Воспоминания о монастыре.

Посвящается Изабел, ибо она ничего не губит и не повторяет, но все создает и обновляет.

Шел один человек на виселицу; другой повстречал его и спрашивает: «Что случилось, сеньор, почему идете вы таким путем?» А приговоренный в ответ: «Я не иду, эти люди ведут меня».

Падре Мануэл Вельо[1].

Je sais que je tombe dans l'inexplicable, quand j'affirme que la réalité — cette notion si flottante, — la connaissance (a plus exacte possible des êtres est noire point de contact, et notre voie d'accès aux choses qui dépassent la réalité.[2].

Marguerite Yourcenar[3].

Дон Жуан, пятый носитель этого имени[4] в списке португальских королей, отправится нынче ночью в опочивальню жены своей, доны Марии-Аны-Жозефы, каковая более двух лет назад прибыла из Австрии, дабы подарить инфантов португальской короне, и все еще не забеременела. Уже идут разговоры и во дворце, и за его пределами, что, может статься, чрево королевы неплодоносно, недоброе предположение, не предназначенное для ушей и языков доносчиков, им делятся только с близкими людьми. О том, что виноват король, и думать нечего, во-первых, потому что бесплодие недуг, поражающий не мужей, но жен, по сей причине и отвергают их так часто, а во-вторых, есть тому и доказательство вещественное, буде таковое понадобится, ибо в королевстве немало незаконных отпрысков королевского семени, что правда, то правда. Вдобавок не король, а именно королева без устали молит небо ниспослать ей дитя, и причин тому также две. Первая причина та, что ни один король, а тем более португальский, не просит того, что дать властен только он, и никто другой, а вторая причина та, что поскольку женщина есть по природе своей сосуд приемлющий, то ей самой природой определено быть просительницей и молить Бога как во время девятидневных стояний, так и от случая к случаю. Но нет прока от упорства короля, каковой дважды в неделю не жалея сил исполняет свой монарший и супружеский долг, отступаясь лишь в случае религиозного запрета либо физического недомогания, нет прока от терпеливости и смирения королевы, каковая не только молится, но и принуждает себя к полной неподвижности после того, как супруг покинет тело ее и ложе, дабы должным манером соединились общие их соки, у королевы скудные по недостатку охоты и потому что пора не подоспела, и еще из-за христианнейшей нравственной ее сдержанности, а у монарха обильные, как и положено мужчине, которому еще двадцати двух не сравнялось, и однако ж ни молитвы, ни старания супруга покуда не помогли доне Марии-Ане понести. Но Господь велик.

И почти по мерке Господней велик римский собор Святого Петра, что возводится королем. Возводится это сооружение без котлована либо фундамента, прямо на столешнице, которая могла бы и не быть столь мощной, дабы выдержать сей груз, груз собора в миниатюре, покуда еще разъятого на составные части, вставляющиеся одна в другую по древней системе «встык» и почтительно подносимые королю четырьмя дежурными царедворцами. Ларец, из коего их достают, благоухает ладаном, и пунцовый бархат, в который они обернуты по отдельности, дабы лик какого-нибудь изваяния не поцарапался о ребро какого-нибудь пилястра, поблескивает при свете громаднейших восковых свечей. Работа близка к завершению. Все стены уже прочно вставлены в пазы, колонны подпирают карниз, по которому бегут латинские буквы, возвещающие имя и сан Павла V из рода Боргезе[5] и давно уже не останавливающие на себе внимания короля, хотя очам его приятно созерцать порядковое число, сопутствующее имени Папы, ибо оно такое же, как и у самого короля. Для монарха скромность была бы недостатком. Он втыкает в специальные отверстия на верхней части карниза фигурки святых и пророков, и придворный кланяется всякий раз, когда, развернув драгоценный бархат, подает ему на ладони статуэтку пророка, лежащего кверху задом, святого, лежащего вперед ногами, но никто не обращает внимания на невольную сию непочтительность, тем паче что король сразу же восстанавливает порядок и торжественность, подобающие при священнодействии, расставляя по местам изваянных стражей. Но видят они с высоты не площадь Святого Петра, а короля португальского и прислуживающих ему придворных. Видят пол балкона, служащего королю молельней, видят занавеси, которыми задернут вход в королевскую часовню, а назавтра, в час заутрени, если не вернутся они, закутанные в бархат, в ларец, увидят короля, набожно повторяющего слова святой литургии в окружении свиты, в состав которой уже не войдут дворяне, прислуживающие ему сейчас, ибо неделя кончается и новые заступят на дежурство. Под балконом этим есть еще один, он тоже выходит в каплицу либо молельню за занавесями, но там ничего не сооружают, там уединяется королева во время богослужения, однако даже святость места не помогает ей забеременеть. Осталось только поместить купол Микеланджело, сей претворенный в материю экстаз, в данном случае поддельный и хранящийся из-за чрезмерной своей громоздкости в особом ларце, и поскольку возведение собора на этом заканчивается, действие сие производится с особой помпезностью, и все споспешествуют королю, и с превеликим грохотом выступы входят в соответствующие пазы, и дело завершено. Если мощный стук, прогремевший на всю часовню, донесся, миновав залы и длинные переходы, до покоя или опочивальни, где ждет королева, пусть узнает она, что супруг ее направляется к ней.

Пусть подождет. Покамест король еще готовится к ночи. Камердинеры раздели его, облачили в костюм, подобающий для ложа и отвечающий духу времени, предметы одежды при этом передавались из рук в руки с той же почтительностию, с коей отроковицы вверяли бы друг дружке реликвии святых угодниц, и все это свершается в присутствии прочих слуг и пажей, этот выдвигает ящик, тот отдергивает занавеску, один поднимает свечу повыше, другой прикрывает огонек ладонью, двое стоят не шевелясь, еще двое следуют их примеру, но что делать множеству других, неизвестно, и неизвестно, зачем вообще они здесь находятся. Наконец общими усилиями король облачен, один дворянин расправляет последнюю складочку, другой расшитое жабо, и мига не пройдет, как дон Жуан V отправится в покои королевы. Кувшин ожидает, когда к нему пожалует источник.

Но вот входит дон Нуно да Кунья, епископ-инквизитор, а с ним старик францисканец. Между моментом их прихода и моментом, когда будет изложена цель визита, сложные поклоны и приветствия, оба замирают, пятятся, соблюдая ритуал, в подробности коего мы входить не будем, поскольку епископ торопится, а монах объят священным трепетом. Дон Жуан V и инквизитор отходят в сторону, и говорит инквизитор, Этот монах, брат Антонио ди Сан-Жозе,[6] поведал я ему о печали вашего величества из-за того, что нет детей у госпожи нашей королевы, и просил я его молить Господа о ниспослании наследников вашему величеству, и отвечал он мне, что будут у вашего величества дети, коли вы, государь, того пожелаете, и тогда спросил я его, что хочет сказать он такими темными словами, ибо всем ведомо, что желает ваше величество иметь детей, и отвечал он мне на то ясно и понятно, коли ваше величество даст обет возвести монастырь в селении Мафра, пошлет вам Бог наследников, и, сообщив это, умолк дон Нуно и кивком подозвал францисканца.

Спросил его король, Правда ли то, что узнал я сейчас от его преосвященства, стало быть, если дам я обет возвести монастырь в Мафре, будут у меня дети, и монах ответил, Правда это, государь, но в том лишь случае, если будет монастырь францисканским, и снова спросил король, Откуда вы знаете, и брат Антонио отвечал, Знаю, а откуда, и сам не ведаю, я лишь уста, коими глаголет истина, коли веруешь, больше и ответить нечего, постройте, ваше величество, монастырь, тогда будут дети, а не будете строить, все в воле Господа. Мановением руки отпустил его король, а затем осведомился у дона Нуно да Куньи, Добродетелен ли этот монах, а епископ ответил, Добродетельней никого у них в ордене не сыщешь. Тогда дон Жуан, пятый носитель сего имени, удостоверившись, что не зря возьмет на себя обязательство, возвысил голос, дабы ясно слышали все присутствовавшие и наутро стало бы известно обо всем в столице и в королевстве, Даю обет, и вот мое королевское слово, что построю своим радением францисканский монастырь в селении Мафра, если в течение года, считая с нынешнего дня, королева родит мне ребенка, и все сказали. Да услышит Господь слова вашего величества, и никто не мог взять в толк, кто же или что в сем случае подвергнется испытанию, то ли сам Господь Бог, то ли добродетель брата Антонио, то ли мужская сила короля, то ли покуда не проявившаяся способность королевы к деторождению.

Дона Мария-Ана беседует со своей главной камеристкой, португалкой маркизой ди Уньян. Они уже обсудили благочестивые дела за нынешний день, поговорили о посещении монастыря Непорочного зачатия, что в Кардайсе, принадлежащего ордену босоногих кармелиток, и о девятидневных стояниях в честь святого Франциска Ксаверия, которые начнутся завтра в церкви Святого Роха, разговор, достойный королевы и маркизы, душеспасительный и в то же время слезливый, когда произносят они имена святых, сокрушенный, когда заходит речь о мученичестве либо об особых покаяниях, кои налагают на себя монахи и монахини, пусть это всего лишь тяготы поста или тайные муки, причиняемые власяницею. Но король уже повелел доложить о себе, он идет к супруге, и дух его распален, взбудоражен мистическим сопряжением плотского долга и обета, что дал он Богу через посредничество и по предстательству брата Антонио ди Сан-Жозе. Вместе с королем вошли два камердинера, они освободили его от лишних одежд, маркиза таким же манером помогла королеве, как женщина женщине, ей пособила еще одна дама, графиня, да вторая главная камеристка, не менее именитая, прибывшая из Австрии, в опочивальне сущая ассамблея, их величества приветствуют друг друга, церемониям нет конца, но вот камердинеры удалились в одни двери, дамы в другие, камердинеры будут ожидать в передней, дабы проводить короля в его покои, принадлежавшие во времена короля-отца королеве-матери, и тут пускай себе приходят дамы, дабы получше укрыть дону Марию-Ану пуховиком, который она тоже привезла из Австрии и без которого не может спать ни зимою, ни летом. Из-за этого самого пуховика, удушливо-жаркого даже в холодную февральскую пору, дон Жуан V и не проводит всю ночь возле королевы, хотя вначале проводил, покуда новизна превозмогала ощущение неудобства, и неудобства немалого, ибо король был весь в поту, своем и королевином, а королева, укутавшись с головой, прела в смеси запахов и испарений. Дона Мария-Ана приехала не из жаркой страны, она не переносит здешнего климата. Она с головой накрывается широченным и пышнейшим пуховиком и замирает, свернувшись клубочком, точно крот, наткнувшийся на камень и раздумывающий, в какую сторону повести дальше подземную галерею.

Король и королева облачены в длинные сорочки, волочащиеся по полу, сорочка короля касается пола вышитой каймой, сорочка королевы стелется по полу на добрую пядь, дабы не было видно кончиков ног, большого пальца или прочих, из всех известных проявлений бесстыдства это самое рискованное. Дон Жуан V ведет дону Марию-Ану к кровати, держа ее за руку, словно кавалер даму во время танца, и, прежде чем по ступенькам взобраться на ложе, оба, каждый со своей стороны, преклоняют колени и читают молитвы, необходимая мера предосторожности, дабы не умереть без покаяния во время плотского совокупления, а также дабы эта новая попытка увенчалась успехом, и в этом смысле у дона Жуана V есть двойная причина надеяться, он уповает на Бога и на собственную силу, а потому с удвоенной верой молит Господа о наследнике. Что же касается доны Марии-Аны, надо полагать, она просит тех же милостей, если только нет у нее особых причин не желать таковых, но это уже тайна исповеди.

Вот они возлегли. На кровать, доставленную из Голландии, когда королева прибыла из Австрии, кровать заказал сам король, она обошлась ему в семьдесят пять тысяч крузадо,[7] ибо в Португалии нет столь изощренных искусников, а если б и нашлись, им бы, само собой, столько не заплатили. Неискушенному оку и не распознать, точно ли из дерева сие великолепное сооружение, обтянутое роскошным штофным шелком, затканным и расшитым золотыми цветами и замысловатыми узорами, а о балдахинной ткани и говорить нечего, хоть на облачение для самого Папы. Когда кровать поместили в опочивальне, клопы в ней еще не завелись, она ведь была новешенькая, но потом появились, оттого что ею стали пользоваться, от телесного тепла, пробрались из других дворцовых покоев либо из города, поди знай, откуда берутся эти твари, а поскольку кровать сработана из таких дорогих материалов и так изукрашена, нельзя было опалить ее с помощью горящей тряпки, дабы выжечь нечисть, и осталось одно только средство, да и то бесполезное, платить святому Алексию пятьдесят реалов в год, может, избавит королеву и всех нас от бича сего и от расчесов. В те ночи, когда приходит король, клопы начинают истязать королеву попозже, потому что, пока он здесь, тюфяки колышутся, а эти насекомые любят покой и спящих людей. А на ложе короля другие клопы дожидаются причитающейся им порции крови, которая, по их суждению, не лучше и не хуже, чем кровь других жителей, будь она голубая или естественного цвета.

Дона Мария-Ана протягивает королю потную и холодную ручку, которая, даже согревшись под пуховиком, тотчас же остывает в ледяном воздухе опочивальни, и король, который уже исполнил свой долг и вполне полагается на свою веру и на плодотворность трудов своих, целует ей ручку — как королеве и будущей матери, если только брат Антонио ди Сан-Жозе не заврался. Дона Мария-Ана дергает шнурок сонетки, с одной стороны входят камердинеры, с другой стороны дамы, в тяжелом воздухе застоялись разные запахи, один из них вошедшим легко опознать, без этого запаха невозможны такие чудеса, как то, которое ожидается сегодня, ибо другое чудо, чудо бестелесного оплодотворения, свершилось единожды и больше не повторимо, и свершилось затем лишь, чтобы все знали, Господь, коли захочет, может обойтись без мужчин, но без женщин никак нельзя.

Хотя духовник королевы постоянно твердит, что совесть ее может быть покойна, дона Мария-Ана терзается в таких случаях великими душевными муками. Когда король и камердинеры уже удалились и легли спать дамы, прислуживающие ей и охраняющие ее сон, королева всегда думает, что ей бы следовало встать, дабы прочесть последние молитвы, но, поскольку, по словам врачей, она должна хранить неподвижность, точно сидящая на яйцах наседка, она довольствуется тем, что без конца их бормочет, перебирая четки все медленнее и медленнее, покуда наконец не засыпает посереди Богородице, Дево, радуйся, Благодатная, ей-то легко было, благословен плод чрева твоего, и она думает о плоде собственного чрева, таком долгожданном, только бы был ребенок, Господи, только бы был ребенок. Она никогда не признавалась на исповеди в этой невольной гордыне, такой отвлеченной и такой невольной, королева могла бы со всем чистосердечием дать присягу, что она всегда взывала только к Богоматери и к Ее чреву. Все это извивы королевского подсознания, к ним относятся также и сны, которые всегда снятся доне Марии-Ане после того, как король посетит ее опочивальню, попробуй-ка объясни эти сны, ей снится, что идет она по Террейро-до-Пасо[8] в ту сторону, где бойни, приподняв спереди юбку и скользя по жидкой и липкой грязи, пахнущей каким-то мужским запахом, а в это время инфант дон Франсиско, ее деверь, обитавший прежде в ее нынешних покоях, пляшет вокруг, взгромоздившись на ходули, словно черный аист. Об этом сне она тоже никогда не рассказывала на исповеди, да и что духовник мог бы сказать в ответ, в книге, что учит, как нужно исповедовать, об этом ничего не говорится. Пусть спит себе спокойно дона Мария-Ана, невидимая под пуховой горой, а клопы тем временем выползают из щелей, из складок, а то бросаются вниз с высокой спинки, для скорости.

Дону Жуану V в эту ночь также приснится сон. Приснится ему, что из его плоти возросло древо Иессеево, ветвистое и все заселенное предками Христа,[9] и сам Христос тут же, наследник всех царств, а затем рассыпалось древо, и на месте его воздвигся во всей мощи, с высокими колоннами, и колокольнями, и куполами, и башнями, монастырь францисканский, как это видно по облачению брата Антонио ди Сан-Жозе, который распахивает настежь церковные врата. Темперамент такого склада не слишком распространен среди королей, но Португалии на королей всегда везло.

И на чудеса тоже везло. Еще не время говорить о том, которое лишь назревает, впрочем, не такое уж это и чудо, просто подарок свыше, милосердный и благосклонный взгляд, устремленный долу, на бесплодное чрево, подарок, состоящий в рождении инфанта в положенный срок, нет, пора повести речь об истинных и засвидетельствованных чудесах, каковые предвещают благо королевскому обету, ибо были явлены не где-нибудь, а в неопалимейшей купине францисканской.

Вот, к примеру, знаменитая история смерти брата Мигела да Анунсьясана,[10] каковой был избран отцом-провинциалом от третьего ордена Святого Франциска, и избрание какового, скажем попутно, но вполне к месту, сопровождалось ожесточенной войной, а начали оную клирики приходской церкви Святой Марии Магдалины и повели ее против самого отца Мигела и избрания его на пост отца-провинциала, все из какой-то непонятной зависти, но воевали они так яростно, что тяжбы преследовали брата Мигела до самой смерти, и неизвестно, когда суд рассудил бы их и когда бы они прекратились, ведь только вынесут приговор, как, глядишь, и обжалован, только суд состоялся, как, глядишь, апелляция, если бы дела не прекратила сама смерть, как оно и случилось. Разумеется, умер брат Мигел не от разбитого сердца, а от злокачественной лихорадки, то ли брюшной тиф, то ли сыпной, то ли еще какая-нибудь безымянная горячка, обычное завершение жизни в городе, где так мало источников питьевой воды и водоносы-галисийцы без зазрения совести наполняют бочонки на конских водопоях, вот оттого провинциалов и косит незаслуженная смерть. Однако же брат Мигел да Анунсьясан был нрава столь сострадательного, что даже после смерти отплатил добром за зло, и если при жизни вершил благие дела, то покойником творил чудеса, и первое из них состояло в том, что он опроверг суждение лекарей, опасавшихся, что тело начнет быстро разлагаться, а потому настаивавших на сокращенном обряде похорон, но телесные останки отнюдь не разложились, напротив того, на протяжении трех дней они наполняли нежнейшим благоуханием церковь Пречистой Матери Иисусовой, где стоял гроб, сам же труп не окоченел, но, наоборот, все члены сохраняли мягкость, словно у живого.

Последовавшие затем удивительные явления, не менее важные, оказались чудесами в полном смысле слова, столь явными и знаменательными, что со всего города сбежался люд поглядеть на диво и попользоваться оным, ибо засвидетельствовано, что в означенной церкви слепым возвращалось зрение, а увечным — ноги, и таково было стечение народу, что ко входу пробивались, пуская в ход кулаки, а то и ножи, вследствие чего иные расстались с жизнью, каковая не вернулась к ним и чудом. А может, и вернулась бы, да только, поскольку смута была великая, по истечении трех дней тело тайком вынесли из церкви и тайком предали земле. Лишившись надежды на исцеление, покуда не явится еще один блаженный, на том же самом месте немые и безрукие, отчаявшиеся, обманутые в вере своей, учинили потасовку, тут и рук хватило, и голоса зазвучали, чтобы орать и поносить всех святых, сколько их есть, пока наконец не вышли отцы и не благословили сборище, и на том за неимением лучшего все разбрелись.

Но наш край, сознаемся в том, откинув стыд, есть земля воров, как говорится, все, что видит глаз, хватай тотчас, и как ни сильна вера, хоть и не всегда вознаграждаемая, но куда сильнее бесстыдство и нечестивость тех, кто грабит церкви, как то случилось в прошлом году в Гимараэнсе, опять же в церкви Святого Франциска, каковой, презрев при жизни все великие блага, соглашается, чтобы и в вечности все у него забирали, не то что святой Антоний с его рачительностью и неусыпностью, этот не очень-то потерпит, чтоб обчищали его алтари и часовни, будь то хоть в Гимараэнсе, о котором уже шла речь, хоть в Лиссабоне, о котором речь пойдет ниже.

Стало быть, отправились в Гимараэнсе воры на дело и для того забрались в окно, тут святой Антоний и выйди им живехонько навстречу, чем нагнал на них такого страху, что один вор свалился кулем с самого верху лестницы, правда, кости целы остались, но паралич разбил его на месте, шевельнуться он не мог, и когда приятели захотели унести его оттуда, потому как и среди воровской братии попадаются люди добросердечные и в дружбе верные, они ничего не смогли поделать, случай, впрочем, не первый, ибо то же самое произошло с Инес, сестрою святой Клары, в те времена, когда святой Франциск еще разгуливал по сей земле, пятьсот лет тому, в году тысяча двести одиннадцатом, но тогда дело было не в краже, вернее, в краже, но украсть-то хотели саму угодницу у Господа. А нынешний вор так и остался лежать, словно распластала его по полу длань Божия либо лапа дьявольская придерживала из преисподней, и пролежал он до утра, когда обнаружили его священнослужители той церкви и отнесли, причем без труда, ибо теперь весил он свой природный вес, на алтарь святого, дабы сей исцелил параличного, и чудо свершилось на весьма мудреный лад, ибо на глазах у всех деревянная статуя святого Антония покрылась обильным потом, и выделялся пот столько времени, что успели явиться судейские чиновники и нотариусы, по всем правилам засвидетельствовавшие чудо, состоявшее в том, что дерево выделяло пот, а вор исцелился, когда провели ему по лицу полотенцем, смоченным благословенною влагой. И таким образом остался тот человек жив-здоров да к тому же раскаялся.

Однако же не во всех преступных делах удается добраться до истины. В Лиссабоне, например, чудо было не менее явное, а доныне неизвестно, кто же участвовал в грабеже, хотя кое-какие подозрения дозволены, да, к счастью, грех с подозреваемых снят, потому как в конечном счете двигали ими благие намерения. Случилось так, что в монастырь Святого Франциска, что в Шабрегасе, проникли жулики, либо один жулик проник через слуховое окно часовни, смежной с часовнею Святого Антония, и добрались они, либо он один, до главного алтаря, и три лампады, что там висели, исчезли тем же путем в одно мгновение ока. Снять лампады с крюков, протащить их для пущей предосторожности в полной темноте с риском споткнуться и упасть, а может, даже упасть и наделать шуму, каковой никого бы не всполошил, тут можно либо заподозрить чудо, либо соучастие какого-нибудь сбившегося с пути святого, когда б не то обстоятельство, что церковный колокол и трещотка по обычаю загремели во всю мочь, поднимая братию на первую заутреню. Потому-то вор и сумел убраться подобру-поздорову, а подними он еще больше шуму, никто бы все равно не услышал, из чего явствует, что грабитель хорошо знал обычаи монастыря.

Входят братья в церковь, а там темень. Брат, отвечавший за лампады, уже смирился с тем, что понесет наказание за оплошность, которую он и объяснить-то не смог бы, когда вдруг удостоверился, на ощупь и по запаху, что не хватает не масла оливкового, оно на пол пролито, а самих лампад, лампады же были серебряные. Святотатство свершилось недавно, ибо цепи, к коим подвешены были украденные лампады, еще покачивались тихонько, приговаривая на металлическом своем языке, Было дело, было дело.

Вышли тут несколько монахов на близлежащие дороги, разбились на отряды, и, схвати они вора, неизвестно, что с ним содеяли бы в своем милосердии, но не обнаружили и следа его либо шайки, если шайка орудовала, но тут дивиться нечему, ибо уже перевалило за полночь и луна пошла на убыль. Запыхались братья, набегавшись по окрестностям рысцою, и вернулись наконец в монастырь с пустыми руками. Меж тем другие монахи, решив, что вор по изощренной своей хитрости спрятался в церкви, обрыскали ее сверху донизу, от хоров до ризницы, и вот, когда шныряли они там в переполохе, оттаптывая друг другу сандалии и полы сутан, поднимая крышки сундуков, роясь в поставцах, вытряхивая ризы, один из братьев, старец, известный добродетельной жизнью и твердостью веры, заметил, что руки жулика не коснулись алтаря Святого Антония, хоть на нем и много было серебра, массивного, искусной выделки и высокой пробы. Подивился тому благочестивый муж, да и мы бы подивились, окажись мы там, ибо ясно было, что вор проник через то самое слуховое окно и направился к главному алтарю, чтобы похитить лампады, а раз так, он должен был проследовать мимо часовни Святого Антония, находившейся как раз посередине. Тогда брат, пылавший рвением, поворотился к Святому Антонию и стал корить его, словно раба, пренебрегшего своими обязанностями, да ведь и было за что корить-то, Что же вы, святой угодник, только о своем серебре печетесь, а остальное дозволяете унести, так вот в отместку за это никакого у вас серебра не останется, и, произнеся поносные сии слова, пошел он к часовне и давай ее очищать, не только серебро унес, но даже покровы забрал и украшения, да не только из часовни, у самого святого, расстался тот с нимбом, что был съемный, и с крестом, даже с младенцем Иисусом, что на руках у него сидел, расстался бы, но тут другие братья набежали и вступились, это уж слишком было бы, младенца-то надо оставить в утешение наказанному бедняге. Поразмыслил немного монах над этими словами и заключил, Пускай младенец останется за него поручителем, покуда святой не возвратит лампады. И поскольку шел уже третий час пополуночи, вон сколько времени ушло на поиски, а потом на карательную меру, о коей мы поведали, сбились братья стадом и отправились на боковую, хоть некоторые и опасались, что святой Антоний поквитается за оскорбление.

На другой день, часов этак в одиннадцать, постучался в монастырскую привратницкую один студент, а надобно сказать, он давно уже домогался чести надеть рясу францисканца и с большим усердием наведывался в монастырь, и сведение это сообщается, во-первых, потому что оно истинное, а истина всегда на что-нибудь да сгодится, а во-вторых, в помощь тому, кто засядет за решение головоломного сего дела, да и всякой иной головоломки, какая подвернется, так вот, постучался студент в привратницкую и сказал, что надобно ему поговорить с настоятелем. Проводили его к настоятелю, поцеловал студент ему руку, а может, опояску, а может, край сутаны, точно неизвестно, и объявил, что, как узнал он из городских слухов, лампады обретаются в монастыре котовийском, принадлежащем братии из Общества Иисусова,[11] за Байрро-Алто-ди-Сан-Роке. Усомнился настоятель прежде всего потому, что вестник явно не внушал почтения, всего-навсего студент, мошенником его, правда, не назовешь, уж очень рвался он в монахи, хотя нередко одно другому не мешает, но слишком неправдоподобно показалось настоятелю получить в Котовии то, что было украдено в Шабрегасе, места эти в разных концах города и на большом расстоянии одно от другого, да и между обоими орденами мало общего, расстояние, если считать по прямой, почти целую милю составит, одни монахи в черном ходят, другие в коричневом, да не в этом только дело, как говорится, вкус плода по виду не узнаешь, отведать надо. Однако же благоразумие требовало проверки донесения, и вот один надежный монах вместе с упомянутым студентом отправились из Шабрегаса в Котовию пешим ходом, вошли в город через ворота Святого Креста, и если для полной точности важно знать, как дальше следовали до цели, скажем, что миновали они церковь Святой Стефании, затем прошли мимо церкви Святого Михаила, а оставив позади церковь Святого Петра, вошли в ворота, носящие его имя, а затем спустились к реке проходом Графа де Линьяреса, потом, взяв направо, через Морские ворота двинулись к Пелоуриньо-Вельо, от всех этих мест и названий ныне только воспоминания и остались, обошли стороной Новую Купеческую улицу, потому что монах был человек степенный, а в тех местах и по сей день ростовщичеством занимаются, миновав Россио,[12] вышли к переходу Сан-Роке и оказались близ монастыря котовийского, куда, постучавшись, вошли, и, когда привели их к настоятелю, молвил монах, Этот студент, что пришел сюда со мною из Шабрегаса, говорит, что здесь у вас наши лампады, вчера в ночь украденные, Так и есть, по всем признакам, вчера часа этак в два, постучали с большим грохотом в привратницкую, и когда спросил привратник, что надобно, ответил голос, чтоб он открыл не мешкая, ибо принесено то, что должно быть возвращено владельцам, и когда сообщил мне привратник про необычный сей случай, приказал я открыть дверь, и увидели мы эти самые лампады, малость только помятые и кой-где обломавшиеся, вот они, если чего не хватает, нам их такими и принесли, А видели вы того, кто постучал, Видеть никого не видели, братья даже на дорогу выходили, но никого не нашли.

Лампады вернулись в Шабрегас, а теперь каждый из нас волен думать, что ему вздумается. Может, сам студент, жулик и проходимец, замыслил стратагему эту, чтобы проникнуть в монастырь и облачиться в рясу францисканца, в которую он в конечном счете и облачился, и с этой целью он украл лампады и передал их отцам-иезуитам, уповая на то, что за благость намерения будет ему прощена в Судный день мерзость греха. Может, святой Антоний, совершивший доныне столько разнообразных чудес, содеял и это чудо, когда отнято у него было серебро братом, который, распалясь священным гневом, отлично знал, на кого ополчился, как знают лодочники и моряки с Тежо, которые в тех случаях, когда святой не выполняет их желаний и не вознаграждает за обеты, карают его, погружая головой в речные воды. Дело тут, скорей всего, не в неудобном положении, ибо святой, заслуживающий этого названия, в равной степени может дышать воздухом с помощью легких, как все мы, или с помощью жабр в воде, каковая для рыб все равно что рай небесный; но угоднику стыдно, оттого что выставлены напоказ смиренные подошвы ног его, либо он падает духом, оттого что остался без серебра да в придачу чуть было не остался без младенца Иисуса, и по этим причинам святой Антоний оказывается величайшим чудотворцем из всех святых, наипаче когда надобно сыскать утерянное. Как бы там ни было, да снимется со студента это подозрение, коль скоро не навлечет он на себя другое, столь же малопочетное.

При таких прецедентах, поелику францисканцы располагают средствами, позволяющими изменить, перевернуть вверх тормашками или ускорить естественный ход вещей, даже неподатливое королевино чрево должно будет повиноваться неотвратимости чуда. Тем более что монастыря в Мафре орден Святого Франциска домогается с тысяча шестьсот двадцать четвертого года, португальским королем был в ту пору один из испанских Филиппов,[13] а потому, надо думать, весьма мало помышлял о здешней братии и за семнадцать лет своего царствования так и не дал согласия. На том, однако, хлопоты не кончились, в дело вмешались со своим вспомоществованием благородные жертвователи из самой Мафры, но, казалось, отделение францисканского ордена из провинции Аррабида, притязавшее на монастырь, порастратило свои силы и поистощило настойчивость, ибо еще вчерашнего дня, так можно сказать о событии, имевшем место всего лишь шесть лет назад, в тысяча семьсот пятом году, Высший Королевский суд ответил отказом на новое прошение, и притом весьма дерзко, хуже того, непочтительно по отношению к материальным и духовным интересам церкви, ибо составители отказа посмели заявить, что основание нового монастыря является, мол, нежелательным, как по той причине, что королевство и без того весьма обременено монастырями нищенствующих орденов, так и по причине многих других неудобств, кои противны людскому благоразумию. Судейским чиновникам виднее, какие такие неудобства противны людскому благоразумию, но теперь придется им проглотить язык и затаить недобрые мысли, ибо брат Антонио ди Сан-Жозе сказал уже, что, коли будет монастырь, будет и престолонаследник. Обет дан, королева родит, францисканский орден, снискавший столько мученических венцов, будет увенчан венцом победы. Сто лет ожидания не такой уж тяжкий испытательный срок для тех, кто рассчитывает жить вечно.

Мы видели, как в итоге было снято со студента подозрение в краже лампад. Теперь нечего рассказывать, что аррабидские францисканцы узнали о беременности королевы ранее, чем она сообщила об этом королю, лишь потому, что исповедник нарушил тайну исповеди. Теперь нечего рассказывать, что дона Мария-Ана, будучи весьма набожной сеньорой, согласилась молчать, пока не появится в качестве глашатая избранный орденом добродетельный брат Антонио. Теперь нечего рассказывать, что король будет считать луны, прошедшие с той ночи, когда был дан обет, до того дня, когда родится инфант, и счет сойдется. Теперь нечего рассказывать, ибо все уже было рассказано.

Так что да снимется с францисканцев сие подозрение, коль скоро ни разу не навлекли они на себя других, столь же малопочетных.

В обычные дни года всегда найдутся люди, которые умирают оттого, что объедались в течение всей жизни, по этой причине апоплексические удары следуют один за другим, первый, второй, третий, и, бывает, достаточно одного удара, чтобы отправить человека в могилу, а коли выживет, то будет у него парализована одна сторона тела, рот перекосится, останется он без голоса да и без надежды на то, что спасут его какие-то средства, если не считать кровопусканий, каковые прописывают дюжинами. Но много и таких, которые умирают, и притом смертью более легкою, оттого что в течение всей жизни недоедали либо довольствовались жалким рационом, состоящим из риса, да сардин, да еще салата-латука, отчего жители португальской столицы получили кличку «салатники», а мясо пробовали лишь в день рождения его величества. Угодно Господу, чтобы река кишела рыбою, возблагодарим же за то Отца, Сына и Святого Духа! И угодно ему, чтобы латук и прочие овощи доставлялись в переполненных корзинах, навьюченных на осликов, которых приводят в столицу крестьяне из окрестных деревень, прозванные «салойо» либо «салойа»,[14] в зависимости от пола, ведь выполняют эту работу и мужчины, и женщины. И угодно ему, чтобы нехватка риса не была совсем уж нестерпимою. Но у города этого в большей мере, чем у других, рот особого склада, с одного бока жует слишком много, с другого слишком мало, а потому нет промежуточного звена между полнокровным двойным подбородком и исхудалой шеей, между мясистым носом и заострившимся, между пышными ягодицами и плоскими, между набитым пузом и животом, присохшим к позвоночнику. Но Великий пост как солнышко, когда народится, так уж для всех.

Прошумел карнавал по здешним улицам, кто смог, объелся курятиной и бараниной, пончиками и хворостом, натешились по углам любители передернуть в картишках, шутники прицепляли хвосты к поясницам бегущих, брызгали в лицо встречным водою из клистиров, неосмотрительных вздули связками лука, винопийцы допились до икоты и до рвоты, разбивались вдребезги горшки, слышались звуки волынок, и если не слишком много народу валялось кверху брюхом по переулкам, площадям и тупикам, то потому лишь, что город нечист до омерзения, куда ни ступишь, везде экскременты, отбросы, шелудивые псы, бродячие коты, грязные лужи, даже когда нет дождя. Пришло время расплачиваться за излишества, изнурять душу, дабы тело притворилось, что раскаивается, мятежное тело, непокорное тело, заморенное и замаранное тело, обитающее в грязной свинарне, имя которой Лиссабон.

Вот-вот появится процессия кающихся. Мы наказали плоть постом, теперь будем умерщвлять ее самобичеванием. Скудость пищи очищает гуморы телесные,[15] страдание выметает мусор из закоулков души. Кающиеся, сплошь мужчины, идут в голове процессии, вслед за монахами, несущими хоругви с изображением Приснодевы и Распятого. За ними появляется епископ под богатым балдахином, а затем изваянья святых на носилках и несчетное воинство священников, членов религиозных орденов и братств, и все размышляют о спасении души, одни убеждены, что не погубили свою, другие мучаются сомнениями, которые разрешит лишь последний приговор, а кто-то, может быть, думает втайне, что мир безумен от рождения. Шествует процессия меж толпами народа, и при ее приближении падают на колени мужчины и женщины, одни царапают себе лица, другие рвут на себе волосы, и все хлещут себя по щекам, а епископ осеняет крестным знамением то одну сторону, то другую, в то время как служка помахивает кадилом. В Лиссабоне пахнет мерзко, пахнет падалью, ладан придает зловонию смысл, больны тела, а душа благоуханна.

Возле окон только женщины, таков обычай. У одних кающихся оковы на ногах, другие несут на плечах толстые железные прутья, за которые закидывают руки, словно распятые, а третьи хлещут себя по спине плетками из шнуров, заканчивающихся восковыми шариками, из которых торчат осколки стекла, и те, кто истязают себя подобным образом, гвоздь праздника, ибо они являют глазам зрителя настоящую кровь, стекающую по хребту, и вопят истошно, как от боли, так и от явного наслаждения, каковое показалось бы нам непонятным, если бы мы не знали, что на некоторых глядят из окон возлюбленные, вот почему участвуют они в процессии не столько ради спасения души, сколько ради услад телесных, обретенных либо обещанных.

На высоких колпаках кающихся, а то и прямо на плетках красуются разноцветные ленточки, у каждого свой цвет, и если избранница, изнывающая у окна от тревоги, от жалости к страждущему любовнику, а то и от удовольствия, которое мы лишь гораздо позже научимся называть садистским, не сможет узнать возлюбленного по лицу или по фигуре в толчее грешников, в мельканье хоругвей, среди снующих повсюду людишек, молящихся или испуганных, в гуле молитвословий, между покачивающихся не в лад балдахинов и внезапно клонящихся долу изваяний, по крайней мере распознает по ленточке, розовой, либо зеленой, либо желтой, лиловой, а то и алой либо лазурной, вот он, ее мужчина, ее поклонник, он посвящает ей яростный удар плеткой и, поскольку не может говорить, ревет, как распаленный бык, но если остальным женщинам, гладящим на улицу, да и ей самой показалось, что удару не хватило силы и плетка не врезалась в тело, не оставила знаков, которые можно было бы разглядеть сверху, тогда все они хором гомонят яростно, требуют, чтобы кающийся ударял изо всех сил, хотят слышать свист плети, хотят, чтобы кровь струилась, как струилась кровь Спасителя, и между тем возбуждение их нарастает. Стоит кающийся на улице, внизу, под окном любимой, а она глядит на него сверху, при ней мать, может статься, или кузина, или кормилица, или снисходительная бабушка, или ожесточеннейшая тетушка, но все они прекрасно знают, что происходит, по недавнему опыту либо по отдаленным воспоминаниям, они знают, Бог тут ни при чем, все это сплошной блуд, и, дело возможное, дама и кавалер одновременно испытывают удовольствие, он внизу, стоя на коленях, нанося себе яростные судорожные удары и вскрикивая от боли, она наверху, глядя во все глаза на поверженного самца и разинув рот, словно для того, чтобы высосать из него кровь и все остальное. Процессия простояла достаточно времени, для того чтобы акт завершился, епископ благословил его и освятил, женщина упивается блаженной расслабленностью во всем теле, мужчина прошел вперед, думает с облегчением, что теперь ему незачем хлестать себя с такой силой, пускай это делают другие мужчины в усладу другим женщинам.

При таком умерщвлении плоти истязаниями и постною пищей неудовлетворенные желания телесные, казалось бы, должны присмиреть до пасхального освобождения, а требования природы подождать, покуда просветлеет лик Матери-Церкви, ибо приближаются Страсти и Успение. Но, может статься, фосфор, коим богата рыба, горячит кровь, а может, все дело в том, что по обычаю в великопостные дни женщинам разрешено ходить в церковь без мужчин, в противоположность остальным дням года, когда сидят они дома взаперти, конечно, речь не о женщинах из простонародья, у тех дверь из дома ведет прямо на улицу, а иные на улице, можно сказать, живут, взаперти сидят дамы из благородных, про этих говорится, что они выходят из дому, только чтобы отправиться в церковь, да и то три раза в жизни, когда должны их крестить, венчать и отпевать, для всего остального есть домашняя часовня, может статься, обычай этот показывает, как тяжко переносить Великий пост, вся великопостная пора предупреждение о неминучей смерти, уведомление, каковое должно пойти нам на пользу, вот мужчины и полагают, чистосердечно либо притворно, что женщины заняты только лишь делами благочестия, как сами уверяют, а женщина единственный раз в году обретает свободу, и если идет она не одна, дабы не оскорбить приличий, то спутница ее испытывает те же желания и ту же потребность утолить их, а если женщина между двумя церквами встретилась с мужчиной, кем бы он ни был, то служанка, к ней приставленная, за соучастие требует в уплату соучастия, и когда обе вновь сходятся у следующего алтаря, знают обе, что никакого Великого поста не существует, а мир блаженно безумен с самого рождения. На улицах Лиссабона полно женщин, все они одеты одинаково, в мантильях, голова прикрыта подолом верхней юбки, только щель оставлена, чтобы подать знак глазами или губами, условный язык, выученный в потаенности запретных чувств и наслаждений, на улицах Лиссабона церковь на каждом углу и в каждом квартале монастырь, и по улицам этим несется ветер весны, от которого кружится голова, а если ветра нет, его заменяют вздохи, они слышатся в исповедальнях и в укромных местах, пригодных для другой исповеди, для исповеди прелюбодейной плоти, балансирующей между адом и наслаждением, столь притягательными в эту пору самоистязания, алтарей, лишившихся обычных своих убранств, обязательного траура и вездесущего греха.

Между тем, если время дневное, мужья-простаки или прикидывающиеся таковыми, скорее всего, отсыпаются после обеда, а если время вечернее, когда улицы и площади полнятся толпами, пахнущими луком и лавандой, и из распахнутых настежь церковных дверей доносится бормотанье молитв, если время вечернее, мужьям становится спокойнее на душе, ждать осталось недолго, вот стукнула входная дверь, послышались шаги на лестнице, хозяйка беседует фамильярно, еще бы, со служанкой или с черной рабыней, если брала ее с собою, сквозь щели пробиваются пляшущие огоньки светильника или канделябра, муж делает вид, что проснулся, жена делает вид, что разбудила его, и если спросит он, Ну как, то нам уже известно, что она ответит, мол, умирает от усталости, ступни как чужие, коленки как не свои, но зато душе утешение, и назовет таинственную цифру, В семи церквах побывала, и говорит это с такой страстью, что либо набожность ее велика, либо велика провинность.

Но таких отдушин нет в распоряжении у королев, особливо если они уже в тягости, да еще от своего законного повелителя, каковой возвратится к ним лишь по истечении девяти месяцев, правило это принято также среди простонародья, хотя и нарушается, не без того. У доны Марии-Аны есть и добавочные причины беречься, тут и маниакальная набожность, привитая ей австрийским ее воспитанием, и причастность к уловке францисканцев, таким образом королева показывает или дает понять, что дитя, развивающееся у ней во чреве, в равной мере обязано жизнью как королю Португалии, так и самому Господу Богу в обмен на монастырь.

Дона Мария-Ана очень рано собралась ко сну, помолилась перед тем, как лечь, в сопровождении бормочущего хора прислуживающих ей дам, а затем, уже под своим пуховиком, снова принимается за молитвы, молится до бесконечности, дамы начинают клевать носом, но борются со сном, как положено мудрым, хоть они и не девы,[16] а затем ретируются, в опочивальне бодрствуют лишь огонек ночника и дама, которая проведет ночь на низеньком ложе, она не преминет заснуть, пусть снится ей все что угодно, неважно, что привидится ей под сомкнутыми веками, нас занимают трепетные мысли, еще волнующие на пороге сна дону Марию-Ану, в Страстной четверг она отправится в церковь Пресвятой Богородицы, там увидит Святую Плащаницу, монахини сначала развернут ее перед королевой, а уж потом покажут верующим, на Плащанице явственно видны будут отпечатки тела Христова, это единственная и подлинная Святая Плащаница, какая существует в христианском мире, мои почтенные дамы и почтенные сеньоры, все прочие тоже единственные и истинные, а то бы их не показывали в один и тот же час в столь разных местах Земли, но поскольку эта находится в Португалии, она из всех самая подлинная и воистину единственная. Когда еще в преддверии сна доне Марии-Ане представляется, что она склонилась к святейшей ткани, ей не удается узнать, облобызала ли она ее со всей набожностью, ибо она вдруг засыпает, и вот она уже в карете, возвращается во дворец, уже стоит темная ночь, при ней ее лейб-гвардейцы, и вдруг появляется всадник, он возвращается с охоты, при нем четверо слуг на мулах, пушная и пернатая дичь свисает в плетенках с луки седла, всадник поворачивает к карете, в руках у него ружье, конь высекает копытами искры из камней, из ноздрей у него клубится пар, и когда всадник, прорвавшись сквозь охрану и с трудом сдерживая коня, оказывается у самой кареты, свет факелов озаряет ему лицо, это инфант дон Франсиско, знать бы, из каких тайников сна пришел он и почему будет еще приходить так часто. Конь испугался, понятное дело, колеса кареты и копыта лошадей так грохочут по камням мостовой, но, сравнивая этот сон с предыдущими, королева замечает, что с каждым разом инфант оказывается все ближе к ней, знать бы, чего хочет он да и она чего хочет.

В пору Великого поста одни грезят, другие бодрствуют. Миновала Пасха, она разбудила весь люд, но женщин спровадила в сумрак комнат и в мир бабьих хлопот. По домам стало больше мужей-рогоносцев, но они вполне способны разгневаться, случись грех в неурочную пору. И поскольку мы добрались до весны, а где весна, там и птицы, пора нам послушать канареек, которые, обезумев от любви, поют в своих клетках, разубранных цветами и лентами и висящих в церквах, а священники с амвонов тем временем проповедуют и толкуют о вещах, кои почитают самыми священными. Ныне четверг Вознесения, возносятся к сводам церкви птичьи песни, а молитвы к небосводу то ли вознесутся, то ли нет, если не пособят птицы молитвам, надежды мало, а может, лучше было бы, если бы все мы смолкли.

