Волонтер девяносто второго года.

I. КАКИМ ОБРАЗОМ КО МНЕ ПОПАЛИ ЭТИ МЕМУАРЫ.

Бегство Людовика XVI и его арест в Варенне — одно из тех событий революции, какое всегда интересовало меня больше всего. Поэтому к тому дню, а именно к 19 июня 1856 года, когда я решил совершить поездку в Варенн (о ней я еще сообщу кое-какие подробности), благодаря которой были получены мемуары, публикуемые ныне, я прочитал почти все написанное об этом бегстве.

Назовем главных авторов, повествовавших о нем, и, чтобы не быть пристрастным, расположим в той последовательности, в какой мы читали их сочинения. Это аббат Жоржель, Лакретель, Тьер, Мишле, Луи Блан, г-жа Кампан, Вебер, Леонар, Бертран де Мольвиль, де Буйе, де Шуазёль, де Валори, де Мустье, де Гогела́.

И все-таки, несмотря на мое знакомство с трудами этих историков и — как бы мне назвать других сочинителей? — этих хроникеров, в моем романе «Графиня де Шарни» были допущены некоторые ошибки. На эти погрешности с чисто дружеской доброжелательностью изволили указать мои читатели из Сент-Мену и Варенна, предлагая прислать свои замечания, если когда-нибудь я предприму второе издание этого романа.

Ошибки, подобные тем, на какие обращали мое внимание, в романе большого значения не имеют, и, кстати, я сделал их потому, что до меня они уже допускались другими; однако эти ошибки также вкрались в мою «Историю Людовика XVI», и, имея главным образом в виду эту книгу, я решил окончательно развеять сомнения, что могли оставаться даже после писем моих читателей, и, выехав из Шалона, повторить шаг за шагом путь, проделанный королем за шестьдесят пять лет до этого.

Мне необходимо было проехать этой дорогой именно из Шалона, потому что в этом городе с опознания короля началась череда событий, вечером завершившихся в Варенне его арестом.

В этой работе, напоминающей, наверное, труд доезжачего, идущего по следу, я буду задерживаться на описании всех тех мест, где останавливалось королевское семейство, и буду обращаться не только к печатным рассказам, но и к устным преданиям, не только к устным преданиям, но и к воспоминаниям очевидцев, собственными глазами наблюдавших эти исторические события в минуты их свершения; значительность этих событий за две трети века, миновавших с той поры, стала еще более очевидной.

Действительно, когда мы задумываемся над ними, приходится признать, что бегство короля из Парижа и его арест в Варенне представляют собой самый важный факт Французской революции и — скажу больше — всей истории Франции: это кульминация монархии; семьсот четыре года потратила монархия на то, чтобы добраться до Варенна, но лишь девятнадцать месяцев понадобилось ей, чтобы приехать из Варенна на площадь Революции.

И пусть никто не обманывается в отношении наших намерений: значительным это событие представляется нам не с точки зрения трагической судьбы королевской семьи; мы отмечаем это событие как самое значительное во Французской революции и даже во всей истории Франции отнюдь не потому, что головам трех особ, находившихся в карете, уносившей монархию в пропасть, было суждено пасть на эшафоте, — нет, мы делаем это потому, что считаем: арест короля в этом городке, еще накануне, 22 июня, безвестном, но на другой день роковым образом и навсегда вошедшем в бессмертие, служит истоком всех последующих великих политических катаклизмов.

Если бы Людовик XVI действительно остался верен своей присяге конституции, не попытался бы бежать и не был бы задержан, на смену тем событиям, что произошли, пришли бы другие, и не было бы ни гражданской войны, ни иностранного вторжения, ни коалиции, ни 2 сентября, ни взятия Тулона, ни Бонапарта, ни террора, ни 13 вандемьера, ни Директории, ни 18 брюмера, ни Наполеона, ни Аустерлица, ни Москвы, ни Фонтебло, ни возвращения с острова Эльбы, ни Ватерлоо, ни Святой Елены, ни революции 1830 года, ни революции 1848 года, ни Второй империи (ведь и Первая не возникла бы).

И Бог знает, какие события пришли бы на смену тем, что совершились и на семь десятилетий приковали историю Франции, а следовательно, историю мира, к огромной машине, именуемой Парижем.

Заглядывая в подобную пропасть, испытываешь головокружение.

Когда я принял решение отправиться в Варенн, предстоявшее расследование показалось мне столь захватывающим, что между замыслом и его воплощением не прошло и двух дней: из Парижа я выехал 19 июня 1856 года, а 20 июня, в час ночи, приехал в Шалон[1].

Владелец гостиницы «Всевышняя Богородица», где мы остановились, даже не подозревал, что люди могут приезжать в Шалон с какой-либо иной целью, нежели изучение вин Шампани; он дождался нашего пробуждения, чтобы сначала осведомиться, что нам подать на завтрак, а потом спросить, не желаем ли мы посетить погреба г-на Жакессона. Мы поблагодарили нашего хозяина за эту двойную любезность; но, положившись во всем на его отменный вкус в составлении меню нашего завтрака, объяснили, что приехали заниматься не изучением виноделия, а историческими разысканиями.

Поэтому, позавтракав, мы попросили его раздобыть нам кабриолет, лошадь и кучера, чтобы мы могли держать человека, животное и экипаж столько времени, сколько нам потребуется. Сделку заключили на условии выплаты десяти франков в день. Кроме того, было оговорено, что кормить лошадь и возницу будем мы.

Все, кто пожелает узнать подробности этой поездки и сопровождать меня в моем паломничестве по историческим местам, могут прочесть небольшой томик, изданный Мишелем Леви и озаглавленный «Дорога в Варенн». По всей вероятности, это самое исчерпывающее сочинение о бегстве короля.

Но, поскольку эти строки преследуют совсем иную цель (она не имеет ни малейшего отношения к той задаче, какую мы ставили в книге «Дорога в Варенн»), а именно — сообщить нашим читателям, как к нам попала рукопись, которую мы публикуем сегодня под заголовком «Волонтёр девяносто второго года», мы сразу же перенесем их в Варенн, на площадь Латри, где мы — мой спутник и я — очутились 22 июня 1856 года, на вторые сутки после отъезда из Шалона.

Мы, как уже говорилось, отправились на поиски подробностей, особенно тех, что могли сообщить очевидцы. Я уже разыскал двух стариков, способных поделиться со мной этими подробностями: г-на Нисеза в Шалоне, одного из двух форейторов, сопровождавших короля, и г-на Матьё, нотариуса в Сент-Мену, видевшего короля в ту минуту, когда при смене лошадей его опознал Друэ.

Но мне было исключительно важно найти в самом Варенне еще нескольких свидетелей той великой эпохи, ибо там разыгралась самая драматическая сцена катастрофы.

Я обратился к архивариусу, успевшему уже достать для меня очень ценный документ — план города, датированный 1772 годом и изображающий город таким, каким он был во время тех событий, и спросил его, не знает ли он в Варенне человека, который видел тогда короля и был свидетелем его ареста.

Он назвал полковника Рене Бессона. Я попросил архивариуса сообщить мне адрес этого человека.

— Я сделаю больше, — ответил он. — Отведу вас к нему.

И мы тотчас направились на площадь Латри.

В тот момент, когда мы выходили с улицы Часов на площадь, где был задержан Людовик XVI (по странной игре случая она имеет форму ножа гильотины), мой вожатый опустил мне руку на плечо.

— Смотрите, вон нужный нам человек, — сказал он.

— Где?

— Перед своей дверью.

И он показал мне на углу площади Латри и улицы Басс-Кур красивого старика, который нежился в лучах заходящего солнца. Он сидел, откинувшись на спинку удобного кресла, и, положив на табурет вытянутую правую ногу, постукивал по ней тростью. По воинственному выражению его физиономии узнавался старый солдат; по безмятежному спокойному челу угадывался благородный человек. Длинные курчавые седые волосы, словно львиная грива, обрамляли его лицо, разделенное надвое густыми усами; он подкручивал их любовным жестом, свойственным военным. В петлице синего сюртука покроя эпохи Империи красовалась розетка кавалера ордена Почетного легиона. Это и был полковник Рене Бессон.

Мы приблизились к нему. Он видел, куда мы идем, и угадал, что у нас к нему дело; выпрямившись в своем кресле, он снял правую ногу с табурета и ждал нас, вопрошающе глядя вперед, словно часовой на посту, левой рукой держа свою трость как ружье.

— А, это вы, господин Лёдюк, — заметил он.

— Да, полковник, я, и в хорошей компании.

Старый солдат сделал попытку встать, но я протянул к нему руку и воскликнул:

— Умоляю вас, полковник, сидите!

Он снова принял прежнюю позу, приветствуя нас кивком, и ждал, когда мы объясним ему цель нашего прихода.

— Полковник, — начал я, — по праву сына одного из ваших бывших товарищей по оружию, ибо вы участвовали в Египетском походе…

— Да, сударь, под началом генерала Дезе, — ответил он.

— По праву сына одного из ваших собратьев по оружию, — повторил я, приветствуя поклоном и фамилию победителя Мурад-бея, и того, кто ее произнес, — я имел дерзость прийти, чтобы просить вас сообщить мне некоторые сведения.

— Пожалуйста, сударь, без церемоний. Мы, старики, — живые легенды и хотели бы умолчать о событиях, коим были свидетелями, хотя у нас нет на это права. Но, прежде всего, с кем имею честь? — спросил старик.

— Обращаясь к вам, я взывал к имени моего отца. Поэтому пусть мой отец и представит меня вам: я сын республиканского генерала Александра Дюма.

Полковник внимательно на меня посмотрел, и я заметил, как в его глазах промелькнули задорные юношеские огоньки.

— Ну да, конечно же! — воскликнул он. — Вы похожи на вашего отца ростом и лицом. Правда, он был посмуглее вас.

— Ваше замечание доказывает, что вы близко знали моего отца, полковник. Вы служили под его началом?

— Нет, но я помню его в двух делах: в битве у пирамид и во время восстания в Каире. И в обоих этих случаях он глубоко врезался мне в память.

— Вы понимаете, полковник, как важны ваши слова для сына, почти не знавшего своего отца.

— Да, позже я узнал, что он умер молодым.

— В сорок лет, полковник.

— Да, да, был убит или отравлен, что-то в этом роде. Но заходите же в дом.

— Благодарю вас, сударь, мы не хотим лишать вас этого славного солнца.

— Полноте! Это же не солнце Египта!

— Но это солнце родины.

— Ну хорошо, тогда возьмите стулья, господин Лёдюк, присаживайтесь.

Господин Лёдюк принял приглашение, зашел в дом и принес два стула. Один взял я, другой — он, и мы сели.

Несколько мгновений я сидел молча, рассматривая этого старика, на чьих глазах прошли конец прошлого века и больше половины нынешнего; сейчас он расскажет мне о великих Делах великой эпохи, расскажет на той самой площади, что видела, как свершилось одно из величайших событий! Потом, поняв, наконец, что, будучи не в состоянии читать мои мысли, он, должно быть, удивлен моим молчанием, я сказал:

— Извините меня, полковник, что я возвращаюсь к этой теме, но вы оказали мне честь, заметив, что в битве у пирамид и во время восстания в Каире мой отец оставил в вашей памяти неизгладимые воспоминания. Могу ли я осведомиться, чем были вызваны подобные впечатления?

— Вы лучше меня знаете, сударь, — начал полковник, — что ваш отец служил в Египте в звании генерала, командующего кавалерией.

— Да, полковник, знаю.

— Так вот, поскольку перед битвой у пирамид мы еще не успели организовать кавалерию, генерал Дюма оказался на посту командующего, но без солдат, кем мог бы командовать. В итоге вышло так: когда завязалось сражение, он появился на поле боя как простой любитель, вооруженный собственной двустволкой, занял место в каре — в его рядах стоял и я, тогда младший лейтенант; каре командовал его друг генерал Ренье.

— Мне, полковник, в самом деле известны эти подробности.

— Но вы не знаете того, чего знать не можете, сударь; как поразило меня, в ту пору уже бывалого солдата, ведь я волонтёр девяносто второго года, — спокойствие, хладнокровие вашего отца; высокий ростом, возвышаясь на целую голову над рядами нашего каре, он заряжал и разряжал свою двустволку, словно на охоте, и, стреляя из обоих стволов, укладывал сразу двух мамелюков; причем он заранее указывал генералу Ренье на тех, кого хотел подстрелить. Право слово, ваш отец был грозный охотник на людей, — с улыбкой прибавил полковник Бессон. — В тот день ему досталось славная добыча.

— Ну, а второе дело?

— Я уже говорил вам, что это случилось во время восстания в Каире. Я лежал в госпитале, вот из-за этой царапины (полковник показал на шрам, идущий от виска до верхней губы) — ее нанесла мне дамасская сабля одного мамелюка. Я неплохо отбивался своей саблей, но дамасская сталь перерубила ее пополам так, как будто я держал в руках деревянную палку Арлекина. Мы услышали громкий шум, нам кричали, что Каир горит, французов режут, генерал Дюпюи убит, а его голову носят на пике и скоро прикончат нас всех, ведь за два дня до этого генерал Бонапарт покинул Каир.

— Да, и в его отсутствие командование принял мой отец.

— И принял очень удачно, доложу я вам, ведь в этом я толк знаю. Кажется, в те часы, когда вспыхнул мятеж, ваш отец спал, а поскольку стояла жара… Вы представляете, какая там жара?

— Да, представляю.

— Так вот, ваш отец лежал в гамаке совершенно голый. Его разбудили крики орущих турок; он выглянул в окно и сразу увидел голову генерала Дюпюи: как я уже говорил, турки носили ее на пике. Сами понимаете, дело было ясное. Он не стал ни о чем спрашивать, вскочил на коня без седла и поводьев и, схватив только свою саблю — это была своего рода сабля Голиафа, он заказал ее специально для себя и только один мог ею сражаться, — поскакал по улице, похожий на бронзовую статую, только что отлитую, еще не остывшую; с криком «Французы, ко мне!» он размахивал саблей направо и налево, каждым ударом разя врагов, так что турки приняли его за ангела-погубителя и укрылись в большой мечети, куда он их загнал, влетев туда на коне. Дело наделало так много шума, что, вернувшись в Каир, генерал Бонапарт сказал: «Прекрасно, я закажу об этом картину для Музея». Сделал он это или нет? Мне ничего об этом не известно.

— Картина была написана, но моего отца на ней изобразить забыли.

— И кого же нарисовали вместо него?

— Высокого блондина-гусара, в деле не участвовавшего.

— Когда живешь на свете восемь десятков лет, видишь немало подобных вещей, — со вздохом заметил полковник.

— Вы ведь многое повидали, полковник, не правда ли?

— Многое… Мне помогал случай: я оказывался почти всюду, где происходило какое-нибудь интересное событие, начиная с праздника Федерации тысяча семьсот девяностого года и кончая революцией тысяча восемьсот тридцатого года.

— Вы ведь видели и арест Людовика Шестнадцатого, не так ли?

— Ах, это! Я могу даже сказать, что был его непосредственным участником.

— Прекрасно, именно арест короля и привел меня сегодня в Варенн.

— И этому я обязан удовольствием видеть вас?

— Именно.

— Что, в таком случае, я могу сделать для вас?

— Помочь мне, романисту, исправить отдельные ошибки историков.

— Охотно. Ох уж эти ваши историки, они и вправду натворили ошибок. Я читал все их сочинения.

— Я тоже, и поэтому, обнаружив, что они противоречат друг другу, приехал в Варенн, чтобы найти такого человека, кто сам все видел, а не просто рассказывает об этом.

— Превосходно, это делает вам честь, хотя вы не историк, а романист.

— Неужели к вам ни разу не приезжали ни господин Тьер, ни господин де Лакретель, ни Ламартин?

— Нет. Лишь однажды я встретил господина Виктора Гюго: он сидел на том же месте, что и вы, зарисовывая пером вид площади; но я до сих пор не знаю, написал ли он о двадцать втором июня тысяча семьсот девяносто первого года.

— Да, написал книгу. Правда, это рассказ о путешествии и бегство короля и его арест в Варенне входят в нее только эпизодом. Я пришлю ее вам.

— Вы доставите мне удовольствие, — и, немного помолчав, полковник Бессон продолжал: — Видите ли, сударь, в таком городе, как Париж, среди таких людей, как парижане, любое событие, сколь бы значительно оно ни было, не оставляет следа; события, происходящие в Париже, подобны волнам на море: одни сменяют другие. Но в маленьком провинциальном городе, вроде нашего, все обстоит иначе. До двадцать первого июня тысяча семьсот девяносто первого года никому никогда и в голову не приходило вспоминать о Варенне; двадцать второго июня взоры всей Европы были устремлены на Варенн. Всего двенадцать часов город жил по-настоящему; за эти полусуток в нем свершилось громадное событие: с того дня каждый, кто рождается здесь, оглядывается назад, чтобы яснее разглядеть в прошлом это знаменитое двадцать второе июня. Расспросите самого скромного гражданина в Варенне: он знает историю этих двенадцати часов глубже, чем лучший историк в Париже.

— Я уже обратил на это внимание, ибо, признаться, доверившись господину Тьеру и Ламартину, отправился на площадь Великого Монарха, считая, что именно там был арестован король.

— Вы поступили как все и, следовательно, совсем не разобрались в том, как он был арестован; если бы он добрался туда, то спасся бы, поскольку попал бы к гусарам господина де Буйе.

— Поэтому я и не понял, как его задержали.

— Чтобы вы как-то в этом разобрались, прежде всего надо вам сказать, что площадь Латри в тот день выглядела совсем иначе, чем двадцать второго июня тысяча восемьсот пятьдесят шестого года.

— Я знаю; вот план тысяча семьсот семьдесят второго года, который мне любезно подарил господин Каре де Мальберг.

— Перед нами стояла церковь святого Жангульфа; перед ней было кладбище; позади церкви была арка — если смотреть от нас, то она шла влево, от апсиды до самой площади; под ней проезжали экипажи, но не могла проследовать слишком высокая карета короля. Форейтор был вынужден остановиться, иначе двое телохранителей, сидевших на козлах, расшибли бы себе лбы.

— Вы объясняете все то, в чем запутал меня господин Тьер.

Я раскрыл свои альбом, куда переписал, не желая таскать с собой полусотню томов, отрывки из исторических трудов, имеющие отношение к Варенну.

— Послушайте, что пишет Тьер в своей «Истории революции», — продолжал я. — «Варенн построен на берегу узкой, но глубокой реки».

— Вы видели реку? — с улыбкой спросил г-н Бессон.

— Да, но все совсем наоборот: она широкая, но глубиной не больше фута.

— Господин Тьер спутал канал с рекой. Господин де Буйе не мог перебраться через канал; реку, даже в половодье, перейдет ребенок.

— Подождите, мы еще не дочитали до конца; здесь в каждой строчке ошибка. «На площади должен был стоять в карауле отряд гусар, но офицер, видя, что казна, о которой ему сообщили, не прибывает, оставил своих солдат в казарме. Наконец появляется карета и переезжает мост».

— Карета не переезжала моста, — объяснил мне полковник, — но обогнула церковь, поскольку форейторы поняли, что экипаж слишком высок и не пройдет под аркой, и в тот момент, когда она въехала на улицу Басс-Кур, вон туда, напротив дома триста сорок три, — там сейчас бакалейная торговля, а тогда находилась гостиница «Золотая рука», которую держали братья Леблан, — ее остановили.

— Очень хорошо, вас я прекрасно понимаю. Но каким образом, скажите на милость, я могу это понять у господина Тьера, пишущего: «Едва карета въехала под арку…».

— По ту сторону моста никакой арки не было. Историк перепутал площадь Латри и площадь Великого Монарха, спутал верхний город с нижним.

— А где же дом прокурора коммуны, господина Coca?

— Пройдите на улицу Басс-Кур, и примерно в метре от вас будет дом двести восемьдесят семь, это он и есть; старого фасада больше не существует; нынешний фасад новый, ему пятнадцать лет.

Пройдя несколько шагов, я оказался посредине улицы Басс-Кур.

— Дом отсюда виден прекрасно, — согласился я. — Ну, а где вы жили тогда?

— На другой стороне улочки находилась столярная мастерская, сегодня это дом двести восемьдесят четыре; там я провел несколько счастливейших и печальнейших часов в моей жизни.

Я вернулся и сел рядом с ним.

— Хорошо, — сказал я, — теперь я более чем когда-либо уверен, что, если хочешь узнать историю, не надо обращаться к историкам.

— Конечно! Все историки списывают друг у друга. Когда один совершает ошибку, другие уже не стараются ее исправить. Они подобны баранам Панурга: когда один решается на что-то, все остальные бросаются вслед за ним. Вот, к примеру, господин Тьер утверждает, будто мы потратили неделю, чтобы добраться до Парижа, тогда как нам понадобилось на это всего три дня.

— Неужели вы сопровождали короля в Париж?

— Бесспорно!

— Значит, вы были свидетелем гибели господина де Дампьера? Заметьте, я говорю гибели, а не убийства.

— Я помогал нести его тело.

— Ему ведь отрезали голову и поднесли ее на пике к дверце кареты королевы?

— Ничего подобного!

— Однако так пишет Мишле.

— Я читал Мишле; он один точно рассказывает об аресте короля. Но здесь он ошибается: голова была изуродована выстрелом из ружья, раздробившим челюсть, но от тела отделена не была. Я присутствовал при эксгумации трупа, состоявшейся шестого октября тысяча восемьсот двадцать первого года — голова еще держалась на шейных позвонках.

— И вы дошли до Парижа?

— Я не только дошел до Парижа, но по причинам, о каких нет необходимости вам рассказывать, оставался в Париже до того дня, пока, став волонтёром, не прибыл в армию Дюмурье.

— Вы участвовали в битве при Вальми?

— В полк я явился за десять дней до сражения.

— Следовательно, второго сентября вы еще находились в Париже.

— Да, и едва не сложил свои кости в Ла Форс.

— Почему?

— Пытаясь спасти одну женщину, или, вернее, принцессу, но, должен вам признаться, не потому, что она была принцессой, а потому, что была женщиной.

— Принцессу де Ламбаль?

— Вы угадали.

— Ну и ну! Да ведь вы сама история, живая история.

— Вы удивитесь еще больше, — улыбнулся в ответ полковник, — если я вам скажу, где я жил.

— Где же?

— На улице Сент-Оноре… Угадайте, у кого.

— У столяра Дюпле, наверное?

— Правильно.

— Значит, вы видели Робеспьера?

— Как вас сейчас.

— В домашней обстановке?

— Признаться, это я смастерил ему стол, за которым он написал бо́льшую часть своих речей.

— А видели вы Дантона?

— Дантона? Это он завербовал меня в волонтёры, и он же второго сентября… Одним словом…

— Что?

— Так, ничего… Я видел их всех: и Дантона, и Камилла Демулена, и Сен-Жюста — всех, начиная с несчастного Барнава, кого мы встретили в Пор-а-Бенсоне вместе с Петионом и Латур-Мобуром, и кончая калекой Кутоном. Видел, уже позднее, герцога Энгиенского и маршала Нея.

— Вы видели герцога Энгиенского?

— Я был секретарем военного совета, когда его там судили.

— И встречались с маршалом Неем?

— Он произвел меня в подполковники во время отступления из России, и, вероятно, я был последним его знакомым, кому он кивнул, отправляясь на мученическую смерть.

— Знайте, полковник, что я больше от вас не отстану! Я буду вашим секретарем, и мы начнем писать ваши воспоминания.

— Вы опоздали, — рассмеялся полковник. — Мои воспоминания уже на три четверти закончены.

— Вы действительно написали мемуары?

— Почему бы нет?

— Вы правы, я веду себя глупо. Должно быть, полковник, они крайне любопытны.

— Что вы! Я просто-напросто занялся этим делом для собственного развлечения… а вот и мой секретарь, посмотрите.

В это мгновение дверь распахнулась и к нам подошла очаровательная девушка лет семнадцати-восемнадцати.

— Мадемуазель… — повернулся я к ней.

— Это мадемуазель Мари, моя внучка. Сделайте сударю реверанс, мадемуазель Мари, вы должны поблагодарить его за те бессонные ночи, что он заставил вас проводить.

— Меня? — покраснев, спросила девушка.

— Ну да, вас.

— Но мы не знакомы.

— Напротив, никого другого вы и знать не желаете: читаете то «Монте-Кристо», то «Мушкетеров».

— Господин Дюма! — воскликнула девушка.

— Да, это господин Дюма! Теперь вы убедились, Перретт, что знакомы с ним.

— Ой! — вскрикнула девушка. — О господин Дюма; как я рада видеть вас!

— Неужели вы говорите правду?

— Уверяю вас. Вы заставили меня пролить столько слез!

— Надеюсь, вы прощаете мне ваши слезы?

— Не только прощаю, но и благодарю вас за них.

— Прекрасно, значит, вы будете моей соучастницей.

— В чем?

— В заговоре.

— Против кого?

— Против полковника.

— Дедушки?! Вы хотите устроить заговор против дедушки? Что же такого он натворил?

— Написал мемуары.

— Знаю, ведь я сама писала их под его диктовку.

— Чудесно, вот эти мемуары я и хочу прочесть.

— Вы слышите, дедушка? Господин Дюма желает прочитать ваши воспоминания.

— А кто мешает? — спросил полковник. — Не я же.

— Вы согласны, полковник? — вскричал я.

— Отказав вам, я выглядел бы человеком, придающим им значительность, какой в них нет.

— Полковник, я, как парижский гамен господина Вандербюрша, хочу вас расцеловать.

— Расцелуйте лучше моего секретаря, вам обоим это доставит больше удовольствия.

Я повернулся к девушке: она покраснела как мак.

— Что вы на это скажете, мадемуазель? — спросил я.

— Извольте, — ответила она, — для меня это большая честь…

— Дедушка говорил не о чести, мадемуазель, а об удовольствии, — вздохнув, перебил ее я.

— … и удовольствие тоже, ибо с дедушкой я спорить не стану.

Она подставила мне щечки. Несколько секунд я смотрел на нее, держа ее руки в своих ладонях.

— Ну, а в ваших мемуарах посвящены ли страницы мадемуазель? — спросил я полковника.

— Последняя, чистая страница, хотя в них много говорится о ее бабушке и ее матери.

— И я об этом прочту?

— Вы прочтете все. Но мадемуазель Мари что-то мне говорит. Что вы подсказываете мне, мадемуазель Мари?

— Ужин готов, дедушка.

— Вы слышали? Не угодно ли вам отужинать с нами?

— К сожалению, мы недавно из-за стола.

— Ах да! Вы же обедали в «Великом Монархе», у госпожи Готье, а там отменно кормят. Жаль, мне было бы приятно выпить с вами в память вашего отца.

— Давайте поступим лучше. Не угодно ли вам, полковник, пригласить меня на завтрак? Видите, я пользуюсь случаем. Послушайте, сегодня вечером мадемуазель Мари даст мне ваши мемуары, я за ночь их прочту и утром верну.

— Вы прочтете их за ночь? Сколько там страниц, Мари?

— Примерно семьсот-восемьсот, дедушка.

— Семьсот-восемьсот страниц, это не так много! Если вы мне разрешите переписать их, я перепишу.

— Тогда меня больше не удивляет, — рассмеялся старик, — что вы написали так много томов. Ладно, Мари, дай-ка мне руку.

Девушка подошла к деду, но я деликатно ее отстранил.

— Надеюсь, сегодня вы позволите мне сделать это? — попросил я. — Я должен предложить руку вашему дедушке, чтобы проводить его в дом.

Она улыбнулась и отошла в сторону. Я предложил свою руку старику, и он оперся на нее.

— Кто бы мог мне предсказать пятьдесят восемь лет назад, — прошептал он, — когда я видел, как ваш отец ведет огонь, стоя в каре генерала Ренье, а будучи совершенно голым, рубит саблей бедуинов на улицах Каира; кто мог бы мне предсказать, что я буду входить в свой дом, опираясь на руку его сына, в восемьдесят два года, в день годовщины ареста короля в Варенне?

Сняв шляпу и подняв глаза к небу, он произнес:

— Боже, Господь мой, ты велик и добр!..

И слезы благодарности сверкнули на его ресницах.

* * *

Теперь, дорогие читатели, вы, я полагаю, угадываете все остальное.

Полковник разрешил мне скопировать из его рукописи все те места, что касались ареста короля в Варенне, и обещал после смерти отдать мне в собственность свои мемуары. Три месяца тому назад полковник Рене Бессон скончался в возрасте восьмидесяти семи лет. Его кончина была подобна закату прекрасного дня поздней осени. Через неделю после смерти полковника я получил рукопись вместе с письмом его секретаря, Мари; она стала прелестной женщиной, и я почтительно желаю ей всяческого благополучия, коего она и заслуживает. Я надеюсь, что, достигнув возраста своего деда, она, опираясь на руку мужа, окруженная детьми и внуками, подняв глаза к небесам, подобно полковнику, тоже скажет в вечер чудесного дня:

— Боже, Господь мой, ты велик и добр!

* * *

Рукопись полковника Рене Бессона мы и публикуем, сохранив заголовок, что он дал ей:

«Волонтёр девяносто второго года».

II. МОЕ РОЖДЕНИЕ. МОЕ ВОСПИТАНИЕ.

Я родился 14 июля 1775 года в деревне Илет, расположенной на берегах маленькой реки Бьесм, в гуще Аргоннского леса, между Сент-Мену и Клермоном.

Мне не выпало счастья знать мать: она умерла через несколько дней после родов. Мой отец, бедный столяр, пережил ее всего на пять лет.

Поэтому пяти лет я остался сиротой, без опоры в этом мире.

Я ошибаюсь и одновременно оказываюсь неблагодарным: у меня ведь оставался брат матери, сторож в Аргоннском лесу. После смерти моей матери его жена кормила меня своим молоком; после смерти отца дядя делился со мной своим хлебом. Его отношение ко мне было тем более милосердно, что он жил вдовцом, два года назад потеряв жену, а я, не оказывая ему никакой помощи, являлся для него большой обузой.

Отец мой умер в такой нищете, что после его смерти, чтобы расплатиться с отдельными мелкими долгами, продали все, кроме верстака и столярного инструмента; их перевезли к папаше Дешарму — такова была фамилия моего дяди — и сложили в чулане, ставшем моей комнатой.

Аргоннский лес принадлежал правительству и был отведен для охоты особам королевского двора, как говорили в то время. Это не мешало молодым людям из ближайших окрестностей — Сент-Мену, Клермона, Варенна — тайком, вместе с лесными сторожами (те даже в разговорах между собой хранили на сей счет самое непроницаемое молчание) устраивать незаконные охоты и убивать дикого кролика, зайца, изредка косулю. В последнем случае принимались строжайшие меры предосторожности, потому что косуля предназначалась для королевской охоты.

На этих охотах я и познакомился с Жаном Батистом Друэ, сыном содержателя почты из Сент-Мену, с его другом Гийомом и с Бийо, который, прибавив позднее к своей фамилии название родного города, стал зваться Бийо-Варенном. Всем троим суждено было приобрести определенную известность в треволнениях революции, которые еще таило будущее.

Молодые дворяне, пользуясь высоким покровительством, добивались разрешений на охоту, без чего обходились уже упомянутые молодые буржуа. Им разрешалось охотиться только на диких кроликов, зайцев, перелетных птиц, убивать в год одну-две косули; в числе этих дворян были г-н де Дампьер, граф де Ан, и виконт де Мальми. Первый был уже сорокапятилетний мужчина, второй — двадцатилетний юноша.

Я их выделяю из остальных, ибо им предстоит сыграть некоторую роль в нашем повествовании.

Будучи еще совсем ребенком, я, однако, был способен оценить разницу в манерах аристократов и буржуа. Во время охоты молодые буржуа, как называл их мой дядя, держались весело, приветливо, непринужденно; они помогали дяде готовить обед, состоявший из того, что было под рукой: яиц, домашней птицы, убитой за день дичи; потом все вместе усаживались за стол, радостно опустошали несколько бутылок розового или белого шампанского, привезенных вместо пистолетов в седельных кобурах. После этого застолья лесные сторожа и охотники дружески пожимали друг другу руки и прощались, обещая вскоре встретиться снова.

О деньгах даже разговора не возникало; мой дядя не взял бы ни су с молодых буржуа: они были друзья.

Картина менялась, когда на охоту приезжали молодые дворяне. Об их приезде заранее извещал курьер; накануне вечером появлялся повар в крытой повозке, везшей припасы, столовое серебро и фарфоровую посуду; утром они прибывали с охотничьей челядью в изящных экипажах, разговаривая с моим дядей вежливо, как хорошо воспитанные люди, они все-таки обращались с ним как хозяева.

Завтрак подавала их прислуга; во время десерта они вызывали моего дядю и поручали ему накормить собак, приехавших, как и хозяева, в карете. Наполнив шампанским бокал, они предлагали ему выпить за здоровье короля. Мой Дядя залпом опорожнял бокал, вытирал рот тыльной стороной ладони, отвешивал господам поклон и ставил бокал на стол. После этого один из сотрапезников неизменно спрашивал:

— Будет ли удачной охота, папаша Дешарм?

И дядя неизменно отвечал:

— Будем стараться, господа.

После завтрака отправлялись на охоту. Охота бывала хорошей, бывала и плохой. В пять часов — обед уже был сервирован — господа возвращались, просиживали за столом до семи-восьми часов и предлагали моему дяде второй бокал вина. На этот раз дядя пил за их здоровье. Охотники вставали, бросали на стол два луидора, рассаживались по каретам и уезжали.

Дядя брал два луидора, складывал в кожаный мешочек, где уже лежали их «друзья», и с лукавой усмешкой крестьянина цедил сквозь зубы:

— С врага, как с паршивой овцы, хоть шерсти клок.

Самым ясным для меня из всего того, о чем я рассказываю, было одно: молодые буржуа, не дававшие ничего, были друзья, а дворяне, раздававшие луидоры, — враги.

Время от времени, но нечасто, когда в Париж сообщали, что в лесу видели стадо кабанов или что по выпавшему глубокому снегу пришли в лес волки, из столицы приезжал курьер, объявлявший: «Едут особы королевского двора!» Каждый раз это было большое событие.

Летом шатер, где останавливались и обедали эти особы, ставили в лесу. Зимой они приезжали в Сент-Мену, размещались в гостинице «Мец» и приводили себя в порядок, чтобы на рассвете прибыть в парадной форме к месту сбора охотников; там их поджидали все сторожа и указывали, где находятся волки или кабаны; затем устраивались загоны, спускались собаки — и начиналась охота.

С наступлением сумерек особы королевского двора возвращались в Сент-Мену, где их ждал ужин; после отъезда оставались следы их щедрости: двадцать-двадцать пять луидоров, которые делили между собой сторожа.

Обычно особы королевского двора обращались со сторожами весьма учтиво; два раза наезжали поохотиться принц Конде и его сын герцог Энгиенский, и я вспоминаю, что целый месяц после их отъезда мой дядя не уставал восхищаться любезностью господ.

В такие дни — ведь это был настоящий праздник — меня брали на охоту. Однажды его светлость герцог Энгиенский заблудился и я вывел его на верную дорогу; он хотел дать мне луидор, но я отказался. Мне было тогда девять лет.

Не без изумления посмотрев на меня, он спросил мое имя.

— Рене Бессон, — ответил я.

— И кто ты?

— Племянник папаши Дешарма.

— Хорошо, мой милый, я о тебе не забуду, — пообещал он.

Через два года герцог приехал снова; мне исполнилось одиннадцать лет, и я думал, что он про меня забыл. Герцог узнал меня и подозвал к себе.

— Тебя зовут Рене Бессон, не правда ли? — спросил он.

— Да, монсеньер, — ответил я.

— Ты племянник папаши Дешарма?

— Да, монсеньер.

— Прекрасно, держи, это тебе, — сказал он, протягивая мне ружье. — А это твоему дяде, — прибавил герцог, подавая мне какую-то бумагу.

Это оказался приказ о назначении моего дяди главным смотрителем: после смерти его начальника место оставалось незанятым. Ружье было прелестной игрушкой, сделанной в Версале, и всю жизнь я храню его в память о несчастном герцоге.

Между тем я рос; с грехом пополам, в свободные минуты, я выучился читать и писать у школьного учителя в Илете, а когда дядя уходил в обход, столярничал: у меня были склонность и способность к этой работе.

Но занятием, к которому меня влекло гораздо больше, особенно с тех пор как герцог подарил мне чудесное ружье, было стремление стать помощником лесного сторожа.

Мне исполнилось двенадцать; как деревенский житель, я был крепкий, знал Аргоннский лес от Пасавана до Шен-Попюлё, стрелял из ружья не хуже любого сторожа, и все мое честолюбие ограничивалось тем, чтобы когда-нибудь сменить моего дядю, намеревавшегося лет через пять уйти на покой.

Дядю заменит какой-нибудь сторож, чье место освободится; этой должности я и буду добиваться; когда же придет время, прибегну к своему покровителю, герцогу Энгиенскому, и он, конечно, вспомнит обо мне, если я обращусь к нему с просьбой.

Время шло; наступил 1788 год. Уже пять лет мы не видели г-на Друэ: поссорившись с отцом, он поступил на службу в драгунский полк королевы.

В одно прекрасное утро мы узнали от его друга Гийома, что отец с сыном помирились. Папаша Друэ искупил свою вину, передав сыну почтовую станцию; сразу по возвращении Друэ-младшего в Сент-Мену была устроена охота.

Однажды мы увидели, что перед нашим домом остановился драгун, спешился, привязал лошадь к створке ставни и встал на пороге, касаясь притолоки султаном кивера.

— Эй, папаша Дешарм, неужели в доме уже не найдется для друзей стаканчика вина? — спросил он.

Мой дядя в изумлении уставился на него.

— Ой, дядюшка, разве вы не узнаете? — закричал я. — Это же господин Жан Батист.

— Верно, черт побери! — воскликнул мой дядя.

И с распростертыми объятиями бросился ему навстречу. Но вдруг, смутившись, сказал:

— Простите, господин Друэ.

— За что тебя прощать, старый Нимрод? За память о друзьях?! Наоборот, преступлением было бы забывать о них. Ну, иди же сюда, и давай обнимемся. Разве все французы не братья?

— Конечно, братья, — рассмеялся дядя. — Только вот есть старшие и младшие.

— Пустяки, подожди года два-три, и, это я тебе обещаю, больше не будет ни младших, ни старших, а останутся дети одной матери. Франция и все ее дети получат равные права перед людьми, так же как сейчас они равны перед Богом.

— Хорошо, но разве этому обучают в драгунском полку королевы, господин Жан Батист?

— И в драгунском полку королевы, и в других полках, дружище! Да, слава Богу, мы далеко ушли с тех пор, как встречались с тобой. Об этом тебе неизвестно, ты ведь живешь среди кабанов и волков.

Мой дядя достал из стенного шкафа бутылку и три стакана; два он наполнил вином до краев, а третий наполовину. Третий, само собой разумеется, предназначался для меня. Друэ поднял стакан и воскликнул:

— За нацию!

— Это еще что за слово? — со смехом спросил мой дядя.

— Новое слово, и, надеюсь, оно скоро завоюет право гражданства. Ну, а кем мы сделаем этого юного гражданина? — прибавил Друэ.

— Моим преемником, полагаю, — ответил дядя.

Друэ отрицательно покачал головой.

— Дружище Дешарм, поверьте мне, я не хочу быть вам неприятен, но вы все-таки человек прошлого, — сказал он. — Однако в наше время лучше иметь хорошую профессию, что честно кормит человека, чем жалкую ливрею, отдающую вас во власть первого попавшегося псаря. По-моему, Рене был столяром?

— Я им и остался, господин Жан Батист; правда, столярничаю я ради собственного удовольствия.

— Посмотрите, — предложил мой дядя, гордясь, что может показать работу, вышедшую из-под моего рубанка, — этот шкаф он сделал сам.

Друэ подошел ближе и осмотрел шкаф с большим вниманием, чем тот этого заслуживал.

— Ну что ж, вещь сделана совсем неплохо, — заметил он. — Продолжай, мой милый, и поверь моим словам: лучше быть столяром, трудиться для общества и, следовательно, ни от кого не зависеть, чем лесным смотрителем, кто зависит от принца и кого могут прогнать из-за убежавшего кабана или ушедшего от загонщиков волка.

— У меня еще есть ружье, господин Жан Батист, — похвастался я, — это подарок его светлости герцога Энгиенского.

И я показал свое ружье с той же гордостью, с какой дядя демонстрировал мой шкаф. Друэ внимательно рассмотрел ружье и раза три щелкнул затвором.

— Прекрасное оружие, — сказал Друэ, а он был знаток, — и с гербом его величества (на спусковой скобе, действительно, были выгравированы три королевские лилии мануфактуры Версаля). — Но рубанок тоже прекрасный инструмент и достойное оружие, мой мальчик, и если ты мне веришь, то ни секунду не будешь колебаться в выборе между рубанком, завещанным тебе отцом, и ружьем, подаренным герцогом. Рубанок — это средство к существованию, вложенное философом из Женевы в руки его воспитанника, и с того дня, как вышел в свет «Эмиль», рубанок уже облагорожен.

— А что такое «Эмиль», господин Жан Батист? — спросил я.

— Книга одного из трех евангелистов, проповедующих новую религию. Они носят имена Руссо, Вольтер, Монтескьё и учат нас, что все люди — граждане, а все граждане — братья. Береги твое ружье, Рене, для защиты родины, но не забрасывай рубанок, он поможет тебе отстаивать собственное достоинство; став столяром, ты будешь независим и не будешь прислуживать никому, даже герцогу. С первым же форейтором я пришлю тебе «Эмиля».

Потом, повернувшись к дяде, он сказал:

— До свидания, папаша Дешарм. Скоро заедем проверить, по-прежнему ли у ваших кроликов белая шерсть под хвостом и пенится ли шампанское так, как в былые дни, если пить его во здравие нации.

И, пожав руку своему старому другу, Жан Батист сел на лошадь; поскольку я подошел к ней, чтобы поддержать стремя (я видел, как мой дядя помогал так знатным сеньорам), он ласково отстранил меня и уже с седла, положив мне на голову руку, провозгласил:

— Рене Бессон, во имя будущей свободы, которая неизбежно восторжествует во Франции, нарекаю тебя гражданином.

И, пустив лошадь галопом, он скрылся за выступом леса.

На следующий день, как накануне и обещал г-н Жан Батист Друэ, форейтор передал мне книгу, на первой странице которой было написано: «Гражданину Рене Бессону, столяру».

Этой книгой был «Эмиль».

III. «ЭМИЛЬ».

Понятно, что я, несколько минут повертев в руках книгу, переданную мне форейтором, и прочитав название «Эмиль, или О воспитании», сразу же отыскал главу, имевшую прямое отношение к моему положению.

Случаю было угодно, чтобы я раскрыл том на странице 145 книги III и наткнулся на следующую фразу: «Я решительно хочу, чтобы Эмиль обучался ремеслу».

Сначала я удивился, что мне так сильно повезло, но потом заметил: г-н Жан Батист загнул именно эту страницу, избавляя меня от труда искать нужное место, и поэтому книга как бы сама распахнулась передо мной.

Я продолжил чтение:

«Я решительно хочу, чтобы Эмиль обучался ремеслу. „Честному, по крайней мере, ремеслу?“ — скажете вы. Что значит это слово? Разве не всякое ремесло, полезное для общества, честно? Я не хочу, чтобы он был золотошвеем, или позолотчиком, или лакировщиком, как дворянин у Локка; я не хочу, чтобы он был музыкантом, комедиантом, сочинителем книг. За исключением этих и других профессий, им подобных, пусть он выбирает ту, какую хочет: я не намерен ни в чем стеснять его. Я предпочитаю, чтобы он был башмачником, а не поэтом, чтобы он мостил большие дороги, а не делал из фарфора цветы. Но, скажете вы, полицейские стражи, шпионы, палачи тоже полезные люди. От правительства зависит устроить, чтобы они не были полезными. Но оставим это… Я был не прав: недостаточно выбрать полезное ремесло — нужно еще, чтобы оно не требовало от людей, им занимающихся, гнусных и несовместимых с человечностью свойств души».

Сколь бы ясной ни была эта теория, поначалу я нашел ее несколько отвлеченной. Читал я очень мало, и одним из произведений, прочитанных мною и наиболее увлекших меня, был «Робинзон Крузо». Часто я мечтал оказаться заброшенным, подобно герою Даниеля Дефо, на необитаемый остров и, как Робинзон, быть вынужденным строить себе жилище, находить все необходимое для материальной жизни человека; меня не слишком пугала такая ситуация: я был уверен, что в любом случае выпутаюсь из нее не хуже Робинзона; то, о чем я сейчас читал у Жан Жака, касалось не столько практических сторон жизни, сколько ее нравственной стороны; речь шла теперь уже не о повседневном существовании, но о философии.

Робинзон устраивается так, что ему удается жить на острове в одиночку. В отличие от него, Жан Жак воспитывает Эмиля для жизни в обществе. Робинзон настороженно относится к дикарю — Жан Жак учит Эмиля настороженно относиться к цивилизованному человеку.

Два-три раза я перечитал тот абзац и в конце концов понял. Пусть читатель не удивляется этой медлительности моего восприятия. Мой ум, до четырнадцати лет (столько тогда мне исполнилось) поглощенный заурядными заботами, занятиями охотой и физическим трудом, ничто не развивало, и он был словно погружен в сумерки, а в них отлично видят летучие мыши и совы, которых ослепляет дневной свет. Руссо был для меня если не дневным светом, то зарей, и света ее лучей хватало, чтобы меня ослепить; но я прекрасно чувствовал, что мне стоит только захотеть, и эта природная тьма рассеется; я жаждал этого и читал дальше:

«Дайте мужчине ремесло, приличное его полу, а юноше — ремесло, приличное его возрасту; всякая профессия, сопряженная с сидячей жизнью в комнате, изнеживающая и расслабляющая тело, ему не нравится и не годится. Никогда мальчик сам не пожелает быть портным — нужно искусство, чтобы засадить за это женское ремесло пол, не созданный для него».

Здесь я прервал чтение, чтобы задать себе вопрос, хочется ли мне стать портным; но, покачав головой, рассмеялся и, хотя был один, сказал вслух:

— О нет! Честно признаться, нет!

Значит, Жан Жак прав, если я с ним согласен.

Я снова открыл книгу, или, вернее, стал пристально ее рассматривать; она представлялась мне сокровищем, с каким я не смогу легко расстаться теперь, когда мой ум установил, так сказать, дружескую связь с умом автора.

Итак, я читал:

«Иглой и шпагой не сумеют владеть одни и те же руки. Будь я государем, я дозволил бы швейное и портняжное ремесло только женщинам и хромым, принужденным заниматься тем же, чем и женщины. Если предположить, что евнухи необходимы, то я нахожу, что восточные народы очень глупо поступают, создавая их нарочно. Почему они не довольствуются теми, кого создала природа, — тою толпою вялых мужчин, кому природа изуродовала сердце?».

Тут я запнулся. Дальше я ничего не понимал; мне было совершенно неведомо, кто такой евнух; само это слово попалось мне впервые.

Я ненадолго задумался, и в первый раз желание учиться, которое, по мере того как человек узнает что-то новое, становится неутолимой жаждой, возникло в моем уме.

«Буду учиться», — пообещал я себе и стал читать дальше:

«Я запрещаю своему воспитаннику ремесла нездоровые, но не те, что трудны или даже опасны: эти ремесла упражняют одновременно и силу и мужество; они годны для одних мужчин, женщины не претендуют на них; как же после этого не стыдно мужчинам захватывать те ремесла, которыми заняты женщины?».

Далее следовали две стихотворные строки на латыни. Напрасно я десятки раз вглядывался в них: все равно ничего не понимал. Я оперся головой на руку, лишь сейчас ощутив всю тяжесть моего невежества, и это меня унижало.

Через некоторое время, тяжело вздохнув, я продолжил чтение:

«Молодой человек, обнаружь в своей работе руку мужчины! Учись сильною рукою владеть топором и пилой, научись обтесывать бревна, взбираться на кровлю, прилаживать конёк, укреплять его стропилами и перекладинами; затем кликни твою сестру помогать тебе в работе, как она звала тебя работать по канве… Если хорошо обсудить все, то я скорее всего желал бы, чтобы моему воспитаннику пришлось по вкусу ремесло столяра».

— Верно! — громко вскричал я. — То же самое говорил мне господин Жан Батист, добрый господин Жан Батист, — как я люблю его! Как только увижу его, спрошу, кто такой евнух и как переводятся два латинских стиха.

«…Ремесло столяра, — снова прочел я. — Оно опрятно, полезно; им можно заниматься дома; оно достаточно упражняет тело, требует от работника ловкости и изобретательности, и хотя форма произведений здесь определяется полезностью, но последняя не исключает изящества и вкуса».

Следовательно, я нахожусь в условиях, желанных для автора «Эмиля». Мне не нужно было изучать рекомендуемое им ремесло, я его знал: более того, у меня тоже возникали стремления, что влекли меня к изяществу и изысканности вкуса, о чем и говорил Руссо.

Бросив взгляд на сделанный мной шкаф, я нашел его, что бы там ни говорил мой дядя, мрачным и грубым, но понял, что могу работать лучше.

Теперь мне оставалось узнать, почему Жан Жак выбрал для своего воспитанника ремесло, а не умственный труд. Острое любопытство впервые пронзило мой ум, и я стал читать дальше не без досады на то, что мои глаза не умеют бегать по странице так быстро, как бы мне того хотелось:

«Из всех занятий, что могут доставить человеку средство к существованию, ручной труд больше всего приближает его к естественному состоянию; из всех званий самое независимое от судьбы и людей — это звание ремесленника. Ремесленник зависит только от своего труда; он свободен — настолько же свободен, насколько земледелец есть раб, ибо зависит от своего поля, сборами с которого может овладеть другой. Неприятель, государь, сильный сосед, проигранная тяжба могут лишить его этого поля; с помощью этого поля его можно притеснять на тысячу ладов; но как только захотят притеснить ремесленника, он сейчас же готов в путь, ибо руки при нем и он уходит».

Я посмотрел на свои руки, уже сильные и крепкие, и в порыве гордости поднял их вверх. Этот человек, написавший прочитанные мной строки, был прав, потому что находил отзвук в сердце других людей, а по мере того как люди его читали, пробуждал в их сердцах чувства, до сих пор беспробудно спавшие.

«Помните, что не таланта я требую от вас, — увлеченно читал я, — а ремесла — настоящего ремесла, искусства чисто механического, когда руки работают больше головы, когда оно не ведет к богатству, но дает возможность обойтись без него.

Если вы занимаетесь искусствами (успех тогда зависит от известности художника), если вы подготовляете себя к должностям (добиться их можно лишь благодаря милости), — то чему послужит вам все это в тот момент, когда, справедливо почувствовав отвращение к свету, вы погнушаетесь теми средствами, без каких нельзя иметь в нем успех? Вы изучили политику и интересы государей, — все это очень хорошо; но что вы сделаете со своими познаниями, если вы не умеете пробираться к министрам, к придворным дамам, к правителям канцелярий, если вы не владеете секретом нравиться им, если все не видят в вас подходящего для них плута? Вы архитектор или живописец — пусть так! Но нужно ваш талант сделать известным. Уж не думаете ли вы ни с того ни с сего выставить произведение свое в Салоне? Да, как бы не так! Нужно быть из Академии; нужно чье-нибудь покровительство даже для того, чтобы получить в углу у стены какое-нибудь темное местечко. Бросьте-ка линейку и кисть, возьмите наемный фиакр и мчитесь от дома к дому — так приобретается известность. А между тем вы должны знать, что у этих сиятельных дверей встретите швейцаров и привратников, а те умеют понимать только по жестам и слышать только тогда, когда им попадает что-нибудь в руки. Вы хотите учить тому, чему вас учили, стать учителем географии, математики или языков, музыки или рисования — для этого нужно найти учеников, а следовательно, и хвалителей. Будьте уверены, что важнее быть шарлатаном, чем искусным человеком, и если вы знаете одно свое ремесло, то всегда будете считаться лишь невеждою».

Я посмотрел через приоткрытую дверь в свою комнату, словно пытаясь убедиться, что моя мастерская, мои фуганки и рубанки по-прежнему находятся на месте и в те минуты, пока я учился ценить их полезность, никуда не исчезли. Все было в полном порядке, и я был именно тем свободным человеком, о ком говорил Руссо.

Сияющий от радости, более того — гордый, прочел я следующие строки:

«Но если, вместо того чтобы прибегать для добывания средств к высоким знаниям, способным питать душу, а не тело, вы обращаетесь, в случае нужды, за помощью к рукам своим и даете им, какое умеете, употребление, то все трудности исчезают, все уловки становятся бесполезными; средство у вас всегда готово, когда приходит момент употребить его; честность, честь не служат уже препятствием в жизни; вам нет нужды быть подлым или лжецом перед вельможами, изворотливым и раболепным перед плутами, низким угодником перед всем светом, быть должником или вором, что почти одно и то же, когда ничего не имеешь; вас не тревожит мнение других; вам незачем ездить на поклоны, не приходится льстить глупцу, умилостивлять швейцара, платить куртизанке или, что еще хуже, воскурять ей фимиам. Пусть плуты ведут великие дела, — вас это мало касается: ничто не помешает вам быть, в вашей безвестной жизни, честным человеком и иметь кусок хлеба. Вы входите в первую мастерскую, где занимаются знакомым вам ремеслом: „Мастер, мне нужна работа“. — „Садись, товарищ, — вот тебе работа «. Не пришел еще час обеда, а вы уже заработали себе обед; если вы прилежны и воздержанны, то до истечения недели уже заработаете себе пропитание на следующую неделю и останетесь свободным, здоровым, правдивым, трудолюбивым, справедливым. Выигрывать подобным образом время не значит терять его“.

Я радостно вскрикнул и вбежал в свою мастерскую; я целовал мой рубанок, мои фуганки, мой угольник, мой циркуль, мой верстак; потом, сияя от радости, гордый силой, какой до сих пор в себе не подозревал, подумал о том человеке, кому был обязан сознанием свободы — первой потребности, первого блага, первой необходимости человека, — о Жане Батисте Друэ; схватив на ходу мой томик Руссо, я выбежал из дома, следуя непреодолимому желанию моего сердца — немедленно отправиться поблагодарить г-на Друэ, словно Сент-Мену находился на другом конце деревни.

До Сент-Мену было три льё; для меня пройти это расстояние туда и обратно было пустяком: разве в отдельные дни я не отмахивал по шесть льё, гоняясь за зайцем или кабаном.

Я был способен одолеть шесть льё ради того, чтобы сказать г-ну Друэ:

— Я благодарен вам и буду благодарить вас всю жизнь за ту услугу, какую вы оказали мне, прислав «Эмиля».

Было одиннадцать часов утра, домой я мог вернуться часов в пять-шесть вечера; впрочем, мой добрый дядюшка Дешарм привык к моим отлучкам и не волновался.

Но я был уверен, что, если скажу ему, зачем ходил в Сент-Мену, он меня одобрит.

IV. БЛАГОДЕТЕЛИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА.

Я уже сказал, что захватил с собой моего Руссо. Легко понять почему: я рассчитывал сократить путь, читая на ходу.

Волонтер девяносто второго года

Я миновал деревню Илет. Хижина моего дяди стояла на опушке Аргоннского леса и смотрела окнами на равнину Нёвийи — следовательно, она располагалась между рекой Эр, протекающей через Варенн, и рекой Бьесм, что впадает в Эну между Сен-Шарна́ и Вьен-ла-Виль.

Я прервал чтение (на этот раз я начал читать книгу с самого начала) лишь в ту минуту, когда вошел в деревню Илет, а возобновил по выходе из нее. Через два часа ходьбы я добрался до абзаца, прочитанного первым и начинающегося словами: «Я решительно хочу, чтобы Эмиль обучался ремеслу», и чтение этих ста сорока четырех страниц стало для меня предметом сплошного восторга.

Почти во всем я был воспитан так же, как Руссо советует воспитывать Эмиля. Правда, меня не кормила моя несчастная мать: я был вскормлен моей теткой. Никогда меня не держали в плену свивальников, пеленок и чепчиков, зато летом пускали на траву, где мои члены могли развиваться совершенно свободно, а зимой клали перед очагом на одеяло и я мог резвиться в свое удовольствие. Бедная моя тетушка часто рассказывала мне, что в полгода я играл, передвигаясь на четвереньках, с пятью-шестью таксами, гончими или охотничьими собаками папаши Дешарма, но ни одна из них ни разу меня не укусила, а в десять месяцев уже пошел.

Что касается совета Руссо приучать Эмиля к холодной воде и к ненастьям любого времени года, то для этого мне не нужны были ничьи рекомендации. Живя между двумя реками — Эр, славящейся форелью, и Бьесм, знаменитой раками, — я часто разбивал лед, чтобы ловить рыбу или добывать раков; что касается непогоды, то охота на уток в болотах, а на волков по снегу, слава Богу, так закалили меня, что я мог выносить все — знойный жар августа и крепчайшие морозы января.

С другой стороны, самый искусный кровельщик не смог бы более твердым шагом бегать по строящимся крышам, а самый опытный матрос не сумел бы взбираться на большую мачту своего корабля так ловко, как я карабкался по самым гладким стволам и балансировал на самых высоких ветках, если надо было разорять гнезда дятлов или вяхирей; следовательно, и здесь я не расходился с предписаниями наставника Эмиля, который, запрещая ему ремесла развращающие, разрешал опасные.

Что касается бега, то мне, чтобы развить ноги, не нужно было, как при обучении дворянина, ставить в награду торт. Прежде всего я ни разу в жизни даже не пробовал его; бегать я научился, играя в салочки или в мяч с маленькими сорванцами, моими ровесниками, но главным образом преследуя раненых зайцев и косуль. В этом отношении я мог бы превзойти лучшего бегуна олимпийских игр и, будь я молодым греком, кому поручили сообщить афинянам о победе Мильтиада над персами, несомненно пробежал бы путь от Марафона до агоры быстрее его, а прибежав, не свалился бы замертво.

Волнение бедного Эмиля, заблудившегося в лесу Монморанси и плакавшего от страха, что не сможет оттуда выбраться, вызывало у меня смех. Знаменитый лес Монморанси (это название я прочел впервые) вряд ли мог быть больше Арденнского леса (о нем говорил г-н Жан Батист) или Шварцвальда (его упоминал г-н де Дампьер), и я готов был поспорить, что смог бы отыскать в нем дорогу…

В отношении физического развития мое воспитание, по крайней мере, не уступало воспитанию Эмиля, и, вероятно, если бы мы встретились примерно в том возрасте, в каком сейчас был я, то есть в четырнадцать-пятнадцать лет, я его сильно поколотил бы, если предположить, что он затеял бы со мной ссору.

Правда, с другой стороны, хотя Жан Жак Руссо и не рекомендует до пятнадцати лет перегружать память детей бесполезными знаниями, в отношении умственного развития я очень отставал от его воспитанника, честно себе в этом признаваясь.

Итак, я не только не знал о свойствах, но даже не слышал о самом магните, с помощью которого фокусник заставлял деревянную, лишенную жизни утку приближаться к нему, исполняя его команду; к примеру, я не знал, что такое окись свинца, с помощью которой разбавляют вино, и что такое щелочь, с помощью которой обнаруживают подделку; наконец, на странице 149, по поводу ремесла, коему по его желанию должен был научиться Эмиль, Жан Жак писал:

«Царь Петр был плотником… уж не думаете ли вы, что этот государь был ниже вас по рождению или заслугам?».

Тщетно искал я в памяти ответ на вопрос, кто такой царь Петр и даже просто, что означает слово «царь»; на сей счет память не могла мне ничего подсказать. Ну и пусть! Все это мне объяснит г-н Жан Батист, а то, что не сможет растолковать он, объяснят другие, более ученые люди.

Погруженный в раздумья, я подошел к первым домам Сент-Мену без малейшей усталости, словно и не прошел нескольких лье; умственные заботы заставили меня забыть о движении тела.

Издали я заметил г-на Жана Батиста: он отдавал распоряжения форейторам, менявшим лошадей почтовой кареты, и стоял на пороге своего дома. Завидев его, я со всех ног бросился к нему с криком:

— Господин Жан Батист, это я! Господин Жан Батист, это я!

— Конечно, черт побери! — рассмеялся он. — Прекрасно вижу, что ты!

И он протянул ко мне руки.

— Что тебе нужно?

Я со слезами на глазах бросился в его объятия.

— Что мне нужно? Хочу вас поблагодарить, хочу сказать, что я никогда не стану лесным сторожем, а, уверяю вас, буду столяром. Теперь я горжусь своей профессией, господин Друэ.

Карета отъехала.

— Значит, ты начал читать «Эмиля»? — спросил он, увлекая меня в столовую.

— Да, начал. Посмотрите, уже прочитал вот до сих пор.

И я показал ему, что добрался почти до 160-й страницы.

— Браво! — воскликнул Друэ, предлагая мне перейти из столовой в кабинет. — Но главное не в том, чтобы все прочитать, друг мой, а понять, что прочел.

Я почесал ухо.

— Правильно, господин Жан Батист, — согласился я, — в книге есть многое, что мне непонятно, но я сказал себе: «Ну и пусть! Волноваться не стоит! То, что я не понимаю, мне объяснит господин Друэ».

— И ради этого ты пришел в Сент-Мену?

Я отрицательно замотал головой.

— Нет, господин Жан Батист, не ради этого, — серьезно ответил я. — Я пришел поблагодарить вас. Я понял, что после отца, давшего мне жизнь, после тети, вскормившей меня своим молоком, и после моего дяди, отдающего мне свой хлеб, тот человек, кому я обязан и буду обязанным больше всего на свете, это вы, господин Жан Батист; ведь, как пишет Руссо: «Человек родится дважды: первый раз для жизни физической, второй раз для жизни нравственной и умственной». А своей второй жизнью, господин Друэ, хочу сразу признаться в этом, я буду обязан вам. Не знаю, кем я стану, но с сегодняшнего утра я хочу стать хорошим человеком; однако кем бы я ни стал, если, конечно, сумею добиться успеха, я всегда буду вам благодарен за все.

Жан Батист с умилением смотрел на меня.

— У тебя доброе сердце, Рене, — сказал он, — и для такого мальчика, как ты, приятно что-либо сделать. Я тоже благодарю тебя за то, что ты понял меня. Так что я должен тебе объяснить?

— О господин Жан Батист, я сделал пометки! Вот, на странице сто сорок седьмой, господин Жан Жак пишет: «Если предположить, что евнухи необходимы, то я нахожу, что восточные народы очень глупо поступают, создавая их нарочно». Кто такой евнух?

Господин Друэ рассмеялся.

Потом он встал, подошел к небольшому книжному шкафу и, достав оттуда книгу, предложил:

— Найди слово «евнух» в словаре и сам поймешь.

Я отыскал слово и прочел определение, данное ему автором словаря; но даже в этом определении встречались одно слово и один титул, что я понимал не более, чем слово, толкование которого сейчас нашел. Слово это было «гарем», титул — «султан».

— Найди оба эти слова, — сказал мне г-н Жан Батист. — Лучше всего запоминаешь то, что дается не без труда.

Я нашел объяснение обоих слов.

— О господин Друэ, — сокрушенно заметил я, — какой же я невежда и как много должен узнать! Если бы вы были столь добры… — замялся я.

— Говори, — приказал Друэ.

— … одолжить мне эту книгу. Но вы никогда этого не сделаете.

— Почему же?

— Потому что она вам самому очень нужна.

— Я пользуюсь ей не чаще раза в год.

— Неужели вы знаете все, что в ней написано?

— Нет, не все, но многое из того, о чем трактует словарь.

— Вы такой образованный, господин Жан Батист.

— Ты ошибаешься, Рене, я невежда.

— О, хотел бы я быть таким невеждой, как вы!

— Тебе стоит лишь захотеть, Рене, и за два года ты узнаешь все, что знаю я, и даже больше.

— Господин Друэ, вы знаете латынь?

— Немного… А почему ты спрашиваешь?

— Потому, что на странице сто сорок восьмой есть две строчки латинских стихов, если я, конечно, не ошибаюсь, но я их не понимаю, и это меня очень огорчает.

Друэ взял книгу и сказал:

— В самом деле, это строчки из сатиры Ювенала:

Luctantur paucae; comedunt coliphia paucae
Vos lanam trahitis, calathisque peracta refertis vellera…[2]

— И что это значит? — спросил я.

— А значит вот что, — ответил Друэ и перевел:

Женщины редки атлеты, рубцами питаются редко;
Вы же прядете шерсть, наполняя мотками корзины…

Я опустил руки, в отчаянии поникнув головой.

— В чем дело? — спросил Друэ. — Что с тобой?

— Дело в том, что я сдаюсь, господин Друэ.

— Почему?

— Потому, что начиная с самого утра со мной говорят на непонятном языке не только книги, но даже вы сами.

— При чем тут я?

— При том! В переводе, что вы столь любезно для меня сделали, опять есть слово, которое я сегодня слышу впервые, а значит, тоже не понимаю…

— Какое?

— Вы сказали «женщины редки атлеты». А что такое «атлет»?

— Посмотри в словаре.

— Но ведь словарь не всегда будет у меня под рукой.

— Всегда, я дарю его тебе.

Я с изумлением взглянул на господина Друэ:

— Вы отдаете мне ваш словарь?

— Несомненно.

— И я смогу найти в нем все незнакомые слова?

— Друг мой, нет на свете словаря, где содержатся все слова, — улыбнулся Друэ. — Но этот все-таки один из самых полных. Возьми его, забирай с собой, он принадлежит тебе.

— Ах, господин Жан Батист! — воскликнул я. — Что я такого сделал для вас, что вы так ко мне добры?

— Ты явил мне жажду знаний, стремление стать человеком.

Друэ сидел; я стоял. Положив голову к нему на плечо и обняв за шею обеими руками, я расплакался.

— Плачь, дитя мое, это драгоценные слезы, — утешал он меня. — Я хотел бы, чтобы здесь оказался наставник Эмиля и видел твои слезы.

— А он еще жив? — спросил я.

— Нет, друг мой, умер десять лет назад.

— Он, конечно, прожил жизнь в богатстве и почете, а умер окруженный всеобщим восхищением?

— Он был беден и гоним. Священники сжигали его книги рукой палача; помилованный королем, он возвратился во Францию, но, по всей вероятности устав от неблагодарности современников, преследований и клеветы, устав наконец от жизни, застрелился.

— Хорошо, господин Друэ, еще раз прошу вас, извините меня, — сказал я, — но вы снова говорите со мной о непонятном.

— Увы, мой мальчик, это одно из благ твоего незнания. В то время как наука будет заполнять твой ум, в твое сердце будут закрадываться сомнения. Когда-нибудь ты узнаешь, что начиная с Прометея, прикованного к скале за то, что он похитил с небес огонь, до Жан Жака, зажегшего свой факел от того же огня, всем благодетелям человечества платили за их добрые дела ненавистью королей или неблагодарностью народов. Слепой Гомер питался подаянием; Сократ выпил цикуту; Христа распяли на кресте; Данте изгнали; Риенцо убили; Жанну д’Арк сожгли на площади в Руане; Савонаролу — на площади перед собором святого Марка; Христофор Колумб вышел из тюрьмы лишь для того, чтобы умереть от горя; Галилей отрекся от великой истины, которую провозгласил; Соломон де Ко умер в Бисетре; Кампанелла бежал во Францию после двадцати семи лет тюремного заключения; я еще не упомянул, к примеру, Катона, покончившего с собой в Утике, бросившись грудью на собственный меч; Везалия, умершего от голода на берегах Закинфа. Тебе незнакомы все эти имена, блаженный незнающий, и, наверное, я не прав, перечисляя их.

— Но, господин Друэ, раз такова награда за самопожертвование, почему еще находятся люди, отдающие себя другим? — спросил я.

— Они являют доказательство нашего божественного происхождения, — с восторгом, озарявшим его мужественное и честное лицо, ответил г-н Жан Батист. — Были, есть и всегда будут сильные сердца, доблестные души, которые, в отличие от низких умов, стремящихся к доходным местам, богатству, почестям, готовы принять изгнание, тюрьму, мученичество. Такие люди искупают в глазах Верховного Существа низость и падение других людей, и благодаря им мы избавлены от его гнева. Мы вступаем в такую эпоху, мой юный друг, когда, надеюсь, будут явлены отдельные примеры подобной самоотверженности; но на сегодня довольно философии, не надо перегружать ум в ущерб телу. Ты прошел пешком почти четыре льё и, наверное, устал; сейчас уже два часа, ты проголодался… Будешь обедать со мной?

Я отказался:

— Благодарю вас, господин Жан Батист, за честь, какую вы мне оказываете, но я не голоден и совсем не устал. Мне просто нужно побыть одному, чтобы подумать о всем том великом, о чем вы мне рассказали. Где-то я прочел, хотя точно не помню где, что хлеб насыщает тело, а слово — ум. Вы так обильно напитали мой ум, что мне кажется, будто я больше не чувствую тела. Я уношу ваш словарь и обещаю вам, он долго будет служить мне. Пусть Господь воздаст вам за тот свет, что вы пролили в мою душу!

— Да исполнится все, что ты желаешь! Ступай, мой мальчик, и скажи папаше Дешарму, что мы — Бийо, Гийом и я — через несколько дней приедем поохотиться.

— А я все это время буду читать, работать, думать; вы будете мной довольны, господин Жан Батист.

— Это прекрасно — читать, работать, думать, дитя мое, — ответил г-н Друэ. — Но не забывай, что приходит время, когда всего этого может оказаться недостаточно. Настает момент, когда необходимо действовать.

— Хорошо, господин Друэ, обещаю вам, что, когда бы ни настало это время — буду ли я еще ребенком или уже взрослым, — я стану действовать в меру сил, данных мне Богом.

Господин Друэ протянул мне руку; мне хотелось ее поцеловать, но я понял, что он этого не позволит. Я пожал ему руку и, прижимая к сердцу «Эмиля» и мой словарь, словно боясь, что они ускользнут от меня, с тяжелой от раздумий головой отправился обратно в Илет.

V. НЕЗНАКОМЕЦ.

Если меня спросят, почему приведенные мной слова ребенка, едва достигшего пятнадцати лет и не получившего никакого воспитания, не лишены были определенной поэзии, не были столь же заурядными, как могут быть слова маленького крестьянина моего возраста, я прежде всего отвечу, что эти мемуары написаны по памяти и в преклонном возрасте, поэтому я смог, ничего не меняя в мыслях, придать словам определенную форму, не соответствующую той, какую они имели в то время, когда были сказаны мною полвека назад.

К тому же не следует уравнивать ребенка, выросшего в лесах и одиночестве, с ребенком, выросшим в деревне или даже на ферме. В тени высоких деревьев, в шелесте листвы, в лучах солнца, пробивающихся сквозь ветви, живет поэзия, проникающая в поры и постепенно захватывающая ум, делая его возвышенным.

Эта постоянное зрелище прекрасной природы, что развертывает перед нами свои тенистые зеленые массивы, расстилает у нас под ногами мягкий и пестрый ковер лугов, где попало разматывает, словно клубки серебряных нитей, ручьи и реки под сенью низких ив и стройных тополей, — это зрелище не может не влиять на восприимчивую к воспитанию и разумную натуру; оно подготавливает ее к жизни, придает ей форму, обсеменяет ее; деревенская, грубая оболочка этой натуры подобна иссушенной земле, хранящей под бесплодной корой зародыши просторного и богатого хлебного поля, хотя снаружи они и незаметны; но наступит одна из чудесных, нежных весенних ночей, и наутро из-под земли пробьются всходы, а через неделю почву покроет будущая жатва.

Итак, я тоже был страдающей от жажды землей: она, чтобы быть оплодотворенной, ждала лишь небесных слез; с первыми каплями росы, окропившими меня, во мне стал прорастать целый мир мыслей, стремясь выбиться на свет и расцвести под лучами солнца.

Одно из первых впечатлений, пережитых мной, дает представление о пробудившихся во мне чувствах.

Справа от дороги, ведущей из Сент-Мену в Илет, между двумя деревьями высилось большое распятие. Следуя благочестивой привычке юности, я никогда не проходил мимо лика Христа, не поклонившись ему, хотя этот мой порыв был инстинктивным, а поклон машинальным; я и в этот раз снял шапку, но, вместо того чтобы сразу снова надеть ее и идти дальше, остановился и застыл с обнаженной головой перед святым ликом.

Я сделал так потому, что вспомнил слова г-на Жана Батиста: Иисус из-за своей преданности человечеству был назван в порядке хронологии четвертым мучеником.

Один из даров, полученных мной от природы — я сохранил его вплоть до старости, — великолепная память.

Хотя, кроме Иисуса, все другие имена, названные г-ном Друэ, были мне неизвестны, представляя собой лишь скопления букв, произносимых по-разному, и ничего не пробуждали в моей памяти, я припомнил — правда, они были лишены для меня смысла — три первых: Прометей, Гомер и Сократ. Кто были эти трое, чьи имена пережили века, дойдя и до нас? Как сказал г-н Друэ, объяснение всему я найду в словаре.

Зачем мне долго ждать, а не спросить об этом у того моего ученого и любезного «попутчика», кого я держал под мышкой и кто в любой час дня и ночи готов мне на все дать ответ?

По-прежнему держа шапку в руке, я перешел на другую сторону дороги и присел на тыльной стороне кювета, напротив распятия; положив книгу на колени, я раскрыл ее.

То, что я делал, было больше нежели обычная молитва, в этом жило какое-то душевное поклонение, которое, как мне казалось, более угодно Богу, чем слова, сказанные на любом из известных людям языков. Действительно, я сейчас попытаюсь проникнуть в одну из тайн его неисчерпаемой доброты — в тайну Самопожертвования!

Я отыскал имя «Прометей».

Через час я прочел статьи о десяти или двенадцати людях, чьи имена назвал г-н Друэ. Полной ясности в моем уме не возникло — до этого было еще далеко, но, по крайней мере, полоска света прорезала для меня тьму прошлого, от сотворения мира до наших дней и дуга огромной радуги перекинулась от одного горизонта к другому.

Эти люди еще не представляли собой всей истории, но тем не менее они были вехами, дающими возможность позднее познать ее. С этой минуты я в самом деле был уверен, что постигну историю, ибо я хотел этого и, даже будучи совершено неопытным в жизни, уже ощущал, что хотеть — значит мочь.

Я встал с края кювета, где сидел, вложив в сокровищницу своих знаний четырнадцать имен, еще утром неведомых мне; они, подобно новым звездам, засияли на небе, озаряя мою ночь.

Я подошел к распятию; мне показалось, что в этом лице, созданном волшебной кистью Леонардо да Винчи, но грубо скопированном каким-то безвестным художником, робким, как я, что в этом исхудалом теле с оцепеневшими от боли мускулами я все-таки нахожу небесное спокойствие Спасителя мира, Искупителя человечества; мне казалось, что эти губы, разверстые последним вздохом агонии, остаются открытыми, чтобы во веки веков повторять не только отдельным людям, но и целым народам слово «Надежда», и что кровавые капли, стекающие по его челу из-под тернового венца, были символической росой, которая на протяжении столетий орошала землю Франции, где, по словам г-на Жана Батиста, со дня на день должна была расцвести свобода.

Я перешел дорогу и поцеловал ступни распятого, прошептав:

— Кланяюсь тебе, царь Самопожертвования!

Я пошел дальше: перемена, произошедшая в моем уме, казалось, распространилась на всю природу. Не в первый раз я вглядывался в природу, но впервые по-настоящему ее увидел.

В нашей центральной Франции мало найдется пейзажей, столь же прекрасных, как тот, что открывается взгляду, когда подходишь к Аргоннскому лесу. Спуск в долину волшебно-красив; дорога внезапно и совершенно неожиданно ныряет вниз, и кажется, будто ты паришь над океаном зелени.

Волонтер девяносто второго года

На несколько минут я остановился, хотя десятки раз проходил здесь не задерживаясь.

Стоя на вершине дороги, я увидел двух путников: следуя за едущей шагом почтовой каретой, они пешком поднимались по крутому склону. Я смотрел, как они приближаются ко мне в последних лучах заходящего солнца, отбрасывающего на дорогу широкую красноватую полосу.

Почему я упорно, пристально вглядывался в них, особенно в того, кто был меньше ростом? Было ли это предчувствие? Или в том состоянии приподнятости, охватившей меня, все приобретало значительность, которой не могло иметь вчера и, наверное, не будет иметь завтра?

На вид путнику было лет пятьдесят пять; он был, как я уже сказал, среднего роста, ловкий, стремительный, жилистый; у него было подвижное, умное лицо, взгляд, полный огня; у него был тот мягкий цвет лица, что на лицах солдат оставляет пребывание в разных климатических условиях; на лбу проходил шрам от сабельного удара; его костюм, не мундир, имел тот особый покрой, что свойствен лишь военным: их даже в штатском не спутаешь с простыми смертными.

Его спутник — он был моложе, выше ростом и крепче — тоже явно принадлежал к армии; но сразу бросалась в глаза разница в их служебном положении.

Поскольку подъем они преодолели быстрее кареты, то остановились на верху склона в нескольких шагах от меня и обернулись, но не для того, чтобы полюбоваться пейзажем, а чтобы продолжить свой разговор и прибавить к словам — говорил тот, что был ниже ростом, — наглядные доказательства.

— Я не отказываюсь от своего утверждения, мой дорогой Тевено, — сказал он. — Если когда-нибудь враг вторгнется во Францию через Монмеди и Верден, встречать его надо будет здесь. Имея двадцать тысяч солдат, я берусь остановить тут продвижение восьмидесяти тысяч противника: Аргоннский лес — это Фермопилы Франции.

— Это возможно, если предположить, генерал, — ответил тот, кто, вероятно, был его адъютантом, — что две или три дороги, проходящие через лес, защищать столь же легко, как и эту. Очевидно, под перекрестным огнем двух батарей по шесть орудий в каждой этот проход станет неприступным.

— Через лес проходят лишь две дороги: та, которой мы двигались, ее называют илетской — по деревушке, что мы проезжали, — и дорога на Гранпре, прорезающая две трети леса. Обе идут из Вердена.

— Но я считал, что есть и третья.

— Какая же?

— Дорога на Шен-Попюлё.

— Я думаю, она не проходит через лес, а лишь огибает его. Впрочем, давайте спросим у форейтора.

Человек, названный генералом, обратился с вопросом к форейтору.

Но тот, покачав головой, ответил:

— Это не моя дорога. Я знаю только свою. Спросите меня, сколько на дороге из Сент-Мену в Клермон, а из Клермона в Сент-Мену деревьев, столбов, мостовых камней, я вам скажу, ведь за четверть века не прошло дня, чтобы я не проехал ее туда и обратно. А от остального увольте; обратитесь к тому, кто сведущ больше меня. Но подождите-ка, — прибавил он, указывая на меня, — если вы хотите получить надежные сведения, то вон племянник папаши Дешарма, он вам все расскажет, лес он знает так же, как я свою дорогу. Эй, Рене, милый мой, подойди-ка к господам, они хотят тебя кое о чем спросить.

Я подошел, зажав картуз в руке; звание и сама внешность путника внушали уважение.

— Друг мой, — сказал генерал, поняв, что я жду, когда он ко мне обратится, — мы хотели узнать, откуда начинается дорога на Шен-Попюлё, проходит ли она через лес или только огибает его.

— Она идет из Стене, сударь, огибает лес и заканчивается в Вонке, на берегу реки Эна.

— А та, что в Гранпре, она тоже пересекает реку?

— Реку Эр, сударь; она протекает через Клермон и Варенн, а в Сенюке впадает в Эну.

— Вот видите, Тевено. Однако, насколько я помню, Шен-Попюлё представляет собой довольно узкое ущелье, и остаюсь при своем мнении.

— Если господа закончили и желают подняться в карету, — предложил форейтор, — то лошади вполне отдохнули.

Форейтор открыл дверцу; но в тот миг, когда генерал поставил ногу на подножку, до нас донеслись громкие звуки колокола.

— Что это? — прислушался генерал.

— Набат! — вскричал я.

— Чистая правда, набат, — подтвердил форейтор.

— Наверное, пожар? — спросил адъютант.

— В деревне Илет, — ответил я. — Видите дым над деревьями?

И я немедленно бросился бежать в сторону деревни. Генерал что-то крикнул мне, но я не расслышал его слов: я бежал. Не успел я пробежать и ста шагов, как меня догнала и обогнула почтовая карета, которая во весь опор мчалась назад. Ясно, что генерал, движимый чувством человечности и полагая, что его присутствие может быть полезным, приказал повернуть карету. Каким бы хорошим бегуном я «ни был, карета обогнала меня, и я прибыл на место бедствия лишь через несколько минут после нее. Вся деревня сбежалась на пожар.

Генерал и его спутник, оказавшись перед лицом опасности, действовали как на поле боя и, взяв в свои руки командование, распоряжались тушением.

Огонь возник в мастерской каретника, когда хозяина и хозяйки дома не было, так что несчастье заметили лишь тогда, когда лопнули стекла и люди увидели, как из-под двери и из окон валит дым и выбивается пламя. Огонь, раздуваемый ветром, охватил сарай, заполненный стружкой и сухим деревом, и грозил перекинуться на соседний дом.

Как легко догадаться, никаких пожарных насосов в Илете не было; люди выстроились в цепочку и ведрами черпали воду из речки Бьесм.

Но этой помощи было мало.

— Надо сбить пламя! — крикнул генерал.

— Каким образом? — спросили помогавшие тушить пожар; они, признав в генерале привыкшего командовать человека, подчинялись ему не задумываясь.

— Хорошо, — ответил генерал. — Найдется ли среди вас смелый малый, кто влезет на крышу сарая и перерубит опорную балку? Балка, падая, потянет за собой крышу.

— Ну да, — послышался чей-то голос. — А тот, кто перерубит балку, рухнет вниз вместе с ней.

— Возможно, — сказал генерал твердым и спокойным голосом, — но пламя будет сбито, и все дома, что стоят под ветром, будут спасены.

В этот миг в моем мозгу молнией промелькнула мысль; я вспомнил фразу из «Эмиля»: «Молодой человек, обнаружь в своей работе руку мужчины! Учись сильною рукою владеть топором и пилой, научись обтесывать бревна, взбираться на кровлю…».

— Дайте мне топор! — крикнул я.

Обернувшись, я увидел топор, висевший на двери дома напротив. Я положил на деревянную скамью своего «Эмиля» и свой словарь, схватил топор и вбежал в прилегающий к сараю дом; жильцы уже начали спасать свои пожитки, готовясь к тому, что через полчаса дом охватит пламя.

Я быстро взбежал по лестнице и вылез на крышу через оконную раму на шарнирах. На крышу я залезал впервые; но, как я уже писал, мне много раз приходилось забираться на ветви деревьев, что были вдвое выше, и пройтись по коньку для меня было игрой.

В толпе воцарилась глубокая тишина; были слышны лишь свист ветра, колыхание пламени и стук обломков (они, разбрасывая миллионы искр, уносимых потоком воздуха, падали в огонь).

К несчастью, я стоял в этом потоке разреженного воздуха, и он относил искры на меня.

Нельзя было терять ни секунды; я чувствовал, что все взоры устремлены на меня, и решил лучше погибнуть, чем отказаться от взятого дела. Я начал разбивать черепицу вокруг того места, где хотел перерубить балку, затем оперся спиной о дымовую трубу соседнего дома и стал рубить балку примерно в метре от стены — этого места хватало моим ногам для опоры.

Я уже писал, что для своего возраста я был силен как двадцатипятилетний мужчина и умел ловко обращаться почти с любым столярным и плотницким инструментом: с каждым ударом мой топор все глубже врезался в балку; но и огонь яростно надвигался на меня.

Стена напротив (простая оштукатуренная стена из песчаника) под напором огня трескалась, и изо всех щелей Пробивалось пламя, начинавшее по ту сторону стены достигать основания стропил, поддерживавших кровлю.

Было очевидно, что стена скоро рухнет и, если вся крыша не обрушится одновременно с обоих концов, огонь с Невероятной быстротой будет распространяться от дома к дому, ведь огонь с горящей крыши переползет на ту, что еще не охватило пламя.

Работа моя спорилась; балка была разрублена почти до середины, но извивающиеся языки пламени, подхватываемые воздушным потоком, лизали мне лицо. В отдельные мгновения из-за недостатка воздуха у меня кружилась голова; тогда я отворачивался от огня, цепляясь за трубу, набирал в легкие более свежего воздуха и с новым рвением продолжал рубить балку. Между огнем и мной шла своего рода схватка, и меня распирало от гордости, что я, песчинка, борюсь против стихии.

Вдруг стена напротив обрушилась. Послышался страшный треск; балка, на три четверти надрубленная, не имея больше опоры на противоположном конце, подломилась и рухнула вниз, увлекая за собой все брусья, что крепились к ней. Следом провалилась крыша, и я повис над огненной бездной.

Волонтер девяносто второго года

Я успел отшвырнуть топор и обеими руками ухватился за трубу; на несколько секунд я исчез в клубах дыма и вихрях искр, взметнувшихся в небо, словно из жерла вулкана.

В этом огненном смерче я услышал громкий крик всей деревни: меня сочли погибшим.

Через секунду вопль ужаса сменился криком радости: я выплыл из облака дыма и пепла целым и невредимым — правда, волосы и брови были у меня опалены.

Я выбрался с крыши через чердачное окно, быстро сбежал по лестнице, опасаясь, что никогда не доберусь до свежего воздуха, поэтому, дойдя до выходной двери, чуть было не потерял сознание. Две сильные руки подхватили меня: это были руки генерала.

В то мгновение, когда я кинулся бежать к дому, он полюбопытствовал взглянуть, что за книгу я оставил на скамье.

— Юноше, сделавшему то, что сделал ты, и читающему «Эмиля», — сказал он, — не предлагают награды, ему говорят: «Ты будешь настоящим мужчиной» и обнимают.

И он прижал меня к груди и поцеловал. В эту секунду я увидел моего дядю: он бежал со всех ног, узнав об опасности, которой я добровольно себя подвергнул. Я вырвался из объятий генерала, подбежал к дяде и упал к нему на грудь. Вся деревня окружила нас, поздравляя меня: огонь был побежден и остатки деревни спасены.

Немного придя в себя, я поискал глазами двух незнакомцев, но увидел только почтовую карету — она быстро удалялась, поднимая тучи пыли. Генерал уехал, оставив для погорельцев двадцать луидоров; но напрасно я расспрашивал всех: никто не был с ним знаком, никто не знал даже его имени.

Я вернулся в свою комнатку (она, как читатель помнит, одновременно служила мне и мастерской), безмерно гордый тем, что исполнил высший, самый благородный, священный закон человечества — закон Самопожертвования!

VI. СЧАСТЛИВЦЫ ПРОШЛОГО И ПРЕТЕНДЕНТ НА БУДУЩЕЕ.

Когда наутро я перебирал в памяти вчерашние события, меня удивило, почти испугало то, как много может вместить один день.

Поэтому я стал думать, как бы упорядочить свой труд. По нескольким словам, вырвавшимся у г-на Друэ, и главным образом по тому волнению, что чувствуется в воздухе при приближении великих событий, я понимал: близко время, когда на смену спокойным дням учения придут дни действия.

Надо было разделить свой день на три части. Одну отдать умственным занятиям, вторую — ремеслу, в остальное время учиться владеть оружием.

Утренние часы я предназначал для умственного развития. Я заметил, что по утрам голова всегда ясная и новые понятия лучше запечатлеваются в мозгу, глубже врезаясь в память. Итак, читать и заниматься я буду с шести часов до одиннадцати.

С одиннадцати до трех часов дня я буду трудиться как столяр, изготовляя кое-какие вещи, буду делать их со всей тщательностью, с тем вкусом и тем изяществом, на какие только окажусь способен.

Наконец, с трех до четырех часов я буду упражняться в стрельбе и в гимнастике.

По вечерам стану снова обращаться к чтению и занятиям. Если ложиться в одиннадцать часов, то на сон у меня останется семь часов. Ровно столько и необходимо человеку.

Мой умственный труд был очень прост: с помощью словаря я читал «Эмиля». Каждый раз, встречая незнакомое историческое имя или непонятное слово, я обращался к словарю. Все, что считал самым важным, заносил в тетрадь для заметок.

Это требовало гораздо большего труда, чем регулярные занятия с учителем; поэтому знания, полученные столь мучительно, глубже запечатлеваются в памяти и, однажды усвоенные, уже не забываются.

Я вел свои тетради с величайшим старанием; это давалось мне тем легче, что у меня был очень красивый почерк. Если мне изменяла память, что случалось редко, я обращался к своим тетрадям: это была моя энциклопедия.

С того времени как столярная работа стала для меня больше чем простое ремесло и превратилась в искусство, я начал вкладывать в нее то рвение, что — я чувствовал это — переполняло мое сердце; то же рвение я вкладывал во все дела и с каждым днем делал явные успехи.

Что касается стрельбы из ружья, то в нем, как и в столярном искусстве, мне оставалось лишь совершенствоваться — я уже был неплохим стрелком, но, подобно другим лесным сторожам, стрелял только дробью. Я выучился стрелять пулями и достиг меткости, позволявшей мне сбить белку, перепрыгивающую с ветки на ветку, или подстрелить влет птицу, до которой дробь не долетала.

Дня через четыре после моего посещения Сент-Мену дядя получил письмо от г-на Друэ. В нем сообщалось, что он приедет с двумя своими друзьями в ближайшее воскресенье, то есть через день. Мне было адресовано несколько слов — поздравление с мужественным поступком. Слова, явно написанные от чистого сердца, растрогали меня. С нетерпением ждал я этого счастливого воскресенья.

В шесть утра приехали трое охотников. Господин Друэ обнял меня, двое других пожали мне руку. Я показал г-ну Друэ свои работы, рассказал о распорядке моего дня; он все одобрил. Правда, я выразил сожаление, что не могу без Денег раздобывать книги, не могу без учителя постигать латынь, а ведь она сильно меня интересовала.

— Почему у тебя нет денег? — спросил Жан Батист. — Кто тебе мешает их заработать?

— Разве я могу зарабатывать? — удивился я. — Каким образом?

— Своим рубанком.

— Но, господин Друэ, у меня нет заказчиков.

— Нет заказчиков? Я приведу тебе одного.

— Кого?

— Нового содержателя почты города Сент-Мену — Жана Батиста Друэ! Я хочу многое перестроить в доме, а поэтому потребуется сделать перегородки, обшивку. То, что устраивало папашу Друэ, мне не подходит. Завтра придешь в Сент-Мену, замеришь все и примешься за дело.

— Мне не хватит умения, чтобы взяться за такую работу, господин Друэ, — уныло ответил я.

— Ну, а если я считаю, что хватит?

— И кстати, мне будет стыдно брать с вас деньги.

— Ты говоришь это из гордости, Рене?

— Нет, господин Друэ, из дружбы, из благодарности — из всего что хотите, но только не из гордости, сохрани Бог!

— Выслушай меня внимательно, Рене. Если бы я был беден и нуждался в твоей работе, а ты сделал бы ее для меня бесплатно, это было бы милосердное деяние в глазах людей и похвальное в глазах Бога; но, хвала Небу, все обстоит иначе! Не будучи богатым, я все-таки способен оплатить руки, работающие на меня; следовательно, если я буду платить другому, то могу платить и тебе.

— Но будет ли то, что я сделаю вам, господин Жан Батист, выполнено так же хорошо, как это сможет другой?

— Даже лучше, уверяю тебя, поэтому не стыдись: приходи завтра, замерь все, а я заплачу тебе аванс. Когда закончишь работу, мастера ее оценят и я заплачу тебе ту цену, какую они назначат. Ну, что ты на это скажешь?

— Ничего, господин Друэ, скажу лишь, что вы слишком добры.

— Ты имеешь в виду «справедлив», хотя в наши несчастные времена справедливость встречается так редко, что люди называют ее добротой. Теперь перейдем к латыни.

— С латынью гораздо труднее.

— Почему?

— Потому, что у вас нет времени давать мне уроки! — рассмеялся я.

— Не считая того, что в латыни я не слишком силен. Но я нашел тебе учителя, не волнуйся.

— Правда?

— Да, это господин Фортен, кюре деревни Илет.

— Поскольку я буду зарабатывать деньги, то смогу платить за уроки, не так ли?

— Сомневаюсь, что он согласится брать с тебя деньги.

— Но я же буду получать их от вас, господин Друэ.

— Это другое дело: правительство не заплатит тебе за то, что ты будешь обшивать для меня стены, а аббат Фортен получает от него деньги за умственное, то есть светское, и духовное воспитание своих прихожан.

— Несмотря ни на что, мне хотелось бы быть в состоянии предложить ему плату…

— Именно к этому я и клоню. Ты сможешь предложить ему все что пожелаешь: сегодня буфет, который можно поставить в столовой; завтра — зайца, чтобы его потушить; послезавтра — куропатку, чтобы зажарить ее на вертеле; в любой другой день — кабаний окорок для засолки. Отец Фортен любит вкусные вещи и через год станет твоим должником.

— Как легко вы все улаживаете, господин Жан Батист!

— Я действую согласно праву, друг мой. Право — властелин мира, и всегда об этом помни. Бог и право тождественны. Когда-нибудь народы станут жить согласно праву и, следовательно, добьются справедливости, правосудия и свободы, ибо они будут жить по законам Бога, заключающим в себе все эти добродетели.

— Мне кажется, господин Друэ, что до тех пор у меня еще будет много свободного времени.

— Мы потратим его с пользой. Наступит время, мой юный друг, и оно не за горами, когда нация призовет всех своих детей; тогда она найдет место каждому по его склонностям и способностям; война — дело молодых, ты молод, а значит, станешь солдатом. В то время, хотя еще и сохранятся привилегии для дворян, права будут предоставлены и простым людям, заслужившим их. Солдат не будет обречен всю жизнь прозябать в нижних чинах; у него появится возможность стать офицером — капитаном, полковником, может быть, даже генералом. Следовательно, ты должен освоить две науки: первая, необходимая солдату, — это умение владеть холодным оружием (об обращении с ружьем я не говорю, это ты умеешь); вторая, необходимая офицеру, — это умение снять план. Так вот, я нашел тебе учителя фехтования и преподавателя геометрии. За шесть франков в месяц Бертран из деревни Илет — он служил учителем фехтования в моем полку — будет давать тебе по два урока фехтования в день: на шпагах и на эспадронах. Через год ты сможешь сразиться с любым противником. За то, что ты своим отличным почерком будешь копировать его чертежи, Матьё, землемер из Клермона, будет каждое воскресенье заниматься с тобой по два часа, и через три месяца ты научишься снимать планы. Что касается рисования, то тебе же не надо быть художником, и научиться рисовать ты можешь самостоятельно.

— Конечно, господин Друэ, я прочел в «Эмиле», что один лакей вбил себе в голову стать рисовальщиком и художником и через три года добился своего.

— На то, чего лакей добился за три года, у тебя уйдет шесть лет. Но слушай, вот план твоего воспитания: латынь — с аббатом Фортеном, одновременно с латинским языком ты изучишь историю, а все, что не узнаешь из латыни, прочтешь в книгах; фехтование — с Бертраном, геометрия — с Матьё. Ты вполне прилично сидишь верхом, чтобы за два месяца упражнений в манеже стать хорошим наездником. Кстати, у меня на почте в конюшне сорок лошадей, и они в твоем распоряжении. Теперь, когда мы обо всем договорились, а Бийо и Гийом уже приготовили завтрак, давайте сядем за стол и — на охоту!

Согласно нашей привычке, мы плотно позавтракали; охота тоже была удачной. Господин Друэ увидел, каких успехов в учении я достиг в его отсутствие, и поздравил меня.

За обедом разговор перешел на политику. Господин Гийом провел в Париже две недели и приехал переполненный новостями. Все, о чем он рассказывал, было для меня почти китайской грамотой, но благодаря г-ну Друэ я тем не менее кое-что понял.

Мария Антуанетта — я едва знал имя королевы, восседавшей на троне Франции, — стала еще более непопулярной, чем когда-либо раньше.

Господин Жан Батист коротко объяснил мне причины этого.

Мария Антуанетта, австриячка, дочь нашей заклятой врагини Марии Терезии, сначала была принята французами как символ мира, как залог согласия; но постепенно обнаружились ее приверженность к Австрии и неприязнь к Франции, что оттолкнуло от королевы сердца людей.

Союз Австрии с Францией на самом деле преследовал лишь одну цель: Мария Терезия льстила себя надеждой, что со временем Людовик XV сможет помочь ей снова вступить во владение теми провинциями, которые король Пруссии насильственно отторг из-под ее власти. Это желание доходило у нее до забвения собственного достоинства.

Госпожа Пуасон, ставшая маркизой де Помпадур, во всем влияла на короля; Мария Терезия унизилась до лести ей, в письмах называя маркизу своей кузиной!

Эта Пуасон, эта маркиза де Помпадур, эта «кузина» императрицы Марии Терезии не знала угрызений совести: ради сохранения своей власти, ради удовлетворения своей гордыни она продала бы Францию за звонкую монету точно так же, как продала себя…

Как бы там ни было, козни г-жи де Помпадур потерпели неудачу, благодаря влиянию, которое дочь короля мадам Аделаида оказывала на своего отца, Машо и д’Аржансона прогнали; маркиза едва не лишилась королевской милости.

Что касается Марии Антуанетты, то вплоть до 1778 года она не вмешивалась в дела государства: ими единолично управлял непреклонный Тюрго; однако Тюрго наконец пал и уступил место г-ну де Калонну, тому прелестному г-ну де Калонну, кто на все требования королевы отвечал:

— Если это возможно — значит, уже сделано, если невозможно, то будет сделано.

И, король, невзирая на нищету государства, покупает Сен-Клу; королева, невзирая на то что народ голодает, покупает Рамбуйе; г-жа Жюль де Полиньяк запускает лапу в государственную казну и сразу вынимает из нее пятьсот тысяч франков на приданое для своего новорожденного; Мария Антуанетта выбрасывает миллионы на прихоти своих фавориток, и по стране на этот счет ползут самые гнусные слухи.

Возможно, это были злобные наветы; но если клевету повторяют все, она становится хуже правды, что держат в тайне.

Господин де Калонн тоже пал, признав дефицит и произнеся при этом страшную остроту:

— Дефицит существует, это верно, но его можно восполнить.

— Чем? — спрашивает Франция.

— Злоупотреблениями, — отвечает министр.

Таким образом, поддерживать платежеспособность государства можно было лишь злоупотреблениями. Если их уничтожить, то государство обанкротится.

Поэтому королеве дали прозвище Госпожа Дефицит.

Министром, в свою очередь, назначается де Бриенн. Это человек королевы или, вернее, аббата де Вермона. Бриенн назначил аббата де Вермона учителем французского языка при королеве, а аббат сделал г-на де Бриенна министром.

Во время пребывания Гийома в Париже произошло падение де Бриенна. Оно было великолепно: именно так парижане провожают ненавистных министров.

Париж был иллюминирован в Бастилии, на Кур-ла-Рен, от Монмартра до Монружа, а несчастного архиепископа Сансского осыпали бранью и освистали, чучело его сожгли; самого же министра гнали камнями до заставы. Еще немного, и его, как святого Этьенна, забили бы камнями насмерть.

На его место министром был назначен г-н Неккер.

Рассказав мне, кто такие были Мария Терезия и Мария Антуанетта, г-н де Калонн, аббат де Вермон и г-н де Бриенн, Друэ объяснил мне, кем был г-н Неккер.

Господин Неккер, столь хвалимый в 1789 году, был женевец, банкир, заёмщик; правда, он сам погубил займы, обнародовав в своем отчете за 1781 год данные о нищете монархии. Однако распространился слух, что г-н Неккер, оказавшийся в столь же затруднительном положении, как и его предшественники, будет вынужден созвать Генеральные штаты. Это означало призвать весь народ к осуществлению его прав, разрешив людям составить свои жалобы, сформулировать свои наказы и избрать выборщиков.

Избрать выборщиков, сформулировать наказы, составить жалобы означало дать голос немому духу народов. Мир думал; Франция же вскоре заговорит.

Таковы были новости, столь радовавшие трех наших охотников.

«Кто собирает народ, тот толкает его на бунт», — говорил кардинал де Ретц. Итак, народ скоро соберется; что же из этого последует?

Несомненно, волнения.

В них два сословия должны были потерять все, учитывая, что волнения будут направлены против них. То были дворянство и духовенство — привилегированные сословия прошлого.

Одному сословию предстояло всего добиться в этих волнениях. Им был народ — претендент на будущее!

Три молодых человека расстались, пожав друг другу руки и пообещав, что, как бы ни развивались события, никакая людская сила их не разлучит, ведь они были едины в своих принципах.

Самое удивительное, что они сдержали слово.

VII. БЕРТРАН — ГОСПОДИН МАТЬЁ — АББАТ ФОРТЕН.

Легко понять, с каким жадным интересом я выслушивал все эти изречения, теории, объяснения, совсем для меня новые.

На другой день, как и было условлено накануне, я пришел в Сент-Мену, чтобы снять размеры перегородок и шкафов, которые хотел заказать мне г-н Друэ.

Он желал, чтобы они были дубовые, прочные, крепко сбитые; сроками он меня не ограничивал (лишь бы работа была сделана хорошо) и дал сто франков на покупку материала.

Я не решился заговорить с ним ни о моем будущем учителе фехтования Бертране, ни о моем будущем преподавателе геометрии Матьё, ни о моем будущем наставнике в латыни аббате Фортене.

Свои сто франков я завязал в носовой платок. Эту сумму, как я помню, составляли четыре луидора, малое экю, одна монета в пятнадцать су и одна в пять су.

Это была самая крупная сумма, какую до тех пор я когда-либо держал в руках. Боясь потерять деньги, я завязал их в одном углу носового платка; из страха потерять платок, я привязал другой его угол к петлице куртки.

Проходя через Илет, я увидел Бертрана на пороге его дома. Поздоровавшись с ним, я продолжал идти своей дорогой.

— Ты что такой гордый, Рене? — спросил он.

— Я гордый?! Чем может гордиться бедный малый, вроде меня, господин Бертран?

— Я считал, что нам есть о чем поговорить.

— Со мной? — покраснев, переспросил я.

— Ну да. Друэ сказал мне, возвращаясь вчера вечером в Сент-Мену, что ты намерен учиться фехтовать.

— Неужели он был так добр?! — вскричал я, подпрыгнув от радости. — Что же вы ему ответили, господин Бертран?

— Что лучшего и не желаю. Если Друэ о чем-нибудь просит, разве можно ему отказать?

— Но разве он вам также не сказал, господин Бертран, что у меня совсем мало денег?

— Дело не в деньгах. Я буду давать тебе уроки бесплатно и от чистого сердца. Он сказал, что ты можешь предложить шесть франков в месяц, это мне подходит: на табак и вино хватит.

— Когда мы начнем, господин Бертран? — спросил я, дрожа от радости.

— Когда хочешь, малыш. Если бы ты уже не отшагал семь льё, я бы сказал тебе: сейчас!

— О, да я ничуть не устал! Семь льё — это пустяк!

— Черт возьми, какой молодец! Тогда заходи в ригу.

Я последовал за г-ном Бертраном; он, действительно, привел меня в ригу — ее глинобитный пол служил отличной площадкой для состязаний.

Коснувшись рапиры, рука моя дрогнула от удовольствия. Урок продолжался час. Через час я уже мог принять боевую стойку, знал пять парадов и четко выполнял дегаже.

— На сегодня хватит, — сказал Бертран, уставший раньше меня. — Черт меня подери, малыш, я тебя поздравляю: ты твердо стоишь на ногах и у тебя крепкая рука! Год таких уроков, как этот, и я разрешу тебе сразиться с Сен-Жоржем.

— Кто такой Сен-Жорж, господин Бертран? — спросил я.

