, – считая, что таким образом отпугивают нас, хотя на самом деле это совсем не так. Во всяком случае, действует далеко не всегда. Правда, мы действительно не любим ни железа, ни стали. – Она снова нагнулась и вытерла руки о землю. – А почему – узнаешь позже.

Я подобрал брошенный ею предмет. То была цепь с кандалами.

– И впредь не позволяй своей девчонке бросать в мой дом всякую дрянь! – сказала она.

Мужской голос, грубый и низкий, окликнул меня: "Латро!" – и я посмотрел в ту сторону, а когда обернулся, женщина уже исчезла. На скале по-прежнему лежал камень, похожий на ее голову. Я подошел и поднял его. То был самый обыкновенный камень, и я отшвырнул его прочь.

– Эй, Латро! – снова крикнул тот человек.

– Я здесь, – откликнулся я и вскоре увидел высокую шапку из лисьего меха.

– Хорошо, что ты меня дождался, – сказал лучник, подходя. – Ты действительно настоящий друг.

– Да, – сказал я. – Только давай лучше пойдем поскорее к огню, Оиор. – Я не доверял ни той женщине, ни ее предостережениям и боялся за девочку.

– Нет, прежде поговорим. – Лучник помолчал, поскреб подбородок. – Друзья должны доверять друг другу.

– Это так.

– Я же говорил тебе, что не знаю здешних богов.

Я кивнул; видно было хорошо, почти как днем; луна светила ярко.

– А ты не знаешь богов моей страны, – продолжал Оиор. – И должен верить тому, что я о них рассказываю. Друг скажет другу только правду.

– Я поверю всему, что бы ты ни рассказал, Оиор, – сказал я. – Я только что видел нечто столь странное, что ты вряд ли сумеешь придумать лучше.

Он сел на землю почти там же, где только что сидела та женщина.

– Поешь со мной, Латро.

Я сел по другую сторону подноса.

– Я уже сыт.

– И я тоже, однако у нас в стране принято, чтобы друзья делили хлеб насущный. – Он разломил кусок хлеба и дал мне половину.

– Здесь тоже так делают. – Я съел свою половину, а он – свою.

– Когда-то нашей землей правили дети Киммера[65], – начал Оиор. – То был могущественный народ. Их владения раскинулись от Истра до Моря-Острова[66]. И больше всего сильны они были в магии, принося своих сыновей и внуков в жертву триединой богине Артимпасе[67]. В конце концов они убили даже сына своего царя, верного последователя богини Апии «Гея». А ведь это она – Великая Мать, породившая и людей, и всяческих чудищ, и все же кровь юного царевича дымилась на алтаре Артимпасы.

Но царю как-то удалось узнать об этом, и он простер руки к небесам и воскликнул: смерть тому жрецу, кто еще хоть раз осмелится принести в жертву киммерийца! Он послал свое войско, потребовав истребить всех колдунов, чтобы ни один в живых не остался!

Но семеро колдунов сбежали от преследований на восток, за Море-Остров.

Смерть гналась за ними по пятам, они долго скитались в пустыне, ночуя в убежищах из камней, но выжили и стали основателями многочисленного племени – невров[68]. – Он помолчал, а я ободряюще покивал головой в знак того, что слушаю его очень внимательно. – И невры начали войну с сыновьями Сколота; с помощью колдовства они уменьшали силу их мечей и в обмен на серебро получали прекрасных коней цвета лунного луча и юных девушек – в прислужницы гордым жрецам. И они использовали накопленные нами знания, подражали нам в одежде и обычаях, а вскоре заявили: «Сильны сколоты, но почему же они обитают в пустыне? Им следует пойти войной на сыновей Киммера, на жалкое племя, захватившее столь богатые и цветущие земли!» И мы взяли свои луки и стали воевать с киммерийцами.

Точно страшный ураган обрушились мы на них и разбросали по земле этот некогда богатый и сильный народ. Мы пользовались их дворцами как конюшнями, мы устраивали военные лагеря в их дивных храмах, горделиво высившихся над долинами. Давно это было. Да, мы заставили их пасть низко.

В хрониках аккуратно перечислены правители, сменившие друг друга с тех пор, как мы пришли в Киммерию, однако я сосчитать их не в силах. – Он вздохнул и умолк.

Мне показалось, я понимаю, зачем он все это рассказывает, и я спросил:

– А что же эти невры, Оиор?

– Разве может простой лучник судить о колдунах? Они по-прежнему живут на своих древних землях, к востоку от Моря-Острова. Однако среди нас они тоже встречаются, и никто не может их распознать: говорят они как мы, одеваются тоже, умело стреляют из лука и одним прикосновением могут укротить любого коня. Распознать их можно лишь благодаря особому знаку.

– И тебе он указан? – спросил я.

Он склонил голову в знак согласия.

– Апия выжгла тогда свое клеймо на проклятых неврах – такова была цена крови юного царевича. И каждый год, а порой и несколько раз за год, каждый из них меняет обличье. "Колдун" – так называет их твой народ, Латро, а сыновья Сколота зовут их "невры". Апия – по-нашему "земля", Артимпаса – "луна".

– Но как же все-таки эти невры меняют свое обличье?

– Глаза их затуманиваются, уши становятся острыми, ноги быстро мчат зверя по равнине…

Вдали провыла собака. Оиор вцепился мне в руку:

– Слышишь?

– Это всего лишь собака, – сказал я. – Небось на луну лает. Там недалеко деревня – Тевтрон называется, так мне наш кибернет сказал; а где деревня, там и собаки.

– Когда невры меняют обличье, то пьют кровь человеческую, и едят человечину, и будят мертвецов, заставляя их вставать из могил.

– И ты уверен, что кто-то из них рядом?

Оиор кивнул:

– На нашем корабле. Ты помнишь наш корабль? А в трюм ты когда-нибудь спускался, к самой воде?

Я покачал головой.

– Там лежат мешки с песком, там же держат кувшины с водой и вином, запасы хлеба, вяленого мяса и прочего. Я часто сторожил тех троих – мужчину, женщину и девочку. Помнишь?

Я снова кивнул.

– Однажды они очень захотели пить, к тому же все уже поели, а о них даже никто не позаботился. И пленный мужчина сказал об этом Гипериду.

Гиперид – человек добросердечный, он даже глаза этим пленным не выколол.

Так вот, он велел мне принести им из трюма воды, вина, хлеба, оливок и сыру. Я все принес и еще подумал: хорошо, что мне предоставилась эта возможность, иначе я бы, наверно, никогда ничего и не увидел… Я чуть задержался там, где гребцы всегда гребут стоя.

– На корме? – спросил я. – Там, где рулевые?

– Ниже. Пришлось согнуться, чтобы попасть туда. Я сделал шаг, потом второй, третий. Там было очень темно. Продукты ведь хранятся там, где стоят гребцы, – оттуда гнилая вода стекает каждый раз, как судно вытаскивают на берег. Если бы тогда я просто повернулся и ушел, то ничего бы не узнал, конечно. Но я все-таки сделал еще один шаг, и передо мной, во тьме, блеснули глаза. Не человеческие.

– Неужели кто-то из лучников – невр? Оборотень?

– Я уже видел такие глаза, – сказал Оиор спокойно, – когда умерла моя сестра. Они похожи на два белых камня – такие же холодные и блестящие.

Однако сколько я ни смотрю людям в глаза, а таких не вижу. Из разговоров тех пленников я узнал, что тебя благословили здешние боги: ты видишь невидимое. Ты должен посмотреть в глаза всем троим лучникам.

– Эти боги прокляли меня! – рассердился я – Как и ваших невров. Да и вряд ли Гиперид нам поверит.

– Смотри! – Оиор вытащил из-за пояса нож. – На клинке написаны слова молитвы, обращенной к Апии. Этот нож отправит проклятого невра прямо в могилу, а я еще и камней сверху навалю, чтобы он не смог вернуться, пока с могилы не уберут все камни. Ну что, сделаешь это?

– Предположим, сделаю, – сказал я. – Но что, если я тоже ничего не увижу? Ты мне поверишь?

– Ты обязательно что-нибудь увидишь! – Оиор показал на убывающую луну в небесах. – Вон она, Артимпаса. В глазах колдуна ты увидишь либо ее, либо черного волка, слугу Апии. И сразу все поймешь.

– Но если я все-таки ничего не увижу, – настаивал я, – то ты мне поверишь?

– Ты ведь друг мне. Я должен тебе верить.

– Хорошо, я посмотрю им в глаза.

– Вот и отлично! – Оиор встал и улыбнулся. – А теперь пойдем к лучникам. Я скажу: "Это Латро. Он друг сыновьям Сколота, он мой друг и враг всяческого зла". Я назову каждого по имени, а ты возьмешь его за руку и заглянешь в глаза.

– Понятно.

– Остальные будут слушать стихи того пленного, но лучники его никогда не слушают, потому что его речь для нас подобна гоготу гусей. Пойдем, это недалеко, и я знаю тропу.

То ли при луне видно было плохо, то ли что, но никакой тропы я там не заметил, хотя Оиор двигался на удивление уверенно и проворно. Он опередил меня шагов на пять, когда чья-то рука стиснула мне горло.

Глава 11. ХВАТКА НЕВРА.

Задыхаясь, я упал навзничь. Мелькнул длинный нож, и острие его уперлось мне в грудь; возможно, владелец ножа на мгновение заколебался, опасаясь, что нож может проткнуть не только мое, но и его собственное сердце.

Сверкнула сталь, и нападающий вдруг громко вскрикнул у самого моего уха. Оиор отшвырнул меня в сторону, и, с трудом переведя дыхание, я услышал, как хрустнула кость – ужасный звук, однако принесший мне радость хотя бы потому, что кость была не моя.

Когда я поднялся на ноги, Оиор вытирал окровавленное лезвие о пучок волос, висевший у него на поясе, а тот лучник, что чаще других сторожил пленных, со сломанной шеей валялся рядом.

– Спасибо! – выдохнул я. – Ты спас мне жизнь, Оиор.

Он будто и не слышал меня; дочиста вытерев нож, он молча сунул его в ножны. Я повторил, но уже громче:

– Спасибо, Оиор! Мы и без того были с тобой друзьями; теперь мы друзья до гроба!

Он пожал плечами:

– Ничего особенного, просто удачно попал. А если бы не попал? Нет, тут наша богиня вмешалась, не иначе!

– У меня, к сожалению, совсем нет денег, разве что та монетка, что ты дал мне… Но я непременно расскажу обо всем Гипериду. Он тебя наградит, я уверен.

Оиор покачал головой.

– Если ты мне действительно друг, Латро, то ничего никому не рассказывай. Для здешних жителей сколоты и невры – одно и то же, так что подозревать станут всех нас. Ступай лучше к костру и послушай того пленного поэта. А я уж сам этого колдуна похороню – его же собственным ножом могилу ему выкопаю да завалю камнями, чтоб выбраться не смог. А завтра нас уже здесь не будет.

– Хорошо, – согласился я. – Но ты должен знать, Оиор, что я все забываю, могу забыть и твой благородный поступок, и то, как ты спас меня сегодня. Но мы ведь с тобой по-прежнему останемся друзьями до гроба?

Правда?

Он протянул мне свой нож и снял с плеча лук.

– Положи руку на мой лук, – сказал он. – А вторую – на мой нож. Так мы, сколоты, клянемся.

Я сделал, как он хотел, а он поднял нож и лук к луне и торжественно провозгласил:

– Мы теперь больше чем братья, или пусть я умру!

– Больше чем братья, – эхом вторил я, – или пусть я умру.

– Если ты забудешь о нашей клятве, я тебе напомню, Латро, – сказал он, – и ты все вспомнишь. А теперь иди.

Я поднял с земли подносы и чаши и повернулся к Оиору, чтобы с ним попрощаться. Лучше б я этого не делал! Наверное, позже я смогу это описать – когда подберу нужные слова. Возможно, впрочем, что мне лишь показалось при свете луны…

Я бросился к костру и был уже совсем близко от него, когда услышал крики и стоны на берегу. Несколько матросов кого-то несли к нам, и сидевшие у костра бросились им навстречу. Подошел поближе и я.

Кровь еще сочилась из страшных рваных ран, но человек был уже мертв, и я отвернулся, чтобы не видеть его лица. Матросы столпились вокруг него, и, честно говоря, я был рад, что они заслонили от меня убитого.

Сквозь толпу протолкались Гиперид и кибернет. Я слышал, как кибернет спрашивал, где нашли убитого, и кто-то ответил: "У самой воды, господин".

Кибернет, должно быть, пощупал покойнику волосы, хотя мне этого видно не было, и сказал:

– Ну да, волосы еще совсем мокрые. Он, видно, купался. Ох, и в черный же час пришло ему это в голову! Я видел, как из моря вытаскивают такое…

– Дальше я не расслышал.

– Эй, парень – сказал Гиперид кому-то, – ступай на корабль, отыщи рулон парусины и отрежь, сколько надо, чтоб хватило его завернуть.

Матрос помчался стрелой.

Рядом со мной вдруг возник чернокожий; он знаками стал спрашивать, видел ли, я мертвого и знаю ли, что с ним случилось. А может, он спрашивал совсем о другом, да я не понял?

– Нужно поскорее соорудить алтарь, – снова принялся командовать Гиперид. – А ну за дело! Складывайте-ка здесь камни, да-да, прямо здесь – это место ничуть не хуже прочих!

По-моему, матросы были даже рады заняться работой. Алтарь словно сам собой поднялся над землею – каменная насыпь высотой примерно до пояса; наверху была устроена ровная квадратная площадка метра полтора шириной.

К нам присоединились Пиндар, та женщина и Ио.

– Где же ты был? – спросил он меня. – Ио сказала, ты пошел на гору, и, по-моему, очень беспокоилась. Я хотел сходить за тобой, да Гиперид меня не пустил. И ее, – он указал на женщину, – тоже. Наверно, боялся, что мы убежим. – Он понизил голос и прибавил почти шепотом:

– Пожалуй, он был прав.

Я неуклюже объяснил:

– Там был один человек, которого Ио видеть не могла. И разные другие еще…

– В дальнейшем, – сказала женщина, – постарайся держаться поближе к нам.

К нам подошел Гиперид и обратился к Пиндару:

– Я, конечно, кое-какие молитвы знаю, но вот если бы ты сочинил что-нибудь этакое, а?

– Я попробую, – кивнул головой Пиндар.

– Вот только времени у тебя маловато.

– Ничего, я постараюсь успеть. Как его звали?

– Кекроп. Он был гребцом из верхнего ряда, если это тебе важно. – Гиперид колебался. – Мне-то больше по душе короткие имена – легче запомнить, если раз или два услышишь.

– Я постараюсь, – повторил Пиндар и отвернулся, погрузившись в собственные мысли.

Покойного положили перед алтарем, а на самом алтаре разожгли костер из плавника. Десять матросов, обладавших хорошими голосами и поклявшихся, что на них нет ничьей крови, спели литанию морскому богу: "О, пощади нас, могучий, хребет лошадиный ломающий, складки земли сотрясающий, волны морские вздымающий! О, не забудь нас, всесильный, якоря среди скал укрепляющий, корабли у людей отнимающий, весну на земле начинающий!" И так далее, и тому подобное.

Когда они умолкли, Гиперид в латах и шлеме с синим крестом бросил в огонь хлеб и вылил вино из золотой чаши.

О, третий брат богов великих, Судьбой назначенный страною мертвых править, Прими ж наш скромный дар – вино и пищу - Во имя Кекропа, который страждал, Трудился честно, не жалея сил, Во благо брата твоего, царя морского. И вот израненный моряк волною выброшен на берег - Прими его, о темная река! Ты протекаешь под землею, Его ты унесешь в страну иную, к берегам безмолвным…

Неподалеку раздался вой какого-то зверя, и маленькая Ио испуганно прижалась ко мне.

– Не бойся, – шепнул я ей, – это всего лишь собака.

Чернокожий через голову девочки коснулся моего плеча. Я обернулся, и он, покачав головой, настороженно улыбнулся.

Гиперид уже почти кричал; никогда бы не поверил, что он обладает таким громоподобным голосом:

Но все ж не торопись, старик, гребец искусный, В своей ладье его переправляя душу На этот горький берег Смерти, Где не слышны раскаты океанского прибоя!

– Клянусь Двенадцатью! – прошептал Пиндар. – Он помнит все стихотворение целиком! А мне-то казалось, оно и "плевка" не стоит – я бы, во всяком случае, на него не поставил.

Умолкнув, Гиперид бросил в огонь фасоль, горсть мидий, немного мяса и еще какие-то продукты, а двое матросов залили костер, набрав морской воды в кожаные ведра, и еще двое быстро завернули покойника в саван и унесли прочь.

– Это замечательные стихи, – сказал я Пиндару.

Он молча покачал головой. Люди вокруг постепенно расходились, возвращаясь к большим кострам, горевшим близ вытащенных на берег кораблей.

– Нет, действительно замечательные! Ведь многие моряки не скрывали слез!

– Они были его друзьями, – возразил Пиндар. – Как же им не плакать? Да благословят тебя нимфы, но поэзия и должна потрясать до глубины души! – У него самого в глазах стояли слезы, и, чтобы скрыть их от меня, он поспешил прочь, волоча за собой по песку тяжелую цепь.

Я все еще не мог забыть той схватки на холме и не сводил глаз с извилистой линии горного хребта на фоне звездного неба. На одной из вершин отчетливо была видна фигура высокого мужчины с посохом, а рядом – фигурка пониже; видимо, ребенок.

Женщина, что сидела рядом с Пиндаром, ласково коснулась моей руки:

– Пойдем, Латро, пора.

– Нет, – сказал я ей, – я еще задержусь немного, а ты уведи отсюда Ио.

По-моему, на холме кто-то есть, и я непременно должен с ними поговорить.

Женщина и чернокожий посмотрели в ту сторону, однако явно ничего не увидели. Женщина одной рукой приподняла свою цепь, а в другой сжала ручонку Ио и поспешно повела ее прочь. С ними вместе ушел и чернокожий. А следом – один из лучников, но не Оиор.

Оставшись один, я увидел, как высокий человек стал спускаться с холма, направляясь ко мне. За ним тащился второй, маленький, который без конца спотыкался. Высокого человека окружало сияние; тот, что был пониже, не светился, однако казался совершенно прозрачным – я смутно видел сквозь него скалы и деревья. В лунном свете ни один из этих людей тени не отбрасывал.

Когда высокий человек спустился с холма и подошел совсем близко, я почтительно поздоровался и смог наконец рассмотреть его как следует.

Волосы и борода у него были седые, а лицо суровое, темное.

– И я приветствую тебя, – откликнулся он и поднял свой посох. Говорил он глубоким басом.

Как можно вежливее я спросил, не за Кекропом ли он пришел, и предложил проводить его к телу покойного.

– В этом нет необходимости, – сказал он и указал посохом на алтарь, у подножия которого лежало тело Кекропа до того, как его унесли. С изумлением я увидел, что тело снова лежит там. Затем мертвый встал и, несмотря на страшные раны, побрел по песку к высокому человеку.

– Ты зря страшишься мертвых, – сказал мне высокий, заметив ужас, отразившийся на моем лице. – Их бояться не стоит; никто из них не причинит тебе зла.

Тот, что был пониже, тем временем спустился на берег и двинулся к нам.

Судя по одежде, это был лучник, и, возможно, с нашего корабля, и я спросил высокого, не этот ли человек пытался меня убить.

– Да, именно он, – услышал я в ответ. – Однако теперь он так поступить уже не сможет и, пока не обретет свободу, останется моим рабом.

– Это же убийца! – воскликнул я. – Надеюсь, ты накажешь его за совершенное преступление?

При моих словах лучник покачал головой. Она болталась у него на шее из стороны в сторону, точно цветок на сломанном стебле.

– Он не может говорить, – пояснил высокий, – если ты первым не обратишься к нему. Таков мой закон, и я велю всем своим рабам соблюдать его.

Тогда я спросил мертвого лучника:

– Разве не ты убил Кекропа? Как можешь ты отрицать это, если убиенный тобой стоит рядом? – Сейчас, когда я пишу об этом, происшедшее кажется мне чрезвычайно странным, однако в тот момент все представлялось совершенно естественным.

– Спу убивал только во время войны, – прошептал мертвый лучник и коснулся своего глаза, как бы скрепляя свои слова клятвой. – Однако справедливости ради Спу непременно убил бы тебя, проклятый невр, чтобы отомстить за него.

– Нам пора, – сказал высокий. – Нехорошо, когда мертвые дольше обычного остаются на земле, и, кроме того, у меня много других дел. Я задержался здесь лишь затем, чтобы сообщить тебе, что моя теща намерена послать свою дочь для встречи с тобой. Смотри, не забудь.

– Я очень постараюсь не забыть, – пообещал я.

Он одобрительно кивнул и сказал:

– Ну а я, если смогу, еще раз напомню тебе об этом. Милосердие мне неведомо, я такой, какой есть, но она, возможно, проявит по отношению к тебе милосердие, и я смогу чему-то у нее научиться. Надеюсь, она, по крайней мере, будет справедлива. – Он сделал шаг вниз, и мне показалось, что он спускается по лестнице, видеть которую мне не дано. С каждым шагом он погружался все глубже в землю; мертвые моряк и лучник следовали за ним.

– Прощай! – крикнул я. Потом, сам не знаю почему, прибавил, обращаясь к лучнику:

– А тебя я прощаю! – Он улыбнулся в ответ – странно было видеть эту улыбку мертвеца – и коснулся своего лба.

Потом все трое исчезли.

– Ах вот ты где! – Это был кибернет в сопровождении матроса, вооруженного дротиком. – Тебе не стоит уходить далеко от лагеря одному, Латро. Это опасно. – И он шепотом прибавил:

– Мне только что стало известно, что один из лучников пытался убить тебя. Верный мне человек, который немного понимает их дурацкую болтовню, слышал, как лучники говорили об этом. Помнишь его? – Он указал на матроса, и я покачал головой. – Я предпочел его другим, потому что он парень крепкий и с тобой уже немного знаком. Он уже сторожил тебя. Его зовут Лисон. Теперь он не должен оставлять тебя одного… ну и ты не должен никуда от него уходить, понял? Таков мой приказ.

– А того лучника, что хотел убить меня, звали Спу? – спросил я.

– Да, а что? – удивился кибернет. – Откуда ты знаешь?

– Я только что разговаривал с ним. По-моему, это был простой честный человек.

Кибернет удивленно посмотрел на Лисона; тот недоверчиво качал головой, уставившись в землю.

Кибернет откашлялся и сказал:

– Ну что ж, если снова встретишь этого Спу, прежде чем мы сами найдем его, не забывай, что он может оказаться и не столь дружелюбным. Надеюсь, впрочем, что Лисон тебя одного не оставит.

И теперь Лисон действительно постоянно рядом со мной, хотя в данный момент он спит. Не сплю лишь я один, да еще мой чернокожий друг и часовые, которых Гиперид оставил сторожить лагерь и корабли. Несколько минут назад я увидел, как очаровательная молодая женщина спрыгнула на землю с самого большого из кораблей и подошла ко мне. Я спросил, кто она такая.

– Ну как же, Латро, – улыбнулась она, – ведь ты столько раз за последний день повторял мое имя! Но, может быть, ты рассчитывал увидеть этакую полнотелую красавицу с рыжими волосами? Если хочешь, я могу стать и такой.

– Нет, – сказал я, – сейчас ты куда красивее, чем та картинка на парусе.

Улыбка исчезла с ее уст.

– И все же простым девушкам везет больше, – вздохнула она. – Спроси хотя бы свою крошку Ио.

Я не понял, что она хотела этим сказать, и, по-моему, она догадалась об этом, однако ничего пояснять не стала.

– Я хотела лишь сообщить тебе, что направляюсь к нашей великой Праматери, – промолвила она. – Когда-то я была ее жрицей[69]; и хотя меня давно увезли от нее, возможно, это все еще имеет какое-то, пусть самое малое, значение. А поскольку ты сегодня так искренне восхищался моей красотой, я попрошу ее быть к тебе доброй.

– А что, она действительно милосердна? – спросил я, припоминая, что говорил мне высокий властелин мертвых.

Европа с сомнением покачала головой.

– Иногда она проявляет необычайную доброту, однако по-настоящему милосердным никого из нас не назовешь, – сказала она и вошла прямо в гору, где для нее приоткрылась дверь.

А сейчас я вижу на корабле другую женщину. Она ходит по палубе в глубокой задумчивости, вся залитая лунным светом. На ней шлем с высоким гребнем, как у Гиперида, в руках щит, на котором видны извивающиеся змеи[70].

Лицо ее чем-то напомнило мне лицо Оиора – оно было у него таким, когда я оглянулся и увидел, как он склонился над мертвым лучником. А когда я впервые повстречал его на берегу и позже, когда мы разговаривали в темноте на холме, его загорелое лицо было таким же открытым, как у всех наших матросов, хотя в нем и не хватало свойственной эллинам живости и лукавства; лицо Оиора было суровым, простым, и чем-то он, пожалуй, напоминал рабочего быка или боевого коня. Наверное, в этом мы с ним отчасти похожи, и именно потому он мне так нравился.

Однако в тот момент, когда я, уходя, обернулся, лицо его показалось мне совершенно иным, хотя все черты вроде бы остались прежними. Теперь оно скорее напоминало лицо ученого, причем явно интересующегося черной магией, или лицо мудреца, который свою премудрость от людей скрывает и использует им во вред. И еще: глядя на мертвого лучника, Оиор улыбнулся и погладил его по бледной щеке, как мать гладит своего ребенка.

Это мне необходимо запомнить.

Глава 12. БОГИНЯ ЛЮБВИ.

Хозяйка голубей[71] некогда благословила эти места, посетив их.

Однако варвары сбросили ее статую с пьедестала, и обе руки оказались отбиты. Мы с чернокожим поставили статую на прежнее место – весьма благочестивый поступок, как говорит Пиндар, полагая, что это безусловно поможет нам за-воевать расположение богини. И хотя отколотые руки статуи лежат на земле вместе с мраморными голубями, что застыли на пальцах, все равно – она самая прекрасная из богинь.

Впрочем, сперва мне следовало бы написать о том, что случилось раньше, пока я еще это помню. И событий было не так уж мало.

Мы вошли в Саламинский пролив поздним утром, но все вокруг окутывал густой туман. Первое, что я ясно помню, – это множество хижин, карабкавшихся по крутым и высоким берегам острова Саламин; большая часть хижин была без крыш.

Именно здесь, по словам Гиперида, афинские беженцы спасались от воинов Великого царя, и многие остались там даже после окончания знаменитого сражения, опасаясь возвращения вражеского войска. Теперь же, когда и на суше над персами была одержана решительная победа, беглецы стали покидать свои жалкие хижины и возвращаться в Афины.

На восточном побережье острова имеются три удобных бухты, а сам город Саламин расположен на юге, и там по-прежнему проживают наиболее богатые из переселенцев, поскольку устройство тамошних домов обошлось им недешево, и теперь оказалось жалко бросать роскошные виллы. По словам Гиперида, мы должны зайти в среднюю бухту и забрать некоторое количество наименее обеспеченных переселенцев, чтобы отвезти их домой.

– Именно в этой гавани, – рассказывал Гиперид, – мы и укрылись перед сражением. Многие члены моей команды оставили здесь семьи. Все помогали нам, кто чем мог.

Тут вмешался Пиндар:

– Ты же был ранен именно в этом сражении, Латро! Впрочем, никому об этом не говори, поскольку воевал ты на стороне врага. Таких, как ты, на Саламине не любят.

– Таких, как ты, тоже, – заметил Гиперид. – Ведь стоит им услышать твой беотийский говор, и они тут же побьют тебя камнями, так что лучше вообще не сходи на берег. Ты ведь тоже воевал на стороне персов, не так ли? Вряд ли тебе удалось не участвовать в военных действиях – по-моему, тебе не больше сорока, да и выглядишь ты вполне пригодным для военной службы.

Пиндар ухмыльнулся в ответ:

– Ты прав, Гиперид, мне тридцать девять – мужчина в самом соку. Ты ведь еще не забыл, что это лучший возраст для мужчины? Что же касается сражений, то ты, наверное, помнишь, что писал Архилох[72]:

И деревенщина теперь моим щитом владеет благородным. Я вынужден бежать был, щит мой обронил в дороге; Со мною вместе многие бегут с полей сражений. Не все ль равно? Чужой добычей станет завтра Утраченное мною нынче… Гиперид погрозил ему пальцем.

– Ох и попадешь ты в беду, поэт! В этом городе многим твое красноречие придется не по вкусу. И уж сдерживать свое возмущение они не станут.

– Что ж, если уж мне суждено непременно попасть в беду, так ведь и у тебя, мой добрый господин, дела не так хороши. Ну почему бы тебе просто не освободить меня? Ведь тогда, если во время следующей войны ты вдруг окажешься моим пленником, клянусь: я буду с должным уважением обращаться с тобою.

Мы уже шли на веслах, ибо ветер дул с северо-востока, а течение в заливе и без того сносит судно к югу. На веслах легче было сохранить прежний курс и спокойно войти в гавань. Уже стала видна толпа на берегу, и кибернет отдал распоряжение убрать мачту и парус.

Гиперид послюнявил палец и поднял его, определяя направление ветра.

– Какой слабый! Как ты думаешь, Борей не подует? – обратился он к кибернету. Тот только пожал плечами:

– Такое, конечно, бывало, господин мой, но я бы на это рассчитывать не стал.

– Да я особенно и не рассчитываю, однако не будем все же сбрасывать такую возможность со счетов. А пока пусть наши гребцы попотеют немного – им только приятно будет продемонстрировать женам и детям, как тяжек их труд.

– Это верно, Гиперид, но я бы на твоем месте все-таки поставил парочку воинов у сходней, иначе у нас на борту в один миг окажется столько женщин, что мы просто перевернемся.

– Я уже отдал приказ, – кивнул Гиперид. – К тому же не вредно будет на некоторое время вытащить суда на берег. А сейчас я хочу кое-что сообщить команде.

– Да, суда придется вытащить.

– Вот и ладно. – Встав и обратившись лицом к гребцам, Гиперид поднял руку, призывая к молчанию, и проревел:

– Слушай мою команду! Суши весла!

Черпальщик, можешь пока оставить свой ковш в покое. У кого еще остались семьи на этом острове?

Примерно половина гребцов подняли руки, включая Лисона.

– Ну хорошо. Мы не хотим терять слишком много времени, так что те, у кого здесь семей нет, пусть останутся на своих скамьях. А тех, у кого они есть, кибернет будет выкликать по двое к сходням – одного с левого борта, второго с правого. И чтобы больше шести человек сразу я на сходнях не видел! Если заметите на берегу родных – жену, детей, родителей, ваших или жены, но больше никого – скажите им, чтоб подошли к сходням, и воины пропустят их на борт. Если вы никого не увидите, значит, ваша семья скорее всего уже вернулась домой, так что спокойно возвращайтесь на свои места и уступайте место следующим. Мне же придется сойти на берег… – в ответ послышались сдавленные стоны, – хм… чтобы посоветоваться с местными властями. Ацет и его помощники остаются вместо меня, и если вы еще сохранили разум, то поступите, как они велят. Вы несете полную ответственность за своих родственников после того, как они окажутся на борту, так что присматривайте за ними в оба, иначе их тут же ссадят на берег. До Пирея всем запрещено покидать судно. Я постараюсь вернуться к тому времени, как ваши семьи уже будут устроены кибернетом, и мы немедленно выйдем в море. Я намерен добраться до Пирея засветло, слышите?

– По рядам гребцов пролетел недовольный шумок. – И возражений не потерплю!

А пока отдыхайте – до следующей передышки вам придется немало потрудиться.

Команда, слушай мой счет! – И Гиперид принялся отбивать ритм, хлопая в ладоши, а мальчик-флейтист поднес свой инструмент к губам. – Люблю жену, она меня! Гребу, гребу, все нет конца! Невеста ждет, люблю ее! Волна к волне, все без нее!

Гребцы подхватили незатейливый припев, и вскоре матросы с чалками уже выпрыгнули на берег, где по меньшей мере тысяча женщин, одетых бедно и неряшливо, с криками бросились нам навстречу; женщины выкликали какие-то имена, поднимали повыше детей и размахивали разноцветным тряпьем. Гиперид, чьи латы я только что полировал весьма похожими лоскутами, едва сумел пройти по сходням – толпа женщин давила так, что воины вынуждены были отбиваться древками копий.

Удивительно (по крайней мере для меня), но многие женщины и в самом деле оказались женами и матерями наших гребцов. Когда взаимные восторги немного улеглись, кибернет велел всем сесть на скамьи, поставленные поперек судна под палубой, и пригрозил, что выбросит пассажиров за борт, если корабль, потеряв равновесие, перевернется, что, по его словам, непременно случится, поскольку детям позволяют бегать, где им вздумается.

Между тем ко мне подошел один из лучников и сказал:

– Я Оиор. Ты не помнишь меня, Латро?

Я молча покачал головой, но Ио, вцепившись в мой хитон, прошептала:

– Берегись, господин мой! Помнишь, что говорил Лисон?

– Оиор не причинит Латро вреда, – возразил лучник. – Это Спу хотел убить Латро, но теперь Спу мертв.

– Да, я тоже так понял, – вмешался Пиндар. – Гиперид считает, что этот Спу сел на корабль в Тайгетских горах. А ты как думаешь, Оиор?

Лучник рассмеялся:

– Оиор – сын Сколота. Оиор не думает. Спроси кого хочешь – все ваши люди считают, что сколоты думать не привыкли. Но скажи: разве не грустно тебе смотреть, как все эти мужчины вновь соединились со своими семьями, а сам ты далеко от родных?

– У меня и родных-то нет, да и семьи, собственно, тоже, хотя я благодарил бы богов, если б она была, – ответил Пиндар. – Впрочем, будь у меня родственники, кто-нибудь уже предъявил бы свои права на мое поместье.

Так что мне остается надеяться, что благородные афиняне, столь враждебно сейчас настроенные по отношению к фиванцам, все же оставят мне мою собственность, – иначе я окажусь без средств к существованию и меня должны будут содержать богатые родственники, которых у меня как раз и нет!

– Жаль мне тебя. У Оиора есть жена и дети. – Лучник согнул руку примерно на уровне пояса, вытянув четыре пальца. – Вот сколько у меня сыновей! И еще много-много дочерей. Слишком много. Хочешь девочку?

Позабавишься с ней пока, а потом, когда она подрастет, как-нибудь ее обеспечишь. Сам выберешь. Оиор очень дешево продает.

– Да как он может! – задохнулась от возмущения Гилаейра. – Неужели это действительно правда? И они продают собственных дочерей?

– Ну разумеется! – сказал Пиндар. – Все варвары так делают, за исключением, пожалуй, их царей. И это очень мудро, по-моему. Детей понаделать легко, а сколько с ними потом хлопот? Я на твоей стороне, Оиор.

– Легко мужчинам! – рассердилась Гилаейра. – А ведь рожают-то женщины!

Я, правда, собственного опыта не имела, но другим не раз помогала. Вот, например, моя тетушка…

– Которая нас совершенно не интересует, – прервал ее Пиндар.

– Ты часто разговариваешь с капитаном, – обратился к нему лучник. – Оиор хочет знать: куда, по-твоему, пойдет дальше этот корабль?

– В Пирей. Там его переоснастят, и, поскольку судно в отличном состоянии, это займет не больше двух дней. Затем суда Гиперида, видимо, присоединятся к остальному флоту, который, по моим представлениям, болтается где-то у Круглых островов[73], рассчитывая поймать уцелевшие корабли Великого царя. А может, стратеги сейчас стряпают для нашего замечательного Гиперида новое задание. Никогда ведь точно не предугадаешь, если идет война.

– Ну а ты сам? Что будете делать вы все – девочка, женщина, чернокожий?

– Нас, скорее всего, оставят в Афинах. Тех, кто родом из нашего Светлого города, продадут как рабов. Мне так кажется. Впрочем, если мне вернут поместье, я тут же выкуплю всех на свободу, а если нет – что поделаешь. Латро и чернокожего, возможно, тоже продадут – но, опять же, если у меня будут деньги, я их сразу выкуплю, и тогда Латро сможет подчиниться велению Светлого бога. Если же их сочтут военнопленными, я посмотрю, как можно будет им помочь.

– Я не желаю быть освобожденной рабыней! – заявила Гилаейра. – Я рождена свободной!

– Однако рождена в городе, который теперь завоеван другим государством, – сухо напомнил ей Пиндар.

– А лучников в Пирее отпустят на берег? – спросил Оиор.

– Разумеется. Я полагаю, там с вами и расплатятся. Во всяком случае, если вы этого потребуете. А потом вы сможете отправиться по домам.

– Оиор, возможно, оставит этот корабль и перейдет на какой-нибудь другой, – сказал лучник.

И я спросил его, неужели служба в чужих войсках в качестве наемника является для него единственным источником средств к существованию.

– Но ты ведь и сам наемник, – сказал он. – Так и этот поэт говорит.

– Это верно, – согласился я. – Но я хотел узнать про тебя – вдруг я сам хоть что-нибудь вспомню из своей прошлой жизни? У тебя есть жена и дети, это я слышал; а есть ли у тебя дом и земля?

Он покачал головой.

– У сколотов таких вещей не бывает. Мы живем в кибитках, переезжаем с пастбища на пастбище. У Оиора много, очень много лошадей и всякого скота.

Здесь, на юге, я видел у вас свиней и овец, которых никогда прежде не видел. Но эти животные слишком медленно передвигаются. Они не смогут жить в моей стране.

– Не слепит ли тебя солнце, Оиор? – спросил Пиндар.

– Да. Оно слишком яркое да еще отражается в воде! – Оиор, не поднимая головы, смотрел себе под ноги. – А глаза для лучника – все. Я пойду.

Когда он ушел, Пиндар заметил:

– Довольно странно, тебе не кажется?

– Что? Для лучника иметь слабые глаза? – спросил я.

– Они стали вдруг слабыми, – прошептала Ио, – лишь когда он смотрел на тебя, господин мой!

Гиперид, как и обещал, вернулся, когда на корабль как раз поднимались последние семьи моряков. Он привел с собой десяток хорошеньких женщин в красивых – желтых, розовых и красных – одеяниях, в золотых и серебряных украшениях. Некоторые женщины несли в руках флейты и маленькие бубны, однако основной багаж – множество корзин и сундуков – тащили носильщики, нанятые их предводительницей, пышнотелой и рыжеволосой женщиной с холодными голубыми глазами и значительно моложе Гиперида. Она взошла вместе с ним на корму, когда мы уже отталкивали судно от причала; теперь оно сидело так глубоко, что рукояти весел в нижнем ряду чуть не касались поверхности воды.

– Ну-ну, – сказала рыжая женщина, поглядывая на меня. – Вполне подходящий парнишка! Ты где его взял?

– Все они попали ко мне на борт в Коринфе. Я ведь тебе уже рассказывал.

Латро можно полностью доверять – наутро он уже забывает все сказанное ему вчера.

– Правда?

Никогда бы не подумал, что эти ледяные глаза могут излучать искреннюю печаль и сочувствие.

– Клянусь! Вот я тебя с ним познакомлю, а завтра он даже имени твоего помнить не будет, если не запишет его в свою книгу. Верно, Латро?

Желая доставить ей удовольствие и немного подразнить Гиперида, я сказал:

– Ну разве я могу забыть такую женщину? Никогда! Ее достаточно раз увидеть!

Она улыбнулась, и на щеках у нее появились ямочки. Потом она взяла меня за руку обеими своими руками, маленькими и чуть влажными, и сказала:

– Меня зовут Каллеос, Латро. А ты знаешь, что удивительно хорош собой?

– Нет, – сказал я. – Но все равно – спасибо на добром слове.

– Очень хорош! Ты мог бы позировать какому-нибудь скульптору. Впрочем, может, еще и будешь позировать. А уж если б ты деньги имел, так и вовсе был бы неотразим. Денег ведь у тебя нет, верно?

– У меня есть вот это. – Я показал ей свою монетку.

– Обол! – рассмеялась она. – Где ты его взял?

– Не знаю.

– Он что, шутит, Гиперид? Неужели завтра он действительно забудет, кто я такая?

– Да, если не запишет в свою книгу, которую всегда носит с собой, да еще если вспомнит, что нужно прочесть свои записи.

– Но это же просто замечательно! – по-прежнему улыбаясь мне, воскликнула Каллеос. – Знаешь, Латро, твоя монета – это не деньги, так, мелочь. Вот дарик[74] или мина уже что-то значат. Гиперид, отдай его мне, а?

Гиперид яростно замотал головой.

– Дорогая, эта война совершенно разорила меня, всю торговлю кожей нужно налаживать заново. В прежние времена я бы, разумеется, подарил его тебе, но теперь… – Он пожал плечами.

– А нам, думаешь, сладко здесь пришлось, на этом Саламине, битком набитом беженцами? А ты, Латро, выглядишь достаточно сильным. Умеешь ли ты драться на кулаках или бороться?

– Не помню.

– Я видел, как он управляется с мечом, – сказал Пиндар. – Без копья и без щита. Если бы я был стратегом, отдал бы за него десяток гоплитов!

Каллеос глянула на него:

– А ведь ты мне как будто знаком, беотийский свиненок?

– Верно, – кивнул Пиндар. – Мы с друзьями не раз обедали в твоем доме до прихода варваров.

– Вспомнила! – Каллеос прищелкнула пальцами. – Ты тот самый поэт! И ты еще попросил Роду помочь тебе написать любовную поэму – правда, закончилось это несколько… хм…

– Пожалуй, излишне патетически, – подсказал ей Пиндар.

– Вот именно! Как твое имя?

– Пиндар, госпожа моя.

– Ах да, Пиндар! Извини, что назвала тебя беотийским свиненком. Ты же понимаешь – война, все сквернословят. Гиперид конечно же разрешит тебе пойти ко мне в гости сегодня вечером? Особенно, если желает соблюсти собственную выгоду. Не знаю, правда, на месте ли мой дом, но мы с девушками постараемся к вашему приходу все привести в порядок, даже если дом отчасти разрушен. Денег я от тебя не потребую. А если ты сам в них нуждаешься, могу ссудить тебе несколько драхм – отдашь, когда доберешься до дому.

Вот уж не думал, что Пиндар потеряет дар речи! Однако же он явно не находил слов, чтобы поблагодарить Каллеос. В конце концов вмешалась Гилаейра:

– Спасибо тебе, госпожа моя. Ты очень, очень добра!

– Постойте! – Пиндар даже подпрыгнул и взмахнул руками. – Я понял: наш Светлый город спасен! – Он закружился на месте, широко раскинув руки, и обнял Гилаейру и Ио. – Это значит – свобода! И мне вернут мое поместье! И я получу деньги! Мы все снова обретем свободу!

– Это правда, Гиперид, – подтвердила Каллеос. – Благодари спартанцев, Пиндар. Афиняне хотели сжечь Фивы и подчинить себе всю Беотию, но спартанцы были против. Они хотели, чтобы с севера Афинам всегда угрожал враг.

Глава 13. О, СЛАВНЫЙ ГОРОД В ВЕНЦЕ ФИАЛКОВОМ!

– Вот и разрушен сияющий оплот эллинизма! – воскликнул Пиндар. Легкий голубой дымок висел над развалинами бывшего города Мысли бессмертной[75], и хотя сам город был построен достаточно далеко от моря (Пирей, стоявший на самом берегу, пострадал значительно больше), прозрачный воздух и яркое солнце безжалостно подчеркивали жалкий вид некогда великих Афин.

– О, славный город в венце фиалковом! – Пиндар отвернулся.

– Как можешь ты петь хвалы Афинам? – возмущенно спросила Гилаейра. – Ведь афиняне точно так же поступили бы с нашим городом, если бы не спартанцы!

– Но ведь мы предпочли сдаться, – возразил ей Пиндар, – и потерпели поражение, даже будучи союзниками Великого царя. Они же отчаянно сопротивлялись натиску врага и победили, несмотря на то, что многие, в том числе и мы, перешли на сторону персов и оказались не правы. Разрушены были Афины, тогда как именно Фивы заслуживали быть разрушенными.

– Неужели ты действительно так думаешь?

– Да. Я очень люблю наш город Светлого бога – насколько человеку вообще дано любить свою родину – и я рад, что Фивы остались целы. Однако в Афинах я учился вместе с Агафоклом и Аполлодором[76] и не стану лицемерно утверждать, что этот великий город был разрушен лишь согласно воле богов.

Чернокожий знаками призвал меня к молчанию, давая понять, что мы с ним оба участвовали в разрушении Афин. Я понимающе кивнул, надеясь, что больше никто не заметил нашего безмолвного разговора.

Только что на корму явился, потирая руки, довольный Гиперид. Ветер сменился на северный, стоило нам выйти из гавани, и Гиперид считал, что это нам помогают Великие боги.

– Ах, какой корабль! Нагружен по самый планшир, а все равно других обгоняет! Слышишь шум волн, мой мальчик? Это шумит прибой у берегов Аттики, той страны, где на свет родились и я, и мой прекрасный корабль.

Если бы я знал, какое это замечательное судно, я бы заказал три триремы, а не одну! Ну что ж, остальным моим шкиперам не повезло. Ничего, пусть знают, кто здесь хозяин!

– "Клития" уже идет на веслах, господин мой, – тоненьким голоском сообщила Ио. – Да и "Эйидия" тоже.

– Они думают, что так сумеют обогнать "Европу", малышка. Ох, зря надеются! Куда им до нас!

Через несколько минут вся команда принялась за работу. "Люблю я сына, он мне мил! Но я гребу что было сил!" Они гребли действительно что было сил и к пристани подошли, на целый корпус обогнав "Эйидию" и на три корпуса – "Клитию".

Я прошел на нос и присоединился к Каллеос. Матросы отвязывали мачту, а Каллеос присматривала за своими красотками, которые то ссорились, то шутили с воинами.

– Правда, красивый у них парус? – спросила меня Каллеос. – Честное слово, мне ужасно жаль, что его спустили.

– Однако картинка на нем раза в два хуже оригинала, госпожа, – возразил я ей.

Голубые глаза ее вспыхнули от удовольствия.

– Я чувствую, Латро, мы с тобой найдем общий язык!

– Так, значит, я должен отправиться с тобой, госпожа?

– Да, хотя Гиперид еще не подписал купчую. Но мы уже скрестили пальцы в знак совершенной сделки, и он подготовит все документы сегодня к вечеру.

Видишь ли, Латро, в моем деле очень нужен мужчина, способный поддерживать порядок. Лучше, конечно, не пускать в ход кулаки или оружие, однако порой следует кое-кому и отпор дать. Прежде у меня служил свободный гражданин по имени Гелло, однако его забрали в армию, а зимой, по слухам, взяли в плен и убили. Будь вежлив, старательно выполняй свои обязанности, не беспокой без нужды моих девушек – если, разумеется, они сами того не захотят – и никогда не узнаешь, что такое кнут. Но если разозлишь меня, и… что ж, на серебряных рудниках такому силачу, как ты, всегда место найдется.

– Я запишу твои слова и постараюсь ничего не забыть, – пообещал я ей, думая при этом, что никакой я не раб и пусть эти люди говорят что угодно.

Как только мачта была убрана, мы скользнули под навес. Моряки и их семьи уже толпились на берегу. Я пошел было к ним, но Каллеос остановила меня:

– Подожди, пусть уйдут. Ошибаешься, если думаешь, что я намерена тащиться в город пешком. Ничего, скоро мы с тобой познакомимся поближе.

Хорошо бы, конечно, нанять носилки с балдахином, если такие найдутся, но в любом случае я спешить не намерена. И уж тем более не желаю, чтобы вокруг сновала их ребятня.

– А ты скажи, сколько готова заплатить носильщикам, и я найду для тебя носилки, а носильщиков заставлю подняться прямо на корабль.

Она, склонив голову набок, посмотрела на меня.

– А ты, пожалуй, еще лучше, чем мне показалось сначала. Слушай: у меня отличная идея! Сразу у причалов сверни налево и ступай дальше по самой узенькой улочке из тех, что увидишь перед собой. Минуешь трое ворот по левой стороне и в следующем доме найдешь человека, который обычно дает напрокат носилки. Возможно, и он, и его носилки уцелели. Хотя, видимо, большая часть носильщиков служит сейчас на флоте. Скажи, что тебя послала Каллеос. Заплатишь ему обол за кресло без носильщиков, мы ему его вернем завтра утром. Если он не согласится, брось обол на землю и возьми кресло сам. Вот тебе деньги – обол и драхма: вдруг он потребует залог? Принеси кресло сюда, и мы попросим кого-нибудь из матросов вместе с тобой отнести меня.

– Мне кажется, я знаю такого человека, госпожа. Ему и платы не потребуется, только ты потом покорми его.

– Но это же просто замечательно! Давай действуй!

Я махнул рукой чернокожему, и вместе с ним мы без труда договорились с владельцем кресел и принесли одно на корабль – легкое, с длинными ручками и расписными подушками.

– Я на этом проклятом острове ужасно похудела! – сообщила Каллеос, усаживаясь в кресло. – На мне просто все висит! Зато вам повезло.

Пока я ходил за носилками, она успела договориться с добрым десятком матросов, которые тащили за нами следом ее корзины и сундуки с нарядами.

Получилась настоящая процессия, и впереди всех выступали ярко одетые женщины, настроенные чрезвычайно весело. Они были просто счастливы, что вернулись наконец в родной город, хоть Афины и лежали в руинах. Когда мы достигли груды камней – все, что осталось от городской стены, – Каллеос велела своим девицам бить в бубны и играть на флейтах, а высокая красивая женщина по имени Фая ударила по струнам лиры и запела.

– Чудесный у нее голос, не правда ли? – проговорила Каллеос, и я не мог с нею не согласиться. – Я могла бы получать за нее по две драхмы в ночь, если б она хоть немного занялась философией! Да только она не хочет, глупая. Впрочем, вбить знания в ее тупую башку почти невозможно. В прошлом году я упросила одного из лучших афинских софистов давать ей уроки. Ну и когда через три дня попросила ее рассказать, что она успела узнать, так она только и вымолвила: "А какой, собственно, в этих занятиях прок?" – Каллеос удрученно покачала головой.

– А действительно, какой в них прок, госпожа?

– Как?… Ну естественно, две драхмы за ночь, дурачок! Разве мужчина станет платить столько, если не будет уверен, что спит с чрезвычайно образованной девицей? Ему даже не так важно, красива ли она и умеет ли угодить ему. Нет, он вовсе не требует, чтобы она беседовала с ним о Солоне[77] или о том, что является первоосновой мира – огонь или вода; но ему хотелось бы думать, что она сможет беседовать на такие темы, если он того захочет. Кстати о Солоне. – Каллеос захихикала. – В молодости я знала одну женщину – она уже была довольно старая, – добрую приятельницу этого Солона. Как ты думаешь, каких женщин он больше всего ценил? Когда ему попадалась такая, что могла бы пить вино с ним наравне! Старуха уверяла меня, что это правда. И знаешь, ему в итоге подыскали подходящую – огромную светловолосую женщину из племени гетов[78], которая стоила целое состояние. Она пила с этим Солоном всю ночь, занималась с ним любовью и сумела знаками поблагодарить его, когда он достаточно щедро расплатился с нею да еще и одарил подарками. Ну, потом он ушел домой, а хозяин и сутенер – это твоя будущая работа, Латро, – велели девушке вставать. Она встала, да не устояла на ногах, упала и сломала себе нос.

Я глаз не мог оторвать от висевшего над городом дыма. Потом спросил, неужели Афины до сих пор еще горят, ведь город разорили, насколько я понял, еще прошлой осенью.

– Ах, это уже не те пожары, которые устроили варвары, – сказала Каллеос. – Просто жители жгут мусор, расчищая свои пепелища. И пыли в воздухе тоже висит много. Стоило уйти армии Великого царя, и люди в Афины стали возвращаться почти сразу; они возвращались большими группами, море в этом году было особенно спокойное. После победы при Платеях вернулись даже самые богатые греческие семьи, а это значит, что мои клиенты снова будут жить в Афинах, а не на Саламине. Мы дома! И пусть звучат музыка и песни, пусть все мои друзья узнают, что Каллеос и ее девушки тоже вернулись!

Смотри, вон на священной скале строится новый храм в честь нашей богини.

Мне говорили, его начали строить сразу после окончания сражения, как только удалось собрать деньги.

– Замечательный будет вид, – заметил я.

– И всегда был! Там есть источник с соленой водой, который создал еще Громовержец в Золотой век, когда пытался предъявить на город свои права[79]. А чуть повыше растет – во всяком случае, росла до прошлого года – самая старая маслина в мире, самая первая, которую собственными руками посадила наша великая богиня. Варвары срубили ее и сожгли, однако, я слышала, от корней пошла новая поросль.

Я сказал, что очень хотел бы посмотреть на нее. Я был потрясен до глубины души и не мог не спросить, почему жители города не стояли насмерть, защищая столь древние святыни.

– Многие стояли! Например, хранители храма и сокровищницы – там было столько добра, что все было не увезти. Да и бедняки защищали храм, особенно те, кто не смог сесть на последние корабли. Еще до того, как армия Великого царя добралась до города, афинское Собрание послало в Дельфы гонца, чтобы спросить оракула, как быть дальше. Дельфийский бог «Аполлон» всегда дает хорошие советы, однако ставит при этом такие условия, что порой думаешь: лучше б его и не спрашивать. В тот раз, например, он сказал: вы будете в безопасности за деревянной стеной. Ты понимаешь, что это значит? – Она обернулась и посмотрела на меня. Я покачал головой. – Вот и мы не поняли. Большинство считало, что Дельфийский бог имел в виду корабли, однако на вершине холма были старые деревянные сосны, и кое-кто полагал, что речь идет именно о них. Сосны немного укрепили, но варвары подожгли их с помощью горящих стрел, а потом перебили всех, кто за ними укрылся.

Каллеос умолкла; она, похоже, утратила желание рассказывать что-либо еще, и я удовлетворился звуками музыки, исполняемой женщинами, и зрелищем разрушенных афинских улиц. С первого взгляда город показался мне не таким уж большим.

Чернокожий, который шел впереди, по знаку Каллеос свернул на боковую улочку, и мы остановились перед домом, у которого уцелели две стены.

Каллеос сошла на землю и с гордо поднятой головой двинулась к дому, но я видел, как по ее щеке скатилась слеза, когда она миновала разрушенные ворота.

Музыка и пение смолкли. Женщины бросились смотреть, не уцелело ли хоть что-нибудь из оставленного здесь имущества, хотя, я думаю, ни одна ничего так и не нашла. Матросы положили на землю вещи и потребовали плату – по оболу за каждый тюк. Мы с чернокожим объяснили им (он знаками, а я словами), что у нас ничего нет, и вместе с ними прошли в дом, чтобы разыскать Каллеос.

Мы нашли ее во внутреннем дворике. Она пинала ногой какие-то камни в груде мусора.

– Вот и вы наконец! – воскликнула она. – Живо за дело! У нас сегодня вечером гости, и я хочу, чтобы все здесь расчистили и привели в полный порядок.

– Ты еще не расплатилась с матросами, госпожа, – напомнил я ей.

– Так ведь у меня есть еще для них работа, дурачок! Пришли их сюда.

Нет, лучше займись работой, я сама поговорю с ними.

Мы сделали все, что было в наших силах. Мы очень старались спасти то, что еще можно было починить или хоть как-то использовать. Весь остальной мусор мы сжигали – как делали и тысячи других жителей города. Вскоре к нам присоединились и матросы; они латали двери и пытались создать хотя бы видимость стен из уцелевших кирпичей. Каллеос поинтересовалась, сколько урн и ваз уцелело. Я сказал, что всего три.

– Этого совершенно недостаточно! Латро, ты ведь можешь что-то удержать в памяти хотя бы в течение одного дня – так, кажется, говорил Гиперид?

Я не был уверен, но чернокожий утвердительно кивнул.

– Прекрасно. Я хочу, чтобы ты отправился на рынок. Торговцы, конечно, постараются всучить тебе мебель или ткани, но ты не обращай на них внимания, а найди обыкновенного гончара, который торгует с тележки, знаешь?

– Да, госпожа.

– И еще торговца цветами – тоже с тележкой. Скажи им, чтобы шли за тобой вместе со своими тележками, и приведи их сюда. Я куплю у них сразу все. Нет ничего лучше цветов, если мебели в доме совсем не осталось! Твой чернокожий друг пока останется здесь и будет работать. А когда вернешься, тебе тоже найдется дело, работы тут невпроворот.

Я все сделал так, как велела мне Каллеос, однако на обратном пути меня остановил мужчина с необычной и весьма неприятной внешностью. Плащ, окутывавший его тщедушную фигуру, был цвета бледного гиацинта; в руках он держал высокий посох с каким-то отвратительным крючком на конце и фигуркой женщины на набалдашнике; его темные глаза были такими выпуклыми, что казалось, вот-вот выскочат из орбит.

Держа посох в одной руке, он вторую прижал к груди и низко поклонился, как это делают на Востоке, но мне показалось, что в его повадке есть нечто шутовское – насмешка чудилась мне в его глазах, в его высокой тощей фигуре и всклокоченных волосах и во всех его словах и поступках.

– Не уделишь ли ты мне несколько мгновений, добрый мой господин? Я был бы бесконечно благодарен даже за самые пустяковые сведения. Могу ли я спросить, кому понадобилось столько различных ваз и цветов? Это, разумеется, не мое дело, но, право же, никакого вреда не будет, если ты скажешь мне. И кто знает? Вскоре, возможно, мне тоже удастся оказать тебе какую-нибудь небольшую услугу, господин мой. В конце концов, именно мышь прогрызла ту прочную сеть, в которую попался могучий лев, как некогда говаривал один мудрый раб с Востока.

– И цветы и вазы – все для Каллеос, моей хозяйки, – ответил я.

Рот незнакомца так широко открылся в улыбке, что мне показалось, будто у него, по крайней мере, сто зубов.

– Каллеос, дорогая старушка Каллеос! Я прекрасно знаю ее! Мы с ней добрые друзья; Ах, Каллеос! Но я и не думал, что она вернулась.

– Она вернулась только сегодня утром, – сказал я.

– Замечательно! Можно ли мне пойти с тобой вместе? – Он огляделся, словно пытаясь восстановить в своей памяти тот город, который знал когда-то и который теперь лежал в руинах. – О, конечно, ее дом всего в нескольких шагах отсюда, верно? Скажи ей, мой дорогой, что один старый ее поклонник весьма желает выказать ей свое почтение и с нетерпением ждет, когда у нее найдется для него свободная минутка. Имя мое – Эврикл Некромант.

Глава 14. ЧТО ЗА СТРАННЫЙ ПРАЗДНИК!

– Ну разве видели вы что-либо подобное? – вопрошал Пиндар, рукой обводя ряды ваз с цветами и уже отчасти восстановленные стены. – Вот это действительно город великой Афины, Латро! Люди снова вернулись сюда, хотя ее совам[80] приходится пока гнездиться в развалинах. Ах, какую поэму я напишу обо всем этом!

У него за спиной Гиперид заметил:

– Когда станешь писать, не забудь, что вместе с тобой здесь был я, и тоже пил вино, и, как прежде, обнимал юную девицу.

– Ну, ты для высокой поэзии объект неподходящий, – заявил ему Пиндар. – Впрочем, ладно, так и быть. Пусть еще тысячу лет имя твое связывают с именем Ахиллеса.

Когда они входили в дом, я пересчитал их; всего гостей оказалось шестеро: Пиндар, Гиперид, кибернет, Ацет и еще двое, которых я не знал, – капитаны "Эйидии" и "Клитии". Ацет протянул мне сверток, который принес с собой:

– Вот, Латро, Гиперид велел непременно передать тебе.

Я развернул парусину; внутри была бронзовая кираса и серповидный меч на отделанном бронзой поясе. Странное чувство вызывал у меня этот клинок – я, ничего не помнивший, был уверен, что меч и опояски мне хорошо знакомы, хотя и не мог бы сказать, где и когда надевал их и когда потерял. Я опоясался мечом, облачился в доспехи – делал я это в комнате, отведенной мне Каллеос, – и вернулся во внутренний дворик, где хозяйка принимала гостей, усаживая их на купленные лишь сегодня диваны.

– Гиперид, – сказала она, наливая ему вино, – у меня есть к тебе одно деловое предложение.

– Кто может сказать, что Гиперид когда-либо отказывался от деловых предложений? – улыбнулся он.

– Я ведь обещала тебе, что сегодня вечером здесь не будет других гостей, кроме тебя и твоих друзей? Погляди, я свое слово сдержала.

– Тебе и так удалось меня провести, – притворно простонал Гиперид. – Вон, смотри, уже загораются звезды. Но ладно, так и быть, я своего раба назад не попрошу. Потребую назад только чернокожего, которого ты забрала безо всякой купчей и вообще без спросу!

– Ну разумеется, забирай, – сказала Каллеос. – Я думала, он свободный моряк, когда нанимала его. Если хочешь, он вернется вместе с тобой утром.

Однако послушай, Гиперид: сегодня ко мне заходил мой старинный друг – он случайно узнал, что я вернулась в город. Это самый веселый человек на свете, ты таких не встречал; он знает множество шуток и историй, так что скучно не будет, это я тебе обещаю. Впрочем, если не хочешь, чтобы он присоединялся к нашей компании, только скажи – и ты никогда его не увидишь. Но если не возражаешь, я буду век тебе благодарна. Ну и, разумеется, платить ничего не придется ни тебе, ни ему. Его имя Эврикл из Милета.

В эту минуту ко мне подошла одна из женщин и сообщила, что прибыл ужин.

Я пошел к задней двери, чтобы помочь владельцу харчевни и моему чернокожему приятелю разгрузить тележки.

Каллеос зашла на кухню, когда мы уже почти закончили.

– Вот и отлично! Все страшно голодны. Ты в кушаньях разбираешься, Латро?

– Не знаю, – сказал я.

– Ах да, конечно. – Она взглянула на блюда, которые я украшал для подачи на стол. – Впрочем, по крайней мере для начала, у тебя получается очень неплохо. К столу кушанья пусть подадут девушки, понял? А ты больше туда пока не заходи, если не случится каких-либо беспорядков. Сегодня я, правда, ничего дурного не ожидаю, однако никогда нельзя знать заранее.

Постарайся не заснуть и не пей вина, тогда все будет хорошо. И учти: иногда девушка визжит просто так, а иногда – по-настоящему. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– По-моему, да.

– Ну и отлично. Значит, не заходи, пока кто-нибудь не завизжит по-настоящему, понял? Если же завизжат все девицы разом, беги со всех ног.

Меч свой без крайней нужды не обнажай, а уж пускать его в ход не нужно ни при каких обстоятельствах. Где ты его взял, между прочим?

– Получил от Быстрого бога, – сказал я и, лишь сказав это, осознал, что не понимаю смысла сказанных мною слов.

– Ах ты, бедолага. – Каллеос легонько поцеловала меня в щеку. – Фая, милочка, позови сюда этих ленивых нерях, пусть несут подносы и блюда гостям, а то мужчины мои уже заскучали. Да настрой свою лиру, если еще не успела, и скажи флейтисткам, чтоб приготовили свои дудки. Однако играть не начинайте, пока не накроют столы.

– Да знаю я, знаю, – проворчала Фая.

Вновь обернувшись ко мне, Каллеос покачала головой:

– Вино, музыка и женщины – разве мужчине нужно что-то еще? Этот вопрос задал мне твой друг, поэт. И, знаешь, я чуть не сказала: "А как же! Мясо!

Телятина, молодая баранина…" Между прочим, они мне стоили немало, хотя я, конечно, этого никогда своим гостям не скажу, это невежливо. А ведь я заказала еще и отличную рыбу, три сорта сыра, свежий хлеб, спелые смоквы, виноград и мед! Причем завтра тебе по меньшей мере половину всего этого придется выбрасывать, когда будешь убирать дворик. К сожалению, ты пришел в мой дом не как свободный человек, Латро… – Она помолчала, внимательно глядя на меня. – А знаешь, ведь и я когда-то была рабыней. Я с севера.

– Мне приходила в голову эта мысль – из-за твоих волос, – сказал я. – Здесь мало у кого такие рыжие волосы и при этом яркие голубые глаза.

– Я из племени будини[81]. Хотя теперь уж и язык родной позабыла.

Наверное, меня выкрали совсем ребенком. – Она снова помолчала. – А ты хочешь стать свободным, Латро?

– Я и так свободный человек, – возразил я. – Я просто ничего не помню.

Она вздохнула.

– Ну что ж, пока ты ничего не помнишь, тебе постоянно нужен рядом человек с хорошей памятью, чтобы подсказывать, как поступить в том или ином случае. И по-моему, я в этом отношении ничуть не хуже других.

Когда угощенье было подано на стол, я подошел ко входу во внутренний дворик, чтобы послушать флейты, однако через несколько минут Пиндар снова вытащил меня на кухню.

– Гиперид продал тебя Каллеос, – объявил он.

– Да, я уже давно на нее работаю.

– Но таким образом, я-то оказался в весьма затруднительном положении!

Надеюсь, ты это понимаешь?

Я сказал, что, пока я не найду свой дом и друзей, мне будет здесь ничуть не хуже, чем где-либо еще.

– Хорошо тебе или плохо – позволь уж мне говорить начистоту! – это не слишком меня беспокоит. Меня куда больше беспокоит данный мною в храме Светлого бога обет. Я ведь обещал доставить тебя в святилище Великой Матери. Пока что я делал все, что было в моих силах, и, должен сказать, Светлый бог милостиво меня вознаградил за это: я слышал божественную игру на флейте, я слышал и твое пение – дар великого божества. Такая привилегия дается немногим! Послушав дивную музыку богов, я и сам стал писать гораздо лучше. Но если я вернусь в родной город, не исполнив обета…

– Что тогда? – спросил я.

– Он может все это отнять – вот чего я боюсь. И даже если он этого не сделает, меня непременно спросят о нашем посещении святилища Великой Матери-богини. И что я тогда отвечу? Что оставил тебя в Афинах – рабом в доме гетеры, – а сам пытался накопить денег и выкупить тебя? И что будет с моей репутацией? Нет, нам нужно что-то придумать!

– Что ж, постараемся, – сказал я.

Он хлопнул меня по спине.

– Я знал, что ты ответишь именно так! Будем думать. А если нам удастся вскоре добраться до святилища, к тебе, возможно, вернется память, и тогда мы позаботимся уже о том, чтобы ты был окончательно счастлив. Может быть, тебе больше всего захочется вернуться на родину, и я сумею устроить тебя на какое-нибудь торговое судно. Война почти закончена, и купцы скоро снова начнут выходить в море.

– Это было бы хорошо, – сказал я. – Мне очень хочется вернуться домой и найти тех, кого я никогда не забывал и не забуду.

Глядя Пиндару через плечо, я заметил, как задняя дверь приоткрылась, в щель осторожно заглянул чернокожий, приложил палец к губам и знаками показал, чтобы я потом вышел к нему. Дверь снова закрылась.

– Тебе лучше вернуться к гостям, – сказал я Пиндару. – Они могут хватиться тебя. Я и так все понял.

– Ничего они не хватятся! – возразил он. – В крайнем случае решат, что я по нужде вышел.

– Скажи, Пиндар, а твой Светлый бог считается у вас очень могущественным?

– Он один из самых могущественных! Это бог музыки и поэзии, света и внезапной смерти, хранитель стад и отар, великий целитель и еще многое другое.

– В таком случае, раз он хочет, чтобы я непременно посетил то святилище, я так и поступлю. Он доверил тебе вести меня, а значит, тебе следует верить ему – ведь это он ведет нас обоих.

Пиндар потрясение покачал головой:

– Неужели ты так мудр именно потому, что не можешь ничего запомнить, Латро?

Мы еще немного поболтали, и он рассказал мне, как идет переоснастка кораблей Гиперида, а я ему – о том, что мы с чернокожим успели сделать в качестве слуг Каллеос.

– Вы здесь сотворили настоящее чудо! – воскликнул Пиндар. – Мне кажется, что я вернулся в прежние Афины и меня, естественно, пригласили на обед в один из лучших домов. Как ты думаешь, меня попросят читать стихи?

– Думаю, да.

Он с сомнением покачал головой.

– Вот главное неудобство для поэта: все друзья вечно считают тебя затейником! Но еще хуже то, что у меня сейчас ничего подходящего из новых стихов нет. Постараюсь увильнуть от выступления, если смогу, – предложу спеть всем вместе или сыграть во что-нибудь…

– Я уверен, ты что-нибудь придумаешь.

Глядя в сторону, он пробормотал:

– Я бы с куда большим удовольствием придумал, как поскорее доставить тебя в это святилище!

Как только он ушел, я бросился к задней двери. Из темноты мне, сверкнув зубами, улыбнулся чернокожий. На руках у него спала девочка.

– Это Ио, – сказал я, ибо еще помнил ее. Еще утром мы вместе с нею были на корабле Гиперида.

Чернокожий прошел на кухню, где было больше света, и изобразил пальцами одной руки, что все расстояние от гавани до дома Каллеос Ио прошла пешком.

– Вот как! – сказал я. – Ничего удивительного, что она так устала.

Видимо, она незаметно шла за Пиндаром, стараясь, чтоб ее не заметили.

Чернокожий знаком велел мне следовать за ним. Он отнес девочку в одну из спален без крыши и положил на груду тряпья на полу. Потом приложил палец к губам.

– Нет, – возразил я, – если она проснется и не будет знать, как попала сюда, то страшно перепугается. – Не знаю, почему я так решил – наверное, просто знал это, как и множество других вещей. Я тихонько потряс девочку за плечо, приговаривая:

– Ио, ты зачем так далеко забралась?

Она открыла глаза:

– О, это ты, господин мой!

– Тебе следовало остаться с той женщиной, – сказал я.

– Но я принадлежу не ей, а тебе, – прошептала она.

– С тобой могло случиться все что угодно среди этих развалин. Да и все равно утром тебя придется отослать назад.

– Но я ведь принадлежу тебе! Светлый бог велел мне о тебе заботиться!

– Светлый бог велел это делать Пиндару, – возразил я. – Так, по крайней мере, утверждает наш поэт.

Вид у нее был сонный, однако она не сдавалась:

– Пиндара послал тебе оракул. А меня – сам Светлый бог!

Спорить с ней, видимо, было бессмысленно, и я сказал:

– Хорошо, Ио. Но ты должна вести себя тихо и никуда не выходить из этой комнаты. Я укрою тебя потеплее, и ты поспи. Смотри, если Каллеос или ее девушки тебя обнаружат, то могут прогнать. В таком случае сразу иди к задней двери дома и жди меня там.

Я не успел договорить: она уже уснула. Чернокожий положил возле нее деревянную куколку, а сам растянулся рядом на полу.

– Да, – сказал я, – оставайся здесь. Хорошо, если у нее будет защитник.

Он кивнул – и, по-моему, тоже мгновенно уснул. Я еще даже не успел закрыть за собой дверь.

И вот сейчас я сижу на сломанном стуле у входа во внутренний дворик и слушаю пение Фаи. Рядом стоит лампа с новым фитилем; она горит ровно и ярко, так что я могу любоваться звездами и ущербной луной и одновременно записывать в дневник события сегодняшнего дня. Вряд ли теперь я усну. Если бы Каллеос вздумала меня поколотить, как своего раба, я, наверно, убил бы ее; только мне этого совсем не хочется. К тому же и сам я в результате могу умереть. Лучше буду пока писать, хотя глаза мои щиплет от усталости и они слезятся.

Поздняя ночь. Фая умолкла. Пиндар предложил поиграть в коттаб[82], и я, не зная, как играют в эту игру, довольно долго простоял в дверном проеме, наблюдая за играющими. Пиндар нарисовал на полу кружок и на некотором расстоянии от него провел линию. Все встали за эту линию, и каждый осушил свою чашу, а он выплеснул из своей остатки вина прямо в нарисованный круг.

Когда все сыграли по несколько раз, Эврикл предложил, чтобы в следующий раз проигравший рассказал какую-нибудь историю, и Пиндар поддержал его.

Проиграл Гиперид, и теперь я с интересом слушаю (хотя вряд ли стоит записывать в дневник и эту его историю).

Глава 15. ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ УХОДИЛА ИЗ ДОМУ.

Теперь уже Фая как раз собиралась начать свой рассказ, и меня разбудил взрыв смеха. Фая, без сомнения, нарочно промахнулась и не попала в кружок, а может быть, ее толкнул под локоть или ущипнул кто-то из мужчин. Привожу здесь то, что помню из рассказанной ею истории.

Жила как-то женщина, у которой муж был очень богатый, но страшно скупой. У них имелось поместье за городом, а в самом городе – отличная вилла, множество рабов, в общем, дом – полная чаша, однако несчастная женщина по-прежнему носила ту одежду, которую привезла с собой еще из отчего дома, а муж даже гребешка нового не желал ей купить.

Однажды лежала она на кровати и плакала, и это увидела ее служанка, которая была родом из Вавилонии[83], а значит, отличалась особой хитростью, как и все жители этого города. Служанка и говорит ей:

– Госпожа, нетрудно догадаться, почему ты так горько плачешь, ведь у всех здешних женщин, кроме тебя, есть помимо мужей еще и любовники, которые их развлекают, дарят им серебряные браслеты, всякие диковинки, привезенные из Египта, и говорящих птиц, которые без устали твердят своим новым хозяйкам, что они прекрасны, даже когда рядом нет их любовников. А у тебя, бедняжка, есть только старый уродливый муж, глупец и скряга, который и воробья-то простого никогда тебе не подарит!

– Нет, не потому я плачу, – возразила ее хозяйка. – Просто он мне никогда и медяка не даст на расходы.

– Так ведь и я об этом! – воскликнула служанка. – Для нас, женщин, мужчины и деньги – почти одно и то же. Говорила ли я тебе, госпожа, когда-нибудь, как у нас в Вавилоне девушки получают свое приданое?

– Нет, – удивилась молодая женщина. – Но, пожалуйста, расскажи скорей, даже если это окажется не слишком удачной выдумкой. Ведь послушать хоть какую-то историю все же интереснее, чем валяться на холодной супружеской постели и плакать.

– Но это вовсе не выдумка! – сказала служанка. – Это чистая правда.

Когда у нас в городе девушке приходит пора выходить замуж, она начинает продавать себя каждому понравившемуся ей мужчине за такую цену, какую тот согласится заплатить. Вскоре те, что покрасивее, набирают изрядную сумму денег, а потом получают и хорошего красивого мужа, от которого рожают отличных детишек. Ну а скромницы, из тех, что вечно держатся за материну юбку, не получают ничего, хотя всем известно, что мы, вавилонянки, самые красивые женщины в мире. – Тут Фая, за которой я незаметно наблюдал из дверного проема, ласково погладила себя по головке, чем вызвала всеобщий смех и аплодисменты. – Хотя тебя, госпожа моя, сочли бы красавицей где угодно!

– Все это очень интересно, – задумчиво проговорила хозяйка, – и очень для меня ново, но какой мне-то от всего этого прок? Ведь я уже замужем, и второе приданое мне не требуется.

– Верно, – согласилась служанка, – но ты только представь себе: ты выходишь ночью из дому и делаешь первому встречному красивому мужчине примерно такое же предложение, какое делают девушки у нас в Вавилоне, и получаешь на всю ночь замечательного любовника и кучу денег в придачу!

– Очень привлекательная идея! – воскликнула хозяйка. – Только, по-моему, ничего у меня бы не вышло, ведь мой супруг ложится со мною каждую ночь. Так что если он вдруг проснется и обнаружит, что я ушла…

Впрочем, раз уж ты сама заговорила об этом, не могла бы ты помочь мне и раздобыть какое-нибудь слабенькое и безвредное снотворное? Пусть бы он сладко проспал всю ночь. Нет ли у тебя какого-нибудь знакомого лекаря?

Служанка печально покачала головой.

– От подобных снадобий, госпожа, чаще всего никакого толку. И даже самое жалкое из них стоит кучу денег. Но не огорчайся: я знаю одну уловку, которая стоит дюжины снотворных снадобий. Только скажи, нет ли поблизости могилы такой женщины, которая при жизни славилась своими любовными похождениями?

– Конечно, есть! – обрадовалась ее госпожа. – Так ты, значит, и колдовать умеешь? Как это замечательно! Видишь ли, могила моей двоюродной сестры Филис совсем недалеко отсюда… Она подойдет, как ты думаешь?

– Не знаю, – сказала служанка. – А что, мужчин эта Филис любила?

– Чрезвычайно! – воскликнула госпожа. – А когда она умерла, то даже один из козлов моего дядюшки целый месяц отказывался от пищи.

– Ну так она просто идеально подойдет нам! – заявила служанка. – И вот что мы теперь сделаем: за ужином мы кое-что подложим твоему мужу в тарелку, и он вскоре почувствует себя неважно…

– Может быть, экскременты? – деловито предложила ее госпожа.

– Нет, слишком резкий запах… – покачала головой вторая заговорщица. – Ага, придумала! Он привык к несвежему маслу – для кухни он только такое и покупает. Отдай мне свою старую заколку для волос, я сменяю ее на рынке на кусочек самого свежего и душистого масла, какое только смогу найти. От этого масла у него непременно расстроится живот, и он всю ночь проведет в храме Великого врачевателя «Аполлона», надеясь на выздоровление. Когда он уйдет из дома, мы, госпожа, накопаем в саду немного глинистой земли и отнесем ее на могилу твоей кузины. Там ты смочишь глину одной жидкостью – я потом скажу, какой именно, у тебя ее в избытке, – и мы слепим маленькую куколку, а внутрь нее положим прядь твоих волос.

Госпожа даже в ладоши захлопала от восторга.

– Ах, это куда интересней, чем слезы лить!

– Затем, – продолжала служанка, – мы положим куколку на могилу и станем вместе повторять заклинания, которым я тебя научу. А потом каждый раз, когда тебе захочется уйти на ночь из дому, нужно будет всего лишь положить глиняную куколку вместо себя в супружескую постель. Если твой муж случайно проснется, то увидит рядом с собой тебя. Ну а если он станет обнимать куколку, та ответит ему с таким пылом, что любовь его к тебе не погаснет вовек.

– Замечательно! – воскликнула госпожа, и в ту же ночь они с полным успехом осуществили задуманное.

На следующую ночь госпожа подождала, пока муж заснет, положила на свое место куколку и отправилась развлекаться в город, пережив удивительные приключения, которые сделали ее куда богаче, чем она была прежде.

Некоторое время все шло хорошо: она почти каждую ночь уходила из дому в город на поиски приключений, а муж ее ни разу не пожаловался; но вскоре она заметила, что глиняная куколка странным образом постепенно меняет форму. Рано утром, вернувшись назад, госпожа оглаживала и подправляла куклу, пытаясь сделать ее такой, какой они ее слепили, однако вечером, снова достав ее, она обнаруживала, что глина как бы оплыла книзу самым безобразным образом. В конце концов госпожа пожаловалась служанке.

– Увы, госпожа, – сказала та, – этого-то я и боялась. У нас в Вавилоне таких куколок обжигают в гончарной печи – чтобы впоследствии не иметь подобных неприятностей. Но поскольку у тебя не было денег, а я не знала никого из гончаров, кто согласился бы помочь нам даром, то я решила, что сойдет и так.

– О чем это ты говоришь? – удивилась хозяйка. – Что такое с этой куклой?

– Она в том самом интересном положении, – вздохнула служанка, – в каком ты, госпожа, по-моему, никак не хотела бы оказаться. И если позволить природе взять свое, то вскоре у нас будет две куколки, а не одна.

– Как это ужасно! – сказала хозяйка. – И что же нам делать? Но ведь теперь мы могли бы заплатить гончару, пусть бы обжег ее!

– Госпожа, – возразила служанка, – теперь это может окончиться лишь плачевно: кукла просто развалится на куски. Мне кажется, лучше всего снова похоронить ее там, где мы вырыли для нее глину. Тебе, правда, придется спать с мужем – по крайней мере, некоторое время, – но с этим уж ничего не поделаешь. Помнишь ли ты, между прочим, то место в саду?

– Ну разумеется! – воскликнула госпожа. – Под яблоней.

– В таком случае именно там мы ее и похороним, – сказала служанка.

Так они и поступили, и молодая женщина-снова стала спать со стариком мужем.

Однажды один из деловых партнеров и соперников ее мужа, человек тоже чрезвычайно скупой, встретил его, очень мрачного, на рынке и спросил:

– Что случилось? Неужели тебя кто-нибудь обсчитал? – Ему было бы очень неприятно услышать, что обманул жадного старика кто-то еще, а не он сам.

– Нет, – ответил муж-скряга. – Это все моя жена виновата.

– Ах вот как! – воскликнул его знакомый. – Ну, в наши дни такое часто случается.

– Понимаешь, совсем недавно она была в постели такой страстной, что лучшего ни один мужчина не мог бы пожелать. Но теперь…

– Легко могу себе представить, – сочувственно покивал знакомый, – хотя лично у меня в семье такого никогда не случалось.

– Теперь я будто глиняное чучело по ночам обнимаю! – воскликнул несчастный муж. – И у меня из головы не идут воспоминания о былых пирушках и замечательных любовницах, которых я менял каждую ночь! Я-то думал: вот женюсь на молоденькой, и все будет просто замечательно, ведь самому оплачивать пирушки – а это время от времени все-таки приходилось делать и мне – ужасно дорого; но, честно тебе скажу, в старое время было все равно лучше, теперь я в этом окончательно убедился!

– Ну так в чем дело? Вернись к прежней жизни и прежним веселым застольям, – посоветовал ему знакомый, – а жену свою отошли назад, к отцу.

– Но ведь тогда придется вернуть ее приданое! – воскликнул старый муж.

– Ну уж нет, я еще не спятил!

– Хорошо, тогда я научу тебя одному заклятью – наверняка оно тебе поможет, – пообещал его знакомый, хотя сам в подобные заклятья нисколько не верил. – По крайней мере, мой дедушка этим заклятьем пользовался, и весьма успешно. Итак, ты должен отыскать цветущее дерево, полное соков и покрытое зеленой листвой.

– Ну так у нас в саду уже несколько дней яблоня цветет! – воскликнул муж. – Честное слово, более красивое дерево найти трудно!

– Да, это как раз то, что нужно, – кивнул знакомый. – Отруби у этого дерева сук и спрячь под кроватью. Как только захочешь уйти из дому, чтобы поразвлечься, достань деревяшку и положи вместо себя в постель, да не забудь сказать:

Дивный сук, что я срубил, Крепок будь и полон сил!

И поверь, пока жена твоя не зажжет лампу, разницы никакой она не заметит. – И знакомый старика ушел, посмеиваясь и прикидывая, сработает ли дедушкино заклятье.

А старый муж прибежал домой и, увидев, что яблоня в саду цветет по-прежнему, тут же велел садовнику отпилить от нее самую большую ветку.

– Но ведь тогда вся яблоня засохнет! – сокрушенно покачал головой садовник.

– Это не важно, – заявил муж. – Яблоня здесь не на месте и нарушает законы симметрии, которым обязано подчиняться все живое в природе, так что руби и не рассуждай!

Сук срубили, муж притащил его в спальню и положил на постель.

Ночью жена заметила, что волосы мужа пахнут яблоневым цветом, чего определенно не было прежде, и удивилась: "Неужели он еще надеется как-то понравиться мне? Впрочем, кто его знает, вдруг да понравится?… Надо, пожалуй, его подбодрить". И она первой поцеловала его – а потом всю ночь сгорала в его жарких объятьях и лишь под утро забылась усталым сном.

На рассвете вернулся муж, сунул сук под кровать и улегся в постель, поздравляя себя с удачей.

Так продолжалось несколько ночей, пока наконец в пылу страсти женщина не воскликнула:

– Дорогой! Всю ночь ты восхищаешь меня своей удивительной нежностью и неутомимостью, однако утром, как я заметила, выглядишь очень усталым.

По-моему, наши забавы слишком тебя утомляют, тебе следовало бы немного отдохнуть.

На что яблоневый сук ответил ей:

– Не стану я отдыхать, мачеха.

Слова эти несказанно удивили женщину, и она тут же зажгла лампу.

Можете представить себе ее радость, когда в своей постели она увидела не морщинистого старца, как ожидала, но цветущего юношу с румяными, точно яблоки, щеками. Она тут же задула светильник, и с тех пор они каждую ночь предавались любви с таким пылом и удовольствием, какого можно пожелать любой супружеской паре.

Однако долго продолжаться этому суждено не было. Однажды молодая женщина повернулась было к своему любовнику, намереваясь его обнять, и, к своему величайшему отвращению, увидела, что ласкает не прекрасного юношу, а собственного старого мужа! Потом муж все чаще и чаще стал ночевать дома, ибо обнаружил, что уже не так молод и хорош в любви, да и похождения эти здорово опустошали его карман, что было особенно неприятно.

Но однажды, когда муж в течение целого месяца все ночи проводил в супружеской спальне, молодая женщина вдруг снова почувствовала на подушках запах яблоневых цветов. И тогда, целуя своего юного возлюбленного, она воскликнула:

– Ах, если б мой муж умер! Я получила бы наследство, и мы бы с тобой жили припеваючи всю оставшуюся жизнь. Ты ведь не был бы таким же скупым, как он, правда, милый?

– Никогда, мачеха, – заверил ее любовник. – Каждую весну я бы заново обставлял и украшал весь дом, а осенью осыпал бы тебя плодами земными.

Это звучало многообещающе, а кроме того, женщине удалось убедить себя, что "мачеха" – это всего лишь немного странное прозвище, которое придумал для нее любовник – ведь он казался, по крайней мере внешне, несколько моложе ее. И она сказала:

– Ну так сделай это! И пусть он умрет сегодня же!

– Хорошо, мачеха.

А на следующее утро и муж, и жена были найдены мертвыми. Нашел их садовник; их, казалось, задушили одной и той же веревкой с петлями на обоих концах. Сама же веревка была переброшена через самую толстую ветку яблони, росшей в саду.

Садовника и служанку, разумеется, обвинили в убийстве, и они были допрошены в ареопаге[84]. И все же судьи сочли смерть супругов двойным самоубийством, и обоих похоронили под той самой яблоней.

* * *

Когда Фая закончила свой рассказ, все захлопали в ладоши, стали смеяться, и Гиперид сказал:

– Ох, надо мне поостеречься! Нельзя рассказывать твою историю моей команде, а то вечерком у огня добрая половина их, пожалуй, примет этот вздор за чистую монету! Вот, например, во время нашего последнего плавания на судне только и разговоров было, что о каком-то оборотне.

Кибернет согласно покачал головой и печально произнес:

– А все потому, что мы набираем смешанную команду, господин мой, и в ней есть немало людей с Востока. Мы, эллины, всегда отличались благоразумием, верили в своих богов-олимпийцев, и ни во что другое, но теперь на побережье Аттики богов стало больше, чем на Великой реке, в Египте. Теперь есть даже бог вина[85], не говоря уж обо всем прочем!

– Ты что же, – рассердился Пиндар, – не веришь в бога Из Дерева? Зря!

Ты опасно заблуждаешься, друг мой.

– Почтеннейшие мужи! Аристократы! – вмешалась Каллеос. – Согласно правилам этого дома, здесь религиозным спорам не место. Если хотите, можно, проявляя должную терпимость, немного поговорить на эту тему, но предупреждаю: никаких ссор!

– Уверяю тебя, – сухо сказал Пиндар, – мой опыт подсказывает мне…

– И мне тоже! – оборвала его Каллеос. – Я не раз видела, как лучшие друзья горло перегрызть друг другу готовы из-за веры в богов. Боги куда сильнее людей, вот пусть и спорят друг с другом, кто из них могущественнее.

– Истинно мудрые слова! – промолвил Эврикл. – А теперь, если позволите, я бы хотел направить нашу беседу в другое русло, и сей предмет, как я надеюсь, будет не столь опасен. Мне кажется, истории о колдовстве, подобные той, которую только что поведала нам Фая, не следует воспринимать с такой легкостью. Знаешь, Гиперид, ведь и мы, смертные, можем порой заглянуть в свое будущее – причем не только известным всем способом, то есть задавая вопросы оракулу.

– Вполне возможно, – согласился Гиперид. – Я тоже слышал немало интересных историй, над которыми стоит задуматься.

– Вот видите! – воскликнул Эврикл, с восхищением поглядывая на Гиперида. – Вот вам, друзья мои, пример истинно открытого для знаний ума!

Подлинно разумные эллины никогда ничего не принимают и не отрицают без твердых на то оснований, разве что с первого взгляда видят, что сказанное совершенно несерьезно или явная глупость, вроде шутки про яблоневый сучок.

– И глиняную куколку, – засмеялся кибернет.

– Нет, нет, куколку вы не троньте! – Эврикл поднял руку, призывая остальных к молчанию. – Я бы не сказал, правда, что так уж легко призвать на помощь духов из Царства мертвых, но это безусловно возможно, и я призываю вас, людей разумных и рассудительных, не шутить над тем, чего вы не понимаете. – Он осушил до дна свою чашу и протянул ее Каллеос:

– Дорогая, я бы хотел еще немного этого вина.

– Ерунда! – сказал кибернет.

– Что именно, господин мой? – странным голосом спросил Эврикл. – Ты отрицаешь возможность подобных вещей? Но я сам, будучи практикующим… – Он рыгнул. – Ох, простите! Мне, в соответствии с моей профессией, нередко приходилось призывать мертвых восстать из могилы, и они действительно представали предо мною, а я задавал им различные вопросы.

Кибернет только засмеялся:

– Ну нет, я не хочу, чтобы хозяйка этого дома выставила меня вон, и в спор ты меня не втянешь, я лучше промолчу.

– Вот ты мне не веришь, а Гиперид – человек более мудрый – верит!

Правильно, господин мой?

– Ну, может быть отчасти, – пробормотал Гиперид.

– Что? Как это "отчасти"? – Эврикл сунул руку за вырез своего хитона и вытащил кожаный мешочек. – Вот здесь у меня десять птичек. Да, десять маленьких совушек в одном гнездышке. И я достал их, чтобы заверить вас, что вполне способен сделать то, о чем говорю.

– Ну да, – вставил кибернет, – сказать-то легко, особенно в таком подпитии. А вот как ты это докажешь?

– Здесь неподалеку есть кладбище, – живо обернулся к нему Эврикл. – Впрочем, следует отметить, что вино у Каллеос действительно отличное, и я бы ни в коем случае не возражал, если бы ты, дорогая, налила мне еще капельку! К тому же это придаст вам мужества, и вы прогуляетесь на кладбище со мною вместе.

– Если ты предлагаешь пари, – сказал кибернет, – то я бы сперва хотел увидеть, что там, в твоем кошельке.

Эврикл ослабил завязки, вытряхнул звонкие монеты и пальцем выложил их в несколько кривоватый рядок.

Кибернет внимательно осмотрел их и заявил:

– Я человек небогатый, однако на три монеты все же поспорю, если собственными глазами увижу восставшего из могилы мертвеца. Или не увижу.

Эврикл с этим был совершенно не согласен и чуть не упал на пол, так энергично замотал головой.

– А кто мои права защитит? Вдруг ты от страха грохнешься в обморок или сбежишь? А потом объявишь… – Он, казалось, утратил нить разговора, как это часто бывает с пьяными. – Да все что угодно объявить сможешь! – вяло закончил он.

– Хорошо, я возьму ваши деньги и впоследствии рассужу вас, – сказала Каллеос. – Если ты, кибернет, подтвердишь, что дух вызван был, то проиграешь. То же самое будет, если ты упадешь в обморок от страха или сбежишь, как предполагает Эврикл. Во всех иных случаях выиграешь ты.

Справедливо?

– Совершенно справедливо, – заверил ее кибернет.

– Но ты споришь только на три монеты, – пробормотал Эврикл. – А как же остальные семь? Ради трех и стараться не стоит.

– Я поставлю одну против Эврикла, – провозгласил капитан "Эйидии".

– И я тоже, – сказал капитан "Клитии".

– А остальные пять? – Эврикл посмотрел на Пиндара. – Вот ты, господин?

Если удастся, я сегодня разбогатею.

– Да у меня и медяка-то нет, – сказал ему поэт. – Каллеос может подтвердить. А если б у меня были деньги, я поставил бы на тебя, а не наоборот.

– Ну хорошо, – сказал Гиперид, – я покрою остальные пять. Более того, я еще на две "совы" поспорю с тобой, Пиндар – в долг, разумеется. Я время от времени бываю в Фивах и, как только окажусь там снова, зайду к тебе и заберу свой выигрыш.

– Ты сперва выиграй! – возразил Пиндар. – Каллеос, нельзя ли нам попросить у тебя Латро на время этой прогулки? Все-таки мы отправляемся на кладбище, а ночью на улицах небезопасно. Пусть он нас охраняет, ибо сами мы явно выпили лишнего.

Глава 16. В АФИНАХ.

Носить оружие в Афинах разрешено лишь воинам – так сказала мне Каллеос и дала старый серый плащ ее прежнего слуги Гелло, чтобы я прикрыл свой меч.

Эврикл говорил, что кладбище совсем рядом, однако мне показалось, что оно очень далеко. "Смогу ли я отыскать дом Каллеос на обратном пути? – думал я. Ведь все остальные здорово набрались!" Из женщин с нами отправилась только Фая, а Каллеос заявила, что в такую даль не пойдет, даже чтобы увидеть божество, а уж ради мертвеца – тем более. И тут все честно признались, что, наверное, до смерти испугаются, если Эвриклу все-таки удастся осуществить задуманное и выиграть пари.

Каллеос дала нам два факела, один нес я, а второй Фая, и это было очень кстати, потому что улицы были завалены осколками камней и прочим мусором, а полуразрушенные стены (многие из них еще непонятным образом держались) отбрасывали непроницаемо черные, страшные тени в бледном, голубоватом свете луны. Я шел впереди, за мной – Эврикл, который подсказывал мне, куда свернуть. Каллеос дала ему петуха, чтобы принести в жертву на могиле, и он спрятал его под плащом, откуда время от времени доносилось возмущенное кудахтанье. В какой последовательности шли все остальные – если там вообще была какая-то последовательность, – я не помню, знаю только, что процессию замыкала Фая.

Когда мы добрались до кладбища, Эврикл спросил Гиперида, не похоронен ли здесь кто-то, с кем он, Гиперид, хотел бы увидеться.

– Если такой человек здесь есть, – сказал Эврикл, – то сперва я попробую вызвать именно его дух – исключительно из уважения к тебе.

Впрочем, я оставляю за собой право вызвать любого другого мертвеца, если потерплю неудачу с первым. Может быть, у тебя здесь похоронен кто-то из родственников? Кого ты желал бы призвать домой из царства теней?

Гиперид покачал головой; мне показалось, что он испуган.

– Разве не странно, что ночью на кладбище собралось сразу столько людей? – шепотом спросил я Пиндара.

– Ты имеешь в виду нашу кампанию? – удивился он.

– Ну да, и других тоже. – Я указал на тех, кто стоял чуть поодаль.

– Латро, – прошептал Пиндар, подозрительно на меня поглядывая, – когда дружок твоей хозяйки, этот Эврикл, станет осуществлять задуманное, ты должен будешь ему помочь.

Я согласно кивнул.

– Если рядом заметишь человека, излишне внимательно наблюдающего за происходящим, однако явно не пришедшего с нами вместе из дома Каллеос, – продолжал Пиндар, – сразу коснись его, хорошо? Только протяни руку и коснись. Договорились?

Снова послышался голос Эврикла:

– Значит, никто из вас не имеет в виду никого конкретно? – Моряки только головами покачали в ответ. – Хорошо, значит, я сам поищу подходящую могилу, где опробую свою силу. Главное, найти такую, ибо результат нашего спора полностью зависит от характера покойника. Это, надеюсь, понятно? – Все негромко выразили свое согласие. – Хорошо. Фая, пойдем-ка со мной. Я должен осмотреть могилы и прочитать надгробные надписи. И ты, юноша, – как там твое имя? – тоже ступай с нами.

Некоторое время мы бродили по кладбищу, под ногами шуршали сухие колоски пшеницы, посаженной на могилах. Эврикл подолгу стоял у некоторых надгробий, порой даже водил по высеченным надписям пальцем, а то вдруг поднимал с могилы комок земли, нюхал и даже пробовал землю на вкус.

Залетевший неведомо откуда ветерок принес запахи кухни и городских помоек, а также запах свежевскопанной земли.

Фая вдруг пронзительно вскрикнула, выронила факел и вцепилась в Эврикла, точно ища защиты. Петух закукарекал как безумный, вырвался и вылетел из-под плаща. Рассерженный Эврикл даже шлепнул Фаю как следует, спрашивая, какая муха ее укусила.

– Вон там! – в ужасе вымолвила она и указала дрожащей рукой на одну из могил.

Подняв повыше факел, я увидел то, что раньше заметила она, и подошел посмотреть.

Могила была разрыта. Груда земли высилась в стороне, там же валялись останки похоронных венков, а гроб кто-то наполовину вытащил из могилы и разбил крышку, из-под которой виднелось тело молодой женщины. Ноги мертвой и нижняя часть туловища все еще покоились в гробу, а остальное почти вывалилось наружу. Саван был сорван, несчастная была совершенно обнажена и прикрыта лишь своими длинными темными волосами. От нее пахло смертью, и я невольно отступил прочь, чувствуя, что запах этот издавна мне знаком, хотя и не мог бы сказать, где и когда мне довелось познакомиться с ним.

– Возьми себя в руки! – приказал Фае Эврикл. – Сейчас не время падать в обморок и демонстрировать содержимое собственного желудка. – Но девушка по-прежнему безудержно рыдала и прятала лицо в складки его плаща.

– Здесь, должно быть, произошло нечто ужасное, – сказал Ацет. – Это же осквернение праха! – Он схватился за рукоять меча.

– Полностью согласен с тобой, – откликнулся Эврикл. – Именно осквернители праха и действовали здесь, но вот кто они? И зачем это сделали?

Ацет в ответ лишь растерянно покачал головой.

Я погладил Фаю по руке и спросил, не лучше ли ей. Она кивнула, и я поднял ее факел, зажег от своего и передал ей.

– Я всего лишь гость вашего города, – сказал Эврикл, обращаясь ко всем остальным, – однако же я благодарен его хозяевам за гостеприимство и считаю своим долгом выяснить, что здесь произошло. Мы должны сделать это и оповестить архонтов[86]. Мои личные способности и уменья – и, что важнее, милость хтонических[87] богов – также накладывают на меня определенные обязательства. Я вызову душу этой несчастной, и от нее мы узнаем, кто это сделал и почему.

– Я больше не могу, – еле слышно прошептала Фая, но Эврикл все же услышал ее и, обернувшись, спросил:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я не могу смотреть на мертвецов! И ни за что не останусь здесь, если ты будешь… Ах, да все равно! Что бы ты ни делал, я возвращаюсь домой! – Она оттолкнула его. – И не пытайся остановить меня!

– Вот еще! – возмутился Эврикл. – Можешь идти, и, если хочешь знать, я вполне тебя понимаю и, даже если б не был занят, сам проводил тебя. Но, к сожалению, остальные господа…

– Заключили с тобой пари, о котором теперь сожалеют, – вставил один из капитанов. – Если хочешь, я провожу тебя домой, Фая. Что же касается пари, то я в нем заодно с моим старым хозяином Гиперидом. Если выиграет он, то выиграю и я. А если он проиграет, то и я тоже.

– Нет! – Фая с такой ненавистью сверкнула в его сторону глазами, что мне показалось, она хочет вцепиться ему в физиономию. – Ты что же, думаешь, я в восторге от того, что ты будешь лапать меня своими грязными ручищами всю обратную дорогу? – Она резко повернулась и побежала прочь; огонек ее факела выписывал зигзаги в ночной темноте, пока она пробиралась среди могил и их молчаливых обитателей.

Эврикл только плечами пожал.

– Зря я позволил женщине пойти с нами, – сказал он. – Могу лишь извиниться перед всеми.

– Пустяки, – успокоил его Гиперид. – Однако если ты намерен что-то делать, то приступай поскорее. – И он плотнее запахнул плащ.

Эврикл кивнул и сказал мне:

– Попробуй поймать этого проклятого петуха, хорошо? Вряд ли он далеко улетел в такой темноте.

В нескольких шагах от могилы рос невысокий кипарис. На его ветвях и устроился петушок, так что я легко поймал его, а когда вернулся, Эврикл вытащил нож и мгновенно перерезал петуху горло, произнеся при этом какие-то слова на непонятном мне языке. Три раза он пробежал вокруг могилы какими-то странными замедленными прыжками, разбрызгивая кровь жертвы, а завершая каждый круг, тихонько призывал: "Тигатер!" – что, должно быть, означало имя мертвой женщины. После третьего круга женщина открыла глаза и посмотрела на Эврикла, и я, заметив это и вспомнив, о чем просил меня Пиндар, присел на корточки, протянул руку и коснулся ее.

И мертвая тут же села, выпростав ноги из своего разбитого гроба.

Я услышал, как Гиперид и все остальные ахнули и затаили дыхание, и, должен признаться, я тоже был ошарашен настолько, что резко отдернул руку.

Даже у Эврикла отвисла челюсть, когда он уставился на ожившую женщину.

Тигатер встала, однако с места не двинулась и ни на Эврикла, ни на Пиндара, ни на кого другого не глядела.

– Ты выиграл! – прошептал Гиперид дрожащим голосом. – А теперь давайте уйдем отсюда!

Но Эврикл, откинув голову назад и простирая свои тощие длани к луне, вскричал:

– Я торжествую победу!

– Да тихо ты, – прошипел кибернет. – Ты что, хочешь…

– Я торжествую победу! – снова взвыл Эврикл и ткнул пальцем в землю у своих ног. – Встань здесь, Тигатер! Перед своим повелителем!

Мертвая послушно выбралась из могилы и встала там, где указал Эврикл.

Хоть она и переставляла ноги самостоятельно, однако в ней не ощущалось ни капли жизни; так могла бы передвигаться марионетка, которой управляет ребенок.

– Отвечай! – приказал ей Эврикл. – Кто потревожил твой сон?

– Ты, – сказала мертвая, и тут же изо рта ее выпала монетка и пахнуло смертью. – И еще этот человек… – не поворачивая в мою сторону головы, она указала на меня пальцем, – хотя он, как говорит мой повелитель, должен был идти, куда послан им ранее.

– Да, это я пробудил тебя от вечного сна, и этот человек с факелом помог мне. Но скажи, кто раскопал твою могилу и разбил гроб, в котором ты лежала?

– Я там не лежала, – возразила мертвая. – Я была очень далеко отсюда.

– Но здесь же кто-то копался! – продолжал настаивать Эврикл.

– Волк.

– Но ведь, наверное, не волк разбил твой гроб, а человек?

– Нет, волк.

– Она говорит в точности как оракул, – тихо заметил Пиндар.

Эврикл еле заметно кивнул, соглашаясь с ним.

– А как имя этого волка? Говори!

– Его имя Человек.

– Как же он разбил твой гроб?

– Камнем.

– Держа его в руках? – допытывался Эврикл.

– Да.

Тот шкипер, что предлагал Фае проводить ее, сказал:

– А девушка-то оказалась права! Я тоже ухожу отсюда. – И все, за исключением Эврикла и меня, отступили от разверстой могилы.

– Неужели вы не понимаете, что она может предсказать, вашу судьбу, глупцы? – воскликнул Эврикл. – Слушайте же и убедитесь сами в том, что занавес, скрывающий от нас будущее, сейчас будет разорван в клочья!

Тигатер! Кто победит в этой войне?

– Во всех войнах побеждают волки и вороны.

– А будет ли Кшьярша, которого люди называют Великим царем, когда-либо править в этой стране?

– Великий царь уже правил в нашей стране.

– Это именно то, о чем вещала пророчица в Дельфах, – сказал Эвриклу Пиндар:

Не жди коня, не жди войны, Покинь брега родной страны. Восточный царь чужой Теперь здесь станет править. Но, пред тобою отступив, Он должен земли те оставить.

Но, по-моему, Эврикл даже не слышал его.

– Тигатер! Как мне разбогатеть? – продолжал вопрошать он.

– Став бедняком.

– Нынче ночью я стал свидетелем чуда, однако лучше б я ничего этого не видел! – сказал Гиперид. – Я никогда не поверю, что боги милостиво улыбнутся в ответ на такую проделку, так что немедленно возвращаюсь в Пирей. А те, кому интересно, что будет дальше, пусть остаются и пусть сами расхлебывают последствия. Мне же наплевать, что там еще случится. Эврикл, передай Каллеос, что пари я проиграл и вернулся на свое судно; я сам все ей объясню при нашем следующем свидании.

– Я иду с тобой, – сказал кибернет; Ацет и оба шкипера тоже присоединились к нему.

– Ну, не спешите! – вмешался Пиндар. – И не уходите все сразу. Гиперид, ты ведь проспорил мне две "совы" дополнительно, их ты у Каллеос не оставлял.

Гиперид положил монеты в его протянутую ладонь и предложил:

– Если хочешь, можешь пока пожить у меня, в Пирее.

Пиндар покачал головой:

– Нет, мы с Латро вернемся к Каллеос. Завтра я зайду на корабль и заберу Гилаейру и Ио.

Я чуть было не сказал, что Ио уже у Каллеос, однако удержался.

Эврикл поплевал на ладони и с энтузиазмом потер их.

– Ну что ж, поскольку вы нас покидаете, мы с Тигатер, пожалуй, направимся в город. У меня там есть покровители, которым будет в высшей степени приятна одержанная мною победа. За мной, Тигатер!

– А ты погоди, – шепнул мне Пиндар. – Нам, правда, тоже в эту сторону, но к чему идти в компании с мертвой?

Я смотрел, как Эврикл и мертвец бредут по направлению к городу, а Гиперид и все остальные, отвернувшись, смотрели совсем в другую сторону – на запад.

– Пиндар, – спросил я, – почему мне так страшно?

– А кому не страшно? Мне, например, тоже ужасно страшно. Как и Эвриклу, по-моему. Только он виду не подает. – Пиндар нервно засмеялся. – Я полагаю, ты разгадал его маленький фокус? Я-то хотел, чтобы благодаря тебе Эврикл получил больше, чем рассчитывал, однако ты превзошел все мои ожидания, и я тоже получил больше, чем рассчитывал.

– Но я вовсе не боюсь этой мертвой женщины, – продолжал я. – Что же все-таки внушает мне такой ужас? Посмотри, какая луна, Пиндар! Она не кажется тебе странной?

– От нее остался лишь тоненький серпик, – пожал плечами Пиндар. – Да и он уже почти скрылся за Священным холмом. А что такого странного в луне?

– Видишь, вон там, в развалинах колонн, как бы запутался месяц? Причем одни колонны закрывают его спереди, а другие отчетливо видны сзади?

– Нет, – сказал Пиндар. – Нет, Латро, этого я не вижу! Ну ладно, пошли, что ли?

Я молча кивнул. Когда мы были уже на полпути к дому Каллеос, Пиндар вдруг сказал:

– А ведь ничего удивительного, что ты не испугался мертвой, Латро! Ты сам кого хочешь испугаешь, и куда сильнее. Но самое удивительное, по-моему, то, что и мертвая тоже тебя совсем не боялась. А впрочем, может, я ошибаюсь?

Дверь оказалась запертой на засов; на наш стук никто не отозвался, однако проникнуть в дом не составило труда: во многих местах стены были сильно разрушены и их еще не успели восстановить.

– В моей комнате даже крыша наполовину сохранилась, – сказал мне Пиндар. – Мне эту комнату Каллеос сама отвела как самую лучшую в доме!

Наверное, так оно и есть, если не считать ее собственной спальни. Я с удовольствием приглашаю тебя – если хочешь, можешь разделить ее со мной.

– Нет, спасибо, – сказал я, – мне тоже отвели место.

– Как угодно. – Пиндар отчего-то вздохнул и улыбнулся. – Ну что ж, зато в результате сегодняшнего ночного похода ты обзавелся плащом. А я получил две "совы" и провел время с женщиной; я зашел дальше тебя, но получил в итоге меньше. Спокойной ночи, Латро.

Я вошел в комнату, где спали чернокожий и Ио. Девочка тут же проснулась и стала спрашивать, все ли у меня в порядке. Когда я заверил ее, что все хорошо, она сообщила мне, что некоторое время назад прибежала Фая, и Каллеос рассердилась и побила ее.

Я сказал Ио, что меня-то уж точно никто не бил, и мы улеглись спать.

Она вскоре уснула рядом со мной, а я все еще чувствовал непонятный страх и спать не мог. Почему-то ущербная луна, которая уже, казалось бы, почти зашла, когда мы с Пиндаром подходили к дому, вновь светила высоко в небесах и была похожа на чуть приоткрытый глаз той мертвой женщины, когда она впервые посмотрела на потревожившего ее сон Эврикла.

Когда сквозь разрушенную крышу над моей головой забрезжил рассвет, я сел и подробно записал все, что случилось со мной в последнее время.

Дописав, я свернул книгу и увидел на ее внешней стороне памятку о том, что мне следует перечитывать дневник каждый день. Поэтому я стал его перечитывать и, возможно, скоро пойму, что означали слова мертвой, обращенные ко мне, и куда это я должен пойти.

Глава 17. НА ПУТИ В ЭЛЕВСИН.

Здесь много гостиниц. Мы прибыли еще засветло, однако было уже поздно отправляться в храм, и Пиндар снял нам комнату в одной из гостиниц неподалеку. Комната удобная, просторная и представляет собой как бы два смежных помещения.