Этот молодчик, что удалым обличьем, привычкой поигрывать шпагой и несуразной одежонкой смахивает, хотя и бос, на солдата, не кто иной, как Балтазар Матеус, по прозванию Семь Солнц. Его из армии уволили за негодностью к службе, после того как ампутировали ему по самое запястье левую руку, в которой засела пуля, было это под Херес-де-лос-Кавальерос,[17] когда в октябре прошлого года перешли мы испанскую границу, предприняв большое наступление с армией в одиннадцать тысяч человек, каковое закончилось потерей двухсот наших, а уцелевшие бежали врассыпную под напором конницы, посланной испанцами из Бадахоса. Стянулись мы всей ратью в Оливансу, разграбив перед тем Баркарроту, да только нам оттого мало вышло радости, потому как нет смысла отшагать десять миль в одну сторону, чтобы потом пробежать столько же в другую, оставив на поле такое множество убитых да руку Балтазара Семь Солнц. Ему еще повезло, а может, ладанка помогла, которую он на груди носит, не началась гангрена в солдатской ране и жилы не порвались, когда жгут ему закручивали, и хирург попался искусный, не стал пилить кость пилою, просто вылущил из сустава. Наложили на культю заживляющие травы, и такие крепкие были мышцы у Балтазара Семь Солнц, что через два месяца он выздоровел.

Поскольку от жалованья у него немного осталось, просил он милостыню в Эворе, чтобы подкопить денег для уплаты кузнецу и шорнику, раз уж захотелось ему обзавестись крюком, который заменил бы руку. Так и прошла зима, половину сбора он откладывал, половину другой половины приберегал на дорогу, а прочее уходило на еду и вино. Уж весна пришла, когда шорник, с которым он рассчитывался понемногу, в рассрочку, с последней выплатой вручил ему крюк, а еще клинок, тоже заказанный Балтазаром Семь Солнц, которому взбрело в голову обзавестись двумя левыми руками. Шорные работы выполнены были отменно, железные части прочно выкованы и закалены, и ремешки прилажены к ним на славу, и были они разной длины, одни закреплялись над локтем, а другие на плече, чтобы крепче держались. Странствие свое предпринял Семь Солнц в ту пору, когда стало известно, что войска, расквартированные в Бейре, не желают покидать квартиры и двигаться на выручку Алентежо, потому что в той провинции было до крайности голодно, еще хуже, чем в других, где тоже народ голодал. Солдаты ходили оборванные и разутые, грабили землепашцев, отказывались идти в бой и дезертировали, кто перебегал к неприятелю, кто к себе на родину, прячась в глухих местах вдали от дорог, добывая еду грабежом, насилуя женщин, если те попадались им в одиночку, одним словом, взимали долг с тех, кто ничего им не был должен и терпел столь же безысходные муки. Семь Солнц брел, искалеченный, в Лиссабон проезжей дорогою, ему тоже задолжали левую его руку, часть ее осталась в Испании, другая часть в Португалии, и всему причиной война, которая должна была решить, кто воссядет на трон Испании, то ли австриец Карл, то ли француз Филипп,[18] но уж точно не португалец, какой от португальцев прок, что от двуруких, что от одноруких, что от двуногих, что от одноногих, единственное, на что годятся, оставлять на поле боя руки-ноги, а то и жизнь, так на то солдат и есть солдат, спать на земле либо спать в земле, чего ему еще. Вышел Семь Солнц из Эворы, миновал Монтемор, в попутчики не нашлось ему, как говорится, ни монашка, ни чертушки, а что руки дырявые, так у него всего одна и осталась.

Идет себе, не спешит. Никто не ждет его в Лиссабоне, не ждут и в Мафре, откуда ушел он много лет назад, чтобы записаться в пехоту его величества, отец с матерью, коли вспомнят о нем, подумают, что жив, раз вести о смерти не было, либо что умер, раз нет вести, что живой он. Да в конце концов со временем все узнается. Сейчас светит солнце, дождя давно не было, покрылись цветами кустарники, птицы поют. Балтазар Семь Солнц несет крюк и клинок в котомке, потому что выпадают минуты, а то и целые часы, когда мнится ему, что левая рука целехонька, и не хочется лишать себя удовольствия от ощущения, что все у него в порядке, все на месте, точь-в-точь как у Карла и Филиппа, у них тоже все в порядке будет и все на месте, когда воссядут себе на троны,[19] которые, так или иначе, для обоих найдутся по завершении войны. Балтазару Семь Солнц, чтобы порадоваться, и того довольно, что, когда не глядит он на обрубок, мерещится ему, что зудит у него указательный палец, и он воображает, будто потирает большим пальцем местечко, где зудит. А если приснится ему этой ночью сон да если увидит он сам себя во сне, то с обеими руками и обе подложит под усталую голову.

И еще по одной немаловажной причине Балтазар припрятал до времени крюк и клинок. Он скоро приметил, что когда тот или другой красуются у него на культяпке, то не подают ему милостыни либо подают скупо, правда, монетка-другая все же перепадает, не зря болтается у него на поясе шпага, хотя нынче все при шпагах, даже негры, но не у всякого вид человека, который выучился владеть ею в совершенстве и, если понадобится, пустит в ход не мешкая. И если численность путников не столь велика, чтобы уравновесить подозрения, кои вызывает эта фигура, когда выходит им наперерез и становится посередь дороги, прося воспомоществования для солдата, который потерял руку и чудом сохранил жизнь, если испугаются встречные, как бы мольбы не превратились в нападение, в уцелевшую руку всегда падает милостыня, все-таки повезло Балтазару, что осталась у него хотя бы правая рука.

Миновав Пегоэнс, на подходе к большим соснякам, где начинаются пески, Балтазар, помогая себе зубами, прикручивает к обрубку клинок, который в случае необходимости заменит ему кинжал, в ту пору запрещенный как оружие, легко причиняющее смерть. У Балтазара Семь Солнц есть, так сказать, особое разрешение, и, вооруженный клинком и шпагою, пускается он в путь в лесном полумраке. По пути придется ему убить человека, одного из тех двоих, что на него напали, хоть он и кричал им, что денег при нем нет, но, поскольку возвращаемся мы с войны, где у нас на глазах погибло столько народу, эта история не заслуживает подробного изложения, разве только упомянем, что Семь Солнц заменил потом клинок крюком, чтобы сподручнее было оттащить убитого подальше от дороги, и таким манером прошли испытания оба приспособления. Уцелевший грабитель еще с полмили шел за ним следом, хоронясь за соснами, потом отстал, только послал издали ругательства и проклятия, но тоном человека, который не верит, что первые обидят, а вторые накличут беду.

Когда добрался Семь Солнц до Алдегалеги, уже смеркалось. Съел он несколько поджаренных сардин, запил кружкой вина, и, поскольку на ночлег денег у него не хватало, только-только на завтрашний переход, растянулся он в сарае под повозками и уснул там, завернувшись в шинель, но выставив наружу левую руку, вооруженную клинком. Ночь он провел покойно. Снилось ему дело под Херес-де-лос-Кавальерос, но на сей раз победят португальцы, потому как во главе войска выступает Балтазар Семь Солнц, держа в правой руке отрубленную левую, и против такого чуда нет у испанцев ни щита, ни обороны. Когда проснулся Балтазар, утренняя звезда на восточной части небосвода еще не засветилась, он почувствовал сильную боль в левой руке, ничего диковинного, когда из обрубка торчит прикрученный к нему клинок. Балтазар распустил ремни, и так могущественно самообольщение, особливо ночью, да еще в непроглядной темноте под повозками, что Балтазар, обеих рук своих не видя, вправе думать, что они все-таки здесь. Обе. Обхватил он правой рукой котомку, укутался в шинель и снова заснул. По крайней мере от войны избавился. Цел не остался, зато живой.

С первым лучом солнца он встал. Небо было очень чистое, прозрачное, видны были самые дальние и бледные звезды. Славный денек, приятно будет войти в Лиссабон, погода отменная, можно остаться в городе или продолжать путь, там видно будет. Сунул он руку в суму, вынул изношенные сапоги, которых за всю дорогу ни разу не обул, а обул бы, остались бы они на той дороге, и, помогая себе одной только правой рукой, пришлось расстараться, потому что от культи покуда мало было проку, еще не наловчился, кое-как влез в сапоги, чтобы поберечь ноги, хотя сапоги, может быть, наоборот, натрут их до волдырей, до крови, он ведь издавна привык ходить босиком, и когда крестьянствовал, и в солдатскую пору, у интендантства подметок в котел солдатам не хватало, не то что на обутку. Нет жизни хуже, чем солдатская!

Когда вышел он к переправе, солнце уже взошло. Начался отлив, лодочник кричал, что вот-вот отчалит, Место свободно, кому до Лиссабона, и Балтазар Семь Солнц побежал по сходням, в котомке бренчали крюк и клинок, и когда один шутник сказал, однорукий, мол, в суме подковы тащит, чтобы не сбить их в дороге, надо думать, Балтазар поглядел на него искоса и правой рукой вытащил клинок, а на нем либо виднелась ясно засохшая кровь, либо же сам дьявол велел, чтобы этакое примерещилось. Отвел шутник глаза, вверил себя святому Христофору, защитнику от недобрых встреч и несчастий в пути, и до самого Лиссабона рта не раскрывал. Женщина, которая по случайности оказалась рядом с Балтазаром, с мужем она ехала, развязала узелок с завтраком, и если соседу с другой стороны предложила лишь из учтивости, но без всякого желания, чтобы тот принял приглашение, то солдата уговаривала так настойчиво, что тот согласился. Балтазару неприятно было есть на глазах у людей правой своей рукой, которая без помощи второй стала как левая, хлеб выскальзывает, что на хлеб положено, то падает, но женщина ломоть отрезала широкий, остальную еду положила на ломоть подальше от краев, и таким образом, пользуясь то пальцами, то ножиком, который он вынул из кармана, Балтазар смог поесть спокойно и достаточно опрятно. Женщина по возрасту годилась ему в матери, муж ее в отцы, и речи не было о какой-то любовной интрижке на водах Тежо, на глазах у невольного или сговорчивого сводника. Просто немного сострадания к ближнему, к человеку, что вернулся с войны навсегда увечным.

Шкипер велел поднять малый треугольный парус, ветер пособлял отливу, и оба вместе лодке. Гребцы, освеженные ночным сном и утренней водкой, гребли уверенно и неслышно. Когда обогнули они мыс, лодку понесло силою течения и отлива, казалось, плывет она прямо в рай, поверхность воды блестела от солнца, и две четы тунцов, совершенно одинаковые, вынырнули перед самой лодкой, темные спины блеснули, выгнувшись, словно рыбам почудилось, что небо близко, и они к нему устремились. На том берегу, над водой, Лиссабон, еще дальний, выплескивался за городские стены. На одном из холмов виднелся замок, церковные колокольни высились над хаосом низеньких домишек, над смутным скопищем островерхих крыш. И шкипер стал рассказывать, Вчера потешная случилась история, кто хочет послушать, и все хотели, все-таки время скоротаем, плыть еще долго, Вот как оно было, начал шкипер, Пришли сюда английские корабли, они пришвартовались у причала Сантос, войска привезли, что отправятся в Каталонию на войну вместе с другими, которые их дожидались, но с этим флотом пришло одно судно с мятежниками, которых семьями отправляли на Барбадосские острова,[20] а еще на этом судне были женщины легкого поведения, числом до пятидесяти, они туда же направлялись, в тех краях что честная, что гулящая, все едино, но капитан корабля решил, прохвост этакий, что в Лиссабоне им лучше будет, и таким способом избавился от лишнего груза, велел высадить женщин на сушу, а сложены они пальчики оближешь, я-то видел некоторых, недурны англичаночки. Шкипер расхохотался в предвкушении удовольствия, словно уже замыслил плаванье в английских водах и прикидывал, удастся ли абордаж, расхохотались громко и гребцы из Алгарве, Семь Солнц потянулся, как кот на солнцепеке, женщина, угощавшая его, сделала вид, что ничего не слышала, а муж ее сам не знал, то ли посмеяться над историей, то ли хранить серьезность, как раз потому, что он таких историй уже не мог принимать всерьез, да и вряд ли когда-нибудь принимал, ибо жил он далеко, в селении Панкас, где от рождения до смерти одно только знаешь, плуг да борозду, всю жизнь гни спину и в прямом смысле, и в переносном. И, повертев в голове одну мысль, потом другую, связав их воедино по какой-то неведомой причине, спросил он солдата, Сколько же годков вам, ваша милость, и отвечал Балтазар, Двадцать шесть.

Лиссабон был совсем близко, виднелся как на ладони, теперь дома и стены казались высокими. Лодка повернула к Рибейре, шкипер, убрав парус, причалил к пристани, гребцы, сидевшие по тому борту, которым лодка стала к причалу, единым движением подняли весла, гребцы с другого борта, поднатужившись, удержали лодку на месте, шкипер снова взялся за руль, чал пролетел над головами, оба берега реки словно соединились. Из-за отлива берег поднялся, и Балтазар помог женщине с узелком и ее мужу, без церемоний отпихнул присмиревшего шутника и выбрался на сушу.

Теснились у причала большие и малые рыбачьи суда, шла разгрузка рыбы, надсмотрщики орали, бранью, а то и тычками погоняя чернокожих грузчиков, которые следовали попарно, лохмотья их намокли от воды, капавшей из плетеных корзин с рыбой, лица и руки были облеплены чешуей. Казалось, на рынке собрались все жители Лиссабона. У Балтазара Семь Солнц слюнки потекли, словно весь голод, скопившийся за четыре года войны, прорвал плотины смирения и дисциплины. Почувствовал он, что живот подводит, машинально поискал глазами женщину с узелком, куда пошла она вместе со своим спокойным мужем, а он, может, разглядывает идущих мимо женщин, гадает, не англичанки ли они, не гулящие ли, всякому мужчине требуется держать в запасе разное, о чем можно помечтать.

В кармане у Балтазара мало денег осталось, всего несколько медяков, что позвякивали куда глуше, чем клинок и крюк в котомке, оказался он в городе, которого почти не знал, и теперь нужно было ему решить, куда держать путь, то ли в Мафру, где единственной его руке не сладить с мотыгой, для которой обе руки нужны, то ли во дворец, где, может, и подадут ему милостыню в воздаянье за пролитую кровь. Кто-то говорил ему об этом в Эворе, но еще говорили ему, что просить придется многократно, долго, к тому же надобно заручиться основательной поддержкой покровителей, и при всем том случалось, что теряли просители и дар речи, и жизнь, так и не понюхав, чем деньги пахнут. Все же как-никак были в столице духовные братства, где подавали милостыню, и монастырские привратницкие, где можно было получить похлебку и ломоть хлеба. А человеку, оставшемуся без левой руки, не приходится особенно жаловаться, если может он протягивать прохожим правую. Либо требовать, грозя железным острием.

Семь Солнц пошел по рыбному рынку. Торговки во все горло зазывали покупателей, задирали их, размахивая руками, унизанными золотыми браслетами, божась, били себя в грудь, увешанную цепочками, крестами, побрякушками, все из доброго бразильского золота, так же как и тяжелые кольца в ушах либо длинные подвески, богатые серьги, стоившие дороже, чем сама женщина. Среди грязной толпы торговки чудом сохраняли удивительную опрятность, к ним не приставал даже запах рыбы, хотя они хватали ее руками. У дверей таверны, что возле Алмазной палаты, купил Балтазар три жареные сардины и, положив, как водится, на ломоть хлеба, сжевал, дуя на горячих рыбок, по пути к Террейро-до-Пасо. Зашел в мясную лавку на площади потешить вожделеющее око видом больших кусков мяса, свиных и говяжьих туш, разделанных и четвертями развешанных на крюках. Посулил себе, что вволю наестся мяса, когда заведутся в кармане денежки, тогда он не знал еще, что в скором времени начнет здесь работать и место получит не только по милости покровителя, но и благодаря крюку, что у него в котомке, ведь им так удобно подцепить тушу, выпростать потроха, содрать слой жира. Лавка, хоть все здесь и заляпано кровью, чистая, стены белыми изразцами выложены, и если приказчик, что у весов стоит, не обвесит, то никакого другого обмана не будет, потому что мясо само правду скажет, свежее ли оно, мягкое ли.

А та вон громада и есть дворец, где живет король, дворец стоит на месте, короля на месте нет, охотится в Азейтоне вместе с инфантом доном Франсиско и другими своими братьями, и слуги при нем, и преподобные отцы-иезуиты Жуан Секо и Луис Гонзага, они-то наверняка не только затем поехали, чтобы поесть да помолиться, может, королю захотелось освежить в памяти латинские и математические премудрости, которым он у них обучался, будучи принцем. Его величество взял с собою также новое ружье работы Жуана ди Лары, главного королевского оружейника, истинное произведение искусства, отделанное серебряной и золотой чеканкой, если оно потеряется в дороге, мигом возвратится к хозяину, ибо вдоль всего ствола тянется надпись, выбитая красивыми римскими литерами, такими же, как на фронтоне собора Святого Петра в Риме, и надпись эта гласит, Я ПРИНАДЛЕЖУ ВЛАСТЕЛИНУ НАШЕМУ КОРОЛЮ, ХРАНИ ГОСПОДЬ ДОНА ЖУАНА V, все большими заглавными буквами, как у нас изображено, а еще говорится, что ружья изъясняются лишь с помощью дула и на языке свинца и пороха. Сие к обычным ружьям относится, таким, как то, которое было у Балтазара Семь Солнц, а сейчас он, безоружный, стоит посередь площади Террейро-до-Пасо и глазеет на белый свет, на крытые носилки, на монахов, на полицейских, на купцов, глядит, как взвешивают тюки и ящики, и вдруг чувствует, что тянет его на войну, да еще как, не будь он уверен, что никому там не нужен, сей же миг пустился бы в путь обратно в Алентежо, даже зная, что ждет его смерть.

Пошел Балтазар по широкой улице в сторону Россио, но прежде зашел в церковь Богоматери Оливейраской, где выстоял обедню, обмениваясь знаками с женщиной без спутников, которой он приглянулся, а впрочем, все здесь предавались этому развлечению, потому как если с одной стороны стоят мужчины, а с другой женщины, то пускаются в ход записочки, знаки рукою, взмахи платка, улыбочки, ухмылки и подмигиванье, больше ничего грешного, если нет греха в том, чтобы передавать послания, уславливаться о свидании, вступать в сговор, но поскольку Балтазар прибыл издалека, в дороге намаялся и не было у него денег на лакомства да ленты, он на том и прекратил ухаживанье и, выйдя из церкви, направился по широкой улице в сторону Россио. Денек выдался щедрый на женщин, тому доказательством было появление целой дюжины их, они выходили из узкой улочки под охраной чернокожих полицейских, которые подталкивали их вперед своими должностными жезлами, и почти все женщины были белокурые, со светлыми глазами, голубыми, зелеными, серыми. Кто такие, спросил Семь Солнц, и, прежде чем человек, оказавшийся рядом с ним, ответил, он и сам догадался, что это и есть англичанки, которых высадил на берег пройдоха капитан, их ведут обратно на корабль, делать нечего, придется им плыть на Барбадосские острова, не удалось остаться здесь, на доброй португальской земле, где такое раздолье иноземным шлюхам, ибо в их ремесло разноязычие не вносит такой путаницы, как при столпотворении Вавилонском, туда, где они вершат его, можно войти немым и выйти бессловесным, если только вначале сказали свое слово деньги. Но хозяин лодки говорил, что было их пятьдесят или около того, а здесь оказалось только двенадцать. А что же с остальными, и человек ответил, Кое-кого поймали, но не всех, потому что некоторые спрятались надежней не надо, сейчас, поди, уже знают, есть ли разница между англичанами и португальцами. Пошел Балтазар своим путем, а по дороге дал обет принести в дар святому Бенедикту восковое сердце, если тот сведет его хоть разок с белокурой зеленоглазой англичанкой, да чтобы высокая была и стройная. Если в день праздника этого святого идут люди в церковь просить его, чтобы дал хлеба вволю, если женщины, чающие найти добрых мужей, заказывают в честь него мессы по пятницам, что дурного в том, что попросит солдат у святого Бенедикта англичаночку, хоть раз в жизни отведать, чтобы не умереть в неведении.

До самого вечера бродил Балтазар Семь Солнц по улицам и площадям. После похлебки в привратницкой городского монастыря Святого Франциска порасспросил, какие братства пощедрее на милостыню, запомнил три, чтобы потом разузнать подробнее, церковь Богоматери Оливейраской, где он уже был, она принадлежала цеху кондитеров, церковь Святого Элоя, принадлежавшую цеху серебряных дел мастеров, и церковь Заблудшего Младенца, в названии которой усмотрел намек на собственную судьбу, хоть помнил очень мало о том времени, когда был младенцем, но кто заблудился, так это я, хоть бы нашли меня когда-нибудь.

Стемнело, и Семь Солнц пошел искать ночлег. К тому времени он успел подружиться с другим бывшим солдатом, тот был и годами старше, и опытней, а звался Жуан Элвас и жил теперь за счет уличных девиц, этот самый Жуан Элвас в теплую сухую погоду устраивался на ночь под заброшенным навесом, что пристроен к стене, окружающей монастырь Надежды со стороны оливковых насаждений. К нему в гости и напросился Балтазар, как-никак новый друг, будет с кем поговорить, но на всякий случай прикрутил к обрубку крюк, объяснив, что очень уж устала у него рука от веса котомки, надо бы облегчить, а клинок он нацеплять не хотел, чтобы не обижать Жуана Элваса и всю честную компанию, смертоносное оружие все-таки. Никто ему не сделал зла, хотя под навесом хоронилось шестеро, и он никому не сделал зла.

Пока не сморил их сон, беседовали о преступлениях. Не о тех, которые совершили они сами, про себя всяк сам знает, а Господь Бог про всех, а о тех, которые совершили люди важные, эти почти всегда остаются безнаказанными, даже когда известно, кто преступник, а уж коли неизвестно, судейские не очень-то доискиваются. Воришке, забияке прямая дорога в тюрьму Лимоэйро, да и убийце, нанимающемуся за гроши, тоже, в том случае, когда нет опасности, что язык у него развяжется и он выдаст нанимателя, а в Лимоэйро хоть будет им похлебка, это так же верно, как то, что живут они там по уши в дерьме. Вот недавно выпустили оттуда сто пятьдесят человек, повинных в преступлениях полегче, к тому времени в Лимоэйро больше пятисот человек сидело, много было таких, которых завербовали в Индию, а потом оказалось, они там не требуются, и столько народу скопилось, такой был голод, что объявилась болезнь, от которой мы все мерли, ну и выпустили кое-кого, меня в том числе. А другой сказал, В этом городе преступлениям счету нет, больше людей гибнет, чем на войне, так говорит тот, кто на войне побывал, а ты что скажешь, Семь Солнц, и Балтазар ответил, Я видал, как умирают на войне, не видал, как умирают в Лиссабоне, потому не могу сравнивать, пускай скажет свое слово Жуан Элвас, он и в военной жизни знает толк, и в городской. Жуан Элвас только пожал плечами, ничего не сказал.

Разговор вернулся к первоначальной теме, была рассказана история про позолотчика, что зарезал одну вдову, он хотел жениться на ней, а она не хотела и в наказание за свою строптивость была убита, а он ушел в монастырь Святой Троицы, еще рассказали про ту несчастную женщину, которая стала корить мужа за неверность, а он взял и проткнул ее шпагой насквозь, и еще про то, что случилось с одним священником, которого трижды основательно пырнули ножом за любовные делишки, все это было в дни Великого поста, такое время, когда кровь кипит, а злоба не спит, как выяснилось. Но август тоже месяц недобрый, как видно из того, что было в прошлом году, когда нашли женщину, разрубленную на четырнадцать или пятнадцать кусков, так и неизвестно в точности, на сколько, и видно было, что сначала избили ее жестоко, ягодицы исхлестали и живот, потом что-то нашли в Котовии, что-то там, где обстраивается граф Тароука, кое-что в Кардайсе, прямо на виду все лежало, не зарыли, не сбросили в море, а как будто нарочно выставили напоказ, чтобы нагнать на всех страху.

Заговорил тут Жуан Элвас и сказал, Да уж, помучили ее, несчастную, и, видно, при жизни, потому как терзать труп подобным образом было бы уж слишком жестоко, такое преступление может совершить только тот, у кого душа безвозвратно загублена, а сердца в помине нет, ты на войне никогда такого не видел, Семь Солнц, хоть и не знаю я, что видел ты на войне, а тот, кто начал рассказ, воспользовался этим отступлением Жуана Элваса и продолжал, Потом обнаружились недостающие части, в Жункейре нашли голову и одну руку, одну ногу нашли в Боависте, и, судя по голове, руке и ноге, была та женщина балованная и выросшая в холе, по лицу ей было лет девятнадцать-двадцать, и в том же самом мешке, где голова лежала, были внутренности, и груди, и еще младенец, месяцев трех-четырех, задушенный шелковым шнурком, много чего видывали в Лиссабоне, такого никогда.

Снова заговорил Жуан Элвас, добавил, что еще знал об этом случае, Король приказал оповестить горожан, что обещает награду в тысячу крузадо тому, кто найдет преступников, но уже почти год прошел, и никого не нашли, еще бы, все сразу поняли, что в этом деле замешаны люди, которых лучше не трогать, не сапожники, не портные, те режут только кожу да ткань, а эту женщину разрезали на куски так умело и искусно, что, когда созвали хирургов осмотреть, сказали они, что тот, кто это сделал, знает анатомию до тонкостей, они сами столько не знают, да кто в этом сознается. За монастырской стеной слышалось бормотанье монахинь, они даже не ведают, какой участи избежали, родить ребенка и так жестоко поплатиться за это, и тогда спросил Балтазар, Что же, так больше ничего и не узнали, кто хоть была эта женщина. Ни о ней, ни об убийцах ничего не известно, голову выставили на Воротах Милосердия, и никакого толку, и тут один из тех, кто до сих пор помалкивал, не столько чернобородый, сколько седобородый, сказал, Эти люди были не из столицы, живи они в столице, заметили бы люди, что исчезла женщина, и пошли бы разговоры, наверное, отец приказал убить дочку за то, что обесчестила дом, а потом велел разрубить на куски и отвезти во вьюках на муле либо на конных носилках, чтобы те куски разбросали по городу, а там, где живут они, он, может статься, приказал похоронить свинью, а сам распустил слух, что дочка померла от оспы, чтобы не показывать тела, есть люди, что на все способны, даже на такое, чего свет не видывал.

Смолкли собеседники, полные негодования, монахини притихли, как вымерли, и объявил Семь Солнц, На войне больше милосердия, Война еще не вышла из пеленок, усумнился Жуан Элвас. И поскольку после этого заключения сказать было нечего, все заснули.

Дона Мария-Ана не отправится сегодня на аутодафе. Она в трауре по случаю смерти брата своего Иосифа, императора Австрии,[21] в какие-нибудь несколько дней напала на него оспа и унесла его, а было ему всего тридцать три года, но не по этой причине останется королева в надежно охраняемых своих покоях, в великое расстройство пришли бы дела в государствах, если бы королевы впадали в слабость по столь незначительным поводам, они приучены переносить и подобные испытания, и горшие. Хотя пошел пятый месяц, королеву все еще донимают приступы тошноты, но и это не отвлекло бы ее дух от долга набожности, а чувства, зрение, слух и обоняние от торжественной церемонии, в которой все так возвышает душу, так угодно Богу, и размеренное движение процессии, и неспешное чтение приговора, унылые фигуры осужденных, жалобные стоны, запах горелого мяса, когда на уголья падают капли жира, коего после тюремного заключения осталось совсем немного. Дона Мария-Ана не будет присутствовать на аутодафе, ибо ей трижды пускали кровь, хотя она и беременная, и по сей причине королева почувствовала сильнейшую слабость вдобавок ко всем мучениям, не дающим ей покою уже много месяцев. Отложили ей до времени очередное кровопускание, как ранее отложили сообщение о смерти брата, ибо хотели врачи укрепить здоровье королевы, ведь срок беременности еще невелик. Но, сказать по правде, воздух во дворце нездоровый, что недавно подтвердилось, когда был у короля сильнейший запор, он даже пожелал исповедаться, что и было мигом исполнено, исповедь всегда душе на пользу, но, как видно, опасность была воображаемая, ибо все кончилось благополучно, когда поставили монарху клистир, просто несварение желудка. Дворец приуныл, к обычному унынию прибавился траур, который, по велению короля, распространяется на всю его семью, и он предписал траур всем титулованным и должностным лицам и сам его соблюдает, неделю не покидал своих покоев, полгода будет носить полный траур, три месяца длинный траурный плащ и три месяца короткий, дабы выказать великую скорбь, которую причинила ему смерть императора, его шурина.

Сегодня, однако же, день всеобщей радости, хотя, может, слово это здесь не к месту, ибо наслаждение приходит откуда-то из глубины, возможно, из самой души, стоит только посмотреть на этот город, дома опустели, все горожане высыпали на улицы и площади, спускаются с холмов, сходятся на площади Россио, чтобы поглядеть, как будут наказывать евреев и новых христиан, еретиков и колдунов, не говоря уже о случаях, труднее поддающихся определению, как-то содомия, молинизм,[22] похищение и совращение женщин и прочие мелочи, за которые положено расплачиваться костром или ссылкой. Сегодня выйдут на место лобное сто четыре человека, большинство приехало из Бразилии, этой утробы, плодящей алмазы и нечестивость, пятьдесят один мужчина да пятьдесят три женщины. Из них две будут переданы в мирские руки палача как неисправимые, согласно тексту приговора, иными словами, упорствующие в своей ереси, как убежденные вероотступницы, согласно приговору, иными словами, стоящие на своем вопреки всем свидетельствам, как бунтовщицы, согласно приговору, иными словами, не желающие отречься от своих заблуждений, каковые являются их правдою, но не к месту и не ко времени. И поскольку прошло уже почти два года с тех пор, как в последний раз сжигали в Лиссабоне людей, площадь Россио переполнена народом, нынче двойной праздник, и воскресенье, и аутодафе, так никогда и не выяснится, что больше по вкусу горожанам, то ли это зрелище, то ли бой быков, даже когда останется один только бой быков. В окнах, выходящих на площадь, виднеются женщины, разодетые и причесанные изящно, на германский лад, в подражание всемилостивейшей королеве, румяна на щеках и на груди, губки втянуты и поджаты, чтобы рот казался меньше и уже, дамы гримасничают, поглядывают на улицу, беспокоясь, на месте ли мушка, в углу рта поцелуйница, поверх прыщика укрывательница, под глазом сумасбродка, а признанный или вздыхающий поклонник разгуливает тем временем внизу с платком в руке и помавает плащом. И поскольку день выдался жаркий, присутствующие не прочь освежиться, кто знаменитым лимонадом, кто ковшом обычной воды, кто ломтем арбуза, не пренебрегать же этими благами из-за того только, что кто-то идет на смерть. А если потребует желудок чего-то поосновательнее, хватает зерен люпина и орешков пинии, пирожков с сыром и фиников. Король с инфантами обоего пола, своими братцами и сестрицами, пообедает в Инквизиции по окончании богоугодного дела и, поскольку он уже избавился от недомогания, окажет честь столу главного инквизитора, а стол этот будет ломиться от супниц с куриным бульоном, от блюд с куропатками, телячьей грудинкой, огромными пирогами и крохотными пирожками с бараниной, сдобренной сахаром и корицей, с кастильским косидо,[23] заправленным всем, чем положено, и вдобавок шафраном, от блюд с бланманже и, на десерт, с печеньями и фруктами. Но король столь воздержан, что вина не пьет, а поскольку добрый пример лучший урок, все им пользуются, примером, разумеется, а не вином.

Другой пример, полезный больше для души, коли тело уже вполне удоволено, будет подан сейчас на площади. Вот показалась процессия, впереди идут доминиканцы, несут хоругвь святого Доминика, за ними следуют длинной цепочкой инквизиторы, затем появляются приговоренные, сто четыре человека, как уже было сказано, у всех свечи в руках, с обеих сторон охранники, слышится только бормотанье молитвы, по головному убору сразу видно, кто приговорен к смерти, кто нет, хотя есть и еще одна верная примета, большое распятие повернуто тыльною стороною к женщинам, которые умрут на костре, а благой и страждущий лик обращен к тем, кому будет дарована жизнь, символический способ оповещения об уготованной каждому участи, если не приглядываться к одеяниям, каковые суть переложение приговора на зримый язык, желтые санбенито с красным крестом святого Андрея на тех, кто не заслужил смерти, санбенито с языками пламени, устремленными книзу, так называемыми опрокинутыми огнями, на тех, кто избежал казни, покаявшись, балахон пепельно-серого, похоронного цвета с изображением осужденного в окружении дьяволов и языков пламени означает в переводе на человеческий язык, что обе женщины в этом облачении вскоре будут гореть на костре. Проповедь произнес брат Жуан дос Мартирес,[24] отец-провинциал, возглавляющий аррабидское монашество, и, разумеется, никто не заслуживает сей чести больше, чем он, если мы вспомним, что к аррабидскому монашеству принадлежал брат, во увенчание добродетелей коего Бог наградил королеву беременностью, да будет от его слова польза делу спасения душ, как будет польза правящему дому и францисканскому ордену от ожидаемого потомства и обещанного монастыря.

Выкрикивают добрые люди бранные слова, яростно понося осужденных, визжат женщины, высовываясь из окон, тараторят монахи, процессия огромный змей, не помещающийся на площади Россио, а потому извивающийся бесчисленными кольцами, словно решил он стать вездесущим, преподать наглядный урок всему городу, вон тот, Симеон ди Оливейра-и-Соуза, человек без ремесла и без имения, он выдавал себя за агента Святейшей Службы и, будучи мирянином, служил мессу, исповедовал и проповедовал, а в то же время во всеуслышание объявлял себя еретиком и иудеем, вот уж путаница, какая нечасто встречается, а он еще усугублял оную, именуя себя то отцом Теодоро Перейра-ди-Соуза, то братом Мануэлом да Консейсан,[25] то братом Мануэлом да Граса, то Белшиором Карнейро, то Мануэлом Ленкастре, поди знай, какие еще имена он себе давал, и все истинные, ибо человек должен был бы обладать правом выбирать себе имя и менять его сто раз на дню, имя звук пустой, а вон тот, Домингос Афонсо Лагарейро, уроженец и житель Портела, он, дабы прослыть святым, делал вид, будто ему видения являются, и занимался исцелениями, пуская в ход благословения, заговоры, крестные знамения и прочие тому подобные суеверия, подумать только, не он первый, а вон тот, падре Антонио Тепшейра-ди-Соуза с острова Сан-Жорже, повинный в совращении женщин, а в переводе с церковного языка это значит, что он щупал их и блудил с ними, начиналось-то все с речей в исповедальне, а кончалось тайными делами в ризнице, теперь ему доживать земную свою жизнь в Анголе, куда сослан он навсегда, а это я, Себастьяна-Мария ди Жезус,[26] на четверть из новых христиан,[27] мне являются видения и откровения, но сказали мне на суде, что это одно притворство, я слышу голоса с неба, но объяснили мне, что это козни демона, я знаю, что могу быть святой, как святые угодники, или еще святее, потому как не вижу разницы между ними и собою, но меня за то порицали, говоря, что сие есть преступное тщеславие и чудовищная гордыня, вызов Господу Богу, вот иду я, богохульница, еретичка предерзостная, на мне намордник, чтобы не слышали люди моих предерзостных речей, и ересей, и богохульств, меня приговорили к публичному наказанью плетьми и восьмилетней ссылке в Анголу, я слышала свой приговор и приговоры всем, кто идет со мною в этой процессии, но не слышала я, чтобы поминалась моя дочь, ее зовут Блимунда, где то она сейчас, где ты, Блимунда, если не схватили тебя после того, как я была схвачена, стало быть, придешь ты сюда узнать, что с твоей матерью, и я увижу тебя, если ты бродишь в этой толпе, сейчас глаза мне нужны только затем, чтобы видеть тебя, рот мой под намордником, но глаза открыты, да что глаза, глаза не увидели, зато сердце чует, не раз чуяло, оно подпрыгнет в груди, если Блимунда здесь, среди этих людей, что плюют мне в лицо и швыряют в меня арбузными корками и грязью, ох, как же они заблуждаются, я ведь знаю, все могли бы быть святыми, лишь бы захотели, и не могу кричать об этом, но вот в груди своей ощутила я знак, застонало мое сердце, я увижу Блимунду, увижу ее, ох, вон она, Блимунда, Блимунда, Блимунда, дочь моя, она уже увидела меня, и не может говорить, и должна делать вид, что не знает меня или что презирает меня, ее мать колдунья, да к тому же из выкрестов, хоть и всего на четверть, она уже увидела меня, а около нее стоит отец Бартоломеу Лоуренсо,[28] Не говори ни слова, Блимунда, только смотри, смотри своими всевидящими глазами, а кто же этот мужчина, такой рослый, он стоит подле Блимунды, не знает она, ох, не знает, кто он, откуда, что будет с ними обоими, о, мой тайный дар, судя по одежде, это солдат, судя по лицу, много чего повидал, судя по культе, увечный. Прощай, Блимунда, больше я тебя не увижу, и Блимунда сказала священнику, Вон идет моя мать, а затем повернулась к рослому мужчине, стоящему близ нее, спросила, Как ваше имя, и мужчина отвечал не задумываясь, признавая тем самым, что эта женщина имеет право задавать ему вопросы, Балтазар Матеус, а еще зовут меня Семь Солнц.

Уже прошла Себастьяна-Мария ди Жезус, прошли все остальные, процессия повернула назад, биты плетьми те, кого приговорили к этой каре, сожжены обе женщины, одну предварительно удушили с помощью гарроты, поскольку она заявила о своем желании умереть в христианской вере, другую сожгли заживо, за то что упорствовала даже в смертный час, перед кострами начались пляски, пляшут мужчины и женщины, король удалился, поглядел, отобедал и отбыл, с ним инфанты, уехал во дворец в карете шестернею и под охраной своих гвардейцев, вечер подходит быстро, но жара еще стоит удушающая, душит, как гаррота, на площадь Россио падает широкая тень от кармелитского монастыря, останки сожженных женщин отвязали от столбов, пускай догорают на угольях, к ночи пепел развеют, частицы праха не найдут друг друга и в день Страшного суда, люди снова разойдутся по домам, к подошвам башмаков пристала сажа, липкий прах, частицы горелого мяса. Воскресенье день Господень, прописная истина, все дни Господни, они уносят наши жизни, если во имя все того же господа не унесут нас еще быстрее языки пламени, двойное насилие, сожгли меня, когда я по воле своей и разуму отказалась отдать этому самому Богу плоть и кости, и дух, что поддерживает мое тело, дух, порожденный мною и то, что связывает меня с самой собой, то, чем мир повеял в сокрытый лик, нисколько не отличающийся от явленного очам и оттого никому не ведомый. Как бы то ни было, надо умереть.

Холодными, должно быть, показались близстоящим слова, произнесенные Блимундой, Вон идет моя мать, ни вздоха, ни слезинки, хотя бы лицом выразила сострадание, все-таки среди народа нашлись и такие, при всей ненависти, оскорблениях, издевательствах, а она ведь как-никак дочь, и любимая, это по взгляду матери видно было, а она только и сказала, Вон идет, повернулась к мужчине, которого впервые в жизни видела, и спросила, Как ваше имя, словно имя важнее, чем муки от наказанья плетьми, и это после мук тюремного заключения и пыток, и ведь знала дочь наверняка, что Себастьяна-Мария ди Жезус отправится в Анголу, даже имя ей не помогло, но, может быть, утешит ее душу и тело отец Антонио Тейшейра-ди-Соуза, он по этой части мастак, тем лучше, все-таки какая-то радость в этой жизни, даже если в той наверняка ад. Но теперь, дома, слезы льются ручьями из глаз Блимунды, если она и увидит мать еще раз, то лишь тогда, когда ту погонят на корабль, издали, легче английскому капитану высадить на берег женщин легкого поведения, чем дочери обнять мать, приговоренную к ссылке, прижаться щекой к щеке, гладкой кожей к увядшей, так близко, так далеко, где ты, кто мы, и отец Бартоломеу Лоуренсо говорит, Мы никто пред Господним промыслом, лишь Ему ведомо, кто мы, и смирись, Блимунда, оставим Господни поля Господу, не будем преступать межи, будем поклоняться Ему отсель и возделывать наше поле, поле людей, а когда дело будет сделано, соизволит Господь навестить нас, тогда-то мир и будет создан воистину. Балтазар Матеус по прозвищу Семь Солнц молчит, только глядит пристально на Блимунду, и каждый раз, когда ловит ее взгляд, чувствует, ноет у него под ложечкой, никогда не видывал он таких глаз, то светло-серых, то зеленых, то голубых, они меняются в зависимости от света, что снаружи, и дум, что внутри, вдруг становятся темными как ночь или блестящими, как раскаленный добела уголек. Он пришел в этот дом не потому, что его пригласили, а потому, что Блимунда спросила у него имя и он ответил, причины основательней не понадобилось. Когда аутодафе закончилось, Блимунда пошла домой, и священник с нею, и когда подошла она к дому, дверь оставила открытой, чтобы мог войти Балтазар. Он вошел и сел, священник закрыл дверь и зажег свечу при угасающем свете полоски заката, которая зажигается, когда в нижней части города уже темнеет, слышатся голоса солдат на стенах замка, находись он не здесь, Балтазару вспомнилась бы война, но сейчас есть у него глаза лишь для того, чтобы видеть глаза Блимунды или тело ее, она высокая и стройная, как англичанка, что пригрезилась ему наяву в тот день, когда прибыл он в столицу.

Блимунда встала с табурета, разожгла огонь в очаге, поставила на треножник горшок с похлебкой и, когда похлебка забурлила, наполнила две широкие миски и подала обоим мужчинам, все это она сделала, не произнеся ни слова, она рта не раскрыла с того мгновенья, несколько часов назад, когда спросила, Как ваше имя, и хотя священник кончил еду первым, она подождала, пока кончит Балтазар, и стала есть его ложкой, словно отвечала безмолвно на другой вопрос, Согласна ли ты поднести к губам своим ложку, которой касались губы этого мужчины, теперь то, что принадлежало ему, перейдет к тебе, а то, что было твоим, перейдет к нему, и утратится смысл слов «твое» и «мое», и раз уж сказала Блимунда «да», опередив вопрос, Стало быть, объявляю вас мужем и женой. Отец Бартоломеу Лоуренсо дождался, покуда Блимунда доест из горшка остатки похлебки, благословил ее и все освятил своим благословением, и девушку, и пищу, и ложку, и лоно, и огонь очага, и свечу, и циновку на полу, и культю Балтазара. Затем вышел.

Час они просидели в молчании. Только Балтазар встал один раз, подложил полено в догорающий огонь очага, да Блимунда сняла со свечи нагар, съедавший свет, и тогда стало так светло, что Балтазар смог заговорить, Почему ты спросила, как мое имя, и Блимунда ответила, Потому что мать моя захотела узнать твое имя и хотела, чтобы я его знала, Откуда ты знаешь, ты же не могла говорить с нею, Знаю, и все тут, а откуда, сама не ведаю, не задавай таких вопросов, мне не ответить, делай так, как делал до сих пор, ты же пришел и не спрашивал почему, А теперь что мне делать, Если тебе негде жить, оставайся здесь, Мне надо вернуться в Мафру, там у меня семья, Жена, Нет, отец с матерью и сестра, Оставайся покуда, уйти ты всегда успеешь, Почему ты хочешь, чтоб я остался, Потому что так надо, Меня такими словами не уговорить, Не хочешь оставаться, уходи, я тебя не держу, Мне не уйти отсюда, нет сил, ты меня приворожила, Ничего такого я не делала, слова не сказала, пальцем до тебя не дотронулась, Ты заглянула мне внутрь, Клянусь, что никогда не буду заглядывать тебе внутрь, Клянешься, что не сделаешь этого, а сама уже сделала, Ты сам не знаешь, что говоришь, не заглядывала я тебе внутрь, А если я останусь, где буду спать, Со мною.

Они легли. Блимунда была девственна. Сколько тебе лет, спросил Балтазар, и Блимунда ответила, Девятнадцать, и тут же сразу стала гораздо старше. Немного крови вытекло на циновку. Омочив в ней кончики среднего и указательного пальцев, Блимунда перекрестилась и начертала крест на груди Балтазара, там, где сердце. И Балтазар, и Блимунда были обнажены. На улице совсем близко послышалась перебранка, звон шпаг, топот бегущих. Затем все стихло. Больше крови не пролилось.

Когда утром Балтазар проснулся, он увидел, что Блимунда, лежа рядом с ним, ест хлеб с закрытыми глазами. Раскрыла их, только когда доела, в этот час глаза у нее были серые, и она сказала, Я никогда не буду заглядывать тебе внутрь.