— Неужели ты не знаешь?

— Я ничего не знаю, господин Бертран.

— Так знай: Сен-Жорж — самый отчаянный боец среди тех, что когда-либо жили под куполом небес, понял теперь? Я лично его знал, ведь он часто появлялся в полку королевы, навещая одного из своих друзей, тот тоже был мулат, как и Сен-Жорж. Смотреть, как они фехтуют, было наслаждение… Однажды жандармский офицер из Прованского полка, конечно не зная, кто такой Сен-Жорж, поссорился с ним из-за пустяка и Сен-Жорж смертельно его оскорбил. Офицер назначил место встречи во рву, под крепостными стенами города. Сен-Жорж пришел на поединок с половником и ни за что не хотел брать какое-либо оружие. Понятное дело, Сен-Жорж осыпал противника ударами ручкой половника, а тот не нанес ему ни единого туше; жандарм вспотел, вследствие чего подхватил плеврит и едва не умер.

— Какой вы счастливый, господин Бертран, вы были солдатом и видели так много!

— Не говори, поездить пришлось порядком.

Я надел куртку, снятую перед уроком, и не без смущения признался:

— Господин Бертран, вы знаете, я смогу заплатить вам лишь в конце месяца.

— О чем ты? Мне уплатили за полгода вперед.

— Кто? — изумился я.

— Жан Батист. Он сказал, что должен тебе.

— Добрый господин Жан Батист, он еще и на такое способен. Значит, господин Бертран, я могу прийти завтра?

— Завтра, послезавтра, в любой день. Мне нравятся ученики, что вгрызаются в науку, а у тебя, малыш, по-моему, зубы крепкие.

— В какое время?

— Когда захочешь, мне ведь делать нечего.

— От четырех до пяти дня вас устроит?

— Я считал, что ты намерен брать два урока: на эспадронах и на шпагах.

— Я боюсь утомить вас, господин Бертран.

— Но я же сказал тебе, что мне делать нечего.

— Тогда утром в десять, а днем в пять, согласны?

— Идет.

— Вот увидите, я оправдаю ваши надежды.

— Я, черт возьми, не сомневаюсь в этом.

Домой я вернулся, чувствуя себя на верху блаженства.

На следующий день я взял деньги и отправился в Клермон, чтобы выбрать дуб у лесоторговца. По пути я встретил г-на Матьё, межевавшего земельный участок.

— Ты ко мне, Рене? — крикнул он.

— Нет, господин Матьё, я иду к папаше Рийе.

— Ты знаешь, что я жду тебя только в воскресенье?

— Вы ждете меня в воскресенье?

— Конечно. Утром Друэ прислал мне с форейтором записку, где пишет, что ты хочешь учиться снимать планы, а я должен тебя учить, и за это ты будешь копировать мои чертежи.

— И вы согласны, господин Матьё?

— Почему нет?

— Когда вы пришлете чертежи?

— Завтра по дороге в Сент-Мену я передам их тебе.

— Не забудьте их, господин Матьё, ведь я поверю в то, что вы так добры ко мне, лишь тогда, когда сам увижу чертежи.

— Хорошо, хорошо, ты славный парень. Я хочу, чтобы через полгода, если будешь много работать, ты научился снимать планы не хуже королевского инженера.

— Да сбудутся ваши слова, господин Матьё! — радостно ответил я.

Господин Матьё снова занялся своими мерными цепями и колышками, а я зашагал дальше.

За шестьдесят франков я купил весь необходимый мне материал; из ста франков, данных г-ном Жаном Батистом, у меня осталось сорок.

Возвращаясь через поле, я надеялся подстрелить пару куропаток и послать их аббату Фортену. Подстрелил я не только двух куропаток, но и зайца. И в тот же вечер отправил дичь почтенному аббату.

Наутро, когда я обстругивал стойки для шкафов г-на Жана Батиста, чья-то тень заслонила свет. Я поднял глаза: передо мной стоял аббат Фортен!

— О господин аббат, какая честь! — вскричал я. — Жаль, папаша Дешарм очень расстроится, что вы его не застали.

— Но ты же здесь, мой мальчик, а ты-то мне и нужен.

— Я?

— Да, я ведь пришел не к папаше Дешарму.

— К кому же?

— К тебе.

— Ко мне?!

— Конечно.

— Неужели я смогу чем-нибудь быть вам полезен?

— По крайней мере, ты сможешь доставить мне удовольствие.

— Какое же, господин аббат?

— Ты должен прийти ко мне и съесть вместе со мной твоего зайца и твоих куропаток.

— Как? Вы оказываете мне честь и приглашаете на обед, господин аббат?

— Ты же оказал мне честь, прислав дичь. Разумеется, если папаша Дешарм пожелает прийти с тобой, он будет желанным гостем. Мы обедаем в два часа, и не вздумай опаздывать: Маргарита тебе этого не простит.

— Но, господин аббат…

— В два часа, малыш, решено.

И аббат Фортен ушел, не желая больше ни о чем слышать. Приглашение было сделано так учтиво, что отказаться не было возможности; впрочем, я не сомневался, что и здесь не обошлось без г-на Друэ.

Папаша Дешарм ушел в обход, и нечего было рассчитывать, что до вечера он вернется. Поэтому мне предстояло одному нанести визит г-ну аббату Фортену, а главное — не заставить мадемуазель Маргариту ждать меня.

Я облачился в свой выходной костюм и без пяти минут два постучался в дом моего амфитриона. Он сам открыл дверь.

— Простите, господин аббат, — сказал я, смутившись тем, что доставил ему это неудобство.

— Пустяки, мой мальчик! — ответил он. — Я всего лишь бедный деревенский священник, а Маргарита не может быть сразу и у двери и у плиты. Кстати, о плите, у нее что-то там стряслось, правда, точно не знаю что.

— Неужели?

— Поэтому обедать мы будем только в три часа.

— Это небольшая беда, господин аббат.

— Ну-ка, скажи, чем мы займемся до этого?

— Чем вам будет угодно.

Он показал мне на стол, где уже были разложены листы бумаги и лежала раскрытая книга.

— Не провести ли нам небольшой урок латыни? Не ты ли всегда говорил, что латынь может быть полезна юноше, не скажу честолюбивому, но отважному, вроде тебя?

Меня захватило желание упасть на колени и поцеловать ему руки.

— Ах, господин аббат! — воскликнул я. — Вы встречались с моим покровителем, моим другом, кому после моих родителей я обязан всем, вы видели господина Друэ.

— Нет, не видел. Хотя… он прислал мне записку. Ну, малыш, за работу! Тебе уже пятнадцать, и надо наверстывать упущенное.

В первый день, до обеда, мы прошли пять склонений, потом сели за стол. Надо отдать должное мадемуазель Маргарите: она была превосходной кухаркой.

Во время обеда я приблизительно прикинул размеры двух угловых шкафчиков, что могли бы сделать буфет более изящным. Встав из-за стола, я убедился, что углы буфетного шкафа прямые, и молча дал себе слово исправить все недоделки, не замеченные торговцем мебели.

Мы условились, что каждый день, по возвращении из церкви, где г-н Фортен с восьми до девяти утра служил мессу без пения, я буду приходить к нему. Потом перейду улицу, чтобы фехтовать с Бертраном.

Надо сказать, что, когда я проходил по деревне Илет, все высыпали из домов и пожимали мне руку, но сильнее и проникновеннее жали мне руку те, кто жил на улице, где стоял сгоревший дом и сарай.

Каретник, жертва пожара, будучи человеком зажиточным, не захотел взять двадцать луидоров, оставленных ему незнакомцем; так как отослать их ему было нельзя — никто ведь не знал его имени, — аббат Фортен получил эти деньги для бедных прихожан.

В ближайшее воскресенье я пошел в Клермон, чтобы отнести г-ну Матьё копии чертежей (он, как и обещал, передал их мне, проезжая через Илет на следующее утро после того дня, когда я застал его за межевыми работами у края дороги). Как я уже писал, у меня был хороший почерк; кроме того, копируя чертежи, я очень старался, так что, по-моему, г-н Матьё остался мной весьма доволен. Он сразу же вручил мне циркуль, линейку и рейсфедер.

Сначала следовало изучить теорию; потом мы должны были перейти к съемке местности. Все это казалось мне чрезвычайно легким по той причине, что к учению я относился прямо-таки с невероятным усердием.

В субботу прискакал курьер, сообщивший, что завтра приедут на охоту граф де Дампьер, виконт де Мальми и несколько их друзей.

Вслед за ним, вечером, прибыл повар в крытой повозке с фарфоровой посудой и столовым серебром.

Наконец, в воскресенье утром, когда я собрался идти на урок геометрии, приехали молодые аристократы.

Я обычно сопровождал этих господ во всех предыдущих охотах; поэтому г-не де Дампьер, увидев, что я не в охотничьем костюме и хочу уходить, держа в руках вместо ружья мерные цепи, спросил:

— Неужели, Рене, ты сегодня не идешь с нами на охоту?

— Не могу принять эту честь, господин граф, — ответил я, — мне надо в Клермон.

— Хорошо! Разве ты не можешь пойти туда завтра, а сейчас остаться с нами?

— Это невозможно, господин граф, я много занимаюсь, и у меня свободно только воскресенье, чтобы брать уроки геометрии.

— Какого черта, малыш! Что ты выдумываешь? Ты вправду много занимаешься?

— Да, господин граф.

— И берешь уроки геометрии?

— Каждое воскресенье.

— И что еще изучаешь?

— Латынь, историю.

— Ну и геометрию…

— И геометрию.

— Зачем тебе латынь?

— Чтобы знать этот язык.

— А история?

— Чтобы постигнуть ее.

— Ну, а геометрия тут при чем?

— Я хочу научиться снимать планы.

— Разве тебе нужно знать все это, чтобы быть лесным сторожем, как твой дядя?

— Я не буду лесным сторожем, как мой дядя, господин граф.

— Тогда кем же ты станешь?

— Стану столяром, как Эмиль.

— Какой еще Эмиль?

— Эмиль Жан Жака… Или, если нация призовет, солдатом, как господин Друэ.

— Что ты подразумеваешь под нацией?

— Страну, Францию.

— Я полагал, что она называется королевством.

— Франция королевство уже очень давно, господин граф, поэтому кое-кто говорит, что ей пришло время называться нацией.

— И, чтобы быть солдатом нации, тебе необходимо уметь снимать планы?

— Солдату этого не требуется, но офицеру полезно уметь снимать планы.

— Но разве тебе не известно, что для получения офицерского звания надо быть дворянином?

— Да, сейчас это так, господин граф, но, вероятно, все изменится, когда я пойду в армию добровольцем.

— Слышите, Мальми, — повернулся г-н де Дампьер к виконту.

— Конечно, еще как слышу! — откликнулся виконт.

— И что вы на это скажете? — спросил де Дампьер.

— Скажу, что этот народ поистине сходит с ума, — ответил виконт.

Я сделал вид, будто ничего не слышал. Почтительно поклонившись благородным господам, я отправился к г-ну Матьё учиться снимать планы.

VIII. БАСТИЛИЯ ПАЛА! ДА ЗДРАВСТВУЕТ НАЦИЯ!

Легко представить, как быстро пролетали дни, столь четко организованные, до краев заполненные работой.

Через две недели аббат Фортен получил угловые шкафчики к своему буфету, а через три месяца я закончил столярные работы у г-на Друэ.

Мой труд оценили в пятьсот франков. Затраты на материал составили всего сто двадцать; у меня осталось триста восемьдесят франков, и я удостоился похвал мастеров, приглашенных оценить работу.

Один из них был из Варенна, звали его г-н Жербо. Среди прочих приятных вещей он сказал, что, если у меня когда-нибудь не будет работы, то стоит мне только обратиться к нему, и она всегда найдется.

Пока я работал, г-н Друэ авансом выплатил мне триста франков на закупку дерева, плату за уроки фехтования и покупку книг.

В числе этих книг были старый, сделанный Амио перевод Плутарха, «Общественный договор», «Философский словарь», сочинения Расина, Мольера, Корнеля и «Женитьба Фигаро». У меня оставалось еще двести франков — целое состояние.

Появился долгожданный указ Неккера о созыве Генеральных штатов. Впервые в истории великая нация, или великое королевство, как говорил г-н де Дампьер, допускала всех своих членов к осуществлению политических прав.

Когда вышел указ, люди прочли в нем следующие слова: «Все соберутся для участия в выборах, составят наказы, записав их в тетради, и вручат своим представителям»; Францию словно ударило электрическим током, а народ встрепенулся даже в самых отдаленных и безмолвных краях. Он считал себя навеки погребенным в могиле, но вдруг прозвучал голос, повелевший ему, словно Лазарю: «Встань и иди!».

Правда, и министры, так давно обещавшие созвать Генеральные штаты, и Неккер, созвавший их, полагали, что народ этим и ограничится.

Они рассчитывали, что народ встанет, пойдет, но будет хранить молчание.

Но сразу же прекрасно поняли, что ошиблись и что народ заговорит.

Первым криком этого «новорожденного» был едино-Душный, скорбный, жалобный стон. Уже давно он таился в сердцах, сдавливал грудь и требовал лишь одного — вырваться наружу.

Если терпение — добродетель, заслуживающая награды Небес, то за два столетия несчастный французский народ своим терпением сравнялся в этой добродетели с достоинствами первых христианских мучеников.

Солдаты, умирая от голода, умоляли маршала Виллара, объезжавшего их ряды:

— Panem nostrum quotidianum da nobis hodie[3].

— Вы не ели вчера, не ели сегодня, — отвечал маршал, — но завтра мы постараемся выдать половину суточного рациона.

И солдат, вместо завтрака совершавший переход, вечером ужинал песней.

«Так дальше продолжаться не может», — предупреждал в 1681 году Кольбер.

«Сегодня всему пришел конец из-за неразумия», — говорил Буагильбер в 1707 году.

«Дряхлая махина развалится при первом ударе», — утверждал Фенелон в 1709 году.

«Будь я подданным королевства, непременно взбунтовался бы», — заявлял регент в 1718 году.

В 1762 году Людовик XV охотился в Сенарском лесу; ему повстречался крестьянин, несший на плече гроб.

— Куда ты его несешь?

— В Брюнуа.

— Для мужчины или женщины?

— Для мужчины.

— От чего он умер?

— От голода.

Людовик XV продолжил охоту, приехал ночевать в Трианон и отужинал в Оленьем парке…

Итак, стон народа, подавляемый два столетия, прозвучал тем громче, что 1788 год был неурожайным: зимой стояли холода, весной начался голод; но даже умирающие терпеливо ждали, вздыхая:

— Генеральные штаты!

Мы собрались в мэрии Сент-Мену, чтобы составить наши наказы. Хороший почерк обеспечил мне место секретаря.

Затем приступили к выборам. Господин Друэ, Гийом и Бийо имели на них огромное влияние.

Господин де Дампьер баллотировался вместе с бедным деревенским священником; победил последний.

Одно событие опрокинуло все расчеты: г-н Неккер предоставил третьему сословию право иметь столько представителей, сколько их имели дворянство и духовенство, вместе взятые; но он надеялся, стремясь повлиять на выборы в городах (предчувствуя, что победят сторонники народа), на выборы в сельских местностях (там господствовали дворяне и знатное духовенство, собственники двух третей земли), где победа должна остаться за аристократами.

Какая ошибка! Шесть миллионов человек приняли участие в голосовании и назвали выборщиков-патриотов. Вследствие этого открытие Генеральных штатов, которое должно было состояться 27 апреля, перенесли на 4 мая.

Двор боялся и, сколько мог, оттягивал этот миг борьбы со страной. Взоры всей Франции были устремлены на Париж. Каждый час приносил нечто неожиданное.

Вскоре мы узнали следующее.

Двадцать девятого апреля был разграблен склад бумажного фабриканта Ревельона.

Пятого мая открылись Генеральные штаты. Во время шествия в Версаль короля приветствовали рукоплесканиями, королеву освистали.

Восьмого мая представители трех сословий разделились на две фракции: одну составила буржуазия, в другую вошли духовенство и дворянство.

Восемнадцатого июня представители третьего сословия объявили себя Национальным собранием.

Двадцать первого июня зал заседаний по приказу короля был закрыт.

Двадцать второго июня депутаты третьего сословия принесли клятву в зале для игры в мяч.

Эта клятва означала, что третье сословие объявило войну дворянству и духовенству; это была первая угроза монархии со стороны народа.

В этот момент наступило некое странное затишье; маленькие события замерли, если можно так выразиться, в ожидании события большого. Атмосфера в стране походила на грозовую, мрачную и тяжелую погоду, напоминала беспокойное видение, тяжелый сон, удушающий и лихорадочный кошмар.

Двенадцатого июля г-н Друэ не выдержал и уехал в Париж. В тот день отправили в отставку Неккера; в тот же день Камилл Демулен, выйдя из кафе Фуа, со шпагой в одной руке и с пистолетом в другой, вскочил на стол, призвал толпу к оружию и нацепил себе на шляпу зеленый лист.

До 15 июля мы не имели никаких известий о г-не Друэ.

Утром 15 июля г-да де Дампьер и де Мальми приехали на охоту, пригласив нескольких друзей из Клермона и Варенна, в том числе некоего шевалье де Куртемона, с кем мы еще встретимся.

Ясно, что охота было не главное; их цель заключалась в том, чтобы под любым предлогом собраться и обменяться парижскими новостями.

Господин де Дампьер располагал известиями из столицы за 13 июля. Париж был в огне. Двор находился в Версале под охраной немецких полков; ими командовал Безанваль, подчинявшийся старому маршалу де Брольи.

Театры не работали; отставка Неккера словно повергла общество в траур. Люди забрали из кабинета восковых фигур его бюст и бюст герцога Орлеанского, покрыли черным крепом и таскали их по Парижу. Процессия, вооружившись палками, шпагами, пистолетами и топорами, проследовала по улицам Сен-Мартен и Сент-Оноре, выйдя на Вандомскую площадь.

Здесь толпу ждал отряд солдат. Солдаты открыли огонь и рассеяли народ; они разбили бюст герцога и министра, убив при этом одного солдата французской гвардии, оказывавшего сопротивление.

Однако этим дело не ограничилось.

Господин Безанваль поставил на Елисейских полях швейцарцев и батарею из четырех пушек. Толпа хлынула в Тюильри: немец, принц де Ламбеск, во главе своих драгунов атаковал безобидных людей и верхом на коне первым въехал в сад Тюильри. Путь ему преградила баррикада из стульев; из-за этого укрытия в принца швыряли камни и бутылки. Драгуны открыли стрельбу. В этот момент принц заметил, что группа угрожающе настроенных парижан закрывает решетчатые ворота Тюильри, стремясь не выпустить его; он отдал приказ отходить и при отступлении раздавил одного человека копытами своего коня, а какого-то старика ранил ударом сабли.

После этого народ бросился в оружейные лавки и разграбил их.

На стенах Бастилии в боевой позиции стояли пушки; в тюрьму прислали подкрепление из швейцарцев.

Но охотники ничего больше не знали ни о ночи с 13 на 14 июля, ни о дне 14 июля.

Господин де Дампьер приказал, чтобы, если днем придут новые известия, присылали их к моему дяде.

В четыре часа охота закончилась, и мы вернулись домой. Нас ждал пышный обед, приготовленный, как обычно, приехавшим вместе с охотниками поваром. Сотрапезники, явно озабоченные, сели за стол. Разговор свелся к ряду предположений; все проклинали Национальное собрание, г-на Сиейеса, г-на Мирабо, г-на Байи, не понимая, чем можно объяснить отвагу и дерзость этих людей; охотники мечтали оказаться на месте г-на де Брезе, г-на Безанваля, г-на де Ламбеска и заявляли, что поступили бы более жестко, что, с их точки зрения, король был слишком мягок, королева слишком добра, ведь они не приказали швейцарцам заколоть штыками этих трех негодяев.

В шесть часов вечера слуга графа де Дампьера доставил депешу.

Она была датирована утром 14 июля.

В ночь с 13-го на 14-е народ взломал решетчатые ворота Дома инвалидов и захватил тридцать тысяч ружей.

Ударами молотов он разбил ворота Арсенала и выкатил на Ратушную площадь семь или восемь бочек пороха. На рассвете порох ро́здали народу: каждому, кто имел ружье, пороху досталось на пятьдесят выстрелов.

Двор призвал все иностранные полки, какими располагал. Королевский хорватский полк стоял в Шарантоне, полки Рейнаха и Дисбаха — в Севре, Нассау — в Версале, Салис-Самаде — в Исси, гусары Бершени — в Военной школе. Шатовьё, Эстергази, Ромер тоже находились вблизи Парижа. Господин де Лонэ (он знал о своей непопулярности, и по этой причине на него можно было положиться) обязался защищать Бастилию до последнего, пообещав, что скорее взорвет заодно с собой половину Парижа, чем сдаст крепость.

В этих новостях, как считали сотрапезники, была одна хорошая сторона — они позволяли надеяться, что в столице окажут отчаянное сопротивление народу.

Да и кто такой был этот народ, угрожавший им? Толпа изголодавшихся, необученных и неорганизованных людей: ее остановит первый пушечный выстрел, она разбежится при первой атаке кавалерии; разве этот сброд, эти мужланы смогут устоять против солдат, привычных к стрельбе, презирающих смерть?

Поэтому, прочитав адресованную ему депешу, граф де Дампьер попросил гостей наполнить бокалы и, подняв свой, провозгласил:

— За победу короля и истребление мятежников! Поддержите меня, господа!

— За победу короля и истребление мятежников! — хором подхватили гости.

Но не успели они поднести бокалы к губам, как со стороны раскаленной от жары пыльной дороги на Париж послышался громкий топот коня, скачущего галопом.

Радостно размахивая шляпой, украшенной трехцветной кокардой, всадник вихрем промчался мимо, крикнув дрожащим от восторга голосом г-ну де Дампьеру и его друзьям несколько слов, не менее страшных для них, чем начертанные огненными буквами слова, что Валтасар прочел на стене своего дворца:

— Бастилия пала! Да здравствует нация!

Этим всадником был г-н Жан Батист Друэ, во весь опор примчавшийся из столицы и спешивший сообщить друзьям в Варенне о победе народа над монархией.

Новость эта — он возвещал ее во всех городах и деревнях, через которые проезжал, — озаряла дорогу, словно огненный след.

Это был неистовый крик радости, вырвавшийся из глубин души Франции в день, когда пала Бастилия.

Среди книг, что в то время давал мне г-н Друэ, была одна — я отлично ее помню, — озаглавленная «Записки Ленге». Говоря о Бастилии, автор написал запомнившуюся мне фразу: «Она подавляла улицу Сент-Антуан!».

Весь мир слышал о Бастилии, этой крепости, давшей свое имя другим тюрьмам.

«Бастилия» и «тирания» были словами, которые могли найти себе место в словаре синонимов.

По всей Франции люди целовались, передавая друг другу святую весть.

Господин де Сегюр, наш посол в России — этой классической стране самовластья, — рассказывает, что видел, как два московских дворянина, плача от радости, обнимались и восклицали, подобно г-ну Друэ:

— Бастилия пала!

Но одна странность доказывала, сколь велика была ненависть к этим камням, соучастникам королевских преступлений: ведь это народ, которому никогда до Бастилии не было никакого дела — она была построена для дворян, но в случае необходимости служила тюрьмой для философов, — именно народ взял ее штурмом, разрушил, развеял по ветру, если так можно выразиться.

Может создаться впечатление, будто народ боялся, как бы Бастилия, вросшая корнями в землю, не выросла бы снова.

Уже стариком, я, кто в шестнадцать лет танцевал на развалинах Бастилии, прочитал прекрасную книгу о Революции. Ее написал Мишле.

Там рассказывается, как однажды в Версале, когда у г-жи де Помпадур находился Кенэ, врач Людовика XV, в комнату неожиданно вошел король, которого тот никак не ожидал в эту минуту. Кенэ побледнел, задрожал с ног до головы и поспешил уйти не столько из учтивости, сколько из страха. В коридоре он встретил г-жу дю Оссе.

— Бог мой! В чем дело? — воскликнула остроумная камеристка. — На вас лица нет, дорогой господин Кенэ!

— Вы спрашиваете, в чем дело, мадемуазель? В том, что в ту минуту, когда я совсем его не ждал, к маркизе вошел король.

— Поэтому вы так бледны и испуганы?

— Да, ибо каждый раз, увидев короля, я думаю: вот человек, кто, если ему придет каприз, может приказать отрубить мне голову и никто не вправе будет помешать этому, ни у кого даже подобная мысль не возникнет.

— Помилуйте! Король так добр! — возразила г-жа дю Оссе.

Но читатели согласятся, что для гражданина очень ненадежная гарантия, если каприз отрубить ему голову придет такому доброму королю.

В начале своего правления Калигула и Нерон тоже были такими добрыми. Подписывая свой первый приговор, Нерон произнес величественные слова: «Я хотел бы не уметь писать!».

Вот почему Сенека тогда успокаивал встревоженных людей и, подобно г-же дю Оссе, восклицал: «Император такой добрый!» Но этот такой добрый император отравил брата, выпустил кишки матери, задушил жену, убил любовницу, ударив ее ногой в живот, и заставил своего учителя Сенеку, чтобы он вскрыл вены.

Вы можете возразить: «Он обезумел».

Я отвечу: «Разве король Франции не может обезуметь, как и римский император?».

Вероятно, король был слишком добр для того, чтобы приказать без причины отрубить голову знакомому ему человеку; вместе с тем, этот добряк не отказывал в выдаче приказа о заточении без суда и следствия отцу, что хотел посадить в тюрьму сына; жене, что просила посадить мужа; католику, что добивался заключения протестанта.

Только г-н де Сен-Флорантен выдал 50 000 таких приказов о заточении в Бастилию. Не подумайте, что я ошибаюсь на три нуля, два или даже один и хочу сказать 50, 500 или 5000. Нет, ошибки нет, именно 50 000! Но и при этом короле, таком добром, что он не приказал отрубить голову Кенэ, и при его сыне, еще более добром, один человек, то есть создание, подверженное ошибкам и страстям, распоряжается свободой — бесценным даром, которым Бог наделил человека, — отправляя пятьдесят тысяч своих ближних в Бастилию.

Я всегда содрогался, подобно г-ну Кенэ, думая об этом кошмаре и о том, что комендантом Бастилии был сын де Ла Врийера, внук де Шатонёфа; эти трое, так же как монархи по божественному праву наследуют трон, сменяли ДРУГ друга во главе тюремного ведомства: Бастилия была их семейной вотчиной.

В Венеции были свинцовые кровли и колодцы; в Бастилии имелись карцеры, откуда заключенные выходили, если вообще выходили, без носа и ушей: их отгрызали крысы.

Но из Бастилии редко выходили на свободу. Попав в страшную крепость, человек, за кем захлопывалась тюремная дверь, оказывался не мертвецом, а — это гораздо ужаснее! — навеки забытым. Ваш лучший друг, ваш брат, ваш сын не смели о вас вспоминать, страшась, как бы их тоже не отправили в Бастилию.

В Бастилии люди переставали быть людьми, становясь номерами. Если узник заболевал, его исповедовали иезуиты; если умирал — они же хоронили его под вымышленным именем. Когда попытались узнать имя Железной маски, оказалось, что его звали Марчиали.

Нет, король не рубил голов: для этого он был слишком добр — он просто забывал о людях.

Вместо того чтобы умереть в одну минуту, в Бастилии агонизировали тридцать лет.

При Людовике XVI режим во всех тюрьмах смягчился, а в Бастилии, наоборот, ужесточился; при других королях в тюрьме забили окна, решетки и засовы стали вдвое крепче, ну а при Людовике XVI уничтожили сад и место прогулок вокруг башен. Конечно, их уничтожал не лично Людовик XVI, но он позволил это сделать, что абсолютно то же самое.

Поэтому обратите внимание на одно очень странное противоречие! В царствование Людовика XVI, когда Бастилия процветает и туда каждый день отправляют заключенных, вместе с тем увенчивают лаврами г-жу Легро, награждая ее премией добродетели за то, что она добилась освобождения Латюда.

Но, спрашивается, какой же премии должны быть удостоены Людовик XV и г-жа де Помпадур, засадившие Латюда в Бастилию?

Позорного столба истории!

Увы, месть народов поздно настигает монархов, если вообще настигает.

Мы уже писали, что не Людовик XVI лишил узников сада и места прогулок вокруг башен. Это сделал пресловутый, всеми ненавидимый де Лонэ, обещавший взорвать Бастилию.

В Бастилии все должности — от коменданта до простых надзирателей — покупались; все места, кроме камер узников, были доходными.

Комендант Бастилии получал шестьдесят тысяч ливров жалованья. А де Лонэ воровством добывал себе сто двадцать тысяч ливров в год, отбирая у заключенных дрова, чтобы отапливать свое жилище, и лишая их пищи, чтобы самому неплохо кормиться. Де Лонэ имел право беспошлинно ввозить в год сто бочек вина. Он продавал свое право трактирщику; тот выплачивал коменданту половину стоимости вина и поставлял в тюрьму вместо приличного вина жалкое пойло.

Господин де Лонэ имел любовниц, но был слишком скуп, чтобы им платить. Он приводил их к своим богатым заключенным; те с ними расплачивались, и сам он, офицер короля, кавалер ордена Святого Людовика, безвозмездно пользовался услугами дам.

Мы упоминали о саде в Бастилии, отнятом у заключенных. Это была горсточка земли, насыпанной на бастионе. Какой-то торговец цветами платил де Лонэ за эту землю сто франков в год, и за сто франков в год этот мерзавец лишал узников глотка свежего воздуха, что был для них жизнью, отнимал крохи дневного света, что еще отделял их от могильной тьмы.

Этот человек, кому тюрьма заменяла сердце, прекрасно чувствовал, что взятия Бастилии ему не пережить. Он заложил в подземелье, расположенное в центре крепости, сто тридцать пять бочек с порохом. При взрыве взлетевшая на воздух Бастилия сотрясла бы Париж, город был бы погребен под ее обломками. Де Лонэ поднес зажженный факел к запальному труту; служитель-инвалид схватил его за руку, два унтер-офицера направили на него штыки; де Лонэ схватил нож, но его вырвали у коменданта из рук.

Тогда он потребовал, чтобы его выпустили из Бастилии с воинскими почестями, но получил категорический отказ.

— По крайней мере, пусть гарантируют мне жизнь, — настаивал он.

Двое из победителей Бастилии, Юлен и Эли, от имени осаждавших крепость дали слово.

Юлен, богатырь ростом и силой, был часовщик из Женевы. Вероятно, его руки были слишком грубы для того, чтобы возиться со множеством крохотных деталей, составляющих часовой механизм; он пошел в услужение, продвинулся там и стал у маркиза де Конфлана слугой в охотничьей ливрее, ездившим на запятках кареты. Когда он получил эту должность, его облачили в какую-то причудливую, но великолепную венгерку; народ принимал его за генерала или, по крайней мере, за высшего офицера. Но под ливреей билось благородное сердце; Юлен стал, как мы знаем, одним из тех, кто взял Бастилию.

Эли был офицер, выслужившийся из рядовых. Служил он в знаменитом драгунском полку королевы. Сначала он вышел из дома с ружьем в руках, но в штатском; народ, видя Эли в этом костюме, не решался последовать за ним; тогда Эли вернулся домой, облачился в мундир сержанта, и люди перестали сомневаться.

Марсо, один из самых безупречных героев Революции — его, склоненного над трупом Борепера, мы снова увидим в Вердене, — получил боевое крещение под началом Эли и ворвался в Бастилию среди первых.

Итак, Юлен и Эли от имени осаждающих обещали коменданту сохранить ему жизнь. Надо было доставить его в ратушу, где образовалось некое подобие временной власти. Если бы де Лонэ задержали в крепости еще минут на десять, толпа растерзала бы его на месте.

Пока народ упорно набрасывался на гранитные плиты и дубовые ворота, разбивал каменные фигуры двух рабов, поддерживавших циферблат настенных тюремных часов, и высаживал двери камер, освобождая узников, Эли и Юлен увели де Лонэ, прикрывая его своими телами.

Но уже в воротах коменданта опознали. Он шел с обнаженной головой; Юлен, рискуя подвергнуться нападению толпы, надвинул ему на голову свою шляпу.

На улице Сент-Антуан пришлось выдержать настоящее сражение. Все жители этого рабочего предместья (у них тогда не было той славы, какую они завоевали в 92-м году и сохранили до сих пор), обитатели кварталов Сен-Поль и Кюльтюр-Сент-Катрин, знали пленника в лицо.

Издалека подошли люди, не принимавшие участия в штурме; эти, более трусливые, оказались, как водится, самыми жестокими. Они хотели перебить пленных.

Из трех несчастных, которых конвоировали победители, одного убили на улице Турнель, второго прикончили на набережной; оставался де Лонэ, защищаемый Юленом и Эли.

Эли — он был менее силен, чем Юлен, — увлек за собой людской поток. Юлен остался один; он хотел сдержать слово. Даже Геркулесу пришлось бы отказаться от этого.

Под аркадой Сен-Жан он едва не потерял своего подзащитного, но сверхчеловеческим усилием рассек толпу и вновь оказался рядом с ним. Он все-таки сумел довести де Лонэ до первой ступеньки крыльца, но споткнулся; дважды его сбивали с ног, но оба раза он поднимался; когда Юлен упал в третий раз, де Лонэ исчез. Оглядываясь во все стороны, Юлен искал его в разгоряченной, громко орущей толпе и… нашел: голова де Лонэ была насажена на пику.

Эту голову Юлен и хотел спасти, рискуя собственной.

Тем временем толпа освободила узников Бастилии. Их было девять.

Один из них, увидев, как рушится дверь темницы, подумал, что пришли его убивать. Схватив скамью, он решил защищаться, но ему кричали:

— Свобода! Ты свободен! Свободен!

Совершенно растерянный, он переходил из рук в руки; узника чуть не задушили в объятиях.

Другой, с болезненно-бледным лицом и неподвижными глазами, стоял и ждал; длинная белоснежная борода доходила ему до пояса. Узника легко было принять за привидение. Победители объявили, что он свободен.

Но узник, ничего не соображая, спросил:

— Как здоровье короля Людовика Пятнадцатого?

Людовик XV умер пятнадцать лет тому назад. Сколько же времени заключенный провел в Бастилии?

Ему задали этот вопрос.

— Не знаю, — ответил он.

— Кто вы?

— Я первый в необъятности.

Он сошел с ума.

Под лестницей, в углублении, похожем на могилу, обнаружили два скелета.

Кто они? Или, вернее, кем были? Узнать это так и не удалось. Дюжина рабочих благоговейно унесла на носилках останки несчастных и погребла их в приходе Сен-Поль.

Все жаждали видеть Бастилию; на всеобщее обозрение выставили лестницу Латюда — это необыкновенное чудо терпения, труда и изобретательности.

Целый месяц в этом древнем логове королей толпился народ; люди не верили, что смогут осмотреть до конца тюрьму.

Посетителям слышались стенания, вздохи; прошел слух, будто в Бастилии есть подземелья, о существовании которых было известно одному коменданту: там страдальцы-узники медленно умирали от голода. Эти стенания и вздохи были эхом вздохов и стонов прошедших четырех веков.

* * *

Снести старую крепость поручили городскому архитектору гражданину Паллуа. Из ее самых неповрежденных камней он построил восемьдесят шесть моделей Бастилии, которые разослал в восемьдесят шесть департаментов.

Остальные камни пошли на сооружение моста Революции, напротив которого Людовику XVI отрубили голову.

IX. ПОСЛЕДНЯЯ ОХОТА ГЕРЦОГА ЭНГИЕНСКОГО.

Слухи о неведомых подземельях, о забытых узниках долго будоражили Париж. У Парижа словно гора с плеч свалилась, а город никак не мог привыкнуть к этой легкости.

Потом сострадание сменилось страхом. Действительно ли удалось окончательно избежать катастрофы, которой де Лонэ угрожал парижанам? Поговаривали, будто из подземелий Бастилии ведут ходы в подвалы Венсенского замка, что через эти подземные ходы заложили запасы пороха под все предместье Сент-Антуан и оно как-нибудь утром сможет взлететь на воздух.

В этих слухах было и нечто хорошее: они отвлекали умы от надвигающегося голода. Немногие поля — их еще надеялись убрать в окрестностях Парижа — вытоптали полки, призванные на помощь королю.

Фуллон заявил:

— Если у французов нет хлеба, пусть едят сено: мои лошади жрут его вовсю!

Как бы там ни было, Фуллон искупил эту свою фразу смертью. Его голову, набив рот сеном, таскали по Парижу на острие пики. Но, увы, народу грозило, что у него не останется даже того крайнего средства от голода, какое рекомендовал Фуллон.

Из Парижа страх перекинулся на провинцию.

Фуллон, как утверждали, изрек еще и такую кощунственную фразу:

— Надо выкосить Францию!

Повсюду ползли слухи, что по ночам собираются шайки разбойников и выкашивают недозревшие хлеба; в ночной тьме люди видели, как разбойники предаются своему нечестивому делу.

Мэрия Суасона прислала в Национальное собрание паническое письмо: в нем сообщалось, что в окрестностях, примерно в десяти местах, скошены все хлеба, а жнецы смерти объединились и движутся на город. Суасон молил о помощи.

Послали тысячу солдат; делая в день по двенадцать льё, в три перехода они добрались до города, но обнаружить там разбойников не смогли. Все равно люди верили в их существование, ибо видели десять, двадцать, сто разбойников. Среди этих упорных, хотя и ложных новостей распространилась одна, оказавшаяся вполне правдивой.

Некий сеньор во Франш-Конте, прослышав, что де Лонэ хотел взорвать Бастилию, решил по мере своих сил осуществить то, что не удалось сделать пособнику короля. Он объявил, что в честь взятия Бастилии даст торжественный обед, куда пригласил всех: буржуа, крестьян, рабочих, ремесленников, солдат.

В те голодные времена, когда одна-две унции хлеба в день составляли пропитание множества несчастных, добрый обед был общественным благодеянием. На приглашение сеньора откликнулось примерно человек пятьсот; в разгар праздника взорвалась мина, усеяв равнину на пол-льё вокруг окровавленными руками и ногами.

Этого дворянина звали Мемме де Кэнси; он затем пробрался в Швейцарию и избежал наказания. Позднее он вернулся во Францию и, поскольку был членом парламента, подал туда жалобу и его оправдали.

Но между народом и дворянством разверзлась пропасть. Несчастного графа де Ан — тот был абсолютно неспособен на такие злодеяния — обвинили в том, будто он заодно с г-ном Мемме де Кэнси.

Спустя несколько дней после взрыва мины граф оказался в Нёвиль-лё-Поне; его стали оскорблять простолюдины, обвиняя в том, будто он сказал, что при случае поступит так же, как и г-н Мемме де Кэнси. Граф едва успел вскочить на коня и умчаться во весь опор.

Позднее, когда он спускался вниз из Даммартен-ла-Планшетта, именно человек из Нёвиль-лё-Пона первым выстрелил в него.

У нас, как и повсюду, тоже царил страх. Однажды утром мой дядя, к великому его удивлению, узрел курьера, привезшего депешу о том, что особы королевского двора завтра приедут на охоту.

Они не появлялись в наших краях два года.

Это случилось 18 июля, через четыре дня после взятия Бастилии. На рассвете 19 июля приехала прислуга; как обычно, поставили шатер.

В восемь часов явились знатные охотники: принц де Конде и герцог Энгиенский, г-н де Водрёй и г-н де Брольи. Все четверо прибыли в одной карете. Их приезд тем сильнее удивил моего дядю, что в это время года не охотились: из-за слишком густой листвы в лесу стрелять было трудно.

Принц де Конде пояснил, что ему хотелось бы подстрелить косулю, а здесь он проездом: король, в предвидении возможной войны, поручил ему посетить Верден и проверить состояние крепостных стен города.

Поэтому курьера отправили в Клермон заказать смену лошадей и распорядились, чтобы к пяти часам вечера они были запряжены в две дорожные кареты. Ничего удивительного во всем этом не было.

Вельможи вспомнили о прекрасных охотах, коим предавались в Аргоннском лесу, и, хотя сейчас и не был сезон, пожелали устроить еще одну — ведь они же хозяева жизни.

Герцог Энгиенский просил меня сопровождать его. В тот день я распрощался со всеми уроками и, взяв подаренное им ружье, отправился вместе с ним на охоту.

Герцогу тогда исполнилось всего восемнадцать лет; следовательно, он был ненамного старше меня, и этому равенству в возрасте я, вероятно, был обязан его благожелательным отношением ко мне. Я обратил внимание, что герцог, хотя и был приветлив как всегда, выглядел очень грустным.

Он нашел, что я возмужал, и, кроме того, заинтересовался некоторыми подробностями моего воспитания, так как я стал изъясняться с большей легкостью, иногда даже не без изящества.

Я ему рассказал, почему «Эмиль» Жан Жака лег в основу моего воспитания и в чем оно заключается.

Когда я упомянул о г-не Друэ, он осведомился, не содержатель ли это почты из Сент-Мену. И, получив утвердительный ответ, заметил:

— Он слывет пылким патриотом.

Я пояснил, что в наших краях именно от г-на Друэ узнали о взятии Бастилии.

В этот момент вспугнули косулю, и по лаю собак я угадал, что она пробежит совсем близко от нас.

— Монсеньер, приготовьтесь, сейчас мимо побежит косуля, — сказал я.

И действительно, через две секунды косуля перебежала дорогу шагах в тридцати от герцога.

Но он даже не вскинул к плечу ружья; казалось, он ее совсем не заметил и озабочен чем-то бо́льшим, нежели охота. Потом он стал расспрашивать о том, как в наших краях настроены дворянство и народ.

Я сказал, что народ очень любит короля (это была правда), но к дворянству простые люди питают глубокую ненависть (это тоже было правдой).

Он сел и вытер носовым платком вспотевший лоб: совершенно ясно, что пот выступил от волнения, а не от усталости.

Я с удивлением смотрел на него.

— Простите, господин герцог, — обратился я к нему, — но я слышал, как его высочество принц де Конде говорил, будто вы едете инспектировать Верден, потому что нам, вероятно, предстоит воевать.

Он пристально смотрел на меня, желая понять, к чему я клоню.

— Простите мой вопрос, господин герцог, но возможна ли война? — повторил я.

— Весьма вероятна, — ответил он, не сводя с меня глаз. — Но почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Потому что в случае войны я медлить не стану.

— Понятно, ты же говорил мне, что учишься фехтовать и снимать планы. Значит, если будет война, ты пойдешь добровольцем?

— Если Франция окажется в опасности, да. Если начнется война, каждый, кто способен держать ружье, должен устремиться на защиту нации.

— А ты способен не только держать, но и с честью носить ружье?

— Конечно, монсеньер, — улыбнулся я. — Благодаря прекрасному подарку вашего высочества я научился стрелять довольно прилично, и, попадись мне на мушку пруссак или австриец, им, по-моему, придется пережить неприятные минуты.

— Ты думаешь?

— Конечно! Я в этом уверен. Пруссак или австриец будут покрупнее вон того вяхиря… Сейчас вы сами убедитесь.

И я показал герцогу вяхиря, устроившегося на сухой ветке на макушке дуба, шагах в трехстах от нас.

— Ты с ума сошел! — воскликнул герцог. — Эта птица в три раза дальше, чем достигает выстрел из ружья.

— Если стрелять дробью, монсеньер, а не пулями.

— Твое ружье заряжено пулей?

— Да, ваша светлость, теперь я стреляю только пулями.

— И считаешь, что подстрелишь голубя?

— Уверен.

Я сгорал от желания доказать герцогу, что подаренное им ружье попало в надежные руки, и прицелился с величайшим старанием. Герцог, желая взглянуть, сдержу ли я свое обещание, приподнялся, облокотившись на руку и на одно колено. Прозвучал выстрел — птица камнем рухнула вниз.

Герцог хотел было встать и подойти к ней.

— Не беспокойтесь, монсеньер, — остановил я его, — я сам схожу за ней.

Я пошел за вяхирем и принес его герцогу. Голубь был прострелен навылет.

— Ты прав, — сказал принц с каким-то странным выражением лица, — будь это пруссак или австриец, ты не промахнулся бы. Ну, пойдем, Рене, продолжим охоту.

С этой минуты герцог больше не проронил ни слова и, казалось, задумался еще глубже.

В четыре часа мы вернулись в хижину папаши Дешарма. Вельможи отобедали в шатре. В пять часов из Клермона пригнали лошадей и впрягли их в карету. Господа, оставив, по обыкновению, двадцать пять луидоров для лесных сторожей, сели в экипаж. Герцог Энгиенский подошел ко мне и сказал:

— Рене, я очень хотел бы чем-нибудь тебе помочь, ибо ты мне нравишься. Но с такими мыслями, какие ты мне высказал сегодня, ты не нуждаешься в покровителе и сам пробьешь себе дорогу в жизни. Впрочем, в тот день, когда я смогу быть тебе полезным, мое покровительство, вероятно, будет недорого стоить, — со вздохом прибавил он. — Во всяком случае, надеюсь, что ты, как бы ни сложилась жизнь, всегда будешь вспоминать обо мне с удовольствием.

— И с благодарностью, монсеньер, — ответил я, склонившись в поклоне.

— Этого я от тебя не требую. Прощай, мой милый!

Меня поразил тон, каким герцог произнес слово «прощай».

— Разве ваше высочество не будет проезжать здесь обратно? — спросил я.

— Вероятно, нет, — сказал он. — Нам предстоит долгая поездка по границам, и, Бог знает, выпадет ли мне когда-нибудь счастье снова вернуться на охоту в этот прекрасный лес!

— Что ты там мешкаешь, Анри? — спросил принц де Конде.

— Ничего, отец, — откликнулся герцог, — я просто говорю с этим парнем.

И, в последний раз махнув мне рукой, он занял место в карете рядом с отцом.

Лошади умчались галопом.

С тяжелым сердцем стоял я на том месте, где со мной беседовал герцог. Меня словно охватило предчувствие тех страшных обстоятельств, при которых мне снова довелось с ним встретиться.

На следующее утро, когда я брал у Бертрана урок фехтования на саблях, приехал г-н Друэ; я собрался было повесить саблю на стену.

— Я тебе мешать не буду, — сказал он, — а займу место Бертрана. Я не прочь узнать, насколько ты силен.

— Помилуйте, господин Жан Батист! — возразил я. — Я ни за что не посмею драться с вами.

— Не упрямься! Становись в позицию — и смелее в бой!

Я занял боевую стойку, но ограничивался защитой.

— Эй, ты что делаешь? — кричал Бертран, ревниво жаждущий показать все мои таланты. — Не стой, как пень, нападай! Наноси удары справа, прямые по руке!

— По-моему, малыш меня бережет, Бог меня прости, — рассмеялся г-н Друэ.

— Рене, если через минуту ты не нанесешь господину Друэ три укола, твоей ноги больше не будет в моем доме и можешь искать кого угодно, чтобы брать у него уроки, понял? — пригрозил мне Бертран.

— Рене, если ты будешь меня щадить, заявляю тебе, что сочту это оскорблением и поссорюсь с тобой, — предупредил меня г-н Друэ.

И, сказав это, молниеносно нанес мне такой сильный удар по руке, что я едва не выронил из рук саблю.

— Значит, господин Друэ, вам угодно драться со мной всерьез? — спросил я.

— Угодно, черт возьми, угодно! Вперед, сражайся от души!

— Рене, не посрами учителя, — попросил Бертран.

Я воспользовался его уроками. Показав всю свою ловкость, силу и проворство, я меньше чем за минуту нанес г-ну Друэ три укола.

Бертран кричал «Браво!», но г-н Друэ кричал «Браво!» еще громче.

— Прекрасно! — воскликнул он. — Одно удовольствие учить такого молодца, умеющего пользоваться данными ему уроками.

Потом, повернувшись к Бертрану, он сказал:

— Теперь поговорим о том, что привело меня к тебе.

Я хотел незаметно удалиться.

— Постой! Ты нам не помешаешь, — обратился он ко мне. — Раз ты один из нас, тебе полезно послушать, что я сейчас скажу Бертрану.

Как и Париж, все города нашей провинции создавали отряды национальной гвардии. Пример подал Шалон, Сент-Мену последовал за ним. Господин Друэ стал командиром отряда; он приехал просить Бертрана быть его заместителем и выяснить, сколько людей Илет может направить в гвардию.

Создание отрядов национальной гвардии было вызвано в основном слухами о грабежах, известиями о скошенных недозрелых хлебах; за неделю вооружилась вся Франция. Ежедневно в Национальное собрание прибывало с десяток курьеров; все это не пугало Собрание, ведь в его распоряжении оказывалось более миллиона вооруженных людей.

Друэ и Бертран обошли деревню Илет, завербовав двадцать человек.

Егеря Аргоннского леса создали отдельный отряд. Они сформировали некое подобие бригады и командиром назначили папашу Дешарма.

Я пожелал войти во взвод г-на Бертрана, то есть служить в роте г-на Друэ. Тот подвез меня до хижины папаши Дешарма. По дороге он расспрашивал меня о вчерашнем визите охотников.

— Почему же я не видел, как вельможи едут обратно? — спросил г-н Друэ.

— Потому что они поехали в Верден, — объяснил я.

— Тогда почему они не взяли у меня лошадей?

— Предпочли нанять их в Клермоне.

— Гм! А ты не знаешь, кто еще сопровождал принца де Конде и герцога Энгиенского? — подумав, спросил он.

— Я слышал имена господина де Водрёя и господина де Брольи.

— Все понятно, — сказал он. — Рене, они не едут инспектировать Верден. Они бегут, эмигрируют, бросают короля и покидают Францию. За границей они начнут плести интриги, может быть, натравливать на нас чужеземцев и попытаются вернуться назад вместе с ними.

Мне сразу вспомнилась грусть герцога Энгиенского. Я припомнил, как выразительно он посмотрел на меня, когда я сказал, что в австрийца или пруссака попасть легче, чем в голубя; наконец, я вспомнил его последние слова, сказанные мне на прощание:

«Надеюсь, ты всегда будешь вспоминать обо мне с удовольствием».

Бедный герцог! Он покидал Францию, этим и объяснялась его печаль.

— Пусть они все убираются, — тихо сказал г-н Друэ, — мы их выпустим всех до единого, пусть лучше враги будут вне дома, а не у тебя под боком. Но пусть король или королева не пытаются последовать за ними, это им не сойдет так мирно!.. — прибавил он сквозь зубы.

X. РАЗБОЙНИКИ.

Наша национальная гвардия, особенно в первое время, представляла собой забавное зрелище. Примерно треть гвардейцев была снабжена ружьями; вторая треть была вооружена косами; остальные располагали вилами и даже прокаленными на огне палками.

Позднее мы выковали пики и вооружили ими тех, кому не хватило ружей. Но и в таком виде национальная гвардия горела энтузиазмом: не нашлось бы в ней такого человека, кто, получив приказ, не пошел бы на Париж.

Самым удивительным у гвардейцев была та естественность, с какой они составляли батальоны, выраставшие словно из-под земли. Свободе, тогда еще совсем юной, достаточно было коснуться стопой земли, чтобы взошел этот грозный урожай людей.

Именно в тот священный 1789-й год все во Франции стали солдатами; после 14 июля каждый француз рождался на свет уже с зубами, чтобы скусывать ими патроны. И кроме того, в стране царило то ненарушимое веселье, что очень нравилось Цезарю; он приказал назвать свой галльский легион «Легионом Жаворонка», ибо галлы не знали усталости и всегда распевали песни.

Позже родилось другое чувство, до тех пор неведомое и присущее только свободным народам, — чувство братства; греки и римляне сохраняли его, когда жили при республиканском правлении, но позднее — греки при тиранах, римляне при императорах — утратили.

Франция, чувствуя себя отвергнутой королем и преданной аристократией, поняла, что должна черпать силу в себе самой и что эту силу сможет обрести лишь в братском единении. Деревни и города договорились в случае необходимости оказывать друг другу помощь.

Однажды мы увидели, как по верденской дороге движутся люди из Клермона, а по парижской — люди из Сент-Мену. Им сообщили, что из Аргоннского леса внезапно нагрянула банда разбойников — она подожгла и разграбила деревню Илет.

Сто гвардейцев из Клермона, двести из Сент-Мену — первых вел г-н Матьё, вторых г-н Друэ — поспешили на подмогу соседям.

Но никто не обнаружил даже тени хотя бы одного разбойника. Вместо сражения все предались веселью; вместо стрельбы из ружей гвардейцы всю ночь пели песни и пили вино. Через неделю какой-то всадник, едущий из Клермона в Сент-Мену, галопом пронесся по деревне с криком:

— Разбойники идут на Варенн! На помощь!

Он исчез; никто не знал, кто этот человек. Однако все жители Илета взялись за оружие. Барабанщик деревенских гвардейцев пробил сбор; под водительством Бертрана полсотни мужчин вышли на площадь и, даже не подумав о том, сколько им может встретиться разбойников, направились в сторону Варенна. Разумеется, я тоже пошел с ними.

На подъеме дороги в Нёвийи мы заметили в полульё впереди нас густое облако пыли. Это шли гвардейцы из Клермона: их предупредили на полчаса раньше и они опережали нас.

Увидев их, мы все, нацепив шапки или колпаки на свои вилы, закричали:

— Да здравствует нация!

Этот возглас почти повсюду сменил другой — «Да здравствует король!».

Мы пришли в Варенн, ожидая найти его преданным огню и мечу. С вершины горы — по ее склону спускается вниз улица Монахинь — открывался вид на весь город.

Варенн был совершенно спокоен. Правда, горожан сильно испугали гвардейцы из Клермона. Их приняли за тех разбойников, чьего прихода ждали с минуту на минуту.

Узнав своих, люди начали обниматься и кричать: «Да здравствует нация!» Затем подошли мы, гвардейцы из деревни Илет. Через два часа прибыли гвардейцы из Сент-Мену. Нас, вооруженных людей, собралось примерно человек семьсот, когда пришли еще гвардейцы из Монфокона, Бюзанси, Вузье; последние преодолели восемь льё меньше чем за пять часов. Все мы расположились в двух местах: на площади Латри и площади Великого Монарха. Потом расставили столы, чтобы устроить братскую трапезу, и каждый, как во времена древности, приглашал сотрапезников и приносил из дома пищу.

В Варенне, куда я приходил редко и где знал только Гийома и Бийо, мне было необходимо нанести один визит.

Читатель помнит, что один из двух мастеров, оценивавших мою столярную работу для г-на Друэ, сказал, что, если мне наскучит работать в одиночку, у него всегда найдется для меня место.

Это был папаша Жербо.

Я узнал его адрес. Он жил на улице Басс-Кур (в то время на домах еще не вешали номера), по левой стороне, если идти от площади Латри; дом его стоял сразу за домом богатого бакалейщика по фамилии Сос.

Я зашел к нему. Жербо не было дома, но из города он не уезжал и несомненно скоро должен был вернуться. Меня приняла его дочь, прелестная девушка чуть постарше меня, то есть лет шестнадцати-семнадцати. Она предложила мне подождать, когда придет отец, или назвать мое имя, чтобы она смогла передать отцу, если мне наскучит ждать в ее обществе.

Назвав себя, я прибавил при этом, что мне не может быть скучно в обществе столь миловидной и любезной особы. Впервые в жизни я обращался к женщине с комплиментом. Признаться честно, я даже в первый раз оставался наедине с девушкой.

Я постоянно жил в Аргоннском лесу как настоящий дикарь; все восемь месяцев, что я ходил в Илет и Клермон, я не встречался почти ни с кем, кроме двух моих учителей. Более того, до сего дня я редко думал о женщинах.

Софи из «Эмиля», чей портрет был нарисован Жан Жаком, казалась мне верхом совершенства; однако мне в голову даже не приходила мысль, что можно отправиться на поиски такого идеала.

Как только я назвал девушке свое имя, выражение ее лица стало не просто приветливым, а дружеским.

— О, я слышала о вас! — воскликнула она. — Вы работали у господина Друэ. Мой отец часто ставил вас в пример своим подмастерьям. Подождите, отец будет рад вас видеть.

— Но не помешаю ли я вам, если подожду здесь? — смущенно спросил я.

— Ничуть, — возразила она. — Как видите, я работаю — плету кружева.

Я вспомнил, что плетение кружев было одним из любимых занятий Софи в «Эмиле».

Осматриваясь, я заметил клавесин. В комнате Софи тоже стоял клавесин.

— По-видимому, мадемуазель, вы музицируете?

— Что вы, господин Рене, этого нельзя сказать. Органист церкви святого Жангульфа дал мне несколько уроков; он находит, что у меня хороший голос, поэтому я самостоятельно продолжаю заниматься тем, чем мы начали заниматься вместе с ним, и пою для себя.

— Мадемуазель, поверите ли вы, что я никогда не слышал ни звуков клавесина, ни другого пения, кроме песен прачек, полощущих белье? — спросил я. — Вы сейчас сказали, что боитесь, как бы мне не стало скучно; если вы соизволите спеть что-нибудь, но не для меня, а для себя, я буду очень рад.

— Охотно, с большим удовольствием, — согласилась девушка.

Она встала, подошла к клавесину и, сыграв простенькое вступление, без аккомпанемента запела:

Как долго длится день,
Прожитый без тебя!

— Постойте! — охваченный радостью вскричал я, не обращая внимания на то, что прерываю певицу. — Это же из Руссо!

— Да, из «Деревенского колдуна».

— Он написал музыку и слова этой оперы.

— Значит, вы тоже музыкант?

— Нет, но я прочел всего Руссо, даже либретто его оперы «Деревенский колдун» и все другие произведения, хотя музыки не знаю. Простите, что прервал вас, но мне, ученику Руссо, было приятно услышать его стихи из ваших прекрасных уст.

— Сударь, если вы, действительно, ученик Руссо, как вы утверждаете, то не должны быть льстецом, — с улыбкой заметила мадемуазель Жербо.

Волонтер девяносто второго года

И она снова сыграла вступление. На этот раз я дал ей исполнить романс до конца.

Все знают этот прелестный и очень наивный романс из «Деревенского колдуна». Но самым очаровательным и простодушным он был для меня лишь однажды в жизни, когда его слова слетали с губ этой прекрасной певицы.

Мадемуазель Жербо пела совсем бесхитростно, хотя и не без кокетства, от природы присущего каждой женщине. У нее, как она верно сказала, был хороший и весьма выразительный голос; на ее лице, очень подвижном, сменяли друг друга все оттенки томительного ожидания; она сидела на стуле, слегка откинувшись назад, и казалось, что ее полуприкрытые глаза выражают чувство, которое написано на всем ее лице. У нее был прелестно очерченный красивый рот. Создавалось впечатление, что слова вылетают из него сами, почти без движения губ, и текут естественно, без всякого усилия, словно чистая вода из источника.

Я был в восторге, но даже не подумал поблагодарить чудесную певицу, хотя она, наверное, заметила по выражению моего лица, насколько я ей признателен.

— Мадемуазель, читали ли вы «Эмиля»? — в порыве восхищения спросил я, не находя ничего лучшего.

— Нет, сударь, — ответила она, — но эту книгу читала моя мать, поэтому меня и зовут Софи.

— Вас зовут Софи! — вскричал я, схватив и прижав к сердцу ее руку. — О, как я счастлив!

Несколько удивленная, она посмотрела на меня с улыбкой.

— Но почему вас так радует, что меня зовут Софи? — спросила она.

— Потому, что сейчас мне кажется, будто вы уже не чужая мне, а моя сестра. О, Софи, дорогая Софи!

Софи смотрела на меня, все больше недоумевая, и я не знаю, как она ответила бы на этот внезапный всплеск чувств, если бы не открылась дверь и не вошел метр Жербо.

— А, это ты, Рене, добро пожаловать! — сказал он. — Я спрашивал о тебе, там, на площади, и, узнав, что ты в Варенне, тут же смекнул, что ты не пройдешь мимо, не заглянув ко мне.

— Конечно, господин Жербо, — ответил я, подходя к нему и пожимая ему обе руки. — Хотя я и не ожидал найти в вашем доме то, что нашел.

— И что же ты нашел у меня такого особенного?

— Мадемуазель Софи: она любезно согласилась спеть мне романс из «Деревенского колдуна» господина Руссо.

— Скажи на милость! Она, наверно, не заставила себя долго упрашивать.

— Отец, меня всегда уверяли, что упрашивать себя заставляют только большие таланты или глупцы, — со смехом ответила Софи, — но я не большой талант и не…

Она замолчала, лукаво улыбаясь.

— … дурочка, — закончил ее фразу папаша Жербо. — Значит, ты пела?

— Разве это плохо, отец?

— Да нет, хорошо. Пока ты будешь петь для людей своего круга, все будет в порядке. Если же… Ну хватит! Ты знаешь, что я хочу сказать.

Покраснев, Софи потупила глазки.

— Нам, наверно, придется переезжать, — наполовину в шутку, наполовину всерьез продолжал метр Жербо.

— Почему же? — спросил я, весьма заинтригованный этим поворотом разговора.

— Потому, что живем мы напротив гостиницы «Золотая рука», куда приезжают богатые господа, а они тоже любят музыку или притворяются, будто любят…

— Помилуйте, отец! — почти умоляюще прошептала Софи.

— Что поделаешь? — упорствовал метр Жербо. — Терпеть не могу этих разодетых господ, что годны лишь на то, чтобы вносить разлад в семьи. Узнав, что принцы и знатные вельможи эмигрировали, я стал надеяться, что и наши дворяне отправятся следом. Не тут-то было, они остаются здесь, чтобы волочиться за нашими женами и дочерьми, плести заговоры против нации… Но сейчас не время говорить об этом. Сегодня в Варенне праздник. Надо сходить в кладовую и винный погреб; после обеда будет большой бал, а раз Рене вспомнил обо мне, то вот тебе, Софи, кавалер и готовый танцор. Хочешь быть кавалером Софи и танцевать с ней? — обратился ко мне метр Жербо.

— Конечно, очень! — воскликнул я. — Но мадемуазель Софи, наверно, сочтет, что простой подмастерье не достоин быть ее кавалером.

— Ах, господин Рене, вы слушаете только моего отца и осуждаете меня, даже не зная, виновата ли я в чем-либо! — возразила девушка.

— Разве я осуждаю вас? Прежде всего есть способ доказать мне, что господин Жербо ошибается, — принять предложение, сделанное вам от моего имени, и не отвергать меня.

— С удовольствием, — ответила Софи. — Но, кажется, отец велел мне сходить в кладовую и погреб.

— Погребом я сам займусь, а Катрин сходит в кладовую. Вы же прекрасно знаете, что хлопоты на кухне для вас слишком грубое занятие, и вы лучше согласитесь сжечь весь обед, чем замарать свои кружевные манжеты.

— Также поступила бы и Софи из «Эмиля», господин Жербо, поэтому не сердитесь за это на мадемуазель.

— Я не знаю, кто она такая, эта Софи из «Эмиля», мой милый Рене, но будь она дочерью простого столяра, ей не пришлось бы так привередничать. Что, черт возьми, стало бы с нами в первые дни семейной жизни, если бы ее мать — она была парижанка — с таким же презрением относилась к хозяйству? Но сегодня праздничный день, давайте забудем обо всем. Ступайте гулять, дети мои, и веселитесь. Идите, столы буду накрыты на улице.

Софи взяла меня за руку; мы стремглав спустились по лестнице и выбежали на улицу, залитую ярким солнцем, радуясь, словно бабочки, выпорхнувшие из куколок.

XI. МОЛОДЫЕ АРИСТОКРАТЫ.

С той минуты, как я вошел к метру Жербо, и за то время, что мне пела мадемуазель Софи, улицы Варенна совершенно преобразились.

В городе, как сказал метр Жербо, царило веселье, однако ощущалась и некая торжественность.

Все дома были затянуты сукнами, пестрыми тканями и коврами, словно в праздник Тела Господня; вдоль стен расставили столы, покрытые холстами и скатертями, слепившими глаза своей белизной (на столах стояли графины с пышными букетами цветов); каждый житель сидел у дверей своего дома, угощая обедом всех приглашенных; подавала прислуга, а если ее не было, этим занимались сами хозяева.

Как будто желая заставить мертвых разделить радость живых, гирлянды из свежей листвы и цветов увешивали решетчатые ворота кладбища, что тянулось от церкви в сторону улицы Часов.

Посреди площади возвышался помост, предназначенный для музыкантов-любителей: после обеда они должны были играть на танцах. На помосте соорудили некое подобие храма и на фронтоне начертали слова «Да здравствует король! Да здравствует нация!».

Под ними огромными буквами было выведено слово «Братство».

Это, действительно, был праздник братства. Люди, впервые собравшиеся вместе, стали членами одной семьи; она существовала испокон веков, хоть и не ведала о тех братских узах, что связывают людей.

Глаза на такие связи раскрыла ей вероятная опасность, и, едва люди ощутили свое единение, семья эта почувствовала собственную силу.

Двигаясь вдоль домов, мы обошли площадь Латри; потом, дойдя до улицы Часов, прошли в центр. Здесь, казалось, назначили место встречи все жители верхнего города.

Одни, сбившись в группки, беседовали, другие просто прогуливались; женщины держали под руку мужей, девушки — женихов; те, у кого, как у Софи, не было ни жениха, ни мужа, шли под руку с кем-либо из гостей; вероятно, на этом внезапном, импровизированным празднике сговорились не об одной будущей свадьбе.

По обеим сторонам улицы, у самых стен домов, были расставлены столы. Посередине оставили свободное место для прохожих. Улица Монахинь, идущая вверх по склону горы, производила самое чарующее и живописное впечатление.

Мы углубились в эту улицу вместе со множеством других людей, когда неожиданно заметили на верхней площадке, у дома некоего г-на де Префонтена, кавалера ордена Святого Людовика, группу молодых господ верхами: не обращая на гуляющих никакого внимания, они, пустив коней галопом, вихрем помчались вниз по улице Монахинь. Толпа бросилась бежать; но поскольку мы дальше других углубились в улицу, то, естественно, оказались в арьергарде. Думая только о Софи, я хотел, подхватив ее на руки, передать через столы, чтобы избавить от любого несчастья; однако, то ли из любопытства, то ли из-за непонимания, какой опасности она подвергается, Софи осталась на улице, и я лишь успел, обхватив ее за плечи рукой, резким движением бросить к себе за спину, прикрыв своим телом.

Волонтер девяносто второго года

Едва успев сделать это движение, я повернулся и оказался прямо перед всадником: он больше не в состоянии был справляться с конем, и тот через несколько секунд мог сбить нас с ног и растоптать копытами.

У меня была лишь одна мысль: надо спасти Софи даже ценой собственной жизни; бросившись вперед, я повис на поводьях коня, взвившегося на дыбы; всадник поднял хлыст, но (либо по неловкости, либо по злому умыслу) стегнул не по шее коня, а по моему плечу. Стыд за полученный удар, а вовсе не боль, привел меня в бешенство: обхватив всадника за талию, я сорвал его с седла (конь убежал без наездника, сбив по пути женщину и троих детей) и покатился с ним по мостовой; но, будучи сильнее своего обидчика, я через несколько минут подмял его под себя, встав коленом ему на грудь.

Лишь в ту секунду, когда в схватке с моего противника упала шляпа, я увидел, с кем имею дело.

— Виконт де Мальми?! — изумился я.

Сразу же разжав руки и убрав колено, я встал и на шаг отступил назад.

— Ах ты негодяй! — вскричал виконт, подобрав хлыст и снова замахиваясь на меня. — Сейчас я покажу тебе, как поднимать руку на дворянина!

— Остановитесь, господин виконт! — закричала, побледнев от страха, Софи, и встала между мной и г-ном де Мальми.

Но виконт с ухмылкой, обнажившей его сжатые до боли зубы, ответил:

— Ничем не могу помочь, красавица моя! Если бы этот молодой человек был мне ровня, я наказал бы его своей шпагой; но он простой мужлан, и вам придется примириться с тем, что я накажу его своим хлыстом. — И он поднял хлыст.

Я искал глазами какое-нибудь оружие, чтобы защититься, как вдруг через стол перепрыгнул человек и, одной рукой схватив г-на де Мальми за руку, другой вырвал у него хлыст.

— Хлысты, сударь, предназначены для лошадей и собак, а Рене Бессон — человек, — сказал он.

— Человек? — повторил взбешенный виконт.

— Да, и такой человек, что не позволит себя оскорбить.

— Но вы-то кто будете? — спросил виконт.

— Бросьте! Вы прекрасно меня знаете, господин де Мальми. Ну хорошо, раз вы об этом спрашиваете, отвечу вам. Я Жан Батист Друэ, содержатель почты в Сент-Мену. Я не дворянин, пусть так, но шесть лет был солдатом, а солдат, отдавший шесть лет родине, стоит большего, чем повеса-дворянин из семьи торговца посудой, сынок, который тратил жизнь на то, чтобы пьянствовать, охотиться и обесчестить девушек. Теперь вы знаете, кто я, сударь, это я говорю к сведению вашему и ваших друзей. Те, кому это надо, знают теперь, где меня искать.

Сказав эти слова, Друэ оттолкнул г-на де Мальми и, скрестив на груди руки, повернулся к трем-четырем молодым людям: спешившись, они подошли, чтобы вмешаться в ссору.

— Господин Друэ, мы ведь сможем найти вас в вашей конюшне, не правда ли? — спросил один из подошедших. — Хотя обычно, меняя лошадей, мы туда не заходим. Свои приказы мы передаем вам через наших слуг.

— Я тоже предпочитаю иметь дело с вашими слугами, чем с вами, господин шевалье де Куртемон. Ваши слуги хотя бы не продавали в Олений парк своих жен и дочерей.

Он бросил это оскорбление в лицо молодому человеку, о чьем происхождении ходили постыдные слухи.

У шевалье на боку висел охотничий нож; взревев от обиды, де Куртемон схватился за рукоятку. Но не успел он вынуть нож из ножен даже наполовину, как Друэ выхватил из кармана пистолет и, приставив к груди шевалье, сказал:

— Сударь, я мог бы пристрелить вас как бешеную собаку, и это было бы справедливо, ибо обидчики вы, и двести человек свидетели тому, как вы первые нас оскорбили; однако еще не пришло время, когда каждому воздастся по заслугам. Поэтому поезжайте своей дорогой, и пусть все останется между нами как есть.

— Ну нет, черт возьми! — воскликнул г-н де Мальми. — По-моему, это было бы слишком просто. В назидание вам необходимо, чтобы все было иначе.

И, снова замахнувшись хлыстом, он пошел на г-на Друэ. Тот отпрыгнул в сторону, вскочил на стол и голосом, слышным даже в глубине площади Латри, крикнул:

— Ко мне, гвардейцы Сент-Мену!

На призыв откликнулась сотня голосов. Неудержимый поток людей, подобный морской волне, прихлынул к нам и мгновенно захлестнул шестерых дворян. Каждый гвардеец схватил первое попавшееся оружие — кто вилы, кто ружье — и явно был готов исполнить первый же приказ своего командира. Гвардейцы уже знали о причине драки и горели решимостью покончить с извечной распрей дворянства с народом и буржуазией (в конечном счете буржуа — кто раньше, кто позже — тоже вышли из народа).

Молодые аристократы прекрасно поняли, что борьба бесполезна.

— Что ж! Сила на вашей стороне! — воскликнул виконт. — Убейте нас так же, как ваши парижские друзья прикончили де Лонэ, Фуллона и Бертье.

— Наши друзья допустили ошибку, убив де Лонэ, Фуллона и Бертье, если учесть, что трое этих мерзавцев заслуживали смерти только от руки палача; но, ничего не поделаешь, народ так долго требовал справедливости, а ему в ней отказывали, что нет ничего удивительного, если он сам ее добился, когда появилась возможность. Однако поскольку вы, господа, не тюремщики, как де Лонэ, не спекулянты, создающие голод, как Фуллон и Бертье, то заслуживаете не смерти, а всего лишь урока; позвольте преподать его вам.

— Что еще за урок?! — дрожа от злости, вскричали молодые люди.

— Да, урок, хотя это, господа, будет урок доброты, а не злобы. Сегодня — день братства. Если вы наши братья, почему бы вам не присоединиться к нашему празднику? Забудем об этом злосчастном случае, поссорившем нас на несколько минут, спишем на счет злой богини, именуемой богиней Раздора, те недобрые слова, какими мы обменялись. Как видите, столы накрыты; садитесь с нами, мы отведем вам лучшие места. И первый, кто не проявит к вам должного уважения, будет изгнан из наших рядов как недостойный нашего общества. Вы согласны со мной, друзья мои? — спросил Друэ, обращаясь ко всем, кто его слушал.

— Да! Да! Согласны! — в один голос ответили все, кроме хранивших молчание молодых аристократов.

— Ну, а если мы отказываемся? — спросил кто-то из них.

— Если вы отказываетесь, если вы приехали в город по частному делу или для развлечения и поэтому не хотите оказать нам любезность сесть с нами за стол, — ответил Друэ, — то ступайте в «Золотую руку» или в гостиницу «Великий Монарх». Обедайте в своей компании, делайте все что хотите, но в четырех стенах; дайте слово ни в чем не мешать нашему празднику, и вы вольны делать все то же, что и мы. Правильно, друзья мои? — спросил Друэ, снова обращаясь к толпе.

Ответом ему было полное согласие.

— А если мы не желаем давать слово? — спросил кто-то из молодых аристократов.

— Тогда все убедятся, что вы дурные граждане, сеете раздор и жаждете драки, и мы предложим вам отправиться туда, откуда вы приехали, предупредив, что, если вы не хотите ретироваться по доброй воле, мы будем вынуждены выпроводить вас силой.

— Браво! Браво! — закричали все собравшиеся, хотя на этот раз г-ну Друэ не пришлось спрашивать их мнения.

Виконт де Мальми испытующе посмотрел на своих спутников и, увидев, что в их глазах горят те же чувства, какие испытывает он сам, обратился к толпе:

— Господа, от имени моих спутников и от себя, сожалею, что мы не можем принять ту великую честь, какую вы нам оказываете. Еще больше сожалею о том, что мы не в состоянии дать вам слово, ибо мы пока не настолько рассудительны, чтобы с полной уверенностью сдержать его. Наконец, так как в городе у нас никаких дел нет — мы приехали сюда ради удовольствия, — мы просим вашего позволения откланяться и отправиться искать развлечений в другом месте.

— И правильно сделаете, господин виконт, — с поклоном ответил г-н Друэ, — мы вас не держим.

Потом, снова заговорив командирским тоном, что так ему шел, он приказал:

— Пропустите этих господ, и без ругани! Иначе тот, кто скажет хоть слово, будет иметь дело со мной.

Воцарилась глубочайшая тишина.

В этой тишине молодые аристократы снова сели на коней и шагом поехали по дороге, по которой галопом ворвались в город. Никто не сказал ни слова, никто не шелохнулся. Люди провожали глазами горстку всадников до тех пор, пока она не скрылась за поворотом дороги на Клермон.

Лишь после этого Друэ абсолютно спокойным, но властным голосом, распорядился:

— Лейтенант Бертран, поставьте по паре часовых у входа и выхода с каждой улицы… И пусть никто из господ не показывается в городе, пока длится праздник.

Потом, повернувшись к толпе, спросил:

— А вы как считаете, друзья мои?

— Да здравствует Друэ! Да здравствует нация! — хором отвечала толпа.

Раздалось несколько выкриков «Долой аристократов!», но они не нашли поддержки, ибо Друэ повернулся к крикунам, пригрозив им.

И праздник пошел своим чередом, как будто ничто его не нарушало.

XII. СОФИ.

Я уже писал, что мою спутницу сильно взволновала моя драка с г-ном де Мальми; волнение это можно было объяснить тремя причинами: пережитым страхом за собственную жизнь, тем участием, с каким она ко мне относилась, и, вероятно, симпатией к моему противнику.

Я помнил, что папаша Жербо говорил мне о склонности дочери свысока посматривать на его верстак и о том внимании, с каким она относилась к разодетым господам, останавливавшимся в «Золотой руке»; этими прекрасными господами, без сомнения, были те люди, с кем нам недавно пришлось столкнуться.

Естественно, я тоже смотрел вслед маленькой кавалькаде до тех пор, пока она не скрылась из глаз. Оглянувшись, я заметил, что бедная девушка сидит в полуобморочном состоянии. Я снова предложил ей свою помощь; взяв мою руку, она, дрожа всем телом, оперлась на нее.

— Ох, господин Рене, как же я испугалась! — призналась Софи. — Но я так рада, что все кончилось благополучно!

Для нас обоих? Или для прекрасных господ? Спросить Софи об этом я не посмел.

Господин Друэ прошел вместе с нами всю площадь. Через арку мы вышли на улицу Басс-Кур. Бийо жил в отдаленной от центра улице, Гийом — почти на самой окраине, поэтому трое молодых людей пошли в гостиницу «Золотая рука» и, вопреки уговорам братьев Леблан, желавших угостить их бесплатно, как гостей, настояли на том, чтобы оплатить обед.

Стол, за которым они должны были сидеть, стоял на другой стороне улицы, напротив нашего.

Колокол церкви святого Жангульфа прозвонил к трапезе. Народ совсем недавно вновь вступил во владение звенящей медью, отнятой у него церковниками, а во времена мятежей и революций она звучит очень громко, иногда даже громче пушек.

Этим колоколом били в набат, сзывая деревни на помощь друг другу, но сейчас он своим звоном звал к братской трапезе, забытой людьми со времен первых христиан.

Вначале были провозглашены два тоста: за короля и за нацию; потом подняли отдельный тост за жителей Варенна и всех тех, кто, считая их в опасности, поспешил к ним на помощь.

Софи почти не притрагивалась к еде, невзирая на мои ухаживания и настойчивые просьбы. За столом ее отец часто допускал грубые выпады против прекрасных господ, и она каждый раз опускала глаза; когда же отец выбранил их в последний раз, мне показалось, что на кончиках ее длинных темных ресниц блеснули слезинки.

После обеда музыканты, не перестававшие играть, пока длилась трапеза, тоже сели за стол.

Потом снова началось гулянье: жители нижнего города отправлялись в гости к жителям верхнего города, а обитатели верхнего города наведывались к согражданам в нижнем городе. Мы перешли мост через реку Эр. Образовалось два потока гуляющих: один поднимался вверх, другой устремлялся вниз. Площадь Великого Монарха была ярко освещена; столы на ней расставили кругом: свободными оставались только проходы на улицы и дверь в церковь, убранная, словно временный алтарь.

Кюре, истинный патриот, был избран в Национальное собрание и входил в число первых одиннадцати представителей духовенства, присоединившихся к третьему сословию во время разделения сословий; в его отсутствие церковную службу отправлял викарий.

Кстати, площадь Великого Монарха, ровная, засыпанная песком, в отличие от покатой и мощенной булыжником площади Латри, оказалась более подходящим местом для бала, чем та площадь, которой, ко всему прочему, придавало печальный вид соседство кладбища. Поэтому, наверное, три четверти городской молодежи собрались на площади Великого Монарха вокруг помоста с музыкантами, оставив площадь Латри в распоряжении любителей выпить и погулять на свежем воздухе. Сигнал к началу танцев подал веселый перезвон, раздавшийся с церковной колокольни; его подхватили десятка два скрипок, кларнетов и флейт, и тут же составились пары кадрили.

Я держал мою партнершу под руку; Софи, правда, попросила меня сразу после кадрили проводить ее домой: она плохо себя чувствовала и хотела вернуться к себе.

Танцевать я совершенно не умел и делал в искусстве хореографии первые шаги; но, направляемый Софи, я все-таки справился с кадрилью лучше, чем смел на то надеяться.

Впрочем, мне так понравилось это занятие, что я даже попытался отговорить Софи от желания идти домой; однако, сжав мою руку, она сказала: «Не настаивайте, мой милый Рене, пожалуйста» — и так грустно улыбнулась, что мне не осталось ничего другого, как смириться. Я подал ей руку, и мы пошли домой.

Метр Жербо узнал о происшествии на улице Монахинь и моем участии в нем. Разумеется, он восхищался тем уроком, который мы преподали прекрасным господам.

Софи, державшая меня под руку, слушала все, что он мне говорил, потупив глаза, ничем не выдавая своего одобрения или порицания, однако я чувствовал: слова отца приводят ее в дрожь.

Когда пришло время прощаться, я сказал:

— Мадемуазель, завтра я, по всей вероятности, уйду из города со своими товарищами раньше, нежели вы проснетесь. Поэтому разрешите мне проститься с вами сегодня вечером и сказать вам в присутствии метра Жербо о том, какое огромное счастье доставило мне знакомство с вами.

— А вы, господин Рене, верьте, что я уважаю вас как истинного друга и надеюсь любить как доброго брата.

— Прекрасно, дети мои, — рассмеялся папаша Жербо, — большего от вас пока не просят, поцелуйтесь и — до свидания.

Софи подставила мне свои щечки, и я коснулся их губами с чувством несказанного счастья. Я испытал то девственно-чистое ощущение первого поцелуя, что раз в жизни переживает даже мужчина.

Софи отправилась к себе в комнату. Я провожал ее глазами до тех пор, пока не закрылась дверь, но прежде чем прикрыть ее, она одарила меня последним взглядом и последней улыбкой.

— В сущности, она девушка хорошая, — заметил ее отец.

— Вы сказали хорошая, метр Жербо? Да она просто ангел!

— Ангелы редко попадаются на земле, мой милый, и когда ты почаще будешь встречаться с этими ангелами, сам узнаешь, что среди них немало дьяволов. Теперь слушай, — продолжал он, проведя меня в конец коридора и распахнув дверь, — вот твоя комната, не только на сегодняшнюю ночь, но и на все то время, что ты захочешь здесь пожить. Когда тебе надоест работать в одиночку, ты получишь у метра Жербо стол, кров и двадцать пять ливров в месяц. Я, чтоб мне на месте провалиться, так решил раз и навсегда, понял?

Я сжал руки доброго человека и от души его поблагодарил. Он настаивал, чтобы я вместе с ним вышел на улицу и пропустил стаканчик, как он говорил, во здравие нации; но я, сославшись на усталость и необходимость отдохнуть, ушел к себе в комнату.

Истинная причина этого, которую я утаил, заключалась в том, что мне было необходимо остаться одному. Я вошел в свою комнатку и заперся, словно боясь, что меня потревожат. Но такая опасность мне не угрожала; на веселом празднике до меня никому не было дела: как и я, все были заняты своими заботами, желаниями и надеждами.

Я бросился в кресло и стал думать о Софи.

Подобно тому как г-н Друэ приобщил меня к духовной жизни и мое воображение с первого же дня унеслось в неведомые дали, Софи приоткрыла мир чувств, до сих пор дремавших в моей душе, и я — мое сердце впервые забилось как-то странно — стал грезить о будущем, хотя до сей минуты не думал о нем.

Будущее рисовалось мне так: спокойный счастливый дом, где весь день хлопочет хорошая хозяйка; прогулки по вечерам, в лучах заходящего солнца, по берегам рек Эр или Бьесм с Софи, опирающейся на мою руку так же, как это было весь сегодняшний вечер; отдых под купами листвы, когда распевают дрозды и малиновки; наконец, жизнь вдвоем — до сих пор я понятия о ней не имел и никогда о ней не задумывался, а сейчас вступал в нее робким шагом, но полный желаний.

Тогда я спросил себя, что мешает мне осуществить свою мечту и почему я не принял предложение метра Жербо; мне сразу же вспомнилось то, что произошло днем, и то расположение, с каким Софи относится к прекрасным господам; я сравнил ее возраст и свой: по отношению к Софи я был ребенком и приходил в отчаяние, что мне хотя бы не на пять-шесть лет больше.

На рассвете пробили сбор. Ночь люди провели на площади и на улицах, танцуя и распивая вино; я вышел из комнаты и на цыпочках пробрался к двери в комнату Софи. Мне хотелось, чтобы через эту дверь до нее донеслись все мои прощальные слова и все мои пожелания счастья.

Я подобрался к двери совсем тихо, едва слыша шорох собственных шагов; вот почему я очень удивился, когда дверь приоткрылась и в образовавшуюся щель просунулась рука.

По рукаву, из которого выскользнула ладонь, легко было заметить, что Софи, как и я, не ложилась или прилегла одетой. Я схватил ее руку и поцеловал.

Ладонь ускользнула, оставив в моей руке записку; после чего дверь тут же захлопнулась.

Я не мог поверить во все это; подойдя к окну, я при белесом утреннем свете прочел:

«У меня нет друга, Рене, будьте им. Я так несчастна!».

Прижав записку к сердцу и протянув руку в сторону комнаты, я поклялся в верности дружбе, предложенной мне столь таинственным образом. Потом, поскольку из комнаты Софи не доносилось ни звука, спустился вниз, взял ружье и бросил последний взгляд на окно, выходившее на улицу.

Чуть отдернутая занавеска позволяла видеть часть лица Софи; девушка дружески кивнула мне, сопроводив свой жест печальной улыбкой, и занавеска задернулась. Сколь ни мимолетным было это видение, мне показалось, что у Софи покраснели глаза и, значит, она плакала. В этом не было ничего удивительного. Разве в записке не говорилось, что она несчастна? Возможно, эту тайну прояснит будущее.

Я быстро зашагал к площади, чувствуя, что если не сделаю над собой невероятного усилия, то не смогу оторваться от этого дома.

Гвардейцы из Клермона, Илета и Сент-Мену, наконец, все, кому было по пути, построились в один отряд.

На прощание мы выпили, в последний раз подали друг другу руку и расстались с жителями Варенна.

Папаша Жербо проводил нас до самого верха улицы Монахинь и снова повторил свои предложения, сделанные мне уже дважды.

Я вернулся в хижину папаши Дешарма и впервые в жизни нашел свой дом пустынным, а свою комнату — унылой.

На другой день возобновилась моя привычная жизнь; хотя я вкладывал в нее прежнее упорство и желание учиться не ослабело, я чувствовал в сердце неведомую доселе пустоту, и ее не могли заполнить мои занятия.

XIII. БРАТСТВО.

Я рассказал о своей жизни до встречи с Софи. Теперь все продолжалось обычным образом, только в моем сердце появилось какое-то смутное чувство.

События в Париже развивались, но ко мне прямого отношения они не имели. Слухи о них долетали до нас словно слабое эхо отдаленного грома.

К примеру, мы узнали об отказе дворянства в ночь на 4 августа от своих прав, об упразднении десятины, о провозглашении религиозной свободы, об оргии гвардейцев, об оскорблении национальной кокарды, о днях 5 и 6 октября, о возвращении в Париж короля и королевы, о заговорах при дворе, о суде над Безанвалем и Фаврасом, о выпуске Национальным собранием «Красной книги».

Публикация «Красной книги» 1 апреля 1790 года имела такой громкий отклик в провинции, что мы не можем здесь не сказать об этом несколько слов.

Мы видели, как, убегая за границу, через наши места проехали г-да де Конде, отец и сын, г-н де Водрёй и г-н де Брольи. Дворянство последовало этому примеру, бросая короля и королеву на произвол их злосчастной судьбы и выдвигая при этом такой предлог: они бегут лишь для того, чтобы поднять другие страны на борьбу, а вернувшись, избавить своих монархов от опасности.

Итак, откуда, по их мнению, королю и королеве угрожала опасность? Из Франции. Откуда могло прийти спасение? Из-за границы.

Поэтому чужеземец был другом, а француз стал врагом.

Да разве могло быть иначе? В жилах королей Франции текло так мало французской крови, что их симпатии просто неизбежно должны были быть отданы загранице. К примеру, Людовик XVI, сын саксонской принцессы (от нее он унаследовал нерешительный характер и грузную полноту), по отцу — сыну польки — был французом лишь наполовину; Людовик XVI женился на Марии Антуанетте, происходившей из Австрии и Лотарингии. Отсюда следовало, что в человеке, занимавшем трон Франции, текло три четверти чужеземной крови и лишь четверть французской. В итоге оказалось, что настоящей семьей короля французский народ не был — его семьей были курфюрст Саксонский, император Австрии, король Неаполя, король Сардинии и король Испании; именно к ним отправлялись эмигранты просить помощь для борьбы против Франции. До выхода «Красной книги» люди говорили, будто король не знает об этих антифранцузских интригах или, по крайней мере, не способен им помешать.

Но «Красная книга» разоблачила эти происки.

Король, принесший 4 февраля присягу Конституции, не только состоял в прямой переписке с эмигрантами, но и оплачивал своих гвардейцев в Трире, свои большую и малую конюшни, которыми управлял принц де Ламбеск, тот самый, кто, атакуя 12 июля в саду Тюильри восставших, растоптал конем человека и саблей ранил старика.

Все продолжалось как в Версале: король располагал содействием заграницы; в Париже шили мундиры для телохранителей и отправляли в Трир; в Англии покупали лошадей для офицеров гвардии, а единственное возражение Людовика XVI против этих расходов, им же оплачиваемых, заключалось в том, что он советовал, по крайней мере, закупать лошадей во Франции.

* * *

Графу д’Артуа, принцу де Конде, наконец, всем эмигрантам выплачивались огромные пенсии. Никто не мог сказать, куда делись шестьдесят миллионов. «Красная книга» указала, на что ушли эти деньги.

После этого те сомнения, что еще оставались в народе и среди мыслящих людей, исчезли. Все узнали, кто враг.

Врагом была не только заграница, но и эмигранты; союзником врага был король, содержавший эмиграцию.

В этот момент Национальное собрание нанесло сильный удар и объявило о распродаже церковных имуществ на общую сумму в четыреста миллионов франков. Город Париж купил этих имуществ на двести миллионов.

Все мэрии последовали примеру столицы. Они оптом скупали имущество церковников, чтобы перепродавать затем частным лицам. Мэрии, в самом деле, решительно делали то, чего не посмели бы сделать частные лица, — они экспроприировали духовенство.

В ту эпоху произошло чудо — его не встретишь в истории ни одной страны, даже нашей. Чудом этим была стихийная самоорганизация Франции; Национальное собрание играло роль только «секретаря»: Франция совершала поступки, Собрание регистрировало их.

То, что чувствовали люди, уже не было некоей смутной любовью к свободе, разлитой в воздухе 1789 года; нет, это была исчезающая тень, рассеивающийся туман, какой-то инстинкт, заменяющий разум и ведущий великий народ к признанию, благословению, упрочению своих прав.

Прежде чем упразднили деление старой Франции на провинции, их границы уже были уничтожены. Бретонцев, провансальцев, эльзасцев, пикардийцев больше не осталось — они стали французами.

Марсово поле станет горой Табор Франции, преображенной под июльским солнцем. 29 ноября 1789 года Баланс явил образец первой федерации, и все подхватили пример пылкой провинции Дофине, нашего авангарда, выдвинутого против заклятого врага Франции — короля из Савойской династии.

Повсюду, словно во времена древности, всем руководят старцы (их происхождение — аристократическое или простонародное — значения не имеет): их право — возраст, их венец — седины.

Руан создает федерацию и посылает в Андели за старым — восьмидесяти пяти лет — рыцарем Мальтийского ордена, чтобы тот возглавил ее. В Сент-Андьоле клятву на верность федерации приносят два старца: одному девяносто три года, другому — девяносто четыре; один аристократ, другой плебей; один полковник, другой пахарь. Они обнимают друг друга перед алтарем, а зрители — шестьдесят тысяч человек — тоже обнимаются и кричат:

— Нет больше дворянства и народа, теперь мы все — французы!

Более того, — это неслыханно! — возле Алеса, в Сен-Жан-дю-Гаре, в одиннадцати льё от Нима, на земле, три века орошаемой то кровью протестантов, то кровью католиков, кюре и пастор заключают друг друга в объятия перед алтарем, протестанты приглашают католиков на проповедь, католики зовут протестантов в церковь — братаются уже религии, не только народы.

Сердца расширяются, но чувства все равно переполняют их через край.

Еще совсем недавно эгоизм ограничивал человека, преданность не выходила за рамки семьи; но вот эта преданность переносится на родину, с нее — на человечество.

В Лон-лё-Сонье какой-то гражданин — имя этого великодушного человека осталось неизвестно — провозгласил тост:

— За всех людей, даже за наших врагов! Поклянемся любить и защищать их!

Раскройте анналы монархии, от Хлодвига до Людовика XVI, и посмотрите, явит ли она вам нечто подобное тому, что написано на первой странице книги народа!

Потом из всех провинциальных, оторванных друг от друга федераций доносится громкий призыв:

— В Париж! В Париж! В Париж!

Услышав этот зов, исторгнутый из недр Франции, задрожали и роялисты и якобинцы.

Якобинцы говорили:

— Король, с его улыбкой, королева, с ее ослепительно-белыми зубами, очаруют этот легковерный народ, что придет к нам из провинции, отвоюют его у нас и развратят, ослабят гражданский дух, пробудят прежнее преклонение перед монархией, наконец, остановят революцию.

Роялисты утверждали:

— Привести народ в Париж, центр волнений, уже возбужденный до крайности, — означает подливать масло в огонь. Кто знает, что последует из этой грандиозной схватки, какая искра вспыхнет от соприкосновения двухсот пятидесяти тысяч душ, собравшихся из всех уголков Франции!

Однако импульс был дан, и ничто не могло остановить начавшееся движение.

Франция не знала себя и хотела, обнаружив могучую волю, которой никто не в силах был противостоять, познать самое себя.

Коммуна Парижа потребовала от Национального собрания устроить праздник Федерации.

Национальное собрание, вынужденное дать согласие, назначило его на 14 июля, первую годовщину взятия Бастилии.

Известие об этом разослали во все провинции королевства; однако, по-прежнему опасаясь огромного скопления людей и желая поставить перед народом возможно больше преград, все расходы возложили на местные власти.

Весь наш департамент устроил складчину. У меня было довольно много денег — четыреста ливров, плод моего труда, все мои сбережения.

Папаша Дешарм предложил мне свой кожаный мешочек с деньгами, но я, поблагодарив, не взял. В последнее время мой дядя явно стал сдавать: всю жизнь бедняга служил принцам и теперь очень сожалел о них. Его терзало великое сомнение — он хотел знать, есть ли у Франции право делать то, что она творит.

Дядю выбрали делегатом на праздник Федерации, но он отказался, сказав:

— Я слишком стар, вместо меня поедет Рене.

Потом у него был долгий разговор с г-ном Друэ и он передал ему какие-то бумаги; тот тщательно спрятал их в портфель и увез в Сент-Мену.

Перед его отъездом у двери нашего домика остановилась двуколка. К своему изумлению, я увидел в ней Софи и ее отца.

С радостным криком я бросился к двери, но тотчас замер как вкопанный.

Что скажет папаша Жербо? Что подумает Софи? Папаша Жербо улыбнулся. Софи подошла ко мне.

— Ну, что же вы не целуетесь? — спросил он.

— Если мадемуазель позволит, я буду счастлив, — ответил я.

— Вот еще! Пусть она не позволяет, зато я разрешаю, — усмехнулся метр Жербо.

— Но я ничуть не против, — согласилась Софи, подставляя мне свое личико.

Я поцеловал ее, прижав к сердцу.

— Ну и ну, прыткий он у вас парень, папаша Дешарм! — обратился метр Жербо к моему дяде, появившемуся из своей комнаты.

— Что поделаешь, господин Жербо? Возраст берет свое. Яблоня цветет ранней весной, бук распускает почки в мае; Рене ведь скоро шестнадцать с половиной. В его годы у меня уже любовница была.

Я покраснел до ушей. У меня, к сожалению, пока была только любовь, но любовницы еще не было.

— И куда это вы собрались, метр Жербо? — спросил мой дядя. — Я же не поверю, что вы утруждаете себя ради того, чтобы оказать мне честь своим визитом.

— Вы правы, мой старый друг, хотя я всегда рад видеть вас. Нет, я еду в Сент-Мену, чтобы уладить кое-какие мелкие дела. Меня избрали делегатом на праздник Федерации, но я не знаю, сколько дней мы пробудем в столице.

— Жаль, что в вашей двуколке нет третьего места! — посетовал мой дядя. — У меня тоже есть дело в Сент-Мену, и я попросил бы вас взять меня с собой. Ноги у меня сдают, сосед, ноги! А вы знаете, что когда в моем возрасте сдают ноги, то и тело не заставит себя ждать. Поэтому надо принимать меры предосторожности против несчастных случаев.

— Хорошо! — сказал г-н Жербо. — Все можно устроить. По-моему, Софи не слишком рвется в Сент-Мену. Так ведь, Софи?

— Я еду туда, чтобы быть с вами, отец, — ответила девушка.

— Вот и прекрасно, оставайся тут с Рене. Вы будете гулять по лесу, как влюбленная парочка, а мы, старики, займемся своими делами. Будь Рене прекрасным господином, я бы ему не доверял; но Рене — славный малый, хороший работник, честный человек, и я могу доверить ему свое дитя так же, как доверил бы свой кошелек.

Я ликующим взглядом посмотрел на мадемуазель Софи, но она оставалась равнодушной — ни грустной, ни радостной. Казалось, она была совершенно согласна с отцом в том, что ее безбоязненно можно оставить наедине со мной.

Метр Жербо и папаша Дешарм сели в двуколку и укатили в сторону деревни Илет.

XIV. ПОД СЕНЬЮ ВЫСОКИХ ДЕРЕВЬЕВ.

Несколько минут я смотрел вслед двуколке. Я не решался перевести взгляд на девушку: мне казалось, что сейчас, когда мы остались вдвоем, от выражения ее лица зависит блаженство или мука моей жизни.

Наконец, я решился. На губах Софи блуждала улыбка, но можно было бы сказать, что улыбаются только ее губы, а лицо скрыто вуалью печали. Я предложил ей руку; она оперлась на нее.

— Чего вы желаете? — спросил я. — Остаться здесь или пойти на прогулку, как предлагал метр Жербо?

— Отведите меня в тень ваших высоких деревьев, господин Рене. У себя в комнатке, в Варенне, я задыхаюсь. Для меня праздник — подышать свежим воздухом и побыть на природе.

— Странно, мадемуазель Софи, мне казалось, что вы, наоборот, предпочитаете город деревне, — возразил я.

— Мне все безразлично, Рене, я просто живу.

И она тяжело вздохнула. Разговор снова прервался. Я украдкой взглянул на Софи: она показалось мне усталой и страдающей.

— Я нахожу, что вы побледнели, — заметил я. — Хотя вы и отдаете предпочтение городу, по-моему, деревня пойдет вам на пользу.

Она пожала плечами, потом, чтобы не молчать, сказала:

— Может быть.

Я повернулся лицом к нашему крохотному домику, заросшему плющом и вьюнками, утопающему в цветах, затененному огромной купой каштанов и буков.

Отсюда он, наполовину в тени, наполовину озаренный солнцем, выглядел прелестно. На подоконнике сладко спал кот; перед дверью резвились две собаки; в клетке заливисто распевала славка-черноголовка. Это была сельская жизнь в своем самом идиллическом воплощении.

— Посмотрите сюда, мадемуазель Софи, — остановившись, предложил я, приглашая ее поближе, чтобы она увидела эту дышащую покоем уютную сельскую картину. — Может ли удовлетворить ваше честолюбие уголок земли, подобный этому, и тот человек, кому выпадет счастье быть любимым вами?

— Кто вам сказал, Рене, что я честолюбива?

— Но, скажите, неужели и здесь вы будете несчастны?

Она взглянула на меня и спросила:

— Значит, вы видите, что я печальна?

— Вы сами не только говорили об этом, но даже писали мне, когда восемь месяцев тому назад я приходил в Варенн.

— И за это время, Рене, вы не забыли строчки, написанные мной?

Я порылся во внутреннем кармане жилета, достал маленький бумажник, а из него вынул листок, на котором рукой Софи было написано: «У меня нет друга, Рене, будьте им. Я так несчастна!».

— Записка слегка помялась, ведь я каждый день ее перечитывал, — оправдывался я.

— Тогда почему с того дня я больше вас не видела, Рене?

— К чему, мадемуазель Софи? Если вы написали мне эту записку, значит, не были во мне уверены как в друге.

— О нет! Я считаю, что у вас доброе сердце, Рене, и мне стоило лишь однажды увидеть вас, чтобы составить о вас подобное мнение.

— Если бы вы желали меня видеть, то написали бы мне, и я поспешил бы в Варенн. Первое время я каждый день ждал вашего письма. О! Если бы я получил его и если бы в нем было всего одно слово — «Приходите!», я бы отсюда перелетел прямо к вам! Но мне не выпало этого счастья; проходили дни, недели, месяцы, у меня в руках была ваша печальная записка, но вы не звали меня, чтобы я утешил вас.

Софи смотрела на меня с выражением трогательной нежности.

— Тем не менее надо было прийти, Рене, я была бы рада видеть вас. Но, ничего о вас не зная, я решила, что вы меня забыли.

— Ах, мадемуазель Софи! — воскликнул я. — Для этого я не совсем счастлив, хотя и не несчастлив.

— Поистине, мой милый Рене, — сказала Софи, пытаясь улыбнуться, — вы похожи на героя романа.

— Я не знаю, что значит «герой романа», мадемуазель Софи, ибо романов не читал.

— Герой романа, дорогой мой Рене, это безнадежно влюбленный человек, — объяснила Софи, шутливо улыбаясь тому уроку сентиментальной литературы, что она давала мне.

— Тогда, все правильно, мадемуазель, я и есть такой герой романа. Но как поступает этот герой?

— Он совершает невозможное, чтобы быть рядом с возлюбленной.

— Я тоже готов это сделать, и, если вы мне прикажете, для меня ничего невозможного не будет.

— Не парите над землей, мой бедный Рене, — с улыбкой ответила Софи. — Ведь счастье не в этом, так, по крайней мере, я думаю.

Она остановилась и, поскольку мы, заговорившись, зашли довольно далеко, указала мне на домик моего дяди с другой стороны; вид изменился, но по-прежнему оставался прекрасным.

— Вы, дорогой Рене, только что спросили, удовлетворит ли мое честолюбие подобный домик, где будет жить любимый мной человек. Ну что ж, Рене, я отвечу во имя дружбы, в которой клянусь вам: никогда не желайте ничего другого, кроме того спокойного, простого и доступного счастья, что Провидение дало вам в руки; берите пример с вашего дяди; смотрите, как честно он прожил почти восемьдесят лет, ни разу не покидая этого уголка земли, никогда не испытывая желания иметь дом, что был бы больше, чем его домик, и сад, что был бы больше, чем его садик. Разве этот лес, за семьдесят лет исхоженный им вдоль и поперек, не принадлежит ему? Ведь деревья, растущие в нем, дарят ему свою тень; ручьи, текущие в нем, отдают ему свое журчание и свою свежесть; животные, обитающие в нем, кормят его. Лесом владеет король, но наслаждается им ваш дядя. Рене, найдите женщину, что вас полюбит: вам это нетрудно. Обратитесь с прошением о наследовании места вашего дяди, вы легко добьетесь этого и живите так же, как жил он в этом уголке, где прошла ваша юность, самая чистая и невинная пора жизни.

Теперь пришел мой черед не соглашаться.

— Вы не согласны? — спросила Софи. — Что же вы намерены делать?

— Мадемуазель Софи, я намерен стать человеком.

— Разве ваш дядя не был человеком, Рене?

— Был, но человеком, бесполезным для родины. Те времена, в какие жил он, и те времена, в какие вступаем мы, совсем разные; тот покой, что позволяло себе уходящее поколение, недоступен поколению, идущему ему на смену. Один латинский поэт почти восемнадцать веков назад, в то время, когда родился Христос, писал: «Rerum novus nascitur ordo», что в переводе означает: «Возник новый порядок вещей».

Софи остановилась и в изумлении спросила:

— Неужели вы знаете и латынь, господин Рене?

— Плохо, но знаю.

— Кто же вас научил?

— Аббат Фортен.

— А для чего вы ее изучали? Разве латынь нужна, чтобы быть хорошим столяром?