Первое, что я вспомнил, – это как мы утром завтракали вместе с Каллеос и ее девушками. Я, видимо, знал, как зовут мою хозяйку, ибо правильно обращался к ней, подавая на стол ячменную кашу, фрукты, вино и воду. Потом я спросил, нельзя ли мне отнести немного еды Ио и чернокожему, и Каллеос предложила привести их во внутренний дворик, чтобы они позавтракали со всеми вместе за большим столом. (По-моему, это мы с чернокожим его там установили, потому что я хорошо знал, как разобрать его, когда пришло время это сделать.) Женщины неумолчно болтали, радуясь своему возвращению в родной город и предстоящему походу на рынок за новыми украшениями и нарядами. Хотя солнце было уже почти в зените, большинство из них, по-моему, только что встали.

Потом явился еще какой-то мужчина, который непрерывно зевал и ковырял в зубах уголком свернутой тряпочки. Я подвинулся, освобождая ему место за столом, и он сказал:

– Я Пиндар. Ты меня еще помнишь, Латро?

– Да, – ответил я. – Я помню, как мы нынче ночью расстались, а утром я еще раз перечитал свои записи, и твое имя там упоминается достаточно часто. Теперь мне нужно поскорее отыскать того лекаря-египтянина.

Когда я упомянул о Египте, женщины притихли и прислушались, а Пиндар спросил:

– А это еще кто такой?

– Он лечил меня сразу после того сражения, когда я был ранен. Это он сказал мне, как меня зовут; мое имя он узнал от воинов моей манипулы[88]. Ты ведь понимаешь, насколько это важно, Пиндар? Раз они знали мое имя, то должны были знать и откуда я родом.

– А тебе очень хочется это узнать? – спросил Пиндар. – Раньше ты не слишком часто вспоминал об этом.

– Да, очень!

– Он потихоньку поправляется! – заявил Пиндар. – Хотя пока что успехи и не слишком велики. Нет, Латро, сперва ты должен попасть в святилище Великой Матери. Ты уже прочитал об этом в своей книге?

Я сказал, что прочитал слова Сияющего бога: "…у святилища Великой Матери пал ты раненным, в святилище ее ты должен вернуться".

– Ну да, именно так.

– А кто такая Великая Мать? – спросила одна из женщин, но Пиндар лишь рукой махнул, призывая ее к молчанию.

– Я не верю богам этой страны, – сказал я.

– Человек обязан верить богам! – пожал плечами Пиндар. – Больше верить некому.

– Ну, если написанное в этом свитке – правда, то богов ваших я видел немало, куда больше, чем ты, – возразил я. – Ты видел одного лишь чернокожего бога…

Тут сидевший со мной рядом чернокожий подтолкнул меня и дважды сжал и разжал пальцы обеих рук, чтобы показать, что существует, по крайней мере, двадцать темнокожих богов.

– Я тебе верю, – кивнул я ему. – Но в моем дневнике написано, что Пиндар видел лишь одного, как и ты. А что, ты разве видел больше?

Он покачал головой.

– Неужели, Латро, ты действительно видел настоящего бога? – спросила Каллеос. – Неужели он предстал перед тобой, как в старые добрые времена, когда боги свободно являлись людям?

– Не знаю, – ответил я. – Сам я ничего не помню, но о многих виденных мной богах написано в этом свитке.

– Это правда, – сказал Пиндар. – Уж одного-то он точно видел – ведь я и сам был там и тоже видел его. Да и маленькая Ио тоже. Кстати, Ио, напомни мне, чтобы я потом попросил тебя рассказать, как ты попала в этот дом. И наш чернокожий приятель тоже видел тогда этого бога. Мне кажется, Латро действительно встречался со многими богами, поскольку в различное время упоминал об этом, а я, собственными глазами увидев царя Нисы, которого Латро называет "чернокожим богом", ему окончательно поверил.

– В таком случае поверь мне еще раз, – сказал я. – На ваших богов полагаться не следует! Кое-кто из них, конечно, получше прочих – Быстрый бог, например, или Светлый бог, или тот царь Нисы, однако, по-моему…

– А что по-твоему? – Пиндар склонился ко мне, точно ему не терпелось услышать.

– По-моему, даже лучшие из них действуют как-то странно, не правильно, слишком сложным способом. Коварство свойственно даже тем из них, кто должен бы проявлять милосердие и доброту, даже прекрасной Европе. А уж в той женщине-змее зло горело ярким пламенем, меня прямо-таки опалил его жар, я чувствовал его, даже когда читал о ней в своем же дневнике.

Каллеос, которая меня, видимо, даже не слушала, вдруг сказала:

– Но у тебя-то память не отшибло, Пиндар. И у тебя тоже, милочка. Так что лучше вы нам все расскажите.

И Пиндар с Ио рассказали, как мы повстречались с тем чернокожим божеством. Я еще помнил, что примерно то же самое только что прочитал в своих записях, так что не стану приводить здесь их рассказ. Я был даже рад, что рассказывать попросили их, ибо я был голоден и получил возможность спокойно поесть.

Они все еще рассказывали, а я уже доел свою кашу и впился зубами в сочное яблоко. Тут в дверь постучали, и я пошел открывать.

На пороге стояла хорошенькая женщина с красивыми синими глазами, более темными, чем у Каллеос.

– Здравствуй, Латро, – сказала она. – Помнишь меня?

Я покачал головой.

– Я Гилаейра, мы с тобой старые друзья. Можно мне войти в дом?

Я отступил в сторону, пропуская ее, и сказал, что успел уже прочитать о ней с утра в своей книге.

Она улыбнулась:

– Держу пари, ты не прочитал там вот о чем: ты стал еще красивее, чем прежде, и это чистая правда! По словам Гиперида, этот дом полон женщин.

Неужели они оставят тебя в покое? А Пиндара ты помнишь?

– Да, – сказал я. – Он сейчас завтракает. По-моему, Каллеос и тебя с удовольствием пригласит к столу, если ты сама захочешь, конечно.

– С радостью приму ее приглашение. Я ведь пришла пешком из Пирея, а это не так уж и близко.

Мы прошли во внутренний дворик, и я спросил у Каллеос:

– Нельзя ли Гилаейре позавтракать с нами вместе?

– Ну разумеется! – воскликнула Каллеос. – Дорогая, мне следовало представиться тебе еще на "Европе", я очень сожалею, что не сделала этого.

Садись со мною рядом – подвинься-ка, Элеонора, – и не стесняйся. Ах, я должна была конечно же еще вчера предложить тебе свою помощь, но я почему-то считала тебя супругой этого Пинфита, то есть Пиндара… Как же ты добралась сюда?

– Пешком, госпожа моя, – ответила Гилаейра. – Гиперид предупредил меня, что здесь не разрешено женщинам выходить из дому без сопровождения, но Ио куда-то пропала…

– А я уже здесь! – крикнула Ио.

– Ах вот ты где, оказывается! Впрочем, Гиперид все равно никого бы из команды не послал сопровождать меня. Ему позарез были нужны рабочие руки, к тому же он надеялся, что Пиндар непременно вернется на корабль. Но Пиндар так и не пришел, и я решила рискнуть, подумав, что, возможно, встречусь с ним по дороге. И разумеется, не встретилась. Гиперид передал тебе письмо, госпожа. – Гилаейра сунула руку за вырез хитона. – Боюсь, оно слегка влажное.

– Это не важно. Прочти его сама, дорогая, прошу тебя. Из-за яркого солнца у меня глаза слезятся, как у Ниобы[89].

Гилаейра сломала печать и развернула листок.

– Ты правда хочешь, чтобы я это прочла вслух? Письмо очень личное, и, по-моему…

Женщины за столом дружно рассмеялись.

– Читай, милочка, не смущайся. У нас в доме секретов нет.

– Ну хорошо. "Дорогая моя искусительница, позволь еще раз поведать тебе, сколь сладостно было мне, старому волку морскому, преклонить просоленную свою башку на твои несравненные белоснежные перси…".

Тут снова раздался дружный смех женщин, а кое-кто еще и от восторга застучал ложкой по столу. Да и потом они не раз прерывали Гилаейру подобным образом, но я больше упоминать об этом не буду.

– "Отправляясь в Дельфы, к Пупу Земли, и в Коринф, – продолжала читать Гилаейра, – я вполне был согласен с мнением нашего Собрания, решившего послать туда корабли, а не отправлять сухопутную армию, но до чего же устали мои морские кони!

Однако по возвращении я был вознагражден сполна, за что и благодарю тебя, дражайшая Каллеос! Увы, вторую половину своего долга тебе я сразу вернуть не смогу, ибо только что мы получили распоряжение присоединиться к нашему флоту. А потому прошу тебя: не медли и сегодня же отошли назад моего раба вместе с носилками". Последние слова подчеркнуты, – заметила Гилаейра.

Каллеос посмотрела на нашего чернокожего и сказала ему:

– Ты должен будешь отнести носилки обратно, понял? А потом отправляйся в порт и найди Гиперида. Если ты этого не сделаешь, он пошлет за тобой лучников.

Чернокожий кивнул с безучастным видом и обернулся ко мне. Потом изобразил, будто пишет что-то на ладони, и вопросительно поднял бровь.

– Ты хочешь знать, прочитал ли я о тебе в своей книге? – спросил я. – Да, прочитал. Ты был моим самым первым другом на этой земле; это я помню.

Чернокожий удовлетворенно кивнул, вышел из-за стола, и с тех пор я его больше не видел.

– "Будь доброй к бедняге Латро, – продолжала между тем читать Гилаейра, – и сама увидишь, что он с радостью готов оказать тебе любую посильную услугу. Ко мне, по крайней мере, он всегда относился именно так.

Пиндар Пагонд из Беотии уже, должно быть, рассказал тебе, что произошло этой ночью. Честное слово, худшего приключения в моей жизни не было, да хранят меня от подобных переживаний великие Двенадцать! Пари я проиграл, и ты можешь отдать Эвриклу деньги, которые мы у тебя оставили. А расплатившись с ним, постарайся никогда более не встречаться с этим человеком, очень тебя прошу! Поверь мне, о сладчайшая Каллеос, если бы ты была прошлую ночь с нами, то и сама никогда более не пожелала бы его видеть.

А теперь прими прощальный…".

– Постой! – воскликнула Каллеос. – Пиндар так ничего и не успел мне рассказать. Что у вас там случилось, поэт?

– Минутку, – попросил Пиндар. – Пусть Гилаейра сперва дочитает письмо.

– "А теперь прими прощальный привет от горячо любящего тебя Гиперида, дражайшая моя Каллеос, – продолжала Гилаейра. – Спартанцы говорят, что уходящий на войну мужчина должен вернуться либо со щитом, либо на щите. Я свой щит в бою испробовал, и он не подведет, так что я намерен вернуться непременно со щитом. А до той поры остаюсь вечно твоим, моя незабвенная. Гиперид".

Когда взволнованные письмом женщины несколько успокоились и притихли, Пиндар спросил Каллеос:

– А ты уверена, что действительно хочешь узнать, что именно произошло на кладбище? И чтобы я рассказал об этом при всех, за столом?

Предупреждаю: я буду говорить только правду. Ты была очень щедра к своим гостям, Каллеос, так что если все же предпочтешь выслушать эту историю наедине…

– Давай рассказывай, – велела Каллеос.

– С самого начала?

Она кивнула.

– Ну хорошо, тогда я начну вот с чего: когда Эврикл предложил пари, мне пришло в голову, что история, рассказанная Фаей, оказалась очень ему на руку. Ну а когда Фая собралась сама идти с нами – единственная из женщин!

– я догадался, что здесь явно что-то не так. Может, я выпил меньше других, а может, просто не так быстро пьянею – не знаю. Кстати, ты на какую сумму рассчитывала, Фая?

– Это к делу совершенно не относится, – быстро вставила Каллеос, но Фая разбитыми губами успела пробормотать:

– Мне обещали "сову".

– Итак, мы обнаружили оскверненную могилу, – продолжал как ни в чем не бывало Пиндар, – и сперва я даже подумал, что Эврикл сам сделал это заранее, но потом понял, что вряд ли он пошел бы на такое преступление.

Фая прекрасно изобразила испуг и бросилась к нему, как бы в поисках защиты. Что, собственно, и подсказало мне, что Эврикла она знает гораздо лучше, чем любого из нас. Впрочем, она, пожалуй, действительно была напугана. Если бы она притворялась, то скорее вцепилась бы не в Эврикла, а в Гиперида, поскольку он спорил на самую крупную сумму, верно?

– Продолжай, – мрачно велела ему Каллеос.

– Пока мы были у тебя, Эврикл делал вид, что пьян в стельку. Наверное, считал, что для пьяного самое нормальное дело – предложить на пари вызвать мертвого из могилы. Однако на кладбище он оказался трезвее всех, кроме Латро, конечно, который вообще не пил. Тут Фая заявила, что немедленно уходит домой, и, по-моему, так и собиралась поступить; однако же мне также показалось, что Эврикл либо считал ее уход преждевременным, либо опасался, что у нее что-то другое на уме, ибо хотел заставить ее продолжать играть положенную роль, надеясь, что она возьмет себя в руки…

– Но она этого не сумела, – закончила за него Каллеос. – И примчалась домой.

– Это я и сам уже понял. На твоем месте, Фая, я бы приложил к подбитому глазу ломтик огурца.

– Пока что я не услышала ничего такого, что способно было так напугать Гиперида, – заметила Каллеос. – Так что продолжай.

– Ладно, пойдем дальше. Итак, Эврикл поднял из гроба мертвую женщину, и она заговорила с нами, однако же оставаясь абсолютно неживой. Лицо ее было иссиня-бледным, а плоть на щеках уже подверглась тлену.

Каллеос чуть наклонилась к нему и прищурилась:

– Так, значит, он действительно сумел это сделать?

– До того он принес в жертву твоего петуха, – пожал плечами Пиндар. – А потом мертвая встала из гроба и стала отвечать на его вопросы. Потом все остальные пошли в порт, а она последовала за Эвриклом в город. – Пиндар повернулся к Фае. – Но что же все-таки должна была сделать ты? Заговорить голосом мертвеца или притвориться духом?

– Значит, ты обо всем догадался! – только и промолвила Фая. – Даже когда мы еще не вышли из дому, ты уже знал!

– И ты думаешь, я именно поэтому заключил пари с Гиперидом и был на стороне Эврикла? Да, если честно, я вполне представлял, кто может выиграть столь странное пари. Да и Гиперид конечно же догадался бы обо всем, насколько я его знаю, если б не был так пьян.

Тут женщины не выдержали и заговорили все разом, а Гилаейра быстро шепнула мне, склонившись над столом:

– Латро, ты ведь ее коснулся? Ты это помнишь?

Я подтвердил ее правоту незаметным кивком, однако Пиндар это заметил.

– Да, именно эту роль и сыграл Латро, – сказал он Гилаейре. – И после этого я тем больше не могу вернуться в наш Светлый город, пока не доставлю его к святилищу Великой Матери. Ты, разумеется, совсем не обязана идти с нами, никто тебя винить не станет, если откажешься, но мы были бы рады, если б ты нас не покинула.

– У моего покойного отца, – сказала Гилаейра, – есть в Афинах приятель, они вели одно общее дело, и я рассчитывала немного погостить у этого человека…

– Что совершенно естественно, – вставил Пиндар.

– Так вот. Он живет совсем близко от Элевсина[90], где устраивают мистерии в честь Богини Зерна, и мне бы тоже очень хотелось присоединиться к ее последователям. Меня ведь примут, правда? Не посмотрят, что война?

– По-моему, они принимают любого, кто не совершил убийства, – успокоил ее Пиндар. – Однако там довольно долго нужно учиться – что-то с полгода.

Каллеос, ты знаешь что-нибудь об этих мистериях? Могут ли Гилаейре по какой-то причине не разрешить стать неофиткой?

Каллеос отрицательно покачала головой; она уже опять улыбалась.

– Нет таких причин. Гилаейра, дорогая, я слышала, как ты говорила о своем дяде или кем он там тебе приходится, так вот поверь: он тебе совершенно не нужен. С радостью приглашаю тебя в свой дом, и можешь жить здесь, сколько захочешь.

– Ах как ты добра, госпожа моя! – воскликнула Гилаейра.

– Конечно же для обучения потребуется время. Но тебе повезло: вскоре они как раз начинают набор. Правда, тебе придется довольно часто к течение лета ходить в Элевсин – там в это время проводятся фасты[91], различные священные церемонии и всякое такое. Я, правда, никогда сама не отправляла мистерий, но среди моих знакомых есть такие, кто это делал.

– А это повлияло на их дальнейшую жизнь? – спросила Гилаейра.

– Хм… Да, разумеется. И весьма сильно. Они теперь совсем иначе воспринимают жизнь; глаза у них стали более зоркими, я бы сказала. Между прочим, это, по-моему, полезно для всего нашего общества. Да, так о чем я?

И еще тебе предстоят омовения – их совершают очень часто, главным образом в Илиссе. К осени тебе позволят участвовать в первом цикле мистерий, они наиболее простые. А потом, если захочешь, можешь отправляться домой. Через год начнется подготовка к следующему циклу, более сложным мистериям, хотя тебе это и необязательно. Продолжительность этих таинств, по-моему, четыре дня. А простых мистерий – два. Впрочем, тебе все расскажут жрецы в элевсинском храме.

– А Элевсин далеко отсюда?

– Нет. Если выйти сразу после завтрака, то… Пиндар, да что с тобой такое?

– Ничего особенного… Просто ночью Латро говорил мне, что… Клянусь богами!

Гилаейра тоже с изумлением уставилась на него.

– Хоть тебе и не страшно было говорить с мертвецом, ты, похоже, немного спятил.

– Возможно. Впрочем, так и есть! Ах, что я за идиот! Ио, ты помнишь, что сказала пророчица в Фивах? Повтори, я боюсь, что мне изменяет память.

– Сейчас вспомню… – сказала Ио. – "В мире наземном ищи…".

– Нет, дальше, – нетерпеливо поторопил ее Пиндар. – Там, где про волка.

– "Воющий волк для тебя стал причиной несчастий! – нараспев продекламировала Ио. – К хозяйке его подойти ты обязан! Пылает очаг ее в доме подземном. К богу Незримому ныне тебя отсылаю!".

– Вот-вот, достаточно. "Воющий волк для тебя стал причиной несчастий! К хозяйке его подойти ты обязан! Пылает очаг ее в доме подземном". Каллеос, есть ли в Элевсине пещера?

Каллеос покачала головой:

– Понятия не имею.

– Должна быть! Отпусти, пожалуйста, Латро со мной на сегодня и завтра, хорошо? Клянусь, что приведу его обратно.

– Ну, предположим. Но, может, все-таки объяснишь, в чем дело?

Пиндар, однако, уже успел набить рот яблоком и, прежде чем ответить, вынужден был прожевать и проглотить пищу.

– Там, в моем родном городе, я поклялся отвести Латро к тому месту, которое указала провидица. Я думал сперва, что это Лейбадейская пещера, где находится оракул, до которой от Фив всего два дня пути.

– Ты слушал оракула в дельфийском храме? – спросила Каллеос.

– Нет, – покачал головой Пиндар. – В Фивах есть свой храм Светлого бога и свой оракул. Мы не ходим к дельфийскому оракулу, это слишком далеко. Но прошлой ночью Латро сказал…

– Что мы должны доверять Светлому богу, раз поверили его оракулу, – вмешался я.

– Верно, Латро. Я знаю, ты вряд ли помнишь это, но возьми, пожалуйста, свою книгу. Посмотри в самом начале и скажи, где ты был ранен. Мы знаем, в каком сражении, но где именно, возле какого храма это произошло?

– Мне не нужно смотреть в книгу, – сказал я, – я перечитал ее не далее, как сегодня утром. В святилище Великой Матери-Земли.

Пиндар тяжело вздохнул:

– Я помню, кое-кто уже говорил нечто подобное. Что ж, все полностью совпадает.

– Что с чем совпадает? – спросила Гилаейра.

– Волк – один из спутников Великой Матери, – ответил Пиндар. – Вот почему я решил, что имелось в виду именно ее святилище – между прочим, оно расположено в пещере, под землей. А не помнишь ли ты, что говорил тот жрец на берегу озера? Наутро после нашего с тобой знакомства?

– Он рассказывал, что у богов есть множество имен, которые соответствуют различным их свойствам и возможностям. А еще он сказал, что в разных странах одних и тех же богов называют по-разному. Разумеется, я знала об этом и раньше.

Пиндар кивнул.

– А знаешь ли ты, как Элевсин получил свое название? И почему именно там устраиваются мистерии?

– Я думала, так было всегда.

– Нет, в стародавние времена в Элевсине, – который тогда назывался совсем иначе, – правил царь по имени Келей[92]. Народ его жил охотой, рыбной ловлей и собирательством. Великая Мать повсюду искала свою дочь, которую похитил Принимающий многих «Аид»… Однако это длинная история.

Короче говоря, Великая Мать во время своих странствий оказалась в Элевсине и научила Келея выращивать злаки…

– Теперь я понимаю! – воскликнула Гилаейра.

– Ну конечно, и мне тоже следовало бы раньше, значительно раньше догадаться об этом! Богиня зерна и есть Великая Мать, или Мать-Земля, которая и посылает нам, людям, пшеницу и ячмень. Самый крупный ее храм в Элевсине, а Латро был ранен возле одного из других ее храмов. Светлый бог велел Латро отправляться именно в Элевсин и, когда я повел его ложным путем, позаботился, чтобы мы в конце концов все-таки попали куда нужно.

Теперь мне следует непременно отвести Латро туда, и я мог бы сделать это прямо сегодня. И тогда я выполню свою миссию и смогу вернуться домой.

– А я найду своих друзей? – спросил я. – Я буду исцелен?

– Этого я сказать не могу, – с важным видом ответил Пиндар. – Однако первый шаг к своему исцелению сделаешь, это точно.

Глава 18. В ХРАМЕ ВЕЛИКОЙ МАТЕРИ.

Сегодня я принес жертву. Где-то в полдень Пиндар, Гилаейра, Ио беседовали в храме со жрецом, который назвался Полигомом и сказал, что он потомок Евмолпида.

– Верховного жреца всегда выбирают из членов нашего семейства, – пояснил он. – И многие мои родственники по очереди служили великой богине, надеясь всего лишь на ее улыбку. – Тут он сам широко улыбнулся. У этого жреца была внешность добродушного и доброжелательного толстяка, каких немало на службе у богов и царей, хотя пахло от него кровью (как, по-моему, и от всех жрецов). – Все мы дети Демофонта, которого богиня непременно сделала бы бессмертным, если б ей не помешали. Возможно, принадлежать к роду гераклидов более выгодно – ведь Гераклу все же было даровано бессмертие, однако нам выпала именно такая доля и приходится с ней мириться. Итак, – спросил он Пиндара, – чем я могу помочь тебе, господин мой? Насколько я понимаю, это твоя жена и дочка? А это – твой сын, которого, должно быть, ранили в бою. Поразительно красивый молодой человек – жаль, что и его кто-то поразил в голову! – Он добродушно посмеялся над собственным каламбуром. – Однако здесь отнюдь не храм целителей, здесь исцелить можно разве что душу. Впрочем, я с радостью провожу вас в святилище того бога, что исцеляет.

– Надеюсь, что пребывание именно в твоем храме, о жрец, исцелит мой недуг, – сказал я, и Пиндар стал объяснять, в каких мы все, собственно, отношениях между собой.

– Ах вот как! Значит, у вас как бы две совершенно различные цели, хоть вы и путешествовали вместе. Давайте сперва займемся тогда этой молодой женщиной, ибо, на мой взгляд, ее случай несколько проще.

– Тебе следует знать, дочь моя, – обратился он к Гилаейре, – что существует три группы людей, которые не могут быть допущены к мистериям: убийцы, маги и предсказатели. Если тебе разрешат участвовать в таинствах – или, по крайней мере, ты станешь ученицей, – а потом откроется, что ты принадлежишь к одной из трех запретных групп, то наказанием тебе будет смерть. Но не бойся. Пока что тебе даже не нужно уверять меня, что ты никого не убивала и что ты не колдунья. Просто покинь этот храм и вернись в город. И никакого наказания не последует.

– Я…

– Да, дочь моя?

– Ты ведь знаешь, наверно, что девушки любят порой погадать о будущем, для чего в полнолуние опускают в источник зеркало? И если заглянуть в это зеркало…

– То что же увидишь?

– Лицо своего будущего супруга. Лунная Дева покажет его тебе, если и сама ты тоже девственница.

Полигом рассмеялся.

– Ну, боюсь, это не для меня! У меня уже четверо детей.

– У меня обычно хорошо получалось это гадание; а может, я просто так думала сама, и я… знаешь ли… я научила кое-кого из девушек… Но сама больше этим не занимаюсь.

– Понятно. А ты что же, вместо них смотрела в зеркало или просто показывала, как это делается?

– Просто показывала. Вместо кого-то это сделать нельзя. Каждый должен все для себя сделать сам.

– А они платили тебе за такую помощь?

Гилаейра покачала головой.

– В таком случае ты, разумеется, никакая не колдунья и не предсказательница, дочь моя. Могу ли я предположить, что ты также не убийца? Надеюсь, что да, а значит, вскоре ты сможешь принять участие в церемонии посвящения. Это случится… – он помедлил, загибая пальцы, – всего через пять дней, вечером. Ты живешь в Афинах?

– Да, у своей подруги.

– Ну так тебе лучше всего у нее пока и остаться. Здесь есть хорошие гостиницы, да только они слишком дороги, насколько я знаю. А на пятый день приходи прямо в храм. На закате мы все собираемся у стелы.

Гилаейра нервно кашлянула – точно квакнула маленькая лягушка.

– Я сказала, что живу в Афинах, святейший. Но родом я не из Афин.

Политом снова рассмеялся.

– Ты родом из Беотии, дочь моя! И все вы оттуда родом, за исключением вашего молодого друга. А вот откуда он, я и представить себе не могу.

Разве ты сама, дитя мое, не слышишь, что здесь, в Аттике, мы говорим совсем по-другому? Мы, например, не удваиваем "р" в словах "рыба" или "верблюд" и не рычим, как это делаете вы.

– Но это ведь не значит, что меня не примут, правда?

– Я же сказал, что к участию в мистериях не допускаются всего три особые группы людей. Правда, есть и четвертая – те, кто плохо понимает нашу речь и не способен разобраться в тонкостях сложного ритуала. Но даже и этих людей исключают из числа мистов[93] по сугубо практическим соображениям. Если варвар отлично понимает наш язык и говорит на нем – милости просим!

– Мне, наверное, нужно будет принести какой-нибудь дар богине, когда я снова приду сюда через пять дней?

Жрец покачал головой:

– Это необязательно, хотя многие именно так и поступают. Ты ведь небогата, верно?

– Увы, да.

– В таком случае я посоветую тебе вот что: принеси жертву, но небольшую. Одну драхму, например, или даже один обол, если большего позволить себе не можешь. И тебе будет что опустить в кратер, чтобы не испытывать смущения.

– Можно мне задать еще один вопрос?

– Хоть сто, дочь моя, если все они столь же разумны, как и те, что ты задавала прежде.

– У нас в городе такого правила нет, но здесь, мне сказали, женщине не пристало выходить из дому без провожатых. Не обидит ли меня кто по дороге сюда? Вряд ли через пять дней Пиндар все еще будет здесь, а Каллеос, скорее всего, не захочет, чтобы Латро провожал меня.

Политом улыбнулся.

– По дороге сюда ты будешь далеко не одна, девочка! Подумай, ведь все, кому предстоит пройти посвящение в этом году, тоже пойдут по Священной дороге одновременно с тобою. Никто тебя там не обидит, обещаю. Да и лучники не станут останавливать тебя и спрашивать, почему ты идешь одна.

Ну а если что-то тебя испугает или встревожит, просто обратись за помощью к любому достойному мужчине.

– Благодарю тебя! – сказала Гилаейра. – От всей души благодарю тебя, служитель богини.

– А теперь, молодой человек, займемся тобой. Ты ведь не кандидат в неофиты?

– Ему просто необходимо было предстать перед Великой богиней, – пояснил Пиндар.

– Все равно, лучше быть свободным от греха перед нею. Полагаю, он не кудесник и не предсказатель? А чья-либо кровь на нем есть?

– Он ничего не помнит, я ведь уже говорил.

– Однажды, по-моему, я убил трех рабов, – сказал я. – В моем дневнике это, правда, не записано, но ты, Пиндар, сам рассказывал мне, и о твоем рассказе я прочитал сегодня утром, пока вы с Гилаейрой еще спали.

– Ах да! То были рабы Спарты, – пояснил Пиндар. – Тогда спартанцы всех своих рабов сделали воинами. Кровь врага, пролитая на поле брани, ведь не считается грехом, правда?

Политом подтвердил:

– Да, твоей вины в таком кровопролитии нет. А есть ли у тебя подарок для Великой богини?

– Светлый бог сделал меня рабыней Латро, – прошептала Ио. – Но меня ведь нельзя принести в жертву богине, правда?

– Можно, если Латро этого захочет, – ответил Политом. – Хочешь принести в жертву свою рабыню, юноша? Это был бы отличный подарок.

– Нет. И мне нечего подарить богине.

– Я могу одолжить тебе немного денег, – предложил Пиндар.

– Это хорошо, – сказал жрец. – Вот что, молодой человек, купи на эти деньги жертвенное животное – здесь ими многие торгуют, и подыскать подходящее будет нетрудно. В крайнем случае вполне хватит и петуха.

Пиндар вздрогнул:

– Нет, только не петуха!

– Прекрасно! Чем больше… хм… жертва, тем, разумеется, лучше. Обычно жертвователи просят даровать плодородие их полям, для чего курицы или петуха вполне достаточно. А еще часто в жертву приносят молодую свинью.

– У меня тоже остался последний вопрос к тебе, – сказал Пиндар жрецу. – Нет ли здесь пещеры? Я понимаю, ты не можешь рассказывать мне о таинствах мистерий, но я просто хотел бы знать, есть ли здесь пещера, связанная с поклонением Великой богине?

Политом молча кивнул.

– Но это же замечательно! Благодарю тебя, святейший, ты был очень, очень добр к нам. Итак, мы отправляемся за жертвенным животным. А пока я хотел бы предложить небольшой подарок лично тебе…

– И он будет принят с огромной благодарностью! – Политом заглянул в свою ладонь и улыбнулся. – Возвращайтесь к полудню. Я буду здесь и помогу вам принести жертву.

Когда мы вышли из храма, Пиндар сказал:

– Я намерен прислушаться к своим предчувствиям. Слышали ли вы о Хозяйке Цимбал?

Мы с Гилаейрой ничего о ней не знали.

– Это одно из имен Великой Матери, которым ее называют во Фригии. Но не сыновья Персея или Медеи, а их рабы – жители Лидии и других государств. У них гораздо чаще именно лев и волк воспринимаются как спутники этой богини. Я знаю, ты не помнишь, Латро, но та пророчица в храме Светлого бога говорила о волке. А может, ты уже успел прочесть и об этом тоже? И она еще сказала, что ты должен пересечь море, что, возможно, и означало – попасть во Фригию. Я знаю, что совершеннолетние мужчины чаще всего приносят в дар Хозяйке Цимбал бычка.

– А у тебя хватит на него денег? – спросила Гилаейра.

– Если удастся купить подешевле, хватит. Каллеос ссудила мне кое-что, да к тому же я все-таки выиграл у Гиперида.

Однако торговали все больше некрупными животными, чаще всего молодыми свиньями, как нам и говорил Политом; куры продавались совсем дешево.

Встречались и овцы. Наконец мы подыскали годовалого бычка.

– У него едва рога вырасти успели, – сказала Ио и погладила бычка по морде.

– Очень нежное мясо, юная госпожа, – пообещал ей крестьянин. – Лучше не найти!

– Это правда, – сказала Ио и спросила Гилаейру:

– Мясо весь достанется нам, верно? Смогут ли его для нас приготовить в этой гостинице?

– Да, конечно, – кивнула Гилаейра, – только возьмут какую-то часть в уплату. А если не присмотреть, так и все мясо себе заберут, а нам подадут что похуже.

– По-моему, он не станет возражать, если я поеду у него на спине, как та Каллеос, что была нарисована на нашем парусе, – размечталась Ио.

Пиндар поторговался и, сбавив цену в два раза, купил бычка, хотя все равно считал, что переплатил.

– Здешние люди смеются над нами, потому что мы называем Беотию в честь нашего скота Коровьей страной, – сказал он мне. – Но у нас действительно отличные стада, и я, например, не согласился бы променять их даже на весь флот Аттики. Корабли ведь есть нельзя, как и море – пахать.

В нос бычку была продета веревка, и он послушно шел за нами, пока мы покупали цветочную гирлянду ему на шею и венки для себя, хотя сесть животному на спину Пиндар Ио так и не разрешил.

Возможно, мне следовало бы написать еще, что священный храм богини зерна называется Телестерион. Пиндар сказал, что другого такого он никогда не видел. И правда, он мне показался весьма странным – большой, с квадратным фундаментом, и его внутренняя часть вся застроена колоннами, так что идешь, будто в каменном лесу[94]. Говорят, что перед статуей богини всегда горит огонь, поскольку богиня хотела закалить мальчика Демофонта в языках пламени.

Я не стану приводить слова, сказанные нами перед принесением жертвы; не думаю, что это разрешено. После молитвы я положил руку на голову бычка и от всего сердца попросил богиню присоединиться ко мне и моим друзьям за нашей трапезой. Затем Полигом влил бычку в ухо молоко и спросил его, хочет ли он отправиться к Великой Матери. Бычок кивнул, и Полигом мгновенно перерезал ему горло священным ножом, сделанным из бронзы, а не из стали.

Отдельные части туши мы бросили в огонь, и все наконец почувствовали облегчение.

– Это ведь хороший дар богине, верно? – Пиндар с улыбкой поправил венок на голове.

– Просто замечательный! – заверил его Полигом.

В глазах Гилаейры сверкали слезы.

– Я чувствую, что уже вошла в число друзей Великой богини, – сказала она. – Один раз мне даже показалось, что она улыбается. Честное слово!

– У нее действительно доброе лицо, – сказал Полигом. – Суровое, но… – Голос его вдруг прервался.

– Что случилось? – всполошилась Ио.

Полигом не ответил. Он был человеком румяным, смуглокожим, однако сейчас щеки его приобрели оттенок свечного сала, а рука, державшая священный клинок, так задрожала, что я испугался, как бы он его не выронил.

– Ты нездоров? – поддержал его под руку Пиндар.

– Дайте-ка я сяду, – задыхаясь, промолвил Полигом, и мы с Пиндаром подвели его к ближайшей скамье. На лбу у жреца выступили крупные капли пота. Усевшись, он вытер испарину краем одежды и, немного отдышавшись, пробормотал:

– Вам этого все равно не понять, вы ведь не так хорошо знакомы с нею, как я.

– А в чем, собственно, дело? – удивился Пиндар.

– Моя семья всегда поставляла жрецов для…

– Ты нам об этом уже говорил.

– И мы всегда жили поблизости от святилища. Даже в детстве я собственными глазами видел нашу богиню… А уж статую ее я видел, наверное, десять тысяч раз!

Мы покивали, ибо охотно верили ему.

– И теперь я хочу, чтобы один из вас – вот ты, девочка! – описал мне ее. Я должен твердо знать, что ты видишь то же самое.

– Мне просто описать тебе статую? – спросила Ио. – Она огромная, куда больше любой смертной женщины. Волосы у богини высоко подняты и, как мне кажется, уложены в узел на затылке. Хочешь, я посмотрю?

– Нет. Продолжай.

– На ней венок из маков, а в руке колосья пшеницы – целый сноп. Другой своей рукой она указывает куда-то в пол…

Тут толстый жрец шумно вздохнул и поднялся на ноги.

– Я должен немедленно повидаться со своим дядей, – заявил он. – Пусть он как старший рассудит, что происходит в храме. А вы, все четверо, оставайтесь здесь и никуда не уходите. И лучше храните молчание.

Жрец поспешил прочь, а мы в полной тишине послушно уселись, и я надеялся, что сейчас в этом святом месте нас охватит чувство глубокого покоя, навеянного неярким огнем и полосами солнечного света на полу, однако ощущения покоя не возникало. Скорее пространство вокруг наполнено было негромкими, но странно тяжелыми звуками, словно ворочалось и топало огромное животное, которое видеть мы не могли.

Вскоре Политом вернулся.

– К сожалению, наш верховный жрец отправился в город; придется мне решать все самому. – Он явно успел немного успокоиться, и от него исходил сильный винный запах. – Ну что ж, еще раз примите мои заверения в том, что я видел эту статую сотни и тысячи раз, однако до сегодняшнего дня ее левая рука всегда покоилась на голове каменного кабана, прижавшегося к ее ногам.

Гилаейра даже рот раскрыла от изумления, а Пиндар негромко присвистнул.

– Поистине сегодня произошло великое чудо! Это знак богов! А не заметил ли кто-нибудь из вас, как это произошло? Как сдвинулась ее длань?

Пиндар, Гилаейра и я дружно покачали головами. Ио даже обежала священный очаг, чтобы поближе рассмотреть статую.

– Жаль! Однако сомнений нет: она действительно шевельнулась и как раз во время жертвоприношения, когда наши взоры были прикованы к жертве. – Полигом помолчал, глубоко вздохнул и продолжил:

– Я полагаю, вы уже слышали, что по Афинам бродит мертвая женщина? Говорят, она ходит как живая до первых петухов и со многими уже говорила. Город прямо-таки весь гудит от слухов. Никто не знает, что бы это значило, а теперь чудо случилось еще и в священном храме! Погодите, вот всем в Элевсине и Афинах станет известно, что статуя богини двинула рукой! Можете себе представить, что тут начнется?

– Еще бы! – сказал Пиндар. – Надеюсь, что к тому времени я буду уже далеко отсюда.

Полигом продолжал, словно не слыша его слов:

– Но вы все это видели собственными глазами и должны сберечь в памяти, чтобы рассказывать своим детям и внукам об этом великом чуде. Это…

– А знаете, на голове кабана, – раздался вдруг звонкий голосок Ио, – осталось чистое местечко! Здесь, наверное, покоилась прежде рука богини?

Посмотрите-ка!

И мы конечно же бросились смотреть, подчинившись ее зову. Ио оказалась права. Дым от священного огня успел сильно закоптить голову кабана, однако мрамор в том месте, где некогда покоилась рука богини, был совершенно чист и белоснежен.

– Подумать только! Ах, как важно все это для нашего храма! – Полигом потер руки. – И для мистерий!

– И я тоже видела все собственными глазами, – прошептала Гилаейра.

– Ну разумеется, дочь моя! Разумеется! А когда ты вникнешь в смысл мистерий – дело в том, что как жрецы всегда выбираются из членов нашего семейства, так и мистагоги[95] обычно бывают мужчинами – и станешь участвовать в них, то и для женщины найдется немаловажная роль, а может, и самая главная. – Гилаейра смотрела на него горящими глазами. – Такие роли обычно тоже исполняет кто-то из нашего семейства, однако это вполне преодолимое препятствие. В конце концов, существует удочерение… Или даже брак… Мистами обычно руководит верховный жрец, а теперь, видимо, и вопроса не возникнет о том, кто станет верховным жрецом. – Полигом выпятил грудь. – Мой дядя – человек весьма пожилой, и, похоже, богиня вполне внятно выразила свои пожелания относительно того, кто станет его преемником. В конце концов, во время жертвоприношения и свершившегося чуда в храме присутствовал лишь один жрец.

– Но что она хотела этим сказать? – спросила Ио.

– Кто? – Увлекшийся жрец обернулся и посмотрел на девочку.

– Ну, богиня! Почему она теперь показывает на пол?

– Я, конечно, не могу сказать с полной уверенностью… – Толстый жрец заколебался. – Но, по-моему, если богиня воспользовалась подобным жестом, то это означает, что кого-то или что-то должны немедленно ей представить.

Пиндар откашлялся и сказал:

– Оракул в нашем Светлом городе велел доставить в ее святилище Латро.

– Ах да! И он же совершал жертвоприношение – по крайней мере, оно совершалось от его имени. – Полигом живо повернулся ко мне. – Молодой человек, ты должен остаться в храме на всю ночь; можешь спать на полу или на этих скамьях. Возможно, богиня сама явится тебе – скорее всего в сновидении – либо милостиво подаст какую-либо весть о себе.

И вот я сижу в храме, опершись спиной об одну из колонн, и делаю записи в своем дневнике при свете закатного солнца. На размышления времени у меня было более чем достаточно. Мне кажется, что и прежде я не раз ощущал присутствие духа того или иного дома, когда, будучи чужеземцем, входил в него, – хотя и не могу выудить из окутывающего меня тумана воспоминаний об этих домах или о том, когда это было. Здешний храм – обитель Великой богини, здесь я открою свою душу богине зерна и, может быть, узнаю, друг она мне или враг.

* * *

Не возникает никаких ощущений – точнее, лишь ощущение времени, древности, точно рядом со мной такая старая женщина, что ей уже все равно, живой ли, реальный ли я человек или же плод ее затуманенного воображения, а может, просто тень или призрак. Муха во время своего полета много раз садится на скалу, да только замечает ли это скала? Ведь она видела столько всего за те века, что прошли со времен детства человечества! И помнит, как по окрестным холмам рядом со смертными бродили боги. Так имеет ли для нее значение какая-то муха – недолговечное, порожденное летним зноем создание?

Глава 19. ВСТРЕЧА С БОГИНЕЙ.

Съев мясо, хлеб и фрукты, которые принесла мне из гостиницы Ио, я расстелил соломенный тюфяк и улегся; однако же спать мне не хотелось.

Когда городок затих, я снова сел и некоторое время перечитывал свои записи (которые должен постараться всегда держать при себе) при свете священного огня. Из них я узнал о многих богах и богинях, которые являлись мне; раз или два я даже брался за свой стиль, чтобы прибавить кое-что к сегодняшним записям. Но разве можно делать какие-то выводы, если по-настоящему не понимаешь происходящего? И я решил подождать, пока не скажет свое слово Великая богиня.

Я сел на прежнее место и стал ждать, время от времени делая записи в своей книге.

Вошел служитель храма, не замечая меня и бормоча молитвы, и подбросил в огонь охапку кедровых дров. Дрова посыпались с таким грохотом, словно это барабан, а не очаг, выложенный из камней. Я как раз задремал, и этот шум разбудил меня.

Я хорошо видел освещенную огнем статую богини. Та рука, которой она указывала в пол, была ближе всего к пламени, и по ней пробегали красноватые блики; казалось, она светится, будто железо в горне. Я чувствовал, что богиня чего-то требует от меня, и, отбросив плащ, придвинулся ближе, надеясь, что так, возможно, смогу понять ее. Я коснулся руки богини, и она оказалась очень горячей, однако же, лишь отдернув руку, я наконец разглядел то, на что она указывала.

На том участке пола, что между основанием священного очага и самой статуей, грязи скопилось особенно много – видимо, потому что люди, убиравшие в храме, боялись слишком близко подходить к богине, а может, им и не было это позволено. Я опустился на колени, протер пол ладонью, и в том самом месте, куда она указывала, обнаружил бронзовое кольцо, вделанное в каменную плиту, хотя углубление с кольцом было так забито грязью, что я едва сумел разглядеть его.

И тут я очень пожалел, что со мной нет моей Фалькаты, хотя в храм при оружии я прийти никак не мог. Впрочем, в принесенном мне мясе было несколько ребрышек, и я воспользовался одной из обглоданных косточек – просунул ее под кольцо, и оно неожиданно легко подалось. Я бросил ребрышко в огонь в качестве дополнительной жертвы и обеими руками потянул за кольцо.

Плита оказалась значительно легче, чем я ожидал. Под ней открылась узенькая лестница, рядом с которой столбом стояло пламя. Только теперь я понял: священный огонь горел значительно ниже уровня пола в храме. Я спустился по лестнице, стараясь держаться как можно дальше от огненного столба.

– Ты опалил волосы, Латро, – услышал я женский голос. – Я чувствую запах.

Сквозь языки огня я увидел сидевшую на возвышении юную красавицу. Она находилась на противоположном от меня конце странной комнаты с низким потолком. Ах, как она была прелестна в своем венке из листьев и цветов! Ее хитон тоже был из переплетенных цветов и листьев. Однако несмотря на молодость и красоту, на яркие краски и дивные ароматы цветущих растений, таилось в ней нечто ужасное. Спустившись, я осторожно обошел священный очаг, низко поклонился красавице и спросил, не она ли и есть Великая Мать.

– Нет, – ответила она. – Я ее дочь. Но, раз ты не являешься другом моей матери, лучше называй меня Девой[96].

С этими словами богиня встала и подошла ко мне. Она казалась хрупкой и стройной и была значительно выше меня ростом.

– Мать моя не может поспеть повсюду, хоть и появляется одновременно во множестве мест. А поскольку ты забрел в мое царство, я предложила ей поговорить с тобою вместо нее. – Она провела рукой по моим волосам, смахивая обгорелые концы. – Моя мать все равно не желает больше тебя видеть. Может быть, ты предпочтешь иметь дело со мной, а?

– Но я должен встретиться именно с нею! – воскликнул я. Благодаря своим записям, я помнил слова Светлого бога, говорившего устами оракула, и рассказал об этом Деве.

– Ты ошибаешься, – возразила она. – Убийца волков[97] сказал лишь, чтобы ты отправился в святилище моей матери, но тебе вовсе не обязательно говорить с нею. Что же до той сивиллы, то ее слова – как всегда, довольно бессвязная мешанина из того, что на самом деле сказал Убийца волков, причем изложенная в форме дурных виршей. Вот очаг, о котором она упоминала. И ты стоишь «в доме подземном», хотя это помещение отнюдь не всегда связано с Нижним миром. Ты желал поговорить с моей матерью, однако же пред тобой предстала я, а ведь я куда прекраснее да и могущественнее, чем она.

– Раз так, богиня, могу ли я молить тебя об исцелении и о возвращении на родину, к друзьям?

Она улыбнулась.

– Ты хочешь все помнить подобно остальным людям? Но в таком случае, ты никогда не сможешь забыть меня.

– Я и не желаю этого! – воскликнул я, однако сразу же понял, что говорю не правду.

– А многие хотели бы, – промолвила она. – Или, по крайней мере, им так кажется. Знаешь ли ты, кто я?

Я покачал головой.

– Ты встречался с моим мужем, однако даже он пропал в том тумане, что окутал твою память. Я правлю Царством мертвых.

– Тем более я не вправе забывать тебя. Ах, если бы только люди знали, как ты прекрасна! Они бы так тебя не боялись.

– Они знают, – сказала Дева и сорвала со своего хитона цветок люпина. – Вот тебе волчий цветок[98], ведь ты носишь волчий зуб[99]. А знаешь, где этот цветок был рожден?

Я догадался и сказал:

– Под землею.

Кора кивнула.

– Если бы не исчезли десять тысяч других, этого цветка никогда бы не было. Ведь мертвые – деревья и травы, звери и люди – посылают вам все, что есть на земле живого: и людей, и животных, и деревья, и злаки.

– Богиня, ты сказала, что я забрел в твое царство. Я этого не помню, но освежи мою память, и я сделаю все, что хочешь, чтобы исправить свою оплошность, если я ее совершил.

– А как ты искупишь оскорбление, которое нанес моей матери?

– И этого я тоже не помню, – признался я. – Но сожалею о содеянном от всего сердца.

– Ах вот как? Значит, ты уже не такой упрямый, каким был когда-то? Если б это касалось меня, а не матери, я бы, пожалуй, и простила тебя сейчас.

Но это не мое дело. – Кора улыбнулась бесконечно доброй улыбкой женщины, которая ни за что не сделает того, о чем вы ее просите, однако прямо вам не откажет. – Я непременно передам ей твои извинения и, может быть, даже заступлюсь за тебя перед нею.

Боюсь, она успела заметить, как в глазах моих вспыхнул гнев, прежде чем я успел отвести взгляд, ибо отступила на шаг, но не отвернулась.

– Не надо просить! – Рука моя сама невольно потянулась к мечу, и тут я понял, почему боги запрещают входить в храмы при оружии.

– Ты мне угрожаешь? Разве тебе не известно, что простой смертный не может причинить зла богине?

– Нет, этого я не знаю. Как не знаю и того, что я простой смертный.

Возможно, это действительно так. А может быть, и нет.

– Тебя и твой меч благословил Посейдон, но теперь я куда могущественней его, да и меча сейчас при тебе нет.

– Ты права, – согласился я. – Сейчас при мне лишь мои руки. Что ж, придется надеяться только на них.

– Так ты намерен драться с той, кому должен поклоняться как богине и прекрасной женщине?

– Если в том не будет нужды, я и слова не скажу против тебя, богиня. О Дева, я не хочу причинять зла ни тебе, ни твоей матери! И пришел я сюда в надежде… – в горле у меня точно сухая корка застряла.

– Стать таким как все? Узнать, где твой дом и друзья?

– Да!

– Однако, угрожая мне, ты добьешься лишь смерти. И тогда действительно станешь моим, как и многие другие; царство мое станет для тебя родным домом, а мои рабы – твоими друзьями.

– Лучше это, чем жить так!

И тут комната наполнилась столь сильным могильным запахом, что он забил даже аромат кедровых поленьев в священном очаге. Смерть поднялась из-под пола и встала рядом с Корой; пальцы скелета сжимали край черного плаща.

– Мне нужно только сказать: "Он твой", – и жизнь для тебя кончена, – промолвила богиня.

– Что ж, я готов встретиться со Смертью лицом к лицу, если это необходимо.

Улыбка Коры потеплела.

– Когда ты умрешь по-настоящему, на твоем надгробии напишут: "Здесь покоится тот, кто осмелился спорить с богами". Я непременно об этом позабочусь! А пока я не хотела бы забирать в свое царство столь юного героя.

Смерть тут же исчезла – бесшумно, как и появилась.

– Ты просил меня о трех милостях; я подарю тебе одну, и ты сам должен ее выбрать. Хочешь ли ты исцелиться? Или же хочешь вернуться к своим друзьям? Или же ты предпочтешь снова увидеть родной дом, хотя так его и не вспомнишь? Предупреждаю, мать моя непременно захочет как-то повлиять на твою судьбу, что бы ты ни выбрал; а я никаких уступок тебе больше не сделаю. Если же ты снова вздумаешь грозить мне, то отправишься прямо в страну Тех, Кто Более Не Жив[100].

Я глянул в ее прекрасные, нечеловеческие глаза и не смог решить, что же выбрать.

– Хочешь освежиться? – спросила она. – Выпей моего вина, а уж потом решай. Хотя если выпьешь слишком много, должен будешь навсегда остаться со мною.

Я был рад любому предлогу, лишь бы как-то отложить принятие решения, и сказал:

– Но тогда, о Дева, я уже не смогу увидеть ни своих друзей, ни родного города?

– Ничего, все это в скором времени тоже будет принадлежать мне. А ты, я погляжу, не только молод и хорош собой, но и весьма храбр! Что ж, раздели со мною ложе, пусть родится еще один великий герой. А вино найдешь вон в том колумбарии.

Она показала мне нишу в стене, где стоял запыленный кувшин и чаша, в которой пауки давно уже сплели свои сети. Волосы у меня от ужаса встали дыбом.

– Что это за место? – спросил я ее.

– Разве ты не знаешь? Как быстро они все забывают там, наверху! Вся раса людская должна бы просить даровать им память, не ты один. Ты находишься в мегароне[101] царя Келея. Смотри, вот на стене перед тобой изображен приехавший в гости к Келею Минос, еще более могущественный правитель Крита. Теперь-то Келей стал подданным нашего подземного государства, а Минос у нас – один из главных судей; никто не может лучше него прояснить истину, замутненную во время ссоры. У тебя за спиной горит священный огонь, в котором моя мать хотела закалить и очистить сына Келея.

Когда же этот огонь погаснет, во владение этой страной вступим мы с мужем.

Я лишь беспомощно озирался вокруг.

– Эта комната ждала тебя с сотворения мира, но я ждать не собираюсь.

Ну, выбрал ты? Или предпочитаешь умереть?

– Сейчас выберу, – заторопился я. – Если я попрошу вернуть мне память, то конечно же узнаю, кто я такой. Однако же могу при этом оказаться очень далеко от родного дома и друзей. К тому же я заметил, что те, у кого хорошая память, обычно менее счастливы, чем остальные, – чем я, например.

Если же я выберу родной город, но без друзей и воспоминаний, то он будет для меня не менее чужд, чем Элевсин. Так что выберу-ка я вот что: воссоедини меня с моими друзьями, и пусть они, если они действительно мне друзья, расскажут о моем прошлом и о том, где моя родина. Мудрый ли выбор я сделал?

– Я бы предпочла, чтобы ты выбрал мое общество. Однако выбор сделан; как известно, одна лишняя капля вполне может вызвать наводнение, которое нас и погубит. Желание твое будет исполнено – как только это станет возможным. Но не кричи и не зови меня на помощь, когда течение подхватит тебя!

Она повернулась, словно намереваясь уйти, и я увидел, что на спине у нее сплошная гниль, в которой кишат черви и отвратительные личинки. У меня перехватило дыхание, однако я сумел промолвить:

– Ты что ж, надеешься запугать меня, Дева? Каждый человек, когда-либо шедший за плугом, знает, что в земле водится именно то, что ты мне показала, однако мы всегда благословляли мать-землю и поклонялись ей.

И снова она обернулась ко мне с улыбкой.

– Берегись моей сводной сестры Авге, или Охотницы, которая украла у моей матери весь юг[102]. Да храни мой цветок – он тебе еще очень пригодится… – Не договорив, Кора начала как бы таять и исчезла.

И тут же в комнате стало темно, несмотря на горевший огонь. Я почувствовал, как сотни демонов, замерших было в ее присутствии, вновь обрели силы. Возле Миноса на фреске появился обнаженный человек, в одной руке державший бычью голову, а другую положивший Миносу на плечо. Отблески огня играли на его мускулистом торсе, и казалось, что он живой и движется.

И правда, еще мгновение, и он затопал ногами, точно вол в стойле.

С цветком люпина в руке я быстро взбежал по лестнице и быстро опустил плиту. Потом чуть было не бросил люпин в огонь, но его синие лепестки так сверкнули, что я понял: это всего лишь дикий цветок, причем только что распустившийся и еще влажный от росы. Тогда я снял с головы венок, в котором было множество таких же люпинов, которые, впрочем, печально поникли, и бросил венок в огонь, а подаренный мне Корой цветок бережно вложил между последними листами своей книги и скатал ее.

Мне казалось, что если молишься этой богине, нельзя беспечно уничтожать то, что она тебе подарила.

Теперь я, пожалуй, описал уже все, что помню из событий этого дня и ночи. Уже и память о том утре, когда мы пришли в храм и впервые встретились с Полигомом, увяла, подобно моему венку. Я заглянул в записи, чтобы проверить, нет ли там упоминаний о гостинице, где мы остановились с Пиндаром, Гилаейрой и Ио, но ничего не нашел. Я и названия этой гостиницы не помню, как не помню и того, где она расположена, не то прямо сейчас отправился бы туда и рассказал Пиндару о встрече с Девой. Впрочем, ночью двери все равно будут заперты, даже если мне и удалось бы эту гостиницу разыскать.

Я старался писать помельче, как всегда, чтобы сэкономить место, и теперь глаза мои болят, прямо-таки горят огнем, когда я пытаюсь при свете священного очага разобрать бледные строчки, которыми книга уже заполнена почти наполовину. Ладно, сегодня писать больше не буду.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

Глава 20. У МЕНЯ В КОМНАТЕ.

Вернувшись в дом Каллеос, я решил продолжить записи, перечитав последнюю, хоть и не был уверен, правда ли все это. Не помнил я и того, как давно в последний раз брал в руки стиль. Свиток я обнаружил лишь сегодня утром, доставая чистый хитон, и подумал, что, если мне понадобится что-то написать, я непременно им воспользуюсь и сперва конечно же напишу, кто я такой. Судя по тому, что я успел прочитать, в этой книге говорится лишь о том, кем я был раньше.

Я Латро, и Каллеос называет меня своим рабом. Здесь есть и еще одна рабыня, совсем ребенок, и она слишком мала для тяжелой работы. Есть в доме также два повара, одного зовут Лал, имени второго я не помню. Но они не рабы, ибо сегодня вечером Каллеос заплатила им, и они отправились по домам. Здесь живет еще много женщин, но они также не рабыни и, по-моему, вообще не работают, только привечают мужчин – ложатся с ними в постель, вместе с ними едят и пьют. До прихода гостей кое-кто из женщин пытался приставать ко мне со всякими шутками, и мне было ясно, что я им нравлюсь и ничего дурного они в виду не имеют. С ними Каллеос тоже расплатилась сегодня утром после завтрака.

Потом одна из них осталась дома, чтобы поговорить со мной, а остальные отправились на рынок. И эта женщина сказала:

– Сегодня вечером я пойду в Элевсин, Латро, и это просто замечательно!

Если хочешь, я могу попросить Каллеос отпустить и тебя тоже.

Я знал, что Латро – это мое имя, потому что оно написано на двери, ведущей в эту комнату. Я спросил, почему я должен хотеть пойти в Элевсин.

– Ах да, ты ведь ничего не помнишь! Неужели это действительно так?

– Да, я ничего не помню.

– Жаль, что Пиндар уже ушел! Ему пришлось оставить тебя здесь, потому что Каллеос не соглашалась продать тебя за те деньги, какие у него были.

Но все же, по-моему, лучше бы он остался, а за деньгами послал кого-нибудь.

Было видно, что она относится ко мне с искренней симпатией и заботой. Я сказал, что вполне счастлив здесь и только что наелся до отвала, закончив подавать к столу.

– Ты говорил, Дева обещала, что ты вновь увидишься со своими друзьями?

Хоть бы она поскорей выполнила свое обещание!

Вот так я и узнал, что не всегда жил в этом доме, что у меня, видимо, есть где-то семья и родина. Я смутно помнил, как заботливо относились ко мне, маленькому, высокий взрослый мужчина и такая же высокая женщина. Как я помогал этой женщине уносить срезанные мужчиной сухие виноградные лозы.

И как мы разговаривали – на моем родном языке! Я хорошо понимал все, что говорила мне Каллеос и другие здешние люди, и мог им ответить, но знал совершенно точно, что их язык не родной мне, что на родном языке я могу поговорить только с самим собой. Да еще могу писать на нем – что сейчас и делаю. Начав писать, я еще не успел вспомнить, кто такая эта Дева, потому что не читал последних записей, однако спросить об этом оказалось не у кого: та молодая женщина уже ушла.

После завтрака я собрал посуду и отнес на кухню. Увидев меня, повар Лал спросил:

– Ты о спартанцах слышал, Латро?

– Нет. А кто это?

– Самые лучшие воины в мире. Говорят, их победить невозможно.

Второй повар неприлично хрюкнул.

– Ну, это ведь другие говорят – я же не утверждаю, что это именно так и есть, – обернулся к нему Лал. – А сейчас вроде бы спартанцы ходят по Афинам и в каждом доме задают одни и те же вопросы. По-моему, городскому начальству не следовало бы этого им позволять. Разумеется, Спарта – наш союзник, так что, наверное, власти просто не хотят лишних неприятностей – ведь если бы они сказали "нет", то эти спартанцы силой ворвались бы в город. А здесь и так осталось совсем мало мужчин – большая часть в армии или на флоте. И кто его знает, что могло бы тогда произойти?

– Ну ты-то знаешь, – заметил второй повар. – Да и все остальные тоже.

– А сюда они не придут? – спросил я.

– Я думаю, могут. Они повсюду ходят. Да в общем-то ничего страшного в том, чтобы сказать спартанцам, что у нас было вчера на завтрак, я не вижу.

– Вот мы им и скажем, – снова откликнулся второй повар. – Прямо так и скажем: что, дескать, тут дурного?

– Да, так и скажем, – кивнул Лал. – Лучше уж так.

Я принес еще один поднос, уставленный грязной посудой, и повара заставили маленькую Ио мыть ее. Внутренний дворик был буквально усыпан мусором, в основном яблочными семечками и кожурой, и Каллеос сказала мне:

– Я твоя хозяйка, Латро, ты помнишь это? А теперь подмети-ка здесь как следует, да не забудь: ты должен открывать дверь посетителям и спрашивать, кто и за чем пришел. Ну и еще кое-что. Ты помнишь?

Я кивнул и сказал, что только что прочитал об этом на дверях собственной комнаты.

– Вот и хорошо, – успокоилась Каллеос. – И не забудь непременно подмести еще раз после того, как уйдут гости. Постарайся и это запомнить: я люблю, чтобы с утра во дворике было чисто. Да вот еще что, Латро: девушки свои комнаты обязаны убирать сами – хотя они, конечно, постараются заставить тебя делать это, ленивые неряхи. В любом случае их комнаты должны быть убраны к вечеру. Если увидишь, что кто-то отлынивает, скажи мне.

– Хорошо, госпожа, – сказал я.

– А вечером, когда будешь открывать дверь гостям, не впускай ни одного пьяного, если он не докажет тебе, что у него есть деньги – причем серебро, а не медяки! Золото тоже годится. Впускай любого, у кого есть золотые монеты. Но если у человека вид обшарпанный, если он кажется пьяницей или, наоборот, полным трезвенником, не впускай его ни в коем случае. И не вздумай без нужды размахивать своим ужасным кривым мечом! Впрочем, надеюсь, нужды в этом и не возникнет.

– Я понял, госпожа.

– Твоих кулаков вполне достаточно. Можешь пустить их в ход – как в прошлый раз с этим, как там его?… Да, когда Ио вымоет посуду, пошли ее ко мне. И не позволяй двум этим бездельникам на кухне сваливать на ребенка всю грязную работу! Мы с ней отправимся на рынок. Большую часть необходимой к вечеру провизии я, конечно, закажу – ее принесут позже, – ну а всякие мелочи прихватит Ио. И когда разносчики принесут наши покупки к задней двери, не болтай с ними, а проверь, все ли на месте, и отправь их немедленно прочь. Нечего им совать свой нос в наши дела! Итак, я на тебя рассчитываю, Латро?

Гости появились, едва стало темнеть. В основном это были лысые или седые пожилые мужчины, и они показались мне слишком старыми, чтобы с ними драться. Я всех впустил и, пока девушки развлекали их, немного поспал прямо на табурете у двери. Проснулся я, лишь когда первые из гостей уже собрались уходить. Некоторые, впрочем, остались на ночь в комнатах девушек. Когда внутренний дворик опустел, я отнес кубки, чаши и тарелки на кухню, чтобы Ио завтра все это вымыла, и вытащил свою метлу.

Большая часть светильников была потушена, а в углу дворика спал какой-то мужчина. Было совершенно ясно, что как следует убрать здесь невозможно, но я решил сделать все, что в моих силах. Находиться ночью во дворике было особенно приятно. Месяц тонким серпиком светился сквозь пелену легких облаков, отбрасывавших на стены едва заметные тени. Стало прохладнее, в воздухе пахло росой и цветами, которые Каллеос купила еще днем.

Я как раз подметал в углу, где стояло множество ваз с цветами, когда плеча моего коснулась женская рука. Я обернулся, пытаясь разглядеть лицо незнакомки, но оно терялось во мраке.

– Пойдем со мной, дитя войны, – сказала женщина. – А это сделаешь позже. Или никогда.

Догадавшись, что именно ей нужно, я бросил метелку на каменный пол и стал искать незнакомку в темноте среди вазонов с цветами, однако увидел ее, лишь когда она зажгла серебряный светильник в форме голубя, который, как оказалось, висел у нее над постелью.

Я не могу вспомнить, сколькими женщинами уже обладал в своей жизни.

Возможно, их не было вообще. Знаю лишь, что для меня в ту ночь она была первой и единственной, ибо ни одна другая не могла в сравнении с нею даже претендовать на звание настоящей женщины. Наши любовные восторги, казалось, продолжались бесконечно, вставали и рушились в прах города, а я все сжимал ее в объятиях, все время ощущая на лице дуновение душистого весеннего ветерка.

Возлюбленная моя была еще очень молода, почти ребенок. Ее нежная кожа казалась розовой в розоватом свете светильника-голубя; но само тело ее было вполне женским, груди маленькие, но идеальной формы. Очи синели, как летнее небо, волосы вздымались языками пламени, и от нее исходил дивный запах амброзии и тысячи других ароматов, свойственных ночи.

– Ты забываешь все на свете, – сказала она. – Но меня будешь помнить!

Я кивнул: говорить я не мог. По-моему, я даже пальцем пошевелить был не в состоянии.

– Я куда прекрасней моей извечной соперницы. У нее три лика[103], но ни одного, подобного моему. Ее ты уже забыл, но меня не забудешь никогда.

– Никогда!

Стены ее спальни были из алого бархата; казалось, в неярком свете по нему пробегают огненные блики.

– И я куда прекраснее Коры-девственницы! – В голосе ее послышались горечь и презрение. – Не так давно я облагодетельствовала одно жалкое создание по имени Мирра[104]. Лучше б я от этого удержалась! Собственный отец овладел ею, и она превратилась в дерево, в бессловесный предмет с деревянными конечностями. – Я заметил, как странный рогатый слуга в дверях замахал на кого-то широкими белыми рукавами, чтобы не нарушали наш покой.

– И все же она родила сына, самого прекрасного младенца на свете. Я спрятала мальчика в сундучок – чтобы сберечь его, ибо у меня были возлюбленные, которые непременно воспользовались бы им как женщиной.

Я кивнул, хотя предпочел бы, чтобы она говорила со мной о любви.

– Я верила ей – той злой девке, что смеет называть себя Девой, хотя Аид частенько ложится меж ее ног[105]. А она сумела отпереть мой сундучок и выкрала младенца. Я молила о справедливости, но она держала его при себе по четыре луны в году. И в конце концов он умер, и из его крови вырос кроваво-красный цветок, в чаше которого мы сейчас лежим.

– И пусть бы это продолжалось вечно, ибо каждый твой поцелуй кажется мне первым!

– Увы, это тебе не суждено, мой милый. И скоро – о, как скоро! – ты вынужден будешь меня покинуть! Но ни облика моего, ни слов моих ты не забудешь.

И она зашептала мне на ухо, снова и снова повторяя примерно одно и то же, но разными словами. Не могу воспроизвести это здесь – я совершенно не помню, какие именно слова она говорила, и, по-моему, сразу же забывал их, едва услышав; впрочем, возможно, они просто затаились где-то на дне моей памяти и никак не могут всплыть на поверхность. Я помню, как она показала мне золотое яблоко, и лучи света заиграли на его блестящей поверхности.

А потом она исчезла, исчезла и ее спальня, а я остался стоять посреди дворика, опираясь на метлу. Стало гораздо прохладнее; высоко над головой висел месяц, похожий на основание тончайшей чаши, в которой хранилось некое знание, запретное для меня.

Я взял один из зажженных светильников и снова стал искать дверь в комнату своей возлюбленной среди ваз с цветами. И нашел ее! Возле двери лежал полураспустившийся алый анемон, над которым, дрожа крылышками, вился беленький ночной мотылек.

Я отогнал мотылька и поднял цветок. Мне показалось, что в чашечке анемона затаилась искорка ее смеха, а может быть, то была лишь капелька росы…

На плечо мое легла женская рука. То была Каллеос, от которой сильно пахло вином, ибо она всегда пила наравне с мужчинами.

– Да брось ты свою метлу, Латро, – сказала она, – и перестань шнырять среди ваз с цветами да еще с лампой. Завтра все доделаешь как следует, при свете. Ступай-ка за мной. А знаешь, ты очень хорош собой!

– Спасибо на добром слове, – пробормотал я. – Что тебе от меня нужно, госпожа?

– Всего лишь опереться о твою руку. Помоги мне добраться до спальни. О боги, как хочется спать! Ужасно я устала сегодня! А в спальне у меня припасен целый бурдюк отличного вина, так что я тебя еще и угощу.

Несправедливо, что ты все время работаешь и даже минутку посидеть с гостями не можешь.

Я отвел ее в спальню. Она рухнула на постель, так что веревки под матрасом затрещали; потом сказала, где у нее хранится бурдюк с вином, я принес его, и она налила мне и себе по полной чаше. Пока я пил, Каллеос быстренько задула лампу и сообщила доверительно:

– Я уже не в том возрасте, когда на женщину хорошо смотреть при ярком свете. Поди-ка поближе, сядь со мной рядом.

Я сел к ней на постель и погладил ее по обнаженной груди.

– О, да ты отлично умеешь и с женщиной обращаться!

Было не так уж темно. Я оставил дверь приоткрытой, и в спальню Каллеос падала полоска света от серебряного светильника в виде голубя; в ушах моих вдруг послышался знакомый шепот, но такой тихий, что я не мог разобрать слов. Каллеос спустила с плеч одежду, в полутьме виднелись белые груди и округлый живот. Я боялся, что вид ее обнаженного тела вызовет у меня отвращение, но почему-то отвращения не испытывал: чем-то Каллеос показалась мне похожей на ту женщину, возникшую из цветка анемона.

Странно, однако ведь и любое написанное слово всегда бывает кем-то прежде произнесено вслух со смыслом, а не является просто грязноватой отметиной на листе папируса.

– Поцелуй меня, – сказала Каллеос. – И помоги лечь.

Я снял с нее сандалии и стащил спущенную одежду через ноги.

Она, правда, уже похрапывала, так что я вышел, плотно прикрыв за собой дверь, и отправился в свою комнату, где и сижу сейчас, описывая в дневнике случившееся со мной этой ночью.

Глава 21. ЭВТАКТ.

В дверь постучали, когда я подавал завтрак.

– Боги, не иначе что-то стряслось – простонала Каллеос.

Зоя, похвалявшаяся щедрой платой за прошлую ночь, попыталась ее успокоить:

– Ну почему обязательно стряслось? А вдруг это как раз добрая весть?

Никогда ведь не знаешь заранее.

В дверь застучали еще сильнее.

– М-да, – заметила Фая, – наверняка чем-то тяжелым колотят.

Оказалось, стучали тупым концом копья, обитым железом. Я обнаружил это, открыв дверь. Этот Эвтакт и с ним полдюжины гоплитов буквально ворвались в дом. Они были в доспехах, с тяжелыми щитами, однако в откинутых шлемах, так что я со злости успел как следует стукнуть одного из воинов по шее, а самого Эвтакта швырнул на пол через бедро, пока на меня не навалились остальные. Когда гоплиты окружили меня, наставив копья, я, отшвырнув в сторону табурет, выхватил меч. Женщины завизжали. Эвтакт вскочил и тоже выхватил меч, но Ио повисла у него на руке с криком:

– Не убивай его!

Он стряхнул с себя девочку и сказал:

– Мы и не собирались его убивать, если он сам на копья не бросится. Кто здесь хозяин?

Каллеос вышла вперед; она была так бледна, словно ее тошнило.

– Хозяйка – я, а Ио – моя рабыня. О каком убийстве ты говоришь, лохаг?[106] Если убьешь моего раба, придется заплатить сполна. Девять мин стоил он мне, а купила я его всего месяц назад, у меня и расписка есть, а там подпись одного из самых уважаемых афинских граждан.

– Однако сама ты вовсе не эллинка!

– Я этого и не утверждаю! – с достоинством возразила Каллеос. – Я говорю лишь, что человек, продавший мне этого раба, из знатной афинской семьи. Он сейчас в море, командует одним из подразделений нашего флота. Ну а я свободная гражданка и постоянно проживаю в Афинах. Я действительно родом из чужой страны, однако нахожусь под защитой здешних законов.

Эвтакт с кислым видом смотрел то на нее, то на меня.

– Сколько в доме мужчин?

– В данный момент? Трое. А зачем тебе это знать?

– Позови остальных.

Каллеос пожала плечами и сказала Фае:

– Приведи Лала и Леона.

– А ты, – Эвтакт ткнул в мою сторону острием меча, – быстро назови имя человека, который тебя продал!

Я молча покачал головой.

– Его имя Гиперид, господин, – ответила вместо меня Ио. – Прошу тебя, не причиняй Латро зла: он ничего не может запомнить!

Гоплиты, которые, подталкивая друг друга локтями, пялились на женщин, умолкли, как по команде. Эвтакт опустил меч и с лязгом сунул его в ножны.

– Так ты говоришь, он ничего не помнит, девочка?

Ио смутилась и молча кивнула.

– Ну это мы быстренько проверим, – заявил Эвтакт и повернулся к Каллеос. – У вас книги какие-нибудь есть?

Каллеос покачала головой.

– Ни одной. Я все свои записи делаю на восковых табличках.

– Совсем ни одной? Хочешь, чтобы мы поискали? Вряд ли тебе это понравится.

– Ну есть одна книга – в ней Латро должен все записывать, иначе он ничего вспомнить не может, тебе ведь Ио уже сказала.

– Ага! – Эвтакт глянул на одного из спартанцев, и оба понимающе улыбнулись друг другу. – Давай-ка сюда эту книгу, женщина.

– Я даже не знаю, где Латро ее прячет.

– Тебе все равно не прочитать ее, лохаг, – вмешалась Фая. – Я, например, пробовала, но он пишет на каком-то варварском языке!

Наши веселые повара, которые еще утром преспокойно чистили сковородки, громко переговариваясь между собой, стояли теперь рядом с Фаей и выглядели весьма жалко. Тот гоплит, которого я ударил, наконец поднялся с пола, потирая шею.

– Но сам-то он наверняка сможет прочитать собственные записи? – сказал Эвтакт. – Латро, принеси мне свою книгу.

– Он боится, господин, что ты ее у него отнимешь, – сказала Ио. – Ты ведь не сделаешь этого, правда?

– Нет, конечно. А ты знаешь, девочка, где эта книга?

– Да. Я о Латро знаю больше всех.

– В таком случае принеси ее. Обещаю, мы ни Латро, ни тебе зла не причиним.

Ио сбегала в мою комнату и вскоре вернулась со свитком.

– Хорошо, – сказал Эвтакт. – А теперь…

И тут в дверь снова постучали. Эвтакт велел одному из гоплитов посмотреть, кто там, и отослать пришедшего прочь. А мне он сказал:

– Отличный свиток! Должно быть, стоил не меньше двух "сов". Только слишком длинный, чтобы его можно было развернуть на весу, верно?

Я кивнул.

– Ну так разверни его на полу, чтобы я мог посмотреть. А ты, девочка, придержи конец.

Тот воин, что ходил отворять дверь, возвестил:

– Срочное послание, лохаг. Из Милета[107].

Эвтакт кивнул, и воин впустил какого-то высокого и очень худого человека с пышной копной спутанных черных волос. Он был одет в пурпурный плащ, все пальцы в перстнях. Худой человек быстро глянул в мою сторону, потом – на Каллеос и сказал, обращаясь к Эвтакту:

– Да благословят тебя боги, благородный воин! Мне нужно кое-что сообщить тебе. Наедине.

Каллеос с улыбкой предложила:

– Я могу проводить вас в удобную комнату, где никто не помешает вашей беседе. Мы, правда, еще не успели убрать после вчерашней вечеринки…

– Это не важно! – рявкнул Эвтакт. – Мы там долго не задержимся. А ты, Латро, сверни пока свой свиток да не выпускай его из рук. Присмотри за ним, Басий.

Они ушли и почти сразу вернулись. Спартанец выглядел довольным, а милетец – опечаленным. Эвтакт сказал гоплитам:

– Этот парень сообщил, что скоро нам самим придется о себе заботиться.

– Он повернулся ко мне:

– Разворачивай-ка свой свиток.

Я подчинился и, добравшись до последнего листа, обнаружил там засохший цветок люпина.

Эвтакт присел рядом со мной на корточки, разглядывая цветок.

– Эй, посмотрите-ка сюда! – обратился он к своим воинам. – Все видели?

Те дружно закивали.

– Ну так запоминайте хорошенько. Возможно, вам придется рассказывать об этом самому Павсанию[108]. Вы слышали, как я задал этому варвару вопрос?

И как он не мог мне ответить? Видели, как он разворачивал свиток? Видели цветок? Так вот, смотрите, ничего не забудьте! Все это очень важно! И тому, кто совершит ошибку, с рук не сойдет.

– Благородный спартанец, – начал было худой человек в пурпурном плаще, – если позволишь…

– Не позволю. Вы, ионийцы, на золоте просто помешаны. Мы одерживаем для вас победу за победой, так что вам кажется, будто и у нас золота полно. Да самый жалкий раб в этом доме куда богаче любого спартанца!

– Ну, раз так… – пожал плечами милетец и повернулся, чтобы уйти, но Эвтакт остановил его:

– Эй, не так быстра – Два воина преградили милетцу путь к двери. – Уйдешь, когда я позволю, не раньше. А пока слушайся моих приказов, иначе плохо тебе придется. Ты, Латро, пойдешь с нами; и эта девочка тоже. Как ее имя?

– Ио! – пискнула Ио.

– А ты, женщина, – Эвтакт повернулся к Каллеос, – обратись к Павсанию или к любому из наших военачальников, и деньги тебе вернут. Молчать!

Слишком много болтаете – все вы здесь болтуны!

– Господин, – спросил я, – можно мне взять в своей комнате плащ и чистые хитоны?

Он кивнул:

– Можешь взять все, что хочешь, главное, книгу свою не забудь. Басий, ступай с ним.

– Эврикл, – обратилась Каллеос к человеку в пурпурном плаще, – но ты-то ведь не уйдешь с ними?

– Нет конечно! – ответил тот.

Эвтакт живо обернулся к нему:

– Ты хочешь сказать – конечно да! Ты ведь родом из Милета, а Милет входит в состав Империи, которая воюет против нас, так что теперь ты наш пленник. Если вздумаешь колдовать, тебе быстренько перережут глотку – пикнуть не успеешь!

Я ушел в сопровождении Басия и больше ничего из их разговора не слышал.

Когда мы вернулись, в ногах Ио уже лежал маленький узелок; она прижимала к себе деревянную куклу. Басий вопросительно глянул на Эвтакта и указал на мой меч.

– Он был у меня в доме сторожем, лохаг, – пояснила Каллеос. – Если хочешь, Латро, оставь свой меч здесь, я его сохраню для тебя.

– Нет, – возразил Эвтакт, – пусть передаст Басию. Возможно, Павсаний сам захочет вернуть Латро его меч.

После прохлады внутреннего дворика улица показалась мне просто раскаленной. Я вскинул узел с пожитками на плечо и свободной рукой взял за руку Ио; она крепко уцепилась за меня, другой рукой сжимая свой узелок.

Перед нами вышагивал Эвтакт, который смотрел на каждого встречного в упор, желая смутить, и все время плевался, ибо его обоняние оскорбляли запахи городских помоек. Милетец с кислым видом тащился сзади и что-то бормотал себе под нос.

Басий шел справа от меня, а слева и сзади вышагивали остальные гоплиты – с длинными копьями, в красных плащах и с тяжелыми щитами, на которых была изображена похожая на один из значков клинописи буква, которую жители Пурпуровой страны[109] называли «стилус». Это был, видимо, авангард спартанской армии, и лучники, стоявшие на страже у городских ворот, с явным облегчением посматривали на них.

У каждого спартанского гоплита было по несколько рабов, которые несли его имущество, ставили для него палатку и готовили пищу. Рабы уже успели купить в Афинах вина, так что и нам перепало немного, поскольку сами воины еще даже не завтракали. Рабы купили также луку, вареного ячменя, соленых оливок и сыру. Ио утверждает, что я ничего не помню, и, наверное, так оно и есть, однако я сразу вспомнил, сколько вина подавалось к столу у Каллеос и какие замечательные дыни и фиги она покупала.

Прежде чем нам дали поесть, Эвтакт послал в Афины рабов, чтобы вызвать вторую эномотию[110]. После трапезы (кстати, очень быстро завершившейся) он приказал остальным рабам разбить лагерь. Я спросил Басия, куда мы идем.

– Возвращаемся на Пелопоннес, – ответил он, – если царевич сейчас там.

Он хочет тебя видеть.

Я спросил, зачем я ему, но Басий так и не ответил.

– Ты, наверно, не помнишь, – сказала мне Ио, – но мы уже плавали у берегов Пелопоннеса с Гиперидом. Этот полуостров тогда показался мне совсем диким – на берегу мы видели всего несколько маленьких деревушек.

Басий кивнул:

– Верно, у побережья слишком много морских разбойников. Торговлей для Спарты занимается Коринф.

Тут этот милетец, явно прислушивавшийся к нашему разговору, заметил:

– И благодаря этому неустанно богатеет!

– Ну это их дело, – равнодушно откликнулся Басий и пошел прочь.

– Странные люди, правда? – обратился ко мне милетец. – Я знаю, ты меня не помнишь, Латро, но я Эврикл Некромант. Вспомни, еще не так давно ты держал на кладбище факел, помогая мне сотворить одно из самых знаменитых своих чудес.

– Да, ты действительно был в гостях у Каллеос во время той пирушки, – подтвердила Ио, – и держал пари с Гиперидом. Мне Рода рассказывала.

Эврикл согласно кивнул.

– Верно, девочка! Из чего можно заключить, что я добрый приятель Каллеос, законной владелицы Латро.

– Ничего подобного!

Эврикл с неодобрением посмотрел на Ио. У него удивительная способность выражать удивление, поднимая одну бровь значительно выше другой.

– Латро – свободный человек! А я его рабыня! Каллеос утверждала, правда, что я принадлежу ей, но у нее на меня даже купчей нет.

– Как и на Латро, по-моему. Впрочем, теперь это не имеет никакого значения. Между прочим, не вздумайте говорить о купле-продаже с этими спартанцами! Если у всех народов на земле торговля всегда считалась делом уважаемым, а воровство – недостойным, то у спартанцев все наоборот. Вор для них – прямо-таки герой, особенно если его не поймали, а торговец, даже если у него всего лишь прилавок на рынке, – человек совершенно порочный.

– Ты их, похоже, недолюбливаешь, – сказал я.

– А кто их любит? Некоторые, правда, ими восхищаются, чуть ли не поклоняются им, но любить – не любит никто! Да судя по тому, что я видел сегодня, они и друг друга-то не слишком любят.

Ио спросила, бывал ли он на Пелопоннесе.

Он с сокрушенным видом кивнул:

– Там, стоит отойти подальше от Коринфа, что на Истме[111], ужасная бедность! И еды-то приличной не найдешь – все ячмень да бобы. Вы ведь видели, как обошелся со мной Эвтакт? Вместо благодарности сделал меня своим пленником. А ведь я принес ему весьма ценные сведения! За такие любой военачальник из приличного города непременно наполнил бы мне рот серебром.

– Ты ведь сообщил этим спартанцам обо мне, – сказал я.

– Да, это так. И по-моему, поступил весьма хитро. Видишь ли, я узнал, что спартанцы ходят по Афинам и всем задают дурацкие вопросы, даже внимания на ответ не обращая. Они, например, спрашивали, где тот или иной человек обедал. Люди по большей части, естественно, отвечали, что дома или у друзей, ну, некоторые – в гостинице или харчевне; однако же ответы их вроде бы никакого значения для спартанцев не имели. И вот, выслушав с полдюжины подобных историй, я догадался: они ищут человека, который не помнит, где обедал. То есть, по всей вероятности, тебя.

– А тебе-то что плохого мой хозяин сделал? – с возмущением спросила Ио.

– Да ничего, – ухмыльнулся Эврикл. – Не беспокойся, вряд ли спартанцы хотят причинить ему зло, что-то не верится. Судя по поведению Эвтакта, Павсаний скорее одарит Латро или возвеличит его. Да и потом, спартанцы все равно рано или поздно отыскали бы его – впрочем, я, возможно, уже опоздал, хотя не теряю надежды на кое-какую выгоду для себя.

– Мне казалось, тебе не хочется быть их пленником?

– Верно, не хочется; но куда больше мне неприятна их неблагодарность. А если желание сбежать от них станет нестерпимым, я просто удеру, превратившись в невидимку.

Когда из Афин подошли все воины из лоха Эвтакта, мы отправились в путь; каждый воин шел в сопровождении рабов, тащивших его тяжелый щит, шлем, копье и прочие пожитки, а мы, то есть Ио, Эврикл и я, шли налегке следом за Эвтак-том. На ночь мы разбили лагерь на берегу ручья, а перед сном Ио напомнила мне, что сперва я должен описать в дневнике все события сегодняшнего дня. И вот я пишу и вижу перед собой какую-то женщину с двумя факелами в руках. Рядом с ней два гончих пса. Она стоит на скрещенье дорог и манит меня к себе. Как только кончу писать, непременно выясню, чего она хочет.

Глава 22. ЖЕНЩИНА НА СКРЕЩЕНЬЕ ДОРОГ.

Богиня мрака напугала меня. Сейчас она давно уже исчезла, но мне все еще не по себе. Никогда бы не подумал, что женщина способна внушить мне такой ужас, даже если в руках у нее нож и она собирается перерезать мне горло. Но богиня мрака – не обычная женщина.

Хотя, когда я отошел от костра и приблизился к ней, она показалась мне такой, какую можно встретить в любой деревушке. Темноглазая, темноволосая, волосы перевязаны лентой, ростом еле-еле мне до плеча. В каждой руке она держала по факелу, и черный дым от них поднимался в небеса.

Ее собаки тоже были черными и очень крупными – при виде их я сразу подумал о царской охоте на львов, хотя, по-моему, никогда такой охоты сам не видел. Мордами псы доставали женщине почти до плеч; уши у них стояли торчком, как у волков. Клочья белой пены на мордах поблескивали, падая на землю.

– Ты меня не знаешь, – сказала женщина, – хотя видишь каждую ночь.

Услышав ее голос, я понял, что это царица или богиня, и с почтением поклонился.

– Мои псы могут в один миг разорвать тебя на куски, ты это понимаешь?

Или думаешь, что способен справиться с ними?

– Нет, Великая богиня, – сказал я. – Ведь это твои псы.

Она рассмеялась, и ветви деревьев шевельнулись.

– Хороший ответ. Но не называй меня Великой богиней, так называют владычицу земли, а она – мой заклятый враг. Я же Энодия, богиня мрака, Мать ночная[112].

– Хорошо, Мать ночная.

– Забудешь ли ты меня, если мы более не свидимся?

– Постараюсь не забыть. Мать ночная.

Она снова рассмеялась, и снова что-то шевельнулось среди деревьев – так близко, что я почти разглядел это.

– Знай, Латро, я богиня ядов, убийств и смертельных заклятий; мне подвластны-призраки; я королева невров; я едина в трех обличьях. Понимаешь ли ты меня?

– Да, богиня, – сказал я смущенно. – Но не очень хорошо.

– Сегодня ты миновал множество крестьянских жилищ и почти возле каждого видел, наверное, мое изображение, вырезанное из дерева или из камня, – три женщины, стоящие спиной к спине.

– Да, Мать ночная, видел, но не знал, что это значит, – зубы у меня стучали от страха.

– Ты, конечно, не помнишь, однако, глядя на луну, ты всегда видел меня, как и я тебя. Однажды, услышав, как кто-то призывает Юного бога, я подошла ближе; ты стоял в воде, я поискала вокруг, но его рядом не обнаружила.

Помнишь ли ты, какой я тогда предстала перед тобой?

Я не мог говорить и лишь молча покачал головой.

Подобно тому, как рассеивается тьма, когда луна выглядывает из-за облака, богиня мрака растаяла и на ее месте возникла прелестная дева, та самая, которую я видел у озера после того, как провел ночь в объятиях Гилаейры.

– Теперь вспомнил? – сказала дева и улыбнулась. – Сила Геи-Земли велика, но я-то здесь, а ее здесь нет. – В руках у нее был лук, как и тогда, а в колчане на поясе – семь стрел. Гончие псы, спутники богини Мрака, ластились к ней.

– О да, – ответил я, – вспомнил! Благодарю тебя! – Я упал перед нею ниц и готов был целовать ей ноги, но псы злобно оскалили клыки.

– Учти: я тебе не друг. Ты – всего лишь враг моего врага, и стоит мне уйти, ты снова меня забудешь.

– Ну так не уходи никогда! – воскликнул я страстно. – Или возьми меня с собой.

– Я не могу остаться, а ты не можешь пойти туда, куда направляюсь я. Но я пришла, чтобы рассказать тебе о той стране, куда ты вскоре отправишься.

Это мое царство. Там меня зовут Охотницей, или Авге, и ты тоже можешь называть меня так.

– Хорошо, Охотница.

– Когда-то моя страна принадлежала Гее[113]. Но я отвоевала ее и приказала разбить старые алтари.

– Я понял, Охотница.

– Ты не должен стремиться ослабить власть моих помощников над собой, а поскольку ты все забываешь, я пошлю с тобой своего раба, который будет напоминать тебе об этом. К счастью, такой человек уже и так рядом с тобой; он поклялся служить мне вечно и без оглядки и поступит так, как я сочту нужным.

– Но я тоже послушен тебе, Охотница!

– Вряд ли. Впрочем, я знаю: ничего дурного против меня ты не замышляешь. Взгляни-ка сюда. – Она протянула ко мне раскрытую ладонь: на ладони извивалась змейка длиной не более мизинца. – Возьми ее и береги.

Я взял змейку, но мне некуда было ее положить, и я держал ее просто в руке, однако через некоторое время почувствовал, что она исчезла и я сжимаю пустоту.

– Итак, – продолжала богиня, – чуть дальше по дороге ты увидишь крестьянский дом. Это недалеко, так что не бойся: воин, которому ведено сторожить тебя, не успеет проснуться. Ты должен войти в дом и заставить его хозяев принести тебе бурдюк с вином и чашу. Когда же ты встретишь того, кто предан мне всей душою, то налей и ему полную чашу этого вина, а в чашу опусти змейку. Все понял?

– Охотница, – сказал я, – но твоя змейка исчезла!

– Ничего, в свое время найдется. А теперь ступай. Я пошлю своих собак вперед, пусть разбудят людей в доме.

Не успела она договорить, как псы сорвались с места и мгновенно исчезли.

Я пошел за ними следом и, пройдя шагов пятьдесят, ощутил невыразимую потребность вновь увидеть ее. Я обернулся, но лучше б я этого не делал!

Охотница исчезла, а на ее месте высилась громадная богиня мрака с факелами в воздетых руках. Вокруг нее плавали клочья тумана и сгустки тьмы; какие-то бесформенные тени выползли из-под деревьев. Вдруг послышался леденящий душу вопль, и я бросился бежать. Не знаю, бежал ли я выполнять поручение или просто от страха, который нагнала на меня Мать ночная.

Дом казался самым обыкновенным, из необожженного кирпича, с тростниковой крышей; двор был окружен невысокой глинобитной стеной.

Калитка была сломана; я вошел во двор и увидел на земле сброшенную кем-то с алтаря статую – три женщины, стоящие спиной к спине; сами алтари, находившиеся по обе стороны от входа в дом, повреждены не были. Дверь тоже уцелела, однако, когда я уже собирался войти, из дома вдруг, резко распахнув дверь, выбежал какой-то мужчина с вытаращенными глазами. Он непременно столкнулся бы со мною на бегу, если б я не перехватил его.

– Не ты ли здесь хозяин? – спросил я.

– Да, я.

– В таком случае я, наверное, могу тебе помочь и снять с дома проклятье, однако ты должен сам принести мне бурдюк с вином и чашу.

Он в изумлении беззвучно открывал и закрывал рот, точно пытаясь сказать что-то, и, наверное, у него на губах выступила бы пена, если б они так не пересохли. Жалостные вопли, доносившиеся изнутри, смолкли; слышно было лишь, как плачет ребенок.

– Принеси же мне вино, – повторил я.

Без лишних слов он повернулся и пошел в дом; я последовал за ним.

К нему тут же со слезами бросилась жена; она была совершенно обнаженной, с искаженным от страха и горя лицом. Бедняжка явно пыталась что-то сказать, но из уст ее вырывались лишь жалкие стоны. Мужчина оттолкнул ее, и она вцепилась в меня, точно просила защиты; я обнял ее за плечи.

Мужчина вышел из комнаты и вскоре принес бурдюк с вином и простую глиняную чашу.

– Это вино двухлетней выдержки, – сказал он, и только тут я увидел, что он не старше меня, а может, даже и моложе.

Я велел ему успокоить жену и снова вышел во двор. Там я вернул статую на прежнее место, налил в чашу немного вина и полил им землю перед каждым изображением тройственной богини, называя ее Матерью ночной, Охотницей и Луной. К этому времени в доме уже установилась полная тишина; из леса доносилось уханье совы.

Хозяева вышли ко мне; теперь женщина была одета и вела за руку девочку чуть помладше Ио. Я сказал, что, по-моему, их более никто не потревожит.

Они без конца благодарили меня, потом хозяин дома принес фонарь, еще один бурдюк с вином и такие же чаши, как та, которую он дал мне прежде. Мы все пили вино, не смешивая его с водой, даже девочка, которая отхлебывала вино из материной чаши. Мать пояснила, что так малышка скорее заснет. Я спросил, что здесь произошло и что так напугало их.

Девочка смогла выговорить только, что это "очень страшно", и я не стал больше спрашивать ее, так как она ужасно боялась. По словам женщины, явилась какая-то старая карга с выпученными глазами, которая, бормоча заклятья, уселась прямо на нее, лишив возможности двигаться. Несчастная даже дышать как следует не могла. Мужчина же рассказал об ужасном крылатом существе, но не о птице и не о летучей мыши – существо, хлопая крыльями, носилось за ним из комнаты в комнату.

Я спросил, не видел ли кто из них собаки. Они сказали, что у них есть собака и они даже слышали, как она лаяла. Мы пошли посмотреть, не спрятался ли пес в будку под домом, и обнаружили, что он мертв, хотя на нем не было ни одной царапины. Пес был старый, с седой мордой. Мужчина спросил, не колдун ли я, и я ответил, что, наверное, колдун, но только на эту ночь.

Выйдя на дорогу, я заметил, как на перекрестке шевельнулась чья-то тень и замелькал огонек, хотя Мать ночная со своими факелами уже исчезла.

Оказалось, это милетец; он испуганно вскочил, когда я подошел ближе, однако, узнав меня, тут же успокоился.

– Латро! – воскликнул он. – Слава богам, хоть еще кто-то в этом лагере не спит! Представь себе, эти спартанцы даже часового не поставили. Видно, они тебе полностью доверяют.

Я спросил, что он тут делает.

– Всего лишь хотел принести, небольшую жертву Триодите. Такие перекрестки считаются священными, особенно если рядом нет человеческого жилья, ну а безлунные ночи – лучшее время для жертвоприношений в честь Тройственной богини. Я ведь еще не успел как следует поблагодарить ее за ту великую милость, которую она мне оказала в Афинах – помнишь, на кладбище? Ах да, как жаль, что ты ничего не помнишь! Ну да все равно.

Сегодня мне как раз представился случай: этот вот, – он показал пальцем на черного щенка, – подвернулся, а такая жертва, насколько я знаю, должна быть принята благосклонно.

– Если ты еще не закончил… – начал было я.

– О нет! Я как раз произносил последнее заклинание, когда услышал твои шаги. – Он наклонился и подобрал сверкающие предметы, разложенные вокруг щенка, затем выразительно глянул на мой бурдюк с вином. – Насколько я понимаю, вино ты купил в деревне?

Я кивнул и спросил, не является ли он последователем Триодиты.

– Да, разумеется! С юных лет я посвящен ей. Она дает своим рабам все, что они ни попросят, – даже старина Гесиод утверждал так в своих стихах, хотя никто из его соотечественников, по-моему, должного внимания на это не обратил. Допускаю, правда, что у великой богини довольно странная манера оказывать милости.

И тут я понял, что именно о нем мне говорила Охотница, развязал бурдюк и налил в чашу вина.

– А что именно ты просил у нее? – спросил я.

– Власть, конечно! Деньги – всего лишь разновидность власти, притом не самая лучшая. Что же касается женщин, то их у меня было более чем достаточно. Я нахожу, что мальчики куда лучше.

Чтобы не молчать, я сказал:

– Ну что ж, власть позволит тебе взять любого. Цари ведь не испытывают с этим никаких затруднений.

– О да, однако настоящая власть свойственна отнюдь не наземному миру, она куда возвышенней и шире; это способность управлять мертвыми и их душами, это понимание неведомых и незримых вещей…

Я отпил из чаши и, отнимая ее от губ, почувствовал, как маленькая змейка шевельнулась в моей руке – той, что держала бурдюк. Я снова наполнил чашу доверху, незаметно уронил туда змейку и протянул милетцу, который осушил ее одним глотком.

– Вот за это спасибо, Латро! Теперь я перед тобой в долгу. – Он утер губы тыльной стороной ладони. – Я бы посвятил тебя в таинства нашей веры, да ведь ты все забудешь, а записывать это нельзя.

Мы побрели в лагерь. Я должен был ночевать в палатке Басия; не знаю, где собирался спать милетец, однако он спросил, нельзя ли нам выпить еще немного вина перед сном. Я ответил, что и без того уже выпил достаточно, однако с радостью угощу его. Он осушил полную чашу и пожелал мне доброй ночи.

Когда я хотел пожелать ему того же, слова застряли у меня в горле.

– Эврикл, – сказал он мне, думая, что я просто забыл его имя, – меня зовут Эврикл.

– Да-да, – пробормотал я. – Желаю тебе счастья, Эврикл. Я знаю, твоя богиня тобой довольна.

Он улыбнулся и помахал мне рукой, а потом нырнул в одну из палаток.

Я лег, но довольно долго не мог заснуть и не успел забыться сном, как стало светать; тогда я решил заняться своими записями, пока еще не забыл случившееся нынче ночью.

Глава 23. В ДЕРЕВНЕ.

Я сижу во дворике гостиницы. Эвтакт так спешил покинуть Афины, что даже не закупил провизии на обратный путь. А может, считал, что купит все гораздо дешевле в деревне, и, видимо, оказался прав. Сейчас он со своими воинами отправился на рынок, а я пока стараюсь записать то, что еще не забыл, хотя уже совершенно не помню, как очутился среди этих спартанцев.

Не успели мы разбить лагерь, как явился милетец и пригласил пойти поискать винную лавку.

– Мне хочется отплатить тебе за вчерашнее угощенье, – сказал он. Я притворился, что все позабыл, но он стал меня уговаривать:

– Басий тоже может пойти с нами, тогда никто не скажет, что мы хотели сбежать.

Короче говоря, вскоре мы – милетец, Басий, Ио и я – уже сидели за столом под тенистым деревом, а на столе стояли кувшин с отличным вином и еще один, побольше, с чистой холодной водой из колодца. Перед каждым из нас поставили чашу.

– Ну что, вспомнил, как вчера мы с тобой беседовали о Тройственной богине? – спросил меня милетец. – Вряд ли ты успел это так скоро забыть.

– Я немного помню, как мы разбили лагерь и что произошло потом, – сказал я.

– А где мы сейчас? – спросила Ио. – И далеко ли отсюда до Элевсина?

– Мы находимся в Ахарнах[114], – сказал милетец. – А от Элевсина мы примерно в пятидесяти стадиях; там, очевидно, будет следующий привал. По Священной дороге было бы ближе, но, наверное, Эвтакт считает, что тогда нас могли бы обвинить в неуважении к богам. – Он глянул на Басия, словно искал поддержки, но спартанец лишь пожал плечами и поднес к губам свою чашу.

– Я уже бывала в Элевсине, – сказала милетцу Ио. – Вместе с Латро, Пиндаром и Гилаейрой. Латро даже ночевал в тамошнем храме.

– Вот как? И узнал что-нибудь интересное?

– Да. Великая богиня обещала вскоре вернуть его к друзьям.

Я попросил Ио рассказать мне об этом.

– Я не так уж много знаю – ведь ты и сам мало что мне рассказывал, все больше Пиндару. А вот записал, наверное, достаточно. Мне же ты сказал всего лишь, что видел богиню, она дала тебе цветок и пообещала, что ты вскоре увидишься со своими друзьями. Мы тоже твои друзья – и Гилаейра, и Пиндар, и я – но вряд ли богиня имела в виду нас. Скорее всего, это те твои друзья, с которыми ты расстался, когда был ранен.

Басий пристально посмотрел на меня.

– Богиня дала тебе этот цветок во сне? – спросил он.

– Не помню, – ответил я.

– Он говорил только, что она дала ему цветок, вот и все, – пояснила Ио.

Милетец между тем бросил на стол монету с изображением совы, словно гадал.

– Никогда нельзя точно сказать, какие намерения были у той или иной богини. Или у бога. Возможно, сон, в котором она тебе явилась, был куда более реален, чем те моменты бодрствования, когда никаких богов ты перед собой не видишь. Это зависит только от самой богини. Ах, как бы мне хотелось обладать подобной властью!

Я был потрясен.

– Ты хочешь стать богиней?

– Или богом. Это все равно. А потом подыскать себе небольшую страну, произвести должное впечатление на ее жителей своим могуществом и заставить их построить мне храм.

– Ты бы лучше побольше воды в вино добавлял, – заметил Басий.

– Возможно, ты прав, – улыбнулся милетец.

– Если пить вино неразбавленным, недолго и разум потерять – это все знают. Вот сколоты пьют неразбавленное вино, так каждому известно, что они горькие пьяницы.

– А скажи, правда, что на побережье Пелопоннеса есть деревушки, где по-прежнему поклоняются древним морским богам, давным-давно всеми забытым?

Басий неторопливо отпил из своей чаши и сказал:

– Какая разница, чем занимаются рабы? И кто у них боги?

– Знаешь, Латро, – задумчиво проговорила Ио, – когда мы плыли с Гиперидом, то у нас на корабле тоже было четверо сколотов. А потом один куда-то исчез – в ту самую ночь, когда убили матроса, – и больше его никто не видел.

Басий закивал головой:

– Ну что я тебе говорил?

Милетец снова бросил монету на стол.

– А они не все настоящие сколоты. Некоторые только притворяются сколотами, а на самом деле это невры. В Афинах я знавал одного такого.

– А кто это такие? Я о них никогда не слышал.

– Они живут к востоку от сколотов, и у тех, и у других весьма сходные нравы и обычаи. По крайней мере, так кажется с первого взгляда.

Басий налил себе еще вина.

– Ну и что? – пробурчал он.

– Да ничего, просто невры могут превращаться в волков. И порой превращаются в волков, сами того не замечая. Некоторые из них признавались, что ничего не могут с собой поделать. – Милетец понизил голос. – Вот ты, Латро, к сожалению, не помнишь, как я поднял мертвую из могилы на афинском кладбище, а ведь это явно кто-то из невров разрыл ее могилу! Я-то собирался всего лишь вызвать духа, а не заставлять мертвеца ходить и разговаривать, но когда увидел разбитый гроб… видишь ли, такая возможность редко предоставляется.

Владелец гостиницы, стоявший у стены неподалеку от нас, подошел поближе и, извинившись, присоединился к беседе:

– Я невольно услышал твой рассказ о людях-волках, господин мой. А знаете, у нас здесь не далее как вчера ночью произошло нечто весьма странное. Одна семья, мирно спавшая в своих постелях, была разбужена страшным ударом грома и появлением множества… я даже не знаю, как их назвать… Люди называют их слугами Матери ночной и еще иногда призраками, да только это не шутки. Небось имена их на стенах никто не пишет!

– Я полагаю, – промолвил милетец, – с рассветом все эти призраки исчезли? Я бы с удовольствием задержался здесь на денек – думаю, мне удалось бы навсегда изгнать ужасные порождения тьмы из жилища этих добрых людей. Моя слава в таких делах давно пересекла границы наземного мира, хотя вслух об этом лучше не говорить. Однако, мне кажется, благородный Эвтакт намерен после завтрака отправиться в путь.

– Да, утром все призраки исчезли, – подтвердил хозяин гостиницы. – Я, правда, сам с этими людьми не разговаривал, но их соседи утверждают, будто к их дому подошел какой-то человек – как раз когда они в ужасе оттуда выбегали – и сказал, чтобы ему дали бурдюк с вином и он все уладит. Так они и поступили, а он поднял с земли сброшенную с алтаря статую Богини Трех Дорог и полил землю вином перед каждым ликом богини. И чудовищ как не бывало! – Хозяин гостиницы помолчал, переводя взгляд с одного лица на другое, и продолжил:

– Судя по их словам, человек тот был очень высоким, со шрамом на лбу.

Милетец зевнул.

– А что случилось с вином, которое оставалось в бурдюке? Вряд ли он вылил перед статуей все.

– Нет, конечно. Бурдюк он оставил себе. Кое-кто считает, что он сам колдун и просто свистом отозвал этих чудовищ, кто бы они там ни были, а все остальное проделал только для того, чтобы даром получить выпивку. А по-моему, если человек на такое способен, так он еще весьма малую цену запросил.

– Я тоже так считаю, – задумчиво кивнул милетец, а когда хозяин гостиницы отошел от стола, снова бросил свою монетку. – Но интересно, во имя кого совершалось подобное чудо? Когда я поднял из могилы ту мертвую, у меня хватило ума еще до первых петухов отвести ее к могущественным покровителям. Это, правда, не мои покровители, ну да ничего. Заполучив ее, они ими стали. Впрочем, многие презирают богатство. Я и сам таков.

– Что-то по твоим речам не похоже, – заметил Басий.

– Скажи, у тебя деньги есть? – обернулся к нему милетец.

– Я думал, ты угощаешь.

– О, ну конечно! Я просто хотел узнать, есть ли у тебя хоть какие-нибудь деньги.

– Два-три обола есть, – признался Басий.

– Тогда лучше выброси их. От них не будет пользы – по крайней мере там, куда мы идем. Это общеизвестно. Брось их прямо в грязь. Уверен, здешний хозяин будет просто счастлив подобрать их.

Басий сердито глянул на милетца, но ничего не сказал.

– Вот видишь! Не так уж ты и сам презираешь деньги. Богатство сковывает человека, оглупляет его, порождает в нем высокомерие, но всякое богатство сопровождает одна прекрасная вещь: деньги! Это замечательная вещь! Вы только взгляните, – милетец поднял монету с совой, – как она сияет! С одной стороны сова – мужское начало, с другой – это Хозяйка Афин, а она женщина до мозга костей. – Он бросил монетку на стол. – К тому же деньги – вечный повод для размышлений.

– А ты знаешь, что сделал Павсаний после битвы при Платеях? – спросил Басий.

Милетец помрачнел, а Ио пропищала:

– Расскажи!

– Мы убили Мардония и отняли всю его добычу. А после Павсаний велел персидским поварам приготовить обед, какой они подали бы своему бывшему повелителю и его свите. И на обед он пригласил всех своих офицеров, хотя меня, к сожалению, там не было. Зато Эвтакт был и все мне рассказал. И за обедом Павсаний сказал: "Видите, сколь богаты были те люди, что явились сюда разделить с нами нашу нищету".

– Это сущая правда, – кивнул милетец, все еще вертя в руках свою монетку. – По нашим меркам, империя невероятно богата. Между прочим, на самом деле его звали не Мардоний, а Мардунья, что значит "воин".

– Ничего себе имя, язык сломаешь! – заметил Басий.

– А ведь придется порой и ломать его, если рассчитываешь разбогатеть, освобождая азиатские города с армией Павсания.

– Кто тебе сказал, что я на это рассчитываю?

– Никто. Я же сказал "если"!

– Учти, ты говоришь слишком много, Эврикл!

– Хорошо, хорошо. – Милетец поднялся. – Прошу извинить меня, однако я вынужден временно вас покинуть, друзья мои… Кстати, где здесь это делают? За домом, я полагаю?

На мгновение все умолкли; потом Басий сказал:

– Я, пожалуй, тоже с удовольствием сходил бы с ним.

Я спросил, почему же он этого не сделал.

– Потому что мне положено оставаться при тебе. А мне очень интересно, что у этого Эврикла под одеждой? Ты не знаешь?

– Ты хочешь спросить, видел ли я его обнаженным? – удивленно переспросил я. – Что-то не помню.

– И я не видела, – сказала Ио. – Да мне и не хочется! Я еще слишком маленькая.

Басий усмехнулся, глядя на нее.

– Хорошо, по крайней мере, что ты это понимаешь. Половина детей в твоем возрасте куда глупее. Но если заинтересуешься, я с удовольствием покажу тебе…

– И можешь сразу считать себя покойником, – вставил я.

– Да ты никак угрожаешь мне, варвар?

– Латро – не варвар, – возразила Ио. – Он говорит по-нашему не хуже тебя. Даже лучше.

– Говорить-то говорит, а вот умеет ли он бороться?

– Ты же видел, как он отшвырнул тогда твоего лохага?

Басий ухмыльнулся.

– Видел, и до сих пор удивляюсь. Хочешь схватиться со мной, варвар? – Он осушил свою чашу. – Правила те же, что в Олимпии: ниже пояса не бить, ногами не лягаться, обхват ниже пояса не делать.

Я встал и снял свой хитон. Басий положил на стол меч и ножны, снял доспехи и тоже стащил хитон через голову. Откуда ни возьмись явился хозяин гостиницы да еще притащил с собой дюжину праздных зевак.

– Это всего лишь дружественный поединок, – пояснил ему Басий.

Он был примерно на ладонь ниже меня, но раза в три тяжелее. Когда он положил руку мне на плечо, то я будто ухватился за толстую дубовую ветку.

Еще мгновение – и он обхватил меня за талию; еще секунда – и я шлепнулся спиной в грязь.

– Слишком легкая победа, – заявил Басий. – Разве тебя никогда борьбе не учили?

– Не знаю, – сказал я.

– Ну что ж, это лишь первый бой. Будет считаться, что ты проиграл, если я тебя уложу три раза подряд. Хочешь еще попробовать?

Я окунул руки в пыль, чтобы потные ладони не так скользили. На этот раз Басий вскинул меня над головой и пояснил:

– А теперь, если б я хотел тебя изувечить, варвар, я бы со всего маху швырнул тебя об стол и сломал тебе позвоночник.