Нетрудное дело поднести кусок хлеба к губам, славно делать это дело, когда голод понуждает, оно приносит выгоду землепашцу, еще большую, может статься, тем, кто между серпом жнеца и зубами едока сумеет просунуть загребущие руки и тугой кошелек, так оно обычно и происходит. В Португалии не хватает пшеницы, не напасешься на аппетит португальцев, все время хлеб им подавай, можно подумать, ничего другого есть не умеют, а потому поселившиеся у нас в стране иноземцы, которых разжалобили наши нужды, приносящие им куда больше плодов, чем побеги тыквы, вызывают из своих и чужих земель караваны судов, груженных зерном, вот и теперь вверх по Тежо поднялись такие суда, обогнув Вифлеемскую башню[29] и предъявив ее главному смотрителю соответствующие грамоты, тридцать тысяч мойо[30] ирландской пшеницы, вот какое изобилие, голод сменился сытостью до поры до времени, ведь когда портовые зернохранилища и амбары частных лиц наполнятся, начинаются поиски складов, сдающихся внаем за любые деньги, на городских воротах вывешиваются объявления, чтобы оповестить тех, у кого имеются подходящие помещения, и тут люди, заключавшие договор о поставке пшеницы, рвут на себе волосы, потому как приходится им снизить цены, тем более что, по слухам, скоро прибудут суда из Голландии, груженные тем же товаром, но тут станет известно, что суда эти подверглись нападению французской эскадры, и цены, чуть было не снизившиеся, не снизятся, а в случае необходимости можно поджечь амбар-другой, а потом оповестить, что зерна не хватает, поскольку часть сгорела, а мы-то думали, хватает, и с избытком. Таковы торговые тайности, чужеземцы обучают, а здешние уроженцы перенимают, хотя здешние-то обыкновенно до того тупоголовы, о купечестве речь, что никогда самолично не вступают в переговоры о приобретении чужеземных товаров, довольствуются тем, что закупают их у чужеземцев, живущих на нашей земле, а эти рады поживиться на нашей простоте, и от поживы сундуки их ломятся, закупают-то они по ценам, нам не ведомым, а продают по ценам, слишком хорошо нам ведомым, ибо платим мы нашим соленым потом, а то и кровавым, а там, глядишь, и жизнью.

Однако от смеха недалеко до слез, от потехи рукой подать до тревоги, от безмятежности один шаг до испуга, так живут и люди, и целые королевства, вот и рассказывает Жуан Элвас Балтазару Семь Солнц о славном ратном деле, о том, как изготовился к бою флот лиссабонский от Белена до Шабрегаса, двое суток стоял наготове, а на суше к бою изготовились пехотные полки и конница, потому как разнесся слух, что французский флот на подходе, завоевать нас желают, а при этаком предположении среди дворян ли, среди простолюдинов, но нашелся бы кто-нибудь на роль нового Дуарте Пашеко Феррейры,[31] а Лиссабон превратился бы в Диу, да только на поверку флот захватчиков оказался рыбацким и груженным треской, которой как раз не хватало, а потому и стрескали ее так, что за ушами трещало. Министры приняли известие с кривой улыбочкой, солдаты составили ружья в пирамиды с косой ухмылочкой, зато простонародье хохотало, глотки драло, все-таки расплата за немалое число обид. Да, в конце концов, уж лучше стыд принять, ждать француза, а дождаться трески, чем рассчитывать на треску, а тут француз нагрянет.

Семь Солнц того же мнения, но он представляет себя на месте солдат, изготовившихся к бою, знает, как в те часы колотится сердце, что со мною станется, буду ли я еще живой через какой-то невеликий срок, приводит человек свою душу в порядок перед лицом возможной смерти, а тут ему сообщают, мол, треску разгружают на пристани Рибейра-Нова, проведали бы французы, еще пуще бы над нами смеялись. Чуть было не затосковал Балтазар снова по ратному делу, да вспоминает про Блимунду, и хочется ему выяснить, какого же цвета у нее глаза, и тут уж приходится потрудиться его памяти, то один цвет представится, то другой, его собственным глазам и то не разобрать, какого цвета глаза у Блимунды, даже когда глядит он на нее. Таким образом, тоска, чуть было им не завладевшая, сразу забылась, и отвечает он Жуану Элвасу, Надо бы найти какой-то верный способ разузнавать, кто на подходе, с каким грузом и намерениями, чайки, что на мачты садятся, все это знают, а нам и важно бы узнать, да никак, и старый солдат ответил, У чаек есть крылья, и есть они у ангелов, но чайки не владеют речью, а ангелов я сроду не видывал.

Проходил по Террейро-до-Пасо отец Бартоломеу Лоуренсо, возвращался из дворца, куда ходил по просьбе Балтазара Семь Солнц, который хотел выяснить, будет ли ему пенсия, стоит ли таких денег всего лишь левая рука, и когда Жуан Элвас, не все знавший о жизни Балтазара, увидел священника, он сказал, продолжая беседу, Вон идет отец Бартоломеу Лоуренсо, его прозвали Летатель, но у Летателя крылышки коротки оказались, вот и не можем мы летать и разузнавать, что за флот к нам близится, с какими умыслами и с какими товарами. Семь Солнц не смог ответить, потому что священник, остановившись поодаль, сделал ему знак подойти, и Жуан Элвас был немало изумлен, увидев, что оказался друг его под сенью Двора и Церкви, и стал он размышлять, какая от этого может выйти польза беглому солдату. А чтобы не терять времени даром, протянул он руку за милостыней и сунулся сперва к какому-то дворянину, который был в духе и расщедрился, а потом, по рассеянности, к монаху нищенствующего ордена, который шел со святым образом и подставлял его всем для благочестивого лобызания, вот и пришлось Жуану Элвасу расстаться с тем, что получил, Разрази меня гром, может, и грешно браниться, зато легче становится.

Молвил отец Бартоломеу Лоуренсо Балтазару Семь Солнц, Беседовал я с судейскими, сказали мне, что будет рассмотрено твое дело, поглядят, стоит ли тебе подавать прошение, затем дадут мне ответ, А когда это будет, отче, осведомился Балтазар, простодушное любопытство новичка, только что прибывшего в столицу и не ведающего здешних обычаев, Не сумею тебе ответить, но по прошествии времени, может, и удастся мне замолвить за тебя словечко его величеству, король отличает меня своим благоволением и покровительством, Вы можете говорить с самим королем, изумился Балтазар и добавил, Вы можете говорить с самим королем, а знались с матерью Блимунды, осужденной Инквизицией, что же это за священник такой, последние слова Балтазар вслух не произнес, должно быть, только про себя подумал. Бартоломеу Лоуренсо ничего не ответил солдату, только посмотрел ему в глаза, они стояли друг против друга, священник пониже ростом будет и кажется моложе, но они одногодки, обоим по двадцать шесть, про Балтазара-то мы уже знаем, но жизнь у них разная, у Балтазара работа и война, война для него уже кончилась, за работу снова придется браться, у Бартоломеу Лоуренсо, родившегося в Бразилии и приехавшего в Португалию юнцом, годы учения, и так много он учился, такая была у него память, что уже в пятнадцать лет он не только обещал многое, но многое из обещанного уже содеял, мог читать наизусть всего Вергилия, Горация, Овидия, Квинта Курция, Светония, Мецената и Сенеку[32] с какого угодно места, хоть сначала, хоть с конца, откуда покажут, и мог перечислить названия всех басен, какие только написаны, и сказать, с какой целью написали их римские и греческие язычники, и мог назвать авторов всех книг в стихах, древних и нынешних, вплоть до самого тысяча двухсотого года, и если кто прочтет ему стихотворение, он тут же весьма к месту скажет в ответ десятистишие собственного сочинения, которое сразу же сложит, и можно было ожидать, что ему по плечу и по силам вся философия и самые сложные ее закавыки, и что объяснит он Аристотелеву систему, хотя она такая обширная и запутанная, и разрешит все загадки Священного Писания, и Ветхого Завета, и Нового, ведь он мог сказать наизусть, хоть подряд, хоть кусками, все четыре Евангелья, и послания святого Павла и святого Иеронима, и мог сказать, сколько годов отделяло одного пророка от другого и сколько лет жизни каждому из них выпало, и то же самое знал про всех царей из Писания, и знал вдоль и поперек и Псалтирь, и Песнь Песней, и Книгу Исхода, и все Книги Царств, и даже неканонические знал книги, обе книги Ездры, они кажутся не очень-то каноническими, в сущности, между нами будь сказано, даже если не проявлять чрезмерной подозрительности, не очень-то каноническими кажутся и сей возвышенный склад ума, сия памятливость, сии дарования, рожденные и возросшие в Бразилии, в стране, от которой мы требовали и требуем лишь золота и алмазов, табака и сахара и лесных богатств, вот максимум того, что можно там обрести, это же другой мир, ныне и присно и во веки веков, и, само собой, нужно нести слово Христово индейцам тапуйа,[33] одного этого довольно, чтобы обрели мы жизнь вечную.

Сказал мне только что мой друг Жуан Элвас, что прозвали вас Летателем, отче, почему дали вам такое прозвище, спросил Балтазар. Бартоломеу Лоуренсо быстро зашагал прочь, солдат пошел следом за ним, на расстоянии двух шагов друг от друга миновали они арсенал, что на набережной Рибейра-дас-Наус, Королевский дворец, и там, где площадь выходит к реке, священник сел на камень, знаком предложил Балтазару примоститься рядом и, наконец, ответил, словно только что услышал вопрос, Потому что я летал, и сказал Балтазар в сомнении, Уж простите за недоверие, но летают только птицы да ангелы, а люди разве что во сне, но сны все равно что дым, Ты раньше не жил в Лиссабоне, я никогда тебя здесь не видел, Я четыре года пробыл на войне, а сам из Мафры родом, Так вот, я летал два года назад, сперва один шар построил, он сгорел, потом построил другой, тот взлетел до потолка, дело было во дворце, а третий шар вылетел из окна Палаты Индий, и никто больше его не видел, Но вы самолично летали или только шары ваши, Летали шары, но это все равно как если бы летал я сам, Одно дело, когда летает шар, другое, когда человек, Человек сперва спотыкается, потом научается ходить, потом бегать, когда-нибудь научится летать, отвечал Бартоломеу Лоуренсо, но тут пришлось ему преклонить колена, ибо мимо следовало Тело Господне для какого-то недужного сановника, священника несли на крытых носилках шесть человек, впереди выступали трубачи, сзади шли монахи из духовного братства, все в алых плащах и с восковыми свечами, и еще тут были разные разности, потребные для того, чтобы дать святое причастие чьей-то душе, нетерпеливо рвущейся в полет, ожидающей лишь, чтобы разрешили ее от телесных уз, предали воле ветра, что дует с моря, или из вселенских далей, или с того света. Семь Солнц также преклонил колена, упершись в землю своим железным крюком, правою же рукой перекрестился.

Отец Бартоломеу Лоуренсо не вернулся к своему камню, пошел неспешно к берегу реки, Балтазар шел сзади, у берега стояла лодка, полная соломы, грузчики переносили ее на спине в больших мешках, пробегали по сходням, умудряясь держать равновесие, с другой стороны подходили две чернокожие рабыни, собирались опорожнить урыльники своих хозяев, все, что скопилось за день, а может, за неделю, пахло соломой, естественный запах, и испражнениями, тоже запах естественный, и сказал священник, Я был посмешищем столицы и поэтов, один из них, Томас Пинто Брандан,[34] назвал мое изобретение игрушкой ветра, коей сужден недолгий срок, когда бы не покровительство короля, не знаю, что сталось бы со мной, но король поверил в мою машину и дозволил мне продолжать опыты в усадьбе герцога ди Авейро в Сан-Себастьян-да-Педрейра, тут наконец мне дали дышать посвободнее клеветники, они совсем распоясались, желали, чтобы я переломал себе кости, когда полечу из замка, но я никогда ничего подобного не обещал, это всем известно, они говорили, что мое изобретение из области, подвластной Святейшей Службе, а не законам геометрии, Отец Бартоломеу, я в этих вещах ничего не смыслю, был крестьянином, потом побывал в солдатах и не верю, что кто-то может летать без крыльев, кто будет с этим спорить, тот малоумный, Но вот на культе у тебя крюк, ты же не сам его изобрел, нужно было, чтобы у кого-то возникла необходимость, а кому-то пришла в голову мысль, ибо без одного не рождается другое, вот и соединились железный крюк и кожаные ремни, а вот видишь, корабли на реке, было время, когда люди парусов не знали, было время, когда измыслили они весла, и время, когда изобрели руль, и вот человек, земнородная тварь, из необходимости стал мореходом, из необходимости и летать научится, Но тот, кто ставит паруса, на воде пребывает и на воде остается, а летать значит оторваться от земли и оказаться в воздухе, где нет ничего, во что могли бы мы упереться ногами, А мы поступим как птицы, они и летать могут, и опускаются на землю, Стало быть, вы и с матерью Блимунды свели знакомство, потому как хотите летать и слышали, что она знает толк в ведовстве, Я прослышал, что бывают у нее виденья и видятся ей люди, летающие на матерчатых крыльях, по правде сказать, в этих краях хватает людей, утверждающих, что им являются виденья, но уж очень правдоподобно было то, что мне рассказывали, вот я и наведался к ней однажды без лишнего шума, а потом и сдружился с нею, И удалось вам узнать то, что вы хотели, Нет, не удалось, я понял, ее знание, если она и вправду владела знанием, не то, которое мне потребно, и я должен бороться с собственным неведением без посторонней помощи, лишь бы мне не ошибиться, Сдается мне, недалеки от истины те, кто говорят, что это самое искусство летать больше из ведения Святейшей Службы, чем из ведения геометрии, будь я на вашем месте, удвоил бы осторожность, глядите, ведь за такие предерзостные помыслы расплачиваются тюрьмою, ссылкой, а то и костром, но об этом священник больше знает, чем солдат, Я осторожен, и покровителей у меня довольно, Что ж, может, и наступит ваш день.

Они вернулись обратно, поднялись на площадь. Семь Солнц хотел было что-то сказать, но замялся, священник заметил его нерешительность, Ты хочешь сказать мне что-то, Хотел бы я знать, отец Бартоломеу, почему Блимунда, прежде чем открыть глаза утром, всегда ест хлеб, Ты спал с нею, Я там живу, Заметь, вы состоите в незаконном сожительстве, лучше бы вам пожениться, Она не хочет, да и я не знаю, хочу ли, а вдруг решу вернуться в родные края, а она предпочтет остаться в Лиссабоне, чего ради жениться, так как же с тем, про что я спросил, Про то, почему Блимунда, прежде чем открыть глаза утром, ест хлеб, Вот именно, Если ты узнаешь когда-нибудь, то от нее, не от меня, Но вы знаете причину, Знаю, И не хотите сказать мне, Скажу тебе только, что это великая тайна, Балтазар, летать нехитрое дело по сравнению с тайной Блимунды.

Беседуя, подошли они к наемной конюшне, что у ворот Тела Господня. Священник взял внаем мула, сел в седло, Я еду в Сан-Себастьян-да-Педрейра поглядеть на мою машину, хочешь, поедем со мною, мул свезет двоих, Я готов, но пойду пешком, так привычнее пехотинцу, Ты человек природы, не нужны тебе ни копыта мула, ни крылья пассаролы, Вы называете так свою машину, спросил Балтазар, и священник сказал в ответ, Так люди назвали ее из презрения.

Они поднялись на холм Святого Роха, а затем, обогнув высокий холм Тайпас, по Праса-ди-Алегрия спустились к Валверде. Балтазар без труда шагал вровень с мулом, только на плоских участках пути отставал малость, но сразу нагонял, когда начинался спуск либо подъем. Хотя с самого апреля не выпало ни капли дождя, а прошло уже четыре месяца, поля над Валверде буйно зеленели, ибо там били из земли во множестве неиссякающие родники, и потому выращивались овощи и близ городских ворот имелись изобильные огороды. За монастырем Святой Марты и перед монастырем Святой Иоанны Королевны виднелись оливковые рощи, но и в тех местах возделывали землю под овощи, и хотя не было там естественных родников, воду из колодцев подавали «журавли», выбрасывая вверх свои долгие шеи, и ходили по кругу ослы при водокачках, глаза их были завязаны, чтобы казалось им, будто идут они вперед, и не ведали ослы, как не ведали их владельцы, что если пойдут они и в самом деле вперед, то в конце концов придут на то же место, ибо мир наш все равно что водокачка, толкают его и приводят в движение люди, что по его поверхности двигаются. Даже и в отсутствие Себастьяны-Марии ди Жезус, которая могла бы помочь нам разобраться в этой тайне, легко увидеть, что, если не будет людей, мир остановится.

Вот прибыли они к воротам усадьбы, нет здесь ни герцога, ни челядинцев, поскольку имения его были конфискованы короной, а теперь идут тяжбы на предмет возвращения оных дому Авейро, хоть юстиция и медлительна, и тогда возвратится герцог из Испании, где живет он, там он тоже герцог, но герцог де Баньос, стало быть, прибыли они, как уже было сказано, священник спешился, достал из кармана ключ и открыл ворота, словно был у себя дома. Ввел во двор мула, поставил его в тени, сунул под морду большую плетенку с соломой и бобовыми стручками и оставил там, и мул отдыхал от ноши, отгоняя пышным хвостом слепней и мух, разохотившихся при виде корма, что прибыл к ним из города.

Все окна и двери дворца были закрыты, земли заброшены, не возделаны. С одной стороны просторного двора находился то ли амбар, то ли конюшня, то ли винный погреб, но строение пустовало, а потому невозможно было узнать, для каких служб оно предназначено, ибо для амбара не хватало ему закромов, если это конюшня, то где же кольца коновязи, и не бывает винного погреба без бочек. На дверях строения висел замок, открывался он с помощью ключа, изогнутого прихотливо, точно буква арабского алфавита. Священник отодвинул засов, толкнул дверь, нет, большое помещение вовсе не пустовало, были здесь свертки парусины, бруски, мотки проволоки, листы железа, и все было сложено в превеликом порядке, а посередине, на свободном месте, виднелось нечто, похожее на огромную раковину, отовсюду из нее торчали проволоки, точь-в-точь как прутья из недоплетенной корзины.

Балтазар вошел вслед за священником, с любопытством огляделся вокруг, не понимая, что же такое он видит, может, ожидал он увидеть шар, или воробьиные крылья, но только огромной величины, или мешок с перьями, его разбирало сомнение, Так это и есть оно самое, и отец Бартоломеу Лоуренсо ответил, Будет когда-нибудь, и, открыв ларец, достал бумажный свиток, развернул его, там была изображена диковинная птица, может, эта самая пассарола, уж такое-то Балтазар мог различить, и, поскольку перед глазами у него было изображение птицы, поверил он, что все эти вещи, собранные здесь и разложенные подобающим образом, обладают свойством летать. Скорее для себя самого, чем для Балтазара Семь Солнц, который на изображении видел лишь подобие птицы и этого ему было довольно, священник стал объяснять сначала спокойным тоном, затем все более и более возбуждаясь, Это вот паруса, они нужны, чтобы противостоять силе ветра, ими пользуются по надобности, а вот руль, с его помощью будут управлять кораблем не по воле случая, но по воле и разуму кормчего, а это корпус воздушного корабля, с носом и кормой, у него форма морской раковины, здесь разместятся мехи на тот случай, если ветра не будет, как нередко случается в море, а это крылья, как без них уравновесить летучую лодку, а об этих округлых сосудах я с тобой говорить не буду, это моя тайна, скажу только, без того, что будет у них внутри, лодка не полетит, но тут я еще не разобрался толком, а к этому проволочному потолку мы подвесим янтарные шары, потому что янтарь очень хорошо вбирает тепло солнечных лучей, а мне того и надобно, а это буссоль, без нее никуда не доберешься, а это блоки, чтобы поднимать и опускать паруса, как на морских кораблях. Он помолчал несколько мгновений и прибавил, А когда все будет собрано и слажено, я полечу. Рисунок убеждал Балтазара, ему больше не требовалось объяснений по той простой причине, что, не видя внутреннего устройства птицы, мы не знаем, отчего летает она, но все же летает, поскольку она и с виду птица, проще ничего быть не может. Вот Балтазар и ограничился вопросом, Когда, Еще не знаю, отвечал священник, мне не хватает помощника, один я не все могу сделать, и есть работа, для которой моих сил недостаточно. Он помолчал и вдруг спросил, Хочешь быть моим помощником. Балтазар в изумлении отступил на шаг, Я ничего не умею, занимался земледелием, потом выучили меня убивать, а теперь, с этой рукой, С этой рукой и с этим крюком ты сможешь делать все, что захочешь, и есть работа, с которой крюк лучше справится, чем рука, крюк не чувствует боли, когда нужно натянуть проволоку или крепко ухватить кусок железа, его нельзя ни обжечь, ни порезать, и скажу я тебе, что сам Господь Бог однорук, а сотворил мир.

Балтазар попятился в ужасе, быстро перекрестился, словно для того, чтобы дьявол не успел завершить свое дело, Что вы говорите, отец Бартоломеу, где написано, что Господь Бог однорук, Никто этого не писал, нигде это не написано, да только я говорю, нет у господа шуйцы, потому что избранные воссядут одесную от него, по правую его руку, никто не упоминает никогда о левой руке Господа, ни Священное Писание, ни доктора церкви, ошую Господа никто не воссядет, там пустота, небытие, стало быть, Бог однорук. Глубоко вздохнул священник и договорил, Нет у него левой руки.

Семь Солнц выслушал его внимательно. Поглядел на рисунок, на материалы, разложенные по полу, на раковину, покуда бесформенную, улыбнулся и, подняв руку свою и крюк, молвил, Если Господь однорук и создал мир, то вот этот человек может сладить проволоку с парусами, чтобы машина взлетела.

Но всему свое время. Покамест, поскольку нет у отца Бартоломеу Лоуренсо денег на покупку магнитов, которые, по замыслу его, должны поднять в воздух пассаролу, а их вдобавок придется выписывать из-за границы, нанялся Балтазар Семь Солнц в мясную лавку, что на Террейро-до-Пасо, попечениями все того же священника, перетаскивает он на своем горбу разные туши, говядину четвертями, молочных поросят дюжинами, барашков парами, с его крюка переходят они на крюки, что торчат из стены, оставляя попутно пятна крови на рогоже, прикрывающей Балтазару голову и спину, работа грязная, да зато перепадают ему остаточки, свиная нога, шмат рубца, а если Богу угодно будет и мясник раздобрится, то и обрезок огузка, рульки или ссека, завернутый в капустный лист, а потому Блимунда и Балтазар кормятся получше, чем прочий люд, не зря говорится, кто держит ложку да вершит дележку, тот наполнит плошку, хоть прямого отношения к дележке Балтазар и не имеет.

А вот для доны Марии-Аны срок подоспел. Животу уже расти некуда, вся кожа натянулась, огромный шар, прямо тебе корабль из Индии, бразильский флот, время от времени король посылает узнать, как идет плавание инфанта, виднеется ли он вдалеке, попутный ли дует ему ветер или попадает он в передряги вроде тех, которые приключаются с нашими эскадрами, вот и теперь близ островов захватили французы шесть наших торговых судов да одно военное, чего, а может, худшего и надобно было ожидать от наших военачальников и от порядка, в коем следуют наши караваны, а теперь похоже, что означенные французы собираются подстеречь остальные наши суда близ Пернамбуко и Байи, если уже не стоят там, поджидая флот, который должен выйти из Рио-де-Жанейро. Столько мы открытий содеяли в пору, когда было что открывать, а теперь другие дразнят нас плащом, как быка-простака, что и бодаться-то не может, разве случайно. До королевы доны Марии-Аны также доходят дурные эти вести, но говорят ей, что это было месяц назад или два, когда инфант у нее во чреве был еще студенистой капелькой, головастиком, зародышем, диковинно, как из всего этого получается мужчина или женщина, там, в материнской утробе, им нипочем внешний мир, а ведь с этим самым миром придется им иметь дело, в обличье короля или солдата, монаха или убийцы, англичанки, сосланной на Барбадосские острова, или португалки, сожженной на площади Россио, кем-нибудь да придется стать, как говорится, не бывает так, чтоб никак. Потому что, в конечном счете, от всего и ото всех можем мы уйти, да только не от самих себя.

Однако же не все португальские морские походы кончаются столь плачевно. Вот несколько дней назад прибыло из Макао долгожданное судно, отплыло оно туда двадцать месяцев назад, Балтазар Семь Солнц в ту пору еще воевал, и плавание удалось, хоть было долгое, ибо Макао находится куда дальше, чем Гоа, земля бесчисленных удач. Макао это Китай, страна, превосходящая все прочие богатством и изобилием, и товары там дешевле некуда, а к тому же климат такой благоприятный и здоровый, что про хвори и недуги там слыхом не слыхали, а потому нету там ни лекарей, ни хирургов, умирают люди только от старости да от немилости природы, не может же она потакать нам вечно. В Китае принял корабль богатый и драгоценный груз, взял курс на Бразилию, там принял на борт сахар и табак, и золота немало, за два-то с половиной месяца, что простоял он в Рио и в Байе, а потом всего за пятьдесят шесть дней дошел оттуда сюда, и чудом можно счесть, что за столь долгое и опасное странствие никто из экипажа не захворал и не умер, видно, пошла на пользу месса, которую служили ежедневно на борту, дабы Богоматерь Милосердная, Стигматам Состраждущая, помогла путешествующим, и кормчий не сбился с пути, хоть и не ведал оного, вот как на свете бывает, потому и говорят люди, что с Китаем дела хорошие. Но поскольку нет совершенства в этом мире, пришла весть, что между Пернамбуко и Ресифе разгорелась вражда,[35] что ни день идут битвы, иногда весьма кровавые, до того дошло дело, подожгли плантации, сгорел весь табак и весь сахарный тростник, отчего королю убыток, и немалый.

И эти, и прочие вести сообщаются при случае Марии-Ане, но она в оцепенении беременности словно отрешилась от окружающего мира, сказали, умолчали, не все ли равно, даже восторг, который она первоначально испытывала оттого, что наконец-то понесла, превратился всего лишь в полустершееся воспоминание, слабое дуновение ветра гордости, завладевавшего ею в первые дни, когда она ощущала себя как бы одной из тех статуй, что установлены на носу корабля, не они видят дальше всех, на то есть подзорная труба и марсовой, но они видят глубже всех. У беременной женщины, хоть у королевы, хоть у простолюдинки, есть в жизни мгновенье, когда она ощущает себя мудрой всей мудростью мира, пусть и не находящей выражения в словах, но затем, по мере того как разрастается живот и начинают донимать прочие телесные докуки, все ее мысли обращаются к одному только дню, дню, когда разрешится она от бремени, и мысли эти не всегда радостны, порою омрачены предчувствиями, но в этом случае помощь, и немалую, окажет орден францисканцев, не терять же обещанный монастырь. Во все колокола трезвонят конгрегации Аррабидской провинции, тут и мессы, и девятидневные стояния, и молебны за благополучный исход в целом и в подробностях, прямо и косвенно, чтоб инфант родился легко и в добрый час, чтобы не было у него зримых и незримых изъянов, чтобы был мужеска пола, в этом случае какое-то пятнышко простительно, даже можно усмотреть в нем особое знамение Божье. Но главное, инфант мужеска пола больше обрадует короля.

Придется дону Жуану V удовольствоваться девочкой. Не всегда получаешь все, сколько раз бывало, просишь одного, дается другое, тем и таинственны молитвы, мы возносим их в воздух с каким-то умыслом, но они избирают свой собственный путь, медлят, пропуская вперед другие, посланные позже, а зачастую спознаются друг с другом, и рождаются оттого молитвы-полукровки либо мулатки, неизвестно, кто им отец, кто мать, бывает, и ссорятся между собою, останавливаются в пути и вступают в пререкания, и по этой причине если и появилась на свет девочка, хоть просили мальчика, зато она здоровенькая и крепенькая, и легкие хоть куда, по крику слышно. Но королевство пребывает во славе и в блаженстве не только потому, что родился наследник короны, и не только из-за объявленных по этому случаю трехдневных празднеств с потешными огнями, но и потому, что всегда приходится принимать в расчет побочные действия, оказываемые молитвами на силы природы, иной раз случаются длительные засухи, взять хоть недавнюю, восемь месяцев длилась, а причина одна может быть, молитвы, никакой другой быть не могло, кончились молитвы, и начались дожди, однако, уже говорилось, рождение инфанты оказалось счастливым предзнаменованием, сейчас такие дожди льют, сразу видно, по веленью Господа, пославшего их Себе в облегчение, чтобы мы Ему перестали докучать. И земледельцы уже приступили к работе, прямо под дождем выходят на поля, влажная земля преображается в пашню, что рождается, словно младенец, а так как, в отличие от младенцев, голосом не обладает, то вздыхает под плугом, распростертая, поблескивающая, вбирающая воду, что все падает и падает, но теперь очень медленно, в виде почти неощутимой пыли, чтобы не повредить земле, приемлющей семена. Роды эти дело нехитрое, но ничего не выйдет, если нет силы и семени, как и при королевиных. В этом деле все мужчины короли, королевы все женщины, а за принцев общий труд.

Не будем, однако же, упускать из виду различий, а их немало. Крестины принцессы были назначены на день Богоматери Вздохов, день на удивление противоречивый, ибо королева уже избавилась от своей полноты, и сразу становится заметно, что и среди принцев не все друг другу ровня, о чем весьма красноречиво глаголют роскошь и торжественность, сопровождающие обряд крещения этого принца, вернее, этой принцессы, весь дворец и королевская часовня разукрашены златоткаными завесами, все придворные вырядились в пух и прах, лиц и фигур не разглядишь за пышными уборами щеголих и франтов. Направилась в церковь свита королевы, миновала зал Германцев, за нею следует герцог ди Кадавал, длинный плащ волочится по полу, герцог восседает на носилках под балдахином, носилки несут, высокая честь, знатнейшие из титулованных вельмож и государственные советники, а кто же это на руках у герцога, на руках у герцога принцесса, запеленатая в лен, перевязанная лентами, изукрашенная бантами, а за носилками выступает назначенная королем нянюшка, старая графиня ди Санта-Круз, и все придворные дамы, красивые и не очень, а сзади с полдюжины маркизов и сын герцога ди Кадавала, несут кто полотенце, кто солонку, кто елей и все прочее, для всех хватило.

Семь епископов окрестили инфанту, и были они словно семь солнц, серебряных и золотых, на ступеньках главного алтаря, и нарекли ее Мария-Ксавьер-Франсиска-Леонор-Барбара, и, разумеется, титулование «дона» перед всем этим, хоть она еще такая крошка, грудная, слюни пускает, и дона, что же будет, когда вырастет, а для начала уже носит брильянтовый крест, подарок крестного отца и дядюшки, инфанта дона Франсиско, крест обошелся в пять тысяч крузадо, и тот же дон Франсиско послал куме своей королеве плюмаж для шляпы, из галантности, надо думать, и брильянтовые серьги, эти-то действительно ценность, и немалая, тысяч двадцать пять в тех же крузадо, вещь, что называется, работа ведь французская.

Ради такого дня поступился король своим величием и царственностью и присутствовал при церемонии, не сидя наособицу за решеткою, но на виду у всех, и не на своем балконе, а на королевином, в знак великого почтения, коего она удостоилась, и, таким образом, восседала счастливая мать подле счастливого отца, хоть и в кресле пониже, а когда стемнело, стали пускать потешные огни. Балтазар Семь Солнц с Блимундою спустились с замкового холма поглядеть на фейерверк и на праздничное убранство столицы, на увешанный дорогими полотнищами дворец, на арки, которые приказано было воздвигнуть всем цехам. Сегодня Балтазар устал больше обычного, может, потому что перетаскал столько мяса для пиршеств, коими отпраздновано было рождение и будут отпразднованы крестины. У него ноет левая рука, столько пришлось толкать, волочить и поднимать. Крюк отдыхает в суме. Блимунда держит Балтазара за правую руку.

В один из минувших месяцев умер святою смертью брат Антонио ди Сан-Жозе. Уже не сможет напомнить королю о его обете, разве что явится монарху во сне, но не будем тревожиться, как говорится, не давай взаймы бедному, не одалживай у богатого, не обещай монаху, а дон Жуан V хозяин своему слову. Будет у нас монастырь.

Спит Балтазар с правой стороны тюфяка, спит там с первой ночи, потому что правая рука у него невредима, и если повернется он к Блимунде, может обнять ее, прижать к себе, пробежаться пальцами от затылка ее до пояса, а то и ниже, если чувства обоих пробудились от сонного тепла и сонных видений, либо дали о себе знать самым живым образом, когда они ложились, ведь чета эта, незаконная по собственной воле, не освященная в церкви, мало заботится о соблюдении правил и предписаний, и если женщина возжелала, возжелает мужчина, а если мужчина захотел, захочет и женщина. Может статься, действует тут сила другого таинства, более тайного, крестного знамения и креста, который был начертан кровью порушенной девственности в тот час, когда под желтым огоньком свечи лежали они на спине, отдыхая, и оба были наги, как мать родила, первое нарушение обычаев, и Блимунда увлажнила палец кровью, пролившейся на тюфяк, и таким образом причастились они, но, может, ересь это, употребить для такого дела такое слово, и еще большая ересь свершить его. Много месяцев сменилось с тех пор, пришел и другой год, дождь стучит по крыше, ярые ветры дуют над рекой и в устье, и, хоть рассвет совсем близок, ночь кажется непроглядной. Может, кто другой и ошибся бы, но уж никак не Балтазар, он всегда просыпается в один и тот же час, задолго до рассвета, беспокойная солдатская привычка, и не смыкает глаз, покуда медленно рассеивается тьма над предметами и людьми, и чувствует он то великое облегчение, от которого свободнее дышит грудь и которое не что иное, как вздох наступающего дня, пробивающегося сквозь щели, первый свет дня, мутный и сероватый, будит Блимунду, и тогда слышатся новые звуки, слышатся некоторое время и неизменно, это Блимунда ест свой хлеб, а съев, открывает глаза, поворачивается к Балтазару и кладет голову ему на плечо, а левую руку прижимает к его левой руке, накрывая ладонью то место, где должна была бы лежать левая ладонь Балтазара, рука к руке, запястье к запястью, это жизнь, по мере сил восполняющая то, что отнято смертью. Но сегодня так не будет. Не раз спрашивал Балтазар Блимунду, почему каждое утро, прежде чем открыть глаза, ест она хлеб, спросил он и отца Бартоломеу Лоуренсо, что это за тайна, она ответила как-то раз, что приобрела такую привычку еще девочкой, священник же ответил, что это великая тайна, столь великая, что по сравнению с нею и искусство летать пустяки. Сегодня Балтазар узнает эту тайну.

Проснувшись, Блимунда протягивает руку к мешочку, где она обычно держит хлеб, мешочек висит у нее в изголовье, но сегодня его на месте нет. Она ощупывает пол, тюфяк, засовывает руку под подушку и тут слышит голос Балтазара, Не ищи зря, не найдешь, и она, прижав к глазам плотно сжатые кулаки, молит, Дай мне хлеб, Балтазар, дай мне хлеб, ради всего святого, Сначала скажешь мне, что это за тайны, Не могу, вскричала она и попыталась было соскользнуть с тюфяка, но Балтазар обхватил ее правой рукой за пояс, она яростно отбивалась, но он прижал ее ногой, и, освободив таким образом свою правую руку, попытался отвести сжатые кулаки Блимунды от глаз ее, но она снова закричала в ужасе, Не делай со мной этого, и таков был ее вопль, что Балтазар отпустил ее в страхе, почти раскаиваясь в том, что был с ней груб, Я не хочу делать тебе больно, хотел только знать, что это за тайны, Дай мне хлеб, и я тебе все скажу, Поклянись, На что нужны были бы клятвы, если б можно было довольствоваться словами «да» и «нет», Вот тебе, ешь, и Балтазар вытащил краюшку из котомки, которую клал себе под голову.

Прикрыв лицо рукою, Блимунда съела наконец хлеб. Жевала она медленно. Доев, глубоко вздохнула и открыла глаза. Сероватый свет, стоявший в каморке, поголубел от света ее глаз, подумал бы Балтазар, выучись он думать таким манером, но чем изощряться в тонкостях, годных для столичных передних да приемных женских монастырей, лучше уж чувствовать жар собственной крови, как почувствовал Балтазар, когда Блимунда повернулась к нему, и теперь глаза ее казались темными, а потом в них мелькнул зеленый огонек, на что теперь тайны, лучше снова познать то, что он уже знал, тело Блимунды, а тайну как-нибудь потом, при случае, ведь эта женщина если дала обещание, то выполнит его, и вот она говорит, Помнишь, в первый раз, когда ты спал со мной, ты сказал, что я заглянула тебе внутрь, Помню, Ты сам не знал, что говоришь, и не понял слов, которые сказала я тебе в ответ, что никогда не буду заглядывать тебе внутрь. Балтазар не успел ответить, еще доискивался до смысла этих слов, когда послышались слова совсем диковинные, Я могу заглядывать людям внутрь.

Семь Солнц приподнялся на тюфяке, полон недоверия и тревоги, Ты потешаешься надо мной, никто не может заглядывать людям внутрь, Я могу, Не верю, Сперва ты хотел дознаться, не мог успокоиться, пока не узнал, теперь знаешь и не веришь, лучше уж так, но впредь не прячь от меня хлеб, Поверю, если только ты скажешь, что сейчас происходит во мне, Я вижу только натощак и вдобавок обещала, что никогда не стану заглядывать тебе внутрь, Говорю снова, ты потешаешься надо мной, А я говорю снова, правда это, Как же мне удостовериться, Завтра я не буду есть, когда проснусь, потом выйдем из дому, и я расскажу тебе про все, что увижу, но ни разу не взгляну на тебя, и ты не становись передо мною, ладно, Ладно, отвечал Балтазар, но, если не обманываешь, скажи мне, что это за тайна, откуда у тебя этот дар, Завтра узнаешь, что я говорю правду, И ты не боишься Святейшей Службы, многим пришлось поплатиться за меньший грех, Мой дар не ересь, не волшебство, глаза мои таковы от природы, Но твоя мать была бита плетьми и сослана за видения и откровения, ты, видать, у нее выучилась, Это совсем другое, я вижу лишь то, что есть в этом мире, но ничего за его пределами, ни ада, ни рая, не произношу заклинаний, не возлагаю рук, только вижу, Но ты перекрестилась, увлажнив пальцы своей кровью, и начертала мне ею крест на груди, разве не колдовство это, Кровь девственности все равно что вода для крещения, я поняла это сразу, и, когда пролилась кровь, я угадала, что нужно сделать, Что же за дар у тебя, Я вижу то, что находится внутри тел, а иногда и то, что под землей, вижу то, что под кожей, а иногда и то, что под одеждой, но вижу только натощак и утрачиваю этот дар в каждое новолуние, но затем он снова возвращается, лучше бы его никогда не было у меня, Почему, Потому как нехорошо видеть то, что скрыто кожей, И даже душу, ты уже видела душу, Никогда не видела, А может, душа живет не внутри тела, Не знаю, я никогда ее не видела, Может, потому что она невидимая, Может, и так, а теперь отпусти меня, убери ногу, я хочу встать.

Весь день Балтазар сомневался, был ли тот разговор на самом деле, или приснился ему, или сам он побывал во сне Блимунды. Он глядел на туши животных, свисавшие с железных крюков, напрягал глаза, но видел только мясо, непрозрачное, сочащееся кровью или бледное, и, когда мясник выкладывал большие и малые куски на прилавок или швырял на весы, Балтазар понимал, что дар Блимунды скорее наказание, нежели награда, потому что вид внутренностей животных не радует глаз, и, наверное, не порадовал бы глаз вид внутренностей тех людей, что приходят за мясом, и тех, кто продает его, рубит или подносит, как Балтазар. А впрочем, на войне видел он то, что видит здесь, ведь, чтобы выяснить, что внутри, не обойтись без ножа либо пушечного ядра, без топора либо меча, без кинжала либо пули, и вот разодрана непрочная кожа, эта плева, подобная девственной, но еще более страждущая, и становятся видны кости и потроха, но этой кровью не стоит чертить крест, знак благословения, ибо это кровь, вещающая не о жизни, а о смерти. Смутные мысли, их бы обтесать, привести в порядок, нет смысла спрашивать, О чем ты думаешь, Балтазар, потому что ответит он, полагая, что говорит правду, Ни о чем, а ведь он уже обо всем этом подумал, более того, ему вспомнились даже собственные кости, белевшие в ране, когда несли его в тыл, и вспомнил он, как упала наземь его рука и хирург оттолкнул ее в сторону носком сапога, Давайте следующего, а следующему, бедняге, пришлось еще хуже, если остался он в живых, отняли у него обе ноги. Хочет человек узнать тайное, а чего ради, следовало бы ему довольствоваться тем, что просыпается он утром и чувствует, подле него спит или уже проснулась женщина, ее привело к нему время, и время же, быть может, уведет ее завтра, может, спать ей в другой постели, на циновке, как эта, или на кровати с резьбой, инкрустациями и позолотой, есть и такие, сегодня одно, завтра другое, все изменчиво, лишь в порыве безумия или по наущению дьявола можно спрашивать, Почему ты ешь хлеб с закрытыми глазами, Блимунда, если ты не ешь хлеба, ты как слепая, не ешь, тогда не будешь видеть столько, ибо обладать таким зрением, как у тебя, Блимунда, величайшее горе, а может, это шестое чувство, с которым нам еще не сладить, А ты, Балтазар, о чем думаешь, Ни о чем, я ни о чем не думаю, и не знаю, думал ли когда-нибудь о чем-нибудь. А ну-ка, Семь Солнц, тащи сюда этот кус сала.

Она не спала, он не спал. Рассвело, а они все лежали, потом Балтазар встал, поел холодных шкварок, запил кружкой вина, снова лег, Блимунда лежала не шевелясь, с закрытыми глазами, растягивала пост, чтобы глаза стали острыми, как ланцеты, как два тончайших стилета, когда наконец они увидят солнечный свет, сегодня день, когда надобно видеть, а не глядеть, глядеть дело нехитрое, это могут и те, кто хоть и с глазами, но все равно что слепые. Миновало утро, пришло время полдневной трапезы, обеда, иными словами, и тогда только встает Блимунда, но век не поднимает, Балтазар снова подкрепляется, она не видит, как он ест, а ему все равно ни на сытый желудок, ни натощак не увидеть того, что увидит она, а затем они выходят из дому, день такой безмятежный, словно бы и неподходящий для чудес, Блимунда идет впереди, Балтазар сзади, чтобы она его не видела, а он со слов ее узнавал, что видит она.

И вот что говорит она, У женщины, что сидит там на пороге, во чреве ребенок, мальчик, но пуповина дважды обвивает его горло, то ли умрет, то ли выживет, это мне неведомо, а здесь, под нашими ногами, сверху красная глина, под ней белый песок, потом черный песок, потом гравий, а в самой глуби гранит, а в граните глубокая ямина с водой, и в ней скелет рыбы длиною с меня, больше даже, а вон старик бредет, у него тоже пустой желудок, как и у меня, но у него-то зрение от этого все хуже становится, а тот вон молодчик, что на меня поглядел, гниет от французской болезни и все же улыбается, все из мужского тщеславия, это оно заставляет его поглядывать на женщин и улыбаться им, дай бог тебе, Балтазар, не ведать такого тщеславия и быть со мной в чистоте, а вон идет монах, в кишках у него засел солитер, и, чтобы прокормить его, приходится монаху есть за двоих, а то и за троих, да он и без того ел бы за двоих, а то и за троих, а вон, видишь, мужчины и женщины стоят на коленях перед нишей со статуей святого Криспина, ты видишь, как они крестятся, слышишь, как стучат себе в грудь и хлещут по щекам себя и друг друга в знак покаяния, но я-то вижу внутри оболочек дерьмо и червей, а у того вон мужчины в горле нарыв, сегодня он про то не знает, узнает завтра, да будет уже поздно, исцеления нет, А как я проверю, что все это правда, мне же не увидеть того, о чем ты рассказываешь, спросил Балтазар, и Блимунда отвечала, Вырой клинком ямку вот в этом месте, и найдешь серебряную монету, и Балтазар вырыл ямку и нашел, Ты ошиблась, Блимунда, монета золотая, Тем лучше для тебя, а мне не след было говорить, из чего она, вечно путаю серебро и золото, но угадала же я, что монета там лежит, и ценная, чего же тебе еще, тут тебе и доказательство истины, и прибыток, а пройди тут королева, я бы тебе сказала, что она снова забеременела, но покуда рано еще, не сказать, мальчика носит или девочку, не зря мать моя говаривала, что женскому чреву дай только один раз наполниться, потом уж оно на всю жизнь разохотится, а сейчас скажу тебе, что луна начала меняться, потому что глаза у меня горят, и желтые тени застят мне свет, словно большие вши ползут, лапками перебирают, желтые, кусают мне глаза, ради спасения души твоей, Балтазар, прошу тебя, отведи меня домой, накорми и ляг рядом со мною, когда ты идешь позади, я не могу тебя видеть и не хочу глядеть тебе внутрь, хочу глядеть на тебя, смуглое бородатое лицо, усталые глаза, а губы такие печальные, даже когда ты со мною и хочешь меня, отведи меня домой, я пойду следом за тобою, но с опущенными глазами, потому что дала клятву никогда не заглядывать тебе внутрь, да будет так и да буду я наказана, если когда-нибудь это сделаю.