— Мадемуазель Софи, я столяр потому, что прочел у Руссо: человек, владеющий ремеслом и искусный в физическом труде, более свободен, чем принц, родившийся у подножия трона, хотя ремесло — это лишь средство добиться совсем другого. Мне не нужно было знать латынь, владеть шпагой, уметь снимать планы, метко стрелять из ружья, но мне нужно было стать хорошим столяром, чтобы узнать все это.

— Для чего же вам могут пригодиться эти знания?

— Знать латынь — чтобы познать древность и ее связи с новым временем; владеть шпагой — чтобы защитить вас, если какой-нибудь наглец, вроде господина де Мальми, станет оскорблять женщину, идущую под руку со мной; снимать планы — чтобы при необходимости стать землемером, геометром, инженером; стрелять из ружья — чтобы защищать мою родину, если на нее нападет враг.

— Значит, вы тоже честолюбивы, Рене, — заметила Софи.

— Нет, это не честолюбие, мадемуазель, это покорность замыслам Господа. Бывают минуты, когда каждый человек, от самого малого до самого великого, чувствует в душе свое предназначение; так вот, нужно, чтобы человек был готов его исполнить. Кто знает, может быть, и у меня, сколь бы скромен я ни был, есть свое призвание? Вы сами, мадемуазель Софи, выделили меня из толпы мне подобных, если вы гуляете со мной под руку, признаетесь, что несчастны, называете вашим другом. Конечно, я желал бы не только этого; но под сводом этих высоких деревьев — священнее храма для меня нет — я клянусь вам, что с меня будет довольно тех крох нежности, какие вы пожелаете мне дать, и тот день, когда я смогу доказать вам свою преданность даже в ущерб собственному счастью, станет если не самым счастливым, то, по крайней мере, потраченным с наивысшей пользой. Господин Друэ говорит, мадемуазель, что среди добродетелей человека Богу всего угоднее преданность.

— Я верю вам, Рене, я поверила вам с той минуты, как увидела вас. Ах, но почему не суждено, чтобы вы всегда были рядом, а я всегда смогла бы опереться на вашу руку, когда слабею, довериться вашему сердцу, если меня терзают сомнения! Я столько раз шепотом звала вас, Рене, и часто смотрела в окно, не спускаетесь ли вы к нам по улице Монахинь.

— Правда, мадемуазель Софи? — радостно спросил я.

— Да, — ответила она. — Но не вкладывайте в мои слова ничего другого, кроме того, что я вам сейчас сказала. Я не люблю вас, Рене, и никогда не буду любить вас как женщина, — продолжала Софи, слегка повернув головку и смотря мне прямо в глаза. — Да, в отличие от вас, я эгоистка и инстинктивно чувствую, что мне нужна ваша дружба, Рене, но, как использую вашу дружбу, зачем она мне понадобится, не знаю… Хотя однажды, вероятно, попрошу помощи у вашей дружбы. Если же вы будете вдали от меня, к кому тогда смогу я обратиться? А будь вы рядом, я знала бы, что в любом случае могу рассчитывать на вас: протянув руку, нашла бы вашу руку. Я уже говорила и снова повторяю, Рене, я очень несчастна!

И, вынув свою руку из моей руки, она спрятала лицо в ладонях; по ее вздрагивающим плечам я понял, что она плачет.

— Мадемуазель Софи, я не спрашиваю вас и никогда не спрошу о причине вашего горя, — сказал я. — В тот день, когда вы захотите сказать мне об этом, вы это сделаете, и с того дня моя рука, мое сердце, моя жизнь будут принадлежать вам.

— Благодарю вас, Рене, благодарю! — ответила Софи. — Оставьте меня одну на несколько минут, мой друг. Мне стыдно лить слезы перед вами, но все-таки необходимо выплакаться.

И она рукой подала мне знак уйти. Я повиновался.

Волонтер девяносто второго года

Она села на берегу ручейка, впадающего в речку Бьесм, сняла соломенную шляпку, положив рядом с собой, и стала бросать в воду цветы.

Шестьдесят лет минуло с того дня, но, закрыв глаза, я все еще вижу перед собой это очаровательное дитя, ее светлые волосы, развеваемые легким ветерком, и бегущие по ее щекам слезы; вижу, как она бросает в струящийся поток цветы, а Бьесм уносит их в Эну, Эна — в Уазу, Уаза — в Сену, а Сена — в океан.

Примерно через час она молча встала, с улыбкой подошла ко мне и взяла меня под руку. Мы пошли к домику Дяди. Едва мы вошли в дом, как послышался перестук двуколки: возвращался папаша Жербо. На обратном пути Софи, не проронившая ни слова, схватила меня за руку и шепнула:

— Рене, не забывайте, вы дали мне слово, я рассчитываю на вас.

— Мадемуазель Софи, только один зов может быть сильнее вашего голоса, — приложив руку к сердцу, сказал я, — это зов родины.

Метр Жербо дал своей лошади примерно с час отдохнуть, потом снова сел в двуколку вместе с мадемуазель Софи. Девушка помахала мне рукой, папаша Жербо крикнул: «До свидания» — и двуколка скрылась в роще: через нее шла дорога на Нёвийи.

Я вернулся на то место, где сидела Софи. Подобрав несколько цветочков, выпавших у нее из рук, я положил их в маленький бумажник, рядом с запиской, которую она передала мне в тот день, когда я прощался с ней в Варенне, и в которой она излила свою душу.

XV. ФЕДЕРАЦИЯ.

На следующий день, 9 июля 1790 года, на рассвете, мы отправились в дорогу, чтобы принять участие в главном празднике Федерации; впереди нас шагал барабанщик.

Папаша Дешарм обнял меня с таким печальным выражением лица, что у меня сжалось сердце.

— Наверно, вы, молодые люди, и правы, — сказал он, — а мы, старики, ошибаемся. Но, что поделаешь, мой мальчик, в один день не отрекаются от убеждений, каким был верен шесть десятков лет. К чему все это приведет, я не увижу, но, может быть, это милость небесная, что глаза мои закроются раньше.

— Что вы, дядюшка! Отправиться в Париж и увидеть праздник для меня великая радость, но если вы чувствуете себя так плохо, как говорите, я не оставлю вас.

— Иди, мой мальчик, — настаивал он. — Господь даст мне силы дождаться твоего возвращения, и мы еще встретимся на этом свете.

Я обнял дядю, обливаясь слезами, потому что нежно его любил. Разве не он заменил мне отца, разве не он воспитал и вскормил меня; разве не он, в конце концов, подготовил мальчика к взрослой жизни?

— Вынеси мне кресло на улицу, — попросил он, — я не хотел бы упускать это славное солнце.

Он оперся на мое плечо, дошел до двери, полуприлег в кресле, еще раз пожал мне руку и, снова подставив лоб для поцелуя, сказал:

— Ступай!

Я уходил, часто оглядываясь, чтобы не терять из вида этого доброго и дорогого моему сердцу старика, этого давнего преданного слугу монархии, страдающего от ее агонии и готового умереть вместе с ней.

Он провожал меня таким нежным и ласковым взглядом, каким смотрят на грёзу будущего. Каждый раз, когда я оборачивался, он кивал мне седой головой, озаренной мягкими лучами солнца, а я в ответ махал ему рукой.

В тот миг, когда он должен был скрыться из виду, мне показалось, будто я покидаю его навсегда, и хотел было вернуться назад, чтобы больше не расставаться с ним; но рискованное чувство неведомого, ветер из прошлого, веющий в будущее, влекли меня вперед, и я перестал видеть дядю в ту минуту, когда, словно на смену ему, передо мной появились первые дома деревни Илет. Там меня ждал сюрприз.

Жители деревни не хотели расставаться со своим кюре; они усадили его в маленькую двуколку, запряженную одной лошадью, и славный аббат, с еще влажными от слез глазами, простился с мадемуазель Маргаритой, рыдавшей на пороге дома. В то время поездка на расстояние в сорок льё была настоящим путешествием, и несчастной служанке казалось, что у нее навсегда отнимают ее доброго аббата Фортена.

Мы решительно зашагали вперед; двуколка двигалась в середине нашего отряда. Все стремились быть поближе к достойному священнику, образовав ему почетный эскорт.

На площади в Сент-Мену нас ждал г-н Друэ во главе депутации города. Среди делегатов был солдат — ветеран Семилетней войны, воевавший под началом маршала Саксонского и участвовавший в битве при Фонтенуа, и матрос, уже служивший на флоте в те дни, когда родился бальи де Сюфрен. Живые обломки старого порядка, они жаждали идти в Париж приветствовать зарю нового века.

Господин Друэ предоставил им повозку, но они не пожелали в нее сесть. Она ехала пустая посреди кортежа, и в первой шеренге шагали старики с гордо поднятой головой; они олицетворяли вечную родину, были живым благословением века умирающего веку нарождающемуся.

По всем дорогам Франции одновременно шли, направляясь в столицу, колонны, подобные той, что двигалась сейчас по дороге из Монмеди в Париж. С эпохи крестовых походов такое огромное количество людей ни разу по своей воле не отрывалось от родных очагов, устремляясь к одной цели; надо признать, что среди этих паломников свободы было немало представителей благородного сословия. Однако это не мешало братству необъятных толп, в которых слабость детства и старости с героическим весельем опиралась на силу взрослых мужчин.

На протяжении всего пути федератов встречали депутации.

Люди предоставляли кров только старикам и священникам, ибо всех разместить в домах было бы невозможно; остальные разбивали лагерь вокруг деревень, разжигали большие костры и готовили еду. Что касается вин, то в Шампани, сплошь засаженной виноградниками, недостатка в них не было.

На другой день, на рассвете, мы под барабанный бой отправились в путь; когда смолкали барабаны, мы затягивали национальную песнь, в начале серьезную и почти священную — «Дело пойдет!» 90-го года не имела ничего общего с гнусной и угрожающей «Дело пойдет!» 93-го года. Первая была Евангелием; вторая стала карманьолой.

Что-то суровое и торжественное звучало в этих неуклюжих строфах, напоминавших строфы Божьих заповедей и церковных песнопений:

Дело пойдет, и пойдет, и пойдет!
Новый закон справедливо рассудит,
Всё по евангельской мудрости будет:
Тех, кто высо́ко, падение ждет,
Те, кто унижены, выйдут вперед.
Дело пойдет, и пойдет, и пойдет![4]

Это пение, протяжное и однообразное, поддерживало тысячи людей, шагающих под палящим июльским солнцем, тогда как в конечном пункте их пути оно вдохновляло строителей, сооружавших гигантскую арену, где предстояло свершиться величественной церемонии.

Люди нашего времени, эпохи без убеждений и без веры, наверное, посмеются над рассказом об энтузиазме отцов; но, поверьте старику, который по прошествии шестидесяти лет еще согревает руки и сердце у этого огня своей юности, это было прекрасно, величественно, достойно античности!

В тот великий день 14 июля, в несколько предшествующих ему и последующих дней Франция действительно осознала самое себя, прозрев свою великую судьбу.

Мы уже писали о том, что Национальное собрание неохотно издало декрет о празднике Федерации, ратуша с неохотой послала рабочих на Марсово поле — место, выбранное для этого великого и торжественного собрания; так как время праздника приближалось, а работы не двигались, представление из-за отсутствия театра могло и не состояться.

Что сделал Париж? Весь город поднялся как один и явился на Марсово поле; каждый принес с собой рабочий инструмент: заступ, лопату, тачку, мотыгу.

Здесь были не только простые люди, не только буржуа: пришли все, старики и дети, богатые господа и обыватели, знатные дамы и рыночные торговки, священники и солдаты, актеры и монахи, гулящие девицы и сестры милосердия; ночь не прерывала работу.

Инвалиды, неспособные трудиться — кто был без руки, кто без ноги, — держали факелы. Работники сменяли друг друга; бродячие оркестры и шарманщики подбадривали этих нивелировщиков, уверенных в том, что, разравнивая Марсово поле, они тем самым помогают утвердить равенство во всем мире.

Начатая утром 9 июля, эта титаническая работа была закончена в ночь с 13-го на 14-е, за два часа до рассвета. Бог изрек: «Да будет свет!» — и был свет.

Мы прибыли в город вечером 12 июля. Париж был переполнен людьми; но — странная вещь: она доказывает, до какой степени все совершавшееся тогда шло из глубины сердца Франции, — владельцы гостиниц, трактирщики, кабатчики не увеличивали плату за наем, как они не преминули бы сделать в других случаях, а снижали ее, чтобы даже самый бедный смог найти пристанище.

Кроме того, парижане стояли у дверей своих домов, высматривая, не идут ли мимо их друзья или знакомые. Если же их ожидания не сбывались, они приглашали чужих людей, и первый встречный — сомнений здесь быть не могло — становился им братом.

Это было не только единение Франции, но и братское объятие всего мира. Прусский барон Жан Батист Клоотс, более известный под именем Анахарсис, привел в Национальное собрание два десятка представителей разных народов: русских, поляков, людей с Севера и Востока, одетых в национальные костюмы. Он пришел просить, чтобы их приняли в конфедерацию Марсова поля: они призваны были символизировать единство мира. Позднее тот же Анахарсис Клоотс внес двенадцать тысяч франков на войну против королей.

Легко представить мое изумление, когда я увидел Париж, попал на бульвары, прошел необъятный Вавилон — от Бастилии, что сровняли с землей, до холмов Шайо. Именно отсюда г-н Друэ показал мне армию тружеников, разравнивавших Марсово поле.

Тогда и я пожелал принять участие в патриотическом труде: сбежал вниз, схватил лопату и стал насыпать тачки; другие работники отвозили их и ссыпали землю на холм.

Моим соседом оказался человек лет пятидесяти, с виду принадлежавший к сословию зажиточных ремесленников. Он распоряжался двумя юношами: один был года на три старше меня, другой — почти мой ровесник.

Заметив, как лихо я орудовал лопатой, он спросил, кто я и откуда. Я ответил, что зовут меня Рене Бессон, что пришел из нового департамента Мёз, а по профессии — подмастерье столяра. Тут, выпрямившись и протянув мне руку с улыбкой, озарившей его строгое лицо, он сказал:

— Пожми мою руку, малыш! Если ты подмастерье, то я — мастер, а эти молодые люди, твои ровесники, учатся у меня ремеслу. Если не найдешь ничего лучшего, приходи сегодня поужинать к нам, ты будешь желанным гостем.

Я пожал протянутую мне руку и принял приглашение с той же сердечностью, с какой оно было сделано. Я уже говорил, что на заре революции французы представляли собой народ братьев.

Когда на часах Марсова поля пробило пять, мастер-столяр воткнул в землю кирку, юноши оставили свои тачки; видя это, я тоже вонзил лопату в землю. Кстати, отложенный нами инструмент долго не залежался; другие подхватили его и продолжали прерванную нами работу; мы спустились на берег Сены умыться, после этого перешли на другой берег, прошли по Кур-ла-Рен и вышли на улицу Сент-Оноре.

Всю дорогу мы, мастер и я, шагали рядом, тогда как оба подмастерья следовали за нами, и новому моему знакомому было нетрудно убедиться, что я более образован, чем другие молодые люди моего возраста и моей профессии.

Он расспрашивал меня о нашем департаменте, о царящих в провинции настроениях, осведомился, есть ли у меня знакомые в Париже. На все его вопросы я отвечал четко, но скромно. Привыкнув иметь дело с г-ном Друэ, аббатом Фортеном и г-ном Матьё, я и представить себе не мог, как можно гордиться той малостью, какую знал, и меня преследовало лишь одно желание — жажда узнать то, чего я еще не знал.

Мой вожатый остановился в начале улицы Сент-Оноре, на левой стороне, напротив церкви (как я потом узнал, она называлась церковь Успения Богородицы).

— Ну вот и пришли. Я пойду впереди, чтобы показывать тебе дорогу, — сказал он и углубился в аллею, в конце которой брезжил свет.

Я машинально поднял голову и над дверью прочел выведенные черными буквами на длинной выкрашенной белой краской доске, что висела на фасаде дома, слова:

«Дюпле, столярных дел мастер».

Я вошел в дом; подмастерья вошли за мной.

XVI. СЕМЕЙСТВО ДЮПЛЕ.

Столяр Дюпле, с кем свел меня случай, тогда, то есть 12 июля 1790 года, далеко еще не достиг той известности, что позднее связывала с его именем, с его семьей и домом прославленного революционера.

Дюпле был хорошим патриотом, не более того, и усердно посещал Якобинский клуб, находившийся по соседству; там он проводил все свои вечера, аплодируя речам посредственного адвоката из Арраса, над кем вовсю глумились в Национальном собрании, но весьма ценили на улице Сент-Оноре и кого звали г-н де Робеспьер.

Когда мы вошли в дом, две его дочери, Эстелла и Корнелия, хлопотали, накрывая на стол; в кресле сидела старая бабушка; г-жа Дюпле была на кухне, завершая последние приготовления к ужину.

Сначала меня представили двум юным особам; обе они были хорошенькие, и обе были наречены именами, казалось соответствующими типу их красоты. У стройной и гибкой, как тростинка, блондинки Эстеллы, флориановской пастушки, были голубые глаза. У брюнетки Корнелии, героини Плутарха, глаза были черные, а во всей фигуре чувствовалась нравственная непреклонность и физическая стойкость.

Эстелла, потупив глазки, сделала мне реверанс. Корнелия улыбнулась, глядя мне прямо в глаза. Кстати, ни та ни другая не обратили на меня особого внимания. Моложе даже младшей из сестер, я был для них почти ребенком.

Старой бабушкой никто не занимался. Она все время тратила на то, что читала и неизменно перечитывала один и тот же томик сказок «Тысячи и одной ночи», а поскольку в нем содержалась «Волшебная лампа», постоянно удивлялась тому, что все герои этой бесконечной книги носят имя Аладин.

Что касается двух подмастерьев, то, как я уже отмечал, одному можно было дать лет двадцать, другой был чуть постарше меня.

Старшего звали Жак Дюмон. Что с ним стало, мне неизвестно; другой, Фелисьен Эрда́, приобрел 9 термидора страшную известность, быстро угасшую.

Этот последний был молодой хрупкий блондин, истинное дитя Парижа, раздражительный и нервный, словно женщина. Его фамилия, которую его юные товарищи иногда искажали, прибавляя к ней букву «М», стала для Фелисьена источником постоянных драк; но физическая слабость не всегда позволяла ему капитулировать на почетных условиях. Так как раздражительность вечно бросала его в споры и он всегда был готов все отрицать, девицы Дюпле прозвали Эрда гражданином Вето.

Надо ли объяснять, что право вето было одной из прерогатив короля и что оба случая, когда он неудачно этим правом воспользовался, оттолкнули от Людовика XVI народ?

Госпожа Дюпле принесла из кухни первую перемену блюд; меня представили ей, но она уделила мне еще меньше внимания, чем ее дочери. Это была женщина лет тридцати восьми — сорока, красивая сильной и цветущей красотой женщины из народа. Она разделяла патриотические убеждения мужа, а главное — его восхищение Робеспьером.

О герое якобинцев и шел разговор бо́льшую часть ужина, протекавшего по-братски, за одним столом, где как равные сидели хозяева и подмастерья.

Правда, мне показалось, что Фелисьен Эрда́ поглядывает на меня довольно косо. Чтобы оказать мне честь, меня посадили рядом с мадемуазель Корнелией, и, по-моему, он считал эту честь, сколь бы эфемерной она ни была, посягательством на свои права.

Самым примечательным в ту эпоху было то, что образование проникло в сословие буржуа, а от них передалось и сословию ремесленников.

Девицы Дюпле были не просто образованными, но даже просвещенными, особенно в политике; они знали трагедии Вольтера и почерпнули из них немало изречений; читали они «Общественный договор» и «Исповедание веры Савойского викария»; они ходили в Комеди Франсез, где в «Карле IX» Мари Жозефа Шенье и в «Беренике» Расина недавно сыграл Тальма́, восстановив античный костюм во всей его первозданности. Результатом сей театрально-исторической новинки явилось то, что ножницы цирюльника прошлись почти по всем головам, и уже два месяца все мужчины носили прически под Тита.

За ужином беззлобно подшучивали над моей прической. Понятно, что за столь короткий срок мода не успела добраться до деревни Пнет, и посему я еще носил традиционную косичку (оба подмастерья от нее уже избавились). Что касается метра Дюпле, он, будучи истинным патриотом, продолжал биться за то, чтобы не лишиться косы, необходимой принадлежности мужчины; старая его матушка относилась к косе с какой-то суеверной почтительностью.

Я же, при первых насмешливых замечаниях по поводу косы — аристократического украшения моей прически — объявил, что готов принести ее в жертву на алтарь отечества, но при условии, если эта операция будет проделана ручками моей прекрасной соседки. Само собой разумеется, оба подмастерья метра Дюпле одними из первых сделали себе прически на манер возлюбленного Береники.

Несколько сообщенных мной подробностей о любви сына Веспасиана к дочери Агриппы Старшего изумили подмастерьев, а обе девушки вознаградили меня за это улыбкой. Но, если я и знал античность до такой степени, что мог вызвать восхищение моих молодых хозяек, невежество мое в отношении современных знаменитостей вызывало у г-на Дюпле чувство бесконечной жалости ко мне.

Я слышал о знаменитом Якобинском клубе, где столяр-патриот проводил все свои вечера; но знал я лишь о Дюпоре, Барнаве и Ламете, то есть о трех его основателях, прозванных Мирабо триумгезатом.

За этими якобинцами-аристократами 89-го года действительно еще нельзя было разглядеть грозных якобинцев из народа года 93-го.

Пока объявился один Робеспьер. Бледное и невозмутимое лицо его производило мрачное впечатление; такое, если однажды увидишь — больше никогда не забудешь.

В Клуб кордельеров меня отведет другой человек; Дюпле же решил взять меня в Якобинский клуб и показать человека, которого в этом обществе, тогда еще малоизвестном, уже называли честным.

Впрочем, Дюпле, сколь бы восторженно он ни относился к гражданину Максимилиану Робеспьеру, поразмыслив хорошенько, признал: нет ничего удивительного в том, что в сорока пяти льё от Парижа юноша моего возраста, у кого не было возможности читать газеты, пребывает в полном неведении об этом человеке (я и сам корил себя за это).

Робеспьеру до сих пор только дважды представлялся случай взяться своей узкой, нервной рукой за то, что тогда именовали кормилом общественных дел. В первый раз только он 5 октября поддержал Майяра, пришедшего во главе рыночных торговок требовать от Национального собрания хлеба и наказания королевских гвардейцев, оскорбивших трехцветную кокарду. Второй раз, 30 мая 1790 года, он потребовал у Национального собрания, хотя и не сумел убедить депутатов, разрешить священнослужителям вступать в брак.

Кстати, то, что я знал очень плохо, вернее, не знал совсем, — историю частной и политической жизни Робеспьера, — метру Дюпле было известно во всех подробностях. Поэтому, поскольку, по мнению столярных дел мастера, его кумир был призван оказать огромное влияние на ход революции — ведь Робеспьер говорил с большим воодушевлением, покорявшим умы слушателей, — я и попросил метра Дюпле просветить меня насчет этого, наверно, единственного влиятельного человека, кто ни разу не вступал в союз с Мирабо.

И действительно, сколь слабым, по сравнению с великим оратором, ни был этот жалкий противник, Мирабо неизменно выслушивал Робеспьера очень внимательно, следя за всеми хитросплетениями его длинных речей; Робеспьеру он всегда отвечал серьезно, с учтивостью, хотя это было не в его правилах.

Однажды после речи, что, быть может, выслушал только он, Мирабо сказал Кабанису:

— Этот человек пойдет далеко: он верит всему, что говорит.

Не знаю почему, может, из-за необычной внешности Робеспьера — я впервые увидел его в тот вечер — в моей памяти запечатлелось каждое слово, что говорил мне об этом необыкновенном человеке его восторженный почитатель, или, наоборот, услышанные мной слова подготовили память к тому, чтобы сохранить неизгладимый отпечаток его бледного и, если так можно выразиться, острого лица, но я уверен, что и через шестьдесят лет помню до последнего слова его биографию, каждый штрих в его портрете.

Я постараюсь рассказать читателям биографию Робеспьера и набросать его портрет, обращаясь не к тому времени, когда видел и слышал его каждый день в домашней обстановке, — с моей точки зрения эта обыденность и фамильярность в обращении больше вредят, чем способствуют правдивости рисунка, — а в те минуты, когда он впервые предстал передо мной на пьедестале, что воздвиг ему в моем представлении о нем человек, до конца сохранивший несомненную преданность своему кумиру.

Робеспьер родился в 1758 году в Аррасе, древнем и мрачном городе церковников и крючкотворов, столице провинции Артуа, отошедшей к Франции всего полтора века назад; еще и поныне город подавляет своей тенью огромный дворец епископства.

Его отец, адвокат королевского суда провинции, жил на улице Ябедников. Здесь и родился Максимилиан (имя ему Дали в честь последнего завоевателя города).

Несмотря на упорный труд, адвокат королевского суда был беден; эту бедность помогала ему сносить любимая жена, рано умершая. Ему показалось, что он не вынесет тяжесть утраты; однажды утром он таинственно исчез: больше его никто никогда не видел. Поговаривали о самоубийстве, однако оно ничем не подтверждалось.

В мрачном доме осталось четверо осиротевших детей. Старшему — Максимилиану — было одиннадцать лет; были еще брат — его называли Робеспьером-младшим, и две сестры; одна из них, Шарлотта де Робеспьер, оставила очень интересные «Воспоминания», но теперь, когда я пишу эти строки, их очень трудно найти. Другая сестра умерла через три-четыре года после исчезновения отца.

Оказавшись между могилой матери и потерей отца, то есть между двумя темными тайнами, ребенок был печален и навсегда остался серьезен. Друзья, помогавшие семье, попросили всемогущего аббата из Сен-Вааста, владевшего третью города и учредившего несколько стипендий в коллеже Людовика Великого, выделить одну из них юному Максимилиану и добились своего.

Робеспьер приехал в Париж один, имея рекомендательное письмо к канонику, скончавшемуся почти сразу после поступления юного стипендиата в коллеж. В этом угрюмом здании, совсем недавно покинутом иезуитами, в тени серых стен, откуда ребенка-сироту не выпускали даже в дни каникул, юный воспитанник рос болезненным, бледным, желчным, словно растение без солнца, вне общества и семьи, лишенный дружбы и любви, наконец, вдали от всего, что греет лицо и сердце.

В коллеже Робеспьер встретился с Камиллом Демуленом, тоже церковным стипендиатом, и Дантоном, учеником, за которого вносили плату. В детстве он был связан лишь с этими двумя людьми. Всем известно, что это не сыграло почти никакой роли, когда Робеспьер счел, что настало время принести дружбу в жертву родине.

Впрочем, два обстоятельства всегда мешали этой дружбе быть слишком тесной: веселость Камилла Демулена — ее не могли подавить темные стены коллежа Людовика Великого — и безнравственность Дантона, не внимавшего упрекам своего соученика.

Робеспьер расплатился за свою стипендию лавровыми венками. Он окончил коллеж первым учеником, а такая репутация почти не создает друзей и редко приводит к славе. Поступив в контору прокурора, он прошел курс права и вернулся в Аррас заурядным адвокатом, но суровым политиком; он больше изучал Руссо и Мабли, нежели Бартоло и Кюжа́; иногда Робеспьер улыбался губами, никогда — сердцем.

Это было время легкой поэзии, букетов Хлорисе. Бертен воспевал Эвхарису, Парни — Элеонору, Демутье — Эмилию. В один прекрасный день, подобно Корреджо, произнесшему: «Anch’io sono pittore»[5], Максимилиан сказал: «Anch’io sono poeta»[6]. Он взялся за перо и принял участие в конкурсе академии «Розати» на лучшее похвальное слово Грессе, тоже автора легких стихов, ненамного превосходивших вирши, слагавшиеся в его честь.

Робеспьер получил поощрительную премию — одну розу. Младший брат его унаследовал стипендию старшего, заняв его место в том же коллеже; аббат Сен-Вааста, продолжая оказывать Робеспьеру покровительство, с помощью епископа назначил Максимилиана членом уголовного суда.

Одно из первых дел, порученных ему, был суд над убийцей. Преступление было не просто очевидно: подсудимый в нем признался. Робеспьер был вынужден вынести смертный приговор. На второй день после суда он подал прошение об отставке, не желая больше подвергать себя такому испытанию.

После этого он и стал адвокатом. Филантроп сделался защитником людей, а не их судьей. Дюпле утверждал, что из достоверного источника знает: честный Робеспьер никогда не брался за дело, если оно было несправедливым; если же оно было справедливым, он отстаивал его один против всех. Крестьяне подали ему жалобу на епископа Арраса; он изучил дело, счел его справедливым и, забыв о благодарности, выступил против своего покровителя, выиграв тяжбу крестьян.

Эта непреклонность, нисколько не повлиявшая на судьбу Робеспьера, очень укрепила его репутацию. Провинция послала Робеспьера в Генеральные штаты, где его противниками оказались дворянство и прелаты всего Арраса. Кстати, «противники» — это сказано слишком громко: прелаты и аристократы ставили Робеспьера так низко, что не считали его настоящим врагом. Та же ненависть к стипендиату, что преследовала юного Максимилиана на скамьях коллежа Людовика Великого, преследовала и депутата в амфитеатре Национального собрания.

Робеспьеру, избранному в Национальное собрание, было тридцать лет; держался он так робко, что, поднимаясь на трибуну, дрожал всем телом, — поэтому он был смешон всем, кроме, как мы уже знаем, Мирабо. В первое время его умение вести полемику было бездушным, вымученным, ничуть не увлекательным; правда, будучи человеком принципов, он не допускал никаких уступок в ущерб справедливости. Этот маленький адвокат с невыразительным лицом, худым тельцем, визгливым голосом был статуей, вернее сказать, межевым столбом права; усилия могучего Геркулеса не могли бы убрать его с дороги: он преграждал путь интригам и бесчестности; это был праведный муж. Горация, человек, стоявший незыблемо и невозмутимо посреди руин мира.

Робеспьер был беден, все это знали; все смеялись над его бедностью, а он ею гордился. Он ничего не зарабатывал и не имел собственности; весь его доход состоял из жалованья члена Национального собрания, но четверть этих денег он отсылал сестре. Когда Национальное собрание после смерти Франклина объявило траур, Робеспьер, не располагавший средствами купить себе черный фрак и имевший только костюм оливкового цвета, пришедший на смену васильковому наряду, взял напрокат или позаимствовал у кого-то фрак. Этот дешевый фрак был ему слишком велик, и то время, что длился траур, служил посмешищем Национального собрания.

Эти издевательства, капля за каплей, переполняли его сердце, изливались из него, превращаясь в желчь. Ничто не смягчало этой желчности; у Робеспьера не было домашнего очага, семьи, друзей, была лишь какая-то загадочная любовница, кому он, как и сестре, отдавал четверть собственного жалованья; в тесном и темном жилище на улице Сентонж стояли стол, кровать, два стула, кресло; одиночество в Национальном собрании, одиночество в пустыне дома, однако менее холодное, менее полное, менее неприятное, чем одиночество в Собрании, состоящем из врагов; единственным утешением ему служило то, что никто не сомневался в его честности.

— Если бы у меня не было совести, я был бы самым несчастным человеком на свете, — говорил Робеспьер в одной из своих речей, в которых иногда сквозила горечь сердца.

В те времена, о каких мы здесь рассказываем, Робеспьер не пользовался никакой популярностью. Кое-кто угадывал его неким инстинктом, своеобразной интуицией; столяр Дюпле, его жена и дочери были из числа адептов Робеспьера.

Все эти подробности с твердой убежденностью были сообщены мне за ужином. Вот почему я с большим удовольствием принял сделанное хозяином предложение повести меня в Якобинский клуб и, сгорая от любопытства, приготовился увидеть того, кого уже начали называть честным, а позднее станут величать Неподкупным.

XVII. ЯКОБИНСКИЙ КЛУБ.

В девять часов вечера мы все покинули дом Дюпле и пошли вверх по улице Сент-Оноре, направляясь в Пале-Рояль. Только кухарка осталась с бабушкой: первая сидела за прялкой, вторая читала все тот же томик сказок «Тысячи и одной ночи».

Людской поток указал бы дорогу любому, кто ее не знал. Поток этот задерживался у небольших ворот монастыря якобинцев, расположенного там, где теперь находится одноименный рынок, сталкивался с вереницей людей, идущих от Пале-Рояля, и устремлялся в темное здание.

Я не знал, что здесь находилось помещение, где проходили заседания знаменитого общества, аристократического и по-настоящему литературного, как мы увидим из имен, какие назовет мне метр Дюпле.

Попасть сюда было так же трудно, как в какое-нибудь святилище. Дюпле получил членский билет благодаря особому покровительству и потому, что был столяром Шодерло де Лакло, доверенного человека герцога Орлеанского.

Что касается самого помещения, то я еще расскажу о его превращениях, о чем сегодня, вероятно, весьма малоизвестно. Какой-то депутат от провинции Артуа (его имени не знал даже мой чичероне, сколь бы сведущ он ни был в подобных историях) за двести франков в год снял у монахов-якобинцев, этих наследников блаженного Жака Клемана, их трапезную вместе со столами, скамьями и стульями.

Дюпор, Ламет и Барнав открыли здесь свою революционную «кухню»; однако вскоре трапезная стала слишком мала и клуб захватил библиотеку, потом церковь, далее — неф; церковный престол был превращен в трибуну, и новые, неведомые, неслыханные речи тревожили в могилах останки древних монахов. Войдя в дверь, оба подмастерья, г-жа Дюпле, Корнелия и Эстелла покинули нас, углубившись вниз по лестнице, прорубленной, казалось, прямо в толстой стене.

Я спросил у г-на Дюпле, куда они пошли. Он объяснил, что под церковью якобинцев есть подземный зал, склеп, где У рабочих и женщин свой клуб. Рабочие собираются там днем, женщины — вечером. Им разъясняют конституцию.

По обеим сторонам двери стояли надзиратели-привратники. Один из них, маленький, толстый и коротконогий, обладавший высоким басом, был знаменитый певец Лаис, кому завсегдатаи оперы рукоплескали вплоть до 1825 года; Другой, красивый молодой человек с каштановыми волосами, свободно ниспадающими на плечи и не напудренными, изысканно-аристократичный, был принят в клуб по рекомендации актера Колло д’Эрбуа; этот воспитанник г-жи де Жанлис, сын герцога Орлеанского, был герцог Шартрский, будущий победитель в битве при Жемапе, будущий король французов.

Рядом с ним стоял его младший брат, герцог де Монпансье: несмотря на его юный возраст, герцогу Шартрскому удалось получить для него разрешение на доступ в клуб.

Этим двум надзирателям-привратникам поручили проверять членские билеты.

Войдя в зал и увидев на трибуне человека, я воскликнул:

— Смотрите! Это же господин де Робеспьер!

В самом деле, по портрету, что набросал мне метр Дюпле, его нельзя было не узнать. На меня произвело глубокое впечатление это неожиданное явление.

Да, это был Робеспьер собственной персоной, хотя его лицо еще не приобрело того фантасмагорического и зловещего выражения, какое у него появилось позднее; это был он — в тщательно вычищенном сюртуке оливкового цвета и жилете с широкими, безупречной белизны отворотами. Зачесанные назад напудренные волосы обнажали узкий лоб, обтянутый пергаментно-желтой кожей, словно череп мертвеца.

Это была его узкая, притворно-добродетельная и брезгливая физиономия; его глаза с дикими зрачками — из них между конвульсивно мигающими веками струились желчные лучи, казалось жалящие вас; его длинный, бледный, строгий рот с тонкими губами; его голос, в то время хриплый на низких нотах, резкий — на высоких, чем-то напоминающий визг гиены и шакала; это было лицо, искаженное нервным тиком, который, казалось, заставлял вздрагивать все его тело, а худые, костлявые пальцы — бегать по бортику трибуны, словно пальцы музыканта по клавишам спинета; да, это был Робеспьер — воплощенная революция с ее непреклонной честностью, наивной жаждой крови и жестокой, чистой совестью.

В ту минуту, когда мы вошли, он закончил речь и под аплодисменты присутствующих сходил с трибуны в зал.

Я невольно стал следить за тем, как он, маленький и щуплый, пробирался сквозь толпу: никто не протянул ему руки, никто не окликнул его. Только один человек в черном, когда Робеспьер проходил мимо председательского стола, бросил ему какую-то фразу, заставившую его вздрогнуть; однако лицо Робеспьера не выразило ничего, кроме ненависти и презрения, и он молча прошел дальше.

— Кто этот человек с угрюмым лицом, что обратился к господину де Робеспьеру? — спросил я Дюпле.

— Мой клиент, — улыбнулся он. — Ему я обязан тем, что почти единственный из ремесленников допущен в Якобинский клуб. Это господин Шодерло де Лакло, написавший, по-моему, очень дурную книгу.

— Какую? — спросил я.

— «Опасные связи».

И метр Дюпле шепотом прибавил:

— Лакло — доверенный человек герцога Орлеанского… Именно он во дворе Фонтанов издает, пользуясь покровительством Пале-Рояля, «Газету друзей Конституции». Робеспьер презирает его за безнравственность, но в клубе Лакло всесилен, ведь он распоряжается кошельком герцога. Тсс! Господин де Сийери, муж госпожи де Жанлис, прислушивается к нам.

Все эти имена были для меня китайской грамотой. Я поинтересовался, кто такие г-н де Сийери и г-жа де Жанлис.

— Да, ты прав, — ответил Дюпле. — Вечно я забываю, что ты явился к нам из глубины лесов, а там, у вас, эти люди неизвестны.

— Но, по-моему, мне имя господина де Сийери знакомо. Если я не ошибаюсь, в Национальное собрание его выбрали дворяне Шампани.

— Верно, малыш, верно!

— Однако я не знаю, что он за человек.

— Подожди, сейчас я тебе скажу, кто он такой. Ведь, слава Богу, теперь и мы, простые люди, начинаем разбираться не только в именах, но и в людях. Шарль Алексис Брюлар тоже маркиз, как и Лафайет; правда, отказавшись, подобно ему, в ночь на четвертое августа от своего титула, он теперь зовется просто Сийери, как я, Дюпле. Говорят, он внучатый племянник канцлера Франции при добром Генрихе Четвертом, которого не заставляли присягать на верность конституции. Он храбрец, ничего не скажешь; в двадцать лет участвовал в боевых действиях в Вест-Индии и заработал себе звание острием собственной шпаги.

— А кто он по званию? — поинтересовался я.

— Капитан линейного корабля.

— Но, мне кажется, на нем мундир полковника гренадеров.

— Да, потом он перешел в сухопутные войска. Сийери — тоже признанный агент герцога Орлеанского. В юности он звался граф де Жанлис, теперь эту фамилию носит его жена. Она приобрела двойную известность: как писательница и как любовница герцога Орлеанского, детей которого воспитала; сейчас она вернулась к своим литературным трудам. В качестве любовницы герцога ее сменила англичанка, госпожа Эллиот, но и она, как уверяет господин Лакло, скоро уступит свое место госпоже де Бюффон.

— Но неужели всем все так известно, что вы, простой ремесленник, не принадлежащий к этому кругу, до тонкостей знаете, что там происходит? — удивился я.

— Эх, мой милый мальчик, порок больше даже не дает себе труда прятаться, и это благо; мы видим, что за люди те, кого называют сильными мира сего. Об этом писал Прюдом в своей газете «Революции»: «Великие кажутся нам великими лишь потому, что мы стоим на коленях… Встанем с колен!».

— Но что думает об этом сам господин Сийери? — спросил я.

Дюпле нахмурил брови:

— Он говорит, что если жена не будет заставлять его читать свои книги и признавать своих детей, то пусть рожает столько детей и пишет столько книг, сколько пожелает.

— Черт возьми! Такой человек не должен быть другом господина Робеспьера!

— Нельзя одновременно быть другом Робеспьера и другом герцога Орлеанского, — решительно ответил Дюпле. — Но, терпение, терпение!

В эту минуту со стороны двери послышался шум. Все взгляды устремились на вошедшего человека. Даже при первом взгляде на него чувствовалось, что вновь пришедший — личность выдающаяся.

Огромная грива волос, отмеченное вдохновенным уродством лицо, неуловимое сходство сразу и со львом и с быком — все указывало на укротителя людских толп; мне не нужно было спрашивать у Дюпле, кто этот человек, ибо все в зале шептали:

— Мирабо! Мирабо!

— Ах, вот и господин Ураган несет нам новости! — заметил Дюпле. — Подойдем поближе, чтобы, вернувшись домой, вы могли рассказывать, что не только видели и слышали господина де Мирабо, но и прикасались к нему.

Мы приблизились к нему; но, по правде говоря, не было необходимости стоять с ним рядом, чтобы слышать его. Впрочем, все уже окружили Мирабо.

Волонтер девяносто второго года

Я отыскал глазами г-на Робеспьера: мне было любопытно увидеть, как он себя ведет. Он остался в полном одиночестве; прислонившись к ограде трибуны, он с горестным презрением взирал на всех этих людей, кого ветер популярности сорвал с мест, словно осенняя буря — кучу опавших листьев. Он понимал, что толпа никогда не бросится к нему, неподкупному, так же как она бросается к продажному Мирабо; Робеспьер завидовал Мирабо и ненавидел его.

По словам Мирабо, заседание Национального собрания прошло бурно. Нашлась часть депутатов от дворянства, с глубокой скорбью взиравшая на единение различных частей Франции. На трибуне он подвергся оскорблению. Некий дворянин, г-н Дамбле, пригрозил отколотить его тростью; Мирабо прервал речь, спокойно достал из кармана записную книжечку и попросил г-на Дамбле назвать свой адрес. Тот с другого конца зала крикнул, где он живет.

— Прекрасно, — ответил Мирабо. — Вы сто пятьдесят первый, кто меня оскорбил и с кем мне придется драться, когда у меня будет время. Как только придет ваша очередь, я вам сообщу. Пока же прошу господина председателя лишить вас слова.

Мирабо рассказывал об этом происшествии с блестящей иронией, и все одобрительно смеялись.

— А что Ламет? Как он? — поинтересовалось несколько членов клуба.

— Какой — Александр или Шарль?

— Шарль!

— С ним совсем другая история. Они подослали к нему наемного убийцу; тот целых два дня досаждал Ламету тем, что повсюду таскался за ним со своей рапирой, будучи не в состоянии вывести его из равновесия и заставить почтить себя ударом его шпаги. Наконец, сегодня вечером, когда заседание уже подходило к концу, господин де Кастри при всех обозвал Ламета трусом. Они вышли из зала и стали драться; Ламет был ранен в руку.

— Правда ли, что шпага была отравлена? — спросил кто-то.

— Об этом мне ничего не известно, — ответил Мирабо. — Зато я знаю, что сейчас громят особняк господина де Кастри.

Эта новость была встречена громовым раскатом хохота.

Тут послышался резкий голос, требующий слова. На трибуну поднялся Робеспьер.

Он начал говорить посреди невероятного шума. Насколько я мог понять, он проповедовал единение; до меня доносились лишь обрывки фраз, ибо, несмотря на протесты из амфитеатра, где слушатели делали все возможное, чтобы установить тишину, возбуждение было столь велико, что вряд ли могло сразу прекратиться. Но, привыкший к репликам из зала, крикам, перешептываниям, Робеспьер продолжал говорить с тем невероятным упорством и с тем непобедимым упрямством, в которых заключался его гений, помогавший ему побеждать.

Я слышал, что речь идет о заговоре, о десяти тысячах тростей-шпаг, обнаруженных у одного торговца, о шестнадцати тысячах савояров, готовых вступить во Францию через Дофине, — разрушить все эти козни можно было с помощью единения. Говорилось также о беженцах из Люксембурга, под предлогом охоты собиравшихся в лесу близ Тьонвиля, но, благодаря единению, их можно было не бояться.

Робеспьер говорил почти десять минут и, возможно, добился бы тишины в зале, когда вновь прибывший отвлек внимание слушателей от трибуны, заставив их повернуться к двери.

Это был Шарль Ламет, герой дуэли, о которой рассказывал Мирабо. Правую руку он держал на перевязи, но, если не считать этого, по-видимому, чувствовал себя превосходно.

Все столпились вокруг пришедшего, как раньше — вокруг Мирабо, но с совсем иными чувствами.

Шарль Ламет дружил со всей интеллектуальной молодежью, составлявшей большинство Якобинского клуба. Дюпле показал мне профессора Лагарпа (он подошел к нему и поклонился), поэта Шенье, художника Давида, трагика Тальма́, Андриё, Седена, Ларива, Берне, Шамфора — в общем, всех аристократов духа.

Я повернулся к трибуне: вокруг нее никого не осталось. Робеспьер спускался в зал, смотря на эту пеструю, шумную, веселую, исполненную жизнерадостности и задора толпу одним из взглядов, характерных только для него и, казалось, бросавших вызов будущему.

Никто не вспомнил, что он поднимался на трибуну, никто не заметил, как он с нее сошел, никто, кроме, наверное, меня, не видел того исполненного ненависти взгляда, каким он окинул этих ораторов, этих «выдумщиков», этих художников, этих писателей, этих артистов; они творили революцию одновременно на трибуне, в театре, в газетах, в литературе, в модах, в нравах, но почти все должны были остановиться на полпути или пройти три четверти дороги, тогда как ему, гению упорства, предстояло идти до конца и, наверное, остановиться в своем движении слишком рано.

Признаюсь, у меня закружилась голова, когда мне стали называть все эти имена, уже прославившиеся или только устремляющиеся к славе.

— Но почему люди, столь разные по рождению и поведению, вероятно, совсем противоположных мнений собрались здесь? — спросил я Дюпле.

— Еще не настал день наказания и воздаяния за заслуги, — мрачным тоном ответил Дюпле. — В тот день Бог познает своих!

Взяв меня под руку и увлекая из зала, он сказал:

— Приезжай через год, и ты все будешь понимать яснее. Станет меньше плюмажей, эполет, золотого шитья, будет больше людей.

XVIII. ЧЕРЕЗ ПАРИЖ.

Господин Дюпле ненадолго оставил меня одного у двери, чтобы встретить жену, мадемуазель Корнелию, мадемуазель Эстеллу и обоих подмастерьев, потом вернулся за мной, и мы оказались в полном сборе.

Я хотел отправиться на улицу Гранж-Бательер, где остановился г-н Друэ, назначивший мне встречу в гостинице «Почтовая», но метр Дюпле так настойчиво просил меня переночевать у него, что я не мог ему отказать.

Решили, что я буду спать в комнате Фелисьена, где мне поставят кровать; завтра, на рассвете, меня отпустят к г-ну Друэ, но лишь после того, как подстригут под Тита.

Поскольку этой операции пришлось бы неизбежно подвергнуться, я, войдя в дом, попросил ножницы и вложил их в руки мадемуазель Корнелии, и она, словно Далила, взялась остричь современного Самсона.

Стрижка сопровождалась веселым смехом девушек: Эстелла держала свечу, Корнелия орудовала ножницами.

Лишь один человек был мрачен: Эрда́, мой сосед по комнате. Я отлично понимал, что он влюблен в Корнелию и ревнует ее ко мне; это было глупо, но ведь глупость — первое условие истинной ревности.

Когда стрижка закончилась, мне подали зеркало — все хотели убедиться, доволен ли я происшедшей переменой. Взглянув на себя, я расхохотался: меня не просто остригли, а почти обрили. Эта шалость, сделавшая меня слегка нелепым, казалось, примирила Фелисьена с Корнелией, и, поскольку вошедшая служанка объявила, что постель приготовлена, мой юный собрат, перестав на меня дуться, предложил мне проследовать вместе с ним в его комнату.

Войдя в комнату, я сразу заметил пару фехтовальных масок и две пары рапир. Фелисьен, увидев, что я не без любопытства смотрю на эти украшения, весьма непривычные для жилища подмастерья столяра, с усмешкой спросил:

— Знаете ли вы, для чего служат эти штуки?

— Да.

— И умеете баловаться ими?

— Пока еще плохо, — ответил я, — но, позанимавшись несколько месяцев в зале, смогу фехтовать не хуже других.

— Завтра, если желаете, сможем попробовать, — предложил он.

— Сомневаюсь, что мне это удастся, — возразил я. — Боюсь, что господин Друэ беспокоится и с утра начнет меня искать. Я хотел бы попасть в гостиницу «Почтовая», пока он не ушел.

— Не угодно ли сию минуту? — спросил он.

— Что вы! — возразил я. — Мы же выколем друг другу глаза. Впрочем, время у нас есть; я не уеду из Парижа, не нанеся благодарственного визита метру Дюпле, и тогда буду счастлив послужить вам противником, если это сможет хоть немного вас позабавить.

Мои уклончивые ответы, вероятно, убедили Фелисьена, что я не решаюсь помериться с ним силами. Он начал повествовать о своих фехтовальных подвигах, и рассказ его еще продолжался, когда я, сломленный усталостью, заснул.

По привычке я проснулся на рассвете. Я встал, стараясь не шуметь, оделся, не разбудив Фелисьена, и, выйдя из комнаты, спустился во двор. В доме метра Дюпле все еще спали, однако ворота в аллею были открыты, и я смог выбраться на улицу, не потеряв времени.

На колокольне церкви Успения пробило половина пятого. Я не ориентировался в Париже, куда пришел накануне вечером; завтрашнее торжество привлекло в город так много народу, что улицы уже заполнили прохожие.

Я спрашивал у них дорогу. Большинство из тех, к кому я обращался, знали город не лучше меня, будучи тоже приезжими; наконец, когда я пришел на Вандомскую площадь, мне показали вдалеке бульвары. Теперь оставалось лишь идти прямо. И я отыскал улицу Гранж-Бательер.

Через десять минут я вошел в гостиницу «Почтовая» и, к своей великой радости, узнал, что г-н Друэ еще не ушел. Подбежав к его комнате, я осторожно приоткрыл дверь: он не только проснулся, но уже оделся.

— Ну вот, черт побери, явился! — сказал он, несколько минут глядя на меня и не узнавая из-за моей новой прически. — Где ты шлялся, бродяга? Ты заставил меня сильно волноваться. Кажется, ты, как лис, попал в капкан и оставил там свой хвост.

— Но ведь вы сами, по-моему, не совсем равнодушны к моде, — возразил я.

— Да, но, в отличие от тебя, не отношусь к ней с таким восторгом. Значит, малыш, ты имел неосторожность пройти через Новый мост?

Не зная, чем занимаются на Новом мосту, я не понял шутки г-на Друэ.

Зато я рассказал ему обо всем, что со мной случилось: как я встретил на Марсовом поле столярных дел мастера, ярого патриота, поклонника г-на Робеспьера, как он сводил меня в Якобинский клуб, где я видел не только г-на Робеспьера, но и Мирабо, герцога Шартрского, Шарля де Ламета, г-на де Сийери, Шодерло де Лакло, но и певцов, поэтов, художников: Давида, Шенье, Тальма́ и даже г-на де Лагарпа, друга Вольтера.

— Тьфу ты! — воскликнул он. — Ты начинаешь недурно, с герцогов, маркизов и графов. Сударь завоевывает известность среди аристократии. Ну что ж, тем хуже для тебя! Сегодня вечером я сведу тебя с простыми людьми.

— Значит, мы проведем вечер вместе?! — радостно вскричал я.

— Да, я поведу тебя в клуб Кордельеров. Там ты не встретишь герцогов, принцев, маркизов, зато увидишь трех граждан, впечатлениями о которых поделишься со мной: гражданина Марата, гражданина Дантона и гражданина Камилла Демулена. А до этого походим по Парижу. Может быть, в столице не будет подобного праздника лет сто.

— Больше всего, господин Друэ, мне хотелось бы увидеть Бастилию.

— Ты хочешь сказать место, где она стояла?

— Да.

— Хорошо. Позавтракаем мы в городе.

— Пойдемте, господин Друэ, скорее!

Господин Друэ превосходно знал Париж, поскольку он здесь учился и потом приезжал сюда десятки раз. Он показал мне здание Оперы, построенное за сорок два дня; особняк Фуллона, пустовавший после гибели хозяина; домик автора «Свадьбы Фигаро», именем которого назвали бульвар; фабрику Ревельона, еще носившую следы пожара; наконец, в центре площади, ровной, словно пол танцевального зала, он показал мне некое подобие храма из листвы, украшенного цветочными гирляндами; это сооружение увенчивало большое трехцветное знамя, на белой полосе которого можно было прочесть начертанные крупными буквами слова:

ЗДЕСЬ БЫЛА БАСТИЛИЯ!

Огромное скопление людей — наверное, тысяч пятьдесят-шестьдесят — усеивало площадь, переливаясь в соседние улицы.

Все, кто не нашел или не хотел искать жилья, разбили здесь бивак, а над бульварами были натянуты полотнища, защищавшие паломников от возможного дождя.

Я жаждал видеть исторические места, а потому попросил провести меня к ратуше. Мы пошли по улице Сент-Антуан; г-н Друэ показал мне крыльцо, где растерзали де Лонэ, фонарь, на котором повесили Фуллона, угол набережной, где убили Флесселя.

Потом мы спустились вдоль реки к Новому мосту. Когда я увидел мост, заполненный стригальщиками и собаками — собак тоже стригли под Тита, — до меня дошел смысл шутки г-на Друэ. Мы прошли через Пале-Рояль и позавтракали в знаменитом кафе Фуа, где Камилл Демулен нацепил зеленую кокарду.

Повсюду — на бульварах, на площади Бастилии, на улице Сент-Антуан, на Гревской площади, на набережных и мостах, в парках — толпился народ, но главное — везде царили веселье, радость, братство. Незнакомые люди обнимались, кричали: «Да здравствует король!» — и становились друзьями; провозглашали: «Да здравствует нация!» — и становились братьями.

После завтрака мы прошли вверх, на площадь Карусель. Она была забита народом. Господин де Лафайет проводил здесь смотр трех батальонов национальной гвардии из провинции.

Я привстал на цыпочки, чтобы разглядеть этого в высшей степени популярного человека. Толпа кричала: «Да здравствует Лафайет!».

Мы пролезли сквозь решетчатую ограду Тюильри, прошли через калитку с часами и спустились на разводной мост. Нас, словно магнитом, притягивало Марсово поле. Там по-прежнему кипела работа: сто тысяч работников разравнивали землю, создавая долину между двумя холмами. Работа двигалась как по мановению волшебной палочки — за неделю был проделан гигантский труд. Середину площади уже полностью расчистили и воздвигли там алтарь отечества; перед Военной школой высились трибуны, где должны были сидеть король и депутаты Национального собрания.

У деревянного моста, переброшенного через Сену перед холмом Шайо, заканчивали постройку триумфальной арки. Невозможно было не поддаться всеобщему порыву. Хотя наши руки вряд ли смогли сделать многое, мы, схватив заступы и тачку, с криком «Да здравствует нация!» тоже взялись за дело.

Только в шесть вечера мы разогнули спины; нас терзал голод. Искать ресторан было излишне: разве не было здесь, под открытым небом, булочников, торговцев жареным мясом и картофелем, зеленщиц с их фруктами, импровизированных кафе, где подавали кофе и спиртное? Каждый платил, если хотел и сколько хотел. Правда, хотя подобное доверие и трогало сердца, каждый, конечно, заплатил бы дороже, если бы ему подали счет.

В восемь вечера мы, покинув Марсово поле, по бульвару Инвалидов и улице Плюме направились в Клуб кордельеров.

Сегодня, когда изменилось все — внешний вид и названия, — наверное, будет небезынтересно для поколения, которое этого не видело, но хотело бы видеть, оживить перед его глазами не только людей, но и памятники, не только актеров той великой драмы, но и театры, где эти актеры играли свои роли.

Я уже пытался рассказать, что представляли собой якобинцы, теперь постараюсь поведать, кем были кордельеры; читатель также заглянет в эти два логова, откуда сверкали молнии, сначала поразившие монархию, а затем испепелившие титанов, что метали эти молнии.

Когда-то святой Людовик, этот великий поборник справедливости, король-монах и крестоносец-мученик, кто вершил правый суд под дубом, но умер от чумы и был сожжен на костре, приговорил одного из своих знатных вельмож, сира де Куси, к штрафу и на полученные деньги построил церковь и школу кордельеров.

Как возникло это название? Если верить знатокам этимологии, во время крестового похода Людовика Святого в Египет был сформирован полк монахов, решительно отбивший в Дамьетте нападение неверных.

— Кто эти храбрые люди? — спросил король.

Поскольку на монахах были грубошерстные рясы, перехваченные на поясе веревкой, королю ответили:

— Люди, препоясанные веревками, государь.

Это название осталось за ними. Святой Людовик стал монахом ордена и, вернувшись во Францию, построил для него, как мы уже знаем, школу и церковь.

Почему ветер революции всегда веет под этими мрачными аркадами? Почему в 1300 году здесь спорили о вечности Евангелия? Почему во время пленения короля Иоанна прево Парижа Этьенн Марсель, объявивший себя диктатором, призывал здесь к войне против королевского двора и учредил народный клуб, предшественник клуба восемнадцатого века? Почему кордельеры из всех членов второстепенных монашеских орденов, основанных святым Франциском, всегда оставались самыми республиканскими и самыми бескомпромиссными в своей бедности, за три века до Бабёфа и Прудона мечтая об уничтожении собственности?

Если вы пожелаете сегодня, то есть почти в середине девятнадцатого века, отыскать эти своды, что слышали громовой голос Дантона, но все-таки устояли, то искать их надо напротив Медицинской школы, в глубине темного двора; их преобразовали в музей хирургии и анатомический театр.

Тринадцатого июля 1790 года это был Везувий, мечущий из кратера пламя, угрожающий поглотить Неаполь и изменить весь мир. В наши дни это всего лишь сольфатара, то есть горстка потухшей серы, облачко рассеивающегося дыма.

XIX. КЛУБ КОРДЕЛЬЕРОВ.

Мы, я и г-н Друэ — он был моим Вергилием, — спустились в логово кордельеров.

Зал был низким, неуютным, его плохо освещали коптящие лампы. Пелена, сотканная из чада ламп и дыхания людей, висела над головами и, казалось, сдавливала грудь.

Здесь не было членских билетов: войти мог любой. Общество было в высшей степени простонародное; шум стоял такой, что легко было оглохнуть; люди не продвигались вперед, боясь, как бы их не придавили. Однако через несколько минут нам с г-ном Друэ, поскольку мы были молоды и сильны, удалось протиснуться поглубже в зал.

Потребовалось время, чтобы наши глаза привыкли к этому задымленному воздуху; наконец, словно сквозь сумеречный туман, мы начали различать предметы.

— Кстати, посмотри-ка, — сказал г-н Друэ, когда стало возможно что-то разглядеть.

— Куда, господин Жан Батист?

— Вот туда, между двумя канделябрами, на человека в кресле председателя.

— Вижу, господин Друэ! — вздрогнув, ответил я.

— Ну, что скажешь? — спросил он.

— Скажу, что вы показываете мне не человека.

— Кого же?

— Чудовище.

— Хорошо! Посмотри внимательнее и в конце концов привыкнешь к этому лицу, каким бы «хаотичным» оно ни казалось.

Эпитет «хаотичный» действительно великолепно характеризовал это лицо, чудовищно обезображенное оспой и казавшееся лицом еще не доделанного природой человеческого существа, которое могло бы возникнуть в тот период образования земли, когда Бог пытался сотворить мастодонтов и Калибанов; это изуродованное, испещренное рытвинами оспы лицо как бы представляло собой некую первую, тягостную и мучительную пробу природы: оно было несовершенно, но грозно, незаконченно, но энергично. Оно могло бы показаться корой застывшей лавы, еще покрытой шлаком последнего извержения вулкана. Эти маленькие глаза-щелки, метавшие, однако, факелы пламени, были двумя кратерами, откуда извергались раскаленные потоки грязи и огня; они жили в центре угрожающей и грубой глыбы, нечистой, но громадной массы плоти и крови, исполненной жизненной силы. Это было некое подобие демона хаоса, который при сотворении нового мира возникает среди руин мира старого. Но это было нечто еще более грозное и величественное, это был дух Революции, непостижимый монстр с помутненным разумом, невежественный и роковой; он напоминал какой-то неотвязный кошмар, страшный сон, от которого нельзя пробудиться.

Короче, это был Дантон.

Он схватил колокольчик и затряс им с какой-то неистовой яростью; казалось, он вкладывал ее во все, что делал. Мгновенно установилась тишина.

Рот циклопа искривился, и посреди безмолвия голос, способный перекричать любой шум, произнес:

— Слово предоставляется Марату.

Скажем несколько слов о том, кем был тогда Марат.

Марат родился в 1744 году в Невшателе. Следовательно, ему исполнилось сорок шесть лет. Его мать, женщина очень нервная и весьма романтичная, притязающая на то, чтобы сделать своего сына вторым Руссо. Она преуспела в одном: Марат, не обладая гением женевского философа, не уступал ему в гордыне. Отец Марата, трудолюбивый и просвещенный протестантский пастор, занялся научным образованием сына; он беспорядочно загромоздил его мозг всем, что знал сам, превратив в некое подобие словаря, но словаря, лишенного методы, классификации и полного ошибок.

Дед Марата был сардинец и звался Мара́ (к этому имени буква «т» прибавлена или отцом Марата, или самим сыном). Марат преподавал французский язык в Англии и сносно владел английским; кроме того, он знал физику и химию, но очень поверхностно; 1789 год застал его ветеринаром в конюшнях графа д’Артуа.

Четырнадцатого июля, в день взятия Бастилии, Марат оказался на Новом мосту и едва не попал под копыта взвода гусар. Именем народа Марат приказал гусарам сложить оружие. По крайней мере, так утверждает он. Но не надо ему верить: Марат не был храбрецом. Даже в такой час он весь день прятался, чтобы бежать, говоря его словами, от подручных Лафайета и Байи, которые, по всей вероятности, о нем даже не вспоминали. Из дома в тот день он вышел вечером, словно ночной зверь: его желтые, как у совы, прозрачные, довольно спокойные, а главное, довольно мутные, бегающие глаза, казалось, лучше видели в темноте, чем при дневном свете. Он всегда жил, перебираясь из подвала в подвал, смотря на Божий свет только из-под земли, через отдушину своей мастерской; он без конца писал, сочинял, заимствуя для своих слов у стен собственного подземелья их пепельно-серый цвет и сырость. Его лицо представляло собой лишь наружную стену больного тела и одержимого зловещими видениями ума. Марата вечно грызла зависть, распаляемая гордыней. Сегодня он преследовал всех людей: требовал шестисот голов, десяти тысяч голов: двадцати тысяч голов; однажды даже потребует двухсот семидесяти тысяч; завтра перейдет на личности и будет преследовать Лавуазье. Время от времени он возбуждается и настойчиво призывает проливать кровь; кажется, что это его привычный напиток, которого ему не хватает, что его терзает жажда и он любой ценой хочет ее утолить. Тогда его врач, покачивая головой, говорит: «Марат кипит!» Врач приходит к больному, делает ему кровопускание, и пульс у Марата успокаивается. Собратья-журналисты смеха ради подзадоривают его, называя «божественным Маратом». Народ воспринимает эту похвалу буквально и делает из Марата бога. Этот бог может творить все что угодно, и ему будут рукоплескать; Марат не просто ведет за собой народ — он его развлекает.

Поэтому его встретил одобрительный шепот (накануне этого тщетно добивался Робеспьер), и Дантон, словно одобряя его, объявил:

— Слово Марату.

Едва он произнес эти слова, как мы увидели, что по лестнице на трибуну с трудом карабкается существо, словно составленное из трех элементов животного царства и похожее одновременно на человека, жабу и змею; его широкий кривой рот расплывался в мертвенной улыбке.

Волонтер девяносто второго года

Этим созданием — в отрепьях, с повязанным на голове грязным платком, с угрожающими глазами, приплюснутым носом, гладкими волосами, землистым цветом лица — и был Друг народа (в конце концов люди дали Марату имя его газеты).

Как только его голова, отталкивающая своим уродством, озаренная ореолом гордости и откинутая назад (шея с зобом казалась наполненным ядом, словно у гадюки), показалась над оградой трибуны, сотни голосов тут же завопили:

— Говори, Марат, говори!

— Да, — ответил Марат глухим голосом, — да, я скажу все.

Зал замолчал как по волшебству. Дантон подпер рукой свою чудовищную голову и слушал, презрительно улыбаясь. К трибуне подошел молодой человек и встал перед ней, скрестив на груди руки, будто атлет, решивший бросить вызов оратору.

— Смотри, смотри, — шепнул Друэ.

— На кого? Марата? Я его вижу.

— Нет, на молодого человека.

— Кто он?

— Камилл Демулен, герой тринадцатого июля, завсегдатай кафе Фуа, отец зеленой кокарды, редактор газеты «Революции Франции и Брабанта».

— Тихо, тихо! — зашикали несколько раздраженных голосов.

Марат, услышавший шепот, метнул в нашу сторону подозрительный взгляд. Мы замолчали.

— Вершится великая измена! — взвизгнул Марат. — Это и неудивительно, потому что не хотят слушать моих советов, но я все-таки утверждаю: пока мы не будем время от времени таскать вокруг Национального собрания несколько голов на пиках, толку не будет. Поступайте так, как я вам говорю, и скоро конституция будет написана и улучшена.

— Почему бы тебе не послать в Собрание ее образчик? — спросил молодой человек, чью речь, хотя и отмеченную смешным заиканием, отличала страшная язвительность.

— Я составляю проект конституции, — ответил Марат. — Пока ты, Камилл, предаешься любви, я размышляю.

— Скажи лучше, бредишь! — возразил насмешливый голос.

— Тихо, замолчите! — закричали слушатели.

— Расскажи-ка нам о нем, о великий законодатель! — сказал Камилл, не обращая внимания на требование замолчать.

— В нем я утверждаю, — продолжал Марат, — что форма правления должна быть монархической, что эта форма единственно отвечает духу Франции, а особа короля священна и посягать на нее можно лишь в лице королевских министров.

— Аристократ! — презрительно заметил Камилл.

— Гражданин Дантон! — сказал взбешенный Марат. — Мне дали слово, и я требую, чтобы меня не перебивали.

— Тихо, тихо! — орали из зала.

— Гражданин Камилл, я призываю тебя к порядку, — заявил Дантон голосом, не менее насмешливым, нежели голос нарушителя спокойствия.

— Тогда потребуй от оратора, — возразил невозмутимый Камилл, — чтобы он сообщил нам свой план законодательства.

— Прежде всего я требую, чтобы моему хулителю отрезали язык! — вскричал Марат.

— Что ж, отрежь мне язык, я ведь богохульствую и утверждаю, что Марат сумасшедший.

И «анфан террибль» показал Марату язык. Несколько слушателей не удержались и рассмеялись; Марат был в ярости.

— В своем проекте конституции я также пишу о том, — продолжал Марат, — что столица обременена двумястами тысячами бедняков. Я ставлю в нем проблему собственности, права народа на ее раздел.

— Отлично! — воскликнул Камилл. — Вот мы и у цели! Давайте грабить!

— Да, грабить! — вскричал Марат, все больше возбуждаясь. — Если человек лишен всего, он имеет право отнять у богача избытки, которыми тот обжирается. Да, вместо того чтобы умирать с голоду, бедняк имеет право прирезать богача и пожрать его трепещущую плоть; да, какое бы преступление ни совершал человек, какое бы оскорбление он ни наносил своим ближним, он нарушает порядок природы не больше, чем волк, задирающий овцу.

— Марат требовал призвать меня к порядку, я же требую призвать Марата к разуму.

— Почему это я должен питать к людям сострадание? — вопил Марат. — Во-первых, сострадание — фальшивое чувство, приобретаемое в обществе, ведь в естественном состоянии не только животное, но и человек не знает сострадания. Разве ведомо сострадание Байи, травящему меня, Лафайету, преследующему меня? Разве ведомо сострадание национальным гвардейцам, что гонятся за мной?

— Кто тебе мешает съесть их? — спросил Камилл.

— Нет, нет, я их есть не буду, — тоже шутливым тоном ответил Марат Камиллу. — Я лучше отдам Лафайета женщинам и скажу им: сделайте-ка из него Абеляра. Я выдам Байи народу и попрошу: повесьте его, как вы повесили Фуллона и Флесселя. Я потребую казни наемных национальных гвардейцев, потребую выдать мне головы аристократов; я потребую, точнее, уже требую не шестисот голов, как вчера, а девятнадцати тысяч.

— Требуй двадцать! Ты сбавил целую тысячу.

Сторонники Марата возмущенно кричали; рот Марата искривился, глаза метали пламя; его змеиная головка высунулась из-за бортика трибуны, словно хотела укусить беззубым ртом дерзкого противника.

Тут враги Марата, друзья Камилла, Фрерон и Дантон, встали на сторону Камилла Демулена, тогда как честный мясник Лежандр, наивно восхищавшийся Маратом, грозил убить его врагов своим кулачищем, которым мог свалить с ног быка.

Все готовились к драке, не обращая внимания на колокольчик Дантона и его громовой голос, который, перекрывая шум, требовал тишины. Я с г-ном Друэ намеревался принять сторону Камилла Демулена — к нему я испытывал симпатию столь же живую, сколь непреодолимой была моя антипатия к Марату, — когда появление нового персонажа привлекло всеобщее внимание и сосредоточилось на нем.

Это была женщина.

Но похожа она была на женщину-прислугу, в ней было поровну и от мужчины и от женщины; назвать ее амазонкой было недостаточно: это была настоящая бой-баба. На ней была длинная юбка из красного шелка, застегнутая спереди на талии; на голове ее красовалась шляпа с перьями, а на боку висела длинная сабля.

Я схватил г-на Друэ за руку.

— Ой, кто это, господин Жан Батист? — спросил я.

— Признаться, на сей раз я знаю не больше тебя, — ответил он, — если только это не… Ну да, черт возьми! Это она, знаменитая Теруань де Мерикур.

Мне приходилось, наверно, раза два слышать имя героини дней 5 и 6 октября; эта пылкая жительница Льежа, красивая и грозная, своей улыбкой и вкрадчивым голосом заставила в Версале сложить оружие Фландрский полк. Неудачная любовь, измена неверного возлюбленного, вышвырнула ее за рамки привычной жизни. Всю свою страсть она отдает делу революции, последней ее любви. Роялисты выпорют несчастную в саду Тюильри, и она станет буйно помешанной и после двадцати лет агонии умрет в Бисетре или Шарантоне.

Но тогда она была красива, молода, горда, хотя и несчастна; обманутая любовь терзала ее сердце. Она величественно вошла в зал.

— Вот и царица Савская! — вскричал Камилл Демулен, заикаясь еще больше.

Потом, повернувшись к Дантону, он сказал:

— Встань, Соломон, и приветствуй ее.

Она смело встала перед Дантоном, опираясь обеими руками на рукоятку сабли.

— Если ты Соломон, построй храм, — сказала она. — Мы можем выбрать для него любое место: на пустыре Бастилии, в зале для игры в мяч или, еще лучше, в центре поля Федерации! На, держи мой взнос!

И, сняв с шеи золотую цепочку, она бросила ее Дантону.

— Я прошу слова, — с ярко выраженным немецким акцентом сказал высокий, стройный блондин. — Я прошу слова, чтобы поддержать предложение гражданки Теруань.

— Слово имеет гражданин Анахарсис Клоотс, — объявил Дантон. — Выслушаем оратора человеческого рода!

Прусский барон взошел на трибуну.

— Смотри, у этого республиканца сто тысяч ливров ренты, — шепнул мне Друэ. — А еще говорят, что революционерами бывает одна голытьба.

— Да, я поддерживаю предложение гражданки Теруань, — с безмятежной улыбкой и неторопливым голосом, который резко отличался от резкого и злобного тона Марата, стоявшего перед этим на трибуне, начал свою речь Клоотс. — Храм должен быть выстроен в Париже. Разве природа поместила Париж на равном удалении от полюса и экватора не для того, чтобы быть колыбелью и вместе с тем столицей всеобщей конфедерации людей? Когда-нибудь в Париже соберутся Генеральные штаты мира. Ты смеешься, Камилл, вечный насмешник. Смейся! Но день этот не так далек, как ты думаешь. Пусть рухнет лондонский Тауэр, подобно Бастилии, пусть грядет второй Кромвель, и с тиранами будет покончено в тот день, когда трехцветное знамя будет реять над Лондоном и над Парижем, когда оно обойдет весь земной шар. Тогда исчезнут провинции, армия, флот, победители. Будет единый народ, более того — одна семья. Тогда мы сможем ездить из Парижа в Пекин, словно из Бордо в Страсбур; берега океана соединит мост из кораблей. Восток и Запад обнимутся на поле Федерации. Рим был властелином мира благодаря войне — Париж станет им благодаря миру. Не думайте, что это утопия, о братья мои! Нет, чем больше я размышляю, чем глубже прозреваю мрак будущего, тем больше убеждаюсь в возможности единой нации, в способности всемирной ассамблеи начать из Парижа путь колесницы человеческого рода. Соперники Витрувия, прислушайтесь к оракулу разума! Пусть патриотизм воспламенит ваш гений и вы воздвигнете храм, где найдется место для всех представителей рода человеческого. Десяти тысяч людей достаточно, чтобы представлять вселенную!

— Браво! Браво! — кричали со всех сторон.

— Но прежде придется срубить немало голов! — прошипел Марат.

— Вчера их было шестьсот, — подхватил Камилл Демулен, — и девятнадцать тысяч сегодня. Только не станем ждать завтра, а то их будет уже пятьдесят тысяч!

— Продолжай, Анахарсис, — крикнул Дантон, — говори! Ты грезишь, но это мечта великого сердца.

Клоотс с нежностью взглянул на страшного человека и, улыбнувшись, продолжал:

— Люди станут людьми тогда, когда каждый сможет сказать: «Моя родина — весь мир, весь мир принадлежит мне». Тогда больше не останется изгнанников, ссыльных, гонимых; природа едина — почему бы не стать единым обществу? Сталкиваются лишь разделенные силы, когда народы гонит друг на друга ветер ненависти, и они сталкиваются, как облака, молниями испепеляя друг друга! Тираны! Мы не питаем к вам злобы, порукой тому одно — мы не требуем вашей смерти! Покоритесь добровольно, покиньте ваши троны, и мы спасем вас от нищеты и эшафота. Узурпаторы суверенитета народа, современные Валтасары, неужели вы не видите, что на стенах Национального собрания уже горят слова «Мене, Текел, Упарсин»? Смелее, отбросьте ваши скипетры и короны, идите навстречу революции, которая избавляет одних королей от козней других монархов, а народы — от соперничества!

— Аминь! — воскликнул Камилл Демулен. — Все ясно! Анахарсис вознес меня за волосы, так же как ангел — пророка Аввакума над хлябями небесными. Да разверзнутся они; пусть разум затопит землю и троны всех королей, муфтиев и лам плавают по морю филантропии! Анахарсис сказал, что лондонский Тауэр шатается подобно Вавилонской башне. Но я не поставлю ни единого су на имущество англиканского духовенства. Питт — человек, созревший для фонаря. Если он не хочет освободить свое место, пусть его избавят от головы. Отсюда я зрю трех инквизиторов, повещенных на мосту через Мансанарес. Я собирался отложить в сторону перо: глухота неблагодарного народа лишила меня мужества. Но у меня возродилась надежда, и я превращаю свой альманах в газету. Следовательно, мы приглашаем наших уважаемых и любезных подписчиков, у кого истекает срок абонемента, возобновить его, но приходите не на улицу Сены, а к нам домой, на улицу Французского театра; там мы будем продолжать развивать неведомую до сего дня отрасль промышленности — производство революций.

— Да здравствует Камилл Демулен! — провозгласила Теруань, тогда как друзья остроумного публициста, истинного наследника Вольтера, пожимали ему руку. — Если когда-нибудь мне захочется кем-нибудь увлечься, ты будешь первым, обещаю тебе.

— А пока ты по-прежнему влюблена в Сиейеса?

— Честно признаться, да, — ответила Теруань. — По сравнению со всеми вами, он один производит на меня впечатление мужчины.

— Ну, а я тогда кто? — спросил Дантон.

— Ты? — спросила Теруань, окинув его взглядом с головы до ног. — Ты просто бык.

— Здорово сказано! — воскликнул Камилл. — Это и называется — взять быка за рога.

— Тем временем вы упускаете из виду общественное спасение! — крикнул Марат. — Я говорил вам о великом предательстве, но вы меня не слушали. Лафайет…

— Ах, вот в чем дело! — усмехнулся Камилл Демулен. — Мы снова вернулись к господину Мотье. Говори, Марат!

— Лафайет заказал в предместье Сент-Антуан пятнадцать тысяч табакерок, на каждой изображен его портрет в мундире генерала национальной гвардии. Лафайет рвется к диктатуре…

— … торговцев табаком, — успел вставить словцо Камилл Демулен.

Желтая кожа Марата приняла какой-то зеленоватый оттенок и покрылась потом.

— За этим что-то кроется, — продолжал Марат. — Поэтому я прошу всех честных граждан разбивать эти табакерки, если они попадут к ним…

— Но искать на них имена его сообщников, — закончил Камилл.

— Сообщников у него много. Я говорил, что нам хватит двадцать тысяч веревок. Нет, добрые граждане, если вы принесете тридцать, сорок тысяч веревок, их все равно не хватит, чтобы перевешать всех.

Рукоплескания заглушили слова Марата; но едва шум смолк, как послышался голос Камилла Демулена (журналист, подобно нырнувшему в глубину пловцу, снова выплыл на поверхность):

— По-прежнему ты пугаешь, друг Марат, вечно ужасы, сверхужасы, ты — сеятель ужасов.

— Берегись, Камилл Демулен, как бы нам не пришлось проверить прочность этих веревок на твоей шее, — огрызнулся Марат.

— Во всяком случае, если меня повесят, у меня есть шанс стать уродом, а ты даже этого лишен, — отпарировал неисправимый насмешник.

На сей раз спор прервал общий хохот и, поскольку смех был на стороне Камилла Демулена, победа осталась за ним. Взбешенный Марат, погрозив ему кулаком, ушел.

— Ступай в свой подвал, ночная птица, ступай в свою пещеру, гиена, уползай в свою нору, змея, и произведи там, раз и навсегда, подсчет, сколько голов тебе нужно, — с выражением еле уловимой брезгливости на лице пробормотал Дантон, но его шепот был подобен грому и услышан всеми.

Марат ушел. Все встали и побратались. Присутствия Марата было достаточно, чтобы опустошать сердца.

Господин Жан Батист был знаком с гражданином Дантоном; он подошел к нему и пожал руку, сказал несколько комплиментов Камиллу Демулену.

Я же не мог отвести глаз от лица Дантона — этого бывшего адвоката королевского суда, от этого страшного слепца, кого судьба дала революции в вожди. Мне еще представится случай снова говорить о нем, и мы увидим, какая глубоко чувствительная душа пряталась в этом грубом теле.

Мы вышли из клуба в полночь и сразу вернулись в гостиницу «Почтовая» на улицу Гранж-Бательер.

Завтра, на рассвете, нам следовало быть в строю.

XX. ПОЛЕ ФЕДЕРАЦИИ.

Всю ночь я не мог уснуть. Со дня прихода в Париж я видел так много, а главное — видел множество людей, и каких людей! За два последних вечера я встречал Мирабо, Робеспьера, Шарля Ламета, де Лакло, Шенье, Тальма́, Давида, Лагарпа, Дантона, Марата, Камилла Демулена, Анахарсиса Клоотса, Эбера, и все эти имена гудели у меня в голове, как набат, сзывающий на пожар.

К тому же мне мерещилось, как среди них проходит прекрасная амазонка в красном платье; все увиденное было столь новым и необычным для меня, впервые выбравшегося из Аргоннского леса, что мне чудилось, будто я перенесся в другой мир и вижу какой-то безумный сон.

Поднялся я на рассвете. Увы, день был пасмурным и грозил дождем; яростные порывы ветра гнали по небу тяжелые черные тучи. Казалось, что небо, такое прекрасное, чистое и яркое в прошлом году, теперь изменило свои Убеждения и приняло сторону аристократов.

Я разбудил г-на Друэ: меня удивляло, как можно спать в ночь перед подобным днем. Он встал, оделся; взяв ружья, мы вышли на улицу. Вскоре мы присоединились к нашим Друзьям из Сент-Мену и деревни Илет; все быстро построились в колонну и зашагали на Марсово поле.

У ворот Сент-Оноре нам встретился тот самый оратор человеческого рода, который вчера в Клубе кордельеров излагал столь величественную и мирную систему братства. С ним шло человек двадцать: русские, поляки, турки, персы — все в национальных костюмах; он вел их на праздник единения Франции, надеясь, что когда-нибудь поведет на праздник всемирного единства.

Мы прошли берегом реки и вышли на Марсово поле. Сто шестьдесят тысяч человек сидели на холме, сто пятьдесят тысяч стояли на самом поле, и все-таки оставалось еще довольно много места для маневров пятидесяти тысяч национальных гвардейцев.

Полукруг второго амфитеатра, образованного холмами Шайо и Пасси, усеивало более ста тысяч человек. Анахарсис Клоотс был прав: это место самой природой было создано для единения мира.

Мы перешли Сену по мосту, переброшенному перед Шайо; пройдя под триумфальной аркой, вступили на Марсово поле и выстроились в шеренгу перед алтарем отечества. Национальной гвардии из провинции были отведены почетные места. Мы стояли примерно в ста шагах от трибун, где должны были расположиться король, королева и депутаты Национального собрания.

Беспрестанно шел проливной дождь. Было восемь часов утра; прибытия короля ждали только в десять; за это время все могли промокнуть и простудиться. Нескольким национальным гвардейцам пришла мысль станцевать фарандолу, чтобы согреться. Пример оказался заразительным: ружья были составлены в козлы, ряды нарушены; каждый выбрал себе партнершу из зрительниц, и начался грандиозный бранль двухсот тысяч танцоров.

В половине одиннадцатого пушечный выстрел возвестил о приезде короля, а барабанная дробь призвала всех в строй; танцорок с благодарностью проводили на их места, и все взяли на караул. Кареты короля, королевы и королевских сановников двигались шагом. Они остановились у подножия трибун; король вышел первым, подал руку королеве, и они в окружении членов Национального собрания отправились на свои места. Итак, наступила эта минута!

Стоявший совсем близко к трибунам и обладавший отличным зрением, я с нетерпением ждал короля и королеву: о каждом из них у меня сложилось собственное представление, однако, должен это признать, ничего общего с действительностью оно не имело.

Король оказался не совсем королем, королева — слишком королевой.

Пока король располагался на своем месте и под возгласы «Да здравствует король!» приветствовал народ, г-н Талейран, хромой епископ, Мефистофель второго Фауста (его будут звать Наполеоном), взошел в окружении двухсот священников на алтарь отечества. Все они были препоясаны трехцветными лентами.

Оркестры всех полков соперничали в громкости, но их едва было слышно; сорок пушек дали залп, требуя тишины.

Настал миг клятвы! На Марсовом поле единым взмахом поднялись триста тысяч рук. Остальная Франция сердцем присоединилась к тем, кто клялся от имени народа.

Все надеялись, что король сойдет по ступеням вниз, взойдет на алтарь отечества и там, подняв руку, даст клятву на глазах у своего народа. Мы ошиблись: король поклялся, не сходя с места, оставаясь в тени, поклялся украдкой, словно прячась. Всем нам закралась в сердце мысль, что клятву он давал с сожалением, не имея воли ее сдержать.

Вот эта клятва — мы заранее выучили ее наизусть, — которую король произносил так невнятно, что немногие из присутствующих могли ее расслышать:

«Я, король французов, клянусь нации употребить всю власть, предоставленную мне конституционным законом, на соблюдение Конституции и исполнение законов».

Ах, ваше величество, ваше величество, народ клялся с более чистым сердцем и более стойкой верой!

Королева же клятвы не приносила; она находилась на отдельной трибуне вместе с дофином и принцессами. Услышав голос короля, она, бледная и растерянная, улыбнулась, и глаза ее вспыхнули каким-то странным блеском.

Господин Друэ, как и я, заметил улыбку королевы и нахмурился.

— Ох, господин Друэ, не нравится мне эта улыбка, — сказал я, — никогда не подумал бы, что прекрасная королева может так неприятно улыбаться.

— Улыбка королевы значения не имеет, — ответил г-н Друэ, — главное в том, что король принес клятву. С этой минуты она запечатлелась в сердце двадцати пяти миллионов французов. Горе ему, если он ее не сдержит!

* * *

Приезжая позднее в Париж, я всякий раз приходил на Марсово поле — единственный уцелевший памятник Революции. Последний раз я совершил свое паломничество в 1853 году, когда и купил «Историю Французской революции» Мишле.

Я присел на пригорок и, подобно г-ну де Шатобриану, — тот на руинах Спарты трижды громко воскликнул: «О Леонид, Леонид, Леонид!!!» — вслух прочел следующие строки красноречивого историка, в которых он превосходно изложил мои мысли:

«Марсово поле — единственный памятник, оставленный Революцией; у Империи есть своя колонна, и к тому же Империя почти присвоила себе одной Триумфальную арку. Монархия имеет Лувр и Дом инвалидов. Феодальная церковь с 1200 года по-прежнему царит в соборе Парижской Богоматери; даже от римлян до нас дошли термы Цезаря.

Но памятником Революции остается пустое место!

Этот памятник представляет собой песок, столь же ровный, как Аравийская пустыня…

Курганы справа и слева напоминают те курганы, что насыпали в Галлии; это непонятные и сомнительные свидетели славы героев.

Неужели герой лишь тот, кто заложил Йенский мост? Нет, на Марсовом поле ощущается присутствие более великого, нежели тот человек, более могущественного, более живого героя, заполняющего эту необъятность.

Что это за бог? Нам это неведомо, но здесь живет какой-то бог!

Хотя забывчивое поколение смеет использовать это место для своих пустых забав, подражающих загранице, хотя английская лошадь дерзко топчет копытами эту землю, здесь все же ощущаешь великое дыхание, которого вы больше не почувствуете нигде, ощущаешь душу — короче говоря, всемогущий Дух.

И пусть сейчас эта равнина бесплодна, а трава засохла: однажды все здесь снова зазеленеет.

Ибо земля эта на большую глубину орошена плодоносным потом тех, кто в священный день насыпал эти холмы, насыпал в день, когда, разбуженные пушками, стрелявшими по Бастилии, здесь сошлись Франция Севера и Франция Юга, в день, когда три миллиона вооруженных людей, поднявшись как один, провозгласили вечный мир!

Ах, бедная Революция! Ты была такой доверчивой в свой первый день! Ты призвала весь мир к любви и миру! «О враги мои! — говорила ты. — Нет больше врагов!» Ты протягивала руку всем, ты предлагала всем осушить кубок за мир между народами, но народы не пожелали его принять!».

XXI. ВОЗВРАЩЕНИЕ.

Мы должны были покинуть Париж на следующее утро. Церемония завершилась в три часа дня; я договорился встретиться с г-ном Друэ в пять часов в гостинице «Почтовая» и расстался с ним, чтобы пойти попрощаться и поблагодарить за приют метра Дюпле и его семью.

Все они присутствовали на празднике Федерации, кроме старой бабушки: она оставалась на улице Сент-Оноре, погруженная, как всегда, в чтение томика сказок «Тысячи и одной ночи».

Я догнал группу, состоящую из г-жи Дюпле и ее дочерей, метра Дюпле и обоих подмастерьев, на улице Сент-Оноре. Они возвращались по-семейному: г-н Дюпле вел под руку жену, а подмастерья — его дочерей. Разумеется, рядом с Корнелией шел Фелисьен. Подойдя к ним, я поздоровался.

Они тоже обратили внимание на то, что король без особого восторга отнесся к этому празднику братства, и были огорчены этим.

Мы вошли в дом. Нас ждал обед, задержавшийся на два часа. Дюпле пригласил меня за стол, и я принял приглашение.

За обедом Фелисьен, кичившийся своим искусством в фехтовании, завел разговор о том, что вчера вечером я обещал помериться с ним силами и спросил, не желаю ли я после обеда порадовать метра Дюпле и его дочерей зрелищем нашей схватки. Я ответил, что если это доставит удовольствие моим чудесным хозяевам, то не прошу ничего другого, как в меру своих сил таким образом отплатить им за сердечное гостеприимство.

После обеда мы перешли в мастерскую. Фелисьен, судя по тому, что я без особой охоты принял его предложение, был уверен в моей слабости и явно надеялся на легкую победу, обращаясь со мной как мастер с учеником.

Метр Дюпле и его дочери заняли свои места; мы взяли маски и рапиры.

— Не волнуйтесь, — вполголоса сказал мне Фелисьен, но так, чтобы все его слышали, — я буду фехтовать с вами осторожно.

— Благодарю, — ответил я, — возможно, мне это не помешает.

— Не желаете ли начать со стенки? — спросил Фелисьен.

— Пожалуйста.

— Тогда, начнем!

Мы, мой противник и я, отдали приветствие зрителям, поклонились друг другу и встали в позицию.

По его первому выпаду я понял, что Фелисьен хочет меня уколоть: если фехтуют незнакомые люди, это считается невежливым. Я сделал вид, будто ничего не заметил, и ограничивался лишь отводом его рапиры.

Потом настал мой черед. Я сделал четыре-пять выпадов; их вполне хватило, чтобы Фелисьен понял: он достаточно силен, но не имеет надо мной очевидного превосходства.

Я более года упражнялся в зале, занимался с большим усердием, а главное, очень старался быстро добиться успехов. Бертран, хороший учитель, имел в учениках только меня и отдавал мне все свои знания, особенно стремясь научить защите и искусному ответному удару; кроме того, у меня была крепкая стойка и стальная рука, делающая выпад словно пружина; с такой подготовкой я мог бы сопротивляться бойцу, по силе намного превосходящему Фелисьена.

Я убедился в своем преимуществе при его первых скрытых выпадах; он тоже это заметил, так как стал внимательнее в защите и четче контролировал ответные удары. Один раз он задел рукав моей рубашки, но даже не посмел воскликнуть «Туше!». Я увидел, что кровь бросилась ему в лицо.

— Мой дорогой господин Фелисьен, — обратился я к нему, — три часа я простоял под ружьем в положении на караул, поэтому рука у меня устала. Не согласитесь ли вы закончить схватку? Я уверен, дамы примут мое оправдание.

— Возможно, но я не приму, — возразил он. — По силе ваших ударов я хорошо чувствую, что ваша рука тверда. Признайтесь, что вы считаете себя сильнее и проявляете великодушие, не желая воспользоваться вашими преимуществами.

— Значит, вы хотите продолжать схватку?

— Да! Если вы окажетесь сильнее, я получу урок, но приму его как примерный ученик.

— Вы слышали обещания, что дал мне господин Фелисьен? — спросил я, повернувшись к метру Дюпле. — Будьте свидетелем: я продолжу бой при условии, что он сдержит их.

— Да, да, — ответили зрители, особенно девушки, как мне показалось, очень хотевшие видеть, как я собью с него спесь.

Взмахом рапиры я приветствовал Фелисьена.

— Атакуйте, — предложил я, — но опасайтесь главным образом ответных выпадов, они у меня очень быстрые.

— Сейчас мы это проверим, — ответил Фелисьен, нанеся мне такой хитрый удар, что я не успел контратаковать, ограничившись простым парадом.

Но, отбив рапиру Фелисьена, я мгновенно коснулся предохранительной головкой своей рапиры его груди. Он отпрыгнул назад, словно его ужалила змея. Ни он, ни я не произнесли слово «туше», хотя все видели, что туше было. Сжав зубы, с побелевшими губами, он кинулся на меня. Он задел мою рапиру и нанес удар из второй позиции; но при выпаде рапира Фелисьена наткнулась на мою гарду и сломалась в двух дюймах от предохранительного наконечника. Как будто не замечая того, что он фехтует с обнаженной рапирой, Фелисьен продолжал бой. Я промолчал, но при первой же возможности зацепил рапиру Фелисьена и отшвырнул ее шагов на десять в сторону.

— Простите, если я вас обезоружил, — сказал я. — Мне прекрасно известно, что так не принято, но точно так же не принято фехтовать рапирой без наконечника. Вы могли бы серьезно меня ранить и, уверен, горько сожалели бы об этом всю жизнь.

Сняв маску, я повесил ее на стену вместе с рапирой. Было ясно, что я не хочу продолжать бой. Фелисьен это понял и вышел из мастерской, даже не подняв рапиру.

— Право слово, ты дал ему хороший урок, — сказал метр Дюпле, — и надо признать, парень его заслужил. Ну а теперь, — прибавил он, — попрощайся с девицами, поцелуй их крепко, по-братски, и пойдем-ка на улицу Гранж-Бательер, познакомишь меня с господином Друэ. Мне нет нужды напоминать тебе: если я узнаю, что ты приехал в Париж и не зашел ко мне, я смертельно на тебя обижусь.

Я поцеловал мадемуазель Эстеллу и мадемуазель Корнелию, и мы вышли из дома. Как я и предполагал, Фелисьен поджидал меня во дворе. Увидев меня вместе с метром Дюпле (он явно вышел со мной для того, чтобы предотвратить драку), подмастерье пытался ускользнуть, но г-н Дюпле его заметил.

— Ну-ка, иди сюда, задира! — приказал он.

Фелисьен с угрюмым видом приблизился к нам.

— Подай чистосердечно руку доброму товарищу: он не держит на тебя зла, хотя имеет на то основание.

— За что? — спросил Фелисьен.

— Ни за что, — поспешил ответить я. — Метр Дюпле считает, будто вы заметили, что у вашей рапиры нет предохранительного наконечника, а я доказываю обратное. Не угодно ли вам пожать мою руку и принять мою дружбу?

И я подал Фелисьену руку. Волей-неволей тому пришлось протянуть свою.

— Теперь, понятно, ты свободен и простился на весь день со своим товарищем, — сказал г-н Дюпле. — Мы с ним идем вместе, а ты ступай своей дорогой.

И взмахом руки велел Фелисьену убираться. Мы пошли дальше.

— Теперь понимаешь, как я был прав, выйдя с тобой, — обратился ко мне метр Дюпле, когда мы прошли несколько шагов. — Злой малый ждал тебя во дворе и хотел затеять драку. Он стал бы неплохим работником, если б хотел трудиться, но он считает, что рубанок ниже его достоинства; гордость погубит его. Он влюблен в Корнелию и ревнив, это легко заметить; ко всему прочему, он моложе ее на полтора года, и не думаю, чтобы Корнелия уж так сильно была ему дорога. Ты преподал урок гражданину Вето и хорошо сделал.

Я промолчал, вполне соглашаясь с суждениями метра Дюпле. Позднее мы увидим, как эти любовь и ревность заставят Фелисьена совершить страшное преступление.

Когда пробило пять часов, мы добрались до улицы Гранж-Бательер. Господин Друэ тоже был точен. Я представил ему метра Дюпле, о ком ему уже рассказывал.

Мы провели вечер в братском общении с парижанами. Каждый из нас получил медаль в память о великом дне 14 июля, о годовщине того первого дня, который, наверное, был менее велик, чем день сегодняшний.

Вечером погода прояснилась; часть ночи прошла в танцах, ужинах, гуляньях.

В пять утра барабанщик пробил сбор; мы построились в колонну и вышли из Парижа через заставу Пантен. Первая остановка намечалась в Мо.

Через четыре дня после нашего ухода из Парижа мы в три часа пополудни пришли в Сент-Мену. Мы делали по двенадцать льё в день.

Господин Друэ хотел пригласить меня на обед, но смутная тревога влекла меня в Илет, вернее, к дому моего дяди. Я оставлял дядю таким слабым, что в какой-то момент, как помнит читатель, решил не покидать и ушел из Илета лишь по его настоянию. Предчувствие подсказывало, что я не должен терять времени, если хочу застать дядю в живых.

К счастью, я был неутомимый ходок, и три льё, прибавленные к пройденным двенадцати, для меня оказались пустяком. Выпив у г-на Друэ стакан вина и съев кусок хлеба, я отправился в дорогу, опередив маленький отряд гвардейцев деревни Илет, тоже собиравшийся идти домой, но только после двухчасового отдыха.

По мере приближения к Илету мне становилось все легче, но вместе с тем я ощущал какую-то тревогу. Казалось, устать мне не дает сверхъестественная сила, а внутренний голос повелевает: «Иди скорей!».

С горы я спустился быстрым шагом, по деревне почти бежал. Пробегая мимо дома кюре, я увидел на пороге мадемуазель Маргариту. Едва завидев меня, она поспешила навстречу. Я догадывался, какой вопрос она задаст, и опередил ее.

— Господин кюре чувствует себя прекрасно и приедет через час! — крикнул я. — А теперь скажите, как здоровье моего дядюшки?

— Совсем неважно, мой милый Рене, совсем неважно. Надеюсь, вы его предупредили о вашем приезде?

— Нет, зачем?

— Затем, что он сказал мне: «Рене придет сегодня вечером, в половине восьмого. Богу угодно дать мне еще пожить, чтобы перед смертью повидать его и благословить!».

— Он вам сказал это?

— Это так же верно, как и то, что мы с вами христиане, господин Рене. У людей перед смертью часто бывают подобные прозрения: это благодать Божья.

— Тогда я прощаюсь с вами, добрая моя Маргарита. Если все, что вы сказали, правда, в чем я не сомневаюсь, как вы понимаете, мне нельзя терять ни минуты.

И я побежал дальше. С околицы деревни, когда обогнешь первый выступ леса, можно видеть домик папаши Дешарма. За несколько минут я добрался до этого места.

Наслаждаясь последними лучами солнца, папаша Дешарм сидел у дверей в кресле, на том месте, где я с ним простился.

Мне показалось, что он смотрит в мою сторону. Нацепив шапку на ствол ружья, я помахал ему; мне почудилось, будто в ответ он слабо кивнул.

Я пустился бежать вдвое быстрее; чем ближе подходил я к дому, тем заметнее становилось, как его лицо озаряет радость.

Когда мне оставалось пробежать шагов десять, дядя на локтях приподнялся в кресле и, воздев глаза к небу, сказал:

— Я точно знал, что снова увижу моего мальчика. О Господь, ты даруешь мне прекрасную смерть!

Услышав эти слова, я уткнулся в его колени и воскликнул:

— О дядюшка, благословите меня!

И я разрыдался; дядюшка был слаб и бледен, и мне казалось, что я успел попасть домой лишь для того, чтобы принять его последний вздох. Я почувствовал, как трясущиеся руки старика опустились ко мне на лоб; потом мне послышалось, будто он тихо шепчет молитву. Прочитав молитву, он отчетливо произнес:

— О Господь мой, прими меня в твое лоно!

Он умолк, и я ощутил, как отяжелели руки старика, лежавшие на моем лбу.

На несколько минут я оцепенел, не смея шелохнуться; потом, сняв со своего лба руки дядюшки, поднял голову и посмотрел на него. Он откинулся назад, прислонившись головой к стене: глаза его были раскрыты, рот слегка приоткрыт.

Но рот уже не дышал, а глаза потускнели.

Праведник отошел в вечность!

XXII. Я ПОСТУПАЮ В УЧЕНИЧЕСТВО.

Не буду преувеличивать моего горя: скажу лишь, что оно было безутешным. Я любил дядюшку как отца, слезы мои были обильны и искренни.

В мое отсутствие двое живущих поблизости егерей — одного звали Флобер, другого Лафёй — по очереди ухаживали за ним. В минуту смерти дяди в доме был Флобер; я позвал его, и он выбежал на мой зов.

Именно тогда, когда случается одно из таких страшных, непоправимых несчастий, как смерть любимого человека, мы ощущаем необходимость в друге. В сердце моем возник образ г-на Друэ, губы мои прошептали его имя.

В этот момент проезжала почтовая карета, едущая из Клермона в Сент-Мену. Обливаясь слезами, я подбежал к форейтору и крикнул:

— Скажи господину Жану Батисту, что мой дядюшка Дешарм умер в ту минуту, как я вернулся.

— Ну и ну! Вот странно! Бедный папаша Дешарм! — запричитал форейтор. — Вчера я говорил с ним, он сидел в кресле у порога дома и сказал, что ждет тебя сегодня вечером.

И форейтор уехал.

— Ты не забудешь передать господину Жану Батисту, не забудешь? — твердил я.

— Конечно, не забуду, господин Рене, не волнуйтесь.

Я так верил г-ну Друэ, что даже забыл передать ему мою просьбу приехать. Мне достаточно было известить его о моем горе; я не сомневался, что он приедет. Действительно, через два часа до меня донесся стук копыт скачущего галопом коня. Я выбежал на двор, и г-н Друэ бросился в мои объятия.

Господин Друэ предупредил г-на Фортена (он встретил кюре, когда тот возвращался в Илет на двуколке, в которой ездил на праздник Федерации) и попросил сильнее погонять лошадь. Проездом он предупредил и Маргариту; наверное, уже через час добрый аббат и его служанка Маргарита читали заупокойные молитвы у смертного одра папаши Дешарма.

Господин Друэ хотел забрать меня к себе; но, улыбнувшись сквозь слезы, я ответил:

— Что подумает обо мне на небесах мой бедный дядюшка, если кто-то другой, а не я, приуготовит ему последнее ложе?

— У тебя хватит на это мужества? — спросил он.

— Разве вы не считаете, что это мой долг?

— Нахожу! Но не каждый человек, Рене, способен исполнить свой долг.

— Надеюсь, господин Жан Батист, Бог смилостивится и позволит мне никогда не нарушать моего долга.

— Вечером и утром обращайся с этой молитвой к Верховному Существу, и она будет стоить большего, нежели любая из тех, что печатают в катехизисах.

Я отобрал в мастерской лучшие дубовые доски. Эта работа казалась мне не только долгом, но и утешением, ибо не мешала мне плакать, а слезы приносили мне большое облегчение.

Так как г-н Друэ предупредил аббата Фортена, то примерно через час он приехал с мадемуазель Маргаритой и тремя ее подругами; вместе со служанкой они должны были бодрствовать у одра покойного. Они нашли папашу Дешарма лежащим на постели с распятием и веточкой вербы, освященной в последнюю Пасху.

Я присутствовал при первых молитвах, потом взялся за работу. Господин Друэ, не раздеваясь, прилег на мою постель. Трудился я всю ночь, ни минуты не отдыхая.

Изредка г-н Друэ просыпался и говорил:

— Да поспи, малыш, ты успеешь.

Но я отвечал:

— Спасибо, господин Друэ, мне не хочется.

Волонтер девяносто второго года

И я упорно продолжал свою скорбную работу, и, странное дело, в голове у меня беспрестанно звучал мотив старой песенки — ее мурлыкал мой дядя, когда бывал в хорошем настроении; кончалась она следующим припевом:

Привет, Клодина, детка!
Пора идти бай-бай!
Ну а теперь, соседка,
Прости-прощай![7]

Я заметил, что в минуты большого горя или сильной тревоги в мозг проникает нечто совершенно чуждое нашим заботам, застревая там, сковывает наши мысли, но не мешает сердцу страдать, а слезам литься.

На рассвете гроб был готов.

Я вошел в комнату папаши Дешарма; кюре и бдящие над покойником женщины дремали; они раздели усопшего, с головой накрыв его простыней. Я приподнял простыню: глаза и рот у дядюшки были закрыты; тело уже окоченело. Поцеловав покойника в лоб, я снова укрыл его простыней и, выйдя из дома, сел в кресло, в котором дядя скончался, и сразу заснул.

Спал я около двух часов; потом почувствовал, что на плечо мне легла рука. Это г-н Жан Батист пришел будить меня.

— Рене, ты хочешь до конца исполнить обряд погребения? — спросил он. — Пришло время класть покойника в гроб.

Я поднялся, но смелости войти в домик мне не хватило. Нервное перевозбуждение, поддерживающее меня всю ночь, прошло, сменившись какой-то слабостью.

— Господин Друэ, я положу дядю в гроб, — сказал я, — но крышку пусть заколотит кто-нибудь другой. Я сделал все что мог, на большее у меня нет сил.