Двор гостиницы медленно кружился у меня перед глазами, пока наконец небо не оказалось там, где ему и положено. Я валялся на земле, точно пришлепнутая ладонью муха.

– Итак, два ноль в мою пользу. Еще хочешь?

От стыда у меня даже слезы на глазах выступили, и я смахнул их тыльной стороной ладони. Один из зевак сказал хозяину гостиницы:

– Ну хватит, я свой обол забираю! К чему время попусту тратить?

– В таком случае я ставлю на Латро еще один обол! – вдруг услышал я звонкий голос Ио. К этому времени я уже умудрился встать на колени.

– Держать пари с такой малявкой? А ну покажи свои деньги! Ладно, согласен. Однако ж он явно не Геракл, так что смотри, девочка, проиграешь!

И вдруг прямо у меня перед носом появилась та самая ветка дуба, которая мерещилась мне в самом начале. Ее держал могучий мужчина огромного роста.

– Я не могу помочь тебе встать, – сказал он негромко. – Это против правил. Однако в правилах не указано, что поверженный борец обязан тут же вскакивать с земли, так что не торопись, отдохни немного.

Я поставил одну ступню на землю и вытер пот со лба. Встать мне пока было трудновато, я все еще опирался на одно колено.

– Победа будет за ним, если ему еще раз удастся оторвать твои ноги от земли. Тогда он снова вскинет тебя над головой. Так я когда-то победил Антея[115]. Постарайся обхватить его покрепче и не выпускай. Себя-то ему не поднять.

Когда Басий снова положил свою ручищу мне на плечо, я быстро поднял руки и тесно обхватил его под мышки – как он меня в первый раз.

– Сейчас он попытается перегнуть тебя через спину, – сказал мне великан с дубовой палицей. – Вывернись, но его не выпускай. Каждый твой мускул должен работать, как сырая кожа на солнце: когда кожа начинает ссыхаться, съеживаться, то способна ломать человеку кости. Слышишь, как трещат его ребра? Нажми-ка теперь подбородком ему на шею, да посильнее.

На этот раз мы рухнули на землю вместе. Когда я ослабил хватку и слез с Басия, он сказал:

– Быстро ты учишься, однако! Тут и говорить нечего – победа твоя.

Ладно, теперь ты первый. Клади мне руку на плечо.

На этот раз я легко поднял его и перевернул головой вниз; оказалось, нижние ребра у него куда податливее верхних. И мускулы на руках Басия уже не казались мне такими твердыми, как сначала. Одной рукой обхватив его за талию, а другой – за плечо, я рывком вскинул его над головой и сказал:

– Ты не стал уродовать меня, и я тебя тоже не буду.

Великан с дубовой палицей показал мне пальцем на того зеваку, что заключил пари с Ио.

– Да, он заслужил наказание, – ответил я великану и, опуская Басия на землю, сбил наглеца с ног.

Милетец даже в ладоши захлопал от восторга и принялся стучать своей чашей по столу.

– Отлично! – шепнул мне великан. – А теперь позволь этому Басию все же одержать над тобой победу.

Глава 24. ПОЧЕМУ ТЫ ПРОИГРАЛ?

Этот вопрос по-прежнему читается в глазах Ио. Я делаю записи в своем дневнике, а она с упреком смотрит на меня.

– Не знаю, так было надо, – ответил я ей и добавил, вспомнив великана с палицей (интересно, с какой стати ему пришло в голову давать мне советы во время поединка?):

– А ты думаешь, было бы лучше, если б я победил его? Нам всем – только хуже. Кроме того, это было бы не совсем справедливо: ведь Басий не стал ломать мне спину о стол во время нашей первой схватки, верно? Хотя мог. И на этом наш поединок тогда бы и закончился.

Басий только что вернулся; он ходил в гостиницу, где ему смазали жирной целебной мазью поврежденное мною плечо.

– Вино еще осталось? – спросил он.

Ио взболтнула кувшин и даже заглянула внутрь:

– Еще, по крайней мере, полкувшина.

– Вот я и попользуюсь. Твой хозяин, девочка, здорово силен! Немного тренировки – и сможет в Играх участвовать!

– Ты бы лучше воды в вино добавлял, – посоветовала ему Ио, – а то еще разум утратишь, как сам говорил.

– Я лучше в свою чашу плюну. То же самое и получится, – пошутил он и посмотрел на меня. – А ты действительно не помнишь, кто ты и откуда родом?

Я покачал головой. Милетец, уснувший прямо за столом, пошевелился и застонал во сне, точно женщина на ложе страсти.

– Судя по виду, ты варвар. У эллинов таких крючковатых носов не бывает.

И у илотов[116] тоже. Да и меч твой выглядит по-иноземному. Латы-то у тебя есть?

– У него были доспехи, – вмешалась Ио, – но, по-моему, они остались у Каллеос. Это две такие пластины, которые скрепляются на плечах и на талии, да?

Басий кивнул, осушил свою чашу и снова наполнил ее.

– Я таких много видел на мертвецах еще при Платеях. От этих лат и толку-то никакого, можно сказать.

– Расскажи мне об этом сражении, – попросил я его. – Раз ты там был, вдруг и я вспомню…

– Что с тобой было? Но я же не знаю, где именно ты находился. – Он обмакнул палец в вино и стал рисовать на столе. – Смотри, вот здесь была наша армия, а здесь – передний край и армия врага. – Он плеснул немного вина на стол. – В долине было черно от персов. А один из наших офицеров – Амомфарет его звали – довольно сильно донимал Павсания своими выходками.

Вообще-то его бы следовало на Совет вызвать. Да только почему-то не вызвали. То ли послание не дошло (так говорил Павсаний), то ли Павсаний его и не посылал (так говорил Амомфарет). Ну, они сами быстренько все уладили, и Павсаний поставил Амомфарета с его таксидой в тысячу воинов вот сюда, в резерв, – специально чтобы показать, как доверяет ему.

– А разве не наоборот? – удивилась Ио.

– Ты ведь не мужчина; ты военного искусства никогда не поймешь! Однако знай, что резерв – важнейшая часть войска. Когда армия терпит поражение, резерв направляется в самую горячую точку. Вот здесь, справа, было много гор и холмов; там, в жалких и грязных деревушках, мы и прятались вместе с местными жителями, пока не вышли на открытое пространство, чтобы вступить в сражение с врагом, которому теперь стали хорошо видны. И вдруг Павсаний отдал приказ отступать…

– А кто он, этот Павсаний? Один из ваших царей? – снова прервала его Ио. – У вас что же, два царя?

– Разумеется, два! – ответил Басий. – Это единственно верная система правления государством[117].

– А по-моему, они должны враждовать между собой.

– Вот именно! Предположим, был бы только один. Так жить пробовали многие народы. Если он чувствует свою силу, то отбирает у своих подданных все – жен, сыновей, имущество. В общем, делает что хочет. А посмотри, как у нас? Если бы один из наших правителей попробовал так вести себя, мы бы тут же переметнулись на сторону второго. Так что они даже не пробуют.

Однако же Павсаний – не царь наш, а регент при малолетнем Плейстархе. – Басий протянул ко мне пустую чашу, и я перелил в нее немного вина из своей, а он потом сделал то же самое. – Теперь слушайте дальше. Вот здесь была почти пересохшая речка, а это Аргиопий, обыкновенная деревушка, построенная неподалеку от храма богини зерна…

* * *

…Желтая трава под ногами, яркая небесная синь режет глаза. На горизонте вздымаются коричневые холмы. По равнине снуют темные фигурки всадников, чуть дальше видны красные плащи воинов противника; они рассыпаны по полю, точно кровавые брызги. Мардоний на белом жеребце гарцует среди своих Бессмертных. Воют трубы, возвещая наступление. Я пытаюсь держать свою сотню вместе, однако нас расталкивают мидийцы со своими луками и огромными плетеными щитами, за ними идут вооруженные копьями воины и лучники, тела которых раскрашены белой и красной краской.

Мы бежим через равнину, одни обгоняют других; те, у кого вооружение легкое, убегают далеко вперед, оставляя тяжеловооруженных людей позади, и вот я уже не вижу вокруг ни одного знакомого лица – только пыль, топот ног, а впереди сверкающая бронзой стена гоплонов, ощетинившаяся копьями…

Ио меняла у меня на лбу влажную тряпку, когда вдруг прямо надо мной склонился вражеский воин в красном плаще, с султаном из конских волос на шлеме. Я потянулся было за мечом, но моя Фальката куда-то исчезла…

– Все хорошо, лежи спокойно, господин мой, – послышался голос Ио. – Все хорошо.

Вражеский воин выпрямился, и я узнал в нем Эвтакта.

– И давно он в таком состоянии? – спросил Эвтакт.

– Нет, – ответила Ио. – Когда он упал, Басий сразу послал за тобой слугу из гостиницы.

Я хотел сказать, что чувствую себя хорошо, однако с языка срывались слова моего родного языка, непонятного эллинам.

– Он все время что-то говорит, – продолжала Ио, – да только понять ничего нельзя. И по-моему, он нас не видит.

– Мне уже лучше, – удалось выговорить мне на их языке.

– Вот и хорошо! – Эвтакт опустился возле меня на колени. – Что же с тобой случилось? Может, Басий тебя ударил?

Я совершенно не понимал, о чем он спрашивает.

– Мы бежали, шло наступление, – попытался я объяснить ему, – но как только перед нами снова возникла стена из гоплонов, мы превратились в обыкновенное стадо. Мидийцы, правда, бросились на щиты с копьями, прорвали защиту и погибли. От стрел никакого проку не было, а Фальката моя куда-то запропастилась…

– Это его меч, – пояснила Ио.

Я рассказал им еще о том, что Марка убили, а Умери я отыскать не сумел – видно, не следовало нам ходить в Речную страну.

– Уж не колдовство ли это? – сказал Эвтакт. – Где тот колдун?

– Вон там, спит прямо за столом, на улице, – указала рукой Ио.

– Может, и спал, да только теперь его за столом что-то не видно. – Эвтакт бросился к двери. Я медленно сел.

– Тебе лучше, господин?

Личико Ио было таким озабоченным, что я не мог сдержать улыбки:

– Конечно лучше! И я тебя знаю. Только не помню, кто ты и как твое имя.

– Я Ио, твоя рабыня. Меня тебе подарил Светлый бог.

Я огляделся: комната была тесная, темная, и в ней пахло дымом. Я сказал:

– Этого я не помню. А где это мы?

– Просто в гостинице.

Вошла высокая безобразная женщина с короткими черными волосами и сказала:

– Здравствуй, Латро. Помнишь меня?

– Латро? – переспросил я.

– Ну да, ты Латро, а я твой друг Эврикл. Большой приятель Каллеос. Ты помнишь Каллеос?

Я покачал головой.

– Кое-кто считает, что я могу тебя вылечить, – сказала странная женщина с мужским именем. – Впрочем, и мне того же хочется, только я не знаю, что тут произошло, пока я спал. Может быть, ты мне расскажешь, девочка? Мне бы это здорово помогло.

– Ты помнишь, как они боролись с Басием? – спросила Ио.

– Да. Басий два раза уложил Латро, а потом Латро два раза уложил Басия.

А когда Басий уложил его в третий раз, поединок закончился. Мы еще, помнится, выпили по этому поводу, и Басий пошел в гостиницу чем-нибудь смазать поврежденное плечо, а Латро собирался сделать запись в своей книге…

Я с беспокойством посмотрел на Ио и попытался встать. Она поспешно сказала:

– Она у меня здесь, господин. И твой стиль тоже.

– …а мне что-то спать захотелось, – продолжал этот Эврикл, который на самом деле был женщиной, – вот я и уснул. И больше ничего не помню. А что произошло потом?

– Басий вернулся, и они еще выпили вина, и Басий спросил у Латро, есть ли у него доспехи. – Ио посмотрела на меня. – Это Басий взял твой меч, господин мой. Он его сохранит для тебя.

– Продолжай, – велел ей Эврикл.

– А я сказала, что сейчас их у него нет. А потом Латро попросил Басия рассказать о каком-то сражении, и Басий сразу понял, о каком сражении идет речь, и стал рассказывать о спартанских царях и о том, где и как стояли войска. – Ио умолкла и перевела дыхание. – Потом Латро вдруг закричал, сбил кувшин со стола, пролил вино, а Басий обхватил его сзади и попытался уложить на землю, но Латро вырвался. Тогда Басий и слуги из гостиницы бросились на него, повалили, и он кричать перестал, но без конца говорил что-то непонятное, и они перенесли его сюда. Басий сказал, что Латро мало воды добавлял в вино, но это не правда: он разбавлял вино очень сильно, куда сильнее, чем сам Басий.

Эврикл кивнул и сел со мной рядом на низенькую постель.

– Что это было, Латро? Почему ты кричал?

– Там все кричали, – возразил я. – Бежали навстречу врагу и кричали.

Они отступали – наше войско было куда более многочисленным; казалось, еще один хороший удар – и войне конец. И тут они остановились и повернулись к нам, выставив щиты и копья, точно лось свои огромные рога…

– Понятно. – Из подбородка у странной женщины с мужским именем торчало несколько курчавых волосков; она потрогала их пальцем. – Эвтакт считает, что это колдовство, однако я сомневаюсь. Скорее, злой умысел кое-кого с Олимпа. Пожалуй, нам следует принести жертву богу войны. Или… Латро, у спартанцев есть лекарь по имени Асклепий. Ты когда-нибудь о нем слышал?

Я покачал головой.

– Он самый лучший из спартанских лекарей, а поскольку ты находишься под опекой спартанцев… Я поговорю с Эвтак-том. А сам составлю заклинание, способное призвать на помощь некие силы. К здоровью людей, правда, они обычно отношения не имеют… И все же надо попробовать – вдруг хоть немного помогут.

Когда Эврикл, которого я все-таки считал женщиной, ушел, со мной осталась Ио и ни за что не хотела уходить, хоть я бы предпочел, чтобы она сходила и выяснила, что происходит, а потом обо всем мне рассказала. Она наконец согласилась, но сперва по моей просьбе принесла мне табурет, чтобы удобнее было писать. Эвтакт поставил у моей двери двух гоплитов, однако дверь разрешил держать открытой, и я уселся так, чтобы свет падал на лист папируса.

* * *

Вернувшись, Ио рассказала, что рабы спартанцев строят алтарь богу-врачевателю, о котором говорил этот Эврикл, который на самом деле женщина. Она сказала также, что Басий бывал в храме этого бога на острове Пелопоннес и велел, чтобы я, после того как Эвтакт принесет жертву во имя моего исцеления, всю ночь провел у алтаря. В отсутствие Ио я перечитывал свои записи, откуда и узнал, что уже ночевал однажды в храме и то был храм богини зерна.

Уже завтра Эвтакт намерен был отправиться в Элевсин вне зависимости от того, явится мне божество или нет. Из Элевсина есть хорошая дорога прямо на Пелопоннес.

Я спросил Ио, что это за безобразная женщина с мужским именем Эврикл, которая обещала сотворить для меня заклятие. Девочка удивилась и сказала, что никакая это не женщина, а действительно Эврикл из Милета, мужчина, хоть и носит пурпурный плащ. Это показалось мне очень странным.

Хозяин гостиницы принес ужин, и я попросил его принести также лампу. Он сказал, что проиграл, поставив на меня, но ничуть не огорчен, потому что здорово повеселился, когда я сбил с ног того нахала. Он еще долго спрашивал, кто я да откуда, но ни на один из его вопросов я ответить не мог. Он сказал, что в гостинице бывает много чужеземцев, однако он не берется определить, откуда я родом.

Тогда я попросил его перечислить те народы, к которым, по его мнению, я принадлежать не могу. И ответ его был таков: я не эллин (я, разумеется, и так это знал), не уроженец Персеполиса (я спросил, что это за полис – оказалось, столица империи Великого царя), не египтянин (я еще помнил, что пожалел об участии в египетском походе; я, конечно, бывал там, хотя это и не моя родина; возможно, кто-нибудь там даже меня помнит), не фессалиец, не фракиец, не критянин и не кариец[118].

После этого разговора я еще больше укрепился во мнении, что мне совершенно необходимо отыскать своих старых друзей и родной дом. Я знаю: я многое могу забыть, но этого никогда не забуду! Царица Страны мертвых обещала, что вскоре я снова встречусь со своими друзьями; интересно, а вдруг и они попали в плен к спартанцам? Мне хотелось уснуть, однако стоило закрыть глаза, как передо мной вставал лес копий, огромные щиты и белые стены храма, возле которых валялись убитые.

Глава 25. Я, ЭВРИКЛ…

Я, Эврикл, по просьбе твоей рабыни, описываю здесь события позапрошлой ночи и последовавших за нею суток, дабы история, рассказанная мне Ио, обрела должную форму. Ио попросила меня об этом, потому что Эвтакт-спартиат запретил тебе прикасаться к свитку, полагая, что, ежедневно делая записи, ты вредишь своему рассудку. Ио, однако, хочет, чтобы здесь была описана вся последовательность событий и она могла бы прочитать о них тебе, когда это будет позволено; следует отметить, что почерк у меня гораздо более четкий и мелкий, чем у самой Ио.

Однако же прежде позволь кое-что рассказать о том, кто я такой. В данный момент вполне возможно, что августейший регент просто хочет, чтобы ты считался больным; хотя с другой стороны, ему, видимо, хотелось бы, чтобы ты поскорее выздоровел – я от всей души надеюсь, что он этого хочет, – но как после столь долгой болезни сможешь ты вспомнить своего друга и попутчика, вместе с которым путешествовал по суровому острову Пелопса, если я не опишу здесь себя и не окажу тем самым помощи твоей нестойкой памяти? Так я и поступлю, но прежде успокою маленькую (однако свирепую, как овод!) Ио, которая кусает от нетерпения губы.

Итак, начнем. Родился я в Милете, в Малой Азии; отец мой тоже оттуда родом и, по словам моей матери, был весьма уважаемым гражданином. Когда мне минуло одиннадцать, я увидел во сне Триодиту; она протягивала мне листья какого-то растения, уговаривая с их помощью избавиться от одного мальчишки, из-за которого меня несколько раз несправедливо наказывали. Я не сразу отыскал это растение, но все же нашел, сорвал, как она велела, на рассвете и изловчился положить его в одно лакомство, а потом притворился, будто с наслаждением угощаюсь, пока вредный мальчишка лакомство у меня не отнял и не съел сам. После чего он несколько дней проболел и умер. Смерть его мудрый жрец совершенно справедливо приписал воздействию стрел Метких стрелков с острова Делос[119].

Ну а потом – как ты, мой дорогой друг, наверное, догадываешься – я принес богине множество различных даров; и хотя то были главным образом воробьи, лягушки и прочая мелочь (я ведь был еще ребенком), мне показалось (у меня хватило на это ума или, скорее, наглости), что приняты они были вполне благосклонно. Прошло несколько лет, и я услышал о великом храме, построенном карийцами в ее честь и совсем не так далеко от Милета. Я отправился туда, в глубь страны, странствуя по большей части пешком, и обратился с просьбой к тому лукавому посланнику богов, который одалживает ворам свои крылатые сандалии, принеся ему, разумеется, подходящий дар – большого черного кролика с беленьким полумесяцем на лбу (за которого удостоился похвалы жреца, чьей доброты – о, хрупкие тростинки, будьте моими свидетелями! – я не забуду до конца дней своих).

Вернувшись в Милет, я обнаружил, что мать в связи с моим долгим отсутствием успела переехать – то ли на Самое, то ли на Хиос, – в чем явно чувствовалась рука богини, и я решил: с этих пор лишь Триодита будет считаться моей матерью, а я по мере сил честно стану служить всем, кто пользуется ее покровительством. Я предлагал свою службу и тем, кто, подобно отважному Агамемнону[120], прозванному Царем людей, искал ее милости.

В конце концов я был вознагражден ею сполна. Не стесняясь, скажу в любой компании, что нет мне равных в посвященных ей таинствах ни среди женщин, ни среди мужчин; нет у нее и более способного ученика в плетении всяческих заклятий, составлении ядовитых снадобий или в вызывании мертвых из подземного царства. Ты и сам присутствовал при одном из подобных чудес, содеянных мною, и я молю великую богиню, которая прошлое и будущее видит столь же ясно, как настоящее, чтобы она когда-нибудь восстановила утраченную тобой память и ты мог бы стать моим свидетелем.

Теперь о моей внешности. Я истинный сын Иона[121], ростом куда выше большинства мужчин, однако изящного телосложения, точно танцовщик. Я храбр и ловок, хотя, возможно, и недостаточно мускулист. Глаза у меня несколько навыкате, да и скулы тоже выступают изрядно. Зато нос и рот изящной формы, а высокий лоб наполовину скрыт густыми темными кудрями. Если Ио, которая уже топает ногами от нетерпения, вскоре сумеет прочесть тебе все это, ты узнаешь, что одет я в хламиду приятного пурпурного оттенка, ибо окрашена эта материя соком шелковицы.

Часто бывая в Афинах, я заслужил дружбу твоей хозяйки Каллеос – это большая удача, ставшая таковой вдвойне из-за той моей чудесной победы, о которой я уже упоминал, однако скажу еще несколько слов. Мы с тобой, а также группа людей, в числе которых не было Ио (она сейчас просто испепелит меня своим взором!), побывали на кладбище, где и находилась та, которую я вызвал из Страны мертвых в Страну живых – пусть всего лишь на короткое время. Все были потрясены сотворенным мною чудом, и если тебе покажется, что моим словам трудно верить, прошу тебя, вернись в Афины – там о случившемся судачат до сих пор.

Пытаясь исцелить тебя и восстановить твою память, я по просьбе Эвтакта (и твоей собственной) сделал волшебный амулет и повесил тебе на шею.

Разумеется, я сделал бы его и в том случае, если б меня попросил и кто-то один из вас.

Амулет посвящен Триодите и в нем вот что: белый камешек – Луне, осколок древнего каменного наконечника стрелы – Охотнице и черный волосок с головы того, кто без остатка посвятил себя Матери ночной, то есть с моей головы.

Да еще – кусочек кипарисовой коры, на котором шипом белого шиповника[122], обмакнув его в собственную кровь, я написал просьбу исцелить тебя, обращенную к Великой богине. Все это я завернул в кусочек шкуры дикой козы и укрепил могущественными заклинаниями.

Софисты, скорее всего, скажут, что все это – белый камешек, осколок наконечника, черный волосок, молитва и козья шкура – сущая ерунда и лишь отвлекает людей от веры в "истинных" (то есть теперешних) богов-олимпийцев. Однако же я заметил: те, кто так считает, никогда никаких милостей от богов не получают. Я уверен, что для этого нужно нечто большее, чем просто вера. Итак, я повесил амулет тебе на шею (ох, Ио так настойчиво просит, чтобы я писал поскорее!), и мы, то есть Эвтакт, Ио и я, проводили тебя к алтарю, который я велел построить рабам. Там уже горел священный огонь, Эвтакт сам принес жертву ради тебя, и ты остался у алтаря на ночь в окружении нескольких часовых, стоявших поодаль.

Жаль, что меня не было, когда утром ты рассказывал об этой ночи Эвтакту. Однако Ио слышала все – хитрая девчонка, истинная дочь скотоводов-беотийцев, потомков варваров! Она, честное слово, совсем заговорила меня, пересказывая мне твою историю, но я постараюсь изложить здесь самое главное.

Ты вроде бы проснулся от стука палки по камням (по крайней мере, по словам Ио, слышавшей твой рассказ Эвтакту) и увидел согбенного старца с белоснежной бородой, пришедшего со стороны леса. Ты поднялся и спросил, не он ли бог Асклепий[123]. Он это отрицал, однако ты настаивал, и он в итоге сознался, что зовут его действительно Асклепий, но он никакой не бог, а простой смертный, вынужденный по бедности своей служить богам. Ты спросил его, не может ли он излечить тебя, и снова он покачал головой и сказал, что послан был убийцей его матери[124], чьим рабом является, и направляется из ее храма на острове Эвбея в островной храм Анадиомены[125], так что ничего сейчас поделать не может. С этими словами он исчез.

Ио говорит, что в этом месте твоего рассказа Эвтакт страшно рассердился и закричал, что Асклепию не следовало называть богиню убийцей. И тут-то ты и решил попросить Эвтакта (право же, друг мой Латро, прежде тебе следовало бы подумать) вернуть тебя к твоим старым друзьям, объясняя это тем, что ты прочел в свитке о своем визите в царство подземной богини и ему, Эвтакту, не следует мешать исполнению воли той, к кому все мы в конце концов должны будем явиться.

Однако Эвтакт еще больше разгневался и приказал отнять у тебя эту книгу (что и было сделано Басием) и сворачивать лагерь. Ничего этого ты, конечно, уже не помнишь. Во всяком случае, так полагаем мы с Ио. А теперь перейдем к совсем недавним событиям, которые пока что должны были сохраниться в твоей памяти, однако же, видимо, сотрутся из нее к тому времени, как Ио сможет прочитать тебе эти слова.

Во-первых, о великой богине. Этот Асклепий был сыном ее брата-близнеца, рожденным смертной женщиной по имени Коронида. Носившая под сердцем божественное дитя, Коронида изменила своему возлюбленному, о чем узнала богиня и, разгневавшись, умертвила несчастную. Однако отец ребенка спас мальчика от огня, дал ему свое имя и стал его наставником. Асклепий многому научился у своего великого отца – покровителя врачевателей – и даже кое в чем превзошел учителя, не говоря уж обо всех прочих смертных целителях.

Мне трудно поверить, чтобы он мог назвать сестру своего отца и спасителя убийцей, ведь за богами безоговорочно признается право убивать смертных точно так же, как мы убиваем животных, к тому же та женщина, его мать, была далеко не безгрешна. Впрочем, я рад был услышать, что Асклепий и сам уже является слугой Великой богини. Сам же я предан ей всецело, и она так высока в моих глазах, что ничто уже не может более возвысить ее!

Однако сообщенные тобой сведения все же могут пригодиться.

А теперь о самом недавнем. Тебе, конечно же, интересно, как мы с Ио раздобыли твою книгу? Дело в том, что Басий-спартиат сам разрешил нам взять ее, ибо испытывает к Ио и к тебе самые добрые чувства. Он предупредил, правда, чтобы мы не позволяли тебе самому читать ее и в таком случае Эвтакт возражать тоже не будет. Вот мы и прячем ее от тебя, однако же регулярно делаем в ней записи.

Сегодня вечером мы разбили лагерь по дороге в Мегару, без задержки миновав Элевсин. Недалеко от Мегары (судя по сплетням) стоит лагерем и регент со своим войском. Мегара официально ему не подчиняется, однако же входит в один со Спартой военный союз, так что, без сомнения, некоторое количество его воинов составляют ее жители. Завтра мы, видимо, прибудем в Мегару, и можно ожидать встречи с самим регентом. Я постарался как можно больше разузнать о нем, и мы с Ио решили, что тебе тоже полезно будет прочитать об этом в своей книге.

Говорят, ему лет двадцать с небольшим, он несколько выше среднего роста, красив, однако изуродован шрамами; он очень силен и мускулист, как и все островитяне. Ходят слухи, что он также исключительно красноречив и убедителен как оратор, однако весьма лаконичен и чрезвычайно остер на язык, как и все спартанцы. Он отпрыск старейшего царского дома, один из потомков царя Агиса и таким образом является отдаленным родственником Ликурга[126], чей свод законов помог Спарте столь сильно опередить другие государства. Отец Павсания – Клеомброт – был младшим сыном царя Анаксандрида, стало быть, сам он приходится дядей нынешнему юному царю Плейстарху, лишь в прошлом году сменившему на троне своего отца, и остается при нем регентом. У Павсания есть жена, которая с нетерпением ждет его возвращения в родной город, и маленький сын Плейстоанакт[127].

Что же касается военного искусства – которое спартанцы ценят превыше всего, считая, что все остальные искусства для них бесполезны, – то победа Павсания над сыновьями Персея – а ведь их войско значительно превосходило его собственное – свидетельствует сама за себя. Что же до расположения богов, то какой воин может одержать без этого победу?

Я говорю о нем сейчас с особым интересом, ибо только что прибыл его гонец, который сразу поспешил к палатке Эвтакта, но вскоре вышел оттуда и, прогуливаясь, встретил Ио. Гонец стал расспрашивать о тебе, и Ио привела его сюда, а затем вы втроем некоторое время беседовали. Беседой он, по словам Ио, был полностью удовлетворен, убедился, что ты действительно ничего не помнишь, и пожелал взглянуть на твою книгу, которая была у меня.

Этого юношу зовут Пасикрат, он весьма красив – высокий, с правильными чертами лица, как и большинство спартанцев, однако такой же настороженный и сердитый, как они все. По его просьбе я показал ему твою книгу и собственными глазами видел, как он удивился (как и все остальные до него), что прочитать ее не может. Однако он пролистал ее всю и внимательно рассмотрел вложенный между листами сухой цветок; потом осторожно положил его на прежнее место и, аккуратно свернув книгу, спросил, присутствовал ли я при том, как Эвтакт нашел тебя и твой свиток, и, узнав, что присутствовал, попросил описать ему эту сцену. Он спросил, почему Эвтакт решил и меня прихватить вместе с тобою, однако я предложил спросить об этом самого Эвтакта. Ему также хотелось знать, из какого я города и почему покинул прекрасную Ионию. По его настойчивой просьбе я описал, насколько это было возможно, свою жизнь – несколько полнее, чем это сделано здесь.

Он также является последователем триединой богини, что и доказал, продемонстрировав шрамы, полученные во время посвящения, когда мальчиков секут перед алтарем в храме Охотницы в Спарте.

Возможно, мне следует объяснить здесь один обычай спартанцев, о котором ты, видимо, не знаешь. Каждый год мальчики, которым пришла пора переходить из рук учителей в руки военных (притом выбираются самые лучшие и сильные из их числа), должны в честь великой богини пройти сквозь строй бичующих.

Кровь льется рекой, я слышал даже, что часто один-два мальчика бывают забиты насмерть – и только тогда церемония прекращается.

Должен добавить: среди мальчиков считается делом чести не кричать и не плакать, и не могу сказать, каково пришлось бы тому, кто не выдержал испытания и вскрикнул. По-моему, такого уже очень давно не случалось, а может, и вообще никогда. Те мальчики, что так и умерли молча во время обряда, считаются жертвами, принесенными богине. (Как печально сознавать, пересчитывая места, где все еще приносят порой подобные жертвы, что их больше, чем пальцев на руке!) Тем, кто прошел посвящение и остался в живых, оказывают высокие почести; они считаются благословленными богиней до конца дней своих.

Я использовал в беседе с Пасикратом все свое искусство красноречия и обольщения (кое-кто не колеблясь называл это мое искусство великим). Не стану отрицать: мне бы чрезвычайно польстило, если б я заслужил любовь столь прекрасного юноши, да еще поклявшегося вечно служить моей великой богине, хоть я и не уверен, что ей понравится мое пристрастное отношение к Пасикрату.

Однако же вот что я могу сказать и скажу: по всей видимости, сам Пасикрат отнюдь не остался равнодушен к моим наиболее привлекательным свойствам (в отличие от тебя, дорогой Латро, хоть я пишу это и не без колебаний). Удивительно, до чего красивы эти люди, которые живут только ради войны и вечных тяжелых тренировок! Интересно, что они испытывают, впервые услышав из наших уст лесть, красноречие и философские рассуждения?

Разве не должны они считать нас более развитыми духовно? Ведь мы же отдаем должное их физической силе и выносливости! Смею надеяться, гонец августейшего регента именно так воспринимает твоего бедного друга, Эврикла из Милета.

Глава 26. ПАСИКРАТ.

Пасикрат вернул мне мой свиток, а сегодня утром вызвал меня из палатки и спросил, помню ли я нашу вчерашнюю встречу. Сейчас я этого, конечно, уже не помню, но утром, должно быть, еще помнил, поскольку ответил утвердительно.

– В таком случае ты знаешь, что я гонец Павсания?

Я кивнул и выразил удивление, отчего это он до сих пор не покинул неповоротливое войско Эвтакта и не вернулся к своему повелителю.

– Единственный приказ, который я принес Эвтакту, – ответил он, – в том и состоял, что он должен был продолжать поиски, если еще не нашел тебя. А поскольку он тебя нашел, то как можно скорее должен доставить к Павсанию, ибо именно тебя хочет видеть регент, а вовсе не меня. Скажи, если бы мне пришлось сейчас бежать обратно, смог бы ты бежать со мной наравне?

Я признался, что не думал об этом, но непременно постарался бы.

– Раз так, побежали вон к тому дереву на холме – кто кого обгонит?

И, не говоря больше ни слова, он стрелой полетел на вершину холма, а я за ним. Я очень старался, да и ноги у меня длиннее, но догнать его так и не смог. Он успел уже передохнуть, стоя под деревом, пока я, пыхтя, взбирался на холм.

– А ты вполне мог бы добежать до Мегары! – похвалил он меня. – Нет, ты только посмотри на эту бедную черепаху! К нам, оказывается, спешил Басий, с которым мы делим одну палатку. Он был в кирасе, в ножных латах и что было сил размахивал мечом.

– Таким мечом ты до нас не достанешь! – крикнул ему Пасикрат. – Ты бы что-нибудь подлиннее раздобыл.

Заметив, что мы никуда уходить не собираемся, Басий перешел на шаг.

– Хочешь посидеть здесь? – спросил Пасикрат. – Войско все равно потащится через этот холм. – Черты его лица были столь безупречно правильны, что напоминали прекрасную статую, однако в глазах, как мне показалось, таилась жестокость горностая. Словно не заметив его злобного взгляда, я уселся на землю под деревом.

– Ты помнишь, как утратил память?

Я молча покачал головой.

– Может быть, девочка помнит или этот Эврикл?

– Кто это такие?

– Твои друзья, которых Эвтакт зачем-то притащил с собой. Я вчера беседовал с ними и потом долго думал над этим разговором; Ио, та маленькая рабыня, говорит, что принадлежит тебе.

– Девочку я помню, – сказал я, – только имя ее забыл.

– А как насчет Эврикла?

Я молча покачал головой.

– Я сперва не понимал, почему Эвтакт вздумал обременять себя ими.

Теперь понимаю, – заметил Пасикрат.

И до появления Басия больше мы не сказали ни слова.

– Мы немного посоревновались в беге, – пояснил ему Пасикрат. – Вряд ли меня прогонят со службы, но должен сказать, что Латро вполне может заменить меня в случае чего.

Басий кивнул, вытирая пот со лба.

– Он и борец неплохой.

– Ты пробовал с ним бороться?

Раскрасневшийся и задыхающийся Басий рухнул на землю с нами рядом.

– Я, правда, его победил. Но только с пятой попытки. Он действительно очень силен.

– Так и мне показалось. А что еще ты о нем знаешь?

– Все забывает? Вместо памяти у него девочка-рабыня. Меч его я держу при себе. Вот и все.

– Понятно. Латро, как мое имя?

– Пасикрат.

– Верно. Откуда ты знаешь?

– Ты же сам сказал мне.

– Утром-то он еще помнит, что было накануне вечером, когда мы обычно лагерь разбиваем, – пояснил Басий, – да только вскоре забывает и к полудню уже ничего о вчерашнем дне не знает.

– Так это девочка все ему рассказывает?

– У него есть такая книга – на ней написано, что ее каждое утро читать нужно. Но мы ничего в ней прочитать не смогли. Эвтакт велел мне пока забрать ее у Латро.

– Я хочу, чтобы ты ему ее вернул, а с Эвтак-том я сам поговорю. Латро, если тебе вернут твою книгу, ты мне ее почитаешь?

– Конечно, если тебе захочется слушать, – сказал я.

– А Павсанию, регенту Спарты?

– И ему тоже.

– Хорошо. Хотя вряд ли он захочет, чтобы я при нем просил тебя почитать ее: возможно, там содержится нечто такое, что он хотел бы сохранить в тайне от меня. Впрочем, вечером доберемся до Мегары, а там посмотрим.

Басий, чем занят этот Эврикл? Он что, тоже помогает Латро?

– Немного. Не так, как девочка.

– Что ты о нем думаешь?

– В Спарте ему лучше людям на глаза не показываться, – усмехнулся Басий. – Женщины просто убьют его.

– Что-то в нем меня раздражает, – заметил Пасикрат, как бы размышляя вслух.

– А ты дай ему в зубы!

– Зачем же? Ты знаешь, Латро, что у спартанцев есть обычай, согласно которому каждый пожилой человек имеет молодого друга. Понимаешь? Это очень удобно. Молодой учится у старого, более опытного, а если попадает в беду, есть кому сказать слово в его защиту. Но здесь, по-моему, нечто совсем иное…

Я рассеянно спросил, что именно, ибо не очень-то понял его мысль. В этот миг я был поглощен тем, как качается на ветру ярко-красный полевой цветок; это казалось мне исполненным глубокого смысла.

– Похоже на мужчину, у которого есть дочь. Причем и мужчина, и его дочь как бы в одном лице.

– Пари держу, за тобой немало таких бегало, – сказал Басий.

– Естественно. – Пасикрат улегся на спину, потом вдруг резко поднялся и сел. – Мне и самому покровительствовал Павсаний; таким нравится покровительствовать. Вот почему мне это хорошо знакомо. И все же – кажется очень странным. Лучше бы он был рабом!

Басий спросил, почему именно рабом, но Пасикрат не ответил. Помолчав несколько минут, он промолвил:

– У него руки всегда холодные. Вы заметили?

Вскоре нас догнал отряд, и мы пошли со всеми вместе. Я все пытался отыскать ту девочку, о которой напомнил мне Пасикрат. Вскоре я ее нашел и, чтобы проверить, хорошо ли я запомнил то, что недавно услышал от него, сказал:

– Хорошие новости, Ио! Мне скоро вернут мой свиток.

– Это замечательно! И как хорошо, что ты помнишь мое имя!

– Мне его назвал Пасикрат.

– Так это он сказал, что Эвтакт снова позволит тебе делать записи?

– Да. Только, по-моему, сам Эвтакт об этом еще не знает. Пасикрат ему просто прикажет, и все.

– Но ведь Эвтакт значительно старше… – с сомнением протянула Ио.

– Это верно.

Однако через некоторое время к нам подошла высокая женщина в пурпурном плаще и передала мне мой свиток и стиль, которым я и пишу сейчас; стиль был засунут за завязки.

– Латро, – сказала женщина, – лохаг приказал Басию вернуть тебе книгу, а поскольку Басий прежде разрешил мне хранить ее у себя, то я и вызвался отнести ее. – И странная женщина, говорившая о себе как о мужчине, взяла меня под руку.

– Это все Пасикрат устроил, – шепнула ей Ио.

– Вот как? Очень привлекательный юноша! Хотя и не такой красавчик, как твой хозяин.

– А какое это имеет отношение к делу? – спросил я.

– Никакого. Я просто размышляю вслух. – Она сжала мне локоть. – Знаешь, Латро, в некотором роде тебе весьма повезло. Например, захочешь сменить имя – так просто с утра скажи своим друзьям, чтоб называли тебя иначе, и уже никогда не узнаешь, кем ты был до этого. Ты никогда не пробовал делать так? А впрочем, ты ведь ничего не помнишь.

– Вряд ли. А что, ты хочешь сменить имя?

Она кивнула и сказала:

– Оно означает "знаменитый", что само по себе неплохо, но я бы хотел что-нибудь получше. Как тебе имя "Дракон"?

– Тогда уж скорее Дракайна![128].

Странная женщина засмеялась, а Ио сказала:

– Самое подходящее для нее имя, господин мой!

– А кто-нибудь из вас знает, где мы сейчас? – спросил я. – Пасикрат сказал, что мы идем в Мегару.

Они не успели ответить: из передних рядов вернулся Басий, прошел между Ио и мной и сообщил:

– У этой развилки сворачиваем – вы трое, я, Эвтакт и Пасикрат. Мы приглашены к регенту. Остальные пока разобьют лагерь.

Мы свернули на пыльную дорогу, выглядевшую точно такой же, как предыдущая. Однако не успели мы взобраться на первый же холм, как все вокруг переменилось – так меняется знакомый ночной пейзаж, стоит взойти солнцу.

На бескрайней равнине стройными рядами высились тысячи палаток. Вдалеке вздымались белые стены города, а за ними соленый ветер гнал синие морские волны с белыми гребешками пены; на горизонте, в туманной дали виднелась голубоватая громада какого-то острова.

Ио вскричала в восторге:

– Смотрите! Смотрите! Это ведь Саламин, правда? Мы плавали туда на корабле Гиперида, только он нас тогда на берег не пустил.

Басий погладил ее по каштановым кудрям.

– Правильно. У тебя точный глазок – хорошо береговую линию запоминаешь, девочка. Если бы ты была амазонкой, когда-нибудь стала бы у них стратегом.

Ио вцепилась в мой хитон, указывая на море:

– Понимаешь, Латро, это же Саламин! Гиперид нам много о нем рассказывал. Здесь афинские корабли потопили флот Великого царя.

Пасикрат вдруг набросился на нее, точно лев:

– Между прочим, не забывай: флот Спарты тоже принимал участие в этом сражении! А объединенными флотами командовал спартанский стратег Эврибиад!

– Не кричи на нее, – сказал я. – Она же не знала, и я тоже этого не знаю.

– Ничего, теперь зато навсегда запомнит! – рявкнул Пасикрат. – Ласка в учении ни к чему – слишком быстро такие уроки забываются! А доброта учителя в итоге оборачивается жестокостью, ибо он учил плохо. Впрочем, довольно слов! Я ухожу, чтобы доложить Павсанию о вашем приходе. – И он умчался. Он так хорошо бегает, что его, по-моему, может обогнать лишь самый резвый конь. Мы не сделали и сотни шагов, а он уже мелькал вдалеке среди палаток.

На запыленных щеках Ио слезы оставили грязные дорожки. Я взял девочку на руки и попытался немного ее успокоить.

– Это ничего, господин мой, – сказала она. – Он прав: теперь я ни за что не забуду. И его имя тоже.

– Эврибиад?

– Нет, – покачала она головой. – Пасикрат.

Чтобы отвлечь ее, я сказал:

– Посмотри, как много там палаток! Там расположилась целая армия, тысячи воинов. Разве мы раньше видели такой огромный лагерь, Ио?

– Ничего особенного, – шепотом возразила мне та странная женщина. – Ты-то, должно быть, видывал лагеря и побольше, когда служил в армии Великого царя. Тогда точно целые города снимались с места… Впрочем, здесь и нет ни одного такого большого города, разве что Вавилон.

У Эвтакта, видимо, слух был достаточно острый, ибо он услышал ее слова:

– Я видел такой лагерь, и мои рабы грабили шатры персидских сатрапов[129]. Если бы твой Великий царь был здесь, вряд ли он сказал про этот лагерь: «Ничего особенного».

Шатер Павсания был значительно больше всех остальных и украшен вышивкой и золотой бахромой. По-моему, шатер – тоже часть той богатой добычи, о которой только что упомянул Эвтакт. Когда мы подошли ближе, я смог расслышать голоса: один, по-моему, принадлежал Пасикрату, а второй звучал довольно резко, однако без излишних эмоций; голос был молодой и, судя по всему, принадлежал человеку, который привык отдавать приказы и скрывать собственные чувства. Я слышал, как Пасикрат сказал: "…Шпион Великого царя", а второй ответил: "Шпион – как камень, можно его и обратно бросить".

Эвтакт кашлянул – видимо, чтобы дать тем двоим знать, что мы уже прибыли. Разговор в шатре тут же смолк.

У входа стояли двое часовых – высокие и молодые, не старше Пасикрата; они не разрешили нам подойти к шатру, и мы отошли в сторону – точнее, отошли Эвтакт и Басий, сердито схватившись за мечи, а мы с Ио и та женщина уселись на землю.

Я тут же принялся за свои записи – перечитав дневник, я убедился, как хорошо все записывать вовремя, чтобы потом можно было вспомнить.

Я уже прочел о встрече с Хозяйкой голубей и о том, как, видимо, побывал в некоем царстве, одновременно и более высоком, и более тесном, чем наш мир. Но что она хотела от меня? Я ведь чувствую, что встреча эта была не случайной. Она ли правит в том царстве? Я дважды перечитал это место, однако ничего с уверенностью сказать по-прежнему не могу. По-моему, она дружелюбно относится к женщине по имени Каллеос, но как сама Каллеос относится ко мне, я не знаю.

Хозяйка голубей сказала, что я никогда не забуду ее, хотя забываю все остальное. Она не ошиблась: когда я читал о ней, вся душа моя всколыхнулась от воспоминаний о ней. В любви ей безусловно нет равных! А может, она – это все женщины разом?

Однако прерву пока воспоминания о ней: надо подумать, что я буду говорить там, в палатке, поскольку вот-вот оттуда выйдет Пасикрат и проведет нас к регенту.

Глава 27. ПАВСАНИЙ.

Шатер регента был битком набит награбленным добром. Сам он восседал на подушках алого бархата, а вокруг лежали и висели ковры с вышитыми на них грифонами, черными быками, золотистыми львами и странно одетыми людьми с черными вьющимися бородами. В воздухе витал аромат душистого масла, горевшего в светильниках.

– А это, царственный Павсаний, – провозгласил Пасикрат, – тот самый человек, которого привел лохаг Эвтакт. Я близко познакомился с ним и убежден: именно он являлся тебе во сне.

Регент уставился на меня. Лицо его было чудовищно изуродовано шрамами, однако мне оно и без них показалось страшным – жестоким и жестким, точно отлитым из стали. Улыбка чуть тронула его губы, однако один из шрамов тянулся через всю щеку к углу рта, так что, возможно, улыбка мне лишь почудилась.

– Тот был в венке из засохших цветов. Эй, парень! Был на тебе венок, когда тебя обнаружили мои воины?

– Не помню, – сказал я. – Но, может быть, я записал это в дневнике.

Можно мне посмотреть? – Я вытащил свой свиток.

Губы регента раздвинулись, обнажив крупные и не слишком чистые зубы.

– Хорошо. Очень хорошо. А где тот цветок?

– Он был на месте, высокорожденный, когда я осматривал его книгу, – сказал Пасикрат. – Возможно, конечно, его положил туда лохаг, однако вряд ли.

– Разверни свиток, – приказал мне регент.

Я выполнил его повеление, держа свиток так, чтобы он мог видеть написанное. Когда я разворачивал последний лист, засушенный цветок люпина выпал прямо ему на ладонь.

Пасикрат откашлялся и сказал:

– Мне, видимо, следует пояснить, высокорожденный: лохаг сказал, что вроде бы в том доме накануне была пирушка – там, где он этого человека нашел. Там конечно же были и цветы, и венки для гостей.

Регент только отмахнулся.

– Я вполне удовлетворен. Жаль, что Тизамена здесь нет, однако это явно тот самый человек – или нам вообще не суждено отыскать его. Да и выглядит он в точности как в моем сне. Шрама я, правда, тогда у него на лбу не разглядел, но его, наверное, скрывал венок.

– Я тебе снился? – спросил я.

Он кивнул и сказал:

– Мне явилась сама Кора, улыбающаяся, украшенная цветами, и проговорила: "Тебе даровано многое, но я открою тебе одну тайну, ведомую лишь богам". Тут я увидел тебя… Как твое имя, кстати?

– Латро, – сказал я.

– Я увидел тебя сидящим на соломенном тюфяке. Была ночь, но рядом горел огонь, и его отблески играли на твоем лице. В руках ты держал эту книгу; потом ты развернул ее, вложил между страницами цветок и снова свернул.

Посидел еще немного и принялся что-то писать. Богиня уже исчезла, но я все еще слышал ее голос; она говорила: "Он все забудет и ничего не будет знать ни о своем прошлом, ни о будущем. Посмотри, кто с ним рядом!" И я увидел: у тебя за спиной в тени стояла Нике[130].

– То есть я должен принести тебе победу?

Улыбнувшись, точнее, оскалившись, как хищный зверь, регент откинулся на подушки.

– Немногим боги даруют свое покровительство. Всего лишь нескольким героям – Персею, Тесею да моему предку Гераклу – да и они судьбой обречены были… А впрочем – все же их ждало величие! – Он обернулся к своему гонцу. – Где он получил этот шрам, Пасикрат?

– Не знаю, господин мой. Лохаг привел с ним вместе еще двоих – девочку-рабыню, которая все запоминает и потом рассказывает ему, и колдуна, о котором я тебе уже рассказывал. Они тоже здесь, под охраной лохага.

– Зови их всех сюда.

Первым вошел Эвтакт, последним – Басий. По-моему, все они были немного напуганы.

Увидев Ио, регент снова улыбнулся:

– Значит, это ты все знаешь о своем хозяине, девочка? Так мне сказал Пасикрат.

Ио застенчиво кивнула.

– Откуда у него этот шрам?

– Меня тогда с ним не было, господин мой.

– Но ты же знаешь – так скажи! И не обращай внимания на мое лицо. Лица тех, кого я беру в плен, выглядят куда страшнее.

– Это произошло во время какого-то большого сражения, господин мой.

Наше войско воевало на стороне Великого царя, но он потерпел поражение.

Мой хозяин тоже участвовал в этом сражении – так мне кажется.

– И мне тоже. А теперь поясни, почему тебе кажется именно так.

– Потому что, когда армия Великого царя отступала, его принесли в наш храм. Вот тогда я впервые и увидела его.

– И у него уже был на лбу этот шрам?

Ио покачала головой:

– Нет, голова у него была перевязана, и бинты в крови.

– Но если он сражался на стороне варваров, господин мой… – начал было Пасикрат.

– Ты красивый мальчик, Пасикрат, – прервал его регент, – однако научись сперва думать, если хочешь остаться у меня на службе. Во-первых, кому во сне являлась великая Дева? А во-вторых, кому она даровала свою милость?

– О, я понял!

– Надеюсь. Лохаг, мне нравятся люди, способные во что бы то ни стало выполнить порученное задание и не ищут себе оправданий – им они не нужны.

Я не забуду твоей услуги.

Эвтакт горделиво выпрямился:

– Благодарю, о высокорожденный!

– А этот твой воин что же, заботился о…

– Латро, – подсказал я.

– …о Латро? Я правильно понял?

– Да, господин мой.

– И без сомнения, кое-что успел узнать о нем. Что ж, пусть немного задержится, а ты можешь возвращаться в лагерь.

– Благодарю тебя, господин мой. – Эвтакт с высоко поднятой головой вышел из шатра, и больше я его не видел.

– Дитя мое, знаешь ли ты, что наши полисы – мой и твой – уже более не враждуют?

– Да, – кивнула Ио. – Пиндар мне сказал.

– Он тоже житель Фив?

Ио снова кивнула и прибавила:

– А еще он говорил, что вы нас спасли.

– И был глубоко прав. Фиванское войско действительно воевало против Спарты, и, должен сказать, воевало отлично – для чужеземцев, разумеется.

Однако война закончена, значит, закончена и вражда между нами. Так, по крайней мере, должно быть. Афиняне хотели сжечь ваш город, но я бы никогда им этого не позволил. Теперь Фивы и Спарта – союзники.

– Надеюсь, так будет всегда, господин мой, – вежливо сказала Ио.

– Знаешь, когда у меня будет больше свободного времени, я с удовольствием побеседую с тобой. Если ты будешь со мной откровенна, я позабочусь о твоем будущем. У тебя всегда будет вкусная еда и новая одежда, и тебе будет с кем поиграть.

– Благодарю тебя, господин мой, – промолвила Ио. – Только я принадлежу не тебе, а Латро.

– Хорошо сказано. Однако вряд ли он станет возражать. А, Латро?

Я молча покачал головой.

– И пусть этот воин продолжает о вас заботиться. Обо всех троих. – Он посмотрел на Басия, вытянувшегося и замершего, как статуя. – Идиот, дитя и шпион – это ведь не слишком большая нагрузка для тебя? Как твое имя?

– Басий, господин мой! Нет, господин мой!

– Хорошо. Не думаю, чтобы первые двое причиняли тебе слишком много беспокойства, Басий. А вот шпион может. Если станет плохо вести себя или не будет слушаться твоих приказаний, убей его; мне он не нужен.

Тот тип в пурпурном плаще (по-моему, это была все-таки женщина) воскликнул:

– Я не шпион!

– Разумеется, ты шпион. И если бы это было не так, ты не медлил бы, а сразу стал отрицать это. Ты из Милета, кажется? Так, по крайней мере, говорил мой гонец.

– Да, и я…

– Ты из эллинов. Как и все мы – впрочем, за исключением Латро. И очень многие эллины сражались на стороне Великого царя.

– Я не имею ни малейшего отношения к сражениям!

– Ну еще бы. Твой царь не так глуп – как, впрочем, и его министры.

Стоит взглянуть на твое лицо, и любому здравомыслящему человеку становится ясно: от таких, как ты, куда больше проку в тылу врага, чем на передовой.

Я знаю, что случилось с Милетом; Великий царь разрушил его стены и всех жителей превратил в козопасов. Интересно, как тебе удалось выбраться оттуда? Хотя ты, разумеется, соврешь, так что можешь не отвечать. У Басия, между прочим, меч всегда наготове – ну, не то чтобы он сразу ему понадобился…

– Меня защищает закон…

– Здесь не действуют никакие законы, кроме спартанских, а наш закон повелевает убить тебя на месте. Учти: если еще хоть раз побеспокоишь Басия или солжешь мне, он отсечет тебе башку.

– Он был в лагере Великого царя, господин мой, – вставил Басий. – Я слышал, как он рассказывал об этом Латро.

Регент замахнулся на шпиона и зашипел:

– Ну так говори скорей или умрешь! Кому ты передавал сведения?

Однако странная женщина уже успела взять себя в руки.

– Поверь мне, о, высокорожденный…

Точно собираясь метнуть копье, Басий быстро перехватил ее руку, которой она хотела было вцепиться ему в лицо. Удар по голове свалил ее на пол, и она откатилась к противоположной стене шатра.

Басий выхватил меч.

– Погоди, – велел ему регент и, обратившись ко мне, сказал:

– Я видел, как ты хотел броситься на защиту своего дружка. А если бы здесь не было Басия? Если бы здесь были только мы с тобой да Пасикрат?

– Если бы не часовые, – сказал я, – я бы непременно постарался убить вас всех!

– Господин мой, не говори так! – с ужасом выдохнула Ио.

Но регент развеял ее страхи:

– Твой господин – храбрый человек, девочка. И это ему весьма пригодится, ибо жить он теперь будет среди нас.

Шпион неуклюже поднялся на ноги. В глазах его стояли слезы, однако светилось в них и еще что-то странное.

– Довольно, больше у меня времени нет, – сказал регент. – Можешь говорить – тогда останешься в живых; или же умрешь, если предпочтешь молчать. Выбирай.

– Раз так, я лучше расскажу, – сказал шпион. – Да и кто на моем месте поступил бы иначе? – Он расправил свой плащ (совершенно по-женски, ибо женщины заботятся о своей внешности, даже если горит их родной город) и приготовился отвечать на вопросы.

– Так уже лучше, – сказал Павсаний. – Вражеский шпион может стать весьма полезным. А стало быть, может не только остаться в живых, но и процветать в дальнейшем. Итак, кому ты передавал сведения?

– Артабазу.

– Прекрасно! И каковы были эти сведения?

– Я сообщал ему о том, что несколько месяцев и несколько подарков могут сделать любое сражение ненужным.

– И он тебе поверил?

Странный то ли мужчина, то ли женщина покачал головой:

– Поверил, но не смог убедить Мардония.

Вдруг Басий выронил свой меч. Меч упал острием вниз, проткнул ковер у самых его ног и вонзился в земляной пол. Басий тут же поднял его и с изумлением уставился на свою руку – все пальцы на ней распухли, кожа стала светло-серой.

– А ну-ка покажи, – приказал ему регент, однако Басий не подчинился. – Подойди сюда! – прикрикнул на него Павсаний.

Двигаясь, точно марионетка, Басий приблизился к регенту и протянул руку.

– Так, ясно, у шпиона в волосах спрятана отравленная шпилька. – Регент перевел взгляд на странную женщину. – А ну говори, каково противоядие?

– Нет у меня никакой отравленной шпильки, господин мой! – запричитала она. – Можете обыскать меня, если угодно.

– Ты наверняка спрятал ее, когда упал. Что ж, и твое знание ядов, наверное, тоже может еще пригодиться. Как твое имя?

– Эврикл, господин мой. Так меня раньше звали другие.

Регент рассеянно покивал.

– Басий, скажи часовым, чтоб тебя проводили к Кихезиппу, моему лекарю, – повелел он. – А вы все подойдите ближе и садитесь передо мной. Я устал задирать шею. Можете взять подушки, если хотите.

Я принес подушку для женщины-шпиона и еще одну, длинную, для нас с Ио.

Раскладывая на полу, я слышал, как Басий разговаривает с часовыми.

– И ты тоже садись, Пасикрат, – сказал регент.

Гонец уселся на подушку по его правую руку.

– А теперь, Эврикл, расскажи, почему ты дал Артабазу такой совет.

– Потому что ничего лучшего я посоветовать не мог, – ответил Эврикл. Он помолчал, точно собираясь с мыслями. – Война – последний довод в политике; и уж определенной победы в ней ни за кем быть не может – по крайней мере, я так считаю. Глуп тот царь, который продолжает войну, зная, что можно все уладить, немного подумав и немного заплатив.

– Значит, ты считаешь, что твой Великий царь глуп? – улыбнулся регент.

– Великого царя там уже не было. А Мардоний – хороший воин, однако весьма недалекий человек. Вот если бы командовал Артабаз…

– И что тогда? Что было бы с эллинами? Ты ведь тоже эллин, как сам только что утверждал.

– Вами бы и правили представители эллинов, как здесь и в Малой Азии, где есть наши города. Какая, в сущности, разница? И зачем умирать стольким людям?

– А ты знаешь людей, которые думают так же? В Афинах, например?

– Уверен, такие есть.

– Ты осторожен. Впрочем, я тоже. – Регент взглянул на Ио и на меня. – Позвольте мне объяснить вам – я имею в виду всех троих – то, на что вы, возможно, не обратили внимания. Правда, мне следовало бы сказать "позвольте нам объяснить", ибо ранее я беседовал с Пасикратом, и он разделяет мое мнение.

Шпион по-женски испуганно схватился руками за щеки:

– Что же это, господин мой?

– Нас здесь четверо мужчин, и наши интересы настолько близки, что их почти невозможно различить. Сперва я скажу лишь о Спарте и о Лаконии. Мы, спартанцы, самые лучшие воины в мире, и Великий царь теперь это знает.

Однако те, кому довелось услыхать звон мечей, понимают, что война – это не игра; мудрый человек старается избежать ее, если может. Что же касается славы, то мой дядя Леонид наелся ею досыта у Фермопил, и нашему семейству славы хватит до скончания веков – я уж не говорю о том сражении, которое выиграл сам. Таким образом, честный мир – наше единственное желание.

Женщина с мужским именем Эврикл едва заметно кивнула; ее немигающий взгляд был направлен на регента, точно она хотела заворожить его, как змея птичку.

– Наша страна разделена на такое множество воюющих полисов, – продолжал Павсаний, – что их буквально не счесть. Любая горная деревушка уже имеет собственные законы, чеканит собственные деньги и вооружает собственную армию, намереваясь, видимо, сокрушить такого же крошечного соседа. Ясно, что эллинам совершенно необходим прочный союз под руководством благороднейшего из полисов, а именно – моего родного города, который оказался таковым по счастливому стечению обстоятельств.

– По еще более счастливому стечению обстоятельств, – сказала женщина-шпион, – передо мной сидит сейчас представитель старейшего царского рода этого полиса, который, помимо того, является самым знаменитым и увенчанным славой из ныне живущих правителей.

– Благодарю тебя. – Регент с должным изяществом поклонился. – К сожалению, Спарта недостаточно сильна, чтобы объединить все остальные полисы. Более того, она еще и недостаточно богата. Я часто думаю: если бы нам, а не этим афинянам, так повезло и мы нашли бы в своей земле серебро или завладели бы сокровищницей Креза…[131] – Павсаний пожал плечами и умолк. Потом заговорил снова:

– Однако предположим: нам окажут помощь – или мы хотя бы пригрозим этим – и мы получим дополнительное войско.

Кавалерию, например, ибо наша слишком мала. Имея такую поддержку, а также некоторое количество золотых монет, чтобы одаривать ими кое-кого из дальновидных людей, можно многое сделать.

Женщина по имени Эврикл кивнула:

– О да, тогда многое было бы возможно!

– Господин мой, – шепнул Павсанию Пасикрат, – ты полагаешь, что можно говорить такое в присутствии этой девочки?

– Какое "такое"? Я мечтаю о заключении благородного мирного договора с Великим царем! Я мечтаю о величии Спарты, ибо она его заслужила, принеся стольких своих граждан в жертву! Что в этом плохого? Пусть девочка повторит мои слова любому!

– Ничего я повторять никому не буду, – сказала Ио. – Я вообще никогда ничего никому не пересказываю, разве что Латро, который сам ничего не помнит. Однако ты верно сказал, господин мой: интересы наших полисов совпадают!

– Повезло же твоему хозяину, девочка! Ну и рабыня у него! Умница! Я, собственно, давно это понял. Что же касается общих интересов, то сперва разберемся с этим Эвриклом, а потом уже вернемся к Фивам. Эврикл служит Великому царю, как он сам только что признался. Если точнее, он служит Артабазу. Он, естественно, мечтает получить вознаграждение за свою работу, как и любой другой человек. Великий царь хочет восстановить здесь былой престиж да еще и приумножить собственную славу. Так что мир и союзничество государств, возглавляемых благодарным ему правителем…

– Это именно то, о чем он мечтает, господин мой, – подсказал Эврикл. – Я знаю это совершенно точно. Хотя, естественно, следовало бы посоветоваться с кем-то из приближенных царя…

– Естественно. Ну а теперь о тебе, девочка. Твой город уже однажды заключил союз с Великим царем и, как справедливо говорил тебе твой друг Пиндар, был бы непременно разрушен Афинами, если бы не Спарта и не мои личные запреты. Разве тебе непонятно: все, что хорошо для твоих сильных союзников, хорошо и для тебя?

Ио покачала головой:

– Если честно, мне все равно, что будет с Фивами. Мне важна лишь судьба Латро.

– Который является воином Великого царя, – вставил я. – Ты считаешь меня идиотом, принц Павсаний, потому что я все забываю? Возможно, ты и прав, но я всегда помнил о том, чей я воин, даже когда собственного имени вспомнить не мог.

Глава 28. МИКАЛЕ[132].

Название этого места, о котором, по-моему, никто раньше и не слыхал, теперь у всех на устах. Там объединенный флот Афин и Спарты одержал над варварами очередную сокрушительную победу. Кое-кто утверждает, что это произошло в тот же день, что и битва при Саламине, во время которой я был ранен; другие полагают, что та битва состоялась значительно раньше, ибо вряд ли известиям о столь великой победе потребовался бы целый год, чтобы достигнуть самых отдаленных уголков Эллады. На это первые, правда, отвечают, что корабль из-за штормов мог задержаться в море сколь угодно долго, а кроме того, все сведения сначала достигают Афин, а уж потом только становятся всеобщим достоянием.

– Надеюсь, наш чернокожий в добром здравии, – вздохнула Ио. – Я знаю, ты его не помнишь, Латро, но он был твоим другом еще до того, как появились мы с Пиндаром. И когда тебя привели в храм, он тоже был с тобой.

– Как по-твоему, – спросил я, – он тоже участвовал в сражении при Микале?

– Надеюсь, что нет, но вполне возможно. Когда Гиперид продал тебя Каллеос, чернокожего он оставил себе и вновь собирался присоединиться к военному флоту.

– Что ж, тогда и я буду надеяться, что мой чернокожий друг цел и невредим, а этот Гиперид мертв.

– Не нужно так говорить, господин мой! Гиперид совсем не плох! Ведь это он вытащил нас из тюрьмы в Коринфе, причем исключительно благодаря собственному красноречию, и сразу же отпустил Пиндара и Гилаейру, как и следовало по закону.

Однако, прежде чем рассказывать дальше, попробую вспомнить более ранние события, которые скоро укроет от меня непроницаемый туман забвения. Итак, регент передал нас на попечение гонца, который отправил за нашими пожитками своих рабов и приказал им заодно перенести поближе палатку Басия. Он показал, где стоит его собственная палатка – рядом с шатром регента, – и велел нам ставить свою рядом. Не думаю, чтобы я сумел рассказать, как нужно ставить палатку, однако, как только ее разложили передо мной на земле, я сразу вспомнил, как это делается. Ио ползала под промасленным полотном и держала шесты; ей так это нравилось, что я провозился с палаткой в три раза дольше, чем следовало.

Меч, который, по утверждению Ио, принадлежит мне, лежал среди вещей Басия вместе с ножнами и поясом. Я опоясался мечом и сразу почувствовал себя уверенней, ибо мужчина без оружия – просто раб. Хотя Ио говорит, что Каллеос разрешала мне носить меч, когда я был ее рабом; возможно, именно поэтому у меня нет к этой Каллеос никакой неприязни, да и сама Ио клянется, что я всегда относился к Каллеос хорошо.

Тут наконец явились рабы Басия; они очень трусили, боялись, что их побьют. Оказывается, они собирали топливо для костра, когда рабы Пасикрата унесли палатку Басия вместе с вещами, и, вернувшись, лишь с большим трудом выяснили, куда делось имущество их хозяина. Я объяснил им, что Басий внезапно заболел, и велел приготовить для него такую пищу, какую дают больным.

Это было разумно, ибо вскоре Басия принесли на носилках, а следом пришел какой-то старик, который назвался Кихезиппом из Мессении[133], однако же говор у него был такой же, как у спартанцев и их рабов. Все плечо у Басия распухло и почернело; по-моему, он был в забытьи. Иногда, правда, он понимал, что мы ему говорили, а иногда оставался глух и вроде бы видел то, чего мы увидеть не могли. Возможно, и я кажусь таким же другим людям; не знаю.

– Ваш хозяин был укушен гадюкой, – сказал Кихезипп рабам Басия, – и весьма крупной, если судить по расстоянию между клыками и силе яда; я такой никогда прежде не видел. Я сделал надрез и выдавил яд, насколько это было возможно. Не вздумайте делать надрезы сами – теперь это совершенно бесполезно. Пусть отдохнет, а вы позаботьтесь, чтобы ему было тепло, да покормите, если захочет. Давать ему можно все – любую еду и питье. Если богиня будет к нему милостива, он, возможно, еще поправится. Хотя вполне может и умереть.

Ио спросила, не можем ли и мы что-нибудь сделать.

– Насколько я понимаю, – спросил Кихезипп, – ту гадюку так и не убили?

– Но мы ни одной даже не видели, господин! – ответила Ио. – Просто Басий немножко толкнул одного человека, а потом сказали, что у того человека в волосах была отравленная шпилька.

Кихезипп покачал головой:

– Сомневаюсь. Шпилька не могла бы так глубоко проткнуть кожу, от нее в лучшем случае осталась бы царапина. Я сейчас не стану снимать повязку, чтобы показать вам укусы, но их там два (я только подивился хитроумию Ио: ведь если бы она сказала, что слова насчет шпильки принадлежат Павсанию, этот Кихезипп никогда бы не стал противоречить своему хозяину). – Если бы гадюку удалось убить, – продолжал между тем лекарь, – больному сразу стало бы лучше, ибо, пока гадюка жива, она дает силу излитому ею яду подобно тому, как город дает силу посланному им войску. К тому же к ранке можно было бы приложить мясо убитой змеи – иногда это помогает. А больше, пожалуй, тут ничего не поделаешь.

– В таком случае, – спросила Ио, – не мог бы ты осмотреть моего хозяина? Возможно, ты уже слышал о нем от регента – ведь он сегодня столько времени беседовал с Латро! После ранения он ничего не может запомнить.

– Я уже обратил внимание на его шрам. Подойди сюда, юноша, я тебя осмотрю. Не опустишься ли ты на колени? В этом ведь нет ничего унизительного. И скажи, если будет больно.

Я встал на колени, чувствуя, как его ловкие пальцы скользят по виску, ощупывая шрам.

– А ты случайно не жрец Асклепия? – спросила у лекаря Ио. – Латро провел ночь у его алтаря, однако Асклепий сказал, что не может помочь ему.

– Боюсь, что и я тоже не могу, – ответил Кихезипп. – Следовало бы вскрыть рану, однако это может убить его. Можешь встать, юноша. А вещи ты не роняешь? Сам не падаешь? Головокружениями не страдаешь?

Я покачал головой.

– Тебе повезло – всего этого следовало ожидать при таком ранении. Может быть, на тебе был шлем?

Я сказал, что не помню.

– Ах да, верно, ты же все забываешь! Так ты жалуешься только на память?

– Да.

– Ему еще являются боги, – подсказала Ио. – Иногда.

Кихезипп вздохнул.

– Видимо, это галлюцинации. Молодой человек, я полагаю, что некий предмет вонзился в твой череп, задев мозг. Осколок камня скорее всего – судя по форме раны. Мне известен случай, когда похожее расстройство памяти вызвал крошечный наконечник стрелы. Если можешь, утешайся тем, что хуже тебе скорее всего не будет. Иногда задевший мозг предмет может даже рассосаться, особенно если это осколок кости. В таком случае – хотя это лишь одна из возможностей – память твоя восстановится полностью или, по крайней мере, частично. И все же не теряй надежды. Подобный процесс порой занимает годы – а ведь возможно, этого и не случится никогда. Что же касается лечения… – Он пожал плечами. – Молитвы богам никогда не бывают напрасны. Даже если они не исцелят тебя, все равно, возможно, будут к тебе более милостивы. Есть, например, добрый бог Асклепий, к которому, по словам этой девочки, ты уже обращался. Да и по всей стране разбросаны святилища тех богов и героев, которые наделены даром целительства, хотя сами главным образом занимались тем, что убивали. Вдруг да кто-то из них поможет тебе. А ведь существуют еще и великие боги – если только тебе удастся привлечь их внимание. Пока же учись жить и с таким недугом.

Помнишь ли ты мое имя?

– Кихезипп.

– Утром, господин мой, он еще помнит события вчерашнего вечера, однако к полудню начинает их забывать, – пояснила Ио. – Он все записывает.

– Вот это очень хорошо!

– И все же, – сказал я, – перечитывая написанное, я порой удивляюсь, правда ли все это.

– Ясно, – как бы сам себе кивнул Кихезипп. – А сегодня ты уже что-нибудь записывал?

– Да, пока мы ждали аудиенции у регента.

– А не было ли у тебя искушения написать ложь? Я спрашиваю, не лгал ли ты, а всего лишь – не испытывал ли ты подобного искушения?

Я покачал головой.

– В таком случае вряд ли ты когда-либо лгал, делая записи в книге. Ложь – это, знаешь ли, дурная привычка вроде пьянства. Ты писал правду – такую, конечно, какой представлял ее себе, но ведь у каждого, так или иначе, своя правда, верно?

– Видимо, ты прав.

– Ты должен помнить: у каждого человека в жизни случается порой нечто столь необычное, что это способны скрыть лишь самые талантливые и изобретательные лжецы. Вот, например, великое сражение при Микале… ты уже слышал о нем? – Мы с Ио сказали, что нет. – Регент лишь сегодня получил известие о нашей победе, и благородный Пасикрат, узнав об этом от моего хозяина, сразу же зашел ко мне. – Старик помолчал, собираясь с мыслями. – Микале – местечко на азиатском побережье. Царь Леотихид обнаружил, что варвары сушат там свои суда. Ситуация складывалась благоприятная, и Леотихид приказал немедленно атаковать. Команды судов были усилены воинами из Суз[134]. Бой был жаркий, однако построившиеся цепью варвары так и не смогли противостоять нашим дисциплинированным и хорошо обученным фалангам, и их цепь была прорвана. Естественно, наши окружили противника, однако варварам и кое-кому из наших бывших союзников удалось добраться до городской стены и закрыть ворота. Впрочем, это означало их конец. Мы сожгли больше трех сотен персидских кораблей! – Он с удовлетворением потер руки. – Представляете? Команда всего ста небольших судов умудрилась сжечь три сотни кораблей, уничтожить целую армию! Кто этому поверит лет через сто? Великий царь, конечно, построит еще корабли и соберет новые армии, но уже не в этом году. И даже не в следующем.

– А пока у него каждый воин будет на счету, – сказал я.

– Вот-вот, – кивнул Кихезипп.

Когда старый врач ушел, уже почти стемнело. Я велел рабам приготовить ужин, и за трапезой к нам присоединилась та странная женщина в пурпурном плаще.

– Ты не возражаешь, если я тоже с вами поем? Невозможно удержаться, чувствуя такие запахи! Мы ведь теперь соседи – ты знаешь?

– Нет, – сказал я. – Понятия не имею.

– Я сейчас живу в одной палатке с красавчиком Пасикратом. Только он куда-то ушел, а мне его рабы подчиняться не желают.

Еды было маловато даже для нас с Ио и Басием, так что я сходил к палатке Пасикрата, где его рабы готовили себе ужин, и сумел отловить двоих (один, правда, удрал), которым велел сперва накормить нас, а уж потом заботиться о себе, да пообещал, что в следующий раз суну их мордой в костер, если они не будут слушаться женщины, которая живет в одной палатке с их хозяином.

Когда я вернулся, женщина в пурпурном плаще сказала:

– Ну вот, все вышло по-моему – каша из ячменя да бобы! После такой еды и бычья кровь покажется вкусной. Впрочем, нет лучше пищи для мертвых, чем бобы!

Я спросил, не собирается ли она умирать.

– Нет пока, однако все мы движемся в этом направлении. Разве ты не слышал, что сперва мы идем в Спарту, чтобы высокорожденный Павсаний смог наконец разделить ложе со своей женой, а потом отправимся на берега Ахерона[135], где он хочет посоветоваться с духами мертвых. Интересный поход, ничего не скажешь.

– Так мы идем в гости к мертвым? – спросила Ио.

Странная женщина кивнула, и я подумал вдруг, что ведь еще совсем недавно считал ее совершенно непривлекательной, однако теперь, в свете костра, лицо ее казалось мне просто прелестным.

– По крайней мере, мы с регентом хотели бы заглянуть к ним. Вы бы видели, как он обрадовался, когда ему сообщили обо мне! И сразу послал за мной. По-моему, он вполне мог попросить меня прямо здесь вызвать из Царства мертвых кое-кого из духов.

– А до этого Ахерона далеко? – снова спросила Ио.

– Разумеется, нет. Всего лишь по ту сторону могилы.

Я сказал ей, чтобы она не шутила так с девочкой.

– Ах так, – поправилась она, – вы имеете в виду длинную дорогу?

Впрочем, и она не очень длинна. Два-три дня пути до Спарты, и немногим дольше – оттуда до Ахерона, особенно если в заливе нам удастся сесть на корабль. Между прочим, нет ли у тебя расчески?

Весьма неохотно Ио протянула ей маленький костяной гребень. Женщина стала расчесывать свои черные спутанные волосы, которые, казалось, никогда в жизни не знали расчески.

– Я их отращиваю, – сообщила она. – Все спартанцы носят длинные волосы, вы заметили? И непременно причесывают их перед битвой. Да, кстати, видели?

Никаких отравленных шпилек!

Рабы Пасикрата принесли нам еще миску бобов, немного вяленой рыбы, ковригу ячменного хлеба и миску с вином. Я велел Ио посмотреть, поел ли Басий. Она сбегала к нему и вернулась с сообщением, что он хочет пить. Я дал ей чашу вина с водой и половину хлеба.

– Ты бы лучше сам поел, – заметила женщина. – Иначе никогда не поправишься.

– Поем, – пообещал я. – Но сперва позволь задать тебе один вопрос. Дело в том, что ты говоришь на чужом мне языке, и порой мне кажется, что я недостаточно хорошо понимаю его.

– Это естественно.

– В таком случае скажи, почему все называют тебя Эвриклом? Это ведь мужское имя.

– Ну… это очень личный вопрос, – засмущалась она.

– Ты мне на него ответишь?

– Если и ты позволишь мне задать тебе один вопрос.

– Да, конечно.

– Потому что никто не догадывается о моей истинной природе. Все считают меня мужчиной. И ты тоже так считал, но теперь уже забыл об этом.

– А что, если я раскрою твою тайну?

– Если хочешь, можешь говорить о ней совершенно открыто, – улыбнулась она.

Тут как раз вернулась Ио и принесла назад чашу, наполовину пустую.

– А хлеба он не хочет совсем, – сказала она. – Я поговорила с его рабами и отдала хлеб им. Они сказали, что и из их рук он тоже есть отказывался, но все же выпил немного бульона.

Женщина по имени Эврикл вздрогнула.

– Раз ты не возражаешь и даже хочешь, чтобы тайна твоя была раскрыта, то как же теперь называть тебя? – спросил я. – А почему бы не Дракайной, как предложил однажды ты сам? Дракайна из Милета. А ты, между прочим, уже слышала о последнем сражении? И о том, как поступили жители Милета?

– Нет, о Милете я ничего не слышал. Разве их всех не сослали в центральные области пасти коз? Так нам сказал регент.

– О нет! Сослали только нескольких граждан из знатных семей. И вовсе не коз пасти, а в Сузы, в качестве заложников. Но едва жители моего прекрасного города услышали о Микале, они снова восстали против варваров и перебили весь гарнизон.

– Будучи сам варваром, я не уверен, что это так уж замечательно.

– Я тоже, – согласилась Дракайна. – Однако случившееся ставит меня в двусмысленное положение, не правда ли? И мне это даже нравится. – Она встала и вернула Ио гребень.

– Теперь твоя очередь – задавай свой вопрос!

– Оставлю его на потом. Возможно, спрошу чуть позже.

Когда она удалилась в палатку Пасикрата, Ио взяла свой гребень и с отвращением сказала:

– Ну вот, теперь придется его вымыть!

Глава 29. ЛАКОНИКА.

Страна, где правят спартанцы, вся покрыта неприветливыми горами, среди которых раскинулись обширные плодородные равнины. За нашими спинами простираются холмы "медвежьей страны", Аркадии[136], где мы останавливались прошлой ночью и Басий все время будил меня своими стонами.

Ио говорит, что третьего дня мы разбивали лагерь близ Коринфа, и она спрятала мой свиток на себе, как и тогда, когда нас там взяли в плен, потому что боялась, что его у меня отнимут. Она говорит также, что воины, которые родом из Коринфа, покинули наше войско, едва мы подошли к нему.

Этим утром, пока мы еще находились в Аркадии, я никак не мог понять, почему эту страну называют "страной молчаливых", Лаконикой? Когда мы устроили привал близ первой же деревни, я зашел в один из домов, желая спросить об этом местных жителей.

В доме никого не оказалось – видимо, все работали в поле. Басий, которому поручено присматривать за мной, слишком болен, а Пасикрат, незаметно следивший за мной все это время, сейчас убежал вперед с каким-то поручением, так что я один ходил из дома в дом, не решаясь войти в низкие двери и кашляя от едкого дыма очагов. Один раз я обнаружил над очагом кипящий горшок, другой – недоеденный ячменный пирог на столе, но ни мужчин, ни женщин, ни детей в домах не было, и в итоге я пришел к выводу, что они каким-то таинственным образом исчезли, если только это не духи мертвых, которых спартанцы колдовским способом заставили на них работать.

Ведь духи невидимы простым смертным.

Пятый дом, в который я зашел, оказался кузней. В горне все еще пылал огонь, а в клещах остался наполовину выкованный сверкающий заступ. Я догадался, что кузнец должен быть неподалеку, и действительно обнаружил его: он сидел на корточках под верстаком, спрятавшись за собственным кожаным фартуком, который нарочито небрежно бросил на край верстака. Я вытащил его оттуда и поставил на ноги. Седеющая голова кузнеца доставала мне лишь до плеча, однако он был столь же силен и мускулист, как и все, кто занимается этим ремеслом.

Он без конца бормотал извинения и твердил, что ни в коем случае не хотел оскорбить меня, а просто испугался при виде чужака. Я пообещал не причинять ему зла и пояснил, что всего лишь интересуюсь обычаями этой страны.

При этих словах он еще больше перепугался, лицо его стало пепельным, он притворялся, что плохо слышит, а когда я рассердился и накричал на него, начал говорить на каком-то совершенно непонятном языке, делая вид, что и мою речь тоже совсем не понимает. Пришлось вытащить Фалькату и приставить клинок ему к горлу, но тут он ловко перехватил мою руку и так вывернул запястье, что я громко вскрикнул. Свободной рукой кузнец схватил свой молот, и я уже видел перед собой лик Смерти, ее оскаленный в мерзкой улыбке рот, когда Смерть вдруг исчезла, и вместо нее вновь возникло лицо кузнеца, только еще больше побледневшее. Он судорожно хватал воздух открытым ртом, глаза у него закатились под лоб, меч выпал из руки и с глухим стуком ударился о земляной пол – хотя мне этот звук показался странно громким, похожим на удар колокола, что будит войско по утрам.

Я отпустил кузнеца, он пошатнулся, но не упал, и я заметил, что из спины у него торчит дротик. Потом он все-таки рухнул навзничь, и наконечник дротика на два пальца вышел у него из груди; наконечник был кованый и поблескивал при свете горевшего в горне огня. Кузнец перевернулся на бок и затих.

В дверях стоял один из рабов Спарты; в руках у него был второй дротик.

– Спасибо, – сказал я ему. – Ты мне спас жизнь.

Поставив ногу на мертвое тело, он опустил оружие и вытер лоб кожаным фартуком кузнеца.

– Это моя деревня, – промолвил он. И добавил:

– И эти наконечники он выковал.

– Но он хотел убить меня! А ведь я вовсе не собирался ему вредить.

– Он считал тебя опасным – ведь если бы заметили, как он разговаривает с чужеземцем, ему грозила бы неминуемая смерть. Как и мне, если меня заметят наедине с тобой.

– Ну что ж, тогда об этом никто не узнает, – сказал я. Мы оттащили тело кузнеца в угол, чтобы его не было видно с порога, и спрятали там по мере возможностей. Потом присыпали кровь пылью, и мой новый знакомый вывел меня через заднюю дверь во двор, где нас загораживали от чужих глаз наковальня и груды угля.

– Ты меня не помнишь? – спросил он.

Я только головой покачал:

– Все почти сразу забываю.

– Так ты мне говорил и тогда, когда мы видели чернокожего бога. Я Кердон, Латро. Книга твоя все еще при тебе? Возможно, ты что-то написал обо мне, хотя я велел тебе этого не делать.

– Так, значит, мы с тобой друзья? И ты именно поэтому спас меня?

– Возможно, мы станем друзьями, если ты выполнишь свое обещание.

– Если я что-то обещал тебе, то непременно сделаю это. Или, если хочешь, дам тебе взамен все, что ни попросишь. Ведь ты спас мне жизнь!

– Тогда пойдем со мною в святилище Великой Матери нынче же ночью. Это недалеко.

И тут я услышал рядом то ли легкий шелест женского платья, то ли сухое шуршание змеиной шкуры. Потом все стихло, и, оглядевшись, я ничего не заметил.

– Я бы с радостью, – сказал я Кердону, – да только мы ведь снова выступаем в поход и сегодня к вечеру, наверное, будем далеко отсюда.

– Но если такая возможность все же предоставится, ты пойдешь? Ты не забудешь?

– До вечера не забуду. А вот к завтрашнему утру, скорее всего, уже ничего не буду помнить.

– Ладно, я дам тебе знать, как только лагерь уснет. Твоя рабыня на нас доносить не станет, а спартанец, с которым ты делишь палатку, слишком болен, чтобы заметить твое исчезновение. – Он встал, собираясь уходить.

– Погоди, – сказал я. – Скажи, как все-таки ты очутился здесь именно в тот момент, когда мне грозила смерть?

– Я следил за тобой еще с Мегары, зная, что разговаривать с тобой о чем-либо бесполезно, и ждал, когда мы доберемся сюда. Я знал, что мы обязательно будем проходить здесь, потому что наша деревня находится на пути в Спарту и принадлежит Павсанию. Когда я увидел, как ты уходишь без охраны, то понял: это мой единственный шанс. И пошел следом, рассчитывая поговорить с тобой с глазу на глаз. Что и произошло, хвала милостивой богине.

Я не понял и спросил:

– Эта кузня принадлежит регенту?

– Ну да, и эта деревня, и поля, и все мы тоже. Я еще, по просьбе Кихезиппа, помогал перенести к вам в палатку того укушенного гадюкой спартанца. Неужели ты не узнал меня?

– Нет, – покачал я головой.

– Да, наверное… Ладно, мне пора. Но ночью я приду непременно. Не забудь!

– А как же… – Я мотнул головой в сторону мертвеца.

– Я сам об этом позабочусь. Это касается только нас с тобой. А пока никто его и хватиться не успеет.

Когда я вернулся в рощу, насытившиеся воины уже строились в колонну, а несколько рабов торопливо тушили костры и собирали котелки. Мы браво прошли через деревню под музыку флейт, однако, достигнув реки, обнаружили, что мост через нее весь в огне. Хотя рабы вскоре потушили пожар, перейти на тот берег оказалось невозможно, так что мы решили разбить лагерь и заночевать здесь. Все очень устали после долгого марша по Аркадии, а мост, говорят, будет готов не раньше завтрашнего дня.

Рабы Басия с утра несли его на носилках, им же пришлось тащить и нашу палатку, и прочие вещи. Я спросил, не тяжело ли им. Они сказали, что не очень, что они несли куда больше, когда покидали Лаконику, направляясь на войну с Великим царем, ибо тогда у них был с собой запас пищи на десять дней. Я предложил помочь им донести носилки, и, по-моему, они бы с радостью согласились, да боялись, что их накажут.

Я спросил, не владеет ли Басий какой-нибудь деревней и не оттуда ли они родом. Оказалось, что у Басия есть всего один дом с участком земли, где и живут все трое его рабов, возделывая поля. Поместье Басия было южнее Спарты, и рабы полагали, что им прикажут отнести его туда и жить там, пока он не поправится. Они сказали, что у него есть также дом в самой Спарте, однако лучше все же нести его в деревню. Если он умрет, его земельный надел перейдет к одному из его родственников.

Они, похоже, не боялись беседовать со мной, и я сказал им, что ходил в деревню и что тамошние жители разговаривать со мной ни за что не пожелали.

Они ответили, что в армии совсем по-другому и гораздо лучше, во всяком случае, там никто не станет доносить на них только за то, что они разговаривали с чужеземцем – ведь они каждый вечер ставят для него палатку и готовят ему еду. Однако же я понял, что лучше лишний раз не разговаривать с рабами, принадлежащими другим людям. Наверное, Басий – более добрый хозяин, чем прочие или даже сам регент, хотя, возможно, это только потому, что он далеко не богат. Человек, у которого есть всего лишь дом в деревне да три раба, не может себе позволить потерять ни одного из них.

Я вошел в палатку, желая рассказать больному Басию о том, что мост подожгли. Меня все больше занимали нравы этой странной земли. Хотя я не помню, каковы нравы и обычаи других народов, однако уверен: мой собственный народ был совершенно иным; ни в чем я не нахожу ни малейшего знакомого отклика.

Басий был очень слаб, однако мне показалось, что боль не слишком донимает его. По словам Ио, порой он весь горит, бредит и впадает в детство, рассказывая о своих учителях. Я заговорил с ним, и он оказался в здравом уме и твердой памяти.

Я рассказал ему про мост, и он предположил, что это сделали рабы с противоположного берега, надеясь направить нас по другой дороге.

Естественно, я ничего не сказал ему ни о Кердоне, ни о том, что случилось в кузнице. Он спросил, распаханы ли для посева озимых поля, мимо которых мы проходили. Я удивился: мне казалось, он и сам видел их, однако он сказал, что почти весь день проспал да и с носилок много не увидишь, ведь рядом всегда кто-то идет. Я рассказал, что поля все еще покрыты жнивьем – возможно, потому, что так много мужчин состоит на службе в армии.

– Пахать пора, – прошептал он. – Пока дожди не пришли.

– Ну тебе-то пахать рановато. Сперва поправься. Уверен, твои рабы прекрасно все сделают сами под твоим присмотром.

– Спартанцы никогда не пашут, ясно? Только я больше уже не хочу быть спартанцем. А землю обрабатывать необходимо. Вот в Аттике гоплиты имеют земельные наделы и рабов, однако и сами тоже работают на земле. Жаль, что я не могу. Рабочие руки в нашем хозяйстве очень нужны, только мне, наверное, придется обучать воинов.

– Война ведь почти закончена, – утешил я его. – По крайней мере, так говорят.

Он сокрушенно покачал головой:

– Великий царь еще вернется. А если не вернется, так мы сами пойдем – грабить Сузы и Персеполис. И разразится еще одна война. Всегда начинаются новые войны…

Ему захотелось пить. Я принес воды из неторопливой зеленоватой реки, смешал с вином и поднес ему чашу.

– Больше уж нам с тобой не удастся сразиться, Латро, – промолвил он. – Да, сегодня ты уж точно с одного раза положил бы меня на лопатки. Впрочем, запомни: когда-нибудь я снова одержу над тобой победу! Запомнишь?

– Вряд ли.

– Тогда запиши. После нашего первого поединка ты долго записывал что-то в свой дневник. Почитай-ка его.

Выйдя из палатки, я уселся на солнышке, намереваясь по совету Басия почитать свою книгу, однако не знал, где мне искать описание нашего поединка, и даже не был уверен, что этот поединок взаправду состоялся. Так что я открыл книгу где-то посредине и прочитал, как Эврикл Некромант заставил мертвую женщину встать из гроба. Читая это, я радовался, что ночь еще не наступила, и через каждые несколько строк поднимал глаза от написанного и любовался мирной рекой и легким черным дымком от сгоревшего моста, который рабы уже растащили на бревна.

Вскоре ко мне подошла Дракайна и уселась рядом. Она даже рассмеялась, увидев мое встревоженное лицо, и спросила, о чем это таком страшном я думаю.

– Что за ужасная вещь – иметь память! – воскликнул я. – Хотя я по-прежнему мечтаю, чтобы она ко мне вернулась.

– Но зачем она тебе, если помнить так ужасно?

– Потому что, не имея памяти, я теряю себя; а это еще страшнее. Каждый день для меня – словно камень, который вынули из стены дворца и перенесли в чужие края, где никто не знает, какими должны быть та стена и тот дворец.

– Раз так, ты должен радоваться каждому новому дню, ибо тебе принадлежит только один этот день.

– Взгляни на рабов, что трудятся в полях, мимо которых мы только что прошли, – сказал я. – Для них каждый новый день весьма похож на предыдущий. И если б я мог отыскать свою родину, то жил бы там, как они: зная о вчерашнем дне по сегодняшнему, даже если б не помнил, что случилось вчера.

– Богиня же обещала, что вскоре ты вернешься к своим друзьям, – утешила меня Дракайна. – Так ты сам говорил.

Я вздрогнул от радости, ибо совсем забыл об этом, и, не сознавая, что делаю, обнял Дракайну и поцеловал ее. Она не противилась, но губы ее оказались холодны, точно галька на дне того быстрого ручейка, где я когда-то в детстве плескался и шлепал босиком.

– Пойдем, – сказала она. – В палатке Пасикрата нам никто не помешает, если завязать тесемки полога. У меня припасено неплохое вино, а рабы принесут нам поесть. Мы можем не выходить оттуда до самого утра.

Я последовал за нею, даже не вспомнив о том, что обещал Кердону. В палатке было тепло, темно и тихо. Дракайна скинула свой пурпурный плащ и спросила:

– А ты помнишь, Латро, как выглядит женщина?

– Конечно! – воскликнул я. – Я не помню лишь, когда в последний раз занимался любовью с женщиной.

– Что ж, взгляни на меня. – Она стащила через голову свой "хитон.

Округлые бедра ее были точно легкий изгиб морской волны, а груди вздымались горделиво, точно белоснежные купола дворцов, увенчанные красными халцедонами. Вокруг талии у нее была повязана змеиная шкурка.

Заметив мой взгляд, она коснулась ее и пояснила:

– Я не могу снять это. Но, по-моему, в этом особой необходимости нет?

– Нет, – согласился я и поцеловал ее.

Она засмеялась и принялась тормошить и ласкать меня.

– Разве ты не помнишь, Латро, как мы сидели с тобой рядышком на холме, когда были на этом острове в первый раз? Ах, как я желала тебя тогда! Но теперь-то уж ты мой.

– Да, твой, – сказал я, понимая, что лгу ей, хоть и сгораю от страсти.

Я жаждал ее, как умирающий в пустыне жаждет глотка воды, как изголодавшийся жаждет хлеба, как слабый жаждет величия и царской короны.

Но, увы, не как мужчина жаждет женщины. И ничего с этим поделать я не мог.

Она посмеялась над моей слабостью, и я почувствовал, что с удовольствием удушил бы ее, однако она своим странным взглядом точно отняла силу у моих рук; мне показалось, что их и вовсе оторвали от тела…

– Я еще приду к тебе – когда взойдет луна, – сказала она. – Тогда ты будешь сильнее. Жди меня.

И вот я сижу у костра и записываю все это в свой дневник, надеясь когда-нибудь разобраться, что же со мной произошло. Ночная бабочка трепещет крылышками у самого огня. Я смотрю на нее и жду, когда же наконец взойдет луна.

Глава 30. ВЕЛИКАЯ МАТЬ.

Ужасная богиня, которой поклоняются здешние жители, рабы Спарты, явилась мне прошлой ночью. Я коснулся ее, и она стала видима всем.

Страшное было зрелище! И сейчас еще весь лагерь гудит, однако я могу не торопиться со своими записями: еще не починили мост и нужно закупить на рынке провизию. Так что я еще не раз успею все перечитать, чтобы уже никогда не забывать этого.

Итак, вчера вечером Кердон незаметно подкрался ко мне, когда я сидел, тупо уставившись в огонь. Он присел возле меня на корточки и прошептал:

– Сегодня выставили часовых, нужно быть осторожными. Зато Молчаливый, к счастью, ушел куда-то. Я на это даже и не надеялся.

Я понимал, что Дракайна вот-вот придет, но Кердон, конечно, не позволит нам и минуты побыть наедине, и, решив потянуть время, попытался выяснить, кто этот "молчаливый":

– По-моему, все здесь не слишком-то разговорчивые[137].

– Нет, я имею в виду того молодого спартанца. – Кердон сплюнул прямо в костер. – Молчаливые – всегда молодые, ибо молодые еще не начали сомневаться в своей вере.

– Я тоже молод, – возразил я. – Да и ты не стар.

Он засмеялся.

– Нет, ты никакой не Молчаливый. И я тоже. Да и потом, Молчаливые еще моложе. Они из самых знатных спартанских семей, которые владеют крупными земельными наделами и целыми деревнями. Знаешь ли ты о пяти Судьях?

Я покачал головой, надеясь, что мы все-таки дождемся Дракайну.

– По сути дела, страной правят именно Судьи-эфоры, а цари лишь делают вид, что правят, – пояснил Кердон. – К тому же цари частенько сами встают во главе своего войска во время войны и, разумеется, погибают, а пятеро эфоров в это время вершат власть. Считается, что лишь цари могут начать войну, однако каждый год Судьи встречаются и начинают иную войну, вне закона.

– Но если каждый год начинается новая война, – спросил я, – то вы должны воевать постоянно?

– Мы и воюем. – Кердон тревожно оглянулся. – Это война против нас самих.

– Против вас? Ты хочешь сказать, против рабов Спарты? – Я растерянно улыбнулся. – Но люди не воюют против собственных рабов!

– Так многие говорят на севере, я сам слышал, когда был там с войском Спарты. Там только посмеялись бы, случись подобное, как и ты только что смеялся. Однако здесь именно так и есть. Каждый год в тайне ото всех эфоры ставят на голосование вопрос о войне, и эта война ведется против нас.

Судьи наставляют и молодых спартанцев, которые за месяц до последнего полнолуния еще считаются мальчишками, а во время него подвергаются бичеванию в честь Охотницы, переходят в разряд Молчаливых и считаются с этих пор взрослыми. На самом-то деле они всего лишь неопытные воины, однако им лестна благосклонность могущественных Судей. Молчаливый может запросто убить раба, если пожелает. Ты одного такого Молчаливого знаешь.

Вон его палатка. Помнишь, как его зовут?

То была палатка, куда приводила меня Дракайна, и я вспомнил имя ее хозяина.

– Пасикрат?

Кердон кивнул.

– Но если имена Молчаливых хранятся в тайне, то откуда тебе известно, что Пасикрат – именно Молчаливый?

– У них взгляд особенный. Обычный спартанец – спартиат, вроде того, что живет вместе с тобой в палатке, – может убить только собственного раба.

Если же убьет чужого, даже соседского, то должен будет платить штраф. А Молчаливый смотрит на любого раба, и рука его сама собой потихоньку подбирается к кинжалу; то ему покажется, что тебя слишком уважают другие, то ты поговорил с чужеземцем… – Кердон встряхнулся, точно очнувшись от дурного сна. – Все, нам пора, – сказал он. – Мы уже опаздываем. Меч тебе придется оставить здесь. – Он вскочил и знаком велел мне следовать за ним.

Я снял меч и отнес в палатку. Когда я нагнал Кердона, он пошел шагах в трех впереди меня.

– Поспешим, – сказал он мне и вдруг вскрикнул: что-то промелькнуло возле его ног и исчезло. Крик был приглушен, ибо Кердон успел прикрыть рот рукой, однако Ио, спавшая в палатке, все же услышала его и выбежала к нам как раз в тот момент, когда я опустился возле Кердона на колени.

– Господин мой, что случилось?

Я сказал, что не знаю, и мы перенесли Кердона к костру. При свете огня у него на ноге стали видны две ранки: укус змеи. Пять раз наполнял я рот его кровью, а когда кончил отсасывать яд, Ио дала мне вина с водой, и я тщательно прополоскал рот, а остальным вином мы промыли место укуса. К этому времени все лицо Кердона было покрыто крупными каплями пота.

Я спросил Ио, проснулись ли рабы Басия. Она покачала головой и предложила разбудить их.

– Не надо! – вырвалось у Кердона.

– Когда змея укусила Басия, – сказала Ио, – тот лекарь велел держать его в тепле. – Я кивнул и попросил ее принести мой плащ.

– Ты должен пойти туда без меня, – прошептал Кердон.

– Я пойду, если ты так этого хочешь.

– Ты должен! Я ведь спас тебя утром, помнишь?

– Помню, – сказал я. – Хорошо, я пойду один.

Ио укрыла Кердона моим плащом и подоткнула его со всех сторон, потом наполнила чашу и дала ему напиться.

– Ступай вверх по течению реки. Увидишь белый камень, от него идет тропа. Иди по ней до леса… Там никогда не рубят деревья, даже для строительства… Увидишь костер…

– Я понял, – кивнул я и поднялся.

– Погоди. Ты должен ее коснуться! Коснись, и я буду отмщен.

– Обещаю.

– Не беспокойся, господин мой, я о нем позабочусь, – сказала Ио. – И постараюсь спрятать его, – если он хотя бы чуточку сможет передвигаться, – когда начнет светать. По-моему, он совсем не хочет, чтобы мы кого-то звали на помощь.

Я бросился бежать – отчасти потому, что Кердон велел мне поторопиться, отчасти же от страха перед этой невидимой змеей. Часовые были действительно на посту, как и говорил Кердон, однако проскользнуть между ними было нетрудно, и я прокрался к реке в тени почти отвесного берега.

Река – она, по-моему, называется Эврот – почти пересохла из-за летнего зноя; сухой ил заглушал шаги. В воздухе пахло гнилью.

Белый камень был, видимо, специально положен у начала тропы, как бы отмечая ее начало. Широкая долина Эврота словно создана была для посевов пшеницы и ячменя – не слишком каменистая и не слишком песчаная. Тропинка, начинавшаяся у белого камня, карабкалась на крутой берег, пересекала поле, покрытое жнивьем, и вилась по пастбищам на холмах, вдали от всякого жилья.

Наконец показался небольшой лесок, где полно было пней от срубленных деревьев.

В слабом свете луны потерять здесь тропинку было настолько легко, что теперь я удивляюсь, как это умудрился этого не сделать. Хотя видно было, что по тропе еще совсем недавно прошло множество ног, хорошо ее утоптавших. Поверх овечьих следов – овцы в полях, должно быть, не раз пересекали тропу – заметны были следы многих людей, причем босых. В лесу пальцы мои все время кололи сломанные у края тропы травинки, еще влажные от выступившего на изломе сока.

Тропинка взобралась еще на два холма, а третий холм будто расколола пополам – так люди колют дрова с помощью клина. Когда я проходил там, словно между двумя каменными стенами, мне показалось, что я иду по залу с колоннами, сильно заросшими мхом; мох так густо покрывал стволы толстых и высоких дубов, что казалось, всех их покрыла шкура огромного зверя.

Вдруг на освещенную луной поляну передо мной, прямо из густой тени под деревьями вышел лев. Зверь повернул черногривую голову и внимательно посмотрел на меня. Еще мгновение – и он снова исчез в тени деревьев. Я подождал, опасаясь, что если пойду дальше, то непременно снова встречусь со львом; стоя там и напряженно вслушиваясь в каждый шорох падающего листка, я услышал, как поют дети.

Что-то в этом пении подсказало мне, что я ничего не должен бояться в этом зачарованном месте, даже льва. Однако я все-таки продолжал ждать и лишь через некоторое время двинулся вперед и вскоре увидел сквозь деревья мерцание красного огня. То горел костер. Теперь я ступал еще осторожнее, чтобы незаметно подойти поближе и посмотреть, что это за действо, ради которого я пришел сюда.

Алтарем служил плоский камень, укрепленный меж двух скал лишь чуть выше моего пояса. Дети, голоса которых я слышал, танцевали на поляне между двумя кострами; движения их в лунном свете казались особенно медлительными и торжественными. Танцевали они под аккомпанемент собственных чистых голосов да двух каменных молотков, которыми отбивала ритм какая-то женщина. За ними и за поляной, в тени деревьев, слышался шепот мужчин и женщин – точно ивы[138] шелестели на ветру. Кердон назвал это место «святилищем Великой Матери» и подчеркнул, что я непременно должен ее коснуться, но никакой богини я пока не видел.

Перестук молотков был подобен биению сердца. Я долго слушал его и дивное пение детей, любуясь танцем; девочки были в венках из цветов, мальчики – в венках из соломы.

И вот танец кончился, молотки смолкли.

Маленькие танцоры застыли, не нарушая круга. Та женщина, что отбивала ритм, встала, и другая женщина повела ее к алтарю. Девочка, стоявшая к алтарю ближе других детей, пошла с ними вместе.

Женщина с молотками оказалась слепой; у алтаря вторая женщина и девочка поддерживали ее; она коснулась его своими молотками и положила их на него.

Потом, с помощью второй женщины, она подняла девочку и тоже положила на алтарь. Затем выбрала один из молотков и двинулась вокруг алтаря, пока не остановилась рядом с головой лежащей девочки.

Я передвигался как бы с нею вместе, но куда быстрее, хотя мне нужно было преодолеть куда большее расстояние: обойти поляну кругом, чтобы алтарь оказался между мною и теми, кто наблюдал за обрядом. А когда женщина подняла молоток, я выкрикнул какое-то имя и бросился к ней.

Если бы она была зрячей, то скорее всего все-таки помедлила бы и обернулась и я бы успел спасти ребенка, но слепая жрица медлить не стала.

Каменный молоток с силой расколол голову девочки, и мозг ее разлетелся по алтарю.

Именно в это мгновение я и увидел Великую Мать – старуху раза в два ниже меня ростом. Склоняясь над плечом жрицы, она мочила пальцы в кровавой луже. Да, то была она, Великая богиня, но какой же дряхлой она казалась!

Безумная отвратительная старуха в рваном хитоне, сером от пыли. Если б я не был обязан Кердону жизнью, ни за что не стал бы к ней прикасаться! Я уж хотел было убежать, но тут что-то ударило меня по голове, и я упал на землю.

Подняться я не успел – сотня людей окружила и оседлала меня. У некоторых в руках были обыкновенные палки, подобранные в лесу; у других оружием служили собственные кулаки и пятки. Один из людей вдруг крикнул, чтобы остальные отошли в сторону, и вскинул мотыгу. Меня отпустили, потом вдруг все повернулись и бросились прочь, причем с такой скоростью, словно спасались от смерти. Я пнул раба с мотыгой под колено и еще добавил ему кулаком так, что он упал.

И тут я увидел, что из-за деревьев появились спартанцы, уже успевшие построиться в необычайно ровную колонну, точно на плацу, и державшие копья наперевес. Я подхватил с земли мотыгу и убил ею того, кто так же хотел убить меня. Таким образом, я, можно сказать, вооружился, причем лучше, чем мог бы ожидать.

И только тут я догадался, что остальные-то богини не видят! Какой-то человек между тем взял ее за руку и повел прочь; ему помогала зрячая жрица. Тот, что вел богиню за руку, был виден сквозь нее, как бывает виден огонь в клубах поднявшегося над ним дыма.

– Я не пью крови, смочившей железо, – проговорила Великая Мать.

Я хотел было объяснить ей, что убил человека, отнюдь не принося ей жертву, но тут на меня сзади налетела Дракайна:

– Хвала Охотнице! Я уж думала, они тебя убили!

– Как ты сюда попала? – спросил я. – Ты что, следила за мной?

Она покачала своей хорошенькой головкой, и сережки ее сверкнули в лунном свете.

– Я пришла со спартанцами. Или, точнее, привела их сюда. Я-то сумела отыскать тайное святилище – и тебя, Латро, – а вот они нет!

Нас окружили спартанцы. За исключением мертвого мужчины на земле и мертвой девочки на алтаре все остальные последователи культа куда-то исчезли. Исчезла и сама богиня, хотя я по-прежнему слышал ее старческий надтреснутый голос: она скликала в дубовой роще своих подданных.

Глава 31. СЛОВА ВЕЛИКОЙ МАТЕРИ.

Пророчество богини все еще звучит в моих ушах. Я должен непременно записать его, хотя если тот Молчаливый, Пасикрат, прочитает это, то наверняка меня убьет.

Его в святилище Великой Матери не было, но я этого не знал и решил, что предводитель отряда спартанцев (которые собрались у алтаря и глазели на мертвую девочку) вполне может быть Пасикратом, и спросил, как его имя.

– Эвтакт, – ответил он. – Ты что, уже забыл, как мы шли сюда из Афин?

– Ну разумеется он все забыл, благородный Эвтакт! – вмешалась Дракайна.

– Ты ведь и сам знаешь, как у него бывает. Ну а сам-то ты меня помнишь?

Эвтакт вежливо ответил:

– Я знаю, кто ты, госпожа, и вижу, какую услугу ты оказала сегодня Спарте.

– А что тебе известно об Эврикле из Милета? Он ведь шел вместе с вами!

Где же он теперь?

– Видимо, там, куда его послал регент, – уклончиво ответил Эвтакт. – Разве я могу вмешиваться в подобные дела? – Он повернулся к своим воинам.

– А вы чего здесь стоите, остолопы? Стащите ее с алтаря, а сам алтарь уничтожьте.

Я спросил, станет ли он хоронить девочку. Он покачал головой:

– Пусть боги хоронят своих мертвецов… О наших мертвых они заставляют заботиться нас самих. Но, Латро, – его грубый голос чуточку смягчился, – ты бы все-таки не ходил в такие места один! Хоть бы помощников взял!

Тем временем восемь воинов приподняли алтарь за один край и со страшным грохотом сбросили его на землю. На поляне я насчитал что-то около тридцати гоплитов.

Однако стоило нам ступить под деревья, как в нас полетели камни. Что тут началось! Камни и тяжелые сучья сыпались градом, пока мы пробирались к расселине в холме. Одному из спартанцев здорово попало по ноге, однако он все еще мог идти, хотя и сильно прихрамывал. Но вскоре камень угодил ему в другую ногу и сломал ее. Двое гоплитов привязали свои красные плащи к древкам копий и на этих своеобразных носилках понесли товарища.

В расселине сражаться стало еще труднее; нападавшие швыряли в нас куда более крупными камнями, да еще сверху; кроме того, теперь с нами сражались в основном мужчины, а не женщины и дети, как в лесу. Мы с Дракайной были без лат – пришлось остановиться и прижаться к скале; а гоплиты подняли над головой свои огромные щиты и продолжали идти. Крики и грохот камней по бронзовым щитам создавали такой шум, словно в сотне кузниц все кузнецы разом начали кричать и бить молотом по своим ста наковальням; все в отряде были оглушены и ошеломлены – кроме, пожалуй, Дракайны, которая схватила меня за руку и повлекла прочь, в густую тень, из которой мы только что вышли.

– Да ведь нас там убьют! – изумился я.

– Нас определенно убьют – но только не там, а в этой расселине. Разве ты не видишь, что спартанцам не пройти?

И действительно, замыкавшие колонну гоплиты уже остановились и начали пятиться, чтоб найти спасение от камней.

– Они, возможно, чем-то перегородили тропу. Или поставили четыре-пять человек с оружием там, где тропа расширяется. Придется спартанцам, по крайней мере тем, кто идет первым, сразиться с ними и постараться их убить. Возможно, эта фаланга и лучшая в мире, но я сомневаюсь, что поодиночке спартанские воины окажутся сильнее разъяренной толпы.

Вскоре отступили и все остальные спартанцы. Почти каждый из них поддерживал раненого товарища и одновременно прикрывался от камней щитом.

Рядом со мной взревел Эвтакт:

– Назад, к кострам! Подождем рассвета!