А теперь давайте-ка мы сами поднимем глаза повыше, пора поглядеть нам, как инфант дон Франсиско, высунувшись в одно из дворцовых окон, палит из ружья в матросов, что карабкаются по мачтам судов, стоящих на приколе у берега Тежо, палит, просто чтобы доказать свою меткость, и, когда попадает, валятся они на палубу, все истекают кровью, есть и убитые, а случись инфанту промахнуться, отделаются сломанной рукой, инфант хлопает в ладоши в неудержимом веселье, покуда слуги перезаряжают ружья, может, вон тот слуга приходится братом вон тому матросу, но на этаком расстоянии голоса крови не услышишь, еще выстрел, еще вопль, еще одно тело упало, а боцман не осмеливается приказать матросам покинуть мачты, чтобы не прогневать его высочество, а потом, служба есть служба, при всех потерях, и когда говорим мы, что он не осмеливается, мы проявляем простодушие, свойственное сторонним наблюдателям, ибо, скорее всего, ему в голову не приходит соображение простой человечности вроде следующего, Этот сукин сын расстреливает моих матросов, тех, кому идти в море, держать путь в Индию, нами проложенный, и в Бразилию, нами открытую, а вместо этого им приказано мыть палубу у него на мушке, да что толковать об этом предмете, все сведется к докучным повторениям, в конце концов, если матроса за пределами устья Тежо поджидает пуля французского корсара, уж лучше получить ее здесь, убитый или раненый, останется он все же у себя на родине, а поскольку помянули мы французского корсара, поглядим-ка подальше, на Рио-де-Жанейро, туда как раз приплыли суда этих наших недругов,[36] и им не понадобилось стрелять, португальцы все отсыпались после обеда, и те, кто за главных на море, и те, кто за главных на суше, французы стали себе на якоря без помех и высадились на берег, словно у себя дома, и вот доказательство, губернатор строго-настрого приказал жителям ничего из домов не выносить, надо думать, были у него на то основания или, по крайней мере, он из страха так поступил, а французы поступили по-своему, прибрали к рукам все, что нашли, а из награбленного то, что не погрузили на суда, распродали на площади, и многим горожанам пришлось купить то, что у них же отняли час назад, а потом французы подожгли здание налогового управления и отправились за город, где по доносу евреев выкопали золото, которое спрятал там кое-кто из городских заправил, а при этом французов-то было тысячи две-три, не больше, а наших десять тысяч, но губернатор состоял с французами в сговоре, тут и сомневаться нечего, среди португальцев предатели не редкость, хотя нельзя судить по одной только видимости, взять, к примеру, солдат из бейрских полков, мы говорили, они переметнулись к неприятелю, какое там переметнулись, просто пошли туда, где их хотя бы накормят, а прочие разбежались по домам, какое это предательство, самое обычное дело, кто посылает солдат на смерть, должен хотя бы кормить их и одевать, пока они живы, а то бродят разутые, не занятые маневрами, забывшие про дисциплину, охотнее своего капитана возьмут на прицел, чем калечить какого-то кастильца, а теперь, если захотим мы посмеяться тому, что видят наши глаза, ведь у Бога всего много, потолкуем-ка про три десятка французских кораблей, каковые, как уже говорилось, появились в виду Пенише, хотя хватало очевидцев, утверждавших, что видели их в Алгарве, тоже близко, и поскольку возникли такого рода подозрения, на всех башнях вдоль Тежо были выставлены дозоры и весь флот был приведен в боевую готовность до Санта-Аполлонии, словно французские суда могли спуститься откуда-то из верховий Тежо, из Сантарена либо Танкоса, хотя французы такой народ, с них все станется, а у нас с флотом дела обстоят плоховато, мы и попросили подмоги у англичан и голландцев, корабли которых также стоят в устье Тежо, они и выстроились там в боевом порядке в ожидании неприятеля, пребывающего где-то в области воображения, в недавние времена уже имела место знаменитая история с треской, а тут оказалось, что пришли корабли, принявшие на борт груз вин в Порто, и французы оказались на поверку английскими купцами, которые занимаются своим торговым делом, а заодно потешаются за наш счет, мы славная пожива для чужеземных любителей шуток, хотя имеются у нас и шутки местного изготовления, причем отменные, отчего не рассказать одну, все было при свете дня, любые глаза увидят, не только такие, как у Блимунды, а случай вышел вот какой, жил-был один священник, и привык он наведываться в такие дома, где женщины были охотницы ублажать себе утробу и еще кое-что, вот и ублажал он там свою плоть, и за столом, и еще кое-где, а мессу всегда служил исправно, но не упускал случая прибрать к рукам то, что плохо лежало, и так перестарался, что одна женщина, обиженная тем, что отдала ему больше, чем ей самой перепало, добилась приказа о его аресте, и по распоряжению коррежедора из ее квартала наряжены были схватить его приставы и судейские, и направились они в дом, где священник уже сожительствовал с другими невинными женщинами, вошли они туда, но дело свое делали так небрежно, что искали его не в той комнате, где лежал он в постели, а в другой, он и успел выскочить оттуда, скатился нагишом по лестнице, расчистил себе путь тычками и пинками, чернокожие полицейские вопили от боли, но все-таки, скуля, побежали за ним вдогонку, а священник-то, и тебе жеребец, и кулачный боец, дал тягу по улице Эспингардейрос, а было это в девятом часу утра, славно день начался, народ хохотал, глядя из окон и дверей, как священник улепетывает, точно заяц, а позади чернокожие, и спереди у него все что нужно, в лучшем виде, благослови его Боже, ведь для человека с такими достоинствами самое подходящее место службы не алтарь, а женские постели, и сие зрелище причинило великое волнение сеньорам, жительницам этой улицы, они, бедняжки, врасплох были захвачены, и еще врасплох были захвачены, а потому и в грехе неповинны, женщины, которые пришли помолиться в Старую церковь Непорочного Зачатия и вдруг видят, влетает туда, отдуваясь, священник в обличье Адама до грехопадения, но отягченный грехами, что тут было, одна углядела, две недоглядели, три проглядели, а он между тем изловчился проскочить в ризницу, где священники дали ему одежду и помогли удрать по кровлям, хотя чему тут дивиться, если францисканцы из Шабрегаса спускают из окон на канатах корзины и поднимают в них женщин к себе в кельи, где и тешатся с ними, а этот священник сам поднимался по лестнице к женщинам, жаждавшим святых его услуг, и, чтобы не нарушать нам обычая, все оставалось, как водится, в пределах от греха до покаяния, так бывает ведь не только во время великопостной процессии, когда свистят на улицах любострастные бичи, сколько грешных мыслей, о коих придется рассказать на исповеди, пришло на ум сеньорам жительницам нижнего Лиссабона и набожным прихожанкам Старой церкви, когда усладили они взор видом столь одаренного природою священника, а стражники-то сзади, Хватай, хватай, Вот бы мне схватить его, А зачем, Уж я знаю, десять раз «Отче наш», десять раз «Славься, царица» и десять реалов милостыни заступнику нашему святому Антонию, и в виде покаяния пролежи, грешница, целый час ничком, сложив руки крестом, как положено, а коли навзничь ляжешь, то вкусишь небесные услады, но поднять повыше надо помыслы, а не юбки, юбки поднимешь, когда в следующий раз грешить будешь.

Всяк пользуется глазами своими, дабы видеть то, что может, или что ему дозволено, или всего лишь малую часть того, что желал бы видеть, но кое-что, бывает, увидишь и по случайности, как Балтазар, который, только потому что работает в лавке на Террейро-до-Пасо, вместе с другими грузчиками и рубщиками мяса вышел на площадь поглядеть на кардинала дона Нуно да Кунью, каковой прибыл, дабы получить из рук короля кардинальскую шляпу, кардинала сопровождает папский легат,[37] они следуют вместе в носилках, обитых алым бархатом с золотыми позументами, с обеих сторон красуется богато вызолоченный кардинальский герб, сзади следует почетная карета, внутри никого, только почет, затем карета с жаровней, там едут стремянный, и личный секретарь, и капеллан, который несет за кардиналом мантию в тех случаях, когда кардиналу подобает являться в мантии, затем появляются два кастильских экипажа, битком набитых капелланами и пажами, а перед носилками двенадцать лакеев, если же прибавить всех кучеров да носильщиков, получится, что для услужения одному-единственному кардиналу нужна целая толпа, мы чуть было не забыли про слугу, выступающего впереди с серебряною булавой, хорошо, вовремя вспомнилось, счастлив народ, который может услаждать себе взор столь пышными зрелищами и высыпал на улицы, дабы лицезреть всю знать, каковая сперва проследовала в дом кардинала, а оттуда уж сопровождает его во дворец, куда Балтазар не вхож и глаза его не проникнут, но мы, поскольку ведаем об особых свойствах глаз Блимунды, вообразим, что и она тут, тогда мы увидим, как кардинал шествует по лестнице между двумя рядами гвардейцев, и король выходит ему навстречу, а кардинал осеняет его крестным знамением, омочив персты во святой воде, а потом король преклоняет колена на одной бархатной подушке, а кардинал на другой, немного позади, перед роскошно убранным алтарем, дворцовый капеллан служит мессу по всем правилам, а по окончании оной папский легат достает бреве[38] о назначении и вручает королю, король принимает и снова возвращает легату, дабы тот прочел бреве сам, только потому, что так велит протокол, ведь король тоже смыслит кое-что в латыни, после чего король принимает из рук легата кардинальскую шляпу и возлагает ее на голову кардинала, каковой исходит христианским смирением, еще бы, нелегко бедному человеку состоять в приближенных у Господа Бога, но церемонии на том не кончились, сперва кардинал сменил облачение и вот предстает перед нами в красном, как подобает его сану, снова беседует с королем, тот сидит под балдахином, кардинал дважды снимает и надевает свой головной убор, король дважды проделывает то же самое со своею шляпой, на третий раз встает и делает четыре шага навстречу кардиналу, наконец оба надевают свои головные уборы, садятся, один повыше, другой пониже, обмениваются несколькими словами, все уже сказано, пора прощаться, шляпу долой, шляпу на голову, но от короля кардинал переходит в покои королевы, там ритуал повторяется во всех подробностях, а в заключение спускается в часовню, где будут петь Те Deum laudamus,[39] воздадим хвалу Господу, каковому приходится терпеть все эти штучки.

По возвращении домой Балтазар рассказывает Блимунде обо всем увиденном, и, так как объявили, что будет иллюминация, они после ужина спускаются на площадь Россио, но на сей раз факелов немного, а может, ветер их задул, главное, что кардинал получил свою шляпу, перед сном положит ее в изголовье, и, если среди ночи встанет с постели, дабы полюбоваться ею без свидетелей, не будем осуждать сего князя церкви, ибо все мы, люди-человеки, грешим по части гордыни, а кардинальский головной убор самим Папой прислан из Рима и сделан по мерке, так что если не замешалось сюда хитроумное испытание скромности сильных мира сего, то, в конечном счете, это значит, что смирение их заслуживает полнейшего доверия, воистину смиренны они, если моют ноги беднякам, как делал и будет делать кардинал, как делали и будут делать король и королева, теперь у Балтазара драные подметки и грязные ступни, вот первое условие, необходимое для того, чтобы в один прекрасный день король или кардинал преклонили перед ним колени, вооружившись льняными полотенцами, серебряными тазами и розовой водой, но только при втором условии, а именно, Балтазар должен быть беднее, чем был до сих пор, и еще при третьем, что будет он избран за добродетельность и будет являть оную всем напоказ. О пенсии, которую просил он, ни слуху ни духу, мало проку было от хлопот отца Бартоломеу Лоуренсо, его заступника, из мясной лавки его в ближайшем времени выгонят под первым попавшимся предлогом, но в монастырских привратницких дают похлебку, духовные братства оделяют нищих милостыней, в Лиссабоне трудно умереть с голоду, а народ этот привык довольствоваться малым. Между тем родился инфант дон Педро, поскольку он не первенец, крестили его лишь четверо епископов, но он все равно остался в выигрыше, ибо в крестинах участвовал кардинал, каковой в пору крещения его сестрицы еще не был облечен сим саном, пришло известие, что близ Кампо Майор погибло много неприятельских солдат[40] и совсем мало наших, но, возможно, завтра станет известно, что погибло много наших и совсем мало неприятельских, либо так на так, все выяснится доподлинно, когда настанет конец света и будут подсчитаны потери, понесенные всеми сторонами. Балтазар рассказывает Блимунде истории про войну, в которой участвовал, и она держит его за крюк, что прикручен к обрубку, словно за живую руку, так он это и ощущает, память помогает ему ощутить тепло руки Блимунды.

Король отправился в Мафру выбрать место для будущего монастыря. Стоять монастырю на холме, прозванном Вела, отсюда видно море, здесь текут обильные и добрые на вкус воды для будущего огорода и плодового сада, здешние францисканцы не отстанут от цистерцианцев из Алкобасы по этой части, святой Франциск Ассизский,[41] может, и довольствовался бы скитом, но ведь он же был святой и давно умер. Помолимся.

Еще один железный предмет позвякивает теперь в котомке Балтазара Семь Солнц, это ключ от усадьбы герцога Авейро, ибо отец Бартоломеу Лоуренсо уже получил упоминавшиеся нами магниты, хотя еще не располагает субстанциями, о коих умолчал, но теперь он может продолжать сооружение летательной машины и привести в исполнение договор, согласно каковому Балтазар Семь Солнц становился правою рукой Летателя, поскольку левая и не нужна, ибо нет ее у самого Бога, как объявил священник, а он изучал эти мало кому доступные материи и знает, что говорит. А поскольку Коста-до-Кастело, где стоит дом Блимунды, находится слишком далеко от предместья Сан-Себастьян-да-Педрейра, где усадьба герцога, и на дорогу туда да обратно уходило бы слишком много времени, решила Блимунда бросить дом, чтобы не расставаться с Балтазаром. Потеря была невелика, крыша да три шаткие стены, четвертая прочная из прочных, потому как служила ею стена замка, простоявшая века, и если не скажет какой-нибудь прохожий, Гляди-ка, пустой дом, и с этими словами не поселится в том доме, то года не пройдет, как обвалятся три стены и крыша и только несколько необожженных кирпичей, расколовшихся или распавшихся в прах, останется на том месте, где жила Себастьяна-Мария ди Жезус и где Блимунда впервые открыла глаза и увидела мир, ибо уста новорожденной еще не вкусили пищи.

Балтазар с Блимундой за один раз перенесли пожитки, всего-то и было, что узел да сверток с постелью, узел нес Балтазар на спине, сверток несла Блимунда на голове. По дороге передохнули разок-другой, во время отдыха молчат, говорить не о чем, бывает, и одно словцо лишним окажется, если наступает перемена в жизни, а сами мы изменились куда меньше. Что же касается малого груза, так и должно быть, пускай несут с собою мужчина и женщина то, чем владеют, и пускай помогают в пути друг другу, чтобы не вернуться на старые свои следы, ибо это пустая трата времени, и кончен разговор.

В углу сарая развернули они тюфяк и циновку, поставили рядом скамейку, а напротив сундук и тем как бы отграничили пределы нового жилья, протянули проволоку, подвесили к ней парусину, чтобы получился настоящий дом, чтобы могли мы чувствовать себя хозяевами, когда останемся одни. Когда придет отец Бартоломеу Лоуренсо, сможет Блимунда, если не нужно ей заниматься такими трудами, как стирка или стряпня, которые уведут ее к водоему либо задержат у очага, и если не предпочтет она помогать Балтазару, подавая ему молоток либо кусачки, виток проволоки либо связку прутьев, сможет Блимунда сидеть у себя дома в покое и безопасности, а этого хочется иногда самым завзятым любительницам приключений, даже когда приключения не из того разряда, к коему принадлежит то, которое здесь готовится. Парусина, свисающая с проволоки, годится и на случай исповеди, исповедник находится по одну сторону, исповедующиеся, поочередно, по другую, как раз там, где вершат оба постоянно блудный грех, состоя в незаконном сожительстве, а можно найти словцо и похуже для такого положения вещей, но отец Бартоломеу Лоуренсо отпускает им грехи с легкостью, ибо за самим собой знает грех потяжелее, грех гордыни и честолюбия, ведь он вознамерился поднять когда-нибудь в небо, куда доселе вознеслись лишь Иисус, да Дева Мария, да несколько избранных святых, эти разрозненные части, которые собирает воедино Балтазар, в то время как Блимунда говорит из-за занавеса достаточно громко, чтобы расслышал ее Балтазар, Ни в чем не грешна, отец мой.

Что касается мессы, то поблизости церквей хватает, взять хоть ближайшую, церковь Босоногих Августинцев, но если отца Бартоломеу Лоуренсо, как это порой случается, задерживают его священнические обязанности либо придворные церемонии, если они отнимают у него больше времени, чем обычно, и священник не приходит, дабы раздуть огонек в христианских душах, обитающих, без сомнения, в телах Блимунды и Балтазара, то, случается, оба забывают про долг служения Богу, он за возней со своими железками, она за возней у огня либо водоема, оба вместе в жарких объятиях друг друга, и не раскаиваются в своей забывчивости, в связи с чем позволено усомниться, подлинно ли христианские у обоих души, если таковые вообще есть. Они живут в сарае, выходят подышать воздухом, вокруг просторная заброшенная усадьба, плодовые деревья мало-помалу дичают, дорожки зарастают травами, огород зарос буйно кудрявящимися сорняками, но Балтазар серпом срезал вершки, а Блимунда мотыгой выкорчевала корешки, по прошествии времени земля эта еще воздаст им за труды. Но и досуга обоим хватает, а потому, когда зуд становится нестерпимым, Балтазар кладет голову на колени Блимунде, и она ищет насекомых, нечего дивиться, что водятся они у влюбленных и строителей воздушных кораблей, хотя вряд ли слова эти в ходу в описываемую пору, тогда ведь говорили на старинный лад, к примеру, замириться, а не заключить мир, как сейчас говорят. А вот у Блимунды в голове некому поискать. Балтазар старается как может, но если углядеть насекомое еще удается, то не хватает ему одной руки, чтобы удержать густые тяжелые волосы Блимунды темно-медового оттенка, только отведет прядь, а она уже легла на прежнее место, и добыча ускользнула. Всем хватит места в этом мире.

Работа не всегда спорится. Неправда, что без левой руки можно обойтись. Если Бог может жить без нее, на то он и Бог, человеку нужны обе, рука руку моет, а обе вместе лицо, сколько раз Блимунде приходилось отмывать грязь, приставшую к тыльной стороне руки Балтазара, а иначе не очистить, таковы тяжкие последствия войны, это еще не самое худшее, ибо многие солдаты остались без обеих рук, или без обеих ног, или без мужских своих частей, и нет при них Блимунды, чтобы им помогать, или лишились они ее как раз по этой причине. Крюк отличная штука, когда нужно подцепить железный лист или согнуть прут, клинок не подведет, когда понадобится проделать дырки в парусине, но вещи плохо слушаются, когда не хватает им ласкового прикосновения человеческой кожи, вещи думают, что исчезли люди, к которым они привыкли, мир пришел в разлад. Поэтому на помощь приходит Блимунда, и с ее появлением бунт прекращается, Хорошо, что ты пришла, говорит Балтазар, а может, это вещи так чувствуют, точно неизвестно.

Время от времени Блимунда встает пораньше, еще не отведав ежеутреннего ломтя хлеба, и, скользнув вдоль стены, чтобы не глянуть ненароком на Балтазара, отодвигает полотнище и идет проверить выполненные работы, плотно ли спаяны куски металла, нет ли воздушного пузырька внутри железа, и по окончании осмотра жует свой хлеб и помаленьку становится столь же незрячей, как и прочие люди, видящие лишь то, что на виду. Когда она поступила так в первый раз и Балтазар сказал потом отцу Бартоломеу Лоуренсо, Эта железка не годится, у нее внутри трещинка, Откуда ты знаешь, Блимунда видела, священник повернулся к ней, улыбнулся, поглядел на него, на нее и объявил, Ты зовешься Семь Солнц, потому что видишь при свете, а ты будешь зваться Семь Лун, потому что видишь во тьме, итак, Блимунда, которая до этого, как и мать ее, звалась только ди Жезус, стала зваться Семь Лун, и была она окрещена по всем правилам, потому что прозвание сие дал ей священник, это не то что кличка, данная невесть кем. В ту ночь спали в обнимку солнца и луны, а светила той порою медленно проплывали по небу, Где ты, Луна, Куда ты, Солнце.

Случается, отец Бартоломеу Лоуренсо приходит сюда почитать для пробы вслух проповеди собственного сочинения, здесь хороший резонанс, как раз в меру, слова слышатся отчетливо, но без лишней гулкости, от которой звуки становятся слишком раскатистыми, а смысл в конце концов затемняется. Так должны были звучать гневные речи пророков в пустынях и на стогнах городских, в тех местах, где стен нет вообще или хотя бы нет поблизости, а потому законы акустики в таких местах бесхитростны, тут все зависит от уст, что изрекают слово, а не от ушей, что ему внемлют, и не от стен, в коих оно отдается. Нынешняя вера, однако ж, отдает предпочтение красноречию более изысканного толка, тут тебе и толстомясые ангелочки, и экстатические святые, ризы развеваются, видны округлые руки, угадываются ляжки, грудь вздымается, глаза закатываются, тот, кто наслаждается, испытывает страдание, равное наслаждению, которое испытывает тот, кто страдает, а потому все дороги не столько ведут в Рим, сколько кончаются плотью. Старается священник, витийствует, тем паче и слушать есть кому, но то ли пассарола внушает священнику робость, то ли слушатели слишком поглощены собою, а потому холодны, то ли недостает церковной обстановки, но слова не возносятся ввысь, нет в них громозвучия, перепутываются друг с другом, кажется странным, что отец Бартоломеу Лоуренсо пользуется такой великою славой духовного оратора, что его сравнивают даже с самим отцом Антонио Вьейрой, да пребудет он в раю, а в Святейшей Службе уже побывал.[42] Здесь прочел на пробу отец Бартоломеу Лоуренсо проповедь, которую произнес потом в Салватерра-дос-Магос в присутствии короля и всего двора, а нынче читает он, тоже на пробу, ту, которую произнесет на празднике в честь обручения святого Иосифа, ее заказали доминиканцы, как видно, не такой уж ему вред оттого, что слывет он летателем и причудником, если даже сыны святого Доминика с ним искательны,[43] а что уж говорить о короле, он по крайней молодости лет все еще любит разные забавы, потому и покровительствует этому священнику, потому и развлекается так часто с монашками по разным монастырям, брюхатит их одну за другою, а то и сразу по несколько, так что когда завершится его царствование, то детей, прижитых таким манером, придется считать десятками, бедняжка королева, что было бы с нею, если б не исповедник ее Антон Штиф, иезуит, что учит ее смирению, а еще если бы не сны, в коих является ей инфант дон Франсиско, а с луки мулов свисают, словно дичь, подстреленные им матросы, и что было бы с отцом Бартоломеу Лоуренсо, если бы вошли сюда доминиканцы, заказавшие ему проповедь, и обнаружили бы эту самую пассаролу, и этого однорукого, и эту ворожею, и этого проповедника, что оттачивает слова и, может статься, прячет мысли, которых не разглядеть Блимунде, постись она хоть целый год.

Дочитал отец Бартоломеу Лоуренсо проповедь, даже не помышляет о том, чтобы выяснить, какое действие оказала она на души слушателей, только спрашивает растерянно, Как, понравилось, а те двое отвечают чуть погодя, А как же, понравилось, да, сеньор, но это одни слова, ничто не свидетельствует, что сердца прониклись услышанным, а если не прониклись сердца, то глаголемое устами хоть и не ложь, но всего лишь отговорка, ничего не значащая. Балтазар снова принялся постукивать по своим железкам, Блимунда вымела во двор непригодные обрезки прутьев, с таким усердием взялись оба за работу, словно дела эти неотложные, но священник проговорил вдруг тоном человека, которому не совладать с тревогой, Видно, мне никогда не взлететь, он сказал это усталым голосом, махнул рукою с такой глубокой безнадежностью, что Балтазар мгновенно ощутил тщетность своей работы, а потому опустил молот, но, не желая, чтобы движение его было истолковано как отказ трудиться, сказал, Нам бы надо соорудить здесь кузницу, закаливать железные части, а не то прогнутся они от тяжести пассаролы, и ответил священник, Мне все едино, прогнутся они или не прогнутся, главное, чтобы она взлетела, а ей не взлететь без эфира, Что это такое, спросила Блимунда, То, на чем держатся звезды, А как его добыть, спросил Балтазар, Посредством алхимии, но я в ней мало что смыслю, и об этом вы должны молчать, что бы ни случилось, Тогда как же нам быть, Я скоро уеду в Голландию, там много ученых, там я выучусь уловлять эфир небесный, с тем чтобы наполнить им округлые сосуды, ибо без него машина никогда не взлетит, А что же за сила такая у эфира, спросила Блимунда, Она составляет часть вездесущей силы, которая влечет все живое и даже неодушевленные вещи к Солнцу, если освободятся они от земного тяготения, Скажите это такими словами, чтобы я поняла, отче, Чтобы машина взлетела в воздух, надобно, чтобы Солнце притягивало янтарь, который должно закрепить в плетении верхней части, а янтарь в свой черед будет притягивать эфир, которым наполним мы округлые сосуды, а эфир будет притягивать магниты, помещенные снизу, они же притянут железные пластины, из коих состоит каркас лодки, и тогда мы взлетим с помощью ветра или с помощью кузнечных мехов, если ветра не будет, но, повторяю, покуда нет у нас эфира, ничего у нас не будет. И Блимунда сказала, Если солнце притягивает янтарь, а янтарь притягивает эфир, а эфир притягивает магнит, а магнит притягивает железо, то машина будет безостановочно стремиться к Солнцу. Она помолчала и спросила, словно разговаривая сама с собою, Каково-то оно изнутри, Солнце. Священник сказал, До Солнца мы не долетим, для того и будут сверху паруса, которые мы сможем ставить и убирать по желанию, так что остановимся на такой высоте, на какой захотим. Он тоже помолчал и докончил, А насчет того, чтобы узнать, каково Солнце изнутри, пусть только машина оторвется от земли, прочее придет само собой, если мы захотим, а Господь Бог не пошлет слишком суровых испытаний.

Но время-то как раз щедро на всякого рода испытания. Близок день, когда на улицу выйдут монахини из монастыря Святой Моники, в крайнем негодовании откажутся подчиниться повелению короля о том, что у себя в монастыре могут они разговаривать только со своими родителями, детьми, сестрами-братьями и родичами до второго колена, тщится его величество таким образом покончить с соблазном, причиною какового стали поклонники монахинь, и благородные, и простого звания, они навещают супруг Господа и брюхатят их быстрее, чем те прочтут «Богородицу», другое дело, когда так поступает дон Жуан V, такое позволительно лишь ему, а не какому-то Жуану Как-бишь-его либо Жозе по прозвищу Никто. Вмешался в дело отец-провинциал из монастыря Благодати, хотел утихомирить монахинь и заставить подчиниться монаршей воле, грозил в случае неповиновения отлучением от церкви, но они вмиг взбунтовались, три сотни женщин, исполнившихся католической ярости из-за того, что их таким манером отгораживают от мира, мало было пострига, еще и этот приказ, ну так увидите, как вышибают двери хрупкие женские руки, и вот выходят монахини, тащат за собою силком мать-настоятельницу, шествуют по улице процессией, высоко подняв крест, и тут навстречу им выходит община братьев из монастыря Благодати, и умоляют братья монахинь ради ран Господа нашего прекратить мятеж, и тут начинается между монахами и монахинями душеспасительное собеседование, и обе стороны излагают свои резоны, до того дело дошло, что ринулся главный коррежедор к королю узнать, не отменить ли приказ, и в таких делах и спорах прошло все утро, монахини-бунтовщицы поднялись-то ни свет ни заря, чтобы начать день пораньше, а покуда коррежедор мечется туда-сюда, монахини расположились биваком на улице, самые престарелые уселись прямо наземь, а те, что из последнего урожая, резвые да проворные, рады погреться на добром солнышке, от которого сердце бьется живее, поглядывают на тех, кто случайно проходил мимо да остановился поглазеть, такое угощение нам не всякий день достается, болтают с кем захочется, так что крепче стали узы, соединяющие их с недозволенными посетителями, каковые, прознав о случившемся, не преминули явиться, и покуда все сговаривались, ухаживали, назначали свидания, сообщали слова пароля, делали знаки пальцами либо платочком, наступил полдень, и поскольку тело пищи требует, монахини тут же перекусили, на то и захватили с собою в котомках разных сластей, как говорится, кто на войну идет, добрую снедь с собой берет, и тут пришел из дворца новый приказ, о том, что по части строгостей все будет, как было прежде, и, узнав об этом, монахини вернулись с торжеством в монастырь Святой Моники, распевая хвалебные гимны, да вдобавок утешенные тем, что отец-провинциал отпустил им грехи, хотя и не самолично, а через вестника, чтобы не угодить ненароком под шальную пулю, бунт монашек страшнее любого сражения. Частенько обрекают этих женщин на монастырское затворничество насильно, вот и сиди там, чтобы проще было делить наследство, чтоб сохранить майорат и ради выгоды прочих членов семьи мужеска пола, и при этом хотят отнять у бедных затворниц возможность всего лишь просунуть пальцы сквозь решетку, чтобы коснуться пальцев друга, радость тайного свидания, нежного объятия, сладостной ласки, пусть даже она столь часто влечет за собою ад, буди благословенна. Ибо, в сущности, если солнце притягивает янтарь, а мирские утехи грешную плоть, должен же хоть кто-нибудь остаться от этого в выигрыше, даже если придется ему довольствоваться последками тех, кому все дается по праву рождения.

А еще одно ожидаемое испытание это аутодафе, не для церкви испытание, церковь от него только в прибытке, и потому что религиозное рвение усилится, и по другим причинам, и не для короля, король тоже в прибытке, потому что во время аутодафе постигнет кара богачей из Бразилии, имущество коих достанется ему, нет, испытанием будет оно для тех, кто вынесет наказание плетьми, либо отправится в ссылку, либо сгорит на костре, на этот раз заживо сожжена будет всего одна женщина, невелик труд написать портрет ее в церкви Святого Доминика, в ряду портретов других людей, тела которых превращены в пепел и развеяны по ветру, диву даешься, отчего мука, которую вытерпели столь многие, не послужила уроком для стольких других, может статься, люди любят терпеть страдания либо ставят верность убеждениям выше безопасности телесной, Бог сам не ведал, какую заварил кашу, когда создал Адама и Еву. Что сказать, например, об этой монахине, которая оказалась в конце концов еврейкою и была приговорена к пожизненному заключению, а взять эту негритянку родом из Анголы, первый случай такого рода, приехала она из Рио-де-Жанейро и обвиняется в исповедании иудаизма, или вот купец из Алгарве, утверждавший, что каждый спасется, будь он верен своему закону, ибо все религии равноценны, и все едино, что Христос, что Магомет, что Евангелие, что Каббала, что горькое, что сладкое, что добродетель, что грех, или, к примеру, этот здоровенный мулат из Капарики, по имени Мануэл Матеус, Балтазару Семь Солнц он не родня, и по кличке Сарамаго,[44] поди знай, какое будет от него потомство, он отделался покаянием, а обвинялся в том, что был искусником по колдовской части, и с ним еще три молодки, что сказать обо всех этих людях и еще о ста тридцати, которые выйдут на ауто, многие отправятся составить компанию матери Блимунды, кто знает, жива ли она еще.

Семь Солнц и Семь Лун, раз дано ей столь красивое прозвание, пусть уж его носит, не проделали путь от Сан-Себастьян-да-Педрейра до площади Россио, чтобы поглядеть на аутодафе, но большинство горожан не упустило такого случая, и от кое-кого из очевидцев празднества да из архивных документов, которые всегда остаются целы вопреки всем пожарам и землетрясениям, сохранились сведения о том, что видели люди на том аутодафе и кого видели на костре или под плетьми, сохранилась память о негритянке из Анголы, о монахине-еврейке, о священнослужителях, что служили мессу, исповедовали людей и читали проповеди, не будучи рукоположены, о судье из Аррайоласа, у которого с обеих сторон была кровь новых христиан, всего сто тридцать семь человек, ибо Святейшая Служба при мощи своей закидывает сети и вытягивает их полными, приводя в исполнение на свой лад поучение Христа, когда сказал он Петру, что хочет видеть его ловцом человеков.

Великая печаль Балтазара и Блимунды состоит в том, что нету у них такой сети, которую можно было бы закинуть до звезд, чтобы раздобыть эфир, на каковом они держатся, согласно утверждению отца Бартоломеу Лоуренсо, который должен уехать на днях, а когда вернется, неведомо. Пассарола, что прежде напоминала возводящийся замок, теперь словно разваливающаяся башня, столп вавилонский, так и не вознесшийся в небо, лежат вперемешку канаты, прутья, части из парусины и из железа, не осталось и последнего утешения открыть сундук и поглядеть на изображение пассаролы, ибо священник возьмет чертеж с собой, уже положил в дорожную сумку, завтра отец Бартоломеу Лоуренсо отправится в путь, поедет морем, и грозят ему лишь природные опасности, ибо в конце концов с Францией был заключен мир,[45] имело место весьма торжественное шествие сановников юстиции, судей, коррежедоров и приставов, они ехали на богато убранных лошадях и мулах, затем следовали трубачи, за ними дворцовые привратники с серебряными булавами на плече, а замыкали шествие семь герольдов в роскошных налатниках, последний из них нес в руках бумагу, возвещавшую о заключении мира, сперва огласили ее на площади Террейро-до-Пасо под окнами дворца, возле коих находились их величества и высочества, созерцавшие море людское, огласив весть там, отправились возглашать ее с паперти собора, а оттуда на площадь Россио, где была возвещена она с порога больницы, вот и заключен мир с Францией, теперь заключить бы и с другими странами, Но все это не вернет мне утраченной руки, говорит Балтазар, Не думай об этом, у нас с тобой три руки на двоих, отвечает Блимунда.

Отец Бартоломеу Лоуренсо благословил солдата и ясновидящую, они облобызали ему руку, но в последний миг обнялись все трое, возобладала дружба над почтением, и сказал священник, Прощай, Блимунда, прощай, Балтазар, берегите друг друга и пассаролу, ибо когда-нибудь я возвращусь с тем, за чем еду, не золото будет это, и не алмазы, но воздух, что Господь вдыхает, ты будешь хранить ключ, который я дал тебе, и раз уж вы надумали перебраться в Мафру, не забывай наведываться сюда время от времени да приглядывать за машиной, можешь входить и выходить без опасений, ибо усадьбу вверил мне государь, и он знает, что мы там прячем, и с такими словами сел он верхом на мула и уехал.

Вот он уже плывет открытым морем, отец Бартоломеу Лоуренсо, а нам что теперь делать, надежда на полет в небеса отдалилась, ну так пойдем поглядим бой быков, славная это потеха, в Мафре никогда их не было, говорит Балтазар, и поскольку на все представления, что продлятся четыре дня, денег не хватит, потому что в этом году право использования площади Террейро-до-Пасо под арену для боя быков обошлось в немалую сумму, установленную, как водится на торгах, мы пойдем только на последнее представление, завершающее празднество, подмостки со скамьями поставлены вокруг всей площади до самой реки, так что от кораблей, стоящих там на приколе, виднеются лишь кончики мачт, Балтазар Семь Солнц и Блимунда заняли хорошие места, и не потому, что пришли раньше других, а потому, что железный крюк, прикрепленный к культе, расчищает путь с такой же легкостью, как кулеврина, что была привезена из Индии и установлена на башне Святого Жиана, почувствует человек прикосновение сзади, обернется и отпрянет, как перед дулом, наведенным прямо ему в лицо. Площадь вся окружена шестами, у них вымпелы на верхушках, и снизу доверху увиты они лентами, трепещущими на ветру, а у входа в загон красуется портик из дерева, крашенного под белый мрамор, а колонны расписаны под аррабидский камень, а фризы и карнизы раззолочены. На самой высокой мачте укреплены четыре огромнейшие фигуры, расписанные в несколько цветов, и на позолоту не поскупились, а жестяное полотнище знамени являет с обеих сторон преславного святого Антония на серебряном поле, древко и крепления тоже вызолочены, а сверху древко заканчивается плюмажем из разноцветных жестяных же перьев, так искусно раскрашенных, что кажутся они подлинными. На скамьях и в проходах теснится множество народу, а их королевские величества, высочества и вся знать устроились наособицу, глядят из окон дворца, покуда на площади еще трудятся поливальщики, поливают землю водою, числом их восемьдесят и одеты они в мавританские одежды, а на плащах вышиты гербы Лиссабонского сената, простонародье выказывает знаки нетерпения, скорее бы появились быки, плясуны уже покинули площадь, вот ушли и поливальщики, вся арена словно игрушечка, пахнет влажной землей, похоже, что сотворенье мира только-только завершилось, погодите малость, будет здесь и моча, и кровь, и бычий помет, и конский навоз, а если кто из людишек со страху обделается, пускай штаны ему службу сослужат, чтобы не срамился перед честными лиссабонцами и перед Жуаном V.

Вот появился первый бык, появился второй, появился третий, появились восемнадцать пеших тореро, которых Сенат за большие деньги нанял в Кастилии, выехали на площадь всадники, наставили на быков копья, а пешие стали метать в них дротики, украшенные разноцветными вырезными бумажками, а вон того всадника бык обидел, сорвал с него плащ, и всадник поворачивает коня к быку, тычет в быка шпагою в отместку за запятнанную честь. И появляются четвертый бык, пятый, шестой, уже десять их, или пятнадцать, или двадцать, вся площадь залита кровью, дамы смеются, взвизгивают, бьют в ладоши, дворцовые окна словно цветник, а быки гибнут один за другим, и туши их увозят на низких фурах, влекомых шестеркою коней, а ведь упряжка шестернею дозволена лишь лицам королевского рода или самым родовитым, и обстоятельство сие если и не доказывает королевского происхождения либо родовитости быков, то свидетельствует о том, что весят они немало, пусть порасскажут об этом лошади, красивые, впрочем, и нарядно разубранные, сбруя алого рытого бархата, попоны с бахромою из поддельного серебра, такие же наголовники и назатыльники, а бык весь утыкан бандерильями, истерзан ударами копий, внутренности волочатся по земле, мужчины в горячке тискают разгоряченных женщин, и те откровенно жмутся к ним, Блимунда не исключение, с чего ей быть исключением, прильнула к Балтазару, кровь ударяет ей в голову, когда видит она, как бьет кровь ключом из ран на бычьих боках, хлещет, живая, предвестьем смерти, но видение, которое застывает в глазах, от которого стынет взгляд, это безжизненная бычья морда с разинутой пастью, со свисающим толстым языком, быку уже не щипать жестковатые травы полей, разве что на потусторонних призрачных пастбищах, как знать, что ждет этих быков, бычий рай или бычий ад.

Все же рай, должно быть, если есть в этом мире справедливость, не может быть ада после мук, выпавших на долю этим быкам, которых накрыли так называемыми огненными попонами, толстыми, в несколько слоев, заполненными разного рода ракетами, попона с двух концов поджигается, занимается огонь, ракеты взрываются, над всей площадью стоит грохот и сверкают огни, бык словно жарится заживо, и вот несется он по площади, обезумевший, разъяренный, ревет, мечется, а меж тем дон Жуан V и народ его рукоплещут при виде рабьей смерти, быку и тому не дозволено убивать, умирая. Пахнет горелым мясом, но запах этот не оскорбляет обоняния тех, кто привык к кострам аутодафе, в конце концов, быку одна дорога, на блюдо, все-таки польза, от еврея-то лишь имущество останется.

Теперь вносят расписные глиняные фигуры, они выше человеческого роста, руки подняты вверх, ставят их посереди площади, что-то будет, вопрошают неискушенные, может, отдохнут глаза от кровопролития, фигуры-то глиняные, и худшее, что может с ними произойти, это то, что превратятся они в груду осколков, которые придется вымести, испорчен праздник, больше сказать нечего, утверждают скептики, а любители кровавых зрелищ требуют, чтобы выпустили еще быков в огненных попонах, хоть посмеемся мы все вместе с королем, не так уж часто выпадает нам случай посмеяться вместе, и в этот миг появляются из загона два быка и видят в удивлении, что на площади никого нет, только эти страшилища с воздетыми к небу руками и без ног, круглобрюхие и размалеванные, как дьяволы, вот кому отомстим мы за все обиды, и быки бросаются вперед, глиняные страшилища с глухим грохотом рассыпаются на куски, и оттуда дюжинами выскакивают перепуганные кролики, разбегаются во все стороны, за ними гоняются капеадоры[46] и кое-кто из зрителей, приканчивают дубинками, тут нельзя зевать, кролик удирает, а бык на тебя рога наставил, а народ хохочет громогласно, не зная удержу, и вдруг тон восклицаний меняется, потому что из двух других глиняных кукол, тоже распавшихся на куски, вылетают, хлопая крыльями, стаи голубей, они растерялись от гомона, их слепит резкий солнечный свет, иные утратили способность летать, не могут набрать высоту, попадают в руки зрителей, сидящих на высоких подмостках и жадно хватающих птичек не столько потому, что голубь в тушеном виде кушанье здоровое и лакомое, но чтобы прочесть надписи на листках, прикрепленных к птичьим шейкам, например, такие, В клетке тесной я томилась, знала горе и беду, но, коль к добрым попаду, благо будет мне и милость, Не без страха и сомненья к небу я стремлю усилья, чем взлетают выше крылья, тем губительней паденье, Вырвалась я из темницы, но коль смерть судил мне Бог, пусть бы умереть помог мне от праведной десницы, От руки, что всех разит, мне спасенье высь полета, там, где мрут быки без счета, и голубкам смерть грозит, но не всем, ибо некоторые взлетают кругами, вырываются из водоворота криков и рук, поднимаются все выше, выше, хлопанье крыльев становится увереннее, на высоте их пронизывают солнечные лучи, и летящие над кровлями птицы кажутся издали золотыми.

На следующий день еще затемно Балтазар и Блимунда, взяв с собою лишь узел с одеждой и уложив в котомку кое-какую снедь, вышли из Лиссабона и направились в Мафру.

Возвратился блудный сын, привел жену, и если явился он не с пустыми руками, то лишь потому, что одна осталась на поле битвы, другою же сжимает он руку Блимунды, богаче стал или беднее, спрашивать незачем, ибо всякий человек знает, что есть у него, да не всякий знает, сколько это стоит. Когда Балтазар отворил дверь и предстал перед своей матерью, Марта-Мария зовется она, обняла мать сына, так крепко обняла, словно была в ней мужская сила, но то была лишь сила сердца. На культе у Балтазара крюк, и как же больно, как горестно было видеть на плече у женщины гнутое железо, а не согнутые раковиной пальцы, бережно защищающие то, что так нуждается в защите. Отца дома не было, он трудился в поле, единственная сестра Балтазара вышла замуж, у нее уже двое детей, муж ее зовется Алваро Педрейро, он ремеслом каменщик, по ремеслу и дали ему фамилию,[47] случай нередкий, знать бы, по каким причинам и в какие времена дали кому-то, хоть и как простую кличку, такое прозвание, как Семь Солнц. Блимунда стояла в дверях, дожидалась, когда наступит ее черед, старуха ее не видела за спиною сына, да и темно было в доме. Отодвинулся Балтазар, чтобы смогла она углядеть Блимунду, он того хотел, но Марта-Мария углядела прежде то, чего не заметила вначале, может, только ощутила по неприятно холодящему прикосновению к плечу, прикосновению железа, а не руки, но при этом увидела и неясную фигуру у двери, бедная женщина, и больно ей при виде изувеченной этой руки, словно сама изувечена, и тревожно от присутствия другой женщины, и тогда вышла Блимунда за порог, всему свое время, и снаружи услыхала плач и вопросы, Сынок мой любимый, как случилось это, кто тебе это сделал, уже смеркалось, Балтазар подошел к двери, позвал, Войди, в доме зажгли свечку, Марта-Мария еще всхлипывала тихонько, Матушка, это жена моя, она зовется Блимунда ди Жезус.