Поскольку г-н Друэ увидел, что я, входя в дом, покачнулся, он предложил:

— Поэтому, малыш, больше ничего не делай. Ступай пройдись часок по лесу… Свежий воздух, шум ветра в листве, журчание реки укрепят твои силы. Иди, а мы сделаем все необходимое.

Покачав головой, я отстранил г-на Друэ в сторону; подойдя к постели, я поднял тело, уже закутанное в саван, и опустил в гроб. Потом я в последний раз поцеловал дядю сквозь ткань и, чувствуя, что силы оставляют меня, выбежал из дома.

Почему я пошел именно той тропинкой, по которой вел Софи Жербо в день, когда она вместе с отцом приезжала к нам в гости?

Потому, что нежные воспоминания и горестные события связаны между собой некими тайными узами. Но я, естественно, словно путь мой был прочерчен заранее, пришел на берег реки Бьесм и прилег в том месте, где сидела Софи; здесь, где она обрывала цветы, бросая лепестки в воду, я дал волю слезам. И, смешавшись в моей душе, оба этих чувства оставались грустными, хотя не было в них горечи.

Смерть вызывает негодующий ропот возмущения лишь тогда, когда она полна злобы, как бы противоестественна, то есть, если она поражает цветок или плод, а не старое дерево, что отцвело само и принесло плоды, прожив свои весны и зимы.

Покойный был подобен старому дереву, и великое утешение переживших и оплакивающих его заключалось в том, что его жизнь, почти вековая, как и жизнь деревьев, сейчас укрывавших меня своей тенью, была спокойной и чистой, словно вода, струящаяся у моих ног.

Родившись в смирении, он жил покорным и умер, сохраняя преданность своим господам, тогда как весь народ намеревался взять назад принесенную им клятву верности. Для нас, молодых людей, воплощавших силу и будущее, было благом жить и смело вступать в новый мир; но для стариков, верных принципам прошлого, было счастьем умереть на исходе мира старого!

Из раздумий меня вывел опять-таки г-н Друэ. Я обернулся к нему со слезами на глазах, но с улыбкой на губах. Если нечто и переживет нас, это, без сомнения, будет та божественная искра, то небесное пламя, та бессмертная, скромная и честная душа, носившая в бренном мире имя папаши Дешарма, которой не о чем сожалеть на земле: душа его всегда пребывала с Господом, ибо он неизменно творил добро.

Господин Друэ принес корзину с бутылкой вина, хлебом, куском холодного мяса. Будучи сам молод, он понимал потребности юности и знал, что даже перед лицом горя та беспрестанно требует своего. О еде я не думал, но все-таки проголодался.

Пока мы завтракали, он рассказал о сделанных им распоряжениях.

Похороны состоятся в четыре часа пополудни на кладбище деревни Илет, после чего он увезет меня ночевать в Сент-Мену, завтра мы вернемся сюда с нотариусом, чтобы выполнить формальности, связанные с кончиной моего дяди. Мне нечего было возразить: все это было обдумано и решено честным рассудком и дружеским сердцем.

В знак благодарности я пожал г-ну Друэ руку.

Днем, в четыре часа, тело старого лесного смотрителя (провожали папашу Дешарма все его товарищи, вся деревня Илет, я, единственный родственник, и его друзья Друэ, Бийо, Гийом, Матьё и Бертран) опустили в могилу; в последний раз благословили моего дядю аббат Фортен и все те, на чьих глазах проходила его долгая и безупречная жизнь.

Возвращаясь с кладбища, все ненадолго зашли в дом. Следуя обычаю, передаваемому от прародителей к прадедам, а от прадедов к правнукам, обычаю, более стойкому в деревне, чем в городе, по распоряжению г-на Друэ и стараниями мадемуазель Маргариты была приготовлена поминальная трапеза, а по окончании ее мы выпили за упокой души умершего. Тост был дружеским, но излишним. Если какая-нибудь душа и должна упокоиться в мире, то именно душа папаши Дешарма.

Когда поминки закончились, г-н Друэ спрятал ключ от дома в карман. Я еще раз поблагодарил Флобера и Лафёя за заботу о моем бедном дядюшке, а всех наших друзей за помощь в последних почестях, какие ему были возданы, после чего мы в кабриолете г-на Друэ поехали в Сент-Мену.

Вечером г-н Друэ известил нотариуса; решили утром, после завтрака, отправиться вскрывать завещание и составлять опись наследства.

Назавтра, в полдень, в присутствии г-на Фортена, г-на Друэ, г-д Бертрана и Матьё, вскрыли завещание папаши Дешарма. Он назначал меня своим наследником, указывал в шкафу то место, где мы найдем в кожаном мешочке двести шестьдесят луидоров — все его богатство.

Все принадлежавшие ему вещи, которые мне не понадобятся, я должен был раздать беднякам деревни Илет; все его охотничьи принадлежности, кроме тех, что я пожелаю взять себе, переходили в собственность двух его лучших друзей, Флобера и Лафёя. Продавать что-либо категорически запрещалось.

Поскольку я еще не достиг совершеннолетия, по просьбе, выраженной папашей Дешармом в завещании, моим опекуном назначался г-н Друэ. Поэтому я немедленно передал ему двести шестьдесят луидоров, оставленных мне дядей, поручив распоряжаться по его усмотрению этим небольшим состоянием: на деньги я совсем не рассчитывал и получение наследства меня очень взволновало.

Я отдал Флоберу и Лафёю оставленные им охотничьи принадлежности и попросил г-на Фортена, чтобы либо он сам, либо мадемуазель Маргарита раздали беднякам предметы обстановки и белье. Закончив эти дела, я погрузил на двуколку (ее мне одолжил Бертран) свой верстак, свои рубанки и фуганки, циркули и угольники. К инструменту я прибавил одежду и книги. Я нанял возницу, поручив ему сегодня же вечером привезти двуколку, и, опережая свой багаж, пошел пешком, поблагодарив всех друзей, помогавших мне в эти тяжелые дни моей жизни; особенно нежно расцеловал я г-на Друэ, ведь с ним мне никогда не расплатиться за все.

Через два часа я, отряхнув пыль с сапог у порога метра Жербо, вошел в дом, застав всю семью за ужином.

— Метр Жербо, вы обещали взять меня в ученики, если я пожелаю работать у мастера, — обратился я к нему. — Не изменилось ли ваше намерение, столь для меня благожелательное? Я согласен на любые ваши условия.

— Молодец, малыш, что вспомнил обо мне! — воскликнул метр Жербо. — Садись за стол и ешь. Завтра начнешь работать.

— Садитесь сюда, рядом со мной, друг мой, — с нежной улыбкой сказала Софи, протягивая руку.

Она придвинула свой стул поближе к отцу, и я занял предложенное место.

XXIII. В ДОМЕ МЕТРА ЖЕРБО.

В провинции больше всего умиляет патриархальная незыблемость семьи; если не считать потерь, что приносит с собой смерть, в ней ничего не меняется даже за то время, которого хватило бы, чтобы преобразить облик королевства.

Почти год я не был в доме метра Жербо, но, вернувшись сюда, застал все в том же виде, что и в прошлый раз: на том же столе в том же порядке стояли приборы для того же количества персон; наряду с предметами обстановки, неизменными остались и чувства Софи; «Заходите, брат мой!» — сказала она мне, когда я вошел, и просто подала мне руку со словами: «Добро пожаловать, брат».

Но, как бы там ни было, на всей территории Франции произошли огромные перемены. Все прежние названия провинций исчезли, уступив место новым: Францию разделили на восемьдесят три департамента; часть провинции Шампань назвали департаментом Марна; соседняя часть стала департаментом Мёз. Речушка Бьесм, некогда служившая границей между Германской империей и Французским королевством, а позднее — Шампани и Клермонтуа, стала разграничительной линией двух департаментов. Поэтому Илет, Клермон и Варенн отошли к департаменту Мёз.

Были образованы муниципалитеты, получившие название коммун. Папашу Жербо назначили муниципальным советником, а нашего соседа, бакалейщика г-на Coca, — прокурором коммуны.

Я написал «соседа», потому что дом г-на Жербо от его дома отделял лишь узкий проулок. Обе семьи часто бывали друг у друга. Метр Жербо и г-н Сос, весьма гордившиеся новыми должностями, принадлежали к патриотам. Госпожа Сос была женщина простая, грубая и эгоистичная, настоящая торговка свечами, сахарным песком и сахаром-сырцом; отмеряя товар, она старалась, чтобы весы как можно меньше наклонялись в сторону покупателя, и была совершенно неспособна, даже случайно, допустить этот перевес. Мать г-на Coca, старуха лет шестидесяти трех-шести-десяти четырех, осталась роялисткой; трое его детей — два мальчика (старшему исполнилось двенадцать) и дочь — были еще слишком юны, чтобы иметь собственные убеждения.

Что касается Софи, то позднее мы узнаем, каковы были ее убеждения.

Напротив нас находилась гостиница и ресторан «Золотая рука», принадлежащие братьям Леблан. Коммерческий интерес вынуждал их ломать маленькую комедию. Поскольку к ним захаживали и молодые патриоты города, и юные дворяне из окрестных мест, то младший оставался роялистом, а старший заделался патриотом. Младший с молодыми аристократами кричал: «Да здравствует король!»; старший с молодыми буржуа возглашал: «Да здравствует нация!».

Тем временем появился декрет Национального собрания, вызвавший в провинции немалый переполох. Это было гражданское положение о духовенстве.

Согласно ему, в каждом департаменте учреждалось епископство. Это положение возвращало избрание епископов и кюре к обычаю раннехристианской Церкви, то есть предписывало избирать их всем народом, большинством голосов; всем церковным служащим жалованье выплачивалось из королевской казны; плата верующих священнику за отдельные требы отменялась.

Находящиеся на службе церковнослужители были обязаны присягнуть этому положению; не принесшие присяги рассматривались как подавшие в отставку и тотчас заменялись другими. Если они пытались тайком отправлять свои прежние обязанности, их надлежало преследовать как смутьянов.

Этим объяснялись волнения в Церкви, разделение между священниками конституционными и священниками не присягнувшими. Если мы пожелаем бросить взгляд на эту великую эпоху и на два великих года — 1789-й и 1790-й, нас удивят, если можно так выразиться, предусмотрительно принятые природой меры для того, чтобы люди и события одновременно вступили в пору своего кровавого расцвета.

В 1762 году г-н де Шуазёль добивается упразднения ордена иезуитов, то есть лишает Церковь поддержки одной из самых образованных и могущественных ее сект, что могла бы в Национальном собрании, при дворе, в обществе оказать сильнейшее сопротивление революции.

К тому же природа за три исключительных года — 68, 69 и 70-й — породила Шатобриана, Бонапарта, Гоша, Марсо, Жубера, Кювье, Сен-Мартена, Сен-Симона, обоих Фурье, Де Местра, Бональда, г-жу де Сталь, Меюля, Лесюэра, братьев Шенье, Жоффруа Сент-Илера, Бишб, Сенанкура, Ампера: их возраст и гений достигли зрелости в 1792–1798 годах!

Чем объяснить рождение этих возвышенных и грозных людей за эти несколько лет? Чем объяснить это извержение гениальности, благодаря коему природа заранее, за четверть века, подготовилась к тому, чтобы помочь политическому взрыву? Откуда вышла эта фаланга выдающихся людей, которой было суждено завершить восемнадцатый век и открыть век девятнадцатый? Откуда, наконец, возникло это поколение, превосходящее простых смертных?

Я предлагаю вам сделать выбор между случаем и Провидением. У меня самого нет колебаний, и я выбираю Провидение.

Но говоря об этих людях, составивших поколение 14 июля 1790-го, которое, подняв руку, присягало Конституции перед алтарем отечества, не забудем смерти Мирабо — последней опоры монархии, — кого Бог внезапно сразил в тот миг, когда он предал дело народа и, умирая, посоветовал королю бежать; бегство, будь оно удачным, могло бы спасти королю жизнь, однако Людовик XVI, невзирая на успех или неудачу, роковым образом вел монархию к гибели.

Никто не знал об этой измене или этом подкупе Мирабо, вернее, о том, что в нем возродились его инстинкты аристократа, которые ненадолго приглушило преследование оратора его отцом; однако они сразу же пробудились в обществе королевы. Мария Антуанетта была великой обольстительницей, Цирцеей, губящей тех, кто не залеплял себе уши воском, чтобы не слышать ее нежного голоса. Подобно Марии Стюарт, она обладала роковой способностью увлекать к гибели каждого, кто ее любил.

Мы в провинции узнали о смерти Мирабо почти так же скоро, как и о его болезни.

Слух, что Мирабо заболел, распространился в Париже только 29 марта; двумя днями раньше, 27-го, когда Мирабо находился в своем доме в Аржантёе, у него начались резкие колики в желудке, вызвавшие приступ жуткого страха; он послал за свои другом и личным врачом, знаменитым Кабанисом, не желая видеть никого другого. Наверное, это была ошибка. Наверное, любой врач из обычной больницы, любой практикующий доктор мог бы его спасти. Кабанис оставил нам подробный рассказ о смерти Мирабо.

Если вы хотите составить представление о положении, в каком находилась монархия в конце марта 1791 года, перелистайте газету Прюдома «Парижские революции», откуда можно узнать, что король справлялся о здоровье Мирабо:

«Будем признательны Людовику XVI, что он не явился к Мирабо собственной персоной; этот визит был бы неприятным отвлекающим маневром: люди стали бы боготворить короля».

Едва новость стала известна, у дверей больного собралась толпа.

Барнав, друг и почти соперник Мирабо, тоже погубленный королевой (он, как и Мирабо, поплатится из-за свидания с Марией Антуанеттой), пришел вместе с депутацией якобинцев проведать больного.

Явился кюре, требуя допустить его к больному; Мирабо боялся именно этого: воздействия священников на его угасающую волю. Кюре упорно не пускали к нему в комнату, говоря, что Мирабо принимает и желает видеть только своего друга г-на де Талейрана. С ним Мирабо было покойнее; если он исповедуется другу, тот не бросит ему упрека в продажности.

Уже несколько месяцев Мирабо чувствовал себя плохо. Он считал, что его отравили; но кто? Самому ему было бы очень трудно ответить на этот вопрос. Никому, кроме заинтересованных сторон, не было известно о его романтической встрече с королевой в Сен-Клу в мае 1790 года; однако Мирабо не предпринимал ничего, чтобы победить болезнь, которая была вызвана неизвестно чем — естественными причинами или преступлением.

Крепкий телом, но еще более уверовавший, что он крепок, Мирабо провел ночь 15 марта в оргии, среди женщин и цветов. Женщины и цветы — наверное, только это он по-настоящему любил; Мирабо жаждал денег лишь для того, чтобы жить среди этих великолепных творений, опьяняющих благоуханий природы.

Чтобы составить представление о том фанатизме, с каким относились люди к умирающему великому оратору, надо прочесть письмо, присланное Кабанису неким молодым человеком:

«Говорят, что больного при некоторых недугах может спасти вливание молодой, свежей крови. Мне восемнадцать лет, моя кровь чиста, возьмите ее, но спасите Мирабо».

Второго апреля утром, после ночи, когда у него в приступе смертельной тоски вырвалось знаменитое пророчество: «Я уношу с собой скорбь по монархии; ее обломки станут добычей мятежников», Мирабо, разбуженный болью, словно пушечным выстрелом, если так можно выразиться, воскликнул:

— Неужели Ахилла уже хоронят?

Потом, трезво оценив свое состояние, он сказал Кабанису, проведшему ночь у его постели:

— Друг мой, сегодня я умру. Когда находишься в таком состоянии, в каком нахожусь я, больше не остается ничего Другого, как надушиться, увенчать голову цветами и окружить себя музыкантами, чтобы с наслаждением погрузиться в тот сон, от которого еще никто не пробуждался.

После этого Мирабо позвал слугу, велел себя побрить, вымыть и натереть духами; когда этот последний туалет был закончен, он приказал открыть окно и, с улыбкой глядя на молодое, но уже сильно пригревающее апрельское солнце, озарявшее первые «свечки» каштанов и цветущие яблони, прошептал:

— О солнце! Если ты не Бог, то, по крайней мере, его родственник!

Потом начались его последние, невыносимые страдания; говорить Мирабо уже не мог, он жестом потребовал перо и написал буквами, которые еще можно было прочесть: «Спать». Звал ли он смерть, подобно Гамлету? Или только умолял, чтобы с помощью опиума ему облегчили переход из земной жизни в жизнь вечную?

В половине девятого он пошевелился, воздел к небу глаза и испустил вздох — последний!

Вечером были запрещены все зрелища, как в дни национального траура.

С этого неподвижного лица, с этой мощной головы, которую Камилл Демулен назвал складом мыслей, ограбленным смертью, сняли маску. Она, несмотря на обезображенное тело, выражала спокойствие души; на лице Мирабо не осталось ни единого следа боли и угрызений совести.

Очевидно, Мирабо, сблизившись с королевой и обещав ей поддержку, полагал, будто исполняет свой всеобъемлющий долг, долг не только дворянина, но и гражданина.

Парижский департамент потребовал захоронить тело Мирабо в Пантеоне; эта честь была предоставлена беспрепятственно. Похороны состоялись 4 апреля; за катафалком следовали четыреста тысяч человек. Два музыкальных инструмента, до того дня парижанам неизвестных, играли впервые, пронзая сердца присутствующих своими резкими звуками: это были тромбон и там-там.

В восемь часов вечера Мирабо был погребен во временной могиле Пантеона.

Мы пишем «временной», потому что покоиться в Пантеоне Мирабо пришлось всего три года. При вскрытии сейфа оратора обнаружились то ли измена, то ли подкуп, то ли даже взяточничество Мирабо; по крайней мере, обнаружилось его прикрытая роскошью нищета, его позолоченная тоска, наконец, его ненасытная потребность в деньгах.

Это было в эпоху, когда Конвент (казнь якобинцев стала его самоубийством), которому уже было мало убивать живых, начал убивать мертвых.

Конвент декретировал, что тело Оноре Рикети Мирабо — предателя народа и родины, человека, продавшегося монархии, — надлежит убрать из Пантеона.

Декрет был приведен в исполнение: тело Мирабо вышвырнули на кладбище Кламар, где хоронили казненных. Там он и спит сегодня, ожидая и надеясь, что настанет день, когда Франция — мать снисходительная или, вернее, беспристрастная, — вернет ему если не Пантеон, то могилу, воздвигнет если не храм, то мавзолей.

XXIV. ГУСАРЫ И ДРАГУНЫ.

Те десять месяцев, что я провел у метра Жербо, жизнь моя текла однообразно.

Поскольку работник я был отменный, метр Жербо, сверх стола и квартиры, положил мне тридцать франков в месяц и часто давал понять, как искренне сожалеет о том, что я так молод: будь я чуть постарше, он выдал бы за меня дочь и передал бы мне своих заказчиков. Я в самом деле был младше Софи на год.

Но вовсе не возраст делал невозможным союз мадемуазель Софи со мной: ему мешала та непреодолимая грусть, что указывала на любовь, таящуюся в глубине сердца девушки и терзающую его, словно червь прекрасный плод. Я был уверен, что предмет этой тайной страсти — виконт де Мальми.

Кстати, Софи выполняла свои обещания — относилась ко мне с истинно братской любовью. Вести себя по отношению ко мне лучше и предупредительнее, чем мадемуазель Жербо, было просто невозможно; по воскресеньям я служил ей кавалером, сопровождая на прогулки, и никогда она не приняла бы ничьей руки, кроме моей; она опиралась на мою руку с чисто дружеской доверчивостью, но никогда эта доверчивость не доходила до признаний, почему девушка так печальна, какие причины породили и питают ее грусть.

Изредка, как я уже писал, к братьям Леблан заходили молодые аристократы.

В эти дни Софи всегда отыскивала предлог никуда не выходить со мной, очень стараясь, чтобы я за это на нее не обиделся. Она запиралась в своей комнате, окно которой находилось почти против окон ресторана «Золотая рука», и оставалась у себя до тех пор, пока молодые аристократы не уезжали из Варенна.

В подобных обстоятельствах я не раз испытывал искушение встать ночью, чтобы выведать, не скрывает ли ночной мрак какие-либо любовные тайны Софи и виконта, но всегда находил в себе силу одолевать соблазн. Я не имел права нарушать секрет, который, невзирая на нашу дружбу, Софи не считала нужным мне доверить.

Однажды, когда я шел ночью по коридору, мне показалось, будто за дверью комнаты Софи слышатся два голоса; вместо того чтобы остановиться, я убежал, почти испугавшись дурного поступка, который могла бы меня заставить совершить ревность, и, хотя я пережил ночь жестоких волнений, на другой день очень старался, чтобы ничто не вызвало у Софи ни малейшего подозрения в сделанном мной открытии. И все-таки — я должен в этом признаться, — как ни велико было мое страдание, еще большей была моя жалость. Я предвидел все огорчения, что могла принести бедной девушке эта связь, и сердце мне сжимала не столько моя теперешняя боль, сколько та, какую в будущем Софи приуготовляла себе.

В первой половине июня г-н де Мальми и г-н де Дампьер стали наведываться в Варенн чаще обычного. Инстинктивная ненависть отталкивала меня от г-на де Мальми; но граф, в память о папаше Дешарме, неизменно был со мной ласков и при встречах всегда заводил разговор.

Однако чаще всего граф и виконт даже не доезжали до улицы Басс-Кур; в «Золотую руку» заходили только г-н де Мальми и его друг, барон де Куртемон. Граф де Ан останавливался в верхней части улицы Монахинь, в доме одного из своих друзей, старого кавалера ордена Святого Людовика, барона де Префонтена.

Двадцатого июня, в три часа пополудни, я увидел, как в «Золотую руку» зашел г-н Жан Батист.

В течение десяти месяцев, прошедших с того дня, как я стал жить в Варенне, он два-три раза наносил визиты своим друзьям Бийо и Гийому, но непременно наведывался ко мне, приглашая позавтракать или пообедать с ними. Сейчас он выглядел более загадочным, чем обычно. Друэ потребовал у старшего из братьев Леблан отдельную комнату, заказал обед на четыре персоны и послал передать двум своим друзьям, чтобы они немедленно пришли в «Золотую руку».

С недавних пор горизонт стал омрачаться; было ясно, что затевается контрреволюционная интрига.

Первого марта мы узнали о деле «рыцарей кинжала».

Двадцатого апреля до нас дошло известие, что королю, пожелавшему отправиться в Сен-Клу, воспрепятствовал народ, не выпустив его из Тюильри.

Мы смутно представляли себе, что происходило в Италии. Граф д’Артуа находился в Мантуе при дворе императора Леопольда, добиваясь вторжения австрийцев во Францию; Людовик XVI не требовал этой интервенции, но все отлично понимали, что он на нее согласится. Годом раньше из письма графа Прованского Фаврасу стало известно, как мало места отводилось королю в расчетах его братьев.

Молодой король Швеции Густав, враг Екатерины, потерпевший от нее поражение, превратился в друга и даже агента императрицы; он находился в Эксе, в Савойе, и открыто предлагал королю свою шпагу, тогда как граф Ферзен, близкий друг Марии Антуанетты, часто обменивался письмами с г-ном де Буйе, этим живым воплощением реакции.

К тому же поговаривали, что за три месяца до бегства королева заказала белье для себя и своих детей. Прибавляли также, что она заказала и роскошный дорожный несессер: с ним она могла бы путешествовать полгода.

Друг королевы г-н Ферзен, если верить рассказам, наблюдал за постройкой английской берлины, где могли разместиться десять-двенадцать персон.

Из-за этих слухов г-н Друэ в последнее время дважды приезжал в Варенн. Его почта располагалась на одной из тех дорог, что вели кратчайшим путем за границу, и по ней уже проследовало много дворян-эмигрантов, словно прокладывая путь королю.

Итак, произошло новое событие, показавшееся г-ну Друэ достаточно серьезным, чтобы стала необходимой еще одна встреча с друзьями.

Событие это было таково.

Утром 20 июня отряд гусар в коричневых доломанах (одни утверждали, что это гусары из полка де Лозена, другие — что из полка Эстергази) внезапно въехал в Сент-Мену по клермонской дороге.

В то время солдат размещали на постой к горожанам и заранее, за три-четыре дня, предупреждали муниципалитеты о приходе войск. Но муниципалитет Сент-Мену уведомления о постое не получал.

Друэ говорил с офицером, командиром отряда. Этого офицера, как показалось Друэ, он знал, потому что они уже встречались два месяца назад, когда тот измерял расстояние от Сент-Мену до Шал она и от Шалона до Варенна; фамилия его была г-н де Гогела́. Опознанный г-ном Друэ, офицер легко с ним разговорился и сообщил, что его вместе с сорока гусарами прислали эскортировать карету с казенными деньгами.

Когда г-н Жан Батист беседовал с офицером, пришел посыльный из муниципалитета, чтобы узнать у гусарского командира, почему они прибыли в город внезапно, без предупреждения.

— Пусть вас ничто не волнует, — успокоил его офицер. — Мои люди и я переночуем здесь, но, поскольку нам поручено особое задание, на постой располагаться не будем. Мы заплатим за себя и обузой горожанам не станем. Завтра, на рассвете, мы уйдем в Пон-де-Сом-Вель.

Посыльный ушел передать его ответ муниципалитету, но последний им не удовлетворился. Поэтому снова направили посыльного к г-ну Гогела́ с просьбой явиться в мэрию.

Он сразу же туда пришел. Господин Друэ последовал за ним. В ответ на вопрос о причинах прихода его отряда в город офицер предъявил приказ г-на де Буйе: ему предписывалось быть 21 июня в Пон-де-Сом-Веле и обеспечить охрану конвоя с деньгами; командир гусаров должен был сопровождать конвой до Сент-Мену, а там передать г-ну Дандуэну, полковнику 1-го драгунского полка.

Тогда его спросили, где же г-н Дандуэн с драгунами.

— Он следует за мной и завтра утром будет здесь, — ответил де Гогела́.

В мэрии не сочли нужным продолжать этот допрос, но объяснение офицера г-ну Друэ показалось подозрительным, и он поспешил в «Золотую руку», чтобы сообщить об этом друзьям и все обсудить с ними.

Когда он досказывал нам последние подробности, вошел младший Леблан, приехавший из Стене.

— Господин Жан Батист, не желаете ли взглянуть на прекрасных лошадей? — спросил он.

— С удовольствием, особенно, если они продаются, — ответил Друэ. — Мне нужно пополнить конюшню.

— Сомневаюсь, что они продаются. Это явно верховые лошади, но самое удивительное, что все они запряжены для езды на перекладных.

— Где они?

— В «Великом Монархе», у папаши Готье.

Господин Жан Батист переглянулся с нами.

— Хорошо, Виктор, после обеда зайду, — сказал он. — Есть еще новости?

— Нет, хотя в Стене много солдат и полно гусаров. Меня не удивит, если завтра к нам придет извещение о постое.

— Меня тоже, — согласился с ним Друэ.

Сразу после обеда мы спустились по улице Басс-Кур, перешли мост и в самом деле увидели во дворе гостиницы «Великий Монарх» шестерку лошадей — их с большим старанием обтирали соломой два конюха.

— Какие прекрасные лошади! — воскликнул Друэ. — Чьи они, друг мой?

— Моего хозяина, сударь, — дерзко ответил конюх.

— Разве имя твоего хозяина секрет? — спросил Друэ.

— Смотря для кого.

Гийом нахмурился.

— Этот наглый негодяй заслуживает того, чтобы научить его, как лакей должен разговаривать с людьми, — сказал он.

— Уж не вы ли собираетесь меня учить? — усмехнулся конюх.

— Почему бы нет? — ответил Гийом, сделав шаг в его сторону.

Господин Жан Батист остановил его, схватив за руку.

— Дорогой Гийом, не сердись, — успокоил он друга, — может быть, этому славному человеку запретили отвечать, а он, как и господин де Гогела́, приехал сюда охранять казну.

— Ага! — воскликнул конюх. — Значит, вы знакомы с господином де Гогела́ и знаете, почему мы здесь?

— Вы здесь для охраны денег, которые гусары должны забрать в Пон-де-Сом-Веле и передать драгунам, что ждут их в Сент-Мену.

— Тогда, сударь, раз вы из наших, у меня больше нет причин скрывать от вас, чьи это лошади, — сказал конюх, снимая картуз. — Они принадлежат господину графу де Шуазёлю.

— Ты понял, Гийом? — рассмеялся г-н Друэ. — Мы чуть было не поссорились с нашим другом!

— Если вы из наших друзей, сударь, то должны назвать себя… Я же сказал вам, чьи это лошади.

— Ты прав, у меня нет причин скрываться. Я Друэ, содержатель почты в Сент-Мену.

— В таком случае, как сами изволили заметить, вы, возможно, из наших.

Тут на пороге кухни показался папаша Готье. Вероятно, г-н Друэ из-за боязни вызвать подозрения решил, что не стоит продолжать разговор с конюхом.

— Ну что, папаша Готье, — воскликнул он, — похоже, на вашей кухне вовсю идет готовка!

Действительно, все плиты пылали жаром.

— Как видите, господин Друэ. Но удивительно, что я не знаю, для кого готовлю.

— Как? Не знаете, для кого готовите?

— Нет. Четырнадцатого числа я получил от военного коменданта приказ к пяти часам приготовить обед, и с того дня мы готовим его, хотя обедать никто не приходит. Но, поскольку у меня есть письменный заказ на обед, меня не волнует, съедят мои обеды или нет, за них все равно кто-нибудь заплатит.

Друэ снова переглянулся с нами.

— Вероятно, еще несколько вельмож отправляются в эмиграцию, — заметил он.

— И увозят наши с вами денежки, — подхватил папаша Готье.

— В любом случае из их денежек вам кое-что перепадет. Все-таки шесть-восемь обедов… Сколько с персоны?

— Три экю в шесть ливров, без вина.

— На сколько персон?

— На восемь-десять. Точно не указано.

— Вам повезло, папаша Готье! — воскликнул Друэ.

И, рассмеявшись, он протянул ему руку. Пройдя через кухню, мы вышли на улицу.

— Друзья мои, — обратился к нам Друэ, — должно произойти что-то необычайное, сомнений здесь нет. Я немедленно возвращаюсь в Сент-Мену. Гийом поедет со мной. Вы же будьте настороже и день и ночь; спите, но вполуха, слушайте и будьте готовы ко всему. Наверняка случится что-то необыкновенное.

Быстрым шагом мы вернулись в гостиницу «Золотая рука». Друэ заседлал своего коня, г-н Гийом взял лошадь старшего Леблана, и оба резвой рысью поскакали в Сент-Мену, строго наказав нам держать нос по ветру, а уши — на макушке.

XXV. ВЕЧЕР 21 ИЮНЯ 1791 ГОДА.

Понятно, что легли мы поздно, проснулись рано, а спали всего несколько часов, все время прислушиваясь.

Говоря «мы», я подразумеваю под этим г-на Бийо и старшего Леблана, кого г-н Друэ посвятил в эту тайну.

В одиннадцать часов утра нам сообщили, что на дороге, ведущей из Стене, видели отряд гусар. Отложив свою работу, я немного рассказал метру Жербо и мадемуазель Софи о том, что произошло. Их уже охватило возбуждение, воцарившееся в городе или, вернее, разлитое в воздухе (так всегда бывает накануне великих событий).

Мадемуазель Софи была особенно сильно взволнована; когда я ей сказал о появлении гусаров, она заметно побледнела. Два дня назад г-да де Мальми и де Куртемон тоже приезжали в Варенн.

Я перешел мост и вышел на главную площадь в тот момент, когда с другой стороны на нее въехали гусары. Они на несколько минут задержались на площади, переговорив с конюхами, приехавшими накануне и пригнавшими смену лошадей; потом, получив приказ командиров, гусары разместились на постой в старинном монастыре кордельеров.

Гусарами командовал молодой офицер восемнадцати лет, высокий худой блондин. Он говорил по-французски с сильным немецким акцентом и звался г-н де Рёриг. Квартировал он не в гостинице, а в доме на площади у одного горожанина, поскольку имел к нему рекомендательное письмо.

За моей спиной уже толпились люди, пришедшие из верхнего города; стали подходить и группки жителей из нижнего города.

Около часа дня по той же дороге прискакали два молодых офицера и несколько минут о чем-то беседовали с де Рёригом. Один из них подъехал ко мне и спросил, не могу ли я сказать, где находится Нёвийи.

Я ему ответил, что Нёвийи лежит на полпути между Клермоном и Варенном, и показал, в каком это направлении.

— Не могли бы вы, сударь, объяснить мне, чем взволнован собравшийся на площади народ? — прибавил он.

— Тем, что уже два дня в окрестностях города происходит передвижение войск. Говорят, войска должны охранять карету с большой суммой казенных денег, и это беспокоит горожан.

Офицеры снова переглянулись.

— Можно ли добраться до Нёвийи, минуя город? — спросил другой офицер.

— Нельзя, — ответил я. — Дорогу пересекает канал длиной более чем в два льё, и, если даже предположить, что ваши кони перейдут его в брод, они все равно не выберутся по откосу на ту сторону.

Офицер, повернулся к своему спутнику и сказал:

— Что поделаешь? Значит, перекладным лошадям придется проезжать через город!

— Мы все равно успеем, — ответил другой. — Курьер должен опередить карету на два часа.

Оба офицера кивком поблагодарили меня и направились в гостиницу «Великий Монарх», где спешились во дворе, отдав поводья конюшим.

Было ясно, что те господа, кого ждут, въедут в город с противоположной стороны, по парижской дороге.

Оставаться в нижнем городе было бессмысленно.

Я поднялся в верхний город, перешел мост и вошел в дом метра Жербо, когда там собирались садиться за стол. Несмотря на удушливую жару, площадь Латри была заполнена народом.

Во время обеда метр Жербо терялся в догадках насчет того, что происходит. Софи же молчала, почти не поднимая глаз от тарелки и едва прикасаясь к еде.

Поскольку г-н Друэ запретил мне рассказывать о том, что мне было известно, я тоже хранил молчание.

Теперь, чтобы читатель как можно отчетливее представлял себе события, о которых я буду рассказывать и которым был свидетелем, да будет мне позволено описать место действия, где они развернутся.

Варенн, как мы уже знаем, делится на верхний город и нижний город; первый называют Замком.

Из Клермона в Варенн ведет прямая дорога, уклоняясь на протяжении более двух льё немного влево лишь при въезде в Нёвийи. Неожиданно, у первых домов — в городах они всегда напоминают выдвинутых вперед часовых, — дорога стремительно сворачивает направо и как бы бросается вниз, в город, по улице Монахинь.

Спуск этот заканчивается на площади Латри — площади странной, имеющей по иронии судьбы форму лезвия ножа гильотины.

Площадь была в те времена почти на две трети в ширину перегорожена церковью святого Жангульфа, апсида ее с правой стороны примыкала к площади (когда едешь из Парижа, приходится забирать вправо); фасад апсиды выходил на кладбище, тянувшееся в сторону улицы Часов, оставляя под открытым небом примерно тридцать метров свободного прохода.

Другой проход, позволявший пешеходам и даже каретам избегать кружного пути, был проделан в самой апсиде; правда, над ним высится полукруглая арка, не позволяющая проезжать слишком высоко нагруженным каретам. Если выезжаешь из-под этого свода, то шагах в десяти-двенадцати впереди оказывается улица Басс-Кур.

При входе на эту улицу справа была гостиница «Золотая рука». Чуть дальше, с левой стороны, стоял дом прокурора коммуны г-на Coca. Я уже писал, что дом этот от дома метра Жербо отделял только узенький проулок.

Улица Басс-Кур по крутому склону выводит на маленькую площадь, куда выходят также, образуя перекресток, Новая улица и улица Сен-Жак.

Речушка Эр, катящая свои прозрачные и совсем мелкие воды по каменному руслу, делит площадь ровно пополам.

Мостик (тогда он был у́же, чем тот, что сооружен сегодня) связывал обе части города, то есть город верхний и город нижний. Перейдя мост и обогнув гостиницу «Великий Монарх», можно было попасть на главную площадь.

Именно на ней задержались гусары, прежде чем отправиться на постой в старинный монастырь кордельеров, именно в гостинице «Великий Монарх» (вывеской ей служило изображение Людовика XVI), где на конюшне содержались подставные лошади, и остановились два офицера (как я позже узнал, их звали г-н де Буйесын и г-н де Режкур); в «Великом Монархе» целую неделю готовился обед для некоего странного путешественника, кого постоянно ждали, а он все не приезжал!

Зная это, читатель легче и яснее сможет представить себе первые сцены той драмы, что вскоре разыграется на его глазах.

Раздосадованный тем, что не происходит ничего нового, хотя весь день прошел в возбужденном ожидании, я в ту минуту, когда часы на церкви святого Жангульфа пробили десять вечера, вышел из дома метра Жербо. Я намеревался пройти по дороге на Нёвийи четверть или половину льё, потом, если ничего не увижу или не услышу, хотел вернуться спать и, спокойно, в постели, ждать событий.

Во многих домах окна еще были открыты и освещены, в том числе и в гостинице «Золотая рука».

На втором этаже несколько молодых горожан играли на бильярде; это были господа Кокийар, Жюстен, Жорж и Сусен. К ним присоединились двое приезжих, случайно оказавшихся в «Золотой руке»: г-н Тевенен из деревни Илет и г-н Делион из Монфокона.

Господин Тевенен заметил меня, узнал и окликнул, спросив, не хочу ли я поиграть с ними. Я поблагодарил, ответив, что иду по делу.

Я прошел под аркой и выбрался на площадь; здесь были освещены только два-три дома. Группы людей рассеялись: все разошлись по домам.

На улице Монахинь не мелькало ни огонька, кроме двух фонарей, что явно не могли осветить погруженную во тьму улицу. Темень, действительно, была непроглядная.

Я прошел всю улицу и остановился на верхней площадке, откуда мог окинуть взглядом весь город.

Верхний город, казалось, полностью уснул; в нижнем городе, особенно на главной площади, обнаруживалось какое-то движение. Вблизи гостиницы «Великий Монарх» можно было заметить мечущиеся взад и вперед факелы.

Я был поглощен этим зрелищем, когда мне почудилось, будто вдалеке слышится галоп лошади. Я лег на мостовую, приложив ухо к земле. Стук копыт — лошадь перешла с земляной дороги на мощенную камнем — стал более отчетливым. Я поднялся, уверенный, что приближается всадник. Более того, мне показалось, будто я слышу вдали шум движущейся кареты.

Неужели близится то обещанное накануне событие, что мы ждали целый день?

Я спрятался за угол стены и стал ждать. Стук копыт быстро приближался. Вскоре я различил на середине пустынной дороги верхового.

Подъехав к первым домам, всадник в нерешительности остановился.

Очевидно, он не знал, ехать ли ему дальше или стоять на месте. На миг у меня мелькнула мысль выйти из укрытия помочь всаднику сориентироваться, но, подумав, я решил, что тем самым ничего не узнаю. Поэтому я остался под двойным прикрытием ночной темноты и стены.

Всадник спешился и, ведя лошадь под уздцы, обошел подряд три-четыре дома; он стучал в двери или ставни, но ни один ставень, и ни одна дверь не отворились.

Наконец он громко забарабанил в четвертую дверь, и она распахнулась. Это был дом мелкого рантье по фамилии Журдан.

— В чем дело? Что за шум? — послышался голос.

— Простите, сударь, я действительно нахожусь в городе Варенне?

— И вы подняли меня с постели, чтобы задать подобный вопрос? Благодарю покорно! Вы что, издеваетесь?

— Извините, сударь, я нездешний, и мне необходимо знать, в Варенн ли я приехал.

— Вы на месте, сударь, и если приехали сюда на ночлег, то отправляйтесь спать и позвольте мне сделать то же самое. Спокойной ночи!

— Прошу прощения, сударь, я не ищу ночлега, мне нужно ехать дальше, — продолжал курьер с вежливой настойчивостью, что обнаруживала благовоспитанного человека. — Я только опережаю карету: ее лошадей должны сменить в Варенне.

— Так вот, сударь, я огорчен, что вынужден вам это сказать, но карета не сменит лошадей в Варенне, ибо здесь нет почтовой станции.

— Я это знаю, сударь.

— Тогда почему вы меня об этом спрашиваете?

— Потерпите немного, сударь, умоляю вас.

— Да иди же спать, Мартен, — послышался женский голос. — Ты что, не понимаешь? Это шутник, он тебя разыгрывает.

— Слышите, сударь, меня зовет жена, — сказал Журдан.

И он хотел закрыть дверь; но незнакомец, схватив его за руку, не дал этого сделать.

— Довольно, сударь! — вскричал рантье. — Что все это значит? Вы хотите применить силу?

— Да нет же, сударь, успокойтесь. Я лишь хочу задать вам один вопрос.

— Вы уже задали их мне добрый десяток.

— Теперь мне известно, что я нахожусь в Варенне, спасибо вам. Я знаю, вернее, знал, что в Варенне нет почтовой станции. Благодарю вас, что сначала вы соблаговолили согласиться ответить на вопрос, который я вам задал, а затем дать ответ на вопрос, которого я вам не задавал.

— Как? Разве вы не сказали мне, что обогнали карету и что лошадей ее должны менять в Варенне?

— Конечно, сказал, однако вы не дали мне договорить. Смена лошадей должна ждать эту карету между первыми домами города и Нёвийи. Поэтому я и хотел спросить, видели ли вы сменных лошадей?

— Тогда другое дело. С этого и следовало бы начать.

— Вы их видели?

— Кого?

— Лошадей.

— Нет, сударь, не видел.

— Но, значит, вы сами должны были бы сразу же сказать мне об этом! — с раздражением вскричал незнакомец.

— Как я мог вам сразу это сказать, если вы меня лишь сейчас об этом спрашиваете?

— Да гони ты его, Мартен, — снова раздался тот же женский голос. — Сам видишь, это розыгрыш.

— Слышите, сударь, — более громким голосом сказал рантье, — жена говорит, что вы меня разыгрываете.

— Увы, сударь, нет, это не шутка. Благодарю, вы можете закрыть дверь и отправиться к супруге.

— Ну и ну! Вы что, делаете мне одолжение? И на том спасибо!

И рассерженный Журдан захлопнул дверь.

— Как быть? — пробормотал незнакомец. — Придется ждать.

Ожиданию не суждено было длиться долго. Во время разговора — оба собеседника явно остались им недовольны — карета значительно приблизилась; можно было расслышать не только скрип колес, но и звон колокольчиков почтовых лошадей.

Курьер ждал, стоя посредине дороги.

XXVI. НОЧЬ НА 21 ИЮНЯ 1791 ГОДА.

Не прошло и пяти минут, как я стал различать какую-то темную массу, а впереди нее — искры, что высекали из булыжников подковы нескольких лошадей.

По мере ее приближения можно было разглядеть, что она состоит из двух экипажей. Первый был обыкновенный кабриолет; второй — громадная дорожная карета.

Заметив, что дорогу, держа в поводу коня, преграждает пешеход, форейтор первого экипажа, запряженного тройкой лошадей, крикнул «Берегись!» и щелкнул кнутом.

Но незнакомец поднял руку и властным голосом крикнул:

— Стойте! Мне надо поговорить с пассажирами второго экипажа.

— О Боже мой! — послышался из кабриолета женский голос. — Господин де Валори, что-нибудь случилось?

— Нет, мадам, простая задержка.

Потом, подойдя ко второму экипажу, он сказал:

— Простите, мы прибыли в Варенн, но смены лошадей здесь нет.

— Как? Неужели лошадей нет? — спросил тот же женский голос.

— Нет, мадам, и, признаться вам, меня это очень тревожит.

— Да проснитесь же вы, сударь! — с явным раздражением воскликнула женщина. — Разве вы не слышите, о чем говорит господин де Валори?

— А? О чем же он говорит? — послышался мужской голос.

— О том, что мы приехали в Варенн, но смены лошадей здесь нет.

— Пусть он все узнает.

— Четверть часа я лишь этим и занимаюсь. Четверть часа я напрасно стучусь в двери, зову, спрашиваю.

— Давайте выйдем, — предложил мужской голос, — и сами все разузнаем.

Дверца кареты распахнулась.

— Нет, — возразил женский голос, — разрешите пойти мне, позвольте это сделаю я.

И женщина, произнесшая эти слова, легко спрыгнула на землю.

— Мадам, мадам, разрешите мне пойти с вами, — попросил детский голос.

— Нет, Луи, — ответила дама, — оставайтесь в экипаже с папой. Я скоро вернусь. Дайте мне вашу руку, господин де Валори.

Курьер, держа в левой руке шляпу, почтительно подошел к даме и подал ей руку.

— Видите, как удачно, вот и дверь открывается, — сказала дама.

Но дверь, едва приоткрывшись, снова стала закрываться. Господин де Валори бросился вперед и, рискуя прищемить себе руку, ухватившись за дверь, резко потянул ее на себя. Она уступила этому неожиданному напору; за ней предстал мужчина лет пятидесяти — пятидесяти пяти, с подсвечником в руке; он был в шлафроке и ночном колпаке, в домашних туфлях на босу ногу. Это был тот самый г-н де Префонтен, о ком я уже упоминал; именно к нему в течение недели два или три раза заезжал г-н де Дампьер.

— Что вам угодно, сударь, и почему вы врываетесь в мой дом? — спросил изумленный старый кавалер.

— Сударь, мы не знаем Варенна, — ответил курьер. — Мы едем в Стене. Не будете ли вы столь добры указать дорогу, по которой нам следует ехать?

— Но, оказав вам эту услугу, не подвергну ли я себя опасности?

— Даже если вам придется рисковать, — возразил г-н де Валори, — вы, надеюсь, без колебаний окажете эту услугу женщине, попавшей в трудное положение.

— Сударь, женщина за вашей спиной не просто женщина, — ответил дворянин и прошептал: — Это королева!

Господин де Валори попытался это опровергнуть. Однако королева — легко догадаться, что то действительно была она, — взяла его за руку.

— Не будем терять времени на споры, — попросила она. — Передайте только королю, что нас узнали.

Услышав эти слова, два других молодых человека, одетые в те же костюмы, что и курьер, — то есть в светло-желтый камзол, лосины, сапоги с отворотами, бархатный картуз, — и вооруженные охотничьими ножами, живо спрыгнули с козел берлины.

— Государь, королева просит передать вашему величеству, что она опознана, — обратился г-н де Валори к королю.

— Кем? — спросил король.

— Каким-то учтивым, хотя и очень робким стариком. Мне показалось, что он дворянин.

— Пригласите его побеседовать со мной, — попросил король.

Господин де Валори передал приглашение дворянину.

Тот подошел к карете, обнаруживая признаки сильного волнения. Королева шла за ним; ее лицо было освещено свечой, которую держал старик, и выражало крайнее презрение.

Волонтер девяносто второго года

— Ваше имя, сударь? — осведомился король, прямо приступая к делу.

— Де Префонтен, — немного помедлив, ответил тот, к кому был обращен вопрос.

— Кто вы?

— Майор кавалерии, государь, и кавалер королевского и военного ордена Святого Людовика.

— В вашем двойном качестве майора и кавалера ордена Святого Людовика вы дважды присягали мне в верности, — сказал король. — Поэтому ваш долг помочь мне в затруднительном положении, в каком я теперь нахожусь.

Майор что-то пролепетал в ответ; королева с раздражением топнула ногой.

— Довольно, государь! — воскликнула она. — Разве вы не понимаете, что этот господин трусит.

Король сделал вид, будто не расслышал ее.

— Сударь, — продолжал он, — вы слышали, что гусары и сменные лошади ждут денег, которые должны провезти через Варенн?

— Да, государь, — ответил г-н де Префонтен.

— Где эти гусары? И где эти лошади?

— В нижнем городе, государь.

— А офицеры?

— Они расположились в гостинице «Великий Монарх».

— Сударь, благодарю вас, — сказал король. — Сейчас ступайте к себе, вас никто не видел и не слышал, и посему ничего с вами не случится.

Майор воспользовался дозволением и удалился, отвесив королю глубокий поклон.

— Господа, — обратился король к двум молодым людям, что слезли с козел, — займите ваши места. Вы, господин де Валори, садитесь на коня — и вперед, в гостиницу «Великий Монарх»! Как вы слышали, наш эскорт там.

Молодые люди поднялись на козлы, а г-н де Валори вскочил в седло.

Король и королева сели в карету; один из форейторов дверцу закрыл.

Потом он тоже уселся на лошадь.

— Форейтор! В гостиницу «Великий Монарх»! — в один голос приказали три молодых человека.

Форейторы уже занесли над лошадьми кнуты, но в эту минуту, словно из-под земли, возник покрытый пылью человек на взмыленном коне; преградив им дорогу, он властным тоном крикнул:

— Стойте, форейторы! Вы везете короля!

Я вскрикнул от удивления, узнав голос г-на Друэ. Форейторы, тронувшие лошадей с места, остановились как вкопанные.

Вероятно, королева сочла, что наступила решающая минута.

— Не молчите, приказывайте! — обратилась она к королю.

Король высунул голову из окна каретной дверцы.

— Кто вы такой, сударь, чтобы отдавать здесь приказы? — спросил он.

— Простой гражданин, государь, — ответил г-н Друэ, привстав на стременах и подняв руку. — Но говорю я от имени нации и представляю закон.

Господин Друэ показался мне гигантом, трехметровым великаном.

— Форейторы, в гостиницу «Великий Монарх»! — распорядился король. — Это мой приказ.

— В «Великий Монарх»! — вскричали трое молодых людей. — Таков приказ короля.

— Форейторы, ни с места! — загораживая дорогу, повторил г-н Друэ. — Вы хорошо меня знаете и привыкли исполнять мои приказания. Я Жан Батист Друэ, содержатель почты в Сент-Мену.

Господин де Валори понял, что форейторы совершенно озадачены: один человек задержал десятерых. Необходимо разделаться с этим человеком, решил он, и, выхватив из ножен охотничий нож, бросился на Друэ.

Но в эту секунду я выскочил из укрытия и повис на поводьях его коня.

Испуганный конь взвился на дыбы и сбросил всадника.

Господин Друэ узнал меня.

— Эй, Рене! — крикнул он. — Следуй за мной!

И, вонзив шпоры в бока своего коня, казалось, провалился под землю: с такой скоростью он помчался вниз по улице Монахинь.

— Я здесь, господин Друэ, здесь! — крикнул я и побежал следом за ним.

Господин Друэ, скача на своем коне во весь опор, спустился по улице Монахинь, молнией пронесся по площади Латри, нырнул под арку, почти сразу вынырнул по ту сторону у стены гостиницы «Золотая рука» и оказался перед лицом другого всадника: тот, обогнув угол Новой улицы, сломя голову прискакал сюда по улице Басс-Кур.

— Это ты, Друэ? — спросил всадник, примчавшийся с Новой улицы.

— Гийом? — крикнул Друэ.

— Да, да, — одновременно произнесли оба молодых человека.

Они соскочили с коней и через большие ворота загнали их во двор гостиницы. Потом, так как у окна столпились игроки в бильярд, привлеченные шумом, Друэ крикнул:

— Эй, вы там, тревога! Король и королевская семья спасаются бегством… Они будут проезжать в двух экипажах, надо их задержать. Тревога! Разбудите господина Coca, собирайте людей. Мы с Гийомом идем перегораживать мост.

Тут подоспел и я; кинувшись к двери дома прокурора коммуны, я изо всей силы барабанил по ней кулаками и во все горло вопил: «На помощь!».

Друэ и г-н Гийом исчезли в Новой улице. При въезде на мост им встретилась повозка, груженная мебелью.

— Чья повозка? — громко спросил Друэ.

— Моя, — ответил возница.

— А, это вы, Ренье, — сказал Гийом. — Я знаю, вы настоящий патриот. Надо развернуть повозку поперек моста, не жалея вашей мебели, и помешать проехать королю.

— Королю?!

— Да, королю… Он бежит за границу и хочет добраться до площади Великого Монарха, где его ждут гусары.

— Я видел их, — добавил Гийом.

— Я тоже, — подтвердил Ренье.

— Тогда за дело! — вскричали молодые люди.

— За дело! — повторил владелец мебели.

Соединив усилия, они опрокинули повозку, перегородив мост.

Завершив эту операцию, они стали ждать и услышали подобный грому грохот двух экипажей, спускавшихся вниз по улице Монахинь; в городе повсюду раздавался зловещий, угрожающий призыв: «На помощь!».

Вот что произошло на проезжей дороге после того, как мы, г-н Друэ и я, оставили там оба экипажа, — так, по крайней мере, рассказал г-н де Префонтен (закрыв дверь, он раскрыл окно и поэтому все видел и слышал).

Господин де Валори, падая с седла, не выпустил поводья своего коня, и, поскольку упал он не на мостовую, сразу поднялся, отделавшись только легкими ушибами. Тотчас снова вскочив в седло, он поднял хлыст и угрожающе двинулся на форейторов.

— Вы что, мерзавцы, приказа не слышали? — вскричал он.

— Слышали, — ответили форейторы. — А вы разве не слышали другого приказа?

— Чей еще?

— Господина Друэ: он запретил нам трогаться с места.

— Вы смеете ссылаться на Друэ, когда здесь приказывает король!

— Наш король — это господин Друэ. Ведь он говорил от имени нации.

— Давайте прикончим этих мошенников, — с козел предложил один из молодых людей, — и сами поведем карету.

— Господа, господа, успокойтесь! — попросила королева, понимая, что может пролиться кровь.

Потом, обратившись к форейторам, самым ласковым голосом сказала:

— Господа, я не приказываю, а прошу. Каждый из вас получит по пятьдесят луидоров, если мы доберемся до «Великого Монарха».

То ли испугавшись охотничьих ножей трех молодых людей, то ли вняв просьбе королевы, форейторы, наконец, погнали лошадей.

Но было потеряно десять минут, а г-н Друэ, как мы знаем, использовал это время.

Форейторы спустились очень быстро, но не могли проехать под аркой так, чтобы молодые люди на козлах не разбили себе лбы, поэтому, обогнув церковь, они решили двинуться дальше по улице Басс-Кур. Но, совершая объезд, были вынуждены замедлить бег лошадей.

Мы уже писали, что кабриолет ехал впереди берлины; но как только он свернул с площади за угол, двое мужчин схватили лошадей под уздцы. Это были старший из братьев Леблан и г-н Тевенен из Илета.

В этом экипаже ехали две женщины — фрейлины королевы г-жа Брюнье и г-жа де Нёвиль.

— Что вам угодно, господа? — воскликнули они.

В эту минуту к кабриолету подошел человек; это был прокурор коммуны г-н Сос — его разбудили и сообщили обо всем, — облачившийся в парадное платье и решивший до конца исполнить свой долг.

— Извините, сударыни, у вас, конечно, есть паспорта? — спросил он.

— Паспорта находятся не у нас, — ответила г-жа де Нёвиль, — они у особ в другом экипаже.

Поскольку кабриолет встал, берлине тоже пришлось остановиться.

Вокруг нее скопилась уже весьма значительная толпа, но среди людей не было Друэ и Гийома, перегораживавших мост; скоро они должны были появиться вместе с хозяином мебели, использованной для постройки баррикады. Четверо людей — это были наши бильярдисты Кокийар, Жюстен, Жорж Сусен и Делион — пришли с ружьями. Пятым присоединился к ним Бийо, прибежавший на призыв о помощи; шестым оказался Беллэ: он успел выбежать из дома и был так же возбужден, как и другие патриоты.

Я же вдруг почувствовал, что меня цепко удерживает чья-то рука, и услышал, как Софи шепчет мне на ухо:

— Ради любви ко мне, Рене, пусть действуют другие, не вмешивайтесь в это дело.

Если бы г-н Друэ был сейчас здесь и потребовал у меня помощи, я уверен, его призыв заглушил бы просьбу Софи, но Друэ на площади не было; значит, там, где Друэ находился, он не подвергался опасности. Я остался стоять на углу улочки рядом с Софи, державшей меня за руку.

Окно метра Жербо отворилось, и мы услышали, как он поинтересовался, что случилось. По всей улице настежь распахивались двери и окна. Крики «На помощь!» подняли с постели всех, кто их слышал.

Тем временем г-н Сос подошел к берлине и, сделав вид, будто не знает титулов пассажиров, спросил:

— Кто вы?

— Я баронесса Корф, — ответила г-жа де Турзель, гувернантка дофина.

— Куда вы следуете?

— Я направляюсь во Франкфурт с двумя моими детьми, двумя сестрами, моим управляющим и двумя горничными, которые едут в первом экипаже.

— Позвольте заметить госпоже баронессе, что она сбилась с дороги, хотя суть дела не в этом, — сказал Сос. — У вас, конечно, есть паспорт?

Госпожа де Турзель достала из кармана паспорт и протянула его прокурору коммуны. Паспорт был исправный, потому что в самом деле принадлежал г-же Корф, а достал его королеве г-н Ферзен.

Господин Сос принял паспорт, поданный ему мнимой г-жой Корф, взял у одного из зевак, стоявших на площади, фонарь и, осветив им лица путников, узнал короля.

Король, несомненно, уязвленный такой бесцеремонностью, попытался слабо возражать.

— Кто вы такой, сударь? — спросил он представителя власти. — Какова ваша должность? Вы национальный гвардеец?

— Я прокурор коммуны, — ответил Сос.

Король, либо исчерпав последние силы своими несколькими словами, либо сочтя ответ вполне достаточным, замолчал.

Прокурор коммуны бросил взгляд на паспорт, и, обращаясь на этот раз не к королю, а к мнимой г-же Корф, сказал:

— Сударыня, теперь слишком поздний час, чтобы визировать паспорт, а, с другой стороны, мой долг состоит в том, чтобы не позволить вам ехать дальше.

В разговор вмешалась королева.

— Это почему же, сударь? — спросила она властным тоном.

— Потому, что вы сильно рискуете по причине распространяющихся сейчас слухов.

— Что это за слухи?

— Говорят, будто король и его семья бежали, — пояснил Сос, пристально смотря на королеву.

Пассажиры замолчали; королева откинулась назад, словно хотела укрыться в темной глубине кареты.

Об этом событии другие поведают с более выразительными подробностями и той поэтичностью, какую они сочтут достойной его августейших участников, о чьих горестях будут повествовать; но я, свидетель, все видевший своими глазами и слышавший собственными ушами, могу сказать только одно: это событие — в каждом его слове, в каждой его детали — разыгрывалось так, как написано здесь.

Тем временем в зале гостиницы «Золотая рука» при свете двух свечей внимательно изучали паспорт. Кто-то из членов муниципалитета заметил, что он действителен, ибо подписан королем и министром иностранных дел.

— Правильно, — согласился г-н Друэ, который пришел на заседание вместе с Гийомом и гражданином Ренье, — но на нем нет подписи председателя Национального собрания:

— Ну и что! При чем тут председатель Национального собрания? — возразил кто-то.

— Она необходима! — воскликнул Друэ. — Сейчас, когда Франция стала нацией и выбрала депутатов, призванных представлять ее права, истинным королем Франции является тот, кто на Марсовом поле сидел на столь же почетном месте, что и король, и человек этот не просто равен королю, он выше его.

Все замолчали: ни у кого не нашлось аргументов против этой неумолимой логики.

Итак, великий, в течение семи веков дебатировавшийся социальный вопрос: «Есть ли во Франции власть, превосходящая королевскую?», был смело разрешен в зале гостиницы городка, затерянного на границе Аргоннского леса.

Друэ сразу направился к карете; во всех крупных событиях находится выдающийся человек, принимающий на себя командование, а значит, и ответственность.

— Сударыня, — обратился он к королеве, но не к г-же де Турзель, — если вы в самом деле госпожа Корф, значит, вы шведка, иностранка. Почему же вы пользуетесь таким влиянием, что в Сент-Мену вас сопровождает один отряд драгун, в Клермоне — другой, наконец, почему в Пон-де-Сом-Веле ваш эскорт составляет один отряд гусар, в Варенне — другой?

Потом я прочитал в «Мемуарах» Вебера, камердинера королевы, будто в тот момент г-н Друэ поднял руку на ее королевское величество.

Я, повторяю, присутствовал на месте, видел все собственными глазами и могу сообщить, что произошло на самом деле. Чтобы положить конец этому утомительному разговору, г-н Друэ — он опасался, как бы прокурор коммуны, человек честный, но способный оказаться не на высоте положения, не дрогнул, — протянул руку внутрь кареты, предлагая королеве помощь, и сказал:

— Будьте столь добры, сударыня, выйдите из кареты.

Ведь прокурор коммуны действительно совсем растерялся.

Приободренный приглашением, сделанным г-ном Друэ королеве, он, заслышав первые раскаты набата, зазвучавшего в городе, приблизился к дверце кареты, от которой ненадолго отходил в сторону, чтобы уступить место г-ну Друэ, и, сняв шляпу, смиренно сказал:

— Муниципальный совет сейчас собрался, чтобы выяснить, сможете ли вы продолжить путь. Но прошел слух, верен он или нет, значения не имеет, что нам выпала честь принимать в стенах нашего города короля с его августейшим семейством. Посему я нижайше прошу вас, кто бы вы ни были, в ожидании итогов обсуждения, согласиться пройти ко мне в дом, в безопасное место. Как вы слышите, уже ударили в набат, хотя мы этого не хотели. К толпе горожан скоро присоединятся жители окрестных деревень, и, наверное, король, если действительно я имею честь с ним говорить, может подвергнуться оскорблениям; мы будем не в силах помешать этому, что повергнет нас в скорбь.

Средств оказать сопротивление больше не осталось; в нижнем городе явно не знали, что происходило в верхнем; помощь не подходила, и было похоже, что не подойдет. У трех молодых людей, одетых в ливреи, никакого оружия, кроме охотничьих ножей, не было, и они не могли вступить в схватку с тремя десятками мужчин, вооруженных ружьями. Воздух дрожал от вызывавшего содрогание в сердцах гула набата. Подав пример своей семье, король вышел из кареты.

До сих пор Людовик XVI стоит у меня перед глазами; я изумился, увидев короля в подобном наряде: его составляли серый суконный сюртук, атласный жилет, серые штаны и чулки, башмаки с пряжками и маленькая треуголка. Вылезая из кареты, он ударился лбом о верх рамы, и с его головы упала шляпа; волосы его были заплетены в косу и задраны на затылок, их удерживал гребень из слоновой кости. Одним словом, весь его облик соответствовал должности камердинера, как он и значился в паспорте баронессы Корф. Я поднял шляпу и подал ее королю.

Вслед за ним вышла королева, велев выйти принцессе и юному дофину, переодетому девочкой; далее последовали мадам Елизавета и г-жа де Турзель.

Сос настежь распахнул двери своей лавки и, обнажив голову, рассыпался в любезностях перед королем, упорно называя его «ваше величество», тогда как Людовик XVI упрямо твердил, что зовут его г-н Дюран. У королевы не хватило мужества выдержать этот унизительный спектакль.

— Довольно! — воскликнула она. — Если сей господин ваш король, то я ваша королева, и обходитесь с нами с тем уважением, какое нам должно оказывать.

Услышав эти слова, король тоже устыдился и, горделиво выпрямившись, объявил:

— Ну что ж! Да, я король, со мной королева и мои дети.

Однако король, выглядевший заурядно даже в королевской мантии, утратил еще какую-то долю своего достоинства в этом злосчастном лакейском наряде и словами «Я король» вызвал столь же большое изумление, сколь велика была жалость, которую он вызывал, твердя: «Я не король».

И это внезапное озарение чуть было не спасло его; правда, незадачливый во всем, он плохо выбрал место в бакалейной лавке для произнесения следующих величественных слов:

— Я, окруженный в столице кинжалами и штыками, приехал в провинцию искать среди моих верных подданных свободы и покоя, чем все вы наслаждаетесь здесь. Мы, моя семья и я, больше не могли оставаться в Париже, не рискуя жизнью.

И, раскинув руки, он заключил в объятия бедного г-на Coca, совершенно растерявшегося от такой чести.

В ту минуту, когда король прижимал к сердцу прокурора коммуны, со стороны площади Латри, откуда никто не ожидал его услышать, раздался громкий топот копыт.

Король понял, что подоспела помощь; но патриоты усмотрели в этом угрозу, и г-н Друэ возвысив голос, приказал:

— Проводите короля на второй этаж.

Сос поспешил исполнить распоряжение; король безропотно поднялся на второй этаж.

Едва дверь в комнату, расположенную в задней части дома, закрылась, со стороны площади Латри, при выезде с улицы Басс-Кур, донесся громкий шум.

Множество голосов скандировали:

— Король! Король!

Ответом им был один голос:

— Если хотите освободить короля, получите его мертвецом!

Узнав голос г-на Друэ и решив, что ему может понадобиться моя помощь, я побежал в его сторону. В те минуты, пока я пробивался к нему сквозь толпу, шли переговоры сторон; г-н Друэ и его друзья вели спор, сжимая в руках ружья, гусарские офицеры — взявшись за рукоятки сабель.

Между офицерами я заметил г-на де Мальми; он сидел верхом на коне и, подобно им, был с ног до головы покрыт пылью. Похоже, он служил гусарам проводником.

XXVII. ЧТО ПРОИСХОДИЛО В ПАРИЖЕ ПЕРЕД ОТЪЕЗДОМ.

Мой рассказ был бы неполным, если бы я не проследил путь королевского семейства от дворца Тюильри до верхней площадки улицы Монахинь, где оно предстало перед нами, и если бы я не сказал, в силу какого стечения обстоятельств появился неожиданно г-н Друэ, изменивший ход событий и нанесший трону Бурбонов страшный удар, который привел не только к падению короны, но и к тому, что Людовик XVI лишился головы.

Мы уже писали, что умирающий Мирабо в своей гордыне не видел другой возможности спасти монархию, лишившуюся его поддержки, кроме бегства королевской семьи. С того времени Людовика XVI преследовала единственная мысль: покинуть Париж, Францию, бежать за границу.

Одно странное обстоятельство — одна из тех материальных оказывающих огромное влияние на человеческие судьбы причин, которые, к нашему великому сожалению, историки не исследуют достаточно глубоко, ибо эти причины представляют собой образную сторону Провидения, — способствовало тому, что в мозгу короля пустила ростки и созрела мысль о бегстве.

Сей материальной причиной стал прекрасный портрет Карла I, написанный Ван-Дейком (сегодня его можно видеть в галерее Лувра).

История портрета — это целый роман (действие его происходит в Англии и во Франции одновременно), затрагивающий Стюартов и Бурбонов, напоминает об окне Уайтхолла и площади Революции. Вряд ли найдется любитель живописи, кто не видел или не помнит этого великолепного портрета, изображающего Карла I в костюме наездника: длинноволосый король в широкополой фетровой шляпе грустным взглядом вопрошающе взирает на море, словно в то время, когда портрет был исполнен, то есть за семь лет до его казни на эшафоте, Карл I, в предчувствии страшной катастрофы, уже смотрел на берег Франции и как бы просил у нее убежища.

За спиной короля виден конь — его держит юный белокурый паж, разделяющий, похоже, мучительную тревогу своего повелителя. Этого пажа звали Барри.

Когда при дворе Людовика XV решили, что вместо его гарема в Оленьем парке королю следует дать одну-единственную любовницу; когда врач Людовика XV, знаменитый Кенэ, еще не сказал ему, что речь идет не о том, чтобы остепениться, а о том, чтобы уйти на покой; когда, наконец, серьезно возник вопрос склонить Людовика XV к разгону парламента, — г-ну де Ришелье, большому знатоку любовной политики, поручили подыскать женщину, которая сумела бы заставить самого забывчивого короля на свете даже не вспоминать о несчастной маркизе де Помпадур.

Господин де Ришелье устремил взор отнюдь не на ряды дочерей, сестер, жен принцев, графов и маркизов: со времен трех девиц де Нель довольно часто Людовик XV опробовал это сословие общества, чтобы надеяться найти в нем нечто новенькое, но гризетки были для него, если и не вполне, то хотя бы отчасти, в новинку.

Господин де Ришелье вытянул руку и «выловил» мадемуазель Ланж Вобернье, более известную под именем г-жи Дюбарри.

Правда, прежде чем отдать королю подобную особу, как тогда выражались, нужно было подыскать какого-нибудь плута из хорошей семьи, чтобы он передал ей свой титул. Претендентов оказалось в избытке, но предпочтение отдали г-ну графу Гийому дю Барри, и, женившись на мадемуазель Ланж Вобернье, он дал ей возможность быть представленной ко двору.

Именно тогда, пытаясь сделать гения пособником разврата, г-ну де Ришелье пришла мысль купить в Англии этот чудесный портрет работы Ван-Дейка и преподнести в дар г-же графине Дюбарри под тем малоправдоподобным предлогом, будто паж, держащий под уздцы королевского коня и носящий имя Барри, был предком ее супруга. Госпожа Дюбарри приняла картину, не сознавая ее истинной ценности. Графиню заставили запомнить то, что она должна говорить по поводу этого портрета; Дюбарри велела повесить его в мансардах Версальского дворца, где она проживала, прямо напротив канапе, на котором Людовик XV любил сидеть с нею.

В первый же день Людовик XV, оказавшись перед портретом, недавно доставленным из Англии, спросил куртизанку, кто этот человек с печальным и благородным взором, с задумчивым и озабоченным чем-то челом.

— Это портрет человека, потерявшего голову из-за того, что он, как и ты, не посмел разогнать свой парламент. Ты понял, Франция? — спросила г-жа Дюбарри.

Но король никак не мог набраться решительности в отношении собственного парламента, и тогда она подвела его к портрету, воскликнув:

— Франция, береги свою голову!

И под влиянием этой странной тайной советчицы парламент разогнали.

Людовик XV умер; г-жу Дюбарри прогнали; портрет спустили с мансарды и, учитывая его художественную ценность, повесили в апартаментах молодого короля Людовика XVI (он прекрасно говорил по-английски и в основном читал историю Англии, а не других стран), и в созерцании этого портрета он нашел серьезную пищу для раздумий.

Карл I был казнен за то, что поднял меч на свой народ. Но разве поддерживать переписку с эмигрантами и лелеять мысль призвать во Францию австрийцев не означало поднимать меч против собственного народа?

Пятого и шестого октября или, точнее, после этих дней, король, привезенный народом из Версаля в Тюильри, нашел покои, где целый век никто не жил (в них почти не было мебели). Он повелел забрать обстановку из Версаля и доставить в Париж.

Однако, войдя в спальню, Людовик XVI обнаружил портрет Карла I, повешенный напротив королевского ложа во исполнение отданного им же самим приказа. Это показалось ему предупреждением Неба. Каждый день портрет словно нашептывал: «Бурбон, не забывай о Стюарте!».

Ведь последним словом Карла I на эшафоте было «Remember!»[8].

Итак, Людовик XVI не забывал обо всем и даже слишком хорошо помнил. Он читал Юма, что мы уже отмечали, и историк говорил ему то же, что куртизанка твердила Людовику XV: «Перед тобой король, которому отрубили голову за то, что он уступил своему парламенту».

Людовик XVI, в отличие от Карла I, не хотел уступать своему парламенту, но и не желал, подобно Людовику XV, бороться с ним. Он выбрал среднее решение — бежать. Совет Мирабо лишь напоминал о примере Карла I.

Одно событие, кажется, возвестило, что время тому пришло. Мы уже называли эту дату: 18 апреля 1791.

Восемнадцатого апреля, в пасхальный понедельник, король изъявил желание отправиться в Сен-Клу.

Король, королева, епископы, прислуга уже заполнили кареты, в которых им предстояло совершить небольшую прогулку в два льё, однако народ не дал им выехать из Тюильри. Король настаивал на своем; тогда на церкви святого Рока ударили в набат.

Высунувшись из кареты, Людовик XVI услышал, как тысячи глоток орут:

— Король хочет бежать! Нет, нет, нет!

— Я слишком вас люблю, чтобы покинуть вас, — возразил король.

— И мы, мы тоже любим вас, — хором отвечали собравшиеся, — но только вас!

Королева, обделенная такой любовью Франции к своему суверену, плакала, топала ногами, но была вынуждена вернуться в Тюильри.

Итак, король оказался пленником; сомнений на сей счет быть не могло. Но узнику дозволено бегство. С того времени король и начал готовить побег.

Вместе с королем, желавшим бежать из Франции, две партии страстно желали, чтобы он ее покинул: роялистская, потому что, вырвавшись на свободу, король мог бы возвратиться во Францию вместе с чужеземцами; республиканская — потому что в этом случае ей не нужно было казнить короля, чтобы добиться провозглашения республики.

Совсем скоро мы увидим, что те, кто арестовал короля, принадлежали к третьей партии — конституционалистам.

Приняв решение, нужно было его осуществить. Великой вдохновительницей этого замысла являлась королева; принцессы из австрийского дома — Мария Медичи, Анна Австрийская, Мария Антуанетта, Мария Луиза — всегда были злыми гениями королей Франции.

Король мог бы уехать один, и в любом здравом уме прежде всего должна была возникнуть подобная мысль; в этом случае в путь он отправился бы верхом.

Ему, страстному охотнику, отличному наезднику, не составило бы большого труда, переодевшись курьером, добраться до любого достаточно сильного отряда охраны, и тот проводил бы его до границы.

Но в ночь с пятого на шестое октября, эту страшную ночь, королева, охваченная ужасом, заставила Людовика XVI поклясться, что если он когда-нибудь покинет Францию, то лишь вместе с ней и детьми. Добрый муж и хороший отец, хотя плохой король, Людовик XVI очень хотел совершить клятвопреступление по отношению к Франции, но не в отношении собственной семьи. Поэтому решили бежать все вместе: король, королева, дети Франции.

Это означало вдвое, втрое, вчетверо усугубить трудности, сделать план почти невыполнимым. Все интриги королева взяла на себя. Кстати, она пользовалась поддержкой иностранных государей.

Выражение «иностранные государи» вынуждает нас сделать короткое отступление.

Мы всегда будем стремиться сохранять в этом долгом повествовании беспристрастность, постоянно вызывающую у нас желание привести наших читателей, невзирая на различие их мнений, к нашей точке зрения, но, после того как мы выразили мнение народа, посмотрим на события с точки зрения монархии.

Те, кого мы, французские граждане, называем чужеземцами, а следовательно, врагами, для короля Франции никогда не были врагами и еще меньше были чужеземцами.

Короли Франции, действительно, вместо того чтобы брать в жены француженок, постоянно женились либо на принцессах австрийских, немецких, испанских, итальянских, либо, на худой конец, савойских.

Отец Людовика XVI был женат на саксонке; значит, по крови король являлся французом лишь наполовину. Сам Людовик XVI женился на принцессе лотарингско-австрийского происхождения.

Спрашивается, кто же правил Францией? Человек, в ком текла всего четверть французской крови, — вот кто; остальные три четверти составляла кровь саксонская, лотарингская, австрийская.

Поэтому, когда Людовик XVI открыто начал борьбу против Франции, именно его народ стал для него чужим, то есть врагом.

И наоборот, другом короля был чужеземец, его родственником был враг Франции. Император Австрии, будь то Леопольд или Иосиф II — его шурин; король Неаполитанский — племянник, король Испании — кузен; наконец, все короли Европы — в большей или меньшей степени его родственники.

Если Людовик XVI имеет несчастье ссориться с собственным народом и боится его, к кому он обратится? К своим августейшим родственникам. Они — друзья короля Франции, но враги французского народа.

Адвокат, который 18 января 1793 года имел бы смелость изложить с судебной кафедры эту столь простую теорию, понятную самому заурядному уму, наверное, спас бы короля.

Мы живем в век оценок. Особенно примечательным делает наш век потребность знать истину, чистую, ясную, прозрачную, освобожденную от всяких вымыслов; история — это апелляционный суд для всех — кордельера Дантона, якобинца Робеспьера и короля Людовика XVI. Так вот, разве не справедливо, что, говоря о каждом из них, мы принимаем во внимание сословие, из которого он вышел, среду, в какой был воспитан, сферы, где действовал? Пусть не мерят одной и той же мерой тех, чьими наставниками были Вольтер и Руссо, и человека, кого воспитывал г-н де Ла Вогийон, и, следовательно, пусть судят Дантона с точки зрения естественных законов природы, Робеспьера — с точки зрения законодательных норм, Людовика XVI — с точки зрения интересов монархии.

Поэтому, с точки зрения монархии, Людовик XVI считал себя в полном праве бежать. Правда, с точки зрения нации, Друэ считал себя в полном праве его арестовать.

Кстати, его друзья, а наши враги, всячески поощряли несчастного короля.

Екатерина II, Екатерина Великая, как писал Дидро; Северная Семирамида, как писал Вольтер; эта немецкая Мессалина, как ее назовет и уже назвала история, — разве Екатерина II, палач Польши, не писала Марии Антуанетте:

«Короли обязаны идти своим путем, не обращая внимания на вопли народа, подобно тому как гиена идет своей дорогой, не обращая внимания на лай собак».

Разве еще с 1783 года король Пруссии не предлагал брату своему Людовику XVI сто тысяч солдат и предоставил их в 1792 году? Мне самому выпала честь сражаться с ними в качестве волонтёра.

Разве Густав III, этот шведский королишка, который, подражая Карлу XII, позволил разбить себя царице Екатерине II, как тот позволил это царю Петру I, и нашел средство перенести на трон Густава Адольфа пороки дома Валуа, — не предлагал королеве подождать ее в Ахене под предлогом пребывания на водах и протянуть ей через границу руку помощи?

И кроме того, разве швед Ферзен — друг, чья преданность королеве, как поговаривали, заходила дальше дружбы, — не был во Франции рядом с Марией Антуанеттой, торопя и подталкивая ее, не взял на себя труд заказать постройку карет и даже послужить кучером, чтобы вывезти королеву из Парижа?

Королева, кстати, была гораздо больше короля заинтересована в том, чтобы покинуть Францию.

Вслушайтесь в тот крик 18 апреля 1791 года, в коем выразилась воля всего народа: «Мы тоже, государь, любим вас, но только вас».

Ведь королеву — в тот день, когда дофиной она появилась на балконе ратуши, она видела у своих ног двести тысяч влюбленных в нее — теперь не только разлюбили, но и возненавидели; в 1789 году ее прозвали «Госпожа Дефицит», в 1792 году прозовут «Госпожа Вето».

Королеву ненавидели все: конституционалисты, республиканцы и эмигранты. Она знала, что граф д’Артуа и граф Прованский ни много ни мало хотят низложить короля, назначить регента, а ее выслать в Австрию или, что гораздо хуже, заточить в монастырь.

Какую только грязь не лили на нее по поводу г-жи де Ламбаль и г-на Артюра де Диллона, г-жи де Полиньяк и г-на де Куаньи! Она попала в такую скверную историю с г-ном де Роганом, историю с ожерельем, что ей, несчастной женщине, было позволено хитрить; не важно, была она виновна или даже невиновна.

Вот почему в январе 1791 года было решено бежать. В феврале король писал г-ну де Буйе:

«Я должен сообщить вам предложения г-на де Мирабо; нашим посредником будет граф де Ламарк», — и прибавлял: «Пусть эти люди недостойны уважения, но я щедро заплачу Мирабо, и, полагаю, он сможет мне помочь».

«Оплатите золотом измену Мирабо, — отвечал г-н де Буйе. — Он ловкий негодяй и может из алчности исправить то, что натворил из мести, но не доверяйте Лафайету, этот восторженный прожектёр, опьяненный успехами политика, наверное, способен стать главой партии, хотя неспособен быть опорой монархии».

Заметьте, что г-н де Буйе был кузеном Лафайета, но, как видим, родство не лишало его проницательности.

В конце апреля король снова писал г-ну де Буйе:

«Очень скоро я уеду со всей своей семьей в одной карете и уже тайно велел построить ее для этой цели».

«Вместо этой специально построенной берлины, что обязательно будет привлекать внимание, — отвечал г-н де Буйе, — по-моему, Вашему Величеству благоразумнее было бы воспользоваться двумя английскими дилижансами».

В то время английские дилижансы использовались в качестве почтовых карет. Совет был хорош, но королева не позволила Людовику XVI им воспользоваться. Она не хотела расставаться с ним, а самое главное, не желала разлучаться с детьми.

Далее г-н де Буйе писал:

«Особенно постарайтесь, государь, чтобы рядом с Вами был человек умный и сильный, способный быстро принимать решения и выполнять их, способный помочь Вашему Величеству советом в тех опасностях, что могут возникнуть в подобном путешествии. Если Вашему Величеству неизвестно, где найти такого человека, то я его указываю: это маркиз д’Агу, майор французской гвардии».

Король принял этот совет. Позже мы узнаем, почему г-на д’Агу не оказалось в Варенне.

В третьем письме король отдал г-ну де Буйе приказ подготовить смены лошадей на пути из Шалона в Монмеди; его замысел состоял в том, чтобы обогнуть Реймс, где он короновался и потому мог быть легко опознан, и двигаться через Варенн.

Господин де Буйе ответил, что король может, проезжая через Реймс, задернуть шторы кареты и что он с трудом понимает, почему его величество упорствует в своем первоначальном намерении. В двух пунктах вареннской дороги нет почтовых станций, и туда нужно будет пригонять лошадей. Кроме того, войска редко появляются на этой дороге, идущей в объезд; придется располагать там специальные отряды, и те могут вызвать подозрения.

Король был непреклонен. Он послал г-ну де Буйе миллион франков ассигнатами, чтобы возместить расходы, которых потребует передвижение войск и закупка фуража, и приказал ему отправить умного и смелого офицера провести разведку дороги, ведущей, минуя Варенн, из Шалона в Монмеди.

Получив столь решительный приказ, г-н де Буйе будет вынужден лишь исполнять его. 10 июня он выслал на разведку дороги г-на де Гогела́; для этого поручения требовался смелый и умный офицер, каким и был г-н де Гогела́.

Под командованием г-на де Буйе находились войска, расположенные в Лотарингии, Эльзасе, Франш-Конте и Шампани. Под его началом была и часть границы, простиравшаяся от Марны до Мёзы. Девяносто батальонов и сто четыре эскадрона подчинялись его приказам. Правда, ему необходимо было отобрать людей, удалить из частей как можно больше французов, то есть патриотов, и прибегнуть к услугам иностранцев.

В назначенный день войска выступили в поход.

Поэтому мы и видели, что артиллерийский обоз из шестнадцати пушек двинулся на Монмеди; немецкий королевский полк пошел по дороге на Стене; один гусарский эскадрон пришел в Дён, а другой — в Варенн, тогда как отдельный отряд в пятьдесят человек под командованием г-на де Шуазёля выдвинулся в Пон-де-Сом-Вель, где король и встретился с этим авангардом. Потом в Сент-Мену прибудет отряд драгун под командованием г-на Дандуана.

В Клермоне расположился второй отряд во главе с г-ном де Дама́.

В Варенне будут ждать смена лошадей и гусарский эскадрон под началом господ де Буйе-сына и де Режкура.

Наконец, в Стене займет позицию г-н де Буйе-отец собственной персоной.

Устроив все таким образом, король сообщил г-ну де Буйе, что отъезд намечен на 19 июня.

XXVIII. ОТЪЕЗД.

Дату отъезда меняли раза три или четыре.

Сначала предполагалось выехать 11 июня; но побоялись г-жи де Рошрёль, горничной дофина; она была любовницей г-на де Гувьона, адъютанта Лафайета и дежурила во дворце до 12 июня.

Выезжать 11 июня было рискованно. 15 июня австрийцы должны были выдвинуться к французской границе и занять позиции в двух льё от Монмеди. И отъезд перенесли на 15 июня. Вечером этого дня король должен был отправиться в путь в обычной карете: большая дорожная берлина должна была ждать его в Бонди.

Если король не приедет в Бонди в два часа ночи — значит, он задержан при выходе из Тюильри или у городской заставы. В этом случае страж берлины должен был во весь опор гнать экипаж, сделав остановку лишь в Пон-де-Сом-Веле, и оттуда дать знать г-ну де Шуазёлю, что затея провалилась. Господин де Шуазёль сообщит об этом г-ну Дандуану, г-н Дандуан — г-ну де Дама́, а тот — г-ну де Буйе, и все они примут меры для своей безопасности.

Господин де Буйе, получив эти новые инструкции, в соответствии с ними сделал новые распоряжения. Господин де Шуазёль тут же выехал в Париж.

В столице ему надлежало ждать приказов короля и за двенадцать часов до его выезда отправиться в обратный путь. Людям и лошадям г-на де Шуазёля следовало быть в Варенне утром 18 июня.

Девятнадцатого июня, свежие и отдохнувшие, они должны были выступить из Варенна и ожидать короля на ферме, расположенной на полпути между Варенном и Нёвийи. Напомним, что в Варенне почтовой станции не было. По прибытии короля гусары сменят лошадей, взятых на станции в Клермоне, и проводят королевское семейство в Дён. Таким образом, замена упряжки произойдет быстро и без затруднений.

По возвращении г-н де Шуазёль — нам уже известно, что ему следовало выехать из Парижа на двенадцать часов раньше короля, — примет командование над сорока гусарами, стоящими в Пон-де-Сом-Веле. Оттуда он, дождавшись короля и его семьи, проводит их до Сент-Мену. Там гусары, уступив место драгунам, перекроют дорогу. И никто уже не сможет преследовать короля.

Через сутки этот приказ отменят, ибо предполагалось, что за это время король окажется за пределами Франции. Господин де Шуазёль получит подписанный королем приказ, который даст ему полномочия в случае необходимости прибегать к силе. Он раздаст солдатам шестьсот луидоров.

Четырнадцатого июня г-н де Буйе, находившийся в Лонгви, получил письмо короля. Отъезд откладывался на сутки. Чем объяснялась эта новая отсрочка? Сейчас мы объясним. Причина, действительно, была серьезная.

Людовик XVI должен был получить деньги по цивильному листу лишь утром 20 июня и, будучи королем прижимистым, не хотел терять эту часть своего пансиона. Если Париж стоит мессы, по словам Генриха IV, то шесть миллионов, по мнению Людовика XVI, стоили того, чтобы задержаться на день.

Этот повод, сколь основательным он бы ни был, привел в отчаяние г-на де Буйе. Ведь пришлось по всему маршруту высылать контрприказы. Вместо двух дней, подставы должны были ждать три дня и три дня должны были квартировать войска. Но, тем не менее, приходилось брать в расчет это обстоятельство.

Двадцатого июня г-н де Буйе прибыл в Стене, где нашел немецкий королевский полк. Нам уже известно, что в тот же день гусары из Пон-де-Сом-Веля явились в Сент-Мену, предваряя приезд драгунов. Мы знаем от г-на Друэ, какое впечатление произвело их нежданное появление.

И нам также известно, что второй отряд гусар прибыл в Варенн.

Впечатление, произведенное ими в Варенне, было не менее сильно, чем в Сент-Мену.

Теперь взглянем на то, что в эти последние дни происходило в Париже.

Мы уже писали, что королева взяла на себя миссию плести интриги, и она выполняла свое обещание — интриговала изо всех сил. Прежде всего она предоставила белых лошадей, чтобы впрячь их в триумфальную колесницу с прахом Вольтера.

Девятнадцатого июня она с дофином совершила прогулку, проехав по кольцу внешних бульваров. 20 июня она спросила министра иностранных дел г-на де Монморена:

— Вы видели мадам Елизавету? Она меня сильно огорчает; я только что от нее и сделала все возможное, чтобы уговорить ее прошествовать с нами в процессии праздника Тела Господня, но она решительно отказывается. Постарайтесь же, чтобы ради своего брата она принесла в жертву собственные предрассудки.

В тот же день, случайно встретив командующего национальной гвардией, она насмешливо осведомилась:

— Послушайте, сударь, неужели в Париже все еще говорят о бегстве короля?

— Нет, ваше величество, теперь все полностью уверены в преданности короля Конституции и его любви к своему народу, — ответил командующий.

— И они совершенно правы! — воскликнула королева и на прощание одарила его своей самой ласковой улыбкой.

Потом все занялись приготовлениями к отъезду.

Семнадцатого июня, когда бывший гвардеец г-н де Мустье прогуливался в саду Тюильри, к нему подошел незнакомец и от имени короля пригласил следовать за ним. Господин де Мустье повиновался; через десять минут он предстал перед королем.

Людовик XVI приветствовал его, назвав по имени. Удивленный гвардеец поклонился.

— Я знаю вас, сударь, — сказал король, — и мне известно, что могу положиться на вас. Вот почему я обратился к вам.

— Надеюсь, я окажусь достоин доверия вашего величества, о чем бы ваше величество меня ни попросили.

— Считаете ли вы, что я в той же мере могу положиться на двух ваших друзей, господ де Валори и де Мальдена?

— Я в этом уверен, государь.

— В таком случае передайте им, чтобы они заказали себе светло-желтые куртки, кожаные лосины, сапоги с отворотами и бархатные картузы.

Выбор светло-желтого цвета был большим промахом: светло-желтые мундиры носили егеря принца де Конде, уже более года находящегося в эмиграции.

Кроме того, г-на де Мустье просили каждый вечер гулять по Королевскому мосту; там к нему должно было подойти доверенное лицо и передать последние распоряжения короля.

Вечером 19 июня г-н де Мустье получил следующий приказ: «Завтра в девять часов вечера г-н де Мустье и его спутники должны находиться во дворе замка; там они узнают, что им предстоит делать».

Дело было за паспортом. Известно, что королева ехала под именем г-жи Корф; этот паспорт для нее раздобыл г-н Ферзен.

Выдан он был на баронессу Корф, двоих ее детей, камердинера и двух горничных.

Королева будет г-жой Корф, детьми — дофин и юная принцесса, камердинером — король, горничными — г-жа де Нёвиль и г-жа Брюнье.

В паспорт, правда, не были вписаны ни мадам Елизавета, ни г-н д’Агу (г-н де Буйе настоятельно рекомендовал королю взять его с собой); но необходимо же было хоть немногое оставить на волю случая!

Утром 20 июня г-н де Мустье представил королю обоих своих спутников.

Эти господа получили указания из уст его величества. Господин де Мальден должен был отзываться на имя Жан, г-н де Мустье — на имя Мельхиор, а г-н де Валори — на имя Франсуа.

Господин де Шуазёль ждал приказов двора у себя дома, на улице Артуа. В три часа 20 июня ему еще ничего не было известно, хотя выезжать он должен был на двенадцать часов раньше короля. Он начал терять надежду, когда пришел единственный оставленный им слуга, считавший, что господин собрался ехать в Мец, и объявил о приходе человека, от имени королевы просившего принять его.

Господин де Шуазёль вздохнул и велел провести посетителя наверх; на миг он испугался, как бы этот человек не сообщил ему, что королева отменила отъезд. Вошел человек в огромной шляпе, надвинутой на глаза, и закутанный в необъятный плащ. Визитером оказался парикмахер королевы, знаменитый Леонар, оставивший нам «Мемуары». Куафёр королевы представлял собой особу величайшей важности.

Тот, кто изобретал, создавал тогдашние немыслимые прически (они представляли собой целые клумбы с цветами, деревьями, птицами и их гнездами) и творил это, стоя на стремянке; тот, кто однажды ввел в компоненты этих безумных куафюр модель трехпалубного линейного корабля с мачтами, парусами, экипажем, вооружением, такелажем и вымпелами, должен был обладать самым высоким самомнением.

— Откуда вы, Леонар?! Я вас, разумеется, не ждал, но, раз уж вы пришли, добро пожаловать.

— Не моя вина, если я заставил вас ждать, господин граф. Ведь только десять минут назад королева вызвала меня к себе.

— И она вам больше ничего не сказала? — удивился г-н де Шуазёль.

— Она просила меня забрать все ее бриллианты и передать вам письмо.

— Какого черта вы ждете! Дайте письмо! — нетерпеливо вскричал г-н де Шуазёль.

Леонар в изумлении посмотрел на молодого дворянина: он не привык, чтобы с ним обращались столь бесцеремонно.

Господин де Шуазёль прочел письмо. Оно было длинное и содержало множество поручений; королева сообщала, что они выедут ровно в полночь. Графу де Шуазёлю (если я не ошибаюсь, в то время он еще носил этот титул) она повелевала выехать немедленно и просила взять с собой Леонара (ему, прибавляла Мария Антуанетта, приказано во всем повиноваться графу). Господин де Шуазёль прочитал этот приказ Леонару, в знак повиновения ответившему поклоном. После чего граф сжег письмо королевы.

В эту секунду вошел слуга и объявил:

— Карета господина графа подана.

— Ну что ж, дорогой мой Леонар, поехали, — сказал молодой дворянин.

— Но разве я должен ехать? — вскричал потрясенный этим предложением парикмахер.

— Непременно. Разве вы не должны слушаться меня так же, как королеву? Вот я и приказываю вам ехать.

— А как же бриллианты ее величества?

— Вы возьмете их с собой.

— Куда?

— Туда, куда мы едем.

— Но куда мы едем?

— Совсем недалеко — туда, где нам предстоит исполнить одно совсем необычное, но очень важное поручение.

— Это невозможно, господин граф! — вскричал Леонар, в испуге отпрянув назад.

— Леонар, кажется, вы уже забываете, что обязаны слушаться меня, как королеву?

— Разумеется, господин граф, я должен слушаться вас, но лишь в том случае, если дело касается разумных вещей.

— Но откуда вы взяли, что сопровождать меня — безрассудство.

— Я оставил ключ от моей квартиры под дверью, и, поскольку королева настоятельно советовала мне переодеться, чтобы идти к вам, взял шляпу и плащ моего брата. Когда он вернется и не найдет своих вещей, он поднимет страшный переполох. К тому же, сегодня вечером я обещал сделать прическу госпоже де Лааге, а причесать ее могу только я! Наконец, во дворе Тюильри меня ждет мой кабриолет и слуга.

— Подождут! — насмешливо ответил г-н де Шуазёль и, уже начиная злиться на возражения куафёра, воскликнул: — Хватит болтать! Ваш брат купит новую шляпу и новый плащ, госпожу де Лааге вы причешете в другой раз, а ваш слуга, не дождавшись хозяина, поймет, что вы возвратились к себе без его помощи, и явится домой. Ну а мы, милейший мой Леонар, едем!

И граф усадил находящегося в полном отчаянии парикмахера в свой кабриолет и во весь опор погнал лошадей в сторону Птит-Виллет.

В ту самую минуту, когда г-н де Шуазёль проезжал заставу, к королю допустили трех телохранителей, и они заперлись в малом кабинете.

В половине десятого вечера королеве доставили письмо от де Байи; славный математик вздумал разыграть роль учтивого кавалера и переслал королеве письмо г-жи де Рошрёль, в котором сообщалось об отъезде сегодня ночью королевской семьи.

В десять вечера доложили о визите г-на де Лафайета. Не принять генерала было невозможно, и его пригласили войти. При нем находились его адъютанты г-н де Гувьон и г-н де Ромёф.

Госпожа де Рошрёль предупредила своего любовника г-на де Гувьона, что сегодня в ночь королевская семья должна бежать.

Королева и мадам Елизавета вечером выезжали на прогулку в Булонский лес, но, разумеется, без эскорта. Господин де Лафайет с изысканной учтивостью осведомился у королевы, удачной ли была прогулка, с улыбкой при этом заметив:

— Ваше величество напрасно возвращается столь поздно.

— Почему же? — спросила королева.

— Потому что вечерний туман может принести вред вашему здоровью.

— Вечерний туман в июне! — усмехнулась она. — По правде говоря, мне хотелось бы нарочно вызвать туман, чтобы скрыть наш побег, — с восхитительным спокойствием прибавила королева. — Ведь, я полагаю, слухи о нашем отъезде все еще ходят.

— Дело в том, ваше величество, что об отъезде говорят больше, чем раньше, — прибавил генерал, — и я даже получил сообщение, что он произойдет нынешней ночью.

— О! Держу пари, что эту приятную новость вам принес господин де Гувьон, не правда ли?

— Но почему же я? — покраснев, спросил молодой офицер.

— Просто мне кажется, у вас есть во дворце лазутчики, — ответила королева. — Но вот у господина де Ромёфа их нет, и я уверена, что он соблаговолит за нас поручиться.

— И в этом никакой особой моей заслуги не будет, ваше величество, — согласился молодой адъютант, — ведь король дал Национальному собранию слово не покидать Париж.

Они перевели разговор на другую тему.

В половине одиннадцатого г-н де Лафайет и его адъютанты удалились. Когда он уехал, королева и мадам Елизавета вызвали прислугу и с ее помощью занялись привычным ритуалом вечернего туалета; потом, согласно традиции, в одиннадцать часов слуг отослали.

Заперев двери, они стали собираться в дорогу. Королева и мадам Елизавета помогали друг другу одеться. Платья их отличались небывалой простотой, а шляпы были широкополые, совершенно закрывающие лица.

Едва они закололи булавками шейные платки, вошел король, переодетый в камердинера. Уже неделю королевский камердинер Гю — он был с королем одинакового роста — в определенный час выходил из той двери, откуда появлялся Людовик XVI. Этот выход преследовал цель приучить часового постоянно видеть человека в сером.

Король, надо это признать, больше походил на камердинера, нежели на монарха.

Когда Людовик XVI пришел, из будуара королевы вызвали трех телохранителей и вместе с ним перешли в комнату юной принцессы.

Она была готова к отъезду, а дофин — еще нет: его разбудили, когда он только что заснул, и, поскольку было решено для маскировки переодеть его девочкой, он всячески упрямился, не желая надевать унижающий его наряд. Наконец он спросил, не собираются ли представлять комедию; ему ответили утвердительно, и дофин, обожавший комедии, позволил нарядить себя в платьице.

Телохранителям отдали последние распоряжения. До Бонди они поедут на лошадях г-на Ферзена; там возьмут почтовых лошадей. Господин де Мальден и г-н де Мустье, разместившиеся на козлах, будут расплачиваться с форейторами, с которыми договорились о тридцати су прогонных; обычно давали двадцать пять, но, учитывая тяжесть кареты, прибавили пять су. Если форейторы погонят лошадей быстро, то в награду получат еще по десять су. Ни в коем случае им нельзя было заплатить более сорока су; платить им экю имел право только король.

Было подсчитано, что, двигаясь со средней скоростью, до Шалона карета доберется через двенадцать-четырнадцать часов.

Каждый обещал строго соблюдать намеченную программу. Они подошли к двери и прислушались: дворец был объят тишиной.

Сейчас мы убедимся, в каких плохих условиях они намеревались предпринять этот важный шаг.

Прежде всего, вопреки совету г-на де Буйе, рекомендовавшему воспользоваться двумя обычными английскими дилижансами, королева заказала две огромные берлины, чтобы можно было разместить в них сундуки, чемоданы и сумки с постельным бельем.

Вместо того чтобы одеть телохранителей в простые неброские ливреи или даже оставить без ливрей, их вырядили как егерей принца Конде.

Вместо того чтобы выбрать трех мужчин, знающих дорогу, нашли троих людей, ни разу по ней не ездивших; их наняли случайно: один из них даже не знал Парижа и водил королеву по Паромной улице и набережным, тогда как ее ждали на улице Эшель.

Вместо того чтобы взять скромный гребень и самой поправить куафюру, в ожидании, когда парикмахер, посланный ею на границу, уложит растрепавшиеся в дороге волосы, королева заказывает роскошный дорожный несессер, над которым целых два месяца трудятся все ювелиры Парижа.

Вместо того чтобы спрятать короля (он же — камердинер или управляющий г-жи Корф) в карету свиты, его сажают в главный экипаж напротив его мнимой госпожи, колено в колено.

Вместо того чтобы запрячь берлину двойкой, тройкой, в крайнем случае, четверкой лошадей, впрягли шестерку, забыв, что на подобную упряжку имеет право только король.

Вместо того чтобы до зубов вооружить телохранителей, им привесили на пояс небольшие охотничьи ножи, пригодные, в лучшем случае, для схватки врукопашную, а в чемоданы упрятали пистолеты и мушкетоны, положив их на красное, расшитое золотом одеяние (в него король был облачен в Шербуре).

Вместо того, наконец, чтобы взять с собой г-на д’Агу — решительного, превосходно знающего дорогу, человека, за которого перед королем ручался г-н де Буйе, — взяли г-жу де Турзель, гувернантку детей Франции. Госпожа де Турзель требовала своего права во имя придворного этикета и одержала верх над г-ном д’Агу, требовавшего своего права во имя преданности.

Кроме перечисленных, все остальные предосторожности были приняты.

Quos vult perdere Jupiter dementat![9]

XXIX. В ПУТИ.

Неожиданно каминные часы стали отбивать одиннадцать. Каждый удар отдавался в сердце беглецов, заставляя их вздрагивать. Но они приободрились и решили выходить. Теперь надо посмотреть, каким образом им удалось пробраться во двор?

Произошло это так.

Госпожа де Рошрёль, чье дежурство заканчивалось 12 июня, занимала небольшую комнату; дверь из нее вела в покои, пустовавшие полгода.

Они принадлежали г-ну де Вилькье, первому дворянину королевских покоев. Пустовали они потому, что г-н Вилькье эмигрировал. Из этих апартаментов, расположенных на первом этаже, был выход во двор Принцев. Комната г-жи де Рошрёль прилегала к комнате наследной принцессы.

Как только 11 июня г-жа де Рошрёль покинула дворец, король с королевой осмотрел ее комнату. Под предлогом, будто необходимо предоставить юной принцессе более просторное помещение, королева объявила, что оставляет за собой эту комнату, а горничная дофина отныне разместится в апартаментах фрейлины г-жи де Шиме. Ключ же от апартаментов г-на де Вилькье она потребовала у г-на Ренара, смотрителя строений, передавшего его королю 13 июня.

Сколь бы многочисленной ни была дворцовая охрана, у двери в эти покои, где три месяца никто не жил, часового поставить забыли. Кроме того, часовые во дворах привыкли, что в одиннадцать часов Тюильри одновременно покидает множество людей. Поэтому, когда королевская семья оказалась в апартаментах г-на де Вилькье и пробило одиннадцать, у нее появилась надежда, что удастся выбраться из дворца.

Провезти королевское семейство через Париж брался г-н Ферзен. Переодевшись в кучера, он должен был ждать в фиакре у прохода на улицу Эшель и оттуда отвезти беглецов к заставе Клиши, где дорожную берлину спрятали у некоего англичанина, г-на Крауфорда.

Трем телохранителям надлежало следовать за берлиной в фиакре.

Обе горничные, г-жа Брюнье и г-жа де Нёвиль, должны были дойти пешком до Королевского моста, где уже стояла запряженная парой лошадей карета, в которой им следовало выехать в Кле и ожидать там королеву.

Итак, сначала из Тюильри вышла мадам Елизавета с дочерью короля; за ними следовала г-жа де Турзель с дофином и в сопровождении телохранителя.

Обе группы шли друг за другом на расстоянии двадцати метров. Навстречу им попался часовой. Заметив первых двоих, он остановился.

— О тетушка, мы пропали! — прошептала юная принцесса. — Этот человек нас узнал.

Мадам Елизавета молча шла вперед.

Наследная принцесса ошиблась: их не узнали, а если даже узнали, то человек этот оказался другом.

Часовой повернулся к ним спиной и пропустил. Через пять минут г-жа де Турзель, обе принцессы и дофин уже сидели в фиакре, поджидавшем их на углу улицы Эшель.

Господин Ферзен замаскировался так удачно, что его не признали даже принцессы. Зато он сразу их узнал и, спрыгнув с козел, распахнул дверцу, предложив садиться в экипаж.

Когда г-н Ферзен уже закрывал дверцу, мимо проезжал порожний фиакр; заметив стоящего собрата, кучер тоже остановился и завел с г-ном Ферзеном разговор о текущих делах. Господин Ферзен, человек остроумный, блестяще поддержал беседу и, достав из кармана картонную табакерку, предложил своему коллеге понюшку. Тот глубоко запустил пальцы в табакерку, долго, с наслаждением нюхал табак, по мнению Сганареля и Аристотеля, ни с чем не сравнимый, и лишь после этого уехал.