Взвизгнула Дракайна. Я вовремя обернулся, успел заметить блеснувшее лезвие ножа, и Дракайна исчезла. Напавшая на нее женщина тоже пронзительно вскрикнула и упала на землю.

В темноте на меня набросились, и я уложил нападавших ударами мотыги, которую я по-прежнему сжимал в руках. Хотя, конечно, гордиться тут было нечем: я бегло осмотрел убитых и увидел, что убил женщину и, видимо, ее сынишку лет двенадцати; женщина была вооружена кухонным ножом, а мальчик – серпом. Увидев этот серп, я пожалел, что при мне нет моей Фалькаты, хотя, надо сказать, мотыга оказалась совсем не плохим оружием. Женщина, напавшая на Дракайну, билась на земле в агонии, однако самой Дракайны и след простыл.

Я присоединился к спартанцам, помогая нести одного из раненых. Пока мы пробивались к поляне, камни сыпались градом, и в меня попали дважды, но с ног не сбили и ни одной кости не сломали. Когда мы пытались вернуться в лагерь, спартанцы, как всегда, шли строем и словно не замечали пущенных в них "снарядов", однако теперь они о строе забыли и то и дело бросались в чащу, двоих нападавших даже убили, хотя один из спартанцев тоже погиб при этом.

Костры уже догорали, так что, пока перевязывали раненых, все остальные (и я в том числе) постарались собрать побольше топлива и набросать его на тлеющие угли. И тут я снова услышал в дубовой роще голос богини и сказал Эвтакту, что рабы сейчас возобновят атаку.

Эвтакт поднял голову – он стоял на коленях возле умиравшего спартанца – и спросил, почему я так думаю. Ответить я не успел: из-за деревьев донесся рык льва, которому вторил волчий вой. И, словно все они тоже были львами и волками, послышались страшные вопли сотен людей. У каждого из нападавших был в руках камень, они подбегали как можно ближе, с силой бросали его и тут же стремительно исчезали в ночном лесу. Мы подбирали некоторые из камней и бросали в убегавших, но никого во тьме разглядеть не успевали.

В конце концов они окружили нас. Я бился, прижавшись спиной к одной из опор поверженного алтаря, хотя она была явно недостаточно высока, чтобы как следует защитить мне спину. Рядом со мной упал спартанец, потом второй, и после этого я больше уже не слышал зычного голоса Эвтакта, который все старался подбодрить своих гоплитов. Я продолжал биться, со всех сторон окруженный рабами, вооруженными дубинками и серпами. Все, правда, заняло куда меньше времени, чем мне потребовалось, чтобы описать это в дневнике.

И тут старушечий надтреснутый голос богини воззвал: "Прекратите!".

По-моему, илоты не могли слышать ее, однако они тут же подчинились этому приказу.

Великая Мать, широко шагая, приближалась к кострам; огромное количество пролитой крови, должно быть, восстановило ее силы, хоть и не вернуло ей молодости. Лев и волк ластились к ней, как собаки, прыгали и пытались лизнуть ее. Илоты не могли видеть самой богини, однако зверей они видели и в ужасе отшатнулись. Когда она остановилась предо мной, я почувствовал себя ребенком из сказки, которого настигла страшная карга и хочет утащить в свою горную пещеру.

– Значит, ты снова явился в гости к Матушке Ге? – спросила богиня. – Что ж, Европа передала твою просьбу, а дочь моя рассказала мне, что она тебе пообещала. Помнишь Европу? Или дочь мою, Кору?

Если я когда-либо и встречался с ними, то теперь они растворились в тумане забвения, исчезли в нем навсегда, словно их и не бывало.

– Нет, не помнишь. – Теперь богиня казалась огромной, но голос ее звучал по-прежнему слабо, я еле слышал его сквозь рычание зверей и крики илотов. – Ну, что ж ты не грозишь мне своей мотыгой? – спросила она. – Ты же пытался грозить моей Коре мечом? Или все еще льва боишься?

Я молча покачал головой: она еще не договорила, как воспоминания о Коре и Европе молнией вспыхнули в моем мозгу.

– Разве могу я желать твоей смерти, Великая Мать? Кто даст мне исцеление, кроме тебя?

– Клянусь волками, которых сосали твои предки-воины: ты быстро умнеешь.

Илоты смотрели на меня так, словно я сошел с ума. Они опустили оружие, и я, когда заговорила Матушка Ге, тоже уронил свою мотыгу. Потом подошел к ней и коснулся ее руки.

Илоты ужасно развопились, стоило мне это сделать, но вскоре снова притихли и стали подходить ближе. У многих из глаз струились слезы – плакали и мужчины, и женщины, и дети. Они бы, конечно, тоже хотели ее коснуться, если б могли, но лев и волк бросались на них и отгоняли прочь – в точности как пастушьи собаки, охраняющие отару овец.

– Богиня! – вскричал один из илотов. – Услышь нашу мольбу!

– Я слышала ваши мольбы много раз, – ответствовала Матушка Ге, и теперь ее голос был нежен и подобен пению райской птички, радующейся ласковым утренним лучам солнца.

– Пять столетий люди Спарты держат нас в рабстве…

– И будут держать еще пять столетий. Но здесь вас семеро против одного.

С какой же стати мне помогать вам?

Тогда илоты вывели вперед слепую жрицу. Она вскричала:

– Мы твои верные слуги! Кто станет поить кровью твои алтари, если мы утратим нашу веру?

– У меня миллионы последователей в других странах, – ответила ей Матушка Ге. – Есть и такие, кому я не кажусь старой и сгорбленной каргой.

– Она пожевала ввалившимися деснами. – А сегодня мне бы хотелось получить еще одну жертву. Дайте ее мне – с охотой и верой! – и я сделаю все, что в моих силах, чтобы освободить вас. Убивать никого не нужно. Ну как, отдадите мне мою добычу?

– О да! – крикнули разом и жрица, и тот мужчина, что просил богиню освободить рабов Спарты. Все вокруг тоже выразили свое согласие, и Матушка Ге объяснила, что именно ей требуется. Слепая жрица отыскала острый осколок кремня (для чего, точно зверь, долго ползала по земле на четвереньках) и подала тому мужчине.

Дважды пытался он нанести удар, однако стоило показаться крови, и он отдергивал руку. Хотя Матушка Ге и сказала, что умирать ему необязательно, его потомство в ту ночь умерло на десять тысяч поколений вперед, и он понимал это не хуже других. Этот несчастный стоял довольно далеко от Матушки Ге и от меня, спиной к нам; илоты толпились вокруг, подбадривая его и обещая жалкие подарки – новую крышу или молочную козу. Я понимал, что сейчас легко могу ускользнуть прочь, никем не замеченный в темноте, однако ждал развязки, точно зачарованный.

Затем последовал решительный удар, и мужчина поднял руку с зажатым в кулаке мужским членом – так мясник поднимает куски требухи, показывая их покупателю. Кто-то принял от него страшную жертву и возложил на сокрушенный спартанцами алтарь, а скопец стоял, широко раздвинув ноги и истекая кровью, как женщина в свои лунные дни или, точнее, как только что кастрированный бычок. Илоты уложили его на землю и постарались унять кровотечение с помощью паутины и мха.

– А теперь слушайте, – сказала Матушка Ге и выпрямилась. Мне показалось, что вокруг нее разливается яркий свет, обволакивая и скрывая от нас ее тело. – Отныне этот человек будет для меня священным, пока жив.

В уплату за жертву я перейду на вашу сторону и постараюсь сделать вашего повелителя, принца Павсания, царем этой страны.

Илоты что-то протестующе забормотали, а кое-кто даже возмутился вслух.

– Вы считаете его своим главным врагом, – продолжала богиня, – однако уверяю вас, он будет вашим лучшим другом и, надеюсь, вашим правителем и повернется спиной к собственным сородичам. И все же мы с ним можем проиграть. Если это случится, я сотру Спарту с лица земли…

Восторженный рев илотов был ей ответом, и больше я ничего не мог расслышать.

– …тогда вы должны подняться против спартанцев – с косами против копий, с серпами против мечей, – донеслись до меня слова Матушки Ге. – Но сперва вы разобьете их шлемы камнями, как сегодня ночью! Запомните мои слова!

И она исчезла. Поляна сразу показалась мне темной, пустой и страшно далекой от человеческого жилья. Один костер догорал, второй уже превратился в груду тлеющих угольев. На носилках, сплетенных из лозы, полдюжины мужчин потащили прочь того несчастного, что оскопил себя.

Остальные пошли за ними, унося тела близких, павших в ночной схватке со спартанцами. Кое-кто из женщин предложил мне пойти с ними туда, где можно будет обработать мои раны, но я побоялся из-за убитых мною женщины и мальчика и сказал, чтобы они следовали за своими мужьями. Они так и поступили, оставив меня наедине с мертвыми.

Своей мотыгой я сумел кое-как выкопать небольшую и неглубокую могилу в мягкой земле на поляне и похоронил там девочку, которую так и не сумел спасти. Могилу я завалил камнями, которые илоты бросали в нас. Мне показалось, что один из мертвых спартанцев – Эвтакт, которого я некогда знавал, но успел позабыть. Я даже стащил с некоторых мертвецов шлемы, чтобы получше рассмотреть лица, но все же с уверенностью сказать не мог; я ведь видел Эвтакта в последний раз лишь несколько мгновений и при свете костра.

И я уже больше не помнил, кто такие Кора и Европа и что они значат в моей судьбе, хотя понимал еще, что совсем недавно знал это очень хорошо.

Их имена и невнятные воспоминания тревожили меня не меньше, чем возможность встретиться во тьме с волком и со львом. Я шептал: "Кора, Европа!" – и все повторял эти имена, когда разжигал почти погасший костер, носил топливо ко второму и раздувал еле тлевшие уголья, однако в конце концов оба имени перестали что-либо для меня значить.

Меж двух костров я дождался рассвета, а потом двинулся назад по тропе, как бы разрезавшей холм надвое. Узкая расселина была завалена телами убитых спартанцев, и повсюду виднелись невысохшие лужи крови; однако илоты успели оттащить некоторых мертвых с тропы, в тень деревьев, где они и лежали, укутанные дубовой листвой, точно зеленым саваном. Не думаю, что спартанцы сумеют отыскать там своих товарищей.

С того места, где Дракайна схватила тогда меня за руку, я увидел идущую через долину Великую Мать – женщину-великаншу, отчетливо различимую среди деревьев, верхушки которых уже осветили первые лучи солнца. Она, видимо, остановилась у чьей-то могилы: согнулась, на какое-то время скрылась из виду, и я услышал, как она плачет.

Миновав расколотый надвое холм, я отбросил свою мотыгу и поспешил по сверкавшим росой лугам к лагерю на берегу Эврота, где сейчас и пишу эти строки при свете ясного солнышка. Меня встретила Ио, и я рассказал ей кое-что о ночной битве и о встрече с богиней, а она обработала мои раны и не раз сокрушенно качала головой из-за того камня, что сбил меня с ног.

Потом она повела меня проведать Кердона, которого спрятала в стоге сена, припасенном для войсковых мулов. Однако оказалось, что, пока она спала, Кердон умер и уже успел окоченеть.

Глава 32. В СПАРТЕ.

На чужестранцев здесь взирают с большим подозрением. Сегодня утром мы с Дракайной пошли посмотреть знаменитый храм Артемиды Ортии. Его угодья на берегу реки, видимо, когда-то были отделены от остального города, но теперь спартанцы строят дома чуть ли не на священной земле храма.

– В империи мы всегда обносим свои города стеной, – сказала Дракайна. – Так что если ты находишься по одну сторону стены, то это город; а по другую – деревня. С пригородными деревушками только так и можно. Афины тоже были скопищем обыкновенных деревень, но теперь там при въезде в город, по крайней мере, посты выставлены.

– Великий царь разрушил стены Афин, – напомнила ей Ио. – Так и регент говорил.

– Да, персы хорошо это чувствуют, – кивнула Дракайна. – Для них стены всегда символизируют город, ну а если их разрушить – значит, и город падет. Спарту они и до того городом не считали. Ее, собственно, составляют четыре обыкновенные деревни, так что ничего удивительного.

Илоты отворачивали лица, когда мы проходили мимо них, и даже граждане соседних со Спартой городов, периэки, с нами разговаривать не желали. Сами спартиаты порой останавливали нас, расспрашивали (как мужчины, так и женщины), и многие говорили, что зря мы сюда явились[139]. Мы скоро научились отвечать, что с радостью бы отправились в другое место, если бы на то была воля их регента, и это вполне успешно затыкало им рты.

После одной такой встречи Дракайна покачала своей хорошенькой головкой и сказала:

– Нет другой такой страны, где люди были бы менее свободны, чем здесь; с другой стороны, я не знаю такого места, где женщины пользовались бы большей свободой, чем в Спарте. Хотя амазонки, те женщины, в чьей стране вообще нет мужчин, пожалуй, свободнее спартанок.

– Так страна амазонок действительно существует? – спросила Ио. – Басий говорил, что я могла бы стать там стратегом.

– Ну разумеется, существует! – Дракайна взяла меня под руку. – Это далеко на северо-востоке, значительно восточное моего родного Милета. И если захочешь отправиться туда, тебе придется оставить Латро здесь, со мной. Амазонки так же не любят чужестранцев, как и спартанцы, и всех мужчин без исключения считают шпионами.

– Не может быть такого народа! – возразил я. – Все эти амазонки вымерли бы уже через поколение.

– Они иногда делят ложе с молодыми мужчинами – сыновьями Сколота. Если в результате рождается девочка, ей впоследствии отсекают одну грудь, чтобы удобнее было стрелять из лука. А новорожденных мальчиков они приносят в жертву своей богине – по крайней мере, так мне рассказывали. Хотя сознаюсь, я ни разу собственными глазами не видела ни одной из этих женщин-воительниц.

Ее слова напомнили мне мой вчерашний сон; если успею, то постараюсь его впоследствии описать здесь.

– Вон и храм! – воскликнула Ио.

– Ну что ж, чего-то подобного я и ожидала. Да они просто понятия не имеют, как должен выглядеть настоящий храм! Впрочем, никто этого не знает, если не путешествовал по странам Востока, хотя некоторые из храмов эллинов довольно красивы. Но про здешний и говорить нечего. Даже если б весь этот город был действительно разрушен Великим царем, никто и не догадался бы, глядя на руины, что при упоминании о Спарте трепетало полмира.

Храм действительно оказался весьма мал и очень скромен. Его колонны представляли собой простые деревянные столбы, выкрашенные белой краской. Я снял пояс с мечом и пристегнул его к одному из столбов.

– Мы, наверное, должны принести какой-нибудь дар храму? – спросила Ио.

– Видите вон ту бронзовую чашу? Господин мой, есть ли у тебя деньги?

– Я позабочусь об этом, – сказала Дракайна и бросила в чашу одну из железных спартанских монет[140].

Когда мы прошли из-под залитого солнцем портика в полутемную глубь храма, Ио спросила:

– Где ты взяла спартанские деньги?

– Ш-ш-ш, тихо!

Больше всего меня потряс возраст храма; по-моему, лишь его невероятная древность и способна была поразить воображение и делала это святилище Великой богини по-настоящему таинственным. Эта обитель божества была построена еще в те времена, когда мир был юн и люди не успели забыть, что боги, если к ним относиться неуважительно, с насмешкой, могут наказать людей и покинуть их.

Из дальнего угла храма неслышно появилась жрица, седая, очень высокая, почти такого же роста, как я, и прямая, точно копье.

– Добро пожаловать в обитель Охотницы и в нашу страну, названную в честь великого Геракла, – сказала она.

– Мы, конечно, чужие в вашей стране, госпожа моя, – сказал я в ответ, – однако явились мы в Спарту не по своей воле, а по приказу вашего регента, принца Павсания, который не позволяет нам покинуть ее.

– Однако нам дарована свобода передвижения по вашему городу, – быстро вставила Дракайна. – К тому же и я одна из жриц Великой богини.

Седовласая жрица слегка поклонилась.

– В качестве жрицы ты можешь в любое время приносить здесь жертвы.

Никто тебе не воспрепятствует. А если кто-нибудь станет спрашивать, скажи, что получила разрешение от меня. Я Горго, дочь Клеомена, мать Плейстарха и вдова Леонида[141].

– Но это значит, что регент… – начала Дракайна.

– Мой родственник. Он мой племянник. Хотите увидеть изображение нашей богини? – И она подвела нас к деревянной статуе, потрескавшейся и почерневшей от времени. – Она называется Ортия, потому что была обнаружена стоящей в полный рост на этом самом месте[142] еще в те времена, когда наши дальние предки завоевывали эти земли.

Выступающие из орбит глаза статуи создавали впечатление, что богиню поразило безумие. В обеих руках она держала по змее.

– Это кипарис, дерево, посвященное ей. Змея в ее правой руке – змея небесная, а в левой – змея хтоническая. Она держит их обе и стоит меж них – единственное божество, которое объединяет небеса с землей и подземным миром. Она появляется здесь чаще всего в виде змеи.

– А она не могла бы помочь моему хозяину? – спросила Ио. – Он был проклят богиней зерна.

– Я уже пыталась помочь ему и приносила дары Богине Трех Дорог, – вставила Дракайна. – Помнишь Басия, Ио? Он обещал передать ей послание. – Она снова повернулась к жрице. – После жертвоприношения Латро стало значительно лучше. У него отнята память, он ничего не может запомнить, но теперь ведет себя совершенно разумно, словно все помнит.

– Богиня сердится, – заметил я.

– С чего ты взял? – Огромные холодные глаза Горго были того редкостного голубого цвета, который напоминает лед.

– Я не уверен, конечно, но неужели вы сами не видите, как она смотрит на Дракайну?

Ио быстро прикрыла ладошкой рот, чтобы подавить нервный смешок.

– Нет, мы этого не видим, – мягко возразила мне жрица. – Я, например, не могу видеть богиню. Но ты, наверное, можешь. А что плохого сделала эта женщина?

– Не знаю, – пожал я плечами.

Даже в полумраке храма было заметно, как побледнела Дракайна.

– Я же говорю, что у него мозги не в порядке, досточтимая царица, – раздраженно заметила она. – Пасикрат и мы с Ио заботимся о нем.

– Пасикрат – прекрасный юноша и верный слуга Ортии.

– И я тоже ее служанка, госпожа моя! Если я чем-то вызвала ее недовольство…

– То будешь наказана.

И тут наступила такая тишина, что уже через несколько минут она стала непереносимой. Ио не выдержала первой и спросила:

– А это правда, что мальчиков в храме подвергают бичеванию в честь богини?

– Да, дитя мое, – жрица едва заметно приподняла в улыбке уголок рта. – В Спарте и девочки и мальчики получают примерно одинаковое образование, но от бичевания девочек освобождают. Смотри, вот здесь на алтарь возлагают пищу, и старшие мужчины встают там, где сейчас стоишь ты, и цепочка их тянется на крыльцо и далее, до самой границы храмовой территории. Юноши должны пробежать сквозь строй мужчин и взять возложенную на алтарь пищу, а потом снова бежать назад; пока они бегут, их хлещут плетьми. Видишь пятна на полу? Это их кровь. Таким образом юноши постигают то, что женщины уже знают: без женщин для мужчин пищи не будет. И после бичевания они этого никогда не забудут. В Эфесе есть другая статуя нашей богини – у нее сотни грудей. Это тоже наглядный урок мужчинам.

У выхода из храма нас ждал Пасикрат.

– Мой раб передал мне, что вы пошли полюбоваться окрестностями, – сказал он. – И этот храм – первое, что хотят увидеть большинство гостей.

– А что, есть и другие храмы? – спросила Дракайна.

– Мы, конечно, не так богаты в этом отношении, как Коринф, – признался Пасикрат, – однако и в нашем городе есть на что посмотреть. Например, я намереваюсь показать вам один колодец, который известен во всем мире.

– Правда? – Дракайна улыбнулась, глядя на него; ее остренькое личико, особенно когда она улыбалась, чем-то тревожило меня. – Он что же, похож на тот, что в Гисиае, на дороге из Афин в Фивы? Каждый, кто пьет из того колодца, обретает способность предсказывать будущее?

– Нет, этот совсем другой, – ответил Пасикрат и умолк. Он колебался. – Знаете, я чуть было не сказал, что он вовсе не волшебный. Однако, подумав, решил: колодец этот все же обладает определенной магической силой. Тебе, Дракайна, она, возможно, покажется особенно интересной, ибо превращает мужчин в женщин.

– Похоже, никто тебя не любит, Дракайна, даже великая Охотница, – тихонько заметила Ио.

Дракайна глянула на нее так свирепо, что я даже испугался за девочку.

Ио вела себя слишком храбро, так умеют себя вести только дети.

– А в чем дело? – заинтересовался Пасикрат. – Расскажи-ка мне, малышка.

– Латро говорит, что та богиня в храме на Дракайну сердита. Иногда Латро видит то, чего не видят остальные. Иногда – даже богов и может разговаривать с ними.

– Как интересно! Мне следовало подробнее расспросить тебя о нем еще в первую нашу встречу, но я повел себя как последний дурак и столько времени потерял даром на некоего Эврикла! И что же ты видел, Латро?

– Я всего лишь заметил, как богиня гневно посмотрела на Дракайну; в точности как сама Дракайна только что посмотрела на Ио.

– Между прочим, именно Ортия посылает женщинам внезапную смерть, – заметил Пасикрат. – Ах, как жаль, что ты не мужчина, Дракайна! Кстати, Дракайна – твое настоящее имя?

Она притворилась, будто не слышит его вопроса.

– А еще богиня покровительствует молодым животным и детям. – Пасикрат снова повернулся к Ио. – Ты об этом знала? Наши мальчики молятся Ортии перед бичеванием, посвящая ей последние минуты своего детства. И все же к девочкам она более милостива. Плохо будет тому, кто здесь посмеет обидеть девочку, разве что ему уже дарована особая милость богини.

– Плохо будет любому, кто посмеет обидеть Ио – пока я жив, по крайней мере, – буркнул я.

– Возможно, именно ты являешься для богини орудием правосудия, – кивнул Пасикрат. – А возможно, и я тоже.

Мы брели по городу и едва поддерживали разговор. Когда одна из пауз слишком затянулась, я решился спросить у Пасикрата, почему дома в Спарте имеют такое количество окон.

– Ах да, ты же бывал в Афинах, даже если этого и не помнишь! Там все ужасно боятся грабителей. А мы не боимся. Мы слишком бедны, да и купить тут особенно нечего. – Он улыбнулся. – Но вот и колодец. Загляните в него и сами увидите, что туда стоило заглянуть.

Ио бросилась вперед, перевесилась через край и в ужасе отпрянула.

– Там скелеты! – объявила она.

Пасикрат подошел к ней и присел рядом.

– Ты заметила лишь кости, маленькая Ио. Но приглядись: там есть и еще кое-что.

– Там только грязь и вода!

– Да, земля и вода. Видишь ли, я опытный проводник и специально привел вас сюда днем, когда солнце достаточно хорошо освещает внутренность колодца и можно увидеть его дно. Он не слишком глубок. Возможно, именно поэтому он и пересох. Или почти пересох. Дракайна, а ты посмотреть не хочешь?

Я заглянул в колодец. Как уже сказал Пасикрат, солнечные лучи освещали его стены до половины, так что можно было увидеть и все остальное. На дне были прикованы цепями трое чернобородых мужчин. Их руки украшали массивные золотые браслеты, а в золоченые рукояти мечей были вделаны драгоценные самоцветы. Один коснулся своего запястья, и лицо его исказилось от боли; второй закрыл лицо руками, будто от стыда; третий плакал, в мольбе протягивая ко мне руки.

– Великий царь послал сюда своих послов, – пояснил Пасикрат, – требуя земли и воды в знак нашего ему подчинения. Эти послы были отважными мужами, когда явились сюда, но превратились в испуганных женщин, когда мы бросили их в колодец и предоставили воле судьбы. Вы бы слышали, как они вопили! Дракайна, по-моему, тебе все-таки стоит заглянуть туда. Не бойся, я тебя вниз не столкну. – Он легко соскользнул с края колодца и отошел прочь.

– А я-то думала, что ему Великий царь нравится, – задумчиво проговорила Ио.

– Да он просто ревнует! – сердито воскликнула Дракайна. – Регент в последнее время предпочитает ему меня. Латро найдет это вполне понятным, хотя ты, возможно, так не считаешь. Когда мы входили в храм, ты спросила, где я взяла спартанские деньги для пожертвования. Их дал мне принц Павсаний, как и многое другое. Нравится тебе мой наряд? – Рука ее нежно погладила алую ткань. – Шелк тонкий, точно паутинка, и привезен из дальних стран; некогда он, наверное, принадлежал какой-нибудь благородной жительнице Суз.

– Да, очень красивый! – искренне восхитилась Ио. – Но раз уж ты снова стала разговаривать со мной, может быть, скажешь, как ты объяснила все регенту? Ведь в первый раз, когда он увидел тебя, ты еще была мужчиной, а теперь ты женщина. Кстати, регент совсем не похож на Латро.

– Я сказала ему правду – ведь богиня осуществила мое давнее желание. И, надо отметить, это ничуть не уменьшило мою ценность в его глазах, можешь мне поверить.

– Берегись, – сказала Ио. – Богиня вольна и отнять дарованное тебе.

Дракайна покачала головой, и мне показалось, что она слушает кого-то другого, а не Ио.

– Я чувствую, что живу уже очень, очень давно, – сказала она. – И что была такой, как сейчас, с сотворения мира.

Затем мы просто слонялись по городу, и больше ничего такого, что мне следовало бы записать в дневник, между нами сказано не было, разве что Дракайна заметила, что однажды я подарил ей раба. Когда я спросил, что же с ним стало, она ответила, что он умер.

Некоторое время мы смотрели, как совершенно обнаженные женщины соревнуются в беге и метании диска, что Ио нашла особенно отвратительным; видели и те длинные дома, в которых живут спартанские юноши. После этого мы вернулись в крепость, расположенную на холме в центре города, лишь на минутку задержавшись, чтобы понаблюдать за работой рабов, устанавливавших надгробие на могиле Леонида. Могила была в деревушке под названием Питана, у самого подножия холма. Не знаю, что означает это название. Может быть, "легион". По словам Ио, у регента есть мора[143] с таким же названием.

В крепости я засел за свои записи, стараясь не упустить последние лучи солнца, что проникают в амбразуры. Только что приходила Дракайна и сказала, что сегодня наш последний день в Спарте.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

Глава 33. ПО ТЕНИСТОМУ УЩЕЛЬЮ.

Темные воды Ахерона точно ножом взрезают скалы и исчезают под землей, в Стране мертвых. Нигде больше мертвые не близки так к живым людям; нигде больше нельзя так легко призвать их – так, во всяком случае, утверждает Дракайна, которая сейчас готовится к подобной страшной церемонии. Я наблюдаю за ней, а принц Павсаний собственноручно копает колодец, вырыть который дал обет. Ио кормит травой черного ягненка и черную ярочку, которых принц принесет в жертву. Мы с Пасикратом наполнили кувшины водой из Ахерона и разгрузили нашего мула. На нем привезли множество необходимых для обряда вещей – мед, молоко, вино и прочее. Я пока делаю записи в книге, ибо, по словам Ио, слишком долго пренебрегал этой своей обязанностью; и действительно, как оказалось, последнюю свою запись я сделал еще в Спарте, о которой молодые воины из охраны принца говорят как о стране очень далекой.

Но я пишу еще и потому, что не хочу совсем утратить воспоминания о виденном мною прошлой ночью сне. Мне снился корабль, круглобрюхое торговое судно с белым лебедем на корме, с широким полосатым гротом и с наклонной фок-мачтой. Я открыл на палубе люк и спустился вниз, точно в некую пещеру, где очаровательная царица и мрачный царь восседали на тронах из черного камня, окутанные запахом смерти и тлена. Залаяли три пса, и царица сказала: "Пусть проходит. Его послание получено и просьба будет удовлетворена…".

Там было и еще что-то, но подробности я уже забыл. Когда я рассказал Ио о том корабле, она предположила, что это "Европа", на которой мы приплыли сюда. Если это так, то, стало быть, какие-то воспоминания все же сохраняются в моем сознании, хотя сам я над ними и не властен. Это, конечно, добрый знак. Вполне возможно, я вскоре узнаю и о своем прошлом, может быть, прямо здесь, среди этих мокрых хмурых скал.

Ну вот, Павсаний закончил рыть свой колодец, и Пасикрат вешает темные гирлянды из болиголова и душистой руты ягнятам на шею. Для нас приготовлены венки из трав.

* * *

Свершилось, и я это видел! Дракайна принесла жертвенные возлияния – молоко, мед, сладкое вино и воду – и посыпала землю вареным ячменем. Она держала ягнят, пока принц Павсаний молил духов: "О, придите, царственные Агиды! Дайте мне совет, и я сделаю ваши могилы местами всеобщего поклонения и жертвоприношений. Чего мне желать – мира или войны? Был ли вещим тот мой сон, из которого я узнал, что раб принесет мне победу? Как же мне быть? Придите, дайте совет! Ибо вас любил я при жизни, люблю и после смерти". Хоть рука его и дрожала, он вытащил свой меч и отсек головы черному ягненку и черной ярке; кровь животных потекла в выкопанную им яму.

Потом, оттащив в сторону тушки ягнят, Дракайна что-то пропела на неведомом мне языке.

И вдруг скала у нее за спиной раскололась, и из трещины вышел царь в латах, с окровавленным клинком в руке. Кровь струилась по его рукам и ногам, он как-то странно вращал головой, и смотреть на него было страшно.

Он опустился на колени и стал как бы пить вьющийся над пролитой кровью парок – так пастухи пьют воду из ручья. Он пил, и раны его переставали кровоточить, и теперь он уже стал казаться почти живым; он был не слишком красив, ибо лицо его было изуродовано шрамами и искажено пьянством, однако вид у него в целом был внушительный, а взгляд столь повелительный, каким обладают немногие. Дракайна впала в экстаз; она хватала ртом воздух, на губах у нее выступила пена. Мужским голосом выкрикивала она какие-то странные слова – так быстро и резко, точно ломала хворост:

– Племянник, мир ищи, а не войну. Не пробуй пить из синей чаши Леты. Спроси, кто потревожит крепость эту, У тех, кто защищал свою страну Близ Саламина.

Пропев это, Дракайна испустила ужасный вопль, и скала, которая закрылась было, вновь разверзлась, чтобы принять в свое лоно мертвого царя. За ним последовал оруженосец – худой, в каких-то невероятных одеждах, со всклокоченными волосами. Дракайна совсем выбилась из сил; когда мертвые исчезли, ее стошнило. Она с трудом подползла к горшку с молоком, оставшимся после либатий, и выпила его.

Принц глубоко вздохнул, переводя дыхание; лоб его был покрыт каплями пота.

– Так что же лучше – мир или война? Кто сможет растолковать его слова?

– Он вытер руки краем хитона. – Пасикрат, кто говорил со мною?

Пасикрат посмотрел на Дракайну. Не получив от нее ни малейшей подсказки, он осмелился:

– Видимо, твой царственный дядя, царь Клеомен. Только он ведь погиб…

– И Пасикрат закончил еле слышно:

– Он искал смерти.

– Ты хочешь сказать, он пал от собственной руки? Что ж, можно сказать и так. Он осквернил священные земли, принадлежащие Великой богине и ее дочери, когда шел маршем в Элевсин. То, как он был наказан, известно всем.

Но что ты скажешь о второй строке?

– По-моему, он предупреждает тебя, что злоупотребление вином способно лишить человека разума, что и произошло с ним самим, а также – чтобы ты ни в коем случае не следовал его примеру и не оскорблял богов. Ты задал три вопроса, господин мой. Мне кажется, в первых строках содержатся ответы на первые два: ты должен стремиться к миру и верить своим снам, ибо не верить им – значит оскорблять богов.

– Ну хорошо, – кивнул Павсаний. – При Саламине сражались в основном афинские гоплиты, те самые, что сейчас осаждают город-крепость Сест[144]. Клеомен воевал с ними, дважды вторгаясь на территорию Аттики, я же, напротив, окажу им помощь – теперь я буду искать с Афинами мира, а затем заключу и более выгодный союз – с Персеполисом. Мне кажется, Клеомен именно это имел в виду. А ты как думаешь?

– Господин мой, ты хотел узнать, богами ли был послан тебе тот сон, так вот: царь Клеомен велит тебе спросить афинян, кто заставит крепость сдаться. Почему бы нам не послать воинов из резерва к Сесту? Говорят, это самая мощная цитадель в мире; если она падет, ты узнаешь точно, Дева ли являлась тебе во сне. Если же Сест не возьмут, это станет ужасным поражением афинской армии. Но не нашей. Мне кажется, именно это и советует тебе твой царственный дядя, и я не вижу в его совете никакого подвоха.

Изуродованное шрамами лицо Павсания осветила улыбка.

– Да, риск невелик. Зато афиняне воспримут мои действия как дружественный жест, как мое личное доказательство дружбы Спарты с Афинами, поскольку Леотихид вышел из игры. Во всяком случае, аристократы поймут это именно так. Командует афинским войском Ксантипп. – Он хмыкнул. – Ты ведь не станешь возражать, если я попрошу тебя возглавить сотню моих лучших воинов в этой "троянской войне"? А, Пасикрат? Или мне лучше называть тебя "быстроногим Ахиллом"? Это будет славная авантюра! Благодаря ей можно заработать отличную репутацию.

Пасикрат потупился.

– Я останусь или отправлюсь в поход – как прикажет мой стратег, – твердо сказал он.

– Ты отправишься в поход и будешь держать ушки на макушке! – Принц ударил мечом по ноге, точно припечатывая собственные слова.

– Но, господин мой, я тоже должен отправиться вместе с Пасикратом, – вмешался я.

– Латро, нас же могут убить! – запротестовала Ио.

– Тебе идти с нами вовсе не обязательно, – ответил я ей. – А мне это необходимо. Если боги говорят, что я принесу регенту победу, я должен быть под его знаменами.

– Ну вот тебе и первый доброволец, Пасикрат. Возьмешь его с собой? – спросил Павсаний.

Пасикрат кивнул и предложил:

– Я бы взял всех троих, господин мой. Латро – по той причине, которую он только что назвал. Без него все это, боюсь, не будет иметь никакого смысла. Девочка должна о нем заботиться, ну а колдунья отправится с нами… хм… потому что желательно…

– …подготовить условия сдачи города. – Принц встал.

– Именно так, господин мой.

– Ну хорошо. Без нее в Спарте мне будет проще – Горго ее не любит.

Когда извилистыми горными тропами мы снова вернулись в лагерь, регент приказал своей охране построиться в фалангу; надо сказать, что его охрана состоит из трехсот молодых неженатых мужчин, которых отбирал он сам.

– Гоплиты, – начал он свою речь, – спартанцы! Слушайте меня! Вам известно о славной победе у мыса Микале. Нет среди нас человека, который не желал бы там быть. Однако мне стало известно, что союзники, завидуя нашей победе, ею не довольны. Стоило нашему флоту покинуть Микале, как оставшиеся там афиняне переплыли пролив и осадили город-крепость Сест, принадлежащий Великому царю!

Хотя молодые воины, замерев, слушали его, по их рядам пролетел легкий шумок – словно вздрогнули деревья в лесу, услышавшие рокот далекого грома задолго до начала бури.

– По возвращении я намерен сообщить Судьям, что нам следует послать армию на помощь Афинам. Но что, если Сест падет до нашего прибытия? Вы ведь знаете, как мы "опоздали" во время битвы при Саламине? И полагаю, не раз слышали, что афиняне считают, будто победа при Саламине одержана исключительно их силами. Так вот: неужели мы позволим им снова утверждать, что они одни взяли неприступную крепость Сест?

Три сотни голосов проревели:

– Нет!

– Вот и я тоже так считаю. – Регент помолчал; молодые воины напряженно и почтительно ждали. – Все вы знаете Пасикрата, и знаете, что я полностью ему доверяю. Иди сюда, Пасикрат!

Пасикрат вышел из первого ряда фаланги и встал подле регента; даже мне он казался в своих сияющих латах похожим на юного героя.

– Пасикрат поведет сотню добровольцев на Сест. Те, кто не хочет идти с ним, пусть останутся на месте. Добровольцы! Шаг вперед! Присоединяйтесь к Пасикрату!

Фаланга шагнула вперед, точно один человек.

– Хорошо, пусть он выберет сам! – крикнул регент. – Выбирай же, Пасикрат, свою сотню!

* * *

Несколько минут назад Ио спросила, о чем я пишу.

– О том, как выбирали сотню добровольцев, – ответил я.

– А ты написал, что мы делали в ущелье, когда убили черных ягнят?

– Да, уже написал.

– Как ты думаешь, Латро, это было взаправду? И царь Клеомен действительно говорил устами Дракайны?

– Я не думаю – я знаю, – ответил я. – Я его видел.

– Жаль, что ты его не коснулся! Тогда и я бы тоже смогла его увидеть.

Я покачал головой:

– Ты бы испугалась. – Я описал ей царя, особенно его ужасные раны.

– Да я таких много видела! Ты их всех даже не смог бы запомнить, если б у тебя была память. И я видела, как ты убил тех рабов Спарты, и убитого морским чудовищем Кекропа я тоже видела. А Пасикрат правильно понял этого Клеомена?

При этих словах Дракайна села и спросила:

– А ты помнишь его слова? Что же он сказал?

– Разве ты не знаешь? Ведь это ты произносила их, – удивилась Ио.

– Нет, я ничего не помню. Ведь тогда говорила не я.

Ио напомнила ей сказанное Клеоменом (я уже записал это раньше) и прибавила:

– По-моему, Пасикрат был не прав. Мне кажется, Клеомен хотел настоящего мира, а вовсе не того, чтобы регент посылал в Сест сотню отборных воинов.

Он хотел сказать, что Павсанию нужно просто послать кого-то туда и спросить, кто возьмет эту крепость.

– Нет, он хотел сказать, что никто не сможет взять Сест, – возразила Дракайна. – Я там бывала, и поверь мне: все слухи об этой крепости – правда; это самая мощная цитадель в мире. С ней могут сравниться разве что стены Вавилона, однако и в них есть отверстие: там протекает река, благодаря которой персы в первый раз и взяли Вавилон. У Сеста таких слабых мест нет. Что же касается мира, то Клеомен прекрасно знает, что Демарат[145], наследник младшего спартанского царя, стал одним из советников Ксеркса, так что он, естественно, надеется, что соглашение с персами обеспечит Агидам старшую корону, а наследникам Демарата оставит младшую.

Если бы подобное соглашение было подписано два года назад, можно было предотвратить все эти бесконечные войны.

Я спросил Дракайну, не лучше ли ей.

– Да, благодарю тебя. Я, правда, еще слаба, однако чувствую, что с каждой минутой силы мои прибывают. Ты понимаешь, о чем я? – Она обеими руками приподняла свои пышные груди, лаская их и будто предвкушая любовные утехи. – Что-то подсказывает мне, что все самое лучшее в этой жизни у нас еще впереди.

– А сколько все-таки у тебя жизней? – язвительно спросила Ио. – Может быть, существует такой источник, где ты совершаешь омовения и возвращаешь свою девственность?

Дракайна улыбнулась. Когда она улыбается, ее прелестное личико кажется каким-то голодным.

– Не трепещи своими крылышками слишком близко от меня, радостная вестница счастья, не то сгоришь. Или запоешь совсем иначе.

Ио пересела поближе ко мне, однако не смолчала:

– А может, это тебе, красавица пташка, придется научиться петь другим голосом? Принцу Павсанию ты нравишься, но мы-то отправляемся в поход с Пасикратом, а он, между прочим, тебя терпеть не может.

– Исключительно потому, что благодаря мне регент отдалил его от себя.

Так уж случилось. Но когда регент будет от него в сотне лиг, все переменится, вот увидишь. – С поразительной, редкой для женщины грацией Дракайна вскочила. – Пожалуй, я прямо сейчас и попробую побеседовать с благородным Пасикратом. Ведь это от него зависит, какое место нам отведут на спартанском корабле, а я хочу занять капитанскую каюту! Ну что, станешь держать пари со мной? Я ведь все равно своего добьюсь. – Глядя на блестящие темные волосы и гибкую фигуру Дракайны, я подумал, что наверняка так и будет.

Когда она скрылась из виду, Ио скорчила гримасу.

– Мне кажется, если б кто-нибудь поранил ее так, как этого несчастного Клеомена, она бы извивалась до вечера, как змея.

Мне не хотелось наказывать Ио, однако пришлось ей сказать, что такие отвратительные вещи говорить девочке не пристало, даже если имя Дракайна и означает "дракониха".

– А когда-то у нее было другое имя: Эврикл из Милета! – сказала Ио. – Я знаю, ты этого не помнишь, но это правда. И этот Эврикл был мужчиной.

Когда мы жили в доме Каллеос, он порой проводил целые ночи в ее спальне.

Дракайна говорит, что превратилась в женщину с помощью волшебства. Я, в общем-то, не так уж этого Эврикла и любила, а все-таки он мне больше нравился, чем Дракайна. И если хочешь знать, я уверена, что она сама каким-то колдовским способом превратила его в себя!

Я спросил, как выглядел этот Эврикл, и, когда она описала мне его внешность, понял: это был тот самый человек, что стал оруженосцем у покойного царя Клеомена.

* * *

Совсем недавно ко мне прибежал Пасикрат и сообщил, что вскоре за мной пришлют человека и отведут к регенту. Он велел мне вымыться и надеть свою лучшую одежду, что я и сделал. Я спросил, будет ли он присутствовать при нашей с Павсанием беседе, но он ответил, что должен отправиться в город, чтобы сделать запасы для похода в Сест. Скорее всего, за мной пришлют кого-то из охраны регента – одного из тех, кто не пойдет с нами.

Ио рассказывает, что, по слухам, прибыл корабль, доставивший в лагерь царского колдуна.

Глава 34. В ШАТРЕ РЕГЕНТА.

Никто меня не встретил.

– Жди здесь, – сказал молодой гоплит, который привел меня. И, уже выходя, прибавил:

– Ничего не трогай.

Не думаю, чтоб когда бы то ни было я питал склонность к воровству, однако для вора здесь было бы слишком много искушений – серебряные, золотые и хрустальные светильники, роскошные пушистые ковры, вышитые подушки… Прекрасный клинок в зеленых ножнах, отделанных золотом, свисал с одной из опор шатра, а рядом с подставки в виде скалы из черного дерева готов был взлететь грифон из слоновой кости, уже расправивший крылья…

Я любовался грифоном, когда в шатер вошли регент и маленький бородатый эллин с лукавым выражением лица.

– Это тот самый Латро, мой раб, – сказал регент, падая на подушки. – Латро, это Тизамен; он весьма искусен в мантике[146].

Слово было мне незнакомо, что, должно быть, можно было прочесть по моему лицу, ибо Тизамен прошептал:

– Просто я обо всем справляюсь у богов, господин мой; я всего лишь скромный толкователь божественных откровений во время принесения жертв.

– Между прочим, Латро, именно Тизамен был моим советником во время битвы при Платеях. Результат известен, так что легко догадаться, почему я столь высокого мнения о его искусстве.

– Великий регент поведал мне о своем сне, – сказал Тизамен. – И я выразил желание увидеть приснившегося ему человека. Порой великий регент милостиво и даже с некоторым удовольствием выполняет мои маленькие прихоти. Господин мой, я заметил, с каким восхищением рассматривал ты эту статуэтку. Знаешь ли ты что-нибудь об этих чудовищах?

– Неужели они действительно существуют? Нет, я ничего не знаю о них.

– Насколько мне известно, они водятся в стране тех сколотов, которые восстали против царской ветви своего народа, – сказал регент, – и охраняют золото.

– Которое отнюдь не так ценно, как эта замечательная статуэтка, великий регент, – промолвил я.

– По-моему, – снова еле слышно прошелестел Тизамен, – они встречаются к северу и к западу от Исса. Говорят, что у каждого, кто пробует похитить что-либо из их сокровищницы, они вырывают один глаз; а если вор уже одноглазый, его просто убивают. Однако это лишь слухи, господин мой.

Регент рассмеялся:

– Нет, разумеется, ты знаешь лучше! Самый лучший источник сведений всегда тот, который помещает подобных тварей подальше от нас самих.

Тизамен с улыбкой кивнул и сказал мне:

– Вряд ли ты видел таких чудовищ, господин мой, верно?

– Не могу этого знать, – пожал я плечами. – Из того, что я сегодня успел прочесть в своем дневнике, я узнал, что уже находился среди воинов великого регента, когда мы пришли в Спарту. Если регент рассказывал тебе обо мне, то, должно быть, упомянул и о том, что я ничего не могу удержать в памяти.

– И все же ты вспомнил это чудовище, господин мой. Я заметил, как воспоминания о нем промелькнули в твоих глазах.

– Но я не помню, что именно знал о них, даже если и знал что-то прежде.

Регент засмеялся и сказал:

– Ладно, садитесь оба. Сегодня вы мои гости. – Он повернулся к прорицателю:

– Как мне лучше называть тебя – Тизамен из Элиды или Тизамен из Спарты?

– Как великому регенту будет угодно.

– В таком случае Тизамен из Элиды будет более правильно. Послушай, Латро: я позволил Тизамену после сражения навестить свою семью, что было исключительно некстати, ибо его не оказалось под рукой, когда потребовалось растолковать тот мой сон, в котором я видел тебя. Однако же я все пересказал ему, и он, мне кажется, склонен считать, что я и без него сумел правильно разобраться в этом сне.

– Да, это верно, господин мой. – Прорицатель глянул на меня. – Я как раз навещал своих сестер и их мужей, ибо лишен милости иметь сына или дочь. – Он вздохнул. – А Тот, От Кого Не Спастись, отнял у меня и мою бедную супругу. Это случилось еще во время последних Игр.

Я откашлялся. Я, правда, не думал, что скажу нечто предосудительное, однако все же побаивался.

– Прости меня, прорицатель, но почему ты называешь меня "господин", если регент назвал меня рабом?

– Он всех так называет, – резко ответил регент.

А сам Тизамен пояснил еле слышно:

– Вежливость и умение вести себя еще никому никогда не вредили, господин мой. Особенно если ты разговариваешь с рабом. Мы, рабы, особенно ценим вежливое обращение. – Он помолчал и спросил:

– Так, значит, ты не сможешь ответить на наши вопросы? Ужасно жаль, но, может быть, ты не станешь возражать, если мы почтеннейше попросим тебя попробовать?

– Глотни вина, – предложил ему регент. – А ты хочешь вина, Латро?

– На этот вопрос я как раз ответить могу, – сказал я. – Да, выпью с удовольствием. Но ведь есть Ио, и она может рассказать вам обо мне куда больше, чем я сам.

– Я уже спрашивал ее, – сказал регент. – И кратко пересказал Тизамену все, что я от нее узнал. Она встретилась с тобой в Фивах. Ты был серьезно ранен. Потом ты попытался обнять статую Великого бога вод, и тебя отвели к тамошнему оракулу. Оракул от имени Светлого бога велел передать девочку тебе и направить одного из фиванцев вместе с тобой в Элевсин. В Коринфе вы все трое угодили в тюрьму, откуда вас освободил некий афинский судовладелец. В Элевсине Великая богиня явилась тебе во сне и пообещала вернуть тебя к друзьям. Затем тебя обнаружил мой лохаг, которого я послал на поиски, и доставил ко мне.

Тизамен налил мне вина. Оно оказалось очень старым и удивительно ароматным.

– Благодарю тебя, – с чувством сказал я, принимая чашу.

– Однако вид у тебя недовольный. В чем дело? – спросил регент.

– Ты многое рассказал мне сейчас, великий регент, но все это не имеет ни малейшего отношения к тому, о чем я мечтаю узнать.

– И что же ты хочешь узнать?

– Кто мои друзья? Где мой дом? Что со мной случилось и как я могу исцелиться?

– Твои друзья здесь – по крайней мере, двое из них. К тому же твой самый большой друг – я, а все те, кто на моей стороне, также станут твоими друзьями. А ты знаешь, какое обещание было дано мне в том сне?

– Да. Мы говорили об этом сегодня днем, в ущелье.

– Раз так, – снова прошелестел Тизамен, – ты, возможно, знаешь и то, что делает тебя залогом нашей победы?

– Нет, этого я не знаю.

– Сперва я решил, – регент как будто размышлял вслух, – что мы с Латро просто родились в один день и час: всем известно, такие дети странным образом связаны между собою. Как ты думаешь, Тизамен?

На лице прорицателя отразилось сомнение.

– Я бы осмелился предположить, что он моложе тебя, господин мой. – И он спросил меня:

– Не помнишь ли ты, когда родился, господин мой.

Я только головой покачал, и регент пожал плечами.

– Вот видишь, – сказал он, – вполне возможно, что я и прав. Мне сейчас идет двадцать восьмой год. А вдруг, Латро, и тебе тоже? Что ж ты молчишь?

Говори! Никто тебя не обидит.

– По-моему, мне еще не так много лет, господин мой. Скорее всего, я моложе тебя, – ответил я.

Тизамен встал и приблизился ко мне:

– Мне тоже так кажется, господин мой. Могу ли я еще раз привлечь твое внимание к этой прелестной резной фигурке? Не сумеешь ли ты назвать мне имя этого чудовища?

– У него страшные когти – так, может, это грифон? – предположил я.

– Понятно, – прошептал Тизамен. – Значит, божество, отнявшее у тебя память, кое-что все же тебе оставило… Но разве могут смертные постичь смысл божественных деяний?

Регент отпил вина и промолвил:

– Тысячу раз я слышал эти слова: "Разве могут смертные постичь смысл божественных деяний?" Все только спрашивают, но никто не отвечает! Ну так вот, я прожил уже немало и почти стал царем – тебе ведь известно, что многие спартанцы называют меня царственным Павсанием, Тизамен? – и теперь я попытаюсь все же ответить на этот вопрос. И ты попытайся, Латро.

Как можно осторожнее я заметил:

– По-моему, я не совсем понимаю тебя, великий регент.

– Когда-то я назвал тебя идиотом, – сказал Павсаний. – С тех пор я достаточно часто встречался с тобой и убедился, что ты кто угодно, только не идиот.

– И все же, видимо, я идиот, великий регент. Особенно если ты уверен, что мне действительно открывают свои секреты великие боги.

– Господин мой, осторожнее! – всполошился Тизамен. – Ты ступил на опасную почву!

– Ведь раз ты так уверен в этом, великий регент, – продолжал между тем я, – то я самый настоящий идиот и есть, ибо ты, видимо, прав, а я ничего не могу сообщить тебе об их тайных намерениях, ибо не помню.

Регент глянул на Тизамена и криво усмехнулся:

– Теперь понял, что я имел в виду? Если бы этот Латро участвовал в пятиборье, то непременно стал бы победителем.

– Это хорошо, что ты не сердишься, господин мой, – сказал я. – Ибо если мы с тобой действительно связаны нераздельно, то, наказав меня, ты тоже был бы наказан.

– Нет, ты только послушай, Тизамен! Он и в соревнованиях на колесницах выиграл бы! Но, Латро, друг мой – заметь, я называю тебя своим другом, а не рабом! – тебе, оказывается, ведомы такие вещи, о знании которых ты даже не подозреваешь! Ты ведь не мог вспомнить, как называются крылатые чудовища, пока тебя не спросили, верно?

Я кивнул.

– Так, возможно, и с тайнами богов то же самое получится! – возбужденно прошептал Тизамен. – Если мы зададим тебе удачный вопрос, разве ты не скажешь великому регенту, если что-то вспомнишь?

– Конечно, скажу! – воскликнул я. – Однако, осмелюсь заметить, что хоть, по словам Ио, я некогда и был слугой и мел полы в доме одной жительницы Афин, но все же вряд ли мне доводилось делать это во дворце на Олимпе.

– Тогда начнем с более скромных предположений. Ты признаешь, что существует множество богов? – спросил Тизамен.

Я отпил вина и ответил:

– По-моему, все люди с этим согласны.

– Однажды ты сказал великому регенту – и это, без сомнения, правда, – что служил в войске Великого царя?

– Да, мне так кажется.

– А значит, ты должен кое-что знать о варварах, господин мой. Ведь ты прошел с войсками Ксеркса через всю Персию, ибо тогда они направлялись сюда. Тебе известно, что в Персии поклоняются лишь одному божеству по имени Ахурамазда?

– Я ничего не знаю о нем, – сказал я. – Во всяком случае, припомнить ничего не могу!

– И все же слушай: персы приносят дары солнцу, луне, земле, огню и воде. Однако, видимо, – сейчас я выступаю с позиций софистов, господин мой, – у них всего один бог. Впрочем, возможно, я и ошибаюсь. Но вот что совершенно невозможно, так это чтобы у них был и один-единственный бог, и много богов одновременно. Ты не согласен?

Я пожал плечами:

– Порой одно и то же слово употребляют для обозначения сразу двух вещей. Вот, например, когда я, отправляясь с великим регентом в ущелье, грузил необходимые вещи на мула, то привязал их веревкой, а все вместе это называлось поклажей.

Принц Павсаний засмеялся негромко.

– Блестяще! Но теперь, когда ты взял верх над беднягой Тизаменом, позволь и мне выступить в роли защитника Ахурамазды. Я вот что скажу: раз у них в Персеполисе всего один царь на всю империю, то должен быть и только один бог. С какой стати ему терпеть соперников? Он бы их все равно уничтожил и остался у власти в полном одиночестве. Попробуй-ка доказать мне, что я не прав, если сможешь, Латро!

– Великий регент, если бы ты действительно был из числа этих восточных магов – то есть жрецов Ахурамазды, – то вряд ли стал бы так говорить.

Скорее всего, ты сказал бы, что там не может быть единственного бога, а подобно тому, как и в Спарте существуют два царя, должны быть два божества.

Регент молча протянул свою чашу, и Тизамен налил ему вина.

– Почему ты так считаешь, господин мой? – спросил меня Тизамен.

– Я так не считаю, но предполагаю, что именно так говорил бы восточный маг. И вот чем он подкрепил бы свои слова: в мире существует Добро, а значит, есть и добрый бог, мудрый правитель. Но там существует и Зло, так что должен обязательно быть и злой правитель, злое божество. Один как бы является условием для существования другого. Не может Добро существовать без Зла, как и Зло – без Добра.

– А вот нам здесь хорошо известно, – заметил регент, – что одни и те же боги частенько творят и добро и зло, как и люди порой бывают хороши, а порой – дурны.

– На это, великий регент, тот маг возразил бы так: тогда я назову Добром хорошего Ахурамазду, а Злом – плохого Ангра Манью. И если Добро – это действительно хорошо, то разве не будет плохим, а стало быть, отличным от него. Зло?

Регент кивнул, соглашаясь, однако сказал:

– И все же твои слова не объясняют существования других богов. А как же боги земли, огня, ветра и так далее?

Тизамен кивнул и наклонился ко мне поближе, чтобы лучше слышать.

– Ну, об этом я могу говорить и от своего имени, – начал я, – и от имени того восточного мага. Мне кажется невозможным, чтобы Добро существовало без Зла, а Зло без Добра. Ведь только слепому кажется, что всегда ночь и дня не бывает, верно? И по-моему, если Ахурамазда…

Тут в шатер вошел гоплит из охраны регента, и я умолк.

– Капитан прибыл, господин мой, – сообщил гоплит.

– Придется ему подождать, – сказал регент, а мне повелел:

– Продолжай, Латро.

– Если Ахурамазда существует, господин мой, то все на свете в итоге служит ему. И могучий дуб, и мышь, что грызет корни этого дуба. Без дубов не существовало бы мышей, без мышей не было бы кошек, а без кошек не стало бы дубов. Но почему бы этому богу не иметь и более могущественных, чем дубы и люди, слуг? Разумеется, он должен их иметь, ибо пропасть между Ахурамаздой, людьми и дубами слишком велика! Мы знаем: у каждого царя есть главный министр, чья власть лишь чуть-чуть меньше царской, и у таких министров есть свои подчиненные, тоже министры и тоже облеченные властью.

Кроме того, осмелюсь заметить, само существование солнца, луны, земли, огня и воды – это не подлежащие сомнению факты.

– Однако же существование Ахурамазды – факт отнюдь не неоспоримый.

Допей свое вино.

Я допил и сказал:

– Великий регент, представь себе такой большой город, как, например, Сузы. В центре города стоит огромный царский дворец. А за дворцовой стеной сидит на корточках жалкий мальчишка-нищий, и этот мальчишка – я.

– А Ахурамазда – самый главный и сидит на троне в этом дворце?

Я покачал головой:

– Нет, господин мой. По крайней мере, для меня, Латро, или для того мальчишки-нищего. Для нас самые главные во дворце – слуги. Они и правят там. Вот, например, как-то раз повар кинул мне кусок мяса, а поваренок дал хлеба. А однажды я даже собственными глазами видел постельничего, господин мой! Вот уж у кого действительно власть в руках!

Регент встал. Тотчас вскочил и Тизамен, и я следом за ним.

– Все верно – по крайней мере, для мальчишки-нищего, – сказал регент. – Хотя, видимо, сам постельничий себя в царском дворце повелителем не чувствует. Мы еще поговорим с тобой об этом, Латро, когда ты вернешься из Сеста. Хочешь посмотреть на свой корабль?

– Да, очень, даже если это тот самый, на котором мы сюда приплыли! Я-то все позабыл, но Ио говорит, что мы приплыли сюда на корабле.

– Нет, это один из кораблей, на которых сюда приплыли мы, – пояснил Павсаний, и мы вышли на свежий воздух из душного шатра, где все пропиталось ароматами благовоний. В ночном воздухе чувствовались куда более тонкие ароматы – цветущих растений и моря. – А тот, на котором приплыли вы с Ио, я отправляю назад, в Олимпию. В Сест вы с Пасикратом поплывете на другом корабле.

Снаружи регента ждали гоплит и еще какой-то мужчина.

– Ты капитан Непос? – спросил Павсаний.

Мужчина шагнул вперед и низко поклонился. Седые волосы его блеснули в лунном свете, точно морская пена.

– Ты хорошо понял свое задание и согласен с ним?

– Да. Я должен отвезти сто спартанцев и двести семьдесят рабов в Сест.

И еще одну женщину, которая желает отдельную каюту.

– И еще девочку-рабыню, – подсказал ему регент. – Она поплывет вместе с этим рабом.

– Мы можем занять одну каюту, – сказал я. – Или же спать на палубе, если места в каюте не найдется.

Капитан покачал головой.

– Почти всем придется спать на палубе, на судне и так повернуться будет негде, – сказал он.

– Но ты сумеешь разместить всех воинов? – спросил регент. – С едой и со снаряжением?

– Да, господин мой, только без особых удобств.

– Им особые удобства и не требуются. Тебе известно, что у тебя не будет возможности войти в гавань Сеста? Город осажден, а остальные порты Херсонеса все еще в руках Великого царя.

– Хорошо, я причалю на этой стороне, – закивал капитан, – а их переправлю на лодках. Так безопаснее.

– Хорошо. Что ж, пойдем с нами. Я обещал показать твой корабль Латро, так что уж ты сам укажи, который из них твой. – Регент оглянулся, однако Тизамен куда-то исчез. Гоплит предложил поискать его, однако Павсаний покачал головой. – Приходится предоставлять таким людям, как мой Тизамен, некоторую свободу, если хочешь, чтобы они оставались при тебе. – И уже на ходу добавил, обращаясь ко мне:

– Он, должно быть, просто хочет пощадить свои старые ноги. Знаешь, нам пришлось сделать его полноправным спартиатом, чтобы он помог нам в битве при Платеях, хотя он никакой не спартанец.

Месяц висел совсем низко и очень напоминал мой меч Фалькату. Ночь была звездной. Мы взобрались на утес, откуда была отлично видна небольшая гавань.

– Вон моя "Навзикая"[147], – гордо объявил капитан. – Она ближе всего ко входу в бухту. – Его корабль казался лишь черным силуэтом на темной воде, однако мне сразу же захотелось очутиться на палубе, ибо здесь мне искать было нечего.

– Тебе, наверное, захочется поскорее вернуться? – спросил регент капитана.

– Сперва мне нужно как следует выполнить твое поручение, великий регент, однако…

– Ступай. – Регент, не дослушав, махнул рукой.

Я подумал, что теперь мы вернемся в лагерь, но регент продолжал стоять на утесе, и через некоторое время я понял: смотрит он вовсе не на корабль, а в морскую даль, туда, где лежит Сест.

Наконец он повернулся ко мне и тихо сказал:

– А что, если тот мальчишка-нищий… Пусть его имя будет не Латро, а Павсаний, хорошо? Так вот, что было бы, если б тот маленький Павсаний смог бы стать известным царю? Ты должен помочь мне, Латро, и я тоже помогу тебе. Я дам тебе не только свободу, но и многое другое.

Я сказал, что вряд ли в моих силах помочь ему, но я конечно же буду счастлив, если это будет возможно.

– Ты можешь сделать очень многое, Латро! Ты ведь знаешь всех слуг во дворце, и, возможно, тебе удастся убедить их, чтобы они позволили войти во дворец и мне тоже.

Он повернулся и пошел прочь. Гоплит, сопровождавший нас, как всегда в полном молчании, тащился сзади.

Поднимаясь по крутой тропе обратно в лагерь, я все думал о последних словах регента и о тех разговорах, которые уже привел здесь. Я был в отчаянии: я очень сомневался, что из этого предприятия что-либо выйдет, хоть и не решился сказать об этом регенту, когда прощался с ним. Как может человек, будь он хоть принцем, хоть самим царем, войти во дворец, которого ни он и никто другой даже не видел? Как он может стать другом монарху, у которого министрами – боги?

И еще одно нужно непременно записать, хоть я и не решаюсь сделать это.

Я как раз собирался нырнуть в палатку, в которой живем мы с Ио, Дракайной и Пасикратом, когда услышал совсем рядом странный, лукавый голос Тизамена:

"Убей этого человека с деревянной ступней!" Я тут же оглянулся, но никакого Тизамена не было и в помине.

Понятия не имею, что это может означать и кто этот человек с деревянной ступней? Наверное, просто ветер сыграл со мной шутку. А может, я схожу с ума? Не только ничего не помню, но и слышу голоса призраков в окутывающем меня тумане?

Глава 35. КОРАБЛИ МОГУТ ПЕРЕДВИГАТЬСЯ И ПОСУХУ.

Сегодня наш корабль волоком перетаскивают через перешеек. Я уже перечитал большую часть своих записей и обнаружил множество непонятного; так что сперва, пожалуй, опишу сегодняшние события, пока и они не превратились в очередную головоломку.

Проснувшись утром, я увидел Ио, которая спала, тесно прижавшись ко мне, а с другой стороны – Дракайну, которая уже бодрствовала. Дракайна заявила, что мы с ней провели ночь любви, но я ей не поверил. Она очень хороша собой, но глаза у нее жесткие – как камешки. Кроме того, я бы никогда не стал заниматься любовью с женщиной, если рядом спит ребенок. Я и сейчас еще помню начало нашего с Дракайной утреннего разговора и то, что сразу же не поверил ее словам о ночи любви и о том, что накануне я якобы слишком много выпил.

Так или иначе, я сразу встал и оделся. Дракайна тоже встала. Ио проснулась, недовольная тем, что никак не может выстирать свой старенький пеплос – ни в море, ни на берегу, хотя судно и стоит на якоре.

Наш корабль один из самых крупных в гавани. И о говорит, что вчера мы весь день ждали своей очереди, но все равно человеку, который управляет волоком, пришлось дать взятку. Сегодня утром тот молодой человек, что делит с нами каюту, поднял свою сотню воинов (они спят на палубе вместе с рабами и матросами; именно их топот и разбудил меня), посадил на весла и заставил грести по направлению к городу. Ио сказала, что вчера мы смотрели, как волы перетаскивают суда через перешеек – куда медленнее, чем идущий шагом человек, я и сам успел в этом убедиться. Пока "Навзикая" дождется своей очереди, мы успеем сходить в город и вернуться.

– Мы уже бывали здесь, Латро, – сказала мне Ио. – Это то самое место, где воины Гиперида отбили нас у рабов Спарты. Только в твоей книге этого нет – тогда она была у меня. Видишь тот холм? На его вершине находится тюрьма, в которой они держали нас, пока не пришел Гиперид и не заставил их передать нас ему. С нами еще были Пиндар, Гилаейра и чернокожий, и я никогда не забуду, как с нас тогда по приказанию Гиперида сняли кандалы и вывели на солнышко. С этого холма весь город, который поистине прекрасен, виден как на ладони. Хочешь посмотреть? А еще я бы очень хотела увидеть ту тюрьму, где нас держали под стражей.

– Давайте действительно сходим туда, – поддержала ее Дракайна. – Может быть, тебя снова в тюрьму посадят, Ио… Вот только позволит ли нам стража?

– Позволит, – сказала Ио, – они всем позволяют. Там на самой вершине храм – той богини, которой поклоняется Каллеос; и еще там есть другие храмы и всякие интересные штуки.

Город был полон людей, все куда-то спешили. Многие – видимо, рабы или поденные рабочие – были практически голыми, однако на головах у них были надеты шапки. Но нам повсюду попадалось много и зажиточных граждан, у которых пальцы в перстнях с самоцветами и золотые цепи на шее, а волосы надушены. Многих мужчин несли носильщики. Дракайна сказала, что в Афинах носилками пользуются только женщины и больные, а этот город куда больше похож на восточный, она ведь сама родом с Востока. Самых богатых несли на собственных носилках разодетые рабы – четверо или шестеро. Те же, кто был не так богат, но хотел, чтобы его считали богатым, носилки нанимал, и их несли двое или четверо носильщиков.

– Если бы у нас были деньги, – сказала Дракайна, – мы могли бы тоже нанять носильщиков, а не карабкаться на холм по этим бесконечным лестницам. Вы бы с Ио сели в одни носилки, а я в другие. – По-моему, сперва она хотела предложить Ио сесть с нею, но по выражению лица девочки поняла, что предлагать ей свою компанию бессмысленно.

– Так ведь у тебя же есть деньги! – заявила Ио. – Тебе регент дал, ты сама говорила, ты и лодочнику из этих денег заплатила. Вот и бери носилки, а мы с Латро пешком прогуляемся. Правда, Латро?

Я кивнул, хотя, честно сказать, мне очень хотелось дать отдых ногам, которые за последнее время что-то здорово ослабли.

– У меня не хватит денег, – сказала Дракайна. – Впрочем, я могу кое-что продать.

Ио искоса глянула на нее:

– Да? И что, например? Одно из своих колечек? Вот уж не думала, что они у тебя золотые!

– Нет, не колечко. Есть кое-что и подороже, если подходящий покупатель найдется.

Какой-то воин оттолкнул нас, желая пройти вперед, и Дракайна схватила его за руку.

– Не сейчас, – бросил он ей, однако успел заметить, как она хороша. – Ладно, заходи вечером. Увидишь, как я щедр. Меня зовут Гиппагрет, я командир городской стражи. Мой дом неподалеку от храма Каменного бога[148] – третий, если идти на север от рыночной площади.

– Я не здешняя, – сказала Дракайна. – Однако не прочь иметь такого достойного и красивого возлюбленного, хотя сейчас я всего лишь хотела спросить тебя, кто командует войсками Коринфа.

– Наш стратег, Коруст.

– А где его можно найти? Ты нас не проводишь?

– Он в крепости, конечно, но, к сожалению, проводить вас я не смогу. – Гиппагрет покачал головой, и пурпурный плюмаж у него на шлеме заколыхался.

– Я бы с удовольствием, но спешу по весьма важному делу.

Я улыбнулся, услышав, что даже воины в этом городе спешат куда-то, точно купцы.

Дракайна тоже улыбнулась.

– Но разве Коруст не наградит офицера, который приведет к нему людей с важными сведениями?

Лохаг некоторое время тупо смотрел на нее.

– У вас что, послание к стратегу?

– Я располагаю некими сведениями, которые могу сообщить лишь ему лично.

Впрочем, тебе я скажу: мы только что высадились с корабля, который везет подкрепление от имени регента Спарты.

Через минуту Дракайна уже садилась с Гиппагретом в большие носилки, а мы с Ио – в другие; каждые носилки несли четверо мужчин.

– Вот и вы с чернокожим так же несли Каллеос, – сказала Ио. – Только вас было двое, хотя Каллеос, могу поспорить, весила не меньше, чем мы с тобой вместе.

Я спросил, должны ли мы были тогда подниматься по Такому же крутому склону, и она покачала головой.

– Нет, дом Каллеос, правда, тоже на холме, но совсем невысоком. А я шла за вами следом, хотя ты об этом и не подозревал! – Ио захихикала. – Я тогда все думала, кто же из вас первым сдастся, но вы оба так и продолжали нести ее.

Я сказал, что никогда мужчина не захочет добровольно признаться первым, что он слабее другого.

– А многие женщины признаются! Наверное, именно поэтому нам так нравятся сильные мужчины, – заявила Ио. – Кроме того, сильного мужчину куда проще обмануть, чем слабую женщину. Ой, вон уже и море! А вон наш корабль. Говорят, от залива до Саросского моря всего тридцать шесть стадий. Так сказал и тот человек, с которым мы вчера беседовали.

Я спросил ее, была ли при этом Дракайна.

Ио покачала головой:

– Нет, она осталась на корабле, с Пасикратом. И по-моему, они оба были очень довольны, когда мы ушли вместе с капитаном.

Я рассеянно слушал ее, ибо вскоре носильщики свернули, прошли немного вверх, и та яркая полоса лазурной воды, на которую указала Ио, вдруг расширилась и превратилась в настоящее море – так порой девочка мгновенно превращается в женщину, стоит, казалось бы, на минутку от нее отвернуться, и подобно морю, сулит одновременно покой и опасность. Я вдруг подумал, что весь наш мир – это, собственно, и есть море; а все остальное – и этот город, и нагромождение башен, и бесчисленные дома из мрамора и известняка, и корабли на морских волнах, и рыбы в глубине – лишь случайности в этом мире, занятные вещицы, вроде кусочка растения или мухи, которых порой видишь в капле янтаря.

И сам я – лишь скиталец в бескрайнем море, моряк, судьбой которого распоряжаются ветер и волны, который блуждает в тумане, слыша, как грохочет прибой в прибрежных скалах.

– Вот это место! – воскликнула Ио, когда носильщики опустили нас на землю перед каким-то мрачным зданием. – Здесь нас держали в темнице, Латро, в подземелье, куда вела длинная-предлинная лестница!

Дракайна и лохаг между тем уже пошли куда-то, и мы последовали за ними.

Внутри было сумрачно и прохладно, точно в глубокой пещере, что было довольно приятно после жары и яркого солнца. Я понял, почему многие боги и богини предпочитают жить либо под землей, либо же среди вечных снегов на вершинах гор; люди, без сомнения, сделали бы то же самое, если бы не были так привязаны к полям, дающим им пищу.

Стратег Коруст оказался плотным крупным мужчиной в доспехах из дубленых шкур, на медных пластинах которой были выбиты львиные головы. При виде оскаленных звериных пастей в душе моей шевельнулось некое беспокойство, даже едва ощутимый страх, и я, по-моему, на мгновение увидел перед собой ревущего льва, который бросался на жалких людей в лохмотьях, подняв страшные когтистые лапы и разинув клыкастую пасть…

– Так вы были на одном корабле с молодыми спартанцами? – спрашивал между тем Коруст. – Хотя, по-моему, сами-то вы никакие не спартанцы.

Дракайна кивнула:

– Я с Востока. Этот молодой мужчина – он, кстати, мало что сможет сообщить тебе – варвар, однако ни он, ни я не знаем, к какому племени он принадлежит. Девочка из Фив.

– И что за важные сведения у вас имеются?

– А как насчет платы?

– Ее я определю, когда выслушаю тебя. Если ты поможешь нашему городу…

– стратег улыбнулся, – что ж… тогда получишь, скажем, пять талантов. В ином случае – значительно меньше.

– Вашему городу никакой непосредственной опасности не грозит, насколько я знаю, – сказала Дракайна.

– Вот и прекрасно. Ты просто не представляешь себе, как часто люди приходят предупредить меня о самых разнообразных предсказаниях и пророчествах! – Он положил на ладонь серебряную "сову". – Ну, говори, зачем пришла? А там посмотрим, достоин ли твой рассказ внимания. Учти, время мое не бесконечно.

– Мои сведения тоже связаны с пророчеством, – сказала Дракайна. – Дело в том, что регент видел сон, в который безоговорочно верит. – Она протянула к стратегу руку ладонью вверх.

– И его сон имеет отношение к моему городу?

– Не прямое. Но может случиться и так.

Коруст откинулся на спинку кресла из слоновой кости, подлокотники которого были украшены гранатами и топазами.

– Ваше судно "Навзикая" из Эгея и направляется в город Стоглазого, то есть в Аргос, верно? На борту сто молодых спартанцев, которых послал регент, чтобы они принесли дары храму небесной царицы во исполнение некоего обета.

Ио улыбнулась, прикрывая рот ладошкой, а Дракайна спокойно заметила:

– Ты расспросил матросов? Именно так им и велено отвечать.

– И этих молодых спартанцев я тоже расспросил, – сообщил Коруст.

Дракайна промолчала, и он недовольно заметил:

– Когда удавалось найти с ними общий язык. – Он нехотя уронил монету в подставленную ладонь Дракайны.

– Во-первых, сто молодых спартанцев плывут не в Аргос и вообще не на Пелопоннес. И никаких жертвоприношений они приносить не намерены. Никто никакого обета не давал.

– Ну, об этом я, разумеется, догадался. – Коруст так и впился в Дракайну глазами. – Они были в полном боевом снаряжении, когда сегодня угрожали нашему распорядителю на волоке. Да и аргивяне тоже не дураки и вряд ли впустят в город сотню вооруженных и закованных в латы спартанцев.

– Он вытащил еще одну "сову".

– Нет, десять "сов"! И не меньше.

– Ты шутишь!

– Вовсе нет, зато прибавлю даром, что это особое, отборное войско, получившее свое задание непосредственно от регента.

– Я так и понял, стоило молодому Гиппагрету сказать мне, что, по твоим словам, этот корабль везет некое подкрепление от имени регента.

Я спросил, перетащат ли "Навзикаю" через перешеек сегодня.

– Ага! – подмигнул мне Коруст. – Значит, говорить ты все-таки можешь!

Но ничего обо всем этом не знаешь?

– Нет, – сказал я, – ничего.

– Ты считаешь, женщине больше дадут? И надеешься, что ее вряд ли станут пытать? Ошибаешься! А насчет того, переволокут ли ваш корабль сегодня, отвечу: все зависит от того, какое послание я отправлю распорядителю на волоке. Что, естественно, зависит от вас. – Он снова повернулся к Дракайне. – Ну хорошо, пять "сов", если скажешь правду о том, куда направляется судно.

– Я назову лишь город.

– Согласен, но без фокусов.

– В Сест.

Мне показалось, что стратег вдруг уснул: глаза его закрылись, он опустил голову и уперся подбородком в грудь. Потом снова открыл глаза и решительно выпрямился.

– Интересно, правда? – спросила у него Дракайна.

– И это ему во сне было ведено поступить так?

Дракайна принялась молча завязывать шесть серебряных "сов" в краешек хитона.

– Нам пора. Девочка еще хотела посмотреть на город с вершины холма.

– Прибавлю еще "сову", если расскажешь про сон.

– Ио, Латро, пойдемте.

– Три "совы"!

Но Дракайна и не думала сдаваться.

– В этом сне…

– Ему явился кто? Охотница?

– Царица Подземного мира. Если бы это была Охотница, я бы тебе никогда ничего не сказала. И богиня обещала Павсанию, что крепость падет вскоре после того, как прибудут молодые воины, и регент безоговорочно этому верит. Теперь ты знаешь все.

Отсчитывая еще три совы, Коруст спросил:

– Но почему царица Подземного мира? Скорее уж должен был бы быть Воин или, может быть, Гелиос?[149].

– Стратег, – улыбнулась Дракайна, – неужели тебе никогда не приходилось видеть павший город? Поверь, там не ходят строем и очень мало света, зато много мертвых.

Выйдя из крепости, она спросила носильщиков, расплатился ли с ними лохаг, и, когда они ответили утвердительно, велела им нести нас к храму на вершине холма. Носильщики запротестовали, говоря, что им заплатили только за то, чтобы принести нас из города сюда и отнести обратно, но Дракайна сказала:

– Лучше не упрямьтесь и не сердите меня! Мы прибыли сюда на совещание со стратегом Корустом, так что если вы откажетесь честно отработать свою плату, он велит вас выпороть на рыночной площади.

После этих слов носильщики повиновались.

Храм был небольшой, но очень красивый, с изящными мраморными колоннами и резными капителями. На фронтоне был изображен юноша, предлагающий яблоко трем девам.

Когда носильщики отошли достаточно далеко, Ио прошептала:

– Ты ничего не сказала ему про Латро. Я думала, ты хочешь это сделать.

– Разумеется, нет, – возмущенно ответила ей Дракайна. – А что, если Корусту вздумалось бы оставить Латро при себе? Неужели ты думаешь, регент не догадался бы, кто именно проговорился? Либо ты, либо я. Ну вот, теперь смотри на город; ты ведь, кажется, этого хотела? Я так и сказала Корусту.

Мы с Ио стали любоваться открывшимся видом; мне казалось, я никогда уж больше не вдохну столь чистого морского ветерка и не увижу столь яркого солнца. Белоснежный город Коринф двумя террасами раскинулся на склоне холма. Залив, простиравшийся далеко на запад, точно широкая голубая дорога, манил неведомыми богатствами почти безлюдных западных краев, и мне внезапно очень захотелось туда отправиться.

– Клянусь Двенадцатью, это "Навзикая"! – воскликнула Ио. – Посмотри, Латро! Ее вот-вот поволокут через перешеек.

– Ты стала настоящей морячкой, – улыбнулась Дракайна.

– Наш кибернет многому научил меня, пока мы плавали с Гиперидом. И я не раз беседовала с матросами, вместо того чтобы совать нос в чужие дела, как некоторые.

Тут мимо нас прошла какая-то увешанная драгоценностями и надушенная женщина с золотыми колокольчиками в волосах; колокольчики звякнули, когда она обернулась и улыбнулась Дракайне. В руках женщина несла двух живых зайцев, держа их за уши.

Глава 36. КАК ДОСТИЧЬ ФЕРМОПИЛ.

Судно может воспользоваться двумя способами, пояснил нам наш капитан.

Это седой старик, полный, не слишком подвижный, но отличный знаток моря.

Догадавшись, что я ничего не помню, он уселся на бухту каната и кусочком мела нарисовал на палубе береговую линию.

– Это волок на перешейке. – Он говорил и рисовал одновременно. – А это Эгейское море и остров Саламин.

– А что, Саламин действительно значит "мир"? – спросила Ио. – Так Латро говорит. А по-моему, там слишком много воюют.

Капитан долго глядел вдаль, на танцующие волны.

– Он называется так из-за заключенного еще в давние времена перемирия с жителями Пурпуровой страны, Финикии. Тогда было условлено, что налетов на этот остров они совершать не будут. В те времена, когда жив был еще мой дед, каждый брал, что хотел, и это не считалось позорным. Приходит, например, в город корабль, и капитану кажется, что его команде ничего не стоит этот город захватить. Вот он его и грабит. А если потом ему встречался более быстрый корабль с более сильной командой, приходилось спасаться бегством, иначе и сам бы пропал, и судно потерял бы. Что ж, по крайней мере, он знал, за что борется. А теперь у нас то мир, то война, просто невозможно разобраться. В прошлом году финикийцы считались лучшими моряками во флоте Великого царя. Именно моряками – лучшими воинами на море считались египтяне. И финикийцы непременно сражались бы на Саламине, если бы им удалось высадиться на берег. Так что старое соглашение не в счет, а до нового пока не дожили.

Интересы царей вечно сталкивались в определенных местах. Раньше они в таких случаях заключали честную сделку и следовали ее условиям, а если нарушали их, то бывали опозорены и наказаны богами вместе со своими подданными. А теперь все больше хитростью да уловками действуют. Какой смысл заключать соглашение, если партнеры заведомо не намерены соблюдать его условия? Тем более, что вскоре все убеждаются, что провели друг друга?

– Должно быть, Афины где-то здесь? – спросила Ио, показывая на рисунке пальцем.

– Нет, это Пирей. Афины вот здесь, на холме. Я в Пирей больше уж и не плаваю почти. Хотя нам в любом случае придется плыть мимо. Вот здесь сейчас мы. – Он пририсовал еще кусок побережья дальше на север и возле него поставил крестик. – А это остров Эвбея, здесь лучшие овечьи отары в Элладе. Если б у меня была обычная команда на борту, мы бы прошли подальше от Эвбеи; здесь очень узкий пролив и дуют преимущественно северные ветры.

Но поскольку на судне полно здоровенных парней, которые в случае чего смогут приналечь на весла, удаляться от острова необходимости нет. Как предполагает благородный Пасикрат, мы переночуем в Фермопилах, и он принесет жертву на могиле Леонида. Конечно, нет ничего лучше попутного ветра, зато на веслах поплывешь куда захочешь.

Прежде всего капитан надеялся на длинные весла, которыми гребли по двое и стоя. Таких весел с каждого борта у нас было по двадцать, и я тоже греб в очередь с другими на пару с одним из спартанцев. Тяжелая это работа! На ладонях мгновенно вздуваются пузыри, зато гребля отлично укрепляет тело, да и под пение грести легче. Память моя почти ничего не удерживает, зато хорошо все помнят мои плечи, спина и ноги. И они постоянно говорят мне: зря я позволял им так долго лениться, тогда как даже приятно померяться силой с этим синим гигантом, морем. Я стараюсь слушаться своего тела, и мне даже смешно, когда другие люди (которые слишком надеются на несчастных животных и заставляют их работать вместо себя) лениво погоняют жалобно мычащего вола, привязанного к мачте.

Я, похоже, описываю ничего не значащие события и впечатления, однако это лишь потому, что я только что очнулся ото сна.

На веслах могут одновременно находиться восемьдесят человек, а у нас на борту больше четырех сотен, считая Пасикрата и меня, а также всех членов команды. При таком количестве народу мы, разумеется, можем позволить себе передышки длинней, чем обычно. Когда солнце стало склоняться к горам, что тянулись слева от нас, ветер сменился на попутный, матросы поставили оба паруса, и мы осушили весла.

Пасикрат предложил посоревноваться в борьбе – на палубе не хватало места для занятий каким-либо иным видом спорта, разве что для борьбы или кулачного боя можно было высвободить небольшую площадку. Хорошенькая женщина по имени Дракайна тоже пришла посмотреть и села со мною рядом. Она носит пурпурный хитон и множество украшений; спартанцы с большой готовностью дали ей пройти и помогли усесться поудобнее; должно быть, это важная персона.

Поведя носом, она сказала:

– Пахнет рекой и крокодилами. Ты знаешь, кто такие крокодилы, Латро?

Я сказал, что знаю, и описал их.

– Но ты же не помнишь, где видел их, правда?

– Не помню.

– А ты тоже намерен участвовать в поединке? Если победишь, брось своего соперника за борт, очень тебя прошу, хорошо?

Победители и впрямь частенько так поступали, демонстрируя свою силу и удаль. За нашим кораблем тянулась веревка, и брошенный в воду быстро хватался за нее и вскоре снова оказывался на борту, причем многие из искупавшихся утверждали, что после такой жарищи окунуться в прохладные воды чрезвычайно приятно и еще неизвестно, кто выиграл – одержавший победу или побежденный. Я пообещал Дракайне, что непременно выполню ее просьбу, если сумею победить.

– Ты же отличный борец – я сама видела. Ты тогда чуть не победил Басия и, по-моему, вполне мог бы это сделать, если б сам захотел.

– А этот Басий тоже здесь? – спросил я, ибо не знал почти никого из спартанцев по имени и думал, что могу еще разок с ним сразиться.

Дракайна покачала своей хорошенькой головкой.

– Он уже ушел в страну Всеприемлющего.

Услышав это, я испугался: вдруг на мне вина за его смерть? Я инстинктивно чувствовал, что здесь что-то не так.

– Это я убил его? – спросил я Дракайну.

– Нет, я, – ответила она.

Пришла моя очередь бороться. Со мной пожелал схватиться сам Пасикрат.

Он был очень ловок и быстр, но я, пожалуй, оказался сильнее и уже готовился одержать над ним верх, собираясь швырнуть его на палубу, как он вдруг выскользнул у меня из-под руки, и я, не удержавшись, пролетел вперед и чуть не упал, точно ломился в открытую дверь.

Отлетев к борту, я ударился о него левым бедром, а Пасикрат схватил меня под правое колено и перебросил через борт.

Ах, как холодна была вода и как чудесно она пахла! Мне казалось, что под водой я не должен был бы дышать, тем более погрузившись так глубоко, однако почему-то дышал, чувствуя, что вода не только значительно холоднее воздуха, но и значительно плотнее. Впрочем, она точно прибавила мне сил, вскружив голову, как хорошее вино.

Когда я открыл глаза, мне показалось, что я, как солнце в небесах, висел в некоем голубом пространстве; вода окружала меня со всех сторон и была почти синей у меня над головой, но гораздо светлее и ярче внизу, где по дну ползла огромная коричневая улитка в зеленой, цвета мха, раковине и оставляла за собой наполненную слизью борозду.

– Добро пожаловать, – послышался чей-то голос, и я увидел девушку немногим старше Ио. Волосы у нее были темно-красные (значительно темнее хитона Дракайны), однако словно светились сами или были окутаны сиянием.

Она не была похожа на смертную женщину.

Я попытался что-то сказать, но вода наполняла мой рот, и никаких звуков не получалось, лишь пузырьки воздуха вылетали из моих уст, опускались на светлое дно и исчезали.

– Я Тоя, дочь Нерея, – сказала девушка. – У меня сорок девять сестер, но все они старше меня. Нам, нереидам, разрешено показываться тем, кому вскоре суждено умереть.

Должно быть, она заметила страх в моих глазах, ибо рассмеялась, и я догадался, что она просто припугнула меня. Зубы у нее были мелкие и очень острые.

– Нет, утонуть-то ты не утонешь. – Она взяла меня за руку. – Ты ведь не ощущаешь удушья, верно? – Я покачал головой. – Ты ничего страшного и не почувствуешь, пока будешь со мной. Но как только я тебя покину, ты вновь опустишься на дно. Если только сам, конечно, не захочешь остаться со мною и умереть. Смертные мужчины не должны слишком часто нас видеть – они могут догадаться кое о чем, чего знать не должны. Ну а смертные женщины и вовсе почти никогда нас не видят, уж они-то догадались бы об этом сразу. Зато мы сколь угодно часто можем показываться детям, потому что у детей память короткая, как у тебя. – Тоя отплыла в сторону, извиваясь в воде точно змея, и махнула мне рукой, приглашая последовать за нею. Я хотел крикнуть, однако из уст моих донеслось лишь бульканье. – Мне говорила о тебе Европа.

Она моя хорошая приятельница, вот только себя слишком любит, да еще нос задирает, потому что с ней спал сам Громовержец. Иногда перед бурей мой отец всплывает наверх и показывается тем морякам, кто, как он считает, в этот шторм погибнет. Ты знал об этом? – Тоя оглянулась, и я молча покачал головой. – В таких случаях моряки говорят: "Смотрите! Вот и морской старец!" – спускают паруса и бросают якорь. И знаешь, порой они умудряются остаться в живых! По-моему, со стороны отца очень благородно – предупреждать их об опасности, правда? – Я кивнул. Мы плыли все вверх и вверх, кружа, точно ястребы на ветру. Теперь коричневая улитка на дне была еле видна, зато я видел множество человеческих ног, точно лягавших воду вокруг нее. Тоя между тем продолжала:

– Иногда и мы с сестрами показываемся тем, кто вот-вот налетит на риф, например. Мы даже кричим, предупреждая команду об опасности, но голоса наши на воздухе звучат слишком тихо, и моряки считают, что это мы просто поем, желая убаюкать их до смерти.

И тут я понял, почему не могу говорить в воде. Изо всех сил напрягая связки и стараясь говорить как можно выше, я наконец сумел выдавить из своей глотки какие-то звуки и даже сообщил Тое, что со стороны моряков такая точка зрения несправедлива. Она засмеялась, ибо говорил я с натугой и противным скрипучим голосом.

– Но иногда мы ведь действительно так поступаем, и моряки отчасти правы, – возразила она. – Видишь ли, порой корабли спасаются, и тогда мы, конечно, стараемся заманить моряков в море, чтобы нам самим не попало. Мы качаемся на волнах, расчесываем друг другу волосы и кокетничаем, как это делают все женщины в мире. И моряки обычно попадаются на эту удочку. Мы их не слишком обманываем – ведь мы действительно делим ложе с теми, кому удается уцелеть после кораблекрушения, пока они еще не слишком ослабли и не начали изнывать от жажды. Из моих сестер я одна еще девственница, потому что самая младшая в семье. И с тобой у меня это будет впервые.

Как только она это сказала, я сразу очнулся; мне уже начинало казаться, что подводный мир полностью овладел мною и мне никогда отсюда не вырваться; я прямо-таки ошалел от окружавшей меня дивной красоты, мне, собственно, и бежать-то никуда не хотелось. Однако после ее слов я понял, что, если мне удастся вновь вынырнуть на поверхность, почему-то оставшуюся далеко вверху, я снова окажусь рядом с Дракайной и спартанцами, которые соревновались в борьбе на палубе судна. Я жестом показал Тое, что хочу обратно, в тот мир, и она схватила меня за волосы.

– Не нужно бояться, – сказала она. – Мы ведь даже детей ваших вынашиваем на дне морском, так что они от рождения могут считаться утопленниками. – Заметив, что в моих глазах появился ужас, она попросила:

– Ну хоть поцелуй меня, прежде чем уйдешь, не то мне совсем стыдно будет перед сестрами.

Холодные гибкие руки ее обвили мою шею, прохладные губы легонько коснулись моих, и мне показалось, что меня всю жизнь мучил жар и самое лучшее – забыться в этой прохладе, охладить свой пыл среди ледяных, усыпанных снегом торосов северных морей, похожих на перья белых гусей, что плывут по свинцовым волнам между морем и небом…

Я не заметил, как оказался на поверхности, и помотал головой, стряхивая воду. Я хотел было глотнуть воздуха, но тут меня начало тошнить – морская вода изливалась из моих уст и ноздрей, точно струи фонтана из каменной статуи; вода была горько-соленой и мешала дышать.

Тут волна накрыла меня с головой, я вынырнул, отплевываясь и хватая воздух ртом, и попытался сообразить, хорошо лия умею плавать – разумеется, плавать, как Тоя, я не умел! – но мне казалось, что вряд ли Пасикрат бросил бы меня за борт, если б знал, что я плавать вообще не умею. Я не успел еще додумать эту мысль до конца, как уже плыл, хотя и не сразу понял, где нахожусь.

Было почти темно, и, пока я плыл, то взлетая вверх на гребне волны, то ныряя в пучину, на небе одна за другой зажигались звезды, образуя созвездия, которые здесь называют именами богов и животных. Я отыскал Большую Медведицу, а потом – Полярную звезду. Наш капитан говорил, что северный ветер для нас встречный, ведь нужно нам именно на север, так что Большая земля находилась на западе от нас, а остров Эвбея – на востоке. Я старался плыть так, чтобы Полярная звезда все время была у меня над правым плечом, надеясь выплыть на берег или отыскать судно.

Тоя вынырнула неподалеку, прыгая на волнах, точно с камня на камень, добралась до берега, остановилась там и стала надо мной смеяться. Когда ноги мои коснулись песка, она исчезла, и тихий смех ее сменился шелестом набегавших на берег волн. Довольно долго я, совершенно измученный, без сил валялся на песке, точно утопленник, однако жажда заставила меня подняться на ноги. Прислушавшись, я уловил бормотание ручейка, который словно рад был наконец добраться до моря и отдохнуть после долгого пути. Я отыскал ручей и вволю напился. Вдалеке я заметил красный огонек костра и услышал людские голоса, однако не пошел туда, а продолжал пить. (Не так давно я спросил Дракайну, кто из богов создал мир. Она сказала, что мир был создан Паном[150], четырехкрылым и четырехголовым божеством, которое одновременно имеет и мужские и женские черты. И до чего же был жесток этот Пан! Ведь из-за того, что он создал моря солеными, погибло так много людей!) Оказалось, что голоса принадлежали спартанцам с нашего корабля. Когда я это понял, то сразу догадался, что это Тоя привела меня к ним. А потом вспомнил, как наш капитан говорил, что Пасикрат собирался принести жертву в Фермопилах. И действительно увидел каменные колонны, алтарь перед ними, а на алтаре костер из плавника. Рядом стоял Пасикрат, держа за повод-быка, шею которого обвивала грубо сплетенная гирлянда. До меня донеслись слова:

– …и вступись за нас, великий Леонид, вступитесь за нас и вы, герои Фермопил, чтобы могли мы узнать, что за доля суждена рабу по имени Латро.

Ибо лишь богам да тебе, Леонид, известно, что он по-настоящему не был в числе побежденных и никто из богов не одарил его своей милостью. – Произнеся последнее слово, Пасикрат вонзил священный нож в шею быку и отправил жертвенное животное к покойному царю Леониду.

Разве можно было выдержать такое? И я не выдержал: шагнув в круг света от костра, я воскликнул:

– А боги говорят иначе, Пасикрат.

Я не помню своего прошлого, так что не могу сказать, много ли в нем было подобных ярких моментов. Вряд ли много. Когда эти могучие спартанцы, обычно такие гордые и суровые, изумленно разинули рты, точно малые дети, я мгновенно стряхнул с себя остатки усталости!

– Тебе было позволено бросить меня за борт, – сказал я, – исключительно для того, чтобы я смог поговорить с одной из нереид. Ее зовут Тоя. Однако теперь я вернулся и готов возобновить наш поединок. Ведь всем остальным предоставлялось по три попытки – не одна.

На мгновение воцарилась такая тишина, что потрескивание костра на алтаре казалось ревом пожара, пожиравшего город. В отдалении, где высился горный отрог Каллидром, послышался рев льва. Заслышав зверя, спартанцы тоже взревели – разом и так громко, словно хотели заглушить и грохот волн, и вой противного северного ветра.

Не успели смолкнуть их крики, как мы с Пасикратом сошлись, обняв друг друга крепче любовников. Только сейчас я понял, насколько он силен, да и он почувствовал мою настоящую силу. Сперва он попытался было поднять меня, но я держал крепко; потом я понемногу стал отклонять его назад. Я мог бы, наверное, сломать ему позвоночник, если б захотел – так жаждущий крови воин, выхватив у врага копье, в гневе переламывает его пополам. Однако я вовсе не жаждал крови Пасикрата; я хотел всего лишь победить в этом поединке, а потому просто швырнул его на землю.

Ио бросилась вперед, заливаясь радостным смехом, точно жаворонок. В руках она держала кувшин с вином и тряпицу, чтоб вытереть мне лицо.

Какой-то спартанец обтер лицо Пасикрату. Другой спартанец, года на два постарше, спросил:

– А жертвоприношение как же? Ведь этот поединок – наверняка святотатство!

– Мы отдаем должное Леониду, – сказал Пасикрат. – Точно так же когда-то отдавали должное Патроклу[151]. А жертвоприношение завершит победитель.

Когда мы снова сошлись, Пасикрат будто стал сильнее в два раза.

Казалось, мы боремся всю ночь напролет, однако же ни он, ни я так и не могли одержать верх.

Один раз, повернувшись лицом к огню, я встретился с ним взглядом, и тут снова проревел лев, но уже ближе и громче, точно военный рог, заглушивший крики спартанцев. Пасикрат оцепенел.

– У тебя из глаз смотрит лев! – задохнулся он.

– А у тебя – мальчишка, – ответил я и, подняв его над головой, пронес как можно дальше от алтаря, зашел в воду по колено и бросил в волны; Лев прорычал в третий раз и умолк.

Глава 37. ЛЕОНИД, ЦАРЬ СПАРТЫ.

– Услышь нашу молитву, – взывал я, вновь натянув свой хитон, заботливо сохраненный Ио, и опоясавшись мечом. На голове у меня красовался венок из полевых цветов. – Услышь, как мы оплакиваем тебя! – И подстрекаемый неведомо кем, я вдруг прибавил:

– Мы не победы просим, но мужества. – И бросил в костер кусок жира и бычье сердце, а спартанцы запели какую-то военную песню в ритме марша.

Жертвоприношение завершилось. Полдюжины рабов набросились на бычка с ножами и топорами и мгновенно разрубили его на куски. Вскоре каждый уже держал в руках палочку с насаженными на нее кусочками мяса. Нашлось и вино, и ячменный хлеб, и твердый сыр, и соленые оливки, и даже изюм и сушеные фиги.

– Сегодня самый лучший ужин с тех пор, как мы оказались среди этих ужасных спартанцев, – сказала Ио. – Везет тебе, Латро: ты даже не помнишь, что мы ели до сих пор!

– По-моему, ели мы не так уж плохо, – ответил я. Я был страшно голоден и с трудом заставлял себя жевать мясо, а не давиться целыми кусками.

– Да в общем, ничего, конечно. Но вот суп у них такой, что лучше его никогда и в рот не брать! Я скорее уж сама себе горло перережу, чем позволю кому-нибудь влить мне в рот этот их суп. – Ио встала, сходила к почти уже очищенной до костей туше бычка и принесла еще порцию жаркого на палочках. – Ах, это почти так же вкусно, как у Каллеос, а я нигде не пробовала более вкусной еды, чем у нее в доме. Знаешь, если ты хочешь еще мяса, то лучше сейчас пойди и возьми, а то там совсем мало осталось.

– Я лучше что-нибудь другое съем. Одним жареным мясом можно желудок расстроить.

– Подумать только, наша Дракайна пропустила такой роскошный ужин! – засмеялась Ио.

– Вот как? А где же она?

– На корабле осталась. – Ио показала на залив, где виднелся силуэт стоявшего на якоре судна. – Пасикрат решил, что ты утонул из-за ее колдовства. Во всяком случае, он так заявил, и если ты спросишь, не искал ли он козла отпущения, то я скажу, что выбрал он правильно. Вот она и сидит на корабле со связанными за спиной руками и кляпом во рту, чтобы больше колдовать не вздумала.

– Я должен немедленно поговорить с ним! – воскликнул я.

С куском хлеба в руке я подошел к костру, где сидел Пасикрат, и опустился на землю рядом с ним:

– Приветствую тебя, благородный Пасикрат.

– А, это ты, – откликнулся он. – Победитель! И все-таки раб. По крайней мере, пока. Не следовало мне опускаться до поединка с рабом! Боги наказали меня за это.

– Что ж, пусть для тебя я раб. Ты ведь у нас командир, тебе подчиняются все на борту. Но если я и раб, то никак не вспомню, чей именно. А пока что я твой слуга – я никогда не назову себя твоим рабом! – и пришел просить, чтобы ты освободил эту женщину по имени Дракайна. Она никакого зла мне не причинила. Или, может, она причинила зло тебе?

– Нет, – сказал он. – Мы освободим ее утром.

– Тогда позволь мне сплавать на корабль. Я передам страже, что ты приказал освободить ее.

Он с любопытством посмотрел на меня.

– Неужели ты поплывешь туда, если я разрешу?

– Конечно.

– Ладно, оставайся здесь. – Он повернулся к спартанцам и приказал одному из них:

– Возьми лодку и двух матросов, пусть выпустят эту женщину.

Скажешь, я велел, да привезешь ее сюда.

Спартанец кивнул, поднялся и исчез в ночи.

– Пойдем-ка со мной, Латро, – сказал мне Пасикрат. – Тебе известно, что здесь такое?

– Это место называют Теплыми Воротами, то есть Фермопилами, но почему – не знаю. Поскольку мы принесли жертву царю Леониду, я думаю, это герой, который здесь похоронен.

– Да, это герой, – сказал Пасикрат. – Когда наши воины откопали тело Леонида – точнее, куски, которые сумели отыскать, – то отослали его в Спарту. А Великий царь ехал во главе "своего войска с копьем в руках, на которое была надета голова Леонида.

Мы пошли дальше, и я спросил его, почему здесь пахнет тухлым яйцом, причем очень сильно, заглушая даже запах моря и водорослей.

– Это горячие источники. Они бьют из-под земли, исходя паром, и вода в них не чистая и холодная, как в обычных ключах, а вонючая, противная на вкус, зато способная исцелить от множества недугов. Во всяком случае, так говорят. Я-то впервые в этих местах, но знаю, что Фермопилы как раз и есть ворота к горячим источникам.

– Туда мы и направляемся? – спросил я.

– Нет, мы дойдем только до разрушенной стены. Мы уже ходили туда сегодня днем, до того, как ты вышел из моря. А теперь я и тебе хочу показать это место и рассказать, что здесь произошло. Ты, конечно, все забудешь, но, как мне кажется теперь, ты стал "ушами богов": они все слышат вместо тебя или берут себе твои воспоминания о том, что ты слышал, поэтому ты и забываешь все. А мне хочется, чтобы боги знали о подвиге Леонида.

– Это, наверное, вон там? – показал я. – Где сидит какой-то мужчина и расчесывает волосы? – Я хорошо видел его при свете луны; обнаженный мужчина этот был плечист и крепок и старательно расчесывал длинные темные кудри гребнем из светлой раковины.

– Ты видишь мужчину, который расчесывает волосы?

– Да, – кивнул я. – И еще одного – тот сейчас метнет диск. Но это, видимо, совсем не та стена, которую ты ищешь. Она ведь совершенно целая!

– Тебе, должно быть, духи привиделись, – сказал Пасикрат. – Здесь Леонид и его воины тренировались перед битвой – и готовились к смерти. Мы с тобой здесь совершенно одни, а стена, что перед нами, представляет собой груду камней. Ее разрушил Великий царь, когда привел свои орды.

– Значит, этот Леонид был убит здесь и вся армия Спарты уничтожена? – спросил я.

– У Леонида не было армии: всего лишь отряд в три сотни воинов и несколько тысяч рабов – он первым вооружил наших рабов. Еще у него была примерно тысяча весьма ненадежных союзников. Однако Судьи желали во что бы то ни стало удержать дорогу, которая шла вокруг Каллидрома, и он удерживал ее целых три дня и противостоял ордам Великого царя, пока не были перебиты все, кто с ним оставался. Погиб и он сам. Великий царь тогда насчитывал в своем войске три миллиона, из которых половину составляли настоящие воины, а половину – погонщики мулов и тому подобная шваль.

– Но это же совершенно невозможно! – воскликнул я. – Невозможно с такими ничтожными силами удержать проход в горах под натиском гигантского войска.

– Так думал и Великий царь. – Пасикрат вдруг повернулся лицом ко мне. – Возможно, мне показалось, но, по-моему, на руку мне упала слеза? Почему Ты плачешь, Латро, ты же не спартанец?

– Потому что чувствую, что видел эту битву. И должно быть, принимал в ней участие. Но я совершенно не помню ее.

В стене перед нами виднелась небольшая дверца; с моими последними словами она приоткрылась, и седобородый человек в латах вышел нам навстречу. Когда он подошел ближе, я заметил, что он одноглазый. Я описал его Пасикрату и спросил, не Леонид ли это.

– Нет. Наверное, прорицатель Леонида, Мегистий. Он знает языки всех животных. – Пасикрат говорил совершенно спокойно, однако страшное напряжение все же чувствовалось в нем, ибо он изо всех сил старался подавить страх и держать себя в руках.

Еще мгновение – и Мегистий уже стоял перед нами. Лицо его было бледным и печальным, но единственный глаз яростно поблескивал в лунном свете, точно глаз старого, полуслепого сокола. Он пробормотал что-то непонятное, провел рукой перед моим лицом и исчез.

А я оказался в первом ряду среди других воинов, вооруженных, как и я, двумя дротиками. На мне были шлем и доспехи, в руках – прямоугольный щит.

Обернувшись к своей сотне лицом, я закричал:

– Когда Бессмертные отступят, не будет для нас более высокой чести, чем защищать властелина Вселенной, повелителя четырех четвертей земного шара.

Великого царя Персии, Медии, Шумера и Аккада, Вавилона и Египта! Выполним же с честью свой священный долг и будем достойны нашего повелителя! – И все же я чувствовал полное равнодушие к произносимым мною громким словам.

Я знал, что говорю на своем родном языке и мои товарищи меня понимают, и сами звуки этого языка были для меня слаще музыки.

Вновь повернувшись, я понял, зачем выкрикивал эти призывы: тесная группа людей пыталась пробиться, вступив в рукопашную схватку и прокладывая себе путь сквозь толпы рекрутов, которых офицеры подбадривали кнутами. Впрочем, бояться было особенно нечего: врагов было не больше тридцати.

По моей команде воины одновременно метнули первый дротик, затем второй.

Дротики были значительно тяжелее стрел да и летели с большей скоростью, насквозь пробивая тяжелые щиты наших врагов и их латы. После первого броска полдюжины врагов осталось лежать на земле, после второго – еще больше; и тогда воины выхватили мечи.

Я снова скомандовал – и мы, сомкнув щиты, двинулись по склону холма с кличем: "Кассий!".

Человек, с которым сошелся я, был выше меня, в шлеме с высоким гребнем; его покрытая вмятинами кираса была позолочена. Он старался попасть мне в глаз, однако смотрел не на меня, а на Великого царя, который восседал на троне на вершине холма в тылу нашего отряда. Я был всего лишь препятствием на его пути к основной цели. Мне захотелось крикнуть, что я ничуть не хуже и тоже дорожу своей честью и жизнью, однако времени объясняться не было, да и дыхания не хватало.

Я с силой взмахнул Фалькатой и глубоко рассек его гоплон. Клинок при этом безнадежно застрял в рассеченной бронзовой пластине, и он одним поворотом руки вырвал его у меня из рук.

Обезоруженный, я все еще преграждал ему путь, отражая удары его меча щитом, однако, к сожалению, постоянно отступая. Воины справа и слева от него были убиты, упал и я, хоть и не знаю почему. Он бросился куда-то мимо меня, однако я вывернул руку со щитом и, не успев подняться, что было силы ударил его по спине.

Но почему-то в руке у меня оказался вовсе не щит, а край плаща. И сам я, как оказалось, спал, завернувшись в этот плащ. Я сел и протер глаза; в ушах все еще звучал грохот битвы. Всюду валялись ничком убитые в лужах собственной крови – но мертвецы вдруг стали превращаться в обыкновенных спящих людей, которые не только дышали, но и порой шевелились. Леонид показался мне умирающим костром. Я встал и увидел армию Великого царя, гордых всадников и съежившихся от страха рекрутов – все они будто таяли во тьме на склонах Каллидрома.

Больше я спать не мог, да мне и не хотелось. Я разжег костер и немного поболтал с Дракайной, которая тоже не спала. Она сказала, что Фальката – это имя, которое я дал своему мечу, и что не все подобные мечи носят такое имя.

Затем, вспомнив о карте побережья, которую рисовал нам капитан, и о том, как я боролся с Пасикратом на палубе, я быстренько описал все это в дневнике; не забыл я и о нереиде Тое, и о своем сне. Сейчас уже встала и маленькая Ио. Она прочитала мне, что написано на колоннах гробницы. Там три надписи. Первая гласит:

Пелопоннес! Четырехтысячное войско лучших да Миллиона три наемников презренных - И все мертвы.

Вторая:

Мудрец Мегистий здесь покоится в могиле, Он с нашим войском шел от берегов Сперхея, Предвидя смерть свою заранее. Но, однако ж, Он гибель предпочел, а господина не покинул.

Третья:

О, возвести всему Лакедемону: страну спасая, Мы тирана не молили о милости и пали, Подчиняясь родины законам.

Кто-то из моряков, услышав, как Ио читает эти стихи, которые нам с ней обоим показались прекрасными, сказал, что написал их один старик по имени Симонид[152], однако лично он со стариком этим не знаком.

Глава 38. ПОД ДОЖДЕМ В СЕСТ.

Весь день через палубу корабля перекатываются валы, а дикий ветер с Геллеспонта заваливает судно набок. Если бы он дул нам прямо в лоб, мы ничего бы не смогли поделать – как сказал капитан, нас просто захлестнуло бы волнами. Пока мы еще держимся, однако ветер действительно дует с севера, из тех краев, которые, по слухам, необитаемы из-за невероятного количества пчел. Итак, оттянув парус к правому борту насколько возможно, мы то на своей толстенькой "Навзикае" переваливаем через гребни волн на вздувшемся гневно море, то несемся со скоростью боевой колесницы. Вот сейчас мы проплываем мимо какого-то острова, который моряки называют Лодкой[153].

Если это и лодка, то лодка горящая, ибо именно здесь, по их словам, находилась кузня бога-кузнеца, и парусом для этой "лодки" служит дым, что поднимается над божественным "горном". Моряки говорят, что бог этот однажды сделал из металла себе помощниц, однако его чудесное творение было уничтожено аргивянами.

За исключением капитана, нескольких матросов и меня, все остальные на судне страдают от морской болезни. Капитан заверил меня, что ничего страшного в этом недуге нет и болезнь пройдет сама, как только немного успокоится море; он говорит, что это всего лишь шутки морского бога, который помогает сохранить на судах запасы пищи, не давая прожорливым пассажирам съесть все и заставляя их отдавать ему то, что они уже успели слопать.