Следовало бы этим довольствоваться, назвать имя человека и на протяжении всей оставшейся жизни дожидаться, покуда его узнаешь, если когда-нибудь нам будет дано узнать его, ибо одно дело человек сегодня, а другое человек вчера, сегодня он уже не тот, что вчера, но обычай велит задавать новые вопросы, кто были его родители, сколько ему лет, где родился, и думают люди, что так узнают они больше, а иногда и все. С последним светом дня вернулся домой отец Балтазара по имени Жуан-Франсиско, сын Мануэла и Жасинты, уроженец Мафры, постоянно живущий здесь, в этом самом доме, поблизости от церкви Святого Андрея и дворца виконта, а чтобы узнали вы о нем поболе, добавим, что росту он такого же высокого, как и сын, но теперь немного согнулся и под бременем лет, и под тяжестью вязанки дров, которую внес в дом. Балтазар снял с него груз, старик поглядел на сына, сказал, Ну, человече, сразу заметил искалеченную руку, но о ней говорить не стал, промолвил только, Терпеть надо, на то и война, затем поглядел на Блимунду, понял, что это жена сына, протянул ей руку для поцелуя, и вскоре свекровь и невестка уже собирали ужин, а Балтазар тем временем рассказывал, как все было, про битву, в которой потерял он руку, про то, что произошло за годы разлуки, но умолчал, что прожил почти два года в Лиссабоне, так и не подав о себе вести, ибо первая и единственная весть от него пришла сюда всего несколько недель назад в письме, которое отец Бартоломеу Лоуренсо написал перед отъездом по просьбе Балтазара, сообщалось в письме, что Балтазар Семь Солнц жив и скоро возвратится домой, ох, жестоки сердца у сыновей, сами живы, а своим молчанием заставляют стариков почитать себя мертвыми. Он так и не сказал, когда женился на Блимунде, во время солдатской службы или после, и что это за женитьба, как говорится, по закону брак или просто так, но старики либо забыли спросить, либо предпочли не выяснять, заметив вдруг, как необычна внешность молодой женщины, волосы рыжеватые, несправедливое слово, они цветом словно мед, а глаза светлые, зеленые, серые, голубые, когда луч света их озаряет, а то становятся они темными-претемными, цвета земли, цвета мутной воды, и чернеют, едва лишь тень их коснется, поэтому все помолчали, а потом настало время всем вступить в разговор. Отца я не помню, когда родилась, он уже умер, мать сослали в Анголу на восемь лет, прошло только два года, не знаю, жива ли она, вестей так и не было, Мы с Блимундой останемся в Мафре, я подышу дом, Искать незачем, здесь и четверым места хватит, случалось, тут больше народу живало, а за что же сослали вашу матушку, На нее донесли в Инквизицию, Отец, Блимунда не еврейка и не новая христианка, мать ее попала в Инквизицию, была брошена в тюрьму, а потом сослана, потому что, по словам ее, бывали ей виденья и откровения и слышались голоса, Любой женщине бывают виденья и откровения и голоса слышатся, мы все слышим их целыми днями, для этого не надобно быть ворожеей, Моя мать не была ворожеей, и я не ворожу, У тебя тоже бывают виденья, Только такие, какие бывают у любой женщины, матушка, Ты будешь мне дочерью, Да, матушка, Поклянись же, что ты не из евреев или новых христиан, Клянусь, отец, Раз так, добро пожаловать в дом семейства Семь Солнц, Ее уже прозвали Семь Лун, Кто же дал ей такое прозванье, Священник, что нас венчал, Коли священнику приходит в голову этакое, он в ризнице что белая ворона, и все засмеялись этой шутке, ведая одни больше, другие меньше. Блимунда поглядела на Балтазара, и во взгляде друг у друга оба прочли одно и то же воспоминание, разобранная пассарола лежит на полу, отец Бартоломеу Лоуренсо выезжает из усадьбы на муле, он держит путь в Голландию. Повисла в воздухе ложь, что нет, мол, у Блимунды новохристианской примеси, если только считать это ложью, ведь мы знаем, как мало значат подобные вещи для этой пары, для спасения более важных истин порою жертвуешь менее важными.

Отец сказал, Продал я землю, что была у нас в Веле, и не скажешь, что продешевил, тринадцать тысяч пятьсот реалов, а все-таки без нее трудно нам придется, Так почему же вы продали ее, отец, Сам король пожелал купить, и мою, и прочие, Зачем же понадобились королю эти земли, По его повеленью будет строиться там мужской монастырь, разве не слыхал ты об этом в Лиссабоне, Нет, сеньор отец, не слыхал, Сказывал здешний викарий, король такой обет дал, если дитя у него родится, кто теперь сможет зарабатывать хорошие деньги, так это зять твой, каменщики теперь понадобятся. Поели они фасоли с капустой, причем женщины не за столом ели, а стоя в сторонке, и Жуан-Франсиско Семь Солнц спустился в погреб, принес шмат сала, разрезал на четыре части, положил каждую на кус хлеба и раздал всем. Поглядел пристально на Блимунду, но она приняла свою долю и стала спокойно есть. Не еврейка она, подумал свекор. Мария-Марта тоже поглядела на нее с тревогой, потом перевела глаза на мужа, взгляд был строгий, словно она порицала его за хитрость. Блимунда доела хлеб с салом и улыбнулась, не догадывался Жуан-Франсиско, что съела бы она сало, даже если бы была еврейкой, истина, которую надо ей беречь, не в том.

Балтазар сказал, Должен я подыскать себе работу, и Блимунда тоже будет работать, не можем же мы сидеть у вас на хлебах, Блимунде спешить некуда, пускай дома посидит, хочу узнать поближе мою новую дочку, Будь по-вашему, матушка, но я должен подыскать себе работу, С одною-то рукой на какую ты работу годишься, У меня крюк есть, отец, он хорошее подспорье, когда привыкнешь, Так-то оно так, но вскапывать землю ты не можешь, жать не можешь, дрова рубить не можешь, За скотиной могу смотреть, Да, это верно, А еще могу стать возчиком, вожжи могу крюком удерживать, а правая рука сделает все остальное, Очень мне радостно, сын, что ты вернулся, Мне уже давно пора было вернуться, отец.

В ту ночь приснилось Балтазару, что вспахивает он на воловьей упряжке весь холм Вела, а за ним идет Блимунда, втыкает в пашню птичьи перья, вдруг перья зашевелились, словно вот-вот взлетят и земля с ними вместе, но тут появился отец Бартоломеу Лоуренсо с рисунком в руке, указывая на ошибку, которую они допустили, придется начинать с самого начала, и земля снова оказалась невозделанной, Блимунда сидела на земле и говорила ему, Ложись со мною, я уже вкусила хлеба. Стояла глухая ночь, Балтазар проснулся, притянул к себе спящую, от нее веяло загадочной теплой свежестью, она прошептала его имя, он произнес ее имя, они лежали в кухне на двух сложенных вместе одеялах, и бесшумно, чтобы не разбудить родителей, спавших за стеной, они отдались друг другу.

На другой день пришли отпраздновать возвращение Балтазара и появление новой родственницы Инес-Антония, сестра Балтазара, и муж ее, оказывается, звать его Алваро-Дього. Они привели сыновей, одному четыре года, другому два, вырастить удастся только старшего, не пройдет и трех месяцев, как меньшого унесет оспа. Но Бог, или кто иной там на небе, что ведает сроками жизней, с величайшей справедливостью блюдет равновесие между богатыми и бедными и в случае необходимости даже из королевской семьи берет тех, кого положит на чашу весов, и вот доказательство, в возмещение смерти этого ребенка умрет инфант дон Педро, когда доживет до того же возраста, и поскольку во исполнение Божьей воли причиною смерти может быть все что угодно, то наследник португальской короны умрет оттого, что его отнимут от груди, такое случается лишь с инфантами, они хрупки здоровьем, ведь сын Инес-Антонии в том же возрасте уже ел и хлеб, и все, что дадут. Поскольку счет равный, до похорон Господу дела нет, а потому в Мафре просто-напросто похоронили ангелочка, случай нередкий, но в Лиссабоне не могли ограничиться этим, там похороны были воистину пышные, гробик инфанта вынесли из его покоев государственные советники, сзади следовала вся знать, шел и сам король, и братья его, и король шел, может статься, из отцовской скорби, но еще, и это существеннее, потому, что покойный был наследник трона, этикет обязывает, они вышли во двор часовни, все в шляпах, а когда гроб возложили на катафалк, чтобы препроводить дальше, король-отец снял шляпу и, постояв с непокрытой головой, снова надел шляпу и вернулся во дворец, такова бесчеловечность этикета. Инфант сиротливо продолжал путь к церкви Сан-Висенте-ди-Фора в сопровождении блестящей свиты, но без отца и матери, впереди шествовал кардинал, за ним жезлоносцы верхами, придворные сановники и титулованные особы, затем шли священники и певчие, но каноников не было, каноники ждали тело в церкви с горящими факелами в руках, а сзади выстроились в две шеренги гвардейцы во главе со своими офицерами, вот и появился гроб, накрытый богатейшею ярко-алой тканью, и такою же тканью убран катафалк, за гробом идет старый герцог ди Кадавал, ибо он главный мажордом королевы, и если у королевы сердце матери, она сейчас, наверное, оплакивает своего сына, а маркиз дас Минас, ее главный стремянный, тоже идет за гробом, как говорится, о любви пролитые слезы глаголят, а не титулы тех, кто служит монархине, и все эти покровы, а также сбруи и попоны мулов останутся клиру, таков старинный обычай, а за пользование мулами, также принадлежащими упомянутому клиру, было уплачено двенадцать тысяч реалов, что ж, такса как такса, дивиться нечему, мулы обходятся дороже людей, хотя и среди людей найдутся мулы, и наемные, и все сие, вместе взятое, говорит о пышности, важности события и торжественности, на улицах, по которым движется траурный кортеж, стоят рядами солдаты и монахи всех орденов без исключения, не говоря уж о нищенствующих, каковые суть хозяева дома, где упокоится ребенок, умерший оттого, что отняли его от груди, и нищенствующие монахи вполне заслуживают сей привилегии, как заслужили монастырь, что будет строиться в Мафре, где меньше года назад похоронили ребеночка, имя которого осталось неизвестным, но за этим гробиком шла вся семья, и отец с матерью, и дед с бабкою, и дядюшка с тетушкой, и прочая родня, когда инфант дон Педро узнает в раю обо всем этом, он очень огорчится.

Как бы то ни было, поскольку королева оказалась столь явно предрасположена к материнству, король уже сделал ей нового инфанта, и этот уж точно будет королем и учинит предостаточно для новой летописи и новых потрясений, а если кто-нибудь полюбопытствует, каким образом уравновесит Господь роды в королевском семействе родами в семействе простолюдинов, то уравновесить-то уравновесит, но не за счет наших героев, мужчин, коих мы еще плохо знаем, женщин, коих еще не разгадали, ибо Инес-Антония не захочет, чтобы и впредь умирали у нее сыновья, а Блимунда подозревает, что наделена таинственным свойством, позволяющим не обзаводиться детьми. Ограничимся повествованием о взрослых персонажах, вернемся к Балтазару Семь Солнц, он вынужден пересказать сестре и зятю свою версию истории войны, свой малый эпизод из оной, о том, как ранили его в руку, как ее ампутировали, показывает железные приспособления, снова слышатся привычные и нисколько не преувеличенные воображением сетования, С бедняками всегда приключаются такие вот беды, это правда, но ведь на войне смерть и увечья настигают и капралов, и офицерство, Господь, как говорится, и малых награждает, и больших карает, однако же часу не прошло, как все свыклись с увечьем Балтазара, только детишки не сводят с обрубка испуганных глаз и дрожмя дрожат, когда дядя шутки ради поднимает их в воздух, пользуясь крюком, это просто потеха, младшего она забавляет больше, пускай себе порезвится, пускай, играть-то ему осталось всего три месяца.

В первые дни после приезда Балтазар помогает отцу работать в поле, у отца еще остался клочок земли в аренде, Балтазару приходится учиться всему с самого начала, хотя, само собой, привычные движения не забылись, да как их теперь делать. И вот доказательство того, что сны всего лишь бестелесные виденья, если во сне и мог он вспахать холм Вела, то ему довольно было снова увидеть плуг, чтобы понять, чего стоит левая рука. Есть только одно ремесло, что ему подходит, возчик, но какой возчик из того, у кого нет повозки и упряжки волов, А ты возьми покуда отцовскую упряжку, то ты, то я, не сегодня завтра станет твоей, я скоро умру, а ты, может, накопишь денег, хватит и на повозку, и на упряжку, Отец, да не услышит вас Бог. Балтазар наведывается и туда, где работает шурин, выкладывает новую стену вокруг усадьбы виконтов ди Вила-Нова-да-Сервейра, тут важно не спутать мест, то, где находится родовое поместье виконтов, именуется Вила-Нова-да-Сервейра, а усадьба и дворец у них в Мафре, а если б написали мы не виконт, а биконт, как писалось в ту пору, нас подняли бы на смех, возмутительно, это же произношение северных провинций, а Мафра южнее, мы же как-никак цивилизованная страна, подарившая Старому Свету столько новых частей света, но возраст у всех частей света одинаков, и если вправду такая ошибка возмутительна, она, конечно же, не станет грубей, оттого что напишем мы «бозмутительно». Балтазару не сладить с мастерком, лучше бы ногу потерял, не все ли равно, на что опираться, на ногу или на палку, такая мысль пришла ему в голову только теперь, но он вспоминает ночи с Блимундой и думает, ну нет, лучше все-таки без руки остаться, еще повезло, что без левой. Алваро-Дього спускается с подмостей, в тени под изгородью садится за обед, что принесла ему Инес-Антония, и говорит он, что работы каменщикам теперь хватит, вот начнут строить монастырь, не придется больше уходить из Мафры, искать, где пристроиться, неделями жить не дома, хоть мужчина от природы и не прочь побродяжить, а все же свой дом, коли жена стоит уважения, а дети любимы, все равно что хлеб, хлеб тоже не во всякое время требуется, но если не каждый день он есть у тебя, затоскуешь.

Балтазар Семь Солнц пошел побродить окрест, поднялся на холм Вела, откуда видна вся Мафра, разместившаяся во впадине глубокой долины. Здесь играл он, когда был в тех же годах, что старший его племянник, и потом еще некоторое время, но недолгое, потому что привыкать к крестьянскому труду приходится сызмальства. Море далеко, а кажется, что близко, оно блестит, оно похоже на меч, свалившийся с солнца, а сумерки ножны, солнце медленно входит в эти ножны, по мере того как опускается все ниже, пока не скроется совсем. Это одно из сравнений, что измышляют пишущие для своих героев, побывавших на войне, оно не пришло бы в голову Балтазару, но по каким-то своим причинам вспомнил он про шпагу, которую хранит в родительском доме, он ни разу не вынул ее из ножен, наверно, вся заржавела, в один из ближайших дней он наточит ее и смажет, никогда не знаешь, что будет завтра.

Прежде здесь были пахотные земли, теперь они заброшены. Хотя межи еще виднеются, участки уже не разгорожены частоколами, плетнями, рвами. Все принадлежит одному владельцу, королю, если он еще не расплатился, расплатится позже, за ним не пропадет, будем к нему справедливы. Жуан-Франсиско Семь Солнц дожидается своей доли, жалко, что не все эти земли ему принадлежали, вот бы разбогател, общая сумма выплаты бывшим владельцам покуда составляет по купчим триста пятьдесят восемь тысяч пятьсот реалов, а с течением времени перевалит за пятнадцать миллионов реалов, такая цифра у простолюдинов в голове не укладывается, мала голова-то, а потому скажем так, пятнадцать конто[48] и почти сто тысяч реалов, ну и деньжищи. А окупятся затраты, нет ли, трудно сказать, стоимость денег переменчива, не то что стоимость людей, тем всегда одна и та же цена, все и ничего. А велик будет монастырь, спросил Балтазар у зятя, и тот ответил, По первости говорили, на тринадцать братьев, потом до сорока дошло, а теперь вот францисканцы, что на постоялом дворе живут и при часовне Святого Духа состоят, сказывают, до восьмидесяти их будет, Широко размахнулись, заключил Балтазар. Разговор этот шел, когда Инес-Антония уже удалилась, а потому Алваро-Дього смог говорить по-мужски свободно. Эти монахи повадятся блудить с бабами, таков у них обычай, особенно у францисканцев, коли попадется мне такой озорник, задам ему взбучку, костей не соберет, и каменщик дробил своим молотом камень, на котором только что сидела Инес-Антония. Солнце уже зашло. Мафра внизу кажется темной, как дно колодца. Балтазар начинает спускаться, смотрит на каменные столбики, отграничивающие земли с этой стороны, камень белее белого, недавно из каменоломни, только начал впитывать первые холода, еще не изведал сильного зноя, еще боится дневного света. Камни эти первый фундамент монастыря, кто-то велел обтесать их, согласно приказу короля, португальские камни, обработанные руками португальцев, еще не подоспела пора миланцам Гарво взять под свое начало каменотесов и мраморщиков, что соберутся здесь. Когда Балтазар входит в дом, он слышит бормотанье, доносящееся из кухни, голос матери, голос Блимунды, то одна, то другая, они почти не знают друг друга, обеим есть что сказать, великий, нескончаемый женский разговор, пустяки, думают мужчины, им и невдомек, что именно этот разговор удерживает мир на орбите, если б не разговаривали женщины друг с другом, мужчины уже утратили бы чувство дома и планеты, Благословите меня, матушка, Да благословит тебя Бог, сын мой, Блимунда рта не раскрыла, Балтазар слова ей не сказал, только переглянулись, их взгляд и есть их дом.

Разные есть способы соединить мужчину и женщину, но, поскольку сочинение наше не руководство по сватовству, опишем только два, и первый способ — это когда он и она стоят рядом, я тебя знать не знаю, ты меня ведать не ведаешь, во время аутодафе, но среди зрителей, само собой, глядят, как проходят осужденные, и вдруг женщина поворачивается к мужчине и спрашивает, Как ваше имя, и не был этот вопрос подсказан ей свыше, и не по собственной воле она спросила, а повинуясь мысленному приказу своей матери, которая идет в процессии, которой являлись видения и слышались голоса, и если, как утверждает Святейшая Служба, все это было лишь притворство, в этот раз она не притворялась, нет, ибо воистину увидела и было ей открыто, что этот однорукий солдат и есть мужчина, который должен принадлежать ее дочери, и она соединила их. Другой способ — это когда он и она находятся далеко друг от друга, я тебя знать не знаю, ты меня ведать не ведаешь, каждый при своем дворе, он в Лиссабоне, она в Вене, ему девятнадцать лет, ей двадцать пять, поженили их заочно послы, сначала жених с невестой узрели друг друга на приукрашенных портретах, он пригожий и смуглолицый, она пухленькая, австро-беленькая, какая разница, по нраву они друг другу или нет, оба рождены для того, чтобы пожениться именно таким способом, и никаким иным, но он-то свое возьмет, не то что она, бедняжка, порядочная женщина, на другого мужчину ей и глаз-то не поднять, а что во сне происходит, то не в счет.

Жуан затеял войну, в которой Балтазар потерял руку, инквизиция затеяла войну, в которой Блимунда потеряла мать, Жуан ничего не добился, потому как по заключении мира мы при чем были, при том и остались, ничего не добилась и инквизиция, потому как вместо одной умершей ворожеи десять новых нарождается, да и среди новорожденных мужеска пола колдунов хватает. Каждый включен в свой список, у каждого свой смысл существования, дни каждого заполнены на свой лад, мертвые числятся на одной странице, на обороте ее хлопочут живые, и разные есть способы взимать и платить налоги, есть деньги, добытые ценою крови, и есть кровь, пролитая ради денег, но иные всему предпочитают молитвы, из числа их королева, богомольная роженица, она на свет появилась, чтобы рожать да молиться, детей родит всего шестеро, а молитвам счет потерян, нынче едет к послушникам Общества Иисусова, завтра в приходскую церковь Апостола Павла, а то выстаивает девятидневные молебны во храме Святого Франциска Ксаверия, а то едет поклониться изваянию Богоматери Всех Страждущих, а то навещает Лойоский монастырь Святого Бенедикта, а то направляется в приходскую церковь Воплощения Сына Божия, и едет в Марвилский монастырь Непорочного Зачатия, и едет в монастырь Святого Бенедикта Целителя, и едет поклониться образу Богоматери Пресветлой, и едет в церковь Тела Господня, и едет в церковь Богоматери Милосердной, и в церковь Святого Роха, и в церковь Пресвятой Троицы, и в королевский монастырь Пресвятой Девы, и едет поклониться образу Богоматери Приснопамятной, и едет в церковь Святого Петра Алкантарского, и в церковь Богоматери Лоретской, и в монастырь Благовещенья, когда королева собирается покинуть дворец, дабы отправиться на богомолье, гремит барабан и поет флейта, разумеется, не королева бьет в барабан и играет на флейте, что за бредни, еще чего не хватало, алебардщики выстраиваются в ряд, и поскольку на улицах грязь, как всегда, невзирая на все распоряжения и уведомления о содержании города в чистоте, то перед каретою королевы выступают носильщики с широкими досками на спине, выходит она из кареты, кладут они доски наземь, и так все время, королева шествует по доскам, носильщики перетаскивают их вперед, она всегда в чистоте, они всегда в грязи, подобна королева, госпожа наша, Господу нашему Иисусу Христу, шествующему по водам, и по милости сего чуда идет она в женский монастырь Пресвятой Троицы, и в монастырь Бернардинок, и в монастырь Сердца Иисусова, и в монастырь Святого Альберта, и в церковь Богоматери, Милость Дарующей, да нам ее дарует, и в церковь Святой Екатерины, и в монастырь Братии Святого Павла, и в монастырь Босоногих Августинцев, и в кармелитскую обитель Богоматери, и в церковь Богоматери Мучеников, ибо все мы мученики, и в монастырь Святой Иоанны Королевны, и в монастырь Спасителя, и в монастырь Святой Моники, черницы коего бунтовали недавно, и в королевский монастырь Утоления Печалей, но известно нам, куда не решается она наведаться, в Одивеласский монастырь, и все догадываются, по какой причине, несчастная обманутая королева не видит обмана в одних лишь молитвах, вот и молится часы и дни напролет, то по какому-то поводу, то сама не зная, есть ли у нее таковой, молится за ветреного мужа, за родичей в дальней стороне, за землю, что ей неродная, за детей, что родные ей лишь наполовину, а то и меньше, как божится на небе инфант дон Педро, за португальскую империю, и молится, потому что чума грозит, и потому что война была, только что кончилась, и потому что новая вот-вот начнется, молится за золовок-инфант и деверей-инфантов, за дона Франсиско тоже, молится Святому Семейству, замаливая волнения плоти, вымаливая спасение, молится в страхе от мук адских, в ужасе от своей королевской доли, в скорби от женской доли своей, в двойной своей печали, молится, ибо жизнь уходит, молится, ибо смерть близка.

Теперь у доны Марии-Аны будут другие поводы молиться, куда более настоятельные. Король очень занемог, страдает приступами несварения желудка, недуг-то давний, это нам известно, но сейчас королю стало хуже, он пребывает в беспамятстве дольше, чем при обычном обмороке, вот превосходный урок смирения, столь велик король, а лежит без сознания, какая ему польза оттого, что он владыка Индии, Африки и Бразилии, мы в этом мире ничто, и все, чем владеем, здесь остается. По обычаю и из предосторожности спешат причастить его, не может же его величество умереть без отпущения грехов, подобно простому солдату на поле битвы, куда капелланам не добраться, да неохота и добираться-то, но и король порою попадает в нелегкое положение, как, например, в Сетубале, когда глядел он из окна на бой быков и вдруг ни с того ни с сего свалился в глубоком обмороке, лейб-медик тут как тут, щупает пульс, собирается отворить кровь, исповедник является со святыми дарами, но кто же знает, какие еще грехи совершил дон Жуан V со времени последней исповеди, и даже если была она только вчера, сколько можно нагрешить и в мыслях, и в деяниях за целые сутки, да и обстоятельства неподобающие, внизу на площади мрут быки, а король закатил глаза, то ли помирает, то ли нет, если и помрет, то не от ран, каковые иной раз наносят внизу животные людям, когда удается им отомстить врагу, как только что произошло с доном Энрике ди Алмейдой, которого бык подбросил в воздух вместе с конем и которого как раз сейчас уносят с двумя сломанными ребрами. Король наконец открыл глаза, на этот раз отделался испугом, но руки у него дрожат, ноги подгибаются, лицо бледно, не похож на бравого кавалера, что одним махом опрокидывает монашек, а где монашки, там и мирянки, не далее как в прошлом году одна француженка родила от него сына, видели бы его сейчас любовницы, и монастырские, и вольные, не узнали бы в этом увядшем, потухшем человечке неутомимого августейшего жеребца. Дон Жуан V отправляется в Азейтон, может, снадобья и целебный воздух вылечат его от меланхолии, так именуют медики его болезнь, по всему вероятию, его величество страдает по причине испорченных гуморов,[49] от этого обычно и происходят запоры, застаивание желчи, вторичные следствия черной меланхолии, каковою болен монарх, а детородные органы в полнейшем порядке, невзирая на любовные излишества и на то, что рискует он подцепить французский недуг, в этом случае будут пользовать его вытяжкою из шпорника, наилучшее лекарство для болезней рта и десен, а также семенников и всего, к сему прилежащего.

Дона Мария-Ана осталась молиться в Лиссабоне, а затем отправилась в Белен продолжать молитвы. Говорят, она весьма не в духе, оттого что дону Жуану V неугодно доверить ей правление королевством, воистину дурно, когда муж оказывает жене подобное недоверие, впрочем, он просто заупрямился, чистейшая случайность, в будущем королева примет регентство, покуда король довершает курс лечения в благословенных полях азейтонских, а при нем находятся аррабидские францисканцы, и волны плещутся, как всегда, и цвет моря прежний, и запах полон извечного очарования, и прибрежные заросли благоухают, как прежде, а инфант дон Франсиско тем временем остался один в Лиссабоне, при дворе королевы, и вот он уже плетет вязь паутины в уповании на то, что брат умрет, а сам он будет жить, Если не сыщется лекарств от этой самой меланхолии, от коей столь тяжко страждет его величество, если будет угодно Господу столь рано завершить земную его жизнь, дабы поскорее сподобился он жизни вечной, я, как следующий по возрасту брат его и, стало быть, член царствующего семейства, как деверь вашего величества и всепокорнейший слуга вашей красоты и добродетели, мог бы, осмелюсь молвить, воссесть на престол, а заодно возлечь на ваше ложе, мы бы поженились честь честью и как положено, ибо могу поручиться, что по мужским качествам ничуть не уступлю брату, еще чего не хватало, Еще чего не хватало, что за неподобающие речи, мы ведь в свойстве, король еще жив, и моими молитвами, если слышит их Бог, не умрет, к вящей славе королевства, тем более что у меня должно быть от него, как уже было написано, шестеро детей, и покуда не хватает троих, Однако вы, ваше величество, видите меня во сне почти каждую ночь, я-то знаю, Это правда, я вижу вас во сне, женская слабость, сокрытая в глубине моего сердца, я даже на исповеди в ней не исповедуюсь, но, как видно, сны оставляют отпечаток на лице, если так легко угадать их. Так, значит, если умрет мой брат, мы поженимся, Если это послужит ко благу королевства и не причинит оскорбления Богу и урона моей чести, мы поженимся, Хоть бы умер он поскорее, я хочу стать королем и спать с вашим величеством, надоело мне быть инфантом, Мне вот надоело быть королевой, но не могу быть никем другим, что с ним, что с вами, а посему буду молиться за здравие моего супруга, не оказался бы преемник еще хуже, Так вы полагаете, ваше величество, я буду худшим мужем, чем мой брат, Мужчины все скверный народ, только каждый плох на свой лад, вот и вся разница, и сей мудрой и скептической сентенцией завершился разговор во дворце, первый из многих, коими дон Франсиско будет донимать королеву в Белене, где пребывает она ныне, в Беласе, куда отправится спустя некоторое время, в Лиссабоне, где примет он регентство, будет говорить он ей об этом и в дворцовых покоях, и в дворцовых садах, так что сны доны Марии-Аны уже не будут такими, как прежде, столь волнующими дух, столь будоражащими плоть, теперь инфант является лишь затем, чтобы сказать, что хочет быть королем, ну и пусть себе хочет, на здоровье, ради этого не стоит видеть сны, так говорю вам я, королева. Заболел король тяжкой болезнью, умер сон доны Марии-Аны, король потом выздоровеет, но сонные мечтания королевы уже не воскреснут.

Не только беседы женщин удерживают мир на орбите, но еще и сонные мечтания. Они-то, сонные мечтания, и венчают мир лунной короной, а потому рай небесный и есть то сияние, что таится в мыслях человека, а может, мысли человека и есть истинный и единственный рай. Возвратился из Голландии отец Бартоломеу Лоуренсо, а привез он алхимическую тайну эфира или нет, узнаем позже, но, может быть, тайна эта никакого отношения не имеет к алхимии былых времен, может быть, достаточно всего лишь слова, чтобы наполнить округлые сосуды для летательной машины, вот Богу по крайней мере достаточно было Слова, и из сей малости было создано все сущее, истину эту внушили священнику в Белемской семинарии, что в бразильском городе Байя, а позже, посредством более изощренной аргументации и углубленных штудий, закрепили на богословском факультете Коимбрского университета, еще до того, как поднялись в воздух его шары, а теперь, по приезде из Голландии, он снова вернется в Коимбру, человек может быть великим летателем, но ему очень и очень не помешает стать бакалавром, лиценциатом и доктором, и тогда будут его почитать, даже если он не летает.

Бартоломеу Лоуренсо отправился в усадьбу Сан-Себастьян-да-Педрейра, три долгих года минуло со дня его отъезда, сарай был заброшен, материалы валялись на полу, не стоило труда прибирать, никто все равно не догадался бы, что здесь затевается. Под кровлей порхали воробьи, залетели сюда через прореху меж двумя разбитыми черепицами, жалкие птахи, никогда не взлететь им выше макушки самого высокого ясеня в усадьбе, воробей птица, что держится поближе к земле и к перегною, ко всходам и к навозу, по воробьиному трупику сразу видно, что птичка эта невысокого полета, такие хилые крылышки, такие хрупкие косточки, а вот моя пассарола взлетит так высоко, насколько взгляду доступно, только поглядеть на каркас, вон какая прочная будет лодка, что меня поднимет, железные части за это время заржавели, скверный признак, не похоже, чтобы Балтазар сюда наведывался, а сколько я просил его, да нет, видно, приходил, вот следы босых ног, Блимунды с ним не было, а может, Блимунда умерла, спал на тюфяке, одеяло откинуто, будто только что встал, лягу на этот же тюфяк, накроюсь этим же одеялом, я, отец Бартоломеу Лоуренсо, возвратившийся из Голландии, куда ездил проведать, умеют ли люди в других странах Европы летать с помощью крыльев, продвинулись ли в этой науке дальше, чем я здесь, в стране мореплавателей, а в Зволле, Эде и Нийкерке я набирался знаний у кое-кого из ученых старцев алхимиков, из тех, кто умеет сотворить солнце внутри реторты, но впоследствии умирает странной смертью, высыхает до того, что становится похож на пучок соломы, и, подобно соломе, сгорает, вот о чем просят все в смертный час, я не оставлю ничего, кроме пепла, они воспламеняются сами собой, а меня ожидала здесь эта летательная машина, еще не умеющая летать, вот округлые сосуды, каковые должно наполнить небесным эфиром, думают люди, что ведают, о чем говорят, глядят на небо и говорят, Эфир небесный, я-то знаю, что это такое, такая же простая вещь, как слово Божье, Да будет свет, и стало светло, все дело в том, как сказать, а между тем стало темно, зажгу эту свечку, оставленную Блимундой, погашу это крохотное солнце, в моей воле раздуть его и задуть, о свечке речь, не о Блимунде, ни одно человеческое существо не может получить все то, чего желает в единственной своей земной жизни, разве что во сне, спокойной ночи.

По истечении нескольких недель, снабдившись необходимыми дозволениями, свидетельствами и рекомендательными письмами, отправился отец Бартоломеу Лоуренсо в Коимбру, град столь прославленный и столь богатый учеными старцами, что, будь разрешены им занятия алхимией, ни в чем не уступил бы град сей граду Зволле, и вот едет себе Летатель, покачиваясь на кротком муле, как и подобает священнику, не слишком понаторевшему в искусстве верховой езды и располагающему весьма умеренным достатком, когда прибудет он к месту назначения, скотинка пустится в обратный путь с другим седоком, доктором богословия, может статься, хотя его достоинству в большей степени отвечали бы крытые носилки для дальних странствий, когда едешь в них, кажется, будто покачиваешься на волнах, если бы только передний мул не был так невоздержан, то и дело пускает ветры. Вплоть до селения Мафры, куда направился для начала отец Бартоломеу Лоуренсо, путешествие протекает без историй, если не считать историй людей, живущих в тех краях, но не задерживаться же нам по дороге, не спрашивать же, Кто ты, что делаешь, где у тебя болит, и если иной раз останавливался отец Бартоломеу Лоуренсо, то стоял он или шел пеший лишь столько времени, сколько нужно было на то, чтобы дать благословение, которого у него просили, у скольких встречных запутается история, придется войти им в ту, которую мы рассказываем, самая обычная встреча со священником уже знамение, поскольку в Коимбру он ехал бы другим путем, если бы не нужно ему было наведаться в селение Мафру, где живут сейчас Балтазар Семь Солнц и Блимунда Семь Лун. Неправда, будто завтрашний день принадлежит только Господу Богу, неправда, будто людям надобно дождаться дня, чтобы узнать, что несет он им, неправда, будто наверняка знаешь лишь то, что придет смерть, но когда, не знаешь, все это изречения тех, кто не способен постичь знамения, приходящие к нам из грядущего, и если на лиссабонской дороге появился священник, благословил того, кто просил благословения, и поехал себе дальше в Мафру, то означает это, что человек, осененный благословением, тоже отправится в Мафру, будет работать на постройке королевского монастыря и умрет там, свалившись со стены, подхватив чуму, заработав удар ножом или придавлен будучи изваянием святого Бруно.

Но еще не настало время для всех этих злополучий. Когда отец Бартоломеу Лоуренсо на последнем повороте дороги стал спускаться в долину, наткнулся он на сонм людей, может, сказать «сонм» значит преувеличить, но несколько сотен было, и вначале священник не понял, что происходит, потому как все эти люди бежали в одну сторону, слышалась труба, то ли празднество, то ли война, тут загремела канонада, в воздух полетели каменья и комья земли, пушечных выстрелов было всего двадцать, снова зазвучала труба, но теперь сигнал был другой, и люди направились к развороченному участку земли с тачками и лопатами, засыпали землю в тачки здесь, на холме, высыпали ее в другом месте, на склоне, ведущем к Мафре, а тем временем другие люди, с заступами на плечах, спускались во рвы, уже глубокие, исчезали там, а другие люди сбрасывали туда корзины и вытягивали их наверх уже наполненными землей и высыпали землю там, где другие люди в свой черед засыпали землю в тачки и спускали их вниз по склону, нет никакой разницы меж сотней людей и сотней муравьев, перетаскивается груз отсюда досюда, ибо на большее сил не хватает, затем еще один человек подойдет, дотащит груз до следующего муравья, а потом, как водится, все канет в какую-нибудь ямину, для муравьев она место жизни, для людей место упокоения, как видите, нет никакой разницы.

Отец Бартоломеу Лоуренсо тронул бока мула пятками, погоняя его вперед, скотинка опытная, артиллерии и то не испугалась, что значит не чистопородное животное, эти плоды скрещивания много чего навидались на своем веку, они не из пугливых, скрещивание и для людей, и для животных лучший способ выжить в этом мире. Стал спускаться отец Бартоломеу Лоуренсо по дороге, вязкой от грязи, свидетельствовавшей о том, что во время земляных работ про естественные родники позабыли и воды текли там, где использованы быть не могли, либо растеклись тончайшими струйками, пока совсем не пропали, так что холм высох. Слегка погоняя мула, спустился отец Бартоломеу Лоуренсо в селение и отправился к викарию узнать, где жительствует семейство Семь Солнц. Этот священнослужитель недурно разжился на земельных участках, поскольку ему принадлежало несколько таковых на холме Вела, и, то ли потому, что участки были в цене, то ли потому, что в цене был сам владелец, оценили их высоко, в сто сорок тысяч реалов, никакого сравнения с тринадцатью тысячами пятьюстами реалами, выплаченными старому Жуану-Франсиско Семь Солнц. Викарий счастлив, такой большой монастырь, восемьдесят монахов тут же, под боком, вот когда участятся в селении крестины, венчания да отпевания, и от каждого святого обряда польза и душе, и карману, как говорится, и ослица жирком обрастет, и надежда на спасенье возрастет, прямая выгода и от купчих крепостей, и от ссуд. Как же, отец Бартоломеу Лоуренсо, для меня великая честь принять вас у себя в доме, семейство Семь Солнц жительствует здесь поблизости, у них была землица на холме Вела, около моих земель, но поменьше, надобно сказать, теперь старик и семейство живут на доходы с хутора, что у них в аренде, сын, Балтазар, вернулся четыре года назад с войны без руки, я хочу сказать, без руки с войны вернулся, жену привел, сдается мне, не венчаны они в святой церкви, и имя у нее совсем не христианское, Не Блимунда ли, спросил отец Бартоломеу Лоуренсо. Стало быть, знаете ее, Я их венчал, Ах, стало быть, они обвенчаны, Я их венчал в Лиссабоне, и тут поблагодарил викария Летатель, здесь-то его прозвища никто не знал, викарий привечал его лишь под впечатлением рекомендательных писем из королевского дворца, и пошел отец Бартоломеу Лоуренсо разыскивать дом семьи Семь Солнц, и был он доволен тем, что солгал пред лицом Господа, и знает, что Господу до этой лжи дела нет, человек сам должен знать, какая ложь во спасение.

Открыла ему Блимунда. Сумерки сгущались, но она узнала священника, четыре года не такой уж большой срок, приложилась к руке его, если бы не бродили поблизости любопытствующие соседи, иным было бы приветствие, ибо между этими двоими, между этими троими, когда придет Балтазар, существуют сердечные узы, коими они и руководствуются, и среди множества минувших ночей, наверное, была хотя бы одна такая, когда всем троим привиделся один и тот же сон, летательная машина, хлопающая крыльями, солнце, пламенеющее небывалым светом, и янтарь притягивает эфир, эфир притягивает магнит, магнит притягивает железо, все вещи притягивают друг друга, все дело в том, чтобы суметь расположить их в правильном порядке, и тогда заведенный порядок нарушится, Это моя свекровь, сеньор отец Бартоломеу, Марта-Мария подошла поближе, ее любопытство было раззадорено тем, что слов она не слышала, но заметила, что Блимунда пошла открыть дверь, хотя никто не постучался, а теперь в дверях стоял молодой священник, спрашивал Балтазара, в наше время такие посещения дело необычное, но бывают исключения, это про все времена всегда говорилось, и вот приезжает священник из Лиссабона в Мафру, чтобы поговорить с одноруким солдатом и женщиной, наделенной даром ясновидения, да притом худшего разряда, ибо видит она то, что существует на самом деле, как втайне уже знает Марта-Мария, потому что, когда пожаловалась она, что в животе у нее опухоль, отвечала ей Блимунда, что опухоли там нет, но на самом деле была она там, и обе это знали, Ешь свой хлеб, Блимунда, ешь свой хлеб.

Когда вернулись домой Балтазар с отцом, священник сидел у огня, ибо вечером похолодало. Сначала увидели старик с сыном мула у дверей под оливой, еще не расседланного, Кто б это мог приехать, полюбопытствовал Жуан-Франсиско, а Балтазар не ответил, но он догадался, что приехал священник, потому что верховые мулы, привыкшие возить духовных лиц, отличаются явной и евангельской кротостью, может статься, напускною, каковая идет в разлад с буйной норовистостью мулов, на которых разъезжают только миряне, и поскольку мул привез священника, и, судя по всему, издалека, а ни папского легата, ни нунция Балтазар не ждал, то смекнул он, что приехал отец Бартоломеу Лоуренсо, так оно и оказалось. Тому, кто подивится, что Балтазар Семь Солнц разглядел столь много в сгущавшихся потемках, можно ответить, что сияющий нимб у святых нельзя считать всего лишь жалким миражем, возникшим в воспаленном сознании мистиков, и нельзя считать его всего лишь проповедью религии посредством живописи, и оттого, что Балтазар провел столько ночей с Блимундой и почти каждую ночь предавался вместе с нею плотским утехам, засветился в нем духовный огонек двойного зрения, а этого пусть и мало для того, чтобы проникать в суть вещей, но вполне достаточно для общих умозаключений вроде вышеприведенного. Жуан-Франсиско пошел расседлать мула и вернулся в тот момент, когда священник говорил Балтазару и Блимунде, что отужинает с викарием, поскольку тот уже пригласил его, и у него в доме переночует, во-первых, потому что жилище семейства Семь Солнц недостаточно просторно, а во-вторых, потому что вся Мафра дивилась бы тому, что приехавший издалека священник избрал себе такое пристанище, защищающее от непогоды немногим надежнее, чем простой навес, что пренебрег он удобными покоями в доме викария или во дворце виконтов, которые не отказались бы приютить будущего доктора богословия, и Марта-Мария сказала, Знай мы заранее о приезде вашего преподобия, хоть петуха бы зарезали, а все прочее, что есть в доме, для угощения не подходит, Я отведал бы с удовольствием того, что есть у вас, но для всех лучше, если не буду я у вас ни ночевать, ни ужинать, а что до петуха, сеньора Марта-Мария, пускай себе поет, как ни хорош на вкус петух, вынутый из горшка, куда больше радости приносит его песенка, да и зачем обижать кур. Посмеялся шутке Жуан-Франсиско, Марте-Марии не до смеху было, ибо ощутила она приступ боли, Блимунда и Балтазар только улыбнулись, большего им не требовалось, они-то знали, что священник умеет сказать почти точка в точку то, чего ждут от него, последние слова новое тому подтверждение, Завтра, за час до восхода, приведите мула к дому викария, уже под седлом, нам надо поговорить до моего отъезда в Коимбру, а теперь, сеньор Жуан-Франсиско, сеньора Марта-Мария, вот вам мое благословение, если есть от него в глазах Господа какой-то прок, ибо с нашей стороны великое самомнение полагать, что дано нам судить о пользе благословений, так не забудьте же, за час до восхода солнца, и с такими словами он вышел, Балтазар пошел проводить его со свечою, света от нее немного было, она как бы возвещала ночи, Есмь свет, и во время недолгого пути ни тот ни другой не сказали ни слова, Балтазар возвратился впотьмах, и когда вошел он в кухню, спросила Блимунда, Ответь, сказал отец Бартоломеу, чего он хочет, Ничего не сказал, завтра узнаем, а Жуан-Франсиско посмеивался, вспоминая, Потешно сказал он про петуха. Что же касается Марты-Марии, она догадалась, что тут кроется какая-то тайна, Давайте ужинать, мужчины сели за стол, женщины держались в сторонке, таков семейный обычай.

Спали кто как мог, каждому снились собственные и тайные сны, ибо сны, как люди, может, и бывают похожими, но одинаковыми никогда, в сущности, в равной степени неточно выразятся и тот, кто скажет, Я видел человека, и тот, кто скажет, Мне снился поток воды, этих слов недостаточно, чтобы узнали мы, что за человек и что за поток, вода, что текла во сне, ведома лишь сновидцу, мы не узнаем, что означает текущая вода, если не знаем, что за человек сновидец, и вот мечемся мы с вопросами от сновиденья к сновидцу, от сновидца к сновиденью, Когда-нибудь люди грядущих времен пожалеют нас за то, что знания наши были столь скудны и плохи, отец Франсиско Гонсалвес, так промолвил отец Бартоломеу Лоуренсо, собираясь удалиться в отведенный ему покой, и отец Франсиско Гонсалвес, как подобало, ответствовал, Лишь Господу дано всеведение, Так-то оно так, возразил Летатель, но всеведение Господне подобно реке, стремящейся к морю, Бог источник, люди океан, в противном случае не стоило создавать столь великую вселенную, и, по нашему суждению, никто не мог бы уснуть, сказав или выслушав подобные слова.

Наутро пришли Балтазар с Блимундой, привели мула в поводу, но кликать отца Бартоломеу Лоуренсо не понадобилось, он отворил дверь, едва заслышал цоканье копыт по мостовой, и тотчас вышел, с викарием Мафры он уже попрощался, теперь викарию есть о чем поразмыслить, о том, правда ли, что Бог есть источник, а люди океан, и какие знания из общей сокровищницы еще предстоит усвоить ему, викарию, ибо из знаний, полученных в прошлом, он почти все позабыл, кроме литургической латыни, в коей ежедневно практиковался, да утех с домоправительницей, каковая в ту ночь из-за присутствия в доме гостя спала под лестницей. Балтазар вел мула в поводу, Блимунда шла сзади, отстав на несколько шагов, опустив глаза, прикрывшись мантильей, День добрый, проговорили они, День добрый, проговорил священник и спросил, Блимунда еще не ела, и она, закутанная в одежды, еще более темные, чем предрассветная темень, отвечала, Еще не ела, оказывается, накануне все-таки сказали кое-что друг другу Балтазар и отец Бартоломеу, Скажи Блимунде, чтобы не ела, и это было ей сказано шепотом на ухо, когда оба уже легли, чтобы старики не расслышали, тайна есть тайна.

По темным улицам поднялись они на холм Вела, не здесь пролегала дорога на деревню Пас, которой не миновать, если направляешься на север, подобно священнику, казалось, им необходимо уйти подальше от обитаемых мест, хотя во всех этих бараках люди спят, а кое-кто, может, уже просыпается, строения-то сколочены наспех, ютятся здесь по большей части землекопы, народ весьма дюжий и отнюдь не изнеженный, нам еще придется вернуться в эти места через несколько месяцев, а может, и лет, тогда увидим мы здесь большой город, сколоченный из досок, больше Мафры, поживем, увидим и это, и кое-что еще, а покуда сойдут и сии нехитрые хоромы, есть где приткнуться усталым людям, орудующим весь день киркой и мотыгой, скоро уже затрубят в рожки, ибо солдат тоже сюда пригнали, они теперь не гибнут на войне, теперь их дело сторожить эту беспорядочную орду, а то и подсоблять, если мундир от этого не пострадает, хотя, по правде сказать, охрана мало чем отличается от охраняемых, те голодранцы, эти оборванцы. Небо со стороны моря пепельно-жемчужное, но наверху, над головою тех, кто в него вглядывается, медленно разливается алость оттенка разбавленной водою крови, становится все ярче и ярче, скоро придет день, заблестит лазурью и золотом, ибо дни стоят погожие. Блимунда, та ничего не видит, глаза опущены, в кармане кус хлеба, которого еще не может вкусить, Чего это они от меня хотят.