Тут в сопровождении телохранителя появился король; заложив руки в карманы, он шагал вразвалку, как истинный обыватель.

Позади короля следовал второй телохранитель. При подходе к карете у короля оторвалась пряжка башмака; он не пожелал остановиться из-за такого пустяка, однако шедший сзади телохранитель подобрал ее.

Господин Ферзен, подойдя к королю, спросил:

— А где же королева, государь?

— Королева следует за нами, — ответил Людовик XVI и сел в экипаж.

Все ждали королеву. Прошло полчаса, но она все не появлялась. Что же произошло?

Волонтер девяносто второго года

Мария Антуанетта заблудилась. Она уверяла своего провожатого, третьего телохранителя, что проход на улицу Эшель находится справа; он же доказывал, но робко, так как сам едва знал Париж, что проход слева; королева, казалось, настолько уверовала в собственную правоту, что телохранитель уступил. Они вышли к Сене, долго блуждали по набережным, перешли мост и углубились в Паромную улицу. Королеве пришлось признать свою ошибку, но они уже совсем сбились с дороги. Телохранитель вынужден был спрашивать, где искать проход на улицу Эшель; им пришлось второй раз пересекать площадь Карусель. Под аркой они встретились с лакеем, державшим два факела, и каретой, ехавшей резвой рысью; чтобы не попасть под колеса, королева еле успела прижаться к стене.

В карете ехал Лафайет. Телохранитель бросился вперед, чтобы прикрыть ее. Но королева, резко отстранив его, ударила по колесу тросточкой, с которыми женщины ходили в то время, и воскликнула:

— Прочь, тюремщик, я больше не в твоей власти!

Эпизод этот всего лишь легенда. В отличие от нее, телохранитель в своем рассказе утверждает: королева пришла в такой ужас, что, отпустив его руку, убежала. Он бросился следом, взял ее за руку и стремительно повлек за собой. Быстрым шагом они миновали площадь Карусель, потом проход на улицу Эшель и, наконец, увидели поджидавший их фиакр.

Господин Ферзен поспешил навстречу королеве и помог ей подняться в экипаж, где она, дрожащая, опустилась на сиденье рядом с королем.

«Моя мать, садясь в экипаж, — пишет в своих „Записках“ дочь короля, — наступила на ногу моего брата, нашедшего в себе силы не закричать».

Для троих телохранителей г-н Ферзен нанял фиакр. Вскочив в него, они приказали кучеру двигаться за первым экипажем.

Господин Ферзен, знавший Париж не лучше телохранителя, служившего королеве провожатым, не посмел блуждать по улицам; он доехал вдоль Тюильри до предместья Сент-Оноре. Оттуда беглецы достигли заставы Клиши.

В нескольких шагах от дома г-на Крауфорда телохранители остановились, расплатились и отослали свой экипаж. Они должны были занять места на козлах и на запятках королевской кареты.

Дорожная берлина стояла в условленном месте; надо было в нее пересесть. Господин Ферзен столкнул свой фиакр в канаву, затем забрался на козлы берлины; его слуга сел на лошадь и погнал карету на Домон.

Им потребовалось меньше часа, чтобы добраться до Бонди. Все складывалось великолепно.

В Бонди встретили двух горничных, что должны были поджидать их в Кле. Они приехали в кабриолете, думая найти в Бонди почтовую карету; однако горничные ее не нашли и за тысячу франков купили у содержателя почты кабриолет.

Кучер кабриолета, в котором горничные приехали в Бонди, дал передохнуть своей лошади перед тем, как вернуться в Париж.

Господин Ферзен должен был покинуть их величества в Бонди. Он поцеловал королю руки, чтобы иметь право приложиться к ручке королевы.

Намереваясь присоединиться к королевскому семейству в Австрии, он возвращался в Париж разузнать, что там происходит; потом он должен был тотчас выехать в Брюссель.

Человек предполагает, а Бог располагает. Через два года на площади Революции королеве отрубят голову; г-н Ферзен погибнет во время мятежа в Стокгольме: его до смерти забьют зонтиками пьяные бабы.

К счастью, завеса неизвестности скрывала от них будущее: они расстались, преисполненные надежды.

Господин де Валори сел верхом на почтовую лошадь и поехал впереди, показывая путь упряжке. Господа де Мальден и де Мустье уселись на козлы берлины, которая помчалась, увлекаемая шестеркой сильных лошадей. За ней последовал кабриолет.

Господин Ферзен проводил глазами вихрь пыли, прислушиваясь к топоту копыт; потом, когда этот пыльный смерч улегся, а шум затих, он снова сел в свою карету, которую накануне пригнал в Бонди: в нее были запряжены лошади, доставившие сюда королеву.

Он был в костюме кучера фиакра, что сильно удивило кучера кабриолета, не спускавшего с него глаз и видевшего, как он целует руки слуги (переодетого короля). Эту еще одну неосторожность следует прибавить к тем, что мы уже отмечали.

Все шло хорошо до Монмирая, где у королевской кареты лопнул пас. Пришлось задержаться в городе, потеряв два ласа; уже совсем рассвело, ведь ночь с 20 на 21 июня самая короткая в году. Потом дорога пошла вверх, и король пожелал преодолеть подъем пешком, из-за чего потеряли еще полчаса.

На колокольне собора пробило половину пятого, когда берлина въехала в Шалон и остановилась перед почтовой станцией, расположенной тогда в начале улицы Сен-Жак. Господин де Валори приблизился к карете.

— Франсуа, все идет хорошо, — сказала королева. — По-моему, если бы нас могли задержать, то уже давно бы это сделали.

Чтобы поговорить с г-ном де Валори, королева высунулась из окошка. Король тоже.

Содержатель почты Уде узнал короля; кто-то из любопытствующих зевак тоже его опознал. Господин Уде, заметив, что этот зевака ушел, испугался за короля.

— Государь, не обнаруживайте себя так явно, иначе вы себя погубите, — посоветовал он вполголоса.

Потом, обращаясь к форейторам, закричал:

— Эй вы, бездельники, разве так служат честным пассажирам, которые платят вам по тридцать су прогонных?

И он сам взялся за дело, помогая форейторам. Карету запрягли раньше, чем кто-либо успел подъехать к почтовой станции.

— Пошел! — крикнул Уде.

Передний форейтор трогает, но лошади падают.

Под ударами кнута лошади поднимаются; форейторы хотят сдвинуть с места карету — две лошади второго форейтора тоже падают. Форейтора вытаскивают из-под лошади, придавившей ему ногу, но под ней остался его сапог. Лошади поднялись; форейтор надел сапог и снова сел в седло.

Карета тронулась. Путники вздохнули с облегчением. Правда, предупреждение содержателя почты породило опасения, и г-н де Валори, вместо того чтобы поскакать вперед, поехал рядом с берлиной. Падение лошадей — без всякой на то причины — показалось королеве дурным предзнаменованием. Но и на этот раз все обошлось.

Человек, видевший прибытие берлины, побежал сообщить об этом мэру, но тот оказался роялистом; доносчик напрасно доказывал, что это король со всем семейством, — мэр отрицал такую возможность, но, когда он, оказавшись вынужденным действовать, наконец отправился на площадь Сен-Жак, карета уже пять минут как уехала.

Выезжая из городских ворот, королева и мадам Елизавета, видя, с каким пылом форейторы погоняют лошадей, в один голос воскликнули:

— Мы спасены!

Но в это мгновение какой-то всадник, взявшийся неизвестно откуда, поравнялся с дверцей кареты и крикнул:

— Вы плохо подготовились, вас арестуют!

Никто так и не узнал, кто это был.

К счастью, они находились не более чем в четырех льё от Пон-де-Сом-Веля, где их должен был ждать г-н де Шуазёль с сорока гусарами. Наверное, следовало бы выслать вперед г-на де Валори, чтобы тот, быстро помчавшись, успел предупредить г-на де Шуазёля и его людей; но последняя угроза неизвестного усилила тревоги королевы, и она настояла, чтобы все ее защитники остались при ней.

Все подгоняли форейторов. За час сделали четыре льё и прибыли в Пон-де-Сом-Вель — деревушку, состоящую из одной фермы и двух домов; они с волнением устремляли глаза налево, под сень деревьев, окружавших ферму, смотрели направо, под деревья, что росли вдоль реки, образовывая зеленую стену: ни г-на де Шуазёля, ни г-на де Гогела́, ни одного из сорока гусаров здесь не было!

Увидев пустынную площадь, королева пророчески воскликнула:

— Мы погибли!

Сразу же объясним, почему там не оказалось гусаров.

В одиннадцать часов г-н де Шуазёль, по-прежнему в обществе безутешного Леонара, не знавшего, куда его везут, и считавшего себя жертвой похищения, приезжает в Пон-де-Сом-Вель. Гусары еще не подошли, но все совершенно спокойно.

Он высаживается у почтовой станции вместе с Леонаром (тот не выпускает из рук и прижимает к груди шкатулку с бриллиантами), требует комнату и переодевается в мундир. Леонар смотрит на него с изумлением, его страх достигает апогея. И лишь тут г-н де Шуазёль, полагая, что опасаться больше нечего, сжалился над куафёром.

— Мой дорогой Леонар, пришло время, чтобы вы узнали всю правду, — обратился он к нему.

— Какую правду? — изумился Леонар. — Неужели до сих пор я ее не знал?

— Вам известна лишь одна часть, а я сообщу вам все. Вы ведь преданы вашим господам, дорогой мой Леонар, не правда ли?

— До смерти, господин граф.

— Так вот, через два часа они будут здесь и будут спасены.

Несчастный Леонар залился слезами, хотя это и были слезы радости.

— Через два часа они будут здесь! — наконец-то всхлипнул он. — Вы уверены в этом?

— Да. Они должны были выехать из Тюильри в одиннадцать или в половине двенадцатого вечера и в полдень быть в Шалоне. Положим, четыре льё от Шал она они проедут за час-полтора; значит, здесь они будут самое позднее в час дня. Я жду отряд гусар, который приведет мне господин де Гогела́.

Господин де Шуазёль выглянул в окно.

— А вот и они! Следуют из Тийуа.

И действительно, на краю деревни показались гусары.

— Ну что ж, прекрасно! Все идет хорошо, — прибавил г-н де Шуазёль.

Он снял шляпу и помахал ею из окна. Один всадник пустил коня в галоп. Господин де Шуазёль вышел на улицу. Молодые люди встретились посередине дороги.

Всадник — им был г-н де Гогела́ — вручил г-ну де Шуазёлю пакет от г-на де Буйе. В этом пакете содержались шесть незаполненных бланков с подписью и копия категорического приказа, отданного королем всем офицерам армии, невзирая на их звания, повиноваться г-ну де Шуазёлю.

Подошли гусары. Господин де Шуазёль приказал привязать лошадей к коновязи и распорядился выдать гусарам хлеба и вина.

Господин де Гогела́ привез плохие новости. На всем своем пути он наблюдал величайшее возбуждение. Слухи об отъезде короля, распространявшиеся более года, перекинулись из Парижа в провинцию, а отряды различных войск, останавливавшиеся или проезжавшие через Дён, Варенн, Клермон или Сент-Мену, вызывали подозрения; в какой-то деревне вблизи от дороги даже били в набат.

Господин де Шуазёль велел подать обед для себя и г-на де Гогела́. Молодые люди сели за стол, оставив отряд под началом г-на Буде.

Через полчаса г-ну де Шуазёлю послышалось, что из-за двери доносится какой-то шум. Он вышел. Гусаров стали окружать крестьяне из окрестных деревень. Откуда взялись крестьяне в этом краю, поверхностному взгляду казавшемуся почти пустынным?

Случаю было угодно, что несколько дней тому назад крестьяне одного поместья, расположенного возле Пон-де-Сом-Веля, — им владела г-жа д’Эльбёф, — отказались платить за не подлежавшие выкупу земли, вследствие чего им пригрозили военной расправой. Но федерация 1790 года превратила Францию в одну семью, и крестьяне из окрестных деревень обещали поддержку крестьянам г-жи д’Эльбёф, если в здешних местах появится хоть один солдат.

Но их появилось сорок. Видя это, крестьяне г-жи д’Эльбёф сочли, что гусары явились расправиться с ними, поэтому во все соседние деревни разослали гонцов, требуя от конфедератов исполнить их обещание.

Первыми пришли люди из самых близких деревень, и поэтому г-н де Шуазёль, выйдя из-за стола, уже нашел небольшую толпу крестьян, окруживших гусаров. Он подумал, что их привлекло сюда любопытство, и, не обращая на крестьян особого внимания, поднялся на самую высокую точку дороги: она идеально прямой линией прочерчивала равнину от Шалона до Сент-Мену.

Насколько мог видеть глаз, дорога была пустынна: ни курьера, ни кареты. Прошел час; прошло два, три, четыре часа. В Пон-де-Сом-Вель беглецы должны были приехать в час дня, но из-за потерянного времени в Шалон они прибыли лишь в половине пятого, как нам уже известно.

Господин де Шуазёль встревожился; Леонар впал в отчаяние.

К трем часам крестьян прибавилось, и держали они себя враждебнее; звонил набат.

В народе гусаров презирали — они слыли чудовищными грабителями. Крестьяне осыпали их градом насмешек, даже угроз и пели у них под носом песенку, вернее, мотивчик, особо сочиненный по сему поводу:

Гусары — нищий сброд,
Народ на них плюет.[10]

Потом другие лица, лучше осведомленные, начали шепотом поговаривать, что гусары пришли сюда не для того, чтобы наказывать крестьян г-жи д’Эльбёф, а чтобы ждать здесь короля и королеву. Дело принимало иной оборот, гораздо более серьезный.

В половине пятого г-на де Шуазёля и его гусаров окружала такая плотная толпа, что три офицера — г-н де Шуазёль, г-н де Гогела́ и г-н Буде — решили собраться на совет, чтобы составить план дальнейших действий. Было единодушно решено, что дальше оставаться здесь нельзя. Крестьян собралось более трехсот человек. Некоторые из них были вооружены. Если, к несчастью, в эти минуты приедут король и королева, то сорока человек — даже если они погибнут все до единого — не хватит, чтобы защитить королевское семейство.

Господин де Шуазёль перечитал приказ:

«Сделать все, чтобы карета короля беспрепятственно продолжала движение».

Итак, он сам и сорок его гусаров становились препятствием, вместо того чтобы служить защитой. Поэтому лучше было отступить.

Но даже для ухода был необходим предлог. Господин де Шуазёль, окруженный пятью или шестью сотнями любопытных, заметил содержателя почты.

— Сударь, — обратился он к нему, — мы здесь для того, чтобы сопровождать казну, но ее не везут. Вам известно что-либо о перевозке денег, посланных в последние дни в Мец?

— Сегодня утром в дилижансе провезли сто тысяч экю, — ответил тот, — дилижанс охраняли два жандарма.

Даже если бы содержатель почты это выдумал, он не смог бы ответить точнее.

— В эскорте были я и Робер, — сказал стоявший в толпе зевак жандарм.

Тогда г-н де Шуазёль обратился к г-ну де Гогела́:

— Сударь, министерство предпочло обычный способ доставки. Провоз ста тысяч экю делает излишним наше присутствие здесь… Посему я полагаю, мы можем ретироваться… Трубач, играйте сигнал «По коням!».

Трубач исполнил приказ. Через минуту гусары, мечтавшие лишь о том, как бы убраться отсюда, уже были в седлах.

— Гусары, смирно! — скомандовал г-н де Шуазёль. — По четыре в ряд, шагом марш!

И он с сорока солдатами покинул Пон-де-Сом-Вель в тот момент, когда на его часах было пять. Отряд должен был идти на Варенн. Он двинулся по проселочной дороге, забирая влево, чтобы объехать Сент-Мену, но за Моффикуром отряд заблудился.

Небольшой отряд ненадолго в нерешительности остановился, когда всадник, ехавший из Нёвиля, казалось, угадал затруднения г-на де Шуазёля, назвал себя, уверив его, что он роялист и дворянин, и спросил, не может ли он быть чем-нибудь полезен.

— Я полагаю, что вы можете провести нас в Варенн через Ла-Шалад, — ответил г-н де Шуазёль.

— Следуйте за мной, господа, — предложил дворянин.

И поехал во главе гусарского отряда.

Этот дворянин был не кто иной, как г-н де Мальми, кого я увидел на площади Латри между двумя офицерами, господами де Шуазёлем и де Гогела́, мне совершенно незнакомыми.

XXX. НА ДОРОГЕ.

В Пон-де-Сом-Веле, когда туда прибыл король, эскорта не оказалось, но и крестьяне уже разошлись. Дорога была свободна. Поэтому король беспрепятственно сменил там лошадей и направился в Сент-Мену.

В Сент-Мену г-н Дандуан ждал его с тем же нетерпением, что и г-н де Шуазёль и г-н де Гогела́, поэтому в полдень г-н Дандуан вместе со своим лейтенантом выехал на шалонскую дорогу, надеясь разузнать хоть что-нибудь.

Эта дорога — кроме небольшого подъема на Лунную гору, она все время вдет вниз по склону из Сент-Мену в Шалон — просматривается почти на два льё впереди по прямой линии, что, словно длинная, белая как мел лента, обсаженная зелеными деревьями, лежит посреди скудных хлебов Шампани.

На дороге было пустынно. Господин Дандуан и его лейтенант вернулись в город.

Спустя два часа они снова проделали тот же путь. Чтобы добраться до казармы, расположенной на краю предместья Флёрьон, им пришлось пересечь весь город. Но и в этот раз они возвратились, ничего не увидев.

Эта суета привлекла внимание жителей, уже охваченных волнением. От людей не ускользнуло, что два офицера изо всех сил хлопочут и выглядят озабоченными, встревоженными. На вопросы, задаваемые им, они отвечали, что ждут казну: она задерживается и это их беспокоит.

В семь часов вечера прибыл курьер в желтой куртке; он явился на почту и попросил лошадей для двух экипажей у ее содержателя. Им здесь был Жан Батист Друэ.

Господин Дандуан подошел к г-ну де Валори.

— Сударь, вы следуете впереди кареты короля, не правда ли? — тихо спросил он.

— Да, сударь, — ответил курьер. — Но позвольте мне заметить, что я крайне удивлен, увидев вас и ваших людей в полицейских шапках.

— Мы не знали точное время проезда короля. Кстати, наше присутствие тревожит население, к нам относятся все более угрожающе, пытаются подстрекать моих людей к неповиновению.

— Тихо! — прошептал де Валори. — Нас подслушивают. Отправляйтесь к своим солдатам, сударь, и постарайтесь сдержать их в узде.

Господа де Валори и Дандуан разошлись.

В эту самую минуту послышалось щелканье кнута, две кареты пересекли площадь ратуши, остановившись у почты. Вы легко узнаете дом, выстроенный за три года до этих событий: и поныне на нем значится дата постройки — 1788.

Едва экипажи встали, их тут же окружили люди. Какой-то зевака спросил де Мальдена, спрыгнувшего с козел:

— Кто это путешествует так роскошно?

— Госпожа баронесса Корф, — ответил де Мальден.

— Опять эмигранты увозят денежки Франции! — недовольно заметил кто-то из толпы.

— Нет, эта дама русская, а значит, иностранка.

Тем временем г-н Дандуан, держа в руке свою шапку, подошел к дверце кареты и застыл перед ней в почтительной позе.

— Господин майор, почему случилось так, что я никого не нашел в Пон-де-Сом-Веле? — спросил у него король.

— Я тоже, государь, задаю себе вопрос, почему вы прибыли без эскорта, — ответил г-н Дандуан.

Командир драгунов, разговаривающий столь почтительно с каким-то камердинером, что расположился на переднем сиденье кареты, лишь усилил удивление толпы, заподозрившей что-то неладное. Король, кстати, не принимал никаких предосторожностей и почти не прятался.

В этот момент из здания почты вышел г-н Друэ и, увидев человека, беседующего с драгунским офицером, воскликнул:

— Да ведь это король!

Прошло чуть меньше года с того дня, как Друэ видел Людовика XVI на празднике Федерации, а у короля была достаточно внушительная фигура, чтобы его нельзя было не узнать.

Рядом стоял служащий муниципалитета, некий Фарси. Друэ толкнул его локтем и спросил:

— Вам знаком этот человек?

— Да, — ответил Фарси. — Это король.

— Сообщите в муниципальный совет.

Потом, подбежав к двери почты, Друэ позвал:

— Гийом! Гийом!

Гийом выбежал из дома на площадь; г-н Друэ показал на короля и сказал:

— Вот тот, кого мы ждали!

Тем временем муниципальный служащий Фарси прибежал в мэрию и сообщил обо всем. Вслед за ним пошел Друэ, тоже направляясь в муниципальный совет. Но не успел он свернуть за угол, как кареты — лошадей сменили мгновенно — быстро двинулись дальше рысью. Правда, их отъезд сопровождался одним странным происшествием.

Драгунский офицер — тот, что разговаривал с королем, несмотря на свое невысокое звание, — поскакал галопом вслед за каретой и при этом выстрелил в воздух из пистолета. Вероятно, это был условный сигнал, но люди, услышав выстрел и увидев, что драгуны бросились к своим лошадям, восприняли это как угрозу и громко закричали.

Какой-то человек — он обмолачивал зерно в риге, стоявшей слева от дороги, чуть ниже мостика через Эну, — выскочил на дорогу и цепом пытался преградить путь драгунскому офицеру. Выхватив саблю, офицер отбил цеп и ускакал.

Тем временем Друэ, благодаря своему влиянию в муниципальном совете, настоял, чтобы было принято решение о необходимости преследовать королевские кареты и задержать их.

— Но кто возьмет на себя эту миссию? — спросил мэр.

— Я, — ответил Друэ.

Несколько молодых людей вызвались его сопровождать; но на почтовой станции, кроме собственного коня Друэ, осталась только одна почтовая лошадка. Она предназначалась для его друга Гийома — на него Друэ мог положиться как на самого себя. Два других гражданина, упрямо не желавших от них отставать, взяли «колотушек»[11] и решили ехать с Друэ или, по крайней мере, позади него.

Посланцы отправились в путь под одобрительные возгласы всего города. Через час оба гражданина, оседлавшие «колотушек», вернулись: они отстали.

Но г-н Жан Батист Друэ, имевший выданный муниципалитетом приказ о задержании короля, и гражданин Гийом продолжали преследование.

Я подчеркиваю слова «выданный муниципалитетом приказ о задержании короля» потому, что не нашел этой подробности ни у одного историка, хотя сам видел этот документ в руках г-на Друэ и могу засвидетельствовать, что он существовал. Это имеет значение, обратите внимание. Господин Жан Батист Друэ, посланный муниципалитетом Сент-Мену, чтобы задержать короля и королевское семейство, перестает быть одиноким фанатиком, охваченным цареубийственным вдохновением, как это утверждают роялистские газеты, брошюры и исторические сочинения; он — гражданин, кого должностные лица его страны наделили священными правами.

Однако вернемся к нашему рассказу.

Когда королевские экипажи уехали, а Друэ и Гийом отправились за ними в погоню, г-н Дандуан отдал своим драгунам приказ седлать коней и следовать за каретой короля. Но приказ было легче отдать, чем исполнить. Выстрел из пистолета, сделанный драгунским унтер-офицером, роковым эхом отозвался в сердцах, или, вернее, в головах столпившихся на площади людей; национальные гвардейцы вооружились двуствольными ружьями; перед почтовой станцией, то есть прямо на дороге, по которой должны были ехать драгуны, следуя за королевским экипажем, собралась бурливая, шумная толпа.

Господин Дандуан собирался уже сесть в седло, когда муниципальный совет предложил ему немедленно прибыть в ратушу. Он пришел туда; от него потребовали назвать свое имя и предъявить полученные им приказы.

— Моя фамилия Дандуан, — представился он. — Я кавалер ордена Святого Людовика, командир роты первого драгунского полка. А вот полученный мной приказ.

И г-н Дандуан выложил на письменный стол следующий приказ:

«Именем короля, я, Франсуа Клод Амур де Буйе, генерал-лейтенант королевской армии, кавалер королевских орденов, главнокомандующий войсками на Рейне, Мёрте, Мозеле, Мёзе и в прилегающих к ним местностях на границах с Пфальцем и Люксембургом, приказываю командиру первого драгунского полка, взяв сорок солдат названного полка, выйти 19 июня из Клермона, прибыть в Сент-Мену и 20 и 21 июня ждать там конвоя с деньгами, который будет передан ему для эскорта отрядом 6-го гусарского полка, следующим из Пон-де-Сом-Веля по шалонской дороге. Драгуны и лошади будут располагаться на постоялых дворах по решению командира; командиру отряда будут возмещены расходы на фураж; сверх жалованья каждому драгуну будет выдано по пятнадцать су, считая их вместо походных.

Мец, 14 Июня 1791. Де Буйе».

В эту минуту в комнату, где заседал совет и допрашивали г-на Дандуана, донеслись крики толпы. Люди на площади требовали разоружить драгунов.

— Вы понимаете, майор, чтобы успокоить жителей, ваши гусары должны сложить оружие. Соблаговолите же отдать приказ, — сказал мэр.

— Я им прикажу сделать это, если получу письменное распоряжение, — ответил г-н Дандуан.

Распоряжение было составлено; г-н Дандуан приказал сложить оружие; вооружение драгунов и конскую сбрую перенесли в ратушу.

В ту минуту, когда г-н Дандуан и его лейтенант г-н Лакур снова появились в дверях ратуши, выходящих на площадь, ожесточение толпы достигло апогея.

— Предатель! — неистовствовали все. — Он обо всем заранее знал и обманул муниципалитет!

Обоих офицеров отвели в местную тюрьму.

Теперь последуем за королевскими каретами, а значит, за Гийомом и Друэ.

Мы видели, что экипажи быстро помчались по дороге на Клермон. Там, как мы знаем, должен был находиться г-н де Дама́.

В восемь часов к нему прибыл курьер от г-на де Шуазёля. Им оказался несчастный Леонар в своем кабриолете. Он сообщил г-ну де Дама́, что расстался с г-ном де Шуазёлем в Пон-де-Сом-Веле в половине пятого, но к этому времени никакой курьер к ним не приезжал.

Кроме того, Леонар рассказал ему, какой опасности подверглись г-н де Гогела́, г-н Буде и сорок гусаров.

Ничуть не меньшая опасность грозила и г-ну де Дама́: народ везде был возбужден; вид его солдат вызывал неодобрительный ропот. Близился час отбоя, и он понимал, что ему будет трудно всю ночь держать солдат в строю, а лошадей — под седлом, настолько явной стала враждебность жителей.

Вскоре громкое хлопанье форейторских кнутов вдалеке возвестило о приближении карет. Приказ г-на де Буйе состоял в том, чтобы спустя полчаса после проезда экипажей сесть на коней и отходить на Монмеди через Варенн. Господин де Дама́ подбежал к дверце королевской кареты, доложив королю о распоряжениях г-на де Буйе, и спросил, каковы будут приказания его величества.

— Пропустите экипажи, не обращая на них внимания, — ответил король, — и следуйте с вашими драгунами за нами.

Тем временем — немыслимое дело! — возник спор между человеком, который должен был расплатиться с форейторами, и содержателем почты. От Сент-Мену до Варенна два перегона; от имени короля хотели оплатить только один; десять минут ушло на эту перебранку, вызвавшую у всех ее свидетелей неловкость.

Наконец кареты тронулись. Но не проехали они и пол-льё, как во весь дух примчался Друэ.

За деревней Илет он и Гийом разминулись; Гийом поскакал напрямик через лес: таким образом он сокращал путь почти на целое льё; Друэ поехал по дороге, пытаясь достичь Клермона раньше короля, а если не сумеет, то хотя бы опередить его в Варенне. Кстати, Гийом наверняка будет в Варенне раньше короля. Если король последует по шалонской дороге, то в Варенн первым прискачет Друэ.

Друэ приезжает в Клермон, но не успевает задержать короля, зато успевает помешать драгунам следовать за королевской каретой.

Драгуны г-на де Дама́ сидят в седлах. Тот приказывает им двигаться по четыре в ряд, с саблями наголо. Однако они стоят на месте, убрав сабли в ножны.

Тут появляются муниципальные служащие. Они требуют от г-на де Дама́ вернуть солдат в казарму, потому что час отбоя уже миновал.

Тем временем Друэ сменил коня и галопом понесся дальше. Господин де Дама́, еще не потерявший надежды уговорить своих драгунов, догадывается, какую цель тот преследует. Он подзывает драгуна, на чью преданность, как он уверен, может рассчитывать, и отдает ему приказ догнать Друэ, остановить его, а если тот окажет сопротивление — убить. Драгуна звали Лагаш.

Безропотно, с безмолвной покорностью солдата, а может быть, с пылкой преданностью роялиста, Лагаш бросается в погоню за Друэ.

Как только драгун пустился догонять Друэ, на площадь пришли члены муниципального совета и потребовали от г-на де Дама́ и его солдат вернуться в казарму. Но, вместо того чтобы уступить их требованиям, подобно г-н Дандуану, г-н де Дама́ обнажил саблю, пришпорил коня и с криком пошел в атаку на угрожавшую ему толпу:

— Кто за меня, за мной!

Лишь трое драгунов откликнулись на его призыв и вместе с г-ном де Дама́ помчались вниз по клермонской дороге.

Друэ опережал их на три четверти льё; но его преследовал храбрый человек на крепком коне. Однако при выезде из Клермона дорога разветвлялась: одна вела в Верден, другая уходила в Варенн.

Маловероятно, чтобы король отправился в Варенн, где нет почтовой станции; значит, эту дорогу указали для того, чтобы сбить с толку тех, кто захотел бы преследовать его. Кстати, в Варенне будет Гийом, и, уроженец Варенна, он употребит там все свое влияние. Поэтому Друэ устремился по дороге на Верден.

Едва проехав шагов двести, он встретил форейтора, ведшего лошадей обратно на почтовую станцию.

— Ты не видел большую берлину и простой почтовый кабриолет? Она запряжена шестеркой, кабриолет — тройкой.

— Нет, господин Друэ, — ответил форейтор.

Значит, король проследовал по дороге на Варенн… Друэ решил выехать на эту дорогу напрямик; заставив коня перепрыгнуть кювет, он поскакал через поля. По всей вероятности, его спасла эта ошибка.

Драгун Лагаш, зная, что король направился в Варенн, а не в Верден, и увидев, как Друэ поскакал по верденской дороге, не счел нужным преследовать его дальше. Когда он убедился, что Друэ выехал на другую дорогу, было уже поздно: тот опережал его на полчаса.

Тем временем король продолжал двигаться своим путем, оставив позади себя в Сент-Мену г-на Дандуана с его драгунами, а в Клермоне — драгунский отряд г-на де Дама́. Они должны были прикрывать его с тыла, и, очевидно, королю нечего было бояться в тех местечках, где ему предстояло проезжать. Эта мысль настолько успокоила путников, что на перегоне от Нёвийи до Варенна все они заснули.

Мы знаем, почему г-н де Валори, опередивший королевскую берлину и не обнаруживший в условленном месте смены лошадей, счел необходимым дождаться августейших путешественников, чтобы все с ними обсудить.

Мы видели, как королева вышла из берлины, взяла под руку г-на де Валори и расспрашивала г-на де Префонтена.

Мы видели, что г-н де Префонтен, испуганно приблизившись к дверце королевской кареты, отвечал на вопросы короля, а после этого вернулся к себе, закрыл дверь, но оставил приоткрытым окно.

Мы видели, как г-н Друэ, возникший, словно призрак из тьмы, запретил форейторам ехать дальше и помчался вниз по улице Монахинь на площадь Латри.

Мы видели, как остановилась королевская берлина и вышли ее пассажиры, приняв гостеприимство, предложенное г-ном Сосом: он пригласил короля, королеву, мадам Елизавету, г-жу де Турзель, принцессу и юного дофина к себе в дом, в комнату, расположенную в задней части второго этажа (ее окна от окон моей комнаты отделяла лишь улочка шириной в семь-восемь футов).

Наконец, мы слышали шум при въезде в улицу Басс-Кур: он был вызван прибытием сорока гусаров г-на де Гогела́ и г-на де Шуазёля, среди которых я узнал виконта де Мальми, служившего им проводником.

Стало быть, мы можем, поскольку ярким светом озарили прошлое, не оставив в тени ни одного происшествия, возобновить наш рассказ с того места, где его прервали.

XXXI. КОМНАТА БАКАЛЕЙЩИКА COCA.

За несколько минут переговоров г-н де Гогела́ и г-н де Шуазёль добились, чтобы их допустили к королю.

Господин Сос, проводив своих гостей в комнату, где они заперлись, сошел вниз, чтобы продолжить переговоры, а затем снова поднялся наверх вместе с г-ном де Гогела́ и г-ном де Шуазёлем.

Увидев г-на де Гогела́, обрадованный король захлопал в ладоши. Это был первый знакомый человек, представший перед глазами Людовика XVI, и он, по-видимому, явился вестником помощи, что скоро подойдет.

За спиной г-на де Гогела́ король заметил г-на де Шуазёля. На лестнице снова послышались шаги: это поднимался г-н де Дама́. Каждый из офицеров, входя в комнату, удивленно озирался.

Вот что увидели они, и что наблюдал я из моего окна. Комната была узкая; посредине ее на столе лежал лист бумаги и стояло несколько бокалов; в углу король и королева; у окна мадам Елизавета и принцесса Мария Тереза; в глубине, на кровати, сломленный усталостью дофин; у изножья кровати г-жа де Турзель, две горничные — г-жа де Нёвиль и г-жа Брюнье; у двери двое часовых, точнее, два вооруженных вилами крестьянина.

Первой фразой короля были слова:

— Ну, господа, когда мы выезжаем?

— Когда вам будет угодно, государь.

— Приказывайте, со мной сорок гусаров, — прибавил г-н де Шуазёль. — Но времени терять нельзя, надо действовать, пока народ не переманил моих гусаров на свою сторону.

— В таком случае, господа, ступайте, освободите проход, но без насилия, — сказал король.

Молодые люди пошли вниз.

Когда г-н де Гогела́ вышел на порог, он увидел, что национальный гвардеец уговаривает гусаров спешиться.

— Гусары, сидеть в седлах! — крикнул он.

— Зачем? — спросил офицер национальной гвардии.

— Чтобы охранять короля, — ответил г-н де Гогела́.

— Ладно! — согласился офицер. — Мы сами будем охранять короля.

И сотня голосов хором подхватила:

— Правильно! Верно! Спешивайтесь, гусары! Мы, а не иностранцы, должны охранять короля! Спешивайтесь! Скорее!

Господин де Дама́ проник в толпу и перекинулся несколькими словами с тремя-четырьмя драгунами, оставшимися ему верными. Господин де Гогела́, обменявшись условным знаком с г-ном де Мальми, вместе с г-ном де Шуазёлем снова поднялся в комнату короля. Они обратились к королеве, ибо были уверены, что все решения принимает она.

— Ваше величество, нечего даже думать о том, чтобы ехать в каретах, но возможность спастись есть, — сказал г-н де Гогела́.

— Какая же?

— Не желаете ли вы взять лошадь и ехать вместе с королем? Король возьмет дофина. Мост перегорожен, но в конце улицы Сен-Жак реку можно перейти вброд. С нашими сорока гусарами мы пробьемся… В любом случае… решайтесь. Наши гусары уже пьют с народом, через четверть часа они начнут брататься с ним.

Королева колебалась. В решающую минуту это бронзовое сердце дрогнуло. Она снова стала женщиной, испугалась драки, перестрелки, пуль.

— Обращайтесь к королю, господа, — попросила она. — Король решился на этот шаг, и ему надлежит приказывать, а мой долг — повиноваться.

И робко прибавила:

— В конце концов господин де Буйе должен успеть.

Трое телохранителей стояли здесь, в комнате, готовые к любым испытаниям. Господин де Валори от своего имени и от имени своих боевых товарищей заявил:

— Ваше величество знает, что у вас есть право приказывать. Мы готовы отдать за вас жизнь.

Господин де Гогела́ и г-н де Шуазёль продолжали уговаривать королеву.

— Внизу господин де Дама́, — говорил г-н де Шуазёль. — Он поручил нам заверить ваше величество, что, хотя у него только четверо драгунов, вы можете положиться на их преданность так же, как на его собственную верность.

— Уезжайте, государь, уезжайте! — настаивал г-н де Гогела́. — Ведь королева вверяет вам свою судьбу.

Если бы король ответил «да», какой-то шанс на спасение еще оставался бы.

— Господа, можете ли вы поручиться, что в схватке, без которой не обойдется предлагаемый вами побег, шальная пуля не настигнет королеву, мою сестру или моих детей? — спросил король.

Единодушный вздох отчаяния вырвался из уст защитников короля: чувствовалось, что король сдается.

— К тому же давайте рассуждать хладнокровно, — продолжал король. — Муниципалитет не отказывается пропустить меня; в крайнем случае нам придется прождать здесь день. Но еще до рассвета господину де Буйе сообщат, в каком положении мы оказались. Он находится в Стене — в восьми льё отсюда, всего два часа езды туда и два обратно. Поэтому утром господин де Буйе непременно будет здесь. Значит, мы сможем уехать, избежав опасностей и насилия.

Когда он произнес последние слова, вошли члены муниципального совета — без предупреждения, не спросив дозволения быть допущенными к королю. Постановление муниципалитета было кратким и точным: «Народ безусловно возражает против того, чтобы король ехал дальше, и мы решили послать курьера в Национальное собрание, чтобы выяснить его мнение».

Действительно, гражданин Варенна г-н Можен, по профессии врач, во весь дух поскакал в Париж.

Господин де Гогела́ понимал, что нельзя терять ни минуты; стремительно выбежав из дома, он натолкнулся у дверей на г-на де Мальми.

— Сударь, вы здешний уроженец, а значит, прекрасно знаете эти места, — обратился он к нему. — Любой ценой необходимо послать надежного человека в Стене, сообщить, в каком положении оказался король, и привести господина де Буйе сюда с достаточным количеством войск, чтобы освободить короля.

— Я поеду сам, — ответил г-н де Мальми.

И, дав шпоры коню, пустил его в галоп. У дверей дома Жербо дорогу ему преградил кордон национальных гвардейцев, кричавших:

— Проезда нет!

— Возможно, но не для меня, — возразил г-н де Мальми.

— Проезда нет ни для кого! — закричал офицер, схватив под уздцы коня.

— Если вы сделаете или попытаетесь сделать хоть один шаг, я убью вас, — предупредил командир национальной гвардии г-н Ролан, взводя курок пистолета.

Господин де Мальми, не сказав ни слова, направил коня прямо на него. Господин Ролан выстрелил с такого близкого расстояния, что пламя от пистолета ослепило коня, тогда как пуля пробила навылет предплечье всадника. Испуганная лошадь взвилась на дыбы и опрокинулась на своего хозяина.

Из своей комнаты я, наблюдая все, что происходило у короля, услышал выстрел и увидел, как упали конь и всадник; одновременно раздался женский крик. Узнав голос мадемуазель Софи, я сломя голову кинулся вниз по лестнице и оказался в дверях в ту секунду, когда Софи упала на грудь потерявшего сознание г-на де Мальми, сочтя его убитым.

— Рене, на помощь! — звала она. — Помогите мне, Рене!

Я выскочил на улицу, подхватил г-на де Мальми на руки и успел раньше, чем его могла затоптать толпа, перенести в дом и уложить на кровать метра Жербо.

Тут г-н де Мальми открыл глаза.

— Он жив, мадемуазель Софи! — вскричал я.

— Слава Богу! — вздохнула она и, обезумевшая от ужаса, рухнула на кровать.

— Пустите меня, пустите, — повторял г-н де Мальми, с трудом пытаясь встать, — я должен ехать за г-ном де Буйе, я дол…

Боль заставила его снова откинуться на кровать.

— Во имя Неба, Альфонс, останьтесь! — умоляла мадемуазель Софи. — Не двигайтесь, не дайте бессмысленно убить себя. Вы обязаны сделать это для меня, не возражайте.

— Другого выхода нет, — вздохнул молодой человек, — кажется, у меня сломана нога.

— Рене, друг мой, Рене, брат мой, умоляю вас вызвать хирурга.

— Сейчас, мадемуазель, — ответил я и выбежал на улицу.

Но там невозможно было и шагу ступить. Началась страшная свалка.

— Гусары! — кричал г-н де Гогела́. — Вы за короля или за нацию?

— За нацию! — отвечали одни.

— За короля! За короля! — кричали другие.

И те и другие — по-немецки.

— Слышите? — пытался перекричать толпу г-н Друэ. — Это иностранцы, немцы, они наши враги.

— Нет, сударь, я француз, — кричал в ответ г-н де Гогела́, — и по-французски требую от вас: «Дорогу, именем короля!».

— А я, как истинный француз, отвечаю вам: если ваши гусары не сложат оружие, я прикажу открыть огонь и ни один из них живым из Варенна не уйдет. Заряжай! Канониры — по местам!

И, сделав два шага вперед и взяв на мушку г-на де Гогела́, Друэ объявил:

— Берегитесь, сударь, вы под прицелом.

— Да здравствует нация! — завопили гусары, увидев, что на них наведены пушки и ружья, а в темноте нижней части улицы Сен-Жак блестят запальные фитили.

В эту минуту несколько национальных гвардейцев бросились к лошади г-на де Гогела́, сорвали всадника с седла, швырнув его на мостовую, куда он упал головой вниз и на мгновение потерял сознание. Не лучше обошлись с г-ном де Дама́ и г-ном де Шуазёлем, вышедшим в эту секунду из дома.

Я выбрался из людского водоворота и сумел добраться до площади Латри, откуда побежал на улицу Часов, где узнал, что по заданию муниципалитета г-н Можен срочно выехал в Париж. Я бросился к г-ну Сольнье, другому врачу (он пользовался меньшей известностью, чем г-н Можен), и привел его на улицу Басс-Кур, где гусары распивали вино, братаясь с национальными гвардейцами.

Господина де Мальми ранили в плечо: пуля пробила дельтовидную мышцу; нога не была сломана, лишь колено оказалось вывихнутым.

Мадемуазель Жербо, опасаясь, что раненый не будет в безопасности в нижней комнате, выходившей прямо на улицу, упросила нас перенести г-на де Мальми наверх, где врач, не боясь каких-либо неудобств, сможет оказывать ему всю ту заботу, какую требовало состояние больного.

Я помог г-ну Сольнье — это было довольно трудно — перенести больного, неспособного пошевелить ни левой рукой, ни правой ногой; после чего, поняв, что мое присутствие смущает мадемуазель Жербо, и не испытывая к г-ну Мальми особой симпатии, я ушел, чтобы ничего не упустить из драмы, разыгравшейся на моих глазах и представлявшей собой не что иное, как поединок короля с нацией.

XXXII. КОРОЛЯ ПРЕПРОВОЖДАЮТ В ПАРИЖ.

Посреди суматохи, вызванной разоружением г-на де Шуазёля и г-на де Дама́, под громкие крики гусаров «Да здравствует нация!», что вызывали у народа чувство живой радости, г-н де Гогела́ встал с земли; воспользовавшись предоставленным ему мигом свободы, он снова поднялся к королю и вошел в комнату, обливаясь кровью. Он разбил лоб о камни мостовой, но раны своей не чувствовал.

Все в комнате изменились: теперь она выглядела удручающе. Мария Антуанетта, опора и сила семьи, была сломлена; она слышала крики, выстрелы, видела окровавленного г-на де Гогела́; женственность в ее характере взяла верх.

Король стоял и о чем-то просил бакалейщика Coca, как будто тот мог, если бы даже и захотел, что-либо изменить в сложившемся положении.

Королева, сидя на скамье между ящиками со свечами, молила бакалейщицу о помощи. Но та, с присущим ей мещанским, пошлым эгоизмом, отвечала:

— Конечно, мне очень хотелось бы вам помочь, но если вы думаете о короле, то я думаю о господине Сосе.

Королева отвернулась, заплакав от бессильной ярости. Никогда она не падала столь низко.

Начинался рассвет. Толпы людей заполняли улицу, площадь на Новой улице и площадь Латри. Высунувшись из окон, граждане кричали:

— Короля в Париж! В Париж! В Париж!

Королю предложили показаться, чтобы успокоить толпу. Увы, надо было предстать перед людьми! Но теперь необходимо было появиться перед народом не на балконе, выходящем на Мраморный двор, как в день 6 октября, а… в окнах дома бакалейщика Coca. Король впал в глубокое оцепенение.

Крики становились громче. Короля видели, точнее, мельком заметили едва человек пять-шесть. Остальные непременно желали лицезреть его.

В те времена, когда требовалась почти неделя, чтобы дилижансом добраться из Варенна в Париж, увидеть короля было в диковинку. Каждый представлял себе его по-своему. Поэтому все были ошеломлены, когда перед ними предстал Людовик XVI, отяжелевший, с опухшими глазами, являя толпе доказательство того, чего она даже не предполагала: королем, оказывается, может быть крупный мужчина, бледный, тучный, молчаливый, с тусклыми глазами и отвислыми губами, носящий жалкий парик и серый камзол.

Сначала толпа сочла, что над ней издеваются, и глухо зароптала. Потом, убедившись, что перед ней король, горестно вздохнула:

— О, Господи! Что за несчастный человек!

И людей охватила жалость: их сердца преисполнились состраданием, на глазах выступили слезы.

— Да здравствует король! — закричала толпа.

Если бы Людовик XVI сумел воспользоваться этим мгновением, если бы он призвал толпу помочь ему и его детям, может быть, она сама проводила бы короля через забаррикадированный мост и передала гусарам. Он не извлек никакой пользы из этой жалости, из этого умиления.

В эти минуты был явлен пример того сострадания, какое тогда вызывало королевское семейство. У Coca была старуха-мать восьмидесяти лет; она родилась в царствование Людовика XIV и сохранила веру в королей; она вошла в комнату и, увидев своего короля и свою королеву столь удрученными, увидев двоих детей, спящих на кровати (старушка не могла даже предположить, что однажды их семейному ложу выпадет подобная печальная честь), упала перед кроватью на колени, помолилась и, повернувшись к королеве, спросила:

— Ваше величество, не дозволите ли вы мне поцеловать ручки этих невинных?

Королева кивнула в знак согласия. Добрая женщина поцеловала руки детей, благословила их и, рыдая, вышла из комнаты.

В ту ночь совсем не спала только королева.

Король, обычно испытывавший потребность, чем бы ни был занят его ум, хорошо поспать и поесть, мало спал и плохо поужинал; казалось, он ничего не понимал.

В половине седьмого ему доложили о приходе г-на Делона, прибывшего из Дёна с сотней солдат. Путь г-ну Делону преградила баррикада на Больничной улице; он вступил в переговоры с национальными гвардейцами, потребовав встречи с королем, и добился своего.

Господин Делон рассказал, что он примчался сюда, услышав набат, и что г-н де Буйе, предупрежденный обо всем своим сыном и г-ном де Режкуром, несомненно тоже скоро будет здесь. Трижды г-н Делон повторял королю одно и то же и наконец спросил почти повелительным тоном:

— Государь, вы что, не слышите меня?

— Чего вы от меня хотите, сударь? — спросил король, словно очнувшись от забытья.

— Я спрашиваю, каковы будут ваши приказы г-ну де Буйе, государь.

— Я больше не отдаю приказов, сударь, — пояснил король, — я пленник.

— Но что же делать, государь?

— Пусть он сделает ради меня все, что в его силах.

Господин Делон удалился, не добившись иного ответа.

Король, действительно, попал в плен. Набат сделал свое зловещее дело: каждая деревня выслала добровольцев; улицы Варенна заполняло пять-шесть тысяч человек.

В семь часов утра среди этих толп появились два человека, на взмыленных конях прискакавших из Клермона. Крики народа возвестили королю о новом событии.

Вскоре дверь в его комнату распахнулась и пропустила офицера национальной гвардии. Им оказался тот самый Рейон, который, пока король недолго отдыхал в Шалоне, отправил нарочного в Сент-Мену.

Он, усталый, возбужденный, почти обезумевший, вошел в комнату к королю — без галстука, в ненапудренном парике.

— Ах, государь! Что будет с нашими женами?! Нашими детьми?! В Париже резня! — вскрикивал он прерывающимся голосом. — Государь, дальше вы не поедете!.. Интересы государства…

И, едва не теряя сознание, он рухнул в кресло.

— Посмотрите, сударь! — воскликнула королева, беря его за руку и указывая на свою дочь и дофина, спящих на ложе г-на Coca. — А разве я не мать?

— Что, собственно, сударь, происходит и что вы имеете мне сообщить? — спросил король.

— Декрет Национального собрания, государь.

— Где он?

— Он у моего товарища.

— Вашего товарища?

Офицер подал знак открыть дверь. Один из часовых распахнул дверь, и перед ними предстал г-н де Ромёф: он стоял в первой комнате, прислонясь к окну, и плакал. Затем он вошел, потупив глаза.

Увидев его, королева вздрогнула. Это был молодой человек, сопровождавший г-на де Лафайета во время визита к королю за четверть часа до бегства.

— Неужели, сударь, это опять вы? — удивилась королева. — Ах, ни за что бы не поверила!

Она сама должна была бы покраснеть от стыда в его присутствии, но пыталась заставить смутиться офицера.

Господин де Ромёф держал декрет Национального собрания. Король выхватил у него декрет, пробежал глазами и воскликнул:

— Во Франции больше нет короля!

Волонтер девяносто второго года

Королева тоже взяла этот документ, прочла и вернула королю. Он перечитал его и положил на постель, где спали дофин и наследная принцесса.

— О нет, нет! — истерически вскричала рассерженная, охваченная ненавистью и гневом королева. — Я не желаю, чтобы эта гнусная бумага прикасалась к моим детям и пачкала их!

— Ваше величество, сейчас вы упрекнули меня в том, что я взялся исполнить эту миссию, — сказал де Ромёф. — Но разве не лучше, что свидетелем вашей вспыльчивости оказался я, а не кто-нибудь другой?

И действительно, эта выходка королевы страшно возмутила всех присутствующих. Ведь королева скомкала декрет и швырнула его на пол.

Отпущенный на свободу, господин де Шуазёль, войдя в комнату вслед за двумя курьерами, поднял его и положил на стол. Королева оценила этот жест и взглядом поблагодарила за него.

— Во всяком случае, если мы уедем, я поручаю вам, господин де Ромёф, заботу о господине де Шуазёле, господине де Дама́ и господине де Гогела́.

Королева окончательно поняла, что необходимо уезжать.

Было уже семь часов утра, но г-н де Буйе не появлялся.

Крестьяне из окрестностей Варенна, вооруженные ружьями, вилами и косами, продолжали стекаться в город, и каждый вновь пришедший громче прибывших ранее требовал:

— В Париж! В Париж!

Карета стояла нераспряженной.

Король хватался за любое препятствие в ожидании г-на де Буйе, считая каждую минуту. Однако нужно было принимать решение.

Король встал первым. За ним поднялась королева. Одна из горничных, то ли в самом деле, то ли чтобы выиграть время, упала в обморок.

— Если хотят, пусть разрежут меня на куски, — заявила королева, — но я не поеду без той, что в горе стала мне подругой.

— Ну что ж, хорошо! Оставайтесь, если желаете, — ответил какой-то человек из народа, — а дофина я забираю.

Он взял королевское дитя на руки и пошел к двери. Королева вырвала у него ребенка и, рыдая, сошла вниз. Вся семья совершенно обессилела.

Выйдя на улицу, мадам Елизавета заметила, что половина волос королевы поседела. Другой половине предстояло поседеть в тюрьме Консьержери во вторую предсмертную ночь тоски: она была, наверное, гораздо страшнее той, о которой мы рассказали.

Все сели в берлину; трое телохранителей забрались на козлы.

Господин де Гогела́, надеясь привести какую-либо подмогу, скрылся в улочке, расположенной позади дома г-на Coca.

Господина де Шуазёля и г-на де Дама́ отвели в городскую тюрьму, куда г-н де Ромёф отправился вместе с ними, чтобы более действенно защищать пленников.

Наконец, когда поводов для отсрочек больше не осталось, карета тронулась с места и двинулась вперед под охраной отряда национальной гвардии, которым командовал г-н Синьмон, гусаров г-на де Шуазёля, посланных прикрывать бегство короля, и более четырех тысяч граждан из Варенна и его окрестностей, вооруженных ружьями, вилами и косами.

Вопреки утверждению отдельных историков, карета короля не продвинулась дальше дома бакалейщика Coca. Таков настоящий предел этого рокового путешествия.

В ту минуту, когда карета отъезжала, меня охватило сильное сомнение, вернее, щемящая тоска.

Великая катастрофа — арест короля — стала причиной одного события (для меня оно явилось лишь частичкой этой катастрофы), странным образом повлиявшего на всю мою жизнь. Ясно, что я говорю о ране г-на де Мальми, о впечатлении, произведенным ею на мадемуазель Софи, и ее невольном признании в любви к раненому, вырвавшемся при мне.

Я питал к Софи глубокую нежность. К этой отнюдь не братской нежности примешивалась ревность, хотя я должен отдать справедливость бедной девушке: с той минуты, как она почувствовала мою зарождающуюся любовь, ею было сделано все возможное, чтобы эта любовь угасла, чтобы я поверил, что для меня она, Софи, навеки останется лишь сестрой. Я всегда подозревал, что моим соперником, хотя о настоящем соперничестве вряд ли можно было говорить, был г-н де Мальми — тот человек, кого любила Софи. На сей раз я больше не мог сомневаться и не мог оставаться под одной крышей с этим молодым дворянином; но вовсе не потому, что он любил Софи, а Софи любила его, а потому, что чутье мне подсказывало: в нем заключается судьба всей жизни несчастной девушки и он принесет ей горе.

Увидев, что король готов к отъезду и карета вот-вот тронется с места, я попрощался с метром Жербо, не сказав ему, что больше не намерен возвращаться в Варенн. Я собрался было уходить, не имея храбрости снова увидеть Софи, как вдруг столкнулся с ней: она загораживала коридор. Тут, признаться, мужество окончательно меня покинуло, и я смог лишь выдавить из себя:

— Ах, это вы, мадемуазель Софи!

Рыдая, она обхватила меня за шею.

— У каждого своя судьба, мой милый Рене, — шептала она. — Моя судьба в том, чтобы страдать, и я приму ее до конца.

— Но разве я не останусь навсегда вашим братом? — тоже плача, спросил я.

— О, Боже, конечно! Если когда-нибудь вы мне понадобитесь, я докажу вам, прибегнув к вашей помощи, что я навеки ваша сестра.

— Храни вас Господь, мадемуазель Софи! — воскликнул я, вырвавшись из ее объятий.

— Да благословит вас Бог, Рене!

И громкие рыдания, последовавшие за этим возгласом, провожали меня до наружной двери.

Я занял место у дверцы королевской кареты, обменявшись условным знаком с Друэ и Гийомом, ехавшими верхом; они должны были двигаться перед экипажами, освобождая дорогу и охраняя их.

Но что же все это время делал г-н де Буйе? Об этом мы и расскажем в следующей главе.

XXXIII. ГОСПОДИН ДЕ БУЙЕ.

Господин де Буйе находился в Дёне, где провел ночь в смертельной тревоге. Это был передовой пункт его наблюдательной позиции. В три часа, не получив никаких известий, он снова вернулся в Стене. Там г-н де Буйе находился в расположении своих сил и мог действовать решительнее, располагая большим числом солдат.

От четырех до пять часов утра к нему один за другим прибыли г-н де Рёриг, г-н де Режкур, г-н де Буйе-сын. От них он узнал все.

Но г-н де Буйе не слишком был уверен в своих людях.

Его окружали дурные, как он говорил, города, то есть патриотически настроенные; ему угрожали Мец, Верден, Стене. Но Дён он покинул главным образом потому, что опасался за Стене. Немецкий королевский полк оставался единственным, на который можно было положиться, хотя и требовалось его «раскалить».

Господин де Буйе и его сын Луи от всей души взялись за дело. Бутылка вина и луидор каждому солдату сделали свое. Правда, полку потребовалось два часа, чтобы вооружиться и выступить.

Господин де Буйе вышел из Стене в семь часов утра, как раз в то время, когда король уже садился в карету.

За два часа полк проделал восемь льё, отделявших его от Варенна. По пути им встретился гусар.

— Что нового? — спросил его де Буйе.

— Король арестован.

— Мы это знаем. Что еще?

— Король уже выехал из Варенна.

— Куда он направляется?

— В Париж.

Де Буйе не стал продолжать разговор с гусаром. Он вонзил шпоры в бока коня; полк последовал за командиром.

Как сообщает протокол суда над королем, из Варенна видели, что полк, словно вихрь, промчался вниз с горы прямо через виноградники. Когда де Буйе прибыл на площадь Великого Монарха, король уже целый час был в пути.

Нельзя было терять ни секунды: Больничную улицу забаррикадировали, мост перегородили; им пришлось обойти город, в Бушери́ перейти реку вброд и занять позицию на дороге в Клермон, чтобы остановить эскорт короля. Приказ был отдан; маневр выполнен; реку форсировали.

Еще триста шагов, и они выехали бы на дорогу. Но путь им преградил Мельничный канал: шесть футов глубины! неприступные склоны!

Нужно было остановиться и возвращаться назад.

На мгновение у де Буйе мелькнула мысль обойти город с другой стороны, перейти реку у брода Сен-Жангульф, выехать на улицу Сен-Жан, пересечь Варенн и атаковать эскорт королевских карет с тыла. Но драгуны выбились из сил, лошади еле шли, а ведь нужно было еще сражаться, чтобы пробиться через Варенн и добраться до короля.

Сообщили, что гарнизон Вердена выступил из города с одним орудием; веры в успех не было. Люди де Буйе поняли, что все потеряно.

Господин де Буйе, плача от бессильной ярости, вложил шпагу в ножны и приказал отходить. Жители верхнего города наблюдали, как он и его драгуны простояли на месте еще час, не в силах решиться отступить.

Наконец де Буйе двинулся со своими солдатами по дороге на Дён и скрылся из виду. С тех пор их больше не видели.

Король продолжал свой путь, крестный путь.

Я со всеми подробностями рассказал о событиях, коим был очевидцем, и буду таким образом продолжать свой рассказ до их завершения — возвращения короля в Париж, — во-первых, потому, что эти события, как мне представляется, имеют величайшее значение; во-вторых, потому, что, кроме Мишле, у которого мы обнаруживаем лишь одну ошибку, все историки остаются с нравственной и фактической точек зрения более или менее далеки от истины. Мы говорим с нравственной точки зрения в том случае, если историки ошибочно судят о духе или мнениях действующих лиц; мы говорим с фактической точки зрения тогда, когда они ошибаются в отношении времени и мест действия.

Из всех историков наибольшее количество фактических ошибок допускает г-н Тьер.

Первая ошибка — он называет Пон-де-Сом-Вель Пон-Сомервилем. Пон-де-Сом-Вель означает «мост у истоков Вель»; Пон-Сомервиль не означает ничего.

Вторая ошибка — у него короля арестовывают в гостинице «Великий Монарх», а не в «Золотой руке», то есть в нижнем городе, а не в верхнем. Добравшись до гостиницы «Великий Монарх», король был бы спасен, ибо нашел бы там г-на де Рёрига, г-на де Режкура и г-на де Буйе.

Третья ошибка — Друэ он называет сыном содержателя почты, тогда как тот сам был содержателем.

Четвертая ошибка — утверждение, будто река была слишком глубока и поэтому драгуны не смогли ее перейти. Но путь г-ну де Буйе и его солдатам преградил Мельничный канал, а не река Эна.

Наконец, пятая ошибка — г-н Тьер пишет, будто обратный путь короля в Париж длился неделю. Король вернулся в Париж через три дня, и вот доказательство тому, извлеченное из дорожного дневника короля, собственноручно им написанного:

«Среда, 22-го; отъезд из Варенна в пять или шесть часов утра (король ошибается: было семь часов); завтрак в Сент-Мену; в два часа ночи приехал в Шалон, там ужинал и ночевал в старом здании интендантства.

Четверг, 23-го; они прервали мессу, чтобы ускорить отъезд; завтракал в Шалоне, обедал в Эперне; комиссаров Национального собрания встретил в Пор-а-Бенсоне; в одиннадцать часов вечера прибыл в Дорман, где и ужинал; спал три часа в кресле.

Пятница, 24-го; отъезд из Дормана в половине восьмого утра; обедал в Ла-Ферте-су-Жуар; прибыл в десять часов в Мо; ужинал и ночевал в резиденции епископа.

Суббота, 25-го; выехал из Мо в половине седьмого утра; без остановки прибыл в Париж в восемь часов».

Если история, делая вид, будто презирает красочные подробности, не обращает внимания на точные даты, то, спрашивается, зачем она нужна? Сама по себе хронология мало что значит, но хронология неверная не значит ничего.

За г-ном Тьером следует г-н де Лакретель. Он пытается заменить точность красивым стилем. У него обильные эпитеты и образы почти скрывают ошибки. Однако, судите сами.

Вот что рассказывает де Лакретель о драгуне Лагаше, получившем приказ догнать Друэ, имени которого драгун не мог знать, что ему было вполне простительно, ведь первым упомянул о Друэ г-н Гюстав Невё-Лемэр, автор брошюры, озаглавленной «Арест Людовика XVI».

«Командир принял одну меру предосторожности, которая могла бы оказаться достаточной, чтобы избавить короля от любой опасности, — пишет г-н де Лакретель. — Заметив, по какой дороге поскакал Гийом, он приказал храброму сержанту преследовать беглеца, задержать или убить его, если тот окажет сопротивление. Сержант бросился вперед с пылом истинного француза, желающего спасти короля. После часа бешеной погони он замечает жестокого эмиссара, нагоняет его и пытается своими криками остановить; но Гийом поскакал быстрее и сумел уйти от преследователя; сержант, напрасно проблуждав окольными путями, задумывается, не следует ли ему обратить против себя самого то оружие, коим он собирался сразить рокового якобинца».

Перед вами драгун Лагаш, который размышляет, не следует ли ему, подобно Бруту, упасть грудью на кинжал, или, подобно Катону, выпустить себе кишки! И это не считая той мелочи, что г-н де Лакретель заставляет своего сержанта гнаться за Гийомом, тогда как история свидетельствует о том, что он преследовал Друэ.

Пойдем дальше, но мимоходом «заденем» аббата Жоржеля, приобщив его к делу.

Аббат Жоржель превосходит г-на де Лакретеля: он арестовывает короля в Сент-Мену, вместо того чтобы задержать его в Варенне.

Господин Тьер ошибается лишь в названии гостиницы; аббат Жоржель ошибочно называет другой город.

«Друэ, сопровождая любопытство своим рвением, — пишет он, — подходит к дверце кареты в половине двенадцатого ночи. Отблески света выхватывают из темноты черты лица короля, которое он видел в Версале; Друэ узнает его и арестовывает».

Далее достойный историк с чувством, делающим честь его христианскому милосердию, выражает свою «жалость к этому несчастному революционеру, к этому неуклюжему патриоту, который меньше следовал своему личному интересу, нежели своей необузданной страсти к равенству, и не понял, что, содействуя бегству короля, он покрыл бы себя славой и получил бы большое состояние». Друэ представлен жалким типом, проявляющим бескорыстие! Здесь уже ничего нельзя понять.

За аббатом Жоржелем следует Камилл Демулен, «анфан террибль» революции, который в своей простонародной диатрибе столь же смешон и лжив, как аббат Жоржель в своей роялистской апологии.

«Великие события зависят от всяких пустяков! — восклицает он. — Название Сент-Мену напомнило нашему венценосному Санчо Пансе о знаменитых свиных ножках. Ясно, что он не мог миновать Сент-Мену, не отведав местных свиных ножек. Он забыл пословицу: Plures occidit gula quam gladius»[12] Задержка, вызванная этим лакомым блюдом, стала для него роковой».

Однако по поводу Сент-Мену можно было сказать о чем-то более серьезном, нежели о пресловутых свиных ножках. Говорить надлежало о том, что там произошло после отъезда короля.

После ареста г-на Дандуана и его лейтенанта офицер национальной гвардии, гражданин Легэ, поставил под деревьями на перекрестке улицы Маре и улицы Пост-о-Буа караул национальных гвардейцев, набранный из лучших стрелков, и отдал им приказ открывать огонь по каждому, кто въезжает в город или выезжает из него, если тот мгновенно не отзовется на окрик часовых.

Спустя несколько минут после этого приказа распространился слух о том, что гусары из Пон-де-Сом-Веля обошли город, а Гийом и Друэ рискуют попасть к ним в лапы.

Тогда г-н де Легэ потребовал двух добровольцев, чтобы отправиться вместе с ними провести на дороге разведку и выяснить, где находятся Гийом и Друэ. Вызвались два жандарма, Колле и Лапуэнт; все трое отправились выполнять задание.

В пути они встретили двух граждан из Сент-Мену: те погнались за королем на почтовых лошадях, но не могли его догнать; от них стало известно, что с гонцами ничего не случилось. Спеша сообщить эту добрую весть, они помчались обратно, и, забыв об отданном Легэ приказе, пренебрегли ответом на оклик часовых «Стой, кто идет?», стоящих в засаде.

Из засады раздались выстрелы; двое из трех всадников, Колле и Лапуэнт, были сражены пулями: один убит, другой ранен. Легэ получил несколько дробин в предплечье и в ладонь.

В тот самый день, когда король опять проезжал через Сент-Мену, должны были хоронить убитого накануне жандарма.

Прибыв в Сент-Мену, король увидел, что церковь затянута черным крепом, а погруженный в траур город готовится проводить погибшего на кладбище.

XXXIV. ГОСПОДИН ДЕ ДАМПЬЕР, ГРАФ ДЕ АН.

Ничего значительного по пути из Варенна в Сент-Мену не произошло. Именитые пленники вздрагивали при каждом шуме, теряя по мере приближения к городу надежду на помощь, и, въезжая в него, пребывали в глубокой подавленности.

Первое, что бросилось им в глаза, словно укор самой смерти, были похороны человека, по ошибке убитого накануне. Королевские кареты остановились, пропуская траурный кортеж. Два величия взирали друг на друга: величие монарха и величие могилы. Королевское величие признало величие смерти и склонилось перед ним.

Сент-Мену был переполнен народом. В город отовсюду сошлись национальные гвардейцы. Из Шалона они приехали или на почтовых, или в личных экипажах, или в крестьянских повозках; наплыв людей был так велик, что в городе опасались нехватки продуктов.

Среди снующих взад и вперед людей я заметил бывшего охотника из Аргоннского леса г-на де Дампьера, который ехал верхом на низкорослом коне. Узнав меня, он повернул в мою сторону, пытаясь пробраться сквозь ряды национальных гвардейцев, живыми изгородями стоявших по обе стороны королевских экипажей. Именно меня он и попробовал оттолкнуть, так как не рассчитывал встретить мое противодействие.

— Простите, господин граф, но сюда нельзя, — сказал я.

— Почему же? — спросил он.

— Отдан приказ никого не допускать к карете короля.

— Кто же его отдал?

— Наш командир, господин Друэ.

— Революционер!

— Возможно, господин граф; он наш командир, и мы должны подчиняться ему.

— Но разве запрещено провозглашать «Да здравствует король!»?

— Нет, господин граф, ведь все мы роялисты.

Господин де Дампьер, сняв шляпу, высоко поднял руку, привстал на стременах и громко крикнул:

— Да здравствует король!

Король высунул голову из окошка и кивнул ему, без всякого выражения радости или благодарности на лице.

Господин де Дампьер с трудом выбрался из толпы, заставляя своего коня пятиться задом. До сих пор он стоит у меня перед глазами, словно я видел его вчера: на нем был мундир с обшитыми золотой тесьмой лацканами и отворотами и серые панталоны, высокие сапоги из мягкой нелакированной кожи, белый жилет и расшитая золотом треуголка; за спиной у него висело короткое одноствольное ружье. Я потерял его из виду, но мне показалось, будто он направился в сторону Водопойной улицы.

Тем временем мэр и члены муниципального совета вышли встречать королевскую семью к мосту через Эну, расположенному у Деревянных ворот. Тут муниципальный служащий взял слово и произнес перед королем целую речь о тех тревогах, что породило во Франции его бегство. Людовик XVI удовольствовался тем, что с угрюмым видом ответил:

— В мои намерения никогда не входило покидать мое королевство.

Скопление народа было столь велико, что нам потребовалось более получаса, чтобы продвинуться вперед шагов на пятьсот. В половине двенадцатого король поднялся по ступеням в ратушу. Платье его было покрыто пылью; лицо сильно осунулось.

Королева, одетая в черное (в доме г-на Coca она сменила платье), держала дофина за руку.

Людовик XVI и дети проголодались. Королева же, казалось, не испытывает потребности в пище точно так же, как она не нуждается во сне.

Стараниями муниципального совета был приготовлен завтрак; но, поскольку с его сервировкой задерживались, жандарм Лапуэнт набрал в свою шляпу вишен и принес их принцессе Марии Терезе.

Королевское семейство очень нуждалось в отдыхе. Мэр г-н Дюпюи де Даммартен гостеприимно предложил ему свой дом; приглашение было принято.

Правда, г-н Дюпюи де Даммартен посоветовал королю, что будет лучше, если он, королева и дофин покажутся народу. Король не стал возражать и первым подошел к окну; потом появилась и королева, державшая на руках дофина. Единственное окно ратуши, выходившее на балкон, оказалось слишком узким, чтобы в нем могли одновременно предстать король и королева.

После этого муниципальный служащий объявил народу, что его величество, сильно устав, намерен оказать жителям Сент-Мену честь и заночевать в стенах их города.

Экипажи уже поставили в каретные сараи (новость об остановке на сутки для нас, отшагавших под палящим солнцем восемь льё, была не менее приятна, чем для королевской семьи), когда национальные гвардейцы из близлежащих городов и деревень — они заполняли постоялые дворы и кабаре — сбежались на площадь, кляня аристократов и предателей и вопя во все горло, что семейство короля находится слишком близко от границы, чтобы позволить ему отдыхать. Учитывая это, они потребовали незамедлительного отъезда короля и его семьи.

Король осведомился о причине этого шума и, выяснив ее, сказал с присущей ему невозмутимостью:

— Ну что ж, хорошо! Едем!

Королева снова вышла на балкон, держа за руку сына; она показала дофину национальную гвардию и вполголоса произнесла несколько слов. Один житель Сент-Мену, стоявший на балконе соседнего дома, уверял меня, будто слышал, как королева сказала:

— Посмотри на этих голубых уродов! Это они хотят, чтобы мы ехали.

Вряд ли надо напоминать, что национальная гвардия носила голубые мундиры.

Когда королевское семейство проходило через залу ратуши — в нее выходило окошко двери часовни, где городские заключенные слушали мессу, — королева, заметив их, раздала пять луидоров, король — десять.

В два часа экипажи снова двинулись в путь, на Шалон. С той минуты, когда Людовика XVI опознали, он занял в карете лучшее место. Господа де Мальден, де Мустье и де Валори располагались на козлах кучера, и их даже не думали связывать, как это утверждается в отдельных свидетельствах.

Приезд короля в Сент-Мену и отъезд его из города не вызвали ни единого приветствия, кроме возгласа г-на де Дампьера, о чем мы уже знаем. Слышались лишь крики «Да здравствует нация! Да здравствуют патриоты!».

Мы приступим сейчас к рассказу о событии, которое истолковывалось историками совершенно по-разному. Я повествую о нем как свидетель, видевший все собственными глазами, и поэтому могу утверждать, что в моих воспоминаниях содержится истинная правда.

Граф де Ан приехал в Сент-Мену часов в девять или десять утра; его привел в отчаяние арест короля. Многие слышали, как он повторял:

— Король арестован! Мы все погибли! Но король узнает, что еще остались преданные ему люди.

Я уже писал, что после разговора со мной граф направился в сторону Водопойной улицы. Когда там проехала королевская берлина, он, словно часовой, взял на караул перед августейшими пленниками. Король заметил его, указал на него королеве и тоже приветствовал графа.

После этого г-н де Дампьер пустил коня в галоп и исчез в Водопойной улице; окружными путями он обогнал экипажи, встал на площади Променад, поджидая там кареты точно так же, как на углу Водопойной улицы, и снова взял на караул. Король приветствовал его в третий раз.

И тут ему — он пустил коня через толпу с противоположной от меня стороны — удалось подъехать к карете. В это время лошади, идя шагом, тащили ее вверх через предместье Флёрьон.

— Государь, перед вами ваш преданнейший слуга, — обратился он к королю. — Меня зовут Дю Валь де Дампьер, граф де Ан; я женат на мадемуазель де Сегюр, родственнице министра, носящего эту фамилию, и племяннице господина д’Аллонвиля.

— Все эти фамилии мне известны, граф, — ответил король, — и я тронут проявлением вашей преданности.

Этот разговор вполголоса у двери кареты, после того как граф демонстративно оказывался на пути короля и отдавал ему воинские почести, означал по сути вызов толпе, что везла обратно в Париж желавшего бежать короля. Однако, если бы король ласково отказался от беседы с графом, г-н де Дампьер еще мог бы удалиться и скрыться.

Начало кортежа достигло границы города и приблизилось к спуску на Даммартен-ла-Планшетт.

При выезде из города г-н де Дампьер появился снова; он ехал вдоль дороги, держась по ту сторону кювета, за деревьями. Он старался не отставать от королевской кареты, беспрестанно подавая семейству короля какие-то знаки. Это, как легко догадаться, возбудило подозрения охраны; все сочли, что в разговоре у дверцы кареты речь шла о плане похищения короля; берлину окружили более плотным кольцом, а по шеренгам национальных гвардейцев передали приказ: «Смотри в оба!».

Тогда г-н де Дампьер опять попытался приблизиться к карете короля; на этот раз его встретил не только ропот недовольства, но и прямая угроза: на него были нацелены ружья, чтобы не дать ему продвинуться вперед. Эта столь дерзкая настойчивость графа вывела из себя самых спокойных гвардейцев. Поняв, что усилия его бесполезны, г-н де Дампьер решил напоследок бросить им вызов.

Проехав две трети склона, в месте, именуемом Гревьер, г-н де Дампьер снова воскликнул «Да здравствует король!» и выстрелил в воздух из ружья; потом, дав шпоры коню, он ускакал.

В полукилометре от дороги находился лес; все подумали, что там устроили засаду войска и выстрел служит для них сигналом.

Пять-шесть всадников бросились в погоню за г-ном де Дампьером. Почти одновременно раздалось несколько выстрелов, но пули не задели г-на де Дампьера: он быстро несся вперед, в знак своего торжества размахивая ружьем.

Вместе с другими я побежал вперед за графом, но не для того, чтобы преследовать г-на де Дампьера, — слава Богу, мне и в голову не могла прийти подобная мысль! — а наоборот, чтобы помочь ему, если в том возникнет надобность.

Господин де Дампьер проскакал уже шагов пятьсот, когда его лошадь, перепрыгнув через канаву, споткнулась. Однако с помощью поводьев и шпор он не дал ей упасть и галопом поскакал дальше. Ружье он выронил в канаву.

В эту секунду раздался одиночный выстрел… Стрелял крестьянин, сидевший верхом на гусарской лошади, которую он захватил вчера. Было заметно, что г-н де Дампьер ранен; он откинулся на круп коня, взвившегося на дыбы.

А через мгновение у маленького моста Святой Екатерины, на берегу канавы, вода которой текла под этим мостом, с быстротой молнии разыгралась чудовищная сцена (я сам наблюдал ее во всех подробностях, не будучи в состоянии ее предотвратить).

Выстреливший крестьянин — с ним было человек сорок — подъехал к графу де Ан, нанес ему удар саблей, выбив его из седла.

Потом я больше ничего не мог разглядеть и расслышал лишь десятка два выстрелов. Заметив облако дыма, я бросился к этому месту: г-на де Дампьера расстреляли в упор.

Я подоспел слишком поздно; даже если бы я прибежал раньше, то успел бы только погибнуть вместе с ним, но не спасти его. Тело графа было изрешечено пулями и исколото штыками; лицо — по нему били ногами — нельзя было узнать; часы в карманчике жилета расплющила пуля.

Больше здесь делать было нечего; взяв свое ружье на плечо, я со слезами на глазах побрел напрямик через поля, обливаясь потом, и присоединился к своей шеренге.

Королевская берлина уныло продолжала свой путь по тридцатиградусной жаре, по дороге, которая, словно прочерченная мелом линия, пересекает печальную часть Франции, называемую Сухой Шампанью.

XXXV. ИСПРАВЛЕНИЯ.

Теперь, по-моему, недостаточно рассказывать о том, что я видел; как очевидцу, мне необходимо исправлять историю и опровергать историков.

Убийство г-на де Дампьера — по моему мнению, оно имело большое значение как начальная точка кровопролития и как проявление настроения людей в провинции — искажалось всеми историками. На сей раз мы не станем уличать г-на Тьера: об этом убийстве он даже не упоминает.

О нем говорит г-н Бертран де Мольвиль, но, как всегда, для того, чтобы исказить факты, обвиняя во всем несогласную с ним сторону. Господин Бертран де Мольвиль пишет следующее:

«Шевалье де Дампьер, безоружный, случайно оказался на шалонской дороге. Он хотел своим присутствием выразить королю чувства преданности и скорби; это желание, столь естественное и столь трогательное, стоило ему жизни».

Вы сами видите, что ошибки встречаются здесь в каждой строчке.

Шевалье де Дампьер, прежде всего, не был шевалье де Дампьером; его звали г-н Дю Валь де Дампьер, граф де Ан. На шалонской дороге он находился не случайно, ибо уже в девять утра приехал в Сент-Мену, чтобы приветствовать короля, когда тот будет проезжать через город. Он был в Сент-Мену не случайно, поскольку ждал короля и на углу Водопойной улицы, и на площади Променад, и на спуске в Даммартен-ла-Планшетт.

Изъявить свою преданность г-н де Дампьер желал не только своим присутствием, ибо провозглашал «Да здравствует король!» и дважды оказывал Людовику XVI воинские почести после того, как имел с ним разговор.

Он не был безоружным, потому что, кроме ружья — из него он выстрелил в воздух, а после уронил его в канаву, когда конь споткнулся, — в седельных кобурах нашли пистолеты.

Послушайте теперь г-на де Лакретеля. Его рассказ гораздо суровее обвиняет либералов.

«Этот благородный дворянин, будучи не в состоянии совладать с неодолимым желанием доказать королю, что осталось еще несколько преданных ему французов, — пишет г-н де Лакретель, — был изрешечен пулями в ту минуту, когда испрашивал милости поцеловать королю руку. Его кровь обрызгала карету».

Может быть, мизансцена и хороша, но в действительности все происходило иначе. Господин Дю Валь де Дампьер был убит почти в трехстах шагах от королевской кареты.

Вы, должно быть, полагаете, что нельзя дальше отдалиться от правды, чем это делает г-н де Лакретель? И ошибетесь. Есть еще аббат Жоржель, в своем роде второй отец Лорике. У него мы находим не просто ошибку, а чистую ложь.

Во-первых, у аббата Жоржеля, даже не давшего себе труда бросить взгляд на карту Франции, г-на де Дампьера убивают в самом Варенне.

Во-вторых, убийство происходит на глазах депутатов Национального собрания, никогда не заезжавших дальше Пор-а-Бенсона, что лежит в двадцати льё от Варенна. Поэтому невозмутимость, которую сохраняют депутаты при виде подобного зрелища, приводит почтенного аббата к многозначительным политико-философическим рассуждениям.

«Вот до какой степени унижения заставили склониться головы августейших особ! — восклицает он. — На глазах Людовика XVI граф де Дампьер был заколот кинжалом в ту секунду, когда он с глазами, полными слез, подходил к королю. Тело достойного офицера бросили под копыта лошадей, но Барнав, не чувствуя ни малейшего волнения, велел кортежу двигаться дальше, свалив вину за это несчастье на неосторожность графа, который, вопреки запрету, упорно стремился прорваться сквозь охрану, чтобы приблизиться к карете короля, — воистину жестокая душа этого Барнава никогда не изменяет себе!».

Скоро, когда Барнав встретится с королем, мы увидим, какие доказательства «жестокости» своей души явит молодой трибун.

Впрочем, даже Мишле, выдающийся человек и основательный историк, впадает в ошибку. Вот его рассказ, как всегда яркий, вдохновенный, живой, но в главном не соответствующий истине:

«При возвращении из Варенна был убит один человек, кавалер ордена Святого Людовика; он, словно святой Георгий, оседлав коня, отважно гарцевал у дверцы кареты посреди пеших гвардейцев и, отдавая почести королю, опровергал приговор, вынесенный королю народом. Королевский адъютант был вынужден просить его удалиться; но было слишком поздно! Этот человек попытался выбраться из толпы, сдерживая шаг своего коня; потом, видя, что окружен со всех сторон, пришпорил коня и поскакал напрямик через поле. В него стали стрелять; он ответил тем же. Залп из сорока ружей сразил его. На несколько минут он исчез из виду, окруженный группой людей; они отрезали ему голову. Эту окровавленную голову бесчеловечно поднесли к дверце кареты; с большим трудом удалось добиться, чтобы эти дикари несли сей ужасный „предмет“ вдали от кареты».

Я уже говорил и повторяю снова, что был свидетелем этой сцены, поэтому смею утверждать, что голову г-ну де Дампьеру не отрезали; но, поскольку мнения одного человека недостаточно, чтобы опровергнуть свидетельства трех или четырех историков, приведу следующую выписку из «Истории города Сент-Мену» г-на Бюирета, одного из моих старых друзей, тоже, как и я, свидетеля убийства г-на де Дампьера; он раньше и, вероятно, лучше меня его описал. Вот выписка из его книги:

«Господин граф де Дампьер-сын, совсем юный во время того зловещего события (сегодня он кавалерийский офицер, начальник охраны Месье, графа д’Артуа[13]), в апреле 1821 года добился от властей разрешения произвести на кладбище Шод-Фонтен эксгумацию тела отца, чтобы захоронить его останки в деревне Ан, в родовом склепе.

Эксгумация состоялась 6 октября в шесть часов утра в присутствии г-на де Дампьера, приходского кюре г-на Тьерри, врача г-на Буко, мэра коммуны г-на Буйе, а также г-д Бюро, Гужона, Соке и Матьё; в прошлом эти четверо служили у г-на де Дампьера, а в 1791 году присутствовали на его похоронах.

Место захоронения г-на де Дампьера было указано ими, а также многими бывшими жителями деревни; при вскрытии могилы был обнаружен дубовый гроб, тот, о котором сообщали четверо вышеуказанных свидетелей; в гробу находился скелет; осматривая его, врач обнаружил на нем следы многочисленных переломов костей, вызванных выстрелами; эти переломы отчетливо просматривались на теменной кости, на затылке, на челюсти, на грудной кости и на лопатках; были также обнаружены кусочки меди, вонзившиеся в бедро; никто не сомневался, что эти осколки металла — остатки часов, разбитых на теле г-на де Дампьера при его убийстве.

Когда сын убедился, что этот скелет и есть останки его отца, он велел переложить их в новый гроб, сделанный из тополя; гроб поставили в церкви, а наутро вынесли и доставили в Ан, где захоронили в склепе церкви этого селения».

Если бы голову отрезали, ее не было бы на скелете, и, разумеется, врач, обнаруживший костные переломы, констатировал бы отсутствие головы. Если даже предположить, что голову потом приставили к скелету, то врач, по крайней мере, установил бы рассечение позвонков.

Кстати, еще одна не менее примечательная деталь (о ней свидетельствует первый протокол погребения) состоит в том, что убийцы г-на де Дампьера, вернувшись в деревню Даммартен-ла-Планшетт, чуть было не перерезали друг другу глотки, споря, кому достанутся лошадь и оружие, но оставили на трупе пятьдесят луидоров, лежавших в кобуре графа, и золотую цепочку от часов. Сами часы разбила пуля.

Наконец, вот еще один факт, гораздо более доказательный. Поняв, что г-н де Дампьер мертв, я взял ружье на плечо и снова присоединился к своей шеренге, охранявшей королевскую карету. Но возле убитого я оставил моего друга Бюирета, прибежавшего сюда, как и я, с намерением спасти графа, если это будет возможно. Он помогал нести труп и в своей «Истории города Сент-Мену» пишет:

«Тело графа было изрешечено пулями и штыковыми ранами; лицо, еще залитое почерневшей от пороха кровью и изуродованное следами варварства его палачей, стало неузнаваемым; часы были разбиты».

Итак, если лицо было в том жалком состоянии, о каком говорит г-н Бюирет, значит, голова оставалась на месте и ее не подносили на пике к дверце королевской берлины.

Проводилось расследование этого убийства. Задержали того крестьянина, что сделал выстрел, сразивший г-на де Дампьера. Он выдал тех, кто приканчивал графа: это были люди из Пасавана, Ана, Сом-Йевра, Бро-Сент-Койера и самого Сен-Мену — все настоящее отребье. Но Национальное собрание издало впоследствии декрет об амнистии всем лицам, что могли оказаться виновными в каком-либо преступлении или правонарушении, имеющих отношение к бегству короля, и убийцы г-на де Дампьера избежали преследований.

К тому же, чтобы дать оценку каким-либо действиям, надо перенестись в ту среду, где они совершались. В то время существовало — хотя облик республиканской Франции окончательно еще не обрисовался — ужасное недовольство королем, и особенно королевой. Вот, к примеру, исторический документ, скопированный мной с оригинала; письмо это прислали гражданки города Тонненса муниципальным служащим Варенна:

«27 июня второго года свободы.

Господа, позвольте гражданкам-патриоткам, имеющим честь состоять членами Общества друзей Конституции города Тонненса, прийти и просить Вас выразить наше восхищение, нашу благодарность и нашу признательность отважным гражданам, которые, задержав короля, помешали потокам крови затопить страну; всегда, когда будут произноситься их имена, мы будем слушать их с умилением, ведь этим гражданам обязаны мы жизнью наших детей, мужей, друзей, братьев; благодаря им отсрочена та минута, когда их руки могли бы потребоваться для защиты свободы, а минута эта была совсем близка! Однако от имени моих согражданок осмеливаюсь сказать, что мы сами вложим оружие в руки своим близким, что мы не без муки, но без слабости, проводим их в поход на защиту наших прав, на спасение родины и свободы, ибо лучше умереть, чем жить рабами.

С уважением, гражданки-члены Общества друзей Конституции города Тонненса:

Дезире Бессон, Маргерит Жамег, Жанна Монтейль де Пар, Анна Паре, Баррир, урожденная Фурганье, М. Бесседеро, дю Куит, Анн Жюли Кастера́, Софи Бодон, Катрин Фурнье, Элизабет Арто, Луиза Ленэ, Марта Дюпон, Жуан, урожденная Дельрю, Розали Пейр, Роз Маруа, Мари Кузен, Сесиль Реан, Софи Медж, вдова Эспанак, Мари Медж, Роз Моте, Мари Рандон, Фанни Арто, Клер Вине».

Как видим, они единодушны в своих чувствах. Когда революцию принимают женщины, она становится делом нешуточным.

Наверное, читатели сочтут, что я слишком долго задерживаюсь на отдельных деталях; но я раз и навсегда отвечу им следующее: история составляет часть нравственных богатств страны, так же как деньги составляют часть ее материальных богатств. Следовательно, мы полагаем, что нельзя позволять историкам искажать историю, а фальшивомонетчикам — подделывать деньги. В создании лживой истории, как и в изготовлении поддельных денег, надо различать виновных и невиновных. К виновным относятся те, кто умышленно извращает историю; к невиновным принадлежат те, кто берет фальшивые деньги или приемлет лживую, насквозь поддельную историю, а также те, кто, считая эту историю правдивой и повторяя ее, лгут неведомо для себя, иногда даже вопреки собственным убеждениям.

Поэтому каждый раз, когда мне доведется столкнуться с исторической ошибкой, а я смогу сказать: «Я это видел!» — да будет позволено мне указать на нее и привести ряд доказательств, необходимых, с моей точки зрения, для того, чтобы опровергнуть эту ошибку.

Теперь, высказав мое кредо, я продолжу свой рассказ с того места, где прервал его.

XXXVI. ÆTERNUM STET UT AMOR.

Дорога из Сент-Мену в Шалон долгая. Девять бесконечных льё по белым как мел равнинам, под раскаленным небом, под слепящими отблесками солнца на стволах ружей и лезвиях кос.

Королевская семья, изнуренная, измученная, сломленная усталостью, прибыла в Шалон в десять часов вечера.

Половина из тех, кто вместе с нами вышел из Варенна, осталась лежать на обочинах дороги, не в силах идти дальше. Но все-таки эскорт, пришедший в Шалон, был не меньше того, что отправился из Сент-Мену. Он пополнялся национальными гвардейцами из деревень, разбросанных на четыре льё по обеим сторонам дороги.

Местные власти во главе с мэром ждали пленников у ворот Дофины. У меня невольно вырвалось слово «пленники»: королевская семья действительно попала в плен. Какое странное совпадение! Эти ворота представляли собой триумфальную арку, воздвигнутую в честь г-жи дофины — по случаю первого приезда Марии Антуанетты во Францию. На арке еще сохранилась надпись: «Æternum stet ut amor» («Да пребудет она вечно, как наша любовь»).

Триумфальная арка стояла прочно, но любовь была сильно поколеблена.

И все-таки в Шалоне настроение людей изменилось. Патриотическая суровость смягчилась; древний город — на равнинах вокруг него закатилась звезда Аттилы, — который и теперь, за неимением прочей торговли, продает только шампанское, что начали вырабатывать недавно, населяли дворяне, рантье, монархически настроенные буржуа. Для этого провинциального аристократического мирка видеть несчастного короля в подобном положении было безутешным горем.

Все знали, что короля везут обратно в Париж: ему приготовили роскошный ужин.

Как и в Варенне, король и королева пригласили на ужин гостей, и их представляли королевской чете; местные дамы явились с огромными букетами, засыпав королеву цветами.

Решили, что в путь двинутся завтра, хорошо отдохнув, ведь их так славно приняли в Шалоне.

Хорошо отдохнуть означало выслушать мессу, отобедать — в те времена еще обедали в полдень — и отправиться в дорогу, когда спадет дневная жара. Мессу должен был служить г-н Шарлье, конституционный священник собора Богоматери в Шалоне.

В десять часов король отправился на мессу вместе с королевой и всем семейством; но, едва началась служба, послышался громкий шум. Это национальные гвардейцы из Реймса требовали, чтобы король выехал немедленно. Любая задержка казалась ловушкой этим людям: научившись не доверять королю, они уже не верили никому. Несколько национальных гвардейцев, более ожесточенных, чем другие, вломились в часовню, смяв стоявшую у двери охрану.

Королю и королеве посоветовали выйти на балкон. Они предстали перед народом; но вид королевской четы не столько успокоил людей, сколько еще больше усилил раздражение. Толпа громкими криками требовала отъезда короля; из каретных сараев выкатили экипажи, из конюшен вывели лошадей и начали запрягать их.

Король опять вышел на балкон и произнес такие слова:

— Поскольку меня принуждают к этому, я поеду.

Хотя это обещание представляло собой протест, народ оно удовлетворило. Ровно в одиннадцать часов королевское семейство снова село в карету, и мы двинулись дальше. Стояла удушающая жара; мы шли в клубах меловой пыли — от нее першило в горле. Мне был известен источник поблизости от дороги. Я пил из него, когда ходил на праздник Федерации. Подойдя к карете, я почтительно спросил королеву:

— Ваше величество, не желаете ли свежей воды? Здесь рядом есть чудесный источник.

— Благодарю вас, не хочу, — ответила королева.

— О нет, мама, я очень хочу пить! — воскликнул дофин.

— Тогда принесите воды не мне, а моим детям, — сказала королева.

Волонтер девяносто второго года

Госпожа де Турзель протянула мне серебряный стакан.

— О сударь, принесите, пожалуйста, и для меня, — попросила мадам Елизавета.

И она подала мне второй стакан.

Спустя шестьдесят лет я все еще вижу лицо этой ангельской женщины, все еще слышу ее прелестный голос, делавший любую ее просьбу столь же неотразимой, как приказ.

Я поставил ружье у дерева при дороге, сбегал к источнику и вернулся с двумя стаканами так быстро, как только мог, чтобы вода не потеряла свежести.

Дофин разделил свой стакан воды с принцессой, своей сестрой. Мадам Елизавета (она предложила свой королеве, но та отказалась) выпила воду до дна.

— О, какая вкусная вода! — воскликнул дофин. — Почему мы не пьем воду всегда?

— Чтобы она казалась еще вкуснее, когда мы ее пьем, — объяснил король.

— Мой сын благодарит вас, сударь, — сказала королева.

— И я тоже, — сказала мадам Елизавета, кротко улыбаясь.

Я взял ружье, которое захватил с собой один из моих товарищей.

— Я видела, как вы бежали за господином Ан де Дампьером, — обратилась ко мне королева. — Зачем?

— Чтобы спасти его, ваше величество, если бы это было возможно.

— Значит, вы разделяете убеждения г-на Ан де Дампьера? — спросила королева.

— Я уважаю ту преданность, какую он питал к вашим величествам.

— Вам, молодой человек, не кажется, что в сказанном вами чувствуется некая недоговоренность? — спросил король.

— Кажется, государь, — ответил я.

— Ну и ну! — воскликнул он.

Потом, обратившись к королеве, заметил:

— Удивительно! Они испортили всех, даже детей!

— Посмотрите, папа́! — воскликнул дофин. — Он держит такое красивое ружье!

Он, то есть я. Было очевидно, что я мог быть сударем для королевы и мадам Елизаветы, но для дофина останусь безликим он.

Король машинально взглянул на ружье.

— Ружье, в самом деле, версальской мануфактуры, — заметил он. — Как попало к вам это оружие?

— Это подарок монсеньера герцога Энгиенского, государь.

— Ах да, где-то здесь угодья семьи Конде, — сказал король, — в департаменте Мёз, как они говорили.

Потом, повернувшись ко мне, он спросил:

— Вы служили у принцев?

— Простите, государь, разве обязательно служить у принца, чтобы получить от него подарок? — с улыбкой спросил я.

Королева переглянулась с королем.

— Странно… — заметила она.

Я отступил на шаг. Король моргнул и снова подозвал меня, но, не зная, как меня называть, спросил:

— Значит, мой юный друг, вы утверждаете, будто ружье вам подарил герцог Энгиенский?

— Да, государь.

Понимая, что король желает узнать, по какому случаю мне было пожаловано ружье, я объяснил:

— Я племянник старого лесника из Аргоннского леса, папаши Дешарма. Господин принц де Конде и господин герцог Энгиенский часто охотились в этом лесу… Господин герцог Энгиенский милостиво относился ко мне и подарил это ружье…

На мгновение король задумался.

— Ваш дядя еще жив?

— Нет, государь, умер.

— Почему же вы не подали прошение о том, чтобы занять его место?

— Потому что лесники носят ливреи, государь, а я свободный человек.

— Даже детей!.. — прошептал король и откинулся на заднее сиденье кареты.

Я не знаю, пожелал бы Людовик XVI еще раз поговорить со мной, но в эту минуту кортеж остановился. В голове колонны явно произошло что-то чрезвычайное.

Мы находились в Пор-а-Бенсоне. Посреди шумных возгласов можно было различить слова:

— Комиссары! Комиссары!

Тут прискакал верховой и остановился перед дверцей кареты именно в тот момент, когда король высунулся из окошка, чтобы осведомиться, чем вызвана остановка.

— Государь, прибыли три депутата Национального собрания, — ответил верховой. — Они приехали, чтобы контролировать возвращение вашего величества и обеспечивать вашу безопасность.

— Ах, вот оно что! — воскликнул король. — Но можно ли узнать фамилии этих господ?

— Государь, это граждане Латур-Мобур, Барнав и Петион.

Три депутата представляли три течения в Национальном собрании: Латур-Мобур был роялист, Барнав — конституционалист, Петион — республиканец.

Толпа почтительно расступилась; трое мужчин подошли к королевской карете, остановились у дверцы и поздоровались с королем, который ответил на их приветствие.

Один из них — это был гражданин Петион — держал в руке какую-то бумагу — декрет Национального собрания. Он прочел его вслух. В этом декрете они назначались комиссарами; им предписывалось выехать навстречу королю и вменялось в обязанность обеспечивать не только безопасность короля и королевской семьи, но и следить за тем, чтобы монархии, олицетворяемой Людовиком XVI и Марией Антуанеттой, оказывалось должное почтение.

Король был знаком с г-ном Латур-Мобуром и знал, что тот роялист. Когда речь зашла о том, что два комиссара сядут в королевскую карету, Людовик XVI, естественно, пожелал, чтобы одним из них оказался г-н Латур-Мобур. Королева тоже изъявила подобное желание, но г-н Латур-Мобур вполголоса ответил:

— Я принял сию печальную миссию, что позволяет мне быть рядом с вашим величеством, лишь в надежде оказаться полезным королю. Поэтому ваше величество может рассчитывать на меня, преданного вам до глубины души. Иначе обстоит дело с Барнавом, пользующимся в Национальном собрании огромным влиянием. Барнав тщеславен, как всякий адвокат, и его тщеславию польстит, если он поедет в королевской карете; вот почему важно, чтобы так и было, а королева получила возможность поближе с ним познакомиться. Поэтому я умоляю ваше величество почесть за благо, если я уступлю ему свое место.

Мария Антуанетта утвердительно кивнула: она намеревалась снова стать женщиной и обольстить Барнава так же, как пленила Мирабо. Барнав, конечно, не Мирабо, но все-таки забавная находка.

Странно, но именно королю больше всего претило ехать с Барнавом в одном экипаже. Этот мелкий адвокат из Дофине, с лицом бретёра и вздернутым носом, был ему крайне неприятен, как и розовощекий Петион, преисполненный сознанием собственной значительности.

Итак, Барнав и Петион расположились в королевской карете. Госпожа де Турзель вышла и села вместе с г-ном Латур-Мобуром в экипаж горничных.

Петион сразу же обнаружил меру своей воспитанности. Он заявил, что ему как представителю Национального собрания полагается место на заднем сиденье. Король и королева подали знак мадам Елизавете, и та пересела на переднее.

Пассажиры королевской кареты расселись в таком порядке: на заднем — король, Петион, королева; напротив короля — мадам Елизавета, напротив Петиона — принцесса и дофин, напротив королевы — колено в колено — Барнав.

На первый взгляд Барнав показался королеве черствым, холодным и злым.

Барнав мечтал стать в Национальном собрании наследником Мирабо и уже почти достиг этого; но он хотел получить наследство полностью: Мария Антуанетта была его частью. Разве в Сен-Клу королева не назначила свидание Мирабо? Почему бы Барнаву не добиться подобной милости?

К тому же прошел слух, что одним из трех дворян, сидевших на козлах берлины, был г-н Ферзен; правда это была или нет, но г-н Ферзен слыл в обществе любовником королевы. Странно, но теперь, когда я поведал о претензиях Барнава, все стало понятно: Барнав ревновал Марию Антуанетту к г-ну Ферзену.

Своим восхитительным инстинктом женщины королева через четверть часа это угадала. Она нашла способ назвать имена трех телохранителей: г-на де Мальдена, г-на де Валори и г-на де Мустье.

Ферзена среди них не было. Барнав вздохнул, улыбнулся, стал необычайно любезен.

XXXVII. БАРНАВ И ПЕТИОН.

Барнав был молод, красив, учтив, обладал непринужденными манерами, красноречив; он был исполнен уважения к тому высочайшему горю, какое видел перед собой.

Королева, хотевшая обольстить Барнава, сама была почти очарована им. Правда, грубость Петиона оттеняла изысканную учтивость его коллеги. Меня могут спросить, откуда мне известны все эти тонкости? Я отвечу на это откровенно.

Когда мы отправлялись из Варенна, я занял место у дверцы королевской кареты, как я уже писал. Отличный ходок, я никому не уступал своего поста, несмотря на усталость, жару, пыль. Только дважды, всего на несколько минут, я оставлял свой пост. В первый раз, чтобы попытаться помочь г-ну де Дампьеру; во второй раз, чтобы принести свежей воды мадам Елизавете и дофину. И снова становился на свое место. Оба окна огромной берлины были распахнуты; я мог не только видеть, что происходит в карете, но и слышать все, о чем там говорили, если только королевское семейство не перешептывалось.

Поэтому, дав это разъяснение, я возвращаюсь к рассказу о грубости Петиона и учтивости Барнава.

Между мадам Елизаветой и принцессой Марией Терезой стоял графин с лимонадом и стакан. Петиона мучила жажда, и он без церемоний решил напиться. Взяв стакан, он протянул его мадам Елизавете. Подняв графин, та стала наливать Петиону лимонад.

— Хватит, — сказал Петион, подняв стакан таким жестом, словно сидел в кабаке.

Глаза королевы гневно сверкнули.

Дофин, с присущей детям непосредственностью, не мог усидеть на одном месте, что раздражало Петиона; он привлек его к себе и поставил между ног. Это можно было принять за знак внимания; королева посмотрела на Петиона, но промолчала.

Беседуя с королем о политике, Петион оживился; он начал отечески поглаживать дофина по белокурой головке, а кончил тем, что потянул его за волосы. Мальчик скорчил болезненную гримаску, и королева выхватила его у Петиона.

Барнав, улыбнувшись, протянул к нему руки.

— Иду, — сказал мальчик и уселся к Барнаву на колени. Играя со всем, что попадалось под руку, дофин облюбовал пуговицу на сюртуке представителя народа, пытаясь прочесть девиз на ней. Не без усилий это ему удалось. Девиз гласил: «Жить свободным или умереть!».

Королева устремила на Барнава полные слез глаза. Сердце его сжалось.

Таково было его душевное состояние — Барнав мечтал о своем личном, эгоистическом романе, находясь перед лицом страшной судьбы королевского семейства, — когда в нескольких шагах от кареты раздался громкий шум. Эти крики, эта суматоха, этот ропот недовольства вырвали Барнава из магического круга, в котором он замкнулся.

Подобно г-ну де Дампьеру, какое-то духовное лицо приблизилось к карете и, воздев руки к небу, хотело благословить своего короля, идущего на муки. Тигр толпы уже вкусил крови г-на де Дампьера и еще облизывал окровавленные губы. В великих народных волнениях трудно дается лишь первое убийство. Дюжина мужчин набросилась на священника и потащила его в сторону, чтобы прикончить за ближайшим кустом или на дне первой попавшейся канавы.

Я стоял по другую сторону кареты.

— Господин Барнав! Господин Барнав! — закричал я. — На помощь!

В ту же секунду Барнав выглянул из окошка и понял, что происходит. Он бросил ребенка на руки его тетки и распахнул дверцу так быстро и резко, что едва не упал на землю, и упал бы, если бы мадам Елизавета не удержала его за полу сюртука.

— О французы, нация храбрецов! — вскричал он, сделав величественный жест. — Неужели вы превратитесь в народ убийц?

Услышав этот грозный возглас — крик, вырвавшийся прямо из сердца, всегда красноречив, — палачи отпустили священника, и он удалился, охраняемый вытянутой рукой Барнава, а еще больше — властным взглядом трибуна. В эту минуту Барнав был красив той возвышенной красотой, что всегда украшает любого человека, спасающего ближнего.

Дверца кареты снова захлопнулась. Барнав сел на свое место.

— Благодарю вас, господин Барнав, — сказала королева.

В ответ тот учтиво кивнул головой.

До того момента, пока не приехали комиссары, король, согласно этикету, обедал в семейном кругу; посоветовавшись, король с королевой пригласили комиссаров к столу.

Петион принял приглашение; Латур-Мобур отказался Барнав даже заявил, что будет стоять и прислуживать королю; королева подала ему знак, и Барнав согласился сесть за стол.

Я стоял на часах у входа в столовую.

Накануне г-да Друэ и Гийом ускакали в Париж, чтобы сделать доклад Национальному собранию. Господин Друэ пришел попрощаться со мной.