Правду он говорит или нет, но морская болезнь сразила всех спартанцев, Ио, госпожу Дракайну и даже многих моряков. Поскольку лишь несколько человек осталось на ногах, каждый из них на учете, и я помогаю матросам, которые как-то умудряются держать курс: то налегаю на рулевое весло, то вместе с матросами натягиваю парус, то даже взбираюсь на мачту (что очень трудно, ибо дерево и канаты страшно отсырели), спуская или, наоборот, поднимая парус. А "Навзикая" продолжает то вставать на дыбы, точно Пегас, то рыть волны носом, как кабан, из-за чего обычно довольно нудный повседневный труд моряков превращается в настоящее, опасное и увлекательное соревнование с морем. Я думаю, сколь замечательна жизнь моряка, и мечтаю тоже стать членом этой команды, жить, как все моряки!

Однако капитану пока ничего об этом не говорю.

Ох, честное слово, море чуть не сыграло со мной чересчур злую шутку! Я стоял у перил, когда вдруг почувствовал, что палуба уходит из-под ног и я лечу в воду; однако волна тут же подхватила меня, подняла и вышвырнула на палубу чуть в стороне от грот-мачты. По счастью, я приземлился прямо на ноги. Теперь вся команда поглядывает на меня с особым уважением. Однако же я боюсь, что в следующий раз море, решив, что я возгордился, может швырнуть меня головой о палубу или же я позорно шлепнусь на задницу, и потому стараюсь вести себя скромно и вместе со всеми восхваляю дикое величие разгулявшейся стихии. А потом, стоило мне улучить минутку, я даже принес в дар богу моря монетку, которую обнаружил в уголке своего старого хитона – его Ио предложила мне надеть из-за проливного дождя.

К полудню пронзительный ветер принес еще и дождь. Капитану, подошедшему ко мне перекинуться парой слов, я случайно обмолвился о принесенной в дар медной монетке и заметил, что хоть это и ничтожная жертва, она все же, по-моему, была принята.

Он согласился с этим и рассказал мне историю (которую я на всякий случай записал) о царе Поликрате[154], которому так везло на войне, что он без труда покорял любой город и побеждал любую армию, посланную против него. Поликрат был союзником египетского царя, в те времена самого могущественного монарха на земле, и его большим другом. И вот однажды египетский царь забеспокоился о судьбе друга и сказал Поликрату: «Знаешь, если боги и возносят человека высоко, то лишь для того, чтобы потом низринуть его. Так мальчишки, развлекаясь, таскают порой кувшины на башню и сбрасывают их с самого верха. Я чувствую, тебе грозит беда или крупная неудача. Скажи, что тебе дороже всего?».

"Мое изумрудное кольцо, – отвечал Поликрат. – Оно досталось мне от отца. Благодаря удивительной красоте этого кольца все жители нашего острова стали считать меня великим человеком, стоило мне надеть перстень на палец, и сами попросили взять на себя заботу об их судьбе. С тех пор я и правил счастливо своей страной, о чем ты прекрасно знаешь".

"Прошу тебя, брось это кольцо в море, умилостиви богов! – посоветовал царь Египта. – Возможно, тогда они позволят тебе прожить жизнь до конца в спокойствии и мудрости".

Поликрат долго обдумывал совет друга, возвращаясь из Египта, а потом снял перстень с пальца и с молитвой бросил его в море. В честь прибытия царя подданные устроили великое празднество и поднесли ему множество даров – добычу, награбленную в сожженных его армией городах и на захваченных судах. Один принес богато украшенные латы, другой – ожерелье из золота и гиацинтов, третий – шелковый плащ, и так далее. Последним пришел бедный рыбак и сказал: "Великий царь, мне нечего подарить тебе, кроме этой рыбы, но она самая большая в моем сегодняшнем улове, и я очень прошу тебя: прими мой дар, ибо он от всей души".

"Конечно, с радостью приму, – весело ответил рыбаку Поликрат. – Сегодня ты будешь ужинать со мной вместе во дворце и сам увидишь, как твою рыбу подадут на стол".

Старый рыбак донельзя обрадовался, отошел в сторонку, вытащил свой рыбацкий нож и поспешил вспороть рыбе брюхо, желая подготовить ее для царских поваров. Но едва он сделал первый надрез, как из брюха выпало царское кольцо с изумрудом и покатилось к ногам Поликрата.

Увидев это, люди возликовали, ибо считали, что таким образом боги выказывают милость своему любимцу. Однако сам Поликрат заплакал: он понял, что жертва его отвергнута. И вскоре это подтвердилось: Поликрата коварно завлек и погубил один из сатрапов Великого царя, ибо Ксеркс в те времена еще не завоевал Египет и считал каждого друга египетского царя своим врагом.

Хотя ветер немного и поутих, но все же дул с достаточной силой, и еще до наступления ночи впереди, в пелене дождя, завиднелся темный берег.

Спартанцы прямо-таки взвыли от радости и потребовали немедленно высадиться на сушу. Капитан тоже был рад, хотя в этой части острова нет ни одной сколько-нибудь удобной гавани и здешние места считаются для судов опасными. И пока готовили шлюпку, капитан все пытался выкупить меня у Пасикрата, предлагая ему сперва четыре мины, потом пять и даже шесть, хотя последнюю сумму пообещал отдать целиком лишь через год.

– Вы его на берегу только зря загубите, – уверял он Пасикрата. – Он прирожденный моряк, самый лучший из тех, кого я встречал в жизни, да и боги к нему милостивы, что на море немаловажно.

– Да не могу я продать его, – отвечал Пасикрат, – сколько бы ты мне ни предлагал! Он принадлежит регенту, а не мне. Возможно, тебе даже лучше без него будет – ведь те, к кому боги милостивы сегодня, завтра могут стать опасными.

Под проливным дождем мы высадились на берег, и спартанцы, с одной стороны, рады были вновь оказаться на твердой земле, а с другой – злились и без конца ворчали, поскольку просто невозможно оказалось спасти от дождя вооружение и провиант. Я рассчитывал увидеть какой-нибудь город, однако сумел разглядеть в темноте лишь палатки и какие-то хижины; рядом виднелись вытащенные на берег корабли. Ио о Сесте совсем ничего не знала, так что я попросил Дракайну рассказать, что это за город, и узнал, что сам Сест находится примерно в сотне стадий отсюда. Дракайна, как и спартанцы, ужасно сердилась на дождь, однако выглядела восхитительно в мокром, облепившем ее тело хитоне; на ресницах ее повисли капли воды, сверкавшие как звезды, и даже ворчливые спартанцы смолкали при виде ее, выпячивали грудь и притворялись, будто дурная погода им совершенно безразлична.

Пасикрат стоял на высокой скале и с тревогой вглядывался в морскую даль. Я заметил это и спросил, в чем дело.

– Этот затяжной дождь свидетельствует о конце сезона судоходства, – ответил он. – Скоро начнут опадать листья, дожди польют еще сильнее, и будет трудно добывать провизию в прибрежных селениях. Возникнут сложности и с возвращением домой, когда мы возьмем этот город. – Он коварно улыбнулся и прибавил:

– Ты должен поторопиться! – Я не очень-то его понял, но Ио говорила, будто именно я должен обеспечить взятие Сеста во имя регента Спарты, хотя никто не знал, как именно я это сделаю.

Добирались мы до Сеста долго и страшно мерзли. Спартанцы кутались в свои алые плащи, а Дракайна наняла двух матросов и велела им сделать для нее носилки с пологом из парусины. Я, как мог, укрыл Ио своим плащом; может быть, именно потому, что мы жались друг к другу, нам было теплее, чем прочим.

– Как сильно ты выросла, девочка! – сказал я Ио. – Мысленно ты всегда кажешься мне гораздо младше и меньше ростом, однако посмотри, ты мне уже почти по грудь.

– Дети в моем возрасте растут быстро, – важно заметила она. – А во время странствий я много бываю на солнышке и дышу свежим воздухом, а также мне приходится много двигаться – всего этого большинство моих сверстниц лишено. Да и кормят нас неплохо, особенно хороша была еда на корабле Гиперида и в доме Каллеос. Каллеос, кстати, и дала тебе этот плащ, господин мой, чтобы ты мог и по ночам ходить с мечом, прикрывая его от стражи. Ты, конечно, этого не помнишь, но плащ появился у тебя как раз в ту ночь, когда Эврикл заявил, что сможет вызвать дух мертвеца.

– Кто такой Эврикл? – спросил я.

– Один человек, мы его когда-то хорошо знали. Волшебник. Теперь он, правда, куда-то исчез и, по-моему, уже не вернется. Каллеос, наверное, будет по нему скучать. У тебя дневник при себе?

– Да, в заплечном мешке. Вместе с твоей куколкой и одеждой.

– Кукла моя сломана. – Она вздохнула и пожала плечами. – Но мне бы все равно хотелось ее сберечь. А тебе не тяжело? Я могу и сама нести свои пожитки. В конце концов, я ведь твоя рабыня.

– Нет, уж такую-то "тяжесть" я могу нести сколько угодно. Вряд ли мой мешок весит больше, чем то, что тащат на себе спартанцы – шлемы, копья, латы, щиты!

– Зато у спартанцев есть рабы, которые несут их палатки и запас продовольствия, – заметила Ио. – А тогда, на Пелопоннесе, они заставляли рабов нести абсолютно все, кроме мечей. Не понимаю, почему они здесь этого не делают? Как ты думаешь? Может, боятся, что рабы уронят вещи в грязь, если поскользнутся?

– Велика беда! Они просто побьют рабов, если те что-нибудь уронят, вот и все, – сказал я. – Просто здесь уже территория империи, и спартанцы понимают, что на нас в любой момент может напасть конница Великого царя.

Ио подняла мокрое от дождя личико:

– Откуда тебе это известно, господин мой? Неужели ты начал что-то вспоминать?

– Нет. Я просто это знаю. Но вот откуда – понятия не имею!

– Тогда поскорее запиши все, как только мы доберемся до Сеста! Все, что вспомнишь о сегодняшнем дне, ведь потом меня может рядом и не оказаться. И еще, господин: я слышала, как капитан пытался выкупить тебя… Запиши, что ты никакой не раб, даже если…

– Я знаю, – сказал я. – Но я все равно очень хотел бы остаться у него на корабле. В портах бывают торговые суда из многих стран, а моряки – народ бывалый, так что…

– Так что ты мог бы отыскать свою родину, верно?

– Да. И потом мне нравится само это ремесло, хотя мне было бы и неловко бросить своего нынешнего хозяина…

Тут Ио знаком велела мне замолчать.

Мы так и не увидели городских стен. Тьма спустилась, прежде чем мы добрались до лагеря афинян и поставили свои палатки. Пасикрат, Ио и я устроились вместе с его рабами в одной из них. Дракайна ушла ночевать к двум спартанским воинам – наверное, чтобы никто ее не обидел.

На ужин были бобы, лук и хлеб, выпеченный из старого, зачерствевшего.

После целого дня, проведенного на марше и под дождем, такая пища показалась нам чересчур скудной, хотя пока что есть еще немного вина.

Спартанцы шутят, предлагая друг другу сбегать в Сест и добыть там еды; кое-кто из них, по-моему, потихоньку крадет продукты у наших соседей-афинян. Глядя на них, очень легко понять, почему между жителями Спарты и Афин царит такая вражда, хоть они и союзники в этой войне – "друзья", как это звучит на их языке. Союзники, по-моему, должны быть друзьями на деле, а не на словах.

Сегодня на небе ни звезд, ни луны, только тонкая туманная дымка. Я сижу у входа в нашу палатку, где у дымящего костра достаточно света, чтобы писать. Говорят, топливо кончается, однако сотня спартанцев и более чем две сотни вооруженных рабов уж как-нибудь обеспечат своего командира Пасикрата всем необходимым, так что я, не жалея, подбрасываю в костер дрова, как только он начинает догорать.

Я помню детство: мы тогда специально приберегали на дрова спиленные старые лозы из виноградника. Помню, как пела мать, присев на корточки перед очагом и помешивая что-то в небольшом черном горшке, как ласково она поглядывала на меня, словно желая узнать, нравится ли мне ее пение. Если отец был дома, то вырезал из тростника дудочку, и его дудочка начинала петь вместе с матерью. А бог наш – я только сейчас вспомнил о нем – назывался Лар[155]. Отец говорил, что Лар любит слушать пение моей матери. Помнится, я считал, что знаю о Ларе больше отца, и очень этим гордился (как это часто бывает с маленькими мальчиками). Я, например, знал, что Лар – это, собственно, и есть песня, что он существует как бы вместе с нею. Еще я помню, как лежал, укрывшись теплой волчьей шкурой, и смотрел, как Лар молнией летает от стены к стене, что-то напевая и поддразнивая меня. Я все пытался поймать его – и тут же просыпался и слышал пение матери у огня.

Глава 39. БОЕВЫЕ МАШИНЫ.

Повсюду на внешнем склоне холма торчат наблюдательные вышки и стенобитные орудия; возле каждого – по несколько сотен человек на случай неожиданных вылазок врага. Ксантипп, афинский стратег, объяснил мне, что варварам в Сесте нипочем не догадаться, когда именно начнется штурм города. Пасикрат, разумеется, попытался выяснить более точное время, однако Ксантипп только головой качал с умным видом да приговаривал, что у него "про запас" есть несколько вариантов и он решает, какой из них предпочесть. Мне показалось, что он еще и сам не решил, где именно начать штурм, потому что пока не обнаружил в крепости ни одного слабого места.

Впрочем, я запрягаю телегу впереди лошади. Сперва мне следовало бы рассказать, как мы утром с Пасикратом и Дракайной впервые пришли к этому Ксантиппу. Он оказался примерно моего роста, уже с сединой на висках, приветливый, но сдержанный на слова, что, по словам Дракайны, вообще свойственно представителям старинной афинской аристократии.

Ксантипп, впрочем, сердечно приветствовал нас и тут же пригласил в свою палатку, лишенную каких-либо признаков роскоши; пол был застелен старой парусиной, на которой стояли простые табуретки, видимо, сделанные здесь же, на месте.

– Мы очень рады, – сказал стратег, – что спартанцы решили присоединиться к нам. Меня поистине вдохновляет возобновление нашей старинной дружбы перед лицом общего врага! По всей видимости, остальные ваши корабли просто сбились с курса из-за вчерашней бури? Будем надеяться, что они благополучно прибудут сюда уже к завтрашнему дню.

– С какой это стати? – довольно грубо спросил Пасикрат. – Вам что, воинов не хватает?

– Отнюдь нет! Но вот чего мне действительно не хватает, так это дыры в крепостной стене. – Ксантипп хмыкнул и глянул на нас своими проницательными серыми глазами, словно приглашая посмеяться над этой шуткой с ним вместе. – Говорят, у них там всего каких-то пять сотен варваров! Ну и еще несколько тысяч эллинов, разумеется, да только я полагаю, что эти-то живо переметнутся на нашу сторону в случае удачного штурма.

Пасикрат согласно кивнул:

– Да уж, мы, эллины, такие. Не могу, правда, сказать этого о гражданах моего родного города. Значит, штурм начнется?…

– Как только пробьют стену. Я полагаю, где-нибудь через месяц. Могу ли я узнать, кто командует вашим войском: царь Леотихид или принц Павсаний?

– Ни тот, ни другой, – ответил Пасикрат. – И кораблей больше никаких не будет. Был послан только один – на котором мы и приплыли.

Невозможно было сказать, действительно ли Ксантипп был изумлен этим известием или просто искусно притворялся. По-моему, он настолько привык держать в узде собственные эмоции, что и сам порой не в силах разобраться, что именно чувствует – ярость или страстную любовь, – ибо ни одно чувство не может взять верх над ним.

– Я верный слуга регента, – Пасикрат, сняв с пальца кольцо с печаткой, подал его Ксантиппу, – и прибыл сюда от его имени.

– В таком случае позволь мне поздравить регента и всех вас с великой победой. С огромным удовольствием когда-нибудь поздравлю его лично. Ты, без сомнения, тоже сражался в первых рядах, а вот я, увы, был в это время в море с нашим флотом! С твоей стороны было бы чрезвычайно любезно отклониться на минутку от основной темы нашего разговора и описать мне – хотя бы очень кратко, ведь вы, спартанцы, славитесь своей лаконичностью, порою, на мой взгляд, довольно неуклюжей, – как именно происходило это сражение? Мне это интересно прежде всего как стратегу.

– С удовольствием, но позже, – сказал Пасикрат и снова принялся расспрашивать Ксантиппа, каковы успехи осаждавших, однако узнал крайне мало.

– Видишь ли, успехи невелики, – Ксантипп развел руками, – однако для нас самое главное – сохранить маневренность, которая позволит уловить наиболее благоприятный для штурма момент.

– И все же ты ожидаешь этого не ранее, чем через месяц?

– Или даже позднее. Но, разумеется, до начала зимы. Хотя все предзимье, возможно, мы проведем у стен Сеста. В городе осталось мало продовольствия, а жители его – далеко не спартанцы и не привыкли довольствоваться коркой хлеба и горстью оливок.

– Но твоим воинам сейчас уже пора было бы вернуться домой и сеять озимые.

– Все они в основном горожане, – улыбнулся Ксантипп. – К тому же, как вы, спартанцы, любите повторять, воинов у нас нет – есть лишь сапожники, каменщики, кузнецы и так далее. Что ж, видимо, и в этом есть свои преимущества.

– А вы, – не уступал Пасикрат, – утверждаете, что спартанцы совсем не владеют искусством осады! – Он взял себя в руки. – Извини, я ведь прибыл, чтобы передать тебе привет и слова уважения от регента…

– Считай, что уже сделал это.

– Хорошо. Только я должен сообщить, что у нас с собой запас провизии всего на несколько дней, и тебе придется взять моих воинов на довольствие.

Ведь вряд ли Афинам захочется испытывать на прочность дружбу со Спартой?

Итак, за корку хлеба и горсть оливок мы, спартанцы, поведем ваши войска на штурм Сеста. Вам нужно будет лишь последовать за нами.

Ксантипп все еще улыбался.

– Я с должным почтением принимаю твое героическое предложение.

– Ты увидишь, с каким воодушевлением твои воины последуют за моими гоплитами! – Пасикрат даже вскочил от возбуждения; тут же поднялись и мы с Дракайной. – Что же касается осады, то мы значительно лучше знакомы с этим искусством, чем ты полагаешь. – Он вытянул руку с растопыренными пальцами.

– Сосчитай их, Ксантипп. Уверяю тебя. Сест падет раньше, чем ты закончишь счет!

Ксантипп ответствовал по-прежнему спокойно:

– В таком случае, ты принес вдвойне приятные известия. Значит, мы получили от Спарты не только подкрепление, но и обещание взять город в течение пяти дней? Ты ведь не пять месяцев имел в виду, я надеюсь? Однако, прежде чем проститься с тобой на время, я бы хотел спросить: зачем ты привел с собой этих мужчину и женщину, явившись ко мне для конфиденциальной беседы? – И, не ожидая ответа Пасикрата, он обратился к Дракайне:

– Ты ведь из Вавилона, моя дорогая? Чудесный город! И славится своими красавицами. Еще до этой проклятой войны я не раз с удовольствием гостил там. И надеюсь туда вернуться, особенно если мои сограждане снова подвергнут меня остракизму, что, как мне кажется, вполне возможно.

– Спросить ты можешь, разумеется, обо всем, – процедил сквозь зубы Пасикрат. – Вот только ответа на этот вопрос не получишь.

Когда мы вышли из палатки, Дракайна сказала ему:

– Не стоило нам ходить с тобой вместе! Теперь за нами будут следить.

Пасикрат только фыркнул в ответ:

– Неужели ты, владея искусством магии, не можешь уйти из-под надзора каких-то торговцев? Кстати, как ты собираешься проникнуть в город?

– Да уж, во всяком случае, не превратившись в летучую мышь, как это представляешь себе ты! И вообще, без крайней нужды я в Сест идти не намерена. У меня пока что даже возможности не было оценить ситуацию.

– У меня тоже, – кивнул Пасикрат. – Ты права. Давай сперва обойдем город и осмотрим стены.

Дождь уже прекратился, но серые, тяжелые тучи висели, казалось, прямо над Сестом; пробираться приходилось по колено в грязи. Я заметил, что многие афинские воины уже надели зимнюю обувь, а мы по-прежнему были в сандалиях. На склонах дальних холмов виднелись печальные руины домов, некогда стоявших за пределами городской стены. Провалы, служившие подвалами и кладовыми, были заполнены черной водой, битый кирпич и обломки дерева усыпали все вокруг даже там, где афиняне проложили новые тропы и дороги.

Мы не прошли и двух стадий, когда нас бегом догнала Ио, шлепавшая по грязи босыми ножонками.

– Ну как Ксантипп? – спросила она.

Я сказал ей, что, прояви он хотя половину своей хитрости и изворотливости в отношении варваров, Сест пал бы в течение каких-нибудь пяти дней, как и пообещал Пасикрат.

– Он, верно, пообещал, что это произойдет благодаря спартанцам? Я права, Пасикрат?

Спартанец притворился, что не слышит ее, и продолжал идти впереди нас.

– Мы должны непременно проникнуть в город, – сказала Дракайна, обращаясь к Ио. – Ты умная девочка, так что держи ушки на макушке.

– Я и так держу, – шепнула Ио, – и могу провести вас в город, когда захотите, только бы слежки не было.

Дракайна изумленно уставилась на нее:

– Но как же?… Впрочем, не обращай на меня внимания. Расскажешь потом, когда мы будем одни. Нет, вы когда-нибудь видели такие стены? Да, действительно Сест крепко запер все побережье на замок после того, как Великий царь перестроил его!

– Значит, мы принесли ключик от этого замка! – заявила Ио. – Разумеется, если сон регента – правда. Пасикрат ведь собирается дня через два идти на штурм – так говорили спартанцы, когда вы ушли.

– Но если ключик лежит в ларце, – спросил я, – то кто отопрет этот ларец? Я пойду в город вместе с Дракайной.

– Но, господин мой, Дева послала тебя сюда, хотя ты этого и не помнишь, а я помню отлично, и сказала, что здесь ты найдешь своих друзей. Если ты пойдешь в город без меня, это может и не сработать. Я должна пойти с тобой вместе – ведь я принадлежу тебе и должна все запоминать для тебя.

– Ну вот еще! – прошипела Дракайна.

– Дракайна права, – сказал я. – Я не хочу просто так рисковать твоей жизнью, Ио. А потом я постараюсь перетащить тебя к себе.

Ио показала куда-то пальцем – явно чтобы отвлечь мое внимание:

– Вон река!

– Нет, – сказала Дракайна, – это пролив.

Через несколько минут мы уже были на его берегу. Как верно подметила Ио, пролив не превосходил размерами неширокую реку – мы видели, как работают на верфях у противоположного берега люди. И хотя на северо-востоке море казалось безбрежным, юго-западный вход в пролив все же просматривался. Вскоре у противоположного берега показалась трирема, точно рожденная этими скалами и летевшая по волнам на всех парусах, как на шести белоснежных крыльях, к тем военным кораблям, что осаждали Сест.

– Если там море, – удивилась Ио, – то почему же они не выгрузили припасы здесь? Здесь ведь гораздо безопаснее.

– Напротив, куда опасней, – возразил я. – Ведь на восточном побережье земли Великого царя.

Пасикрат молча наблюдал за триремой, потом промолвил:

– Именно здесь, малышка, храбрый Леандр переплывал пролив, чтобы повидаться со своей возлюбленной Геро… Но, я вижу, ты эту историю знаешь?

Ио кивнула и закончила:

– Только однажды ночью он утонул, и Геро бросилась с башни и разбилась.

Но я не знала, что это именно здесь!

Пасикрат снисходительно улыбнулся:

– Уверен, что в городе тебе показали бы и башню, и даже, видимо, пятна крови на мостовой.

– По-моему, до того берега совсем близко. Спорим, я тоже смогу переплыть этот пролив?

– Даже не думай об этом, – предостерег я ее. – Разве ты не заметила, как быстро плывет это судно? Там, должно быть, очень сильное течение.

– Мне, в общем-то, все равно, – сказала Дракайна, – можешь пробовать, если хочешь, да только хозяин твой прав, Ио. К тому же здесь часто случаются сильные штормы. Пасикрат, ты ведь тоже думал о том, что там, где проплыл один, смогут проплыть и другие, верно?

Спартанец кивнул.

– Но пловцы смогут иметь при себе лишь кинжалы. Хватит и дюжины гоплитов, чтобы легко справиться с целой сотней таких пловцов.

– Я думал совсем не о том, чтобы штурмовать Сест силами практически безоружных пловцов, – возразил Пасикрат. – Мне хотелось понять, откуда Ксантипп черпает свои сведения о положении в городе. – Он резко повернулся и пошел назад тем же путем, каким мы пришли сюда.

– В этом же проливе утонула и прелестная Гелла[156], – как ни в чем не бывало продолжала рассказывать Дракайна, обращаясь к Ио. – Ее именем его и назвали, когда она упала со спины златорунного овна в эти опасные воды. – Она улыбнулась девочке, точно горностай скворцу, хотя я чувствовал, что она очень старается казаться доброй.

– А этой истории я не знаю, – сказала Ио. – Пожалуйста, расскажи мне об этом златорунном овне.

– С удовольствием. Он принадлежит Воину и живет на небесах – между созвездиями Тельца и Рыб. Напомни мне как-нибудь в ясную ночь – я его тебе покажу. Однажды, давным-давно, овен спустился на землю, чтобы помочь двум малышам, Фриксу и Гелле, которых терпеть не могла их мачеха Ино. Арес, без сомнения, давно собирался сделать из маленького Фрикса героя. Ну а Ино теперь, между прочим, называется Белой богиней и представляет собой одну из ипостасей Тривии. Но тогда был послан овен, чтобы сорвать ее планы.

Став златорунным, он подобрался к ребятишкам, игравшим на лужку, и пообещал, что покатает их на спине. Они уселись на него верхом, овен высоко подпрыгнул и полетел по воздуху, однако, перепрыгивая через пролив, он прыгнул особенно высоко, и Гелла, не удержавшись, упала у него со спины и утонула. Именно здесь, как я тебе уже говорила.

– А что случилось с ее братцем? – спросила Ио.

– Овен отвез его в страну Эа[157], что на самом востоке Эвксинского моря, полагая, что там он будет в безопасности. Поручив воспитание мальчика тамошнему царю, он снял свою золотую шкуру, повесил ее на дерево и вернулся на небеса. Я, принцесса этой страны…

– Погоди минутку! Ведь все это случилось давным-давно!

– Мы проживаем не одну, а много различных жизней, – ответила Дракайна, – причем в разных обличьях. По крайней мере, некоторые из нас. Я была в стране Эа царской дочерью и жрицей богини Энодии. Ею я являюсь и в настоящее время. А тогда я не раз со страхом предупреждала своего отца, что он падет от руки чужестранца. И оказалась права. А поскольку Фрикс был там единственным чужестранцем, то это как бы полагалось сделать именно ему. Это я велела своему ручному питону сторожить золотое руно, а затем…

Тут мы догнали Пасикрата, который остановился и внимательно рассматривал одну из афинских боевых башен. Башня была глинобитной, укрепленной положенными крест-накрест бревнами.

– Детские игрушки, – заявил в итоге Пасикрат.

Я осмелился заметить, однако, что конструкция выглядит вполне прочной.

– Да? А как закончить ее строительство, когда вершина ее будет на уровне стены, откуда тебя станут осыпать градом камней и дротиков и поливать горячей смолой?

– Я бы, например, приставил к каждому строителю воина с большим щитом, – сказал я. – Гоплон достаточно велик, чтобы защитить двух человек от камней и копий, брошенных со стены. С той же целью можно использовать также повозку с особым образом укрепленной крышей, которая будет подтаскивать бревна. Да и большую часть всех работ можно было бы осуществлять с помощью такой повозки, если вынуть доски пола. А еще я бы поставил примерно на середине расстояния от башни до стены большое количество лучников и пращников, чтобы враги дважды подумали, прежде чем показываться на стене и метать в нас камни и копья. Прячась за парапетом, они могли бы стоять лишь в один ряд, зато наши лучники и пращники могли бы образовать четыре или даже пять рядов и на каждый пущенный со стены снаряд или дротик отвечать четырьмя или пятью залпами.

Пасикрат задумчиво погладил подбородок и промолчал.

Вскоре мы обнаружили как раз такую крытую повозку, о какой я только что говорил. К ней был прикреплен уже поврежденный таран; видимо, я заметил ее, когда мы шли к проливу, но даже не осознал этого, однако именно эти неосознанные воспоминания и заставили меня говорить с Пасикратом так уверенно. Я остановился и спросил людей, которые ремонтировали таран, каким образом он был сломан, и один из них показал мне на узкие ворота у основания стены.

– Мы пытались выбить их, – сказал он, – однако они сделаны из бревен, которые раза в три толще, чем наш таран, и поднимаются с помощью толстенной цепи. Так что, когда мы пустили таран в дело, они хлопнули воротами и сломали ему бронзовый наконечник – сам небось видишь.

Пасикрат действительно был еще очень молод, но до сих пор он ни разу не вел себя как мальчишка, однако здесь он забыл о своей суровости.

– Скажи им, скажи, Латро, как следует действовать! Я уверен, ты это знаешь! – вырвалось у него.

– Видимо, – сказал я, – они должны исхитриться и в следующий раз как-то поймать либо бревенчатые ворота, когда ими попытаются так же "хлопнуть", либо цепь, за которую их поднимают и опускают, и удержать их с помощью противовеса, который люди в крепости вместе с воротами поднять не смогут.

Вот, например, боевая повозка кажется мне вполне пригодной для этой цели; крыша у нее тоже из довольно толстых бревен, да и колеса из сплошного дуба и шириной с обе мои ляжки. К тому же они уже начали укреплять сам таран более прочным деревом. Если бы командовал ими я, то еще и к бокам тарана приделал металлические зубцы, как и к стенам повозки. Дерево сразу наденется на такой зубец, как только таран пробьет ворота.

Один из тех воинов, что укрепляли таран новым крепким брусом, оторвался от работы, подошел к нам и сказал:

– Меня зовут Иалт. Я здесь главный и весьма благодарен тебе за полезный совет; мы им непременно воспользуемся. Я верно слышал, этот спартанец называл тебя Латро?

Я кивнул:

– Да, так меня зовут. Во всяком случае, ваши люди.

– Наш лохаг сейчас вон где!… – Иалт показал пальцем на боевую башню. – Видишь, ее укрепляют спереди и с боков кожей, чтобы мокрая кожа потом смогла выдержать любой огонь, а он как раз руководит этой работой. Он, правда, способен заговорить человека до полусмерти, но в кожах разбирается отлично и знает, где их раздобыть.

– Гиперид! – крикнула Ио.

– Да, Гиперид… Да вы, я вижу, уже знакомы с ним. Он действительно рассказывал о каком-то рабе, которого звали Латро. Вроде бы он был порядочным простофилей, но нашему Гипериду явно нравился. Лохаг продал его одной гетере за несколько обедов – главным образом, по-моему, для того, чтобы та не пускала его больше на войну.

– Я бы в жизни не назвала Латро простофилей, хотя памяти у него хватает не больше чем на одни сутки, – возразила Дракайна и насмешливо глянула на спартанца. – Это весьма необычный человек – особенно в некоторых случаях, верно я говорю, Пасикрат?

– Все, даже самые немногословные из женщин, всегда говорят слишком много. – Пасикрат схватил Дракайну за руку и потащил прочь от Иалта.

Ио, которая все это время рассматривала башню на колесах, вдруг дернула меня за плащ:

– Посмотри-ка туда, господин мой! Вон, на лестнице! Это же наш чернокожий!

Глава 40. СРЕДИ ЗАБЫТЫХ ДРУЗЕЙ.

Сердце помнит, даже если в памяти не осталось ни следа от лица человека или его голоса. Чернокожий примчался к нам, что-то радостно крича и размахивая руками, и, хоть я и не помню, где мы встречались и почему я люблю его (впрочем, это явно где-то записано в моем дневнике), я до сих пор улыбаюсь, вспоминая об этой встрече. Ни секунды не задумываясь о том, как мне следует вести себя с ним, я обнял его, словно родного брата.

Мы долго орали что-то восторженное, лупили друг друга по спине и сжимали в объятьях, точно два борца. Потом наконец Пасикрат попытался задать чернокожему несколько вопросов, однако тот лишь улыбался да качал головой.

– Он все понимает… по крайней мере, большую часть, но говорить не может или не хочет, – пояснила Ио.

И тут Дракайна быстро сказала что-то на странном, гортанном наречии, похожем скорее на скрип и грохот мельничного жернова, а не на человеческую речь, и, к нашему с Ио огромному удивлению, чернокожий ответил ей.

– Твой друг говорит на арамейском языке[158], – сказала мне Дракайна.

– Правда, не так хорошо, как персы, но почти как и я сама.

– А ты спроси, где он его выучил, – велел ей Пасикрат.

Она снова заговорила с чернокожим и, получив от него ответ на все свои вопросы, сказала:

– Он говорит: "Три года я служил в армии. Мы шли пешим маршем из Нисы в Египет, из Египта через пустыню в Пурпуровую Страну, затем еще через многие страны. Однако царь моей страны не является подданным Ксеркса.

Просто Великий царь подарил ему золото, много разных красивых вещей и поклялся, что между нашими странами будет вечный мир, если наш повелитель пошлет в персидское войско тысячу своих воинов. Я оказался в первом отряде, состоявшем из ста двадцати юношей, все мы были родом из одной местности, и как раз в это время я научился арамейскому языку, желая понимать персидских военачальников". Я немножко сократила его рассказ, – прибавила Дракайна.

– Теперь спроси, как они встретились с Латро? – потребовала Ио.

– Он говорит: "Я видел, как его коснулся бог. Такие люди священны; кто-то непременно должен о них заботиться", – перевела Дракайна.

Ио начала было расспрашивать, где в это время был Гиперид, но Пасикрат велел ей помолчать.

– Он хочет вернуться на родину? – спросил он Дракайну.

Та не успела и рта раскрыть, как чернокожий кивнул и заговорил. Она перевела:

– Да, очень хочет. Он говорит: "Там мои отец с матерью, обе мои жены и мой маленький сынишка".

Пасикрат кивнул:

– Спроси, есть ли в этом городе его соотечественники?

– Он говорит, что точно не знает, но, видимо, нет. Он полагает, что если и были, то ушли на юг вместе с основной армией. Он говорит, что в ином случае они бы непременно хоть раз показались на стене, и он бы узнал их. Я думаю, он прав: его ведь прекрасно видно с крепостной стены, когда он работает возле боевой башни; должно быть, многие жители Сеста его заметили.

– Скажи, что я очень прошу его отнести в город одно мое послание.

– Но он принадлежит Гипериду! – запротестовала Ио. По-моему, она просто боялась вновь потерять чернокожего из виду, ведь мы только что нашли его.

– Гиперид, разумеется, отпустит его во имя благополучного исхода нашего общего дела. В крайнем случае твой Гиперид конечно же получит за этого раба компенсацию от Афин.

– Он говорит, что в таком случае Латро и девочка тоже должны пойти с ним, – сказала Дракайна.

Я улыбнулся, а Ио хихикнула и исподлобья глянула на Пасикрата.

Но тот не обратил на нее внимания и спросил:

– Это еще зачем?

Чернокожий отвечал очень долго, то прижимая руки к груди, то показывая подбородком на Ио, на меня и на Сест, а один раз даже изобразил, как натягивает лук.

– Он говорит, – перевела Дракайна, – что не станет исполнять твое поручение, ибо он не твой раб, да и вообще – раб остается рабом лишь до тех пор, пока находится при своем хозяине. Если же он вернется к персам, то снова станет свободным воином и уж в этом качестве ни за что не будет повиноваться тебе, пока ты не освободишь Латро и Ио. Он говорит, что ты, конечно, можешь силой заставить его пойти в Сест, однако, оказавшись там, он все равно не станет передавать твое послание, а сейчас просто солжет.

Даже Пасикрат улыбнулся в ответ на подобное заявление.

– Хотелось бы также напомнить тебе, – продолжала Дракайна, – что это меня ваш регент послал к варварам в Сест, а вовсе не какого-то чернокожего. И даже не тебя.

– И все-таки еще один помощник может оказаться нам очень полезен, тем более говорящий на их языке. Он, правда, слишком многого требует, но, надеюсь, цену можно и сбавить.

Я заметил, что с удовольствием отправлюсь в Сест, если чернокожий так на этом настаивает.

– А если я навсегда потеряю тебя, – покачал головой Пасикрат, – то что скажу нашему регенту? Нет уж, оставайся при мне, пока мы не возьмем город и не вернемся домой.

Заметив, что я рассматриваю боевую башню, чернокожий махнул рукой в ее сторону и что-то сказал Дракайне.

– Он хочет показать тебе ее, – перевела Дракайна.

– Что ж, с удовольствием посмотрю, – ответил я. – Пойдем, Ио. – Вслух я этого говорить не стал, однако мне показалось, что чернокожий намерен просить защиты у этого Гиперида. Я его совершенно не помню, но Ио, кажется, относится к нему очень хорошо, так что, возможно, чернокожий прав и нам лучше иметь дело с Гиперидом, чем со спартанцами.

– Ты, похоже, многое знаешь об искусстве осады, – сказал Пасикрат, когда мы подошли к башне. – Объясни, как пользоваться этой штукой.

Объяснять практически было нечего – и так было видно, что эта башня на колесах и сделана из дерева. Задняя стенка отсутствовала, чтобы уменьшить вес башни, а передняя и обе боковые были обшиты досками, чтобы отскакивали стрелы, и сверху еще и кожами, которые предохраняли доски от расщепления.

Прежде чем придвинуть такую башню к стене, кожи обильно смачивают водой с помощью тряпок, привязанных к длинным шестам. Кроме того, в самой башне к стенам подвешивают кожаные ведра с водой, чтобы находящиеся внутри люди могли вылить их на себя в случае пожара.

– Но ведь против такой башни враг выставит лучших своих воинов, – сказал Пасикрат.

– Да, разумеется, – согласился я, – однако и в башню обычно неумелых не сажают.

Чернокожий уже успел куда-то сходить и вскоре появился снова, ведя за собой лысого человека в кожаной кирасе. Лысый, похоже, был просто потрясен, увидев нас. Он широко улыбнулся и воскликнул:

– Да, никак, это Латро и маленькая Ио! Клянусь Стоящим богом!

«Гермесом» Вот уж не думал, что когда-нибудь доведется снова вас увидеть!

Почему же вы покинули Афины и как попали сюда? А тот поэт, Пиндар, тоже с вами?

Он погладил Ио по головке, и девочка нежно обняла его. Оба были настолько растроганы, что даже говорить не могли.

– Вряд ли ты помнишь Пиндара, Латро, – сказал наконец Гиперид. – Верно?

Наверно, и эту его девицу Гилаейру тоже не помнишь?

Тут вперед вышел наш спартанец.

– Я Пасикрат, сын Полидекта, являюсь здесь представителем принца Павсания, сына Клеомброта. Мой повелитель, регент Спарты, одержал славную победу в битве при Платеях.

– А я Гиперид, сын Иона, – представился Гиперид. Ио пояснила мне на ухо, что это значит: Гиперид из ионийцев и очень этим гордится, а Пасикрат из дорийцев. – Я командую кораблями "Европа", "Эйидия" и "Клития". Только сейчас корабли мои на берегу, – он мотнул головой куда-то на запад, – а большая часть команды со мною вместе строит эти боевые башни.

– Я слышал, – сказал Пасикрат, – что ты продал раба Латро одной афинской гетере?

– Это правда, я его продал Каллеос. – Гиперид помолчал, поглядывая на Пасикрата и Дракайну и словно решая, не причинят ли эти двое ему каких-либо неприятностей. – Незаконно, конечно, ведь женщинам в Афинах иметь собственность запрещено. Все ее имущество якобы принадлежит человеку, которого Каллеос называет своим племянником и каждый год платит ему безумные деньги только за право называть его так.

– У нас в Спарте более разумные правила – мы вранья не любим. Учти, теперь Латро и девочка принадлежат нашему регенту; твоя знакомая сама передала их ему.

– Ну так пусть сперва заплатит! – задохнулась от негодования Ио.

– Заплатит, можешь быть уверена. И запомни: у нас в Спарте детей, которые без разрешения встревают в разговор, секут кнутом. – Пасикрат даже не взглянул на Ио. Он не сводил глаз с Гиперида. – Выполняя здесь функции стратега спартанцев, я весьма заинтересовался твоей боевой башней. Неужели ты надеешься сделать ее такой же высокой, как крепостная стена? Ведь ты не можешь даже измерить высоту этой стены?

Гиперид прочистил горло и начал:

– При всем моем уважении к тебе, стратег, ни одно из твоих утверждений не верно. Во-первых, нужно, чтобы вершина башни была выше стены и наши лучники могли стрелять оттуда в противника на стене. Во-вторых, высоту крепостной стены измерить не так уж трудно. Мы ее уже определили. Иди-ка сюда, к передней стенке. – И Гиперид сам прошел туда, показывая нам пример. – Видишь эту дверцу? Когда ее опускают, она должна прийтись вровень с зубцами крепостной стены. Сзади есть лесенка, которую ты, возможно, заметил, и нашим людям стоит лишь взбежать по этой лесенке и спрыгнуть на стену.

– И все-таки, должно быть, нашелся такой смельчак, который сбегал с мерной рейкой к стене города, – не сдавался Пасикрат. – Впрочем, может быть, глубокой ночью…

– Нет, зачем же! – усмехнулся Гиперид. – Я сам измерил высоту стены, причем средь бела дня. Сперва я попросил одного лучника… вот, кстати, и он. Подойди-ка сюда, Оиор.

Огромный бородатый мужчина в широких штанах подошел к нам, шаркая ногами. В руке он держал молот; ни за спиной, ни на поясе у него не было и намека на колчан со стрелами. И все же я знал, что лысый Гиперид не ошибся: у бородача был зоркий взгляд лучника.

– Мы привязали к стреле тонкую бечеву, – продолжал Гиперид, – Оиор выстрелил, и стрела вонзилась в землю у самого основания стены. Мы отрезали веревку, и, подтащив стрелу к себе, измерили длину бечевы. Так мы узнали расстояние от того места, где стоял Оиор, до крепостной стены.

– Но это еще не высота стены, – возразил Пасикрат. – Разве что вам очень повезло, и вы…

– Нет, дело тут, конечно, не в везении. Мы воткнули в землю меч, чтобы высота его была ровно локоть, и, когда тень от стены достигла того места, откуда тогда стрелял Оиор, мы измерили длину отбрасываемой мечом тени и разделили длину бечевы на длину этой тени. В итоге и получилась искомая высота стены: сорок семь локтей.

Лучник Оиор улыбнулся мне и коснулся лба в приветственном жесте.

Когда мы вернулись в палатку, Пасикрат отослал Дракайну и Ио, а мне сказал, протягивая руку:

– Я вижу, ты снова носишь свой меч, Латро. Отдай его мне.

Я отстегнул меч и сказал:

– Смотреть ты на него можешь сколько угодно.

– Отдай мне свой меч, – повторил он.

Уже по его чересчур ровному тону я догадался, что он задумал.

– Нет, – сказал я и вновь пристегнул меч.

Он свистнул. Наверное, он давно задумал меня проучить, пока мы снова не отправились осматривать крепостные стены или не встретились с Ксантиппом, потому что рабы его появились мгновенно. У одного в руках было два дротика, а у второго – плетка "скорпион" с тремя хвостами. Они вынырнули у меня из-за спины, а сам Пасикрат тут же перекрыл второй выход, держа руку на рукояти меча.

– Твои люди могут убить меня, – сказал я, – но бить меня они не будут никогда. – Я вспомнил его слова о том, что эта Каллеос якобы продала меня регенту. – А если они убьют меня, что скажешь ты своему хозяину?

– Правду, – пробурчал Пасикрат. – Сест не был взят, ты проявил леность и вел себя нагло. Я попробовал дать тебе урок, но ты стал сопротивляться.

– Его гоплон был прислонен к стене палатки у входа. Заученным движением он ловко подхватил его и надел на руку. – А теперь отдай мне меч, плащ и хитон, – приказал он мне, – и будь благоразумен.

– Вот уж никто не считает вас, спартанцев, людьми благоразумными, – сказал я.

– Потому-то все и оказались нашими илотами или скоро будут ими. – Он глянул на своих рабов:

– Ну, Кейр и Текмар, давайте – только не смейте убивать его!

Оба его раба были недостаточно хорошо вооружены, чтобы захватить вооруженного мечом воина, так что случившееся в следующую минуту можно было бы назвать нелепым, если б это не было так ужасно. Первым на меня двинулся раб с плеткой, страшно щелкая тремя ее хвостами в воздухе и рассчитывая меня запугать. Я отступил назад и рубанул мечом по "хвостам" из воловьей шкуры. Он резко отшатнулся и напоролся на один из дротиков, который держал наготове стоявший позади него второй раб.

Самое ужасное – что при этом он остался жив и теперь буквально истекал кровью. Хватая воздух ртом, точно выброшенная на берег рыба, он выронил свою плетку и судорожно замахал руками.

Я подхватил плетку, успев краем глаза заметить бросившегося на меня Пасикрата. Кнутовище оказалось из какой-то тяжелой и плотной древесины, а "хвосты" самой плетки, с наконечниками из свинца, извивались так, словно готовы были удушить человека. Что было силы я хлестнул плетью Пасикрата по ногам.

Однако он оказался проворен и успел закрыться щитом, так что кнутовище грохнуло по бронзовой пластине его гоплона. Тогда я рубанул сверху вниз Фалькатой – это наиболее мощный удар, – и снова он оказался ловчее меня и успел поднять щит, хотя клинок прорезал бронзу, точно кусок сыра, до середины и так же легко вышел наружу.

Пасикрат пронзительно вскрикнул. Его вопль был похож на женский, хотя бросился он на меня с яростью настоящего мужчины и заставил отскочить в сторону.

Я коснулся локтем стенки палатки и заметил свой свиток. Он лежал на тюфяке, совсем рядом со мной, так что я быстро наклонился и схватил его.

Чем, видимо, и спас себе жизнь: дротик просвистел прямо у меня над ухом, чуть задев его, и этот звук я ощутил как удар. Из рассеченного уха ручьем полилась кровь.

Дротик рассек стенку палатки, я бросился в эту дыру и побежал на восток, мимо палаток, прямо через поля – куда-то по направлению к Персеполису, как мне казалось, в самое сердце Империи, хоть и сейчас не знаю, откуда мне известны эти географические названия.

Добравшись до холмов, я отыскал какую-то впадину и рухнул на землю, ибо бежать больше не было сил. В голове стучало, в ушах слышался странный шум, будто мчался разлившийся в половодье огромный поток. Вскоре серые тучи, висевшие низко над землей, рассеялись, и показалось солнце, похожее на алую монету. Я мхом унял кровь, текшую из рассеченного уха, вытер палой листвой измазанный в крови клинок и, развернув свой свиток, прочел из него достаточно, чтобы узнать, что должен непременно продолжать записи.

Потом я некоторое время писал, отдыхая и прислушиваясь, нет ли погони.

Но погони не было. Я решил снова бежать на восток, когда взойдет луна.

Главное – не забыть, что я беглец и от кого убегаю. "Я должна помнить все для тебя", – так сказала Ио, когда мы рассматривали с ней боевые осадные машины афинян. Жаль, что сейчас Ио со мною нет.

Глава 41. МЫ – В СЕСТЕ.

Да, я был послан сюда богиней, и никакой это не сон. Как легко было бы написать, что мне все это приснилось! Многие так и делали. Однако я уверен, что богиня не снилась мне, ибо она-то меня и разбудила.

А до ее появления мне снился сон о любви, и у женщины в этом сне были волосы цвета воронова крыла, а может, мне так казалось при лунном свете.

Глаза ее горели желанием, она сама льнула ко мне, направляла меня. В темных и спокойных водах озера отражались тысячи звезд; на его берегах мужчины в рогатых шутовских масках совокуплялись с женщинами в венках из виноградных лоз; гремели бубны и тамбурины.

А потом я проснулся.

Та черноволосая женщина мгновенно исчезла, музыка смолкла. Мое рассеченное ухо горело. Вокруг высились темные мрачные скалы, воздух был холодный, влажный, в нем чувствовалось приближение зимы и, снегопадов. Я слышал бормотание ветра среди дубов, и мне вдруг показалось – не знаю почему, – что ветер высказывает вслух мысли самого Зевса, верховного бога, которому мало дела до простых смертных. Мне показалось, что бог этот безумно зол и черные мысли обуревают его – ветер будто повторял все время одно-два слова, точно призывая кого-то к мести.

Я сел, и ночь тут же стала самой обычной. Ветер продувал насквозь дубовую рощу; молодая луна висела низко на западе. Где-то вдалеке завыл волк. Руки и ноги мои сводило от холода и неподвижности, однако я не стал снова укрываться плащом – напротив, у меня возникло желание немедленно встать и бежать, спасаться от грозной опасности. Я уже не помнил, от чего, собственно, бежал в горы, от чего спасался, но все сильнее ощущал неведомую угрозу. Я потянулся и увидел у своих ног этот свиток; я еще помнил, как засунул его в укромное место среди камней.

Я хотел поднять его и охнул от ужаса, чуть было не закричав во весь голос: я стоял на самом краю пропасти. Всего несколько минут назад я спал здесь, ни о чем не подозревая, хотя любое движение могло бросить меня в этот бездонный колодец! Пропасть была так глубока, что дна ее не достигали ни серебряный свет луны, ни сияние звезд. Весь дрожа, я бросил туда камешек и прислушался, но так ничего и не услышал, напрасно напрягая свой слух и слыша лишь тяжкие удары собственного сердца.

Хотя мой камешек так и не достиг дна той пропасти, в глубине ее вдруг что-то шевельнулось. Стены-то в ней, по крайней мере, были, и по этим стенам метались странные белые и светло-зеленые проблески, не слишком яркие и какие-то далекие. Порой они напоминали муравьев на стенах запечатанной гробницы, порой будто перелетали бесшумно с одной стены на другую, подобно летучим мышам, поблескивали и мерцали.

– Ты бы, конечно, и так нашел меня, – сказал вдруг кто-то у меня за спиной, – но я пришла сама.

Я обернулся и увидел девушку лет пятнадцати, сидевшую на камне. Ее наряд был соткан из мрачноватых осенних листьев, желтых, зеленоватых, красно-коричневых, а чело украшала диадема с черным камнем. Хотя сидела она спиной к лунному свету, я ясно мог видеть ее лицо: оно напоминало лицо голодного и больного ребенка, как у тех девочек и мальчиков, что торгуют собой в нищих кварталах больших городов.

– Скоро ты удивишься тому, что произошло с твоей книгой, – сказала она.

– Я сохраню ее для тебя; но теперь возьми свой свиток и уходи от моего порога.

Когда она говорила, мне было страшнее, чем на краю той пропасти; возможно, если бы не страх, я бы не подчинился ее приказу.

– Я уже свернула твой пергамент, причем очень туго, и связала бечевкой; там же и твой стиль. А теперь сунь свиток за пояс. Тебе придется немало потрудиться, прежде чем ты снова начнешь делать записи.

– Кто ты? – спросил я.

– Называй меня Девой, как называл во время нашей с тобой первой встречи.

– Так ты богиня? Я не думал…

Она горько усмехнулась:

– Что и боги вмешиваются в войну людей друг с другом? Теперь уже не так часто. Но Незримый слабеет, а мы стали достаточно сильны. Мы никогда не исчезнем полностью из вашей жизни.

Я склонил перед ней голову:

– Как могу я служить тебе, Дева?

– Прежде всего отпусти рукоять меча. Поверь, против меня твой меч бессилен.

Я опустил руку.

– Во-вторых, поступай так, как велю тебе я, и облегчишь мне заботу, которую, желая помочь матери, я взяла на себя. Ты, конечно, не помнишь, однако некогда я дала тебе обещание: вернуть тебя к твоим прежним друзьям.

– Значит, ты проявила большую доброту, чем я того заслуживал, – сказал я, заикаясь от вспыхнувшей в сердце радости.

– Я делаю это ради своей матери, а не ради тебя. И ты вовсе не должен благодарить меня. Как и я ничем тебе не обязана. Если бы ты позволил Пасикрату побить тебя, как и прочих рабов, моя задача была бы куда легче.

– Я не раб, – возразил я.

Она снова улыбнулась.

– Как же так, Латро? Значит, ты даже и не мой раб?

– Я твой верный слуга и последователь.

– И как всегда, велеречивый. Запомни, Латро: никто из людей не может сравниться с богами. Даже в лести и фальши.

– Ты говоришь, что некогда пообещала отправить меня к моим близким.

Если это обещание было фальшивым, лучше убей меня сразу.

– Обещание свое я сдержу, – сказала она и облизнула пересохшие губы. – Но я голодна. Чем ты одаришь меня, когда я исполню твое желание, Латро?

Увижу ли я гекатомбу, когда сотня быков исходит дымящейся кровью на моих алтарях?

Я покачал головой.

– Я бы и рад был сам перерезать глотки всем этим быкам да еще и пел бы при этом, да только их у меня нет. Нет и денег. Все, что у меня есть, – при мне, ты это видишь сама.

– Ну да, книга, меч, пояс воина, сандалии и рваный хитон… И разумеется, твое тело, но его я у тебя не попрошу: все равно оно скоро станет моим. Ну а скажи, готов ли ты положить на мой алтарь все остальное?

– Все, что ты захочешь!

– И даже Ио?

– Кто такая Ио? – спросил я.

– Рабыня. Говорит, что твоя. Ну что, отдашь мне ее по собственной доброй воле?

Я с трудом заставил себя утвердительно кивнуть.

– Только сперва покажи мне ее, богиня.

– Ах вот как? Ладно, я не стану просить у тебя Ио. Не стану просить и твою книгу, и меч, и все остальное. Я облегчу тебе задачу: подари мне волка.

– Всего лишь волка? – Душа моя встрепенулась от радости. – О, как ты великодушна, как милостива!

– Так многие говорили. Да, я прошу всего лишь волка. Однако волк этот посвящен моей матери, и ты тоже знал бы о нем, только ты все забываешь.

Итак, я сама позабочусь, чтобы вы с ним встретились, и помечу его своим знаком, чтобы ты мог отличить его.

– И об этом я не забуду?

Она указала мне пальцем: там, передо мной и встающим солнцем, высился холм, однако я сразу понял, что волк – за этим холмом.

– Летом дни были длинными и вечерняя заря встречалась с утренней. Но теперь дни становятся все короче; когда снова завоют волки, ты не забудешь ни меня, ни мои слова. И вот что еще помни: когда волк бросится на тебя, ты не испугаешься. Это он и есть.

– С радостью выполню твою волю!

– Ну, не то чтобы с радостью. Особенно когда время придет. А теперь ты прежде всего должен вернуться к тем стенам, от которых бежал, причем до восхода солнца. Успеешь?

– Но уже заря, – сказал я. – Разве я могу бежать так быстро? Я бы побежал, если б мог.

– Враги жаждут твоей крови. Будь осторожен. Когда взойдет солнце, тебе встретятся женщина и ребенок, идущие рука об руку. Отдай свой меч ребенку.

Понял?

– Я так и сделаю.

– А когда отыщешь того волка, схвати его за ухо, быстро перережь ему горло и произнеси мое имя. Ступай. Когда сделаешь, что я велела, исполнится и мое обещание.

Город был едва виден где-то на западе, однако я почему-то хорошо различал его серые стены, насупившиеся сотнями башен над лагерем осаждавших. Я бросился бежать, и город скрылся из виду. Я скользил по камням, огромными прыжками пересекал покрытые жнивьем поля и действительно очень быстро оказался среди знакомых палаток.

Воины пробуждались ото сна; хрипло играли трубы; люди потягивались, зевали, надевали латы, опоясывались мечами, брали в руки копья и щиты с изображением перевернутого быка, знака Афин, и строились; их неровные ряды окриками подравнивали эномотархи[159]. Кое-кто с любопытством посматривал в мою сторону, и я помахал свитком над головой, чтобы считали, что я просто гонец; никто не остановил меня.

Пробежав лагерь насквозь, я оказался в предместьях Сеста, где раньше во множестве располагались жилые дома и торговые ряды. Теперь все было сожжено – не знаю, осаждавшими или осажденными. Повсюду высились боевые башни и крытые повозки, осадные насыпи из земли и бревен. На каждом шагу путь преграждали груды камней и черепицы на месте рухнувших строений. Я заметил в развалинах щербатый котелок, рассыпавшуюся нитку коралловых бус и задумался о горькой судьбе живших здесь несчастных женщин, которых, скорее всего, никогда не увижу.

Вскоре я оказался на расстоянии полета стрелы от городской стены, о чем меня вежливо предупредил лучник сверху, а потом выстрелил. Стрела просвистела у самого моего лица и воткнулась в потемневшую землю, так что я покрепче засунул свиток за пояс и снова бросился бежать.

Солнце было уже довольно высоко, а ведь Дева сказала, что я должен отдать свой меч ребенку, "когда взойдет солнце". Это представлялось мне совершенно невозможным, но я все бежал, точнее, трусил, огибая крепость по периметру в поисках женщины с ребенком.

Мне очень хотелось бежать поближе к стене, чтобы как-то уменьшить путь, однако в меня еще два раза выстрелили лучники со стены и промахнулись, хотя их тяжелые стрелы воткнулись в землю почти у самых моих ног.

Я проделал уже половину пути вокруг города, когда наконец увидел их – женщину в пурпурном одеянии и девочку в рваном сером пеплосе. Они шли рука об руку в тени под стеной и так близко от нее, что сверху их легко могли бы забросать камнями.

Вдруг лежавший на земле раненый воин вскрикнул и бросился на меня с мечом. Я подивился его мужеству, ибо у него по локоть была отрублена левая рука и кое-как наложенная повязка вся пропиталась кровью. Однако нужно было защищаться, и я выхватил меч, не успев даже вспомнить слова Девы, которая, возможно, хотела, чтобы я сразился с этим одноруким без оружия.

Наверное, это было бы справедливо – он конечно же был слишком слабым соперником после такого ранения. Я не стал с ним сражаться и подбежал к женщине с ребенком. Повернув меч рукоятью вперед, я протянул его девочке.

Она взяла его сразу и охотно. Но, обернувшись, я увидел, что однорукого воина уже преследуют другие. Один из преследователей упал – стрела вонзилась ему прямо в горло, – но двое других успели схватить однорукого, вырвали у него меч и отшвырнули оружие прочь. Солнце уже буквально заливало все своими золотыми лучами, вынырнув из-за городской стены и высоко поднявшись над нею – точно взошло второй раз за день.

И тут со стены на нас бросились воины – со щитами и в латах. Они окружили нас и втащили в какую-то дверь, так глубоко утопленную в стене, что она была совершенно незаметна снаружи. Дверь отворилась, и мы оказались в осажденном городе. Двух-, а то и трехэтажные дома теснились вдоль узкой улицы; многие из них примыкали к крепостной стене. Наши захватчики ничем, казалось, не отличались от тех, с кем мы воевали против них; однако попадались в Сесте и совсем не похожие на эллинов воины, с черными, а не русыми, курчавыми бородами и в просторных штанах – желтых, синих или зеленых.

Нас отвели в цитадель, потом женщину от нас отделили, а у меня отняли мой меч. Сейчас мы с Ио (ибо девочка оказалась той самой маленькой рабыней, которую Дева просила принести ей в жертву) сидим взаперти и под охраной, и я по ее настоянию пишу свой очередной отчет.

Глава 42. Я ОДЕРЖАЛ ПОБЕДУ, ХОТЬ И НЕ БЕЗ ПОМОЩИ БОГИНИ.

Я одержал победу над тремя воинами, охраной сатрапа из Суз. Все эти воины были эллинами, хотя в Сесте правят отнюдь не эллины, как объяснила мне Ио. Она говорит, что на этом берегу повсюду эллинами правят персы.

– Тем лучше для этих эллинов, – сказал я, – ведь персы мудры и справедливы, а эллины горды, скупы и непокорны. Возможно, они действительно умны и образованны, однако совершенно не сознают своих обязанностей по отношению к государству и его правителю.

Она согласилась со мной, а потом спросила шепотом, не думаю ли я, что нас подслушивают.

– Но я сказал так совсем не потому, – возмутился я. – Я действительно так думаю, это истинная правда!

– Однако я и сама эллинка, господин мой.

– Я имел в виду мужчин. Женщины у эллинов, пожалуй, несколько лучше, хотя и они весьма своенравны и распущенны.

– Ты говоришь так только потому, что женщин видел в основном в доме Каллеос! Ты ее помнишь? А Фаю? А Зою или еще кого-либо из гетер?

– Нет. Но я отлично представляю себе и эллинов и эллинок. – Зря я так резко говорил с нею! Нужно постараться впредь избегать колкостей. – Вот дети у них действительно очень красивы и добры.

Ио улыбнулась.

– Я единственный ребенок, с которым ты имел дело, Латро. Хотя ты, возможно, в чем-то и прав относительно взрослых эллинов. А о персах ты много знаешь?

– Это ведь персы командуют воинами, которые взяли нас в плен? Я уверен, что не раз видел их и прежде, но не могу припомнить, где и когда.

– А я видела их еще в Фивах. Они говорят на другом языке и прячут своих женщин подальше от чужих глаз, да и обращаются с ними куда строже, чем, например, жители Афин. Вчера одного из персов я видела на стене. Тогда-то я и догадалась, как помочь Дракайне пробраться в Сест.

Я спросил, не Дракайной ли зовут ту женщину в пурпурном плаще. Ио кивнула.

– Да. Она хотела пробраться в город, чтобы вступить в переговоры с персами от имени регента, да не знала, как это сделать. Вчера, когда вы с нею и Пасикратом бродили у крепостной стены и рассматривали башню на колесах, я заметила на стене перса, который явно следил за Дракайной.

Шапка его была вся изукрашена самоцветами, пальцы в перстнях, и драгоценные камни так сверкали, что я поняла: он важная персона. А по тому, как хищно он высматривал Дракайну, сразу стало ясно, что, как только она подойдет чуть ближе к стене, он прикажет своим воинам схватить ее. А потом, когда ты подрался с Пасикратом и убежал, я решила пойти в город вместе с Дракайной и попробовать помочь тебе. Спартанцы ведь скорее всего просто убьют тебя, если поймают.

– Кто такой этот Пасикрат? – спросил я; неприятно было слышать, что я от кого-то убежал.

– Он здесь главный среди спартанцев, – сказала Ио. – Или был главным. Я расскажу тебе, если хочешь, но потом ты все-таки лучше прочти о нем в своей книге. Времени-то у нас будет больше чем достаточно.

Не успела Ио договорить, как дверь широко распахнулась. Я ожидал увидеть воинов, вроде тех, что привели нас сюда, и, возможно, во главе с персидским офицером, однако вошли варвары в длинных штанах и с замотанными тряпками голевами. Я обнаружил, что откуда-то знаю, как они должны выглядеть и как будут вооружены. Но все же, поскольку я не уверен, что снова вспомню это, лучше кое-что запишу в дневник.

Персы не закрывают только лицо и руки, все остальное спрятано под одеждой; порой они закрывают и лицо – натягивают на него платок, повязанный на шею, чтобы предохранить нос и рот от пыли. Обуты они не в сандалии, а в высокие башмаки (которые, по-моему, на редкость неудобны), так что невозможно увидеть даже кончики пальцев. Эллины тоже любят яркие цвета, однако одежда у них в основном одноцветная, отделанная разве что каймой по краю. А в одежде персов полдюжины различных цветов и оттенков. И доспехи у них слишком легкие, даже стражники, что пришли за нами, едва прикрыты латами.

Их копья в длину не превосходят человеческого роста. На другом конце копья у них вместо второго наконечника, которым можно воспользоваться, если копье сломается, нечто вроде железного шара. Что, по-моему, достаточно разумно, ибо такое короткое копье стало бы совершенно непригодным, а железный шар позволяет персидскому воину превратить свое сломанное копье в некое подобие булавы. Из-за этого шара центр тяжести у персидского копья иной, и персы держат его иначе, чем эллины.

У персов всегда при себе луки и колчаны со стрелами. По-моему, они больше всех других народов любят стрельбу из лука. Их луки сделаны из дерева и рога, скреплены с помощью сухожилий и выгибаются как бы в обратную сторону, когда тетива не натянута. Стрелы длиной примерно с руку, с железными наконечниками, и оперение у одних голубое, а у других серое.

Стрелы персы носят в колчане вместе с луком.

Персидские мечи короткие и прямые; клинок обоюдоострый, резко суживающийся на конце. У тех воинов, что пришли за нами, на бронзовых эфесах мечей изображены львиные головы. А у Артаикта, к которому они отвели нас потом, львиная голова на рукояти меча сделана из золота. Это очень красиво, хотя, по-моему, мечи персов больше похожи на длинные ножи – их хорошо метать, а для настоящей битвы они не пригодны.

Некоторые из персов даже и мечами не вооружены, а имеют при себе боевые топоры с длинной ручкой. Между прочим, я бы тоже предпочел такой топор, если бы мне предстояло выбирать между ним и персидским мечом. Те, кто вооружен такими топориками, носят на поясе ножи.

У Артаикта седая борода и жесткий взгляд темных глаз, кажется, еще более темных, чем у остальных его соплеменников. Его тюрбан расшит самоцветами, а на руках – множество перстней, так что я решил, что именно Артаикта видела Ио тогда на стене. Женщина, которую Ио называет Дракайной, теперь сидит справа от Артаикта, но не скрестив ноги, как он сам, а как бы полулежа, в изящной соблазнительной позе, демонстрируя всем свою привлекательность и красоту. Когда мы вошли, она прикрыла нижнюю часть лица краешком разноцветного шарфа.

Артаикт обратился к ней на неведомом мне языке, и она, кивнув, ответила ему по-эллински:

– Как сказал мой господин, так и будет.

Тогда Артаикт снова обратился к ней – теперь тоже на языке эллинов:

– Ваш язык более гибок, особенно в подобных переговорах. Они ведь не понимают нашего языка?

– Нет, господин мой.

– В таком случае объясни им, зачем их привели ко мне.

Дракайна повернулась к нам; казалось, будто она смотрит на нас из окошка, которое далеко-далеко от земли, и все же я видел, что она глаз с меня не сводит.

– Я рассказала моему господину, как ты обошелся с Пасикратом. Я также поведала ему, что ты без труда мог бы положить в поединке троих. У моего господина в охране есть и уроженцы Сеста, а не только персидские воины, так вот, трое эллинов вызвались драться с тобой. Но не на копьях, а врукопашную, как спортсмены во время панкратиона[160]. Ты знаешь этот вид борьбы? Никакого оружия, кроме собственных рук.

Я хотел было спросить, что же такого я сделал с Пасикратом (ведь, по словам Ио, я от него убежал!), но тут Артаикт хлопнул в ладоши, и в покои вошли трое воинов. Все они были примерно моего роста, с отлично развитой мускулатурой – короче, мужчины в самом расцвете сил.

– Это нечестно! – запротестовала Ио.

Дракайна кивнула, соглашаясь с нею.

– Ты права, но жители Персии не любят напрасного хвастовства, а я, к сожалению, совсем об этом позабыла. Когда они слышат похвальбу, то для них дело чести – заставить хвастуна вести себя достойно, даже если хвалился не он сам, а кто-то другой ставил его в пример прочим. Кроме того, мой господин, видимо, считает Латро бывшим моим любовником, хотя мы обе с тобой знаем, что это вовсе не так.

– Если б твоя воля, было бы так! – горько сказала Ио.

Я пока рассматривал тех троих. Если убить вожака, то остальных это несколько охладит. Часто посредине стоит именно вожак, однако во время поединка самое почетное место – на правом фланге. Снимая пояс, я пробормотал:

– О Дева, помоги мне!

И сразу же дверь снова отворилась, и вошли еще двое мужчин, тоже с обнаженными торсами. Оба не были особенно крупными и мускулистыми, однако первый из вошедших был так красив и так хорошо сложен, что любой мужчина в его присутствии казался уродом. Второй был постарше, но еще в полной силе; он был очень загорелый, в волосах седина, глаза хитрые. Ни один не сделал и шагу ко мне, оба замерли у дверей, опустив руки. Первые трое, что стояли передо мной, вряд ли даже заметили их появление.

– Итак, вас трое против одного, – сказал им Артаикт. – Убейте его и поскорее возвращайтесь к своим обязанностям.

Мои противники шагнули вперед, надеясь взять меня в кольцо. Я понимал, что допустить это равносильно смерти, и отскочил влево, чтобы тому, кто был на этом фланге, пришлось биться со мной в одиночку хотя бы несколько секунд.

Мы сошлись, и я сразу ударил его кулаком в низ живота и боднул в лицо.

Он пошатнулся и упал навзничь, из носу у него хлынула кровь.

И сразу же тот, что постарше, бросился к упавшему и буквально прильнул к нему, точно любовник к своей возлюбленной. До того я даже не был уверен, что эти трое знают о присутствии тех двоих, что пришли позднее, однако, оказалось, они прекрасно об этом знали. Я сделал круг, отвлекая противника и надеясь выиграть время.

И оказался прав. Человек с сединой в волосах поднялся, губы и все лицо у него были перепачканы алой кровью. Неожиданно он обхватил сзади одного из моих противников, но тот, видимо, не понимал, в чем дело и что именно сковывает его движения.

– Я Одиссей, сын Лаэрта и царь Итаки, – шепнул мне седеющий человек. – И мы прольем еще немало крови, чтобы отомстить за сына Пелея[161].

– Сомневаюсь, что нам это удастся, – ответил я, заметив, что второй из моих противников следит за тем, куда я смотрю, а не за моими движениями.

Когда битва была окончена, Дракайна улыбнулась – мне были видны ее губы сквозь тонкий шарф – и сказала:

– Мой господин Артаикт считает вести, принесенные мною, слишком важными, чтобы хранить их в этих стенах. Кроме того, в городе не хватает пищи – жители уже варят и едят ремни со своих кроватей.

Артаикт что-то гневно сказал ей, но Дракайну, похоже, его слова ничуть не смутили.

– Артаикт надеялся на подмогу, однако она не пришла; так что он покинет город и захватит с собой своих подданных и иноземных слуг. А эллинов оставит здесь, ибо прекрасно понимает, что они все равно вступят в переговоры с противником и сдадут город, чтобы спасти от разрушения собственные дома и городские стены. Сообщив полученные от меня сведения Великому царю, Артаикт рассчитывает получить новое войско и вернуться, чтобы сокрушить захвативших Сест варваров – если, разумеется, у них хватит наглости остаться здесь. Я уже говорила ему, что ты давно служишь своим мечом Великому царю; а только что он видел тебя в схватке и окончательно убедился в этом. Он хочет знать, пойдешь ли ты с ним в Сузы, где он рассчитывает застать Великого царя?

– Да, конечно, – кивнул я.

И тут вмешался сам Артаикт; по-эллински он говорил с сильным резким акцентом:

– Так, значит, ты не из эллинов? А похож на них!

– Нет, я не эллин, господин мой.

– Докажи! Как, к примеру, звучит твой родной язык? Эллины ведь никогда не станут учить чужой язык, им достаточно своего, ведь они уважают только себя.

Я сделал, как он просил, и поклялся на своем родном языке (которым пользуюсь, ведя свой дневник), что не имею никакого отношения ни к Афинам, ни к другим городам эллинов. Не уверен, что Артаикт меня понял, однако, похоже, моя речь убедила его окончательно. Он вытащил откуда-то из-за красных подушек, на которых сидел, мой меч и вручил его мне.

– Ночью мы уходим из города, – сказал он. – Все будут спать, кроме нескольких часовых. Никто знать об этом не должен. Люди в этом городе в любой момент готовы предать меня, сколько ни клянутся в своей верности. Ты поедешь со мной рядом, вместе с этой женщиной. Да смотри, чтобы с ней ничего не случилось!

Выйдя вместе со мной из ярко освещенной приемной Артаикта, Дракайна сказала:

– Теперь тебе следует выбрать щит и копье. Одного твоего меча мало.

Кстати, как насчет шлема?

– Раньше у тебя тоже были латы, такие круглые пластины, господин мой, – сказала Ио.

– Да, я понимаю. И конечно, возьму и щит и шлем, раз нам предстоит сражение. А вот копье не возьму. Лучше пару дротиков.

Оружейная находилась в подвале. Я попросил подыскать мне продолговатый и не слишком тяжелый щит, но у них были только гоплоны – круглые и очень тяжелые щиты – или совсем легкие пельты[162].

– Пельты сделаны в честь моей богини, – сказала Дракайна, поднимая один из них. – Ими пользуются фессалийцы, а ведь они обычно вооружены дротиками.

Я возразил ей и пояснил, что натянутая на плетеные прутья кожа пельтов способна защитить только от стрел или от камней, пущенных из пращи.

– Так ведь им ничего иного и бояться не приходится, – сказала Дракайна.

– От тяжелых копий они стараются держаться подальше.

Я лишь головой покачал; я уже понимал, что если сегодня ночью случится драка, то она будет жаркой. А убежать от копий я не смогу.

– Вот, – предложил мне оружейник, – попробуй этот, господин мой. Это самый маленький гоплон в мире!

Диаметр этого щита был равен локтю и ладони (я специально измерил); он был отделан бронзой, как, впрочем, и все гоплоны, однако под бронзовой пластиной была деревянная основа, обтянутая кожей. Как справедливо сказал оружейник, это явно был самый легкий гоплон из всех виденных мною.

– А вот и хороший шлем! – воскликнула Ио.

– Возможно, для эллина он и хорош, – возразил я, – только я бы не хотел, чтобы персы в темноте приняли меня за эллина.

Оружейник прищелкнул пальцами:

– Погоди, господин мой, по-моему, у меня есть именно то, что тебе нужно. – Он ушел и вскоре вернулся со шлемом, напоминавшим фригийский колпак. Я его надел и сразу понял, что сделан он прямо-таки по моей мерке.

– Я слышала, что есть такая страна Фригия, где все носят такие вот высокие шапки. Кстати, у лучников на кораблях Гиперида были такие же, только из лисьего меха. Я не знала, что и шлемы такие бывают. А Фригия далеко отсюда? – спросила Ио.

– По ту сторону Геллеспонта, – сказал ей оружейник. – И еще довольно долго нужно добираться по суше. Дня три-четыре, не меньше. Лодка-то у тебя есть?

Ио засмеялась и сказала:

– А я никуда не собираюсь! – И мне почему-то ее слова показались дурным пророчеством.

Я выбрал также и кирасу, но не такую тяжелую, бронзовую, какие носят гоплиты, а из нескольких слоев полотна, крепко прошитого нитками. Такая вполне прилично защищает тело, а весит не больше обычного теплого плаща.

Легче всего оказалось выбрать дротики, их в оружейной было великое множество, и все отличные.

– Сатрап подарил мне здесь дом, – сказала Дракайна, когда я наконец покончил с экипировкой, – и сейчас я направляюсь туда – хочу немного вздремнуть до вечера. Ведь моему господину не понравится, если под глазами у меня будут темные круги. – Она явно колебалась. – Я бы тебя, конечно, тоже с удовольствием пригласила, но не уверена, разумно ли это…

Я поспешил успокоить ее и сказал, что хотел бы пока подняться на стену и осмотреть окрестности.

– Ну как хочешь, – с облегчением вздохнула Дракайна.

– Я могу проводить тебя, господин мой, – предложил оружейник. – Меня зовут Оск.

– Но у моего хозяина денег нет, – сказала ему Ио.

– Ничего, его ведь приглашал к себе сам сатрап! – Оск улыбнулся. – Так что вскоре, видимо, денежки у него появятся. – И, обернувшись ко мне, сообщил:

– Наша цитадель примыкает к городской стене, господин мой, так что можно начать осмотр прямо отсюда; иди сперва направо, а потом, когда поднимешься на стену, мимо сторожевых башен.

Со стены мне была видна равнина внизу и холмы за нею. Эллины ждут, что Артаикт предпримет попытку бегства на юге или на западе: короткий марш-бросок в этом направлении привел бы нас на берег пролива, откуда легко перебраться на ту сторону, не привлекая внимания блокировавших вход в пролив кораблей. Видимо, Артаикт намерен ночью идти не на юг и не на запад, а на северо-восток, по суше, стремясь добраться до приморских городов на берегах Пропонтиды. Поскольку Оск был рядом, я не стал чересчур внимательно изучать со стены местность в этом направлении, а обратил свой взор на гавань Сеста, где его суда склонили сожженные мачты над грязной водой.

Спустившись со стены, мы прошли мимо мраморного дворца, охраняемого евнухами, откуда рабы выносили сундуки и корзины.

– Что здесь такое? – спросила Ио.

– В этом доме живут жены нашего сатрапа, – с почтением сообщил оружейник.

Ио заметила, что здание больше походит на гробницу.

– Это и есть гробница, – сказал Оск. – Я слышал, наш сатрап как раз предпочитает для таких целей гробницы – считает, что женщинам в самый раз помещение без окон – да оно и безопаснее, тут и спорить не о чем.

Когда мы с Ио остались одни, она подумала и заявила:

– Не хотела бы я быть на месте этого Артаикта, когда придет его смертный час! Подземные боги никогда не простят ему, что он своих наложниц поселил в гробницах.

– А кто они, эти боги? – спросил я, чувствуя, что, по крайней мере, один из них мне уже знаком.

– Боги мертвых, – сказала она. – Их довольно много. А главный у них Всеприемлющий; их царицу зовут Кора, Девственница. Их подземная страна называется Хтоний; это мир духов.

Сейчас я пишу, а Ио спит. Ночью я буду скакать рядом с Артаиктом и персидскими воинами, направляясь, возможно, именно в царство духов. Однако я дал Артаикту слово чести. Но Ио я оставлю здесь, как она сама невольно предсказала. Возможно, мы с ней больше никогда не увидимся. Только что я отвел упавшие ей на лицо волосы и подумал, что вряд ли существовало в моей жизни более дорогое мне лицо; по-моему, это просто невозможно. Как бы Ио посмеялась надо мной, если бы вдруг проснулась и заметила, что я плачу!

Глава 43. ВОИН ТУМАНА.

Затерялся я в ночи, в облаках ее дыханья! И почти позабыл уже, как началась эта ночь.

Помнится, я лежал на соломенном тюфяке в холодной темной комнате, где к единственному окошку под потолком вели узенькие ступеньки, а под ним была удобная площадка для лучника. По-моему, я спал, а рядом со мною спала какая-то девочка.

Потом за мной пришли – хорошенькая женщина и груболицый воин с копьем.

Я, видимо, знал, что за мной должны прийти, потому что сразу вскочил и надел доспехи и шлем, а тот воин посветил мне, пока я совал за пояс свою книгу и брал гоплон и дротики. Знал я тогда и куда мы идем, но теперь это уже скрыл от меня извечный туман.

– Пусть Ио поспит, – сказал я той женщине. – Здесь она в безопасности.

Женщина кивнула, улыбнулась и прижала палец к губам. Она утверждает, что прежде, до того, как она умерла, имя ее было Эврикл.

Мы быстро шли куда-то по темным, узким, вонючим улочкам и вскоре присоединились к группе людей у ворот, хранивших молчание. Женщина провела меня вперед, поясняя на ходу:

– Артаикт и его охрана тоже через несколько минут будут здесь. И сразу же выступаем.

Я спросил у нее, кто эти люди, но тут появились всадники и стали расталкивать конями толпу, так что ответить она не успела. Следом за всадниками на белом коне ехал бородатый сатрап, который обратился к собравшимся на неведомом мне языке; я немного удивился, когда другой человек, что держался за седло сатрапа, стал повторять за ним все слово в слово, но только на том самом языке, которым пользуюсь я, когда делаю свои записи. Вот что говорил сатрап:

– Пусть славится имя великого Солнечного бога! Воины мои! Не кажется ли вам наше положение безнадежным? Подумайте! Мы сидим в этой ловушке, как кролики, почти без пищи, и даже питьевая вода в городе уже на исходе. Так пусть эта ночь станет последней, и уже утром, когда солнце, дивный дар великого Ахурамазды, вновь взойдет на свой трон, мы будем свободны! И устремимся в империю!

Однако нам следует быть настоящими мужчинами и ни на шаг не отступать, если придется биться насмерть. Те, кто окажется впереди остальных, должны повернуть назад и оказать поддержку своим братьям. Всадники мои, не гоните своих коней, не бросайте своих пеших братьев, не заставляйте их сражаться в одиночку! И уж конечно сам Аш[163] узнает об этом! Как и я. А то, что узнаю я, немедленно достигнет ушей Великого царя. Постарайтесь же в случае битвы обойти с флангов тех, кто нападет на ваших пеших братьев, и защитите мое семейство.

Он говорил что-то еще, однако я больше не слушал: тот воин с копьем хлопнул меня по плечу и указал на двух коней, которых держал за поводья.

Он кивнул мне на отличного серого жеребца, и женщина спросила:

– А ты верхом ездить умеешь?

Я не был в этом уверен, однако ответил:

– В случае необходимости.

– Ну так сегодня как раз такой случай. Садись в седло, а меня подсадит этот воин.

Я вскочил на спину серого скакуна и коленями почувствовал, что мне хорошо знакома эта посадка, хотя совершенно не помнил, ездил ли когда-либо верхом.

Воин, ухмыляясь, крепко обнял женщину за талию и подсадил на лошадь; она уселась позади меня. Я до сих пор помню, как блеснули в темноте его белые зубы и как женщина обняла меня сзади, обдав странным мускусно-цветочным ароматом, похожим на запахи летнего луга, где среди цветов притаилась ядовитая змея.

– Ну вот, теперь я хотя бы поняла, зачем персидские женщины носят шаровары. – Она говорила прямо мне в ухо; голос ее звенел от возбуждения.

– В течение многих тысячелетий они в любой момент готовы были вскочить на лошадь и мчаться галопом… – Тут раздалась громкая команда, и ворота перед нами распахнулись. – Держись поближе к Артаикту, – посоветовала женщина. – Его охраняют лучшие воины.

За воротами нас со всех сторон окутал приползший с залива туман. За спиной загрохотали крытые повозки, и женщина недовольно пробурчала:

– Ну вот, разве при таком грохоте можно уйти незаметно? Ты ведь небось тоже слышишь, как перекликаются встревоженные часовые врага?

Я спросил ее, зачем здесь эти повозки.

– Для жен Артаикта. Его любимая жена со служанками едет в первой повозке, а наложницы – в остальных. – Она вдруг умолкла, резко затаив дыхание. – Но где же он сам? И где его стража?

За повозками шли несколько десятков пехотинцев с продолговатыми щитами.

Пехотинцев возглавлял воин с орлом на набалдашнике посоха. У меня чуть сердце не разорвалось при виде этого воина (оно и сейчас начинает стучать сильнее, стоит мне вспомнить об этом), хотя причины своего волнения я понять не мог.

Крик вырвался из тысячи глоток – привстав в седле, я увидел сквозь туман гоплоны, и длинные копья врага, и черную тучу камней, дротиков и стрел. Нас явно поджидали, зная, что, как только последние пехотинцы пройдут ворота, оставшиеся в городе эллины тут же их закроют, чтобы не дать нам вернуться назад. Вражеская фаланга буквально ощетинилась копьями.

– Бежим скорее! – крикнула женщина. – Артаикт обманул нас! Наверное, он решил, что я шпионка, и выбрался из города иным способом!

Она не успела договорить, как я, отпустив поводья, ударил коня пятками по бокам. Серый рванулся вперед, и мы проскользнули между последней повозкой и теми пехотинцами, которых вел воин с орлом. Однако в тумане мы тут же напоролись на вторую фалангу, резко свернули в сторону и увидели третью вражескую фалангу, спешившую перекрыть нам дорогу. Эта третья фаланга уже почти сомкнулась со второй, и в нас градом полетели камни и стрелы.

Однако, несмотря на свой устрашающий вид, они не смогли остановить нас: мы молнией пронеслись мимо их сомкнутых рядов, и я даже успел метнуть оба своих дротика – один влево, другой вправо – хотя так и не увидел, попали ли они в цель. Какой-то бородатый лучник собирался было выстрелить в меня, но не успел – мы мчались слишком быстро, и я услышал, как хрустнули его кости под копытами моего серого жеребца.

Всадники следовали за мной с луками в руках; их лица казались высеченными из бронзы. Потом мы дружно развернули коней и ударили по врагу с тыла, в наиболее уязвимую часть фаланги, этого чудовища с бронзовой шкурой, ощетинившегося копьями. Мы косили гоплитов, точно пшеницу. Своей Фалькатой я разрубал пополам их копья, разбивал шлемы, мертвые воины падали под моими ударами на сухую желтую траву под неожиданно и странно поголубевшими небесами.

Вот и все, что я могу вспомнить об этой схватке. Когда я наконец поднял голову и огляделся, валы тумана снова укрыли все вокруг. Где-то пронзительно вскрикнула женщина. Я попытался встать и нащупал рядом меч, формой напоминавший серп и наполовину зарывшийся в прибрежный ил. Не уверенный даже, мой ли то был меч, я встал и побрел, шатаясь и прихрамывая, средь мертвых в поисках той женщины.

Я нашел ее там, где тела лежали огромной грудой. Кровавые следы ее поблескивали в свете звезд, как драгоценные камешки. Я увидел, что страшный черный волк терзает горло женщины, передней лапой придавив ее к земле. Однако задние лапы зверя бессильно волочились, и я догадался, что у него сломан хребет.

И понял вдруг, что это вовсе не волк, а человек. Под оскаленной волчьей пастью виднелось человеческое лицо – лицо одного из знакомых мне лучников; а лапы, которыми волк прижимал женщину к земле, были одновременно и человечьими руками, и когтистыми звериными лапами. Однако я почему-то не испугался, а лишь отогнал волка от себя острием меча.

– Я тебе больше чем брат, – сказал волк. – А эта женщина хотела ограбить меня. – Он говорил, не разжимая челюстей, но я слышал и понимал каждое его слово. – У нее был кинжал – для мертвых. И я надеялся, что она наконец-то убьет меня. Теперь придется тебе сделать это. Помнишь, Латро?

Мы с тобой больше чем братья, хоть я и умираю.

Чуть поодаль я увидел юную девушку в венке и одеянии из цветов – она смотрела на меня, и ее сияющее лицо было спокойным. Я, казалось, чувствовал исходящее от нее тихое удовлетворение.

– Я помню, кого должен принести тебе в жертву, богиня, – сказал я ей. – Я вижу твой знак. – Схватив волка за ухо, я перерезал ему горло и громко произнес имя Девы.

Но я, видимо, все же опоздал. Женщина на земле вдруг стала извиваться, точно червяк, попавший под лемех плуга, разинув рот и высунув язык.

Дева исчезла. У меня за спиной чей-то голос позвал: "Люций!… Люций!…".

Я не сразу обернулся на этот зов. То, что сперва показалось мне языком женщины, была выползавшая у нее изо рта змея с блестящей чешуей и толще моего запястья. Я ударил змею мечом, но чешуя ее оказалась тверже бронзы.

Судорожно извиваясь, она поползла прочь и скрылась в ночи и тумане.

Женщина на земле приподняла голову.

– Эврикл, – услышал я ее шепот. – О Великая Мать, это Эврикл! – И с этими словами она упала навзничь и испустила дух; труп ее сразу же начал смердеть и разлагаться.

Человек-волк куда-то исчез. На его месте лежал какой-то воин с окровавленной бородой и странно согнувшейся, видимо сломанной, спиной. Он пожал мне руку, точно благодаря меня, и скончался.

– Люций… – снова послышался тот же зов. И лишь теперь – увы, слишком поздно! – стал я искать того, кто звал меня.

Я нашел его, а рядом – сломанный посох с орлом. Он был в доспехах из шкуры льва, однако бедро его было перебито копьем чуть ли не пополам, а бронзовая кольчуга проткнута кинжалом. Этот могучий лев умирал.

– Люций… – Он говорил на моем родном языке! – Люций, это действительно ты?

Я сумел лишь молча кивнуть; я не знал, что сказать ему. Бережно, нежно я взял его за руку.

– До чего же непонятны пути богов! – выдохнул он. – До чего жестоки!

Этими словами кончаются записи в первом свитке.

Воин арете.

Эта книга посвящается древнему полководцу, самому недооцененному из античных авторов и наиболее обойденному вниманием потомков, Ксенофонту Афинскому[164].

И явился к Ксенофонту, когда тот приносил жертву, один человек и сказал: "Грилл убит". И Ксенофонт снял венок, что украшал его голову, но церемонию жертвоприношения прерывать не стал. И тогда посланец сказал: "Смерть его была достойной". И Ксенофонт вновь возложил венок себе на голову; как гласит легенда, он не пролил ни слезы, лишь вымолвил: "Я знаю, что родил его смертным".

Диоген Лаэртий[165].

Свиток в очень плохом состоянии, в нем множество пропусков. Латро, кажется, не прикасался к нему целую неделю с тех пор, как его отряд покинул Пактию. Причиной тому вполне могла служить суровая фракийская зима; хотя папирус может порой сохраняться тысячи лет, он буквально рассыпается в прах, если намокнет. Подобную уязвимость этого материала подтверждает и свиток, принадлежавший Латро. Средняя часть свитка серьезно повреждена, и невозможно прочитать значительную часть текста, по всей видимости имевшего отношение к прибытию "Европы" в Пирей. И еще один пробел в тексте (сразу после описания освобождения Латро в Спарте) появился, видимо, вследствие того, что свиток комкали.

Искусство верховой езды, каким владели древние, во многом недооценивается нынешними исследователями, просто неспособными представить себе, как всадник может держаться в седле без стремян. Им бы неплохо было ознакомиться с историей американских индейцев, обитателей Великих равнин, которые совсем еще недавно прекрасно ездили верхом без стремян, подобно древним конникам, и, как и те, пользовались копьем, луком со стрелами и дротиками. (Кстати, легкие боевые топоры на длинных рукоятках, широко распространенные в персидской коннице, пришлись бы весьма по вкусу Джеронимо или Кочису, знаменитым вождям апачей.) По моему убеждению, стрелять из винтовки "спрингфилд" 45-го калибра на полном скаку и обернувшись назад (а индейцы проделывали такое достаточно часто) гораздо труднее, чем такое ведение боя, которое требовалось от древних конников.

Читатель должен помнить, что кони древних греков не имели подков и редко кастрировались (а боевых жеребцов вообще не кастрировали). Хотя тогдашние лошади и были некрупными по современным меркам, отсутствие стремян все же затрудняло посадку в седло. (По сути дела, стремена, видимо, изначально были предназначены именно для того, чтобы садиться в седло; их начали использовать тогда, когда селекция привела к появлению более крупных лошадей.) Для того чтобы сесть в седло, конник опирался на копье или на пару дротиков. Некоторые лошади были приучены подгибать передние ноги, чтобы облегчить задачу всаднику.

Текст данного папируса совершенно ясно доказывает, что современные историки заблуждаются, считая амазонок вымыслом, легендой. Древние авторы писали об их вторжении в центральные области Греции в эпоху афинского царя Тесея, приводя различные подробности; погребальные холмы павших в бою предводительниц отрядов амазонок помогают проследить путь этих воительниц от Аттики до Фракии. В любом случае, по-моему, очевидно, что у кочевников решительная женщина весом всего в 120 фунтов вполне могла считаться более ценной "единицей" в войске, чем мужчина, вдвое превышающий ее весом, ибо не менее умело владела луком, но значительно меньше утомляла своего коня.

Мне кажется, нет необходимости напоминать, что женщины-воительницы действовали на всем протяжении истории человечества, включая и наше время.

Панкратион можно определить как древний синоним наших нынешних боевых искусств. Его правилами было запрещено только кусаться и надавливать на глаза, а бой продолжался до тех пор, пока один из участников не признавал своего поражения. Следует также отметить, что изображение атлета, наносящего противнику удар кулаком, отнюдь не всегда – изображение кулачного бойца. Те обычно бинтовали кисти рук кожаными ремнями.

Данный свиток также весьма интересен еще и потому, что содержит единственный известный отрывок из прозы Пиндара, величайшего греческого поэта после Гомера.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Глава 1. Я НАЧИНАЮ СНАЧАЛА.

Я снова начинаю вести свой дневник вот на этом чистом свитке, который чернокожий нашел в городе. Сегодня утром Ио показала мне исписанный мною старый свиток и объяснила, какую ценность он для меня представлял. Я пока прочитал только первую и последнюю страницы, но рассчитываю прочитать значительно больше еще до захода солнца. Сейчас, правда, я намерен сперва записать то, что мне необходимо запомнить на будущее.

Люди вокруг называют меня Латро, но я сомневаюсь, что это мое настоящее имя. Человек в львиной шкуре назвал меня Люцием, во всяком случае, именно так записано в первом свитке. Оттуда же я узнал, что очень быстро все забываю. Думаю, так оно и есть. Когда я пытаюсь понять, что же все-таки произошло вчера, на ум приходят лишь беспорядочные обрывки воспоминаний о том, как я куда-то шел, что-то непонятное делал, с кем-то разговаривал; так что я, наверное, похож на корабль, заблудившийся в тумане, когда впередсмотрящий видит только нависающие над судном тени, которые вполне могут оказаться береговыми утесами, или другими кораблями, или вообще ничем; он слышит голоса, но это могут быть как голоса людей на берегу, так и голоса сирен, а может, и призраков.

По-моему, Ио и чернокожий, в отличие от меня, помнят все. Именно от Ио я узнал, что мы теперь находимся на Херсонесе Фракийском[166], а захваченный город называется Сест. Здесь произошла битва между афинянами и подданными Персии. Командующий персов надеялся таким образом отбиться от преследователей. Так говорит Ио, а когда я возразил ей, сказав, что город выглядит вполне способным выдержать длительную осаду, она объяснила, что в городе не хватало продовольствия, и персидские воины, а также эллины (город, оказывается, исходно принадлежит эллинам) начали голодать. Ио – еще ребенок, но уже превращается в красивую девушку с длинными черными волосами.

Оказывается, правитель этого города собрал все свои войска перед главными воротами, посадив всех своих жен и рабынь (коих у него великое множество) в крытые повозки. Он обратился к воинам с речью, заявив, что поведет их в бой против афинян; но когда на воротах подняли засовы, правитель со своими приближенными быстро и втайне от остальных переместился в другое место, где они перелезли через стену с помощью ремней, рассчитывая скрыться, пока у ворот идет бой. Но их попытка окончилась неудачей, и некоторые из пленников сейчас находятся здесь.

Я, видимо, тоже пленник, поскольку один из них – человек по имени Гиперид – называет меня своим рабом, как и чернокожего. (Гиперид невысок и едва достает своей круглой и совершенно лысой головой мне до кончика носа; впрочем, держится он прямо и говорит быстро.) Но это еще не все. Ио, которая называет себя моей рабыней, хотя нынче утром я предлагал освободить ее, говорит, что царь Спарты Павсаний тоже предъявляет на нас свои права. Это он послал нас сюда вместе с сотней молодых спартанцев, которые оставались здесь до начала боя, когда их предводитель был ранен, после чего они тут же (не испытывая особой любви к ведению осад и предвидя, что эта будет особенно длинной) уплыли домой.

Сейчас зима. Дуют сильные холодные ветры, часто идет дождь; но мы живем в хорошем доме, одном из тех, где раньше жили персы. Под моей кроватью стоят сандалии, но мы ходим в сапогах – Ио говорит, что это Гиперид купил сапоги для всех" нас, когда город сдался, да еще две пары для себя самого.

Здесь, в Херсонесе, земля очень плодородная и, подобно всем плодородным землям, под дождем раскисает и превращается в грязь.

Сегодня утром я ходил на рынок. Граждане города Сест, как я уже говорил, эллины, из племени эолийцев[167], детей ветра. Они все время озабоченно спрашивают, намерены ли мы оставаться здесь на зиму, и рассказывают мне, как опасно плыть в это время года через Геллеспонт; я думаю, они просто боятся, что персы постараются вскоре снова захватить столь плодородную область. Вернувшись, я спросил Ио, что она думает по этому поводу. Она сказала, что мы, несомненно, уйдем отсюда, и весьма скоро; но можем и вернуться, если персы попытаются опять взять город.

* * *

Нынче вечером случилось нечто совершенно необъяснимое. И хотя уже давно стемнело, я все же хочу это записать, прежде чем мне снова придется уйти.

Гиперид обычно пишет по вечерам свои приказы и счета, так что на столе стоит отличная лампа с четырьмя фитилями.

Он вошел, когда я чистил его ножные латы, и велел мне пристегнуть саблю и надеть плащ. Вместе мы поспешили затем к цитадели, где находились пленники. Взобравшись по множеству лестниц, мы очутились в верхнем помещении башни, где было двое пленных – мужчина и мальчик; были там и стражники, но Гиперид отослал их. А потом сел и сказал:

– Артаикт, друг мой несчастный, в незавидном положении ты оказался!

Пленный перс кивнул. Это был крупный мужчина с холодными глазами.

Борода у него почти седая, но выглядел он очень сильным; только теперь я, похоже, догадался, зачем Гиперид взял меня с собой.

– Ты ведь знаешь, я для тебя сделал все что мог, – продолжал Гиперид. – А теперь мне нужно, чтобы и ты кое-что для меня сделал. Дело у меня небольшое.

– Сделаю, не сомневайся, – отвечал Артаикт. – В чем заключается твое "небольшое дело"? – На языке эллинов он говорил, по-моему, значительно хуже меня.

– Когда твой господин ступил на нашу землю, он ведь перешел море по мосту из лодок, не так ли?

Артаикт кивнул, мальчик тоже.

– И, как я слышал, этот мост по всей длине был покрыт слоем земли? – продолжал Гиперид с некоторым недоверием. – Некоторые даже утверждают, что в землю были посажены деревья!

– Так оно и было, я сам видел, – сказал мальчик. – Там были и деревца, и разные кусты – их специально посадили по обе стороны моста, чтобы кони не пугались воды.

Гиперид присвистнул.

– Удивительно! Нет, это просто удивительно! Завидую вам – должно быть, замечательное было зрелище! – И он снова повернулся к отцу мальчика:

– Очень способный мальчик этот юный царевич! Как его имя?

– Артембар, – сказал Артаикт. – Его назвали в честь моего деда, который был другом самого Кира[168].

При упоминании этого имени Гиперид хитро улыбнулся:

– Теперь очень многие называют себя друзьями Кира. У великих завоевателей всегда оказывается очень много друзей.

Но Артаикта это не смутило.

– Верно, – произнес он. – И все же большинство этих самозванцев никогда даже за одним столом с Киром не сидели и вина с ним не пили.

Гиперид горестно покачал головой:

– Но как это грустно – ведь ныне потомки Артембара и вовсе не пьют вина. Не думаю, чтобы вам тут давали вино, так ведь?

– По большей части дают воду и овсяную кашу, – признался Артаикт.

– Не знаю, удастся ли мне спасти тебя и твоего сына, – сказал ему Гиперид. – Горожане хотят вас убить, а Ксантипп[169], как обычно, поддерживает ту сторону, за которую нынче выступает. Но пока вы живы, я, по крайней мере, могу обещать вам вино, причем хорошее, поскольку сам его достаю, и более пристойную пищу, если вы ответите на один мой вопрос.

Артаикт поглядел на меня, потом спросил:

– А может, тебе лучше просто избить меня, Гиперид? Чтобы я заговорил, а? Вы вдвоем вполне справитесь.

– Избить? Да ни за что на свете! Разве я могу так поступить по отношению к старому другу? Никогда! Впрочем, есть и другие…

– Несомненно. Однако и мне не следует забывать о чести. Правда, я готов прислушаться к разумным доводам. Я не настолько глуп и отлично понимаю: тебя прислал Ксантипп. Что именно тебя интересует?

Гиперид улыбнулся, снова посерьезнел и потер руки, словно предвкушая удачную сделку.

– Я… Видишь ли, Артаикт, мне надобно знать, был ли благородный Эобаз среди тех, кто вместе с тобой пытался бежать через городскую стену?

Артаикт быстро глянул на сына. Так быстро, что я едва успел это заметить.

– Не вижу никакой беды, если отвечу тебе честно. Да, был. Но теперь он уже в безопасности.

Гиперид, улыбаясь, поднялся.

– Благодарю тебя, мой друг! Можешь быть уверен, я сделаю все, что обещал. Даже больше: я постараюсь сделать так, чтобы вам сохранили жизнь.

Если смогу, конечно. Латро, мне тут надо поговорить еще кое с кем, а ты сходи к нам домой и принеси самого лучшего вина для Артаикта и его сына.

Полный мех захвати. Я скажу страже, чтобы тебя пропустили. Да факел не забудь – к тому времени, как ты вернешься, уже стемнеет.

Я кивнул и распахнул перед Гиперидом дверь, но он, прежде чем переступить порог, обернулся и задал Артаикту еще один вопрос:

– Интересно, где вы собирались переправляться? В Эгоспотамах?[170].

Артаикт покачал головой:

– Геллеспонт черен от ваших кораблей. Может быть, в Пактии или еще дальше на север… Могу я узнать, почему вас всех так интересует мой друг Эобаз?

Но вопрос прозвучал слишком поздно: Гиперид был уже за дверью. Я последовал за ним, и солдаты, что охраняли Артаикта (они ждали по ту сторону стены, пока мы не ушли), вернулись на свои посты.

Стены Сеста в разных местах имели разную высоту; здесь, как мне показалось, они были наиболее высокими, по меньшей мере в сотню локтей. Со стены открывался великолепный вид на окрестности города, освещенные закатными лучами солнца, и я задержался на минутку, чтобы полюбоваться этим зрелищем. Те, кто долго смотрит на солнце, рискуют ослепнуть, это я знал хорошо, а потому смотрел только на землю и яркие облака, но время от времени все же искоса поглядывал и на солнце – там вместо привычной глазу огненной сферы я видел золотую колесницу, влекомую четырьмя могучими конями. Я уверен, что видел бога; ведь точно так же раньше – об этом записано в моем свитке – я видел и прекрасную богиню. Это случилось как раз перед тем, как умер человек, назвавший меня Люцием. Видение божества на колеснице испугало меня, как, видимо, и тогда испугала встреча с богиней, и я поспешил по лестнице вниз и устремился к нашему дому по улицам Сеста (которые показались мне очень темными и чересчур людными, что, несомненно, вообще свойственно подобным городам-крепостям). Лишь отыскав мех с отличным вином и связав вместе несколько лучин, чтоб сделать факел, начал я полностью понимать значение увиденного со стены.

А увидел я вот что: хотя солнце уже почти коснулось горизонта, кони влекли колесницу стремительным галопом. Это выглядело столь естественно, что у меня в тот момент даже и сомнений никаких не возникло, но потом, поразмыслив, я понял: ни один возничий не станет так гнать коней, когда приближается к месту, где намерен остановиться, – как ему потом замедлить их бег без риска повредить колесницу? Хотя в боевые колесницы обычно запрягают всего двух коней, всякий воин знает, что главное преимущество конницы в том, что всадник может остановить и повернуть своего коня гораздо быстрее, чем возничий колесницу.

Стало быть, солнце вовсе не останавливается у западного предела мира, как я всегда полагал, чтобы на следующий день появиться у его восточных границ точно так же, как и все прочие известные звезды исчезают на западе и появляются вновь на востоке? Нет! Солнце, видимо, продолжает мчаться вперед, проходит под нашим миром и вновь появляется на востоке – точно так же, как бегун, который, исчезнув за каким-либо строением, вновь появляется с противоположной его стороны. Я не мог не задуматься над этим. Неужели на обратной стороне нашего мира тоже живут люди, которым солнце необходимо так же, как и нам? Это надо будет хорошенько обдумать, когда выдастся свободная минутка.

Сейчас трудно было бы пытаться привести в порядок свои мысли – некоторые еще не вполне сформировались, а иные были просто глупы. Я снова прошел через весь город и поднялся на башню. Стражники, охранявшие Артаикта, пропустили меня без звука, а один даже принес кратер, чтобы разбавлять водой принесенное мною вино. Пока они занимались этим, Артаикт отвел меня в сторонку и тихо сказал:

– Тебе нет нужды плохо спать, Латро. Помоги нам, и эти болваны никогда не узнают, что ты выступал против них с оружием в руках.

Его слова подтвердили то, что я уже и сам выяснил, прочитав первый свиток: некогда я состоял на службе у царя Персии. Я кивнул и шепотом ответил, что, конечно же, освободил бы их, если б мог.

И тут вернулся Гиперид, весь сияя и неся на веревочке шесть соленых сардин. В помещении для стражи имелась жаровня, чтоб воины могли греться, и он разложил рыбу на углях, следя, чтоб не подгорела.

– По одной на каждого, – сказал он. – Это подкрепит ваши силы. Фруктов в это время года почти нет, да и вообще в Сесте после осады есть почти нечего. Впрочем, если хотите, Латро может сходить в город и попытаться добыть яблок, чтобы было чем закусить, когда покончите с рыбой. И свежего хлеба неплохо было бы прихватить, Латро. Не ты ли говорил мне, что утром видел уже открытую хлебную лавку?

Я кивнул и напомнил ему, что купил хлеба, когда ходил на рынок.

– Вот и прекрасно! – воскликнул Гиперид. – Теперь, правда, боюсь, лавка уже закрыта, но ведь можно и разбудить хозяина, особенно если ты пару раз ногой в дверь пнешь. – Он подмигнул Артаикту. – Латро отлично умеет драться ногами, а голос у него прямо как у быка, когда разойдется. Ну а теперь…

И тут произошло нечто столь необыкновенное, что я затрудняюсь даже описать это. Боюсь, я и сам себе не поверю, когда стану читать написанное мною впоследствии. Одна из соленых ставрид, принесенных Гиперидом, вдруг шевельнулась!

У Гиперида зрение было, видимо, лучше моего, потому что он вдруг резко замолчал и уставился на жаровню; я же решил, что рыба просто съехала с угольев, на которых лежала. Но секунду спустя заметил, что ставрида бьет хвостом в точности, как только что попавшаяся на крючок; вскоре уже все шесть рыбок бились так, словно их бросили на угли живыми.

Надо отдать должное стражникам: они и не подумали бежать; если бы это произошло, я, наверное, последовал бы их примеру. Что же до Гиперида, то он сильно побледнел и отпрянул от жаровни, как от бешеной собаки. Юный сын Артаикта тоже, видно, испугался, как и все остальные. Спокоен был только Артаикт. Он подошел к Гипериду и, положив ему руку на плечо, сказал:

– Это чудо не имеет к вам никакого отношения. Оно предназначено для меня: Протесилай из Элая[171] сообщает мне, что, хотя он мертв и высох, как вяленая рыба, боги разрешили ему наказать человека, причинившего ему зло.

Гиперид сглотнул и забормотал:

– Да… это… Именно поэтому они считают, что ты… и твой сын…

Говорят, ты похитил приношения из его гробницы и… вспахал священную землю?…

Артаикт кивнул и поглядел в сторону жаровни; рыбы уже перестали биться, однако при виде их его передернуло, словно от холода.

– Выслушай меня, Гиперид, и обещай: ты передашь Ксантиппу все, что я скажу. Я готов уплатить сто талантов за восстановление священной гробницы Протесилая. – Он помолчал, словно ожидая еще какого-нибудь знамения, но больше ничего не случилось. – И к тому же дам вам, воинам Афин, две сотни талантов, если вы пощадите меня и моего сына. Деньги мои находятся в Сузах, но я оставлю вам в залог своего сына, пока названная сумма не будет выплачена. А она будет выплачена, клянусь Ахура-Маздой, могущественнейшим из богов, полностью выплачена, и золотом.

У Гиперида просто глаза на лоб полезли. Сумма была обещана неслыханная!

Все, разумеется, прекрасно знают, что персы страшно богаты, однако вряд ли кому-то могло прийти в голову, что кто-либо, помимо Великого Царя, владеет таким немыслимым богатством.

– Я передам… Я… Завтра… Нет, нынче же вечером… Если…

– Вот и хорошо. Вот и передай. – Артаикт сжал ему плечо и отступил назад.

Гиперид посмотрел на стражников.

– Но мне придется рассказать ему о том, что тут произошло! Латро, я думаю, ты тоже не притронешься теперь к этой рыбе. Меня так от нее просто в дрожь бросает… Наверное, нам пора домой…

И вот теперь мы снова отправляемся в цитадель. Может быть, нам удастся хоть как-то помочь Артаикту и Артембару.

Глава 2. СМЕРТЬ АРТАИКТА.

Сегодня утром меня поднял с постели громкий голос глашатая. Я натягивал сапоги, когда в дверь комнаты, где спим мы с Ио, постучал Гиперид.

– Латро! – позвал он. – Ты не спишь?

Ио села на постели и спросила, в чем дело.

– Артаикта должны казнить нынче утром, – сказал я ей.

– Ты помнишь, кто это?

– Да, – отвечал я, – помню. Я говорил с ним вчера вечером перед тем, как мы с Гиперидом вернулись домой.

Тут на пороге появился сам Гиперид.

– А, так ты уже встал! Хочешь пойти посмотреть на их казнь?

Я спросил, кого еще должны казнить кроме Артаикта.

– Боюсь, что его сына. – Гиперид грустно покачал головой. – Ты ведь помнишь этого мальчика?

Я напряг память.

– Кажется, я видел вчера какого-то ребенка… Мальчика, чуть старше Ио…

– А ты, – Гиперид ткнул пальцем в Ио, – останешься дома, понятно? У тебя есть, чем заняться. И вообще, это зрелище не для юной девицы.

Я последовал за Гиперидом; на улице нас уже ждал чернокожий. Втроем мы отправились на берег, где начинался мост, построенный Великим Царем через Геллеспонт. Именно здесь – об этом все еще продолжали кричать глашатаи и шушукаться жители Сеста – и должен был умереть Артаикт. День был пасмурный и ветреный, с севера, со стороны Первого моря через Геллеспонт все время наплывали серые тучи.