Священник хочет, не Балтазар, тот знает столько же, сколько Блимунда. Внизу смутно видны ямины, черные на темном фоне, там будет базилика. Место постройки постепенно заполняется людьми, разжигаются костры, немного горячей пищи для начала, вчерашние остатки, скоро начнут хлебать из котелков, размачивая в похлебке грубый хлеб, только Блимунде придется потерпеть. Говорит отец Бартоломеу Лоуренсо, В мире есть у меня ты, Блимунда, ты, Балтазар, в Бразилии живут мои родители, в Португалии братья, стало быть, есть у меня братья и родители, но для задуманного мною дела не годятся родители с братьями, для такого дела нужны друзья, итак, слушайте, в Голландии узнал я, что такое эфир, совсем не то, что обыкновенно думают или пишут в ученых книгах, его нельзя получить с помощью алхимии, чтобы добыть его там, где есть он, на небе, нам надо взлететь, а мы еще не можем, но эфир, и теперь внимательно слушайте то, что я вам скажу, прежде, чем подняться ввысь, где на нем держатся звезды и где вдыхает его Господь Бог, живет внутри мужчин и женщин, Стало быть, душа это, заключил Балтазар, Нет, это не так, вначале я тоже думал, что это душа, что эфир — это скопище душ, смертью освобожденных из тела и ожидающих Судного дня, но эфир составляют не души умерших, слушайте внимательно, воли живущих.

Внизу люди спускались к яминам, еще не совсем развиднелось. Молвил священник, Внутри у каждого из нас есть душа и воля, душа уходит из тела со смертью, устремляется туда, где ожидают души Судного часа, никому не ведомо, где именно, но воля либо покидает человека еще при жизни, либо расстается с ним в смертный миг, она и есть эфир, а потому субстанция, на коей держатся звезды, это совокупная воля всех людей, и совокупная воля всех людей есть та субстанция, которой дышит Бог, А я что должна делать, спросила Блимунда, уже угадывая ответ, Ты увидишь волю внутри каждого человека, Никогда я не видела ее, точно так же, как никогда не видела души, Души ты не видела, ибо душу увидеть нельзя, а волю не видела, ибо не искала ее, Какова с виду воля, Это облачный сгусток, Что такое облачный сгусток, Узнаешь, когда увидишь, попробуй погляди на Балтазара, для того мы сюда и пришли, Не могу, я дала клятву никогда не заглядывать ему внутрь, Тогда взгляни на меня.

Блимунда подняла голову, поглядела на священника, увидела то, что видела всегда, изнутри люди больше похожи друг на друга, чем снаружи, они становятся другими лишь в недуге, снова поглядела, молвила, Ничего не вижу. Улыбнулся священник, Может статься, нет уже у меня воли, вглядись попристальней, Вижу, вижу облачный сгусток в подвздошье. Перекрестился священник, Благодарение Господу, стало быть, полечу. Он вынул из котомки стеклянный сосуд, на дне которого лежала пластина желтого янтаря, Этот янтарь, именуемый по-латыни электрум, притягивает эфир, ты всегда будешь носить его с собою, отправляясь туда, где сходится много людей, будь то процессия, аутодафе либо постройка этого монастыря, и когда увидишь ты, что сгусток воли стремится наружу, а так нередко случается, ты вынешь открытый сосуд, и воля войдет в него, А когда сосуд наполнится, Если внутри воля одного человека, он уже полон, но воля таинственная и неразгаданная субстанция, где поместится воля одного, поместится и воля миллионов, тут единица равняется бесконечности, А тем временем что же мы будем делать, полюбопытствовал Балтазар, Я отправляюсь в Коимбру, оттуда в свой срок пришлю весточку, тогда вы оба отправитесь в Лиссабон, ты, Балтазар, будешь сооружать машину, ты, Блимунда, будешь копить волю людей, мы все встретимся, когда настанет день полета, я обнимаю тебя, Блимунда, не вглядывайся в меня так пристально, я обнимаю тебя, Балтазар, до встречи. Он взгромоздился на мула и направил его вниз по склону. Солнце стояло прямо над головами Блимунды и Балтазара. Ешь хлеб, сказал Балтазар, и Блимунда ответила, Еще не время, сперва погляжу я на волю этих людей.

Они пришли от обедни и сидят теперь под черепичным навесом летней кухни. Сеет мягкий дождь, пронизанный солнцем, осень наступила раньше срока, и потому Инес-Антония говорит сыну, Иди под навес, не то промокнешь, а мальчонка делает вид, что не слышит, уже и в те времена был у детей такой обычай, с годами неповиновение усугубляется, Инес-Антония не настаивает, сказала один раз, и хватит, младший-то умер у нее всего три месяца назад, к чему мучить еще и этого, пускай резвится вволю, шлепает босыми ногами по лужам в саду, да убережет его Пресвятая Дева от оспы, что унесла братца. Говорит Алваро-Дього, Мне уже обещали, что наймут меня строить королевский монастырь, об этом и шел разговор, одна только мать думает об умершем сыне, так по разным дорогам расходятся мысли, и хорошо, иначе не было бы от них спасенья, стали бы непереносимыми, как боль, которую ощущает Марта-Мария, жесточайшая боль, которая пронзает ей утробу, подобно тому, как мечи пронзают сердце Богоматери Скорбящей,[50] ибо если в утробе вынашиваются дети, то сердце и есть очаг жизни, а как поддерживать жизнь, если не трудиться, по этой-то причине и доволен Алваро-Дього, такой большой монастырь, это работа на долгие и долгие годы, и тому, кто владеет ремеслом каменщика, кусок хлеба обеспечен на долгие годы, триста реалов поденно, а когда подоспеет время, и все пятьсот, А ты, Балтазар, надумал возвращаться в Лиссабон, гляди не просчитайся, работы здесь хватит, Навряд ли захотят нанимать калек, вон сколько народу, выбор большой, Ты с этим своим крюком можешь делать почти все то же, что и прочие, Делать-то делал бы, коли говоришь ты это не просто мне в утешение, да надобно нам вернуться в Лиссабон, верно, Блимунда, и Блимунда, сидевшая молча, кивнула. Старый Жуан-Франсиско сидит чуть поодаль, плетет кожаный поводок, слышит разговор, но мало обращает внимания на то, что говорится, он уже знает, что сын покинет дом в одну из ближайших недель, и досадует на него за это, снова оставит мать с отцом после того, как столько лет потерял на войне, Поделом ему, что без руки вернулся, любовь такова, что иной раз приходят в голову подобные мысли. Блимунда встала, миновав сад, вышла в поле, пошла под оливами, которые поднимались вверх по склону к столбикам, обозначавшим место постройки монастыря, грубые деревянные башмаки увязали в разрыхленной земле, размокшей от дождя, но шла бы она босиком и наступала бы на острые камушки, тоже ничего не почувствовала бы, как чувствовать ей боль от таких мелочей, если полнит ее ужас от того, на что решилась она нынче утром, когда пошла к причастию натощак, притворилась, что ест хлеб в постели, по обычаю своему и по необходимости, но на самом деле не ела, а потом все утро ходила по дому, не поднимая глаз, якобы из набожности и сокрушения, такою и в церковь вошла, всю службу держалась так, словно довлело над нею присутствие Божие, проповедь выслушала, не поднимая головы, с виду казалось, запуганная до отчаяния угрозами ада, сыпавшимися с амвона, и наконец пришел ее черед приять освященную облатку, и поглядела она на нее. Все эти годы с той поры, как открылся в ней дар ее, она всегда причащалась во грехе, оскоромившись, а на этот раз решила, ничего не сказав Балтазару, пойти к мессе натощак, не для того, чтобы приять Бога, но для того, чтобы узреть его, если есть он во храме своем.

Она села на выступавший из земли корень оливы, отсюда виднелось море, слившееся воедино с небом, по воде били с силой струи дождя, и тут глаза Блимунды наполнились слезами, плечи вздрогнули от горьких рыданий, и Балтазар коснулся волос ее, она и не слышала, как он подошел, Что же увидела ты в облатке, оказывается, его-то она не обманула, как тут обманешь, если спят они вместе и каждую ночь ищут и находят друг друга, ну, не каждую, разумеется, вот уже шесть лет живут они как муж с женой, Я видела облачный сгусток, ответила она. Балтазар сел на землю, там, куда не добрался лемех плуга, там, где остались травы, уже высохшие, но сейчас повлажневшие от дождя, да ведь люди из простонародья не избалованы, сядут и лягут где придется, но лучше, если может мужчина положить голову на колени женщины, думается мне, таково было последнее его движение, когда воды потопа уже заливали мир. И сказала Блимунда, Надеялась я увидеть Христа, распятого либо воскресшего во славе, а увидела облачный сгусток, Не думай больше о том, что видела, Как же не думать, ведь если внутри облатки то же самое, что внутри человека, что же такое, в сущности, религия, нет здесь с нами отца Бартоломеу Лоуренсо, он, может, объяснил бы нам эту тайну, А может, и нет, может, не все поддается объяснению, как знать, и только были сказаны эти слова, как дождь полил еще сильнее, то ли в знак подтверждения, то ли в знак опровержения, небо сплошная туча, мужчина и женщина под деревом, и нет у них на руках ребенка, неверно, в сущности, что все ситуации повторяются, и времена другие, и места, и само дерево другое, но вот про дождь можем мы сказать, что он, как встарь, ласкает и землю, и кожу человека, он сама жизнь, а жизнь, когда чрезмерна, приносит смерть, но мы свыклись с этим от сотворения мира, добрый ветер мелет зерно, встречный ветер ломает крылья мельницы, Между жизнью и смертью, сказала Блимунда, есть облачный сгусток.

Когда отец Бартоломеу Лоуренсо обосновался в Коимбре, он не преминул подать о себе весть, но сообщал только, что добрался и все благополучно, но вот пришло еще одно письмо, где говорилось, что им пора перебираться в Лиссабон, и чем скорее, тем лучше, а он в перерывах между своими занятиями будет к ним наведываться, тем паче что и при дворе есть у него духовные обязанности, и тогда потолкуют они все вместе о великом деле, о коем пекутся, А теперь отпишите мне, как обстоит у вас с волей, невинный вопрос, можно было подумать, что он осведомляется, тверда ли воля у Балтазара и Блимунды, на самом же деле хотел он знать о воле других людей и о людях, которые свою волю теряли, но, задавая этот вопрос, священник на ответ не рассчитывал, так на войне бывает, скомандует военачальник, Вперед, или велит протрубить соответствующий сигнал, и не станет дожидаться, покуда солдаты потолкуют меж собой и ответят, Идем либо не пойдем, нет, пускай идут, да без промедления, не то предстать им перед полевым судом, На этой неделе отправимся, объявил Балтазар, но в конечном счете пробыли они в Мафре еще два месяца, потому как прошел слух, подтвержденный затем с амвона викарием, что к началу строительных работ прибудет в Мафру король, дабы своей августейшей дланью заложить первый камень. Поначалу возвестили, что произойдет сие в таких-то числах октября, но к той поре не успели довести котлован до потребной глубины, хотя работает шестьсот человек, а пушки палят так часто, что во всякое время дня воздух громом оглашается, стало быть, в ноябре произойдет, в середине месяца, позднее никак нельзя, ведь погоды будут почти как зимою, не застревать же королю в грязи до самых подвязок. Итак, да пожалует его величество, дабы пережило селение Мафра дни славы, дабы воздели длани к небу его обитатели, когда собственными бренными очами узрят, сколь беспредельно величие короля, могущественного монарха, чьи милости позволят нам насладиться пребыванием в преддверьях рая, покуда не пробил час отправиться в горние жилища, да пробьет он как можно позже, ибо желательнее быть живым, чем мертвым, Поглядим на празднества и двинемся в путь, порешил Балтазар.

Алваро-Дього уже нанялся на работу, покуда приходится ему обтесывать камни, доставляемые из Перо-Пинейро, огромные глыбы, их везут в повозках, влекомых десятью, а то и двадцатью парами волов, другие работные люди тем временем разбивают молотами камни менее ценных пород, которые пойдут на закладку фундамента, глубина котлована почти шесть метров, в метрах мы меряем теперь, тогда все мерили в пядях, а впрочем, и в наши дни по-прежнему измеряется в пядях рост людей, и больших, и малых, например, Балтазар Семь Солнц выше короля дона Жуана V, а не царствует, и Алваро-Дього, тоже детина не из низкорослых, работает каменотесом, дробит камень, шлифует поверхность, но он-то большего добьется, сперва стены будет складывать, потом станет мраморщиком и резчиком по камню, но ведь вывести стену строго по отвесу тоже дело не простое, не чета этой возне с гвоздями и досками, что составляет плотницкое ремесло, а плотники тоже при деле, сколачивают деревянную церковь, где будут служить торжественную службу, дабы благословить закладку монастыря, когда пожалует монарх. Каркас вышеупомянутой церкви составляют высокие и толстые брусья, расположенные согласно очертаниям фундамента, иными словами, по периметру будущей базилики, потолок будет двойной, сверху парусина, снизу холст, в плане церковь будет крестовидная, как и положено церкви, пусть деревянной и временной, зато она провозвестница той, которую возведут на этом месте из камня, и чтобы поглазеть на эти приготовления, жители Мафры забросили свои ремесла и земледельческие труды, такие жалкие по сравнению с тем, что созидается на холме Вела, а ведь это всего лишь начало. Но у некоторых есть более дельные поводы наведываться сюда, например Балтазар и Блимунда приводят племянника, чтобы повидался с отцом, а поскольку время обеденное, приходит Инес-Антония с миской тушеной капусты и ломтем сала, все семейство в сборе, только стариков не хватает, не знай мы, что возводится монастырь во исполнение королевского обета и в благодарность за рождение наследника, сказали бы, что это место паломничества, куда каждый приходит во исполнение собственного обета, ведь у каждого свой, Но сына-то мне никто не вернет, подумала Инес-Антония, и ей почти досадно глядеть на второго, что путается тут под ногами.

За несколько дней до того произошло в Мафре чудо, и состояло оно в том, что с моря подул сильнейший ветер, отчего деревянная церковь рухнула, брусья, бревна, доски, перекладины свалились наземь вперемешку с парусиной, словно от мощного дуновения Адамастора,[51] может, наши в этот миг огибали мыс, стоивший и ему, и нам таких мук, вот Адамастор и дунул в отместку, а кто возмутится по той причине, что чудом именуется разрушение, пускай сам рассудит, можно ли назвать сие иным образом, если знаешь, что король, пожаловав в Мафру и узнав обо всем, стал раздавать золотые монеты, именно так, раздавал с той же легкостью, с коей мы сообщаем об этом, ибо плотники за два дня восстановили церковь в прежнем виде, вот и множились золотые монеты, прямо чудо, как с хлебами, а монеты это еще лучше, чем хлебы. Король португальский, он монарх предусмотрительный, куда бы ни направился, всюду везет с собой сундуки с золотом в предвидении бурь и прочих подобных напастей.

Настал наконец день закладки, дон Жуан V провел ночь во дворце виконта, вход охранял главный пристав Мафры, под его началом состояла целая рота, а потому Балтазар решил не упустить случая и переговорить с солдатами, зря старался, никто из них не знал его, да что ему нужно, взбредет же такое, вспоминать про войну в мирную пору. Что топчешься у двери, человече, скоро выход его величества, и, выслушав эти слова, поднялся Балтазар на холм Вела, Блимунда была с ним, и им повезло, удалось проникнуть в церковь, этим не все могли похвалиться, а внутри церковь была загляденье, весь потолок увешан и разубран алой и желтой тафтою ярчайших оттенков, а стены покрыты богатыми аррасскими сукнами, и окна были, и двери, все как в настоящей церкви, причем на дверях и на окнах красовались занавеси из пунцовой парчи с золотыми позументами и бахромою. Когда пожалует король, для начала увидит он трехстворчатые широкие врата главного входа, а над ними полотно с изображеньем святого Петра и святого Иоанна, которые исцеляют нищего, попросившего у них милостыню у входа во храм, именуемый Иерусалимским, намек на чаянье новых чудес, которые, быть может, свершатся в здешних местах, хотя лучший звон в честь чуда это звон золотых монет, об этом чуде мы уж поведали, а над этим полотном еще одно, изображающее святого Антония, ему ведь и посвящена базилика, согласно особому обету короля, если мы не упомянули об этом раньше, как-никак шесть лет минуло, столько разных событий произошло за это время, что-то могли мы и упустить. Так вот, внутри, мы уже начали об этом, церковь загляденье, убрана роскошно, не верится, что это всего лишь балаган и послезавтра его уберут. С евангельской стороны, то есть слева от того, кто стоит лицом к алтарю, каковой не является главным лишь потому, что он единственный, и объяснения эти совсем не лишни, кто мы такие, в сущности, невежды, и только, приводим мы эти подробности лишь потому, что на смену вере и ее наукам придет время безверия и соответствующих наук, поди знай, кто будет нас читать, так вот, с евангельской стороны стоит на возвышении в шесть ступеней престол под балдахином, крытый драгоценной белой тканью, а напротив него еще один, но на возвышении всего лишь в три ступени, а не в шесть, повторяем так настойчиво, дабы все уразумели различие, и балдахина нет, это место не столь почетно, как вышеописанное. Здесь сложены облачения, которые наденет дон Томас ди Алмейда, патриарх,[52] и серебряная утварь, необходимая для святого обряда, и все свидетельствует о непревзойденном величии короля, который уже подходит ко храму. В церкви есть все, чему положено быть, слева от поперечного нефа сооружены хоры для певчих, обтянутые алой парчой, и орган имеется, зазвучит, когда придет пора, и там же, на особой скамье, воссядут каноники, состоящие при патриархе, а справа находится помост, к нему и направляется дон Жуан V, там он будет восседать во время церемонии, а придворные и прочие достойные люди займут места внизу на скамьях. Землю устлали тростником и дроком, а поверх положили зеленое сукно, из чего явствует, что весьма издавна свойственно португальцам пристрастие к красному и зеленому, из коих при республике составится национальный флаг.

В первый день освятили крест, огромный, в пять метров высотою, он подошел бы гиганту, Адамастору или кому другому, или Господу Богу во всем его величии, и пред этим крестом распростерлись ниц все присутствующие, а истовее всех сам король, проливавший обильно слезы благоговения, когда же поклонение кресту завершилось, подняли его четыре клирика, каждый со своей стороны, и водрузили на камень, заранее приготовленный, обтесывал его не Алваро-Дього, в камне было отверстие, куда и воткнули крест, ибо хоть крест и божественная эмблема, но не будет стоять стоймя, ежели не закреплен, другое дело люди, они и без ног могут держаться прямо, было бы желание, в этом все дело. Сладостно звучал орган, дудели флейтисты, заливались певчие, а за стенами церкви простонародье, не попавшее внутрь из-за давки или слишком неопрятного своего вида, те, кто пришли из селения и окрестных мест и не были допущены во святые пределы, довольствовались отголосками антифонов и псалмопений, и так прошел первый день.

А следующий день, Ну и денек, был ознаменован поначалу испугом, оттого что с моря снова задул сильный ветер, деревянная хоромина ходуном ходила, но все обошлось, ветер пошумел и спал, Ну и денек, воскликнем мы снова, семнадцатое ноября этого милостью Божией тысяча семьсот семнадцатого года, в этот день на месте закладки монастыря было учинено великое множество торжественных церемоний, уже в семь утра на пронизывающем холоду собрались на холме Вела священники из всех приходов, и каждый вкупе со всем причтом, и наблюдалось большое скопление народа, но мы не возьмем на себя смелость утверждать, что именно с этого дня повелось употреблять сие словосочетание, столь характерное для грядущих веков и газет. Король пожаловал к половине девятого, уже откушав утреннего шоколаду, каковой подавал ему виконт собственноручно, и по прибытии монарха выстроился крестный ход, впереди шестьдесят четыре аррабидских францисканца, затем местное духовенство, затем патриарший крест, шесть человек в коротких фиолетовых накидках, музыканты, капелланы в стихарях, многое множество разных церковнослужителей, затем свободное пространство, дабы усилить впечатление от следовавших позади участников процессии, и были то каноники в белых ризах и ризах расшитых, перед каждым выступали его служители дворяне, а сзади шли пажи, несли долгие подолы облачений, за ними шествовал патриарх в дорогих уборах и митре величайшей ценности, украшенной бразильскими каменьями, в замке шел король со своим двором, судья Мафры и муниципальные советники оной, коррежедор сего края и великое множество разного люда, более трех тысяч, если не ошибся тот, кто считал, и все это ради какого-то камня собрались здесь сильные мира сего, звучат рожки и литавры, гремит музыка, возвышающая Дух и подгоняющая тело, появляется пехота и кавалерия, и немецкая лейб-гвардия, и снова народ, много народу, никогда не видывало селение Мафра подобного многолюдья, однако же, поскольку церковь всех не вместит, входят туда лишь знатные особы, а из простолюдинов только тот, кто прошмыгнет да пролезет, перед этим солдаты прокричали приветствия, положенные по уставу, сильный ветер улегся, теперь с моря веял легчайший бриз, колыхавший стяги и женские юбки, свежий ветерок, приличествующий времени года, но сердца горели чистою верой, души ликовали, и если у кого-то от переутомления воля рвалась вон из тела, Блимунда была тут как тут, и беглянка не пропадала зря и не улетала к звездам.

Освятили краеугольный камень, потом еще один камень и яшмовый ларец, ибо сии три предмета надлежало замуровать в фундаменте, все это возложили на носилки, вроде тех, на коих переносят обыкновенно изваяния святых, и понесли в голове процессии, в ларце были монеты той поры, золотые, серебряные и медные, медали золотые, серебряные и медные и пергаментный свиток, где был записан королевский обет, процессия описала круг, дабы явить себя взорам народа, преклонявшего колени при ее приближении, а поскольку поводов для коленопреклонения было хоть отбавляй, то крест появится, то патриарх, то король, то монахи, то каноники, народ уж и не вставал с колен, так что мы вправе написать, что было много коленопреклоненного народа. Наконец король, патриарх и кое-кто из свиты прошествовали к месту, где нужно было заложить камень и все прочее, и спустились вниз по широкой деревянной лестнице, насчитывавшей тридцать ступеней, в память о тридцати сребрениках, надо думать, и шириною более чем в два метра. Патриарх нес краеугольный камень, ему споспешествовали каноники, а другие каноники несли второй камень и яшмовый ларец, сзади шел король и глава святого ордена бернардинцев, состоявший в должности главного подателя милостыни и в качестве такового имевший при себе деньги.

Итак, сошел король на тридцать ступеней в утробу земли, ни дать ни взять, прощание с этим миром или можно было бы сказать, сошествие в ад, не будь король так надежно защищен благословениями, ладанками и молитвами, а если бы высокие стенки котлована стали вдруг осыпаться, не тревожьтесь, ваше величество, взгляните, как подперли мы их балками из доброго бразильского дерева для пущей прочности, а вот скамеечка, обитая пунцовым бархатом, мы широко пользуемся этим цветом во время церемоний государственного и государева масштаба, со временем увидим мы этот цвет на театральных занавесях, а на скамеечке стоит ведерко серебряное со святою водой и лежат еще две метелочки из зеленого вереска, рукоятки увиты шелковыми снурками с серебряной нитью, а я, десятник, выливаю из чана известь, теперь, ваше величество, вот вам мастерок, как у каменщика, он чистой пробы серебро, простите, государь, я хотел сказать, мастерок, он чистой пробы серебро, как у каменщика, если бывают у них такие, им вы наведете известь на камень, только прежде, ваше величество, покропите известь святой водой, обмакнув в оной метелочку, а теперь, люди, пособите-ка мне тут, можно закладывать камень, но только длани вашего величества должны коснуться его последними, готово, еще разок дотроньтесь, чтобы все видели, теперь ваше величество может подняться наверх, осторожно, не упадите, а монастырь достроим мы, теперь можно закладывать остальные камни, каждый на свое место, пусть принесут господа дворяне еще двенадцать, со времен апостолов число это сулит удачу, и пусть принесут чаны с известью в серебряных коробах, тогда краеугольный камень станет на место прочно, а мафрский виконт решил нести чан так же, как, подсмотрел он, носят подручные каменщиков, на голове, являя таким манером величайшую набожность, раз уж не успел он родиться вовремя, дабы помочь Иисусу нести крест, то выльет он известь, как бы не обжегся, недурно было бы, вполне в духе всей церемонии, но известь-то гашеная, сеньор, погасили ее, Словно волю иных людей, сказала бы Блимунда.

На другой день по отбытии короля в столицу рухнула деревянная церковь, и не понадобился для этого ветер, просто пошел дождик, Божья водица, собрали в кучу доски и брусья, пригодятся для нужд не столь высоких, пойдут, к примеру, на строительные леса, либо на подмости, либо на обшивку корабельных кают, а то на обеденный стол либо на деревянные башмаки, а парусина, сукна, тафта, парча будут служить обычную свою службу, серебро вернется в казну, дворяне к дворянским своим занятиям, на органе будут играть другую музыку, а музыкантам и солдатам предстоят парады, и остались в Мафре только аррабидские францисканцы, глаз не спускавшие с места строительства, да укрепленный на камне крест пятиметровой высоты. В котлован снова спустились люди, ибо он не везде достигал должной глубины, его величество король не все углядел, он сказал только, правда, в иных выражениях, когда садился в карету, Давайте кончайте быстрее с этим делом, я дал обет больше шести лет назад, хватит с меня нытья францисканцев, путаются в ногах, когда, мол, будет нам монастырь, чтоб никаких проволочек из-за денег, тратьте, сколько понадобится. Но в Лиссабоне молвит казначей королю, Знайте, ваше королевское величество, во время закладки монастыря в Мафре было истрачено, округлим цифру, двести тысяч крузадо, и король сказал, Запиши в ведомость, он сказал так, потому что работы только-только начались, придет день, когда пожелаем мы узнать, Ну и во сколько же все это обошлось, и никто не сможет отчитаться в расходах, ни квитанций, ни расписок, ни бухгалтерских книг, не говоря уж о человеческих жертвах и об увечьях, это-то дешево стоит.

Когда погода позволила, через неделю после описанных событий, Балтазар Семь Солнц и Блимунда Семь Лун отправились в Лиссабон, в этой жизни у каждого свое дело, кто-то останется в Мафре возводить стены, а мы отправимся творить машину из ивовых прутьев, проволоки и железных частей, а еще копить волю людей, чтобы с помощью всего этого подняться в воздух, потому что люди суть ангелы, родившиеся без крыльев, в этом вся красота, родиться без крыльев и обзавестись ими, на то и дан нам мозг, а дан мозг, будут даны и крылья, прощайте, отец, прощайте, матушка. На самом-то деле Балтазар с Блимундой только и сказали, что прощайте, ибо им не составить этаких фраз, да и старики бы не поняли, но по прошествии времени всегда сыщется кто-нибудь, кто вообразит, что подобное могло быть сказано, или выдумает сам, а когда выдумает, вымысел покажется правдоподобнее правды, хотя трудно найти слова взамен тех, что говорит Марта-Мария, Прощайте, не увижу вас больше, и слова эти окажутся всем правдам правдой, ибо стены базилики и на метр еще не поднимутся, когда Марту-Марию зароют в землю. И тогда Жуан-Франсиско сразу станет в два раза старше, и будет он большую часть дня проводить, сидя под навесом кухни и глядя перед собой пустым взглядом, там сидит он и сейчас, глядит, как уходят от него сын его Балтазар, Блимунда, дочь его, невестка слово скучное, жена его Марта-Мария покуда с ним, но вид у нее отсутствующий, она уже одной ногою ступила на тот берег, ладони ее сложены на животе, где вынашивалась жизнь, а сейчас вынашивается смерть. Вышли из ее утробы дети, только двое из них остались в живых, а тот плод, что носит она сейчас, не явится на свет, это смерть ее, Их уже не видно, пошли в дом, говорит Жуан-Франсиско.

Сейчас декабрь, дни стоят короткие, небо затянуто облаками, а потому смеркается рано, и Балтазару с Блимундой придется заночевать по дороге на сеновале в Морелене, сказали они, что сами из Мафры, идут в Лиссабон, хозяин сразу увидел, люди честные, дал им одеяло, чтоб накрыться, есть еще на свете вера в честность. Мы уже знаем, что эти двое любят друг друга телом, и душою, и волей, когда лежат они друг с другом, телу радость, а душа и воля тоже тут как тут, может, стараются поглубже уйти в тело, чтобы тоже получить свою долю радости, трудно сказать, как там они делят радость меж собою, что проигрывает либо выигрывает душа, когда Блимунда обнимает Балтазара, а Балтазар Блимунду, а что проигрывает или выигрывает тело. На сеновале пахнет лучше не бывает, смятой соломой, теплом тел, угревшихся под одеялом, волами, жующими сено в яслях, холодом, пробивающимся в щели между досками, а может, и луной, ведь все знают, что ночь пахнет совсем по-другому, когда светит луна, даже слепец, неспособный отличить ночь от дня, скажет, А лунно нынче, думают, это святая Люция, покровительница слепых, сотворила чудо, а на самом деле стоит только принюхаться, И верно, как красиво светит луна нынче ночью.

Утром, еще до света, они поднялись, Блимунда уже съела свой хлеб. Сложила одеяло, она всего лишь женщина, всего лишь повторяет извечное движение, развести и снова соединить руки, захватить оба конца под подбородком, затем опустить руки и сложить одеяло пополам, глядя на нее, никто бы не сказал, что она наделена странным даром, что этой самой ночью она словно покидала собственное тело и видела самое себя с Балтазаром, воистину о Блимунде можно сказать, что, когда смотрит она, видит собственные глаза. Когда войдет сюда хозяин, увидит одеяло, сложенное с особенной аккуратностью в знак благодарности, и спросит шутник волов, А ну-ка ответьте, была месса нынче ночью, и они повернут головы со спиленными рогами, без удивления, вечно людям нужно что-то сказать, иной раз скажут удачно, нынче, к примеру, ибо между любовью тех, что спали здесь, и святою мессой нет никакой разницы, а была бы, месса оказалась бы в проигрыше.

Вот уже вышли Блимунда с Балтазаром на лиссабонскую дорогу, идут, огибая холмы, на которых стоят мельницы, небо пасмурное, солнце выглянуло и тотчас же скрылось, ветер дует южный, грозит долгим дождем, и говорит Балтазар, Если польет, нам и укрыться негде, затем поднимает глаза к облакам, сплошное угрюмое пространство грифельного цвета, Если воля человека облачный сгусток, кто знает, может, много таких сгустков кроется в этих облаках, до того темных и плотных, что само солнце застят, а Блимунда ответила, Видел бы ты облачный сгусток, что заключен в тебе, Или в тебе, Или во мне, видел бы ты его, так узнал бы, что облако небесное сущая малость по сравнению с облаком, скрытым в человеке, Но ты ведь никогда не видела ни моего облака, ни своего, Никому не увидеть своей собственной воли, а что до тебя, то я поклялась никогда не заглядывать тебе внутрь, но ты, Балтазар Семь Солнц, моя мать не ошиблась, когда даешь ты мне руку, когда лежишь рядом со мною, когда обнимаешь меня, нет мне надобности заглядывать тебе внутрь, Если умру я раньше, чем ты, прошу тебя, загляни мне внутрь, Когда ты умрешь, воля твоя покинет тело, Как знать.

Дождь так и не пошел до самого конца пути. Просто вместо неба был над головою потолок, уходил на юг, нависал над Лиссабоном, сливаясь с холмами на горизонте, казалось, поднимешь руку и коснешься набухшего водою облака, природа порой оказывается доброй спутницей, идут мужчина с женщиной, и тучи говорят друг другу, Подождем, пока доберутся они до дому, а тогда уж и выпустим дождь. Добрались Балтазар с Блимундой до усадьбы, вошли в сарай, и тут хлынул дождь, и так как несколько черепиц было разбито, вода текла там струйкой, тихонько, будто говорила, Я здесь, вы вовремя пришли. А когда Балтазар подошел к летучей раковине и коснулся ее, задребезжали железо и проволока, но что они хотели сказать, узнать не так-то просто.

Проволока и железо покрываются ржавчиной, парусина плесневеет, ивовые прутья рассыхаются, сооружению посреди сарая не пришлось долго служить, чтобы превратиться в развалину. Балтазар дважды обошел летательную машину, и то, что увидел он, очень ему не понравилось, крюком, закрепленным на культе левой руки, ткнул изо всей силы в металлический каркас, железом о железо, проверил прочность, какая там прочность, По-моему, самое лучшее все это разобрать и начать заново, Разобрать-то разобрать, но, пока не приехал отец Бартоломеу Лоуренсо, нет смысла приниматься за работу, Мы могли бы пожить еще в Мафре, Если он велел нам вернуться, стало быть, скоро прибудет, как знать, может, он был здесь, покуда дожидались мы праздника, Не был он здесь, следов не видать, Дай Бог, чтобы так оно и было, Верно, дай Бог.

Меньше чем за неделю перестала машина быть машиной или хотя бы ее прообразом, все, что здесь лежало, могло пригодиться для тысячи различных целей, не так уж много основных материй, коими пользуются люди, все дело в том, как соединить их, сочетать, упорядочить, взять хоть мотыгу, хоть рубанок, какие-то части деревянные, какие-то железные, но что можно делать мотыгой, того нельзя делать рубанком. Сказала Блимунда, Покуда не появился отец Бартоломеу Лоуренсо, сооруди-ка здесь кузницу, А как сделать мехи, Сходишь к кузнецу, поглядишь, как они сделаны, с первого раза не получится, получится со второго, не выйдет со второго, выйдет с третьего, у нас ведь нет другой работы, которую надо сделать раньше, Нет смысла, наверное, столько трудиться, на деньги, что священник нам оставил, можно купить мехи, А вдруг кто-нибудь полюбопытствует, на что мехи Балтазару Семь Солнц, коли он не кузнец, лучше тебе самому их делать, пускай даже придется сто раз переделывать.

Работал Балтазар не в одиночку. Хотя двойное зрение в этом деле не требуется, у Блимунды и глаз был острее, и линию она могла провести точнее, и не путалась столь катастрофическим образом в размерах отдельных частей и их соотношении. Смочив палец в масле из светильника, черном от копоти, она начертила на стене все эти части, сами мехи в надлежащем разрезе, клювик, откуда выходит воздух, нижнюю часть, деревянную, вторую половину мехов, сочлененную с основной, не хватало только пририсовать человечка, который этими мехами орудует. В самом дальнем углу из камней одинаковой величины сложили они квадратом четыре стенки высотою до бедра мужчины, обкрутили их проволокою в несколько рядов, а внутреннюю часть заполнили землей и щебнем. По сей причине пострадали кое-какие каменные ограды в усадьбе герцога ди Авейро, но строительные работы, для коих потребовался камень, хоть и не именовались королевскими, в отличие от работ в Мафре, но делались с разрешения короля, хоть король, может статься, уже забыл о нем, во всяком случае, ему не приходило на ум выяснять, надеется ли отец Бартоломеу Лоуренсо отправиться когда-нибудь в полет или все это лишь времяпрепровождение троих людей, живущих своей мечтою, в то время как они могли приносить гораздо больше пользы, если бы священник проповедовал слово Божье, Блимунда отыскивала источники воды, а Балтазар просил подаяния, отворяя дающим врата рая, ибо доказано, что совершать полеты дано лишь ангелам да диаволу, про ангелов всем это ведомо, кое-кто может и засвидетельствовать, а про диавола явствует из самого Священного Писания, ибо сказано, что вознес диавол Иисуса Христа и поставил на крыле храма,[53] стало быть, по воздуху вознес, не по лестнице же, и сказал ему, Бросайся вниз, и он не бросился, Когда-нибудь полетят сыны человеческие, сказал отец Бартоломеу Лоуренсо и увидел, что кузнечный горн уже готов и готова купель для закалки, только мехов не хватает, придет время, и повеет из них горячим ветром, ибо дух под этой кровлей уже повеял.

Сколько воль ты уже набрала, Блимунда, спросил священник в тот же вечер за ужином, Не меньше тридцати, отвечала она, Не много, а от кого больше, от мужчин или от женщин, задал он новый вопрос, Больше от мужчин, у женщин, сдается мне, воля не хочет расставаться с телом, почему бы это. Священник не ответил, но Балтазар проговорил, А бывает, твой облачный сгусток почти что сливается с моим, Стало быть, меньше у тебя воли, чем у меня, отвечала Блимунда, хорошо еще, что столь свободные разговоры не приводят в ужас отца Бартоломеу Лоуренсо, может статься, и он обзавелся такого рода опытом в Голландии, куда съездил, или, может, на родной земле, а инквизиция не знает или делает вид, что не знает, поскольку провинность не отягощена менее простительными грехами.

А теперь давайте поговорим серьезно, сказал отец Бартоломеу Лоуренсо, я буду наведываться сюда так часто, как только смогу, но дело пойдет на лад лишь в том случае, если вы потрудитесь вдвоем, хорошо, что вы соорудили горн, я уж найду способ раздобыть для него мехи, незачем тебе ломать голову над этим, но придется тебе хорошенько приглядеться к тому, как они сделаны, потому что нам для машины понадобятся мехи больших размеров, я их тебе начерчу, если ветер вдруг подведет нас, заработают мехи, и мы полетим, а ты, Блимунда, помни, что нужно самое малое две тысячи воль, две тысячи воль, жаждущих вырваться наружу, потому что их не заслуживают души или тела их не заслуживают, с теми тридцатью, что ты собрала, не взлетел бы и конь Пегас, хоть он крылатый, подумайте, сколь огромна земля, по которой мы ступаем, она тянет тела книзу, а солнце, как ни велико, все же не может притянуть к себе землю, стало быть, чтобы взлетели мы, надобно объединить силу притяжения и солнца, и янтаря, и магнитов, и воль людских, но воли людские самое главное из всего, без них земля не даст нам подняться ввысь, и если хочешь ты, Блимунда, набрать людских воль побольше, ступай поглядеть на крестный ход в праздник Тела Христова, в такой огромной толпе у многих воля захочет вырваться из тела, потому что во время процессий, вам надо бы знать, души и тела слабеют настолько, что не в состоянии удержать волю, во время боя быков и аутодафе подобное уже не случается, ибо в это время и телами, и душами владеет исступление, от коего облачные сгустки, являющие собой волю, становятся плотнее, плотнее и темнее, как на войне, когда человека заполняет непроглядный мрак.

Сказал Балтазар, А как же сделать мне летательную машину, Как вначале мы делали, все та же большая птица, как у меня на чертеже, оставляю тебе новый рисунок, вот этот, здесь указаны размеры всех частей, начинай снизу, словно корабль строишь, а когда будешь оплетать ивовыми прутьями железный каркас, воображай, будто одеваешь костяк перьями, я уже сказал, буду наведываться, когда только смогу, понадобится купить железа, ступай туда-то, ивовые прутья нарежешь в здешнем ивняке, в мясной лавке купишь шкуры, они пойдут на мехи для летательной машины, я расскажу тебе, как дубить их и кроить, рисунки Блимунды годятся для кузнечных мехов, а не для летательных, вот тебе еще деньги, купишь осла, без него как доставишь ты сюда столько всякой всячины, а еще обзаведись большими корзинами, но держи всегда под рукой запасы травы или соломы, чтобы прикрывать то, что будет в корзинах, помните, все нужно делать в величайшей тайне, ни слова родичам, ни друзьям, мы трое, вот и все содружество, а придет сюда кто с расспросами, отвечайте, что сторожите усадьбу по велению короля, а перед королем в ответе я, отец Бартоломеу Лоуренсо ди Гусман, Ди, а дальше как, спросили Балтазар с Блимундой в один голос, Ди Гусман, так я теперь зовусь, это фамилия священника, что воспитывал меня в Бразилии, Бартоломеу Лоуренсо мне довольно было, сказала Блимунда, не привыкну я прибавлять ди Гусман, И не надобно, для тебя и для Балтазара я останусь все тем же Бартоломеу Лоуренсо, но при дворе и в академиях пусть именуют меня Бартоломеу Лоуренсо ди Гусман, ибо тот, кто, подобно мне, собирается стать доктором богословия, нуждается в имени, поддерживающем его достоинство, У Адама не было другого имени, сказал Балтазар, И у Бога нет имени, отвечал священник, но, сказать по правде, Бога нельзя именовать, а в раю не было другого мужчины, Адаму не от кого было отличаться, И Ева была всего только Ева, сказала Блимунда, Ева и ныне по-прежнему всего только Ева, думается мне, есть в мире одна лишь женщина, только во многих ликах, а потому и не понадобилось бы иных имен, вот ты, Блимунда, скажи, нужно ли тебе твое прозвание ди Жезус, Я христианка, Кто же в этом сомневается, отвечал отец Бартоломеу Лоуренсо, и заключил он так, Ты отлично понимаешь меня, но, когда кто-либо именует себя таким образом либо таким образом заявляет о своем вероисповедании, это всего лишь звук пустой, не будь ты Блимундою, все равно не ответила бы по-другому на этот вопрос.

Вернулся священник к своим богословским штудиям, вот он уже бакалавр, вот уже лиценциат, там и в докторы выйдет, а Балтазар между тем кует железо в горне и закаливает в воде, а Блимунда между тем выскабливает шкуры, купленные у мясника, а оба вместе между тем режут ивовые прутья и трудятся у наковальни, она придерживает поковку клещами, он орудует молотом, тут поневоле приходится понимать друг друга без слов, чтобы ни одно движение не пропало впустую, она подставляет раскаленное железо, он наносит удар, точно определив и направление его, и силу, разговоры ни к чему. Так миновала зима, затем и весна, несколько раз приезжал в Лиссабон священник, прятал в сундуке шары из желтого янтаря, добытые неведомо где, спрашивал, много ли уже воль, осматривал со всех сторон машину, которая постепенно обретала форму, а размерами уже превзошла старую, разобранную Балтазаром, потом священник давал наставления и советы и возвращался в Коимбру к декреталиям[54] и комментаторам оных, теперь он не студиозус более, вот уже сам начал читать лекции в аудиториях, Juris ecclesiastici universi libri tre, Colectanea doctorum tam veteram quam recentiorum in ius pontificum universum, Reportorium iuris civilis et canonici, et coetera,[55] но ни единого текста, где было бы написано, Ты полетишь.

Вот и июнь. Бежит по Лиссабону нерадостная весть, что в этом году во время шествия в праздник Тела Христова не будет ни старинных фигур гигантов, ни шипящей змеи, ни огнедышащего дракона, ни потешной тавромахии со смирными нетелями вместо быков, не будет и городских плясок, ни ксилофонов, ни свирелей, ни царя Давида, пляшущего перед скинией.[56] И спрашивают себя люди, что же это будет за шествие, если не могут шуты из Арруды оглашать улицы своими бубнами, если женщинам из Фриеласа запретили плясать шакойну, если даже танца со шпагами и того не будет, если не проедут на фурах малые копии замков, если не будут играть на волынках и тамбуринах, если не будет танца кривобокой красотки, если не проплывет на мужских плечах лодка святого Петра, если не будут шалить нимфы и сатиры, прозрачно намекая на другие шалости, что же за шествие будет, какая от него радость, разрешили бы хоть повозку огородников, не слышать нам на сей раз шипенья змеи, ой, кузен, я вся дрожала, когда она извивалась с шипеньем, такая дрожь пробирала, словом не сказать.

Спускается народ на Террейро-до-Пасо поглядеть на приготовления к празднику, недурно, совсем недурно, колоннада в шестьдесят одну колонну и с четырнадцатью пилястрами, восемь метров в высоту, в длину же сооружение насчитывает свыше шестисот метров, четыре фасада, а рельефам, медальонам, пирамидам и прочим украшениям несть числа. Народу по нраву убранство в новом вкусе, и так разубрана ведь не только площадь Террейро-до-Пасо, достаточно поглядеть на эти улицы, всюду навесы, а шесты, на которых навесы держатся, украшены шелком и золотом, с навесов свисают раззолоченные щиты, на одном изображена дароносица со святыми дарами, вся в сиянии, на другом герб патриарха, это на двух, а на остальных гербы сенатской палаты, А окна-то, погляди-ка на окна, правильно говорили тут, глазам утешно глядеть на занавеси из пунцовой камки с золотой бахромой, Такого мы еще не видывали, и народ уже почти смирился, один праздник у него отняли, зато другим потрафят, нелегко решить, где проигрыш, где выигрыш, может, кому одно, кому другое, не без причины же золотых дел мастера заявили, что иллюминацию всех улиц берут на себя, может статься, по той же причине обтянуты камкою и шелком все сто сорок девять колонн, что украшают арки Новой улицы, а что, если это всего лишь способ сбыть товар, нынче таким манером, а завтра выдумают что-нибудь и похуже. Идут люди, доходят до конца улицы и поворачивают обратно, но даже пальцем не притрагиваются к роскошным тканям, довольствуются тем, что глаза ими тешат, да еще атласом, которым разубраны лавки под арками, можно подумать, в наших краях воцарилось полнейшее доверие, однако же у дверей каждой лавки стоит черный раб, в одной руке дубинка, в другой тесак, кто осмелеет, схлопочет по спине, а ежели смельчак зайдет слишком далеко, полицейские тут как тут, А ну-ка, живо в Лимоэйро, что поделаешь, остается повиноваться, ну и упустишь возможность поглазеть на процессию, по сей причине в праздник Тела Христова краж не много.