— Господин Друэ, — обратился я к нему, — вы хорошо меня знаете, ведь я ваш воспитанник. Мне страшно интересно все происходящее. Воспоминания об этом останутся со мной на всю жизнь. Умоляю вас, отдайте перед отъездом приказ, чтобы меня всегда ставили как можно ближе к их величествам. Вы знаете, усталости я не боюсь, просто я хочу все видеть.

Господин Друэ улыбнулся и сказал:

— Не волнуйся.

Поэтому командир эскорта и поставил меня в караул у дверей столовой.

Это было в Дормане. После обеда комиссары собрались в соседней комнате — той, где я стоял на часах.

— Граждане, мы комиссары Национального собрания, а не палачи королевской семьи, — начал Барнав, — поэтому заставлять королевскую семью двигаться шагом при удушающей жаре, под жестоким июньским солнцем, по этой пыльной дороге, залитой отблесками сабель и штыков, означает подвергать ее пытке. Я даже не говорю о тех угрозах, которым они подвергаются на каждом шагу, и о любопытных, что не дают им покоя даже в карете.

— Верно! — согласился Петион. — Хотя они сами хотели того, что теперь вынуждены терпеть.

— Но король и королева здесь ни при чем, — возразил г-н де Латур-Мобур.

— Возможно, что при данном положении вещей они долго не выдержат.

— Да, — ответил Барнав. — Однако я полагаю, что, пока они будут оставаться королем и королевой, надлежит обращаться с ними как с королевской четой.

— Я против этого не возражаю, — равнодушным тоном сказал Петион. — Улаживайте дела так, как вам угодно, господа роялисты.

И вышел.

Барнав и г-н Латур-Мобур, оставшись вдвоем, решили, что отныне королевскую карету будет сопровождать только кавалерийский эскорт, поэтому берлина, которую теперь лошади могли везти рысью, на третий день вечером прибыла в Мо.

Именно в этот момент меня сменили в карауле; я примчался к содержателю почты в Дормане, другу г-на Друэ, у кого мы останавливались, когда шли на праздник Федерации, и попросил его сдать мне внаем лошадь до городка Мо, где королевское семейство должно было остановиться на ночлег.

В минуты крайнего политического возбуждения людей охватывают братские чувства. Накануне содержатель почты в Дормане виделся с г-ном Друэ. Друэ сообщал ему, что завтра я буду в городе проездом, и тот не стал сдавать мне лошадь внаем, а одолжил ее.

Мы приехали в Мо в шесть часов вечера. Король снова предложил комиссарам отужинать с ним, так же как раньше приглашал их на обед. Петион согласился. Как и днем, г-н де Латур-Мобур и Барнав отказались.

Но королева, с очаровательной грацией повернувшись к Барнаву, попросила:

— Согласитесь, господин Барнав. Сразу после ужина вы мне понадобитесь.

Мы находились в резиденции епископа Мо, под мрачным кровом Боссюэ, в печальном дворце с его сложенной из кирпича лестницей, сплошь увитой плющом. Я стоял на часах у садовых ворот.

После ужина королева взяла Барнава под руку (как она и предупреждала, он ей понадобился) и поднялась с ним в верхние комнаты под предлогом осмотра кабинета Боссюэ. Король спустился в сад с Петионом, изъявившим желание побеседовать с королем наедине.

Петион, если не брать во внимание отдельные смешные черточки его характера, был человек честный и добросердечный, и ему пришла в голову мысль устроить побег троих телохранителей короля (он опасался, что в Париже их жизни будут под угрозой), переодев их в мундиры национальных гвардейцев. Но, странное дело, король совершенно не понял Петиона. Либо Людовик XVI не желал быть ничем обязанным Петиону, либо ему взбрела на ум бредовая идея, будто Петион хочет убить телохранителей и ищет способ это сделать; как бы то ни было, король отказался.

И все-таки в тот день, когда король сможет назначить мэром Парижа Лафайета, он выберет Петиона. Случилось так потому, что королева гораздо сильнее ненавидела Лафайета, чем король — Петиона.

О том, что произошло между королевой и Барнавом, мы знаем лишь из рассказанного самой Марией Антуанеттой г-же Кампан.

Впечатление, произведенное молодым представителем народа на королеву, было выражено в следующей ее фразе:

— Если когда-нибудь власть снова окажется в наших руках, Барнав заранее будет прощен в наших сердцах.

Королева была готова простить Барнаву его неповиновение; Франция не простила ему его слабости.

Несчастный и пылкий оратор головой заплатил за несколько мгновений презрительной ласки этой второй Марии Стюарт. И наверное, в отличие от Мирабо, он даже не удостоился чести поцеловать Марии Антуанетте руку.

XXXVIII. ПАРИЖ.

И день приезда настал. Это было 25 июня; королевская семья возвращалась в Париж после пяти дней отсутствия.

Всего пять дней! Но целая бездна разверзлась за это время!

При подъезде к Парижу Барнав настойчиво потребовал места на заднем сиденье. Перестав быть почетным, теперь оно стало опасным. Если бы какой-нибудь фанатик выстрелил в короля (что было маловероятно) или в королеву (что было возможно), Барнав, сидящий на этом месте, мог бы преградить путь пуле.

Лафайет — несмотря ни на что, он по-прежнему оставался роялистом — поручил охрану короля г-ну Матьё Дюма. В распоряжение последнего предоставили четыре тысячи солдат парижского гарнизона.

Искусный стратег предусмотрел все, чтобы уменьшить опасность. Охрану кареты он доверил гренадерам, чьи высокие медвежьи шапки скрывали окна от взглядов. Ряд конных гренадеров образовывал второй пояс охраны.

К трем телохранителям, не пожелавшим покинуть Людовика XVI, приставили двух гренадеров с примкнутыми штыками; они расположились по обеим сторонам передка экипажа, чуть ниже козел, на прилаженной под ними доске.

Стояла невыносимая жара; по мере приближения кареты к Парижу казалось, будто она погружается в адское пекло. Королеву, которую до сих пор ничто не могло сломить, обессилила жара; два или три раза она вскрикивала:

— Я задыхаюсь!

В Бурже́ король попросил вина и выпил бокал.

Мадам Елизавета, сломленная усталостью, задремала. Теперь место рядом с ней занял Петион. На лице будущего мэра Парижа появилось выражение явного ликования. Королева, не допускавшая, чтобы мадам Елизавета даже во сне могла бы опереться на плечо Петиона, потянула ее за руку, стремясь разбудить.

— Оставьте ее в покое, — сказал Петион, — она покорилась природе.

Мы проехали заставу и погрузились в оживленную, шумную толпу. Изредка над головами людей можно было видеть большие полотница с какими-то надписями. Король был близорук; он прищурился и прочел:

Кто будет приветствовать короля,

будет бит палками.

Кто оскорбит его,

будет повешен.

Матьё Дюма — ему было поручено возглавить кортеж — не решился въехать в Париж через предместье Сен-Мартен. Оно соседствовало с предместьем Сент-Антуан, внушавшим всем ужас уже при разгроме дома Ревельона и взятии Бастилии. Глядя на эту толпу, Дюма задавал себе вопрос, способна ли какая-нибудь людская преграда защитить тех, кого эта орда обрекла бы на смерть. Объехав Париж по внешним бульварам, он вступил в город через Елисейские поля и площадь Людовика XV.

На этой площади тогда еще стояла статуя, отдаленно похожая на Людовика XV и носившая его имя. Глаза статуе завязали носовым платком. Этот явный намек, смысл которого ускользал от Людовика XVI, обеспокоил его.

— Что означает эта повязка на глазах моего предка? — спросил он.

— Она символизирует слепоту монархии, государь, — ответил Петион.

Когда ехали по Елисейским полям до площади Людовика XV, толпа несколько раз прорывала двойную шеренгу пеших и конных гренадеров. И тогда королева видела, как к стеклу кареты припадают гнусные, оскалившиеся рожи.

Что отогнало от кареты этих людей с дьявольскими физиономиями? Воздушный поцелуй, посланный им дофином, поклон, отданный им его сестрой: эти два ангела с белыми крылами парили над королевской семьей.

Лафайет со своим штабом выехал навстречу королеве. Едва завидев его, она крикнула:

— Господин Лафайет, прежде всего спасите телохранителей, они только исполняли приказ.

Тот же крик вырвался у нее в Версале 6 октября. Телохранителям, действительно, угрожала смертельная опасность.

Кареты въехали в решетчатые ворота Тюильри, которые тщетно пытались закрыть. Проследовав по главной аллее парка, они остановились у ступеней просторной террасы, располагавшейся тогда перед дворцом. Именно здесь ожидала гораздо более плотная толпа. Дальше пробиться было нельзя: пришлось выходить из экипажей.

Национальное собрание знало о приезде короля и прислало в Тюильри двадцать депутатов. Лафайет освободил проход; с помощью ружей и штыков национальной гвардии он построил железный коридор от ступеней террасы до дверей дворца.

— Господин Барнав, я вверяю вам телохранителей, — еще раз напомнила королева.

Дети вышли первыми и беспрепятственно прошли во дворец. Потом настал черед телохранителей, которых королева поручила попечению г-на де Лафайета и г-на Барнава.

И здесь на мгновение завязалась страшная схватка, и мне пришлось вмешаться в нее. Перед въездом на Елисейские поля я оставил свою лошадь в конюшне одного дома и занял место в строю пеших гренадеров. Они хотели меня выгнать, но король попросил:

— Пропустите его, это наш друг.

И меня пропустили. Господин Петион исподлобья посмотрел на меня; г-н Барнав мне улыбнулся.

Король и королева следили за тем, что будет с телохранителями: король со своей обычной апатией, королева, трепеща от страха.

В рядах национальных гвардейцев сверкнули обнаженные сабли и взметнулись пики; указывая на телохранителей, гвардейцы орали:

— Смерть предателям!

Вдруг я заметил, что по кожаным лосинам г-на де Мальдена стекает струйка крови. Находясь в центре схватки, я с силой притянул его к себе и крикнул:

— Дорогу! Дорогу! Я друг господина Друэ из Варенна.

— Да здравствует Друэ! Да здравствует Гийом! — подхватило с полтысячи голосов.

Я провел г-на де Мальдена под крышу большой беседки; но он не хотел уходить отсюда до тех пор, пока не узнает, какова участь короля и королевы.

Тем временем под неистовые вопли, похожие на рычание диких зверей, спасали г-на де Валори и г-на де Мустье. Господин де Валори тоже был ранен, но его рана, как и рана г-на де Мальдена, была неопасной.

Вдруг королева вскрикнула сдавленным голосом:

— Ко мне! Помогите!

Выходя из кареты, она попала в руки двух мужчин и сочла их смертельными врагами, почувствовав, что ее куда-то ведут. То были г-н д’Эгильон и г-н де Ноай. Королеве показалось, что от ужаса она теряет сознание.

— Ничего не бойтесь, ваше величество, — шептали они, — мы отвечаем за вашу жизнь.

Мария Антуанетта не слышала и не слушала их: испуганно оглядываясь, она искала помощи, считая, что ее выдадут толпе.

Рискуя жизнью, они провели королеву в ее покои. И здесь Марию Антуанетту охватил страх; она искала дофина, звала его, но тот не откликался. Принцесса Мария Тереза взяла королеву за руку, привела в спальню и показала ребенка: разбитый усталостью, он спал на кровати.

Королева никак не могла поверить, что после выслушанных угроз, после львиного рыка толпы вся семья осталась живой и невредимой.

Я вернулся к берлине, где еще сидели мадам Елизавета и король. Барнав полагал, что будет нелишним, если он и Петион не уйдут и станут охранять короля.

— Эй, кто-нибудь! — крикнул Барнав. — Проводите мадам Елизавету!

Та с ангельским спокойствием вышла из кареты.

— Сударь, не изволите ли вы подать мне руку? — спросила она меня.

Я почти испугался.

— О мадам! — воскликнул я. — Я не достоин этого!

— Ваше одеяние сегодня достойнее королевской мантии… К тому же я знаю вас, — прибавила она, — вы добрый молодой человек.

Я взял ружье на плечо и снял шапку.

Увидев, что мадам Елизавета взяла под руку простого национального гвардейца, люди захлопали в ладоши. Подойдя к подножию лестницы, я хотел ретироваться.

— А где же мой брат? — спросила она, оглядываясь по сторонам.

Я склонился к ней и сказал:

— Он идет с господином Барнавом и господином Петионом.

Потом я снова поклонился мадам Елизавете.

— Неужели мы больше не встретимся, сударь? — спросила мадам Елизавета.

— Нет, мадам, ведь я не могу поверить, что мне выпадет счастье быть вам полезным.

— Пусть так, но вы уже оказали нам услугу, а мы, что бы там о нас ни говорили, не из тех людей, кто забывает об этом.

Тут подошел король.

— Благодарю вас, господа, благодарю, — обратился он к Петиону и Барнаву. — Мне нет необходимости напоминать вам, что, если вы желаете подняться к…

— Государь, — ответил Барнав, — сейчас ваше величество и ее величество королева в безопасности. Наша миссия завершена, и мы должны дать отчет о ней Национальному собранию.

Они поклонились королю и ушли. Я последовал их примеру, то есть откланялся и собрался смиренно удалиться, когда мадам Елизавета, указывая на меня, сказала королю:

— Брат мой, вот этот молодой человек…

Очевидно, этому благородному сердцу было трудно расстаться со мной, не вознаградив меня чем-нибудь.

— Действительно, я забыл, что он ваш протеже, — сказал король.

— Вернее, это я его протеже, государь.

Король опустил руку на воротник моего мундира.

— Хорошо, молодой человек, говорите быстрее, можем ли мы что-нибудь для вас сделать, хотя сейчас мы в бедственном положении?

Я почувствовал себя оскорбленным; король, вероятно, считал, что я оставался здесь, ожидая вознаграждения.

— Государь, — ответил я, — если вы, дав слово нации, сдержите его, то для меня как гражданина ваше величество сделает все, чего я вправе у него просить.

— Вы видите, сестра, он же дикарь, — заметил король.

— Как вас зовут, сударь? — спросила мадам Елизавета.

— Рене Бессон, мадам.

— Откуда вы родом?

— Из Аргоннского леса.

— Я же сказал вам, дикарь, — повторил король. — И чем же вы занимаетесь?

— Сейчас, ваше величество, я сопровождаю мадам Елизавету.

— Это же не профессия.

— Но у меня есть и другое ремесло.

— Какое?

— Я столяр.

— Брат мой, вам же известна басня Лафонтена о Льве и Крысе.

— Друг мой, вы понимаете, что мне необходимо уйти, — обратился ко мне король. — Если мы вам понадобимся, приходите и спросите Клери, моего камердинера.

— Государь, человек, имеющий профессию, никогда ни в ком не нуждается, тем более в короле.

Король пожал плечами и пошел вверх по лестнице; мадам Елизавета осталась внизу.

— Но если, друг мой, напротив, вы понадобитесь нам? — спросила она.

— О мадам! Это совсем другое дело! — воскликнул я.

— В таком случае, Рене Бессон, приходите и обращайтесь к Клери, — попросила она.

Она ушла вслед за братом, а я стоял неподвижно, восхищенный ее ангельской добротой, сумевшей даже просьбу сделать наградой.

Через два дня журналист Прюдом писал:

«Некоторые добрые патриоты, в ком неприязнь к королевской власти не убила сострадания, были, кажется, обеспокоены нравственным и физическим состоянием Людовика Шестнадцатого и членов его семьи после злополучной поездки в Сент-Мену.

Ну так успокойтесь! Наш „бывший“, вернувшись в субботу вечером к себе, чувствовал себя ничуть не хуже, чем после утомительной и неудачной охоты: он, как всегда, умял цыпленка, а на следующий день после обеда стал играть с сыном.

А маменька по возвращении приняла ванну; первое, что она сделала, — приказала подать новые туфли, показывая всем, как протерлись те, в которых она путешествовала; вела себя весьма вольно с офицерами, приставленными для ее личной охраны; сочла смешным и неприличным предложение оставить отворенными двери в ванную комнату и спальню».

Мы приводим эти три абзаца, чтобы показать, до какой степени может ослеплять людей дух партийного пристрастия. Гражданин Прюдом, который в 1791 году издавал «Парижские революции» и которому в 1798 году предстояло написать «Преступления Революции», находит дурными четыре вещи: то, что король съел цыпленка; то, что он играл с сыном; то, что королева потребовала ванну; то, что, принимая ее, она закрыла дверь.

Подумать только, что нет таких революций, где не нашелся бы свой гражданин Прюдом, который сначала их прославляет, а после обливает грязью!

XXXIX. ПОДМАСТЕРЬЕ У ДЮПЛЕ.

Было девять вечера. Я сбегал за лошадью, оставленной в конюшне дома у заставы; мне ее честно вернули. Затем отвел лошадь на почтовую станцию, по-прежнему ссылаясь на г-на Друэ; лошадь поставили в конюшню; взяв за нее расписку, я, поскольку пробило десять, отправился на улицу Сент-Оноре.

Все семейство я застал за столом. Метр Дюпле по поводу великого события, состоявшегося днем, стоял в карауле, и поэтому ужинали не в восемь часов, как обычно, а в десять.

Все радостно зашумели, увидев меня. Метру Дюпле — он находился в шеренге национальных гвардейцев квартала Сент-Оноре — почудилось, будто он заметил меня у дверцы королевской кареты среди гренадеров; но такое показалось ему столь невероятным, что он рассказал об этом в семье как о своем видении, а не о действительности. Как только все убедились, что это я собственной персоной, обе девушки подвинулись и усадили меня между собой. Сделать это им было тем легче, что старший из двух подмастерьев отсутствовал, оставался лишь самый юный, Фелисьен Эрда, влюбленный в мадемуазель Корнелию.

Я не заставил упрашивать себя сесть за стол, так как буквально умирал от голода и жажды. Девушкам очень хотелось меня расспросить обо всем, но метр Дюпле просил пощадить меня до тех пор, пока я не утолю голод и жажду. В несколько минут я «нагнал» ужинающих и добровольно отдал себя любопытству присутствующих.

И мне пришлось рассказать все, не опуская ни единой детали, начиная с той секунды, когда г-н Друэ, словно призрак, спустившийся с высоты горы Монахинь, предстал перед королем, вплоть до отъезда берлины от дома бакалейщика Coca и до тех мгновений, когда карета остановилась у террасы дворца Тюильри.

Понятно, как жадно все внимали моему рассказу, особенно женщины. В ту эпоху женщины горячо участвовали в Революции. Госпожа Дюпле, мадемуазель Корнелия, мадемуазель Эстелла по десять раз заставляли меня пересказывать одни и те же подробности; дочери моего хозяина вздыхали, жалея мадам Елизавету, но королева для них, непреклонных римлянок, по-прежнему оставалась Австриячкой, а значит — врагиней.

Тем временем за разговором пробило одиннадцать. Метр Дюпле — он был переполнен сообщенными мной новостями — решил пойти в Якобинский клуб; ясно, что, несмотря на поздний час, заседание там, учитывая важность событий, было в полном разгаре. Он спросил меня, не желаю ли я отправиться с ним; но я, сколь бы выносливым ни был, попросил у него разрешения отправиться спать.

Мне отдали пустующую комнату Дюмона: неделю назад он ушел из мастерской. Женщины взялись постелить простыни и позаботиться о всех тех мелочах, с которыми так умело обращаются их чуткие сердца и услужливые руки. Сначала Фелисьен встретил меня с весьма недовольной миной, но, когда он понял — это было заметно всем, — что особенное внимание мне оказывает мадемуазель Эстелла, лицо его просветлело.

Дюпле ушел в клуб. Мне сказали, что моя комната готова. В первый раз после четырех ночей я смог лечь в постель; я поспешил сделать это: сократив изъявления благодарности, пожелал всем спокойной ночи и побежал к себе в комнату. Я благословил г-жу Дюпле за то, что она не забыла поставить в мою комнату запас воды и положить стопку полотенец. Это весьма понадобилось мне, чтобы одолеть меловую пыль Шампани, въевшуюся буквально во все поры моего тела.

Я лег в постель и, едва коснувшись головой подушки, погрузился в глубочайший сон. Мне чудилось, будто во сне меня трясут, зовут, делают все возможное, чтобы разбудить; но я застыл в моем сонном оцепенении и, кто бы он ни был, этот старающийся меня пробудить враг моего отдыха, вышел победителем из борьбы с ним.

Под утро мне опять привиделся тот же кошмар, однако на сей раз победителем оказался враг; я проснулся и широко раскрыл глаза, не соображая, где нахожусь. Сев на постели, я узрел перед собой метра Дюпле.

— Ну и ну! — сказал он. — Когда вы, провинциалы, спите, то вас не добудишься, черт возьми!

— А! — воскликнул я. — Теперь понятно, что ночью вы уже пытались меня разбудить.

— Но мне не удалось. Я, гражданин Рене Бессон, посчитал себя вправе нарушить гостеприимство, так как должен сказать тебе нечто очень важное.

— Слушаю вас, господин Дюпле.

— Называй меня гражданином, — гордо выпрямившись, попросил Дюпле.

— Я вас слушаю, гражданин.

— Так вот, вчера, как ты знаешь, я ходил в клуб.

— Да.

— И встретил там господина Шодерло де Лакло.

— Вы хотите сказать, гражданина Шодерло де Лакло?

— Ты прав, все люди равны. Значит, встретил я там гражданина Шодерло де Лакло и повторил ему все, что ты рассказывал нам о возвращении короля. И знаешь, о чем он меня просил?

— Нет, не знаю.

— Привести тебя в Пале-Рояль, чтобы ты сам рассказал об этом герцогу Орлеанскому.

— Я?

— Ну да.

— Его высочество оказывает мне большую честь. И что же вы ответили?

— Я обещал. Отказать никак нельзя.

— Почему?

— Отказывать вельможе…

— А разве все люди не равны?

— Равны, конечно, но вельможи…

— Верно! Вельможи уже перестали быть вельможами, но еще не стали людьми.

— Послушай, знаешь, все, что ты там скажешь, будет неплохо, — сказал метр Дюпле. — Хотя обо всем рассказывать в Пале-Рояле не стоит, правда ведь?

— Я тоже так думаю.

— А теперь одевайся.

— Визит назначен сегодня на утро?

— От девяти до десяти часов.

— А сколько времени?

— Половина девятого.

— Вы знаете, у меня ведь только мундир национального гвардейца…

— Это костюм патриотов.

— Но все-таки, раз уж мы идем к вельможам, его надо почистить.

— Это дело Катрин. Ты лишь надень чистое белье, если у тебя есть. Катрин вычистит твой мундир и твои башмаки. Если у тебя нет свежего белья, я дам тебе свое.

— Спасибо, в моей походной сумке есть все необходимое.

— Отлично, тогда поторопись.

И метр Дюпле, хотя и был республиканцем до мозга костей, восхищенный возможностью отвести меня к вельможе, унес мой мундир, мои штаны, башмаки и гетры, чтобы Катрин их вычистила. Ровно в девять я был готов.

Мы прошли по улице Сент-Оноре до улицы Валуа, углубились в нее и вошли в ворота Пале-Рояля, выходившие на эту улицу.

Метр Дюпле назвал себя. Гражданин Шодерло де Лакло, вероятно, уже распорядился, и нас тут же впустили. На втором этаже нас встретили столь же учтиво.

Едва метр Дюпле представился, как слуги мгновенно предупредили г-на Шодерло де Лакло. И тот не замедлил явиться.

— Так это наш молодой человек? — спросил он.

— Он самый, — ответил метр Дюпле.

— Пусть войдет, его высочество ждет.

— А я? — спросил метр Дюпле.

— Подождите здесь.

— Простите, господин де Лакло, — обратился я к секретарю его высочества, — я пришел сюда с господином Дюпле, моим добрым хозяином, и пришел лишь потому, что хотел доставить ему удовольствие. Или я войду к его высочеству вместе с ним или не пойду вообще.

— Скажите на милость! — удивился г-н де Лакло.

— Вчера его величество король Людовик Шестнадцатый сказал мне, что я дикарь; прозвище мне понравилось, и я очень хочу его по-настоящему заслужить.

Господин де Лакло пристально посмотрел на меня; я, не моргнув, выдержал его взгляд.

— Дайте мне вашу руку, молодой человек. Можете войти вдвоем.

— Спасибо, Рене, — сказал метр Дюпле. — Но, понимаешь, малыш, каждый, чтобы не унижаться, должен знать свое место. Я столяр господина де Лакло, слуга этого дома, и мне нечего рассказать монсеньеру. Его высочество желает видеть тебя, а не меня. Мое место здесь, тут я тебя и подожду. Захватишь меня на обратном пути.

Возразить было нечего; я пошел за г-ном де Лакло. По узкому коридору он привел меня в будуар, прилегавший к спальне, сквозь распахнутую дверь которой можно было видеть еще не убранную постель; из-за открытых окон, задернутых портьерами, в комнате было прохладно.

Волонтер девяносто второго года

Его высочество, облаченный в халат из индийской ткани и жилет из расшитого золотом атласа, в кюлотах, шелковых чулках и домашних туфлях, сидел за утренним чаем (эта новая мода пришла из Англии, а все знали, что его высочество — завзятый англоман) с очень красивой дамой лет тридцати в изящном утреннем пеньюаре; потом я узнал, что это была г-жа де Бюффон.

Герцог Орлеанский, столь прославившийся позднее под именем Филиппа Эгалите, тогда был мужчина лет сорока четырех-сорока пяти, с круглым и полным лицом, усеянным красными пятнами, человек еще стройный, хотя для своего возраста несколько полноватый; он имел несчастье поссориться с королевой, и его сильно, очень несправедливо обидели при дворе; обида была связана с морским сражением под Уэссаном, где он доблестно проявил себя. Следствием этого и стала безграничная ненависть герцога Орлеанского к Марии Антуанетте.

Он кивнул мне в знак приветствия. Госпожа де Бюффон с любопытством смотрела на меня. Элегантным я совсем не был, но одет был весьма опрятно; не будучи красивым, я находился в том возрасте, когда молодость заменяет красоту. Я был высок, хорошо и крепко сложен; у меня было открытое лицо, и на нем, наверное, отражалась прямота моего сердца. Короче, на герцога и его любовницу я произвел то же впечатление, какое производил на короля, королеву, мадам Елизавету, — показался им славным парнем.

— Вы приехали из Варенна, друг мой? — спросил меня герцог.

— Да, монсеньер, — ответил я.

— И видели все, что произошло у этого бакалейщика? Кстати, вам известна его фамилия?

— Сос, монсеньер.

— Да, верно. Ну, а что происходило в дороге?

— Монсеньер, я не терял из виду королевскую семью с минуты ее ареста.

— Ах, вот как! Прекрасно! Но предупреждаю вас, что госпожа — истовая роялистка, она жаждет знать все, что случилось с ее добрым королем и ее дорогой королевой. Не откажите в любезности рассказать ей об этом.

Я начал свой рассказ. Когда я упомянул Друэ, герцог прервал меня, чтобы сообщить о нем кое-какие подробности. Когда я назвал г-на де Дампьера — он сделал то же самое; когда я произнес имена Барнава, Петиона и Латура-Мобура, он пожелал, чтобы я не упускал ни одной мелочи.

Прежде чем я закончил рассказ, он обратился к г-ну де Лакло:

— Позовите Шартра.

Господин де Лакло вышел, а я продолжал рассказ. Он подходил к концу, когда дверь распахнулась и вошел красивый молодой человек, которого я уже видел в Якобинском клубе в первый свой приезд в Париж. Молодой вельможа почтительно поклонился отцу, галантно поцеловал ручку г-же де Бюффон и бросил на меня испытующий, но благожелательный взгляд; он, казалось, ждал, чтобы его посвятили в курс дела.

— Я сожалею, Шартр, что позвал тебя так поздно, — сказал герцог. — Этот молодой человек необычайно интересно рассказал нам о вареннском путешествии. Он близко знаком с Друэ, знал несчастного графа де Дампьера, встречался с комиссарами, присланными Национальным собранием. Наконец, видел все и многое подметил… Я уверен, ты получишь большое удовольствие, выслушав его.

— Разумеется, — ответил герцог Шартрский. — Сударь, наверное, будет столь любезен… — Потом он, замолчал и, взглянув на отца, продолжил: — Более того, когда де Лакло пришел сказать мне, что вы желаете меня видеть, я как раз собирался завтракать.

Герцог Орлеанский явно понял намек сына и в знак согласия еле уловимо кивнул. Обращаясь ко мне, герцог Шартрский сказал:

— Надеюсь, сударь доставит мне удовольствие позавтракать со мной и за столом обо всем расскажет.

Я обратился к г-ну де Лакло.

— Мне, сударь, надлежит благодарить его высочество за оказанную мне великую честь, — сказал я ему, — но вам следует объяснить его высочеству, что я оставил в передней человека, который меня ждет. Хотя это не помешает мне повторить для монсеньера, — продолжал я, повернувшись к герцогу Орлеанскому, — все то, что было рассказано мной вашему высочеству.

— Неужели именно это мешает вам принять приглашение на завтрак? — с улыбкой спросил герцог Шартрский.

— Ваша милость, я подмастерье у гражданина Дюпле, вашего столяра, — пояснил я. — Это он был столь добр, что сказал обо мне господину де Лакло, и поэтому я имел честь быть принятым сегодня утром его высочеством, вашим отцом. Оставить его, моего хозяина, ждать в передней, в то время как я буду иметь честь сидеть за вашим столом, означало бы, по-моему, дурно отблагодарить его за все, чем я ему обязан. Извините меня, я ведь дикарь из Аргоннского леса, — прибавил я с улыбкой. — Но, в любом случае, мне известно, сколь велика справедливость и доброта вашего высочества, и я прошу вас рассудить этот вопрос и поступлю так, как вы решите.

— Но, сударь, знаете ли, для дикаря из… какого, простите, леса? — спросила г-жа де Бюффон.

— Аргоннского.

— Вы изъясняетесь весьма изысканно, — продолжала она. — Поистине, кажется, что всю вашу жизнь вы беседовали с вельможами.

— Я не беседовал всю свою жизнь с вельможами, сударыня, хотя иногда вельможи оказывали мне подобную честь.

— Неужели? И кто же именно?

— Господин принц де Конде и господин герцог Энгиенский. Они приезжали охотиться в Аргоннский лес, и герцог Энгиенский обыкновенно брал меня с собой на охоту.

— В таком случае меня ничего больше не удивляет, — сказала г-жа де Бюффон.

— И вы встречались с моим кузеном, когда он уезжал из Франции? — спросил герцог Шартрский.

— Возможно, я последний француз, кому он оказал честь и пожал руку, монсеньер.

— В таком случае вы непременно должны принять мое приглашение! — воскликнул герцог Шартрский.

— Все это предстоит уладить мне, — вмешался в разговор герцог Орлеанский. — Дорогая, — обратился он к г-же де Бюффон, — мне кажется, вчера я слышал, как вы говорили о том, что в ваших комнатах необходимо провести множество столярных работ. Со своей стороны я тоже должен заказать метру Дюпле немало вещей. Велите ему подняться сюда, Лакло; мы сами скажем ему о наших заказах, а потом вы проведете его через столовую Шартра, и там он выпьет бокал вина во здравие нации вместе с молодыми людьми.

Таким образом, все уладилось. За завтраком я рассказал герцогу Шартрскому о наших охотах в Аргоннском лесу, о моем воспитании, о смерти старого Дешарма, о моем пребывании в Варенне и возвращении в Париж.

— Вы вооружены лишь наполовину, мой дорогой Рене, — сказал, прощаясь со мной, герцог Шартрский. — Мой кузен герцог Энгиенский подарил вам ружье, позвольте мне преподнести вам пистолеты.

И, сняв со стены, где было развешано оружие, пару версальских пистолетов — они, казалось, были специально сделаны под мое ружье, — он заставил меня их принять. Когда я пишу «заставил меня их принять», я несколько преувеличиваю: ведь ничто не могло доставить мне большего удовольствия, чем такой подарок.

Дюпле же получил заказ на пять тысяч франков и выпил с г-ном герцогом Шартрским во здравие нации; домой он вернулся сияющим, потому что связал почти несовместимое: честь и выгоду.

XL. НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ПРИНЦЕССЕ ДЕ ЛАМБАЛЬ.

Понятно, что рассказанное мной событие на две недели стало темой разговоров в доме Дюпле, где я поселился в качестве подмастерья, заняв место Дюмона.

Фелисьен, убедившись, что мадемуазель Корнелии и даже мадемуазель Эстелле я уделяю лишь то внимание, что каждый хорошо воспитанный мужчина обязан оказывать женщинам, перестал злиться и снова стал со мной настолько добрым товарищем, насколько мог им быть.

Тем временем революция развивалась и бегство короля в Варенн заставило ее сделать страшный шаг вперед.

Двадцать седьмого и двадцать восьмого июня Национальное собрание обнародовало следующие декреты:

«Королевская гвардия расформировывается.

Королю придается охрана: подчиняясь командующему национальной гвардией Парижа, она будет обеспечивать его безопасность и личную неприкосновенность.

Королеве будет предоставлена отдельная охрана.

Будет опубликовано сообщение о событиях 21 июня. Национальное собрание выберет из своих рядов трех комиссаров, чтобы заслушать показания короля и королевы».

Комиссарами были назначены г-да Тронше, Дандре и Дюпон.

«Санкции, согласие короля и все его законодательные и исполнительные функции признаются не имеющими силы.

Министры — каждый в своем департаменте и под свою личную ответственность — уполномочиваются отправлять функции исполнительной власти».

Как видно, до получения более подробных сведений, имело место временная приостановка монархии.

Особая охрана королевы стала для нее настоящей ежедневной, ежечасной, ежеминутной пыткой. Мы уже цитировали Прюдома, удивлявшегося тому, что королева потребовала взамен протертых туфель новые и сочла смешным и неприличным предложение оставить отворенными двери в ванную комнату и спальню.

В самом деле, национальная гвардия, испуганная возложенной на нее ответственностью, буквально не спускала с королевы глаз и принуждала Марию Антуанетту не закрывать двери в ее ванную комнату и спальню. Однажды, когда королева из вполне естественного чувства стыдливости задернула полог своей постели, стоявший на часах у двери национальный гвардеец снова отдернул его, боясь, как бы она не сбежала; в другой раз, когда король пришел к королеве в час ночи и закрыл за собой дверь (он пришел не к королеве, а к женщине), часовой трижды распахивал дверь, повторяя:

— Закрывайтесь сколько вам угодно, но я все равно буду открывать дверь.

К счастью, в этих зловещих обстоятельствах королева снова обрела свою подругу.

Скажем несколько слов об этой подруге, о г-же принцессе де Ламбаль, чья смерть, как мы увидим позднее, оказала определенное влияние на мою жизнь.

Известны странные суждения, что высказывались о королеве и принцессе де Ламбаль, а также о большой нежности, какую Мария Антуанетта питала к г-же де Полиньяк. Госпожа де Ламбаль, кроткая, безмолвная и безобидная, удалилась от двора, нисколько не сетуя на неблагодарность венценосной подруги. Когда г-жа де Полиньяк эмигрировала — она, воздадим ей должное, стала одной из первых эмигранток, — принцесса де Ламбаль тихо появилась снова и, словно боясь, как бы ее не услышали и опять не удалили, свернулась калачиком под рукой королевы.

Королева содрогнулась, когда вновь обрела кроткое создание, готовое повиноваться ей во всем; она о нем почти забыла.

В начале 1791 года, после смерти Мирабо, горизонт начали заволакивать такие густые тучи, что король, королева, герцог де Пентьевр, граф Ферзен, мадам Елизавета и герцогиня Орлеанская умолили г-жу де Ламбаль уехать на Сардинию. Лично папа Пий VI настойчиво просил, чтобы она приехала в Рим к теткам короля, которые, вызвав в палате знаменитую бурю по поводу права на эмиграцию, поддержанного Мирабо, благополучно перебрались через границу; но принцесса де Ламбаль не уступила его настоятельным просьбам.

Герцог де Пентьевр, обожавший ее словно собственную дочь, и герцогиня Орлеанская, восхищавшаяся упорством своей невестки, страстно хотели заставить принцессу де Ламбаль покинуть Францию. Герцог добился от короля Людовика XVI, чтобы тот написал Туринскому двору и просил короля Сардинии, главу семьи, использовать все свое влияние, дабы заставить принцессу возвратиться в Сардинское королевство.

Вот ответ принцессы де Ламбаль[14]:

«Государь и августейший кузен!

Я не припомню, чтобы хоть один из наших знаменитых предков из Савойского дома до или после бессмертной памяти Карла Эммануила когда-либо обесчестил свое имя или запятнал блеск собственной репутации трусливым поступком; покинув двор Франции в это страшное время, я совершу подобный поступок и стану первой в нашей семье. Неужели, Ваше Величество, Вы не позволите мне не принять Ваше августейшее предложение? Кровные узы и государственный интерес в равной мере требуют, чтобы мы объединили наши усилия по защите короля, королевы и всех особ королевского семейства Франции; мне невозможно отказаться от принятого мною решения не покидать их, особенно в ту минуту, когда их оставили все прежние слуги, кроме меня.

В более счастливые дни Ваше Величество может рассчитывать на мою покорность, однако сегодня, когда французский двор подвергается преследованиям своих самых жестоких врагов, я покорнейше прошу права прислушиваться только к порывам моего сердца. В самую блестящую пору царствования Марии Антуанетты я чувствовала на себе последствия ее царственной благосклонности и доброту; бросить королеву, когда она несчастна, государь, означало бы навеки заклеймить мою репутацию и репутацию моей знаменитой семьи печатью бесчестья и трусости. Именно этого я боюсь больше всех мыслимых и немыслимых мучений».

После этого королева и прибегла к хитрости, чтобы удалить принцессу от двора.

Мария Антуанетта послала ее в Англию: принцесса де Ламбаль должна была встретиться с г-ном Питтом и попытаться у него выяснить, какую помощь может надеяться получить королевская семья непосредственно от Сент-Джемсского кабинета. Однако г-н Питт упорно молчал и не проронил ни слова.

Тогда принцесса обратилась к английскому двору и, призвав себе в помощь всю очаровательную нежность принцесс из Савойского дома, благодаря которой герцогиня Бургундская оказывала столь сильное влияние на Людовика XIV, вырвала у короля и королевы Англии обещание, что они не оставят в беде короля и королеву Франции.

Пришло время напомнить об этом обещании английскому двору. Мария Антуанетта потребовала, чтобы принцесса де Ламбаль выехала в Лондон и возобновила начатые переговоры с английским двором. Поэтому принцесса покинула Париж и прибыла в Англию, задержавшись в Кале у того знаменитого г-на Дессена, кого обессмертил Стерн.

О бегстве в Варенн, возвращении в Париж и заточении королевского семейства в Тюильри принцесса узнала в Лондоне. Она тотчас отправила в Париж молодую англичанку, которой полностью доверяла.

Посланница пробралась к королеве. От имени принцессы она беседовала со многими людьми при дворе и выяснила истинное положение дел. Королева передала девушке письмо и перстень со своими волосами, такими седыми, словно Марии Антуанетте было восемьдесят лет. На кольце была выгравирована надпись: «Поседели от горя!».

Вот копия этого письма:

«Дражайшая моя подруга!

Король принял Конституцию; скоро она будет торжественно провозглашена. Несколько дней тому назад я имела в наших покоях тайные беседы с некоторыми из наших верных друзей, а именно с Александром Ламетом, Дюпором, Барнавом, Монмореном, Бертраном де Мольвилем. Двое последних оспаривали мнение совета министров и всех тех, кто советовал королю принять Конституцию немедленно и без всяких оговорок; но они составляли слишком слабое меньшинство, чтобы я решилась, как они того желали, просить короля поддержать их мнение. Кстати, все остальные, казалось, были убеждены, что именно противоположные меры помогут восстановить спокойствие, вернуть нам счастье, ослабить партию якобинцев и намного увеличить количество наших сторонников в народе.

Ваше отсутствие вынудило меня призвать себе в помощь Елизавету, чтобы скрыть от шпионов наших врагов частые появления депутатов в павильоне Флоры. Она справилась со своим поручением так искусно, что об этих визитах во дворце никто не узнал. Бедная Елизавета, я не ожидала найти такую осмотрительность со стороны женщины, столь чуждой дворцовым интригам и столь далекой от окружающих нас опасностей. Все пытаются уверить нас, что опасности уже миновали, — да хранит нас Бог! — и я снова свободно могу раскрыть свои объятия и свое сердце моей лучшей подруге! Несмотря на то что это самое страстное мое желание, все-таки, дорогая, милая моя Ламбаль, в этом отношении следуйте только велениям Вашей души. Здесь многие люди утверждают, что будущее представляется им столь же светлым, как полуденное солнце. Я же признаюсь Вам, что вижу на горизонте еще много облаков. Я не расцениваю будущие события с уверенностью тех людей, кто принимает свои желания за действительность. Король, Елизавета, все мы, наконец, очень желаем снова увидеть Вас; но, тем не менее, мы пришли бы в отчаяние, если бы ввергли Вас в гущу событий, столь же ужасных, как и те, свидетельницей коих Вы были.

Поэтому все обдумайте и действуйте так, как Вы сочтете необходимым. Если нам не придется увидеться, то пришлите мне письмо с итогом Ваших бесед с Бездной[15]. Vostra cara piccola Inglesina[16] передаст Вам много писем; разошлите их, пожалуйста, по соответствующим адресам как можно быстрее либо с ее помощью, либо другими способами, к которым Вы сочтете нужным прибегнуть, как только их получите.

Любящая Вас Мария Антуанетта».

Получив это письмо, принцесса покинула Лондон, где ей ничто не угрожало, и, ни секунды не колеблясь, вернулась в Тюильри, чтобы снова быть рядом с королевой.

Но, пока г-жа де Ламбаль находилась в Лондоне, в Париже произошли важные события. Приведенное нами письмо без указания числа все-таки можно датировать благодаря тому, что королева пишет в нем об одобрении королем Конституции; депутация Национального собрания лишь 3 сентября представила конституционный акт на одобрение короля.

Поэтому мы сделаем шаг назад и бросим взгляд на тот страшный день 17 июля, именуемый днем Марсова поля и днем красного знамени, что в 1848 году дал г-ну де Ламартину повод для одной из самых прекрасных его речей.

XLI. ПРИЛИВ.

Королева была права, взирая на будущее с иной точки зрения, нежели окружавшие ее люди.

Во-первых, началась борьба между Национальным собранием и двором. Собрание победило.

Во-вторых, завязалась схватка конституционалистов с аристократами. Конституционалисты победили.

Теперь предстояла борьба между конституционалистами и республиканцами.

Правда, республиканцы только начали себя проявлять, но уже в своих первых поисках они сформулировали грозный принцип: «Долой монархию!».

Мы помним, что для допроса Людовика XVI Национальное собрание назначило трех комиссаров.

Эти комиссары от имени семи комитетов заявили, что нет оснований судить Людовика XVI или отстранять его от власти. Собрание согласилось с их выводами, однако Якобинский клуб отказался санкционировать решение Собрания. Следовательно, над Национальным собранием оказывалась некая высшая инстанция, способная своим вето отменить его решение.

Чтобы понять ситуацию и последующие события, необходимо сказать, что настал один из тех моментов высшего напряжения, когда требуется, чтобы положение проявилось и прояснилось.

Тогда существовали три занимающие четкие позиции партии; они стояли друг против друга, готовые схватиться врукопашную.

Роялисты хотели абсолютного монарха, то есть без конституции. Конституционалисты желали короля с конституцией; республиканцам был не нужен ни король, ни конституция, они жаждали республики.

Национальное собрание проголосовало за то, что нет оснований привлекать Людовика XVI к суду. Но, делая уступку общественному мнению, оно приняло две меры: превентивную и репрессивную.

Превентивная мера сводилась к следующему:

«Если король думает отречься от своей клятвы, если он собирается критиковать свой народ или не защищать его, то тем самым он отказывается от престола и снова становится простым гражданином, которого можно будет обвинить в преступлениях, совершенных после его задержания».

Репрессивная мера сводилась к следующему:

«Будут возбуждены преследования против Буйе как главного виновника, против слуг, офицеров, курьеров, причастных к похищению короля».

Эта была одна из тех мер, что обычно принимаются собраниями, утрачивающими свою силу и чувствующими свой близкий конец. Несчастье этих собраний (политическим разумом и социальной силой они являются лишь в тот момент, когда получают свой мандат) состоит в том, что они не учитывают движения, произошедшего в умах после их избрания, а следовательно, тащатся в хвосте общественного мнения, будучи призваны вести его за собой. Уже несколько дней, точнее, несколько вечеров заседания Якобинского клуба проходили бурно.

Во время заседания, когда отпустили истинного виновника, то есть короля, ради того чтобы арестовать и наказать виновников второстепенных, то есть де Буйе, Ферзена, телохранителей, г-жу де Турзель, Робеспьер тщетно требовал, чтобы опубликовали доклад и отложили дискуссию.

Все заранее знали, что заседание Якобинского клуба будет шумным и на него придет Робеспьер, обвиненный в Национальном собрании в республиканизме (заметьте, что 13 июля 1791 года Робеспьер еще не осмеливался объявить себя республиканцем).

В тот вечер мы все были в Якобинском клубе: метр Дюпле и я в верхнем зале, а трое женщин и Фелисьен — в нижних залах, где собиралась публика, именовавшаяся Обществом обоих полов.

За время моего отсутствия в Париже Робеспьер завоевал большую популярность. Его появление вызвало сенсацию; он сразу прошел к трибуне, медленно поднялся на нее, ухватился, как обычно, обеими руками за бортик, и чуть более выразительным и чуть менее визгливым голосом, чем на последнем заседании, когда я его слышал (он сделал явные успехи в дикции, но по-прежнему грешил бессвязным изложением множества фактов), начал длинную речь и утверждал в ней, что в республиканизме его обвиняют несправедливо, что «республика» и «монархия» представляют собой лишенные смысла слова, что свободным можно быть при короле, а рабом — при президенте или протекторе; он привел имена Суллы и Кромвеля, однако забыл или не посмел упомянуть Вашингтона.

Когда он заканчивал речь, послышался громкий шум: это Клуб кордельеров в лице Дантона и Лежандра вторгся в Якобинский клуб.

Эти оба говорили ясно и четко. Дантон в своей речи — она напоминала раскат грома, в котором звучали ноты сарказма, — задал присутствующим вопрос, почему Национальное собрание смеет брать на себя ответственность и выносить суждения, что заведомо не будут приняты нацией. Лежандр открыто обвинял короля, призывая образумить комитеты, тайная работа которых подрывает решения Национального собрания, и закончил восклицанием:

— Все, о чем я тут сказал, говорилось ради спасения самого Собрания!

Последняя фраза, увенчивавшая ораторский период словно рукоятка — кинжал, прозвучала почти угрожающе. Равнодушно выслушав долгую речь Робеспьера, г-н де Лакло, доверенное лицо герцога Орлеанского, неистово аплодировал Дантону и Лежандру. Конституционалисты из Национального собрания испугались и ушли.

Несколько минут Дантон и Лакло о чем-то шептались; потом кто-то громко крикнул:

— Впустите депутации народа!

Двери раскрылись, и появились депутация Братского общества рынков и даже депутация Общества обоих полов, заседавшего в нижнем зале Якобинского клуба. Они принесли обращения против Национального собрания, или, вернее, против монархии.

Не спуская глаз с Дантона и Лежандра, я несколько отвлекся от того, что происходило на трибуне. Некий молодой врач прочел письмо, направленное им в Пале-Рояль от имени трехсот человек; какой-то епископ заключил его в объятия, заявив, что он тоже представитель народа, и поклялся бороться с депутатами Национального собрания. Собравшиеся в клубе много обнимались, кое-кто даже всплакнул. Робеспьер взирал на все это, иронически улыбаясь, Дантон, Лежандр и Лакло — презрительно усмехаясь.

Робеспьер не понимал, что происходит на другом конце Парижа; но Дантон, вероятно, знал и тихо рассказывал об этом Лакло, слушавшему его внимательно.

А там находился Клуб францисканцев, филиал Клуба кордельеров; в этом братском обществе, казалось, забыли о своем молодом, совсем неприметном секретаре, обеспечивавшем его единство. В свое время этот молодой человек выйдет из безвестности, чтобы, подобно молнии, разить всех подряд в разгар грозы, потом он опять погрузится в полумрак посредственности. Звали его Тальен.

Чем же занимался он в братском обществе францисканцев? Почти ничем. Он составлял обращение против Национального собрания за подписью «Народ»; с равным успехом его можно было бы подписать «Лев».

Позавчера — но как же я забыл упомянуть об этом?! — 12 июля, в Париже начался большой переполох и все умы охватил экстаз.

В воскресенье 10 июля должны были переносить в Пантеон останки Вольтера; но 10 июля шел дождь, а в Париже праздников под дождем не бывает. 14 июля 1790 года потребовалось могучая вера, чтобы вопреки ливню состоялся праздник Федерации. Вступление Вольтера в Пантеон было отложено на следующий день.

Триумфальная колесница, влекомая предоставленными королевой лошадьми, въехала через Шарантонскую заставу и в окружении огромной толпы проследовала через весь Париж, сделав остановку перед домом, где умер автор «Философского словаря». Здесь исполнялись кантаты во славу Вольтера. Семья Каласа, ведомая г-жой де Виллет, возложила на саркофаг венки; все это происходило перед павильоном Флоры — он был закрыт, безмолвен и мрачен под предлогом отсутствия г-жи де Ламбаль, — а тем временем в Национальном собрании зачитывались донесения, где сообщалось, что в отдельных провинциях на юге и на западе священники поют «Miserere»[17], обращенное к королю.

Двенадцатого июля останки Вольтера перенесли в Пантеон; утром 13 июля с участием большого хора и огромного оркестра в соборе Парижской Богоматери исполняли сакральную драму «Взятие Бастилии».

Вечером Дантон и Лежандр, явившись в Якобинский клуб, изгнали оттуда конституционалистов; в это время у францисканцев подписывали обращение против Национального собрания. Наконец 14 июля, в годовщину взятия Бастилии, епископ Парижский под открытым небом отслужил мессу на алтаре отечества.

Итак, каждый день приносил с собой новые события, поддерживая возбуждение в обществе, или, говоря вернее, подогревая умы от состояния теплоты до точки кипения;, повсюду стали открыто обсуждать вопрос о монархии. Слова «монархия» и «республика» были отделены друг от друга неким подобием тире, словно само собой вставшим между ними; этот прямой, как геометрическая линия, знак представлял собой слово «самоуправление», — понятие, лучше всех других определений характеризующее магистратуру народа.

Пятнадцатого июля вечером Национальное собрание решило, что король не только не будет привлечен к суду, ной, когда он принесет клятву верности конституции, будет отменено и временное отрешение его от должности. Конституционалисты победили.

Национальное собрание прекрасно знало, что совершило антинародный акт, и отдало себя под охрану Лафайета и пяти тысяч солдат, не считая наемной национальной гвардии и людей из предместья Сент-Антуан, вооруженных пиками.

Многочисленную толпу, которая не могла попасть в Манеж, сдерживали ряды гражданской гвардии, окружившей здание.

Когда толпа узнала результаты голосования, из ее рядов послышались крики о предательстве и она устремилась в Париж по трем большим артериям — бульварам, улице Сент-Оноре и той, что стала теперь улицей Риволи. Повсюду люди заставляли закрывать театры, тушить огни игорных домов и веселых заведений; Опера, благодаря гвардейцу, штыком преградившему вход, смогла дать спектакль; два-три других театра закрыли лично комиссары полиции.

В эти лихорадочные дни работали мы мало. Метр Дюпле отправил меня к Национальному собранию выяснить, что происходит; вернувшись домой, я рассказал ему о триумфе короля.

— Хорошо! — сказал он. — Быстро поужинаем — и бежим к якобинцам; там вечером будет жарко.

Мы, действительно, застали в клубе страшную суматоху. На трибуне был Робеспьер. Под гром аплодисментов он критиковал голосование в Национальном собрании. Когда он закончил речь, его сменил г-н де Лакло. (Мы должны помнить, что де Лакло был доверенным человеком герцога Орлеанского.) Он потребовал, чтобы приняли петицию, провозглашающую отрешение короля от власти.

— Под ней, я в этом уверен, будет стоять десять миллионов подписей, — заявил он.

— Да, да, — хором закричали в ответ собравшиеся. — Десять, пятнадцать, двадцать миллионов: мы позволим подписывать ее женщинам и детям.

Мощный голос поддержал это предложение — голос Дантона. Уже несколько дней, как кордельеры братались с якобинцами, Дантон шел рядом с Робеспьером.

— Правда, женщин не надо бы, — тихо сказал Дантон. — Почти все женщины роялистки; они будут голосовать за отрешение короля только для того, чтобы потребовать другого монарха.

Произнося эти слова, он пристально смотрел на автора «Опасных связей». Лакло даже бровью не повел.

Видя молчание человека герцога Орлеанского, он прибавил:

— Больше того, я предпочитаю обращение к братским обществам, нежели обращение к народу.

Лакло молчал; казалось, он прислушивался к доносившемуся с улицы шуму.

Неожиданно в клуб ворвалась большая группа людей. Это были те, кого называли горлопанами из Пале-Рояля; они привели с собой полсотни публичных девок.

— Ну что ж! — прошептал Дантон. — Они разыграли спектакль.

Робеспьер ничего не сказал: там, где ему выпадала не главная роль, он совершенно терялся.

Вновь пришедшие присоединились к якобинцам и громко кричали:

— Отрешение! Отрешение!

Лакло взошел на трибуну и сказал:

— Перед нами народ, вы это видите. Народ требует отрешения, необходима петиция; я голосую за петицию.

Толпа, вероятно ожидавшая услышать это слово, подхватила:

— Петиция! Петиция!

Большинство сразу же, в порыве восторга, проголосовало за петицию. Решили, что завтра, в одиннадцать часов, якобинцы соберутся выслушать ее текст, после чего петицию доставят на Марсово поле, где начнут подписывать, а потом направят в братские общества.

Во время всей этой суматохи метр Дюпле взял меня за руку, быстро отвел в сторону и, показав мне женщину — она наполовину свесилась с галереи и с захватывающим интересом следила за всем, что происходило в зале, — сказал:

— Видишь эту женщину? Это гражданка Ролан де ла Платьер, настоящая патриотка.

XLII. ПЕТИЦИЯ ОБ ОТРЕШЕНИИ.

В те дни г-жа Ролан совсем не пользовалась тем влиянием, какое приобрела позднее: она еще не играла роли в политике и пока не стала министром, поэтому привлекла мое внимание прежде всего как женщина. Мне показалось, что ей около тридцати; цвет лица у нее был необыкновенно свежий, прямо кровь с молоком, если можно так выразиться; широкий рот, обнажавший белоснежные зубы; сильные, но прекрасной формы руки; вздернутый подбородок; тонкая талия; очень мощные бедра; пышная, прямо-таки роскошная грудь — такой предстала передо мной г-жа Ролан в вечер 15 июля 1791 года.

В ту минуту, когда я смотрел на нее, мне послышалось, что кто-то окликает метра Дюпле.

Дюпле обернулся. Звал его г-н де Лакло. В руке он держал перо, на столе перед ним лежала стопка бумаги. Напротив сидел г-н Бриссо.

— Мой дорогой Дюпле, — обратился он к моему хозяину, — я собираюсь составить петицию, за которую мы проголосовали, но все знают мой почерк, почерк секретаря герцога Орлеанского. Люди могут подумать, будто все дело затеял герцог, а он тут ни при чем; с другой стороны, Бриссо — депутат Национального собрания и не может составлять петицию против своих коллег. Нам нужно будет написать ее незнакомым почерком. Ваш молодой человек умеет писать?

— Еще бы! — воскликнул Дюпле. — Он у нас почти ученый.

— Ну и прекрасно, — равнодушно заметил де Лакло, — сделайте одолжение, позовите его и объясните, в чем дело. Диктовать будете вы, Бриссо, не так ли? Не пойму, что это со мной сегодня вечером; если здесь была бы замешана женщина, я мог бы сказать, что у меня нервы расшатались.

— Полно, мой милый, вы сами наполовину женщина, вы поэт, и в этом качестве имеете право на нервы, тонкие, словно детский волос. Гражданин Дюпле, зови сюда молодого человека.

Поняв, что речь идет обо мне, я подошел к столу. Мне объяснили, какой услуги от меня ожидают. Это означало, что мне дают возможность принять активное участие в происходящих событиях; я был этим очень польщен и даже занял место в кресле г-на де Лакло. Петицию диктовал г-н Бриссо.

Поскольку снимать с петиции копию было запрещено, я могу припомнить лишь ее общий смысл. Составлена она была в резкой, сильной форме; содержание сводилось к двум пунктам. Во-первых, Национальному собранию бросался упрек в робости и обвинение в том, что оно не посмело вынести решение о судьбе короля. Во-вторых, утверждалось, что король, чья власть временно приостанавливалась Собранием, фактически смещен, и Национальному собранию предъявлялось требование назначить ему замену.

Едва я успел написать эти слова — Бриссо продолжал диктовать, и я собирался записывать дальше, — как г-н де Лакло, словно преодолев свое оцепенение, зевнул и, взяв меня за руку, сказал:

— Гражданин Бриссо, я сомневаюсь, что друзья Конституции, составляющие большую часть нашего клуба, станут подписывать петицию, если вы не внесете маленькую поправку, нисколько не вредящую сути дела.

— Какую именно? — спросил Бриссо.

— На вашем месте к словам «назначить ему замену» я прибавил бы «всеми конституционными средствами», — ответил де Лакло.

Бриссо на мгновение задумался, потом спокойно согласился:

— Не вижу тому возражений.

И, обратившись ко мне, он продиктовал: «всеми конституционными средствами».

Я обернулся, желая убедиться, не выдвинут ли каких-либо возражений против этой поправки Робеспьер или Дантон, но они ушли, да и зал почти опустел. Мы закончили составление петиции одни.

Сначала оба автора, как и все остальные, сочли, будто члены клуба разошлись, считая свое присутствие бесполезным и зная, что петиция должна быть им зачитана завтра утром, но вскоре явился посланец и о чем-то шепнул г-ну де Лакло. Тем временем я перечитал петицию и до меня дошел смысл трех слов, что прибавил автор «Опасных связей».

Все конституционные средства, с помощью которых можно было заменить короля, означали возведение на престол дофина с учреждением регентства. Поскольку оба брата короля, г-н граф д’Артуа и г-н граф Прованский, эмигрировали из Франции, регентство по праву переходило к герцогу Орлеанскому. И посему герцог Орлеанский вновь занимал при троне Людовика XVII то место, что его предок занимал при троне Людовика XV. Я задавал себе вопрос, почему это не пришло в голову Бриссо, если я сумел об этом догадаться, но убеждал себя, что, хотя Бриссо бесстрашно встречал любые опасности, он, наверное, не хотел, чтобы на него легла тайная ответственность за слово «конституционный» в том случае, если люди узнают, что петиция — дело его рук.

Тут, казалось, опасения г-на де Лакло стали сбываться. Посланец шепотом сообщил ему, что конституционные роялисты из Якобинского клуба и из Национального собрания собрались у фейянов, провозгласив разрыв с истинными якобинцами, то есть республиканцами.

Вождями этих сепаратистов стали Дюпор и Ламет. Их замысел сводился к тому, чтобы создать новый клуб друзей Конституции, если возможно — клуб аристократический, куда будут допускать по членским билетам, а принимать — только выборщиков. Кто же останется с истинными якобинцами? Пять-шесть депутатов-демагогов и орлеанистский сброд, вот уже четыре дня заполнявший клуб.

— Что делать? — спросил Бриссо. — Национальное собрание встанет на их сторону.

— Ну и пусть, нам-то какое дело! — возразил де Лакло. — Разве народ не с нами? Продолжим.

Бриссо продолжил диктовать мне петицию; в составлении ее г-н де Лакло больше участия не принимал. В текст он ввел то, что все авторы хартий с тех пор называли своей 14-й статьей; разве он мог сделать для них больше?

Назавтра была суббота, но мы, метр Дюпле и я, не преминули в одиннадцать утра явиться в Якобинский клуб. Собралось едва человек тридцать. Мы ждали часа дня. К полудню набралось около сорока человек. Нам прочли петицию, встреченную рукоплесканиями; никто не заметил слов, внесенных в нее г-ном де Лакло; в таком виде петицию решили доставить на Марсово поле и подписывать на алтаре отечества.

Чтобы отнести петицию на Марсово поле, образовали депутацию. Метру Дюпле надо было сдавать работу в Пале-Рояль; он просил меня пойти вместе с делегатами и, вернувшись домой, сообщить обо всем. Я очень любил трудиться, но положение было таким серьезным, это лихорадочное возбуждение было таким заразительным, обсуждаемый вопрос был столь жизненно важным, что я предпочел уйти из мастерской и не упускать из вида надвигавшиеся события. Поэтому я отправился вместе с депутацией.

Мы пришли на Марсово поле. Так как распространился слух, что сюда должны доставить петицию, здесь сошлось около тысячи человек.

Над алтарем отечества возвышалась большая картина, запечатлевшая апофеоз Вольтера.

Делегаты поднялись на верхнюю площадку алтаря отечества и зачитали петицию; но подошла группа людей, в них узнали членов Клуба кордельеров. Встретив их приветственными возгласами, им стали читать петицию вторично.

Все шло хорошо до вставленных г-ном де Лакло слов; но при словах «всеми конституционными средствами» кто-то попросил:

— Извините, прочтите, пожалуйста, еще раз последние слова.

— … всеми конституционными средствами, — повторил чтец.

— Ни слова больше! — вскричал тот же голос.

Потом к чтецу приблизился человек и представился:

— Гражданин, меня зовут Бонвиль, я главный редактор газеты «Железные уста». Народ обманывают!

— Верно! Правильно! Да! — закричали кордельеры.

— Почему же народ обманывают? — спросил делегат, читавший петицию. — Объясните!

— Повторяю, что народ обманывают! — снова вскричал Бонвиль. — «Всеми конституционными средствами» означает «с помощью регентства». Ну, а что такое регентство? Это правление Орлеанов вместо правления Людовика Шестнадцатого.

— Вместо правления Капета, — вмешался чей-то голос, показавшийся мне знакомым.

— Почему Капета? — спросил якобинец.

— Вероятно, потому, что больше нет дворянских титулов, — пояснил тот же заикающийся голос. — Именно поэтому господин де Мирабо стал зваться Рикети, господин де Лафайет зовется теперь господином Мотье, и, следовательно, король Людовик Шестнадцатый отныне должен зваться Капетом.

— Браво! Браво! — хором закричали все собравшиеся.

Я узнал любимца кордельеров Камилла Демулена.

— Будем осторожны, Франция не созрела для республики, — заметил якобинец.

— Если она не созрела для республики, — возразил, по-прежнему заикаясь, Камилл Демулен, — почему, спрашивается, она перезрела для монархии?

— Голосовать! Голосовать! — потребовали собравшиеся.

Провели голосование. Почти единогласно было решено, что слова, вызвавшие такие бурные возражения, следует вычеркнуть; потом в порыве энтузиазма, вызванного голосованием, единодушно поклялись больше не признавать ни Людовика XVI, ни любого другого монарха.

Условились, что завтра, в воскресенье, народ, извещенный об этом афишами, придет подписывать петицию к алтарю отечества.

— Теперь, гражданин, нам остается сделать лишь одно, — сказал Бонвиль.

— Что именно? — спросил Камилл Демулен.

— Чтобы на нашей стороне был закон.

— Он и так с нами, ведь Национальное собрание почти отрешило короля, а мы его свергнем, вот и все.

— Но не таким способом.

— Каким же?

— Надо пойти в ратушу и получить разрешение на завтрашнее собрание.

— Идем.

* * *

Все направились в ратушу. Идти туда можно было только по набережным, и идти довольно долго; так как отказ мэра мог все сорвать, а я хотел принести метру Дюпле его ответ, то в ратушу я отправился вместе со всеми.

Господина Байи в ратуше не оказалось; он находился на Вандомской площади: охранял Национальное собрание. Мы застали его помощника, изложили ему суть дела, и он не усмотрел здесь никаких помех; мы попросили письменного разрешения, но он ответил, что не видит в этом необходимости и хватит устного разрешения, добавив, что закон, кстати, на стороне народа, ибо тот лишь осуществляет свое право на составление петиций. Зачинщики всего дела приняли это к сведению.

Я вернулся к метру Дюпле, сообщив ему, что петиция будет подписываться завтра и ее подписание разрешено, если не г-ном Байи, то, по крайней мере, первым его помощником. Но мы не знали, как развивались события в Национальном собрании.

Собранию стало известно о решении, принятом кордельерами и якобинцами, оставшимися в старом помещении Якобинского клуба; новые якобинцы перешли к фейянам. Любой ценой надо было помешать народу взять верх над собой, и Собрание обратилось к мэру и в муниципальный совет.

В десять часов вечера Байи и муниципальный совет решают, что завтра, в воскресенье 17 июля, ровно в восемь утра будет обнародован декрет Национального собрания, гласящий, что «приостановка исполнительной власти продлится до того дня, пока конституционный акт не будет представлен королю и одобрен им», и что декрет этот будут провозглашать на всех перекрестках городские приставы.

Отныне каждый, не признающий акта, изданного Национальным собранием, то есть представителями народа, мог быть объявлен бунтовщиком и подвергнут преследованию.

XLIII. ЦИРЮЛЬНИК И ИНВАЛИД.

Нашим соседом по улице Сент-Оноре, через два дома от нас вниз по улице, был парикмахер, некто Леже. Этот цирюльник, как и все его собратья, был ярый роялист. Меня, наверное, могут спросить, почему все парикмахеры были роялистами.

Объяснить это просто: цирюльники составляли одну из корпораций, которым революция нанесла наибольший урон. При Людовике XV и даже при Людовике XVI парикмахеры, изобретавшие те фантастические прически, что на протяжении полувека громоздились на головах женщин, представляли собой влиятельную силу.

Среди парикмахеров была своя аристократия, она имела привилегии и, в отличие от г-на де Монморанси, не отреклась от них в ночь 4 августа.

В любое время их допускали к дамам, и, подобно дворянам, они носили шпагу.

Правда, чаще всего эта шпага была не страшнее сабли Арлекина и, так же как та, больше носилась для вида; почти всегда клинок был деревянный, иногда его не было вовсе, ибо эфес крепился прямо к ножнам.

Мы помним, что королева, собравшаяся бежать, доверила свои бриллианты парикмахеру Леонару. Мы видели, сколько хлопот он доставил г-ну де Шуазёлю уверенностью в важности собственной особы, и прибавим, что он, действительно, был персоной значительной. Все знают, что Леонар оставил «Мемуары», ни больше ни меньше, подобно герцогу де Сен-Симону и г-ну де Безанвалю.

Но с некоторых пор в знаменитой корпорации парикмахеров дела складывались все хуже и хуже. Общество двигалось к пугающей простоте, а Тальма́ нанес последний удар даже мужским прическам, сыграв роль Тита, давшего свое имя короткой стрижке. Поэтому парикмахеры были самыми жестокими врагами нового режима, то есть режима революционного.

Но это еще не все; вращаясь среди высшей аристократии, целыми часами держа в своих руках головки придворных красавиц, беседуя с причесывающимися у него щеголями, выполняя роль сводника своих благородных клиентов, превращаясь в наперсника страстей, чему почти неотразимо способствовало движение гребня, сделанное умелой рукой, — парикмахер и сам развращался.

Итак, в субботу вечером, в то самое время, когда муниципалитет издал постановление, направленное против петиционеров, наш сосед Леже пришел к метру Дюпле, чтобы попросить одолжить у него коловорот. Несмотря на разность убеждений, разделявших соседей, коловорот, конечно, был одолжен, причем, без всяких расспросов. Казалось, наш сосед Леже пережил истинное наслаждение, принимая из моих рук этот инструмент. Поблагодарив нас, он ушел.

У входной двери его поджидал инвалид. Леже отдал ему коловорот; приятели перекинулись несколькими словами и разошлись.

Они замыслили такой план: поскольку женщины начали принимать активное участие в революции, то много хорошеньких патриоток вместе со своими братьями, мужьями и любовниками должны были прийти на алтарь отечества подписывать петицию. Благодаря инструменту, позаимствованному у метра Дюпле, наш развратный цирюльник намеревался просверлить дырки в полу алтаря отечества и через них, из своего укрытия (там он находился бы, словно на первом поворотном круге под театральной сценой) смог бы разглядывать если и не личики прекрасных патриоток, то кое-что другое. Не желая в одиночку вкушать сие удовольствие, гражданин Леже предложил некоему старику-инвалиду стать компаньоном. Тот согласился, но, будучи человеком предусмотрительным, понимающим, что этим сыт не будешь, предложил, кроме коловорота, прихватить с собой съестное и бочонок с водой. Предложение было принято.

Из этой договоренности последовало то, что воскресным утром 19 июля, за полчаса до рассвета, оба наших шутника взобрались на алтарь отечества с коловоротом и припасами, вынули доску из пола, пролезли внутрь и, ловко приладив доску на прежнее место, принялись за работу.

К несчастью для наших любопытствующих, праздник привлек не только их. С рассвета Марсово поле оживилось. Со всех сторон сюда спешили продавцы пирожков и лимонада, надеясь, что патриотизм вызовет голод и жажду у пришедших подписывать петицию. Устав бродить без цели, одна торговка поднялась на алтарь отечества, чтобы поближе рассмотреть картину, изображавшую триумф Вольтера. Пытаясь прочесть клятву Брута, в которой ей не было понятно ни единое слово, она почувствовала, как в подметку ее туфли впивается бурав; она закричала, стала звать на помощь, вопить, что в алтарь отечества пробрались злоумышленники. Какой-то подросток побежал на Гро-Кайу за гвардейцами; гвардейцы, отнюдь не считая, что стоит беспокоиться из-за такого пустяка, не двинулись с места. Не получив помощи от солдат, мальчик обратился к рабочим; те, более чуткие к мольбам о бедствии, чем гвардейцы, прибежали, прихватив с собой инструменты; вскрыв настил алтаря отечества, они обнаружили Леже и его компаньона, притворившихся спящими. Сколь крепко они ни спали, в конце концов их разбудили, потребовали объяснить, зачем они сюда забрались.

На сей раз их замыслы даже не имели чести принадлежать к тем намерениям, какими вымощена дорога в ад, и правда, в которой их вынудили признаться, оскорбила стыдливость дам из Гро-Кайу. В большинстве своем эти дамы были прачками, привыкшими держать в руках вальки, и если били, то били крепко; они не поняли шутников. В этот момент какой-то любопытный проскользнул внутрь алтаря отечества, чтобы посмотреть, как он устроен, и увидел бочонок с водой; приняв его за пороховую бочку, он бросился бежать, громко вопя, что двое пленников хотели взорвать алтарь отечества вместе с находящимися на нем людьми. Парикмахер и инвалид громко кричали, что в бочонке вода, а не порох. Выбив днище, люди убедились в их правоте, но истина в этом случае показалась им слишком простой; все сочли более естественным прикончить несчастных, отрезать им головы и вздернуть их на пики.

Подошли муниципальные приставы и огласили решение мэра. Они шли со стороны Руля. На улице Сент-Оноре им встретилась другая процессия. Она сопровождала двух убийц, несших на пиках головы парикмахера и инвалида. Одна голова возникла передо мной словно призрак; я узнал несчастного парикмахера, приходившего вчера вечером позаимствовать у хозяина коловорот, и не поверил собственным глазам. Какое преступление мог совершить этот бедняга, чтобы его голову несли на пике? Я позвал метра Дюпле. Вероятно, мой голос звучал совсем необычно, ибо, кроме старухи-матери, вечно погруженной в чтение томика сказок «Тысячи и одной ночи», сбежалась вся семья; женщины испуганно визжали, но, поскольку люди уже начали привыкать к такого рода зрелищам, постепенно осмелели, выглянули на улицу и увидели голову Леже.

Что же они натворили, спрашивали мы у людей. Одни утверждали, будто это головы двух отпетых преступников, хотевших с помощью пороховой бочки взорвать алтарь отечества заодно с людьми.

Другие отвечали, что это головы двух национальных гвардейцев, убитых народом за то, что они требовали исполнения закона.

Слухи дошли до Национального собрания. Председателем его был Дюпор; вместе с Шарлем Ламетом он разошелся с якобинцами-республиканцами. Он не преминул возложить ответственность за преступление на своих бывших коллег.

— Господа, только что на Марсовом поле погибли два истинных патриота, — заявил он в Национальном собрании. — Погибли за то, что призвали взбунтовавшуюся толпу следовать закону. Их повесили на месте.

— Это правда! — вскричал Реньо де Сен-Жан д’Анжели. — Я подтверждаю это сообщение. Погибли два национальных гвардейца. Я требую введения закона военной) времени, да, требую! Национальное собрание должно объявить преступниками, оскорбляющими нацию, всех тех, кто либо своими поступками, либо коллективными или личными писаниями подстрекают народ к неповиновению.

Именно этого больше всего добивалось Национальное собрание: подавляющее большинство в нем составляли роялисты и конституционалисты, а республиканцы, то есть депутаты, поддерживавшие петицию и, следовательно, требовавшие отрешения короля, представляли собой весьма незначительное меньшинство.

Поэтому Собрание немедленно постановило, чтобы его председатель Дюпор и мэр Парижа Байи проверили истинность фактов и приняли строгие меры, если события происходили так, как о них рассказывают.

Они не дали себе труда установить истину, ограничившись принятием мер; поняв это, Робеспьер покинул Национальное собрание, не проронив ни слова, и примчался в Якобинский клуб сообщить обо всем. В клубе он нашел около тридцати человек; шумно проголосовали за отказ якобинцев от петиции и послали на Марсово поле Сантера, чтобы овладеть ситуацией.

* * *

Вот так развивались события от одиннадцати часов до полудня, когда метр Дюпле вернулся домой от якобинцев и спросил, где его жена и дочери. Госпожа Дюпле, мадемуазель Корнелия и мадемуазель Эстелла ушли с Фелисьеном на Марсово поле посмотреть, как подписывают петицию, и, если потребуется, поставить под ней свои подписи.

В ту эпоху политикой стало все, даже прогулки.

— Нельзя терять ни секунды! — вскричал метр Дюпле. — Если сейчас не отозвать петицию, выйдет много шума. Может быть, начнут стрелять. Скорее на Марсово поле!

Оставив дома Катрин и старуху-мать, мы побежали к воротам Сент-Оноре.

XLIV. КРАСНОЕ ЗНАМЯ.

Когда мы через мост Шайо вбежали на Марсово поле, оно являло собой картину полнейшей безмятежности.

Большие отряды войск с двумя-тремя пушками — солдат прислали сюда в связи с утренним убийством, — убедившись, что никто шума не поднимает, начали отходить, уступая место трем-четырем сотням безобидных прохожих и группе мужчин, собравшихся на склоне Гро-Кайу; на нее никто не обращал внимания, но она, подобно облачкам, пробегающим по небу, таила в себе грозу.

Эта группа повиновалась двоим людям. Один из них, по имени Верьер, был невероятно горбат. Его не видели после 5 и 6 октября, когда он свирепствовал в Версале; вечером он появился снова, проехав через весь Париж верхом на лошади; туловища его почти не было заметно, лишь торчали ноги, похожие на ходули.

Другой был овернец, прозванный Фурнье Американец; он служил надсмотрщиком на плантациях острова Сан-Доминго. Долгая нищета превратила его гнев в хроническую болезнь; будучи больным или голодным, он убивал ради того, чтобы убивать или быть убитым. В руках он держал ружье и сумку с патронами, хотя повода для стрельбы не было; держал просто так, на всякий случай.

Убогие людишки, подчинявшиеся этой парочке, представляли собой неких злых духов, что выползают неизвестно откуда в беспросветно-темные ночи, предшествующие рассвету революций, в дни народных волнений, когда грязь со дна всплывает на поверхность, ил превращается в пену.

Войдя на Марсово поле, мы стали смотреть по сторонам, пытаясь заметить среди нескольких сотен гуляющих тех четырех человек, кого пришли искать. В ту минуту это было тем проще, что все пошли за Сантером, направлявшимся к алтарю отечества.

Вслед за ними мы прибежали туда же.

Сантер голосом, созданным, казалось, специально для того, чтобы сообщать подобного рода новости, докладывал патриотам, что принятую вчера вечером петицию нельзя подписывать, ибо в то время, когда она составлялась, все предполагали, что Национальное собрание еще не приняло решение о судьбе короля; но на вечернем заседании Собрание признало невиновность короля и неприкосновенность его особы, и поэтому якобинцы намереваются написать новую петицию и потом представить ее для подписания.

Это заявление Сантера было встречено несколькими неодобрительными возгласами.

— Почему мы должны ждать, пока нам предъявят готовую петицию? Разве мы хуже господ де Лакло, Бриссо и Робеспьера знаем, чего хотим? — спросил полный мужчина лет сорока-сорока пяти, которого держала под руку молодая красивая женщина. — Мы умеем писать, и я даже скажу, начинаем понемногу думать, — со смехом прибавил он.

— Никто вам в этом не мешает, гражданин Робер, — ответил Сантер; вероятно, он был не прочь избавить Якобинский клуб от неприятной обязанности составлять петицию. — Вы, и особенно гражданка Керальо, которую вы имеете честь сопровождать, справитесь с этим лучше, чем кто-либо. А пока я займусь петицией Общества.

И Сантер взял петицию, написанную моей рукой, продиктованную Бриссо, исправленную де Лакло, окончательно отредактированную Бонвилем и Камиллом Демуленом.

— Все это хорошо, но я не вижу ни моей жены, ни моих дочерей, — сказал метр Дюпле.

— По-моему, наши дамы, желая выпить лимонаду, зашли с Фелисьеном куда-нибудь, — предположил я.

— Нужны бумага, чернила и перья, — сказал тот гражданин, кого Сантер назвал Робером. — Все это можно найти у любого лавочника.

— Не угодно ли вам, сударь, чтобы я сходил за ними? — осведомился с сильным немецким акцентом блондин лет пятидесяти-пятидесяти пяти.

— Благодарю вас, господин Вебер, — сухо ответил человек с острым, как у лисицы, лицом. — Вам пришлось бы идти очень далеко, а в это время вы можете понадобиться королеве.

— Королеве?! При чем тут королева? — спрашивали люди вокруг, рассматривая блондина.

— При том, что гражданин Вебер — камердинер королевы и, вероятно, по поручению ее величества пришел выяснить, что тут происходит. Если я ошибся и ваша фамилия не Вебер, тогда назовите себя. Моя фамилия, например, Шометт, я студент-медик, живу на улице Мазарини, в доме девять. Пусть каждый, как и я, назовет себя, и мы узнаем, с кем имеем дело — с друзьями или врагами.

— Да, верно, пусть каждый представится, — сказал мужчина лет тридцати, с черной бородой и мужественным лицом. — Я Брюн, типографский рабочий (если бы ему была известна его судьба, он мог бы прибавить слова «будущий маршал Франции»).

— А если вам потребуется напечатать петицию, то перед вами Моморо, типограф свободы.

— Я Эбер, писатель, живу на улице Мирабо.

Со всех сторон слышалось:

— Я — Фабр д’Эглантин, я — Майяр, я — Андриё, я — Жире-Дюпре, я — Изабе, я — Руссо, я — Сержан.

После этих уже известных фамилий или тех, кому еще предстояло прославиться, посыпался настоящий град имен; в громком гуле голосов едва можно было расслышать: Ренуар, Лагард, Моро, Анрио, Ташеро, Давид.

Когда улегся этот своеобразный вихрь имен, Вебера и след простыл.

— Господин Робер, — обратился я к человеку, предлагавшему составить петицию, — мне нужно пойти вон в тот трактир, где я надеюсь найти своих знакомых. Оттуда я зайду к бакалейщику и принесу вам все необходимое для письма.

Потом я повернулся к метру Дюпле:

— Следите за мной, хозяин. Если, как мне кажется, наши дамы там, вдалеке, я махну вам платком.

И, перепрыгивая через несколько ступенек, я сбежал вниз по лестнице алтаря отечества. Я не ошибся: это шла г-жа Дюпле с дочерьми. Не задерживаясь, я сообщил им, что здесь метр Дюпле, и посоветовал подойти к алтарю отечества, чтобы избавить хозяина от лишней ходьбы, после чего зашел в лавку бакалейщика, где купил три стопки бумаги, рассчитав, что если даже петиция уместится на одной странице, то подписей будет сотни полторы; к бумаге я присовокупил пузырек чернил и связку остро очинённых перьев.

На обратном пути я встретил метра Дюпле и его домочадцев. Семейство воссоединилось, и мой хозяин, уверенный в том, что дело не обойдется без серьезного столкновения, уводил семью с Марсова поля самым коротким путем, то есть мимо Дома инвалидов.

Мы условились, что, если произойдет нечто серьезное, я вернусь домой и обо всем их уведомлю.

После этого я поспешил к алтарю отечества, где меня с нетерпением ждали.

Я уже упоминал Робера и мадемуазель Керальо. Хотя сегодня из истории Революции известно очень многое, мало кто знает, что именно эта чета патриотов приняла весьма деятельное участие в том страшном дне 17 июля, который одним ударом сразил абсолютную монархию (он должен был ее восстановить) и монархию конституционную (он должен был ее поддержать); тот день, когда должны были уничтожить якобинцев, наоборот, вдохнул в них новые силы.

Робер, как я уже писал, был полный мужчина лет сорока-сорока пяти; член Клуба кордельеров, он напрасно искал глазами кого-нибудь их своих видных собратьев. Либо случайно, либо предчувствуя горячий денек, все знаменитые кордельеры попрятались кто куда.

В субботу вечером Дантон совершил прогулку в Булонском лесу, откуда отправился в Фонтене, где жил его тесть, торговец лимонадом; почти одновременно с ним из Парижа вместе с Камиллом Демуленом и Фрероном уехал Лежандр; они договорились встретиться с Дантоном в Фонтене и там вместе поужинать.

Поэтому на плечи Робера ложилась большая ответственность; он один, или почти один, представлял Клуб кордельеров. Сразу скажем, что Робер доблестно вышел из этого положения.

Якобинский клуб был выведен из игры, так как Сантер от имени Общества друзей Конституции отозвал петицию.

Жена Робера, мадемуазель Керальо, была очень энергичной особой небольшого роста, очень веселой и очень образованной, даже педантичной. По происхождению бретонка, она была дочерью кавалера ордена Святого Людовика, носившего имя Гинеман де Керальо. Будучи инспектором военных училищ Франции, он, проверяя школу в Бриене, дал весьма лестную оценку одному молодому корсиканцу по фамилии Бонапарт, прославившемуся позднее под именем Наполеона. Жалованья инспектора на содержание семьи не хватало, и он делал переводы, писал для «Меркурия» и «Журнала ученых». Дочь помогала отцу чем могла, так же как и Мадлен Флиппон, позднее ставшая г-жой Ролан, помогала своему. В восемнадцать лет мадемуазель Керальо написала роман «Аделаида», потом большой серьезный труд «История Елизаветы»; в конце концов, она вышла замуж за Робера, большого друга Камилла Демулена, но заклятого врага Лафайета; Робер был автором книги, озаглавленной «Республиканизм, примененный к Франции». Не меньшая патриотка, чем ее супруг, г-жа Робер пришла на Марсово поле, чтобы заодно с ним поставить подпись под петицией, где провозглашалось, что Франция не признает ни Людовика XVI, ни любого другого монарха; однако, поняв, что эта петиция от нее ускользнула, она первая сказала мужу, что необходимо составить новую.

Вот почему, когда я принес перья, бумагу и чернила, она взяла все это у меня из рук с такой очаровательной живостью, что поистине оставалось только ее поблагодарить; потом, дав перо мужу, явно не искушенному в такого рода сочинительстве, сказала:

— Пиши, я буду диктовать.

И под гром рукоплесканий, она — с одними людьми переглядываясь, другим задавая вопросы, — стала четко, словами, идущими из глубины души и иногда очень красноречивыми, диктовать требование об отрешении короля, что одновременно представляло собой ясное, неопровержимое обвинение против монархии.

Меньше чем за час петиция была составлена и хорошо написана. Робер, писавший петицию, первым поставил свою подпись, потом передал перо соседу. Каждому хотелось побыстрее получить перо. У меня их была целая связка, и я роздал все перья; затем, поскольку потребовалось бы слишком много времени, чтобы ставить подписи по очереди — ведь собралось около тысячи человек, а люди подходили со всех сторон, — мне пришла в голову мысль раздать все три стопки бумаги: на одном листе могло разместиться двести подписей.

Разумеется, Национальному собранию донесли — может быть, это сделал Вебер — о том, что происходит на Марсовом поле. Положение складывалось трудное: если народ отменит декреты Собрания, оно перестанет быть первой властью в государстве, и произойдет это в условиях, когда решаются судьбы страны. Медлить было нельзя; следовало разогнать скопление народа, уничтожить петицию, тем более что толпа становилась все многочисленнее, хотя люди прибывали не со стороны Парижа — там объявили, что появление на Марсовом поле будет рассматриваться как акт неповиновения властям, — а из деревень Исси, Вожирар, Севр, Сен-Клу, Булонь, откуда, зная, что собрание на Марсовом поле разрешено, но не зная об отмене этого распоряжения, стекались сюда как на праздник.

Намерения были добрые, но очень легко было представить их злыми. Национальное собрание, став жертвой ошибки или воспользовавшись случаем, прислало мэру записку, где извещало его, что собравшийся на Марсовом поле отряд в пятьдесят тысяч бандитов движется к залу Манежа.

Национальное собрание прибегло к покровительству вооруженных сил; Байи отдал приказ рассеять бандитов силой оружия. Байи, не знавший, что происходит, и обязанный безоговорочно исполнять приказы Собрания, поставил об этом в известность Лафайета и приказал объявить общий сбор.

В подобных обстоятельствах наемная гвардия, очень аристократическая или, вернее, весьма симпатизирующая Лафайету (в основном она почти полностью состояла из победителей Бастилии), всегда была готова первой откликнуться на зов.

Эти отлично вооруженные, ведомые подготовленными командирами войска были раздражены теми оскорблениями, которыми их осыпали демократические газеты, и особенно «Друг народа» Марата, прозвавшего их доносчиками Лафайета и в один день требовавшего, чтобы им отрезали носы, в другой — призывавшего отрубить им уши, а в иные дни — снести головы, чтобы окончательно с ними покончить. Поэтому наемные гвардейцы громкими возгласами одобрения встретили появление красного знамени, что неожиданно взвилось над балконом ратуши, призывая всех законопослушных граждан на помощь Национальному собранию, еще никогда так сильно не нуждавшемуся в защите.

Волонтер девяносто второго года

Под эти крики мэр, бледный, как и в тот день, когда он взойдет на эшафот (даже, наверно, еще бледнее), вышел на Гревскую площадь и возглавил колонну национальной гвардии. Лафайет во главе второй колонны должен был идти по левому берегу Сены, тогда как Байи — двигаться по правому.

Красное знамя сняли и подняли над колонной во главе с мэром.

XLV. БОЙНЯ НА МАРСОВОМ ПОЛЕ.

На Марсовом поле мы не могли даже представить себе, что происходило в ратуше, и о том, какая опасность к нам приближалась. Вся площадь выглядела празднично, и заподозрить хоть одного человека во вражде к кому-либо было немыслимо. Толпа была обычная, воскресная; с радостными возгласами сновали в ней продавцы лакричной настойки, пирожных и пряников; единственным оружием, сверкающим на солнце, были сабли, что болтались на боку у немногих национальных гвардейцев, прогуливающихся с женами и детьми.

Госпожа Ролан в своих «Мемуарах» пишет, что она оставалась здесь до двух часов дня; Кондорсе утверждает, что его жена гуляла в тот день на Марсовом поле с годовалым сыном.

Необычное возбуждение наблюдалось лишь на самом алтаре отечества. Люди продолжали подписывать петицию с таким пылом, что до наступления темноты можно было надеяться собрать двенадцать-четырнадцать тысяч подписей. Как правило, каждый, поставив подпись, восклицал: «Да здравствует нация! Долой монархию!», подбрасывал в воздух шляпу или картуз и уступал место следующему.

С трех сторон алтаря отечества — северной, восточной и южной — двигались навстречу друг другу два потока людей: те, что поднимались вверх, и те, что спускались вниз. Алтарь был огромен, достигая в высоту, наверное, футов ста. По каждой его лестнице, развернувшись фронтом, мог взойти наверх целый батальон. Около четырех часов пополудни алтарь отечества напоминал громадный улей, переполненный пчелами.

Сначала вы попадали на первый помост; потом поднимались по второй лестнице (по высоте она почти равнялась первой); затем достигали верхней площадки, где и располагался собственно алтарь отечества, осененный пальмой.

В четыре часа с небольшим послышалась барабанная дробь. Мы не придали ей особого значения; утреннее происшествие, то есть расправа с парикмахером и инвалидом, давно миновало, почти забылось. В Париже быстро забывают о событиях, о которых никому вспоминать не хочется. Небольшой интерес к этому событию обнаруживался только на ступенях алтаря отечества, где сидели две тысячи человек, и на площади Марсова поля, где прогуливались десять-двенадцать тысяч человек.

Барабанная дробь возвещала о приходе авангарда, то есть батальона из предместья Сент-Антуан.

Этот батальон, как, впрочем, и вся национальная гвардия, был полностью введен в заблуждение насчет происходящего на Марсовом поле. Он получил приказ Байи и Лафайета открывать огонь только в случае сопротивления, после, разумеется, обязательных трех предупреждений.

Перед вступлением на Марсово поле батальону был отдан приказ остановиться и зарядить ружья. Солдаты думали, что им предстоит сражаться с пятьюдесятью тысячами бандитов, жаждущими убийств и грабежей. Но перед ними оказались безобидные люди, которые мирно веселились.

Батальон снова сделал остановку; но, поскольку солдаты не понимали, с кем они пришли сражаться, составил ружья в козлы и послал несколько безоружных гренадеров выяснить, что происходит на алтаре отечества.

Посланцы вернулись и сообщили, что там в безупречном порядке без всякого шума подписывают петицию. А те, что гуляли по Марсову полю, не заметили прихода батальона из предместья Сент-Антуан.

Однако почти одновременно донеслась дробь барабанов и со стороны Гро-Кайу (это подходил Лафайет с главными силами национальной гвардии), и со стороны Кур-ла-Рен (это с отрядами наемных гвардейцев двигался Байи).

Лафайет выслал вперед адъютанта и сотню гвардейцев, чтобы разведать, что на самом деле происходит на Марсовом поле. Но тут из собравшейся на склоне группы людей — ею предводительствовали Верьер и Фурнье — раздался выстрел, ранивший адъютанта Лафайета.

Передовой отряд Лафайета отошел; залитый кровью адъютант доложил о том, как его встретили. Для него, раненного при вступлении на Марсово поле, все гуляющие там были бандиты.

Лафайет занимает место впереди двух или трех тысяч своих гвардейцев и движется на Марсово поле.

Путь ему преграждают Фурнье, Верьер и горстка исполняющих их приказы негодяев, строящих баррикаду.

Лафайет атакует и разрушает баррикаду; сквозь колеса опрокинутой повозки Фурнье Американец почти в упор стреляет в Лафайета.

Ружье дает осечку.

Фурнье Американца схватили на месте преступления за попытку мятежа и убийства. Национальная гвардия хочет его расстрелять. Лафайет вырывает Фурнье из рук гвардейцев и возвращает ему свободу.

Самое любопытное, что этот кровавый день устроили два отнюдь не жестоких человека: Лафайет и Байи.

Вместе с Лафайетом на Марсово поле вошли батальоны из предместья Сент-Антуан и Маре. Именно их солдаты поняли безобидность гуляющих. Они заняли позицию в тылу алтаря отечества, перед фасадом Военной школы. Лафайет, боясь, как бы они не побратались с народом, усилил их батальоном наемных гвардейцев.

Тем временем люди, гуляющие по Марсову полю и подписывавшие петицию на алтаре отечества — их встревожила, но не напугала стычка между защитниками баррикады и национальной гвардией, — увидели, что через Деревянный мост (теперь Йенский) движется другой вооруженный отряд: во главе его шагает мэр, а над отрядом реет красное знамя.

Неужели введен закон военного времени, раз на ветру развевается красное знамя?

Но против кого? Они не могут быть направлены против этих людей, не делающих ничего дурного, а просто использующих предоставленное каждому гражданину право составлять петицию.

В середине колонны, ведомой мэром, люди отчетливо увидели роту драгун. Драгуны, как всем известно, стоят за аристократов, в народ они стрелять привыкли.

Кроме того, следом за драгунами двигалась ватага вооруженных до зубов парикмахеров; на них были причудливые напудренные парики, выходные костюмы из шелка и атласа самой кричащей расцветки. Без сомнения, они шли отомстить за беднягу Леже.

Группа, оказавшая сопротивление Лафайету, отошла подальше, в противоположную сторону, чтобы собраться с силами. Мэр со своими гвардейцами должен был пройти мимо нее; но к этой группе примкнули все бездельники и темные личности округи, те, кто, швыряя камни и капустные кочерыжки, вызывает мятежи и уличные беспорядки.

После барабанной дроби, когда г-н Байи начал уговаривать людей разойтись, в него градом полетели камни; за спиной мэра кто-то выстрелил, ранив драгуна.

Байи отдал приказ стрелять в воздух холостыми зарядами, что и было исполнено. От таких выстрелов не пострадал никто, но этот залп убедил солдат Лафайета, что схватка началась.

Почти все гуляющие по Марсову полю хлынули к алтарю отечества, даже не подозревая, что в них, простых, невинных зрителей, могут начать стрелять без предупреждения.

И в эти минуты на Марсово поле ворвалась кавалерия. Задержавшиеся прохожие заметались на просторном поле, стремясь отыскать проход, чтобы вернуться в Париж.

Повсюду — у Военной школы, у Гро-Кайу, на Деревянном мосту — возникла паника.

Но почти сразу на алтарь отечества угрожающе двинулась наемная гвардия. Не обращая внимания на враждебные группки людей, что швыряли в нее камни и изредка стреляли, гвардейцы с отчаянной яростью кинулись на алтарь отечества, но, не встретив отпора, вызова, сопротивления, открыли огонь по этому скоплению братьев, по живой пирамиде, по людскому улью, тогда как вперед вышла кавалерия и начала рубить гуляющих, две трети коих составляли женщины и дети. Ураганный огонь обрушился на безоружную толпу, ответившую истошным воплем горя. Одновременно три стороны алтаря усеяли убитые, неподвижные и безмолвные, и раненые, корчившиеся от боли и стонавшие; по ступеням, словно через край фонтана, стекала кровь.

В это мгновение, с высоты пирамиды, стоя между Робером и его женой, я заметил, что канониры готовятся к стрельбе. Артиллеристы уже зажгли пальники и собирались дать залп по толпе, рискуя перестрелять заодно кавалеристов и наемных гвардейцев, когда Лафайет, увидев их маневр, пустил коня в галоп и бросился под жерла пушек.

Первым криком г-жи Робер были слова:

— Они будут стрелять в нас! Надо спасать петицию!

Потом, повернувшись ко мне, она воскликнула:

— Помогите мне, сударь!

Действительно, о петиции все забыли: бросив на произвол судьбы текст петиции и испещренные подписями листы, все побежали вниз по единственной лестнице алтаря отечества, по которой не могли стрелять, то есть обращенной к фасаду Военной школы и находящейся под защитой батальонов из предместий Сент-Антуан и Маре.

Госпожа Робер подхватила петицию. Мы с г-ном Робером кинулись ловить разбросанные листы с подписями; нам удалось подобрать около шестидесяти.

Затем мы начали спускаться по западной лестнице.

Вокруг нас лежало человек шесть-семь убитых и раненых.

В результате первого залпа пострадали по меньшей мере сто пятьдесят человек.

Спускаясь по этой огромной лестнице, я потерял из виду г-жу Робер и ее мужа. Национальные гвардейцы из предместья Сент-Антуан и Маре кричали:

— Бегите к нам, мы вас защитим!

Я побежал в их сторону. Драгуны пустились в погоню за беглецами. Батальон Маре пропустил нас, а драгунов встретил ощетинившимися штыками. Откуда-то прискакал чей-то адъютант, приказав батальону двигаться вперед и соединиться с другими отрядами. Адъютанта освистали; приказу подчинились лишь наемные гвардейцы. Два батальона национальных гвардейцев, обступив всех тех, кто пришел просить у них покровительства, двинулись двумя колоннами, выставив по флангам дозорных, чтобы защищать тех беглецов, что станут искать убежища в их рядах, и покинули Марсово поле, оставив другим довершать чудовищную бойню.

XLVI. РОБЕСПЬЕР В ДОМЕ ДЮПЛЕ.

Едва выбравшись с Марсова поля, я, поблагодарив наших спасителей, расстался с ними и побежал к реке, чтобы переправиться через нее либо на лодке, либо, в крайнем случае, вплавь.

Дело казалось мне серьезным, и оно действительно было таковым; за ним скрывались какая-то постыдная подоплека, какое-то подлое предательство, о чем, по моему мнению, следовало сообщить якобинцам.

В привязанной к берегу лодке сидел человек, удивший рыбу, и его нисколько не волновали частые, все более громкие выстрелы, ведь рыболова ничто не может потревожить. Отвязав веревку, я прыгнул в его лодку и, схватив весла, принялся грести на другой берег. Я успел добраться до середины реки, прежде чем он пришел в себя от изумления. Наконец он спросил меня, почему я силой завладел его лодкой. Показав какой-то лист бумаги, я объяснил: «Приказ генерала Лафайета». Этого вполне хватило.

Выпрыгнув на правый берег (само собой разумеется, я позволил рыболову вновь отплыть на левый берег) и оказавшись на суше, через Кур-ла-Рен и ворота Сент-Оноре я побежал к метру Дюпле.

От Кур-ла-Рен до церкви Успения Богородицы, напротив которой стоял дом Дюпле, все улицы были заполнены возбужденным народом. Люди наблюдали, как с красным знаменем проходили мэр, драгуны, наемная гвардия; затем слышали страшную пальбу и поэтому, видя, что я, обливаясь потом, забрызганный кровью, бегу с Марсова поля, спрашивали: «Что случилось?» Не останавливаясь, я отвечал лишь одно:

— Драгуны и наемная гвардия убивают народ!

Позади меня собирались группы людей и в воздухе висел возглас:

— Драгуны и наемная гвардия убивают народ!

Я застал метра Дюпле на пороге дома, в окружении соседей и знакомых. Я рассказал ему обо всем случившемся, обо всем, что видел.

— Ну и дела! — воскликнул он. — Надо предупредить якобинцев, пошли скорей!

С полсотни членов клуба, ждали, охваченные беспокойством. Они еще ничего не знали: я первый принес им зловещую весть. Все пришли в ужас. Решили, что необходимо тотчас известить г-на Робеспьера, находившегося в Национальном собрании, послав за ним курьера.

Якобинцы понимали только одно: все обвинят их, потому что от них исходила инициатива в составлении роковой петиции. Конституционалисты, отколовшиеся от них и создавшие новый клуб фейянов, были вправе отступиться от этого народного движения, вступившего в противоречие с декретом Собрания.

Члены клуба благодарили меня и метра Дюпле: они кричали, что не признают никакой петиции, требующей отрешения короля, никакого документа, имеющего хождение от имени Собрания; наконец они заявляли, что клуб снова принесет клятву верности Конституции и подчинится декретам Собрания.

После того, что я видел в предшествующие дни, после того, что я писал под диктовку гражданина Бриссо, мне показалось, будто якобинцы смирились слишком быстро, совсем не проявив боевого духа. По сути, за их поведением крылись отказ защищать права народа и трусость, что было мне противно.

Я вышел из клуба и в глубокой задумчивости вернулся в мастерскую.

Спустя полчаса со стороны площади Людовика XV донесся громкий шум. Это наемная гвардия, разгоряченная бойней на Марсовом поле, возвращалась в Париж по улице Сент-Оноре, чтобы показать свою силу якобинцам.

Те едва успели закрыть решетчатые ворота. Наемные гвардейцы, столпившись перед монастырем, требовали пушку, чтобы разнести ворота и уничтожить логово республиканцев. Они смеялись, хлопали в ладоши, свистели. Улицу заполнили люди; они угрюмо переглядывались, готовые сразиться с гвардейцами.

Чувствовалось, что в эту минуту назревает одно из тех страшных недоразумений, когда люди хватаются за ружья, толком не зная, в кого же они должны стрелять.

Вдруг на другой стороне Люксембургской улицы я заметил, как вдоль ограды особняка канцлера, стараясь не обращать на себя внимания, идет человек, чьим очевидным желанием было проскользнуть незамеченным.

Я толкнул локтем хозяина и шепнул:

— Гражданин Робеспьер!

Это, действительно, был Робеспьер; за ним послали курьера в Национальное собрание, но он добрался до клуба в ту минуту, когда ворота захлопнулись перед самым его носом.

Ясно, что, если бы его заметили национальные гвардейцы, он подвергся бы смертельной опасности.

В этот миг Робеспьера узнали какие-то люди, несомненно якобинцы, и радостно его приветствовали. В душе он, конечно, проклинал эти почести.

Робеспьер ускорил шаг, устремившись вниз по улице, чтобы пробраться в предместье Сент-Оноре.

На Люксембургской улице многие кричали:

— Да здравствует Робеспьер!

Он побледнел, остановился, решая, свернуть ли ему с Люксембургской улицы, или продолжать идти своей дорогой. Он выбрал второе.

— Да здравствует Робеспьер! — снова воскликнул кто-то. — Раз уж так нужен король, пусть им будет Робеспьер!

Робеспьер совершенно растерялся; озираясь по сторонам, он искал, где бы спрятаться.

Дюпле подбежал к нему и предложил:

— Зайдите ко мне, гражданин, ко мне! Меня зовут Дюпле, я мастер-столяр и настоящий республиканец.

— Да, идите к нам, к нам! — воскликнули г-жа Дюпле и мадемуазель Корнелия.

И все трое, мужчина и две женщины, обступили Робеспьера, который покорно позволил увлечь себя в аллею. Я шел последним и, заперев калитку на ключ, защелкнул засовы.

Все произошло так быстро, что только несколько человек видели этот маневр. Они не проронили ни слова; у калитки не возникло никакой суматохи.

Робеспьер был необычайно бледен. Он сел, вернее, рухнул на первый попавшийся стул. Пока мадемуазель Корнелия, страстная его поклонница, протирала ему лоб своим носовым платком, г-жа Дюпле набрала ему из фонтана стакан свежей воды. Робеспьер поднес стакан ко рту. Рука его дрожала, и зубы стучали о стекло. Однако он выпил воду, огляделся и, пытаясь улыбнуться, сказал:

— Вижу, что я среди друзей.

— Скажите лучше, что среди почитателей, среди приверженцев! — воскликнул метр Дюпле.

— О да, конечно! — в один голос подхватили три женщины (на шум выбежала и мадемуазель Эстелла).

— Эх, если бы я знал об этом раньше! — посетовал метр Дюпле. — Я бы ни за что не позволил, чтобы за вами посылали в Национальное собрание.

— Как? — удивился Робеспьер.

— Да это все Рене, — пояснил метр Дюпле, указывая на меня. — Рене, славный малый, настоящий патриот, он, вы знаете, друг господина Друэ из Сент-Мену — того, кто задержал короля. Рене прибежал и сказал, что на Марсовом поле убивают людей. Нам лишь оставалось броситься к якобинцам, а, поскольку я член клуба…

— Совершенно верно, — перебил его Робеспьер, — я вас помню.

— Ну, вот мы и решили послать за вами.