– Этот ветер, – пробормотал Гиперид, – лишнее напоминание, что нам до отъезда отсюда нужно купить новые плащи. А тебе, Латро, плащ просто необходим. Твои лохмотья даже нищему не годятся.

Чернокожий тронул Гиперида за плечо, заглядывая ему в лицо вытаращенными глазами.

– Что? И тебе тоже? Ну конечно куплю! Я же сказал – всем. Плащ нужен даже маленькой Ио.

Чернокожий помотал головой и снова заглянул Гипериду в лицо.

– А, понял! Ты хочешь спросить, куда мы отправимся дальше? Я как раз собирался рассказать вам об этом. Но сперва давайте найдем местечко, откуда будет все видно, а потом поговорим.

К этому времени жители Сеста сгрудились в центре открытой площадки, и воинам Ксантиппа приходилось отгонять их тупыми концами копий. К счастью, кое-кто из воинов узнал Гиперида, и нам без особых хлопот удалось занять места впереди. Смотреть пока было не на что – в центре площадки двое рабов копали яму, по всей видимости, для столба, который принесли с собой.

– Самого Ксантиппа еще нет, – сказал Гиперид. – Значит, начнут нескоро.

Я спросил у него, кто такой Ксантипп.

– Наш стратег, – отвечал он. – Все эти воины подчиняются ему. Разве ты не помнишь? Артаикт ведь упоминал его имя вчера.

Я признался, что не помню. Имя "Артаикт" тоже казалось мне весьма смутно знакомым, хотя глашатаи все время упоминали его; потом я припомнил, что сам недавно сказал Ио о вчерашнем разговоре с человеком по имени Артаикт.

Гиперид задумчиво посмотрел на меня:

– Неужели и про рыбу не помнишь?

Я помотал головой.

– Соленые сардины! Ты знаешь, что такое сардины, Латро?

Я кивнул. Чернокожий тоже.

– Это такие небольшие серебристые рыбки, – сказал я. – Толстенькие такие. Говорят, они очень вкусны.

– Верно.

Между тем из толпы уже послышались выкрики: "Тащите его сюда!", "Где вы его прячете?". Гипериду пришлось повысить голос, чтобы его было слышно.

– Сардины очень жирные, – продолжал он. – Даже если они соленые, жиру в них все равно полно. Вот вы, люди вполне разумные, ответьте мне на один вопрос. Это для меня очень важно, так что сперва подумайте хорошенько.

Мы дружно кивнули в знак согласия.

Гиперид глубоко вздохнул и сказал:

– Если бросить на уголья жаровни соленую сардину – на раскаленные уголья, заметьте! – не может ли получиться так, что когда ее жир растопится и потечет, она как бы вдруг шевельнется? Не может ли растопленный жир брызнуть с такой силой, что перевернет рыбку?

Я уверенно кивнул. Чернокожий только пожал плечами.

– Ага, – сказал Гиперид. – Я присоединяюсь к мнению Латро, а Латро сам вчера видел это, хотя ничего и не помнит.

Тут над толпой поднялся рев.

Чернокожий мотнул головой в сторону толпы, а Гиперид воскликнул:

– Смотрите! Вон они идут – и, хотя каждый из них стоит целую сотню талантов, обоих сейчас зарежут, как баранов! – Он горестно покачал головой.

Мужчине было, по-моему, лет пятьдесят; он был коренастый, крепкий, среднего роста, с бородой стального цвета. Сыну Артаикта на вид было лет четырнадцать; черты его лица еще не сформировались окончательно, как это обычно бывает у подростков; темные глаза казались бездонными. У мужчины руки были связаны впереди.

Их вел высокий, худой человек в доспехах, но без щита и копья. Я не заметил, чтобы он подал какой-нибудь сигнал, но глашатаи вдруг разом завопили: "Молчите! Все молчите! Будет говорить Ксантипп, благородный стратег из Афин!" И когда разговоры в толпе немного стихли, Ксантипп выступил вперед.

– Граждане Сеста! – воззвал он. – Эолийцы, дети ветра! Эллины! – Он говорил громко и четко, видно, что привык командовать войском. – Слушайте меня! Хотя я выступаю перед вами, увы, не от имени всех эллинов.

Это заявление настолько поразило собравшихся, что все тут же умолкли и стали слышны крики птиц над Геллеспонтом.

– Мне жаль, что я вынужден говорить так, – продолжал Ксантипп. – Но не настали еще такие времена, когда брат перестанет наконец поднимать руку на брата.

По толпе пролетел гул одобрения. Когда все снова стихло, Гиперид улыбнулся мне:

– Они, кажется, решили, что мы забудем, как они совсем недавно выступали против нас.

– И все же я обращаюсь к вам, – продолжал Ксантипп, – и горжусь этим! Я представитель афинского собрания, и это мой город вернул вам величайшее сокровище, которым только может обладать человек, – свободу! – Снова последовал взрыв одобрительных выкриков. – Но мы не требуем за это ничего, кроме благодарности. – Громко выраженная благодарность тут же последовала, и Ксантипп заговорил снова:

– Как я уже сказал, я не могу сейчас выступать от имени всех эллинов. Кто знает, каковы планы Коринфа? Мне это неизвестно. Кто знает, на что способен дикий народ Аркадии? Только не я.

О, граждане Сеста! Те спартанцы, что появились здесь, уплыли на своем корабле еще до того, как город был освобожден, вы сами это знаете. Что же касается Фив, то всем ли известно, что его воины, славящиеся своей жестокостью, выступали заодно с варварами? – Эти слова вызвали в толпе ропот возмущения, а Гиперид прошептал: "Бей сильнее, Ксантипп, они еще дышат!" – Многие из моих друзей-храбрецов – а они были и ваши друзья, не забывайте об этом! – пали в великой битве при Платеях. И пали они вовсе не под стрелами варваров, но от копий конников Асоподора из Фив.

Толпа испустила такой стон, будто тысяча женщин одновременно начали рожать. Я еще подумал, что в какой-то степени это так и есть – возможно, в грядущие столетия люди будут считать, что сегодня на свет родилось нечто совершенно новое и произошло это здесь, на узкой полоске земли, далеко врезавшейся в воды Геллеспонта.

– Но у моего родного города есть и другие храбрые сыновья, их много, и если у вас возникнет в них нужда – только позовите, и они явятся немедленно! – Восторженные вопли были Ксантиппу ответом. – А теперь к делу! Все мы здесь – и вы, и я – слуги богов. Мне нет нужды перечислять все прегрешения и преступления Артаикта. Вам они известны лучше, чем мне.

Многие говорили мне, что его выгоднее было бы отправить в Персию, раз он готов заплатить богатый выкуп.

Тут мне показалось, что Ксантипп метнул быстрый взгляд в сторону Гиперида, хотя сам Гиперид этого не заметил.

– Но я отверг все подобные предложения! – Толпа ревом выразила свое одобрение. – И все же, прежде чем свершится правосудие, мы поступим так, как всегда поступают свободные люди, – мы проголосуем! В моем родном городе, где изготавливают немыслимое количество всяких ваз, урн, тарелок и прочей глиняной посуды, мы обычно голосуем с помощью черепков. Каждый гражданин может нацарапать на черепке инициалы того кандидата, за которого он отдает свой голос. В Сесте, как мне говорили, есть традиция голосовать с помощью камней – белый камень означает "да", черный – "нет". Так что сегодня вы снова будете голосовать с помощью камней. Мальчик, что стоит рядом со святотатцем Артаиктом, – его сын! – Ксантипп указал на Артембара.

Толпа негодующе загудела, а какой-то мужчина слева от меня даже погрозил кулаком. – Граждане Сеста, вы сами определите, жить ему или умереть. Если вы пожелаете, чтобы он жил, отойдите в сторону и дайте ему бежать. Но если хотите, чтоб он умер, преградите ему путь и бросьте в него камень. Выбор за вами!

Ксантипп махнул рукой воинам, стоявшим возле Артаикта и его сына, один из них сказал что-то на ухо мальчику и шлепнул его по спине. Ксантипп, видимо, полагал, что мальчик бросится сквозь толпу, но он бросился прочь от толпы по сужающейся полоске земли – прямо к морю. Наверное, надеялся спастись вплавь, если успеет достигнуть воды.

Но воды он не достиг. Вслед ему тотчас полетели камни, несколько мужчин бросились вдогонку. Я видел, как мальчик упал, когда ему в голову попал камень величиной с мой кулак. Он сумел подняться, шатаясь, сделал еще несколько шагов и снова упал – в него попало не менее полусотни камней.

Надеюсь, он умер быстро, хотя и не могу судить, когда именно он испустил дух; несомненно одно: многие продолжали кидать в него камни и после того, как он уже был мертв.

Что же касается его отца, то после того, как он стал свидетелем гибели собственного сына, его опрокинули спиной на столб и прибили к этому столбу – вбив гвозди в обе щиколотки и в оба запястья; затем столб подняли вертикально и нижний его конец опустили в вырытую яму, засыпали песком и камнями и укрепили. Некоторые женщины начали было швырять камни и в него, но воины заставили их прекратить это, опасаясь, что камни попадут в стражников, выставленных Ксантиппом для охраны казненного.

– Пошли, – сказал Гиперид. – Представление окончено, а мне еще надо много чего успеть. Ты, Латро, ступай на рынок и купи плащи, о которых я тебе говорил. Сумеешь? Я дам тебе денег.

Я сказал, что сумею, если такие плащи есть на рынке.

– Наверняка, – успокоил меня Гиперид. – Возьми с собой чернокожего и Ио, пусть сами себе выберут. Слишком большие не бери, с длинным плащом и в беду недолго попасть. Да, вот еще что: мне купи что-нибудь поярче. Только не красный – пусть уж спартанцы носят красные плащи! – хотя вряд ли кто-нибудь примет меня за спартанца, как мне кажется. И не желтый – желтые слишком быстро выцветают. Пусть будет синий или зеленый, побогаче на вид, если у них подходящий найдется. И смотри, чтоб по длине мне подходил. – Он был на полголовы ниже и меня, и чернокожего. – И потолще выбирай, потеплее!

Я кивнул, и он выдал мне четыре серебряные драхмы. Чернокожий тронул его за плечо и показал, будто тянет за веревку.

– А, ты насчет отъезда! Ты прав. Я же обещал рассказать вам. Ну, это очень просто. Вы ведь оба знаете про мост, построенный Великим Царем?

– Да, я помню, глашатаи кричали, что казнь состоится как раз возле начала этого моста, – сказал я. – Наверное, армия Великого Царя шла по той самой дороге, по которой сейчас идем мы?

– Совершенно верно. Этот мост был построен из лодок, из сотен лодок, и все они были связаны длинными канатами, а сверху накрыты настилом из досок. Этот мост продержался почти год, насколько мне известно, пока штормом не разорвало канаты. Персы так и не стали его чинить, но канаты собрали и сложили здесь, в Сесте. Они, должно быть, стоят очень дорого.

Конечно, их можно было бы распустить, если бы Великий Царь вновь приказал построить мост… Ксантипп даже хочет увезти эти канаты с собой в Афины, чтобы похвастаться. Вот уж там удивятся! Ведь у нас никто никогда не видывал канатов такой толщины. – И Гиперид показал, каковы были эти канаты; даже если он вдвое преувеличивал их толщину, все равно это было что-то невероятное. – Ну так вот, – продолжал он. – Первый вопрос, который здесь заинтересовал буквально всех: кто сделал эти канаты и что с ним стало потом. Ксантипп поручил мне выяснить это, и я узнал, что отвечал за подготовку моста человек по имени Эобаз, один из тех варваров, что сумели перелезть через стену и бежать из города, – это пытался сделать и Артаикт.

И вот вчера ночью, Латро, Артаикт сообщил мне, что беглецы собирались отправиться на север и добраться, вероятно, до самой стены Мильтиада[172].

Ксантиппу очень хотелось бы выставить этого Эобаза вместе с его канатами всем афинянам на обозрение. Так что мы отправляемся в погоню, как только "Европа" будет готова к отплытию.

Я спросил, когда это произойдет.

– Завтра после полудня, надеюсь. – Гиперид вздохнул. – Что, по всей вероятности, означает, что отплываем мы послезавтра. "Европу" уже почти закончили конопатить. Потом надо погрузить припасы. Но я еще не все получил, да так и не получу, если буду продолжать болтать здесь с вами.

Так что отправляйтесь-ка за плащами, а когда вернетесь, начинайте складывать вещи. Скорее всего, мы сюда уже не вернемся.

И он поспешно направился в доки, а мы с чернокожим вернулись в Сест и пошли к дому, где провели нынешнюю ночь, чтобы забрать с собой Ио.

Однако в доме никого не оказалось.

Глава 3. ПРОРИЦАТЕЛЬ.

Эгесистрат прервал было меня, но теперь я снова вернулся к своим записям. Сейчас уже поздно, и все остальные уже спят, но Ио сказала, что, когда взойдет солнце, я забуду все, что видел и слышал сегодня, поэтому мне хочется непременно успеть все записать.

Когда мы с чернокожим вернулись в наш дом и обнаружили, что Ио нет, я очень встревожился. Хоть я и не могу вспомнить, как ко мне попала эта рабыня, но знаю, что люблю ее. Чернокожий засмеялся, глядя на мою мрачную физиономию, и знаками объяснил, что Ио, видимо, все-таки решила пойти следом за нами, чтобы увидеть казнь Артаикта. Я был вынужден признать, что он, скорее всего, прав.

Мы опять вышли из дома и отправились на рынок. Сразу в нескольких лавках в переднем ряду мы нашли множество подходящих плащей. Я выбрал грубые, некрашеные плащи для чернокожего, для Ио и для себя. Они были совершенно новые, сделанные из немытой шерсти и настолько плотные, что не промокли бы в любой дождь. Я понимал, что хороший крашеный плащ, какой хотел для себя Гиперид, будет стоить дорого, поэтому долго торговался, покупая нам простые плащи, а чернокожий при этом (а он, как мне кажется, умеет торговаться куда лучше, чем я) все время что-то говорил лавочнику на неведомом мне языке. Вскоре я понял, что лавочник-то как раз этот язык понимает, хоть и притворяется, что не знает на нем ни слова. В конечном счете даже я начал понимать некоторые слова – "зилх", например, означало "дешево", а "сель" – "шакал", и это последнее слово особенно лавочнику не понравилось.

Пока мы с ним препирались, я высматривал плащ для Гиперида. Яркие плащи казались мне слишком тонкими. Но наконец я обнаружил теплый плащ ярко-синего цвета и подходящего размера, сделанный из тонкой мягкой шерсти. Я указал на него лавочнику, который к этому времени, должно быть, весьма утомился от споров с чернокожим. Так вот, я вытащил четыре серебряные драхмы и объяснил, что это все деньги, какие у нас имеются, и я хотел бы купить на них эти четыре плаща.

(Это было не совсем правдой: я ведь знал, что у чернокожего тоже есть какие-то деньги, однако он вовсе не собирался тратить их на плащи. Да и с собой он их наверняка не прихватил.) Пусть отдает нам выбранные плащи за четыре драхмы, сказал я торговцу, и мы отлично договоримся. Если же он не согласен, тогда нам придется поискать товар в ином месте. Он долго рассматривал монеты, потом взвесил их, а мы с чернокожим внимательно следили, чтоб он не подменил их. В конце концов он заявил, что не может отдать целых четыре плаща за такую цену и что синий плащ стоит по меньшей мере две драхмы, но, если мы хотим, отдаст нам серые плащи, по драхме за каждый.

Я отвечал, что мы не можем отказаться даже от самого маленького плаща, который нам нужен для ребенка, после чего мы отправились в другую лавку и начали всю процедуру сначала. И только тут я понял – из намеков, которые делал хозяин лавки, – насколько нервничают эти торговцы, не зная, уйдут афинские воины из Сеста или останутся. Если останутся, лавочники могут рассчитывать на хорошую торговлю, ведь у большинства воинов есть деньги, а также немало награбленного добра. У некоторых денег даже очень много. Но если афиняне уйдут, а персы снова вернутся и начнут осаду города, всякой торговле конец, потому что все станут экономить деньги на еду, зная, что осада может затянуться. Догадавшись об этом, я умышленно упомянул вслух, что завтра мы отплываем, и цена на зеленый плащ, который я торговал, тут же значительно упала.

В этот момент в лавку вошел первый торговец, с которым мы торговались раньше (владелец второй лавки, судя по его виду, готов был просто убить его), и сказал, что передумал: мы можем забрать все четыре плаща за четыре драхмы. Мы вернулись в его лавку, и он уже протянул было руку за деньгами, но тут я решил немного наказать за то, что он заставил нас так долго торговаться. Я начал снова рассматривать плащи и как бы ненароком спросил у чернокожего, как, по его мнению, подойдет ли синий плащ Гипериду, ведь плавание нам предстоит долгое.

Торговец прокашлялся.

– Так вы отплываете? – спросил он. – И ваш капитан – Гиперид?

– Совершенно верно, – отвечал я. – Но другие корабли пока что с якоря не снимаются. Они останутся здесь еще по крайней мере на несколько дней.

Тут торговец удивил меня и, надо думать, чернокожего тоже, спросив вдруг:

– Этот Гиперид… он ведь лысый, верно? И такой круглолицый? Погодите, он же говорил мне, как называется его корабль… "Европа", да?

– Да, – отвечал я. – Он наш капитан.

– Ох! Вот как. Знаете, мне, может, и не следовало бы вам это говорить, но если вы намерены купить этот плащ для него, тогда у него будет сразу два новых! Он заходил сюда следом за вами и заплатил мне целых три драхмы за роскошный красный плащ. – Торговец забрал у меня синий плащ и расправил его. – А этот вообще-то для более высокого человека.

Мы с чернокожим переглянулись, явно ничего не понимая.

Торговец достал восковую табличку и стиль:

– Я вам выпишу счет за покупку. А вы можете приложить к нему свой знак.

Скажете капитану, если он захочет вернуть синий плащ, я отдам ему деньги.

Цена будет здесь указана.

И он начал царапать на табличке; когда он закончил, я написал свое имя – "Латро" – против каждой строчки его записей, пользуясь той же системой знаков, что и здесь, в своем дневнике. Я старался писать как можно ближе к его словам, чтобы мое имя тоже наверняка стерлось, если он нагреет табличку, чтобы стереть свои записи. Потом мы с чернокожим отнесли плащи домой и принялись паковать вещи. Я все надеялся, что Ио вот-вот вернется, но она не появлялась.

Когда мы покончили со сборами, я спросил чернокожего, что он собирается теперь делать, и он показал мне знаками, что хотел бы уйти в свою комнату и немного поспать. Я сказал, что, пожалуй, поступлю так же, и мы разошлись. Через несколько минут я, стараясь не шуметь, снова отворил дверь своей комнаты, надеясь потихоньку выбраться наружу, и увидел, как чернокожий делает то же самое, стараясь "не разбудить" меня. Я улыбнулся и покачал головой, он улыбнулся в ответ, и мы вместе отправились на берег в надежде отыскать Ио.

По крайней мере, насколько я мог судить, таково было единственное намерение чернокожего. Я же, должен признаться, преследовал двойную цель: мне хотелось попытаться, если это будет возможно, еще и освободить Артаикта.

Когда мы приблизились к месту казни, то встретили нескольких припозднившихся зевак, и один из них сказал нам, что Артаикт уже мертв. С виду он казался вполне разумным, и я спросил, откуда ему это известно. Он ответил, что воины тыкали казненного остриями копий, но тот даже не вздрогнул, и тогда один из стражников воткнул ему копье в живот, чтобы увидеть, пойдет ли кровь; крови вытекло совсем немного, и стало ясно, что сердце Артаикта уже не бьется.

Чернокожий показал мне знаками, чтоб я попытался что-нибудь узнать насчет Ио. Я спросил этого прохожего насчет девочки, и он ответил, что единственным ребенком, которого он здесь видел, была молоденькая девушка, которая пришла сюда вместе с хромым мужчиной. Вряд ли Ио можно было назвать девушкой (я ее хорошо помню, я ведь говорил с ней нынче утром), и мы пошли дальше, а я спросил у чернокожего, не знает ли он, что это мог быть за хромой мужчина. Он отрицательно покачал головой.

И все же это была Ио! Я узнал ее сразу. Только она, какой-то мальчик, стражники и тот хромой мужчина все еще стояли у мертвого тела Артаикта.

Мужчина опирался на костыль, и я увидел, что у него нет правой ступни, а вместо нее к икре привязана деревяшка, крепившаяся с помощью ремней, как сандалия. Хромой плакал, а Ио старалась его утешить. Увидев нас, она заулыбалась и помахала рукой.

Я сказал, что ей не следовало нарушать приказ Гиперида, и прибавил, что, хоть я ее за это бить и не буду, Гиперид может и выпороть. (Я, впрочем, не стал ей говорить, что, если бы Гиперид вздумал наказать ее слишком строго и жестоко, я бы мог и убить его. После чего меня, по всей вероятности, тоже убили бы афинские воины.) Ио объяснила, что вовсе не хотела проявлять непослушание и просто сидела на крыльце, когда увидела хромого человека, который показался ей таким усталым и опечаленным, что она решила немного его утешить, а он попросил ее проводить его к месту казни, поскольку его протез и костыль сильно вязли в песке. Так что, заявила Ио, она пошла вовсе не для того, чтобы смотреть, как казнят Артаикта – ведь ей запретил это Гиперид, – а просто помогла немного хромому эллину, чего Гиперид ей, конечно же, запрещать не стал бы.

Чернокожий, слушая все это, заулыбался, и мне тоже пришлось признать, что все это не лишено смысла. Хромому я сказал, что Ио пора возвращаться домой, но мы проводим и его, если ему тоже нужно назад, в Сест.

Он кивнул и поблагодарил меня, а я позволил ему опереться на мою руку.

Сознаюсь, мне было любопытно узнать, кто он такой, этот эллин, что оплакивал казненного мидийца. Отойдя немного от места казни, я спросил, что он знает об Артаикте и что это был за человек.

– Он был мне лучшим другом, – отвечал хромой. – Последним, какой у меня остался в здешних краях.

– Но разве вы, эллины, не сражались против персов? – спросил я. – Разве память изменяет мне и это было совсем не так?

Он покачал головой и ответил, что отнюдь не все города воевали с Великим Царем, причем некоторые поступили очень неумно. Никто, добавил он, не сражался так храбро и беззаветно при Саламине, как царица Артемизия, правительница одного эллинского города – союзника Великого Царя[173]. А в битве при Платеях, добавил он, фиванская конница была самой храброй из храбрых, а священная дружина из Фив билась до последнего.

– Я тоже из Фив, – гордо сообщила ему Ио.

Он улыбнулся ей и вытер глаза.

– Я уже это понял, милая; тебе достаточно заговорить, чтобы это сразу стало ясно. Сам-то я с острова Закинф. Знаешь, где это?

Ио отрицательно помотала головой.

– Это маленький остров на западе. Может быть, именно потому, что он такой маленький, все у нас считают его самым красивым островом на свете.

– Надеюсь, что когда-нибудь тоже его увижу, – вежливо сказала Ио.

– Я тоже надеюсь когда-нибудь снова увидеть свой родной остров. Когда смогу без опаски туда вернуться. – И он добавил, повернувшись ко мне:

– Спасибо, что помог мне, теперь я смогу идти сам, – кажется, дорога уже вполне твердая.

Я был так занят собственными мыслями, что едва расслышал его слова.

Если он действительно был другом Артаикта (а здесь ни один эллин не станет зря говорить такое), то, вполне вероятно, он знал и Эобаза, за которым мы вскоре отправимся в погоню. Более того, он мог бы помочь мне спасти его, если это будет необходимо. Он хоть и калека и в бою от него проку мало, но, подумал я, в схватке нужны не только мечи да копья; к тому же если Артаикт был ему другом, то, видимо, считал его в чем-то полезным и нужным.

С этими мыслями я и предложил ему наше гостеприимство в доме, который захватил Гиперид, упомянув, что там много всякой еды и хорошее вино, а потом предложил ему у нас и переночевать, если Гиперид позволит.

Он поблагодарил и сказал, что деньги у него есть, поскольку Артаикт не раз щедро награждал его, а остановился он в одном зажиточном доме, где ему вполне удобно.

– Меня зовут Эгесистрат, – сказал он. – Эгесистрат, сын Теллиаса, хотя известен я теперь под именем Эгесистрата из Элиды[174].

– А мы были в Элиде! – воскликнула Ио. – На пути к… в общем, на север. Там царь Павсаний принес жертву богам. Латро об этом не помнит, но чернокожий и я помним. А почему ты говоришь, что ты из Элиды, если назвал своей родиной Закинф?

– Потому что так получилось, – отвечал ей Эгесистрат. – Я оттуда недавно. Моя семья происходит из Элиды, но это история не для молодой девушки, даже если она из Фив.

– Меня зовут Латро, – сказал я. – Ио, я полагаю, ты уже знаешь. Имени нашего чернокожего друга мы не знаем – мы не говорим на его языке, – но можем за него ручаться.

Эгесистрат несколько секунд смотрел прямо в глаза чернокожему – мне показалось, ужасно долго, – а затем заговорил с ним на каком-то языке (думаю, именно на этом языке чернокожий торговался с лавочником), и чернокожий стал ему отвечать, а потом прикоснулся ко лбу Эгесистрата, а тот – к его лбу.

– Это язык арамеев, – сказал мне Эгесистрат. – По-арамейски имя твоего друга означает "Семь Львов".

Мы к тому времени уже почти добрались до городских ворот, и он спросил меня, далеко ли находится дом, о котором я говорил. Я сказал, что на следующей улице.

– А я живу по ту сторону рынка, – сказал он. – Нельзя ли мне немного передохнуть у вас и выпить с вами вина? От ходьбы у меня культя разболелась. – Он кивнул на свою искалеченную ногу. – Я был бы вам очень признателен.

Я сказал, что он может оставаться у нас сколько угодно, и спросил, какого он мнения о моем мече.

Глава 4. ПОКРОВИТЕЛЬСТВО БОГОВ.

Эгесистрат долгое время провел на стене, наблюдая за полетом птиц[175]. И теперь говорит, что наше плавание будет успешным и поэтому он отправляется с нами. Гиперид пытался узнать у Эгесистрата, найдем ли мы того человека, за которым гонимся, сумеем ли доставить его к Ксантиппу и как экклесия[176] наградит нас за это; однако Эгесистрат не ответил ни на один из этих вопросов под тем предлогом, что говорить больше, чем знаешь, значит самому себе рыть яму. Мы с ним потом еще немного побеседовали, но теперь он уже ушел.

Странная вещь случилась, когда мы – чернокожий, Ио и я – в первый раз пили с ним вино; я этого понять так и не смог, так что просто опишу здесь все это, не высказывая собственной точки зрения.

Мы сидели и болтали, а я между тем почему-то все чаще возвращался мыслями к своему мечу. Утром, надевая чистый хитон, я видел его – он лежал на сундуке; и потом он мне тоже без конца попадался, когда мы с чернокожим укладывали вещи; но тогда я особого внимания на него не обращал. А сейчас я с трудом мог усидеть на месте: мне все казалось, что его у меня украли.

А потом вдруг подумал, что этот меч, должно быть, непростой, и Эгесистрат, наверное, мог бы многое прояснить на сей счет.

Как только мы смешали вино с водой, я встал, сбегал в свою комнату и принес меч. Я уже собрался передать его Эгесистрату, но тот вдруг ударил меня по руке костылем, и меч упал на пол. Чернокожий вскочил и замахнулся табуреткой, Ио закричала.

Только Эгесистрат продолжал спокойно сидеть и даже с места не двинулся.

Он велел мне поднять меч и убрать его в ножны. (Меч так глубоко вонзился острием в пол, что пришлось вытаскивать его обеими руками.) У меня было странное ощущение, будто я только что проснулся после глубокого сна.

Чернокожий что-то кричал мне, тыкая пальцем в вино, затем громко заговорил с Эгесистратом, указывая на меня и на потолок. Эгесистрат пояснил:

– Он хочет напомнить тебе, что гость священен. Боги, говорит он, накажут того, кто зовет незнакомого человека в дом, а потом без причины причиняет ему вред.

Я растерянно кивнул.

– Латро же все забывает! Иногда… – прошептала Ио.

Но Эгесистрат жестом велел ей умолкнуть.

– Латро, что ты хотел сделать? – спросил он.

Я сказал, что хотел лишь показать ему меч.

– И по-прежнему этого хочешь?

Я кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – В таком случае я погляжу. Вынь его из ножен и положи на стол.

Я сделал, как он сказал. Он возложил обе руки на клинок и закрыл глаза.

Так он сидел довольно долго – я успел как следует растереть ушибленную руку и допить вино, прежде чем он снова открыл глаза и снял руки с клинка.

– Ну и что? – спросила Ио.

Мне показалось, что Эгесистрата бьет дрожь.

– Знаете ли вы, – сказал он, – что божественное прикосновение оставляет неизгладимый след и может передаваться, как передается болезнь?

Мы молчали.

– Да, это так. Прикоснись к прокаженному, и вполне можешь потом тоже заболеть. Кончики твоих пальцев побелеют или на щеке – там, где ты ее почесал, – появится пятно… Так и со следами богов. В Речной стране есть храмы, где жрецы, окончив службу, обязаны вымыться и переодеться, прежде чем покинут храм, хотя боги, в большинстве случаев, на службе в храме не присутствуют. – Эгесистрат вздохнул. – Этим мечом, я думаю, некогда владел какой-то бог. Может быть, не самый могущественный, но бог! – Он вопросительно посмотрел на меня, но я лишь покачал головой. – Ты им кого-нибудь убивал, Латро?

– Не знаю, – сказал я. – Наверное.

– Ты убил им нескольких спартанцев… – начала было Ио, но зажала себе рот ладошкой.

– Он убивал спартанцев? – переспросил Эгесистрат. – Мне ты можешь сказать об этом без опаски: я им вовсе не Друг.

– Нескольких рабов Спарты, – объяснила Ио. – Они нас однажды захватили в плен, но сперва Латро и чернокожий многих из них уложили.

Эгесистрат пригубил вино.

– Это, по всей видимости, было далеко отсюда?

– Да, далеко. В Беотии.

– Это хорошо, потому что мертвые тоже могут ходить. Особенно те, что пали от этого клинка.

Я вздрогнул и оглянулся, услыхав шаги Гиперида. Он был удивлен, увидев в нашем доме Эгесистрата, но я представил их друг другу, и Гиперид радушно приветствовал гостя.

– Надеюсь, вы извините меня за то, что я не встаю, – сказал Эгесистрат.

– У меня ноги нет.

– Конечно, конечно! – воскликнул Гиперид. Чернокожий принес ему табуретку, и он сел. – Я тоже чуть не охромел – все ноги себе отбил, целый день по городу мотаюсь.

Эгесистрат понимающе кивнул:

– А знаешь, я ведь и еще по одной причине должен перед тобой извиниться. Представляя меня, мой друг Латро сказал, что я Эгесистрат с Закинфа. Это правда; я родился на этом острове, там и вырос, только по-настоящему я Эгесистрат, сын Теллиаса… – Гиперид вздрогнул. – А еще больше я известен как Эгесистрат из Элиды.

– Так это ты был прорицателем и советником Мардония в битве при Платеях? – вымолвил Гиперид. – Это ты советовал ему не наступать?… Мне говорили…

Эгесистрат утвердительно кивнул и спросил:

– Неужели, по твоему мнению, это означает, что я преступник? Если так, то я в твоей власти. Эти люди послушны тебе, и один из них вооружен мечом.

Гиперид глубоко вздохнул.

– Мардоний мертв. Думаю, не стоит беспокоить мертвых.

– Я бы тоже не стал. Пусть покоятся с миром.

– Если мы станем мстить всем, тогда придется, например, почти все население этого города обратить в рабство. Кто же останется? Кто будет защищать стены от воинов Великого Царя? Даже сам Ксантипп так считает.

Я наполнил чашу вином и подал ему.

– А не знаешь ли ты, как экклесия намерена поступить в отношении Фив? – спросил Гиперид. Эгесистрат лишь головой покачал. – Они хотели сровнять наш город с землей! И продать всех жителей Беотии в рабство финикийцам в пурпуровых плащах. Я вообще-то кожами торгую. В мирное время, конечно.

Можешь себе представить, если бы меня продали в рабство, какой урон это нанесло бы торговле кожами? – Было довольно прохладно, но Эгесистрат провел по лбу рукой, словно отирая пот. – Только спартанцы смогли их удержать от подобного шага… Боги свидетели, я вовсе не друг спартанцам… Ты что это хихикаешь, моя милая?

– Ты говоришь теми же словами, что и Эгесистрат, – отвечала Ио. – Перед тем, как ты пришел, он сказал то же самое. Говорят, это счастливая примета.

– Конечно! – И, повернувшись к Эгесистрату, Гиперид спросил:

– Значит, ты тоже так считаешь? Уж ты-то должен знать.

– Да, это правда, – кивнул прорицатель. – Всегда хорошо, когда люди мыслят и говорят одинаково.

– Наверное, ты прав. – Гиперид оживился. – Теперь вот что: я капитан "Европы", мы собираемся отплывать завтра утром. Сколько ты с меня возьмешь за предсказание? Хотелось бы знать, как боги отнесутся к нашему плаванию и какие опасности встретятся нам в пути.

– Ничего не возьму, – ответил Эгесистрат.

– Ты хочешь сказать, что не станешь ничего предсказывать?

– Я хочу сказать только то, что сказал. Я сообщу тебе все, что ты хочешь узнать, но ничего не возьму в уплату за это. Ты ведь намереваешься проплыть по Геллеспонту в поисках Эобаза?

Гиперид был потрясен. Я тоже.

Эгесистрат улыбнулся:

– Здесь нет никакой тайны, – сказал он. – Можете мне поверить. Просто Артаикт перед смертью сообщил мне, что ты расспрашивал его об Эобазе. Ио может это подтвердить.

– Дело в том, – пояснил я Гипериду, – что мы с чернокожим, закончив укладывать вещи, вернулись на берег в поисках Ио. Но Артаикт к тому времени был уже мертв, и возле него никого не осталось, кроме Эгесистрата, который оплакивал Артаикта, Ио и солдат. Мы познакомились с ним…

– И я все еще оплакиваю Артаикта, – прервал меня Эгесистрат. – А ты, разумеется, решил, что неплохо было бы расспросить того, кто знал Эобаза лично. Ты совершенно ясно дал это понять, когда Ио ходила за водой и за этим прекрасным вином. Что ж, хорошо. Эобаз – мидиец, не перс; впрочем, мы, эллины, часто называем мидийцами персов; только он настоящий мидиец.

Ему около тридцати пяти лет, он очень высокий и очень сильный. Прекрасный наездник. На правой щеке – длинный шрам, частично скрытый бородой. Он рассказывал мне, что получил его еще в детстве, когда, пустив лошадь галопом, пытался побыстрее миновать густые заросли. А теперь, Гиперид, я хотел бы узнать, зачем ты до сих пор болтаешься в Сесте? Я полагаю, большую часть всего, что тебе необходимо для плавания, можно было бы уже с легкостью достать – или же, напротив, достать будет совершенно невозможно.

Это совершенно очевидно. Так что же ты такое ищешь, если оно представляется возможным, но отчего-то недоступным тебе?

– Мне нужен человек, – отвечал Гиперид, – который хорошо знал бы диалекты северных племен и их обычаи, а также выразил бы готовность плыть с нами. Я полагаю, Эобаз либо уже достиг пределов Империи и находится в безопасности, либо был задержан в одном из северных городов – что было бы нетрудно, либо попал в плен к кому-то из варваров по эту сторону Мраморного моря. Как раз там можем попасть в беду и мы, вот почему я хотел бы на всякий случай принять меры.

Эгесистрат погладил свою бороду – черную, курчавую и очень густую – и сказал:

– Такого человека ты уже нашел.

Вскоре он удалился, а чернокожий принялся готовить еду. Ио отвела меня в сторонку и спросила:

– Хозяин, неужели ты и впрямь собирался его убить?

– Конечно же нет!

– А мне показалось… Ты так стремительно ворвался в комнату, размахивая своим мечом, словно голову ему хотел снести. И, наверное, снес бы, если б он не увернулся.

Я снова объяснил, что всего лишь хотел показать Эгесистрату меч, но явно ее не убедил. Потом Ио принялась расспрашивать меня о том, что мы с чернокожим сегодня делали. Отвечая на ее многочисленные вопросы, я вспомнил, что так и не показал Гипериду плащи, которые мы купили. Так что, удовлетворив наконец любопытство Ио, я вытащил плащи, и они Гипериду вроде бы понравились, но он и словом не обмолвился о красном плаще, так что я решил и не спрашивать его об этом.

После того как мы поели, Ио принесла мне мой свиток и посоветовала записать все, что произошло сегодня; она была уверена, что это нам очень пригодится потом. Я так и сделал, подробно записав все, что казалось важным, стараясь как можно лучше передать на своем родном языке то, что услышал и увидел за этот день.

Итак, как я уже успел записать, мое занятие прервал Эгесистрат, который хотел выяснить, где мы с Ио были, когда спартанцы взяли нас в плен, а когда понял, что я не смогу ему это объяснить, разбудил Ио и стал расспрашивать ее. Потом заявил, что пойдет на стену – наблюдать за полетом птиц; было уже довольно темно, и птицы почти не летали, за исключением некоторых. Эгесистрат долгое время не возвращался, а вернувшись, сообщил Гипериду, что боги благоприятствуют нашему путешествию и он поплывет с нами, если Гиперид того хочет. Гиперид был страшно доволен и забросал его вопросами, но он ответил всего на два-три из них, да и то Гиперид мало что понял.

В конце концов Гиперид отправился спать, а Эгесистрат присел рядом со мной у огня и сказал, что ему очень хочется почитать мой свиток. Я пообещал прочитать ему свои записи, если они так ему интересны, и добавил, что у меня в сундучке есть еще один свиток, весь уже исписанный.

– Может быть, потом, вскоре, я попрошу тебя об этом, – сказал Эгесистрат. – Ио говорила, что ты ничего не помнишь, вот я и гадаю, насколько это действительно так.

– Да, это так, – сказал я. – По крайней мере, в отличие от других, я не помню событий даже минувшего дня. Мне это кажется странным, тем более что есть некоторые вещи, которые я помню хорошо – отца, мать, родной дом…

– Понятно, – кивнул он. – А ты не помнишь, как подружился с Павсанием из Спарты?

Я ответил, что припоминаю, как Ио говорила о нашем пребывании в Элиде и о том жертвоприношении богам, которое мы совершили вместе с Павсанием. А потом спросил, настоящий ли царь этот Павсаний.

Эгесистрат покачал головой:

– Нет, не настоящий, хотя его часто называют царем. Спартанцы привыкли, чтобы у них был царь, точнее, предводитель; а поскольку именно Павсаний сейчас предводительствует ими, они и называют его царем. На самом же деле он всего лишь регент и правит вместо малолетнего царя Плейстарха, которому приходится дядей.

Я предположил, что поскольку этот Павсаний подружился с Ио, с чернокожим и со мною, значит, он, наверное, добрый человек.

Эгесистрат долго молчал, глядя в огонь и словно что-то читая в языках пламени. В конце концов он ответил:

– Если бы он принадлежал к иному народу, я бы скорее назвал его злым.

Послушай, Латро, если ты не помнишь Павсания, то, может быть, вспомнишь Тизамена из Элиды?

Но я и Тизамена не помнил и спросил Эгесистрата, не родственник ли он ему, поскольку оба они из Элиды.

– Родственник, но очень дальний, – отвечал Эгесистрат. – Наши семьи ведут свое происхождение от одного предка, но давно рассорились. Они стали соперничать еще в Золотой век, когда боги жили рядом с людьми.

– Жаль, что теперь не Золотой век, – сказал я. – А то я пошел бы к кому-нибудь из богов и попросил сделать меня таким, как все.

– Не настолько уж ты ото всех отличаешься, да и непросто человеку заслужить благорасположение богов; боги не часто покровительствуют смертным.

Сердце подсказывало мне, что он прав.

– Ио говорила, что ты и так можешь видеть богов, – заметил Эгесистрат.

– Я тоже иногда вижу их.

Я признался, что не помню об этой своей особенности.

– Наверное, во многих случаях я был бы куда счастливее, если б мог забывать увиденное так же быстро, как ты, – сказал Эгесистрат, некоторое время помолчал и заговорил снова:

– Возможно, Латро, это Тизамен, который ненавидит меня, опутал тебя своими чарами. Ты мне позволишь их нарушить, если я буду в силах сделать это? – При этом он стал раскачиваться из стороны в сторону, точно молодое деревце под ветром. Обе руки он поднял кверху, растопырив пальцы веером…

И вот теперь, хотя я помню все его вопросы, я совсем забыл, что отвечал ему. Он давно ушел, а я все сижу и смотрю на нож, которым собирался заточить свой стиль. Нож весь в крови.

Глава 5. НА КОРАБЛЕ.

"Европа" покинула Сест сегодня, уже ближе к закату. Мы могли бы отплыть значительно раньше, но наш капитан Гиперид придирался то к одному, то к другому, пока на борт не поднялся хромой и, по-моему, больной старый эллин. После чего капитан придираться перестал.

Из гавани мы вышли на веслах. Это тяжелая, однако довольно приятная работа. Очутившись на просторах Геллеспонта, мы поставили парус; при столь мощном западном ветре грести не было необходимости. Матросы говорят, что берега на восток от нас принадлежат империи Великого Царя, так что если ветер подгонит нас слишком близко, придется все же взяться за весла. Пока я писал, мы успели встретить три корабля, такие же триремы, как наша. Они возвращались в Сест, так что шли на веслах и напоминали огромных шестикрылых птиц, низко летящих над разбушевавшимся морем.

Подошла Ио и заговорила со мной и с чернокожим. Она меня не раз предупреждала, что если этот свиток намокнет, то вскоре рассыплется в прах. И я ей клятвенно обещал сразу убирать его в сундучок, как только кончу писать. Я спросил у нее про хромого человека, и она рассказала, что его зовут Эгесистрат, мы давно с ним знакомы (чернокожий при этом покивал), а она ухаживает за ним. Сейчас она уложила его под палубой, где не дует, и он заснул. Я спросил, чем он болен, но она не ответила.

Кибернет наш между тем все ходит по проходу между скамьями и разговаривает с гребцами. Он самый старый моряк на борту, по-моему, старше даже хромого и Гиперида. Он маленького роста, тощий, почти лысый, а вокруг лысины – седой венчик волос. Поравнявшись с нашей скамьей, он улыбнулся Ио и сказал, как это хорошо, что она опять оказалась у него на корабле. Она мне говорила, что мы однажды плавали на этой триреме вокруг Пелопоннеса, но я, конечно, ничего не помню. Кибернет велел нам с чернокожим показать ему ладони, пощупал их и заявил, что они недостаточно мозолистые. Мне казалось, что у меня на ладонях кожа здорово загрубела, ведь я в последнее время много работал руками, но кибернет сказал, что она слишком мягкая и должна загрубеть значительно больше, прежде чем я смогу грести весь день.

Он считал, что нам сейчас нужно больше работать веслами, чтобы быть готовыми на тот случай, когда от нашего умения грести и выносливости будет зависеть жизнь всех на корабле. Ио рассказывала, что наш кибернет – старый морской волк и знает о кораблях и о море куда больше, чем Гиперид, хотя, по-моему, Гиперид знает очень много. Гиперид считается нашим капитаном, потому что этот корабль куплен на его деньги (его заставило сделать это Собрание Афин). Я сказал Ио, что мне он кажется человеком умным, может быть, даже чересчур. Она же уверила меня, что он очень добрый, хотя действительно хорошо разбирается в денежных вопросах.

Надо сказать, пожалуй, что мы с чернокожим занимаем верхнюю скамью по левому борту. По словам Ио, мы с ним сидим рядом именно потому, что это верхняя скамья и, к тому же находится ближе к носу, тогда как лучшие гребцы сидят ближе к корме, чтобы все видели и следовали их темпу гребли.

Чернокожий, который сидит ближе к борту, называется франитом (то есть "скамеечником"), я же зовусь зигитом (то есть "баночником"). Это потому, что весло чернокожего опирается на уключину, вставленную в пародос, то есть выступ над бортом корабля. Мое же весло прикреплено к банке, вернее, к толстому деревянному стержню, вставленному в банку. Когда судно идет под парусом, людей можно разместить на пародосе, чтобы избежать излишнего крена корабля; но когда мы идем на веслах, каждый, кто хочет пройти по этому выступу, должен переступать через вальки весел, которыми работают франиты.

Я еще должен упомянуть, что люди, сидящие ниже нас, называются "фаламиты". По-моему, это значит "сидящие внутри". Их весла проходят сквозь отверстия в бортах корабля, а на вальки этих весел надеты смазанные жиром кожаные рукава. Один из матросов раньше был подвергнут наказанию (не знаю, за что именно). Щитоносцы привязали его к скамье фаламита так, чтобы голова торчала в отверстие борта, и каждый раз при вдохе несчастному, должно быть, казалось, что в лицо ему выплескивают ведро ледяной морской воды. Когда его отвязали, он показался мне вполне раскаявшимся и смиренным.

Чернокожий куда-то отлучился. Когда он вернулся, я спросил, где он был.

Но он только покачал головой. Теперь он сидит и смотрит на воду. Над бортом натянуты кожаные занавески от брызг, но они не мешают нам видеть море.

На ночлег мы причалили к берегу и вытащили корабль на песок. Разожгли костры, согрелись и сварили ужин – кругом валялось много плавника; теперь я пишу при свете костра, а другие уже улеглись спать. Огонь почти потух, но я принес еще дров. Один из моряков проснулся, поблагодарил меня и снова заснул.

Для Гиперида, кибернета, Асета и Эгесистрата разбили палатку. Если пойдет дождь, мы тоже сделаем себе навес из ходового и боевого парусов, а пока все спят возле костров, завернувшись в плащи и сгрудившись, чтоб было теплее. Когда я спросил, куда мы плывем, Ио ответила, что в Пактию, где стена Мильтиада.

Я вдруг проснулся и увидел какую-то женщину, которая рассматривала наш лагерь. Молодая луна светила ярко, и я мог хорошо рассмотреть незнакомку.

Она стояла, чуть выдвинувшись из тени, которую отбрасывали сосны. Лагерь охраняли двое гоплитов Асета, но они женщину то ли не замечали, то ли просто не обращали на нее внимания. Я встал и пошел к ней, думая, что она сразу исчезнет в тени и убежит, стоит, мне подойти поближе, но она не исчезла. У меня уже давно не было женщины; в чреслах моих возникла дрожь – так дрожит от напряжения парус, когда берешь слишком круто к ветру. На нашем корабле, разумеется, нет женщин, если не считать Ио.

Незнакомка была маленького роста, хорошенькая, но какая-то печальная. Я поздоровался и спросил, не могу ли чем-нибудь ей помочь.

– Я невеста этого дерева, – отвечала она, указывая на самую высокую сосну. – Многие, кто приходят сюда, в мой лес, приносят мне жертвы. И меня удивило, что вы – а вас так много! – этого не сделали.

Я решил, что она – жрица какого-нибудь местного храма. И объяснил, что я вовсе не начальник над всеми этими людьми, что спят на берегу, но, мне кажется, они не принесли ей жертву только потому, что у них не было жертвенного животного.

– Мне вовсе не нужны ни ягненок, ни козленок, – сказала она. – Достаточно лепешки и меда.

Я вернулся в лагерь. Нынче вечером чернокожий, Ио и я ужинали вместе с четырьмя обитателями палатки, причем ужин готовил чернокожий, и я знал, что у Гиперида припасен горшок меда, запечатанный пчелиным воском. Я приготовил пресное тесто из муки крупного помола, добавил соли и кунжутного семени и испек на углях лепешку, а потом отнес ее той женщине вместе с медом и бурдюком вина.

Она подвела меня к подножью огромной сосны, где лежал плоский камень. Я спросил, какие слова я должен произнести, возлагая на жертвенник свои приношения, и она ответила:

– Есть гимны, которые чаще поют мужчины, а есть и такие, которые предпочитают их жены и дочери; но все эти люди забыли, что приносить жертву следует в полном молчании.

Я возложил лепешку на камень, чуть-чуть смазал ее медом, а горшок поставил рядом. Потом плеснул на землю немного вина.

Женщина улыбнулась, села перед камнем, прислонившись спиной к дереву, разломила лепешку, окунула в мед и съела. С поклоном я предложил ей вина, и она взяла мех с вином в руки и сделала добрый глоток прямо оттуда, не разбавив вино водой. Потом вытерла губы тыльной стороной ладони и знаком предложила мне сесть напротив.

Я сел, полагая, что сейчас произойдет именно то, на что я надеялся, однако не знал, как к этому приступить, потому что между нами лежал священный камень. Женщина вернула мне мех, и я тоже глотнул крепкого вина.

– Теперь можешь говорить, – сказала она. – Каково твое самое большое желание?

Еще секунду назад я это знал прекрасно, но теперь чувствовал лишь смущение.

– Ты хочешь попросить плодородия своим полям? – Она снова улыбнулась.

– А разве у меня есть поля? – спросил я. – Я и не знал…

– Или же ты желаешь покоя? Это тоже в наших силах. Покой и прохладная сень… Только, по-моему, сейчас тебе нужно совсем не это.

Я покачал головой и попытался что-то сказать, но не смог.

– Нет, я не могу перенести тебя на родину, – сказала она. – Это не в моей власти. Но я могу тебе ее показать. Хочешь?

Я кивнул и, вскочив на ноги, протянул ей руку. Она тоже поднялась, повесила мех с вином на плечо и сжала мою руку.

И тотчас же яркий солнечный свет наполнил весь мир вокруг. Деревья, берег, корабль и спящие люди – все исчезло. Мы шли по свежевспаханной земле, где в бороздах еще корчились дождевые черви. Перед нами седовласый пахарь одной рукой нажимал на рукоять плуга, а другой погонял быка стрекалом. За его согнутой спиной виднелся сад, виноградник и невысокий белый дом.

– Если хочешь, можешь поговорить с ним, – сказала женщина. – Только он тебя не услышит. – Она глотнула еще вина.

– Тогда я лучше не буду с ним говорить.

Я хотел было спросить у нее, действительно ли эти поля принадлежат мне, и если это так, то почему их пашет какой-то старик, но почему-то я был уверен, что это действительно мои поля, мой сад, виноградник и дом. Я даже догадывался, что седовласый пахарь – мой отец…

– Урожай будет хороший, – сообщила она мне. – Потому что я здесь побывала.

– Но как мы попали сюда? – спросил я. – И почему я не могу здесь остаться?

Она указала на солнце, и я заметил, что оно склоняется к горизонту, а тени стали значительно длиннее.

– Хочешь увидеть свой дом? – спросила она.

Я кивнул, и мы пошли к дому прямо через виноградник. По дороге она сорвала несколько ягод и съела, сунув и мне в рот одну. Ягода оказалась гораздо слаще, чем я думал; я и не знал, что виноград бывает таким сладким. Я сказал ей об этом, добавив, что сладок он, наверное, потому, что она держала его в руках.

– Вовсе нет, – возразила она. – Он кажется таким сладким, потому что принадлежит тебе.

В густой тени под лозами стояли лужи, в которых отражались звезды.

У порога свернулось клубком какое-то животное, не то обезьяна, не то медведь. Впрочем, оно вело себя вполне дружелюбно, точно старый пес при виде хозяина. В глазах его мелькали золотистые искорки, и я сразу вспомнил (и сейчас еще помню), что не раз видел их в детстве. Лохматое существо не двинулось с места при нашем приближении, но его золотистые глаза неотрывно за нами следили.

Дверь была открыта, так что мы легко вошли внутрь, хотя, по-моему, мы бы вошли туда в любом случае, даже если бы дверь была крепко заперта.

Внутри на огне кипел горшок с водой, а возле старого стола сидела пожилая женщина и дремала, уронив голову на руки.

– Мама! – сказал я. – Мамочка! – Слова застревали у меня в глотке.

– Люций! – Она вскочила и обняла меня. Лицо ее, залитое слезами, все было в морщинах, но я бы все равно узнал его сразу, где бы ни встретил.

Она прижала меня к себе, плача и приговаривая:

– Люций, ты вернулся!

Наконец-то! А мы уж думали, что ты погиб в бою!

Она обнимала меня, в точности как и когда я был ребенком, но я все время видел, что она одновременно в прежней позе сидит у стола.

Наконец, поцеловав меня, она повернулась к молодой женщине:

– Добро пожаловать! Нет, это я должна просить у тебя позволения войти в дом – ведь он не мой, а моего сына, и ты можешь не разрешить мне. Будет ли мне и моему мужу позволено остаться здесь?

Молодая женщина продолжала попивать вино все то время, что мы с матерью обнимали друг друга. Она слегка покачнулась, но с улыбкой кивнула, и мать тут же бросилась к двери, крича:

– Он вернулся! Люций вернулся домой!

Но пахарь не обернулся, продолжая налегать на плуг и погонять быков длинным стрекалом с железным наконечником. Солнце уже почти коснулось болотистых полей; в сумерках, за вспаханным полем, я различал силуэт нашего корабля, вытащенного на берег, и казалось, что дом и сад, освещенные последними лучами закатного солнца, парят над погружающимся в ночной мрак только что вспаханным полем.

– Нам пора, – сказала молодая женщина заплетающимся языком. – По-моему, мы еще собирались заняться любовью, не так ли?

Я отрицательно покачал головой, одной рукой обнимая мать, а другой хватаясь за косяк двери. Однако они растаяли у меня на глазах подобно тому, как мед тает в горячей воде.

– А я собиралась! – заявила женщина.

Последние лучи солнца погасли, и воздух сразу стал холодным. Сквозь темные силуэты деревьев снова просвечивало море, я видел затухающие костры и корабль, лежащий на берегу. Молодая женщина прильнула губами к моим губам, и мне показалось, что я пью дивное старое вино из новой, только что выточенной и еще пахнущей деревом чаши. Мы упали на подстилку из сосновых игл и листьев папоротника.

Дважды я взял ее – плача в первый раз и смеясь во второй. Мы выпили еще вина. Я говорил ей о любви, а она клялась, что никогда меня не покинет, и мы смеялись друг над другом, понимая, что оба лжем, но сейчас находимся в полной безопасности. Заяц, выскочив из тьмы в лунное пятно на поляне, посмотрел на нас горящим глазом, воскликнул: "Элата!"[177] и тут же исчез. Я спросил, действительно ли это ее имя, и она кивнула, вновь делая глоток вина и целуя меня.

Потом я услышал лай гончих псов, преследующих оленя, – сперва далеко, а потом все ближе и ближе. Мне смутно припомнилось, что все, кто имел несчастье оказаться на пути такой охоты, бывали разорваны собаками в клочья. И я пожалел, что не опоясался мечом, прежде чем отправиться приносить жертву дереву. Элата спала, положив голову мне на колени, но я поднялся, шатаясь, и взял ее на руки, желая отнести к костру на берегу.

Но не успел я сделать и шага, как затрещали ветки и из тени вынырнул огромный олень; увидев огни костров (а может, лишь почуяв запах дыма), он метнулся назад, чуть не сбив меня с ног. Я слышал, как тяжело он дышит, прямо как кузнечные мехи, и почувствовал запах страха.

Элата сонно шевельнулась у меня на руках, олень пронесся мимо, а лай собак раздался совсем рядом. Я поставил молодую женщину на ноги, намереваясь побыстрее отвести к костру, но она поцеловала меня и, ткнув пальцем в темноту, объявила с пьяной многозначительностью:

– Погоди, 'ще один с твоего корабля хоч'т меня видеть…

Глава 6. НИМФА.

Элата вернулась с минуту назад и попросила затушить костер. Но я не стал этого делать, хотя от костра остались лишь тлеющие уголья. Я знаю, она успела нынче побывать в постели Эгесистрата, а после него, по-моему, переспала еще и с одним из гоплитов Асета. После чего искупалась в ручье, где мы брали воду, но, когда я предложил ей обсушиться у костра, она как будто испугалась и попросила меня затушить его, жарко целуя и лаская меня.

Я очень устал; если Элата желает опять лечь с мужчиной, пусть поищет себе кого-нибудь другого. К тому же, пока я окончательно не заснул, нужно успеть записать в дневник про ту женщину (Эгесистрат зовет ее богиней) с пегими гончими. То, что сказала она, и то, что говорил Эгесистрат, может завтра оказаться очень важным.

Богиня была совсем юной, с менее пышными формами, чем у Элаты, но гораздо красивее; и я уверен, она еще не знала мужчины. С нею были и другие женщины, тоже очень красивые, но их я как следует не разглядел, потому что они избегали яркого лунного света, в котором столь смело выступала та Охотница.

Но сперва расскажу о ее гончих псах. Их мы увидели раньше, чем саму Охотницу и ее свиту. Меча у меня с собой не было, так что я схватил первую попавшуюся палку, увидев этих псов, однако сразу понял, как это глупо, – с тем же успехом можно было попробовать отбиться от них тонким прутиком.

Каждый пес был ростом с теленка, а в своре их было не меньше двадцати.

Элата спасла меня от них тем, что повисла на моей руке (сказать по правде, она самостоятельно уже и стоять не могла). Разъяренные гончие рядом с ней присмирели, стали вилять хвостами и даже ласкаться, тыкаясь ей в колени мордами и облизывая ей пальцы огромными шершавыми языками, а она гладила их. Я не решился на подобную фамильярность по отношению к этим бестиям, но они меня не тронули.

Вскоре появилась и Охотница с серебряным луком. Она улыбнулась нам, однако в улыбке ее не было теплоты; если б ее гончие загнали оленя, она, наверное, улыбалась бы точно так же. Но до чего все-таки она была изящна и прекрасна!

– Человек, который все забывает, – так она обратилась ко мне. Голос у нее был совсем девчоночий, но в нем слышались отзвуки охотничьего рога, высокие и чистые. – Меня-то ты не должен был бы забывать, – сказала она и прикоснулась ко мне своим луком.

И тут же я вспомнил, как встречался с нею на перекрестках жизненных путей, хотя при первой нашей встрече, да и при последней тоже, она показалась мне старше и меньше ростом, да и окружали ее собаки совсем другой породы. Я также припомнил, что она называла себя царицей, хотя и выглядела очень юной, и почтительно склонился пред нею, как и прежде.

– Ты, как я вижу, успел обольстить мою служанку, – заметила она, чуть улыбаясь.

– Как скажешь, великая богиня.

Она нетерпеливо качнула головой:

– Зови меня Охотницей.

– Хорошо, Охотница, коли ты так хочешь.

– Ты, наверное, мог бы послужить неплохой дичью для моих любимцев.

Хочешь, я тебе фору дам – стадию или даже две? – У нее за спиной сгрудились нимфы; до меня доносился из темноты их серебристый смех.

– Как пожелаешь, Охотница, – отвечал я. – Конец все равно один. – Костры, горевшие на берегу, были всего в одной стадии от нас, и я подумал, что мог бы успеть выхватить горящую головню. А с огнем в руках, да еще разбудив спящих матросов, можно было рассчитывать, что охота примет совсем другой оборот.

Тут из темноты раздался новый голос, мужской:

– Латро, ты где?

– Здесь, – ответил я негромко.

– Кто это там с тобой?

Я с трудом сдержал улыбку. Охотница ответила за меня:

– Ты же нас прекрасно знаешь, прорицатель.

Эгесистрат подошел совсем близко, так что, по-моему, должен был бы уже увидеть Охотницу, освещенную луной; но он опять спросил:

– Это кто там, возле дерева? Женщина?

Хоть он и опирался на свой костыль, идти ему в темноте все равно было трудно, почва здесь была неровная. Я бросил свою палку и протянул руку, чтоб помочь ему; он ухватился за меня – и тут же низко склонился перед Охотницей. Эллины не преклоняют колен, как это делаем мы, и не падают ниц, как народы Востока; но все же, мне кажется, богам оказывается более высокая честь, когда их приветствует простым поклоном мужчина, который никогда не стал бы целовать ничьи следы.

– Кому ты служишь, Эгесистрат?

– Готов служить тебе, Синтия[178], если ты того пожелаешь.

– А ты, Латро? Готов ли ты снова служить мне, если я попрошу?

У меня внутри все перевернулось, как молоко в маслобойке; моя рука, что поддерживала Элату, задрожала; но я тут же напомнил себе: ведь именно эта ужасная богиня вернула мне хоть какую-то память, – по крайней мере, воспоминания о моих прежних встречах с нею. (Теперь-то я опять об этом забыл, хотя не так давно еще помнил; но я все еще помню, что тогда подумал и сказал.) – Ты ведь царица, – смиренно произнес я, – разве я могу отказать тебе?

– Некоторым это удавалось. Но слушайте оба! Нет, заклинаю вас своей девственной чистотой! Слушайте все трое!

Нимфы дружно охнули где-то в темноте.

– Латро только что назвал меня царицей. Скоро вам встретится другая царица – можете поверить. У нее сильный защитник и покровитель, и я хочу воспользоваться его могуществом, чтобы поднять кабана. А вы должны мне помочь, но не противоборствовать ей. А когда наступит время, старая шлюха должна проиграть! Случится это в доме моего брата – ты его знаешь, прорицатель. Там вы будете в безопасности, у друзей. Ступайте же на северо-запад; там вы встретите ее. И ваша царица спасет вас, если вы не свернете к югу.

Эгесистрат поклонился, а я сказал, что мы сделаем все, как она сказала, хотя на самом деле абсолютно ничего не понял. Один из ее огромных псов обнюхал Эгесистрата. Она глянула на него и сказала:

– Да-да, хорошенько запомни запах этого человека!

Потом повернулась к Эгесистрату:

– У Латро есть все качества, необходимые герою, за исключением одного: он забывает даже то, что ему приказывают. Ты должен позаботиться, чтобы он об этом не забывал. Моя царица должна победить и, возможно, уничтожить того правителя – а, стало быть, вторая царица победить не должна!

Эгесистрат поклонился еще ниже.

– Ты приносишь победу, Латро, так что будешь править лошадьми моего брата. В случае победы получишь награду. Чего бы ты желал?

– Вернуться домой, – отвечал я, потому что сердце мое все еще разрывалось от воспоминаний о родине.

– Что? Вернуть тебя к жалким клочкам земли, свинарникам да коровникам?

Это не в моей власти. Вот что, ты помнишь, чего просил у Коры? – Я отрицательно покачал головой. – Ты просил, чтобы она вернула тебя к твоим друзьям. Она выполнила твое желание и воссоединила тебя с ними. По крайней мере, с некоторыми. Они уже были мертвы или умирали, чего и следовало ожидать, ибо Кора властвует в Царстве теней. Я тоже верну тебя к твоим друзьям – только к живым, поскольку мертвые меня не интересуют.

– Хотя именно ты приносишь внезапную смерть женщинам, – прошептал Эгесистрат.

Я был так счастлив, что слов его почти не расслышал. Выпустив Элату из объятий, я упал перед богиней на колени.

– О, как ты добра, Охотница!

Она горько улыбнулась:

– Так многие говорили. Ну что, доволен такой наградой?

– Более чем!

– Рада это слышать. Однако ты будешь наказан за то, чем занимался нынче ночью с моей служанкой, утратив – по крайней мере, на время – всякий стыд и то, что с такой гордостью именуешь своим достоинством.

Богиня приблизилась к Эгесистрату, и мне показалось, что она – хотя в данный момент она была лишь чуть-чуть выше его – буквально нависает над ним.

– Ну а тебе награду выбирать не дано. Твои грязные желания и без того мне известны. Хорошо, эта испорченная девчонка пока что будет твоей, хотя до тебя она принадлежала Латро.

Эгесистрат теперь поддерживал Элату, тихо бормоча слова благодарности.

– Учти: она останется у тебя только до тех пор, пока ты снова не попадешь сюда, – предупредила его Охотница. – Как только это произойдет, она обретет свободу и сможет снова вернуться в свой дом.

И с этими словами исчезла и Охотница, и ее псы, и ее нимфы; под огромной сосной во мраке остались только прорицатель, Элата и я. Еще некоторое время мне казалось, что я слышу вдали дикий лай и завывания гончих, потом все стихло.

Хромой Эгесистрат с трудом мог передвигаться по неровной каменистой земле, усыпанной скользкими сосновыми иглами, а Элата по-прежнему была настолько пьяна, что мне пришлось нести ее на руках. Сам же Эгесистрат держался за мое плечо. Я попросил его объяснить, в чем смысл произошедшего, и сказать, кто такая эта Охотница и какой властью она обладает. Он обещал, что все потом расскажет и объяснит, но сперва, едва мы добрались до костров, повел Элату к воде, где песок был влажным и плотным, так что он мог передвигаться гораздо свободнее.

Итак, я описал все события с той минуты, как заметил Элату, рассматривавшую наш лагерь. Когда я писал об олене, вернулся Эгесистрат и начал рассказывать мне об Охотнице, а тем временем вернулась и Элата, которая тут же полезла в ручей купаться.

Я спросил Эгесистрата, хорошо ли он знаком с Охотницей.

– Только понаслышке, – отвечал прорицатель. – Раньше я с нею не встречался. В отличие от тебя.

Я уже не помнил, когда встречался с этой богиней, но чувствовал, что так оно и было.

– Это Великая богиня, – сказал он. – Ты ведь тоже небось не думал, что разговариваешь с обыкновенной женщиной?

– Нет, я как раз думал, что она самая обыкновенная – ведь именно такой она явилась мне. Но что-то я, конечно же, подозревал. Так ее зовут Синтия?

– Это одно из ее имен, – ответил Эгесистрат. – А имен у нее много. Ну а Губителя «одно из прозвищ Аполлона» ты знаешь?

Я ответил, что нет, и добавил: если судить по имени этого бога, то вряд ли у кого-либо возникнет желание с ним знакомиться.

– Ты глубоко заблуждаешься! Ты забываешь, что на свете есть великое множество такого, что следовало бы погубить, уничтожить – волки и львы, например. Между прочим, он и мышей уничтожает.

Тут я смутно вспомнил что-то – воспоминание это точно вынырнуло из тумана, окутавшего мою память, – и сказал, что хотя уничтожение мышей, видимо, приносит людям пользу, однако я совсем не уверен, что хотел бы погубить всех волков и львов на земле.

– Захотел бы, если б держал овец или коз, – прагматически заметил Эгесистрат. – Или коров разводил. У тебя свой-то скот есть? Насколько я понял со слов богини, раньше он у тебя был.

Я сказал, что у меня, видимо, была по крайней мере одна упряжка быков, если то, что показала мне Элата, соответствует действительности. После чего мне пришлось рассказать ему все об этом странном происшествии – как она перенесла меня туда, где, по ее словам (и моим собственным догадкам), находится мой дом, и что мы там видели и делали. Когда я спросил его, как Элате удалось такое проделать, он признался, что не знает, и вслух усомнился, что подобные чудеса вообще в ее власти. Я спросил, не колдунья ли она.

– Нет, – отвечал он, – можешь мне поверить. Она просто дриада, нечто вроде нимфы.

– А я думал, когда Элата назвалась невестой[179], что она просто молодая женщина, достигшая брачного возраста, – заметил я.

Эгесистрат кивнул:

– Тебе, чужеземцу, это вполне простительно. Из всех невидимых существ нимфы ближе всего к нам, людям; они даже не бессмертные, хотя живут очень долго. Наши крестьяне и боятся их, и любят; какой-нибудь деревенский воздыхатель, желая сделать приятное своей возлюбленной пастушке, может даже притвориться, что считает ее нимфой в человеческом обличье. Оттого слово "нимфа" и приобрело ныне оттенок обычного комплимента.

– Понятно, – сказал я. – Но, по-моему, есть и еще одно сходство между нимфами и нами – они тоже должны повиноваться Охотнице, которую ты называешь Великой богиней.

– Так и есть, – подтвердил Эгесистрат. – Она сестра, даже больше, сестра-близнец того Губителя, о котором мы только что говорили. А он – один из Двенадцати, лучший из них, истинный друг людей, покровитель искусства предсказаний, искусства врачевания – вообще всех искусств! Но его сестра…

– Не так дружелюбно относится к людям, как он, – подхватил я, прочитав это по его лицу.

Тут появилась Ио и уселась рядом с нами. Глаза у нее были заспанные, но горели любопытством.

– Кто эта женщина? – спросила она у Эгесистрата. – Я проснулась, а она лежит рядом со мной. Говорит, что принадлежит тебе.

Эгесистрат ответил, что это правда.

– Тогда тебе надо бы достать ей какую-нибудь одежду, а то хлопот не оберешься, когда моряки проснутся.

Я велел Ио сходить за одеждой Элаты, которая так и осталась под сосной.

Эгесистрат пробормотал себе под нос:

– Вообще-то неплохо было бы найти на корабле такое местечко, где ее никто не увидит. А то все начнут на нее пялиться – мне даже думать об этом неприятно.

Я заметил, что для этого достаточно посадить ее перед самой первой скамьей. Он рассмеялся:

– Ты прав, конечно, но это хорошо, когда все гребцы заняты. А ведь большую часть времени они грести не будут.

– Ну и что, даже в этом случае только те, что сидят рядом, смогут ее разглядывать, ведь корабль-то длинный и узкий. Только, по-моему, у моряков мысли будут при этом не намного грязнее твоих.

– Ты имеешь в виду слова богини?

Я кивнул.

– Она, между прочим, сказала еще, что ты тоже спал с этой нимфой до меня.

Я не стал возражать, а постарался утешить его, пояснив, что спал с Элатой, когда Охотница еще не отдала ее ему.

Он вздохнул:

– Да она бы никогда и не стала моей, если бы ты не переспал с нею прежде. Что же до моих "грязных" желаний, то лишь женщина может назвать их такими, да и то далеко не всякая. Я, видишь ли, потерял несколько лет назад жену; и мне, хромому, да еще вдали от дома, совсем не просто найти себе новую. Любому мужчине это сделать нелегко, тем более если хочешь, чтобы новая жена была такой же доброй, как прежняя.

– А у этой Охотницы любовники есть? – спросил я.

Эгесистрат покачал головой:

– Даже несколько – по крайней мере, я знаю нескольких смертных и богов, очень хотевших стать ее возлюбленными. Но все они вскоре кончили плохо.

Рассказывают, например, такую историю… Не знаю, правда ли это…

Я настоятельно попросил его рассказать мне эту историю, хотя уже очень устал. Мне почему-то казалось, что я должен постараться узнать об Охотнице как можно больше.

– Ну хорошо. Она ведь дочь Громовержца – кажется, я об этом еще не упоминал? – и, согласно легенде, в три года она явилась к отцу и попросила дать ей столько же имен, сколько у ее брата-близнеца, серебряный лук и стрелы, чтобы стать царицей нимф, и еще много всего. И когда отец пообещал выполнить все ее желания, она попросила еще, чтобы он превратил ее во взрослую женщину, такую же, как ее единокровная сестра, богиня мудрости Афина, которая родилась из головы своего отца уже взрослой. И это ее желание тоже было исполнено; вот поэтому иногда говорят, что она так и не успела повзрослеть по-настоящему.

Я предположил, что, наверное, то же самое можно сказать и об Афине;

Эгесистрат согласился со мной:

– Кстати, ни одна из них вроде бы так и не имела ни одного настоящего возлюбленного. Правда, Афина, по крайней мере, не принуждает других блюсти целомудрие. Вполне возможно, что она действительно так и не стала настоящей женщиной – в том смысле, что и некоторые мужчины тоже настоящими мужчинами не являются, – именно потому, что появилась на свет таким необычным способом.

Тут вернулась Ио, которая сообщила, что нашла одежду Элаты и прикрыла ее наготу. Она еще сказала, что заметила среди деревьев какое-то крупное животное, и оно настолько ее испугало, что она сразу бросилась прочь. Мы с Эгесистратом предположили, что это была просто корова, но Ио с этим не согласилась. Эгесистрат попросил девочку помогать ему охранять Элату от чужих посягательств, и она с готовностью обещала ему это, предварительно испросив разрешение у меня. Я добавил, что тот мальчик тоже мог бы им помогать, но они удивились и заверили меня, что на корабле нет ни одного мальчика.

И вот сейчас в небе уже разгорается заря.

Глава 7. ЭОБАЗ НАХОДИТСЯ В АПСИНФИИ[180].

– Для нас это одновременно и хорошо, и плохо, – сказал Эгесистрат. – Но, должен признаться, я бы ничего менять не стал, даже если б мог. Чтобы не сделать хуже.

Капитан кивнул, потирая лысую голову – так он, по-моему, делает всегда, когда о чем-то думает.

Ио, которая ходила с Эгесистратом проведать Элату, спросила:

– А где это – Апсинфия?

Нет, прежде, чем описывать этот разговор в харчевне, я должен описать всех этих людей и местность, где мы находимся, хотя, видимо, кое-что о них в моих записях уже есть. (Я, правда, бегло просмотрев свиток, нашел очень немногое.) Город этот называется Пактия, он расположен на берегу Геллеспонта.

Когда я разворачивал свой старый свиток – хотел выяснить, как я стал владельцем рабыни Ио, – то обнаружил рассказ об оракуле Светлого бога, который якобы сказал мне: "Ты должен пересечь узкое море". Некоторое время назад я спросил у Лисона (это моряк с нашего корабля), где у Геллеспонта самое узкое место, и он ответил, что он весь очень узкий. Тогда я спросил, есть ли на свете еще более узкие моря, и он сказал, что вряд ли. И прибавил, что пока что мы не пересекали Геллеспонт, а только плыли вдоль его западного берега. Он говорит, что на восточном берегу правят сатрапы Великого Царя, и, если мы подойдем к нему, нас захватят в плен или убьют.

Итак, я полагаю, что именно Геллеспонт и есть то узкое море, которое я должен переплыть, если хочу исцелиться, как вроде бы обещал мне Светлый бог. Да, там же моей рукой (я узнал собственный почерк) написано: "В мире наземном ищи, если сможешь увидеть!" Поскольку я не слепой и не имею желания стать прорицателем, как Эгесистрат, это, по-моему, должно означать, что мне следует обратиться к прошлому. А как раз этого-то я сделать и не могу: вчерашний день, как и все предыдущие дни, уже окутан для меня туманом забвения. Я спросил Ио, не случается ли и с ней такого, когда она вспоминает прошлое. Она ответила, что лишь годы самого раннего детства как бы скрыты от нее некой пеленой; мне ее слова показались странными, ведь детство – это единственное, что я помню очень хорошо.

Прорицателю Эгесистрату лет сорок; он хром, и у него курчавая борода.

Его жена, Элата, очень красива и, мне кажется, весьма склонна к распутству. Он никогда не оставляет ее одну, а если вынужден уйти, то за Элатой присматривает моя рабыня Ио. Поскольку мне она теперь почти не нужна, у меня нет причин для возражений.

Это Ио сообщила мне большую часть того, что я ныне знаю о здешних жителях. Она считается моей рабыней, на вид ей лет одиннадцать-двенадцать.

Надо бы спросить у нее самой – она-то должна знать свой возраст более точно. Пожалуй, она довольно высокая для своих лет; личико у нее милое, темные волосы кажутся почти черными.

Еще с нами плывет один чернокожий. Кажется, он мой друг, но я не видел его с тех пор, как мы пришвартовались. Он о чем-то поговорил с Эгесистратом на каком-то незнакомом мне языке и отправился с другими моряками на рынок. Потом Эгесистрат вернулся вместе с Элатой и Ио, но чернокожего с ними не было. Этот человек высок и силен, волосы у него еще более курчавые, чем борода Эгесистрата, а зубы крупные и очень белые; мы с ним примерно ровесники.

Нашего триерарха зовут Гиперид. Он на полголовы ниже меня ростом, лысый (как я уже упоминал) и чрезвычайно живой человек – все время что-то говорит, все время куда-то торопится. Перед тем как мы причалили, я вычистил его доспехи, в них он и сошел на берег. Это очень хорошие доспехи, насколько я могу судить; возможно также, что в них живет чей-то дух, потому что, когда я их чистил и полировал, мне все время казалось, что у меня за спиной стоит женщина с сияющим лицом, но, когда я оглядывался, там никого не оказывалось.

У меня также есть меч. Гиперид заставил меня опоясаться им, когда мы сошли на берег. Я не знал даже, где он лежит, но Ио показала мне на сундучок (я на нем сидел), открыла крышку, и мой меч оказался там, внутри.

Это великолепный меч, с отделанной кожей рукоятью и бронзовой гардой; он крепится к украшенному бронзовыми накладками поясу, какой носят воины. По лезвию идет надпись "Фальката" – теми же буквами, какими пишу я. Доставая из сундучка меч, я и обнаружил свой старый свиток.

Гиперид рассказал, что земли Апсинфии раскинулись на северо-запад от Херсонеса Фракийского. Это хорошо, потому что далеко от границ Империи, но плохо, потому что мы не можем доплыть туда на корабле, если, конечно, не спустимся снова к югу тем путем, которым сюда приплыли, и не обогнем полуостров.

Ио хотелось знать, что может Эобаз делать у варваров. Эгесистрат пожал плечами и сказал:

– Он, возможно, оказался там не по своей воле. Предположим, его захватили в плен и увели туда насильно – варвары в этих краях вечно воюют друг с другом, совершая дикие набеги, убивая людей, грабя дома и забирая в плен всех, кто окажется в опасной близости от их земель и не будет иметь такого войска, как у Великого Царя. Единственное, что мне удалось о нем узнать, это то, что он находится в плену в этой стране – об этом мне сказал один варвар, который клянется, что другой варвар, которому он полностью доверяет, был тому свидетелем.

Капитан отодвинул в сторону грязный подносик из-под ужина и сказал Эгесистрату:

– Но ты же можешь узнать о нем больше? Например, спросить у богов?

– Да, я так и собирался поступить, – кивнул прорицатель. – Вот только ответят ли они мне… – И он снова пожал плечами.

– Все равно, нам, наверное, не стоит строить планы на будущее, пока ты не посоветуешься с богами. Что тебе для этого нужно?

Пока они обсуждали эту проблему, Элата показала мне браслет, который ей купил Эгесистрат. По ее словам, это фракийская работа. Золото обработано грубо, но хитроумно, а узор являет собой переплетение виноградных лоз с листьями и гроздьями, меж которыми видны как бы два глаза из синих камешков. Ио говорит, что это очень похоже на ствол того большого дерева, увитый диким виноградом, возле которого Эгесистрат нашел Элату, хотя лично я не могу вспомнить ничего подобного, сколько бы ни разглядывал браслет.

– Ты ступай с ними, Латро, – велел мне Гиперид, – и делай то, что скажет Эгесистрат.

Я несколько удивился, поскольку почти не прислушивался к их разговору, но подчинился и встал с земли вместе с Эгесистратом. Элата допила вино, улыбнулась и спросила:

– А нам тоже идти?

Эгесистрат кивнул:

– Возле города есть священная роща. Туда мы и направимся. – Потом добавил, обращаясь к Гипериду:

– Ты уверен, что не хочешь при этом присутствовать?

– Хотел бы, да не могу. Вряд ли от меня был бы какой-то прок – просто хотелось бы все поскорее узнать. Но если мы собираемся снова плыть вокруг полуострова, мне надо о многом позаботиться заранее.

– Твое отсутствие может повлиять на результат, – предупредил его прорицатель.

Гиперид поднялся.

– Ну, хорошо, я постараюсь присоединиться к вам попозже. Священная роща, говоришь? Кому она посвящена?

– Итису[181], – сказал Эгесистрат.

Когда мы вышли из харчевни на мокрые улицы Пактии, Ио спросила, чем мы с Гиперидом занимались утром. Я рассказал ей о наших делах (мы посещали разных чиновников и торговались с лавочниками, а еще мне несколько раз пришлось сбегать на корабль с различными поручениями) и спросил, что делала она. Она ответила, что они с Элатой ходили по рынку, пока Эгесистрат болтал с варварами.

– Там много людей из Пурпуровой страны, – сообщила она. – Кажется, их называют финикийцами? Я их впервые вижу с тех пор, как мы покинули войско Великого Царя. Эгесистрат говорит, что они ждут, когда афинские корабли покинут Геллеспонт; только тогда они смогут тоже уплыть домой. – И она, заметив какую-то приоткрытую дверь, показала мне пальцем:

– Вон они стоят.

Видишь?

И я увидел четверых смуглых мужчин в расшитых шапках и великолепных пурпурных плащах. Они торговались с сапожником. Один из них, заметив, что я на него смотрю, махнул мне рукой и крикнул:

– Бахут!

– Охойя! – ответил ему я и тоже помахал рукой.

– Что ты ему сказал? – спросила Ио.

– Привет тебе, брат мой, – ответил я. – Обычное дружеское приветствие – так принято между людьми одной профессии, тем более попавшими в чужую страну.

Она смотрела на меня округлившимися глазами.

– Хозяин, значит, ты знаешь язык Пурпуровой страны?

Эгесистрат тут же остановился и оглянулся на нас.

Я ответил, что вовсе в этом не уверен.

– Ну попробуй. Представь, что я – оттуда; ну, скажем, я дочь такого человека в красном плаще.

– Хорошо, – согласился я.

– Вон там, видишь? Как называется то большое животное?

– Сису, – ответил я.

– Сису! – Ио была просто в восхищении. – А вот… а вон тот человек, что стоит к нам спиной, – как ты его назовешь, хозяин?

– Этого мальчика в ярком плаще? Пожалуй, бан. Нет, лучше нусир.

Ио замотала головой.

– Нет, я имела в виду старика. Я там вообще никакого мальчика не вижу.

Где ж там мальчик?

– А он заметил, что мы на него смотрим, и спрятался, – пояснил я. – Вон он, выглядывает из-за повозки. Его тоже любопытство разбирает.

– Кажется, ты действительно можешь говорить на языке финикийцев, хозяин! Может, даже совсем свободно. Ты этого, конечно, не помнишь, но однажды ты мне говорил еще, что "саламин" означает "мир".

Я подтвердил, что так оно и есть.

– Ага! Значит, мне уже тогда следовало догадаться… – пробормотала Ио.

– Надо мне все выяснить поподробнее. – Однако задавать мне еще вопросы по поводу моих неожиданных знаний она не стала; умолкла и не произнесла больше ни слова, пока мы не добрались до священной рощи – а пройти надо было стадий десять. Ио шла молча, покусывая прядку длинных своих волос, и все время почему-то оглядывалась.

У городских ворот Эгесистрат купил немного вина и пару голубей в сплетенной из прутьев клетке, заметив, что этим можно будет немного подкрепиться после принесения жертвы богам. Я спросил, как гадают по внутренностям птиц, и он объяснил, что нет почти никакой разницы, по чьим внутренностям гадать – телки, барана или еще кого. Не нужно только использовать при гадании лопатку животного. Но сегодня, сказал он, гадать по внутренностям он не собирается. Тогда я спросил, как он будет задавать вопросы богам, и он ответил, что вопросы вместо него буду задавать я.

После чего мне тоже пришлось замолчать, потому что девушка, у которой мы купили голубей, была рядом и могла нас подслушать.

Деревья в священной роще уже позолотила осень, желтые листья усыпали землю. Весной здесь, должно быть, восхитительно, но сейчас это место казалось совершенно заброшенным. Не думаю, чтобы местные жители часто приносили жертвы Итису; если б это было так, они бы, наверное, построили здесь храм. Пепел, оставшийся у алтаря после жертвоприношения, осенние дожди давно уже превратили в грязь.

– Сперва нам нужно разжечь костер, – сказал Эгесистрат и дал мне мелкую монету, чтобы я в ближайшем доме, над которым курился дымок, купил факел.

– Ой, мало люди ходит здесь в такой погода, – сообщила мне грязноватая старуха, видимо, хозяйка дома; она что-то варила на плите и, привязав пару пучков соломы к длинной палке, протянула мне этот "факел". – А который приходит, просит, чтоб я дать им огня, но ничего не заплатит.

Я заверил старуху, что боги непременно ее вознаградят за благочестивые деяния, и добавил, что, поскольку я-то ей заплатил, неплохо было бы полить солому маслом.

– Масло? Для лампа? – Старуха поглядела на меня так, словно ламповое масло было бог весть какой редкостью. – Не надо никакой масло! Я тебе лучше жир дать, совсем хорошо гореть. Нельзя много огонь просто так давать, только если мой родственник приходить. – Она помолчала, пытаясь убрать с лица пряди жестких седых волос. – Один раз, прошлый год, дала много огонь, только это был очень бедный мать, все время плакал, и совсем один был. Ты тоже потерял ребенок? Сколько лет?

Я отрицательно покачал головой и сказал, что никто из нас ребенка не терял.

– А все приходит, кто потерял ребенка – заблудился или умер. Больше умер, я так думать. Если много народ придет, берут огонь друг у друга, это так.

Жир, что она мне дала, был старый, прогорклый, но сразу вспыхнул и запылал с ревом, едва она сунула конец факела в огонь. Я спросил ее об Итисе, чье имя было мне неизвестно, и она ответила, что это был мальчик, которого съел его собственный отец.

Когда я вернулся в рощу, моряки что-то оживленно обсуждали. Сейчас узнаю, что тут случилось, пока меня не было.

Глава 8. ОТПЛЫТИЕ "ЕВРОПЫ".

Кибернет сказал, что мы отчалим, как только рассветет, и Гиперид послал Асета с его гоплитами[182] в город, чтобы собрать всех, кто задержался на берегу. Когда корабль отплывет, мне кажется, ни меня, ни Ио на его борту уже не будет. И чернокожего тоже. Надо будет спросить их об этом, когда я все запишу.

Матросы говорят, что корабль из Пурпуровой страны все-таки сумел ускользнуть. В начале года, когда Пактия еще находилась под властью Великого Царя, финикийцы могли торговать здесь совершенно свободно, ибо их земли тоже были покорены Империей. Но теперь войско Великого Царя отступило, и жители Пактии сами не знают, обретет ли их город независимость (как это было когда-то) или будет подчинен Персии. Когда мы с Гиперидом беседовали с местными чиновниками, те предупредили нас, чтобы мы ни в коем случае не затевали никаких ссор с подданными Империи – опасались, что впоследствии из-за этого может пострадать их город. Гиперид обещал, что никаких столкновений не будет. Теперь, когда корабль с "пурпуровыми плащами" ушел из гавани, финикийцы могут стать чьей угодно добычей; они все лето торговали на побережье Первого моря и Понта Эвксинского, и у них на корабле полно богатых товаров. Моряки говорят, что, если финикийцы просто пересекут Геллеспонт и причалят в каком-нибудь порту, все еще находящемся под властью Великого Царя, тогда мы ничего не сможем сделать. Но вот если они попытаются идти на юг по Геллеспонту и дальше вдоль берега до своего родного Библа, тогда у нас есть шанс догнать их. Такое торговое судно, как у них, может плыть и ночью, а не только днем, тогда как нашей "Европе" необходимо почти каждый вечер бросать якорь у берега, чтобы запастись свежей водой. Зато "Европа" – трирема, так что она и под парусом идет гораздо быстрее торговых судов, и на веслах, если нет попутного ветра.

Так, теперь о том мальчике. Эгесистрат, Элата и Ио сложили небольшой костерок, пока я ходил за огнем, собрав самое сухое дерево, какое только могли найти. Я зажег его, и, когда костер как следует разгорелся, Эгесистрат рассказал нам легенду об Итисе, сыне Терея, царя Фракии.

Этот Терей был сыном бога войны Ареса и враждовал с Фивами. И вот, когда Фивы начали войну против Афин, он со своим войском отправился на помощь афинянам. Там он познакомился с Прокной, дочерью царя Пандиона, и взял ее в жены. Когда война закончилась, он вернулся во Фракию и увез Прокну с собой. Там она родила ему сына – Итиса. Все шло хорошо, пока ко двору царя Терея не прибыла сестра Прокны, Филомела. Терей без памяти влюбился в нее и поссорился с женой, после чего сослал Прокну в самую отдаленную часть своего царства. Филомела сперва отвергала все ухаживания и притязания Терея, и тогда он распустил слух, что царица Прокна погибла в результате набега какого-то племени варваров. Решив, что теперь она может стать царицей, Филомела уступила домогательствам Терея; но на следующее утро он отрезал ей язык, чтобы никто не узнал, что произошло, поскольку не желал, чтобы тот сын, которого, возможно, родит Филомела, когда-нибудь попытался оспорить права Итиса на престол; ведь он любил своего сына со всей страстью, на какую способен даже отъявленный негодяй, если его ребенок похож на него как две капли воды.

Вскоре искалеченную Филомелу отослали домой, в родной город. Хотя все это происходило, разумеется, еще до того, как люди научились писать, по-моему, отсутствие письменности не могло помешать этой женщине сообщить людям, что с ней произошло, ведь все можно рассказать и с помощью жестов, как со мной обычно разговаривает наш чернокожий. К тому же отец Филомелы и все остальные, несомненно, должны были очень удивиться, обнаружив, что она больше не может говорить. С другой стороны, сколь многие женщины, отнюдь не лишившись языка, но став жертвой насилия, продолжают молчать, опасаясь позора! Несомненно, несчастная Филомела, столь жестоким образом лишенная речи, испытывала те же чувства.

Однако вскоре она узнала, что сестра ее жива и вернулась к своему мужу; этого она стерпеть не смогла. Она потратила несколько месяцев на изготовление великолепного плаща, поистине достойного царицы, из самой лучшей шерсти; и на этом плаще вышила в картинках всю свою печальную историю.

После чего с достойным всяческого уважения мужеством прибыла ко двору царя Терея и показала ему роскошный вышитый плащ, который привезла в подарок сестре. Она, разумеется, старалась держать его подальше от царских глаз, чтобы Терей не разглядел, что на нем вышито. Зато Прокна рассмотрела его хорошо, удалившись в свои покои, и сразу все поняла. И тогда она собственными руками убила своего сына Итиса.

Сестры вместе разрубили тело несчастного мальчика на куски, зажарили и в тот же вечер подали на ужин Терею. Тот был изрядным обжорой и, ничего не подозревая, съел все до последнего кусочка; когда он объявил, что жаркое было превосходным, сестры открыли ему страшную тайну: он (подобно богу времени Хроносу, как заметил Эгесистрат) пожрал собственного сына и единственного наследника.

Терей бросился на сестер, обнажив меч. Но богиня Синтия, которая всегда мстит за поруганную девичью честь, превратила его в черного грифа-падальщика, Прокну – в соловья, а несчастную Филомелу – в ласточку, у которой хвост вырезан посредине, как был вырезан язык Филомелы. Вот почему соловей поет только вдали от чужих глаз, а ласточка летает так быстро, что ее невозможно поймать; ведь их вечный враг продолжает преследовать их.

А бедный Итис, убитый собственной матерью в отместку за преступление отца, теперь помогает всем детям, которые страдают по неведомым им самим причинам, по малолетству своему еще неспособные даже понять эти причины.

Рассказав нам эту легенду, Эгесистрат велел мне встать между алтарем и костром и, бормоча заклинания, перерезал горло голубям, чтобы кровь их капала в огонь, затем совершил возлияние вином и бросил в костер какие-то благовонные травы. Проделав все это, он запел гимн Итису, а Ио и Элата вторили ему.

От дыма костра у меня защипало в носу, потом вдруг захотелось спать; и я, по-моему, задремал, а во сне увидел того мальчика, которого встретил на рынке. Это был отрок, еще не превратившийся в мужчину, но уже с первым пушком на верхней губе и на щеках, одетый в дорогой плащ явно восточного происхождения. Черные волосы его были тщательно причесаны, в ушах – золотые кольца. Но вел он себя как-то странно, словно пробрался сюда украдкой, и очень удивился, когда я спросил, зачем он присоединился к нам, если не принимает участия в жертвоприношении.

И тут Эгесистрат вдруг спросил меня, помню ли я, кто он такой. Я ответил, что его зовут Эгесистрат и что он прорицатель. Он спросил, могу ли я бегать так же быстро, как он; когда я заявил, что могу, он снова спросил, могу ли я бегать быстрее, чем он, и я сказал, что могу. Тогда он спросил, помню ли я кибернета и сможет ли он, Эгесистрат, обогнать его. Я ответил, что не сможет, и он спросил, почему я так думаю.

– Ты и сам должен знать, – ответил я.

– Конечно я знаю. Но хочу выяснить, знаешь ли ты.

– Да ведь ты хромой! Тебя ранили спартанцы – так, во всяком случае, ты мне говорил.

Почему-то Ио очень удивилась этим моим словам. Странно.

– А куда меня ранили? – продолжал расспрашивать Эгесистрат.

– В бедро.

Он кивнул.

– А как тебе нравятся мои новые зимние сапоги? Как ты думаешь, в них удобно бегать? Оба ли они для этого хороши?

Я взглянул на его сапоги и заверил его, что они превосходные (так оно и было на самом деле).

– Впрочем, как и любая обувь, они больше годятся для ходьбы, чем для бега, – заметил я. – Быстрее всего человек бегает босиком.

– Хорошо сказано, – заявил Эгесистрат. – А теперь скажи, Латро, ты все еще видишь мальчика, с которым только что разговаривал?

Элата подмигнула мне и указала, куда нужно смотреть. Но в ее подсказке не было никакой необходимости. Я по-прежнему хорошо видел этого мальчика, о чем и сказал Эгесистрату.

– Спроси у него, как поживает Эобаз.

Не имею понятия, откуда мальчику могло быть известно о каком-то Эобазе и почему Эгесистрат считает, что ему это известно (разве что кто-то утром на рынке ему сказал?). Я окликнул мальчика:

– Эй! Подойди-ка поближе к костру! Что ты можешь сказать нам о спартанце Эобазе, изготовившем канаты для моста, построенного Великим Царем? – Я помнил, кто такой Эобаз, потому что прорицатель говорил о нем с нашим капитаном совсем недавно, в харчевне.

– Эобаз – не спартанец, – отвечал мальчик. – Он мидиец.

– Значит, ты его знаешь?

Он пожал плечами и повторил:

– Он мидиец. Мы мидийцам не доверяем, они не нашего племени.

– Ты должен повторять все, что скажет мальчик, – велел мне Эгесистрат.

Я повторил. Эгесистрат сказал:

– А теперь спроси его, где Эобаз сейчас.

Повторять его вопрос не было необходимости – мальчик прекрасно все слышал. Он на мгновение прикрыл глаза и промолвил:

– Эобаз на коне.

– Он едет верхом, – сообщил я Эгесистрату.

Прорицатель потер щеку и спросил:

– Один?

– Нет, – отвечал мальчик, обращаясь ко мне. – С ним много людей.

Высокие воины с копьями. Безволосый и очень сильный человек держит веревку, завязанную петлей у Эобаза на шее. – Понимая, что Эгесистрат мальчика не слышит, я повторил все это.

– Руки у него связаны?

Мальчик кивнул:

– Связаны, и конец веревки привязан к подпруге его коня.

– Латро! – раздался вдруг чей-то голос.

Удивленный, я оглянулся и увидел капитана Гиперида, который только что подошел к нам. Он помахал мне рукой, и я помахал ему в ответ. Тут мне в лицо вдруг пахнуло дымом, я закашлялся и вынужден был отойти от костра.

Эгесистрат тоже поздоровался с Гиперидом. Не знаю уж, куда при этом делся мальчик, я его больше не видел. Гиперид спросил, как прошло жертвоприношение и благоприятными ли были указания богов.

– Весьма благоприятными, – отвечал Эгесистрат. – Но при условии, что мы последуем совету Итиса.

– Превосходно! – воскликнул Гиперид, садясь у костра и протягивая руки к огню. – А каково это условие?

– Тебе с экипажем предстоит обогнуть мыс Геллы и встретить нас на фракийском берегу. А мы – Итис указал на нас четверых и на твоего чернокожего раба – должны последовать за Эобазом во Фракию.

Гиперид поморщился:

– Мне не хотелось бы расставаться с вами.

Элата, улыбаясь, сказала:

– Ничего, надеюсь, наша разлука будет недолгой.

Гиперид с мрачным видом кивнул и задумался, уставившись на огонь.

– Что касается меня самого и "Европы" с ее командой, совет Итиса был вполне подходящим, это ясно. Конечно, мы не можем оставить корабль, а если Эобаз и впрямь находится во Фракии…

– Он действительно там, – сказал Эгесистрат. – Итис подтвердил это.

– Тогда нам следует тотчас же сообщить это Ксантиппу и отправляться во Фракию как можно скорее. Однако вы пятеро здорово рискуете! – Он глянул на Ио:

– Девочке тоже надо ехать с вами?

– Если Латро поедет, – сказала Ио, – я должна ехать с ним.

Эгесистрат поддержал ее.

– Хорошо, пусть отправляется, – кивнул Гиперид. – Они с Элатой все же не так сильно рискуют, как вы с Латро и чернокожий. – Он вздохнул. – Двое из вас, конечно, хорошие воины. Во всяком случае, я сам видел, как сражается чернокожий, а про Латро мне рассказывал один поэт, Пиндар его имя. Он даже собирался написать о Латро поэму. Ты-то, Эгесистрат, разумеется, воевать не можешь. И ноги у тебя нет, и культя еще не зажила…

(Только сейчас я разглядел правую ногу Эгесистрата! Раньше-то я думал, она обута в сапог, но теперь понял, что это просто деревяшка. И решил убить его при первой же возможности.) – Культя моя быстро подживает, – возразил Эгесистрат. – И хотя от меня мало проку в боевой фаланге или при абордаже, если меня посадить в седло, я буду ничуть не хуже любого другого всадника.

Гиперид поднялся, потирая руки.

– Лошади дорого стоят, – заметил он. – Понадобится по крайней мере…

Но Эгесистрат только отмахнулся от него, заявив, что сам за все заплатит. А когда мы вернулись в Сест, чернокожий отвел его в сторонку и показал ему пять лошадей. Я сам видел, потому что пошел за ними, хотя они меня не заметили. Я догадался, зачем Эгесистрат отослал чернокожего – чтобы тот купил лошадей, а это значит, ему было известно, что они понадобятся, задолго до того, как мы пошли в рощу Итиса! И, по-моему, мальчик, с которым я беседовал, был вовсе не Итис, а самый обыкновенный живой подросток, возможно, с какого-нибудь иноземного корабля. И вовсе он не говорил того, что Эгесистрат потом передал Гипериду!

Похоже, этот Эгесистрат просто предатель. Что ж, за предательство я ему отомщу: убью его, как только корабль уплывет.

Ио пришла ко мне, когда я ложился спать, и сказала, что ей холодно. Я уложил ее рядом с собой и накрыл своим плащом, а ее плащ набросил сверху.

Когда я спросил, сколько ей лет, она некоторое время явно колебалась, решая, видимо, какой возраст мне покажется приемлемым. Я даже упоминать здесь не стану, какой возраст она мне назвала: это безусловно вранье.

Скоро я догадался, чего она, собственно, хочет от меня, но не пошел у нее на поводу и сдержался, хотя многие на моем месте, наверное, поступили бы иначе. Я спросил только, довольна ли она, что отправляется во Фракию вместе с Эгесистратом и Элатой, и она сказала, что очень этому рада. Когда же я спросил, почему, она отвечала, что Фракия находится на пути в Фивы, и что Пиндар, вероятно, сейчас как раз в Фивах, и что для меня лучше всего было бы найти Пиндара, который, наверное, сможет отвести нас туда, где меня исцелят. Услышав это, я очень обрадовался, потому что подробно записал все, что говорили об этом Пиндаре, и уже прочел свои записи.

Потом я немного поспал. А когда проснулся, услышал, что Ио плачет. Я спросил, отчего, и она ответила, что была в Фивах храмовой рабыней и, если вернется туда, ее, несомненно, жестоко накажут. Я спросил, не из Фив ли я сам родом, хотя и предполагал, что это не так. Она ответила, что я не фиванец, а только она сама фиванка. Если это действительно так, у меня нет ни малейшего желания ехать в Фивы. Я буду продолжать свои поиски, пока не найду такое место, где люди меня узнают и смогут сказать, что я с ними одной крови.

Однако постараюсь при этом по возможности не подвергать жизнь Ио опасности.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Глава 9. ЧТО СКАЗАЛА ЭЛАТА.

Мне нужно перечитывать свои записи каждое утро, как только проснусь, и каждый вечер, пока не стемнело, записывать то, что произошло за день. Это уже вошло у меня в привычку, хотя я все же иногда забываю сделать очередную запись. Необходимо продолжать вести дневник во что бы то ни стало!

Нынче утром я увидел трех женщин, но не знал, как их зовут и почему они пляшут. Остальные еще спали, когда Элата вернулась в лагерь. Я тогда не помнил, что она из нашего отряда, но она заверила меня, что это так, и когда я пересчитал лошадей, то понял, что она говорит правду. Да и все остальные хорошо знали ее, как я потом смог убедиться. Элата сказала мне, что плясала она в полном одиночестве, поскольку любит танцы, а после езды верхом у нее все тело затекло и болело, так что хотелось размяться.

Но я определенно видел и других плясуний! Я с восторгом отозвался об их грации и спросил, куда же делись они. И тогда Элата объяснила, что то были дочери реки и живут они на дне. Она предложила даже проводить меня туда, если я того пожелаю, чтоб я сам мог их увидеть. Если мужчина, подобно мне, носит пояс воина, он не должен поддаваться страху; и все же я испугался как ребенок, когда она мне предложила опуститься на дно реки, и, конечно же, с нею не пошел.

Она рассмеялась и поцеловала меня; она такая маленькая, хрупкая, но когда я держал ее в своих объятиях, она показалась мне гораздо больше, чем я сам. Она говорит, что река эта называется Мелас и что по ней проходит граница Апсинфии.

Я спросил у нее, почему они так весело плясали, и она ответила: потому что пошли дожди.

– Ты, наверное, не помнишь, сколько вина я выпила в ту ночь, когда мы впервые встретились с тобой, Латро. Я все пила и пила, я просто умирала от жажды! – Она улыбнулась, склонив голову набок. – А теперь снова пошли дожди – лучшая пора для всех растений. Хочешь снова лечь со мною?

Страх все еще шевелился у меня в душе, но я кивнул. И тут один из спящих проснулся, Элата рассмеялась и отодвинулась от меня. Может, она просто смеялась надо мной и мы с ней никогда не делили ложе? Нет, я чувствую, что познал ее.

Проснувшийся сел, протер глаза и сказал:

– Доброе утро, Латро. Меня зовут Эгесистрат. Ты не поможешь мне обуться?

Я ответил, что помогу, если нужно. Он объяснил, что ему очень трудно натягивать сапоги и что я ему каждое утро помогаю делать это. Наверное, так оно и есть, хотя я ничего не помню. Надо сказать, сапоги он натянул без особых трудностей. И еще заметил, что будет очень рад, когда вновь наступит теплая погода и можно будет носить сандалии. Я тоже буду этому рад: в сапогах очень неудобно не только ходить, но и даже ездить верхом.

Тут проснулась девочка. Она говорит, что ее зовут Ио. Позже она мне еще немного рассказала об остальных наших спутниках и о том, куда мы направляемся. Оказывается, мы надеемся найти одного плененного варварами мидийца, которого зовут Эобаз, а потом отвезти его в Афины. Я согласно кивал, понимая, что в сердце моем не много отыщется теплых чувств по отношению к Афинам, зато я исполнен сочувствия к этому Эобазу.

Проснулся чернокожий. Он пошел умываться к реке. Поскольку я почему-то за него опасался, то решил проводить его и тоже умыться. Элата явилась к реке следом за нами – похоже, боялась, что я расскажу ему о плясках на берегу. Она все время прижимала палец к губам, когда он не смотрел в ее сторону. Сбросив одежду, она нырнула в стремительный поток; мы же с чернокожим зашли в воду только по пояс, а Ио (которая тоже пришла на берег реки) просто вымыла руки и ноги.

Самым последним явился Эгесистрат. По-моему, только потому, что боялся за Элату. Но, раз уж он сюда явился, ему пришлось снять сапоги и вымыть ноги. Потом он их вытер и снова запросто натянул сапоги – без моей помощи.

Интересно, что бы это значило? Может быть, так он хочет показать мне, что я должен ему подчиняться? Я ведь всего лишь помог товарищу, который к тому же значительно старше меня. Нет, вряд ли я подчиняюсь ему: я же не вол, чтобы ходить под ярмом.

Я тоже боялся ненароком упомянуть о тех плясуньях и решил рассказать чернокожему и остальным, что видел на берегу всадника, огромного человека с длинным копьем и на гигантском жеребце.

– Он, наверное, из Эноса, – сказал Эгесистрат. – Может, разведчик, а может, просто какой-нибудь аристократ местный на охоту выбрался. Вот переправимся через реку и окажемся на их территории. – Он кисло улыбнулся и добавил:

– Не сомневаюсь, многие еще до заката явятся приветствовать нас.

Я спросил его, не охотятся ли жители Эноса со львами, как другие народы с собаками, но он заверил меня, что у них таких традиций нет. Зверь, который несся рядом с конем всадника, показался мне самым настоящим львом, но я об этом рассказывать не стал.

Солнце, которое с утра сияло так ярко, теперь спряталось за тучи, посыпался мелкий дождь. Нам пришлось долго ехать вверх по течению, пока мы не нашли брод; и хотя множество следов копытных животных указывало, что брод действительно здесь, вода при переправе была лошадям по брюхо. Дождь прекратился вскоре после того, как мы переправились, но солнце так больше и не показалось. Когда мы взобрались на холм, с вершины которого видны были на том берегу шумной реки угли нашего костра, уже миновал полдень; в городах на рынках в это время полно народу.

Чернокожий все время ехал впереди, но когда мы на минутку остановились, чтобы оглянуться, он подъехал к нам и о чем-то заговорил с Эгесистратом на неведомом мне языке. Эгесистрат потом объяснил, что чернокожий настаивает, чтобы теперь после каждого брода мы ехали прямо на запад, а не возвращались по другому берегу, как до сих пор.

– Это будет долгое и тяжелое путешествие, – признал Эгесистрат. – У нас и так маловато продовольствия, а чем глубже мы забираемся, тем больше рискуем заблудиться. Мы можем даже невольно пересечь эту страну и оказаться на территории ее северных соседей. Можно, конечно, ориентироваться по солнцу и звездам, если боги пошлют нам ясную погоду, но мне кажется, вряд ли мы скоро вновь увидим чистое небо.

Чернокожий воздел палец, как бы показывая, что он и без того знает, где сейчас солнце, хоть небо и закрыто облаками.

– Пока что, – продолжал Эгесистрат, – мы старались держаться побережья, чтобы выйти к месту встречи с "Европой" у большого храма в устье Гебра. Но сперва надо все же выяснить, где находится Эобаз. А когда мы достигнем Гебра, то сможем двигаться по его течению, пока не придем к храму. Давайте решим, кто каким путем хочет идти. Те, кто за предложение нашего чернокожего друга по имени Семь Львов, пусть поднимет руку.

Чернокожий тут же поднял руку, я тоже – уверен, что он действительно мой друг. Ио тоже подняла руку, наверное желая показать мне свою покорность. Итак, все было решено.

Когда мы тронулись в путь, я поискал было на земле следы копыт – там, где видел всадника, – рассчитывая обнаружить и следы того зверя, что несся рядом с огромным конем, и определить, кто это был: собака, как утверждает Эгесистрат, или все-таки лев, как показалось мне. Это не очень верный способ – порой крупные псы, а тем более овчарки, выведенные молоссами[183], оставляют следы не меньшего размера, чем у молодого льва; единственное, что их отличает: в собачьем следе всегда видны отпечатки когтей, а лев когти, как и всякая кошка, убирает. Но, сколько я ни искал, следов копыт огромного коня так и не обнаружил, зато заметил следы молодого льва.

В здешних местах берег низкий, почти плоский, зачастую заболоченный, и мы не всегда ехали у самой воды; но когда это все же случалось, нигде вдали не было видно никаких островов, хотя, мне кажется, в такой ясный летний день мы должны были бы их увидеть. В первый раз мы перекусили, не слезая с коней; потом сделали привал у ручья с очень чистой и вкусной водой. Мы стреножили коней и развели костер, чтобы сварить обед. Мы уже покончили с хлебом и маслинами и как раз решали, не разбить ли здесь лагерь, когда Ио заметила всадников.

Она закричала, указывая на них рукой. Спускались сумерки, так что всадников различить было трудно, особенно если перед этим смотреть на огонь. Впрочем, через минуту я уже хорошо видел их на фоне деревьев, которые росли вдоль ручья: девять человек, вооруженных копьями. Эгесистрат встал и поздоровался с ними на фракийском наречии, а я проверил, легко ли выходит мой меч из ножен, заметив, что и чернокожий шарит рукой в поисках своих дротиков. Надо отметить, что у Эгесистрата, у меня и у чернокожего имеется по паре очень хороших дротиков; Ио говорит, что Эгесистрат купил их в Пактии, городе, оставшемся позади, на юго-востоке. У Эгесистрата еще есть легкий боевой топор с длинной рукояткой – обычное оружие мидийцев, – украшенный золотыми инкрустациями и накладками. У чернокожего имеется обоюдоострый кинжал, тоже, по-моему, мидийской работы, но с бронзовой отделкой, как и мой меч.

Когда Эгесистрат заговорил, он поднял чашу с вином, и я понял, что он предлагает всадникам выпить с нами вина. Один из фракийцев что-то ответил.

Я не понял, что именно, но по его тону догадался, что он от угощения отказывается. Я шепотом сказал Ио, что от нее в схватке все равно никакого проку, и велел спрятаться на берегу. Она кивнула и как будто подчинилась – отошла от костра в темноту, хотя вряд ли достаточно далеко.