И волю у людей красть не будут. Наступило новолуние, в эту пору у Блимунды глаза такие же, как и у всех людей, все едино, натощак или на полный желудок, а потому на душе у нее покойно и радостно, пускай себе воля каждого что хочет, то и делает, хочет в теле остается, хочет улетает, будет мне отдых хоть на время, но вдруг приходит ей в голову неожиданная мысль и смущает ей дух, сказала она тихонько Балтазару, А какой облачный сгусток увидела бы я в Теле Господнем, в плотском его теле, а Балтазар в ответ, тоже шепотом, Такой оказался бы, наверно, что поднял бы один пассаролу, и Блимунда прибавила, Может статься, все, что здесь мы видим, сгусток воли Божьей.

Байки однорукого и ясновидящей, у него чего-то в нехватке, у нее в избытке, надо простить их за то, что у них на все не общепринятые мерки, а свои и что они толкуют о столь возвышенных материях, когда в сгустившихся уже сумерках разгуливают по улицам между Россио и Террейро-до-Пасо в толпе других гуляющих, которые нынче ночью спать не лягут и, как Балтазар с Блимундою, топчут красный песок и травы, которыми крестьяне из прилежащих деревень по приказу властей усыпали мостовые, так что никто не видывал города опрятней, чем Лиссабон, хотя в обычные дни не сыщется города грязнее. За окнами дамы доделывают прически, огромные сооружения из накладных волос и блестящих украшений, скоро выставят их на всеобщее обозрение, выглянув в окна, но ни одной не хочется быть первой, само собой, сразу же привлечешь взгляды всех прохожих и зевак, но это радость недолгая, потому что, когда отворится окно напротив и покажется в нем другая дама, соседка, а потому соперница, все, кто сейчас глядят на меня, начнут глазеть на нее, мне этого не вынести, я ревнива, тем паче что она омерзительно уродлива, а я божественно прекрасна, у нее рот до ушей, а у меня ни дать ни взять бутон розы, и прежде чем она успеет предложить стихотворцам фразу для импровизации, я крикну им, Вот вам фраза. Что касается состязания стихотворцев, импровизирующих глоссы на заданную фразу,[57] то в самом выгодном положении оказываются те дамы, которые живут в нижних этажах, поклонники тотчас же начинают ломать себе голову в поисках размера и рифм, между тем с верхнего этажа того же дома предлагается еще фраза, даме приходится повысить голос, иначе не расслышат, а тем временем первый, кто успел уже состряпать глоссу, выкрикивает ее, и соперники, злясь и досадуя, холодно глядят на поэта, уже сподобившегося знаков признательности со стороны сеньоры, и они подозревают, что и фраза, и глосса были подготовлены заранее, эти двое сговорились, и, надо думать, не только по поводу глоссы. Терзаются соперники такого рода подозрениями, но помалкивают, грешки ведь за всеми водятся.

Ночь жаркая. Проходят люди, играют кто на чем, поют, мальчишки друг за другом гоняются, сущее наказание, всегда такими были, от сотворения мира, неисправимы, путаются в юбках у женщин, получают пинки и подзатыльники от мужчин, сопровождающих дам, и, вывернувшись, строят рожи и показывают кукиш, затем снова пускаются бежать, снова за кем-то увязываются. А то затевают потешную тавромахию, за быка широкая доска, к ней прикреплены два бараньих рога, иной раз непарные, и срезанная агава, выставившая свои колючки, вооружившись этой доской и прижав ее к груди, один из мальчишек изображает быка, бросается на прочих участников боя с благородной яростью, испускает рев от воображаемой боли, когда в зеленую плоть агавы втыкаются деревянные бандерильи, но, если бандерильеро промахнулся и задел быка, благородства как не бывало, сорванцы снова гоняются друг за другом, бесчинствуют, мешая поэтам, которые просят повторить заданную фразу, переспрашивая даму, что сидит у окна наверху, Как вы сказали, а она в ответ жеманно, Лечу я, несомая тысячей пташек, и в сей возне, потехах и стычках протекает ночь на улицах, в домах же угощаются горячим шоколадом и поют грустные романсы-солау, а когда занимается рассвет, начинают собираться войска, во время процессии они выстроятся шпалерами, всем справили новые мундиры в честь таинства Святой Евхаристии.

Никто в Лиссабоне не спал. Кончились поэтические турниры, дамы отошли от окон, чтобы поправить покосившиеся или рассыпавшиеся прически, вскоре снова высунутся, неотразимые по милости белил и румян. Мелкий люд, белые, черные и мулаты всех оттенков, рассыпался по улицам, еще серым в свете первой зари, только площадь Террейро-до-Пасо, открытая небу и выходящая на реку, кажется синеватой там, где тень, а потом ее внезапно заливает алый свет со стороны дворца и патриаршей церкви, когда солнце, взойдя где-то за противоположным берегом Тежо, разгоняет туман светоносным своим дыханьем. И тут появляется процессия. В голове ее несут знамена городских цехов, подначальных Палате ремесел, которую именуют по числу членов Палатой двадцати четырех, впереди всех знамя плотников, на коем изображен святой Иосиф, он ведь занимался этим ремеслом, и всякие другие знамена, на каждом изображен какой-нибудь святой, полотнища парчовые, расшитые золотом и такие огромные, что нести их приходится вчетвером, знаменосцы сменяют друг друга, отдыхая по очереди, хорошо еще, ветра нет, в такт шагам покачиваются шелковые с золотой нитью шнуры и золотые кисти, они украшают поблескивающие древки. А вот и изваяние святого Георгия, при нем весь его штаб, пешие барабанщики, конные трубачи, одни барабанят, другие трубят, трам-там-там, трам-там-там, ту-ру-ру, ту-ру-ру, Балтазар не добрался до Террейро-до-Пасо, но слышит издали трубные звуки, и его прохватывает дрожь, словно он на поле битвы, противник выстроился в боевом порядке, кто начнет, они или мы, и тут он чувствует, что рука у него болит, как давно уже не болела, может, боль оттого, что нынче не прикрепил он к культе ни крюка, ни клинка, у тела на все своя память, Блимунда, если бы не ты, кто был бы справа от меня, кого мог бы обнять я правой рукой, ты рядом, я обнимаю здоровой рукой твое плечо, твой стан, а народ пускай себе глазеет, раз не принято, чтобы мужчина с женщиной ходили в обнимку. Скрылись знамена, затихает рев труб и грохот барабанов, вот появляется знаменосец святого Георгия, герольд его, человек из железа, в железо одет, в железо обут, с перьями на шлеме и с опущенным забралом, во время боев он при святом за оруженосца, держит хоругвь его и копье, выходит вперед поглядеть, появился ли дракон или спит, нынче-то эта предосторожность ни к чему, не спит дракон и не появился, а вздыхает оттого, что никогда больше не появляться ему на процессии Тела Христова, не дело это, обходиться так с драконами, да и со змеями, и с гигантами, до чего же он жалок, наш мир, если ничего не стоит отнять у него все самое красивое, хотя кое-что красивое все-таки уцелело или уж до того красиво, что реформаторы процессий все-таки не решились оставить лошадей в конюшнях, речь-то наша о лошадях, или отпустить их, чтобы щипали по пустошам что придется, хворые и несчастные, и вот появились они, числом сорок шесть, вороные и серые, под красивыми чепраками, гром меня разрази, как не сказать, что эти твари наряднее людей, которые на них глазеют, а ведь в праздник Тела Христова всяк вырядился в самолучшее, что только было в доме, такую надел одежонку, чтобы не стыдно было показаться на глаза Господу, нагими он создал нас, а на глаза себе допускает только одетыми, поди пойми такого Бога или религию, которую люди сочинили, по правде сказать, нагишом-то мы не всегда красивы, уже по лицу видно, если лицо не размалевано, к примеру, поди знай, какое тело у этого святого Георгия, если снять с него серебряные доспехи и берет с перьями, кукла на шарнирах, и волоса-то нету там, где людям положено, человек может быть святым и иметь то, что всем людям положено, да мыслимо ли представить себе такую святость, которой неведомы и сила людская, и слабость, кроющаяся порой в силе, да ладно, как объяснишь все это святому Георгию, восседающему на белом своем коне, если тварь эту стоит именовать конем, он ведь живет себе поживает в королевских конюшнях, конюх к нему особый приставлен, и холит его, и выгуливает, только святой на нем и разъезжает, он ни под дьяволом не гарцевал, ни под человеком, жалкая тварь, околеет, так и не отведав жизни, дай Бог, чтобы шкура твоя, когда обдерут тебя после смерти, пошла на барабан, может, когда застучат по нему палочки, проснется гнев в сердце твоем, таком дряхлом, однако же в мире сем все уравновешивается и возмещается, как уже было доказано, когда говорилось о смерти мальчонки из Мафры и инфанта дона Педро, нынче еще доказательство прибавится, вот оно, мальчонка-паж, что изображает оруженосца святого Георгия, он едет на вороном коне, на голове шишак с перьями, в руке копье, каждая из матерей, что, стоя по обеим сторонам улицы, глазеют на процессию, полускрытую от них рядами солдат, будет грезить нынче ночью, что это ее сын сидит на вороном, служит святому Георгию пажом на земле, а может, и на небе будет служить, ради одного этого стоило родить его на свет, а вот и новое явление святого Георгия, на сей раз он изображен на большом штандарте, каковой несут члены братства при Королевской церкви, приданной королевскому же Дому призрения недужных, и, наконец, в завершение этой первой части блистательного парада выходят трубачи и литаврщики в бархатных костюмах и с белыми перьями на шляпах, затем перерыв, самомалейший, и вот уже из королевской часовни выходят члены религиозных братств, тысячи мужчин и женщин, и те и другие наособицу, здесь евы с адамами не якшаются, гляди, вон идет Антонио-Мария, и Симон-Нунес, и Мануэл-Каэтано, и Жозе-Бернардо, и Ана да Консейсан, и Антонио да Бежа, и самые обыкновенные Жозе дос Сантос, и Брас-Франсиско, и Педро-Каин, и Мария-Калдас, самые разные имена, и цвет одежды тоже разный, длинные плащи, красные, синие, белые, черные, пунцовые, короткие плащи, серые пелерины, коричневые, и голубые, и фиолетовые, и белые, и красные, и желтые, и пунцовые, и зеленые, и черные, черны и некоторые члены братств, хуже всего, что эти братские отношения между черными и белыми, шествующими в одной и той же процессии, кончаются у подножья престола Иисуса Христа, но все-таки многообещающее начало, стоит только Господу Богу в один прекрасный день перерядиться в чернокожего и повестить по церквам, Белый за полцены черного пойдет, вот и проталкивайтесь в рай, как хотите, по этой-то причине прибрежная часть сада, волею случая разместившегося на берегу морском, покроется в будущем телами тех, кто жаждет, чтобы спины их почернели под солнцем, нынче при одной мысли о таком времяпрепровождении хохот бы начался, а ведь будут и такие, что и на пляж не вылезут, сидят себе дома, мажутся разными мазями, а на улицу выйдут, их и соседи не признают, Какого черта затесался сюда этот мулат, вот как трудно блюсти братство, когда цвета кожи разные, а меж тем новые религиозные братства появляются. Братство Богоматери, Вере Научающей, братство Иисуса и Марии, Святых Четок, вот братство, коему покровителем святой Бенедикт, толстенек, хоть за скудным столом сидит, братство Богоматери Всемилостивейшей, святого Криспина, Богоматери Покровительницы предместья Сан-Себастьян-да-Педрейра, где живут Балтазар с Блимундой, братство Крестного Пути святого Петра и святого Павла, еще одно братство Крестного Пути, но на сей раз Розмарина, братство Богоматери Подательницы Помощи, Богоматери Подательницы Памяти и Богоматери Подательницы Здравия, без нее чего бы стоила добродетель Розы, такой пригожей, да и добродетель доны Северы тоже, а затем появляется братство, состоящее при церкви Богоматери Оливейраской, где как-то раз ел похлебку Балтазар, братство, носящее имя святого Антония и состоящее при церкви женского францисканского монастыря Святой Марты, братство Богоматери Упокоения Фламандок из Алкантары, братство Богоматери Покровительницы Узников, братство Святой Марии Египетской, служи Балтазар в лейб-гвардии, состоял бы по праву в этом братстве, жалко, нет братства одноруких, а вон идет братство Милосердия, оно бы одноруким подошло, вон снова братство Богоматери Покровительницы Узников, но другое, то, которое при монастыре кармелиток, предыдущее-то принадлежало монастырю Радетельниц Святого Франциска, похоже, запас названий иссяк, пошли повторяться, вон опять Христово Братство, но это от храма Троицы, предыдущее же от храма Святого Павла, вот братство Доброго Приема, каковой не был оказан Балтазару, когда толкнулся он за пенсией к чиновникам его величества, братство святой Люции, братство Богоматери, Дарующей Благую Смерть, да существует ли таковая, братство Иисуса Покровителя Забытых, всего-навсего одно слово, но возвещает оно, сколь ущербна религия, смешивающая в кучу всех забытых и отдающая их под покровительство какого-то недостоверного Христа, был бы настоящий, никого бы не забыл, вот братство Душ при церкви Непорочного Зачатия, вёдру слава, ненастью проклятие, братство Богоматери Покровительницы Лиссабона, братство Душ Богоматери Заступницы, Богоматери Скорбящей, святого Иосифа, Покровителя Плотников, Святой Екатерины, братство Заблудшего Младенца, забытые, заблудшие, ни тебе обретенных, ни в памяти воскресших, да поможет ли им Подательница Памяти, братство Богоматери, Пути Озаряющей, снова братство Святой Екатерины, предыдущее объединяет книготорговцев, это чулочников, братство Святой Анны, братство Святого Элоя, богатый угодничек, покровительствует золотых дел мастерам, братство Святого Михаила, Святого Марсала и Богородицы с Четками, Святой Юсты, Святой Руфины, братство Душ Мучеников, братство Стигматов Христовых, братство Божьей Матери при церкви Святого Франциска, братство Богоматери Страждущей, а вот, наконец, и Братство Благих Мер, благие меры никогда не принимаются во благовременье, а бывает, принимаются слишком поздно, и в этом случае все упования, если еще остались таковые, обращаются ко Святой Евхаристии, вон она, представлена на штандарте, а впереди, поскольку он предтеча, святой Иоанн Креститель в обличье четырехлетнего мальчонки, нагота которого прикрыта овечьей шкурой, а при нем четыре ангела, они цветы рассыпают, поди сыщи другую страну, где столько ангелов разгуливает по самым обыкновенным улицам, стоит только потрогать их пальцем, и сразу убеждаешься, что они живые и настоящие, летать не летают, это правда, но способность летать еще не доказательство принадлежности к ангельскому чину, если отец Бартоломеу ди Гусман, или попросту Лоуренсо, полетит когда-нибудь, он не станет ангелом из-за такой малости, тут другие требуются качества, а впрочем, еще не время для таких рассуждений, еще не собраны воли людские в достаточном количестве, вот уже прошло полпроцессии, стало припекать, утро уже позднее, восьмое июня тысяча семьсот девятнадцатого года, теперь идут общины, но люди смотрят вполглаза, проходят монахи, на них и не глядят, да и братства не все были замечены, Блимунда глядела на небо, Балтазар глядел на Блимунду, она всматривалась, не народилась ли новая луна, не покажется ли над монастырем кармелиток первая узенькая долька, острый серп, кривая сабля, которая откроет глазам ее все тела людские, а тем временем прошествовала первая община, кто такие были, не видела я, я не заметил, это монахи были, францисканцы, капуцины, кармелиты, доминиканцы, цистерцианцы, иезуиты святого Роха и святого Антона, у всех свой цвет облачений, столько цветов, столько названий, голова идет кругом, поди запомни, пора закусить тем, что взяли с собой, либо тем, что купили, а за едой можно потолковать о том, что сейчас видели, у кого были кресты золоченые, у кого рукава буфами, у кого платки белые, у кого камзолы долгополые, чулки длиннющие, башмаки с пряжками, плюмажи, круглые шапочки, юбки на каркасе, плащи затейливые, воротнички кружевные, корсажики, одни только лилии полевые ни ткать, ни прясть не умеют,[58] а потому наги, было бы угодно господу, чтобы мы ходили наги, сотворил бы он и мужчин подобными цветам, женщины-то, слава богу, им подобны, а одежды их, словно у лилий, а Блимунда, в одежде она или нет, что за мысли, Балтазар, что за греховные воспоминания, ведь как раз появился крест патриаршей церкви, а за ним монахи из конгрегации миссионеров и бесчисленное множество приходских клириков, ого, сеньоры, сколько народу печется о том, чтобы спасти наши души, но прежде их надобно найти, только не думай, Балтазар, что, раз ты солдат, хоть и увечный, значит, состоишь в братии, сейчас шествующей, сто восемьдесят четыре представителя воинского ордена Святого Иакова Меченосца,[59] сто пятьдесят представителей Ависского ордена, да столько же от ордена Христова, собратьев себе избирают сами члены орденов, да и, кроме того, неугодно Господу видеть на алтарях своих тварей с изъянами, а потому пускай себе остается Балтазар там, где стоит, пускай глядит на процессию, пажи, певчие, камер-лакеи, два лейб-гвардии поручика, вон один, вон второй, в мундирах с иголочки, сегодня мы сказали бы, форма одежды парадная, а вот и патриарший крест, крестовина ярко-алая, по бокам идут капелланы, воздевая жезлы, на концах которых алеют гвоздики, какая участь порою уготована цветам, настанет день, когда сунут их в дула винтовок, мальчики из хора при базилике Санта-Мария-Майор, это базилика патриаршья, а еще базиликами зовутся зонтики, защищающие от солнца, облачение на певчих, да и зонтики эти двухцветные, белые с красным, а что, если через двести-триста лет и дождевые зонты начнут именовать словом «базилика», У моей базилики ручка сломалась, Забыл базилику в автомашине, Я отдала свою базилику в починку, Когда наконец будет построена моя базилика в Мафре, думает король, он шествует возле носилок с балдахином, на коих восседает патриарх, держит одну из четырех раззолоченных ручек, но перед ним еще должен проследовать весь капитул, сперва каноники в белых далматиках, затем священники в коротких ризах того же цвета, именуемых планетами, затем прелаты в омофорах и плювиалях, народ и слов-то этих не знает, вот слово «митра» ему знакомо и по смыслу, и по виду, митры и на головах у духовных особ красуются, и на петушьих головах, ибо в народе гребень петуший митрой зовут, а при каждом прелате по три челядинца, один факел несет горящий, другой головной убор, эти оба в придворных костюмах, а третий сзади идет, подол мантии несет, он в стихаре с узкими рукавами и в кольчуге, а вот теперь, да, теперь появляется свита самого патриарха, впереди шестеро дворян, его сородичей, с горящими факелами, затем причетник с посохом, за ним капеллан с большим кадилом, потом церковные служки, потряхивающие кадилами поменьше, из чеканного серебра, и два церемониймейстера, и двенадцать оруженосцев, тоже с факелами, Ах вы, люди грешные, мужчины и женщины, вы себе на погибель упорствуете в желании жить этой вашей преходящей жизнью, блудите, едите и пьете, не зная меры, десятины не платите, к причастию не являетесь, о преисподней смеете говорить нагло и без боязни, вы, мужчины, может статься, даже в церкви щупаете женские ягодицы, и вы, женщины, лишь из остатков стыда не валитесь им в объятия, глядите, кто появился, кто восседает под балдахином на носилках, несомых восьмерыми, под балдахином восседаю я, патриарх, и в руках у меня дарохранительница со святыми дарами, преклоняйте колена, грешники, вам тут же следовало бы оскопить себя, дабы не блудить более, вам тут же следовало бы стянуть себе челюсти повязкой, дабы не марать себе душу обжорством и пьянством, вам тут же следовало бы опрокинуть и опорожнить ваши кошельки, ибо в раю эскудо ни к чему, и в аду тоже, да и в чистилище долги выплачиваются молитвами, а в сей юдоли эскудо требуются, они пойдут на золото для новой дарохранительницы, на жалованье для всей этой челяди, для двух каноников, что несут с боков края моей мантии, для двух протодиаконов, придерживающих края стихаря, для тех, кто несет подол мантии позади, к примеру братец мой, граф, он поддерживает плювиаль сзади, для двух оруженосцев с серебряными жезлами, для первого протодиакона, несущего под покровом митру, отделанную золотом, к ней нельзя прикасаться руками, право, недомыслие со стороны Христа, что никогда не надевал митры, он, само собой, Сын Божий, не сомневаюсь, но все же простоват был, искони известно, что никакой вере ходу не будет без митры, тиары или остроконечного колпака, надел бы что-нибудь этакое, сразу вышел бы в верховные жрецы, а то бы и в наместники вместо Понтия Пилата, гляди-ка, куда меня занесло, мир хорош таков, каков есть, не будь он таким, каким создан, не быть бы мне патриархом, итак, платите долги ваши, отдайте кесарю Богово и Богу кесарево, потом сведем счеты, поделим деньги, тебе монетка, мне монетка, воистину говорю вам, А я, король ваш, властитель Португалии, Алгарве и всего прочего, из благочестия поддерживаю одну из этих раззолоченных ручек, глядите, сколько трудов прилагает монарх, дабы надзирать неусыпно за отечеством своим и народом и в сфере духовного, и в сфере преходящего, мне ничего не стоило бы послать вместо себя кого-то из челяди, герцога или маркиза, и тем не менее вот я, собственной персоной, и вот перед вами, тоже собственными персонами, инфанты, мои братцы и ваши властители, преклоняйте колена, преклоняйте колена, ибо вы видите дарохранительницу и вы видите меня, в дарохранительнице тело Христово, а во мне благодать, ибо я царствую на земле, кто из нас двоих в выигрыше, моя плоть ублажена, ибо я король и племенной хряк, вы же знаете, монахини суть супруги Господни, это святая правда, так вот, они принимают меня в своих постелях как господина, и поскольку я господин, они наслаждаются и вздыхают, не выпуская из рук четок, мистическое плотское слияние, а святые в молельне прислушиваются тем временем к жарким словам, доносящимся из-за полога, как из поднебесья, чем худо такое поднебесье, небесам не уступит, а Христос на распятии свесил голову набок, бедняга, то ли страждет от истязаний, то ли поглядывает на Паулу, как она раздевается, может, он ревнует, отняли у него такую супругу, украшение монастыря, благоухает ладаном, райская плоть, но, как бы то ни было, я ухожу, она остается, если понесла плод, то от меня, на этот раз обойдемся без огласки, не стоит труда, позади идут певчие, распевают мотеты и духовные гимны, это навело меня на одну мысль, кому приходят в голову удачные мысли, так это королям, а то как бы мы царствовали, мысль вот какая, когда ляжем мы с Паулой, пускай в келью к ней придут сестры ее по Одивеласу, и пусть поют они «благословен буди» до, во время и после, аминь.

Отгремели залпы судовых пушек, дали залп пушки бастиона, что на Террейро-до-Пасо, в двух шагах от места стоянки кораблей, встретились на полпути раскаты залпов, прогрохотали пушки, установленные в фортах и башнях, взяли на караул полки придворной охраны, Пенишский и Сетубальский, выстроившиеся на площади. По городу Лиссабону перемещается Тело Господне, агнец, в жертву принесенный, вождь воинских сил, неразрешимое противоречие, золотое солнце, ковчег, из-за коего головы летят с плеч, божество, каковое приемлют в пищу, подчас и переваривают, стоит ли дивиться, что к тебе так прилепились души жителей этого города, они же бараны, коих гонят на убой, солдаты, у коих нет собственного оружия, чьи кости белеют в песках пустынь, они же едоки, сами себя пожирающие, вот и валятся ниц по этим улицам мужчины и женщины, осыпают пощечинами собственные физиономии и физиономии близстоящих, стучат кулаками в грудь себе и в бока, протягивают руки, чтобы притронуться к краю ризы, к парче и кружевам, бархату, бантам и лентам, вышивке и драгоценностям, Отче наш, иже не еси на небеси.

Близится вечер. В небе появилось светящееся волоконце, почти невидимое, луна подает первую весть. Завтра Блимунда обретет свое зрение, сегодня же день слепоты.

Вот уже отец Бартоломеу Лоуренсо возвратился из Коимбры, вот он уже доктор богословия, и подтверждено право его на фамилию ди Гусман, каковою может он подписываться во всех случаях, а кто мы такие, чтобы порицать его за грех гордыни, душеспасительнее было бы простить ему недостаточность смирения во имя тех причин, коими сам он обосновал свои притязания на эту фамилию, и да простятся нам за то собственные наши грехи, и грех гордыни, и прочие, ибо самое худшее не изменение имени, но измена самому себе или слову своему. Самому себе и слову своему он, насколько можно судить, не изменил, для Балтазара и Блимунды имя его также осталось прежним, и если король пожаловал ему дворянство, должность капеллана и звание академика королевской академии, то ведь все личины эти и громкие титулы можно порою отбрасывать в сторону, оставляя их вместе с заемною фамилией за порогом усадьбы герцога ди Авейро, они не следуют за священником туда, где сооружается пассарола, хотя нетрудно догадаться, как поступили бы дворянин, капеллан и академик при виде оной, сказал бы дворянин, что механические работы не дворянское дело, капеллан вскричал бы, что здесь явно участие самого дьявола, академик же, поскольку дело сие принадлежит будущему, удалился бы, с тем чтобы вернуться лишь тогда, когда оно уже принадлежало бы прошлому. А сейчас не будущее и не прошлое, сейчас нынешний день.

Живет священник на площади Террейро-до-Пасо в доме женщины, вдовеющей уже много лет, супруг ее был жезлоносцем, его закололи в уличной стычке еще в царствование дона Педро II, давняя история, мы о ней лишь потому вспомнили, что вдова живет под одною кровлей со священником и было бы неприлично не сказать о ней по крайней мере хоть такой малости, мы ведь даже имени ее не назвали, имя звук пустой, как уже было сказано. Живет священник в двух шагах от дворца, тем лучше, ибо он частенько туда наведывается, не столько в связи со своими постоянными обязанностями придворного капеллана, ведь звание не столько обязывающее, сколько почетное, но потому, что король благоволит к нему, еще не утратил надежд, хоть уже одиннадцать лет миновало, а потому вопрошает благосклонно, Увижу ли я когда-нибудь, как взлетает машина, на что отец Бартоломеу Лоуренсо со всею правдивостью может ответить лишь нижеследующее, Да не усомнится ваше величество, что когда-нибудь взлетит машина, Но буду ли я еще жив, увижу ли сие своими глазами, Для того не потребуется вашему величеству долголетия ветхозаветных патриархов, и не только полет машины узрит ваше величество, но и сам государь взлетит на ней. Ответ-то, похоже, дерзковат, но король не обращает на то внимания, а если и обратил, проявляет снисходительность либо отвлекся, вспомнив, что собирается почтить своим присутствием музыкальный урок дочери своей, инфанты доны Марии-Барбары, скорее всего, так оно и есть, он делает знак священнику следовать за ним в его свите, такой честью может похвалиться не всякий.

Инфанта сидит за клавесином, совсем еще малютка, и девяти не сравнялось, а над круглой головкой уже нависли тяготы высокого положения, надобно научиться правильно ставить на клавиши коротенькие пальчики, надобно помнить, если только ей уже рассказали об этом, что в Мафре строится монастырь, воистину, как говорится, причины малы, да следствия велики, из-за того лишь, что в Лиссабоне родилось дитя, в Мафре возводится каменное сооружение, а из Лондона выписали по контракту самого Доменико Скарлатти.[60] На уроке присутствуют члены королевского семейства в малом составе, человек тридцать самое большее, включая камергеров и камер-фрейлин, дежурящих на этой неделе, нянюшек, камеристок, да еще здесь отец Бартоломеу ди Гусман, он вместе с другими духовными лицами стоит в задних рядах. Маэстро выправляет постановку пальцев, фа-ля-до, фа-до-ля, ее высочество очень старается, прикусила губку, как сделала бы любая девочка, где бы ни родилась, во дворце или в другом месте, мать пытается скрыть от посторонних глаз нетерпение, однако ж явное, отец держится с царственной суровостью, одни только придворные дамы из женского мягкосердечия поддаются очарованию музыки и самой девочки, хотя она и играет так скверно, ничего удивительного, а каких, собственно, чудес ожидала королева дона Мария-Ана, инфанта ведь только начинает, il signor Скарлатти приехал в Лиссабон всего несколько месяцев назад, и почему только у иноземцев такие трудные фамилии, ведь сразу понятно, что музыканту этому надо бы зваться Эскарлате,[61] самое для него подходящее имя, вон он какой статный, лицо длинное, рот большой, твердо очерченный, глаза расставлены широко, он в Неаполе родился, тридцать пять ему от роду, есть в этих итальянцах что-то такое, сама не знаю что. Жизненная сила, вот что, сестрица.

Урок окончился, общество разошлось, король проследовал в одну сторону, королева в другую, инфанта сам не знаю куда, все правила и предписания этикета соблюдены, многочисленные поклоны и реверансы сделаны, наконец удалилась шумная толпа нянюшек и гувернанток инфанты, исчезли камер-лакеи в отделанных лентами панталонах, и в музыкальной гостиной остались только Доменико Скарлатти и отец Бартоломеу ди Гусман. Итальянец пробежал пальцами по клавиатуре, вначале словно бы без цели, затем словно в поисках мелодии или в попытке воспроизвести эхо доносившихся в гостиную звуков, и вдруг его словно захлестнул поток музыки, вырвавшийся из-под пальцев, руки мелькали над клавиатурой, так мелькает над водою лодка, убранная цветами, поток несет ее, ветки, свесившиеся с берега, то и дело задевают борта, вот понеслась она быстрее ветра, вот замедлила бег свой на безмятежных водах глубокого озера, а может быть, в залитой солнцем Неаполитанской бухте, а может быть, на одном из каналов Венеции с их звонким журчаньем и множеством тайн, а может быть, здесь, на Тежо, под сияющим и вечно юным солнцем, король уже там, близ реки, королева у себя в покоях, инфанта склонилась над пяльцами, всему надобно учиться с детства, а музыка это четки, только мирские, состоящие из звуков, о музыка, мати наша, иже еси на земли. Сеньор Скарлатти, сказал священник, когда импровизация была окончена и все отзвуки вошли в свое русло, сеньор Скарлатти, не могу похвалиться тем, что я знаток сего искусства, но я убежден, что даже индеец из моих родных краев, еще менее сведущий, чем я, пришел бы в восхищение, внимая этой гармонии сфер, Быть может, и нет, ответил музыкант, ибо весьма изощренным должен быть слух, дабы оценить звуки музыки, подобно тому как зрение должно навостриться, дабы запомнить начертание букв и овладеть искусством чтения, да и ушам тоже требуется время, чтобы постичь речь, Ваши слова исполнены смысла, а мои были слишком легковесны, необдуманность суждений обычный людской недостаток, куда легче высказать то, что, по твоему мнению, хочет услышать собеседник, чем придерживаться истины. Однако же, для того чтобы люди могли придерживаться истины, им, видимо, следует для начала узнать, в чем состоят заблуждения, Узнать на собственном опыте, Не могу ответить на этот вопрос простым «да» или простым «нет», но верю в то, что познать заблуждения необходимо.

Отец Бартоломеу ди Гусман, опершись локтями о крышку клавесина, ответил Скарлатти лишь долгим взглядом, и, покуда оба молчат, скажем мы, что плавная эта беседа меж португальским священником и итальянским музыкантом, быть может, и не является чистым вымыслом, быть может, это допустимое толкование фраз и похвал, коими, без сомнения, обменивались эти двое в течение нескольких лет в стенах дворца и за его пределами, как будет видно из дальнейшего. А если кто-нибудь подивится, как же этот самый Скарлатти за столь недолгий срок успел выучиться португальскому языку, во-первых, не будем забывать, что он музыкант, а во-вторых, да будет известно, что язык наш не чужд ему вот уже семь лет, ибо в Риме он состоял на службе у нашего посла и в своих странствиях по свету, по дворцам королей и епископов, не забыл того, чему выучился. Что же касается учености беседы, меткости и отточенности слога, тут не обошлось без вмешательства.

Вы правы, проговорил священник, но ведь тогда выходит, что человеку не дано свободы решить, что коснулся он истины, в то время как коснеет он в заблуждении, Точно так же не дано ему свободы, когда он предполагает, что коснеет в заблуждении, а на самом деле коснулся истины, отвечал музыкант, и тотчас промолвил священник, Вспомните, когда вопросил Пилат Иисуса, что есть истина, и сам он не стал дожидаться ответа, и Спаситель не дал ему оного, Быть может, знали оба, что на этот вопрос нет ответа, Но ведь тогда, значит, Пилат был в том же положении, что Иисус, В сущности, так оно и было, Если музыка столь отменно учит искусству аргументации, я хочу быть музыкантом, а не проповедником, Признателен за лестные слова, но хотел бы я, сеньор отец Бартоломеу ди Гусман, чтобы музыка моя обрела когда-нибудь дар излагать, противопоставлять и подводить к выводам, что присуще проповеди и речи, Хотя, сеньор Скарлатти, если вдуматься толком в то, что говорится, как там ни излагай и ни противопоставляй, по большой части все это лишь дым да туман, а выводы и вовсе ничто. На это музыкант ничего не ответил, и священник докончил мысль свою, Всякий честный проповедник это чувствует, отходя от кафедры. Сказал в ответ итальянец, пожав плечами, После музыки наступает молчание и после проповеди тоже, сколько бы ни хвалили проповедь и сколько бы ни рукоплескали музыке, может статься, на самом деле только и существует, что молчание.

Вышли Скарлатти и Бартоломеу ди Гусман на Террейро-до-Пасо и там расстались, музыкант пошел бродить по городу и сочинять свои мелодии, пока не приспело время начать репетицию в королевской часовне, священник вернулся к себе в дом, из окон которого виднелась река, низина Баррейро на другом берегу, холмы Алмады и Прагала, а там, дальше, отсюда не видать, начинается Кабеса-Сека-до-Бужио, какой ясный день, когда Бог творил мир, он не вымолвил Fiat,[62] будь оно так, весь мир свелся бы к одному слову, нет, Бог созидал, свершал деяния, создал море и прошел его путями, затем создал землю, чтобы можно было выйти на сушу, в одних местах медлил, другие миновал, не удостоив взглядом, а здесь отдыхал и, поскольку никто из людей за ним не подглядывал, искупался в водах Тежо, вот потому-то чайки, которые все еще помнят об этом, собираются на берегу такими огромными стаями, все ждут, что Бог снова выкупается в Тежо, это, конечно, не те чайки, что видели его, но они благодарны Создателю за сотворение чаек. А к тому же хотят знать, очень ли постарел Бог. Пришла вдова жезлоносца, сказала священнику, что обед на столе, внизу проскакала рота конников, вооруженных алебардами, они сопровождали чью-то карету. Отбившись от сестер своих, чайка парила над черепичной кровлей, ее поддерживал ветер, что дул с земли, и священник пробормотал, Благословенна буди, птица, и в сердце своем постиг он, что сотворен из той же плоти и той же крови, что она, его прохватила дрожь, словно от ощущения, что на спине у него вырастают крылья, и когда чайка исчезла, он почувствовал себя одиноким, точно в пустыне, Но ведь тогда значит, Пилат был в том же положении, что Иисус, вспомнилось вдруг ему, и он вернулся к действительности, его знобило, словно он был наг, все тело саднило, словно кожу свою он оставил в материнском чреве, и тогда сказал он, Бог един.

Весь остаток дня провел отец Бартоломеу Лоуренсо взаперти у себя в комнате, стеная и воздыхая, к вечеру стемнело, вдова жезлоносца постучала в дверь и сказала, что ужин готов, но священник от еды отказался, словно готовил себя для большого пощения, дабы обрести новые очи разума, более острые, хотя и не было у него никаких соображений относительно того, что же еще следует уразуметь после того, как возгласил он перед чайками тезис о единстве Бога, и это было проявление высшего мужества, ибо даже ересиархи не отрицают, что Бог един, но отца Бартоломеу Лоуренсо учили, что Бог есть един в сути своей, но един в трех лицах, и вот нынче все те же чайки заставили священника усомниться. Стало совсем темно, город спит, а если и не спит, то умолк, лишь время от времени доносится перекличка часовых, выставленных на случай высадки французских корсаров, и Доменико Скарлатти, затворив двери и окна, садится за клавесин, что за нежная музыка льется в лиссабонской ночи, проникая сквозь щели и дымоходы, слышат ее солдаты португальской лейб-гвардии и немецкой тоже, и понятна она как тем, так и другим, слышат ее сквозь сон матросы, спящие в холодке на палубе, и, проснувшись, они узнают эти звуки, слышат ее бродяги на Рибейре, устроившиеся под вытащенными на сушу перевернутыми лодками, слышат ее монахи и монахини тысячи монастырей и говорят, То ангелы Божии, земля сия чудесами обильна, слышат ее убийцы, прикрывающие лица плащами, и те, кого приканчивают они кинжалами, и кто, заслышав эту музыку, не просит позвать исповедника и умирает, очистившись от всех грехов, услышал ее узник Святейшей Службы у себя в подземной камере, а стражник, находившийся поблизости, схватил его за горло и задушил, убийством избавив от смерти куда более мучительной, слышат ее Балтазар с Блимундой, хотя они так далеко отсюда, и спрашивают друг друга, что это за музыка, но раньше всех услышал ее Бартоломеу Лоуренсо, живущий поблизости, и, встав с постели, зажег он светильник и отворил окно, чтобы лучше было слышно. Со звуками музыки влетели в окно и крупные комары, сели на потолке, да там и остались, сперва покачались на долгих лапках, потом оцепенели, словно крохотное пятнышко света их не влекло, а может, их заворожило поскрипыванье пера, сел за стол отец Бартоломеу Лоуренсо и стал писать, Et ego in illo.[63] И я в нем, вот что значат эти латинские слова, и когда рассвело, он все еще сидел и писал, то была проповедь ко Дню Тела Господня, а телом священника комары в ту ночь так и не полакомились.

Несколько дней спустя, когда Бартоломеу ди Гусман был в королевской часовне, итальянец подошел и заговорил с ним. Обменявшись приветствиями, они вышли в одну из дверей, что находятся под балконами короля и королевы и ведут на входную галерею. Там они вступили в беседу, поглядывая временами на шелковые шпалеры, развешанные по стенам и изображающие сцены из истории Александра Македонского, Триумф Веры и Торжество Евхаристии по рисункам Рубенса, историю Товита и сына его Товия по рисункам Рафаэля, взятие Туниса, если когда-нибудь загорятся эти шпалеры, ни одной шелковой ниточки от них не останется. Тоном намеренно небрежным, подчеркивающим, что разговор пойдет о пустяках, Доменико Скарлатти сказал священнику, У короля есть малая копия собора Святого Петра в Риме, вчера он соблаговолил пригласить меня присутствовать при том, как он собственноручно собирает этот собор, великая честь для меня, Мне-то он никогда сей чести не оказывал, но признаюсь в том без всякой зависти, напротив, я счастлив, что итальянской нации оказана подобная честь в лице одного из сынов ее, Я слышал, государь весьма поощряет зодчество, может статься, именно по сей причине ему так нравится воздымать собственноручно купол святого храма, пусть в малых размерах, Да, совсем иными будут размеры храма, что возводится в Мафре, колоссальное строение, ему будут дивиться грядущие столетия, Сколь многообразны деяния рук человеческих, столь же многозвучны мои, Вы разумеете руки, Разумею деяния, едва вознесутся и сразу канут в небытие, Вы разумеете деяния, Я разумею руки, что было бы с ними, когда б не память и не бумага, на которой я все записываю. Вы разумеете руки, Я разумею деяния.

Беседа сия как будто всего лишь прихотливая словесная забава, игра смыслами, как принято в описываемую эпоху, когда понятность не так уж нужна, а то и намеренно затемняется. Точно так же восклицает проповедник в церкви, обращаясь к образу святого Антония, Чернокожий, вор, пьяница, и, приведя таким образом слушателей в негодование, объясняет свое намерение и прием, открывает им, что обращение значило совсем не то, что кажется, сейчас он скажет, почему Чернокожий, а именно потому, что кожа его опалена была дьяволом, не сумевшим вычернить ему душу, вор, ибо из объятий Девы Марии выкрал он Божественного Ее Сына, пьяница, ибо всю жизнь жил он в опьянении от божественной благодати, но я скажу тебе, Берегись, проповедник, когда ставишь ты понятия вверх ногами, то невольно дозволяешь, чтобы обрело голос еретическое искушение, что дремлет в глубине твоей души, и ты снова восклицаешь, Будь проклят Отец, будь проклят Сын, будь проклят Дух Святой, а затем добавляешь, Вопиют дьяволы в аду, ты полагаешь, что таким манером избежишь наказания, но тот, кто все видит, не слепец Товит,[64] что изображен на шпалере, он тот, для кого не существует ни тьмы, ни слепоты, он-то знает, что изрек ты две глубокие истины, и из двух выберет одну, свою, ибо ни ты, ни я не знаем, какова истина Божия, и еще менее, истина ли сам Бог.

Как будто всего лишь словесная игра, деяния, руки, звук, полет, Сказали мне, отец Бартоломеу ди Гусман, что деяниями ваших рук некая машина поднялась в воздух и полетела, Вам сказали правду, но видевшие это ослепли и не смогли увидеть правды, скрывавшейся за первой видимостью, Мне хотелось бы понять вас получше, С тех пор миновало двенадцать лет, правда во многом изменилась, Скажу снова, мне хотелось бы понять вас, Тайна есть тайна, На это отвечу, что, по моему разумению, лишь звуки музыки способны взлетать в воздух, Тогда завтра же мы поедем туда, где я покажу вам свою тайну. Они стоят перед последней из шпалер, посвященных истории Товита и Товия, перед той, на коей горькая рыбья желчь возвращает слепцу Товиту зрение, Горечи исполнен взгляд того, кому дано зрение, сеньор Доменико Скарлатти, Когда-нибудь я переложу это на музыку, сеньор отец Бартоломеу ди Гусман.

На другой день оба верхом на мулах отправились в Сан-Себастьян-да-Педрейра. Двор усадьбы оказался чисто выметен. По водосточному желобу стекала вода, слышался скрип водокачки. Ближние грядки были возделаны, на плодовых деревьях уже не было высохших веток, и кроны их были подрезаны, ничто не напоминало глазу об одичавших зарослях, которые застали Балтазар и Блимунда десять лет назад, придя сюда в первый раз. Дальняя же часть усадьбы по-прежнему заброшена, ничего не поделаешь, возделывают землю здесь всего три руки, да и те большую часть времени заняты трудами, к земле отношения не имеющими. Двери амбара открыты настежь, оттуда доносятся звуки, свидетельствующие о том, что внутри кипит работа. Отец Бартоломеу Лоуренсо попросил итальянца подождать у двери и вошел. Балтазар работал один, шлифовал длинный железный прут. Сказал священник, Добрый вечер, Балтазар, сегодня я привел гостя, хочу показать ему нашу машину, Кто он такой, Из дворца, Не сам же король, Король тоже пожалует когда-нибудь, совсем недавно он отвел меня в сторону и спросил, когда полетит машина, нет, это не король, Теперь поди знай, что будет с нашей тайной, не таков был уговор, тогда чего ради молчали мы столько лет, Изобрел пассаролу я, мне и решать, что нужно, Но собираем-то ее мы, можем уйти отсюда, коли вам угодно, Балтазар, я не сумею объяснить тебе, но чувствую, что в этом случае доверие оправданно, я готов дать руку на отсечение или душу заложить, Это женщина, Нет, мужчина, итальянец родом, он при дворе недавно, и он музыкант, придворный капельмейстер, обучает игре на клавесине инфанту, его зовут Доменико Скарлатти. Эскарлате, Произносится не совсем так, но разница невелика, можешь называть его Эскарлате, в конце концов, все его так называют, даже когда думают, что произносят правильно. Священник направился к двери, но вдруг остановился, спросил, А Блимунда где, В саду возится, ответил Балтазар.

Итальянец укрылся от солнца в тени высокого платана. Казалось, его ничуть не занимало то, что он видел вокруг, он спокойно глядел на закрытые окна дворца, на верхнюю часть карниза, поросшую травами, на водосточный желоб, над которым низко-низко сновали ласточки, охотясь за мошками. Отец Бартоломеу Лоуренсо подошел к музыканту, в руке у него был платок, Туда, где обретается тайна, можно войти лишь с завязанными глазами, сказал он, улыбаясь, и музыкант отвечал ему в тон, А частенько бывает, что и возвращаться оттуда приходится так же, На сей раз так да не будет, сеньор Скарлатти, осторожней, здесь порог, а теперь, пока повязка еще на вас, хочу сказать вам, что живут здесь двое, мужчина по имени Балтазар Семь Солнц и женщина по имени Блимунда, которой дал я прозвание Семь Лун, раз живет она с тем, кого кличут Семь Солнц, они-то и сооружают то, что я вам сейчас покажу, я объясняю им, что надлежит делать, и они выполняют, а теперь вы можете снять повязку, сеньор Скарлатти. Не торопясь, с тем же спокойствием, с каким разглядывал он ласточек, итальянец снял повязку.