— Я пришел как раз в ту минуту, когда закрыли ворота. Не желая возвращаться к себе, в глубь Маре, куда новости доходят до меня лишь на следующий день, я пошел просить убежища к Петиону — он живет в предместье Сент-Оноре. Вы встретили меня по пути и приютили у себя. Я прошу у вас разрешения дождаться здесь сумерек. Среди аристократов, доносчиков Лафайета, подручных Байи жизнь честного человека не может быть в безопасности. Умереть я не боюсь, но желаю погибнуть с пользой для родины.

При этой сцене я присутствовал без всякого душевного волнения: меня не трогали слова, сказанные Робеспьером. У этого человека слова не шли от сердца; глаза щурились и избегали прямо смотреть на вас; узкий покатый лоб не казался достаточно просторным, чтобы в нем могла гнездиться великая мысль; особа великого гражданина напоминала мне его речи: приглаженные, подправленные и дополненные.

— Значит, вы друг гражданина Друэ? — оказывая мне честь, спросил он.

— Он заботился обо мне как отец, — ответил я. — Своими немногими знаниями я обязан ему и Руссо.

— Неужели, молодой человек, вы читали Руссо?

— Я знаю его наизусть.

— Это добрый учитель! Великий учитель! Я тоже его воспитанник и, надеюсь, когда-нибудь воздам ему должное.

Дюпле и его жена слушали Робеспьера, разинув рот и скрестив на груди руки; оставалось лишь встать на колени. Уже несколько минут Дюпле, казалось, никак не решался обратиться к гостю с просьбой. Два-три раза он обменивался с женой выразительными взглядами. Наконец метр Дюпле осмелел.

— Не окажет ли нам гражданин Робеспьер честь отужинать с нами? — спросил он в третьем лице, словно обращался к королю.

— Я не хотел бы причинять вам большого беспокойства, — ответил Робеспьер. — К тому же моя сестра будет волноваться.

— Вы ведь шли к гражданину Петиону?

— Да, но от него я мог бы предупредить мою сестру.

— Прекрасно, мы ее предупредим отсюда.

— У вас есть надежный человек?

— Это я, гражданин, — предложил я свои услуги.

— Вы будете столь любезны?

— Буду рад оказать вам услугу и доставить удовольствие метру Дюпле.

— Тогда будьте добры, дайте мне бумагу и перо.

Обе девушки тут же принесли ему все необходимое: одна — перо и бумагу, другая — небольшую дощечку, которую Робеспьер положил на колени. Он написал тонким, мелким почерком, сделав при этом две поправки, следующие строчки:

«Сестра, не волнуйтесь, я в надежном месте.

Ваш Брат Максимилиан».

Запечатав записку, твердыми, прямыми буквами, в чем-то соответствующими его характеру, он надписал адрес: «Мадемуазель Шарлотте де Робеспьер, улица Сентонж, № 7, в Маре».

Я взял письмо и ушел.

XLVII. ВСЕЛЕНИЕ.

Я уже говорил, что природа сделала меня неутомимым ходоком; именно в дни, подобные пережитым нами, я оценил способность, какой наделила меня наша общая добрая мать.

Правда, я еще не слишком хорошо знал мой любимый Париж, чтобы легко выбираться из той запутанной сети улочек, куда заводит улица Сент-Оноре; сеть эта простирается от улицы Мясника Обри до улицы Бушера́; пять или шесть минут ушли у меня на расспросы, но я все-таки добрался до места.

Я увидел жалкий дом на бедной улице. Это и был дом № 7. По темной лестнице я поднялся на второй этаж, совсем невысокий. На площадку выходили три двери; на одной из них висела табличка: «Гражданин Максимилиан де Робеспьер, адвокат и депутат Национального собрания».

Я позвонил. За дверью послышались осторожные шаги, затем они замерли в ожидании.

— Это вы, Максимилиан? — спросил голос, в котором чувствовалось волнение.

— Нет, мадемуазель, — ответил я, — но у меня известие от него.

Дверь тотчас распахнулась.

— С ним ничего не случилось? — спросила высокая худая женщина; на вид ей можно было дать лет сорок.

— Вот несколько слов, они успокоят вас, — сказал я и подал письмо.

Было слишком темно, чтобы его можно было прочитать в коридоре или на лестничной площадке. Мадемуазель де Робеспьер пошла к себе, пригласив меня зайти. Следуя за нею, я вошел в некое подобие столовой, откуда двери вели в рабочий кабинет и спальню. Квартира выглядела неуютно, бедно, голо, хотя это была не нищета, а скорее убожество.

Мадемуазель де Робеспьер прочла письмо брата.

— Когда мой брат не считает нужным сообщать мне, где он находится, у него есть на то свои причины. Вы его видели, сударь?

— Я только что от него, мадемуазель.

— С ним что-то случилось?

— Нет.

— Передайте ему мой привет, сударь, и поблагодарите от меня людей, оказавших ему гостеприимство. Вы, наверное, шли сюда долго, и мне хотелось бы предложить вам прохладительное, но мой брат скромен и неприхотлив, и в доме у нас есть только вода.

В это мгновение в коридоре послышались чьи-то шаги и в дверях столовой появилась женщина; за ее спиной вырисовывался силуэт мужчины.

Несмотря на сгущающуюся темноту, я узнал женщину и невольно воскликнул:

— О, госпожа Ролан!

Мадемуазель де Робеспьер с оттенком удивления в голосе, повторила:

— Госпожа Ролан!?

— Да, это я, мадемуазель. Мы с мужем, узнав, что гражданину Робеспьеру, вашему брату, угрожают враги, пришли предложить ему убежище в нашей квартире на улице Генего.

— Я благодарю вас от имени моего брата, сударыня, — с большим достоинством ответила мадемуазель Шарлотта. — Вы так великодушно предлагаете ему пристанище, но он уже обрел его, хотя и не знаю, где именно. Этот господин только что сообщил мне об этом, — прибавила она, указывая на меня.

— Это доказывает, мадемуазель, — вмешался в разговор гражданин Ролан, — что другие граждане оказались более счастливыми, хотя и не такими занятыми, как мы. Ваш брат, без сомнения, у них, а мы зашли к вам. Прощайте, мадемуазель, не смеем вас больше беспокоить. — И, поклонившись, он вышел вместе с женой.

Поскольку мое поручение было исполнено, я вышел с г-ном Роланом и его супругой и, возвращаясь к Дюпле, беседовал с ними.

Госпожа Ролан находилась в Якобинском клубе, когда против якобинцев устроили демонстрацию наемные гвардейцы. Некоторых членов клуба охватил такой страх, что один из них, спасаясь, влез по столбу на женскую трибуну. Госпожа Ролан пристыдила его, заставив слезть тем же путем, каким он взобрался туда.

Они спросили меня о Робеспьере. Я ответил, что мне запретили раскрывать его местонахождение, но он в безопасности, у людей, готовых пожертвовать за него своей жизнью. Госпожа Ролан поручила мне передать Робеспьеру: она не сомневается, что сегодня же вечером в Клубе фейянов во всем будут обвинять его. Уверенные в этом, они с мужем отправятся к г-ну Бюзо просить его защитить своего коллегу. Госпожа Ролан считала, что до тех пор, пока все не утихнет, Робеспьеру следует показываться только друзьям. Мы расстались у Нового моста: чета Ролан пошла по улице Руль, я — по улице Сент-Оноре.

Было уже совсем поздно, когда я вернулся к метру Дюпле. Фелисьен за время моего отсутствия тоже пришел домой; все семейство было за столом, и молодой подмастерье искоса поглядывал на чужака, которого усадили на почетное место, между г-жой Дюпле и мадемуазель Корнелией.

Я сообщил г-ну де Робеспьеру, что поручение его выполнено, и передал слова сестры. Кроме того, я рассказал, что к нему домой заходили г-н Ролан и его жена. Услышав об этом, он перебил меня и повторил:

— Гражданин Ролан! Гражданка Ролан!

Казалось, он так потрясен их визитом, что вот-вот начнет выпытывать у меня, с какой целью те приходили.

Я занял свое место за столом. Молчание гражданина Робеспьера как бы передалось всем; но если я, подобно остальным, и был безмолвен, то вовсе не оставался бездеятельным: беготня по Марсову полю и Парижу пробудила во мне волчий аппетит.

— Сударь, не соизволите ли вы оказать мне еще одну услугу? — после долгого молчания обратился ко мне Робеспьер со своей обычной вежливостью.

— Для меня это будет не только удовольствием и честью, но и долгом, — уверил его я.

— Прекрасно, — сказал он. — На сей раз вам придется пройти всего несколько шагов, а мне не надо будет писать письма. Вы пойдете на улицу Сент-Анн. Слева, если идти вверх по улице в сторону бульвара, находится гостиница «Дю Берри». Там вы спросите молодого человека по фамилии Сен-Жюст. Он проживает на пятом этаже, в номере с окном во двор. Если он у себя, вы приведете его сюда, сказав, что я прошу об этом. Надеюсь, мой дорогой хозяин позволит мне принять его здесь; пока еще этот молодой человек себя ничем не проявил, но скоро станет одним из первых среди нас, если не первым. Если его дома не окажется, тогда сообщите ему свою фамилию и адрес дома, где я обрел таких добрых друзей и благородных защитников, а к фамилии и адресу добавьте: «Срочно, ради дела общественного спасения». Как бы поздно Сен-Жюст ни вернулся, он придет прямо сюда, можете быть уверены.

Я хотел встать из-за стола, но Робеспьер, взяв меня за руку, попросил:

— Заканчивайте ужин. Дело немного подождет, ведь впереди у нас вся ночь.

Тем не менее я поспешил и через пять минут уже шел вверх по улице Сент-Анн.

Гостиница «Дю Берри» находилась между улицами Нёв-де-Пти-Шан и Нёв-Сент-Огюстен. Я спросил у портье о гражданине Сен-Жюсте. Тот посмотрел на доску, где висели ключи постояльцев, и, заметив, что ключей гражданина Сен-Жюста на месте нет, сказал:

— Пятый этаж, номер девятнадцатый, в глубине коридора.

Поднявшись по плохо освещенной лестнице, я отыскал указанный коридор, а в нем № 19. Я постучал. «Войдите!» — послышался в ответ резкий, сильный голос.

Я повернул ключ, вошел в комнату и увидел молодого человека в рубашке с закатанными рукавами; он работал у открытого окна, вычитывая гранки какого-то сочинения в стихах и был настолько поглощен работой, что я смог подойти к нему почти вплотную, а он даже не обернулся.

Странно: хотя на нем была рубашка с закатанными рукавами, а окно было распахнуто из-за сильной жары, он не снял широкого батистового галстука, крепко, словно ошейник, обтягивавшего шею, явно слишком короткую при его высоком росте.

Он правил гранки книги — она называлась (мне удалось прочитать заглавие) «Мои досуги, или Новый орган».

Поглощенность молодого поэта объяснялась тем, что он пытался заменить одну рифму другой. Отыскав нужную рифму, он повернулся ко мне:

— Простите, гражданин, что вам угодно?

— Гражданин Сен-Жюст, меня прислал к вам гражданин Робеспьер, — ответил я.

— Вас?

— Да, он ждет вас и желает немедленно говорить с вами.

— Где же он?

— Если бы вас не было дома, то я должен был оставить вам адрес. Но раз вы здесь, я должен проводить вас к нему.

— Разве он не на улице Сентонж?

— Нет, он совсем близко отсюда, на улице Сент-Оноре.

— У якобинцев?

— О якобинцах говорить не стоит! Якобинского клуба больше не существует: он закрыт!

— Кто посмел сделать это? — спросил он.

— Наемная гвардия. Час тому назад она посмела сделать и еще кое-что.

— Что именно?

— На Марсовом поле расстреляла народ, погибло, должно быть, семьсот или восемьсот человек.

Сен-Жюст издал какой-то хриплый возглас, больше похожий на рычание.

— Как? — спросил я. — Неужели вам, патриоту, другу господина де Робеспьера, ничего не известно о том, что происходит в Париже?

— Я обещал моему книгопродавцу закончить к четвергу вычитку этих гранок и поэтому велел коридорному ничем меня не беспокоить. Завтрак мне приносили в номер, и, как сами видите, вот мой обед, но времени поесть у меня не было. Вчера вечером я узнал от якобинцев, что петицию должны отозвать; я не сомневался: поскольку петиция отозвана, на Марсовом поле что-то произойдет. Теперь нельзя терять ни минуты. Если Робеспьер зовет меня, я готов.

Молодой человек надел безупречной чистоты жилет из белой бумазеи, сюртук из серого репса, прицепил на бок шпагу со стальной рукояткой, надел некое подобие шапокляка (их носили в то время) и произнес всего два слова:

— Ведите меня.

Я пошел впереди, он последовал за мной.

КОММЕНТАРИИ.

«Волонтёр девяносто второго года» — книга Дюма, в которой история первых двух лет Великой французской революции излагается так, как она виделась неискушенному, но смышленому деревенскому пареньку. Этот роман был задуман в 1856 г. под названием «Рене из Аргонна» (Аргонн — холмистая возвышенность на востоке Франции, часть которой в междуречье рек Эна и Эр именуется Аргоннским лесом) и предназначался для иллюстрированного издания «Журнал для всех». Однако, начав работу, Дюма изменил свои планы и представил издателю «Соратников Иегу». К своему замыслу Дюма вернулся в конце 1861 г., и роман, названный уже «Волонтёр девяносто второго года», публиковался с 25.04 по 3.10.1862 в еженедельнике «Монте-Кристо», причем в последнем номере было обещано продолжение. С 23.02 по 11.03.1867 в газете «Мушкетер» последовала публикация начала этого же романа, но под названием: «Мемуары волонтёра 92-го года: Рене Бессон».

Роман остался незаконченным (хотя часть связанных с ним замыслов Дюма реализовал в своих более поздних произведениях: «Белые и синие», «Эктор де Сент-Эрмин» и «Таинственный доктор») и отдельным изданием во Франции был выпущен лишь в 1989 (!) г.

Время действия романа относится в основном к 1790 — июлю 1792 гг.

Перевод выполнен с издания, вышедшего под названием: «Рене Бессон, свидетель Революции» («René Besson, un témoin de la Révolution», Paris, François Bourin, 1989).

На русском языке «Волонтёр девяносто второго года» публикуется впервые.

I.

Волонтёры — то есть добровольцы. Разложение французской армии в результате Революции и угроза войны потребовали усиления вооруженных сил страны, поэтому по решению правительства департаменты в 1791–1792 гг. за свой счет формировали и вооружали так называемые «национальные батальоны волонтёров». С началом военных действий эти подразделения вливались в действующую армию и назывались по имени пославших их департаментов. Их формирование и прибытие в Париж ускорилось осенью 1792 г. в связи с ухудшением военного положения Республики и объявлением отечества в опасности. Однако волонтёрские подразделения себя не оправдали. Число добровольцев, несмотря на неоднократные призывы, было невелико, снаряжение волонтёрских батальонов — плохим, а боевые качества при всем их патриотизме — низкими. Эти обстоятельства, а также полное революционизирование к 1793 г. регулярной армии сделали волонтёров ненужными. Зимой 1792–1793 гг. было принято решение о слиянии волонтёрских и регулярных батальонов в единые полки.

… Бегство Людовика XVI и его арест в Варенне… — 21 июня 1791 г. Людовик XVI тайно, переодетый лакеем, с фальшивым паспортом, выданным русским послом, уехал с семьей из Парижа. Король рассчитывал добраться до верных ему войск на немецкой границе, во главе их двинуться на Париж и восстановить абсолютную монархию. Однако на одной почтовой станции он был опознан, а на дальнейшем пути в местечке Варенн (в департаменте Мёз, примерно в 250 км от Парижа) его карета была-задержана. 25 июня Людовик в сопровождении толпы вооруженного народа возвратился в Париж.

Жоржель, Жан Франсуа (1731–1813) — французский церковный деятель и дипломат; помощник (викарий) кардинала-епископа Луи Рогана (1734–1803) по управлению Страсбурской епархией; был замешан вместе со своим шефом в аферу с похищением ожерелья Марии Антуанетты и арестован, но оправдался; в 1793 г. был выслан из Франции; оставил изданные в Париже обширные мемуары под названием «Записки беспристрастного современника об исторических событиях конца восемнадцатого столетия, с 1760 по 1810 год» («Mémoires pour servir à l’histoire des évènements du dix-huitième siècle, depuis 1760 jusqu’à 1810, par un contemporain impartial»).

Лакретель Младший, Жан Шарль Доминик де (1766–1855) — французский историк и публицист, участник Великой французской революции; сторонник конституционной монархии; один из вождей отрядов буржуазной молодежи, осуществлявших террор против якобинцев; автор ряда работ по истории Революции.

Тьер, Луи Адольф (1797–1877) — французский государственный деятель и историк; сторонник конституционной монархии; глава правительства в 1836, 1840 и 1871 гг., президент Французской республики (1871–1873 гг.); жестоко подавлял современное ему революционное движение. Тьер — автор многотомных трудов «История Революции» (1823–1827) и «История Консульства и Империи» (1845–1869), в которых защищал Великую французскую революцию от нападок реакции и прославлял Наполеона, один из создателей теории классовой борьбы.

Мишле, Жюль (1798–1874) — французский историк романтического направления; придерживался демократических взглядов; автор многотомных трудов по истории Франции и всеобщей истории, в том числе «Истории Французской революции», впервые вышедшей в Париже в 1847–1853 гг., на которую Дюма неоднократно ссылается в дилогии «Сотворение и искупление».

Блан, Луи (1811–1882) — французский политический деятель, публицист и историк; представитель французского утопического социализма, сторонник социальных реформ; автор труда «История Французской революции», в котором защищал якобинцев.

Кампан, Жанна Луиза Генриетта Жене, госпожа (1752–1822) — французская писательница и педагог, основательница и директриса нескольких женских учебных заведений; служила при французском дворе; автор интересных «Записок о частной жизни королевы Марии Антуанетты» («Mémoires sur la vie privée de la reine Marie-Antoinette», Paris, 1823); другие сочинения писательницы богаты сведениями о жизни многих выдающихся людей ее времени.

Вебер, Йозеф (род. в 1755 г.) — молочный брат королевы Марии Антуанетты. Здесь имеется в виду его трехтомное сочинение «Мемуары о Марии Антуанетте, королеве Франции и Наварры», изданное в 1804 г. в Лондоне и переизданное в 1822 г. в Париже. Несмотря на обилие приводимых автором фактов, ученые относятся к этому сочинению с большим недоверием.

Леонар — имеется в виду Леонар Антье (ум. в 1819 г.), личный парикмахер Марии Антуанетты, знаменитый мастер дамских причесок; обычно его называли только по имени; в начале 90-х гг. XVIII в. эмигрировал и до 1814 г. работал в России. Леонар — персонаж романов Дюма «Джузеппе Бальзамо» и «Графиня де Шарни». Упоминаемые Дюма мемуары, вышедшие в 1814 г. в Париже под названием «Воспоминания Леонара, куафера Марии Антуанетты» («Souvenirs de Léonard, coiffeur de Marie-Antoinette») были дезавуированы его семьей.

Бертран де Мольвиль, Антуан Франсуа, маркиз де (1744–1818) — французский государственный деятель и историк, противник Революции; после женитьбы носил фамилию Бермон; морской министр в октябре 1791 — марте 1792 гг.; обвиненный в упущениях по службе, эмигрировал в Англию и вернулся только после реставрации Бурбонов; автор многотомной «Истории Французской революции» («Histoire de la Révolution française») и «Материалов к изучению истории конца царствования Людовика XVI» («Mémoires pour servir à l’histoire de la fin du règne de Louis XVI»).

Буйе, Франсуа Клод Амур, маркиз де (1739–1800) — французский генерал, участник Войны за независимость североамериканских колоний Англии; ярый противник Французской революции; в 1789–1790 гг. губернатор Меца, Туля, Вердена, провинций Эльзас и Франш-Конте, командующий войсками на немецкой границе; принимал участие в организации бегства Людовика XVI в Варенн; после ареста короля эмигрировал в Англию, где и умер. Оставил «Воспоминания о Французской революции от ее начала до отступления герцога Брауншвейгского» (Mémoires sur la Révolution française, depuis son origine jusqu’à la retraite du duc de Brunswick», Paris, 1801).

Шуазёль — вероятно, имеется в виду Шуазёль-Стенвиль, Клод Антуан Габриель, герцог де (1762–1838) — французский офицер, сын министра Людовика XV (см. примеч. к гл. XXIII); во время Революции — сторонник конституционной монархии; в 1791 г. должен был во главе отряда драгун прикрывать отъезд короля; в 1792 г. эмигрировал и сражался против Республики в рядах английской армии.

Возможно, однако, что это граф Анн Максим Юрбен де Шуазёль д’Айлькур (1783–1854) — крупный чиновник; писатель, автор нескольких книг о Французской революции.

Валори, Франсуа Флоран, граф де (1763–1822) — телохранитель Людовика XVI; в 1791 г. сопровождал королевскую семью во время ее бегства в Варенн.

Мустье, Франсуа Мельхиор де (1740–1828) — телохранитель Людовика XVI; в 1791 г. сопровождал королевскую семью в Варенн; был арестован, но вскоре освобожден и эмигрировал; до Реставрации служил в чине полковника в русской армии; в 1815 г. вернулся во Францию и получил чин генерала и графский титул; тогда же опубликовал в Париже «Описание поездки Его Величества Людовика XVI со времени его отъезда в Монмеди и его ареста в Варенне» («Relation du voyage de S. M. Louis XVI lors de son départ pour Montmedy et de son arrestation à Varennes»).

Гогела́, Франсуа, барон де (1744/1746–1831) — приближенный королевской семьи; в 1791 г. — адъютант де Буйе, имел от него поручение обеспечить охрану Людовика XVI по пути в Варенн; пытался отбить задержанного короля, был ранен и арестован; освобожденный после восстановления Людовика на престоле, эмигрировал; сражался против Революции в рядах австрийской армии; после реставрации Бурбонов — генерал; в 1823 г. опубликовал «Записки о событиях, относящихся к поездке Людовика XVI в Варенн» («Mémoire sur les évènements relatifs au voyage de Louis XVI à Varennes»).

«Графиня де Шарни» — роман Дюма, опубликованный в 1832–1853 гг.

Сен-Мену — городок в департаменте Марна, в 40 км к северо-востоку от его главного города Шалон-сюр-Марн; здесь на почтовой станции был опознан во время своего бегства Людовик XVI.

«История Людовика XVI» — имеется в виду книга Дюма «Людовик XVI и Революция, или Людовик XVI и Мария Антуанетта» («Louis XVI et la Révolution ou Louis XVI et Marie-Antoinette», Paris, Cadot, 1850–1851).

Доезжачий — старший псарь, обучающий собак и распоряжающийся ими на охоте.

… семьсот четыре года потратила монархия на то, чтобы добраться до Варенна, но лишь девятнадцать месяцев понадобилось ей, чтобы приехать из Варенна на площадь Революции. — Дюма, по-видимому, хотел вести отсчет от 987 г. — начала царствования Гуго Капета, но при этом ошибся ровно на 100 лет: с 987 до 1791 г. прошло 804 года.

Король с семьей бежали из Парижа в ночь с 20 на 21 июня 1791 г., а казнен на площади Революции он был 21 января 1793 г., так что от бегства до казни прошло ровно 19 месяцев.

… не было бы ни гражданской войны… — Дюма имеет в виду многочисленные контрреволюционный мятежи, порой очень большого размаха, а также отдельные контрреволюционные выступления и заговоры, потрясавшие Францию в 1793–1799 гг.

… ни иностранного вторжения… — Войска европейских государств, выступивших против Революции, в 1792–1793 гг. несколько раз вторгались в различных районах на территорию Франции.

… ни коалиции… — Против революционной Франции и затем против ее наследницы империи Наполеона I в 1792–1815 гг. сформировались семь коалиций, в которые входили практически все европейские государства. Главными участниками этих коалиций были Австрия, Англия, Пруссия и Россия.

… ни 2 сентября… — 2–5 сентября 1792 г. народ Парижа, возбужденный неудачами французской армии в войне со вторгшимся во Францию неприятелем и слухами о контрреволюционном заговоре в тюрьмах, произвел там массовые казни заключенных: аристократов, не присягнувших конституции священников, королевских солдат, расстреливавших народ во время восстания 10 августа, и фальшивомонетчиков. В результате погибло около половины заключенных.

… ни взятия Тулона… — В мае 1793 г. в Тулоне, военно-морской базе Франции на Средиземном море, началось контрреволюционное восстание. В июле роялисты, возглавлявшие его, передали город и порт иностранным войскам — английским, испанским и пьемонтским. Республиканской армии удалось освободить Тулон только в декабре.

… ни Бонапарта… — Бонапарт, Наполеон (1769–1821) — великий полководец и реформатор военного искусства; с 1793 г. генерал Французской республики; 18–19 брюмера VIII года Республики (9–10 ноября 1799 г.) совершил государственный переворот и установил режим личной власти, так называемое Консульство; в 1804–1814 гг. император под именем Наполеона I (Первая империя); весной 1814 г. потерпел поражение в войне против коалиции европейских держав, отрекся от престола и был сослан на остров Эльба в Средиземном море; весной 1815 г. бежал оттуда и ненадолго вернул себе престол (в истории этот период называется «Сто дней»); 18 июня этого же года при Ватерлоо в Бельгии потерпел окончательное поражение и был сослан на остров Святой Елены в южной части Атлантического океана, где и умер.

… ни террора… — Временем террора в исторической литературе обычно называется период лета 1793 — лета 1794 гг., когда революционное правительство по требованию народных масс жестоко расправлялось со своими противниками.

… ни 13 вандемьера… — 12–13 вандемьера (3–4 октября 1795 г.) в Париже произошел мятеж роялистов, жестоко подавленный Конвентом.

Вандемьер («месяц сбора винограда») — первый месяц республиканского календаря; соответствовал 22 сентября — 21 октября.

… ни Директории… — Директория — руководящий орган власти Франции в 1795–1799 гг. согласно Конституции III года Республики (1795 г.); состояла из пяти директоров, избиравшихся высшими представительными учреждениями страны; ежегодно один из членов по жребию подлежал переизбранию. Политика Директории соответствовала интересам крупной буржуазии Франции.

… ни Аустерлица… — Под Аустерлицем (ныне Славков в Чехии) Наполеон одержал 2 декабря 1805 г. победу над войсками России и Австрии.

… ни Москвы… — Имеется в виду уничтожение армии Наполеона в России во время Отечественной войны 1812 г.

… ни Фонтенбло… — В первый раз Наполеон отрекся от престола в 1814 г. (4 апреля условно и 6 апреля окончательно) в загородном замке-дворце Фонтенбло близ Парижа, летней резиденции многих французских монархов.

… ни революции 1830 года… — Имеется в виду Июльская революция 1830 г. во Франции, когда была окончательно свергнута власть Бурбонов и установлена буржуазная Июльская монархия (1830–1848).

… ни революции 1848 года… — В 1848–1849 гг. произошли революции в большинстве европейских государств. Но Дюма имеет в виду революцию, начавшуюся в феврале 1848 г. во Франции, когда была свергнута Июльская монархия и установлена Вторая французская республика 1848–1852 гг. (фактически существовала до конца 1851 г.).

… ни Второй империи… — Второго декабря 1851 г. президент Французской республики принц Луи Бонапарт (1808–1873), племянник Наполеона I, совершил военный переворот и установил свою диктатуру. Ровно через год он провозгласил себя императором под именем Наполеона III — так возникла Вторая империя, проводившая агрессивную внешнюю политику. В сентябре 1870 г. Наполеон III, потерпев поражение в войне с Пруссией, был свергнут новой революцией и закончил жизнь в эмиграции в Англии.

… изучение вин Шампани… — Провинция Шампань к востоку от Парижа, через которую пролегал путь бегства Людовика XVI и которую для изучения этого эпизода Революции посетил Дюма, известна своим виноделием, особенно производством группы шипучих вин, получивших по ее имени общее название «шампанских».

«Дорога в Варенн» («La Route de Varennes») — книга о поездке Дюма в. Шампань летом 1856 г. для сбора материалов к задуманному им роману «Рене из Аргонна»; была впервые опубликована в газете «Монте-Кристо» 04.02–22.04.1858. Упоминаемое здесь издание было выпущено фирмой М. Леви в 1860 г.

Кабриолет — легкий одноконный двухколесный экипаж.

Леви, Мишель (1821–1875) — парижский издатель; по договору от 20.12.1859 приобрел права на публикование литературных произведений Дюма и издал его собрание сочинений; издавал также сочинения почти всех видных писателей своего времени.

… где мы — мой спутник и я… — Писателя сопровождал его друг и сотрудник Поль Бокаж (1824–1887) — французский литератор, драматург.

Друэ, Жан Батист (1763–1824) — участник Революции; в июне 1791 г. был почтмейстером в Сент-Мену и опознал короля во время его бегства по дороге в Варенн; депутат Конвента, якобинец; в 1793–1795 гг. был в плену у австрийцев; в период правления Директории подвергался преследованиям за революционную деятельность; во время Реставрации был изгнан из Франции.

Орден Почетного легиона — высший орден Франции, жалуется за военные и гражданские заслуги; учрежден Наполеоном в 1802 г.; первые награждения произведены в 1804 г.; до второй половины XIX в. имел четыре степени.

… по праву сына одного из ваших бывших товарищей по оружию… — Отец Дюма Тома Александр Дюма Дави де ла Пайетри (1762–1806) — мулат с острова Сан-Доминго (современного Гаити), сын французского дворянина-плантатора и рабыни-негритянки, с 1789 г. — солдат королевской армии, с 1792 г. — офицер армии Французской республики; с 1793 г. — генерал; горячий республиканец; прославился гуманным отношением к солдатам и мирному населению, легендарными подвигами и физической силой.

Египетский поход — имеется в виду экспедиция французской армии в Египет в 1798–1801 гг., осуществленная по инициативе и под командованием Наполеона Бонапарта (сам он оставался там до осени 1799 г.). Это предприятие имело целью завоевание новой колонии, защиту интересов французских коммерсантов в Восточном Средиземноморье и создание плацдарма для борьбы с Англией на Востоке, прежде всего базы для дальнейшего наступления на главную английскую колонию — Индию. В результате уничтожения французского флота в битве у Абукира французские войска, завоевавшие Египет, оказались отрезанными от своей страны. После отъезда Бонапарта и нескольких поражений они в 1801 г. вынуждены были сдаться англичанам. Пребывание Бонапарта в Египте описано Дюма в романе «Белые и синие».

Дезе де Вешу (Дезэ, дез’Э), Луи Шарль Антуан (1768–1800) — королевский офицер, принявший сторону Революции; участник первой и второй Итальянских кампаний Бонапарта и похода в Египет; погиб в бою; один из самых талантливых генералов Республики; пользовался огромной любовью солдат.

Мурад-бей (1750–1801) — египетский феодал, в 1798–1801 гг. один из предводителей мамлюков, сражавшихся против французов во время Египетской экспедиции Наполеона. Войска Мурад-бея были разбиты Дезе в Верхнем Египте в октябре 1798 г. и в январе 1799 г.

… в битве у пирамид… — 21 июля 1798 г. в виду пирамид Бонапарт встретился с главными силами мамлюков. «Солдаты! Сорок веков смотрят на вас сегодня с высоты этих пирамид!» — сказал Наполеон, обращаясь к своей армии перед началом боя. Мамлюки потерпели полное поражение, на поле боя осталось несколько тысяч человек. Сражение это часто называют по имени ближайшего селения битвой при Эмбабе.

Пирамиды — гигантские каменные или кирпичные гробницы древнеегипетских фараонов, сооруженные в III тысячелетии — XVIII в. до н. э. и повторявшие форму могильных курганов.

… во время восстания в Каире. — Восстание в Каире против французской оккупации произошло в октябре 1798 г. и было сурово подавлено. Оно было вызвано поборами французов, мусульманским фанатизмом и агитацией турецких агентов.

…Он убит или отравлен, что-то в этом роде. — Генерал Дюма при возвращении из Египта попал в плен к неаполитанцам и был отравлен в тюрьме. Причиненная отравлением болезнь безвременно свела его в могилу: он умер сорока четырех лет.

… мы еще не успели организовать кавалерию… — В армии Бонапарта при ее отправлении в Египет из-за трудностей морского перехода было четыре тысячи солдат-кавалеристов, но всего 300 лошадей. Остальных предполагалось купить на месте. Закупки начались сразу после занятия Александрии, и через короткое время французская армия имела кавалерию с превосходным конским составом.

Каре — тактическое построение пехоты в виде квадрата или прямоугольника, каждый строй которого был обращен во внешнюю сторону к противнику; применялось до середины XIX в. (до появления нарезного огнестрельного оружия). В некоторых сражениях с мамлюкской конницей в Египте французские каре состояли из целых дивизий, имея по углам артиллерию, а в середине вьючных животных, обоз и сопровождающих армию гражданских лиц.

Ренье, Жан Луи Эбенезер (1771–1814) — французский генерал (с 1795 г.), по происхождению швейцарец; по образованию инженер; с 1792 г. находился на французской службе; участник революционных и наполеоновских войн; автор мемуарных и военно-исторических произведений, в том числе и об Египетской экспедиции.

Мамлюки (мамелюки) — первоначально (в XII–XIII вв.) гвардия египетских султанов, формировавшаяся из рабов, среди которых было много выходцев с Кавказа. В 1250 г. мамлюки, превратившиеся к этому времени в феодалов-помещиков, свергли султана и образовали свое государство. Когда в начале XVI в. Египет был завоеван Турцией, они сохранили свое положение, уплачивая дань турецкому паше в Каире. В 1799–1800 гг. вожди мамлюков оказывали решительное сопротивление Бонапарту, но были разгромлены. Многие мамлюки перешли на службу во французскую армию и вместе с нею покинули Египет. Наполеон, учитывая высокие боевые качества мамлюкской конницы, сформировал из них эскадрон своей гвардии, с отличием участвовавший в войнах Империи и почти целиком погибший в 1812 г. при походе в Россию. Остатки мамлюков были истреблены в Марселе во время роялистского террора после падения Наполеона.

… ее нанесла мне дамасская сабля… — Речь идет о клинках из знаменитой дамасской стали (разновидности булата — стали с высоким содержанием углерода), отличающейся особой прочностью и известной с глубокой древности.

Арлекин — традиционный персонаж итальянской комедии масок, перешедший в конце XVII в. во Францию; ловко выходит из затруднительных положений, в которые часто попадает. Одним из атрибутов Арлекина является шутовской деревянный меч, иногда — палка, которой он колотит других персонажей.

Дюпюи, Доменик (1767–1798) — французский генерал, участник войн Французской революции; убит во время восстания в Каире.

Голиаф — в Библии великан-богатырь из племени филистимлян, наводивший страх на древних евреев; был убит камнем, брошенным из пращи юношей Давидом, будущим царем Израильским. Оружие Голиафа отличалось необыкновенными размерами и огромным весом (1 Царств, 17).

Ангел-погубитель — в Библии ангел, посланный сеять смерть среди египтян, которые преследовали древних евреев. В православной библейской традиции это делает сам Бог (Исход, 11: 4–5; 12–28).

Музей — имеется в виду Национальный музей искусств в королевском дворце Лувр; был основан по декрету Конвента от 27 июля и 8 ноября 1793 г. открыт для публики. В основу его собрания легли национализированные во время Революции королевские коллекции, дополненные сокровищами из церквей, дворцов аристократии, а впоследствии и из завоеванных стран. Ныне — одно из величайших художественных хранилищ в мире.

… начиная с праздника Федерации… — Праздник Федерации — торжества на Марсовом поле 14 июля 1790 г. в честь первой годовщины взятия Бастилии, то есть начала Великой французской революции. Название празднику дали федерации — братские союзы, заключавшиеся в 1789–1790 гг. между муниципальными властями городов и провинций Франции для защиты завоеваний Революции. Торжества в Париже символизировали слияние этих союзов в единую национальную федерацию и достижение целей этого народного движения — единство страны и устранение остатков феодальной раздробленности. Новую Францию по инициативе Учредительного собрания представляли с мест делегаты национальной гвардии, то есть выходцы из имущих слоев населения. Эта церемония, на которой присутствовало огромное число парижан, способствовала росту солидарности революционного народа различных частей страны.

Марсово поле — плац для занятий перед Военной школой; название получил в честь Марса (древнегреческого Арея или Ареса), бога войны в античной мифологии; во время Революции служило местом торжественных церемоний и манифестаций; ныне парк.

Ламартин, Альфонс Мари Луи де (1790–1869) — французский поэт-романтик, историк, публицист и политический деятель, республиканец; неоднократно менял свои политические симпатии, оставаясь, однако, сторонником умеренных и постепенных реформ; в 1848 г. министр иностранных дел Второй французской республики.

Гюго, Виктор Мари (1802–1885) — знаменитый французский поэт, драматург и романист демократического направления; имел титул виконта и в этом качестве при Июльской монархии в 1845–1848 гг. был членом палаты пэров, где выступал как либерал; при Второй республике в 1849 г. был избран членом Законодательного собрания; после государственного переворота 2 декабря 1851 г. до 1870 г. жил в эмиграции; пьеса «Король забавляется» написана им в 1832 г.

… написал ли он о двадцать втором июня тысяча семьсот девяносто первого года. — То есть об аресте Людовика XVI в Варенне.

Святой Жангульф — святой католической церкви, умерший в 760 г.; весьма почитаем в восточной части Франции.

Апсида — полукруглая или многоугольная выступающая часть здания, имеющая собственное покрытие.

… А где же дом прокурора коммуны… — Коммуна — низшая единица административно-территориального деления во Франции, а также ее муниципальный орган самоуправления.

Прокурор коммуны — муниципальный чиновник, избиравшийся согласно закону от 14 декабря 1789 г. Участвовал (без права голоса) в работе коммуны; осуществлял юридическую защиту ее интересов, надзор за выполнением законов, деятельностью мировых судей и других должностных лиц. В декабре 1794 г. эта должность была упразднена.

… Они подобны баранам Панурга: когда один решается на что-то, все остальные бросаются вслед за ним. — Имеется в виду эпизод, изложенный в главах V–VIII четвертой части романа «Гаргантюа и Пантагрюэль» французского писателя Франсуа Рабле (1494–1553). Панург, один из героев романа, поссорился на корабле с купцом, владельцем стада баранов. Чтобы отомстить за насмешки, Панург купил у купца барана и бросил его в море. Тогда остальные бараны кинулись за ним и все до одного потонули вместе с владельцем, пытавшимся их остановить. Возникшее на основе этой сцены выражение «панургово стадо» употребляется для характеристики толпы, бездумно следующей за своим вожаком.

Дампьер (по-видимому, Дю Валь де Дампьер, граф де Ан; ум. в 1791 г.) — дворянин из Шампани; убит при попытке воспрепятствовать аресту короля во время его бегства в Варенн.

Эксгумация — извлечение захороненного трупа из могилы для какого-либо исследования.

Дюмурье, Шарль Франсуа (1739–1823) — французский полководец; в молодости вел жизнь, полную авантюр, и участвовал во многих войнах; в начале Революции перешел на ее сторону, примкнул к жирондистам; в 1792 г. — министр иностранных дел; в 1792–1793 гг. во время войны с первой антифранцузской коалицией командовал армией; под его руководством французские войска отразили в 1792 г. вражеское вторжение; в 1793 г. вступил в сношения с неприятелем и бежал за границу; окончил жизнь в эмиграции. Дюмурье — персонаж романа Дюма «Таинственный доктор».

… Вы участвовали в битве при Вальми? — 20 сентября 1792 г. в сражении при селении Вальми в Восточной Франции во время войны с первой коалицией контрреволюционных держав французская армия нанесла поражение войскам Австрии и Пруссии и остановила их наступление на Париж. Эта победа предопределила изгнание интервентов из Франции. Битва при Вальми описана Дюма в романе «Таинственный доктор».

Ла Форс — тюрьма в Париже, открытая в 1780 г. в перестроенном старинном дворце брата короля Людовика IX Святого — графа Шарля Анжуйского (1220–1285), с 1265 г. короля Неаполя и Сицилии под именем Карла I; название получила по фамилии последних владельцев дома. Состояла из большого отделения (собственно тюрьмы — Ла Форс) и малого (Малой Ла Форс), помещавшегося в соседнем доме, также бывшем дворянском особняке; находилась в Маре на улице Короля Сицилийского, названной в честь Карла I Анжуйского; в 1850 г. была разрушена.

Ламбаль, Мари Тереза Луиза де Савой-Кариньян, принцесса де (1749–1792) — одна из знатнейших дам французского двора, искренняя подруга Марии Антуанетты; в 1774–1775 гг. суперинтендантка (управляющая) ее двора; отставленная в результате придворных интриг, была до конца верна королеве: во время Революции разделила с ней тюремное заключение и погибла в тюрьме во время сентябрьской резни.

Дюпле, Морис (1738–1820) — богатый подрядчик столярных работ, поклонник Робеспьера, якобинец; в его доме на улице Сент-Оноре, неподалеку от места заседаний Учредительного собрания, Конвента и Якобинского клуба, с лета 1791 г. жил Робеспьер, по существу став членом семьи Дюпле.

Робеспьер, Максимилиан (1758–1794) — виднейший деятель Французской революции; депутат Учредительного собрания и Конвента, вождь якобинцев; глава революционного правительства (1793–1794); был казнен после переворота 9 термидора.

Дантон, Жорж Жак (1759–1794) — деятель Великой французской революции, депутат Конвента, вождь правого крыла якобинцев; был казнен.

Демулен, Камилл (1760–1794) — журналист; виднейший деятель Французской революции; депутат Конвента, сторонник Дантона; был казнен.

Сен-Жюст, Луи де (1767–1794) — деятель Французской революции; ближайший соратник Робеспьера; депутат Конвента; в 1793–1794 гг. член Комитета общественного спасения; сыграл большую роль в организации побед Франции в войне против первой коалиции контрреволюционных европейских государств (1792–1797); после переворота 9 термидора был казнен.

Барнав, Антуан Пьер Жозеф Мари (1761–1793) — политический деятель и социолог; участник Французской революции, сторонник конституционной монархии; в период усиления революционного движения вступил в тайные сношения с королевским двором; был казнен.

В июне 1791 г. Барнав был одним из уполномоченных Национального собрания, доставивших Людовика XVI в Париж; их встреча с королем произошла в селении Пор-а-Бессон департамента Марна, на полдороге между Варенном и Парижем.

Петион де Вильнёв, Жером (1756–1794) — деятель Французской революции; адвокат; мэр Парижа (ноябрь 1791 — ноябрь 1792); депутат Конвента, жирондист; покончил жизнь самоубийством.

Латур-Мобур, Мари Шарль Сезар де Фей, граф де (1756–1831) — участник Французской революции, депутат Генеральных штатов от дворянства; одним из первых присоединился в Законодательном собрании к депутатам от буржуазии; член комиссии Собрания, отправленной за королем в Варенн; после свержения монархии эмигрировал и вернулся только по установлении власти Бонапарта.

Кутон, Жорж Огюст (1755–1794) — депутат Законодательного собрания и Конвента, якобинец; в 1793–1794 гг. член Комитета общественного спасения; ближайший соратник Робеспьера; активно участвовал в политической жизни, несмотря на то что его ноги были парализованы и он передвигался в специальной коляске; казнен после переворота 9 термидора.

Энгиенский, Луи Антуан Анри де Бурбон, герцог (1772–1804) — принц французского королевского дома, сын герцога Луи Анри Жозефа Бурбон-Конде; с 1789 г. — эмигрант, в 1796–1799 г. сражался против Республики в корпусе эмигрантов под командованием своего деда принца Конде; в 1804 г. в ответ на заговоры роялистов против Наполеона был захвачен французскими кавалеристами на территории герцогства Баден, где он жил, увезен во Францию, судим военным судом и расстрелян.

Ней, Мишель (1769–1815) — французский полководец, маршал Франции (с 1804 г.), участник войн Революции и Империи, начал службу простым солдатом; один из самых выдающихся сподвижников Наполеона, от которого получил титул герцога, титул князя и прозвище «храбрейший из храбрых»; после отречения Наполеона в 1814 г. перешел на службу к Бурбонам, но во время «Ста дней» примкнул к императору, за что был предан суду и расстрелян.

… Он произвел меня в подполковники во время отступления из России… — В 1812 г. во время отступления французской армии из Москвы Ней некоторое время командовал арьергардом.

… читаете то «Монте-Кристо», то «Мушкетеров». — То есть романы Дюма «Граф де Монте-Кристо» (1844–1846 гг.) и «Три мушкетера» (1844 г.).

… парижский гамен господина Вандербюрша… — Гамен — парижский уличный мальчишка, озорной и смелый; классический его образ — Гаврош в романе Гюго «Отверженные».

Вандербюрш, Луи Эмиль (1794–1862) — французский драматург, автор многих пьес, среди которых — «Парижский гамен» (1836 г.).

Бедуин (ар. «обитатели пустынь») — общее название кочевых и полукочевых арабских племен Передней Азии и Северной Африки.

II.

… в деревне Илет… между Сент-Мену и Клермоном. — Городок Клермон (Клермон-ан-Аргонн) расположен в 15 км к востоку от Сент-Мену. Деревня Илет (Лез-Илет) лежит на полпути между ними, чуть ближе к Клермону, на берегу речки Бьесм, притоке Эны.

Бийо (Билло)-Варенн, Жан Никола (1756–1819) — адвокат; депутат Конвента; член Комитета общественного спасения; левый якобинец, сторонник террора; из-за разногласий с Робеспьером принял участие в перевороте 9 термидора; в 1795 г. был сослан за прошлую революционную деятельность; умер в эмиграции.

Конде, Луи Анри Жозеф, герцог де Бурбон (1756–1830) — с 1818 г. — принц Конде, последний отпрыск этого дома; в июле 1789 г. в самом начале Революции эмигрировал со всей семьей и был одним из вождей контрреволюционной эмиграции; участвовал в вооруженной борьбе против Революции.

… Ружье было прелестной игрушкой, сделанной в Версале… — Версаль — здесь: город близ Парижа, прилегающий к грандиозному дворцово-парковому ансамблю, сооруженному в основном во второй половине XVII в., главной резиденции французских королей в XVII — конце XVIII вв.

Пасаван-ан-Аргонн — селение в 10 км к югу от Илета.

Шен-Попюлё — по-видимому, Лё-Шен, селение в 50 км к северу от Илета.

Драгуны — род кавалерии, обученный для действий как в конном, так и пешем строю; появился в европейских армиях в XVI в.; получили свое название или от изображения дракона (ит. draco) на своих касках и знаменах, или от своего вооружения — коротких мушкетов (фр. dragon).

Кивер — высокий военный головной убор фиксированной формы из кожи или фетра, имеющий плоский верх, подбородочный ремень, козырек и различные украшения.

Нимрод — персонаж Библии, царь Вавилона и других земель, «сильный зверолов пред Господом».

… три королевские лилии мануфактуры Версаля… — Белые лилии были геральдическим знаком французских королей.

… философом из Женевы… — Имеется в виду Жан Жак Руссо (1712–1778) — французский философ, писатель и композитор, сыгравший большую роль в идейной подготовке Великой французской революции; по рождению швейцарец; персонаж романа Дюма «Джузеппе Бальзамо».

«Эмиль, или О воспитании» — книга Руссо, вышедшая в 1762 г. и представляющая собой сочетание романа и философско-педагогического трактата.

… одного из трех евангелистов, проповедующих новую религию. — Упомянутые писатели Просвещения сравниваются с евангелистами Матфеем, Иоанном, Марком и Лукой, авторами канонических повествований о земной жизни Христа, включенных в Новый Завет, священную книгу христиан.

Вольтер (настоящее имя — Мари Франсуа Аруэ; 1694–1778) — французский писатель и философ-просветитель; сыграл огромную роль в идейной подготовке Великой французской революции.

Монтескьё, Шарль Луи де Секонда, барон де Ла Бред (1689–1755) — французский философ, писатель и историк, представитель Просвещения; критик феодального деспотизма, сторонник конституционной монархии.

III.

Локк, Джон (1632–1704) — английский философ-материалист, экономист и теоретик педагогики; некоторое время был на государственной службе и занимался педагогической деятельностью; в политике — сторонник конституционной монархии, создатель идейно-политической доктрины либерализма.

«Робинзон Крузо» — знаменитый роман английского писателя Даниеля Дефо (ок. 1660–1731), изданный в 1719 г.

Салон (фр. salon от ит. salone — «большой зал») — название большой ежегодной выставки новейших произведений искусства, которая устраивается в Париже под патронажем государства с XVII в.; в XVII–XVIII вв. эти выставки проходили в большом зале дворца Лувр, отсюда и ее название.

… Нужно быть из Академии… — То есть быть членом королевской Академии живописи, скульптуры и архитектуры (ныне Академии искусств), одной из пяти отраслевых академий, входящих с 1795 г. в Институт Франции; была основана в 1648 г. первым министром кардиналом Мазарини.

IV.

Олимпийские игры — здесь: общегреческие спортивные состязания, проводившиеся в 776 г. до н. э. — 394 г. н. э. каждые четыре года в дни празднеств в честь верховного бога Зевса в городе Олимпии.

… о победе Мильтиада над персами… — В 490 г. до н. э. в битве у селения Марафон близ Афин во время греко-персидских войн (500–449 до н. э.) афинский полководец Мильтиад (ок. 550–489 до н. э.) одержал победу над высадившимся там войском персов.

… пробежал бы путь от Марафона до агоры быстрее его… — По преданию, воин, принесший в Афины весть о марафонской победе, пробежал весь путь (ок. 40 км) без остановки и пал бездыханным.

Агора — первоначально народное собрание в греческих городах-государствах. Во время битвы при Марафоне агорой называлось место, где проводились эти собрания. Афинская агора располагалась на одном из холмов у города и представляла собой богато украшенную площадь.

Лес Монморанси — лесной массив неподалеку от Парижа в северном направлении. Во второй половине 50-х гг. XVIII в. рядом с ним жил Руссо (в доме, специально построенном для него одной из почитательниц).

… больше Арденнского леса… — То есть лесов возвышенности Арденны, располагающейся на территории Южной Бельгии, Северной Франции и Люксембурга.

Шварцвальд (нем. «Черный лес») — покрытый лесами горный массив в Юго-Западной Германии.

Петр I Великий (1672–1725) — русский царь (с 1682 г.), первый российский император (с 1721 г.), выдающийся преобразователь России. Петр владел многими ремеслами; одним из его увлечений было плотницкое дело, в основном применительно к кораблестроению.

Ювенал, Децим Юний (ок. 60 — ок. 127) — древнеримский поэт, автор сатир, темы которых охватывают все современное ему общество.

… но, по всей вероятности устав от неблагодарности современников, преследований и клеветы, устав, наконец, от жизни, застрелился. — Руссо скоропостижно скончался в имении одного из своих почитателей близ Парижа. Возможно, такая смерть заставляет Друэ предполагать самоубийство.

Прометей — в древнегреческой мифологии титан — бог старшего поколения, герой и мученик; он похитил с неба для людей огонь, научил их чтению, письму и ремеслам; за это по повелению Зевса был прикован к скале в Колхиде, куда каждое утро прилетал орел и пожирал его печень, которая восстанавливалась за ночь.

Гомер — легендарный древнегреческий странствующий поэт и певец, был слеп; считается автором эпических поэм «Илиада» и «Одиссея» и других поэтических произведений; по античным источникам, жил в период от XII до VII вв. до н. э.

Сократ (470/469–399 до н. э.) — древнегреческий философ, один из родоначальников диалектики; считался идеалом мудреца; у себя на родине в Афинах был обвинен в «поклонении новым богам» и «развращении молодежи» и приговорен к смерти (он выпил яд цикуты).

Цикута (или вех) — род многолетних водных и болотных трав, некоторые из которых ядовиты.

Данте, Алигьери (1265–1321) — итальянский поэт, автор «Божественной комедии», основоположник современного итальянского литературного языка; с 1295 г. принимал участие в общественной жизни своей родины Флоренции; в 1302 г. после поражения его партии был заочно (он находился в это время в Риме) приговорен к сожжению и конфискации имущества; остаток жизни провел в эмиграции.

Риенцо (или Риениц), Кола (настоящее имя — Никола ди Лоренцо Габрини; 1313–1354) — итальянский политический деятель, римский нотариус; мечтал о восстановлении в Риме античного республиканского строя; в 1347 и 1354 гг. провозглашал и возглавлял в городе республику; был убит во время восстания его противников.

Жанна д’Арк (ок. 1412–1431) — героиня французского народа; во время Столетней войны (1337–1457) стала во главе борьбы против английских захватчиков. В одном из сражений была взята в плен, предана в Руане англичанами суду и, по официальной версии (оспариваемой некоторыми исследователями), там же сожжена на костре как колдунья.

Савонарола, Джироламо (1452–1498) — религиозно-политический реформатор во Флоренции, настоятель Монастыря святого Марка (с 1491 г.); считал главными виновниками бедствий раздробленной Италии папство и католическую церковь, требовал их уничтожения, а также ликвидации церковных богатств и пышных обрядов; в результате народного восстания 1494 г. фактически возглавил восстановленную в городе республику, в которой наряду с некоторыми мероприятиями в пользу народных масс и буржуазии был установлен строгий контроль церкви за поведением жителей; весной 1498 г. в результате восстания, возглавленного городскими верхами при поддержке папы, был схвачен, судим и сожжен.

Колумб, Христофор (1451–1506) — испанский мореплаватель, по происхождению итальянец; в 1492–1504 гг. совершил несколько плаваний через Атлантический океан; пытался найти морской путь в Индию, двигаясь в западном направлении; открыл ряд островов и часть побережья Южной и Центральной Америки. Испанское правительство, считая, что экспедиция Колумба свою задачу не выполнила, лишило его монопольного права открытий и управления новыми землями. В 1500 г. Колумб был арестован и отправлен в Испанию, но по прибытии туда освобожден и в 1502–1504 гг. совершил свое последнее плавание.

Галилей, Галилео (1564–1642) — итальянский физик и астроном, один из основателей точного естествознания; защищал гелиоцентрическую систему мира, за что подвергся преследованиям церкви, вынудившей его отречься от своих взглядов.

Ко, Соломон де (ок. 1576–1626) — французский инженер, изобретатель паровой машины, которую применил для перекачки воды, и музыкальных автоматов.

Бисетр — в XVII–XVIII вв. больница, дом умалишенных (в этом смысле его название стало нарицательным) и приют для бродяг, помещавшиеся в старинном рыцарском замке близ южной окраины Парижа.

Кампанелла, Томазо (до пострижения в монахи — Джованни Доменико; 1568–1639) — итальянский мыслитель, представитель утопического коммунизма; участвовал в борьбе за освобождение Южной Италии от испанского владычества; арестованный в 1598 г. и приговоренный к пожизненному заключению, в 1626 г. он был освобожден и последние годы жизни провел во Франции.

Катон, Марк Порций Младший, или Утический (ок. 96–46 до н. э.) — политический деятель Древнего Рима, активный и наиболее последовательный защитник республиканских порядков; после поражения республиканцев, не желая отдаться на милость Цезаря, покончил жизнь самоубийством в городе Утика в Африке.

Везалий, Андреас (1514–1564) — врач и анатом эпохи Возрождения, основоположник современной анатомии; родился в Брюсселе, работал в Бельгии, во Франции, Италии и Испании; за свои новаторские научные опыты преследовался церковью и был приговорен к паломничеству к святым местам; на обратном пути из Иерусалима потерпел кораблекрушение, был выброшен морем на остров Закинф, где и умер.

Закинф (или Занте) — один из группы Ионических островов у западного побережья Греции.

Верховное Существо. — Имеется в виду попытка Робеспьера и его сторонников с целью укрепления своего идейного влияния на верующих ввести во Франции новую гражданскую религию — культ Верховного Существа, — по сути дела представлявшую собой «очищенное христианство». Дюма здесь несколько опережает события: декрет о новом культе был принят Конвентом в мае 1794 г. Основным в служении новой религии объявлялось исполнение обязанностей гражданина. Празднования в честь Верховного Существа должны были отправляться каждый десятый день. Однако искусственно навязываемый культ успеха не имел и после падения якобинской диктатуры исчез, уступив место католицизму.

V.

Леонардо да Винчи (1452–1519) — итальянский художник, архитектор, ученый и инженер; представитель высокого Возрождения.

Тевено, Пьер (1757–1815/1817) — французский штабной офицер, капитан, адъютант Дюмурье; бежал вместе со своим начальником; впоследствии вернулся во Францию; с 1804 г. генерал.

… Если когда-нибудь враг вторгнется во Францию через Монмеди и Верден… — Монмеди — город и крепость в Северной Франции в департаменте Мёз в Арденнах.

Верден — город и крепость в Северо-Восточной Франции, на реке Мёзе; 1 сентября 1792 г. сдался прусским войскам после непродолжительного артиллерийского обстрела. Сдача Вердена как результат предательства местных аристократов и богатых буржуа описаны Дюма в романе «Таинственный доктор».

Фермопилы — горный проход между Северной и Средней Грецией. В 480 г. до н. э. во время греко-персидских войн 500–449 гг. до н. э. там произошло сражение между армией царя Ксеркса и союзными войсками греческих городов-государств во главе с царем Спарты Леонидом (508/507–480 до н. э.; правил с 488 г. до н. э.). После того как персы обошли Фермопилы, Леонид приказал своим войскам отступить, а сам во главе 300 спартанских воинов остался защищать проход. Все они погибли после героического сопротивления. Фермопилы остались в истории как пример стойкости и мужества, а Леонид как образец геройства и патриотизма.

Гранпре — городок в 30 км к северу от Сен-Мену.

… Она идет из Стене… и заканчивается в Вонке… — Стене — город в 45 км к северу от Клермона.

Вонк — селение на берегу Энн, в 10 км к юго-западу от Лё-Шена.

Сенюк — селение в 5 км к югу от Гранпре.

VI.

Эспадрон — в конце XV — начале XVI в. большой двуручный меч, оружие пехоты в Западной Европе; затем — спортивное оружие, затупленная для безопасности фехтующих сабля.

… была принята французами как символ мира, как залог согласия… — Брак дофина Луи, будущего Людовика XVI, и Марии Антуанетты в 1770 г. закреплял новую расстановку политических сил в Европе: переход Франции и Австрийской монархии от вековой конфронтации к союзническим отношениям. Согласно феодальным обычаям, союз между дедом дофина Людовиком XV (1710–1774; правил с 1715 г.) и матерью Марии Антуанетты императрицей Марией Терезией (1717–1780; правила с 1740 г.) был оформлен и браком их отпрысков.

… король Пруссии… — Имеется в виду Фридрих II Великий (1712–1786), король Пруссии с 1740 г.; крупный полководец.

… насильственно отторг из-под ее власти. — В результате войны за Австрийское наследство (1740–1748) Австрия была вынуждена уступить Пруссии свою промышленную область Силезию, занятую Фридрихом II в 1740 г.

Помпадур, Жанна Антуанетта Пуасон, маркиза де (1721–1764) — фаворитка Людовика XV; оказывала значительное влияние на дела государства.

Мадам Аделаида (1732–1800) — дочь Людовика XV; была весьма любима своим отцом и имела на него большое влияние.

Мадам — титул дочерей французского короля и жен его братьев.

Машо д’Арнувилль, Жан Батист (1701–1794) — французский государственный деятель, генеральный контролер (министр) финансов (1745–1754); пытался провести некоторые экономические и налоговые мероприятия с целью укрепить бедственное финансовое положение страны; был уволен под давлением духовенства, чьи интересы были затронуты его действиями; в 1754–1755 гг. — морской министр.

Аржансон, Марк Пьер, граф д’ (1696–1764) — французский государственный деятель, военный министр (1742–1757), проводил преобразования в военном ведомстве; отставлен вследствие интриг маркизы Помпадур.

Тюрго, Анн Робер Жак, барон д’Ольн (1727–1781) — французский экономист и государственный деятель; с 1750 г. — чиновник на государственной службе, в 1774–1776 гг. генеральный контролер финансов; пытался провести реформы финансов и государственного управления, которые должны были способствовать капиталистическому развитию Франции и предотвратить кризис абсолютной монархии; однако под давлением феодальной знати, чьи интересы ущемлялись его нововведениями, был уволен в отставку, а его реформы отменены. Ряд предложений Тюрго был осуществлен во время Французской революции.

Колонн, Шарль Александр де (1734–1802) — французский государственный деятель, генеральный контролер финансов (1783–1787); во время Французской революции один из вождей контрреволюционной эмиграции.

… король… покупает Сен-Клу… — Сен-Клу — окруженный большим парком замок-дворец неподалеку от Версаля; построен во второй половине XVII в. герцогом Орлеанским, братом Людовика XIV; куплен Марией Антуанеттой в 1785 г. за шесть миллионов ливров; ныне не существует.

… королева… покупает Рамбуйе… — Рамбуйе — феодальный замок XIV–XV вв. в окрестности Парижа, перестроенный в XVI–XVIII вв. в загородный дворец с большим парком и лесом; место королевских охот; был куплен в 1783 г. Людовиком XVI за десять миллионов ливров. В настоящее время — летняя резиденция президента Французской республики.

Госпожа Жюль де Полиньяк — Полиньяк, Иоланда Мартина Габриель де Поластрон, госпожа де (1749–1793) — герцогиня, воспитательница детей Марии Антуанетты и ее близкая подруга; имела на королеву большое влияние и даже обвинялась в противоестественных отношениях с ней; принимала большое участие в придворных интригах и расхищении казны. В начале Революции эмигрировала и умерла за границей. Дюма здесь называет ее, согласно принятому в Европе обычаю, по имени мужа, полковника герцога Жюля де Полиньяка (ум. в 1817 г.), который значительно обогатился, используя близкие отношения жены с королевой.

… на приданое для своего новорожденного… — По-видимому, это будущий граф и римский князь Жюль Огюст Арман Мари де Полиньяк (1780–1847) — французский государственный деятель и дипломат; сторонник королевского абсолютизма; крестный сын Марии Антуанетты; участник заговора против Наполеона в 1804 г.; в 1829–1830 гг. глава правительства, политика которого была одной из главных причин Июльской революции и падения Бурбонов; автор нескольких политических сочинений.

«Госпожа Дефицит» — прозвище, данное Марии Антуанетте за неумеренные траты и потворство расхищению казны ее приближенными.

… Министром… назначается де Бриенн. — Имеется в виду Этьенн Шарль де Ломени де Бриенн (1727–1794), французский церковный и государственный деятель, с 1763 г. архиепископ Тулузский; генеральный контролер финансов в 1787–1788 г.; продолжал политику Калонна; после отставки архиепископ Сансский и кардинал; принял введенное Революцией гражданское устройство духовенства, однако попал под подозрение, был арестован и вскоре умер.

Вермон, Матье Жак де (1735 — конец XVIII в.) — французский религиозный деятель; в 1765 г. по рекомендации Ломени де Бриенна (тогда епископа) был отправлен в Вену, чтобы обучать Марию Антуанетту французскому языку; после прибытия во Францию находился при ней в качестве наставника; с конца 70-х гг. приобрел на королеву большое влияние и стал принимать активное участие в государственных делах; вскоре после начала Революции эмигрировал.

Кур-ла-Рен («Гулянье королевы») — аллея, идущая от королевских дворцов вдоль Сены в западном направлении; в начале XVII в. любимое место прогулок королевы Марии Медичи (см. примеч. к гл. XXVII) и ее придворных, отсюда и название аллеи.

Монмартр — возвышенность, находившаяся в XVIII в. у северных окраин Парижа; ныне — в черте города.

Монруж — в XVIII в. селение у южных городских окраин; ныне входит в черту Большого Парижа.

… его, как святого Этьенна, забили бы камнями насмерть. — Эгьенн (Стефан; I в. н. э.) — один из первых христианских мучеников и проповедников христианства; смело и убедительно вел прения о вере в синагогах; фанатики обвинили его в богохульстве и с помощью ложных свидетелей добились осуждения его на смерть: он был побит камнями.

Неккер, Жак (1732–1804) — французский государственный деятель, родом из Швейцарии, глава финансового ведомства в 1776–1781, 1788–1789 и 1789–1790 гг.; пытался укрепить положение монархии и предотвратить революцию с помощью частичных реформ. Отставка Неккера 11 июля 1789 г. привела к волнениям в Париже, предшествовавшим восстанию 14 июля и взятию Бастилии.

… в своем отчете за 1781 год… — Имеется в виду «Отчет г-на Неккера королю, представленный в январе 1781 года». В этом сочинении автор проанализировал состояние финансов Франции и высказался за изменение государственной финансовой политики. «Отчет» Неккера вызвал недовольство двора, и автор его был уволен в отставку.

Генеральные штаты — средневековое собрание представителей сословий Франции — духовенства, дворянства и горожан, созываемое по указу короля для решения различных государственных дел, главным образом вопросов налогообложения.

… сформулировать свои наказы и избрать выборщиков. — Старинная процедура выборов в Генеральные штаты, сохраненная в 1789 г., предусматривала сбор сведений о нуждах и пожеланиях народа, которые высказывало каждое сословие в отдельности.

На выборах депутатов правом голоса, кроме дворянства и духовенства, пользовались также налогоплательщики из буржуазии, крестьянства и ремесленников, платившие значительный подоходный налог. Сельскохозяйственные и промышленные рабочие, сельская и городская беднота от участия в выборах были отстранены.

Выборы в Генеральные штаты для третьего сословия были многостепенными. Первоначально налогоплательщики объединялись в первичные организации — корпорации. Там они называли выборщиков, которые собирались на городские собрания и избирали представителей в собрание судебного округа, где уже избирались депутаты Генеральных штатов.

Кардинал де Ретц (1613–1679) — французский политический деятель, коадъютор (заместитель) архиепископа Парижского с 1643 г.; один из вождей Фронды, во времена которой не раз переходил из одного лагеря в другой; оставил интересные мемуары; персонаж романа «Двадцать лет спустя».

VII.

Луидор (луи; «золотой Людовика») — французская монета XVII–XVIII вв.; перед Революцией стоила 24 ливра.

Малое экю — здесь: французская серебряная монета, чеканившаяся с 1641 г. и стоившая 3 ливра; с начала XVIII в. в обращении также находились большие экю в 6 ливров.

… знал пять парадов и четко выполнял дегаже. — Парад — оборонительный удар в фехтовании. Французская фехтовальная школа XVIII–XIX вв. знала несколько таких приемов, причем некоторые из них были весьма сложными. Дегаже — оборонительный удар в фехтовании, отбой выпада противника, при котором шпага обороняющегося переносится на другую сторону шпаги атакующего.

Сен-Жорж (1745–1801) — капитан гвардии герцога Орлеанского (по другим сведениям — королевский мушкетер); мулат с острова Гваделупа, сын местного генерального откупщика и рабыни-негритянки; спортсмен и музыкант.

… жандармский офицер из Прованского полка… — Жандармами во Франции до Революции называлась тяжелая кавалерия, комплектуемая из дворян.

Туше (фр. touche, от глагола toucher — «трогать», «касаться») — в фехтовании укол, удар, наносимый противнику.

Амфитрион — в древнегреческой мифологии сын царя города Тиринфа, приемный отец Геракла; его имя благодаря трактовке образа Мольером стало синонимом гостеприимного хозяина.

VIII.

Амио, Жак (1513–1593) — французский писатель-гуманист и церковный деятель; в 1559 г. издал свой перевод «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха. Перевод Амио, в котором широко использовалась народная речь, сыграл известную роль в становлении французского литературного языка и оказал влияние на литературу Просвещения и эпохи Революции.

«Общественный договор» — имеется в виду вышедший в свет в 1762 г. трактат Ж. Ж. Руссо «Об общественном договоре». В этом произведении Руссо, исходя из распространенной в XVIII–XIX вв. теории происхождения государства как результата соглашения между людьми об отказе от части своих прав в обмен на предоставляемую им властью защиту, обосновал принципы народного суверенитета, право народа свергать тиранию, разработал структуру демократической республики, основанной на всеобщем равенстве.

«Философский словарь» — по-видимому, имеется в виду «Карманный философский словарь» («Dictionnaire philosophique portatif») Вольтера, помеченный как лондонское издание, но фактически выпущенный в 1764 г. в Женеве.

Расин, Жан (1639–1699) — французский драматург и поэт, автор пьес на мифологические, исторические и библейские темы; трагедия «Андромаха» написана им в 1667 г.

Корнель, Пьер (1606–1684) — французский драматург, автор трагедий, прославляющих верность долгу.

«Женитьба Фигаро» (точнее: «Безумный день, или Женитьба Фигаро») — комедия французского писателя Пьера Огюстена Карона де Бомарше (1732–1799), осмеивающая аристократию и превозносящая сметку людей из народа (1784 г.).

… указ Неккера о созыве Генеральных штатов. — Решение о созыве Генеральных штатов было принято Людовиком XVI в конце 1788 г. 24 января 1789 г. появились письма короля о созыве избирательных собраний. Этим же числом датирован регламент выборов в Генеральные штаты.

… голос, повелевавший ему, словно Лазарю: «Встань и иди!» — Имеется в виду евангельский эпизод воскрешения Христом его знакомого Лазаря. Подойдя к пещере, где тот был похоронен, Иисус велел отвалить закрывающий вход камень и воззвал громким голосом: «Лазарь! иди вон». После этого покойник воскрес и вышел из пещеры (Иоанн, 11: 38–44).

Виллар, Луи, герцог де (1653–1744) — дипломат и военачальник, один из способнейших полководцев Людовика XIV; маршал Франции.

… даждь нам днесь. — Слова из христианской молитвы «Pater noster» («Отче наш»), текст которой, по евангельскому преданию, был составлен самим Христом.

Кольбер, Жан Батист (1619–1683) — французский государственный деятель, генеральный контролер финансов и глава морского ведомства в царствование Людовика XIV; в годы управления Кольбера Франция достигла невиданного ранее торгового и промышленного процветания; Кольбер — персонаж романа Дюма «Виконт де Бражелон».

Буагильбер, Пьер де (1646–1714) — французский экономист, автор сочинений о национальном хозяйстве Франции в конце XVII — начале XVIII вв.; выступал в защиту свободы труда и торговли.

Фенелон, Франсуа де Салиньяк де Ла Мот (1651–1715) — французский писатель и педагог; епископ города Камбре.

Регент — имеется в виду герцог Филипп Орлеанский (1674–1723), регент Франции в 1715–1723 гг., во время несовершеннолетия Людовика XV; герой романов «Шевалье д’Арманталь» и «Дочь регента».

Сенарский лес — находится в 20 км к юго-западу от Парижа.

Брюнуа — город к югу от Парижа в департаменте Эссон.

Трианон — по-видимому, Большой Трианон, один из дворцов ансамбля Версаля, королевская резиденция; был построен в 1687 г. Архитектором Ж. Ардуэн-Мансаром.

Олений парк — квартал в Версале, городе, прилегающем к королевскому дворцу; на одной из его улиц находился тайный гарем Людовика XV, который король посещал под видом польского графа.

Третье сословие — до Французской революции податное население Франции — купечество, горожане, крестьянство, с XVI в. буржуазия и рабочие. Фактически третье сословие включало в себя почти всю французскую нацию.

… был разграблен склад бумажного фабриканта Ревельона. — Имеются в виду волнения в рабочем предместье Парижа — Сент-Антуан 27 и 28 апреля 1789 г., когда подверглись разгрому дома фабриканта селитры Анрио и фабриканта бумажных обоев Ревельона. Оба они активно выступали против старой цеховой организации ремесла, что позволяло им снизить заработную плату рабочим. Эта позиция обоих промышленников вызвала крайнюю неприязнь к ним ремесленников и владельцев мастерских, и они стали подстрекать своих работников к бунту. Рабочие самого Ревельона, несмотря на объявленное им снижение заработной платы, в беспорядках не участвовали. Этот мятеж, получивший в истории название «дела Ревельона», еще недостаточно исследован. Весьма возможно, что выступления ремесленников были спровоцированы правительством, стремившимся отвести от себя ненависть низов, и аристократами-оппозиционерами, желавшими приобрести популярность среди населения Парижа.

Национальное собрание — высшее представительное законодательное учреждение Франции, провозглашенное 17 июня 1789 г. и заседавшее до 30 сентября 1791 г.

Назревание революционного кризиса заставило короля Людовика XVI созвать 5 мая 1789 г. Генеральные штаты. 17 (а не 18, как пишет Дюма) июня представители третьего сословия объявили себя Национальным собранием, а 9 июля 1789 г. — Учредительным собранием, которое ставило своей задачей выработать конституционные основы нового общественного строя. Руководящая роль в Собрании принадлежала высшим слоям буржуазии и присоединившемуся к ней либеральному дворянству.

Учредительное собрание приняло в 1791 г. конституцию (правда, лишающую на основе имущественного ценза большинство населения страны избирательных прав); отменило феодальные повинности, связанные с личной зависимостью крестьян (остальные повинности подлежали выкупу) и церковную десятину; ликвидировало дворянство и наследственные титулы; установило новое административное устройство Франции; объявило земли духовенства национальными имуществами и начало их распродажу; своим торговым и промышленным законодательством обеспечило экономические интересы буржуазии; запретило объединение рабочих в союзы, запретило стачки, установив за это суровые наказания.

… Двадцать первого июня зал заседаний по приказу короля был закрыт. — Французское правительство, обеспокоенное тем, что депутаты третьего сословия объявили себя Национальным собранием, а депутаты от духовенства и дворянства присоединились к нему, стремилось к восстановлению первоначальных Генеральных штатов. Поэтому, когда утром 20 июня (а не 21-го, как пишет Дюма) депутаты пришли к одному из версальских дворцов, где проходили их заседания, то увидели, что вход был прегражден солдатами. Вывешенное объявление извещало об участии короля в предстоящем заседании (оно состоялось 23-го) и о временном закрытии зала на ремонт.

… Двадцать второго июня депутаты третьего сословия принесли клятву в зале для игры в мяч. — От закрытого зала заседаний депутаты в сопровождении огромной толпы народа перешли в расположенный поблизости зал для игры в мяч (разновидность тенниса). Там они в этот же день, 20 июня (а не 22-го), принесли письменную клятву работать там, где это будет возможно, и не расходиться, пока не будет выработана конституция страны. 22 июня зал для игры в мяч был закрыт его хозяином, зависевшим от одного из братьев короля. В этот день Собрание заседало в дворцовой церкви.

… Камилл Демулен, выйдя из кафе Фуа… призвал толпу к оружию и нацепил себе на шляпу зеленый лист. — 12 июля 1789 г. Демулен, выступая перед толпой народа, собравшейся в саду Пале-Рояля, обвинил правительство в намерении устроить резню патриотов и призвал к сопротивлению. Он прикрепил к шляпе зеленый лист, сорванный с дерева, предложив слушателям считать это отличительным знаком революционера и последовать его примеру.

Кафе Фуа — одно из старейших в Париже; открыто в 1725 г. и названо по имени его владельца; в 1784 г. переехало в один из флигелей, незадолго до того построенных вокруг сада дворца Пале-Рояля, в которых помещались магазины, рестораны, мастерские и т. д; в начале XIX в. место встречи артистов, литераторов и политических деятелей.

… под охраной немецких полков… — Армия королевской Франции была наемной. Около трети ее составляли части, набранные из иностранцев: немцев, швейцарцев, венгров и др.

Безанваль, Пьер Виктор, барон де (1722–1794) — генерал-лейтенант наемных швейцарских войск, роялист, приближенный Марии Антуанетты; преданный суду после событий 1789 г., он был оправдан и умер своей смертью.

Брольи (Брольо), Виктор Франсуа де (1718–1804) — французский военачальник, маршал Франции; в июле 1789 г. командовал войсками, собранными у Парижа и Версаля для подавления Революции; несколько дней был военным министром; позже бежал за границу и командовал войсками эмигрантов, сражавшихся против Республики.

Герцог Луи Филипп Жозеф Орлеанский (1747–1793), возглавлял аристократическую оппозицию королю, демонстративно принял сторону Революции, отказался от своих титулов и принял фамилию Эгалите («Равенство»). Герцог Орлеанский был казнен по обвинению в попытке восстановления монархии.

… по улицам Сен-Мартен и Сент-Оноре… — Улица Сен-Мартен ведет от кольца бульваров в южном направлении, к Сене, заканчиваясь неподалеку от улицы Сент-Оноре, по которой демонстрация повернула в западном направлении к королевским дворцам.

Вандомская площадь — расположена в центре старого Парижа, неподалеку от королевских дворцов. Площадь спроектирована в конце XVII в. на месте разрушенного дворца герцога Вандома; свое название получила в последние годы XVIII столетия; известна колонной в честь побед Наполеона над Австрией и Россией, воздвигнутой в 1810 г.

Французская гвардия — одна из старейших частей французской регулярной армии. Этот полк был сформирован в 1563 г. и принадлежал к так называемой внешней гвардии, предназначенной для участия в боевых действиях. В июле 1789 г. солдаты полка перешли на сторону Революции и участвовали в штурме Бастилии. В августе того же года указом Людовика XVI полк был распущен.

Елисейские поля — одна из главнейших магистралей Парижа; ведет от площади Революции (ныне — Согласия) и сада дворца Тюильри в западном направлении; в своем начале окаймлена парком; во время Революции еще не была полностью застроена.

… Толпа хлынула в Тюильри… — То есть в сад дворца Тюильри, расположенный западнее дворцовых корпусов.

Тюильри — королевский дворец на берегу Сены рядом с Лувром; построен во второй половине XVI в.; название получил от находившихся на его месте кирпичных (или черепичных) заводов (tuilleries); с осени 1789 г. главная резиденция французских монархов; в 1871 г. частично уничтожен пожаром и в 1882 г. снесен (сохранились лишь два его павильона).

Ламбеск, Шарль Эжен де Лоррен, герцог д’Эльбёф, принц де (1751–1825) — французский военачальник; командир королевского немецкого полка, пытавшегося подавить волнения в Париже в середине июля 1789 г.; ярый противник Французской революции; один из вождей контрреволюционной эмиграции; фельдмаршал австрийской армии; дальний родственник Марии Антуанетты. Дюма называет его немцем, так как Ламбеск происходил из немецкого дома герцогов Лотарингских.

Сиейес (Сийес, Сьейес), Эмманюэль Жозеф (1748–1836) — аббат; умеренный конституционалист; депутат Учредительного собрания и Конвента; в 1791–1794 гг. активной роли не играл; в 1799 г. — член Директории; во время правления Наполеона занимал ряд высоких постов и получил графский титул; в годы Реставрации жил в изгнании.

Мирабо, Оноре Габриель Рикети, граф де (1749–1791) — деятель Французской революции; депутат от третьего сословия, один из лидеров Генеральных штатов и Учредительного собрания, сторонник конституционной монархии; незадолго до смерти тайно перешел на сторону двора; в представительных собраниях времен Революции стяжал себе славу превосходного оратора; пользовался огромной популярностью.

Байи, Жан Сильвен (1736–1793) — французский литератор и астроном; депутат Генеральных штатов, председатель Учредительного собрания; в 1789–1791 гг. мэр Парижа; принадлежал к умеренному крылу революционеров, был сторонником конституционной монархии; казнен.

Де Брезе, Анри Эврар, маркиз де (точнее: Дре-Брезе; 1762–1829) — главный церемониймейстер двора Людовика XVI. 23 июня 1789 г., когда король объявил Национальное собрание несуществующим и повелел сословиям, составлявшим Генеральные штаты, заседать отдельно, Дре-Брезе предложил тем депутатам третьего сословия, которые отказывались подчиниться, разойтись.

… народ взломал решетчатые ворота Дома инвалидов и захватил тридцать тысяч ружей. — Дом инвалидов — убежище для увечных солдат королевской армии, основанное Людовиком XIV в 70-х гг. XVII в.

Утром 14 июля 1789 г. Дом был взят восставшим народом; там было захвачено 13 пушек и 28 тысяч ружей.

… он разбил ворота Арсенала… — Парижский арсенал, построенный в XVI в., к этому времени утратил свое военное значение. В его зданиях, кроме склада военного имущества, размещались мастерские, публичная библиотека, а дом его коменданта использовался как дворец.

Площадь Ратуши — находится на правом берегу Сены перед зданием парижской ратуши; в XVIII в. называлась Гревской; служила местом казней.

Шарантон, Севр, Исси — селения у южных окраин тогдашнего Парижа.

Салис-Самаде (ум. в 1792 г.) — полковник наемных швейцарских войск, противник Французской революции; в 1790 г. был арестован; убит в тюрьме.

Гусары Бершени — кавалерийский полк, носивший имя маршала Франции Ладислава Игнаца Бершени (или Беркени, Берчени; 1689–1778), венгерского аристократа-эмигранта.

Гусары — вид легкой конницы, появившийся в сер. XV в. в Венгрии в виде дворянского ополчения; получили свое название от слов husr — «двадцать» и ar — «подать», так как на службу назначался каждый двадцатый дворянин. Во Франции первые гусарские полки, сформированные в конце XVII в., были затем распущены. Вторично гусарские части были введены в состав французской армии как раз накануне Революции.

Военная школа — офицерское училище в Париже, комплекс зданий которого был построен в 1751–1753 гг.; во время Революции училище было упразднено.

Лонэ, Бернар Рене, маркиз де (1740–1789) — последний комендант Бастилии; был зверски убит толпой после взятия крепости.

… Валтасар прочел на стене своего дворца… — Валтасар, последний царь Вавилона, во время осады города персами устроил пир. В разгар пиршества неведомая рука вывела на стене слова: «Мене, мене, текел, упарсин». Призванный иудейский пророк Даниил растолковал их так: «Мене — исчислил Бог царство твое и положил конец ему; текел — ты взвешен на весах и найден очень легким; перес — разделено царство твое и дано Мидянам и Персам». (Даниил, 5: 25–30). В ту же ночь Валтасар был убит.

Ленге, Симон Никола Анри (1746–1794) — французский адвокат и публицист; автор записок о Бастилии; был казнен.

Улица Сент-Антуан — находится в восточной части старого Парижа; начинается от Бастилии (теперь от площади Бастилии) и ведет к центру города.

Сегюр, Луи Филипп де, граф д’Агессо (1753–1830) — французский дипломат, поэт, драматург и историк; в 1783–1789 гг. — посол в Петербурге; в 1789 г. — депутат Национального собрания; с 1792 г. — посол в Берлине; затем отошел от государственной деятельности; в XIX в. — придворный Наполеона и Людовика XVIII; о своем пребывании в России оставил мемуары (1825–1826).

… прочитал прекрасную книгу о Революции. Ее написал Мишле. — См. примеч. к гл. I.

Кенэ, Франсуа (1694–1774) — французский экономист, основоположник школы физиократов, впервые сделавших предметом исследования политической экономии сферу производства; по профессии врач, придворный медик Людовика XV.

Госпожа дю Оссе (даты жизни неизвестны) — приближенная маркизы Помпадур; происходила из древнего дворянского рода; оставила интересные мемуары.

Калигула («Сапожок») — прозвище римского императора в 37–41 гг. Гая Юлия Цезаря Германика (12–41), данное ему за то, что в детстве он носил обувь военного образца; его правление отличалось жестокостью и произволом.

Нерон, Клавдий Цезарь (37–68) — римский император в 54–68 гг., последний из династии Юлиев-Клавдиев; отличался чудовищной жестокостью.

Сенека, Луций Анней (ок. 4 до н. э. — 65 н. э.) — древнеримский философ, поэт и государственный деятель; в 49–54 гг. воспитатель Нерона, в 54–62 гг. оказывал большое влияние на управление государством; обвиненный в участии в заговоре, был принужден покончить жизнь самоубийством.

… отравил брата… — Сводный брат Нерона Клавдий Тиберий Британик Цезарь (40/41–55) был отравлен, так как император видел в нем претендента на престол.

… задушил жену… — Нерон несколько раз собирался задушить свою первую жену Октавию и развелся с ней по причине ее бесплодия, а затем, в 62 г., приказал убить (источники не сообщают, каким способом) якобы за прелюбодеяние.

… убил любовницу, ударив ее ногой в живот… — Так Нерон убил в 65 г. свою вторую жену Поппею Сабину, в пылу гнева ударив ее, беременную, ногой в живот.

… добряк не отказывал в выдаче приказа о заточении без суда и следствия… — Речь идет о печально знаменитых «lettre de cachet» (буквально «письмо об упрятывании»), в королевской Франции тайных повелений об аресте; на основании их можно было держать человека в тюрьме без суда, следствия и даже предъявления обвинения; обычно выдавались без имени осужденного лицу, которому поручалось приведение этого приказа в исполнение.

Сен-Флорантен, Луи Фелипо, герцог де Ла Врийер, граф де (1705–1777) — французский государственный деятель; приближенный Людовика XV, пользовался его полным доверием; занимал ряд министерских постов.

Ла Врийер, Луи Фелипо, граф де Сен-Флорантен, маркиз де (1672–1725) — французский государственный деятель; в 1700–1718 гг. занимал ряд министерских постов; во время малолетства Людовика XV член совета регентства, государственный секретарь.

Шатонёф — вероятно, имеется в виду французский государственный деятель и дипломат маркиз Раймон Балтазар де Фелипо (1650–1713).

… В Венеции были свинцовые кровли и колодцы… — Имеются в виду так называемые «свинцовые кровли» (ит. piombi), старинная тюрьма в Венеции, соединенная с дворцом дожей (правителей) закрытым висячим переходом — «Мостом вздохов». Крыши в этой тюрьме были из свинца, поэтому летом в камерах было нестерпимо жарко, а зимой страшно холодно.

Колодцами назывались подземные тюремные камеры, которые находились ниже уровня воды в венецианских каналах.

Железная маска — прозвище таинственного узника, лицо которого было постоянно скрыто черной бархатной маской; он содержался в различных государственных тюрьмах Франции во второй половине XVII в. и умер в начале следующего столетия в Бастилии. Относительно его имени до сих пор высказываются самые различные предположения. Версией Вольтера о том, что Железная маска был брат-близнец Людовика XIV, воспользовался Дюма в романе «Виконт де Бражелон».

Марчиали — имеется в виду граф Эрколе Антонио Маттиоли (1640–1703), министр герцога Мантуанского Карла IV; в 1679 г. был похищен французскими агентами после того, как он продал Испании и некоторым другим государствам сведения о заключенной им же самим с одобрения герцога сделке с Францией о передаче Людовику XIV важного стратегического пункта в Северной Италии — мантуанской крепости Казаль; заключенный сначала в крепость Пиньероль, Маттиоли умер в Бастилии; один из «претендентов» на роль Железной маски.

Легро — добродетельная простолюдинка, проникшаяся участием к судьбе Латюда; в течение нескольких лет добивалась его освобождения, проявив необычайную твердость характера; благодаря ее усилиям Латюд обрел свободу.

Латюд, Жан Анри де (по прозвищу Мазер; 1725–1805) — авантюрист; после ссоры с фавориткой Людовика XV маркизой Помпадур просидел в различных тюрьмах Франции 35 лет. Во время Революции получил как жертва деспотизма пенсию от Конвента.

Орден святого Людовика — был учрежден Людовиком XTV в 1693 г. для награждения за боевые заслуги; назван в честь короля Людовика IX, причисленного к лику святых.

Юлен, Пьер Огюст (1758–1841) — сержант французской гвардии, участник штурма Бастилии; в будущем генерал и граф Империи.

Эли, Жак Иов (1746–1825) — французский офицер, герой штурма Бастилии; в будущем командир одного из батальонов национальной гвардии Парижа и участник войн против антифранцузских коалиций контрреволюционных европейский государств; генерал.

Марсо, Франсуа де Гравьер (1769–1796) — французский генерал, выслужился из рядовых; сторонник Революции, участник войны с коалицией европейских государств; за выдающуюся храбрость был назван «львом французской армии»; погиб в бою.

Борепер, Никола Жозеф (1740–1792) — французский офицер, подполковник, в 1792 г. комендант города Вердена; погиб при невыясненных обстоятельствах; персонаж романа «Таинственный доктор».

Квартал Сен-Поль — по-видимому, приход церкви святого Павла (Saint-Paul), находящейся на улице Сент-Антуан, рядом с кварталом Кюльтюр-Сент-Катрин.

Квартал Кюльтюр-Сент-Катрин — район одноименной улицы несколько севернее улицы Сент-Антуан на пути от Бастилии к ратуше. Название этой улицы, полученное в XVI в., связано с тем, что она находилась на территории прихода церкви святой Екатерины в Долине школяров; современное название — улица Эльзевир.

Улица Турнель — находится на пути из Бастилии в ратушу, выходя с севера на улицу Сент-Антуан.

… выставили лестницу Латюда — это необыкновенное чудо терпения, труда и изобретательности. — 25 февраля 1756 г. Латюд вместе с сокамерником сбежал из Бастилии, выбравшись через каминную трубу. Для этого он изготовил (из рубашек, салфеток, чулок) веревочную лестницу длиной в 360 футов, с 208 ступенями, и складную деревянную (из поленьев) в 25 футов высотой — для преодоления стены. Подготовка заняла у него 18 месяцев.

Паллуа, Пьер Франсуа (1755–1835) — подрядчик работ по сносу Бастилии, сторонник Революции.

Мост Революции — пересекает Сену у площади Революции (Согласия); современное название — мост Согласия; построен в 1788–1791 гг.

IX.

… будто из подземелий Бастилии ведут ходы в подвалы Венсенского замка… — Венсенский замок находится в окрестности Парижа; построен в XIV в.; ныне вошел в черту города; первоначально был одной из королевских резиденций; в XVII в. стал государственной тюрьмой.

Фуллон, Жозеф Франсуа (1717–1789) — интендант армии и флота, государственный советник; на своей должности с помощью финансовых операций нажил большое состояние; его ненавидело бедное население Парижа, считая главным виновником голода в столице накануне Революции; в июле 1789 г. инсценировал свои похороны и бежал, но был задержан крестьянами, доставлен в Париж и 22 июля растерзан толпой.

Суасон — город в Северной Франции, примерно в 90 км к северо-востоку от Парижа.

Франш-Конте — историческая провинция в Восточной Франции. Унция — старинная мера веса, около 30 г.

Нёвиль-лё-Пон (Ла-Нёвиль-о-Пон) — селение в 5 км к северу от Сен-Мену.

Водрёй — скорее всего здесь имеется в виду придворный Марии Антуанетты граф Жозеф Франсуа де Водрёй (ум. в 1817 г.), принимавший активное участие в придворных интригах.

Национальная гвардия — часть вооруженных сил Франции в конце XVIII–XIX вв.; возникла как гражданское ополчение в начале Великой французской революции в противовес королевской армии; играла во время своего существования большую роль в политической жизни; состояла в основном из буржуа и других состоятельных людей, так как форма и оружие приобретались гвардейцами за свой счет; неоднократно участвовала в подавлении народных движений. В военное время национальная гвардия несла службу внутри страны, а при вторжении неприятеля привлекалась к боевым действиям; в 70-х гг. XIX в. во время реформирования французской армии была упразднена. В конце XVIII–XIX вв. ополчения по образцу французской национальной гвардии создавались во время революционных событий во многих странах Европы.

X.

… скусывать ими патроны. — В XVIII в. ружейная пуля и пороховой вышибной заряд заключались в бумажную упаковку (патрон). При заряжании солдат скусывал верхнюю часть патрона зубами, на глаз отсыпал часть пороха на полку, а остаток его высыпал в канал ствола, после чего пуля и бумага от патрона досылались туда шомполом.

Цезарь, Гай Юлий (102/100–44 до н. э.) — древнеримский государственный деятель, полководец и писатель. Его «Записки» о некоторых из его войн положили начало античной мемуарной литературе.

… приказал назвать свой галльский легион «Легионам Жаворонка»… — Во время покорения Галлии в 58–49 гг. до н. э. Цезарь усилил свои войска несколькими легионами, набранными за его счет. В их числе был легион, состоявший из галлов. По украшению на шлемах солдат этот легион был назван галльским словом «алауда», что значило «хохлатый жаворонок».

Легион — здесь: основная организационная и тактическая единица в армии Древнего Рима; достигал по численности 10 тысяч человек; состоял в основном из тяжеловооруженной пехоты, сражавшейся в правильном строю, и небольшого количества вспомогательных войск — легкой пехоты, стрелков, пращников и кавалерии.

Монфокон д’Аргонн — селение в 10 км к северо-востоку от Варенна.

Бюзанси — селение в 25 км к северу от Варенна.

Вузье — город в 35 км к северо-западу от Варенна.

Клавесин — старинный щипковый клавишный музыкальный инструмент; известен с начала XVI в.; в конце XVIII в. вытеснен фортепьяно.

«Деревенский колдун» — опера Ж. Ж. Руссо; впервые поставлена в 1752 г.

XI.

Праздник Тела Господня (у православных — Святых Даров) — христианский церковный праздник в честь таинства пресуществления (превращения) вина и хлеба в кровь и тело Христа; установлен в 1264 г.; отмечается в девятое воскресенье после Пасхи (второе воскресенье после Троицы).

Бертье де Совиньи, Луи (1739–1789) — интендант Парижа, зять Фуллона; вместе со своим тестем участвовал в подготовке бегства короля в июле 1789 г.; пытался бежать, но был задержан в пути, доставлен в столицу и растерзан толпой.

XII.

Кадриль — популярный в XVIII–XIX вв. салонный танец с четным количеством пар, которые располагались одна против другой и исполняли танцевальные фигуры поочередно.

XIII.

…об отказе дворянства в ночь на 4 августа от своих прав… — На заседании в ночь с 4 на 5 августа 1789 г. (отсюда его названия в литературе: «ночь 4 августа», «ночь чудес») Учредительное собрание объявило о полном уничтожении феодальной системы в деревне. На самом деле 4–11 августа были отменены только церковная десятина, а также поборы и повинности, связанные с личной зависимостью крестьян. Прочие сеньориальные права подлежали выкупу.

… о провозглашении религиозной свободы… — Полная свобода вероисповеданий была провозглашена в одном из важнейших политических документов Революции — в Декларации прав человека и гражданина, принятой 26 августа 1789 г. Однако, согласно декретам о церковной реформе от июля-ноября 1790 г., государственной религией Франции оставалось католичество.

… об оргии гвардейцев, об оскорблении национальной кокарды… — Имеется в виду банкет, устроенный 1 октября 1789 г. королевскими гвардейцами в честь офицеров Фландрского полка, прибывшего в Версаль для укрепления сил контрреволюции. Во время пиршества, особенно после появления королевской семьи, пирующие бурно проявляли свои верноподданнические чувства, в частности срывали и топтали ногами новые кокарды, введенные после взятия Бастилии, и требовали старых кокард или австрийских — кокард родины Марии Антуанетты, австрийской принцессы. Этот банкет описан Дюма в романе «Анж Питу» (часть 2, глава XX).

До Революции французская кокарда была белой. Затем были добавлены цвета революционного Парижа — синий и красный, так что кокарда сочетала в себе цвета нового революционного флага.

… о днях 5 и 6 октября, о возвращении в Париж короля и королевы… — Имеется в виду народное выступление в Париже 5–6 октября 1789 г. Многотысячная толпа парижан, главным образом женщин, 5 октября двинулась по призыву Марата на Версаль и окружила дворец, требуя хлеба. 6 октября народ ворвался во дворец и заставил короля с семьей переехать из Версаля во дворец Тюильри в Париже.

… о суде над Безанвалем и Фаврасом… — О Безанвале см. примеч. к гл. VIII.

Фаврас, Тома де Майи, маркиз де (1744/1745–1790) — французский политический деятель, офицер гвардии; был казнен за участие в контрреволюционном заговоре; персонаж романов «Ожерелье королевы» и «Графиня де Шарни».

… о выпуске Национальным собранием «Красной книги». — Красная книга — секретный реестр личных расходов Людовика XV и Людовика XVI; был переплетен в красную кожу и потому получил такое название. О существовании этой книги Национальное собрание узнало из сообщения Неккера комитету по пенсиям в марте 1790 г. 1 апреля этого же года была выпущена публикация части расходов. Затем в течение многих лет различные выдержки из этого реестра публиковались во французской прессе.

… сын саксонской принцессы… — Матерью Людовика XVI была принцесса Мария Иозефа Саксонская (1731–1767) из Альбертинской линии старинного немецкого владетельного дома Веттинов.

… по отцу — сыну польки — был французом лишь наполовину… — Отцом Людовика XVI был сын Людовика XV дофин Луи (1729–1765), матерью которого была королева Мария Лещинская (1703–1768), дочь польского аристократа Станислава Лещинского (1677–1766), короля Польши в 1704–1711 и 1733–1734 гг.

… женился на Марии Антуанетте, происходившей из Австрии и Лотарингии. — Матерью Марии Антуанетты была австрийская императрица с 1740 г. Мария Терезия (1717–1780), а отцом — император с 1745 г. Франц I Стефан (1708–1765), принадлежавший к старинному роду герцогов Лотарингских.

Курфюрст Саксонский — Фридрих Август I Справедливый (1750–1828), курфюрст (с 1763 г.) и король Саксонии (с 1806 г.); во время Французской революции стремился занять нейтральную позицию, затем был союзником Наполеона; родственник матери Людовика XVI.

Курфюрст (нем. Kuifurst — «князь-избиратель») — государь Священной Римской империи, имевший право участвовать в выборах императора.

Император Австрии — Иосиф II (1741–1790), император Священной Римской империи с 1765 г.; до 1780 г. — соправитель своей матери Марии Терезии; родной брат Марии Антуанетты.

Король Неаполя — Фердинанд (Фернандо) IV (1751–1825), с 1759 г. король Неаполя; с 1816 г. принял титул короля Обеих Сицилии под именем Фердинанда I; ярый реакционер и противник Французской революции; был женат на родной сестре Марии Антуанетты.

Король Сардинии — Виктор Амадей III, король Сардинского королевства в 1773–1796 гг.; тесть младших братьев Людовика XVI, которого поддерживал; участвовал в войне против Революции.

Король Испании — Карл (Карлос) IV (1748–1819), испанский король в 1788–1808 гг.; принадлежал к королевскому дому Бурбонов, царствовавшему во Франции, Испании и Неаполе.

… оплачивал своих гвардейцев в Трире… — На территории духовного княжества в Западной Германии архиепископства Трирского в городе Кобленце, резиденции архиепископа, родственника Людовика XVI, с июля 1791 г. помещался центр французской эмиграции. Там находились братья короля и другие вожди эмигрантов, много дворян и состоявшие из них военные отряды.

… Марсово поле станет горой Табор Франции… — Марсово поле — см. примеч. к гл. I.

Табор (Фавор) — гора в Палестине близ города Назарета, место многих библейских и исторических событий. В христианской традиции гора Табор признается местом Преображения Господня: на ней Иисус подтвердил апостолам Петру, Иоанну и Иакову свое божественное происхождение. Там они слышали глас, говорящий: «Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в котором Мое благоволение; Его слушайте» (Матфей, 17:1–13; см. также Марк, 9:8–9 и Лука 9:28–36).

… преображенной под июльским солнцем. — Имеется в виду Французская революция, началом которой считается 14 июля 1789 г. — день взятия Бастилии.

… Валанс явил образец первой федерации… — О федерациях см. примеч. к гл. I. Первая федерация была заключена в селении Этуаль неподалеку от города Баланс в Юго-Восточной Франции.

Дофине — историческая провинция на юго-востоке Франции.

Савойская династия — один из самых старых феодальных владетельных домов Европы; ведет свое начало с X в. Его представители носили в начале XI — начале XVIII в. титул графов, а затем герцогов Савойских, в 1720–1861 гг. — королей Сардинского королевства, в 1861–1946 гг. — королей Италии. В XVI–XVIII вв. савойские герцоги и сардинские короли неоднократно участвовали в различных антифранцузских коалициях, стремясь захватить земли на границах их владений с Францией.

Андели (или Лез-Андели) — городок на Сене в Северной Франции, в департаменте Эр, в 35 км к юго-востоку от Руана.

Мальтийский орден — старейший военно-монашеский орден святого Иоанна Иерусалимского («иоаннитов» или «госпитальеров»). Был основан в 1099 г. в Палестине крестоносцами для обороны их владений от мусульман. После изгнания из Палестины иоанниты обосновались сначала на острове Родос, а с XVI в. — на острове Мальта, отсюда и возникло общеупотребительное название ордена. В конце XVIII в. после захвата Мальты французами центр ордена переместился в Россию, а в начале XIX в. — в Италию под покровительство римского папы. В конце столетия орден превратился в благотворительную организацию.

Сент-Андьоль — городок на юге Франции, в Провансе, в 15 км к юго-востоку от Авиньона.

Алес — город в департаменте Гар, в 60 км к северо-западу от Авиньона.

Сен-Жан-дю-Гар — селение в 15 км к западу от Алеса.

Ним — старинный город в Провансе, к юго-западу от Авиньона.

…на земле, три века орошаемой … кровью… — На Юге Франции религиозные противоречия часто приводили к кровавым столкновениям и к резне инакомыслящих. Эта конфронтация различных вероисповеданий в XVI–XVIII вв. описана Дюма в очерке «Кровопролития на Юге» (сборник «История знаменитых преступлений»).

Лон-лё-Сонье — город на востоке Франции, в департаменте Юра.

Хлодвиг I (465–511) — король франков с 481 г.; принадлежал к роду Меровингов; положил начало Франкскому государству, завоевал территорию современной Франции к северу от Луары; в 496 г. принял христианство, что обеспечило ему поддержку галло-римского населения и облегчило дальнейшие завоевания.

Роялисты (от фр. roi — «король») — во время Французской революции сторонники неограниченной королевской власти.

Праздник Федерации — см. примеч. к гл. I.

XIV.

… Один латинский поэт… писал… — Приведенные далее слова — неточная цитата из Вергилия («Буколики», IV, 5). Вергилий (Публий Вергилий Марон; 70–19 до н. э.) — древнеримский поэт, автор героического эпоса «Энеида», сборника стихотворений «Буколики» («Пастушеских песен») и поэмы «Георгики» («Поэмы о земледелии»).

XV.

Семилетняя война — велась в 1756–1763 гг. между Австрией, Россией, Францией, Испанией, Саксонией, Швецией — с одной стороны, и Пруссией, Англией, Ганновером, Португалией — с другой; была вызвана англо-французским морским и колониальным соперничеством и захватнической политикой прусского короля Фридриха II в Германии. Военные действия, кроме европейского театра, велись также в Америке и Индии. В результате войны Франция была вынуждена уступить Англии часть своих американских и индийских владений, а Пруссия, несмотря на ряд поражений, понесенных главным образом от русских войск, приобрела ряд земель в Германии.

Маршал Саксонский — граф Мориц Саксонский (1696–1750), незаконный сын курфюрста Саксонии, короля Польши Августа; французский полководец и военный теоретик; маршал Франции; победитель при Фонтенуа.

Битва при Фонтенуа — в этом сражении при селении Фонтенуа в Бельгии И мая 1745 г. французская армия во время войны за Австрийское наследство нанесла поражение англо-голландско-ганноверским войскам.

Бальи дю Сюфрен — Пьер Андре Сюфрен де Сен-Тропез (1726–1788), знаменитый французский адмирал; внес большой вклад в развитие военно-морского искусства; во время Войны за независимость командовал эскадрой в индийских водах и одержал несколько побед над английским флотом.

Бальи — здесь: титул Сюфрена в иерархии Мальтийского ордена.

Крестовые походы — военно-колонизационные экспедиции западноевропейских феодалов на Ближний Восток в XI–XIII вв.; вдохновлялись и направлялись католической церковью, выдвинувшей в качестве предлога для них отвоевание от мусульман Гроба Господня в Иерусалиме. Историческая наука насчитывает их восемь. В средние века названия крестовых походов принимали также завоевательные экспедиции против народов Восточной Европы и Прибалтики, походы против еретиков в Чехии и Южной Франции, войны в Испании и на Балканах с вторгшимися в Европу мусульманами.

…«Дело пойдет!» 90-го года… — Песня, сочиненная и исполненная во время праздника Федерации. Отражала главенствующие в то время умеренно-революционные настроения.