Конники приблизились к костру. Тот, что отвечал Эгесистрату, что-то сказал, и Эгесистрат надел мех с вином на протянутый ему фракийцем конец копья. Всадник поднял копье, и мех съехал прямо ему в руки. Он сделал несколько глотков неразбавленного вина и передал мех своему соседу.

Эгесистрат жестом указал на небольшую кучку наших вещей – похоже, хотел показать, что вина у нас больше нет.

Фракиец указал копьем в сторону чернокожего и опять что-то сказал.

– Опусти оружие, – велел чернокожему Эгесистрат, и тот подчинился, воткнув дротики в мягкую землю. Я еще подумал, что легко можно было бы убить этого фракийца, метнув в него дротик, лежавший рядом со мной. А если бы их предводитель оказался убит, остальные наверняка тут же умчались бы прочь. Во всяком случае, мне так казалось, но дротик метать я не стал.

Фракиец объехал вокруг костра и остановился возле Элаты. Он жестом приказал ей встать ближе к огню, чтобы лучше видеть ее. Она только головой качнула, вся дрожа. Тогда фракиец направил своего коня прямо на нее, искусно им управляя, так что мощная грудь жеребца нависла прямо над Элатой, и заставил ее отступать к огню.

В конце концов она задела конец горящей ветки, и та, шевельнувшись, разметала костер, подняв сноп красных искр. Элата вскрикнула, Эгесистрат закричал на фракийца, но другой всадник двинулся на прорицателя и толкнул его. В тот же миг дротик чернокожего со свистом поразил этого фракийца прямо в глаз; острие его как рог выскочило у конника из-за уха. Мне, конечно, следовало тоже метнуть дротик; но я почему-то решил ударить предводителя фракийцев мечом – снизу, под ребра – и, когда он упал, отрубил ему голову, поразившись тому, что мой меч такой острый. Я и не знал этого.

Тогда остальные фракийцы бросились было прочь, но вдруг развернулись и опустили копья. Я хотел было снять путы со своего коня, надеясь успеть до того, как они бросятся в атаку, но путы с него оказались сняты. Он был взнуздан, Ио держала его за повод. Едва я вспрыгнул ему на спину, как раздался громкий топот коней.

Но то была вовсе не атака фракийцев! В одно мгновенье, точно ураган, налетевший во мраке ночи, вокруг замелькали длинноволосые всадники; один из них пронесся прямо через костер, раскидав горящие уголья, так что за ним будто огненный шлейф потянулся.

Я бросился следом за ними и тут же был "вознагражден": стрела проткнула мне ухо. Зато больше не пришлось никого убивать – остававшиеся в живых фракийцы бежали. Между тем я достиг места, где только что была схватка.

Какая-то раненая женщина (я сперва принял ее за мужчину) билась на земле среди мертвых тел; на губах ее пузырилась кровь, она тщетно пыталась глубоко вздохнуть. (Еще не спешившись, я услышал, с каким ужасным звуком хлюпает рана у нее в груди!) Я разорвал на ней тунику и перевязал несчастную, закрыв рану мхом и стянув полосками ткани. Только теперь я убедился, что это женщина, ощутив под руками ее грудь. Вернулись ее подруги, однако, увидев, что я затягивал последний узел на повязке, не стали вмешиваться.

Мы прикрепили плащ к древкам двух копий и перенесли раненую к костру.

Эгесистрат зашил ее рану жилами, смоченными в вине. Я знаю, он не верит, что она выживет. Впрочем, не верю в это и я. А вот Элата уверена, что женщина будет жить.

Элата намазала мне ухо разогретой смолой, чтобы остановить кровь. Ио плачет от жалости ко мне, и я очень этим недоволен. Я уже объяснил ей, что мужчину убивает не кровь, текущая из раны, но гнев богов. Чернокожий только смеется над нами. Он стоит, выпрямившись и гордо выпятив грудь, так как эти женщины никогда не видели таких, как он.

* * *

Теперь все уже заснули за исключением Эгесистрата и одной из тех женщин. Сейчас он с ней беседует. Лошади беспокойно топчутся и ржут, чувствуя запах крови. Фракийцы, конечно, вернутся и приведут с собой других – но, думаю, еще не скоро, вряд ли до восхода солнца.

Глава 10. АМАЗОНКИ.

Женщины-воительницы всегда сжигают тела павших подруг. Об этом – как и о многом другом – я узнал от Эгесистрата, который говорит на языке амазонок и утверждает, что этот язык отличается от фракийского. Я спросил, сколько же языков он знает – сам-то я, похоже, знаю только два: тот, на котором пишу свой дневник, и тот, на котором разговариваю с Ио и остальными; правда, Ио уверяет, что я знаю по крайней мере еще один.

Эгесистрат сказал мне, что говорит на всех языках. Вероятно, так оно и есть. Ио называет его прорицателем, но не желает больше ничего рассказывать мне о нем. Женщины-воительницы считают чернокожего жутким; мне известно, что то же самое Ио думает о прелестной Элате; самому же мне кажется, что Эгесистрат куда более жуткий и странный человек, чем даже эти воительницы.

Он называет этих женщин "безгрудыми" «от греч. amazon – "лишенная груди"», Ио с Элатой тоже так их зовут, я последую их примеру. Ио говорит, что прошлым летом нам о них рассказывала одна женщина по имени Дракайна, весьма скверная с точки зрения Ио, но я этого не помню.

Если Фаретра умрет, остальные останутся здесь, сложат огромный костер и устроят ей огненное погребение. Нам же задерживаться ни к чему, если сами не захотим. Так говорит Эгесистрат, а мне кажется, что не стоит отделяться от амазонок. Мы явно еще не раз будем сталкиваться с воинственными фракийцами, а драться амазонки умеют не хуже нас. Я поговорил об этом с чернокожим, и он со мной согласен. Конечно, Эгесистрат с Элатой никуда без нас не уедут.

Амазонки сделали для Фаретры носилки и закрепили их между двумя лошадьми, отбитыми у фракийцев. Нынче утром, когда я ехал рядом, раненая улыбалась и что-то говорила мне. Я покачал головой, показывая, что не понимаю ее, и она показала мне знаками, чтобы я помог ей слезть с носилок; но я не стал этого делать. Волосы у нее почти такого же цвета, как мои, только чуть порыжее. Рана причиняет ей сильные страдания; лицо осунулось, побледнело; кожа на скулах натянута так, что кости выпирают.

Все амазонки высокие и очень сильные. У них только одна грудь, левая, а на месте правой – плоский белесый шрам; их туники держатся только на одной завязке, прикрывая этот шрам. Я спросил у Фаретры, почему это так. Она ответила с помощью разных знаков, но я ничего не понял и спросил снова:

– Вам нужна только одна грудь, потому что вы рожаете и выкармливаете только одного младенца?

Фаретра кивнула. Стало быть, она, по крайней мере, несколько слов понимает на языке эллинов?

Я спросил, как ее зовут. Она сказала, но я не могу правильно произнести ее имя так, как произносит она. Звучит примерно как "фаретра", то есть "чехол для лука" – это наиболее похожее на ее имя слово, хотя она засмеялась, когда я ее так назвал.

Итак, скоро мы тронемся в путь.

* * *

Мы миновали какой-то фракийский город и разбили лагерь на болотистом поле на берегу реки. Все злятся по этому поводу, я тоже. После утренней трапезы мы встретили фракийцев; Ио говорит, что они выглядят точно так же, как те, которых мы перебили прошлой ночью. Я перечитал все, что записал об этом событии, но нового для себя узнал мало. Мне следует поменьше писать о том, что произошло, и больше о том, что я вижу вокруг.

У многих высокородных фракийцев щеки украшены татуировкой, а на пальцах золотые кольца. Уздечки их коней и вообще вся упряжь так украшены золотом, что невероятно тяжелы, и кони аж сгибаются под их тяжестью. Фракийцев было не менее сотни. Нам бы ни за что не выстоять против них в бою, ведь у нас всего трое мужчин да несколько женщин, но Эгесистрат и предводительница амазонок после недолгих переговоров заключили с ними перемирие. Эгесистрат считает, что это было бы невозможно, если б фракийцы не пожелали представить женщин-воительниц своему царю. Он еще говорит, что некоторые из них понимают наш язык, хоть и притворяются, что это не так; поэтому нам следует соблюдать осторожность и не болтать чего не следует. Он спросил разрешения собрать топливо для костра, но фракийцы говорят, что топлива здесь нет (это ложь!) и что они сами нам его привезут. Придется мне писать побыстрее, пока еще светло.

На полях вокруг стоит недозрелая рожь, и мы здорово потравили ее своими конями. Явно не все фракийцы ездят верхом – мы видели много пеших крестьян. Всадники – это, вероятно, землевладельцы или их приближенные.

Многие явно очень богаты.

Мне кажется, копье – основное их оружие. Длиной эти копья в полтора человеческих роста, но они не толще небольшой пики; мне, я думаю, такое копье показалось бы неудобным, но фракийцы прекрасно с ним управляются.

Мечи, что я у них видел, заострены только с одной стороны, как моя Фальката, а конец у них длинный, суживающийся. У некоторых есть луки, но они, по-моему, менее мощные, чем у амазонок. Фракийцы носят кольчуги из плетеных колец или стеганые льняные куртки, у некоторых есть и шлемы; амазонки же вообще не носят никаких лат.

Луки амазонок сборные, они склеены из нескольких слоев рога и дерева и сверху обтянуты кожей. Каждая из них держит в своем чехле для лука комок пчелиного воска, которым натирает оружие, предохраняя его от влаги; сам чехол они тоже натирают воском. Чехлы у всех просто великолепные, из тисненой кожи. Фаретра дала мне свой посмотреть. Там есть отделение для самого лука, вшитая пустотелая кость для хранения запасных тетив и еще отделение в виде колчана для стрел. Спереди на чехле для лука изображен грифон, убивающий воина – причем это не нарисовано, а вытиснено. Надо полагать, изображение сперва вырезали на деревянной пластине, затем на этот шаблон была наложена мокрая кожа, которую тщательно обработали деревянными молотками, пока она была еще влажной. Стрелы у них длиной в локоть и два пальца, наконечники железные; правда, мне их стрелы кажутся слишком маленькими и тонкими.

А вот меч у Фаретры очень странный. Такой же серповидный, как у меня, но внешний его край тоже заострен. Если отрезать половину от меча, напоминающего формой лист, то как раз и получится меч амазонки. Мне представляется, что такой длинный и легкий клинок очень удобен для всадника.

Какой-то крестьянин привез нам дрова на своей телеге. Горящий костер, на котором можно приготовить горячую еду, улучшил у всех настроение.

Эгесистрат заплатил за дрова два обола, что, по-моему, очень дорого. Он сказал Элате, что крестьянин обещал еще привезти нам вина и молодого барашка, так что у нас, видимо, будет неплохой ужин. Ио говорит, что мы давно не ели как следует. Да и раненой Фаретре мясо тоже пошло бы на пользу.

Эгесистрат рассказывал, что тот фракийский город называется Кобрис, а тамошнего царя зовут Котис[184]. Некоторые жители Кобриса выглядели, по-моему, как настоящие эллины, хотя несомненно были фракийцами. Нас охраняет дюжина конников; иногда они съезжаются по двое, по трое поболтать, но командир заставляет их вновь рассыпаться цепью. Я решил, что поем вместе со всеми, а потом притворюсь, будто заснул; там посмотрим, насколько бдительно эти фракийцы нас сторожат.

* * *

Не желая открывать свои намерения, но стремясь выяснить, насколько задуманное мною может быть опасным, я спросил у Эгесистрата, что уготовано мне Судьбой в будущем. Он улыбнулся и сказал, что гадание – не самый плохой способ скоротать вечерок. Ио тоже загорелась желанием узнать будущее, и Эгесистрат обещал и ей погадать при условии, что она будет ему помогать, пока он гадает мне.

Она с готовностью согласилась, и он достал из своего мешка маленькое зеркальце, протер его солью и совершил возлияние вином в честь Богини любви (зеркала находятся в ее ведении, как он нам объяснил), а потом велел Ио принести из костра горящую головню. Сев спиной к огню, он некоторое время наблюдал с помощью зеркала за звездами – во всяком случае, так мне показалось. На небе нынче ночью есть облака, хотя оно и не полностью закрыто; клочья тумана наползают порой, закрывая луну и лицо той, которая ее держит.

Когда Эгесистрат наконец удостоверился, что все в порядке, то научил Ио простенькому заклинанию и велел ходить по кругу и повторять эти слова, высоко держа горящую головню и шагая в такт им. Элата тихонько запела другое заклинание; пела она почти неслышно, но звук ее голоса, казалось, заполнил все вокруг, раздаваясь во мраке ночи, как завывание ветра. Вскоре четыре амазонки уже били в ладоши в такт пению, поддерживая ритм, а пятая натянула лук и стала пощипывать тетиву, как струну, придерживая ее пальцем то выше, то ниже. Чернокожий и еще две амазонки постукивали в такт деревяшками.

– Мечи, – бормотал Эгесистрат. – Вижу мечи. Ты подвергаешься большой опасности, которая станет еще сильнее. Много мечей, длинных и острых!

Я спросил, погибну ли я.

– Может быть. Но я вижу богов рядом с тобою; многие из них улыбаются.

Ника всюду сопровождает тебя. Вот и Губитель тебе улыбается… – Он выронил зеркало. Ио остановилась; все остальные замолкли. Элата бросилась к Эгесистрату.

– Что ты увидел? – спросил я.

Он вздрогнул, поднял зеркало и повернул его отражающей стороной вниз.

– Свою смерть я увидел, – отвечал он. – Все смертное умирает… Нельзя было допускать, чтобы оно возобладало надо мною…

Было понятно: больше он ничего не скажет, и я не стал принуждать его.

Через некоторое время он заговорил снова:

– Ника везде с тобой рядом, как я уже говорил. Ты можешь видеть богов – во всяком случае, Ио не раз меня в этом уверяла?…

Я отвечал, что не знаю.

– Нику ты не видишь, потому что она стоит у тебя за спиной. Возможно, если бы ты посмотрел в зеркало, как я только что, ты бы ее увидел. Но тебе нельзя смотреть в зеркало. В мое зеркало.

– Да я и не хочу, – сказал я.

– Вот и хорошо. – Он отер лоб пальцами, стряхнув капли пота на землю. – Так, что там было еще? Ты отправишься в далекое путешествие… Я видел, тебя манит Бог Каменного столба[185], а он – покровитель путешествующих.

Богиня мудрости и Охотница играли в мяч, – значит, каждая из них будет использовать тебя в своих играх. Если сможет, конечно.

Предводительница амазонок слушала Эгесистрата так, словно понимала все или почти все из того, что он говорил, а потом задала какой-то вопрос на своем языке. Она не более высокая, чем все остальные воительницы, и вряд ли намного старше меня; но глаза у нее – как ледяные озера, и все беспрекословно ее слушаются, стоит ей только слово сказать. Эгесистрат зовет ее Иппофодой, что значит "атака конницы".

В ответ на ее вопрос он покачал головой:

– Нет, я не видел Бога войны[186]. – Потом, обращаясь ко мне, добавил:

– Она говорит, что ты обладаешь его достоинствами – у тебя есть "арете", то есть по-нашему воинская доблесть. Она считает, что Арес мог бы защитить тебя, и это вполне правдоподобно; я ведь не могу предвидеть все.

– Но ты еще говорил, что ему улыбался Губитель, – сказала Ио. – Это же очень хорошо, не правда ли? Он уже однажды дал ему хороший совет, явившись нашему оракулу в Фивах. Я раньше хорошо помнила его слова, но теперь, боюсь, уже подзабыла.

Прорицатель медленно кивнул и подтвердил:

– Да, этот бог часто выступает союзником мужчин. Я не раз сожалел, что его сестра в этом отношении так мало на него похожа, хотя иногда она вполне дружелюбно ведет себя по отношению к женщинам, особенно к юным девушкам вроде тебя. Впрочем, она несомненно была мне прекрасным другом – и весьма щедрым! – Говоря это, он пожал руку Элаты.

Я спросил, какой совет он может мне дать по поводу увиденного им.

Он лишь пожал плечами:

– Как и все, кто попал в опасное положение, ты должен быть смел, но не чрезмерно. Только те пройдут сквозь все опасности и останутся в живых, кто бесстрашен и отважен, но не безрассуден. При первой же возможности тебе следует отправиться в Дельфы. Самый великий из всех оракулов Губителя находится именно там, и, если ты спросишь у него совета, он, наверное, даст его тебе. Непременно запиши все в свою книгу. Потом прочитай, и не один раз.

Я заверил его, что так и сделаю.

– Берегись женщин и всех ученых – как женщин, так и мужчин, – сказал затем Эгесистрат. – Они будут советовать тебе то, что выгодно им самим, так что не позволяй им командовать своей судьбой. Впрочем, это предостережение следовало бы дать любому мужчине.

Я кивнул, поскольку прекрасно понял, что прорицатель имел в виду, хотя он и сам ученый человек.

– Будь осторожен, не оскорби тех, кто покровительствует тебе, и делай все, что в твоих силах, чтобы заручиться дружбой тех, кто пока еще к тебе не расположен. Охота, к примеру, может понравиться Артемиде-Охотнице, а изучение наук – Афине; по нраву придется Богине мудрости и любая помощь ее городу. Или соответствующее жертвоприношение, хотя в этом нельзя быть полностью уверенным.

– А теперь мне погадай, – попросила Ио.

– Нет, – ответил ей Эгесистрат. – По крайней мере, не сегодня.

Тут как раз вернулся крестьянин, который привозил нам дрова, – с молодым бараном и кувшином вина. Прорицатель плеснул на землю несколько капель вина – возлияние Губителю; потом чернокожий (который хорошо понимает в таких делах) заколол барашка, освежевал его и разделал – все очень быстро. Он жестами показал нам, что хотел бы оставить себе шкуру, чтобы сделать барабан; и все согласились, что шкуру надо отдать ему.

Фаретра села есть вместе с нами; это, несомненно, хороший признак.

Когда я спросил Ио, когда ранили эту амазонку, она ответила, что прошлой ночью, во время нашего боя с фракийцами. Ио и Элата старательно ухаживают за раненой, и амазонки как будто очень этим довольны.

Когда мы поели, амазонки затянули песню; слова понимал только Эгесистрат, но голоса у женщин были замечательные – наши стражи даже приблизились к костру, чтобы лучше слышать. (Фракийцы носят шапки из лисьего меха; а плащи у них с разрезом, но длинные, до пят.) В конце концов все, за исключением меня и Элаты, стали укладываться спать. Костер почти погас, и, хотя ночи стоят холодные, я не стану подкладывать в него дров, это только напугает Элату, а нашим стражам будет легче следить за мной.

Когда я писал про амазонок, надо было добавить, что они не пользуются бронзовыми удилами. Удила для своих коней они делают из сыромятной кожи, что меня очень удивило; не думаю, что когда-либо раньше мне встречались такие удила. Уздечки у них тоже из сыромятной кожи, а попоны под седлами – из овчины, почти такие же, как у нас.

Эгесистрат хром; у него курчавая борода, очень черная. Элата ростом значительно ниже амазонок и очень красива; Ио еще совсем ребенок. У меня в дневнике записано, что мы должны найти какого-то Эобаза и что нас послал Гиперид, триерарх. Я спросил у Эгесистрата и у Ио, так ли это, и они все подтвердили. Здешние земли принадлежат полису под названием Энос, а местность называется Апсинфия. Это во Фракии.

Я попытался писать до тех пор, пока не уснет Элата, но чувствую, что слишком устал, да и костер почти погас. Может, она и вовсе не собирается нынче спать? Среди наших стражников появился еще один, более высокий, чем остальные. Это плохо. И с ним собака, что еще хуже. Сейчас я лягу, но спать не буду, пока Элата не уснет окончательно и не потухнет костер.

Глава 11. АРЕС И ПРОЧИЕ.

Итак, Котис, Эобаз и Клетон – мне надо запомнить эти имена или, по крайней мере, вспоминать их, когда я перечитываю свои записи. Хорошо бы еще помнить, что мне необходимо постоянно их перечитывать!

Я не собирался спать, но сон одолел меня. А когда я проснулся, луна уже сползла к горизонту, а на месте костра виднелись лишь тлеющие угли. Элаты рядом не было; Ио, Эгесистрат, чернокожий и амазонки спали. Стражей наших я не видел, но слышал, как фыркают их кони.

Хотя я уже не помню, что было вчера утром, но уверен, что тогда мы еще не были пленниками фракийцев. Я помню, что видел, как они скачут через равнину. Может быть, нам нужно было бежать от них? Впрочем, они бы наверняка бросились в погоню. Лучше уж драться на свежих конях, если придется вступать в бой, однако предпочтительнее всего было бы разойтись с ними мирно. Так, видимо, мы и оказались здесь.

Вокруг нашего лагеря даже укрыться негде. Пришлось дожидаться, когда луна уйдет за горизонт. В темноте я, крадучись и пригибаясь к земле, пробрался сквозь высокую рожь к фракийскому городу. Конечно же фракийцы подозревали, что мы попытаемся бежать, так что это было наиболее безопасное направление. Один раз совсем рядом со мной проехал всадник, но меня не заметил. Я захватил с собой меч, но дротики оставил. Из головы у меня не выходила Элата; я боялся, что стражники как-то выманили ее из лагеря, изнасиловали и убили.

В городе было несколько каменных зданий; стеной своей он был обращен к морю. Ближайшие дома показались мне просто лачугами; то были жалкие деревянные постройки или мазанки, крытые соломой. Несколько улиц совсем не были освещены.

Я решил, что эти бедняки вряд ли поднимут тревогу – только если их жизнь или имущество подвергнутся опасности, – а потому тихонько позвал у двери одной из лачуг, а когда мне никто не ответил, постучал в дверь рукоятью меча. Наконец дверь открылась; на пороге стоял очень недовольный мужчина и что-то говорил мне на непонятном языке. Я объяснил ему на языке эллинов, что я эллин, путешественник, а потом попросил его отвести меня к кому-нибудь из моих соотечественников, кто приютил бы меня на ночь.

Не думаю, что он меня понял, но, по всей видимости, догадался, на каком языке я говорю. Так или иначе, он распахнул дверь, и я увидел у него в руках дубину. Впрочем, он ее тут же выронил, едва увидел мою Фалькату.

Потом он проводил меня почти до самых доков, где находился дом Клетона.

Этот дом был довольно большой, гораздо больше всех домов вокруг. Фракиец указал мне на дверь и тотчас же убежал.

Я постучался, и мне открыла какая-то женщина. Я не помню ее имени, но она, по-моему, была фракийка, одна из служанок Клетона. Она не хотела меня впускать и казалась очень напуганной. Однако, поняв, что я не говорю по-фракийски, разбудила своего хозяина.

Клетон – толстый коротышка с седой бородой, но смелости ему не занимать. Явился он с недовольной миной на лице и с тяжелым посохом в руке, который и не подумал бросать, даже увидев мой меч. Он заявил, что делами занимается только на рынке – с раннего утра и до позднего вечера.

Так что, если я желаю с ним говорить о делах, то мне следует подождать до утра и явиться к нему на склад, а сейчас он просит меня удалиться.

– Но я не могу явиться к тебе утром, благородный Клетон, – отвечал я (служанка сказала мне, как его зовут). – Ибо меня охраняет стража. Уж не думаешь ли ты, что я всегда разгуливаю в грязном хитоне и с вымазанными землей коленями? Да мне пришлось ползти, как ящерица, чтобы добраться сюда!

Он посмотрел на меня и велел женщине идти спать.

– Насчет ее можешь не беспокоиться, – сказал он мне. – Она понимает только "приди", "уйди" и "раздвинь ноги". Ты явно не иониец, хотя говоришь, как в Афинах. Откуда ты на самом деле?

– Этого я не помню, – ответил я.

Он рассмеялся.

– Ну что ж, здесь немало людей, попавших в беду. Можешь не говорить даже, как тебя зовут. Что тебе нужно от меня?

– Ничего особенного, – сказал я. – Знаешь, где находится мидиец по имени Эобаз?

– Ну, это все знают, – задумчиво проговорил он.

– Только не я. Я же не говорю по-фракийски.

Клетон пожал плечами:

– Язык варваров. Я тоже сперва думал, что не очень хорошо его понимаю, потому что у меня всегда были трудности в понимании разных оттенков и значений слов. Но потом я понял: эти дикари и сами-то не очень разбираются в тонкостях своего языка, который хорош только для того, чтобы орать на других. Хочешь вина?

Я кивнул; мне было ясно, что стоит заручиться дружбой этого человека.

Он поставил свой посох в угол и провел меня в большую комнату, где был стол и скамьи вокруг него.

– Здесь обычно едят под крышей, – сказал он. – Погода стоит ужасная. И вино здесь тоже неважное, но другого у меня нет – война ведь. Не знаешь, Великий Царь со своим войском сюда не собирается?

– Понятия не имею, – ответил я.

– Надеюсь, они все же вернутся; солдаты в прошлый раз скупили у меня все, что было. И платили хорошо! Присаживайся. Извини, я только за вином схожу.

Мне, конечно, пришла в голову мысль, что он пошел вовсе не за вином, но если бы даже он позвал на помощь, я с этим ничего поделать не мог, так что сидел и прислушивался. Но Клетон скоро вернулся с вином, водой, чашей для смешивания и еще двумя чашами.

– Если местонахождение Эобаза всем известно, – сказал я, – то ты, несомненно, можешь сказать об этом и мне.

– Нет, не могу, – ответил он и протянул мне чашу. – Ведь пока что я ничего полезного не получил от тебя взамен. Что ты мне можешь сообщить?

Я спросил, что именно он хотел бы узнать.

Он снова пожал плечами:

– Можешь начать с того, где тебя держат и что ты им сделал.

– Ничего не сделал, по-моему, – сказал я. – А держат нас в поле, на берегу реки, недалеко от города.

– Значит, ты не один? И много вас? Впрочем, вряд ли они стали бы держать одного человека в поле. Так сколько вас?

– Тринадцать.

– Несчастливое число! Неужели ты этого не знаешь? Двенадцать олимпийских богов никогда не допустили бы тринадцатого в свой круг. Когда родился Бог вина, Богине земли пришлось исчезнуть, чтоб освободить ему место[187]. Между прочим, ему может не понравиться, что ты над моим угощением рожу кривишь. Вино, конечно, скверное, но это лучшее, что у меня есть.

– Это не из-за вина, – сказал я. – То, что мы пили вчера, было еще хуже. Просто я нынче прочитал, что могу видеть богов, а я о них ничего не знаю.

– Да никто о них ничего не знает, сынок! Пусть попусту не болтают. А кто эти остальные двенадцать пленников? И зачем ты пробрался в Кобрис?

Я объяснил, что наша группа смешанная и мы просто ехали вместе.

– Нас послал один капитан-афинянин по имени Гиперид. В нашей группе, помимо меня, еще предсказатель Гиперида, его жена…

– Погоди минутку… – Клетон поднял руку. – Ты сказал, Гиперид? Как он выглядит?

Я не помнил, но чувствовал, что если признаюсь в этом, то ничего больше не узнаю.

– Да его ж тысячи людей видели, – ответил я. – Он очень хорошо известен. Что я докажу, если опишу его внешность?

– Ты докажешь, что тебя послал именно Гиперид, а я скажу тебе, где находится этот мидиец. Зачем он понадобился Гипериду?

– Ему было приказано найти Эобаза и привезти его в Афины, – сказал я. – Больше я тебе ничего сообщить не могу. Что же касается доказательств, то корабль Гиперида будет ждать нас в устье Гебра. Можешь послать туда кого-нибудь – пусть у него самого спросят. Меня зовут Латро, а его предсказателя – Эгесистрат.

Клетон изумленно уставился на меня:

– Эгесистрат из Элиды? С деревянной ногой? – Я был слишком удивлен, чтобы сразу ответить, но он воспринял мое молчание как знак согласия. – В хорошую же компанию ты попал, сынок! Ничего себе! Да ты хоть знаешь, кто такой этот Эгесистрат из Элиды?

– Прорицатель Гиперида, как я тебе уже сказал, – отвечал я.

– Ну, этого маловато. Хотя да, конечно… Учти, когда здесь проходили войска Великого Царя, он был прорицателем самого Мардония! Я, правда, толком его не видел, но слышал о нем очень много. Великий Царь, конечно, обладал верховной властью, но Мардоний был его стратегом – и к тому же каким-то родственником ему приходился, кажется, зятем. Так, значит, бывший прорицатель Мардония теперь служит Гипериду?

У меня сразу пересохло в горле. Я залпом допил вино и промямлил:

– Раз ты так говоришь, значит, так оно и есть.

– Я иногда веду с Гиперидом дела. Он мне кожи продает, в основном лошадиные шкуры. Иногда я у него янтарь покупаю, если цена подходящая.

Передай ему привет от меня.

Я обещал, что передам.

– Так тебе нужно только узнать, где находится Эобаз?

– Если бы ты мог помочь нам освободиться, мы были бы тебе очень признательны, – сказал я.

Он кивнул.

– Хорошо. Я завтра приду поговорить с Эгесистратом, а там посмотрим. Ты знаешь, где находится храм Плейстора?

Я покачал головой.

– К северо-западу от города, на высоком холме. Фракийцы всегда строят свои храмы на холмах. Это очень большой храм, потому что Плейстор – бог войны. Мы же зовем его Арес.

Я спросил, далеко ли это.

Клетон почесал пальцами бороду.

– Я там нечасто бываю, сынок, – ответил он. – Что-нибудь стадий десять.

Там есть одна дорога – по ней к храму движутся процессии, и она поэтому мощеная, хорошо утрамбованная. Ты ее сразу заметишь. Она выведет тебя прямо к храму – не заблудишься.

Но я все же заблудился, и теперь думаю, что Клетон вряд ли когда-нибудь ходил по этой дороге ночью, да еще без фонаря. Дорога, о которой он говорил, начиналась прямо от рынка, как я и предполагал, и она действительно была хорошо расчищена и утрамбована. За ней, видимо, хорошо следили и ухаживали, такая она была гладкая, а резные столбы вдоль нее стояли через каждые десять-пятнадцать локтей и по обе стороны.

Ночь была уже на исходе, в воздухе буквально чувствовался рассвет (хотя заря еще и не думала загораться). Когда я выбрался из города, дорога пошла вверх, и вскоре я поднялся на невысокий холм и увидел справа вдали красный отблеск нашего костра. Кто-то, видимо, проснулся от холода и подбросил в костер дров. Интересно, кто это и заметил ли он мое отсутствие?

Потом я вышел на развилку двух дорог; обе они были, насколько я мог судить в темноте, одинаково широкими и ухоженными, но было совершенно невозможно определить, которая из них ведет к храму Плейстора. Решив, что благоразумнее держаться неподалеку от нашего лагеря (я рассчитывал вернуться туда еще до зари), я выбрал правую дорогу. Далеко по ней я уйти не успел: услыхал музыку и вскоре заметил пламя факелов.

Едва я успел отступить в сторону, как на дороге появились танцующие девушки. Их было пять. У двух в руках были цимбалы, у двух – тимпаны.

Далее следовала еще группа людей с флейтами и факелами. Пятая девушка из первой группы, у которой не было никаких музыкальных инструментов, вдруг прервала свой дикий танец и обняла меня. Я был совершенно ошарашен этим.

– Ты разве не узнаешь меня, Латро? Ну да, ты все забываешь, но не так же быстро, наверное? Пойдем, будем плясать вместе. Знаешь такой танец? – Она схватила меня за руку, и через секунду я уже прыгал и кружился вместе с нею, причем сапоги мне ужасно мешали.

– Шаг влево, шаг вправо, поворот и полный оборот. Влево, вправо, снова вправо. Очень хорошо! У тебя отлично получается!

Остальные танцовщицы чуть расступились, чтобы видеть нас, и я чувствовал, что они улыбаются в темноте.

– Еще совсем недавно ты сидел у костра и что-то писал, но сам не мог глаз от меня оторвать. Ну что же теперь ты не хочешь поплясать со мной?

Задыхаясь, я попытался объяснить ей, что у меня срочное дело в храме Плейстора.

– А-а, так ты, значит, заблудился, бедняжка! Эта дорога ведет в храм Матери богов – мы как раз идем оттуда.

Тут нас догнал еще кто-то, кого я сперва, не разобравшись, принял за амазонку; он сказал, что нам не следует танцевать впереди процессии и надо подождать, пока не проследует царь.

Я был рад немного передохнуть, согласно кивнул и отошел в сторону, но Элата рассмеялась и сказала гонцу, что она вместе с друзьями плясала во главе процессии всю дорогу от храма.

– Ах, вот как? – воскликнул гонец (голос его больше похож был на женское контральто). – И много вас тут?

Она ответила, что много, и он, вроде бы желая увидеть их, побежал дальше, но промчался мимо танцовщиц словно слепой.

Не успел он исчезнуть во тьме, как к нам приблизилась вторая группа танцоров. Здесь были и музыканты – все мужчины и все босиком. Босые мужчины теснились возле всадников, и, хотя прошло совсем немного времени, я уже не очень хорошо помню того, кто ехал позади первого всадника: наши глаза встретились, и я уже не мог отвести взгляда. По-моему, он тоже.

Он был молод, высок и широкоплеч. Ехал он верхом на молочно-белом жеребце. Кольчуга, сверкающая как золото, закрывала все его тело от шеи до пят. На нагруднике был изображен лев, а на ножных латах – лицо женщины, торжественное и спокойное; но именно его лицо я запомнил лучше всего: широкие брови, пронзительный взгляд, тяжелый подбородок. Это было, мне кажется, лицо человека, способного вести за собой огромное войско не только на край света, но и за его край.

За этим и остальными всадниками на некотором расстоянии двигался всякий сброд; эти люди тоже пели и размахивали факелами. Наверное, они были из города, хотя не уверен. Когда мимо нас прошел последний их них, я спросил Элату, не бог ли войны едет впереди. Она рассмеялась моему вопросу – как смеялась и над женоподобным жрецом – и сказала, что это вовсе не бог, а царь Котис.

К этому времени розовоперстая богиня зари Эос показалась на восточном крае небосклона, и мне, хоть я и рассчитывал добраться до храма фракийского бога войны, захотелось поскорее вернуться в лагерь, пока Эгесистрат еще спит. Вместе с Элатой мы сошли с дороги, спустились по изрытому копытами овец склону холма, пересекли поле и перепрыгнули через несколько канав, полных воды. Путь нам указывали отблески угасающего костра и поднимавшийся к небесам столб белого дыма над ним. Эгесистрат спал в своей палатке, завернувшись в плащ. И я воткнул ему в спину свою Фалькату.

Сперва я и сам не понял, что сотворил. Я так и стоял, глядя на безжизненное тело, пока Иппофода и чернокожий не обхватили меня сзади и не вырвали у меня из рук Фалькату. А потом очнувшийся Эгесистрат велел им держать меня в палатке и не выпускать наружу. И чернокожий, который по доброте душевной принес мне мой свиток и свинцовый стиль (он был засунут за стягивающие свиток тесемки), ясно дал мне понять (с помощью множества жестов), что и он, и амазонки убьют меня, если я вздумаю бежать.

Вспоминая события той ночи, я никак не могу понять, отчего я так страстно желал отнять жизнь у Эгесистрата-прорицателя. Ведь именно ради дружбы с ним, а вовсе не из уважения к Гипериду, капитану из Афин, я отправился на поиски Эобаза. Да я и не помню этого капитана, знаю только его имя, да кое-что прочитал о нем в своем дневнике. И все же, всем сердцем желая смерти Эгесистрату, я не видел в этом никакого противоречия.

Впрочем, теперь я вовсе не стремлюсь отнять у него жизнь. Мне кажется, то, что я узнал относительно Эобаза, царя Котиса, Ареса и прочих, может иметь значение в будущем, поэтому я и постарался записать все это подробно. Надо только помнить, что я должен все это перечитать нынче же вечером.

Глава 12. МЫ БУДЕМ СРАЖАТЬСЯ.

Когда все высказались, стало ясно, что только Элата выступает за то, чтобы мы повиновались требованию царя. Поужинали мы как обычно. Когда костер погаснет, Иппофода подаст сигнал. Палатку придется бросить, да и другую поклажу тоже, тут уж ничего не поделаешь. Я возьму только два свитка – этот и старый; заткну их себе за пояс.

Я перечитал свои записи о том, что делал утром, на заре, но помню только то, что застал Эгесистрата спящим и ударил его мечом. Иппофода и чернокожий, видимо, следили за мной, потому что успели схватить меня за руки и остановить, прежде чем я понял, что происходит. Думаю, что легко смог бы высвободиться, если б захотел, но со мной творилось что-то странное: я никак не мог понять, зачем пытался убить собственного друга!

А потом пришел и сам Эгесистрат, и я увидел у своих ног одеяло – это его я проткнул мечом.

Чернокожий принес мне свиток, чтобы я перечитал его. Эгесистрат явно собирался еще поговорить со мной, но его отвлек какой-то толстый старик.

Они долго шептались о чем-то, но ничего расслышать я не смог. Старика зовут Клетон. Я совершенно не помню, что был у него дома, в Кобрисе, но знаю, что это так – я прочитал запись об этом в своем дневнике. Увидев его с Эгесистратом, я понял, что это он, и шепотом назвал его по имени.

Когда Клетон наконец ушел, Эгесистрат и Элата вернулись в палатку.

Следом явилась Ио – пробралась на цыпочках, чтобы они не заметили (хотя, может, я и ошибаюсь), и молча уселась в уголке. Один раз я заметил, что стенка палатки чуть шевелится, и догадался: чернокожий тоже подслушивает, хотя Эгесистрат, наверное, говорил с ним и с царицей амазонок перед тем, как мы с Элатой вернулись утром в лагерь.

Эгесистрат уселся напротив меня и спросил, не удивляет ли меня то, что он по-прежнему жив-здоров, и я сознался, что удивляет.

– Ты ведь понимаешь, я надеюсь, – сказал он, – что я не призрак? И не порождение твоей фантазии?

Я ответил, что прекрасно это понимаю, и добавил, что вряд ли вообще склонен к подобной игре воображения.

– Однако нынче утром с тобой это случилось, – возразил прорицатель. – Ведь, по сути дела, ты убил призрака – если его, конечно, вообще можно убить.

Поскольку я промолчал, он продолжил:

– Ты меня сейчас хорошо видишь, Латро? Я-то вижу неважно – после яркого солнечного света здесь слишком темно. А твои глаза, наверно, уже привыкли к полутьме.

Я отвечал, что прекрасно его вижу и перед этим делал очередную запись в дневнике, так что, видимо, света здесь вполне достаточно.

– Тогда ты, наверное, заметил, когда я вошел, что у меня имеется один физический недостаток, который не так часто встречается? – Он указал на свою деревянную ногу.

– Я видел, что ты хромаешь, – сказал я, – но, по-моему, неприлично говорить о таких вещах или как-то еще проявлять свое любопытство.

– И все же, – вступила в разговор Элата с очень серьезным выражением лица, – бывают моменты, когда об этом говорить просто необходимо. Да и ничего особенно обидного в этом, по-моему, нет. Эгесистрат калека, ну и что? Я ему уже говорила, что только крепче люблю его за это. Ты знаешь, почему он хромает, Латро?

– У него по щиколотку нет правой ноги, – сказал я. – Это моя вина?

Эгесистрат энергично помотал головой:

– Нет, это не ты; но тот, кто это сделал, находится здесь. Сейчас мы доберемся и до него. Но сперва скажи, как бы ты назвал вот эту штуковину?

– Он постучал по своей деревяшке.

– Деревянный протез, – отвечал я. – Он дает тебе возможность ходить.

– Попросту "деревянная нога", верно? Стало быть, я человек с деревянной ногой?

– Да, – согласился я. – Можно сказать и так.

– Ты, конечно же, не можешь вспомнить, встречался ли тебе когда-нибудь человек с такой же деревянной ногой, но, как по-твоему, это часто бывает?

Я сказал, что вряд ли.

– В таком случае, может, я и есть тот самый "человек с деревянной ногой"? Ведь меня можно звать именно так!

– Можно, – сказал я.

– Ты меня действительно ненавидишь? И по какой причине? Из-за протеза?

Я покачал головой:

– Конечно, нет. С какой стати мне тебя ненавидеть?

Эгесистрат протянул мне руку.

– Прикоснись к мне, – сказал он.

Я коснулся его руки.

– Как видишь, я из плоти и крови. Меня можно пощупать, можно услышать.

Ну а теперь подумай сам. Ты молодой и сильный. Я старше тебя лет на двадцать и к тому же хромой. У тебя нет оружия, но оно тебе вряд ли понадобилось бы, чтобы расправиться со мной. К тому времени, когда на крики Элаты сбежались бы остальные, я уже был бы мертв.

Я сказал, что не имею ни малейшего желания причинять ему вред и уверен, что он мой друг.

– Хорошо, тогда я расскажу тебе, как я лишился ноги. – Он опять постучал по своей деревяшке. – Я родился на прекрасном острове Закинф, но семья моя происходит из города Элида. Это самая южная часть материковой Эллады.

Я кивнул, желая показать, что понял.

– Наше семейство всегда отличалось особой близостью к Великим богам. А некоторые его представители были даже очень близки к Незримым. Это касалось как мужчин, так и женщин, ведь женщины обретают подобный дар не реже мужчин, хотя мужчины в результате получают куда больше славы, чем женщины. Во мне этот дар был весьма заметен с самого детства. – Я снова кивнул в знак понимания. – Постепенно мой авторитет рос, и меня несколько раз приглашали в Элиду, на родину моих предков. Эти приглашения стали приходить все чаще, и каждое последующее было куда более сердечным, чем предыдущее. Я каждый раз спрашивал у богинь судьбы, стоит ли мне ехать, и каждый раз парки предупреждали меня, чтобы я туда не ездил.

Так прошло больше десяти лет, и вот однажды мне пришло письмо, но не от имени Собрания Элиды, а от Ямуса, главы нашей семьи. В письме говорилось, что не кто иной, как сам великий Губитель приподнял для него завесу времен и показал ему, что именно я однажды стану его преемником, моя семья изберет меня главой, а потом я обрету богатство и меня будут уважать по всей Элладе. Именно поэтому – а благодаря Губителю сомнений у Ямуса совершенно не осталось – он просил меня без промедления приехать к нему в Элиду. Здоровье его пошатнулось, возникли проблемы, касавшиеся кое-какой собственности, принадлежавшей нашему семейству, да и, к тому же, требовалось уладить кое-какие давние раздоры, так что он хотел ввести своего наследника в курс дела, прежде чем за ним, Ямусом, придет Смерть, и благословить меня, что, разумеется, было для меня очень важно.

Эгесистрат помолчал, как это часто бывает, когда человек вспоминает о решении, кардинально переменившем его жизнь, и я сам спросил, не удержавшись:

– И ты поехал?

– Не сразу. Я сперва отправился в Дельфы, где, как я тебе говорил не далее чем вчера, находится самый главный оракул бога-Губителя. Три дня я возносил молитвы и совершал жертвоприношения. В конце концов в сопровождении шести жрецов я вошел в священную обитель пифии. И задал ей вопрос: "Если я отправлюсь в Элиду – чего, как мне представляется, требует мой долг перед семьей, – избегну ли я опасности, ожидающей меня там?".

Ответы богов зачастую разгадать трудновато, но ответ на мой вопрос был предельно ясным:

Хоть те, кого боятся все, тебя захватят,

Ты собственной рукой от них освободишься.

Эгесистрат горько улыбнулся и спросил:

– Что бы ты сделал на моем месте, Латро?

– Отправился бы в Элиду, надо думать. И соблюдал бы максимальную осторожность.

Он кивнул.

– Именно так я и поступил. Слова бога можно было понять только так, как подсказывал мне собственный здравый смысл и тамошние жрецы: меня будут окружать враги, которых все боятся до смерти, – о горделивый глупец, я полагал, что это всего лишь кто-то из числа недовольных членов нашего семейства; ведь нас многие другие люди действительно побаиваются, хотя чаще всего зря, – но мне все-таки удастся избежать опасности собственными силами.

Это предсказание к тому же полностью совпадало с тем, что мне сообщил Ямус, одновременно подтверждая мои прежние опасения относительно Элиды. Я прибыл туда и встретился с некоторыми родственниками – главами различных ветвей семейства – и не заметил ни малейшей враждебности.

Вскоре Собрание пригласило меня исполнять обязанности жреца во время одного жертвоприношения, а затем предсказать, согласно обычаю, будущее города по внутренностям жертвенных животных. От такой чести невозможно было отказаться, хотя я предупредил городские власти, что мои предсказания могут оказаться не самыми благоприятными для них – я уже имел некоторое представление о том, какое будущее ожидает эту часть Эллады. Они заранее "простили" мне, если результат будет не слишком радостным, и еще раз повторили свое приглашение.

Результаты обряда жертвоприношения и гадания были совершенно однозначными – свободе и независимости Элиды грозила опасность с юга; лишь ценой огромного мужества и невероятной предусмотрительности можно было надеяться сохранить хотя бы видимость ее прежних свобод. Должен сознаться, доводя это до сведения граждан города, я использовал и те откровения богов, что были дарованы мне ранее; впрочем, и без этого все было ясно. Я постарался ни у кого не оставить сомнений в том, кем будут грядущие деспоты Элиды, поскольку и сам никаких сомнений на сей счет не испытывал.

И особо подчеркнул важность и срочность моих предупреждений.

Ах, если б только я прислушался к своим же собственным пророчествам!

Мне ведь следовало бежать из Элиды той же ночью! Но я остался там до конца празднества, а весь следующий день провел у Ямуса, отдавая дань благодарности ему и прочим членам нашего семейства. Потом попрощался со всеми и отправился спать, рассчитывая утром отправиться в обратный путь.

Однако путь мне пришлось держать совсем не туда, куда я хотел. Утром, еще до рассвета, у стен города появился небольшой отряд спартанцев, едва ли более десятка – видимо, это было сделано исключительно из полного презрения к Элиде. Но, несмотря на столь малочисленный отряд спартанцев, граждане Элиды не осмелились им сопротивляться, зная, какая великолепная, лучшая в мире, армия стоит за этой горсткой воинов. Перед ними настежь распахнули городские ворота; спартанцы беспрепятственно вошли в город, вытащили меня прямо из постели и отправили в Спарту.

Видя, насколько я потрясен этим, Эгесистрат сказал:

– Ничего сверхъестественного в этом не было. Просто какой-то шпион успел передать спартанцам слова моих пророчеств, и они поспешили нанести удар незамедлительно, что им вообще свойственно. Ты хоть что-нибудь знаешь о Спарте?

Вместо меня ответила Ио, впервые открыв рот:

– Мы там были, но Латро, наверное, этого не помнит. Да и помнить-то особо нечего.

Эгесистрат кивнул и продолжил свой рассказ:

– Все в Спарте делали вид – хотя и не слишком усердно, – что я всего лишь в гостях у одного из их судей-эфоров. На самом деле, хоть меня и содержали в частном доме, ноги мне заковали в железо и в течение нескольких дней допрашивали. Спартанцы, по-моему, были уверены, что меня кто-то подкупил, чтобы я сделал именно такие предсказания, и, естественно, желали выяснить, кто же это меня использовал. Когда я в конце концов сумел убедить их, что предсказал чистую правду, мне объявили, что на следующее утро я буду подвергнут публичному осмеянию, пытке, а затем казнен.

Ночью один из стражников, притворяясь сочувствующим, принес мне кинжал.

Тебе известно об этой гнусной уловке спартанцев?

Я покачал головой, хотя буквально видел этот кинжал, словно держал его в собственной руке, и прекрасно понимал, что за этим может последовать.

– Обреченному узнику позволяют покончить с собой, – продолжал Эгесистрат, – что освобождает спартанцев от позора в случае убийства кого-то из знатных и достойных людей; ведь тогда их судьи могут поклясться хоть всеми богами Олимпа, что узник сам лишил себя жизни. А потом какого-нибудь несчастного раба обвинят в том, что это он передал самоубийце оружие, и, соответственно, казнят. Точно так они убили, например, одного из своих царей, Клеомена; это случилось лет десять назад.

Я никогда не забуду, с каким звуком захлопнулась дверь за тем стражником и как лязгнул снаружи тяжелый засов; не забуду я и острого лезвия – я тут же попробовал пальцем – принесенного мне кинжала.

– А как же Дельфийский оракул и его предсказание? – спросила Ио. – Ведь Губитель обещал – его устами, – что ты будешь в силах освободиться самостоятельно?

– О да, конечно! – Горькая улыбка скользнула по губам Эгесистрата. – Я этого не забывал, как и того, что меня часто предупреждали, чтобы я не ездил в Элиду, однако я продолжал утомлять богов своими вопросами и в итоге получил от них разрешение отправиться туда. Мы, смертные, всегда так глупо ведем себя, а потом еще удивляемся, почему боги над нами смеются! В ту ночь я наконец стал взрослым. И очень надеюсь, девочка, что твое взросление пройдет менее болезненно!

Итак, сперва я довольно долго просто сидел на полу, держа кинжал в руках и слушая, как обитатели дома отходят ко сну. Бог-разрушитель был, конечно, совершенно прав, как и почти всегда: лишь моя собственная рука могла освободить меня из неволи, и, надо сказать, весьма быстро. Нужно было одно: вонзить кинжал себе в грудь. Но как же это тяжко для настоящего мужчины – покончить с собой! Царь Клеомен, говорят, так и не смог нанести себе достаточно сильный удар кинжалом; он просто истек кровью от бесчисленных неглубоких и неуверенных порезов.

Я вспомнил о нем: ведь он сидел, как и я, закованный в колодки – возможно, в те же самые, – и без конца пытался смертельно ранить себя, лишь вздрагивая от боли и ударяя вновь и вновь… Тут мысли мои потекли по иному руслу, и я подумал: как много животных я принес в жертву за свою жизнь! Самых разных, от маленьких птичек до огромных быков – но никогда, ни разу не вздрагивал при этом. И еще я вспомнил, какой скользкой делалась рукоять ножа от жертвенной крови, особенно если приходилось убивать трех или четырех довольно крупных животных подряд, как это только что было в Элиде. Я наклонился и несколько раз провел острием кинжала по щиколоткам, пока они не стали скользкими от крови; затем, напрягая все силы, попытался вытащить ноги из колодок. Левую ногу удалось освободить почти сразу, а правая не вынималась. Возможно, она была чуть толще или отверстие в колодке было чуть уже, трудно сказать. Вы, наверное, догадались, что было потом? Да, я стал отсекать от своей правой ступни по кусочку, ударяя по ней острым кинжалом. Дважды я терял сознание. Но каждый раз, придя в себя, снова резал и резал, пока не смог вытащить из колодки то, что раньше было моей правой ногой. Я так часто совершал жертвоприношения и так много видел жертвенных животных, что хорошо представлял себе, как животное устроено; а ведь, несмотря на все наши похвальбы, человек – всего лишь двуногое животное. Если вы когда-нибудь видели освежеванную тушу медведя, то знаете, как она похожа на человеческое тело. Я перетянул самые крупные кровеносные сосуды, отсек те куски плоти, которые все равно должны были отмереть, и покрепче перевязал культю своим грязным хитоном.

– А ты не мог после этого выбраться через окно? – спросила Ио. – Или ты слишком сильно ослаб?

Эгесистрат покачал головой.

– Там не было окон. Однако стены были из сырцового кирпича, как и в большинстве спартанских домов. С помощью кинжала мне удалось извлечь несколько кирпичей. Сам город стеной не обнесен – спартанцы любят похваляться, что их гоплиты куда лучше любой стены. Была глубокая ночь, так что никто не помешал мне выбраться за город, хотя каждый шаг был для меня мучителен. Утром меня обнаружила девочка-рабыня, которая пришла доить коров. Она вместе с другими рабами спрятала меня в коровнике; когда моя культя немного поджила, я отправился в Тегею[188], а оттуда – домой.

Тут Эгесистрата прервали: в лагерь галопом влетели три знатных фракийца – все на великолепных конях с украшенной самоцветами упряжью, в сверкающих доспехах и с перстнями на пальцах. Фракийцы о чем-то заговорили с Эгесистратом, а он переводил их слова и свои ответы Иппофоде.

Потом фракийцы ускакали, а Иппофода созвала всех амазонок, а за мной и Ио пришла Элата. Когда мы все собрались, Эгесистрат сообщил, что за послание привезли фракийцы от своего царя.

Сперва, сказал он, они повторили заверения царя Котиса в его добронамеренности: он ведь не предал нас смерти, хотя в его распоряжении имелись тысячи воинов; разрешил нам разбить лагерь вблизи от столицы; позволил купить продукты и дрова – и так далее. Теперь, заявили они, настал наш черед продемонстрировать свою добрую волю. Нам следовало сдать своих лошадей и оружие, а потом нас отведут к царю, и он готов благосклонно выслушать все наши просьбы.

Затем Эгесистрат спросил у царских гонцов, сколько времени у нас есть на обсуждение этого предложения, и ему ответили, что, если мы к утру не сдадим оружие и лошадей, нас попросту убьют.

После Эгесистрата слово взял чернокожий, а Эгесистрат перевел его речь всем остальным – сперва на язык амазонок, потом на эллинский. "Если этот царь и в самом деле хочет быть нам другом, – сказал чернокожий, – то почему желает отнять у нас лошадей и оружие? Любой царь предпочитает видеть своих друзей вооруженными, а врагов – безоружными. Давайте сделаем так, – предложил чернокожий. – Постараемся уверить царя в нашей дружбе, как и он уверяет нас в своей, и поклянемся, что выполним любое его поручение – перебьем врагов, добудем то, чего он особенно желает, хоть на краю света – но и он должен пойти на уступки и разрешить нам оставить при себе лошадей и оружие. Тем более они нам потребуются для службы ему же. А еще он должен сообщить нам, где находится Эобаз, и разрешить увезти его в Афины, если он на его территории. И пусть этот фракийский царь даст амазонкам тех коней, ради которых они проделали столь долгий путь".

Я если и знал раньше, зачем амазонки прибыли во Фракию, то совсем об этом позабыл; но, по-моему, Ио тоже этого не знала, иначе не выглядела бы такой удивленной.

Затем заговорила Иппофода; амазонки дружно приветствовали ее, а Эгесистрат стал переводить для нас: "Я согласна со всем, что сказал Семь Львов, – начала она, – но хочу добавить вот что: мы, амазонки, дочери Бога войны; мы преданы ему и любим его, но он очень строг, и мы не осмеливаемся нарушать законы, им установленные. Один из них гласит: мы никогда не должны складывать оружие, иначе станем такими же, как дочери простых смертных. Мы можем заключать мир, но только с тем, кому можно доверять и кто верит нам; если же он не поверит нашей клятве и потребует, чтобы мы сломили свои луки, мы должны сражаться до последней капли крови. Никогда ни одна амазонка не нарушала этого закона, установленного не смертными, но богом, нашим великим отцом. Царь Котис должен непременно понять, что мы этот свой закон тоже не нарушим".

Глава 13. В ОЖИДАНИИ НАПАДЕНИЯ.

Клетон вернулся, чтобы нас предупредить. На этот раз и я переговорил с ним, а не только Эгесистрат. Нужно все это записать – может понадобиться, если мы останемся живы. Но сперва о том, что случилось сразу после собрания.

Когда Иппофода завершила свою речь, Эгесистрат спросил, не хочет ли высказаться кто-нибудь еще, и я сказал, что нам вовсе нет необходимости спрашивать у царя Котиса, где Эобаз, потому что он находится в храме Плейстора, бога войны. И добавил, что поскольку амазонки считают этого бога своим отцом, то вполне могут попросить его отпустить Эобаза с нами.

Иппофода обещала мне это, а я рассказал, что видел и слышал в прошлую ночь. Эгесистрат подтвердил, что Клетон действительно приходил и расспрашивал его о Гипериде. Потом мы проголосовали и решили не сдаваться.

Потом Эгесистрат долго беседовал с Иппофодой и с чернокожим; а я между тем записывал все в свой дневник. Я отложил свиток, только когда Эгесистрат пришел, чтобы поговорить со мною.

– Мы обсуждали нашу тактику, – сказал он. – Утром мы пошлем царю новое послание и предложим ему заложника в качестве гарантии нашего мирного поведения. Это, по крайней мере, поможет отсрочить нападение фракийцев.

Я согласился, что это отличный план, и спросил, кто останется в заложниках.

– Мы предложим ему выбрать самому – любого.

– Тогда он, конечно же, выберет тебя, – сказал я. – Он же не дурак. А мы, если потеряем тебя, лишимся слишком многого.

Эгесистрат пояснил:

– Мы как раз и рассчитываем, что он выберет меня. Если мне удастся поговорить с ним наедине, я, возможно, многого сумею добиться. Кстати, именно об этом я и хотел поговорить с тобой, Латро. Ио мне тоже нужна.

Ио, между прочим, вошла в палатку вместе с ним.

– До появления фракийцев, если помните, я рассказывал вам свою историю, хотя, боюсь, вам уже надоело меня слушать. Мне кажется, вам все же следует знать, почему спартанцы так ненавидят меня и почему я ненавижу их.

– Несомненно, и мы понимаем теперь, почему ты их ненавидишь, – сказала Ио. – Но если ты говорил жителям Элиды всего лишь то, что узнал от богов, то за что спартанцам-то тебя ненавидеть?

Эгесистрат улыбнулся:

– Ах, если б все были такими разумными! Тогда и ссор в мире было бы поменьше. К сожалению, люди ненавидят всякого, кто выступит против них – и по любой причине. Я ведь не только предупредил граждан Элиды о нашествии спартанцев. Я затем предупредил и другие города – предупредил всех, кто хотел выслушать меня. Кроме того, спартанцы сочли оскорбительной для себя весть о моем побеге. К тому же, они знали, что я верой и правдой служил Мардонию. Так вот, я сказал, что спартанцы ненавидят меня; но есть и еще кое-кто – он не спартанец, – кто ненавидит меня куда сильнее, чем они.

Тизамен его имя, Тизамен из Элиды; и этот Тизамен является прорицателем Павсания, регента Спарты.

Лицо Ио так оживилось при этих словах Эгесистрата, что я спросил, не встречалась ли она с этими людьми. Она молча кивнула.

– Ио уже рассказала мне, как вы с ними встретились, – сказал Эгесистрат, – хотя ты этого, разумеется, не помнишь. Она сообщила, что Павсаний называет тебя своим рабом.

Наверное, физиономия у меня при этом стала свирепой, потому что он поспешно добавил:

– Конечно, у него никаких прав на это нет. А еще Ио сказала, что ты подробно описал в своем дневнике ваш разговор с Тизаменом; гораздо подробнее, чем ты ей рассказывал. У тебя нет желания прочесть мне эти записи?

– Конечно, прочту, – отвечал я. – Но ты говоришь, что этот Тизамен из Элиды – прорицатель Павсания? Он тебе не родственник?

Эгесистрат со вздохом кивнул:

– Он действительно приходится мне родственником, правда, дальним. Я же говорил, что у нас в семье были кое-какие раздоры. Помнишь?

– Да, конечно.

– Так вот, самая ранняя из наших семейных ссор была между Теллидами и Клитидами, то есть между сыновьями Теллия и сыновьями Клития, который его предал. Я, как вы знаете, потомок Теллия; а Тизамен – потомок Клития. Он примерно моего возраста. Рассказать вам о нем?

– Хотелось бы послушать, – сказала Ио. – Я не прочь побольше о нем узнать.

– Вот и хорошо. Хотя и Клитиды, и Теллиды происходят от одного и того же человека – от Ямуса, – Клитиды никогда не пользовались таким почетом и уважением, как Теллиды; и, как я слыхал, в юности Тизамен был весьма посредственным прорицателем. Однако он всеми средствами добивался почета как победитель спортивных игр, поскольку обладал чрезвычайно живым умом и ловким телом, да еще невероятной для столь некрупного человека силой.

Слава была его главным устремлением.

Хотя он женился очень рано, раньше большинства своих сверстников, детей у него так и не было; под этим предлогом он занял у семьи своей жены довольно большую сумму денег и отправился в Дельфы – просить совета у Аполлона, бога-Губителя. Однако, оказавшись там, он при первой же возможности постарался выяснить у бога свое будущее и узнал, что добьется пяти блестящих побед.

– Ты имеешь в виду победы на скачках и в других играх? – спросила Ио.

Эгесистрат покачал головой:

– Нет, хотя он полагал именно так. Как вам, вероятно, известно, великие Игры в честь Аполлона проводятся раз в четыре года в Олимпии, а это недалеко от Элиды. И вот Тизамен записался в качестве участника на целых пять видов состязаний! В Элиде только об этом и говорили, как вы сами можете себе представить; а потом слухи достигли Закинфа, и мы тоже все узнали. Мой дядя, брат моей матери, Поликлет, попросил меня обратиться к богам. Я обращался к богам с помощью разных способов гадания по крайней мере полдюжины раз; результаты были однозначно отрицательными, и я сказал дяде, что Тизамен не победит ни в одном из соревнований. И это пророчество оказалось совершенно точным.

Но хватит об этом, я поистине испытываю ваше терпение. Итак, после Игр Тизамен вскоре поступил на службу к Павсанию в качестве прорицателя, но так и не простил мне моих пророчеств. Надо полагать, что именно победы при Саламине и при Платеях и были двумя из тех пяти побед, что обещал ему Великий бог. Ведь Эврибиад, командовавший объединенным флотом при Саламине, был подданным Павсания, а соединенными силами при Платеях командовал сам регент Павсаний.

Эгесистрат помолчал минутку, внимательно на меня глядя.

– Дальше придется вам положиться только на мое слово и постараться поверить тому, что я вам расскажу, – сказал он. – Прорицатель – если он имеет силу и опыт – может наложить на человека почти любое заклятье и заставить его поступать вопреки собственной воле. Вам это известно?

Мы дружно кивнули.

– Маги, как называют прорицателей в Персии, очень сильны в колдовстве.

Я тоже многому научился у одного из них, пока был на службе у Мардония.

Где научился колдовству Тизамен, сказать не могу. Может, его наставником был какой-нибудь маг, попавший в плен у Саламина? Но это только мои догадки. Впрочем, я уверен, что он действительно научился этому искусству; и если ты, Латро, прочитаешь мне кое-что из своих записей, я, возможно, сумею обнаружить что-то весьма интересное.

Я, естественно, тут же развязал старый свиток, разыскал, где упоминалось имя Тизамена, и прочитал этот отрывок, начиная со слов: "Никто меня не встретил". Небольшой кусок Эгесистрат попросил меня повторить еще раз. Я привожу, его здесь в том же виде, как он у меня был записан прежде:

"И еще одно нужно непременно записать, хоть я и не решаюсь сделать это.

Я как раз собирался нырнуть в палатку, в которой живем мы с Ио, Дракайна и Пасикрат, когда услышал совсем рядом странный, лукавый голос Тизамена:

"Убей этого человека с деревянной стопой!" Я тут же оглянулся, но никакого Тизамена не было и в помине".

* * *

Эгесистрат кивал, точно в подтверждение собственной догадки.

– Вот-вот. Когда я говорил об этих заклятьях, нужно было еще вспомнить, что колдун может – а часто так и делает – отнять у человека память о каком-то событии. То есть человек забывает все не на следующий день, как ты, а тут же, мгновенно. В данном случае, по-моему, мой родственничек как раз не сумел проявить должного умения, хоть и считает себя великим мастером, потому что даже ты, который все забывает, все же сохранил в памяти кое-что и записал это, хотя тебе его странный лукавый голос и показался похожим на свист ветра. Может быть, зная о твоей забывчивости, он проявил небрежность, а может, именно твоя особенность все забывать на этот раз помогла тебе запомнить самое важное.

– То есть, ты хочешь сказать, что Тизамен действительно там был, даже если Латро об этом и не помнит? – сказала Ио. – Точно призрак, до которого нельзя дотронуться? – Ее всю передернуло.

– Воспоминание о нем было стерто из памяти Латро, – отвечал Эгесистрат.

– Подобно тому, как исчез и призрак Тизамена. Когда Латро вместе с Павсанием и его стражником вернулись со скалы, откуда рассматривали корабль, который должен был везти вас в Сест, Тизамен, видимо, увлек Латро в сторонку, а может, даже отвел его в свою палатку или в какое-нибудь другое место, где ему точно никто не мог помешать. Там он и опутал его своими чарами, и, судя по последующим событиям, последними словами его заклятья были именно эти: "Убей человека с деревянной стопой". Но было там и что-то еще, что заставило Латро забыть даже это приказание. Видимо, Тизамен старался заставить его вообще забыть, что он разговаривал с ним в отсутствие Павсания. Вряд ли регенту пришлось бы по душе то, что человека, которого он посылает в Херсонес с определенной целью, использовал в своих личных устремлениях мой хитроумный родственничек. Так что второе заклятье – приносящее забвение – было абсолютно необходимо.

Ио покусала прядку своих длинных волос, потом сказала:

– Но я же помню, как Латро и чернокожий нашли нас у места казни, за городом, и Латро тогда вовсе не пытался тебя убить!

– Нет, пытался, – возразил Эгесистрат. – Ты должна понять: Латро вообще не ведал, что творит. Он не строил никаких планов. Он просто должен был привести меня в дом, где был его меч, помочь мне сесть, убедиться, что я не ожидаю от него никакого подвоха, и выхватить меч…

– Но ты выбил у него меч костылем! Я помню! А Латро после этого выглядел так, словно его кто-то грубо разбудил.

– Это ты правильно подметила, – сказал Эгесистрат. – Зачарованный человек совершает поступки действительно как во сне, не отдавая себе в этом отчета. Кстати здесь есть две существенные тонкости – одна помогала моему родственничку, другая действовала как бы против него. Понимаете, очень трудно заставить человека действовать вопреки его собственной природе. Например, если б я наслал такое заклятье на тебя и велел тебе несильно ударить свою лошадь по морде, это было бы легко – в таком действии для тебя нет ничего внутренне неприемлемого, и ты бы подчинилась моему приказу. Но если бы я приказал тебе кого-то убить, все выглядело бы совсем иначе. Сомневаюсь, чтобы тебе когда-либо приходилось убивать.

– Никогда! – воскликнула Ио.

– Латро же был воином и, судя по вашим с чернокожим словам, служил Великому Царю, когда его войско явилось из Фессалии. Вполне вероятно, что он убил немало сынов Эллады; я был бы всего лишь еще одним.

– Так что явилось "противоядием" его заклятью? – спросил я. – Скажи скорей!

– Lingua tua «твой язык (лат.)», – отвечал Эгесистрат на том языке, которым я пользуюсь, когда пишу свой дневник. – Тизамен не знал твоего языка, и ему пришлось творить заклятья на чужом для тебя языке, так что даже удивительно, что ему все же удалось добиться несомненного успеха. – Он немного помолчал и продолжил:

– Обдумав все, что мне известно на сей предмет, и посоветовавшись с одним своим другом – он скрывался в Сесте, и никому не говорите об этом человеке, прошу вас! – я вернулся с намерением по возможности снять это заклятье. И увидел Латро, когда тот был занят своей книгой. Меча при нем не было, но рядом лежал нож с костяной ручкой, которым он затачивает свой стиль, и едва я попытался снять заклятье Тизамена, как он ударил меня этим ножом. – Эгесистрат коснулся своего бока. – Рана еще не совсем зажила, и вряд ли я когда-нибудь смогу забыть о ней. Однако продолжим. Поняв, что положение становится опасным, я тоже сотворил кое-какие заклятия; в частности, постарался заставить его забыть о моей деревянной ноге. Но вы сами знаете, каков был результат.

– Нет, – сказала Ио. – Я не знаю. А что случилось?

– Значит, ты не слышала нашего недавнего разговора с Латро? Он пересказал свой разговор с Клетоном, купцом из Аргоса, которого нашел в Кобрисе, и упомянул мое имя, а Клетон, ничего не подозревая, назвал меня "человеком с деревянной стопой".

– Да-да, – кивнул я, – эти слова еще заставили меня вернуться и снова попытаться тебя убить. А про Эобаза я совсем забыл.

– Вот именно. Но есть в мире силы куда более могущественные, чем мой родственничек-мерзавец, и они оберегают меня, а может, оберегают и Латро тоже, ибо, если бы ты, Латро, все-таки убил меня, скорее всего, либо амазонки, либо чернокожий убили бы и тебя самого: редко кто способен простить даже лучшего своего друга, когда тот убивает спящего товарища.

Как я уже сказал, у меня есть определенные способы уберечь себя, а возможно, и один из богов, которых я просил о защите, сам вмешался, желая спасти меня.

– Так, может, твои заклятья спасут завтра и всех нас? – спросила Ио.

Видя, как она напугана, я прижал ее к себе и попытался успокоить тем, что погибнуть в бою могут только те, кто будет сражаться, ее же, самое худшее, может ожидать участь служанки, подметающей пол в богатом фракийском доме.

Глава 14. В ПЕЩЕРЕ МАТЕРИ БОГОВ.

Я пишу при свете жертвенного костра. Здесь запасено много кедровых дров, да и сам костер еще не совсем догорел – видимо, после жертвоприношения. Ио нашла дрова, а мы изо всех сил раздували огонь. Трех амазонок уже нет с нами, а еще две тяжело ранены. Чернокожий ранен копьем в щеку; Эгесистрат сейчас зашивает рану. И никто не знает, что сталось с Элатой.

Снаружи моросит дождь.

* * *

Я только что перечитал записанное до заката солнца – к этому следует многое добавить. Вернулся Клетон. Эгесистрат, Иппофода, чернокожий, Ио и я собрались вокруг него, и он поведал нам о том предсказании.

– Я отправился во дворец, желая повидать царя Котиса, – начал он. – Я много раз совершал по его поручению торговые сделки, очень для него прибыльные, и, по-моему, имею при дворе кое-какое влияние. Мне пришлось довольно долго ждать, но в конце концов меня все же допустили к нему.

Он сидел у стола с тремя высокородными фракийцами; перед ним стоял его лучший золотой ритон[189]. Они не просто пьют из них вино – это еще и символ их власти, если вы не знаете. Если вам подают ритон, вы обязаны выпить его до дна. Ну, я сразу увидел, что Котис выпил уже немало, что для него не совсем обычно. Все варвары пьют много, но Котис старается дольше остальных оставаться трезвым. Лучший способ убедить этого царя (это мой личный опыт!) – сообщить ему, что возникла некая серьезная проблема, и предложить свои услуги для ее разрешения. Так я и сделал. Мне известно, сказал я, что он держит вас (я сказал «этих варваров» – варварам всегда нужно говорить, что варвары не они, а другие) за городом, но кто знает, как поведут себя его сограждане, если начнется настоящая схватка. К тому же, прибавил я, некоторые из вас – мои соплеменники, а мои соплеменники только что разбили армию Великого Царя, прогнав всех его мидийцев, и очень похоже, что их войско вот-вот появится у границ Фракии.

Я сказал затем, что уже общался с вами, – всегда ведь лучше предупредить наушников, которые передадут сплетни о тебе, – узнав, что вы купцы, почему и запряг в повозку лучших своих мулов и поехал в лагерь, желая предложить вам кое-какие товары. Я также отметил, что Эгбео – отличный воин (Эгбео командует вашими стражами, понимаете? Я его подкупил – стоило это недорого, – и мне не хотелось, чтобы у него были неприятности).

Потом я якобы выяснил, что вы вовсе не купцы, а паломники, посланцы Афин. Про Афины Котису хорошо известно; для него Афины и Аргос – самые крупные торговые партнеры. И я посоветовал ему поскорее покончить с этим делом к обоюдному удовлетворению, чтобы потом не было неприятностей, так что, если он прикажет своим людям слушаться меня, я постараюсь все для него уладить.

Он улыбнулся и сказал: "Когда взойдет луна". И все воины вокруг тут же принялись вопить: "Гей! Гей!" Тут-то я и понял: что-то затевается, и сказал, что лучше бы все начать сразу после полудня. Но он покачал головой и говорит: "Клетон, друг мой, не стоит тебе сегодня беспокоиться. Поедешь и все уладишь завтра, получив на то мое разрешение". Я поклонился ему три раза и вышел, сказав, что счастлив служить ему. Сел в повозку, доехал до храма Плейстора и сказал, что хочу видеть Эобаза. Верховным жрецом этого храма является сам Котис, но там есть и другие жрецы, я хорошо знаю двоих, и, когда я сказал, что приехал прямо из дворца и мне нужно договориться насчет завтрашнего дня, мне тут же позволили переговорить с Эобазом.

Кто-нибудь из вас видел этот храм? – Мы сказали, что никто. – Вы только не думайте, что это такое же прекрасное мраморное здание, как у нас в Элладе.

Храм довольно большой, но построен из местного камня – известняка, скорее всего – и довольно узкий, потому что люди в здешних местах опасаются класть длинные балки. Вход расположен в торце. Там есть зал, где самые знатные могут укрыться в плохую погоду. В зале – алтарь и тому подобное, а еще – огромная деревянная статуя. Позади нее висит прекрасный занавес, который я привез для них из Сидона. Женщины из здешних знатных семейств вышили на нем изображение бога: он скачет верхом на коне, рядом бежит его ручной лев, в одной руке Арес держит копье, а в другой – рог для вина. Они хотели еще в нижнем углу изобразить Залмокса[190] в обличье кабана, но там уже места не осталось, да и все равно Залмокса закрывала бы статуя.

Так что я посоветовал им вышить только его передние копыта, а голова…

Эгесистрат прервал его, подняв руку:

– Так, значит, ты смог поговорить с Эобазом?

Клетон кивнул:

– Они держат его в задней комнате. Там есть окно, но очень маленькое, не пролезть, да еще в оконный проем вделана пара железных прутьев. Котис, по-моему, собирается его в жертву принести.

Не думаю, чтобы Эгесистрата легко было удивить, но тут он удивился.

Даже глазами захлопал. Иппофода коснулась его плеча, и он перевел ей слова Клетона, правда, очень коротко. Я сказал Клетону, что и не знал, что здешнее население совершает человеческие жертвоприношения.

– Только цари, – отвечал он с важным видом, заложив руки за спину и выпятив грудь. – Царям не к лицу приносить такие же жертвы, какие приносит простой люд, поэтому все остальные – и простолюдины, и высокородные – приносят в жертву животных, как и в наших краях, а цари – людей. Обычно это пленники, которых захватывают во время набегов. Вам надо помнить, что здешний царь не простой человек. Он ведет свой род от Терея[191] – многие его предки носили то же имя, а первый Терей был сыном самого Плейстора. А Плейстор – сын Котито, или Котис, так они называют нашу Рею[192], да еще иногда он выступает в роли ее возлюбленного. Вот почему, когда царь встает перед алтарем в своих священных одеяниях и отрубает голову человеку, всем становится ясно, что это именно царь, существо высшего порядка.

– Когда будет совершено жертвоприношение? – спросил Эгесистрат.

– Завтра, – ответил Клетон. Иппофода знала это слово; я увидел, как побледнело ее лицо, чувствуя, что и сам побелел от ужаса. Никто не произнес ни слова, пока Клетон не добавил:

– Царь перенес дату; предполагалось, что жертвоприношение состоится не ранее следующего месяца.

Снова воцарилась тишина. Потом Ио спросила:

– А сам Эобаз об этом знает?

Клетон кивнул:

– Он мне об этом и сообщил. А потом я поговорил со жрецами, сказал, что хотел бы видеть всю церемонию – она ведь не тайная, наоборот! Жрецы сообщают о ней всем, рассылают глашатаев и все такое прочее, как только Котис распорядится насчет жертвоприношения. Если хотите знать мое мнение, у него на уме только весеннее предсказание оракула.

Эгесистрат крякнул и попросил:

– А может, ты расскажешь об этом поподробнее?

– Ну, каждый год здешний правитель отправляет послов на остров Лесбос, где в храме Бромия[193] в подземелье хранится голова Орфея. Вам об этом известно? Голова вроде бы по-прежнему живая. И вот, в благодарность за подношения, привезенные послами, голова дает разные добрые советы на грядущий год. Обычно ничего особенного – чепуха, вроде того что следует опасаться чужаков, доверять друзьям и тому подобное. Но иногда голова говорит такое, что волосы встают дыбом; после таких предсказаний царь режет глотки даже некоторым своим ближайшим родственникам.

– Надо полагать, – вставил Эгесистрат, – что в этом году было как раз такое предсказание? Что именно сказал оракул?

– Хочешь услышать его собственные слова? – спросил Клетон.

– Это было бы лучше всего, если ты их помнишь.

– Я их в жизни не забуду, даже если бы хотел! Предсказания головы повторяют каждый год на празднествах, а в этом году добрая половина жителей Кобриса обсуждала их на все лады. С ума можно было сойти! – И Клетон нараспев продекламировал что-то по-фракийски.

Эгесистрат глубоко задумался, держа себя за бороду и полузакрыв глаза, а потом обратился к Иппофоде на языке амазонок. Она испуганно уставилась на него и притронулась к своей шее. Он пожал плечами и отвернулся.

– Не уверен, что смогу перевести это в стихотворной форме, но все же попробую, – сказал он нам.

Сильным – несчастьем грозит гнев богов и проклятье. Гончие взвоют, и вороны в небо взовьются, Ринутся с неба голубки, как соколы когти наставив, Яростно вступят волы, опустив свои острые роги, В битву дитя устремится верхом, за ним девы с оружьем. Вот когда Бендис[194] захочет замедлить ход солнца, Только напрасно; стремительно львы понесутся! Воинства бог все на битву подвигнет народы; В битве кровавой прольется и царская кровь без сомненья!

Когда Эгесистрат умолк, я быстро посмотрел на чернокожего, а он – на меня, так что я высказался как бы от лица нас обоих:

– Не вижу здесь никакой связи с Эобазом.

– Или с нами, – вставила Ио. – Может, ты разъяснишь нам это предсказание, Эгесистрат?

– Может быть, но потом. – И он обратился к Клетону:

– Все это очень серьезно, друг мой. Есть ли у тебя еще какие-либо новости, скверные для нас?

– Думаю, есть, – сказал Клетон. – Насколько они скверные, это уж вам судить. Покинув храм – а это было, как вы понимаете, совсем недавно, – я направился в город и на дороге, ведущей к вам в лагерь, встретил Эгбео. Я уж решил было, что вас отпустили, но он сказал, что ничего подобного, а ему дано приказание найти для всех свежих лошадей, и он по очереди посылал всех своих воинов, а сам вот едет последним.

– Понятно, – сказал я, обращаясь к Эгесистрату. – Они хотят напасть на нас, когда луна будет высоко и от нее будет достаточно света, чтобы им было легче направлять свои копья. Их, я думаю, будет куда больше, чем тех, кто нас сейчас охраняет; и царь Котис, вполне возможно, сам поведет их в бой.

Эгесистрат с сомнением покачал головой:

– Ты действительно считаешь, что они осмелятся? А по-моему, мы можем довериться царскому слову.

– Я бы не стал, – откровенно поддержал меня Клетон.

Мы поблагодарили его за добрые услуги, и он отправился обратно. Мы смотрели, как его влекомая мулами повозка, дребезжа, катится по дороге.

Потом Эгесистрат сказал мне:

– Ты был совершенно прав, Латро. Я тоже уверен, что они ночью нападут на нас. Но хоть я и не верю, что наш друг Клетон – шпион царя, он все же, даже невольно, может проболтаться об услышанном здесь первому встречному, и тогда это может дойти до ушей царя или его приближенных. Нам необходимо нынче же ночью исчезнуть из лагеря!

Видя в моих глазах незаданный вопрос, он добавил:

– Но сперва я бы хотел спросить совета у богов, да и амазонкам следует попросить помощи у их "отца".

Он о чем-то поговорил с Иппофодой, затем снова обратился ко мне:

– Иппофода говорит, что лошадь – вполне подходящая жертва. Конечно, мы выберем самую слабую. Полагаю, что этот бог должен понять нас. Может, лучше даже взять одну из лошадей, захваченных у фракийцев в той, самой первой схватке? А вы, – обратился он ко мне и к чернокожему, – должны составить план нашего бегства, Иппофода поможет вам. Вы будете стратегами, а я – вашим прорицателем, а заодно, видимо, и вашим переводчиком.

Амазонки построили из дерева и глины алтарь и воткнули в него короткий меч. Мы с чернокожим между тем выкупали самую тощую из наших лошадей (по-моему, это была очень хорошая лошадь), а Ио и Элата украсили ее, как только сумели. Церемонией руководила Иппофода; она перерезала лошади горло после вознесения молитв и исполнения всеми амазонками гимна. Иппостизия, самая высокая из воительниц, собрала кровь в чашу, плеснула немного на священный меч, а остальное вылила в огонь. Потом Иппофода с Эгесистратом вспороли лошади брюхо, извлекли сердце и печень и бросили их в огонь, как и некоторые другие органы и кости. Эгесистрат внимательно наблюдал, как они горят и какой от них поднимается дым; потом внимательно изучил обе лошадиные лопатки и только тогда поведал нам, что сумел узнать.

– Предзнаменования есть разные – и плохие, и хорошие, – сказал он. – Нам не избежать потерь, ибо слишком много опасностей поджидает нас впереди, однако мы в итоге все же своего добьемся.

Чернокожий указал на Элату, на Ио, ткнул рукой в грудь себе и мне, а потом мотнул головой в сторону Иппофоды и ее амазонок.

– Да, – ответил Эгесистрат. – И мы, и они. Но не сразу – и, видимо, даже не нынче ночью. Но очень скоро! Во всяком случае, Арес готов выполнить просьбу своих дочерей.

Едва зашло солнце, как чернокожий пробрался мимо часовых, чтобы наблюдать за дорогой. Мы решили, что начальник фракийцев непременно будет ехать во главе своего отряда; и, даже если это окажется не сам царь, все равно их командир будет хорошим заложником. Ио и Элата должны были оставаться "в тылу", в палатке. Остальные оседлали коней, как только убедились, что нас уже плохо видно в сгустившейся тьме. Мы рассчитывали сами атаковать еще до того, как взойдет луна. Даже одна из раненых амазонок взобралась в седло, уверяя, как мы поняли, что уже вполне поправилась и готова драться. Но Иппофода приказала ей спешиться и оставаться в палатке вместе с Ио и Элатой. Кто-то поцеловал меня в темноте. Наверное, именно она. Во всяком случае, это была женщина значительно крупнее и сильнее Элаты.

Глава 15. МНЕ ПОРА УХОДИТЬ.

Эгесистрат не соглашается со мной, а я ему обещал, что буду считаться с его мнением. Мы с ним переговорили наедине и решили, что если что-то предпринимать, то немедленно и именно мне. Я сказал, что пойду, как только сделаю записи в дневнике, но он настаивает, чтобы я сперва отдохнул и, если получится, поспал.

Все это связано с событиями, которые он предвидел, когда глядел на пламя жертвенного костра – с тем, что мы все-таки доберемся до этого Эобаза, но не нынче же ночью. Если мы дождемся зари, говорит Эгесистрат, можно будет поискать другой выход из пещеры. Я-то хотел выйти через известный ход в пещеру и лучше ночью – в сущности, это единственное подходящее время. Может быть, мне не следовало с ним соглашаться, хотя, по его словам, в глубь пещеры тянет сквозняком. Я и сам вижу, как туда сносит дым от костра.

* * *

Я только что перечитал написанное прежде, до возвращения Эгесистрата, и вижу, что кое-что пропустил, так что это следует записать, пока я не забыл. После жертвоприношения Ио опять спросила Эгесистрата о том предсказании весеннего оракула царю Котису.

– Полагаю, тебя удовлетворит только полное толкование каждой строки пророчества? – сказал он ей. – Что ж, очень хорошо. Я попытаюсь это сделать. Но ты должна понять, что у царя есть свой мудрец, который, изучив куда больше пророчеств этого оракула, чем я, понимает его гораздо лучше.

Итак, первая строка: "Сильным – несчастьем грозит гнев богов и проклятье". Тут единственный вопрос – какие "сильные" и какие "боги" имеются в виду? Довольно обычная практика – оракулы любят задавать такие вот загадки в первом же предложении, а отгадки – в последнем. По-моему, под "сильными" подразумеваются цари, упоминаемые в последней строке. Тебе это понятно?

Ио кивнула, и мы с чернокожим вслед за нею.

– Упоминаются в пророчестве и, по крайней мере, три бога, хотя могло быть и больше. Тут я уверен: "Воинства бог" – это Арес, бог войны; Бендис – фракийское имя Охотницы; а "солнце" – это ее брат-близнец. Всего трое.

Теперь вторая строка: "Гончие взвоют, и вороны в небо взовьются".

Вороны в небе – знак того, что многие погибнут; ведь вороны питаются падалью и всегда летают над полем битвы. Вопрос в том, не относится ли слово "гончие" к многоголовому псу Церберу, который охраняет главный вход в Царство мертвых? Но поскольку Бендис названа открыто, я полагаю, что имеются в виду просто гончие псы. Если я прав, то эта строка означает, что будет погоня, во время которой многие погибнут.

– А что означает строка, где упоминается устремившийся в битву ребенок?

– спросила Ио.

– Потерпи, – отвечал Эгесистрат. – Скоро и до нее доберемся. Итак, следующая строка гласит: "Ринутся с неба голубки, как соколы когти наставив". Я считаю, что здесь могут быть два толкования: первое и, несомненно, более очевидное, заключается в том, что нормальный, естественный ход вещей в природе будет прерван, остановлен; случится чудо.

Ведь голубки не бросаются на добычу подобно соколам. И волы, вопреки тому, что говорится в следующей строке, – одни из самых мирных животных на свете. Но по-моему, здесь вложен иной смысл: видимо, в бой вступят некие конкретные люди или группы людей, от которых трудно было бы ожидать проявления воинственности. Голубки, конечно же, еще и священные птицы Богини любви, а если они фигурируют в пророчестве, то чаще всего олицетворяют красивую молодую женщину – вспомните, когда мы приносили жертву в роще Итиса, я говорил вам о двух женщинах царского рода, которых боги превратили в подобных птиц. Волы, упомянутые в следующей строке, – это, видимо, крестьяне, хотя в этой стране, как и в нашей, крестьян трудно назвать людьми мирными, ибо они часто сопровождают своих хозяев в набегах и военных походах.

– А следующая строка как раз та, о которой спрашивала Ио, – сказал я. – "В битву дитя устремится верхом, за ним девы с оружьем".

– Правильно. Латро, у тебя вообще-то прекрасная память, когда она действует! Да, следующая строка звучит именно так, но, к сожалению, я здесь многого сказать не могу. "Дитя", по всей видимости, означает Бога любви[195], сына Великой богини; но, поскольку он обычно вооружен и скорее летает, чем ездит верхом, у меня нет уверенности в таком толковании. Мысль об Охотнице мне тоже представляется маловероятной – сразу став взрослой женщиной, она осталась в некоторых отношениях ребенком; правда, она часто ездит верхом, особенно здесь, во Фракии. Но она тоже всегда вооружена, так что подобное толкование вряд ли верно.

Более того. Охотница названа по имени в следующей строке: "Вот когда Бендис захочет замедлить ход солнца". Она, стало быть, попытается это сделать, когда "в битву дитя устремится", так что вряд ли слово "дитя" относится к ней. Что же хотел сказать оракул, говоря, что она так поступит? Я бы предположил, что "дитя" – это некто, кого мы не знаем; возможно, некий царевич из этой или соседней страны.

"Девы" – это, по всей вероятности, те, кто в предыдущей строке именуется "голубками"; в таком случае, эти две строки про "голубок" и "дев" составляют еще одну загадку и ее разгадку. Если "дитя" – это и в самом деле Охотница, тогда "девы", которые, согласно предсказанию оракула, тоже отправятся на войну, вполне могут быть ее свитой. Однако вам троим уже, наверное, пришло в голову и куда более вероятное толкование, я вижу это по вашим лицам.

Чернокожий выразительно ткнул пальцем в сторону амазонок; мы с Ио просто назвали их.

Эгесистрат подтвердил правильность нашей догадки:

– Мы можем почти с полной уверенностью утверждать, что именно таким было толкование, к которому пришли царь Котис и его советник. Посудите сами: царь получил предсказание весной, то есть почти год назад, и в нем содержался прямой намек на то, что он и сам может погибнуть: "несчастьем грозит гнев богов… прольется и царская кровь". А летом огромное войско Великого Царя, отступая, потоками крови залило всю Апсинфию. Так, может, это именно то, о чем предупреждал оракул? Но Великий Царь не был даже ранен! Да и пророчество было дано оракулом Орфея Котису, а не Ксерксу.

Теперь далее. К концу года в стране появились женщины-воительницы, о которых здесь, вероятно, раньше и не слыхали. Из того, что нам сообщил Клетон, мы можем с уверенностью предположить, что первый отряд фракийцев, с которым мы столкнулись, был прекрасно осведомлен об этом пророчестве.

Они напали на нас, однако и сами были атакованы вооруженными девами; поэтому второй отряд согласился заключить с нами перемирие и проводить нас в Кобрис. Латро, представь, что ты царь Котис; что бы ты предпринял дальше?

– Приехал бы сюда, надо полагать, – отвечал я. – Чтобы самому увидеть дев-воительниц.

– Но это же очень рискованно, – заметил Эгесистрат. – И раз я твой советник в подобных вопросах, мой долг предупредить тебя, что предсказанные события могут и не свершиться, пока ты сам не увидишь одно или даже все предзнаменования. Но если ты – точнее, царь Котис – поступишь так, как собираешься, это может привести как раз к тому, чего ты опасаешься.

Я кивнул:

– Кажется, я понял. И что же ты мне посоветуешь, господин мой Эгесистрат?

– Первое: пошли трех доверенных людей проверить, действительно ли это девы-воительницы, как говорил оракул Орфея. Второе: разоружи их. Если ты попытаешься просто их уничтожить, они, несомненно, будут драться, и это сопротивление вполне может привести к той войне, о которой говорится в пророчестве. А если отнять у них оружие и коней, они уже не смогут "в битву устремиться".

– Погодите! – закричала Ио. – Я знаю! Ведь он и послал их – помните?

Помните троих благородных фракийцев, на которых было столько золота? Он хотел, чтобы мы отдали ему наше оружие и коней, и дал нам время до завтрашнего утра. Хотя вы с Латро утверждаете, что на самом деле он собирается напасть на нас нынче ночью.

– Да, боюсь, именно так он и поступит, – вздохнул Эгесистрат. – И Клетон, и боги предупредили нас; мы можем быть вполне уверены в этом. И хоть мы и не заявили ему напрямую, что не сдадим ни коней, ни оружия, мы просто старались выиграть время, и он это прекрасно понимает. И теперь хочет взять быка за рога, если сможет, конечно. Царя, разумеется, тоже можно ранить, но вдруг это окажется легкая рана? Да оракул мог вполне иметь в виду и другого царя, не Котиса. Или просто ошибиться в своих предсказаниях; Светлый бог, согласно всеобщему мнению, частенько действует наперекор предсказаниям Орфея, и, как мы с вами уже сами убедились, он несомненно в этом замешан и противодействует своей сестре[196].

Ио даже подскочила от возбуждения:

– Так вот, значит, почему Котис перенес день принесения в жертву Эобаза? Хотел заручиться поддержкой Бога войны?

– Именно так. Теперь давайте рассмотрим четыре последние строчки:

Вот когда Бендис захочет замедлить ход солнца. Только напрасно; стремительно львы понесутся! Воинства бог все на битву подвигнет народы; В битве кровавой прольется и царская кровь без сомненья!

– О Бендис и о солнце мы уже говорили. Я бы предположил, что "львы" – это стратеги или, может быть, просто могучие воины. Бог воинства – это, конечно же, Арес, или Плейстор, как его здесь называют. Ну, хорошо. Арес посылает людей на битву, но кто-то, надо полагать, эту битву выиграет?

Может быть, сам Котис? Следовательно, ему нужно непременно добиться расположения Плейстора; к счастью, для этого есть вполне подходящая жертва. Итак, Котис сперва уничтожит дев-воительниц (если сможет!), а затем отправится просить помощи и защиты у Плейстора.

Вот что рассказал нам тогда Эгесистрат; возможно, он говорил и что-то еще, я уже не помню. Однако, вновь заговорив со мной в храме, когда мы остались наедине, он воспользовался языком, на котором я пишу свой дневник, чтобы никто из врагов нас не подслушал. И здесь, в храме, он предупредил меня об одной чрезвычайно важной вещи.

– Ты, конечно, уже не помнишь нашего разговора с Охотницей, – сказал он. – Не перечитывал ли ты запись о нем сегодня?

– Нет, – ответил я, – не перечитывал. Меня это сейчас совершенно не занимает. Ты, оказывается, говоришь на моем языке – скажи же, где находится моя родная страна?

Эгесистрат только головой покачал:

– Я бы непременно сказал тебе, если б мог. Но, увы, я этого не знаю.

Если мы переживем эту ночь, я могу спросить у богов.

– Как же так – ты знаешь мой язык, но не знаешь, где на нем говорят?

Эгесистрат подсел поближе; тогда мы еще не начали обсуждать с ним, как мне добраться до храма.

– Да уж такой я, какой есть. Ты слыхал о Мегисте?

Имя это ни о чем мне не говорило.

– Он был прорицателем царя Спарты Леонида и погиб вместе с ним. У него был дивный дар – он понимал язык всех птиц и зверей и благодаря этому мог узнавать множество самых невероятных вещей, хотя, как он сам мне говорил однажды, большинству зверей и всем птицам нет никакого дела до людей.

– А может кто-то из птиц сказать мне, где мой дом? – спросил я.

– Сомневаюсь. Так или иначе, сам-то я, хоть и разговариваю порой с богами, птичьего языка не знаю. Впрочем, и у меня тоже есть особый дар – я понимаю любого человека, с которым встречаюсь. Не могу объяснить, как это происходит. Мардоний, например, не раз спрашивал меня об этом, но я в ответ мог только удивляться, почему он сам так не может. Возможно также, что я вообще никогда не учился говорить, как все остальные дети, а сразу заговорил на своем родном языке, как взрослый.

Мне показалось, что в этот момент мной опять овладевает желание схватиться за меч.

– Видно, такова воля богов, – сказал я обреченно. – И я никогда не найду свой дом.

– Если и в самом деле такова их воля, тебе остается только смириться, – согласился Эгесистрат. – А теперь не хочешь ли перечесть, что говорила Охотница?

Я отрицательно мотнул головой.

– Хорошо, я сам тебе перескажу. Она обещала, что ты вернешься к своим друзьям. Я не говорил об этом раньше, потому что твоя рабыня вечно подслушивает. Советую тебе все-таки перечесть эту часть своих записей, а также то, что ты сегодня зачитывал вслух на языке эллинов.

Ну вот, теперь мне нужно описать наш бой. Луна едва взошла, когда мы услыхали крик чернокожего и тут же прорвали цепь стражников. Иппофода бросилась вперед со своими амазонками; они мчались слева от меня.

Эгесистрат скакал справа. Перед нами возникли двое фракийских всадников, зазвенели луки амазонок, и я, наверное, всегда буду помнить свист стрел и то, как кости упавших фракийцев затрещали под копытами наших коней.

Царь уже положил руку на рукоять меча, но выхватить его так и не успел: я налетел на него, обхватил его рукой и выдернул из седла. Какой-то фракиец бросился на меня – я помню, как блеснул наконечник его копья в лунном свете, – но я развернул коня так, чтобы тело царя прикрывало меня от удара, и фракиец промчался мимо, тут же подняв оружие. Царь был очень силен и сумел высвободить одну руку; когда он ударил меня в лицо, мне показалось, что все звезды упали с небес и вонзились мне в глаза; но я тут же схватил его за горло и душил, пока он не перестал сопротивляться.

Я скакал на северо-запад, как было договорено, снова и снова понукая коня ударами пяток. Это был превосходный конь, но как он мог уйти от фракийцев, таща на себе двух тяжелых мужчин? Чернокожий, Эгесистрат и несколько амазонок устремились на помощь ко мне, и мы сбились в тесную группу. Теперь они скакали позади меня. В руке чернокожий все еще держал дротик, которым он и убил фракийца, попытавшегося нас обогнать: просто повернулся в седле и, когда фракиец приблизился, точно и сильно метнул свое оружие. Стрелы амазонок избавили нас от преследователей; фракийцы падали с коней на полном скаку, кони тоже падали под ними, и все же врагов было слишком много.

Вдруг я почувствовал, что мы летим. Я глянул вниз и увидел серебряный месяц далеко; мне показалось, что мы взлетели выше неба. Но то оказалась всего лишь канава – с помощью таких канав фракийские крестьяне отводят воду с полей; мой конь перепрыгнул через нее, и только тогда я ее заметил.

При этом я чуть не вылетел из седла и чуть не выпустил из рук царя.

Впрочем, минуту спустя я понял, что мне все-таки придется его бросить, иначе я погиб. Оказалось, что справа от меня скачет уже не Эгесистрат, а какой-то фракиец, уже поднявший копье для удара. Если б можно, я бы швырнул царя прямо ему на копье; однако бросок такой силы, сидя верхом на коне, я сделать не мог. Котис упал на землю, и фракиец, как я и надеялся, сразу осадил коня. Теперь я мог воспользоваться своими дротиками.

По-моему, одного преследователя я убил, но второй дротик в цель не попал.

Не знаю, как нам удалось обнаружить священную пещеру. Мы продолжали мчаться вверх по склону горы, потом свернули на какую-то дорогу, чтобы лошадям было легче бежать, а потом я услышал чей-то голос: "Латро! Латро!".

Это был чернокожий; хотя он редко открывает рот, сейчас он кричал. Дорога привела нас ко входу в пещеру; внутри, возле алтаря, светился красным догорающий костер. Вход был слишком низким, чтобы въехать в пещеру на коне, даже если сильно пригнуться, но внутри своды пещеры оказались достаточно высокими.

Когда я достиг входа в пещеру, где уже собрались все остальные, чернокожий быстро спешился и повел своего коня внутрь, жестом приглашая остальных последовать за ним. Молодой жрец бросился ему навстречу с обнаженным мечом и, несомненно, пронзил бы им чернокожего, если б ударил на палец правее. Но он промахнулся, и чернокожий, перехватив руку нападавшего, перерезал ему горло.

Элаты с нами не было: мы ведь оставили ее в палатке. Я считал, что Ио тоже осталась там, пока вдруг не увидел ее среди амазонок (это уже потом она принесла дров и снова разожгла костер). Я сказал девочке, что ее легко могли убить фракийцы.

– Да, я столкнулась с одним, – отвечала она. – Он был почти такой же высокий, как ты, но верхом мы оказались почти одинакового роста. Я его мечом по шее рубанула.

Несколько фракийцев, спешившись, попробовали ворваться в пещеру, но амазонки уложили двоих из луков, и остальные поспешно отступили.

Я спросил Ио, где она взяла меч.

– Мне его дала Иппофода, – сказала она.

– Ей не следовало этого делать, – заметил я. – А тебе не следовало его брать.

Ио как раз закончила вытирать клинок (она это делала, пожалуй, даже тщательнее, чем нужно, да еще подолом своего пеплоса). Она опустилась на колени и принялась раздувать угли в костре, притворяясь, будто меня не слышит. Потом все-таки пробормотала:

– Я сама ее об этом попросила. Сказала, что из лука стрелять не умею, но верхом ездить могу не хуже других. И могу пригодиться в бою, например, чтобы прикрыть тебя сзади, если ты захватишь царя Котиса. Она спросила, представляю ли я, что такое бой, и я ответила, что видела немало сражений, хотя сама никогда в них не участвовала. Тогда она отыскала среди своих вещей этот меч и дала его мне.

– Но это, конечно, не ее собственный меч?

– Нет, он принадлежал одной из амазонок; она погибла давно, еще до того, как мы с ними повстречались. Так мне Иппофода сказала.

Мне очень хотелось отобрать у нее этот меч, но я не мог лишить ее оружия, зная, что нам, видимо, вскоре снова придется биться не на жизнь, а на смерть.

– Мне кажется, Иппофода все еще горюет по той своей подруге, – сказала Ио. – Она плакала, когда отдавала мне этот меч. Я и не думала, что амазонки тоже умеют плакать.

Вот и все, что я хотел записать. Теперь надо постараться заснуть – Эгесистрат обещал разбудить меня на заре. Да, Ио сообщила мне, что забрала плащ убитого жреца и хочет сделать себе из него хитон.

– Жреца сперва кастрировали, – сказала она, – точно годовалого бычка! – И жестом показала, как это делается.

Глава 16. КОНИ ГЕЛИОСА.

Белые кони, которых украли мы с Фаретрой, поставлены в конюшню вместе с остальными. Они так хороши, что (подобно самому солнцу) все вокруг затмевают своей красотой. Иппофода считает, что нам нельзя их убивать, что бы ни случилось, и Эгесистрат согласен с нею; да только фракийцы, к сожалению, этого не понимают.

Я спал, и мне снился сон, – наверное, тот самый, что я увидел, написав в дневнике последние слова о том, что мне надо поспать и что Эгесистрат обещал разбудить меня на заре. Но разбудил меня не Эгесистрат (он прорицатель, одна нога у него деревянная), а фракийцы. И даже не они, а амазонка, стоявшая на часах у входа в пещеру. Она так закричала, что я тут же проснулся. Я видел, как она натянула лук и выстрелила, а потом отбежала назад, к священному огню. На ходу она вытащила новую стрелу, обернулась и выпустила ее, не замедляя бега. Я раньше считал, что столь виртуозное владение луком смертным недоступно, однако видел все собственными глазами.

Фракийцы ворвались в пещеру через узкий вход, но я к тому времени был уже на ногах и держал в руке меч, на клинке которого написано "Фальката".

В авангарде, видимо, шли высокородные фракийцы в великолепных шлемах, с расписными щитами и в дорогих кольчугах, пластины и кольца которых нашиты на кожу. За ними толпились пелтасты[197]; некоторые были в шлемах, и каждый имел по паре дротиков.

Думаю, что со стороны фракийцев было бы умнее построиться в фалангу, ощетинившись копьями, но копья они оставили снаружи и в бой вступили разрозненно, вооруженные мечами. Я лично сразу уложил двоих благородных.

После боя я хотел было снять с одного из них его кольчугу; но удары Фалькаты испортили ее, вмяв бронзу в тело. Впрочем, амазонки нашли еще одного убитого – ему стрела попала прямо в глаз, – и Иппофода подарила мне его кольчугу; теперь я ее ношу.

Не знаю, скольких пелтастов я убил. На поле боя осталось много мертвых; убитых чернокожим отличить было легко – он сражался мечом, отнятым у жреца; но раны, нанесенные Фалькатой, было почти невозможно отличить от следов боевого топора Эгесистрата. Некоторые из амазонок тоже вытащили мечи. Иппофода опасается, что у них скоро кончатся стрелы, хотя те, что были выпущены в этом бою, мы собрали. По крайней мере, большую их часть.

У входа в пещеру со мной сразу могли драться не более троих пелтастов; я сразу уложил нескольких человек; луки амазонок пели, как лиры. Когда пелтасты отступили, надеясь пустить в ход дротики, амазонки уложили еще многих, а дротики фракийцев лишь оцарапали камень. Потолок здесь местами нависает так низко, что мне приходится пригибаться. Мы лишь посмеялись над этой их попыткой.

Когда бой затих и амазонки торжественно преподнесли мне доспехи, мы решили, что Эгесистрату следует обратиться к фракийцам с предложением перемирия: у нас было мало дров, чтобы устроить огненное погребение для всех павших. И потом мы пришли к заключению, что, если Эгесистрату удастся переговорить с царем Котисом, он, возможно, завершит переговоры успешно, поскольку Арес явно на нашей стороне – он так хорошо помогал своим дочерям, что ни одна из них в этом бою не получила сколько-нибудь серьезного ранения.

Эгесистрат действительно переговорил с царем, после чего мы принялись подтаскивать тела убитых фракийцев к выходу из пещеры, откуда их должны были забрать. Именно тогда мне и удалось потихоньку уйти еще до зари.

В сотне шагов от священного огня, горевшего у алтаря, мрак был таким густым, как самой темной ночью. Я очень жалел, что не прихватил с собой факел, хоть и понимал, что все равно не сумел бы воспользоваться им, не привлекая внимания фракийцев; да и чернокожий тут же стал бы настаивать на том, что пойдет со мною, хотя рана на щеке причиняла ему значительные страдания. Иппофода тоже, заметив, что я ухожу, захотела бы послать со мною нескольких амазонок – что, как мне кажется (и Эгесистрат со мною согласен), только ослабило бы наш отряд. К тому же, будь нас больше, вряд ли мы добились бы лучшего результата. Если Эобаза и можно было спасти, то скрытно, ведь у нас все равно не хватило бы сил отбить его в открытой атаке.

Пробираясь в темноте, я беспокоился об одном: как бы чего-нибудь не забыть. Эгесистрат, разделяя мои опасения, предложил мне захватить с собой свиток. Я заткнул его за пояс и пообещал Эгесистрату, что, если мне удастся обнаружить другой выход из пещеры, я непременно сделаю остановку и прочту свои записи.

Итак, на мне была кольчуга, подаренная амазонками, на поясе висел мой меч, на голове красовался шлем, снятый с одного из высокородных фракийцев, убитых мною, а еще я прихватил пару дротиков и пелт. Мне казалось, что лучше постараться сойти за одного из знатных фракийцев. Особенно я был рад, что взял шлем и дротики: шлем предохранял мою голову от ударов о низкие своды пещеры, а наконечниками дротиков я ощупывал перед собой путь во тьме. Щит, правда, пришлось бросить, потому что мне дважды пришлось взбираться по уступам, дабы не потерять ощущение легкого сквозняка, которым я руководствовался. Я считал шаги и успел насчитать две тысячи двести семнадцать, когда услыхал рык одного льва и глухое ворчанье другого.

Встреча с такими зверями в полной темноте означала верную смерть – и все же у меня не возникло желания повернуть назад. Хотя я, оставив позади более широкий коридор, свернул в более узкий, все равно впереди слышалось рычание львов. Интересно, думал я, что могло их привлечь столь глубоко под землею? Известно, что днем львы часто спят в пещерах, но я никогда бы не подумал, что они способны по собственной воле забраться так далеко.

Насчитав более двух тысяч шагов, я заметил наконец проблески света и почувствовал себя полным дураком, ведь "разгадка" была очевидна: львы и не думали забираться в глубь пещеры, они просто устроили себе логово у входа в нее, который, собственно, я и искал и откуда тянуло ветерком. И хотя мне вовсе не улыбалось встречаться со львами даже при дневном свете, я решил, что парой камней и громким криком сумею прогнать их. Немногие дикие звери станут нападать на вооруженного человека, если у них есть возможность уйти.

Как только я выбрался на освещенное пространство, где отчетливо были видны камни и жидкая грязь, то сразу вспомнил данное Эгесистрату обещание перечитать свой дневник. Однако, вынув свиток из-за пояса и развязав шнурки, я понял, что не различаю слов; пришлось пройти еще немного вперед, прежде чем я смог сесть на камень и прочитать все, что записал вчера. С этого камня выход из пещеры мне еще не был виден.

Теперь, прочитав наконец о пророчестве, о волах, о ребенке и о том, как это пророчество исполнилось, я, казалось, в эти мгновения отлично помнил все это, даже то, как записывал об этом в свой дневник, но сейчас уже ничего не помню. Свернув свиток, я снова сунул его за пояс и двинулся вперед, держа в каждой руке по дротику.

И тут передо мной предстало видение столь необычайное, что я, наверно, должен был бы сразу догадаться, что случится далее, однако догадался не сразу. Слева от меня возвышался сталагмит, какие часто встречаются в пещерах, влажный от стекающей сверху воды. Он почти достигал каменного свода у меня над головой и блестел, точно жемчуг; правда, вряд ли я обратил бы на него особое внимание, если бы он не показался мне несколько странным. Подходя к этой блестящей колонне, я решил, что она больше похожа на те рукотворные колонны, какие часто воздвигают люди в честь своих богов – из белого мрамора или из дерева, выкрашенного в белый цвет.

Скользнув по ней взглядом, я пошел дальше, однако мне снова пришла в голову мысль, что эта колонна сделана людьми. Я остановился, повернул назад и стал на нее смотреть.

И тут мне показалось вдруг, что вокруг не стены пещеры, а дикая, продуваемая всеми ветрами пустыня, а под ногами не камни и глина, а земля, покрытая пожухлой травой, и над головой ярко-синее знойное небо. Острые выступы в стенах пещеры, похожие на хищные зубы, теперь казались мне то целым лесом колонн, то войском, грозно ощетинившимся пиками, а вокруг эхом разносился львиный рев; звери явно ожидали меня снаружи, у низкого округлого выхода из пещеры.

На мгновение, правда, я усомнился в их существовании, поскольку в самой пещере их не было. Ведь вполне вероятно, решил я, что это всего лишь рев горной реки или шум водопада, и мне просто почудились эти львы – ведь видел же я портик какого-то храма там, где не было ничего, и не менее сотни вооруженных человек в совершенно пустой пещере. Может, я просто выдумал этих львов, как и все остальное?

Но у выхода из пещеры появился самый настоящий черногривый лев с оскаленной пастью, желто-коричневый в ровном солнечном свете. Подняв над головой дротик, я ринулся вперед.

Солнце, видно, только что взошло. Передо мной лежало узкое каменистое ущелье; в самой его теснине бежал поток; и я заметил, что все это очень похоже – и одновременно совершенно не похоже! – на то, что я ожидал увидеть снаружи. Я, например, ожидал увидеть стаю львов, возглавляемую тем огромным самцом с черной гривой, который встретил меня у выхода из пещеры, и матерой львицей, возможно, с детенышами. Там и в самом деле было не менее четырех львов, однако все они были самцами и такими же огромными, как и тот, первый. И они настолько походили один на другого, что я не смог бы различить их.

Рядом действительно стояла львица, но в женском обличье. Высокая и сильная, сильнее любой из амазонок Иппофоды, она обозревала выход из пещеры с высокого помоста своей серебряной колесницы, в которую, однако, не было запряжено никаких лошадей. В лице ее безошибочно читалась сила, могущество, сосредоточенность и целенаправленность; ее огромные желтые глаза яростно светились – в этих глазах, как мне показалось, могла гореть и страсть, и жажда крови. В ее облике были возвышенность и благородство; однако было в нем и еще что-то необычное (но тоже прекрасное!), о чем я так и не осмелился спросить, чего не сумел ни определить, ни измерить.

Казалось, за ее широкими плечами поднимается еще одно солнце – между нею и каменистой стеной ущелья – и его восхитительное сияние окутывает ее, как мантия, блестящая ярче самого чистого золота.

– Подойди, – велела она мне. – Ты мне нужен. – В руке она держала большой барабан, и, хотя ее пальцы вроде бы не прикасались к туго натянутой коже, он вздрагивал от каждого удара моего сердца.

Я заколебался.

– Ты боишься моих львов? – Она свистнула, и все четыре зверя тут же подскочили к ней. Она погладила их, почесала им за ушами, точно они щенки; но стоило мне поймать на себе взгляд их янтарных глаз, как я тут же вспомнил, что это настоящие львы.

– Да, так будет-лучше. – Она благосклонно кивнула мне, когда я подошел ближе. – Знаешь, кто я? – Я покачал головой.

– Можешь называть меня Кибелой. Мои жрецы сказали бы тебе, что я самая великая богиня на свете. – Она улыбнулась. Видя ее улыбку, я понял, что уже полюбил ее. – Впрочем, то же самое говорят о своих богах и все прочие жрецы.

– Ты читаешь мои мысли? – спросил я, потому что мне показалось, что это так.

– Они же написаны у тебя на лице. Конечно, я легко могу их прочесть.

Что же ты не преклонишь колена пред богиней?

– Боюсь твоих львов, Кибела.

– Да они же все равно что котята. Они и тебе не страшны – пока ты под моей защитой. Ты когда-нибудь управлял такой колесницей, не помнишь? И что это ты здесь делаешь?

– Не помню, – отвечал я. – Фракийцы… то есть… царь Котис держит в плену одного мидийца по имени Эобаз, которого намерен принести в жертву Плейстору. Храм этого бога я должен разыскать и спасти Эобаза, если смогу.

– Вы как дети, – сказала Кибела. – И ты, и этот ясновидящий глупец с деревянной ногой. Он думает умолить бессмертных богов – с тем же успехом игрок может молиться лошади, на которую поставил! Кстати, твой чернокожий друг в кровавом долгу предо мной. Он убил одного из моих жрецов, а тот был юношей весьма многообещающим.

– Я, конечно, не все понимаю, – сказал я, – но твой многообещающий жрец как раз обещал тогда убить чернокожего.

– И все же я ему не позволю расплатиться со мной шутками и остротами, хотя это у него получается несколько лучше, чем у тебя. – Кибела махнула рукой, и львы бросились прочь, взбираясь по стенам ущелья и выскакивая наверх. Затем богиня встала, спустилась с колесницы и заняла место у ее высокого и изящного колеса. – Залезай! – скомандовала она. – И возьми поводья.

Я медленно подчинился ей. Колесница оказалась выше, чем мне представлялось, и значительно легче; казалось, ее сияющие боковины совсем ничего не весят. Поводьев было четыре пары – по две-для каждой лошади. Я надел петли на пальцы, как положено, и, хотя на земле перед колесницей лежала лишь пустая сбруя, в трепещущих кожаных ремнях я ощутил огненный темперамент четырех мощных коней.

– Да, – сказал я Кибеле. – Я вспомнил, что когда-то управлял колесницами.

– Тогда слушай внимательно.

Я опустил поводья и повернулся к ней лицом; глаза ее находились на одном уровне с моими.

– Если ты будешь действовать так, как вы надумали, тебя убьют, – сказала богиня. – Убью не я. И даже косвенным образом не буду виновна в твоей смерти; но ты погибнешь. Могу тебе это показать, если хочешь: как тебя обнаружат возле храма моего сына, как ты будешь бежать, а копье пронзит тебе спину… Ну и все остальное. В точности как на самом деле.

Хочешь поглядеть?

Я покачал головой.

– Очень умно с твоей стороны. Смотреть на собственную смерть до ее прихода – удел трусов. Что ж, хорошо. Ты ведь не помнишь своей встречи с той узурпаторшей[198], что присвоила себе мою славу? А ведь это моих рук дело.

– Она обещала вернуть меня к моим друзьям – к тем из них, что еще живы, – сказал я. – Мы с Эгесистратом недавно говорили об этом.

– Но он не сказал тебе, какую цену она за это назначила. А ведь он прекрасно знает, какую именно. – С выражением глубочайшего презрения Кибела отмахнулась, точно и слышать не желала об этом. – Впрочем, не важно; она бы в конце концов все равно тебя обманула. Но до этого еще очень далеко. Я, например, могу быть не только жестокой, но и доброй, однако моя клятва нерушима, а мое возмездие неотвратимо. Я спасла тебе жизнь сегодня – ведь если бы я здесь не оказалась, ты бы поступил так, как вы с этим провидцем задумали, и погиб бы. Теперь ты, наверное, должен отплатить мне за это. Ты готов?

– Конечно, – отвечал я. – Конечно, готов.

– Отлично. Твоей наградой будет этот мидиец – делай так, как я скажу, и он сам упадет тебе в руки, точно созревшее яблоко. Узурпаторша предупреждала тебя, что вскоре ты повстречаешь царицу. Ты уже повстречал ее?

– Да, это Иппофода, царица амазонок. – Я вздрогнул, внезапно все поняв, и, не сдержавшись, воскликнул:

– Значит, они твои правнучки! Ведь они дочери Ареса, а он – твой сын![199].

– И чего же хочет царица Иппофода? Тебе известно, что привело ее в эти земли?

– Священные лошади из храма Гелиоса. Она привезла самоцветы и золото – так мне говорил Эгесистрат, – чтобы купить этих коней.

– Здешний царь никогда не продаст их – и никогда не отпустит твоего мидийца. Но мы заставим его сделать и то, и другое. Ты знаешь, где находится этот храм?

Я не понял, о каком именно храме она говорит, и, поскольку ничего не знал об обоих, просто покачал головой.

Кибела вновь улыбнулась – точно сдерживая бешеный хохот.

– Солнце покажет тебе дорогу. Когда выберешься из ущелья, иди по солнцу. Храм будет прямо под ним. Там и ищи!

– Я понимаю, – сказал я.

– Вот и хорошо – этот бог покровительствует понятливым. Его стадо пасется на лужайке перед храмом. Тебе нужно объехать вокруг, и с той стороны храма ты увидишь священную дорогу. Сворачивай вправо на каждом перекрестке и так доберешься до входа в мой храм. Пригони туда священное стадо Гелиоса и передай его царице, а потом получишь своего мидийца целым и невредимым. Это я тебе обещаю.

– Но разве коней никто не охраняет? – спросил я и прибавил:

– Ты ведь знаешь, что у входа в твой храм стоят вооруженные фракийцы.

У меня просто не хватает слов, чтобы описать тот взгляд, которым она одарила меня при этом! В ее взгляде были и любовь, и сожаление, и ярость, и гнев, и чудовищная гордыня, и многие иные чувства.

– Как ты думаешь, почему я выбрала именно тебя? – спросила она. – Если б коней мог пригнать ребенок, я послала бы ребенка. Не бойся, я не оставлю тебя совсем без помощи. Трое, которых ты встретишь в самом начале пути, будут твоими помощниками. Можешь полностью доверять им, ибо они посланы мною. А теперь – вперед!

Глава 17. КЛЯТВА БОГАМ.

Клятва царя Котиса несомненно принесет погибель и ему самому, и его народу, если он ее нарушит. Мы принесли в жертву одну из лучших лошадей, принадлежавших амазонкам; а фракийцы – рыжую телку. Договорились об условиях: Иппофода берет четырех коней, за которых должна заплатить согласованную сумму. Остальных мы должны пригнать в целости и сохранности к храму Бога войны, где нам будет передан Эобаз. А потом мы беспрепятственно покинем пределы Апсинфии, уводя с собой мидийца и четырех священных коней.

Обмены произойдут завтра, а пока нам доставят продовольствие и вино.

Вода нам не нужна – в глубине пещеры есть множество родников; эту пещеру, как сказал мне Эгесистрат, фракийцы считают дорогой в Страну мертвых.

Амазонки напоили коней; мы с Ио им помогали.

Я спросил Эгесистрата о Кибеле, прежде чем сесть за свой дневник. Она, несомненно, могущественная богиня – она спасла меня, спасет и мидийца.

Эгесистрат говорит, что ее считают дружественной людям богиней, а когда-то почитали как самую великую из богов, хозяйку всех зверей, хотя теперь Синтия оспаривает эту ее власть, как и многое другое. Царица мертвых – дочь Кибелы[200]; и мне удалось добиться, чтобы среди богов, которым была принесена клятва, была названа и она.

И все-таки я не доверяю царю Котису. В глазах его, когда он глядел на меня, сверкала злоба. В моих же, наверное, горела радость победы – ведь это я пригнал сюда коней Гелиоса по приказу Кибелы, а помогли мне Фаретра и лев. Был с нами еще мальчик по имени Полос; он утверждает, что тоже помогал нам; да, он присоединился к нам и скакал позади табуна, возможно, направляя его. Эгесистрат считает, что этот мальчик может оказаться шпионом фракийцев, однако готов позволить ему остаться с нами, чтобы фракийцы не беспокоились насчет принесенной нами клятвы.

Начавшаяся церемония помешала мне закончить записи, а теперь я перечитываю то, что успел записать, хотя пока помню все, что со мной произошло. Несомненно, моя встреча с Кибелой куда важнее захвата священных коней, что, впрочем, тоже было сделано по ее приказу. Если б Кибела не желала заполучить этих коней, она бы, наверное, не явилась мне. Надо поскорее записать и эту мысль, пока не лег спать.

И вот вместо того, чтобы продолжать свои записи, я любуюсь амазонками у костра. Огонь горит очень ярко, потому что крестьяне привезли нам еще дров, а также сена и зерна для лошадей. В пещере очень холодно. Одна из амазонок обнаружила в небольшой пещерке недалеко от входа железный вертел с подставками и теперь с двумя своими подругами устанавливает его, чтобы поджарить мясо. Ее зовут Бадизоя[201].

У амазонок великолепно развиты тела; а как грациозно они движутся!

Первым на пути моем встал лев; я не успел отойти и двух стадий от ущелья, где виделся с Кибелой, когда он возник передо мною. Я понял, что его послала богиня и он один из ее слуг, однако трудно было заставить себя подойти к нему без страха. Я сказал: "Иди за мной"; и лев пошел, точно собака, хотя прикоснуться к нему я не осмеливался. С того места я еще не видел храма Гелиоса – его закрывали деревья.

Затем мне встретилась Фаретра – на опушке, откуда можно было уже разглядеть белоснежных коней, пасшихся на склоне холма возле храма. Я не помнил, как ее зовут, но понял, что это амазонка – по великолепному луку у нее за плечами и по зорким глазам лучницы. Она обняла меня, я тоже ее обнял, однако, заметив льва, она тут же отступила назад, и мне далеко не сразу удалось убедить ее, что этот лев не причинит ей вреда. Я был в этом уверен – ведь и Фаретру, и льва послала мне богиня.

Мы спрятались за кустами, лев был слева от меня, Фаретра – справа. Я спросил, как она оказалась здесь, и, хотя она вроде бы понимала мои вопросы, зато я не всегда понимал ее ответы. Эгесистрат потом поговорил с нею и сказал, что во время боя она упала на землю, а потом спряталась.

Она махнула рукой в сторону коней, вытянула щеки, изображая лицо Иппофоды, и показала мне четыре пальца.

– Значит, твоя царица хочет получить четырех белых коней? – спросил я, ведь Кибела сказала, что коней нужно отдать Иппофоде.

Фаретра утвердительно кивнула, показав пальцем на себя и на меня.

– Ты предлагаешь, чтобы мы с тобой украли этих четырех коней? – Я говорил очень медленно, и, когда я поднял четыре пальца, обозначая слово "четыре", Фаретра закивала.

Я отрицательно покачал головой, указал на коней и нарисовал в воздухе круг, показывая, что мне было ведено привести царице Иппофоде всех коней.

Фаретра, по всей видимости, не поняла меня; тогда я пересчитал коней – их было двадцать пять. Я пять раз показал ей по пять и снова нарисовал в воздухе круг.

Она внимательно посмотрела на меня, покачала головой и пожала плечами.

А я уже рассматривал пастухов. Их было пятеро, все высокородные. Их одежды и сбруя их лошадей сверкали от обилия золотых украшений. У них были мечи и копья, но шлемов они не носили; и лишь один из них был в кольчуге.

Надо было решить, нападать на них прямо сейчас или ждать третьего помощника, обещанного Кибелой. Я знаю, уверения даже самых добрых из богов далеко не всегда совпадают с действительностью; вполне могло оказаться, что третьим помощником должен быть… я сам. Я уже собирался предложить напасть на двоих фракийцев, занятых разговором, когда послышался топот лошади.

Это оказалась Элата, хотя в тот момент я не узнал и не вспомнил ее; она и была третьей. Элата примчалась верхом на отличном гнедом жеребце, и благородные пастухи не могли не заметить ее, однако во Фракии все умеют ездить верхом, и вид тоненькой девушки вряд ли обеспокоил сторожей. Но один все же направил своего коня к нам, видимо, желая выяснить, чего этой всаднице здесь нужно.

Конечно, разумнее было бы выждать и напасть на этого пастуха потом, когда он успокоится. Можно было также Фаретре сесть на гнедого вместо Элаты. Она куда больше подходила для этой роли. Но я поступил иначе. Элата соскользнула с седла, я вскочил на ее коня и ударил его в бока. Это был еще совсем молодой жеребец, но его явно растили как боевого коня, способного носить на себе тяжело вооруженного воина, так что он рванулся с места со скоростью стрелы, выпущенной из лука. И только тут я понял, что Элата его даже не взнуздала!

Это в общем-то особого значения не имело; гнедой жеребец прекрасно знал, что от него требуется. Львиный рык испугал бы любую другую лошадь, но не его; а может, он не испугался просто потому, что уже летел вперед мощным галопом. Мой первый дротик поразил фракийца прямо в грудь и вышиб его из седла. Лев промчался вперед, легко увернулся от копья второго фракийца и свалил его на землю.

Фаретра уже мчалась по полю к священным коням. Коленями и рукой я, вцепившись в гриву, направил жеребца следом за ней; остальные три пастуха были по ту сторону табуна. Как оказалось, с ними нам даже сражаться не пришлось. Они бросили свои копья и бежали, как последние трусы.

Увидев, что Фаретра уже сидит верхом на молочно-белой кобыле, я последовал ее примеру, оставив гнедого, который уже выдохся, и пересев на белого жеребца, самого крупного в священном стаде. На секунду мне показалось, что белый вот-вот сбросит меня со спины – я не знал, объезжены ли священные кони, а укротить взрослого огромного жеребца было бы непросто. Впрочем, конь, хоть и обладал огненным нравом, явно сам желал нести всадника и не думал брыкаться. Он полетел вперед, а остальной табун последовал за ним, как я и рассчитывал. Мы успели загнать всех коней в священную пещеру Кибелы задолго до того, как фракийцы явились туда, требуя вернуть табун.

Таким образом, мы оказались в том положении, которое я описал вначале.

Нас одиннадцать человек; точнее, двенадцать, если считать Полоса. Из них только семь боеспособных – Иппофода, Фаретра, еще две амазонки, Эгесистрат, чернокожий и я. Еще две амазонки тяжело ранены; Элата и Ио ухаживают за ними, и от них вряд ли можно ожидать помощи в бою. Элата драться не будет, а вот Ио вполне может полезть в самое пекло. У мальчика есть праща и небольшой запас камней для нее; он обещал научить Ио, как с нею обращаться.

Когда заявились фракийцы, Эгесистрат выяснил, что позорно бежавший от нас пастух сообщил остальным: священных коней, дескать, забрал Плейстор.

(Я еще пожалел, что льва Кибелы с нами нет – можно было бы снова провести этих фракийцев.) Эгесистрат сказал им, что мы поступили так потому, что желаем получить Эобаза живым и что он лично весьма недоволен намерением царя Котиса принести мидийца в жертву, дабы держать в благоговейном страхе свой народ, а вовсе не для вящей славы Плейстора. Я спросил Эгесистрата, поверили ли ему фракийцы. Он ответил, что, кажется, поверили.

* * *

Только сейчас, набирая дров для костра, Ио обнаружила связку стрел, спрятанную среди поленьев. К стрелам была привязана записка, которую она тут же прочитала вслух: "Да поможет Каменный столб «Гермес» тому, кто это сделает! Связка стоит две совы. Человек с "Европы" может их мне передать.

Привет ему от меня".

Иппофода говорит, что это не очень хорошие стрелы; но все же значительно лучше иметь такие, чем никаких. У всех амазонок теперь полные колчаны. Чернокожий говорит, что тоже умеет стрелять из лука. Он хочет взять лук одной из раненых амазонок, но она не отдает. Эгесистрат считает, что это Клетон спрятал стрелы в дровах (это наш друг из Кобриса).

По-моему, Кобрис – главный город этой страны.

Я сижу у самого входа в пещеру; мне хватает света, чтобы писать, но все же фракийские лучники здесь в меня попасть не могут. Пора бы поесть; Ио и чернокожий готовят мясо. Эгесистрат обратился с вопросами к богам: он опасается, что Котис уже принес Эобаза в жертву вопреки данной им клятве.

Только что ко мне подходила Ио, желавшая со мной поговорить. Для начала она сообщила, что уже почти целый год служит мне верой и правдой в качестве моей рабыни. Потом сказала, что знает, как быстро я все забываю, но заверила меня, что ее слова – чистая правда.

Я отвечал ей, что, несмотря на свою чрезвычайную забывчивость, которую и сам прекрасно чувствую и сознаю, я всегда помню, что она хорошая девочка и мой добрый друг и что у меня сразу теплеет на сердце, когда я ее вижу.

Хотя я никак не могу поверить, что она моя рабыня, ведь я так люблю ее, что давно бы освободил от рабства.

Тогда Ио спросила меня, как я отношусь к Элате; по ее тону я понял, что это ее по-настоящему беспокоит. Наверное, решил я, она боится, как бы Элата не выдала нас Котису, поэтому сказал: я уверен, что Элата не предательница. И объяснил, что Кибела обещала мне помощь трех достойных доверия союзников, и это оказались лев, Фаретра и Элата. Поскольку Кибела сама желает, чтобы царица Иппофода заполучила священных коней, то вряд ли подослала ко мне предательницу.

– А ты спрашивал у Фаретры, каким образом Кибела послала ее к тебе?

Сама ей явилась или как-то иначе?

– Нет, не спрашивал, – признался я. – Да Фаретра и не упоминала ни о чем таком, даже когда Эгесистрат прямо спросил ее, куда она пропала во время боя. А может, и упоминала, но Эгесистрат ничего мне об этом не сказал. Кроме того, вполне возможно, сама Кибела велела ей ничего никому об этом не рассказывать. И мы могли бы поставить Фаретру в неудобное положение, спросив ее об этом.

Ио пожала плечами:

– Да, наверное, ты прав. Ну а что все-таки ты думаешь об Элате? Как по-твоему, она обыкновенная женщина?

– Конечно нет! – отвечал я. – Она гораздо привлекательнее большинства женщин. Я, возможно, чересчур быстро все забываю, но это я помню хорошо.

– Хотел бы ты разделить с ней ложе?

Я ответил не сразу. Было ясно, что откровенный ответ причинит Ио боль; и все же я был уверен: ложь – даже сказанная из самых добрых побуждений – принесет куда больше вреда, чем правда. Так что ответил все же честно:

– Да, если б она сама того пожелала; но она ничем не показала мне, что хочет этого. Кроме того, Эгесистрат не далее как нынче утром сказал мне, что Элата принадлежит ему.

– Чернокожий спал с нею, – сказала Ио.

– Что ж, это дело его и Эгесистрата, – пожал я плечами. – Надеюсь, они решат этот вопрос без крови.

– Не думаю, что Эгесистрат знает об этом. Я, во всяком случае, ему не говорила.

– Ты хочешь, чтоб я ему сказал? – спросил я. – Я никому не стану такого рассказывать. Тем более я ничего сам не видел.

Ио покачала головой.

– Тогда какой смысл вообще говорить об этом? Между прочим, Эгесистрат – прорицатель и ясновидящий, так что и сам, несомненно, уже обо всем знает.

Ох как трудно скрыть неверность от такого человека!

– Не думаю, что он пытался что-либо выяснить. По-моему, он даже боится того, что может узнать об Элате – помнишь, как он перепугался, когда вы с Элатой вместе вернулись лишь к утру?

Посыпался мелкий дождь; я свернул свиток и стянул его шнурками, думая, что ей сказать еще.

– Понимаешь, Ио, Эгесистрат – умный человек. Он, конечно, тоже делает ошибки, даже самым умным это свойственно. Но он все равно остается мудрым, и, по-моему, мудрость его, в частности, проявляется в том, о чем я только что сказал тебе.

– Но неужели ты все же считаешь Элату обычной женщиной? Если сбросить со счетов ее красоту?

– А ты сама кем считаешь ее, Ио?

– Не знаю, – призналась она.

– Но почему это тебя так беспокоит?

– Из-за Фаретры. Тебе ведь нравится Фаретра, я знаю!

Я признал, что она права, и заметил:

– Однако это вовсе не значит, что я не люблю тебя, Ио.

– Помнишь, еще совсем недавно Фаретра была при смерти. Один из этих варваров попал ей копьем прямо вот сюда, – она коснулась своей груди. – Там, где наконечник вышел наружу, была огромная рана. У нее ртом шла кровь, много крови, и дышала она едва-едва.

Я сказал, что в это трудно поверить.

– Вот именно! – подхватила Ио. – Мне кажется, и остальные амазонки несколько удивлены тем, как быстро она поправилась. Ее ранили в самой первой нашей схватке с варварами, ночью. А потом нас отвели на то поле, в лагерь, окруженный фракийцами, и следующую ночь мы провели там. А на следующую ночь снова был бой, и ты еще пытался захватить их царя…

Я только головой помотал; я действительно ничего об этом не помнил.

– А Иппофода еще не хотела, чтобы Фаретра участвовала в бою, но та ослушалась ее приказа. И сегодня была уже совершенно здорова и помогла тебе выкрасть белых коней. – Ио замолчала, неотрывно глядя мне в глаза, потом попросила:

– Хозяин, ты ведь присутствовал при том, как Эгесистрат получил Элату? Прошу тебя, найди это место в своих записях! Это было ночью, на пути из Сеста в Апсинфию. Разверни свиток, прочти мне это место.

Я нашел эту запись и сперва прочел ее про себя; а потом сказал Ио, что хотел бы все это еще раз как следует обдумать. Эта Элата, оказывается, нимфа! Так у меня записано. Если остальные этого не знают, она, несомненно, рассердится, если я им расскажу.

Эгесистрат утверждает, что Эобаз пока жив. Он видел его в своем зеркале; мидиец смотрел в нашу сторону из узкого окошка своей темницы.

Эгесистрат считает, что кто-то ему уже сообщил, что мы пытаемся выторговать его жизнь у фракийцев. Видимо, Клетон сумел тайком передать ему письмо.

Мне тоже хотелось бы втайне от остальных передать записку Фаретре, но я умею писать только на том языке, каким пользуюсь для ведения дневника.

Если бы сейчас было лето, я бы мог, по крайней мере, послать к ней Ио с букетом цветов, даже если б мне, чтобы достать эти цветы, пришлось уложить сотню фракийцев!

Глава 18. СМЕРТЬ ФАРЕТРЫ.

Она лежала рядом со мной, когда меня разбудила Иппостизия. Я едва мог различить черты ее лица в свете костра. Я поцеловал ее в щеку и встал; она не проснулась.

Мне кажется, я хорошо ее знаю, хоть и не помню, где мы находимся и кто эти люди, спящие у костра.

Высокая женщина, что разбудила меня, подала мне меч со словами: "Твоя очередь на страже стоять!" По всей видимости, этот меч принадлежал мне. Я опоясался им и последовал за женщиной. Она повела меня к выходу из пещеры, где на страже стоял часовой, который и сам был чернее ночи, вооруженный длинным мечом и парой дротиков. Когда он мне улыбнулся, я понял, что мы с ним друзья. Мы обхватили друг друга руками и немножко в шутку поборолись.

Я спросил, кто может напасть на нас – сперва на том языке, каким пользуюсь при письме, а потом на том, на котором говорила женщина. Ни женщина, ни чернокожий первого языка явно не знали, а во второй раз энергично закивали в ответ и стали показывать на дорогу, начинавшуюся от пещеры. Я сказал, что если кто-то попытается войти, я громко закричу и разбужу остальных, и это их вполне удовлетворило.

Я вышел наружу и некоторое время наблюдал за окрестностями оттуда, потому что в самой пещере было куда холоднее, чем снаружи. Видимо, накануне шел дождь, и земля все еще была сырая, а под ногами хлюпала вода.

Когда я уже довольно долго простоял на часах (во всяком случае, мне так показалось), где-то в отдалении завыла собака. Мужчина, да еще вооруженный мечом, не должен бояться собак, но мне почему-то стало страшно; я чувствовал, как нечто ужасное движется ко мне во мраке. Я вернулся в пещеру, потуже завернулся в плащ и больше наружу не выходил. Здесь вой был еле слышен. От костра ко мне доносился запах дыма, но все равно было ужасно холодно, и я стал ходить взад-вперед, чтобы согреться.

И тут я услышал чьи-то шаги – кто-то тяжело ступал, явно обутый в сапоги, постукивая какой-то деревяшкой, из-за чего я решил, что это слепой посохом нащупывает путь. Но человек, приблизившийся к выходу из пещеры, вовсе не был слепым; это был одноногий калека, опиравшийся на костыль. Его зовут Эгесистрат, что значит "предводитель войска", но тогда я этого еще не вспомнил. Эгесистрат приветствовал меня, назвав меня Латро, как и все прочие, и вышел из пещеры. Больше я его не видел.

Некоторое время спустя ночное покрывало стало сползать с небес. Вой прекратился; снова пришла та высокая женщина и с нею та, что спала рядом со мной. Я коснулся своей груди и спросил: "Мое имя Латро?" Обе кивнули и сказали, что их зовут Фаретра и Иппостизия, правда, произнесли они свои имена нечетко, и я не смог сразу записать их правильно. (Теперь я записываю их так, как произносят Эгесистрат и моя девочка, хотя в моем языке не хватает для этого букв.) Высокая женщина повела меня в глубь пещеры, тем временем дети принесли откуда-то воды, а хромой человек стал смешивать ее с вином в кратере.

Чернокожий передал мне чашу – это я помню точно, как и то, что выронил эту чашу, когда Фаретра вдруг вскрикнула. Чаша разбилась о камни, и сапоги мои оказались залиты вином.

Она была уже мертва, когда я подбежал к ней; на нее навалились убитые ею пелтасты. Я упал на колени и вытащил ее из-под груды тел. Из горла Фаретры торчала стрела. Амазонки и чернокожий бросились мимо меня ко входу. Я поднял безжизненное тело и понес в глубь пещеры, хотя там было полно дыма, потому что изображение Матери богов упало в священный очаг, и высохшее от старости, грубо раскрашенное дерево вспыхнуло яростным пламенем. Дыма было столько, что ветерок, тянувший откуда-то из глубины земных недр, не мог с ним справиться. В глубине пещеры кони уже били копытами и тревожно ржали.

Мой меч зовется Фальката; им я разрубил древнее изображение на куски, которые тут же пожрал огонь, взвившись до потолка. Я отбросил в сторону меч и лук Фаретры и возложил ее тело на костер.

* * *

Благородные фракийцы явились просить о перемирии; мы позволили двоим из них войти в пещеру. Эгесистрат говорил с ними от имени нас всех; он заявил, что мы можем их перебить, не вызвав ни малейшего неудовольствия богов, ибо они нарушили перемирие, заключенное вчера. (Когда я закончу описывать события сегодняшнего дня, надо будет перечесть прошлые записи, чтобы вспомнить, как это было.) Фракийцы отвечали, что ничего не нарушали, что мирное соглашение остается в силе, а пелтасты, убившие Фаретру, действовали по собственной воле, просто из ненависти к нам, но никто им такого приказа не давал. Они также заявили, что царь непременно накажет тех из них, кто остался в живых, и что нам уже назначены конники для сопровождения и охраны.

Затем они обвинили нас в том, что мы сожгли священное изображение богини Котис. Эгесистрат отвечал, что оно само свалилось в костер, а у нас вовсе не было желания оскорблять кого-либо из богов, да и дров в пещере было предостаточно. Он предложил заплатить серебром за изготовление новой статуи богини, и они согласились.

Царица амазонок через Эгесистрата передала фракийцам, что священные кони очень испуганы и плохо себя чувствуют в темных стойлах в глубине пещеры, далеко от огня. Двое коней к тому же сорвались с привязи и упали в темноте в расщелину, так что их пришлось прирезать.

Когда фракийцы услыхали об этом, они помрачнели и заявили, что мы нарушили данную им клятву. Иппофода (таково имя этой амазонки) рассердилась и стала что-то выкрикивать им на своем языке. Эгесистрат очень старался договориться мирно, но амазонки схватили фракийцев и приставили им мечи к спинам.

После этого Эгесистрат и Иппофода долго о чем-то спорили, и лишь минуту назад было наконец решено: одному фракийцу мы позволим уйти, а второго оставим в заложниках. Если царь Котис будет соблюдать условия мира, мы вернем ему этого фракийца. А если нет – мы его убьем.

* * *

Пока я перечитывал записи о вчерашнем жертвоприношении и клятве, пришли дети. Они хотели поговорить со мной. Девочку зовут Ио Табайкос, мальчика – Полос. Девочка – моя рабыня. Во всяком случае, так она сама говорит, хотя поцеловала меня в щеку, как дочь, и я посадил ее себе на колени. Она и есть та самая Ио, которая помогала мне вчера поить коней – я только что прочитал об этом в своей книге. Я спросил, не является ли и Полос моим рабом.

Она рассмеялась:

– Нет. Он мой… я учу его говорить.

Мальчик широко улыбнулся.

– Он что, сын одной из этих женщин?

Ио помотала головой.

– У них нет сыновей. Если у них рождается мальчик, его отдают отцу.

Отцы их детей – обычно сыновья Сколота[202]. Ты, наверное, ничего не помнишь про них, хотя несколько сколотов было на корабле Гиперида. У них еще такие длинные бороды, а у одного были очень синие глаза. Они отлично стреляют из лука.

– Мне сейчас не до сыновей Сколота, – отвечал я. – Расскажи мне о Полосе.

– Ну… Он, например, знает о лошадях так много, как никто другой в мире. Если бы это он оставался со священными конями, ни один из них не сорвался бы с привязи и не свалился в расщелину.

Мальчик как будто понял, что она сказала, и важно кивнул.

– Он явно не сын Эгесистрата, даже если та молодая женщина приходится Эгесистрату женой, – сказал я. – Тем более Эгесистрат говорит на том же языке, что и мы. Он чей, этот мальчик? Кому он принадлежит?

– Мне, – отвечала Ио. – Я же тебе говорила, хозяин.

Я погрозил ей пальцем и сделал вид, что сейчас прогоню ее с колен.

– Не шути со мной. Где его родители?

Ио пожала плечами:

– Где-то на северо-востоке, наверно. Он, во всяком случае, туда показывает. Не думаю, правда, что он живет в родительском доме.

Мальчик покачал головой и сказал что-то вроде: "Энкилин".

– Они живут в горах, – перевела Ио. – Покажи хозяину то, что ты нашел, Полос.

Мальчик застенчиво отступил и, порывшись в складках драной козьей шкуры, служившей ему одеждой, достал оттуда маленький кожаный мешочек.

Когда я протянул руку, он развязал кожаные завязки и высыпал мне на ладонь звонкие золотые монеты.

Я даже присвистнул:

– Ничего себе! Где ты нашел столько денег, Полос?

Он взглянул на Ио, словно прося у нее разрешения ответить мне по-эллински, и сказал:

– Взял у убитого.

– У одного из убитых тобой, хозяин, – пояснила Ио. – Он считает, что, раз это ты его убил, деньги принадлежат тебе.

Я задумался.

– Может, мы лучше разделим их? Половину тебе, Полос, а половину мне?

Мальчик энергично закивал.

– Только пусть моя доля хранится у Ио, а то сам я забуду об этих деньгах. Она меня знает. Но только никому не говорите, что у вас есть так много денег, иначе вам глотки перережут. Поняли?

Мы пересчитали монеты и разложили их на две кучки. Их было восемнадцать, каждая размером примерно с ноготь моего мизинца. Ио сбегала и принесла тряпку, в которую мы завязали мою долю – девять монет. Полос ссыпал свои монеты обратно в мешочек и тоже отдал Ио.

– Послушай, – спросил я у Ио, – сколько пелтастов, по-твоему, напали на нас нынче утром?

– Много. Их было гораздо больше, чем нас.

Я кивнул:

– А сколько это – много?

– Десятка два, а может, и три.

– А могло их быть восемнадцать? Или давайте лучше пересчитаем убитых – тогда проще будет определить, со сколькими мы сражались. Вы с Полосом их не считали?

– Я только тех считала, которых ты убил, – ответила Ио. – Их было семеро.

Мы пошли взглянуть на убитых; всего их оказалось одиннадцать. Тот, у которого был мешочек с монетами, был в шлеме; у него, по словам детей, было еще и кольцо на пальце, но кто-то уже снял его. Он смотрел на меня невидящим взором, лишенным всякой ненависти.

– Ио, – сказал я, – Эгесистрат считает, что Полос может оказаться фракийским шпионом. А ты как думаешь? Можно ему доверять?

Не успела она ответить, как Полос, подняв обе руки вверх и яростно мотая головой, отбежал в угол пещеры.

– Он не хочет слушать чужие секреты, – объяснила Ио. – Видимо, чтобы ты не думал, что он что-то специально вынюхивает, а потом доносит.

– Ну, раз так, можно считать, что никакой он не шпион. Но кому здесь мы можем полностью доверять?

– Чернокожему.

– Так, это хорошо. А как насчет Эгесистрата и его жены? И царицы?

Ио покачала головой.

– Почему ты так думаешь? – спросил я.

– Ну, Иппофоде надо заботиться о своих амазонках и действовать так, как велит ее бог – перегнать священных коней в большой храм Ареса, что на юге, и так далее. В первую очередь она будет думать об этом, а не о нас.

– Очень хорошо. А Эгесистрат?

Ио неуверенно передернула плечами.

– Во-первых, его гораздо больше заботит Элата; никогда не видела, чтоб мужчина так беспокоился о женщине! Когда ты прочел про нее в своем дневнике, то так и не рассказал мне, что там написано. А сейчас ты это помнишь, хозяин?

– Нет, но я потом еще раз все прочитаю, когда будет время. Так, теперь дальше.

– Эгесистрат творил разные чудеса и предсказывал будущее для варваров – я имею в виду персидское войско, а не здешних варваров! Ты тоже сражался на стороне Великого Царя. И мой родной город тоже входил в число его союзников.

– А чернокожий? – спросил я.

Ио кивнула.

– Стало быть, мы все были на одной стороне? И у нас нет достаточных причин, чтобы не доверять ему, Ио?

– Да, но теперь он служит Гипериду! Впрочем, и мы тоже. А Гиперид сражался против Великого Царя. Видишь, как все перепуталось?

– Похоже на то.

– Кроме того, Эгесистрат ненавидит спартанцев так же сильно, как любит Элату. Я и сама их не люблю, но они в дружеских отношениях с родным городом Гиперида.

– Так, – сказал я, – вполне достаточно. А теперь приведи ко мне чернокожего.

– Позволь сперва еще кое-что сказать тебе, хозяин. Я обещала Полосу, что непременно скажу тебе об этом.

– Конечно, говори, – отвечал я. – Тем более если это для вас так важно.

Что же ты хочешь мне сказать?

– Видишь ли, хозяин, Эгесистрат и царица Иппофода обсуждали, что нам следует предпринять дальше… ну, как обычно… Но ведь это тебе следует решать, как нам быть дальше! Так говорит Полос, и я тоже так считаю.

Амазонки – прекрасные воины, я и не думала, что женщины способны так здорово сражаться, пока сама не увидела. Чернокожий просто великолепно дрался, а Эгесистрат вообще был похож на раненого льва. Но фракийцы боятся вовсе не их, а тебя! Я все время была у тебя за спиной нынче утром, с мечом наготове, и видела их лица. Полос говорит, они тебя "героем" зовут!

Считают, что в тебя вселился Плейстор, даже если ты об этом и не подозреваешь!

Когда она замолчала, я спросил:

– Это все?

– Ты же иногда видишь богов, господин мой! Да-да, ты их видишь. Один раз ты видел Царя Нисы, даже касался его, а потом и я смогла его увидеть… Он был старый и был похож на нашего чернокожего, вот только…

– Давай, давай, что было дальше?

– Однажды, еще до того, как Светлый бог отдал меня тебе, я ходила в театр, дома, в Фивах. Это стоит очень дорого, но иногда какой-нибудь богатый человек покупает места для бедных, так сделал и мой прежний хозяин. Актеры все-были в масках, но зрители об этом не знали…

– Что за чушь ты несешь, Ио, – заметил я. – При чем тут театр? Иди-ка лучше да приведи сюда чернокожего.

Обиженная, она поднялась и гордо выпрямилась, глядя мне прямо в глаза:

– Ты можешь побить меня, господин, если хочешь. Только я знаю, что не побьешь. Неужели мы могли бы так долго удерживать эту пещеру, если бы тебя не было с нами? Я понимаю, эта Апсинфия – всего лишь жалкое убежище варваров и расположена на самом краю света, но у здешнего царя сотни воинов, может быть, даже сотни тысяч!

С этими словами она и ушла. Я все это записал и стал ждать, когда она вернется вместе с чернокожим.

Глава 19. МОЙ ПОЕДИНОК С ЦАРЕМ.

Эобаз-мидиец, схватка в храме, стратег из Спарты – эти и еще многие другие новости принес Клетон. Все это я должен записать, потому что пора ложиться спать, а потом я все позабуду.

Когда я начинаю припоминать утренние события, то вижу перед собой женские головы на копьях; длинные темные волосы мертвых женщин мокнут под дождем… Нас сопровождали высокородные всадники в кольчугах из золотых колец, и на их копьях как раз и красовались отрубленные головы. Но тем не менее – хотя нас было очень мало и мы были не слишком хорошо вооружены – я вскоре заметил, что они нас боятся.

Иппофода ехала впереди на белом жеребце из священного табуна. За ней – Эгесистрат, Элата, чернокожий и я; потом дети, причем Полос тоже верхом на белом жеребце. Затем шли белые кони без всадников, а замыкали шествие остальные амазонки, гоня священных лошадей впереди себя.

И все же отрубленные женские головы привели меня в ярость. Заметив, что фракийцы нас боятся, я обогнал царицу Иппофоду и остальных и спросил на языке эллинов у благородных фракийцев, у которых на копьях красовались столь ужасные символы, где они взяли эти головы. Фракийцы пытались изобразить, что не понимают меня, но я ясно видел, что они все отлично поняли, потому что оба покраснели от гнева.

– Мы считали вас настоящими воинами, но ошиблись, – сказал я. – Истинный воин никогда не станет хвастать тем, что убил женщину. Воины убивают мужчин, а женщин забирают в свои дома, чтоб грели хозяевам постель. Вы что, и детскими головами свои копья украшаете? А может, вам кажется, что особая воинская доблесть в том, чтобы насадить на наконечник копья грудного младенца?

Они промолчали и отвернулись – в разные стороны, явно не желая встречаться со мной взглядом.

– Когда мальчик идет на охоту, – продолжал я, – он убивает медвежонка, но всем говорит, что убил большого медведя, не зная еще, что придет и тот день, когда он действительно повстречает такого медведя. И тогда ему действительно понадобится короткое копье, чтобы…

Эгесистрат попросил меня замолчать.

– Я замолчу, – отвечал я ему, – если они отдадут мне головы этих женщин, чтобы мы могли достойно предать их огню.

Тогда один из фракийцев что-то сказал Эгесистрату на своем языке, и Эгесистрат перевел мне, что они согласны отдать эти головы, когда мы доберемся до храма Бога войны, и позволят нам предать их огню в священном очаге. Я промолчал, но дал коню шенкеля и на всякий случай выехал вперед, чтобы держать в поле зрения этих фракийцев с головами на копьях.

Сперва фракийцы вроде бы держали свое слово. Царь уже ждал нас в храме, одетый в золотую кольчугу и богатый плащ; за ним стоял старик с белой бородой, также в богатых одеждах, и множество высокородных фракийцев. Все они были верхом на великолепных конях. Когда царь увидел меня, лицо его покраснело от гнева, а когда он заметил мальчика верхом на священном жеребце, то разозлился еще больше; но тут один из фракийцев что-то сказал ему, и царь, а за ним и старец согласно закивали. Женские головы сняли с копий и передали амазонкам, держа за волосы. Амазонки бережно приняли их в руки. В священном очаге уже горел огонь. Царица Иппофода что-то сказала амазонкам и воздела руки, обращая свою молитву к Богу войны. После чего головы были поставлены прямо на горящие дрова и завалены сверху мелко нарубленным хворостом.

Когда пламя поглотило их, царь обратился к фракийцам, которые пришли в храм с ним вместе. Эгесистрат тихим голосом переводил его речь амазонкам, а Полос – чернокожему, Элате, Ио и мне (хотя он говорит на языке Эллады хуже, чем я).

– Слушайте меня! – сказал царь. – Вы все помните нашу клятву. Осмелится ли кто-либо утверждать, что она ничего не стоит?

У царя был сильный, глубокий голос, внимательные ясные глаза. Странно звучал неуклюжий перевод Полоса по сравнению со звенящей металлом царской речью.

– Мы поклялись, что они уйдут с миром. И никто не посмеет нанести им никакого оскорбления – хотя в честном бою мы бы рассеяли их, как мякину.

Однако никаких схваток с ними больше не будет!

И эти слова повторили за ним все фракийцы.

– Золото, что они заплатили нам за священных коней Гелиоса, пойдет в его храм. Тамирис проследит за этим. – Он бросил взгляд в сторону старца.

– И эти люди уйдут с миром!

И снова фракийцы эхом повторили его слова. После чего старец и несколько благородных фракийцев вывели из-за занавеса в задней части храма Эобаза-мидийца. Эгесистрат и чернокожий с облегчением вздохнули, а у Ио вырвалось:

– Ну наконец-то!

Мидиец был высок и силен, лицо его украшал шрам, выходивший из-под черной бороды; он был более темнокожий, чем Эгесистрат, но все же не такой, как наш чернокожий.

Тут царь вновь заговорил, но Полосу было не до перевода: он подбежал к Эобазу и стал рассматривать его меч и лук. Эгесистрат тоже ничего не перевел амазонкам, поскольку обнимал Эобаза, говоря с ним на языке мидийцев, как мне кажется, хотя несколько слов я все же разобрал и по этим словам, а также – по жестам Эгесистрата понял, что он попозже представит Эобазу всех нас, когда для этого будет время.

Эобаз взял возвращенное ему оружие, и мы вышли из согретого священным огнем помещения храма под моросивший снаружи ледяной дождь. Царица Иппофода указала на тех священных коней, которых хотела бы взять, выбрав того жеребца, на котором приехала, и еще трех других. Все это были великолепные животные. Амазонки тотчас же надели на них уздечки. Потом Иппофода отсчитала золотые монеты в руки старца – очень много монет, как мне показалось. Царь попробовал некоторые на зуб – высока ли проба золота.

Когда была отсчитана последняя монета, один из пелтастов принес старцу весы, чтобы взвесить золото. Я не понял, что именно он сказал, но было ясно, что он вполне удовлетворен результатом.

Настал самый острый момент, и все это понимали. Чернокожий прыгнул в седло. Эгесистрат тут же последовал его примеру, как всегда взгромоздившись на коня вместе с костылем. Но тут царь крикнул на языке эллинов и почти так, как мог бы самый настоящий эллин:

– Погодите! Мы обещали, что вы уедете с миром. Однако, если один из вас предпочтет честный бой, наша клятва нарушена не будет.

Тут я окончательно удостоверился, что эти фракийцы знают язык эллинов: все они тут же зашевелились в седлах, а многие приготовились пустить в ход оружие.

Эгесистрат громко возразил:

– Но мы вовсе не хотим ни с кем драться! Дайте же нам уехать с миром, как и обещали.

Тут старец обратился к царю по-фракийски. Мне показалось, что он тоже призывал к миру, но царь гневно покачал головой.

– Не твое дело! – сказал он Эгесистрату. – И других ваших это тоже не касается – кроме одного. – И хотя обращался он к Эгесистрату, но смотрел прямо на меня. – Остальные могут ехать с миром. Впрочем, и он тоже – если захочет. Мы обещали вам это. Но если он пожелает участвовать в поединке с оружием в руках – как один герой с другим героем! – ему стоит только это сказать.

– Он не желает этого! – резко выкрикнул Эгесистрат. – В седло, Латро!

– Да, – повторил царь. – В седло, Латро! И еще тебе понадобится копье.

Эй, кто-нибудь, принесите копье, да получше!

Не думаю, чтобы царь делился своими планами со своими советниками, но по крайней мере один из них явно знал, что сейчас произойдет, ибо тут же оказался рядом со мной, протягивая мне новое копье.

Я не стал его брать.

– Ты называешь себя героем, – сказал я царю, – и, как я понимаю, это истинная правда, ибо только дурак станет без нужды сражаться с героем. – Я подошел к своему коню и хотел сесть в седло, но один из фракийцев ткнул его в бок кинжалом; конь заржал от боли и отскочил, испуганно кося глазом.

Фракиец ткнул в меня копьем – чуть ли не в нос.

Иппофода метнулась к царю – она была выше его ростом, лицо ее пылало гневом, глаза метали синие молнии. Не знаю, что она ему сказала, но сперва она указала на небо, затянутое низкими тучами, потом на храм, потом опять на небо; голос ее был подобен рыку пантеры. Чернокожий хотел броситься к ней на помощь, но множество фракийцев вцепились в его коня, стащили с седла и бросили на землю. Царь старался не смотреть на Иппофоду, неотрывно следя взглядом за мной.

– Как же ты глуп! – сказал я. – Ты ведь сам объявил своему народу, что отпустишь нас с миром, и сам же нарушаешь данную тобой клятву! Разве ты не знаешь, что именно так многие цари потеряли свой трон?

– А ты захвати его, если сможешь! – завопил царь и плюнул мне в лицо.

Мне кто-то снова подсунул копье, и теперь уже я его взял. Все сразу умолкли. Державшие чернокожего фракийцы отпустили его и отступили; он поднялся, отирая грязь с лица и одежды; его изуродованное раной лицо было похоже на маску ярости.

Эгесистрат подъехал поближе, и его никто не остановил. Царь сказал:

– Если желаешь говорить, прежде чем мы начнем поединок, слезь с коня!

Эгесистрат кивнул:

– Только из уважения к тебе, царь.

Он сполз с коня, держась за седло, и встал, для прочности как следует опершись на костыль.

– Царь Котис, – начал он, – ты поклялся перед своими и нашими богами, что отпустишь нас с миром. Отпусти же нас, пока не пролилась твоя царская кровь! Может, боги еще простят тебя!

– Если это все, что ты хотел сказать, – отвечал царь, – то лучше замолчи, или мы забьем тебе рот навозом.

Эгесистрат повернулся ко мне и спросил так тихо, что я еле его расслышал:

– Ты знаешь, как бьются на копьях, Латро?

– Не уверен, – сказал я, – но вряд ли тут нужна особая наука.

Фракийцы, заслышав мои слова, заулыбались и стали подталкивать друг друга локтями, натягивая уздечки.

– Учти, он в шлеме! У тебя тоже еще вчера был шлем, но ты его, видно, где-то оставил. Дать тебе другой?

Я отрицательно покачал головой.

Царь крикнул:

– Копье тебе дали? В седло!

Я спросил его, где будем биться – в поле или на склоне холма.

– Нет, – и он показал мне рукой, – езжай вон до той рощи, там разверни коня и жди моего нападения.

Иппофода что-то быстро сказала Эгесистрату. Он повернулся ко мне:

– Царица просит тебя об одном одолжении: она желает, чтобы ты взял ее коня. Твой напуган и, как она говорит, слишком мал ростом.

Я поблагодарил Иппофоду и вскочил на ее белого жеребца из священного табуна. Все мы двинулись к подножью холма, где фракийцы остановили всех – Эгесистрата, амазонок, чернокожего и остальных. Царь отъехал шагов на десять и обернулся ко мне:

– Никакой пощады побежденному, – сказал он. – Это тебе понятно?

Я ответил, что вряд ли способен убить человека, который молит сохранить ему жизнь, но все же попытаюсь, и поехал вперед по окутанной туманом долине до рощи, на которую указал мне царь, находившейся примерно в полустадии от подножья холма.

Поворачивая коня, я услыхал рычание сперва одного льва, а потом и других – справа и слева, едва ли в половине полета стрелы от меня.

Конь мой встал на дыбы и забил в воздухе копытами. Опасаясь, что царь нападет на нас неожиданно, я закричал в ухо коню и ударил его пятками по ребрам, размахивая копьем, чтобы он понял, что мы будем биться, несмотря ни на что, хотя устрашающее рычание доносилось из ближних зарослей, точно грохот наступающего войска.

Царь помчался вперед. Я чувствовал, как дрожит земля под его конем; львиный рев и топот копыт заполнили для меня весь мир.

Я знаю, что успел разглядеть в этот миг его лицо. Он жестоко понукал коня, наставив на меня копье. И тут вдруг обрушился такой мощный ливень, что стена падающей воды закрыла от меня и царя, и всадников позади него, и даже холм с храмом Бога войны. Туча пролетела очень быстро, ливень кончился, и я увидел, что царь повернул коня и скачет обратно, словно собираясь напасть на свою собственную свиту или, быть может, на амазонок.

Кони и люди смешались в кучу, сквозь дождь и ледяной туман до меня донеслись пронзительные крики, словно битва уже началась.

Сверкнули обнаженные мечи. Еще мгновенье – и бой был в разгаре. Не знаю, смог бы я остановить своего коня с помощью упряжи из сыромятной кожи; вряд ли я вообще пробовал это сделать, настолько был поражен увиденным. Я мог бы, наверное, в тот момент сразить не менее полудюжины благородных фракийцев, но у меня даже желания такого не возникло. И я поднял свое копье.

Но бой все же шел. Двое фракийцев передо мной бились бок о бок, и тут кто-то третий сразил одного из них ударом сзади. Это был чернокожий, который промчался мимо как вихрь; его щит был разрублен почти пополам, меч весь в крови. Иппофода созывала своих амазонок, голос ее звучал, как боевая труба. Я попытался направить белого жеребца в их сторону, уклоняясь от ударов фракийца, чей дико ржущий конь оказался зажат между двумя другими конями, и со всей силы рубанул мечом по древку вражеского копья.

Лишь теперь я понял, что давно бросил свое копье и в руке у меня моя Фальката.

Кто-то схватил меня за плечо. То были Эгесистрат и мидиец.

– Бежим! – закричал Эгесистрат. – Прочь отсюда!

И они исчезли. Прежде чем разрубить фракийцу шлем и голову, я успел заметить, как он, отбросив оружие, поднял вверх руки. Но я промчался мимо, заметив лишь, как Ио и Полос галопом несутся в сторону густого тумана, и поскакал за ними следом.

Писать мне больше не о чем, да и ужин готов. После очень долгой, как мне показалось, скачки я догнал Ио, и она объяснила, что они с Полосом потеряли друг друга. Мы скакали до тех пор, пока кони не выбились из сил, и наконец, когда короткий день сменился ночной тьмой, остановились возле крестьянского дома. У Ио есть деньги, и она говорит, что деньги эти принадлежат мне. Она предложила хозяевам дома маленькую золотую монету – при этом у них просто глаза на лоб полезли – и попросила хорошенько нас накормить, уложить спать и никому об этом не проболтаться. Вскоре нас догнал Полос, который вел в поводу трех лошадей с пустыми седлами. Один из этих коней был мой: в седельных мешках лежали оба мои свитка и стиль. Ио мне их показала и сказала, что мне нужно непременно все записывать.

Я как раз перечитывал то место в дневнике, где описано бегство Эгесистрата из Спарты, когда к домику с грохотом подъехала крытая повозка, которой управлял какой-то толстый старик. Крестьянин – он выглядит точно так же, как те пелтасты, что явились в храм вместе со своими господами, – клялся старику, что не видел нынче никаких чужаков, но я окликнул того по имени: "Клетон!" – и пригласил выпить с нами вина. Клетон говорит, что царь Котис мертв; теперь городом правит его старый советник, Тамирис. А еще он сообщил, что из Спарты приплыл на корабле некий стратег и с ним множество воинов; он требует сведений об Эобазе и о нас.

Глава 20. РАСКОС.

Этот раненый пришел сюда перед рассветом. Мы все трое спали на полу, и, когда он постучал в дверь, я сел. Девочка Ио тоже проснулась. Я велел мальчику – его зовут Полос – отпереть дверь. Он не хотел – явно боялся, – а мне лень было вылезать из-под теплых одеял. Я подбросил дров в очаг и спросил, кто там.

– Раскос! – прозвучало в ответ.

Потом из комнаты, где спали крестьянин с женой, вышел хозяин дома и отпер дверь.

Раскос вошел, держа в руках легкий щит и дротики. Я тут же отбросил одеяла, полагая, что сейчас придется драться. Раскос что-то сказал хозяину, и тот рассмеялся, сжал пальцы в кулак и сунул большой палец в рот. Потом указал на табурет возле огня и, хотя я и не понял, что он сказал, видимо, пригласил Раскоса сесть.

Полос шепнул мне на языке эллинов:

– Он не пьяный.

Мальчик так дрожал, что я обнял его; при этом он резко выдохнул через нос – видно, такая у него привычка. Ему лет десять или чуть больше. У него рыжеватые волосы и темные глаза.

Раскос снова заговорил, озираясь вокруг; по всей видимости, он никогда прежде в этом доме не был. Он часто повторял одни и те же слова, и, когда Ио спросила, что он говорит, Полос объяснил:

– Он сказал, что заблудился в метели.

Я подошел к окну и открыл ставни. Ночью действительно была метель; все покрывал слой снега в палец толщиной, так что на деревьях и кустах будто расцвели белые цветы, купавшиеся сейчас в лунном свете.

Раскос о чем-то явно просил крестьянина, которого зовут, кажется, Олепис. Я собрался было захлопнуть ставни, но тут увидел на дороге людей.

Три человека несли на плечах какой-то длинный и, видимо, тяжелый сверток.

Когда один из них указал на дом, мне стало ясно, что они направляются именно сюда.

Но я был слишком занят иными мыслями, чтобы обратить на это должное внимание. Снова заперев ставни, я спросил у Ио:

– Помнишь, что сообщил нам Клетон? Я все раздумывал над его словами.

По-моему, раз уж мы все проснулись, нам лучше выйти пораньше.

– А может, лучше послать в город Полоса, чтобы он поговорил с этим спартанцем? – предложила Ио.

Я покачал головой, понимая, что знатный стратег и говорить не станет с каким-то маленьким оборванцем, и сказал:

– Первым делом надо отыскать Эгесистрата и сообщить ему, что здесь спартанцы, они узнали о нем и, вероятно, хотят его убить.

– Может, уже убили, – мрачно буркнула Ио. – Я знаю, ты этого не помнишь, господин, но несколько дней назад Эгесистрат пытался прочесть твое будущее и увидел, что ему самому грозит гибель. Похоже, смерть его была уже совсем рядом.

Я хотел сказать, что нам тем не менее следует все же предупредить Эгесистрата, если успеем, но тут кто-то постучал в дверь.

На пороге стояла плачущая женщина в темном плаще. Спутанные волосы были распущены по плечам, щеки в грязных потеках от слез; с нею пришла еще одна женщина, помоложе. Трое мужчин, что несли тяжелую ношу, остановились в нескольких шагах от них, явно чувствуя себя очень неуютно. Двое из них показались мне почти мальчиками.

Ио ткнула Полоса локтем, и тот сказал:

– Она говорит, что ее муж умер и они идут, чтобы предать его тело огню.

Она просит, чтобы этот мужчина пошел с ними.

"Этот мужчина" был наш хозяин; он улыбнулся женщине, покачал головой и указал ей на табурет возле огня, словно на нем сидел кто-то важный.

Женщина в ответ еще громче зарыдала, и из другой комнаты вышла жена крестьянина, чтоб успокоить ее.

– Ай, Раскос! – воскликнула плачущая женщина.

Тут крестьянин закричал на нее, но она не обратила на него никакого внимания, и он стал кричать на троих носильщиков, которые только качали головами и отводили от него глаза. Потом они опустили свою ношу на снег и сняли покрывало: под ним было тело мужчины, и, хотя было слишком темно и лежавшего на снегу освещала только луна, чтобы быть полностью уверенным, однако мне показалось, что мертвый очень похож на того, кто нас разбудил.

Крестьянин взял из очага горящую головню и поднес ее к мертвому. В бороде у покойника виднелись седые пряди; нос был, по-моему, сломан.

Из-под полуопущенного века на нас глядел глаз; мне так и хотелось его прикрыть, но я не стал этого делать. Левое плечо мертвеца было разрублено топором или тяжелым мечом почти до нижних ребер.

Крестьянин, что-то шепотом приказав своей жене, занял место одного из юношей, что несли тело, и вся процессия двинулась прочь от дома. Я проследил, чтобы дети хорошенько умылись и почистили зубы, затем пошел седлать коней, которые неплохо провели ночь в сарае по соседству с коровами; у нас был огромный белый жеребец, белая кобыла и еще четыре лошади.

– Надо вознести благодарственную молитву тому из богов, который покровительствует лошадям, – сказал я Полосу, который пришел мне помочь, – что наша кобыла не в течке.

Он улыбнулся:

– Ничего страшного, даже если б жеребцы ее и покрыли. А бог этот – сотрясающий землю великий Бог моря. Он же и Лошадиный бог[203].

Белый конь покосился на меня и оскалил зубы, но Полос успокоил его одним прикосновением.

– Ты на котором нынче поедешь? – спросил он.

– На своем собственном. – Я указал на того жеребца, на котором со вчерашнего дня остались мои седельные сумки.

– Откуда ты знаешь, что это твой? – спросил Полос. – Ио говорит, что ты уже на следующий день все забываешь.

– Сегодня – еще не "следующий день", – объяснил я. – Ведь был уже поздний вечер, когда ты пригнал сюда этих лошадей, а сейчас еще даже не рассвело.

Полос с минутку подумал, седлая между тем маленькую и спокойную гнедую лошадку Ио, и спросил:

– А ты помнишь, как вчера сражался с царем Котисом?

Пришлось признать, что ничего подобного я не помню, но, судя по тому, что я жив, я, видимо, победил.

– Ну, на самом-то деле вы с ним вовсе и не сражались, – сказал Полос. – Котис просто позорно бежал, а потом его за это убила собственная свита.

Как мне называть тебя – Латро или господин, как тебя зовет Ио? – Полос помолчал и добавил:

– Ио – это твоя рабыня, помнишь?

Я покачал головой и сказал:

– Если у меня есть рабыня, я ее освобожу, чтобы она могла вернуться домой, к родителям. А если ты не раб мне, тебе совершенно незачем называть меня господином. Жаль, что тот царь оказался трусом! Надо полагать, цари тоже могут струсить, да только вряд ли приятно думать так о своем повелителе.

– Да нет, не думаю, что он трус, – отвечал Полос. – Вообще-то я в таких вещах не очень разбираюсь…

Я засмеялся, глядя на его серьезную мордашку, и потрепал по голове.

– А в чем ты разбираешься?

– Ну, в лошадях, в овцах. И в собаках. В животных, в общем. А еще в погоде. Я хорошо погоду предсказываю.

– Правда? Ну, и какой день будет сегодня?

– Сперва солнечный и ветреный. Солнце растопит этот снег, и вокруг будет сплошная грязь. Но потом придут густые облака, и стемнеет раньше обычного.

Я вздохнул, почувствовав вдруг, что все это, возможно, имеет отношение ко мне, хотя вроде бы Полос ничем этого не выразил.

– Господин… Латро! Я все сделаю, как ты скажешь!

– Хорошо, – сказал я. – Только зачем ты мне в этом клянешься? Ты разве когда-нибудь уже ослушался меня? Может, я тебя побил?

– Нет, – ответил Полос. – Я всегда делал так, как ты мне велел, хотя ты со мной не очень-то много разговаривал. Я просто хотел сказать, что, по-моему, ты ошибаешься насчет некоторых вещей, и я не хочу, чтобы ты на меня сердился.

Я сказал, что когда ошибусь, тогда и посмотрим.

– Думаю, что мне все же следует называть тебя своим господином. Иначе людям станет интересно, почему это я все время нахожусь при тебе. А так они просто решат, что я твой раб, как Ио.

Мы с ним вернулись в дом, чтобы согреть над огнем озябшие руки; тем временем я обдумал его предложение и сказал:

– Ну а предположим, Полос, что я погибну? По твоим словам, вчера я сражался с царем, так что вполне могу сегодня и погибнуть. Тогда мои наследники – если таковые имеются – имеют право забрать тебя себе, так ведь? И ты на всю жизнь останешься чьим-нибудь рабом.

Полос упрямо покачал головой, точно маленький мул:

– Если вчера тебя не смог убить даже царь Котис, господин мой, то кто осмелится напасть на тебя сегодня? И потом, даже если у тебя есть наследники, они, видимо, тоже хорошие люди. А на свете полно и не слишком хороших и добрых людей, которые часто ловят и похищают детей, которые никому не принадлежат.

Тут вошла Ио, и я спросил у нее, отдала ли она жене крестьянина обещанные деньги.

– Еще нет, – отвечала она. – И не отдам, пока мы не будем совсем готовы к отправке – вдруг нам что-то еще понадобится? Ты помнишь, почему нам надо уходить отсюда, господин мой?

– Чтобы найти человека по имени Эгесистрат, если сумеем.

– А ты помнишь, – спросил меня Полос, – как он выглядит?

Я покачал головой.

– А зачем нам нужно его найти, помнишь? – продолжал настаивать Полос.

– Потому что спартанцы хотят его убить. – Это я помнил. Но спросил у Ио:

– Эгесистрат ведь мне друг, правда? Когда я произношу его имя, я чувствую это.

Тут раздался стук в дверь. Из другой комнаты женщина крикнула:

– Это Раскос!

– Не открывай! – быстро сказала мне Ио.

Я обнажил меч.

Я должен был отпереть дверь, если хотел, чтоб меня и впредь считали настоящим мужчиной; но у меня уже не оставалось времени объяснять это Ио.

Подняв меч, я распахнул дверь левой рукой.

Там никого не было. Солнце только что взошло, и на снегу протянулись длинные красноватые тени. Следы ног тех, что принесли мертвое тело к нашим дверям и потом унесли его, были наполовину засыпаны свежим снегом, как и бесформенный отпечаток их ноши. Но новых, более свежих следов не было вовсе!

– Ио, – позвал я, – ты можешь хоть что-то сказать этим людям на их языке?

Ио кивнула.

– Это фракийский язык, господин мой. Мы ведь во Фракии. Я немножко выучилась их наречию, а вот Полос говорит на нем совсем хорошо.

– Тогда ты. Полос, предупреди эту женщину, что Раскос может вернуться.

Понимаешь? Если он вернется, ей лучше не отпирать дверь. Пусть скажет ему из-за двери, что он мертв. – Полос понимающе кивнул. – После того как он умер, выпал свежий снег. Я думаю, он засыпал все следы, по которым он привык ориентироваться. Снег обычно задерживается надолго лишь высоко в горах, так что, если Раскос вернется до того, как снег здесь растает, пусть она ему скажет – но ни в коем случае не отпирая двери! – как ему найти то место, где будет сожжено его тело.

Когда Полос сказал все это женщине, Ио дала ей золотую монету, и мы тронулись в путь.

– Перед тем, как все это случилось, – Полос мотнул головой в сторону дома, – я хотел сказать, что, по-моему, тебе следует ехать на белом коне.

Ты был на нем, когда сражался с царем Котисом, так что, наверное, он будет хорошо тебя слушаться.

Я покачал головой:

– Вряд ли. Ему вчера, надо полагать, здорово досталось. Я ведь на нем долго скакал, так, Ио?

– Очень долго, господин мой, – подтвердила она. – И мы все тоже здорово устали, пока сюда добрались.

Каждый из нас вел на поводу еще одну лошадь.

– А если на нас кто-нибудь нападет? – спросил Полос.

– Тогда я пересяду на белого, – пообещал я ему. – А пока пусть он отдохнет без всадника.

Полос задумчиво поглядел на белого жеребца и сказал:

– Да, конечно, ты ведь и впрямь очень тяжелый.

– Еще бы – на мне ведь кольчуга и меч.

– У Эобаза меч с золотой рукоятью, но, по-моему, твой лучше.

Я спросил, кто такой Эобаз.

– Один мидиец, – вмешалась Ио. – А мы заставили царя Котиса отпустить его на свободу. Собственно, это ты заставил. И все очень хорошо описал в своем свитке, так что найдешь там все подробности. Правда, на ходу, видимо, не стоит перечитывать свиток, особенно на таком ветру.

– Хорошо, – сказал я. – Не буду.

– Ты мне когда-нибудь покажешь, как обращаться с мечом? – попросил Полос.

– Ты же видел, как он это делает, – сказала Ио. – Я знаю, ты за ним внимательно наблюдал в прошлый раз.

– Ага, наблюдал, – признался Полос и поглядел на меня. – Я видел, как ты дрался, но не понимаю, как это делается. Один против четверых! Я уж думал, они тебя убьют, но ты сам перебил их одного за другим. Наверное, немного найдется таких бойцов.

Мне пришлось сознаться, что я уже совсем не помню тот бой, о котором он говорит.

– Но ты же должен знать, как ты это делаешь! А если на тебя опять нападут сразу четверо?

– Я убегу от них, – ответил я. – Если смогу, конечно.

– А если не сможешь?

Я задумался, представив себе воинов с копьями и мечами, которых не видел, но которые, по всей вероятности, совсем недавно напали на меня вчетвером.

– Ну, сперва надо определить, кто у них главный, – сказал я Полосу. – Если на тебя напали сразу четверо, наверняка один из них главный. И остальные, стало быть, постараются не покинуть поле боя у него на глазах.

Также весьма возможно, что из этих четверых лишь один действительно хочет тебя убить, а остальные просто ему помогают. И если сразу же вывести его из строя, полдела сделано. Конечно, хорошо бы его убить, но не обязательно – вполне достаточно глубокой раны на правой руке или на ноге.

Навстречу нам попался одиноко стоявший дом; Полос переговорил с его обитателями и передал мне, что они не видели здесь сегодня никаких чужаков и что, похоже, они говорят правду. Я громко переспросил:

– Значит, они не видели Эгесистрата?

Я сделал это в надежде, что Эгесистрат – если он прячется – услышит меня и узнает мой голос. Но никто мне не ответил.

Тронув коня, я продолжил свой урок Полосу:

– Меч должен быть как бы продолжением твоей руки, это тебе понятно?

Мальчик кивнул:

– Да, понятно, вот только вчера твой меч что-то не очень хотел быть продолжением моей руки.

– Фальката слишком тяжела для тебя. К тому же ты мало с нею знаком.

Хорошо иметь надежный меч, но его непременно нужно знать и понимать. И следить, чтобы он всегда был наточен. В некоторых ножнах лезвие может затупиться само по себе, потому что их делают из твердых пород дерева или даже из бронзы. Если у тебя такие ножны, продай их и купи себе другие – лезвия должны касаться только кожа или шерсть.

Полос кивнул; я видел, что он задумался над моими словами.

– Но главное вот что: побеждает не лучший меч, но лучший воин.

Впереди и чуть дальше показался мужчина, вооруженный двумя дротиками.

Насколько мне было видно, он не оставлял никаких следов на снегу. Я попросил Полоса рассказать, что он знает о лошадях, зная, что Ио эта тема тоже заинтересует. И он многое нам рассказал.

Глава 21. СТРАТЕГ ИЗ СПАРТЫ.

Предводитель непобедимой армии лакедемонян требует, чтобы жители Апсинфии передали ему всех пленных – так сказал Бадизое раненый пелтаст, и жители Кобриса умоляют нас поскорее уйти, пока не стало известно, что мы здесь. Однако они не осмеливаются просто нас выгнать – боятся, хотя нас всего-то: я сам, две женщины да двое детей. Все боеспособные мужчины из этой деревни призваны на военную службу и несколько дней назад ушли в город.

Бадизоя рассказала мне, что воспользовалась запуганностью местных жителей и добыла не только различные сведения, но и пищу. Я спросил, что именно она узнала, и позвал Ио, чтобы та тоже послушала. Ио говорит, что Бадизоя узнала больше, чем рассказал нам Клетон, но, в общем, примерно то же самое. Мы спросили у амазонки, откуда деревенским жителям так много известно, и она сказала, что раненному во вчерашнем бою пелтасту было позволено вернуться в родную деревню, то есть в Кобрис. Узнав об этом, она попросила женщин, с которыми разговаривала, потом отвести ее к раненому.

Элата пойдет с нею вместе в качестве переводчика.

Вот что поведал им раненый.

Царь Котис мертв. Он вызвал эллина на поединок, но бежал от него.

Увидев это, благородные фракийцы сами его зарубили, хотя кое-кто и пытался спасти царя, например Тамирис, который сейчас вместе со своими сторонниками засел во дворце.

Пока остальные планировали штурм дворца, причалило судно некоего стратега из Спарты. На щите у них изображена "лямбда" – знак Спарты, а на плечах алые плащи. Со стратегом прибыл отряд гоплитов из Пилоса[204].

Спартанец заявил хозяевам города, что если они ему не подчинятся, то вскоре будет уже не важно, кто правит в Кобрисе: он вернется сюда с целым войском и сожжет город. Эта встреча состоялась у городской стены, где раненый пелтаст все и подслушал.

Сейчас мы отправляемся в путь. Бадизоя хочет отыскать своих подруг, а Элата мечтает вновь найти Эгесистрата-прорицателя. Ио считает, что нам лучше всего пойти с ними, и я с ней согласен.

* * *

Все спят, кроме этого мальчика из Суз. Для него священен всякий огонь; он то и дело молится костру, а потом ходит в темноте, словно не находя себе места. С ним явно что-то не так; я никогда прежде не сталкивался с бессонницей у детей такого возраста – да и у взрослых, если только они не были ранены в бою. По-моему, Полос знает, что с ним такое, но мне ни за что говорить не хочет. Мальчика зовут Артембар.

Я только что прочитал в дневнике описание самодельных носилок для раненой Фаретры, которые укрепили между двумя лошадьми. Я не помню, как выглядела эта женщина, но стоит мне прочитать ее имя, и моей руки будто касается ее рука. По-моему, она была стройной, гибкой красавицей с пышными огненными кудрями. Я твердо знаю, что любил ее, хоть и позабыл теперь.

В нашем мире правят боги, а вовсе не мы сами. Для богов мы всего лишь жалкие ничтожества, даже самые могущественные из наших царей кажутся им бедняками. Это боги позволяют нам возделывать поля, которые на самом деле принадлежат им; а потом отбирают у нас выращенный нами урожай. Мы встречаемся, расстаемся, любим, строим друг для друга гробницы, но разве все это имеет значение? Все равно кто-то другой с легкостью осквернит гробницу, ветры развеют прах, и все нас позабудут. Мне в общем-то все равно, но я прочел в своем дневнике, как Фаретра мне улыбалась. И пока будет цел этот папирус, она будет жить в нем, как и ее улыбка, тогда как даже маленькая Ио станет со временем лишь коричневатой пылью на ветру.

Читая дневник, я понял, что должен записывать ради себя же самого то, что еще помню: как мы прибыли в следующую деревню, как отняли у ее жителей вино и поросенка и потом разбили лагерь подальше от них – крестьян было многовато, хоть мы и делали вид, что ни чуточки их не боимся. Я устал, замерз и, возможно, выпил больше чем нужно; ну а Элата была просто пьяна.

Потом Бадизоя и Ио все боялись, что я изнасилую спящую Элату – что я и сделал бы непременно, если б не они; да и Полос глаз с меня не сводил. Ну и, естественно, я так на них разозлился, что готов был убить, но все же понимал, что, если бы я хоть пальцем тронул Ио, Бадизоя схватилась бы за меч; вот тогда я наверняка убил бы ее. Я лег, притворяясь, что сплю; однако вскоре сон действительно одолел меня.

Когда я проснулся, Ио и Бадизоя крепко спали. Я попытался разбудить Элату горячими поцелуями и страстными ласками, но каждый раз, стоило ей шевельнуться во сне, кто-нибудь из наших "сторожей" просыпался. Я явственно слышал, как наши кони разговаривают друг с другом – точно люди.

Может, я и потерял память, но не настолько, чтобы забыть, что лошади говорить не могут! Оставив Элату в покое, я принялся перечитывать свой дневник.

Но до того я подбросил в почти потухший костер остатки топлива и, обнаружив поблизости сухое дерево, обрубил ему ветки своим мечом. Костер ярко вспыхнул, и пришлось отодвинуть крепко спавшую Элату подальше, чтобы она случайно не обожглась.

Возможно, маленького жителя Суз привлекло именно яркое пламя костра. Он спросил, можно ли ему погреться, и я, видя, что он совсем один и совершенно не опасен, разрешил. Некоторое время он смотрел, как я читаю, а потом сказал:

– Я знаю, вы здесь не поклоняетесь огню, как это делаем мы, – у вас богом огня является Гефест, который даже к числу ваших главных богов не относится. Но ведь вы, по-моему, не против, чтобы другие верили в своих богов?

– Это смотря в каких, – сказал я. Мы оба старались говорить как можно тише, чтобы не разбудить спящих. – Ты ведь из парсов[205], верно? Я знаю, что ваши люди молятся Ахура-Мазде и возжигают костры на вершинах холмов, и против этого у меня нет ни малейших возражений.

Он улыбнулся; только теперь я заметил, какое печальное у него лицо.

Потом он преклонил колена перед огнем, как делают все эти люди с Востока, и заговорил со своим богом на неведомом мне языке.

К тому времени, как он закончил молиться, у меня от усталости щипало глаза, и я, отложив свиток, спросил, не заблудился ли он.

– Да, – кивнул он. – Потому-то я и на корабль этот попал. Ты был там, когда на борт поднялся Эгесистрат, и мне показалось, что это судно может доставить меня в Сузы. Ты, должно быть, бывал в нашей стране. А в Сузах ты бывал?

– Не помню, – сказал я. – Я слишком быстро все забываю.

Он придвинулся ближе – по-моему, он боялся разбудить Ио, хотя та крепко спала.

– Вот и я тоже, – вздохнул он. – Нет, вообще-то я многое помню, вот только иногда не могу вспомнить самое важное. А с тобой тоже так?

– Нет, – сказал я. – Я иногда могу вспомнить очень мало и сущие пустяки – как, например, мы с Полосом и Ио загоняли свинью… Это вот, рядом с тобой, Ио, а дальше – Полос. Он из сосновых веток постель себе устроил.

Но, как и ты, самого важного я не помню. Я как раз перечитывал свои записи, чтобы понять, как оказался здесь, и узнал, что мы ищем некоего мидийца Эобаза, но сейчас его с нами нет. Ты его знаешь?

– Конечно! Ты уже однажды спрашивал меня об этом. Кроме того, ты и еще один варвар расспрашивали о нем моего отца – мы еще тогда в башне сидели.

Ты что, забыл?

– Забыл, – признался я.

– Хотя ты в тот раз вопросов моему отцу не задавал. Их задавал другой варвар, такой низенький. Ты помнишь, как пытался освободить нас?

Я сказал, что мне очень жаль и что, как я прочитал в дневнике, попытка эта оказалась неудачной.

– Там, в башне, рядом с нами все время были стражники. Один услыхал какой-то шум и пошел выяснить, в чем дело, но не вернулся, и тогда второй пошел искать его. Вот тут как раз появился ты. Ты принес для нас плащи и шлемы и сказал, что как только мы выйдем за крепостную стену, то легко сможем спрятаться в городе и подождать, пока варвары не уплывут прочь. Но мой отец сказал, что тамошние жители… не помню, как назывался этот город…

– Я тоже не помню, – сказал я. – Продолжай, пожалуйста.

– Что они могут… что они побьют нас, если обнаружат. И он еще сказал, что Ксантипп будет всюду искать нас, потому что ему за нашу свободу обещан огромный выкуп. Отец считал, что Ксантипп возьмет эти деньги, а нас отпустит. Мой отец очень богат… – Мальчик постарался сказать это как можно скромнее. – Он тебя вознаградит, я уверен, если ты отвезешь меня к нему.

– Так, значит, вы просто не захотели пойти со мной? И что же случилось потом?

– Ничего. – Мальчик умолк, глядя в огонь. – Ты ушел, пришли еще несколько солдат, и мы легли спать. Ты проводишь меня на этот корабль?

– На какой корабль? – спросил я.

– На тот, где ты был прежде – вместе с девочкой и с той прекрасной пери.

Я слова "пери" не знал, но он посмотрел на Элату, произнося его. И я сказал, что вряд ли смогу вернуться с ним на корабль, пока мы не найдем Эобаза.

– Да он вон там, – сказал мальчик и показал пальцем.

– А ты откуда знаешь? – спросил я.

– Да я всегда знал, и когда ты меня об этом раньше спрашивал – тоже.

Разве ты не помнишь? Я тебе еще сказал тогда, что он едет верхом на лошади, а руки у него связаны.

При этих словах Полос проснулся и сел. Я извинился перед ним за то, что мы его разбудили, хоть и старались говорить тихо.

– Вовсе вы меня не разбудили, – вежливо возразил он. – Мне просто пить захотелось.

– А это… – начал я.

– Артембар, сын Артаикта, – подсказал мне мальчик из Суз. Он постарше Полоса и, по крайней мере, на голову выше.

– Артембар, – повторил я за ним.

Полос на него даже не взглянул (хотя я видел, как он исподтишка на него посматривает).

– Откуда он тут взялся? – спросил меня Полос. – Это ты его позвал?

– Нет, не я. Просто он замерз, увидел костер и попросил разрешения погреться, вот я ему и разрешил.

– Значит, он первым заговорил с тобой?[206].

– Естественно. А почему это тебя так волнует, Полос?

И тут в разговор вступил Артембар:

– Да, здесь, у твоего костра, я заговорил с тобой первым, но ты ведь уже разговаривал со мной раньше, у другого костра, когда спрашивал об Эобазе. Я обычно не заговариваю с теми, кто никогда еще ко мне не обращался. – Он поколебался и пояснил:

– По-моему, так нельзя делать.

– Пойду к ручью, очень пить хочется, – прервал его вдруг Полос, и я дал ему с собой немного вина – смешать с водой для предотвращения возможных болезней. Потом я спросил, не встречал ли он Артембара прежде. Он помотал головой и убежал.

Попробую теперь снова уснуть.

* * *

Я только что разговаривал с Эобазом, который говорит на языке эллинов лучше даже, чем Артембар. Он подошел ко мне, когда я точил Фалькату, попросив точило у одного из крестьян. Эобаз сказал, что знает, как отважно все мы бились, спасая его, но ему известно, что больше всех старался я, а потому он хотел бы меня отблагодарить.

– Не в наших обычаях, – сказал он, – чересчур много говорить даже по столь серьезному поводу. Скажу лишь: пока я жив, тебе стоит лишь позвать меня, и я явлюсь.

– Пусть сказал ты немного, – отвечал я, – но вряд ли кто-либо сумел бы выразить в нескольких словах больше.

Он улыбнулся и протянул мне руку, которую я пожал. По-моему, мы оба чувствовали себя неловко. Усмехнувшись, он указал на мокрый брусок, которым я точил меч:

– Видно, ты затупил клинок, срубая головы врагов?

– Нет, – сказал я, – это я вчера ночью вздумал рубить мечом ветки для костра, хоть и подумал еще, что он, наверное, затупится. Однако он почти не пострадал – отличный клинок! – И тут я вспомнил, как ночью к костру моему подошел Артембар, и сказал:

– Тут у нас есть мальчик из твоей страны, точнее, из Суз. Ты с ним никогда не встречался?

Эобаз с озадаченным видом покачал головой.

Ио, прислушивавшаяся к нашему разговору, сказала:

– Мой хозяин все забывает. Ты говорил, что наш прорицатель рассказал тебе о нем, верно?

– Да, мы с ним вчера имели весьма продолжительную беседу. Твой хозяин, возможно, и забудет меня, и я буду знать причину этого. Только я-то его никогда не забуду!

– А он сказал тебе, что порой видит то, чего не видят другие? – продолжала Ио. Эобаз кивнул. – Порой люди считают, что он выдумывает, но однажды и я видела то же, что и он. Все, по-моему, зависит от того, что считать выдумкой, а что – правдой.

Эобаз улыбнулся, глядя на нее:

– Хорошо сказано! Достойно эллинки! Я как-то слушал, как ваши мудрецы всю ночь обсуждали подобные проблемы, но так и не пришли к единому мнению.

Для нас существует только истина или ложь. Мы не тревожим себя размышлениями о таких пустяках, как выдумка, фантазия.

– Это хорошо. Едва мы проснулись, как мой господин сообщил, что нашел какого-то маленького перса, который знает, где ты находишься, и готов нас проводить туда. Бадизоя и я сперва хотели узнать, где это, но мой хозяин сказал, что уже ходил с ним, и указал на ближайший холм. Там, на вершине, виднелся молодой жеребец, гнедой масти и еще не совсем взрослый, а всадника на нем не было. Когда мы спросили об этом Элату, она только рассмеялась в ответ. Однако этот конь и привел нас прямо к тебе.

Эобаз пригладил бороду – она у него черная и очень густая – и сказал:

– Возможно, тебе следовало бы спросить Эгесистрата.

– А я и спросила, – откликнулась Ио, – да только сразу позабыла его ответ.

– Так нужно было снова спросить – у Семи Львов, например. Он говорит, что знает твоего хозяина даже лучше, чем ты.

И тут в наш кружок ворвался чернокожий, указывая мне подбородком на что-то, яростно жестикулируя и очень быстро говоря что-то на своем языке.

Эобаз, как оказалось, знал его язык и перевел:

– Он говорит, что сюда мчится колесница, а за ней следуют остальные амазонки.

Мы все побежали смотреть. Эгесистрат и прелестная Элата были уже там, а Бадизоя погнала своего коня навстречу царице амазонок. Колесницей правил какой-то фракиец, однако ехавший с ним рядом человек был скорее похож на спартанца – высокий воин в алом плаще. Когда они подъехали ближе, воин махнул рукой и крикнул:

– Благородный Эгесистрат! Латро! Клянусь богами, до чего же я рад снова вас видеть!

Глава 22. ВОЗЛЕ НАШЕЙ СТАРОЙ СТОЯНКИ.

– Спорим, если пойти и хорошенько поискать вокруг, можно легко найти наше старое кострище, – сказала Ио. – Смотри, вон наш алтарь – до сих пор стоит!

Я согласился с нею: место казалось мне знакомым, хотя я, разумеется, не мог толком вспомнить, был ли я здесь.

– Тогда с нами еще были амазонки, – с грустью заметила она.

Они уехали после завтрака – шесть крепких, сильных женщин, две из которых были серьезно ранены, и забрали с собой всех белых коней. С ними отправился и тот фракиец, поклявшийся проводить их до брода через Гебр.

Эгесистрат говорит, что река Гебр – это западная граница Апсинфии. Они должны передать знаки приветствия и уважения от трех здешних правителей их родственникам в Сикионе[207]. Кроме того, царица амазонок везет письмо, написанное моим стилем на полоске белой овечьей кожи стратегом из Спарты; в письме говорится, что его податели находятся под защитой царя Леотихида и регента Павсания.

– Я буду по ним скучать, – сказала мне Ио. – Ты-то не будешь, а я буду.

И я очень скучаю без Полоса, очень! Ты его еще помнишь? – Я только головой покачал. – Это просто мальчик, фракиец, наверное. Во всяком случае, он говорит, как они. Он чуть младше меня, но так приятно, когда рядом есть еще кто-то из детей.

Я сказал ей, что, надеюсь, мы когда-нибудь будем жить в таком месте, где найдется много других детей и мудрая женщина, которая сможет научить ее всему необходимому.

– А я и так уже многому научилась, наблюдая за амазонками! – воскликнула Ио. – Царица Иппофода меня просто любила: а Иппостизия и Фаретра тоже старались обращаться со мной хорошо, потому что им нравился ты. Я-то Фаретру недолюбливала – у тебя всегда был такой глупый вид, когда ты на нее смотрел. А потом ее убили, и мне было ужасно ее жаль! Мне до сих пор ее жаль. Но ты-то наверняка ее уже не помнишь, да?

– Немного помню, – сказал я; какая-то память сохранилась, видно, у меня в душе, хоть туман забвения и успел окутать меня. – А как она выглядела?

– Она была ростом почти с тебя, и у нее были такие высокие скулы. – Ио натянула кожу на щеках, чтобы показать мне, какой скуластой была Фаретра.

– Рыжеволосая, лицо все в веснушках, а ноги, если честно, не слишком прямые – наверное, потому что она все время верхом ездила.

Я вздохнул – как и сейчас вздыхаю:

– Похоже, она была очень хороша собой.

– Ну, я вовсе не пыталась ее приукрасить…

– Не пыталась, – подтвердил я, – но скрыть этого ты не сумела. – И я, нагнувшись из седла, поцеловал Ио в щеку.

– Ну все равно. – Она отерла щеку. – Кстати, нам с тобой нужно поговорить наедине. О нем. – Она быстро указала мне на колесницу. – И об Эгесистрате тоже.

– Хорошо, – кивнул я, решив сразу записать весь наш с нею разговор, что и сделал.

Остановились мы в хорошем большом доме в Кобрисе. Он принадлежит одному из высокородных союзников Тамириса. В доме есть слуги, хотя вряд ли им можно доверять. Когда мы передали им своих лошадей и велели напоить их и отвести в конюшню, Асет отвел Эобаза и меня в сторонку и сказал, что на самом-то деле никакой он не стратег из Спарты, как думают фракийцы.

Оказывается, все остальные давно его знают и только посмеялись бы, видя наше изумление. Ну и ладно.

– А я все никак понять не мог, почему это Эгесистрат с тобой так сердечен? – сказал Эобаз. – Ведь спартанцев он ненавидит.

– Я и сам-то их не больно люблю, – признался Асет, – хотя теперь понимаю их гораздо лучше. Быть настоящим спартанцем очень нелегко; это великая вещь.

За ужином мы притворялись перед слугами, что Асет самый настоящий спартанец; но когда трапеза закончилась, он отослал слуг, и мы все вместе, собравшись у очага, пили неважное местное вино и грызли орехи.

– Гиперид тоже здесь, – сказал Асет. – Его комната рядом с моей. А вам придется спать тут, однако, видимо, спать вам приходилось и в куда худших условиях.

Все засмеялись и признали, что это так и есть.

Тут Эобаз задал вопрос, который и у меня вертелся на языке:

– А кто такой Гиперид?

– Капитан нашего судна, – отвечал Асет. – Именно его Ксантипп просил разыскать тебя. А мы, все остальные, просто помогаем ему тем или иным способом.

– Жаль, что его сейчас с нами нет, – сказала Ио. – Мне бы очень хотелось повидаться с ним! Да и не следовало бы ему бродить по городу так поздно.

– Он заключает сделки по поводу поставок на корабль продовольственных запасов и вина, – пояснил Асет, – а заодно и немного кожами интересуется.

Знаем мы Гиперида! А ты не беспокойся, девочка: уж он-то за себя постоять сумеет.

– Так это он послал Эгесистрата, Элату и Семь Львов – ну, вашего чернокожего, – а также Латро и Ио? – спросил Эобаз.

Асет и Эгесистрат закивали, а Эгесистрат пояснил еще:

– Благодаря одной богине мы встретились с амазонками. Они ехали по поручению Бога войны, однако без них мы бы, конечно, не справились.

Эобаз кивнул – видимо, в подтверждение собственных мыслей – и сказал:

– Несколько лет назад я повстречался с одним племенем, которое считает Бога войны не кем иным, как Ахура-Маздой – Ахура-Мазда, так сказать, в ином обличье. Возможно, они и правы. А откуда вы знали, где меня искать?

– Да это Эгесистрату удалось разнюхать твой след, – улыбнулся Асет. – По крайней мере, Гиперид так считает. Но вот чего я понять не могу: что ты-то тут делал? Вряд ли ты держал путь в Мидию или Персию.

Эобаз покачал головой:

– Нет, я направлялся в Афины.

– В Афины?!

– Да. – Мидиец, казалось, заколебался, оглядывая наши лица. – Эгесистрат, ты здесь единственный, кто меня хорошо знает. Расскажи всем присутствующим – и мне тоже, – что ты знаешь обо мне.

– Ты храбрый воин, великолепный наездник и умелый инженер. Ты был советником Артаикта в искусстве фортификации и оборонной техники.

– А более ничего не прибавишь? – с нажимом спросил Эобаз.

Эгесистрат пригладил бороду.

– Дай-ка подумать. Ты мидией; как-то ты говорил мне, что у тебя есть земли близ Экбатаны[208], есть и жена, но нет наследника. Да, вот еще что: ты был практически единственным человеком в окружении Артаикта, кто никогда не просил меня предсказать судьбу.

– Было у нас с женой три сына, – лицо Эобаза стало печальным. – Прекрасные юноши! Они поступили на службу в армию Великого Царя – как вы понимаете, для высокородных граждан нашей страны это дело само собой разумеющееся. Любой, кто поступит иначе, сразу попадет под подозрение.

– Это правда, – кивнул Эгесистрат.

– Наш царь Ксеркс – Великий Царь, как вы его называете, – задумал поход против варваров севера. Вы все теперь знакомы с женщинами-воительницами из этих краев, так что можете представить себе, каковы тамошние жители – дикие всадники, вечно следующие за своими стадами. От них вполне можно обороняться, однако нападать на них – все равно что идти в атаку на клубы дыма; они растворяются, едва успев вступить в бой, а потом, совершив круг, возвращаются, и нет у них ни городов, ни возделанных полей, которые им было бы жаль потерять. Этот поход превратился бы в настоящую пародию на военные действия, и все понимали это, кроме царя. Однако в Сузы свезли невероятное количество разного оружия и припасов, которые при необходимости следовало переправлять в действующую армию.

Все молчали. Я огляделся, отыскивая взглядом того маленького парса. Он сидел рядом с Элатой довольно далеко от огня и, казалось, внимательно слушал, но я не смог разглядеть, какое у него при этом лицо.

– Наступила весна, и армия расположилась лагерем у городской стены, – продолжал мидиец. – Мои сыновья тоже были там, все они служили в кавалерии; был там и сам царь. Артаикт представил меня ему, всячески нахваливая как одного из лучших поставщиков провианта для царской армии.

Царь был доволен; он улыбнулся и предложил щедро одарить меня за отличную службу. С замиранием сердца я попросил у него всего лишь малость: пусть одному из моих сыновей позволят остаться со мною.

Эобаз умолк. Он молчал долго, пока молчание не прервала своим вопросом Ио:

– Ну, и неужели же он этого не сделал?

– Нет, он сделал это. Он улыбнулся и пообещал мне, что всех троих оставят в Сузах, когда армия выйдет в поход. На следующее утро, когда армия двинулась на север, мои сыновья действительно остались в Сузах – они лежали на обочине дороги с перерезанными глотками, и каждый воин, проходя мимо, мог видеть, что ждет того, кто… – Эобаз встал и, словно умываясь, провел ладонями по лицу. – Прошу прощения. Вы спрашивали, почему я пытался добраться до Афин, а я вместо того, чтобы сразу ответить на ваш вопрос, стал рассказывать всю эту не имеющую отношения к делу историю. Прошу меня простить – но, по-моему, в данный момент лишь прогулка верхом поможет мне успокоиться.

Когда за ним закрылась дверь, Асет откашлялся и сплюнул в огонь.

– Вообще-то одному ему лучше бы не ездить, – сказал он, – но можете считать меня дураком, если знаете, как сейчас увязаться за ним.

Детский голосок из дальнего конца комнаты воскликнул:

– Я поеду с ним, господин мой. Он меня и не заметит.

Все обернулись. Но это оказался отнюдь не богато одетый персидский отрок (как я подумал сперва), а совсем еще маленький мальчик, одетый в рваную овечью шкуру.

– Полос! – воскликнула радостно Ио, но он уже выскользнул за дверь. И через секунду мы услышали стук лошадиных копыт. Ио вскочила:

– Господин мой…

– Ни в коем случае! – Я схватил ее за руку и заставил снова сесть.

– Я только хотела спросить его, где он был все это время, – пояснила Ио. – Я его со вчерашнего вечера не видела.

– А разве он раньше был с нами?

– Да, с тех пор, как мы побывали в священной пещере Матери богов, – сказал Эгесистрат. – А сегодня утром ты говорил, что вы с ним долго беседовали у костра вчера ночью, а потом он пошел за водой, да так и не вернулся. Полагаю, он шел по нашему следу.

Элата, которая, как мне кажется, редко говорит сразу с несколькими людьми, сказала вдруг:

– Он старается по возможности быть полезным, да и душа у него счастливая – я рада, что он решил остаться с нами. Однако твой хозяин прав, Ио. Ночью улицы этого беспокойного города вовсе не место для юной девушки.

Чернокожий тоже выразительно закивал, поддерживая Элату.

Эгесистрат снова наполнил свою чашу и сказал:

– По-моему, они скоро вернутся. Если одному из них и хочется с кем-то подраться, особой беды в этом я пока не чувствую. А нам, Ио, по-моему, сейчас лучше грызть орехи да рассказывать истории о призраках. О наших отсутствующих друзьях беспокоиться не стоит. Вот ты мне как-то рассказывала одну замечательную историю, еще на корабле – о том, как твой хозяин был свидетелем действий некроманта, заставившего встать из гроба мертвую женщину, помнишь? Сам он, разумеется, вспомнить эту историю не в состоянии. Вряд ли все остальные здесь ее слышали, так почему бы тебе снова не рассказать ее?

– Ах это! – воскликнул Асет. – Клянусь Девственницей[209], никогда в жизни мне не было так страшно! Ио там, между прочим, не было. Полагаю, что ей все это поэт рассказал – он тоже был родом из Фив. Ты-то, надеюсь, такими вещами не занимаешься, Эгесистрат?

– Некромантией? – Прорицатель покачал головой. – Один или два раза я вызывал духов, одному даже задавал вопросы. – Он поболтал вино в чаше, любуясь бликами на его поверхности, потому что они гораздо больше могли сказать ему, чем, предположим, мне. Помолчав, он снова заговорил:

– А ведь духи людей становятся все более злобными, вы заметили? Раньше чаще попадались всего лишь заблудшие души, которым удалось выбраться из Царства мертвых или же вообще не довелось побывать там; такие духи ничуть не хуже живых людей, а часто даже и лучше. Таковы были и те, о которых мне в юности рассказывали мои учителя. И те, с которыми мне довелось встретиться самому. Но теперь меж них затаилось зло. – Он снова помолчал. – Кто-нибудь из вас слышал историю капитана Убрия? Вы знаете о Белом острове?

Асет покачал головой; чернокожий, Ио и я тоже.

– Это было за два года до войны, так он мне говорил. Его корабль вышел из устья Истра[210], окутанного густым туманом, когда впередсмотрящий крикнул с мачты, что слышит музыку и хлопанье множества крыльев. За разговором они, наверно, их не замечали, но тут прислушались и действительно услышали эти звуки, а вскоре поняли, что перед ними не густой туман, а остров с белыми утесами и полоской белого песка на берегу.

Убрий рассказывал мне, что с детства плавал в этих водах и отлично знал, что там такого острова нет и быть не может. И все же он был там!

– И что же он сделал? – спросила Ио.

– Да в общем-то ничего. Но тут на песчаном берегу появился некий человек в латах. Он махал им рукой и громко просил прислать за ним шлюпку.

Убрий решил, что этот человек хочет, чтобы его оттуда забрали, а поскольку ему было очень интересно узнать, что это за остров, то он велел четырем матросам спустить шлюпку и плыть к берегу. Вскоре стало ясно, что это воин, который, по словам Убрия, был необычайно, божественно хорош собой и силен как бык. Едва днище лодки коснулось дна, Убрий выпрыгнул из нее и приветствовал незнакомца, сказав, что он может располагать как им самим, так и его кораблем.

"Я Ахиллес[211], – сообщил ему призрак, – и я прошу тебя об одном одолжении". Ну и Убрий, естественно, сказал, что готов выполнить любое его желание. "Тогда ступай в храм Афины Илионской[212], – сказал ему призрак.

– Там ты найдешь рабыню по имени Криза. Выкупи ее у жрецов и доставь сюда".

Убрий, конечно же, поклялся, что сделает это, снова прыгнул в лодку и поспешно отплыл от берега. Когда они разворачивались, призрак сказал: "Она последняя в роду Приама[213] – обращайся с ней почтительно!".

Они поплыли в Трою, и в течение всего плавания ветер был попутный, и Убрий разыскал ту девушку. Ей, по его словам, оказалось лет четырнадцать, и она была служанкой в доме одного из жрецов. Он заплатил за нее немалую цену и обеспечил ей на своем корабле всевозможные удобства и полную праздность. Он сказал ей, что она предназначается в дар некоему царю с острова в Понте Эвксинском, и она охотно обещала ему всегда хорошо о нем отзываться перед этим царем.

– А что случилось потом? Остров-то он отыскал? – спросил Асет. Мне и самому интересно было узнать, сумел ли Убрий во второй раз отыскать этот остров.

– Выйдя из устья Истра, они снова встретились с густым туманом. – Прорицатель вздрогнул, осушил свою чашу до дна и выплеснул оставшиеся в ней капли вина в огонь. – Однако на этот раз дул попутный ветерок. Убрий рассказывал, что им пришлось снова и снова брать риф, уменьшая поверхность паруса, и все же они чуть не вылетели на берег, достигнув Белого острова.

Призрак ждал их на белом песке, и рядом с ним стояла самая прекрасная женщина на свете. Со времени этих событий прошло уже более года, однако глаза Убрия каждый раз вспыхивали, когда он пытался описать мне эту красавицу. По его словам, было в ней нечто бесконечно влекущее, и в то же время это была в высшей степени достойная и скромная женщина. Любой мужчина на свете с радостью бросил бы к ее ногам свою жизнь.

Так вот, Убрий разукрасил эту Кризу янтарными бусами и прочими побрякушками, ее посадили в лодку и поплыли к берегу. Когда она преклонила перед призраком и той женщиной колени – женщина-то, без сомненья, тоже была призраком, – те даже в ладоши от радости захлопали.

"Друг мой, – сказал Убрию призрак-мужчина, – ты сослужил мне добрую службу. Ступай же с миром, и обещаю тебе, что без награды ты не останешься". Убрий говорил, что после этого он, похоже, ни разу не совершил ни малейшей ошибки или оплошности в искусстве навигации, да и торговые дела пошли у него на редкость хорошо. За все он получал сторицей.

Если он плыл на юг, ветер менялся на северный; а когда ему пора было возвращаться, ветер тут же принимался дуть с юга. Он слыл в тех местах уже очень богатым человеком, когда я в последний раз говорил с ним. Он владел землями близ Коринфа и подумывал о том, чтобы прикупить еще участок.

– Ну что ж, мне кажется, ему с призраком повезло, – сказала Ио. – Я бы тоже с таким встретиться не возражала.

– Может, оно и неплохо, – пожал плечами Эгесистрат. – Но только вот еще что: когда Убрий отчалил от острова, то услыхал пронзительный крик и обернулся. Пред ним предстала страшная картина: призрак, держа Кризу за ногу и за руку, вскинул ее над головой, а красавица спокойно наблюдала за происходящим. И когда Криза снова закричала, призывая Убрия на помощь, призрак разорвал ее пополам.

Я услышал, как в ужасе застонала Ио, а потом раздался смех Элаты.

– Неужели все это было на самом деле? – спросил я у Эгесистрата. – Неужели все это правда?

– Ну, сам-то я не видел, – пожал он плечами. – Однако с Убрием я разговаривал лично и верю ему. Ни одному, даже самому лучшему актеру, не изобразить тех чувств, какие отразились у него на лице, когда он описывал мне ту прекрасную женщину или смерть юной рабыни. Он даже вспотел от ужаса под конец. А теперь, Асет, расскажи-ка нам о том, как была вызвана из могилы та мертвая женщина в Афинах. Неужели это было столь же страшно?

Асет, расколов кулаком орех, лакомился ядром.

– Куда хуже! – сказал он. – Мне довелось как-то видеть несчастного, которого заломал медведь. Вряд ли тот твой призрак сделал с девушкой что-то более страшное. Но история с некромантом куда ужасней. Мы тогда большой компанией отправились к одной гетере – Гиперид, кибернеты, тот поэт, еще парочка гостей и я. Латро тогда был рабом этой гетеры и очень нам пригодился, потому что после обильной трапезы мы еле на ногах стояли – столько там было отличного вина и вкуснейших яств, да и девушки так на нас посматривали…

Кто-то – полагаю, это был чернокожий – закрыл на засов дверь после ухода Эобаза и мальчика, и теперь кто-то изо всех сил барабанил в нее, а потом я услыхал, как мальчик кричит: "Впустите нас! Впустите!", и мы с чернокожим поскорее отодвинули засов и распахнули тяжелые створки настежь.

Эобаз и Полос, спотыкаясь, подошли к огню, поддерживая с обеих сторон и почти неся толстого старика, по лицу которого струилась кровь.

Глава 23. И Я, НА СВОЕЙ СКАМЬЕ ЗИГИТА[214].

Я должен закончить вчерашние записи. Я только что все снова перечитал и должен признаться, что по собственной глупости записал историю, рассказанную Эгесистратом во всех подробностях. И все же период отсутствия мидийца и его возвращения вместе с Полосом и Клетоном, как мне кажется, очень важен. По-моему, у нас с Ио немного было таких часов – когда мы чувствовали себя в полном покое и безопасности. Возможно, именно поэтому Ио с такой теплотой всегда вспоминает о доме Каллеос в Афинах. Каллеос – эта та самая гетера, о которой упоминал в своем рассказе Асет. Так мне сказала Ио.

Старик был почти без сознания, когда Эобаз и Полос привели его к нам.

Пока Эгесистрат и Элата осматривали его рану, Асет, чернокожий и я задавали вопросы Эобазу. Он сказал, что знаком с Клетоном и тот навещал его, когда он сидел в темнице, в храме Плейстора. Он случайно увидел его на улице – Клетон сердито спорил с полудюжиной фракийцев. Рядом с ним стояла служанка с фонарем – собственно, свет фонаря и привлек внимание Эобаза. Едва он успел узнать Клетона, как один из фракийцев ударил старика мечом. Женщина выронила фонарь и убежала; а мальчик – тогда Эобаз еще не знал его имени – бросился на помощь. Вместе они подняли Клетона, посадили на коня и привезли сюда.

– Клетон сказал, что хорошо знаком с твоим хозяином, – сказал мне Эобаз, – да и ко мне он по-дружески относился, когда я был в заточении. Он был единственным человеком, который не давал мне совсем утратить надежду.

– Это правда, – подтвердил Эгесистрат, поднимая голову (он перевязывал рану Клетона). – Он действительно твой друг. Надеюсь, он не слишком опасно ранен. – Элата кивнула и подмигнула мне. – То ли у фракийца меч был не слишком тяжел, то ли рука слабовата – не все ли равно, в сущности. Плоть, правда, рассечена до кости, но здесь, над ухом, кость крепкая.

Клетон (чье имя я уже успел к этому времени запомнить) что-то пробормотал, и Элата поднесла к его губам чашу с вином. А я принялся записывать все, что произошло с тех пор, как Ио указала мне на место нашей старой стоянки; ибо она сказала (мы с ней говорили шепотом, прислушиваясь к хриплому дыханию раненого старика), что он приходил к нам в тот лагерь и говорил не только с Эгесистратом, но и со мной. Я спросил ее, записывал ли я что-нибудь после этого и не могу ли теперь перечесть, но она призналась, что тогда сама все подслушала и в случае надобности тут же перескажет мне этот разговор.

Прошло немало времени, прежде чем Клетон пришел в себя и обратился к Эгесистрату и чернокожему, которые удобно усадили Клетона у очага, прислонив к теплым камням. Я как раз кончил записывать и стал слушать.

– Они захватили Гиперида, – сразу сообщил Клетон. Имя этого капитана я уже слышал.

– Кто захватил? – спросил Асет.

– Нессибур и Делопт.

– Ты не волнуйся, – сказал Эгесистрат, – не то тебе станет хуже. А куда они его повели?

– Во дворец.

– Понятно. Эобаз говорил, что ты на улице спорил сразу с несколькими фракийцами – наверное, с охраной тех, кто увел Гиперида?

Клетон устало кивнул.

Эгесистрат повернулся к Асету:

– Значит, эти двое из высокородных, сторонники Котиса. Видимо, они выскользнули из дворца через боковую дверь.

Клетон снова кивнул.

– Так они захватили его у тебя дома? – спросил Клетона Асет. – Откуда же они узнали, что он там?

Клетон тупо смотрел на Эгесистрата, на Асета, на меня, на чернокожего, на Элату… Я подумал: что за ужасная штука – жизнь, когда такой вот ослабевший от старости человек вдруг обнаруживает, что его необдуманный поступок стоил жизни другу.

– Это я им сказал, – вымолвил наконец Клетон. – Вернее, Тамирису. А он послал этих… так они сами сказали.

Асет выругался и спросил Эгесистрата:

– Ты хорошо разбираешься в здешней обстановке?

– Не так хорошо, как Клетон, – сказал Эгесистрат. – Вряд ли лучше тебя.

Ты-то бывал во дворце и с Тамирисом говорил. А я там даже ни разу не был.

– И я снова пойду туда, как только удастся собрать людей. Пойдешь с нами?

– Конечно! – воскликнул Эгесистрат. Эобаз, чернокожий и я также выразили свою готовность.

Ио протиснулась между мной и чернокожим и спросила Клетона:

– Значит, ты был шпионом этого Тамириса, верно? Не только шпионом Гиперида! А ты мне сперва так понравился!

Заслышав ее слова, Клетон с трудом улыбнулся и взял ее ручонку в свои.

– Я пытался быть шпионом, – признался он ей. – Честно пытался. Это ведь я послал вам тогда стрелы. Ты догадалась?

Ио кивнула.

– Неужели ты думаешь, – продолжал Клетон, – что я смог бы это сделать, если б у меня среди фракийцев не было друзей? Что я вообще смог бы жить и торговать здесь? – Он выпустил ее руку и потянулся к чаше с вином. Элата поднесла ее к его губам. Напившись, он сказал:

– Я последовал твоему доброму совету, детка. Правда последовал. Котис был горячая голова, но Тамирис повсюду имел своих шпионов – ну, почти повсюду. И он не хотел, чтобы этого мидийца убили, и боялся, что амазонки могут убить Котиса, и хотел, чтобы все окончилось миром.

– Но другие аристократы, должно быть, его ненавидели, – сказал Эгесистрат. – Слишком уж он был близок к царю. Большая их часть, по крайней мере. Видимо, те, кто сейчас на его стороне, это в основном его родственники – сыновья, племянники, двоюродные братья…

Клетон снова кивнул:

– Верно. Нессибур – его внук. Делопт – племянник.

Эгесистрат оттопырил губы:

– А кого те, другие, хотели бы посадить на трон? Младшего брата Котиса?

– Его сына. Мальчику всего три года!

– Но теперь, – вмешался Эобаз, – Тамирису придется вести переговоры с моим, неведомым ему пока другом, который попытается запугать его несуществующей армией из Эллады – и возможно, заставит назначить именно его регентом при маленьком царевиче.

Клетон обратился к нам с Ио:

– Гиперид приходил ко мне сегодня днем. Мы с ним старые друзья, много лет вместе торговые дела вели. На этот раз ему было нужно вино, а у меня оно было, и мы заключили сделку. Я велел отнести вино к нему на корабль, а он обещал к вечеру принести мне деньги…

– Но стоило ему выйти за дверь, как ты сообщил об этом Тамирису? – вставил Асет.

– Да, я послал ему записку, – прошептал Клетон с убитым видом, – и предупредил, что, возможно, вместе с ним ко мне зайдет и еще один человек, спартанец…

– Но Тамирис не пришел, – сказал я. – Он прислал вместо себя двух фракийских аристократов.

Клетон вздохнул и отпил вина.

– Я и не ожидал, что он сам придет, думал, он просто пришлет кого-нибудь, чтобы заключить сделку. Но фракийцы непременно хотели увести Гиперида с собой во-дворец, а он идти не хотел. Сказал, что придет утром и приведет с собой того спартанца. Наверное, они решили, что он лжет. Может, он и лгал, а может, был слишком уверен в себе.

Я кивнул.

– Тогда они схватили его и заломили ему руки за спину, – продолжал Клетон. – Я бросился следом за ними на улицу, пытаясь объяснить им, чт