…не имела ничего общего с гнусной и угрожающей «Дело пойдет» 93-го года. — Дюма имеет в виду песню, выражавшую революционные настроения беднейшей части французского народа; была, по-видимому, сложена в 1789–1790 гг., ибо ее тоже пели во время праздника Федерации; имела угрожающий рефрен: «На фонари аристократов!» Называя ее песней 1793 года, Дюма имеет, очевидно, в виду соответствие ее духа и слов кульминации Революции в 1793 г.

Карманьола — революционная песня «Дело пойдет!» (фр. «Çа ira!»; употребительны также переводы: «Пойдет!», «Наладится!» и др.) — одна из самых популярных и любимых песен Французской революции; возникла 14 июля 1790 г. во время празднования годовщины взятия Бастилии; получила название по своему припеву, к которому постоянно прибавлялись все новые куплеты на злобу дня.

… Жан Батист Клоотс, более известный под именем Анахарсис… — Клоотс, Жан Батист (1755–1794) — философ-просветитель, по рождению голландец, прусский барон; с началом Французской революции переселился в Париж и принял в ней участие; член Конвента, сторонник дехристианизации и войны с антифранцузской коалицией до создания всемирной республики; был казнен вместе с группой левых якобинцев.

Имя Анахарсис Клоотс, поклонник древнегреческой демократии, по-видимому, взял у героя книги Бартелеми «Путешествие молодого Анахарсиса».

Вавилон — здесь это название употреблено в смысле: огромный и разноликий город.

Шайо — возвышенность у западных окраин Парижа XVIII в.; ныне находится в черте города; находится напротив Марсова поля на другом берегу Сены.

Департамент Мёз — находится в Северо-Восточной Франции; назван по имени реки Мёз (Маас).

XVI.

Якобинский клуб (официальное название «Общество друзей Конституции») — играл большую роль во время Революции; возник в Париже осенью 1789 г.; получил наименование по месту своих заседаний в библиотеке закрытого монастыря святого Иакова. Первоначально преобладающим влиянием в Клубе пользовались политики из либерального дворянства и либеральной буржуазии, сторонники конституционной монархии, однако в 1791 г. они ушли из него, образовав Клуб фейянов. В Якобинском клубе развернулась ожесточенная борьба монтаньяров, сторонников Робеспьера, с жирондистами, которые после исключения в октябре 1792 г. Бриссо покинули Клуб. С этого времени Клуб приобрел революционно-демократический характер. Термин «якобинец» стал (особенно в литературе и разговорном языке XIX–XX вв.) синонимом радикального революционера. После установления летом 1793 г. якобинской диктатуры члены Клуба фактически составляли правящую партию. Клуб имел несколько сот отделений по всей стране, осуществлявших политику революционного правительства. После 9 термидора Якобинский клуб был разгромлен и в ноябре 1794 г. закрыт декретом Конвента. Сразу после переворота лидеры якобинцев были объявлены вне закона и казнены без суда. Затем во время контрреволюционного террора погибли многие их сторонники.

… У… блондинки Эстеллы, флориановской пастушки… — Флориан, Жан Пьер Клари де (1755–1794) — французский поэт и писатель, автор басен, стихотворений и повестей на темы сельской жизни.

… У брюнетки Корнелии, героини Плутарха… — Дочь Дюпле носит имя римлянки Корнелии. Корнелия (189–110 до н. э.) — римская матрона (мать семейства); отличалась умом и образованностью; мать Тиберия и Гая Гракхов; считалась воплощением идеала женщины. Характеристика Корнелии дана Плутархом в первой главе биографии старшего из ее сыновей Тиберия Гракха.

«Тысяча и одна ночь» — сборник сказок, памятник средневековой арабской литературы; сложился окончательно в XV в. Первый перевод сказок на французский язык был выполнен востоковедом Антуаном Галланом (1646–1715) и издан в 1704–1717 гг.

… Эрда́… приобрел 9 термидора страшную известность… — 9–10 термидора (27–28 июля) 1794 г. в Париже произошел государственный переворот: была свергнута диктатура сторонников Робеспьера. Эти события подробно описаны в романе «Дочь маркиза». Переворот явился следствием кризиса якобинской диктатуры и противоречий во французском обществе. К лету 1794 г. задачи Революции были в основном решены, а военные победы обеспечили безопасность Франции и Республики. Однако политика якобинцев не улучшила положение беднейших слоев города и деревни, и те перестали их поддерживать. Собственнические слои были тоже недовольны социально-экономической политикой робеспьеристов и желали прекращения Революции, чтобы беспрепятственно пользоваться приобретенными в ее результате богатствами. Всеобщее недовольство вызывал жестокий террор. В этих условиях термидорианский блок объединил противников якобинцев-робеспьеристов из самых различных политических направлений, поддержанных большинством Конвента — так называемым Болотом. 9 термидора Робеспьер и его сторонники потерпели поражение в Конвенте, были объявлены вне закона и 10 термидора без суда обезглавлены. В этот же день была разогнана Парижская Коммуна.

Эрда́ — в истории известен как Мерда́, Шарль Андре (1775–1812); в царствование Наполеона стал полковником его армии и бароном и был убит в сражении при Бородине. Известность Мерда́ приобрел своими рассказами в разных вариантах о том, как во время ареста Робеспьера стрелял и ранил его. Однако новейшие исследователи отвергают правдивость этих слов и полагают, что Робеспьер неудачно пытался покончить жизнь самоубийством и стрелял в себя сам.

… Его фамилию, которую его юные товарищи иногда искажали… — Искажение это имеет оскорбительный характер: по-французски фамилия Фелисьена пишется Herda, и, если заменить букву «Н» буквой «М», то получается Merda (Мерда́), что созвучно весьма распространенному французскому ругательству «merde» (произносится «мерд») — «дерьмо», «навоз».

Вето (лат. veto — «запрещаю») — отказ главы государства подписать и ввести в действие закон, принятый парламентом. В государственном праве различаются два вида вето: абсолютное, то есть окончательное, и отлагательное (или суспензивное), означающее возможность вторичного принятия парламентом отклоненного закона.

… оба случая, когда он неудачно этим правом воспользовался, оттолкнули от Людовика XVI народ… — Согласно конституции 1791 г., французский король имел право отлагательного вето. В ноябре 1791 г. он воспользовался этим правом, отклонив декреты Законодательного собрания против эмигрантов и священников, не присягнувших конституции и отказывавшихся признать гражданское устройство духовенства. Был отклонен также декрет, лишавший права на регентство графа Прованского, который самозванно объявил себя в эмиграции регентом Франции.

В июне 1792 г. Людовик отказался санкционировать декреты о высылке из их приходов неприсягнувших священников и об образовании под Парижем (ввиду угрозы вражеского вторжения) лагеря из двадцати тысяч национальных гвардейцев из провинции.

Эфемерный (от гр. ephemeras — «однодневный») — что-либо мимолетное, призрачное, нереальное.

«Исповедание веры Савойского викария» (точнее: «Символ веры Савойского викария») — заключительная часть книги Руссо «Эмиль, или О воспитании», в которой автор изложил основы своего философского мировоззрения. Философскую исповедь Руссо написал от имени некоего савойского викария, и этот псевдоним позднее стал прозвищем автора.

Комеди Франсез (Театр Французской комедии; официальное название: Французский театр) — старейший драматический театр Франции; основан в 1680 г.; известен исполнением классического репертуара, главным образом пьес Мольера. Здание театра примыкает ко дворцу Пале-Рояль и находится на углу улиц Ришелье и Сент-Оноре.

Тальма́, Франсуа Жозеф (1763–1826) — знаменитый французский драматический актер, реформатор театрального костюма и грима; во время Революции активно участвовал в общественной жизни, содействовал продвижению на сцену нового репертуара.

«Карл IX» — трагедия М. Ж. Шенье; полное ее название «Карл IX, или Урок королям», последующее название — «Карл IX, или Варфоломеевская ночь»; написана в 1788 г., поставлена в 1789 г., опубликована в 1790 г. Пьеса была посвящена избиению протестантов в Париже в ночь на 24 августа 1572 г., под праздник святого Варфоломея, организованному с согласия короля, и оказалась очень созвучной своему времени; ее постановка стала политическим событием.

Карл IX (1550–1574) — король Франции с 1560 г.

«Береника» — трагедия Расина (1670 г.), посвященная любви иудейской принцессы Береники (28–79) и римского императора Тита (40/41–81; правил с 79 г.), который не мог жениться на своей возлюбленной, так как римляне не желали иметь императрицу-еврейку, да еще не отличавшуюся высокой нравственностью.

… все мужчины носили прически под Тита. — В истории театра существует и другая версия, что прически «под Тита» появились в 1791 г., когда Тальма́ выступил в роли Тита, сына основателя римской республики Брута, в одноименной пьесе Вольтера. Для этой роли артист сделал себе в точном соответствии с римскими бюстами короткую прическу с ровно подстриженными со всех сторон волосами.

Веспасиан, Тит Флавий (9–79) — римский военачальник, в 69 г. был возведен своими солдатами на императорский престол; основатель династии Флавиев, отец императора Тита.

Агриппа Старший — Ирод Агриппа I (ок. 10–44), приблизительно с 41 г. царь Иудейский, правивший под верховной властью Рима; отец Береники.

Дюпор (Дю-Пор), Адриен Жан Франсуа (1759–1798) — деятель Французской революции, по профессии адвокат; депутат Генеральных штатов от дворянства; одним из первых присоединился к представителям третьего сословия и вошел в число руководителей Национального собрания; сторонник конституционной монархии; после возвращения короля из Варенна его тайный советник; в 1791 г. — вместе с Барнавом и Александром Ламетом — основатель и руководитель общества конституционалистов, Клуба фейянов; после падения монархии — эмигрант; возвратился после переворота 9 термидора, но в 1795 г. снова эмигрировал; умер в Швейцарии.

Ламет, Александр де (1760–1829) — деятель Французской революции; принадлежал к либеральному дворянству; сторонник конституционной монархии; вместе с Лафайетом пытался использовать армию в контрреволюционных целях; после установления республики эмигрировал.

… прозванных Мирабо триумгезатом. — То есть «союзом трех плутов» или «тройкой мошенников» (triumgueusat от лат. trium — «три» и фр. gueusard — «нищий», «бездельник», «плут»). Это прозвище, вошедшее во французский язык, было дано Мирабо Дюпо-ру, Барнаву и Ламету — его постоянным противникам в Национальном собрании, где они были своего рода руководящим центром. Слово произведено от известных в истории Древнего Рима триумвиратов (от лат. vir — «муж», «мужчина», «воин»), неофициальных союзов трех государственных деятелей: первого — триумвирата Цезаря, Помпея и Красса в 60–53 гг. до н. э. и второго — триумвирата Октавиана, Антония и Лепила в 43–36 гг. до н. э.

Клуб кордельеров — «Общество друзей прав человека и гражданина». Получили свое название от места их заседаний в церкви бывшего монастыря кордельеров. Клуб возник летом 1790 г. и сразу стал одной из ведущих демократических организаций Парижа; сыграл большую роль в свержении монархии и в борьбе якобинцев с жирондистами.

Майяр, Станислас Мари, по прозвищу Крепкий кулак (1763–1794) — деятель Французской революции, участник штурма Бастилии и похода парижан на Версаль в октябре 1789 г.; один из организаторов сентябрьских убийств 1792 г.; примыкал к крайне левой группе эбертистов, отражавших интересы городской бедноты. Чтобы избежать преследований, сменил имя, однако вскоре умер от туберкулеза.

Кабанис, Пьер Жан Жорж (1757–1808) — французский философ и врач.

… столице провинции Артуа, отошедшей к Франции всего полтора века назад… — Графство Артуа, бывшее в течение нескольких веков объектом борьбы Франции с Бургундией, Священной Римской (Германской) империей и Испанией, вошло в состав Французского королевства в середине XVII в. Это присоединение было оформлено Пиренейским миром 1659 г., который закончил длившуюся с 1635 г. франко-испанскую войну, и Нимвегенскими мирными договорами 1678–1679 гг., завершившими войну Франции и Швеции (1672–1678) с коалицией держав в составе Испании, Австрии, Дании и Пруссии.

… имя ему дали в честь последнего завоевателя города… — То есть императора Священной Римской империи с 1486 г. Максимилиана I Габсбурга (1459–1519). Максимилиан получил Аррас от Франции после войны с ней (по миру 1493 г. в Салисе). Однако Максимилиан не был последним завоевателем Арраса: в 1640 г. город после продолжительной осады занял французский король Людовик XIII.

… его называли Робеспьером-младшим… — Огюстен Бон Жозеф (1763–1794) — один из лидеров якобинцев; младший брат и соратник Максимилиана Робеспьера; объявленный вне закона после переворота 9 термидора, был казнен без суда вместе с братом.

Робеспьер, Шарлотта (1760–1834) — младшая сестра Максимилиана Робеспьера; всячески пыталась вмешиваться в его жизнь, но была вынуждена по его требованию вернуться в Аррас; была арестована после переворота 9 термидора, но вскоре освобождена.

… оставила очень интересные «Воспоминания»… — «Воспоминания Шарлотты Робеспьер о своих братьях» («Mérnoires de Charlotte Robespierre sur ses deux frères») выходили несколько раз в первой половине XIX в.

Сен-Вааст — старинный монастырь в Аррасе; уже в начале XIX в. от него сохранилась только весьма почитаемая церковь, а другие помещения заняли различные общественные учреждения.

Коллеж Людовика Великого — закрытое среднее учебное заведение, созданное в конце XVI в. на базе нескольких коллежей (некоторые из них были известны с начала XIV в.) и действовавшее под руководством монахов-иезуитов. Патроном коллежа традиционно считался французский король. В 1595 г. коллеж был закрыт, но в 1674 г. восстановлен Людовиком XIV и назван в его честь. Во время Революции назывался коллежем Равенства. В нем учились многие выдающиеся люди Франции, в том числе и деятели Революции. С 1805 г. — лицей.

Каноник — в католической и протестантской церквах священник — член капитула (коллегии при епископе) или настоятель большого собора.

… В… угрюмом здании, совсем недавно покинутом иезуитами… — Иезуиты — члены Общества Иисуса, важнейшего католического монашеского ордена, основанного в XVI в. Орден ставил своей целью борьбу любыми способами за укрепление церкви против еретиков и протестантов. Имя иезуитов стало символом лицемерия и неразборчивости в средствах для достижения цели.

… расплатился за свою стипендию лавровыми венками. — То есть наградами за успехи в учении.

Мабли, Габриель Бонноде (1709–1785) — французский мыслитель, представитель утопического коммунизма; сторонник народного представительства, осуществляющего власть законодательную и контролирующего органы исполнительной власти.

Бартоло (1314–1357) — знаменитый итальянский юрист, профессор; комментатор римского права.

Кюжа́, Жак (1522–1590) — французский юрист; его имя, также как и имя Бартоло, стало нарицательным для обозначения ученого законника.

Хлориса (Хлорида) — в древнегреческой мифологии богиня цветов; отождествлялась с древнеиталийской богиней цветов, юности и удовольствий Флорой, которая в живописи нового времени изображалась в виде молодой девушки с цветами.

Бертен, Антуан де (1752–1790) — французский поэт; в своих первых стихотворных опытах был близок к творчеству Парни; автор элегий, а также путевых писем в стихах и прозе.

Элеонора — лирическая героиня стихов Э. Парни.

Демустье, Шарль Альбер (1760–1801) — французский литератор и поэт.

Корреджо (настоящее имя — Антонио Аллегри; 1489–1534) — итальянский художник, взял себе псевдоним по имени родного города; автор картин и фресок преимущественно на сюжеты из священной истории.

Академия «Розати» — дружеское общество молодых людей, любителей поэзии, вина и роз, существовавшее в 80-х гг. XVIII в. в Аррасе и назвавшее себя именем любимого цветка; собиралось в июне на ежегодные празднества в честь розы. При приеме в общество каждый новый его член должен был произнести стихотворное приветствие сотоварищам.

Грессе, Жан Батист Луи (1709–1777) — французский поэт, автор стихотворных произведений, высмеивающих монастырские нравы.

… праведный муж Горация… — Здесь использованы слова из оды Горация (Оды, III, 15).

Гораций (Квинт Гораций Флакк; 65–8 до н. э.) — древнеримский поэт.

Франклин, Бенджамин (Вениамин; 1706–1790) — американский ученый, государственный деятель и дипломат, просветитель; известен трудами по теории электричества; активно участвовал в борьбе американских колоний Англии за независимость и в основании США; в 1776–1785 гг. представитель восставших колоний в Париже; сумел обеспечить им поддержку Франции.

Улица Сентонж — находится в северо-восточной части старого Парижа, неподалеку от Тампля; в XVIII в. это была окраина города.

Адепт — приверженец какой-либо религии или учения.

XVII.

… у небольших ворот монастыря якобинцев, расположенного там, где теперь находится одноименный рынок… — Якобинцы — название во Франции монашеского ордена доминиканцев, или братьев-проповедников, основанного святым Домиником (1170–1221) в начале XIII в. Прибыв в 1216 г. в Париж, первые доминиканцы получили в свое распоряжение церковь святого Иакова, отсюда и произошло их французское название. Якобинцы имели в разное время в Париже несколько монастырей. Здесь речь идет о том, который находился чуть к северу от улицы Сент-Оноре в густо застроенном квартале. В нем помещался Якобинский клуб. В 1809 г. здание монастыря было снесено и на его месте устроен рынок, называвшийся Якобинским, или рынком Сент-Оноре. Ныне на его месте небольшая площадь Рынок Сент-Оноре, соединяющаяся с улицей Сент-Оноре коротким проездом.

Пале-Рояль. — Во время Революции сад дворца был одним из центров общественной жизни Парижа. Дворец находится на улице Сент-Оноре, неподалеку от якобинского монастыря.

Шодерло де Лакло — Лакло, Пьер Амбруаз Франсуа Шодерло де (1741–1803), французский писатель, автор знаменитого романа «Опасные связи» (1782 г.) о нравах аристократии, а также трудов по истории и военному делу; в годы Революции участник интриг герцога Орлеанского.

Чичероне — проводник, дающий объяснения туристам при осмотре достопримечательностей.

Клеман, Жак (1567–1589) — монах-фанатик, доминиканец, убивший в 1589 г. последнего короля из династии Валуа Генриха III (правил с 1574 г.); персонаж романа Дюма «Сорок пять».

Неф (от лат. navis — «корабль») — главная часть христианского храма, обычно расчлененная колоннами.

Лаис, Франсуа (настоящая фамилия — Лей; 1758–1831) — известный французский певец, сторонник и активный пропагандист идей Революции, выступал в патриотических концертах; после переворота 9 термидора подвергся нападениям реакционеров и выпустил в свою защиту книгу мемуаров.

Колло д’Эрбуа, Жан Мари (1750–1796) — деятель Французской революции; по профессии актер; депутат Конвента и член Комитета общественного спасения; один из организаторов переворота 9 термидора; умер в ссылке в Гвиане.

Жанлис, Мари Фелисите Дюкре де Сент-Обен, графиня де (1746–1830) — французская писательница, автор книг для детского чтения, романов на исторические темы и с сюжетами из жизни светского общества.

Герцог Шартрский — титул, который носил до смерти своего отца герцога Орлеанского будущий король Луи Филипп (1773–1850; правил в 1830–1848 гг.).

Жемап. — В битве при Жемапе, селении в Бельгии, французские войска 2 ноября 1792 г. нанесли серьезное поражение австрийской армии. Победа открыла французам дорогу для завоевания бельгийской территории. Сражение при Жемапе (оно описано Дюма в романе «Таинственный доктор») вошло в историю военного искусства как первый пример применения новой пехотной тактики, выработанной в эпоху Революции.

Герцог Шартрский сыграл большую роль в победе при Жемапе.

Монпансье, Антуан Филипп, герцог (1775–1805) — младший сын герцога Орлеанского; отличился в войне революционной Франции против первой коалиции европейских держав, однако был арестован по распоряжению Комитета общественного спасения и провел в заключении несколько лет; после освобождения эмигрировал.

Спинет — струнный щипковый клавишный музыкальный инструмент; род клавесина.

Двор Фонтанов (или Фонтанный двор) — часть дворцового сада в Пале-Рояле.

… пользуясь покровительством Пале-Рояля… — то есть герцога Орлеанского, владельца дворца, и его сторонников.

«Газета друзей Конституции» (полное название: «Газета клубов или патриотических обществ, посвященная друзьям Конституции, членам различных французских клубов» — «Journal des clubs, ou sociétés patriotiques, dédié aux amis de la Constitution, membres des différents clubs français») — выходила в Париже в сентябре 1790 — сентябре 1791 гг., освещала прения в клубах, особенно в Якобинском.

Сийери (Силлери), Шарль Алексис Пьер Брюлар, граф де Жанлис, маркиз де (1737–1793) — французский генерал; приближенный герцога Орлеанского; депутат Конвента, жирондист; был казнен.

… внучатый племянник канцлера Франции при добром Генрихе Четвертом… — Имеется в виду Сийери, Никола Брюлар де (1544–1624), хранитель печатей и канцлер.

Генрих IV (1553–1610) — король Франции с 1589 г., первый из династии Бурбонов.

… участвовал в боевых действиях в Вест-Индии… — Вест-Индия (Западная Индия) — общее историческое название островов между Северной и Южной Америкой; такое название объясняется тем, что Колумб, открывший некоторые из них, принял эти острова за Индию, достичь которой намеревался, плывя в западном направлении. В XVIII в. часть островов Вест-Индии (Гваделупа, Мартиника, Гренада и др.) были французскими колониями.

В 1760 г., во время военных действий Семилетней войны (см. примеч. к гл. XV), они были захвачены английским флотом, но возвращены Франции по Парижскому миру 1763 г.

Капитан линейного корабля — воинское звание во Франции, соответствующее чину капитана первого ранга.

Бюффон, графиня де — с 1784 г. жена знаменитого естествоиспытателя Жоржа Бюффона (1707–1788); до начала 1793 г. любовница герцога Орлеанского.

… Прюдом в своей газете «Революции»… — Прюдом, Луи Мари (1752–1830) — французский публицист, до Революции книготорговец и автор оппозиционных памфлетов; во время Революции занимал сначала крайне левые, а затем умеренные позиции; после падения монархии ратовал за сближение различных политических группировок; поддерживал Бонапарта после установления его личной власти, а после падения Империи — Бурбонов; автор ряда исторических и справочных работ о Французской революции.

«Парижские революции» («Révolutions de Paris») — ежедневная газета, выходившая под редакцией Прюдома с 12 июля 1789 г. по 28 февраля 1794 г.; пользовалась большой популярностью; первоначально стояла на крайних революционных позициях, затем выражала близкие жирондистам умеренные взгляды.

Ламет, Шарль Мало Франсуа де (1757–1832) — французский политический деятель; участник Революции; брат Александра Ламета (см. примеч. к гл. XVI.).

Кастри, Арман Шарль Огюстен дела Круа (1756–1842) — французский политический деятель, участник Войны за независимость североамериканских колоний Англии; депутат Генеральных штатов от дворянства Парижа; роялист; в конце 1790 г. эмигрировал и сражался против Революции в рядах корпуса эмигрантов; вернулся после реставрации Бурбонов и был пожалован титулом герцога.

Савояры — жители Савойи.

Тьонвиль — город во Франции на границе с Люксембургом.

Лагарп (Ла Гарп), Жан Франсуа де (1739–1803) — французский драматург, литературный критик и литературовед; член Академии (с 1776 г.); сторонник идей Просвещения; в начале Революции — ярый республиканец; после ареста в 1794 г. перешел на реакционные позиции.

… поэта Шенье… — Это может быть Мари Жозеф Шенье или его брат Андре Мари Шенье.

Шенье, Мари Жозеф (1764–1811) — французский драматург, поэт и публицист; сторонник Французской революции и Республики; участвовал в организации массовых революционных празднеств, написав для них несколько песен и гимнов.

Шенье, Андре Мари (1762–1794) — лирический поэт и публицист; выступал против политики якобинцев; был казнен; воспет в стихотворении «Андрей Шенье» А. С. Пушкина.

Давид, Жак Луи (1748–1825) — знаменитый французский художник; в годы Революции депутат Конвента, был близок к Робеспьеру; создал ряд картин большого общественного звучания; инициатор создания Музея Лувра; при Наполеоне — придворный живописец.

Андриё, Франсуа Гийом Жан Станислас (1759–1833) — участник Французской революции, по профессии адвокат; после падения жирондистов скрывался и вернулся к политической жизни при Директории; находился в оппозиции к режиму Наполеона; с начала XIX в. — профессор литературы в различных учебных заведениях Франции.

Седен, Мишель Жан (1719–1797) — французский драматург, автор исторических драм, водевилей, песен, опер; член Академии (с 1786 г.).

Ларив, Жан Модюи де (1747–1827) — французский драматический актер, автор учебника декламации.

Верне, Антуан Шарль Орас (обычно его называли Карлом Берне; 1758–1836) — французский художник и литограф, жанрист.

Шамфор, Никола Себастьен Рок (1741–1794) — французский писатель, собиратель острот, афоризмов и анекдотов, часть которых была похищена после его кончины, а часть издана посмертно; член Академии (с 1781 г.); покончил жизнь самоубийством, измученный преследованиями во время террора.

… В тот день Бог познает своих! — Дюпле в несколько измененном виде цитирует слова аббата Арнольда из Сито, одного из вдохновителей крестового похода северофранцузских баронов против еретической секты альбигойцев на Юге Франции в 1209 г. Когда при взятии города Безье крестоносцы обратились к нему с вопросом, как отличить еретиков от правоверных католиков, Арнольд ответил: «Бейте их всех, ибо Господь познает своих!».

… станет меньше плюмажей, эполет, золотого шитья… — Дюпле здесь предсказывает раскол Якобинского клуба в 1791 г., когда из него уйдут представители дворянства и крупной буржуазии и останутся только представители революционной демократии. Такой раскол означал новую расстановку сил на политической арене — отход этих социальных групп с революционных позиций и их стремление к союзу с монархией.

XVIII.

Улица Гранж-Бательер — находится несколько севернее бульваров, на территории предместья Монмартр; известна с конца XVII в.

… она, словно Далила, взялась остричь современного Самсона. — Аналогия с библейской историей о гибели судии народа израильского богатыря Самсона. Он был обольщен Далилой, женщиной из враждебного древним иудеям племени филистимлян, которая остригла спящему Самсону волосы, а в них заключалась его сила. Лишенный ее, богатырь был пленен врагами (Судей, 16).

… здание Оперы, построенное за сорок два дня… — Имеется в виду парижский государственный музыкальный театр Гранд-опера (Grand Opera — «Большая опера»), основанный в конце XVII в. Здесь речь, по-видимому, идет о здании Оперы, находившемся в 1781–1793 гг. у ворот Сен-Мартен (триумфальной арки в честь Людовика XIV на месте разрушенных крепостных ворот, построенной в конце XVII в.). О строительстве этого помещения (правда, называя другой срок) Дюма пишет в главе XXII первой части романа «Ожерелье королевы».

… домик автора «Свадьбы Фигаро», именем которого назвали бульвар… — Бульвар, где стоит принадлежавший Бомарше дом (он умер там 19 мая 1799 г.), носит его имя с 1831 г.; до этого назывался бульваром Сент-Антуан.

Флессель, Жак де (1721–1789) — крупный французский чиновник, в 1788–1789 гг. купеческий старшина Парижа; обманными обещаниями предоставить народу оружие пытался затормозить восстание 14 июля; после взятия Бастилии был убит.

Площадь Карусель (точнее: площадь Карусели) — находилась между дворцами Тюильри и Лувр, образуя своего рода внутренний двор, так как с трех сторон была окружена дворцовыми постройками; в настоящее время с трех сторон окружена старыми и новыми корпусами комплекса зданий Лувра. Свое название получила в XVII в. от проводившихся здесь в царствование Людовика XIII и Людовика XIV пышных «каруселей» — рыцарских верховых состязаний в воинских упражнениях, заменивших средневековые турниры.

В конце XVIII в. часть площади, примыкающая к Тюильри, была застроена вспомогательными дворцовыми зданиями и частными домами.

Лафайет, Мари Жозеф Поль Ив Рок Жильбер Мотье, маркиз де (1757–1834) — французский военачальник и политический деятель; сражался на стороне американских колоний Англии в Войне за независимость; участник Французской революции; сторонник конституционной монархии, после свержения которой пытался поднять свои войска в защиту короля; потерпел неудачу и эмигрировал.

Бульвар Инвалидов — шел от Дома инвалидов в юго-западном направлении; ныне разделился на авеню Виллара и (юго-западнее) на бульвар Инвалидов.

Улица Плюме — находится на левом берегу Сены неподалеку от Дома инвалидов; известна с конца XVII в.; с 1815 г. носит имя Удино, маршала Наполеона.

… святой Людовик, этот великий поборник справедливости, король-монах и крестоносец-мученик… — Дюма называет Людовика Святого поборником справедливости, так как в годы его царствования во Франции была реформирована и упорядочена судебная система, расширена судебная власть короля, который сам часто отправлял ее, составлен свод обычного права и законов, изданных самим королем; называет его королем-монахом, по-видимому, потому, что, дав в 1244 г. после тяжелой болезни обет организовать крестовый поход, он получил от папы посох паломника; называет мучеником потому, что в 1250 г. он был взят в Египте в плен, а в 1270 г. во время своего второго похода умер в Тунисе от чумы.

Куси — один из стариннейших и знатнейших французских феодальных родов; пресекся в конце XIV или начале XV в.; в годы царствования Людовика IX известны несколько его представителей; о ком здесь идет речь, установить не удалось.

Кордельеры — здесь: название во Франции монахов нищенствующего ордена францисканцев, основанного в начале XIII в. в Италии святым Франциском Ассизским.

Дамьетта (арабское название — Думьят) — город в Египте, в устье Нила; база Людовика Святого во время его первого крестового похода.

… Люди, препоясанные веревками… — Игра слов: по-французски «люди, препоясанные веревками» — «gens de cordes liées», что созвучно французскому произношению названия монахов-кордельеров: «cordeliers».

Иоанн II Добрый (1319–1364) — король Франции с 1350 г.; в 1356 был взят в плен англичанами и освободился только в 1360 г.; но, так как его сыновья, остававшиеся заложниками, бежали, он вернулся в Англию, где и умер.

Марсель, Этьенн (ок. 1316–1358) — богатый купец-суконщик, с 1355 г. купеческий старшина Парижа; в 1356 и 1357 гг. возглавлял в Генеральных штатах оппозицию королевской власти; глава восстания горожан в 1357–1358 гг., во время которого стал правителем города; был убит одним из своих прежних приверженцев.

Святой Франциск Ассизский (ок. 1182–1226) — очень почитаемый святой католической церкви; прозвище получил от города Ассизи в Италии, в котором родился.

Бабёф, Гракх (настоящее имя — Франсуа Ноэль; 1760–1797). — французский революционер, представитель утопического уравнительного коммунизма; в 90-х гг. XVIII в. — организатор заговора «равных», целью которого было завоевание власти и осуществление мероприятий в пользу народных низов; был казнен.

Прудон, Пьер Жозеф (1809–1865) — французский публицист, экономист, социолог и политический деятель; один из родоначальников анархизма; выступал с критикой крупной капиталистической собственности.

Медицинская школа — высшее учебное заведение в Париже, основанное в 1768 г. как школа медицины и хирургии на базе старинного коллежа, существовавшего с 1332 г. Помещалась на левом берегу Сены в богато украшенном доме на одноименной улице, рядом с монастырем кордельеров, в котором впоследствии находилась ее клиника.

Везувий — вулкан в Италии на берегу Неаполитанского залива в 10 км от города Неаполя; в XVII–XVIII вв. извержения его были весьма частыми.

Сольфатара — выход горячих вулканических газов из трещин и каналов в кратере вулкана или на его склонах (название, по-видимому, дал вулкан Сольфатара в Италии, близ Неаполя).

XIX.

… был моим Вергилием… — Вергилий выведен Данте в его поэме «Божественная комедия» в качестве спутника-проводника автора в его путешествии по потустороннему миру — аду, чистилищу и раю.

Мастодонт — огромное ископаемое животное, предок современного слона.

Калибан — злобное чудовище — получеловек-полудикарь, герой трагедии Шекспира «Буря»; его имя образовано от слова «каннибал» — дикарь-людоед.

Монстр — чудовище, урод.

Циклопы (или киклопы) — в древнегреческой мифологии непобедимые одноглазые великаны, дети Земли и Неба, искусные кузнецы; по другой версии — дикие и надменные, не ведающие законов пастухи, одноглазые великаны.

Марат, Жан Поль (1743–1793) — виднейший деятель Французской революции; естествоиспытатель, философ и публицист; врач; по происхождению швейцарец; один из вождей якобинцев, депутат Конвента; выступал в защиту интересов широких народных масс; убит Шарлоттой Корде. Марат — персонаж романов серии «Записки врача» и «Инженю»; убийство Марата описано в романе «Дочь маркиза».

Невшатель — город на западе Швейцарии, вблизи границы с Францией, на берегу одноименного озера.

Д’Артуа, Шарль, граф (1757–1836) — младший внук Людовика XV, брат Людовика XVI; в 1824–1830 гг. король Франции под именем Карла X; был свергнут в результате Июльской революции 1830 г. и окончил жизнь в эмиграции.

Байи — см. примеч. к гл. VIII.

Лавуазье, Антуан Лоран (1743–1794) — французский ученый, один из основоположников современной химии; одновременно с наукой занимался откупами; во время Революции вместе с рядом других откупщиков был казнен.

«Друг народа» («L’Ami du Peuple») — газета Марата; защищала интересы народных масс Франции; выходила с 12 сентября 1789 г. по 14 июля 1793 г.

«Революции Франции и Брабанта» («Révolutions de France et de Brabant») — еженедельная газета, выходившая в Париже под редакцией Демулена в ноябре 1789 — июле 1791 гг. Революция против австрийского владычества в Бельгии, называемая в истории Брабантской по имени провинции, бывшей ее центром, началась в первые месяцы 1789 г. Войска Австрии были изгнаны, и в январе 1790 г. страна провозгласила независимость. Однако, использовав противоречия в лагере восставших, австрийское правительство в 1791 г. восстановило свою власть в Бельгии.

«Анфан террибль» (фр. enfant terrible — буквально: «ужасный ребенок») — озорник, сорванец.

Абеляр, Пьер (1079–1142) — выдающийся французский философ и богослов, известный своей трагической любовью к Элоизе (ум. в 1164 г.), племяннице каноника Фульбера. Их тайный брак был расторгнут, Фульбер из мести оскопил Абеляра, после чего любовники приняли постриг.

Наемные национальные гвардейцы — одно из подразделений парижской национальной гвардии, состоявшее из солдат полка французской гвардии после его роспуска в августе 1789 г.

Фрерон, Луи Мари Станислас (1754–1802) — деятель Французской революции; депутат Конвента; член Коммуны Парижа; противник монархии; активный участник борьбы с контрреволюционными выступлениями внутри страны и переворота 9 термидора.

Лежандр, Луи (1752–1797) — деятель Французской революции, по профессии мясник; депутат Конвента, дантонист, в 1793 г. — член Комитета общественного спасения; сторонник переворота 9 термидора и деятель термидорианского режима.

Теруань де Мерикур, Анна (настоящая фамилия — Тервань; 1762–1817) — деятельница Французской революции, бывшая актриса; участница штурма Бастилии и восстания 10 августа 1792 г.; возглавляла поход на Версаль 5 октября 1789 г.; была очень популярна в Париже; выступала в защиту жирондистов.

31 мая 1793 г. Теруань, выступавшая в защиту жирондистов, была подвергнута женщинами-якобинками унизительной экзекуции, после чего сошла с ума.

Бисетр — см. примеч. к гл. IV.

Шарантон — так обычно называлась известная во Франции больница для умалишенных близ города Шарантон-лё-Пон под Парижем.

Царица Савская — персонаж Библии, царица государства Сава (др.-евр. Шеба), существовавшего в древности на территории современных Аравии или Эфиопии; прибыла ко двору царя Израильского Соломона, чтобы убедиться в его мудрости (3 Царств, 10).

Соломон — царь Израильско-Иудейского царства (965–928 до н. э.), которое при нем достигло наивысшего расцвета; строитель иерусалимского храма; согласно преданиям, отличался необыкновенной мудростью и любвеобильностью; автор нескольких книг Библии.

«Оратор человеческого рода» — прозвище, которое дал себе сам Клоотс (см. примеч. к гл. XV).

Рента — доход с имущества или капитала, не требующий от получателя предпринимательской деятельности.

Тауэр (от фр. tour — «башня») — замок в Лондоне, известен с XI в.; первоначально был резиденцией английских королей; в XVI–XVIII вв. — тюрьма для государственных преступников и место казней.

Кромвель, Оливер (1599–1658) — лидер Английской революции; происходил из обуржуазившегося дворянства; один из главных организаторов парламентской армии; содействовал установлению Английской республики (1649 г.); с 1650 г. — главнокомандующий; с 1653 г. — единоличный правитель (протектор) Англии.

Витрувий (Марк Витрувий Поллион; вторая половина I в. до н. э.) — древнеримский архитектор, военный и гражданский инженер; автор трактата «Десять книг об архитектуре», в котором суммировал суждения об архитектуре как своего времени, так и более ранние и осветил многие вопросы техники.

… уже горят слова «Мене, Текел, Упарсин»… — См. примеч. к гл. VIII.

Аввакум (по-древнееврейски Хабакук; VII в. до н. э.) — иудейский пророк, автор одной из книг Библии.

Муфтий — высшее духовное лицо у мусульман, облеченное правом выносить решение по религиозно-юридическим вопросам.

Лама — буддийский монах.

Вавилонская башня — огромное сооружение, которое, согласно Библии, люди строили в Вавилоне, чтобы достичь неба. Разгневанный Бог смешал языки строителей, и люди, перестав понимать друг друга, рассеялись по земле (Бытие, 11:1–9).

Англиканское духовенство — то есть английская государственная церковь, представляющая одно из течений протестантизма.

… человек, созревший для фонаря. — Повешение на фонаре в результате самосуда было довольно распространенной формой расправы с противниками Революции во время народных выступлений в Париже.

Инквизиторы — члены инквизиции (от лат. inquisitio — «расследование»), судебно-следственного органа католической церкви, имевшего целью борьбу с освободительными движениями, свободомыслием, ересями.

Мансанарес — река в Испании, на которой стоит Мадрид.

Улица Французского театра — небольшая улица на левом берегу Сены, проложенная в 1773 г. в связи со строительством театра Одеон, в котором некоторое время играла труппа Французского театра (Комеди Франсез); в 1806 г. получила современное название — улица Одеон.

Сиейес — см. примеч. к гл. VIII.

Мотье — имеется в виду Лафайет; он принял это имя, отказавшись от своих титулов.

XX.

Эбер, Жак Рене (1757–1794) — журналист, лидер клуба Кордельеров; был казнен.

… У ворот Сент-Оноре… — То есть у пересечения улицы Сент-Оно-ре с линией уже снесенных крепостных стен на западной стороне старого города. Сами ворота, декоративное сооружение у одного из главных въездов в Париж, построенные в 30-х гг. XVII в., в 1732 г. были разрушены.

Фарандола — старинный провансальский народный хороводный танец, распространившийся по всей Франции.

Бранль (от фр. branle — «качание», «хоровод») — старинный французский народный хороводный танец с характерными порывистыми движениями; иногда сопровождался пением.

… Талейран, хромой епископ, Мефистофель второго Фауста (его будут звать Наполеоном)… — Талейран-Перигор, Шарль Морис, князь Беневентский (1754–1838) — выдающийся французский дипломат; происходил из старинной аристократической семьи; в 1788–1791 гг. — епископ; член Учредительного собрания, где присоединился к депутатам от буржуазии; в 1792 г. ездил с дипломатическим поручением в Англию; министр иностранных дел в 1797–1799, 1799–1807, 1814–1815 гг.; посол в Лондоне в 1830–1834 гг.; был известен крайней политической беспринципностью и корыстолюбием.

Мефистофель (по-гречески — «ненавидящий свет») — в сказаниях народов Европы, известных со времен раннего средневековья, дух зла, дьявол, падший ангел; образ Мефистофеля в самых различных истолкованиях был широко использован в литературе XVI–XX вв.

Фауст — герой немецкой легенды: ученый, продавший душу Мефистофелю ради знаний, богатства и мирских наслаждений; получил известность главным образом благодаря одноименной трагедии великого немецкого поэта и мыслителя Иоганна Вольфганга Гете (1749–1832).

Талейран, сыгравший большую роль в установлении единовластия Наполеона, впоследствии предал его. С 1808 г. он состоял платным шпионом России, а в 1814 г. много способствовал своими интригами взятию союзниками Парижа и падению императора. Поэтому Дюма называет его Мефистофелем, который, как известно, привел Фауста к гибели.

Шатобриан, Франсуа Рене, виконт де (1768–1848) — французский писатель, политический деятель и дипломат; представитель течения консервативного романтизма, автор философских и исторических сочинений, романов и повестей; сторонник монархии Бурбонов, с 1793 г. — эмигрант; сражался против революционной Франции; министр иностранных дел (1822–1824).

Леонид (508/507–480 до н. э.; правил с 488 г. до н. э.) — царь Спарты.

… у Империи есть своя колонна… — См. примеч. к гл. VIII.

Триумфальная арка — сооружена архитектором Ж. Шальгреном (1739–1811) в 1806 г. (полностью строительство закончено в 1836 г.) по заказу Наполеона в честь его армии; богато декорирована, в том числе и барельефами, посвященными Революции.

Собор Парижской Богоматери — национальная святыня Франции, шедевр средневековой архитектуры; построен в XII–XIV вв. на острове Сите на Сене — историческом центре Парижа.

Термы Цезаря — грандиозное сооружение римской эпохи (III в. н. э.), сохранившееся на южном берегу Сены близ острова Сите, одно из древнейших в Париже. Относительно его назначения ведутся споры: то ли это дворец императора Констанция I Хлора (правил в 305–306 гг.), то ли общественные купальни (термы).

Цезарь — здесь: титул римских императоров.

Йенский мост — перекинутый через Сену, соединяет Марсово поле с предместьем Шайо; сооружен в 1809–1813 гг. по приказу Наполеона I в честь его победы над прусскими войсками 14 октября 1806 г. у города Йена; находится на месте понтонного моста, построенного к празднику Федерации 1790 г.

XXI.

Гарда (от фр. garde — «защита», «охрана») — металлический выпуклый щиток на рукоятке холодного оружия для прикрытия руки во время боя.

… Каждый из нас получил медаль в память о великом дне 14 июля… — Медаль для награждения отличившихся участников взятия Бастилии представляла собой золотой ромб на трехцветной ленте. Однако вместе с первыми награждениями, произведенными в 1790 г., в стране возникло движение протеста, так как многие усмотрели в этом нарушение принципа равенства. Возмущение общественности было столь велико, что герои штурма, получившие награды, возвратили их, а решение о введении этого знака отличия было отменено.

Застава Пантен — находилась на северо-восточной окраине Парижа; ее помещение, существовавшее в XVIII в., в 20-х гг. XIX в. было заменено другим; в конце столетия застава была уничтожена; место, где она была, ныне называется площадью Сталинграда.

Мо — небольшой город в 40 км от Парижа в восточном направлении.

XXII.

Катехизис — сочинение, излагающее в форме вопросов и ответов основы какого-либо учения, обычно религиозного.

XXIII.

Германская империя (точнее: Священная Римская империя германской нации) — государственное образование, существовавшее с 962 г. и в разное время номинально и на деле включавшее в себя Германию, часть Италии, Нидерланды, Чехию, Швейцарию, Австрию и другие страны; в середине XVII в. фактически распалась и в 1806 г. формально прекратила свое существование. В XVIII в. под Империей подразумевались владения дома Габсбургов: Австрия, Чехия, Венгрия, Бельгия, а также южнославянские, североитальянские, польские и некоторые немецкие земли.

Клермонтуа — графство в Восточной Франции; в средние века входило в состав Священной Римской империи; французское владение с 1632 г.

… В 1762 году г-н де Шуазёль добивается упразднения ордена иезуитов… — Имеется в виду запрещение деятельности иезуитов (см. примеч. к гл. XVI) во Франции и изгнание их из пределов страны королевским указом 1764 г., так как деятельность ордена и его гибкая мораль вызвали повсеместное возмущение. Поводом для королевского указа был скандальный процесс о банкротстве одного из коммерческих предприятий иезуитов и отказ генерала ордена внести некоторые изменения в его статуты.

Шуазёль, Эгьенн Франсуа, герцог д’Амбуаз, граф де Стенвиль де (1719–1785) — французский государственный деятель и дипломат; первый министр (1758–1770); министр иностранных дел (1558–1761 и 1766–1770); военный (1761–1770) и морской министр (1761–1766); противник иезуитов, принимал участие в их изгнании из Франции.

Гош (Ош), Луи Лазар (1768–1797) — французский генерал (с 1793 г.); начал службу рядовым; в 1789 г. перешел на сторону Революции; по политическим взглядам — якобинец; участник войны против первой антифранцузской коалиции и подавления восстания в Вандее; один из талантливейших генералов Республики.

Марсо — см. примеч. к гл. VIII.

Жубер, Бартелеми (1769–1799) — один из способнейших генералов (с 1795 г.) Французской революции; в 1791 г. добровольно вступил в армию солдатом; участник войн с первой и второй антифранцузскими коалициями; погиб 15 августа 1799 г. в сражении при городе Нови в Северной Италии, где русско-австрийские войска А. В. Суворова нанесли поражение его армии.

Кювье, Жорж (1769–1832) — французский естествоиспытатель, известен своими трудами по сравнительной анатомии, палеонтологии и систематике животных.

Сен-Мартен, Луи Клод (1743–1803) — французский писатель и философ-мистик, по прозвищу Неведомый философ.

Сен-Симон де Рувруа, Анри Клод, граф де (1760–1825) — французский мыслитель, социалист-утопист.

Фурье, Жан Батист (1768–1830) — французский математик; участник Египетской экспедиции Бонапарта; преподаватель нескольких учебных заведений в Париже.

Фурье, Шарль (1772–1837) — французский социалист-утопист.

Де Местр, Жозеф, граф (1753–1821) — один из феодально-монархических идеологов борьбы против Французской революции, противник материализма и свободомыслия; призывал к кровавой расправе с республиканцами и подчинению светской власти господству папы.

Бональд, Луи Габриель Амбруаз, виконт де (1754–1840) — французский политический деятель и публицист; во время Революции эмигрировал и сражался в рядах корпуса эмигрантов против Республики; один из идеологов аристократической и религиозной реакции во время реставрации Бурбонов; сторонник абсолютной монархии.

Сталь-Гольштейн, Анна Луиза Жермена де (1766–1817) — французская писательница и публицистка, теоретик литературы; противница политического деспотизма; жена шведского посланника во Франции; в конце 80-х — начале 90-х гг. XVII в. хозяйка литературного салона в Париже, где собирались сторонники конституционной монархии; в 1792 г. эмигрировала и вернулась после переворота 9 термидора; в годы наполеоновского господства подверглась изгнанию.

Меюль (Меполь), Этьенн Никола (1763–1817) — французский композитор и музыкальный деятель, один из основателей Парижской консерватории; автор комических опер; организатор массовых празднеств во время Революции.

Лесюэр, Жан Франсуа (1760–1837) — французский композитор и теоретик музыки, профессор Парижской консерватории; автор патриотических гимнов и песен, опер и церковных песнопений.

Жоффруа Сент-Илер, Этьенн (1772–1844) — французский естествоиспытатель, зоолог и сравнительный анатом, сторонник эволюционной теории.

Биша́, Мари Франсуа Ксавье (1771–1802) — французский анатом, физиолог и врач; основатель учения о тканях человеческого организма; его многочисленные труды сыграли значительную роль в развитии биологии и медицины.

Сенанкур, Этьенн Пивер де (1770–1846) — французский писатель и публицист, представитель романтизма и одновременно последователь идей Руссо; вел борьбу против феодально-католической идеологии.

Ампер, Андре Мари (1775–1836) — французский физик, один из основоположников электродинамики.

… инстинкты аристократа, которые ненадолго приглушило преследование оратора его отцом… — Непокорный характер Мирабо, политические разногласия, беспорядочный образ жизни и долги постоянно приводили его к столкновениям с отцом — Виктором Рикети маркизом де Мирабо (1715–1789), экономистом, представителем школы физиократов. По требованию Мирабо-старшего он в 60–70-х гг. несколько раз подвергался тюремному заключению. На несколько лет ему было запрещено носить родовое имя, а одна из его книг была уничтожена.

Цирцея (Кирка) — в древнегреческой мифологии и «Одиссее» могучая волшебница, владычица острова Эя на Крайнем Западе земли; в переносном смысле — красавица и коварная обольстительница.

… губящей тех, кто не залепил себе уши воском, чтобы не слышать ее нежного голоса. — Своим завораживающим пением завлекали на опасные места мореходов и затем их губили сирены, сказочные существа древнегреческой мифологии, полуптицы-полудевы. Их очарования избежал только герой Одиссей. Своим спутникам он залепил уши воском, а себя самого велел привязать к мачте и не отпускать, невзирая на любые его просьбы и приказы.

… Подобно Марии Стюарт, она обладала роковой способностью увлекать к гибели каждого, кто ее любил. — Мария Стюарт (1542–1587) — королева Франции (1559–1560) и Шотландии (1542–1567); была изгнана восставшими лордами и бежала в Англию, где после многолетнего заключения была казнена.

Здесь Дюма повторяет слова стража королевы и ее самой из явлений первого и шестого первого действия трагедии «Мария Стюарт» немецкого поэта, драматурга, теоретика искусства и историка Иоганна Кристофа Фридриха Шиллера (1759–1805).

Аржантёй — северо-западный пригород Парижа.

Ахилл (Ахиллес) — в древнегреческой мифологии, «Илиаде» и «Одиссее» храбрейший из греческих героев, осаждавших Трою; был убит и похоронен около этого города.

Пантеон (буквально: храм всех богов; в переносном смысле — место успокоения выдающихся людей) — здесь: церковь во имя покровительницы Парижа святой Женевьевы, построенная по проекту архитектора Ж. Суфло (1713–1780) в 1764–1790 гг. Во время Революции церковь была превращена в Пантеон — место погребения «великих деятелей эпохи свободы Франции». В дальнейшем это здание несколько раз попеременно становилось снова католической церковью или Пантеоном. В настоящее время церковь продолжает оставаться местом захоронения выдающихся французов.

Конвент (точнее: Национальный Конвент) — высший представительный и правящий орган Франции во время Революции. Был создан на основе всеобщего избирательного права и собрался 20 сентября 1792 г. Конвент декретировал уничтожение монархии, провозгласил Республику и принял решение о казни Людовика XVI, окончательно ликвидировал феодальные отношения в деревне, повел беспощадную борьбу против внутренней контрреволюции и иностранной военной интервенции. Конвент осуществлял свою власть через созданные им комитеты и комиссии, а также комиссаров, посылаемых на места и в армию. До начала лета 1793 г. наибольшим влиянием в Конвенте пользовалась партия жирондистов (получили свое название по имени департамента Жиронда в Южной Франции, откуда происходило большинство ее лидеров), представлявших интересы промышленной, торговой и связанной с земледелием буржуазии, выигравшей от Революции и готовой защищать ее завоевания. Затем преобладание перешло к революционно-демократической группировке якобинцев (сторонников Якобинского клуба — см. ниже), представлявших те классы и социальные слои, чьи требования в ходе Революции еще не получили удовлетворения. В отличие от жирондистов, якобинцы стремились к дальнейшему углублению революционных преобразований. После переворота 9 термидора (27 июля 1794 г.) и свержения якобинской диктатуры Конвент вернулся к политике, близкой к жирондистской, а после принятия в октябре 1795 г. новой конституции был распущен.

… казнь якобинцев стала его самоубийством… — Имеется в виду переворот 9 термидора.

Кладбище Кламар — находилось на юго-восточной окраине тогдашнего Парижа.

XXIV.

… мы узнали о деле «рыцарей кинжала». — Имеется в виду неудачная попытка отряда дворян (примерно 400 человек) 28 февраля 1791 г. воспользоваться волнениями в Париже и похитить короля под предлогом готовящегося покушения. Заговорщики, вооруженные пистолетами и кинжалами (отсюда и их кличка), были арестованы, но уже 13 марта освобождены.

Леопольд II (1747–1792) — австрийский император с 1790 г., родной брат Марии Антуанетты.

Граф Прованский — Людовик XVIII (1755–1824), младший брат Людовика XVI; король Франции формально с 1795 г., фактически в 1814 и 1815–1824 гг.; до 1795 г. носил имя: Луи Станислас Ксавье граф Прованский.

… король Швеции Густав, враг Екатерины, потерпевший от нее поражение… — Густав III (1746–1792) — король Шведский с 1771 г.; в 1788–1790 гг. вел войну с Россией, в которой Швеция потерпела поражение, но сохранила свои владения; в 1792 г. Густав III собирался начать войну против революционной Франции, но во время подготовки к ней был убит своим политическим противником.

Екатерина II Алексеевна (1729–1796) — российская императрица с 1762 г.; пришла к власти в результате дворцового переворота, во время которого был свергнут и убит ее муж император Петр III Федорович (1728–1762); была известна многочисленными любовными похождениями. В годы ее царствования Россия играла ведущую роль в европейской политике, а границы государства значительно расширились. Екатерина жестоко преследовала свободомыслие в стране, хотя находилась в переписке с прогрессивными философами Запада и выдавала себя за сторонницу Просвещения; активно поддерживала борьбу феодальных монархов против Французской революции.

Экс (Экс-ле-Бен) — город в Савойе, на берегу озера Бурже.

Ферзен — шведский политический деятель, одно время французский офицер, граф Ганс Аксель фон Ферзен (1755–1810). Он входил в интимный кружок Марии Антуанетты и во время Революции принимал деятельное участие в интригах королевы.

По мнению некоторых современных исследователей творчества Дюма, Ферзен — прототип графа Оливье де Шарни, героя романов серии «Записки врача».

Берлина — вид дорожной кареты; была изобретена в Берлине и потому получила такое название.

Доломан — гусарский мундир, расшитый шнурами.

Лозен, Арман Луи де Гонто, герцог де (с 1788 г. герцог де Бирон; 1747–1793) — французский аристократ, присоединившийся к Революции; депутат Генеральных штатов 1789 г. от дворянства; участник войны с первой антифранцузской коалицией, командовал несколькими армиями; в 1793 г. был обвинен в «умеренности», арестован и казнен.

Пон-де-Сом-Вель — видимо, селение Сом-Вель на полпути из Шалона в Сен-Мену.

Шуазёль — см. примеч. к гл. I о Шуазёль-Стенвиле.

XXV.

Буйе-сын — сын маркиза де Буйе, Луи; принимал участие в подготовке бегства Людовика XVI в Варенн.

XXVI.

Турзель, Луиза де Круа де Гавр, маркиза де (1748–1832) — гувернантка детей Людовика XVI и Марии Антуанетты; в 1792 г. была заключена вместе с королевской семьей в тюрьму, в 1795 г. была освобождена и сопровождала в Вену дочь короля, обмененную на пленных французских государственных деятелей; после восстановления монархии награждена за верность титулом герцогини. С королевской семьей она ехала под именем русской подданной баронессы Корф.

… подписан… министрам иностранных дел. — В июне 1791 г. министром иностранных дел Франции был граф Арман Марк Монморен-Сент-Эрем (1745–1792), дипломат, сторонник конституционной монархии. Он занимал этот пост в 1787–1789 и 1789–1791 гг., входя в тайный личный совет короля. После падения монархии 10 августа 1792 г. был обвинен в сношениях с Австрией, арестован и 2 сентября того же года убит в тюрьме.

… прочитал в «Мемуарах» Вебера… — См. примеч. к гл. I.

XXVII.

Бурбоны — королевская династия, правившая во Франции в 1589–1792, 1814–1815 и 1815–1830 гг.

Карл I (1600–1649) — король Англии с 1625 г.; казнен во время Английской революции; персонаж романа Дюма «Двадцать лет спустя».

Ван-Дейк, Антонис (1599–1641) — фламандский художник; с 1632 г. работал в Англии, где написал портреты Карла I и членов его семьи.

Стюарты — королевская династия в 1371–1714 гг. в Шотландии и в 1603–1649 и 1660–1714 гг. в Англии.

Уайтхолл — старинный королевский дворец в Лондоне на одноименной улице; ныне сохранился в одной своей части, Банкетной палате, в которой был заключен Карл I и перед которой был обезглавлен. Эта казнь описана Дюма в романе «Двадцать лет спустя».

… склонить Людовика XV к разгону парламента… — Парламентами назывались высшие суды в королевской Франции, из которых каждый имел свой округ. Наибольшее значение имел Парижский парламент, обладавший некоторыми политическими правами, в частности правом возражения против королевских указов и внесения их в свои книги (регистрации), без чего указы не могли иметь законной силы, а также правом их отмены. В парламенте, кроме профессиональных юристов, по мере надобности заседали также принцы королевского дома и лица, принадлежавшие к высшей светской и духовной знати.

На практике парламенты часто являлись центрами оппозиции правительству, особенно со стороны буржуазии. По инициативе канцлера Мопу в 1771 г. парламенты во Франции были уничтожены и заменены королевскими верховными судами. В царствование Людовика XVI в 1774 г. старая судебная система была восстановлена, но в годы Революции окончательно уничтожена.

Ришелье, Луи Франсуа Арман, герцог де (1696–1788) — французский военачальник, маршал Франции; герой романов Дюма «Шевалье д’Арманталь», «Джузеппе Бальзамо» и «Ожерелье королевы».

… трех девиц де Нель… — Имеются в виду три женщины из аристократической французской семьи де Майи-Нель, в разное время фаворитки Людовика XV. Из них наиболее известны госпожа де Майи, старшая из сестер, удаленная от двора примерно в 1743 г., и Мари Анна де Майи-Нель, маркиза де Турнель, герцогиня де Ша-тору (1717–1744), имевшая на короля огромное влияние.

Гризетка — молодая девушка-работница (швея, шляпница, продавщица и т. п.). Прозвище произошло от названия легкой и недорогой ткани (гризет); в платья из такой ткани чаще всего одевались эти девушки. Во французской литературе XIX в. возник тип гризетки — веселой, кокетливой и доступной.

Дюбарри, Мари Жанна де Вобернье, урожденная Бекю, графиня (1746–1793) — фаворитка Людовика XV; дочь сборщика податей, бывшая модистка, вышедшая замуж фиктивным браком за графа Гийома Дюбарри (1732–1811); казнена во время Революции.

Ланж — одна из фамилий, которые принимала графиня Дюбарри.

… был предком ее супруга. — Графы Дюбарри (самовольно присвоившие этот титул, что часто случалось во Франции в XVIII в.) претендовали на родство со знатным шотландским родом Берримуров. Здесь речь идет, по-видимому, о Дэвиде Фиц-Дэвиде Берри, первом графе Берримур (1605–1642), приближенном английского короля Карла I.

Юм, Давид (1711–1776) — английский философ, психолог, историк и экономист; автор «Истории Великобритании», одна из частей которой (вышла в 1754 г.) посвящена династии Стюартов.

Церковь святого Рока — расположена в центре Парижа на углу улиц Сен-Рок и Сент-Оноре неподалеку от дворца Тюильри; построена в XVII–XVIII вв.

… принцессы из австрийского дома — Мария Медичи, Анна Австрийская, Мария Антуанетта, Мария Луиза… — Мария Медичи (1573–1642) — французская королева с 1600 г., вторая жена Генриха IV; по некоторым сведениям, имела отношение к его убийству; неоднократно принимала участие в возмущениях вельмож против своего сына Людовика XIII; умерла в изгнании.

Анна Австрийская (1601–1666) — королева Франции с 1615 г., жена Людовика XIII; мать Людовика XIV, во время его малолетства регентша. Принимала участие в заговорах придворной аристократии против первого министра кардинала Ришелье и, следовательно, против политики своего мужа; героиня романов «Три мушкетера», «Двадцать лет спустя», «Виконт де Бражелон» и «Женская война».

Мария Луиза (1791–1847) — австрийская принцесса (эрцгерцогиня), в 1810–1814 гг. императрица Франции; вторая жена Наполеона, в 1813 г. — регентша, с 1815 г. — герцогиня Пармы в Италии, где дважды тайно выходила замуж за своих приближенных, приставленных к ней австрийским правительством именно с целью отвлечь ее от Наполеона.

Из упомянутых здесь четырех французских государынь к царствовавшему в Австрии (а в XVI–XVII вв. и в Испании) дому Габсбургов принадлежали только три последние.

Дети Франции — старинное наименование детей французского короля.

Апелляционный суд — суд второй инстанции, который либо утверждает обжалованное решение низшего суда, либо отменяет его и выносит новое.

Ла Вогийон, Антуан Поль Жак де Келен, герцог де (1706–1772) — французский генерал; воспитатель дофина Людовика и его братьев.

Дидро, Дени (1713–1784) — французский писатель и философ-материалист; один из основателей и редакторов знаменитого издания «Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел»; автор многих философских трудов, критических очерков о французском искусстве; ему принадлежат также многочисленные художественные произведения (романы, повести, новеллы, драмы) и философская повесть «Племянник Рамо».

Семирамида (Шаммурамат; кон. IX в. до н. э.) — царица раннерабовладельческого государства Ассирия в Передней Азии; с ее именем связан ряд завоевательных походов и сооружение знаменитых «висячих садов» в Вавилоне.

… немецкая Мессалина… — Мессалина, Валерия (ум. в 48 г.) — жена римского императора Клавдия; отличалась жестокостью и развращенностью, что сделало ее имя нарицательным. Здесь — намек на многочисленные любовные похождения Екатерины II. Немецкой Мессалиной Екатерина названа потому, что по рождению принадлежала к Цербстской линии старинного немецкого княжеского дома Ангальтов.

… палач Польши… — Имеется в виду распад Польши (Речи Посполитой) в последней трети XVIII в. в результате непреодолимых национальных и классовых противоречий и захватнической политики ее соседей. В результате разделов ее территории между Австрией, Пруссией и Россией в 1772 и 1793 гг. Польша лишилась значительной части своих южных, восточных и западных территорий, а после раздела в 1795 г. полностью утратила свою независимость. Собственно польские земли были захвачены Австрией и главным образом Пруссией. К России, кроме польских владений в Прибалтике., отошли белорусские и украинские земли, захваченные польскими и литовскими феодалами в XIV в.

… Разве еще с 1783 года король Пруссии не предлагал брату своему Людовику XVI сто тысяч солдат и не предоставил их в 1792 году? — Здесь у Дюма неточность: в 1783 г. королем Пруссии был Фридрих II Великий (1712–1786; царствовал с 1740 г.), а в 1792 г. Фридрих Вильгельм II (1744–1797; царствовал с 1786 г.), при котором Пруссия вошла в первую антифранцузскую коалицию феодальных европейских держав и который сам в 1792 г. участвовал во вторжении войск коалиции во Францию.

Густав III — см. примеч. к гл. XXIV.

Карл XII (1682–1718) — король Швеции с 1697 г., видный полководец, противник Петра I; погиб во время осады одной крепости в Норвегии при невыясненных обстоятельствах (возможно, был убит агентами английской разведки).

… нашел средство перенести на трон Густава Адольфа пороки дома Валуа… — Здесь намек на противоестественные наклонности Густава III, до которого, как писал некий его современник, содомский грех не был известен в Швеции. К такому же пороку был склонен Генрих III — последний французский король из дома Валуа, правивший во Франции в 1328–1589 гг.

Густав II Адольф (1594–1632) — шведский король с 1611 г., видный полководец, внесший большой вклад в развитие военного искусства; положил начало превращению Швеции в великую державу.

Ламбаль, Мари Тереза Луиза де Савой-Кариньян, принцесса де (1749–1792) — одна из знатнейших дам французского двора, искренняя подруга Марии Антуанетты; в 1774–1775 гг. суперинтендантка (управляющая) ее двора; отставленная в результате придворных интриг, была до конца верна королеве: во время Революции разделила с ней тюремное заключение и погибла в тюрьме во время сентябрьской резни.

Диллон, Артюр, граф (1750–1794) — французский генерал, по происхождению ирландец; приближенный Марии Антуанетты; участник войны революционной Франции против первой коалиции европейских государств; после свержения монархии пытался выступить со своими войсками на защиту короля; был казнен.

Полиньяк — см. примеч. к гл. VI.

Куаньи, Мари Франсуа Анри де Франкето, маркиз, затем герцог де (1731–1821) — французский военачальник, маршал Франции; главный конюший Людовика XVI; один из самых преданных придворных Марии Антуанетты.

… попала в такую скверную историю с г-ном де Роганом, историю с ожерельем… — Речь идет о похищении чрезвычайно дорогого ожерелья, купленного тайно для королевы кардиналом Роганом, который был уверен, что действует по поручению Марии Антуанетты, ничего об этом в действительности не знавшей. Это дело (оно описано Дюма в романе «Ожерелье королевы») вызвало шумный скандал и привело к значительной потери престижа не только королевы, но и монархии вообще. Некоторые современники называли его прологом Революции.

Роган — см. примеч. к гл. I о Жоржеле.

Ламарк, Огюст Мари Раймон, принц Аренборг, граф де (1753–1833) — бельгийский аристократ, владел обширными землями в Северной Франции и Бельгии; близкий друг Мирабо; депутат Генеральных штатов; в конце работы Учредительного собрания эмигрировал и перешел на австрийскую службу; во Францию вернулся в 1815 г.

Дён-сюр-Мёз — селение в департаменте Мёз, в 10 км к югу от Стене.

Дама́, Шарль Сезар, граф де (1758–1829) — приближенный графа Прованского, полковник; принимал участие в организации бегства Людовика XVI в Варенн и был амнистирован Национальным собранием; осенью 1791 г. эмигрировал; во времена Реставрации стал генералом и герцогом.

XXVIII.

Гувьон, Жан Батист (ум. в 1792 г.) — французский офицер, участник Войны за независимость североамериканских колоний Англии; с 1789 г. — генерал национальной гвардии Парижа; участник войны с антифранцузской коалицией; погиб в бою.

Бонди — восточный пригород Парижа.

Лонгви — находится в 40 км к востоку от Стене.

… Париж стоит мессы, по словам Генриха IV… — По свидетельству одного анонимного французского издания начала XVII в., эти слова, ставшие крылатым выражением, были сказаны Генрихом IV во время борьбы за престол Франции против католической партии в 1593 г. Принятие основной церковной службы — мессы — означало отход Генриха от протестантизма и переход в католичество, то есть исповедование религии большинства населения страны. После этого акта сопротивление различных провинций королю стало уменьшаться, а в феврале 1594 г. ему открыл свои ворота Париж — столица королевства.

… в триумфальную колесницу с прахом Вольтера. — Католическое духовенство отказало Вольтеру в похоронах в Париже; после смерти его тело было вывезено тайком из столицы и после долгих уговоров местного священника захоронено в одной деревушке в Шампани. Во время Революции прах писателя был торжественно перенесен в Париж. Но в эпоху Реставрации гробница была опустошена и останки Вольтера развеяны.

Внешние бульвары — кольцо бульваров по линии городских застав Парижа.

Конде — см. примеч. к гл. II.

Мустье — см. примеч. к гл. I.

Королевский мост — каменный мост через Сену; построен в конце XVII в. на средства Людовика XIV; ведет прямо от дворца Тюильри на левый берег реки; в период строительства назывался именем конструктора Барбье; известен также под названием Руж («Красный») из-за его окраски; в 1792 г. переименован в мост Тюильри; с 1804 г. — Национальный мост; с 1815 г. — Королевский мост.

Улица Артуа — находится к западу от дворца Тюильри в предместье Сент-Оноре; название получила от расположенных здесь владений младшего брата Людовика XVI графа д’Артуа; неоднократно в конце XVIII — конце XIX в. меняла свое имя.

… знаменитый Леонор, оставивший нам «Мемуары». — См. примеч. к гл. I.

Птит-Виллет — по-видимому, поселок, примыкающий к селению Ла-Виллет, в XVIII в. северной окраины Парижа.

Булонский лес — зеленый массив у западных окраин Парижа; ныне общественный парк в черте города.

Франсуа Гю (1757–1819) — слуга дофина.

Паромная улица — расположена на левом берегу Сены, выходит к реке напротив места, где помещался дворец Тюильри; название получила от переправы, по которой перевозились материалы для строительства этого дворца.

Улица Эшель — вела от дворца Тюильри (ныне от улицы Риволи), пересекая улицу Сент-Оноре в северном направлении.

Мушкетон — ручное огнестрельное оружие облегченного веса.

… расшитое золотом одеяние (в него король был облачен в Шербуре). — Шербур — город и военно-морская база во Франции на побережье пролива Ла-Манш. В июле 1784 г. король присутствовал на церемонии начала строительства мола в шербурском военном порту.

Двор Принцев — ближайший к Сене двор у заднего фасада Тюильри.

XXIX.

Застава Клиши — находилась на северной окраине Парижа на месте современной площади Клиши у подножия холма Монмартр.

Кле — по-видимому, селение Кле-Сюйи к востоку от Парижа.

… нюхал табак, по мнению Сганареля и Аристотеля, ни с чем не сравнимый… — Дюма имеет в виду слова слуги Сганареля, которыми и открывается пьеса Мольера «Дон Жуан, или Каменный гость» (I, 1): «Что бы ни говорил Аристотель, да и вся философия вместе с ним заодно, ничто в мире не сравнится с табаком» (перевод А. Федорова).

… пишет в своих «Записках» дочь короля… — Принцессе Марии Терезе Шарлотте приписывают изданные в 1817 г. «Частные записки, содержащие вместе с сочинением г-на Гю и дневником Клери полную историю заключения королевской фамилии в Тампле» («Mémoires particulières formant, avec l’ouvrage de M. Hue et le Journal de Cléry, l’histoire complete de la captivité de la famille royale au Temple»).

Клери — см. примеч. к гл. XXXVIII.

Домон — небольшой город к северу от Парижа.

… погибнет во время мятежа в Стокгольме… — Эти беспорядки возникли в начале лета 1810 г. вследствие борьбы за престол. В 1809 г. в Швеции произошел государственный переворот, в результате которого был низложен король Густав IV Август. Наследником престола вместо его сына принца Густава был объявлен датский принц Кристиан Август Аугустенберг. Во внезапной смерти его в мае 1810 г. обвиняли сторонников принца Густава, а среди них видное место занимал Ферзен. Когда тело Аугустенберга было привезено в Стокгольм, там возник мятеж, во время которого Ферзен при полном попустительстве местных властей был растерзан толпой.

Монмирай — городок в 65 км к западу от Шалона.

Пас — ремень, на котором кузов старинной кареты подвешивался вместо рессор на специальных стойках, вертикально укрепленных на раме экипажа.

Тийуа (Тийуа-э-Беле) — селение между Шалоном и Сен-Мену.

Моффикур — вероятно, имеется в виду Маффрекур, селение к северо-западу от Сен-Мену.

Нёвиль — см. примеч. к гл. IX.

Ла-Шалад — селение к северо-востоку от Сен-Мену.

XXX.

Нёвийи-д’Аргонн — селение к северу от Клермона, на полпути от него к Варенну.

XXXII.

Мраморный двор — дворик Малого версальского дворца, построенного в начале XVII в. Людовиком XIII.

XXXIII.

Интендантство — здесь: канцелярия интенданта, в королевской Франции в XVII–XVIII вв. крупного чиновника, который ведал управлением какой-либо провинции.

Эперне — город в 35 км к востоку от Шалона.

Дорман — город в 25 км к востоку от Эперне.

Ла-Ферте-су-Жуар — город в 40 км к юго-востоку от Дормана.

Лакретель — см. примеч. к гл. I.

Невё-Лемэр, Никола Эли Гюстав — историк, адвокат; его работа «Арест Людовика XVI» («Arrestation de Louis XVI») вышла в свет в 1841 г.

Брут, Марк Юний (85–42 до н. э.) — древнеримский полководец и государственный деятель, один из главарей заговора против диктатора Юлия Цезаря и участник его убийства в 44 г. до н. э.

Катон — см. примеч. к гл. IV.

Жоржель — см. примеч. к гл. I.

Диатриба — резкая речь с нападками личного характера.

Апология — защита чего-либо, заступничество, восхваление.

Санчо-Панса — герой романа испанского писателя Мигеля Сервантеса Сааведра (1547–1616) «Хитроумный идальго дон Кихот Ламанчский»; оруженосец рыцаря, простоватый, но хитрый крестьянин.

XXXIV.

Сегюр — см. примеч. к гл. VIII.

XXXV.

Мольвиль — см. примеч. к гл. I.

Лорике, Жан Никола (1767–1845) — французский историк, монах-иезуит; автор «Истории Франции», полной всякого рода искажений.

… словно святой Георгий, оседлав коня… — Святой Георгий Победоносец (IV в.), христианский великомученик, был римским военачальником; обычно изображается верхом на коне, поражающим дракона.

«История города Сент-Мену» — имеется в виду книга Клода Бюирета «История города Сент-Мену и его окрестностей» («Histoire de Saint-Menehould et ses environs»), вышедшая в свет в 1837 г.

Месье (фр. monsieur — «господин») — титул братьев короля в дореволюционной Франции.

Реставрация — здесь: период царствования восстановленной на престоле после падения Наполеона династии Бурбонов; 1814–1815 гг. — первая Реставрация и 1815–1830 гг. — вторая Реставрация.

Ан — деревня в 15 км к северо-западу от Сен-Мену.

Сом-Йевр — селение в 20 км к юго-востоку от Сен-Мену.

Бро-Сент-Койер — селение вблизи Сен-Мену, к северо-западу от него.

Тонненс — город на юго-западе Франции, в департаменте Ло-и-Гаронна.

XXXVI.

… по случаю первого приезда Марии Антуанетты во Францию. — То есть в 1770 г., когда она прибыла туда в качестве невесты дофина, будущего короля Людовика XVI.

… на равнинах вокруг него закатилась звезда Аттилы… — Аттила (ум. в 453 г.) — предводитель союза гуннских племен; в 40-х и 50-х гг. V в. совершил несколько опустошительных вторжений в Римскую империю. В 451 г. на равнине у города Шалон-сюр-Марн римская армия, состоявшая главным образом из галлов и других варварских племен, нанесла поражение гуннам, после чего Аттила отступил за Рейн. В истории это сражение обычно называется битвой на Каталаунских полях.

XXXVII.

Боссюэ, Жак Бенинь (1627–1704) — французский писатель и церковный деятель, ярый консерватор; автор сочинений на политические и исторические темы; с 1681 г. — епископ города Мо.

Кампан — см. примеч. к гл. I.

XXXVIII.

Дюма, Матьё Гийом (1753–1837) — французский военный инженер, участник Революции, сторонник конституционной монархии; после свержения короля эмигрировал и окончательно вернулся после установления режима личной власти Наполеона; участвовал в его войнах; либеральный депутат при Реставрации.

Бурже — северо-восточный пригород Парижа.

Предместье Сен-Мартен — находится в северной части Парижа.

… он вступил в город через Елисейские поля и площадь Людовика XV. — То есть конвой короля объехал восточные рабочие районы города и подошел к дворцу Тюильри с западной стороны.

Эгильон, Арман Дезире де Виньеро дю Плесси-Ришелье, герцог д’ (1761–1800) — французский политический деятель, депутат Учредительного собрания, где примкнул к буржуазии; сторонник отмены феодальных привилегий, но вместе с тем и сохранения монархии; с 1792 г. — эмигрант.

Ноай, Луи Мари д’Айен, виконт де (1756–1804) — депутат Генеральных штатов, затем член Национального собрания; в 1792 г. уехал во французские колонии в Вест-Индию и принимал участие в защите их от англичан.

… басня Лафонтена о Льве и Крысе. — Имеется в виду следующая басня Лафонтена (ее источник — аналогичная басня Эзопа, греческого баснописца VI в. до н. э). Лев поймал разбудившую его Крысу, которая просила отпустить ее, говоря, что в будущем она может ему пригодиться. Лев рассмеялся и отпустил Крысу; когда же Льва поймали охотники, Крыса перегрызла путы и освободила его.

Клери (настоящее имя — Жан Батист Кан-Ане; 1759–1809) — слуга дофина со времени его рождения; прислуживал Людовику XVI во время его заключения; осенью 1793 г. был сам арестован, освобожден после переворота 9 термидора и эмигрировал; в Лондоне на английском и французском языке был выпущен его дневник, относившийся ко времени заключения королевской семьи и пользовавшийся огромным успехом; изданные от его имени «Мемуары» (выпущенные в Лондоне в 1801 г.) являются подложными.

Прюдом — см. примеч. к гл. XVII.

XXXIX.

Улица Валуа — проходит вдоль восточного крыла флигелей, окружающих сад Пале-Рояля.

… обида была связана с морским сражением под Уэссаном… — Уэссан (Уэсан) — остров у атлантического побережья Франции, где в 1778 г. произошло сражение между английским и французским флотами, не приведшее к решительному результату. Отрицание Марией Антуанеттой военных способностей герцога Орлеанского после этого сражения помешало назначению его великим адмиралом Франции.

XL.

Тронше, Франсуа Дени (1726–1806) — участник Французской революции, по профессии адвокат; депутат Генеральных штатов от третьего сословия Парижа, затем член Национального собрания; выступал в защиту короля; в начале XIX в. — один из сотрудников Наполеона.

Дандре — имеется в виду барон Антуан Балтазар Жозеф д’Андре (1759–1829), юрист, депутат Генеральных штатов от дворянства, роялист; один из деятельных роялистских агентов во Франции; в 1814–1815 гг. министр полиции, затем интендант королевского двора; персонаж романа «Граф де Монте-Кристо».

Дюпон — по-видимому, Дюпон де Немур, Пьер Самюэль (1739–1817), участник Французской революции, роялист; депутат Генеральных штатов от третьего сословия, затем член Национального собрания; принимал участие в защите Тюильри во время свержения монархии; в 1797 г. за участие в заговоре роялистов был присужден к ссылке, но, помилованный, он эмигрировал; в начале XIX в. вернулся и служил Наполеону.

Пентьевр, Луи Жан Мари Бурбон, герцог де (1725–1793) — принц французского королевского дома, во время Революции принял имя «гражданин Бурбон»; много занимался благотворительностью и поэтому пользовался в Париже большой популярностью; свекор принцессы Ламбаль.

Пий VI (1717–1799) — папа римский с 1775 г., в миру граф Джианджело Браски; противник Французской революции.

… приехала в Рим к теткам короля… — Здесь имеются в виду дочери Людовика XV: Мария Аделаида Французская (см. примеч. к гл. VI) и Виктория Луиза Мария Тереза Французская (1733–1799).

… вызвав в палате знаменитую бурю по поводу права на эмиграцию… — Отъезд теток короля 19 февраля 1791 г. вызвал большое беспокойство в Париже: народ опасался бегства короля. Прошел слух о предназначенном для этого подземном ходе из Тюильри в Венсен, и была сделана попытка разрушить замок, пресеченная национальной гвардией 28 февраля. В связи с этими событиями Учредительное собрание 21–28 февраля обсуждало вопрос о праве на эмиграцию. В последний день дебатов был издан декрет, запрещающий королю отъезжать от места заседания Собрания во время его сессии более чем на 20 льё; королеве и ее детям предписывалось постоянно находиться при монархе. Выезд короля из страны и отказ вернуться приравнивались к отречению от престола.

… просил короля Сардинии, главу семьи… — См. примеч. к гл. XIII.

Карл Эммануил I (1701–1773) — король Сардинии и герцог Савойский с 1730 г.; союзник Франции, сторонник Просвещения.

Сент-Джемсский кабинет — иносказательное обозначение правительства Англии: Сент-Джемс — старинный дворец в Лондоне, в XVII–XVIII вв. резиденция английских королей.

Герцогиня Бургундская (1685–1712) — принцесса Мария Аделаида Савойская, жена старшего внука Людовика XIV герцога Луи Бургундского (1682–1712).

… вырвала у короля и королевы Англии обещание… — Королем Англии в то время (с 1760 г.) был Георг III (1738–1820); он стремился к установлению своей личной власти в стране в противовес парламенту; был активным организатором антифранцузских коалиций; периодически страдал умопомешательством и в 1811 г. был окончательно отстранен от дел управления.

Георг III был женат с 1761 г. на принцессе Шарлотте Софи Мекленбург-Стрелицкой (1744–1818).

… у того знаменитого г-на Дессена, кого обессмертил Стерн. — Дессен — содержатель гостиницы во французском городе Кале, реальное лицо и персонаж книги английского писателя Лоренса Стерна (1713–1768) «Сентиментальное путешествие, по Франции и Италии», вышедшей в свет в 1768 г. Один из номеров своей, гостиницы, в которой останавливался писатель, Дессен назвал «комнатой Стерна». Упоминание его имени писателем принесли большую популярность гостинице среди поклонников Стерна, а ее хозяин стал одним из богатейших жителей Кале.

Павильон Флоры — один из корпусов дворца Тюильри, стоявший на некотором отдалении от главной его части на берегу Сены; был построен при расширении дворца в царствование Генриха IV, соединен галереей, идущей вдоль реки, с Лувром; сохранился после пожара Тюильри 1871 г.

… что в 1848 году дал г-ну де Ламартину повод для одной из самых прекрасных его речей. — Здесь речь идет о выступлении Ламартина (см. примеч. к гл. I) перед народом у парижской ратуши 25 февраля 1848 г. на следующий день после революции, свергнувшей Июльскую монархию, и провозглашения Второй французской республики. Парижские рабочие, только что свергшие после упорных боев короля, требовали принятия республиканским правительством в качестве государственного знамени красного флага, под которым они сражались на баррикадах и который был символом революции. В ответ Ламартин от имени временного правительства (он был его членом) произнес речь, в которой красноречиво описывал ужасы революции и прославлял принятое в 1789 г. трехцветное знамя, сохранявшееся и в годы царствования Луи Филиппа. Ламартин убедил собравшихся согласиться на сохранение старого флага, к нему лишь была прикреплена красная розетка, впрочем скоро убранная. Этот на первый взгляд совершенно формальный конфликт в действительности отражал противоположные взгляды различных классов на сущность и задачи вновь провозглашенного государственного строя Франции.

XLI.

Общество обоих полов — по-видимому, речь идет о «Братском обществе обоих полов», объединявшем представителей беднейших трудящихся Парижа и организованном учителем Клодом Дансаром, который читал там политические лекции. Общество заседало по воскресеньям в помещении Якобинского клуба и по своему направлению было близко к нему, однако несколько радикальнее.

Сулла, Луций Корнелий (138–78 до н. э.) — древнеримский государственный деятель и полководец, в 82–79 гг. до н. э. — диктатор; с исключительной жестокостью боролся за власть.

Кромвель, Оливер (1599–1658) — лидер Английской революции; происходил из обуржуазившегося дворянства; один из главных организаторов парламентской армии; содействовал установлению Английской республики (1649 г.); с 1650 г. — главнокомандующий; с 1653 г. — единоличный правитель (протектор) Англии.

Вашингтон, Джордж (1732–1799) — американский государственный и военный деятель; главнокомандующий во время Войны за независимость североамериканских колоний Англии (1775–1783); первый президент США (1789–1797).

Тальен, Жан Ламбер (1769–1820) — публицист; секретарь Коммуны и депутат Конвента, где примыкал к якобинцам; в 1793–1794 гг. широко использовал полномочия комиссара Конвента для личного обогащения; один из руководителей переворота 9 термидора.

Шарантонская застава — находилась у юго-восточной окраины Парижа.

… сделав остановку перед домом, где умер автор «Философского словаря». — То есть на набережной Конти на левом берегу Сены (против Лувра и западной оконечности острова Сите).

«Философский словарь» Вольтера — см. примеч. к гл. VIII.

Калас, Жан (1698–1762) — тулузский купец-протестант, жертва религиозного фанатизма; был ложно обвинен в убийстве сына (он якобы хотел помешать ему перейти в католичество) и приговорен к смертной казни; семья его подверглась преследованиям. В 1765 г. под давлением общественного мнения, сформированного Вольтером, Калас был реабилитирован, однако члены Тулузского парламента, осудившие его, и церковники, по чьей инициативе был начат процесс, никакого наказания не понесли.

Виллет, маркиза де (ум. в 1822 г.) — жена французского писателя Шарля де Виллета (1736–1793); воспитанница Вольтера; была известна преданностью своему покровителю.

«Miserere met Deus» («Помилуй меня, Боже») — католическая молитва на текст 57 псалма (в русском тексте Библии: «Не погуби»).

Сакральный — священный, относящийся к религиозному культу, обрядовый.

«Взятие Бастилии» — сакральная драма композитора и музыкального критика Марка Антуана Дезожье (1752–1793); впервые была исполнена 13 июля 1790 г. в соборе Богоматери, где по решению Национального собрания должна была повторяться каждый год; на следующий день была представлена во время праздника Федерации на Марсовом поле.

Епископ Парижский — имеется в виду Жан Батист Жозеф Гобель (1727–1794) — французский политический и церковный деятель; депутат Генеральных штатов и Учредительного собрания; сторонник республики, выступал за религиозную свободу, поддержал гражданское устройство духовенства и присягнул конституции 1791 г.; с марта 1791 г. епископ Парижский; выполнял различные поручения правительства; будучи обвинен в злоупотреблениях, в ноябре 1793 г. сложил с себя сан; был казнен.

Гражданская гвардия — одно из наименований национальной гвардии.

Улица Риволи — одна из новых улиц Парижа, включившая в себя несколько старых небольших улочек; начинается от площади Согласия и идет мимо дворцов Тюильри, Лувр и Пале-Рояль в восточном направлении; свое название получила в 1804 г. в честь победы, одержанной 14 января 1797 г. Бонапартом у селения Риволи в Северной Италии над австрийскими войсками.

… Это гражданка Ролан де ла Платьер… — Ролан де ла Платьер, Жан Мари (1734–1793) — депутат Конвента, один из лидеров жирондистов; министр внутренних дел в 1792–1793 гг.

XLII.

Бриссо, Жак Пьер (1754–1793) — журналист и публицист; депутат Законодательного собрания и Конвента; лидер и теоретик жирондистов, которых по его имени иногда называли бриссотинцами; был казнен.

Бонвиль, Никола де (1760–1828) — литератор, переводчик и публицист; один из руководителей Клуба кордельеров, сторонник Республики.

«Железные уста» — французская газета, выходила в Париже три раза в неделю в 1790–1791 гг.; была близка к Клубу кордельеров, но в основном пропагандировала коммунистическо-утопические идеи.

… он находился на Вандомской площади: охранял Национальное собрание. — Национальное собрание заседало в бывшем королевском манеже, примыкавшем к северной кромке сада Тюильри. Ныне этого здания не существует, и по месту, где оно стояло, проходит улица Риволи.

XLIII.

Монморанси — по-видимому, герцог Матьё Жан Фелисите де Монморанси-Лаваль (1766–1826), французский государственный деятель и дипломат, роялист: депутат Генеральных штатов, где присоединился к третьему сословию и внес предложение об уничтожении дворянства; после падения монархии эмигрант, вернулся в 1795 г.; при второй Реставрации — министр иностранных дел.

… в ночь на 4 августа… — См. примеч. к гл. XIII.

Сен-Симон, Луи де Рувруа, герцог де (1675–1755) — французский политический деятель; сторонник регента герцога Филиппа Орлеанского (см. примеч. к гл. VIII), член совета регенства; оставил интересные мемуары, являющиеся ценным источником по истории Франции конца XVII — начала XVIII в.

Гро-Кайу — район между Марсовым полем, Сеной и площадью перед Домом инвалидов; в конце XVIII в., по-видимому, не был полностью застроен; получил свое название от большого камня (фр. gros — «большой», caillou — «булыжник», «галька»), который служил зна́ком для бывшего здесь некогда веселого дома.

…к тем намерениям, какими вымощена дорога в ад… — Известное крылатое выражение, имеющее много вариантов; приписывается английскому критику и писателю Самюэлю Джонсону (1709–1784).

Предместье Руль — находится у северо-западных окраин старого Парижа на противоположном от Ботанического сада конце города.

Реньо де Сен-Жан д’Анжели, Мишель Луи Этьенн, граф (1762–1819) — французский публицист и государственный деятель; во время Революции сотрудничал в различных изданиях; видный чиновник Империи; во времена Реставрации был изгнан.

Сантер, Антуан Жозеф (1752–1809) — деятель Французской революции, владелец пивоварни в Сент-Антуанском предместье в Париже; был близок к жирондистам; в 1792–1793 гг. командующий парижской национальной гвардией; в 1793 г. в чине генерала участвовал в войне в Вандее; после переворота 9 термидора отошел от политической деятельности.

XLIV.

Верьер — Клод Реми Бюирет де Верьер (ок. 1751 — ок. 1827), землевладелец из Северо-Восточной Франции; в начале Революции — юрист в Париже; сторонник Марата, активный член революционных клубов, участник событий 5–6 октября 1791 г. в Версале.

Фурнье, Клод, по прозвищу Американец (1745–1823/1825) — командир роты национальной гвардии; один из руководителей Клуба кордельеров и восстания 10 августа 1792 г.

Сан-Доминго — прежнее название острова Гаити.

Робер, Пьер Франсуа Жозеф (1762–1826) — французский публицист, участник Революции; по профессии адвокат; по политическим взглядам — республиканец; редактор петиции об упразднении монархии, готовившийся на Марсовом поле; член Конвента, после роспуска которого обратился к коммерции; голосовал за казнь короля; муж Луизы Керальо.

Керальо (Кералио), Луиза Фелисите (1758–1821) — французская писательница и поэтесса.

Шометт, Пьер Гаспар (1763–1794) — один из лидеров левых якобинцев; с августа — секретарь, а с декабря 1792 г. — прокурор Парижской Коммуны; провел решения, имевшие целью улучшить положение парижской бедноты; был казнен по обвинению в попытке заменить Конвент в качестве законодательной власти Коммуной; во время Революции принял имя древнегреческого философа Анаксагора, жившего в 500–428 до н. э.

Улица Мазарини — находится на левом берегу Сены на месте крепостной стены XII в.; название получила в конце XVII в. в честь первого министра кардинала Мазарини (1602–1661); проходит сзади его дворца, расположенного на берегу реки.

Брюн, Типом Мари Анн (1763–1815) — французский военачальник, маршал Франции (с 1804 г.); участник войн Французской революции и Наполеона; в 1791–1793 гг. был близок к Дантону; погиб во время роялистского террора на Юге Франции после свержения Наполеона.

Моморо, Антуан Франсуа (1756–1794) — деятель Французской революции, левый якобинец, активный член Клуба кордельеров; принимал участие в борьбе с контрреволюционерами в провинции; был казнен.

Улица Мирабо — такое название носила в 1791–1793 гг. часть современной улицы Шоссе д’Антен поблизости от северной части Больших бульваров.

Фабр д’Эглантин, Филипп Франсуа (1750–1794) — драматург и поэт; член Конвента; якобинец, затем сторонник Дантона; составитель нового революционного календаря; был казнен.

Майяр — см. примеч. к гл. XVI.

Андриё — см. примеч. к гл. XVII.

Жире-Дюпре, Жозеф Мари (1769–1793) — журналист из Лиона; был близок к жирондистам; казнен вместе с ними.

Изабе, Жан Батист (1767–1855) — французский художник, портретист и миниатюрист; во время Революции приобрел известность как автор портретов членов Национального собрания; при Наполеоне стал его придворным живописцем; при Луи Филиппе — хранитель королевских музеев.

Руссо, Тома (ум. в 1800 г.) — архивариус Якобинского клуба, поэт, автор комедии и патриотических песен.

Сержан, Антуан Франсуа (1751–1847) — французский художник-гравер, автор серии портретов выдающихся людей Франции; во время Революции муниципальный чиновник Парижа; депутат Конвента, был близок к Марату; голосовал за казнь короля; после рабочих выступлений 1795 г. бежал в Швейцарию; вернулся в 1797 г., но в начале XIX в. был выслан якобы за участие в заговоре против Наполеона.

Лагард, Жозеф Жан (1755–1839) — в начале Революции адвокат; затем крупный чиновник при Директории и Наполеоне.

Моро, Жан Виктор (1763–1813) — один из талантливейших генералов Французской революции, по образованию юрист; начал службу солдатом в королевской армии; участник войн с первой и второй антифранцузскими коалициями европейских держав; после установления власти Бонапарта находился в оппозиции к нему; в 1804 г. за участие в роялистских интригах был выслан из Франции и жил в США; в 1813 г. стал военным советником русского императора Александра I в войне против Наполеона; был смертельно ранен в бою; похоронен в Петербурге.

Анрио, Франсуа (1761–1794) — деятель Французской революции; мелкий служащий; командующий национальной гвардией Парижа с 31 мая 1793 г.; якобинец, сторонник Робеспьера; казнен вместе с ним после переворота 9 термидора.

Давид — см. примеч. к гл. XVII.

Фонтене-су-Буа — восточный пригород Парижа, где находилось имение тестя Дантона.

Керальо, Луи Феликс Гинеман, шевалье де (1731–1783) — французский офицер и литератор, одно время — инспектор военных училищ Франции.

… проверяя школу в Бриене… — В городе Бриен-де-Шато в Восточной Франции находилось военное училище, где с 1778 по 1784 г. учился Бонапарт.

… писал для «Меркурия»… — Имеется в виду периодическое издание «Французский Меркурий» («Le Mercure de France»), выходившее с 1672 г. до начала XIX в.; представляло собой сборник придворных новостей, небольших поэтических произведений и рассказов; названо в честь Меркурия (древнегреческого Гермеса), божества античной мифологии, первоначально олицетворявшего могучие силы природы, затем бога-покровителя путешественников, торговцев, атлетов и воров, вестника верховного бога Зевса-Юпитера.

«Журнал ученье» («Journal des savants») — периодические литературные сборники, выходившие в Париже с 1665 г. с помощью правительства; первое издание подобного рода в Европе; публиковало научные и критические статьи.

«Аделаида» — имеется в виду роман Л. Керальо «Аделаида, или Мемуары маркизы де ***, написанные ею самой» («Adélaïde, ou Mérnoires de la marquise de ***, écrit pour elle-même»), выпущенный в Невшателе в 1782 г. под фамилией мужа — Робер.

«История Елизаветы, королевы Англии» («Histoire d’Elisabeth, reine d’Angleterre») — пятитомный исторический труд Л. Керальо, вышедший в свет в 1786–1788 гг. и написанный на основе английских документов.

Елизавета I Тюдор (1533–1603) — королева Англии с 1558 г.

«Республиканизм, примененный к Франции» («Républicanisme adapté à la France») — памфлет Робера, вышедший в свет в конце 1790 г. и вызвавший большое беспокойство в стане сторонников конституционной монархии; отражал настроение членов народных клубов Парижа.

Исси, Вожирар, Севр, Сен-Клу, Булонь — селения вблизи Парижа в XVIII в.; в настоящее время практически вошли в черту города.

XLV.

Лакричная настойка — по-видимому, настойка из корня лакричника (другое название — солодка), многолетнего травянистого растения из семейства бобовых.

Кондорсе, Жан Антуан Никола де Карита, маркиз де (1743–1794) — французский ученый-просветитель, математик, экономист, социолог и философ; как политический деятель во время Французской революции примыкал к жирондистам; покончил с собой в тюрьме.

Маре — аристократический квартал в восточной части старого Парижа, находится недалеко от предместья Сент-Антуан.

… Неужели введен закон военного времени, раз на ветру развевается красное знамя? — В средние века красное знамя (точнее: флаг) был знаком начала боевых действий; как революционный символ во Франции появилось в 1832 г.

XLVI.

Люксембургская улица — здесь речь идет о той из улиц с таким названием, что была проложена в 1719 г. в западной части старого Парижа в связи со строительством дворца герцогов Люксембургских; шла от улицы Сент-Оноре в северном направлении; в настоящее время, включив в себя небольшую улицу Рёв, проложенную в начале XIX в., доходит до улицы Риволи и сада Тюильри и называется улицей Камбон.

… вдоль ограды особняка канцлера… — Особняк канцлера (главы судебного ведомства в королевской Франции) и его управления, представлявшийся ему по службе, помещается на правой стороне улицы Камбона у ее северной оконечности.

XLVII.

Улица Мясника Обри — находится в центре старого Парижа неподалеку от места, где располагался Рынок; известна с начала XIII в. (под этим названием с 1273 г.).

Улица Бушера́ — располагалась в квартале Тампль, в северо-восточной части старого Парижа; в настоящее время разделена на улицу Беранже и улицу Тюренн.

Улица Генего — небольшая улица на левом берегу Сены, выходит к реке около Нового моста; свое название получила от построенного на ней в 1648 г. особняка министра и государственного секретаря Анри де Генего (1609–1676).

Ролан де ла Платьер, Жан Мари (1734–1793) — депутат Конвента, один из лидеров жирондистов; министр внутренних дел в 1792–1793 гг.

Бюзо, Франсуа Никола Леонар (1760–1794) — деятель Французской революции, по профессии адвокат; депутат Генеральных штатов от третьего сословия; член крайне левой группировки в Национальном собрании, затем перешел на умеренные позиции; в Конвенте голосовал против смертного приговора королю и был близок к жирондистам; был казнен.

Улица Сент-Анн (Святой Анны) — находится в центре старого Парижа, вблизи дворца Пале-Рояль; в XVIII в. такое название носила только северная часть современной улицы, проложенная в 1633 г. и названная в честь королевы Анны Австрийской.

Улица Нёв-де-Пти-Шан — проходит позади сада дворца Пале-Рояль; открыта в 1634 г. в связи с его строительством.

Улица Нёв-Сент-Огюстен — находится по соседству с улицей Нёв-де-Пти-Шан; проложена в 1633 г.; получила название от расположенного здесь монастыря монахов-августинцев; современное название — улица Сент-Огюстен.

«Мои досуги, или Новый Органт» — по-видимому, это «Мои досуги, или Новый Органт 1792 года, скабрезная поэма в 20 песнях, сочиненная депутатом Национального конвента» («Mes passe-temps, ou le Nouvel Oigant de 1792, poème lubrique en 20 chants, par un député à la Convention nationale»). Издание этого сочинения, как показывают заголовок и дата выпуска, появилось в 1792 г. и было помечено Парижем и Лондоном.

Очевидно, это продолжение фривольно-сатирической поэмы «Органт» («L’Organt»), написанной Сен-Жюстом в годы учения и опубликованной в мае 1789 г.

Шапокляк — складная шляпа-цилиндр.

Примечания.

1.

В моей книге, озаглавленной «Дорога в Варенн», я ошибочно указал, что приехал в город 21 июля; мой путевой альбом, обнаруженный потом, подсказал мне точную дату, и случаю было угодно, что мой приезд в Шалон совпал с годовщиной бегства короля. (Примеч. автора.).

2.

Ювенал, «Сатиры», I, 2. Перевод Д. Недовича и Ф. Петровского.

3.

Хлеб наш насущный даждь нам днесь (лат.).

4.

Перевод Г. Адлера.

5.

«Я тоже художник» (ит.).

6.

«Я тоже поэт» (ит.).

7.

Перевод Г. Адлера.

8.

Помни! (англ.).

9.

Кого Юпитер хочет погубить, того лишает разума! (лат.).

10.

Перевод Г. Адлера.

11.

«Колотушками» назывались лошади, которых впрягали в оглобли почтовой кареты. (Примеч. автора.).

12.

«Многих обжорство губит скорее, чем меч» (лат.).

13.

Как видим, г-н Бюирет писал свою историю в первый период Реставрации. (Примеч. автора).

14.

Позднее будет сказано, каким образом в моих руках оказалась копия этого письма. (Примеч. автора.).

15.

Прозвище, данное королевой Питту. (Примеч. автора.).

16.

Ваша милая маленькая англичанка (лат.).

17.

«Помилуй» (лат.).

Оглавление.

Волонтер девяносто второго года. I. КАКИМ ОБРАЗОМ КО МНЕ ПОПАЛИ ЭТИ МЕМУАРЫ. * * * * * * «Волонтёр девяносто второго года». II. МОЕ РОЖДЕНИЕ. МОЕ ВОСПИТАНИЕ. III. «ЭМИЛЬ». IV. БЛАГОДЕТЕЛИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА. V. НЕЗНАКОМЕЦ. VI. СЧАСТЛИВЦЫ ПРОШЛОГО И ПРЕТЕНДЕНТ НА БУДУЩЕЕ. VII. БЕРТРАН — ГОСПОДИН МАТЬЁ — АББАТ ФОРТЕН. VIII. БАСТИЛИЯ ПАЛА! ДА ЗДРАВСТВУЕТ НАЦИЯ! * * * IX. ПОСЛЕДНЯЯ ОХОТА ГЕРЦОГА ЭНГИЕНСКОГО. X. РАЗБОЙНИКИ. XI. МОЛОДЫЕ АРИСТОКРАТЫ. XII. СОФИ. XIII. БРАТСТВО. * * * XIV. ПОД СЕНЬЮ ВЫСОКИХ ДЕРЕВЬЕВ. XV. ФЕДЕРАЦИЯ. XVI. СЕМЕЙСТВО ДЮПЛЕ. XVII. ЯКОБИНСКИЙ КЛУБ. XVIII. ЧЕРЕЗ ПАРИЖ. XIX. КЛУБ КОРДЕЛЬЕРОВ. XX. ПОЛЕ ФЕДЕРАЦИИ. * * * XXI. ВОЗВРАЩЕНИЕ. XXII. Я ПОСТУПАЮ В УЧЕНИЧЕСТВО. XXIII. В ДОМЕ МЕТРА ЖЕРБО. XXIV. ГУСАРЫ И ДРАГУНЫ. XXV. ВЕЧЕР 21 ИЮНЯ 1791 ГОДА. XXVI. НОЧЬ НА 21 ИЮНЯ 1791 ГОДА. XXVII. ЧТО ПРОИСХОДИЛО В ПАРИЖЕ ПЕРЕД ОТЪЕЗДОМ. XXVIII. ОТЪЕЗД. XXIX. В ПУТИ. XXX. НА ДОРОГЕ. XXXI. КОМНАТА БАКАЛЕЙЩИКА COCA. XXXII. КОРОЛЯ ПРЕПРОВОЖДАЮТ В ПАРИЖ. XXXIII. ГОСПОДИН ДЕ БУЙЕ. XXXIV. ГОСПОДИН ДЕ ДАМПЬЕР, ГРАФ ДЕ АН. XXXV. ИСПРАВЛЕНИЯ. XXXVI. ÆTERNUM STET UT AMOR. XXXVII. БАРНАВ И ПЕТИОН. XXXVIII. ПАРИЖ. XXXIX. ПОДМАСТЕРЬЕ У ДЮПЛЕ. XL. НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ПРИНЦЕССЕ ДЕ ЛАМБАЛЬ. XLI. ПРИЛИВ. XLII. ПЕТИЦИЯ ОБ ОТРЕШЕНИИ. * * * XLIII. ЦИРЮЛЬНИК И ИНВАЛИД. * * * XLIV. КРАСНОЕ ЗНАМЯ. XLV. БОЙНЯ НА МАРСОВОМ ПОЛЕ. XLVI. РОБЕСПЬЕР В ДОМЕ ДЮПЛЕ. XLVII. ВСЕЛЕНИЕ. КОММЕНТАРИИ. I. II. III. IV. V. VI. VII. VIII. IX. X. XI. XII. XIII. XIV. XV. XVI. XVII. XVIII. XIX. XX. XXI. XXII. XXIII. XXIV. XXV. XXVI. XXVII. XXVIII. XXIX. XXX. XXXII. XXXIII. XXXIV. XXXV. XXXVI. XXXVII. XXXVIII. XXXIX. XL. XLI. XLII. XLIII. XLIV. XLV. XLVI. XLVII. Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17.