Перед ним была огромная птица с распростертыми крыльями, с веерообразным хвостом и долгой шеей, голова была еще не доделана, а потому нельзя было определить, кто это будет, сокол или чайка. Это и есть тайна, спросил он, Да, и до сих пор знали ее три человека, теперь будут знать четверо, вот Балтазар Семь Солнц, а Блимунда скоро вернется, она в саду. Итальянец приветствовал Балтазара легким наклоном головы, тот в ответ тоже поклонился, ниже, чем итальянец, и неуклюже, как-никак он был всего лишь механик, да к тому же стоял перед ними весь измазанный, закопченный, только крюк блестел, отполированный великой и постоянною работой. Доменико Скарлатти подошел к машине, которую с обеих боков удерживали в равновесии подпорки, положил руку на одно из крыльев, словно на клавиатуру, и, странное дело, птица вся затрепетала, несмотря на немалый свой вес, деревянный остов, железные пластины, плетение из ивовых прутьев, Если сыщутся силы, способные поднять все это в воздух, стало быть, для человека нет ничего невозможного, Крылья эти неподвижны, Да, верно, Ни одна птица не может летать, не хлопая крыльями. На это Балтазар ответил бы, что, для того чтобы летать, достаточно обладать обличьем птицы, но я отвечу, что тайна полета заключена не в крыльях, А эту тайну я узнать не могу, Я в состоянии лишь показать то, что вы здесь видите, И этого довольно для того, чтобы я был вам признателен, но если птица эта должна летать, как выбраться ей отсюда, ведь двери для нее слишком узки.

Балтазар и отец Бартоломеу Лоуренсо в растерянности поглядели друг на друга, а потом на дверь. В проеме ее стояла Блимунда с корзиною вишен и уже отвечала, Есть время строить и время рушить, руки одних людей клали черепицы этой кровли, руки других людей разберут их и обрушат кровлю, да и самые стены, если понадобится. Это Блимунда, сказал священник, Семь Лун, добавил музыкант. Уши Блимунда украсила вишнями, словно серьгами, она нацепила их, чтобы показаться в таком виде Балтазару, а потому подошла к нему, улыбаясь и протягивая корзину, Венера и Вулкан, подумал музыкант, простим ему слишком напрашивавшееся мифологическое сравнение, откуда знать ему, каково тело Блимунды под грубой ее одеждой, а Балтазар, хоть сейчас с виду черен как уголь, на самом деле совсем не таков, да и не хром он, в отличие от Вулкана, однорук, это да, но ведь бог тоже однорук. Не говоря уже о том, что, будь у Венеры такие глаза, как у Блимунды, она бы горя не знала, читала бы в сердцах у влюбленных, точно по книге, но должны же простые смертные обладать хоть какими-то преимуществами по сравнению с божествами. Да и Балтазар по сравнению с Вулканом в выигрыше, ведь если бог утратил богиню, то этому мужчине женщина будет верна.

Все уселись вокруг корзины, запустили руки в ягоды, не соблюдая никаких правил приличия, кроме одного, не задевать чужие пальцы, вот лапища Балтазара, загрубелая, словно кора оливкового дерева, вот изнеженная священническая рука отца Бартоломеу Лоуренсо, вот уверенная рука Скарлатти, вот рука Блимунды, скромная и натруженная с грязными ногтями огородницы, которая вначале полола, а уж потом занялась сбором вишен. Все бросают косточки наземь, будь здесь сам король, он поступил бы точно так же, по таким мелочам и видишь, что воистину все люди равны меж собою. Вишни крупные, налитые, некоторые уже поклеваны птицами, знать бы, есть ли на небесах вишневые сады, сможет ли когда-нибудь поклевать там вишен эта птица, еще безголовая, но если будет у нее голова чайки или сокола, то святые и ангелы могут не беспокоиться, ягоды им достанутся нетронутые, ибо, как известно, и чайки, и соколы пренебрегают растительною пищей.

Сказал отец Бартоломеу Лоуренсо, Я не открою главной тайны, но, в соответствии с тем, что написал я в прошении моем и в памятных записках, машина будет приводиться в действие силой притяжения, по свойствам своим противоположной тяготению тел к земле, если я подброшу вишневую косточку, она упадет на землю, стало быть, вся трудность в том, чтобы найти силу, способную поднять ее в воздух, И вы нашли такую силу, Я раскрыл ее тайну, но, чтобы добыть эту силу и скопить в достаточном запасе, мы трудимся втроем, Земная троица, Отец, Сын и Дух Святой, Мы с Балтазаром одногодки, обоим по тридцать пять, ни в сыновья, ни в отцы друг другу не годимся по законам природы, уж скорей мы братья, но в таком случае оказались бы мы близнецами, меж тем он родился в Мафре, я в Бразилии, да и наружного сходства меж нами никакого нет, А как быть с Духом Святым, Эта роль могла бы выпасть на долю Блимунды, она, пожалуй, ближе всех нас к тому, чтобы фигурировать в какой-то троице не из числа земных, Мне тоже тридцать пять лет, но я родился в Неаполе, мы не могли бы составить троицу братьев-близнецов, а сколько лет Блимунде, Мне двадцать восемь, и нет у меня ни братьев, ни сестер, с этими словами подняла Блимунда глаза, казавшиеся очень светлыми в полутьме амбара, и Доменико Скарлатти почудилось, будто зазвучала в нем самая напевная струна арфы. Балтазар демонстративно поднял крюком своим почти опорожненную корзину и сказал, Заморили червячка, пора и за работу.

Отец Бартоломеу Лоуренсо приставил к пассароле лесенку, Сеньор Скарлатти, не угодно ли вам поглядеть на мою летательную машину изнутри. Оба поднялись по лесенке, и, расхаживая по настилу, напоминавшему корабельную палубу, священник объяснял музыканту назначение отдельных частей, будь они из проволоки, янтаря либо железных пластин, он сказал, что все придет в действие в силу взаимного притяжения, но не упомянул ни о солнце, ни о том, что будет находиться внутри округлых сосудов, однако музыкант спросил, А какая сила притянет янтарь, Быть может, Бог, средоточие всех сил, ответил священник, Какую же материю притянет янтарь, Притянет он то, что будет внутри сосудов, Это и есть тайна, Да, это и есть тайна, Но что это за материя, из мира минералов, растительности, животных, Ни то, ни другое, ни третье, Но все на свете принадлежит к миру либо минералов, либо растительности, либо животных, Не все, есть вещи и другого происхождения, музыка, например, Но вы ведь не хотите сказать, отец Бартоломеу Лоуренсо, что в этих сосудах будет заключена музыка, Нет, но, может статься, взлетела бы машина и властью музыки, надо бы мне поразмыслить об этом, ведь, когда я слушаю, как играете вы на клавесине, у меня такое чувство, будто я взлетаю, Это всего лишь шутка, Только с виду, сеньор Скарлатти.

Когда итальянец отбыл, уже смеркалось. Отец Бартоломеу Лоуренсо решил переночевать в усадьбе, воспользовался случаем, чтобы отрепетировать свою проповедь, до праздника Тела Господня оставалось всего несколько дней. Прощаясь с музыкантом, священник сказал, Сеньор Скарлатти, когда вам наскучит дворец, вспомните об этом месте, Разумеется, вспомню, и если это не будет Балтазару и Блимунде помехою в их работе, велю доставить сюда клавесин и поиграю для них и для пассаролы, быть может, моя музыка вольется в эти сосуды и вступит в союз с вашим таинственным элементом, Сеньор Эскарлате, вмешался неожиданно Балтазар, приходите, когда будет вам благоугодно, коли сеньор отец Бартоломеу Лоуренсо вам дозволяет, да только, Продолжай, Видите, у меня нету левой руки, вместо нее крюк, а еще я прикрепляю к культе клинок, а на груди у меня, там, где сердце, крест начертан кровью, Моей кровью, прибавила Блимунда, Я всем вам брат, проговорил Скарлатти, если вы на то согласитесь. Балтазар проводил его до ворот, помог сесть на мула, Сеньор Эскарлате, коли угодно вам, чтобы я помог доставить сюда клавесин, вам стоит только слово сказать.

Стемнело, отец Бартоломеу Лоуренсо отужинал вместе с Балтазаром Семь Солнц и Блимундой Семь Лун, на столе были вяленые сардины и яичница, кувшин с водою, грубый и черствый хлеб. Две свечи едва освещали амбар. По углам, казалось, клубилась тень, надвигаясь и отступая в зависимости от колебания двух малых и слабых огоньков. Тень пассаролы колыхалась на белой стене.

Ночь была душная. Священник вышел во двор, глубоко вдохнул воздух, потом взглянул на светящуюся дорогу, пересекающую небесный свод из конца в конец, Дорога Сантьяго,[65] что, если эти звезды были раньше очами паломников, так долго глядели очи на небо, что свет их запечатлелся там, Бог един в сути своей и в лице, внезапно вскричал Бартоломеу Лоуренсо. Балтазар и Блимунда подошли к двери узнать, почему кричит священник, ему и прежде случалось витийствовать в полный голос, само по себе это их не удивляло, но чтобы он столь неистово кричал, обращаясь к небу, такого с ним еще не бывало. Потом наступила тишина, только кузнечики стрекотали без умолку, и снова громко зазвучал голос, Бог един в сути своей, но в трех лицах. Ничего не произошло в первый раз, ничего не произошло и теперь. Бартоломеу Лоуренсо повернулся к амбару и сказал поджидавшим его Балтазару и Блимунде, Я высказал два утверждения, противоположных по смыслу, ответьте, какое, по-вашему, правильное, Не знаю, сказал Балтазар, И я не знаю, сказала Блимунда, и священник повторил, Бог един в сути своей и в лице, Бог един в сути своей, но в трех лицах, что истинно, что ложно, Мы не знаем, отвечала Блимунда, и не понимаем слов, Но ты веруешь в Пресвятую Троицу, в Отца, и Сына, и Святого Духа, я имею в виду Троицу в том смысле, коему учит Святая Церковь, а не в том, в коем употребил это слово итальянец, Верую, Стало быть, Бог для тебя един в трех лицах, Стало быть, так, А если я скажу тебе теперь, что Бог един в едином лице, что он был один, когда создавал мир и людей, ты поверишь, Коли говорите вы мне, что так оно и есть, поверю, Я говорю тебе это лишь для того, чтобы ты поверила, а во что, я и сам не знаю, но никому не говори об этих моих словах, а ты, Балтазар, какого мнения, С тех пор как я начал сооружать летательную машину, я перестал думать обо всяких таких вещах, может, Бог един в одном лице, может, в трех, а то и в четырех, особой разницы не видно, а может, Бог единственный воин, уцелевший от стотысячной рати, а потому он в одно и то же время и рядовой, и офицер, и главнокомандующий, и вдобавок однорукий, как мне было объяснено, и в это я уверовал, что да, то да, Спросил Пилат Иисуса, чтó есть истина, и Иисус не ответил, Может, тогда еще не приспело время знать это, сказала Блимунда, и они с Балтазаром сели на камень у двери, Блимунда распутывала ремни, которыми был прикручен крюк к обрубку, потом положила изувеченную руку Балтазара себе на колени, чтобы легче ему было переносить эту великую и неисцелимую боль.

Et ego in illo, произнес отец Бартоломеу Лоуренсо, уже войдя в амбар, он возглашал тему своей проповеди, но на этот раз не добивался ораторских эффектов, воркующей дрожи в голосе, столь трогающей слушателей, повелительных интонаций, внезапных пауз с их многозначительностью. Он произносил слова, которые уже были им написаны, и те, которые внезапно приходили ему на ум сейчас, и новые слова были отрицанием написанных, либо ставили их под сомнение, либо придавали им другой смысл. Et ego in illo, да, и я в нем, я, Бог, пребываю в нем, в человеке, во мне, в человеке пребываешь ты, Бог, Бог вмещается в человеке, но как может Бог вместиться в человека, если он так огромен, а человек лишь малая часть его творений, ответ вот каков, Бог остается в человеке силою причастия, все понятно, понятнее не бывает, но если так, то необходимо, чтобы человек принял причастие, и тогда выходит, что Бог остается в человеке не тогда, когда сам того захочет, но когда человек пожелает принять его, если так, то Творец сам в какой-то степени оказывается творением, о, но в этом случае великая несправедливость была учинена по отношению к Адаму, Бог не проник в него, ибо в ту пору еще не было Евхаристии, и Адам вправе обвинить Бога в том, что из-за одного лишь прегрешения ему запретили навеки касаться древа познания и закрыли перед ним врата рая, меж тем как его же, Адамовы, потомки, совершившие столько грехов, и куда страшнее, несут в себе Бога и вкушают от древа познания без всяких помех и сомнений, если Адама покарали за то, что он хотел уподобиться Богу, как может быть, что люди носят Бога в себе и не покараны за то, а то и не хотят принять его и все равно не покараны, бессмысленно, невозможно, все-таки Et ego in illo, Бог во мне или нет во мне Бога, как мне отыскать дорогу в этом дремучем лесу утверждений и отрицаний, то утверждающих, то отрицающих друг друга, как мне проследовать, не поранившись, по лезвию бритвы, ну что ж, подведем итоги, прежде чем Христос стал человеком, Бог пребывал вне человека и не мог находиться внутри него, затем силою Евхаристии проник в него, таким образом, человек почти Бог или станет когда-нибудь самим Богом, да, да, если Бог во мне, стало быть, я есмь Бог, и не в трех лицах, не в четырех, а един, един перед Богом, Бог это мы, Он я, я Он, Durus est hic sermo, et quis potest eum audire.[66].

Стало прохладно. Блимунда уснула, приклонив голову к плечу Балтазара. Позже он отвел ее в амбар, они легли. Священник вышел во двор и всю ночь простоял там, глядя на небо и бормоча слова искушения.

Спустя несколько месяцев некий монах, цензор инквизиции, написал в отзыве на проповедь, что сие писание принесет автору больше рукоплесканий, нежели опасений, и слов восхищения больше, нежели слов сомнения. По-видимому, этот самый брат Мануэл Гильерме, хоть и признавал за проповедью право стяжать рукоплескания и слова восхищения, все-таки испытал приступ подозрительности, учуял какой-то еретический душок, коль скоро не смог умолчать о сомнениях и опасениях, охвативших его в процессе богоугодной ловли блох в тексте проповеди. А другой преподобный отец, магистр дон Антонио-Каэтано ди Соуза, когда настал его черед читать текст проповеди, подтверждает, что проверенная им рукопись не содержит ничего противного святой вере и добрым нравам, он уже не поминает ни про какие сомнения, ни про какие опасения, которые, судя по всему, смущали цензора низшей инстанции, и в качестве заключительного довода в пользу проповеди восхваляет знаки благоволения, коими двор щедро жалует доктора Бартоломеу Лоуренсо ди Гусмана, и таким образом придворный фавор помогает смыть темные пятна, проступающие в проповеди и, возможно, требующие более тщательного и придирчивого разбора. Последнее слово, однако же, остается за братом Боавентурой ди Сан-Жианом, придворным цензором, каковой, рассыпавшись предварительно в похвалах и восторгах, пишет в заключение, что лишь красноречие молчания может быть наилучшей заменой тех слов, кои хотел бы он сказать, но слова сии, как пишет цензор, замерли бы у него в горле от избытка внимания и смолкли бы от избытка почтения. Вполне уместно с нашей стороны задаться вопросом, мы-то ведь лучше правду знаем, какие же громовые возгласы или еще более грозные умолчания были ответом на слова, услышанные звездами в усадьбе герцога ди Авейро, в то время как усталые Балтазар и Блимунда спали, а пассарола во тьме амбара пыталась всеми своими железными частями вникнуть в то, что возглашал за стеною ее создатель.

Отец Бартоломеу Лоуренсо живет тремя, а то и четырьмя различными жизнями, одной жизнью живет он лишь во сне, и столь разнообразны его сновидения, что, даже проснувшись, не в силах он разобраться, был ли во сне священником, что выходит к алтарю и служит мессу, как положено, или был он академиком, столь уважаемым, что сам король приходит инкогнито послушать его речи и стоит за портьерою в дверном проеме, быть может, был он во сне изобретателем летательной машины или различных приспособлений, каковые позволяют, если даст судно течь, не вычерпывать воду вручную, а выкачивать механическим способом, может статься, он во сне совсем другой человек, многоликий, терзаемый страхами и сомнениями, одновременно и церковный проповедник, и многосведущий академик, и опытный царедворец, и визионер, братающийся с людьми низкого происхождения, занятыми ручным трудом там, в Сан-Себастьян-да-Педрейра, и многоликий человек этот погружается в беспокойный сон, надеясь восстановить собственное единство, неустойчивое, хрупкое, разлетающееся на куски, едва раскрывает он глаза, и, чтобы увидеть это, ему не надо даже поститься, в отличие от Блимунды. Он забросил чтение трудов, писанных учеными-богословами, отцами церкви и схоластами и посвященных поминавшейся выше проблеме сущности и лица, ибо душа его была как бы изнурена словами, но, поскольку человек единственное из животных, которое умеет говорить и читать, отец Бартоломеу Лоуренсо штудирует во всех подробностях Ветхий Завет, и особливо пять первых его книг, Пятикнижие, что у иудеев зовется Торою, и еще читает он Коран. В теле любого из нас могла бы разглядеть Блимунда и все потроха его, и его волю, но ей не дано читать мысли, да и не поняла бы она этих мыслей, что было бы, если бы увидела она, что человек занят думою, а дума эта хоть и едина, но заключает в себе две противоборствующие и враждебные друг другу истины, тут как бы обоим рассудка не потерять, ей от такого зрелища, ему от подобных дум.

Совсем другое дело музыка. По распоряжению Доменико Скарлатти в амбар доставлен клавесин, доставили оный два носильщика, в поте лица своего и с помощью шестов, канатов и мягких толстых прокладок тащили с Новой Купеческой улицы, где клавесин был куплен, до Сан-Себастьян-да-Педрейра, где на нем будут играть, Балтазар пошел вместе с ними, чтобы показать дорогу, другой помощи они от него не приняли, ибо дело надо делать умеючи, распределить равномерно нагрузку, поднатужиться, сообща шагать, приноравливаясь к тому, как пружинят шесты и натянутые канаты, в любом ремесле есть свои тайны, ничуть не хуже, чем в остальных, и всяк думает, что тайны его ремесла превыше прочих. Дотащили молодцы клавесин лишь до ворот усадьбы, недоставало только, чтобы увидели они летательную машину, а в амбар внесли его Балтазар и Блимунда, причем с немалым трудом, и не потому, что он был слишком тяжел, а потому, что не хватало им сноровки и уменья, не говоря уж о том, что струны, вибрируя, издавали звуки, казавшиеся Балтазару с Блимундой жалостными стонами, и у обоих сердце сжималось от страха и сомнений, ибо слишком уж хрупким казался им этот инструмент. В тот же день ближе к вечеру пожаловал к ним Доменико Скарлатти, сел за клавесин, стал его настраивать, Балтазар тем временем плел ивовый каркас, Блимунда же шила паруса, работы тихие, не мешавшие музыканту. Настроив инструмент и придав правильное положение молоточкам, проверив одну за другой все клавиши, Скарлатти стал музицировать, вначале пробежался пальцами по клавишам, словно выпуская ноты из темниц, затем стал выстраивать звуки малыми группами, словно колеблясь меж правильным решением и ошибочным, меж повторами и смутою, меж фразою и членением оной, и наконец обрел он новый язык для того, что казалось прежде обрывочным и противоречивым. О музыке мало что знали Балтазар и Блимунда, им доводилось слышать лишь монотонное монашеское пенье, изредка Te Deum, народные песенки, городские Блимунде, деревенские Балтазару, но никогда не слыхивали они ничего, что было бы похоже на звуки, которые итальянец извлекал из клавесина, то казалось, малолетки резвятся, то слышались негодующие выкрики, то как будто ангелы тешатся, то как будто Господь Бог гневается.

Через час Скарлатти прекратил игру, накрыл инструмент парусиной и сказал Балтазару и Блимунде, забывшим про работу, Если когда-нибудь полетит пассарола отца Бартоломеу ди Гусмана, я хотел бы лететь в ней и играть на клавесине в небе, и ответила Блимунда, Когда полетит машина, все небо станет музыкой, и возразил Балтазар, вспомнив про войну, Если только не окажется все небо адом. Не умеют эти двое ни читать, ни писать, а все же говорят такие вещи, невозможные ни в это время, ни в этих местах, если все объяснимо, давайте поищем объяснение, если нынче не сыщем, подождем до поры до времени. Не раз возвращался Скарлатти в усадьбу герцога ди Авейро, не всегда играл, но бывало и так, сам попросит, чтобы продолжали работу, хоть и много от нее шуму, ревет огонь в горне, стучит молот по наковальне, клокочет вода в котле, такой гул стоит в амбаре, что клавесина почти не слышно, а музыкант меж тем играет себе безмятежно, словно вокруг великое безмолвие небес, где, как сказал он однажды, хотелось бы ему когда-нибудь помузицировать.

Каждый ищет свой собственный путь к благодати, каким бы он ни был, простой пейзаж с клочком неба над ним, какое-то время дня или ночи, два дерева, три, если пейзаж писан Рембрандтом, какие-то смутные звуки, мы даже не знаем, конец ли дороги тут или, напротив, начало и куда поведет она, к какому другому пейзажу, дереву, времени, к другим смутным звукам, взять хоть этого священника, пытается отделаться от одного бога, чтобы навязать себе другого, сам не зная толком, какой прок от перемены, а если и будет прок в конце концов, то кому, взять хоть этого музыканта, только такую музыку и умеет сочинять и не доживет до той поры, через сотню лет, когда смог бы услышать первую симфонию, созданную человеком и ошибочно именуемую девятой, взять хоть этого однорукого солдата, по иронии случая созидает он крылья, а ведь служил-то всего лишь в инфантерии, редко знает человек, что его ожидает, этот же ведать не ведает, взять хоть эту женщину со слишком большими и слишком зоркими глазами, она рождена, чтобы в каждом человеке разглядеть волю, или опухоль, или плод, полузадушенный пуповиной, или разглядеть монетку в земле, все это сущие пустяки, детская забава, вот теперь да, теперь пришла пора, когда совершит она главное дело в своей жизни, когда отец Бартоломеу Лоуренсо появится в усадьбе Сан-Себастьян-да-Педрейра и скажет, Блимунда, ополчилась на Лиссабон грозная болезнь, мрут от нее люди по всем домам, подумалось мне, что представился нам удобнейший случай, дабы подхватывать волю умирающих, если они еще не расстались с нею, но мой долг предупредить тебя, что подвергнешься ты немалым опасностям, не ходи, коли не хочешь, я не вынуждал бы тебя, даже будь то в моей власти, Что это за болезнь, Говорят, завезли ее морем из Бразилии и впервые проявилась она в Эрисейре, Эрисейра недалеко от моих краев, сказал Балтазар, и священник ответил, Не слыхал я, чтоб умирали от нее в Мафре, что же до самой болезни, то в соответствии с признаками зовут ее кто черною рвотой, кто желтою лихорадкой, не в названии суть, дело в том, что люди мрут от нее как мухи, каково решение твое, Блимунда. Поднялась Блимунда с табурета, на коем сидела, подняла крышку сундука, достала из сундука стеклянный сосуд, сколько человек уже отдали свою волю, может, сотня, по сравнению с тем, сколько надобно, всего ничего, а ведь сколько трудов и времени стоила эта охота, сколько пришлось поститься, иной раз сбивалась Блимунда с дороги, где же воля, не вижу, одни лишь внутренности да кости, сеть нервов в агонии, море крови, вязкая пища в желудке, фекалии, Пойдешь, спросил священник, Пойду, отвечала Блимунда, Но не одна, сказал Балтазар.

На следующий день, в очень ранний час, под проливным дождем вышли из усадьбы Блимунда и Балтазар, она шла натощак, он нес в мешке снедь для обоих, ибо придет час, когда Блимунде можно будет или придется подкрепиться, потому что наберет она в достаточном количестве то, что им потребно, или потому что слишком утомится телесно. В течение долгих часов не будет видеть Балтазар лица Блимунды, она все время будет идти впереди, предупреждая, когда надо свернуть, что за странную игру ведут эти двое, она не хочет его видеть, он не хочет, чтоб она его видела, дело как будто простое, только он да она знают, какого стоит им труда не глядеть друг на друга. По этой причине уже к концу дня, когда Блимунда поест и глаза ее снова обретут обычные человеческие свойства, Балтазар сможет почувствовать, как пробуждается собственное его занемевшее тело, не столько уставшее от ходьбы, сколько изголодавшееся по взгляду Блимунды.

Как бы то ни было, для начала обошла Блимунда тех, кто уже пребывал в агонии. Куда бы ни пришла она, везде встречают ее словами благодарности и хвалами, не спрашивают, родственница она или знакомица, на этой ли улице жительствует или в другом месте, и, так как в наших краях привыкли люди к делам милосердия, случается, и не замечают Блимунды, полно народу в комнате недужного, и в коридоре, на лестнице сутолока, вон священник со святыми дарами, то ли идет соборовать, то ли уже соборовал, вон лекарь, если еще не поздно звать его или есть чем ему заплатить, вон цирюльник-кровопускатель, ходит по домам, вострит свои бритвы, кто тут заметит воровку, прячущую под тряпьем стеклянный сосуд с желтым янтарем, к которому краденая воля прилипает, словно птица к ветке, смазанной грушевым клеем. В тридцати двух домах побывала Блимунда, двадцать четыре облачных сгустка поймала, в шести болящих не было их, может статься, они давно уже утратили волю, а два облачных сгустка так крепко держались в теле, что лишь смерть могла бы исторгнуть их оттуда. В остальных пяти домах, где побывала Блимунда, уже ни воли не было, ни души, всего только мертвое тело, скупые слезы или великий вой.

По всему городу жгли розмарин, дабы отогнать заразу, жгли на улицах, у входных дверей, а больше всего в комнатах болящих, воздух был синий от дыма и ароматный, Лиссабон не походил на зловонный город тех дней, когда пребывал в добром здравии. В большом спросе были языки святого Павла, так прозвали в народе камушки в форме птичьего язычка, которые можно найти в песке от прибрежья Святого Павла до прибрежья Всех Святых, может, потому, что сами эти места святы, может, потому, что названия у них такие святые, но только камешки эти, и еще другие, кругленькие, с горошину величиною, обладают, как всем известно, чудодейственной целебной силой и очень хорошо помогают как раз от злокачественной лихорадки, ибо если растолочь их в пыль, а это нетрудно, то снимают они жар, выводят камни из мочевого пузыря, а то и как потогонное действуют. Этот же порошок, из таких вот толченых камушков, лучшее противоядие, независимо от вида отравы и дозы ее, особенно помогает при укусе ядовитой змеи, достаточно положить на ранку горошинку или язык святого Павла, и камушек мгновенно высосет весь яд. Как бы то ни было, такие камушки именуются еще гадючьими глазками.

Прямо диву даешься, что люди все-таки мрут, когда столько есть лекарств и столько принимается мер предосторожности, видно, совершил Лиссабон какое-то прегрешение, столь тяжкое в глазах господа, что умерли от повальной этой болезни четыре тысячи человек за три месяца, так что ежедневно приходилось предавать земле по сорок трупов, а то и более. В прибрежных песках камешков не осталось, а у покойников не осталось дара речи, дабы объяснить, что снадобье сие не дает исцеления. Впрочем, даже если бы высказали они сию истину, то доказали бы тем самым лишь собственную нераскаянность, ибо нет ничего удивительного в том, что толченые камушки, подмешанные в питье либо похлебку, исцеляют злокачественную лихорадку, ведь вот всем известно, какое чудо приключилось с одной монахиней по имени мать Тереза да Анунсьясан. Делала она конфеты, и не хватило ей сахару, отправила она послушницу за сахаром к монахине из другого монастыря, а та велела передать, что сахар у них плоховат, не стоит посылать, очень тому огорчилась мать Тереза, как же быть, что делать, а если сделать карамельки, оно и проще, вы поймите правильно, не то чтобы мать Тереза вообще искала в жизни путей попроще, просто в этом случае проще было сделать карамельки, а сахар-то до того пожелтел, смола какая-то, а не лакомство, еще того хуже, с кого спросишь, повернулась матушка к изваянию Иисуса Христа и изложила свои затруднения, обычно средство сие помогает, вспомним историю про святого Антония и серебряные лампады, Ведомо Тебе, Господи, что нету у меня другого сахару и взять неоткуда, дело сие делаю я не ради себя самой, для ради Твоей пользы, уж постарайся, Господи, пособи, Тебе под силу, мне нет, и с таковыми словами, подумав, может статься, что одной только молитвы недостаточно, отрезала она кончик пояса, коим препоясан был Иисус Христос, и бросила в котел, сказано сделано, был сахар желтый, не поднимался никак, а тут побелел, поднялся шапкою, и такие вышли карамельки, никогда ни в одном монастыре подобных не едали, пальчики оближешь. И если в наше время в кондитерском искусстве таких чудес не бывает, то лишь потому, что опояску Христову разделили на кусочки и раздали по всем монастырям, где готовили сласти, времена те миновали и не вернутся.

Уставшие от долгой ходьбы, от множества лестниц, по которым пришлось им подняться и спуститься, вернулись Блимунда с Балтазаром в усадьбу, семь потускневших солнц, семь побледневших лун, ее мучает неодолимая тошнота, словно после возвращения с поля боя, которое артиллерийские снаряды усеяли клочьями тысячи тел, что же до него, то, если захочет он угадать, что видела Блимунда, ему достаточно слить воедино воспоминания о войне и о мясной лавке. Они легли спать, и в ту ночь тела их не жаждали друг друга, не столько от усталости, ибо известно нам, сколь часто оказывается она доброй советчицей чувственности, но скорее, пожалуй, из-за того, что слишком остро ощущали оба все, что скрыто внутри тел, как будто бы тела лишились защиты кожи, трудно объяснить, но ведь тела-то познают, признают и принимают друг друга кожею, ибо даже в самой глубинной, самой тесной близости соприкасаются люди кожею, пусть самыми спрятанными ее потаенностями. Спят, накрывшись старым одеялом, даже не разделись, диву даешься, что столь великое дело доверено чете бродяжек, а теперь, когда годы стерли с них свежесть молодости, стали они подобны камням фундамента, потемневшим от земли, в которую вросли, и придавленным тяжестью, которую должны принять. Луна поздно взошла в ту ночь, они уже не увидели ее, спали, но лунный свет просочился сквозь щели, разгуливал неспешно по всему амбару, по летательной машине, мимоходом осветил стеклянный сосуд, облачные сгустки, в нем находившиеся, стали ясно видны, то ли потому, что никто на них не смотрел, то ли потому, что лунный свет обладает способностью являть взгляду невидимое.

Отец Бартоломеу Лоуренсо был доволен добычей, за один день, походив наудачу по городу, удрученному болезнью и трауром, набрали двадцать четыре воли, прибыток немалый. По прошествии месяца их число перевалило за тысячу, и священник решил, что такой подъемной силы для одного шара достаточно, а потому вручил Блимунде второй стеклянный сосуд. В Лиссабоне уже поговаривали об этой чете, разгуливают по всему городу, не боясь заразиться, она впереди, он позади, и когда приходится ей пройти перед ним, в доме ли, на улице ли, она всегда опускает глаза, и так изо дня в день, но если случай этот не возбудил ни особого удивления, ни особых подозрений, то лишь потому, что пошел слух, что оба наложили на себя такую епитимью, сей стратегический ход измыслил отец Бартоломеу Лоуренсо, как только слухи пошли. Будь у него воображение посмелее, он представил бы таинственную чету в виде двух посланцев неба, которые облегчают умирающим переход в лучший мир, подкрепляя действие Евхаристии, несколько ослабленное непрерывным употреблением. Пустяка довольно, чтобы погубить репутацию, малости достаточно, чтобы составить оную либо перекроить на новый лад, все дело в том, чтобы найти верное средство воздействия на доверчивость либо интересы тех, кто окажется в роли эха, бессознательно или по расчету.

Смертельные случаи становились все реже, люди стали умирать и от других болезней, и когда эпидемия кончилась, было в сосудах две тысячи воль. И тогда Блимунда слегла. Ничего у нее не болело, и жара не было, она только исхудала до крайности и кожа ее стала смертельно бледной, почти прозрачной. Она лежала на тюфяке, не открывая глаз, дни и ночи напролет, но не так, как лежат, когда спят либо отдыхают, веки ее трепетали, а на лице было выражение агонии. Балтазар не отходил от нее, отлучаясь, только чтобы приготовить еду да удовлетворить естественные потребности. Отец Бартоломеу Лоуренсо приходил сумрачный, садился на табурет и просиживал так часами. Временами казалось, он молится, но нельзя было разобрать, что за слова он бормочет и к кому обращены они. Он перестал их исповедовать, и оба раза, когда Балтазар, полагая, что обязан это сделать, смутно намекнул, что грехи, скапливаясь, забываются, священник ответил, что Бог читает в сердцах и не нуждается в том, чтобы кто-то отпускал людям грехи от Его имени, и будь грехи столь тяжки, что не сойти им с рук безнаказанно, то придет кара кратчайшим путем, если Богу угодно будет, либо же будет объявлен приговор в день Страшного суда, если только добрые деяния не искупят зло, а быть может, все завершится всеобщим прощением либо всеобщим наказанием, знать бы только, кому выпадет на долю покарать или помиловать самого Бога. Но, глядя на Блимунду, истощенную и отрешенную от мира, священник кусал себе ногти, раскаиваясь в том, что по его воле Блимунде приходилось внимать настойчивым зовам смерти столь непрерывно, что собственная ее жизнь, как видно, пошла на убыль, искушаемая соблазном погрузиться в небытие без всякой боли, словно нужно было только разжать пальцы, еще хватавшиеся за этот мир.

И когда священник ежевечерне возвращался в город по темным дорогам и тропинкам, спускавшимся к Санта-Марте и Валверде, он желал в полубреду, чтобы напали на него в пути злоумышленники, а то и сам Балтазар, вооруженный проржавелою шпагою и смертоносным клинком, он отомстил бы за Блимунду, и все было бы кончено.

Но в эту пору Балтазар Семь Солнц уже лежал рядом с Блимундой Семь Лун, обнимая ее здоровой рукой и шепча ее имя, звуки его пронизывали огромную темную пустыню, населенную тенями, им требовалось много времени, чтобы добраться до цели, с трудом развеяв эти тени, и вот уже губы ее шевелились с усилием, произнося, Балтазар, снаружи слышался шелест листьев, иногда крик ночной птицы, буди благословенна, ночь, ты прячешь и прикрываешь уродливое и прекрасное единым плащом, равнодушная ко всему, ночь, вековечная и неизменная, приди. Дыхание Блимунды становилось ровнее, знак, что она уснула, и Балтазар, измученный тревогою, тоже засыпал, чтобы сон вернул ему смех Блимунды, что сталось бы с нами, если бы нам не виделись сны.

Часто во время болезни, если то была и вправду болезнь, может быть, просто-напросто собственная воля Блимунды, нашедшая себе убежище в тайниках ее существа, медленно возвращалась обратно, так вот, часто появлялся в усадьбе Доменико Скарлатти, вначале только чтобы проведать Блимунду, узнать, не наступило ли наконец улучшение, затем разговоры его с Балтазаром стали более долгими, а как-то раз он снял покрывало с клавесина, сел за него и стал играть, музыка была нежная и мягкая, боязливо срывалась со струн, дрожавших так слабо, словно их задела крылом бабочка, которая парит неподвижно в воздухе, потом взлетает вверх и тут же снижается, и звуки эти как будто не связаны с пальцами, что снуют по клавишам, догоняя друг друга, как может быть, чтобы пальцы порождали музыку, если у клавиатуры есть первая клавиша и последняя, а у музыки нет ни конца, ни начала, пришла она из мира, что по ту сторону от левой руки моей, уйдет в мир, что по ту сторону от правой руки моей, по крайней мере в распоряжении у музыки есть две руки, а у иных богов всего лишь одна. Быть может, этого лекарства и желала Блимунда, на него в глубине души уповала, ведь каждый из нас сознательно лишь на то уповает, что ему уже известно, или похоже на нечто уже известное, или на то, что, по слухам, приносит пользу, уповаем мы на язык святого Павла, да только за время повальной болезни прибрежный песок был весь просеян сквозь сито, на плоды полевой вишни, на гордониевы пилюли, на корень чертополоха, на французский эликсир, хоть, может, это всего лишь безобидная мешанина, от которой та польза, что нет вреда. Блимунда не ожидала, наверное, что при звуках музыки расширится грудь ее от вздоха, который сопутствует лишь смерти да рождению, наклонился над нею Балтазар, боясь, что возвратившаяся было жизнь тут же ее покинет. В ту ночь Доменико Скарлатти остался в усадьбе, играл до самого рассвета, и Блимунда открыла глаза, слезы медленно катились у нее по щекам, будь здесь медик, сказал бы он, вероятно, что выходят дурные гуморы из зрительного ее нерва, расстройство коего вызвано тем, что было оскорблено ее зрение, может быть, так оно и есть, может быть, слезы и в самом деле всего лишь средство, облегчающее муки, причиненные оскорблением.

В течение недели ежедневно, невзирая на дожди и ветры, добирался музыкант по жидкой грязи дорог в Сан-Себастьян-да-Педрейра и играл по два-три часа, покуда Блимунда не окрепла настолько, что смогла вставать, она садилась возле клавесина и слушала, еще очень бледная, и погружалась в музыку, словно в глубины моря, но мы-то знаем, что по морям она не плавала, крушение она потерпела не на море. А затем здоровье восстановилось очень скоро, если только оно и в самом деле изменяло ей. И поскольку музыкант больше не появлялся, то ли из тактичности, то ли потому, что его удерживали в Лиссабоне обязанности капельмейстера, коими он, возможно, пренебрегал все эти дни, и уроки музыки, временное прекращение которых вряд ли огорчало инфанту, Балтазар и Блимунда заметили, что отец Бартоломеу Лоуренсо исчез и глаз не кажет, и это их обеспокоило. Однажды утром, когда распогодилось, они направились в город, идя на этот раз рядом, и во время разговора могла Блимунда глядеть на Балтазара и видела только его самого, тем лучше для них обоих. Люди, которых встречали они дорогою, были словно запертые ларцы, словно сундуки под замком, неважно было, улыбаются они либо насуплены, незачем тому, кто смотрит, знать о том, на кого он смотрит, более, чем этому последнему ведомо. А потому Лиссабон казался таким безмятежным, несмотря на выкрики уличных торговцев, на перебранки соседок, на перезвоны колоколов, на выкрики тех, кто молится перед нишами со статуями святых, на звуки фанфар, доносящиеся с одной стороны, на барабанный бой, доносящийся с другой, на пушечные выстрелы, возвещающие о прибытии и отплытии кораблей на Тежо, на бормотанье нищенствующих монахов и звяканье их колокольчиков. У кого есть воля, тот пусть держит ее при себе и пользуется ею, у кого нет оной, пусть выходит из положения как может, Блимунда больше слышать об этом не хочет, набрала, сколько нужно было, и хватит с нее, она одна знает, чего ей это стоило.

Отца Бартоломеу Лоуренсо дома не было, может, пошел во дворец, сказала вдова жезлоносца, либо в академию. Хотите, я передам ему, если что, но Балтазар покачал головою, они снова зайдут попозже, а то погуляют тут поблизости по Террейро-до-Пасо, подождут. Наконец около полудня появился священник, он тоже исхудал, но от иного недуга, чем у Блимунды, от иных видений, против обыкновения, облачение его было измято, словно спал он, не раздеваясь. Увидев, что Балтазар с Блимундою сидят на каменной скамье у дверей его дома, он прижал к лицу ладони, но тут же отнял их и устремился к обоим с таким видом, словно только что спасся от великой опасности, но не той, намек на каковую можно было бы усмотреть в первых же словах, им сказанных, Я одного ждал, что Балтазар придет и убьет меня, мы могли бы заключить из этих слов, что священник боялся за собственную жизнь, а это неправда, И это было бы мне самою справедливой карой, если бы ты умерла, Блимунда, Но сеньор Эскарлате знал, что я выздоравливаю, Я не хотел искать его, а когда он сам ко мне пришел, не принял его под выдуманным предлогом, стал ждать своей судьбы, От судьбы не уйдешь, сказал Балтазар, Блимунда осталась жива, стало быть, судьба сжалилась надо мной и над всеми нами, а теперь нам что делать, ведь болезнь уже сошла на нет, воля людская собрана, машина сделана, не нужно больше ни ковать железо, ни шить и смолить паруса, ни плести ивовые прутья, шариков желтого янтаря у нас хватит, чтобы насадить их везде, где перекрещиваются железные прутья, голова птицы готова, чайка не чайка, а похоже, работа наша кончена, так какая же судьба ожидает ее и нас, отец Бартоломеу Лоуренсо. Священник побледнел еще пуще, оглянулся, словно боясь, что кто-то подслушивает, затем ответил, Я доложу королю, что машина сооружена, но прежде мы должны испытать ее, не хочу, чтобы надо мною смеялись, как пятнадцать лет назад, вы теперь возвращайтесь в усадьбу, я скоро туда наведаюсь.

Оба отошли на несколько шагов, потом Блимунда остановилась, Вы нездоровы, отец Бартоломеу, в лице ни кровинки, круги под глазами, вы даже не обрадовались вести, Обрадовался, Блимунда, обрадовался, но весть, что подает судьба, это еще полдела, самое важное то, что случится завтра, а нынешний день всегда не в счет, Благословите нас, отче, Не могу, сам не знаю, во имя какого бога благословлять вас, лучше сами благословите друг друга, этого довольно, Если бы все благословения были такими, как ваши.

Говорят, что королевством нашим плохо управляют и правосудие наше не на высоте, а при этом не замечают, что правосудие у нас такое, каким ему быть положено, на глазах у богини повязка, в одной руке меч, в другой весы, а чего нам еще, может, нам самим ткать ткань ей на повязку, клеймить ей весы, ковать ей резак, что же, нам только и дел, что постоянно штопать дырки в этой самой повязке, поправлять чаши весов да точить лезвие меча, а потом еще спрашивай судимого, доволен ли он правосудием, выиграно дело или проиграно. О приговорах Святейшей Службы здесь речи не будет, у инквизиции око недреманное, вместо весов оливковая ветвь, а меч наточен, не то что тот, другой, иступившийся и весь в зазубринах. Полагают иные, что веточка сия знак мира, тогда как яснее ясного, что это первый прутик в будущую охапку дров, осужденному либо на плаху идти, либо на костер, а по сей причине, если уж приспичит кому нарушить закон, то лучше прирезать жену по подозрению в неверности, чем выказать непочтительность по отношению к покойникам, добрым христианам, были бы только свои люди в суде, чтобы простилось человекоубийство, да тысяча крузадо, чтобы бросить в чашу весов, на то и держит их в руке Фемида. Наказывать надо чернокожих и простолюдинов, в назидание, дабы другим неповадно было, а людям добропорядочным, то есть тем, у коих добра порядочно, надо оказывать почтение, и незачем требовать, чтобы платили они долги, чтобы отказались от мщения, чтобы не поддавались ненависти своей, а уж коли затеялась тяжба, без них ведь не прожить, пускай пойдут в ход кляузы, подлоги, апелляции, проволочки, словом, все, что нужно, чтобы как можно позже досталась победа тому, кто по всей справедливости должен был бы одержать ее сразу, и как можно позже пришла расплата к тому, кому следовало бы расплатиться как можно скорее. Суть-то в том, что, пока суд да дело, можно подоить коровку, дающую самое вкусное молочко, а именно деньги, что за творог, что за первосортный сыр, вот кушанья для пристава и ходатая по делам, для стряпчего и следователя, для свидетеля и судьи, если перечень неполон, виноват отец Антонио Вьейра,[67] позабыл и не может припомнить.

Таковы зримые формы правосудия. Что же до незримых, то, даже если говорить об оных с предельной сдержанностью, нельзя не назвать их слепыми и губительными, чему доказательство тот случай, когда перевернулась лодка, в которой инфант дон Франсиско и инфант дон Мигел переправлялись на другой берег Тежо, где собирались поохотиться, внезапно ни с того ни с сего задул сильный ветер и вывернул парус, и так получилось, что дон Мигел утонул, а дон Франсиско спасся, в то время как по справедливости должно быть наоборот, мы же знаем, какие злые дела творил дон Франсиско, и королеву совращал, и на братний трон притязал, и в матросов стрелял, меж тем как за вторым братцем такие дела не водились, а если водились, то не столь предосудительные. Однако ж не будем выносить приговор с кондачка, может быть, дон Франсиско успел раскаяться, может быть, дон Мигел заплатил жизнью за то, что наставил рога хозяину лодки или соблазнил его дочку, в историях королевских семейств таких случаев полно.

А если что наконец и выяснилось, так это то, что король проиграл тяжбу, которая велась, не им самолично, разумеется, а короною, против герцога ди Авейро с тысяча шестьсот сорокового года, так что более восьмидесяти лет оба дома, дом ди Авейро и августейший дом, были погружены в судебные дрязги, и дело сие завязалось не из-за каких-то пустяков, не из-за водоема либо межи, речь шла о доходе в двести тысяч крузадо, только вообразить себе, в три раза больше, чем доход, получаемый королем от продажи черных рабов владельцам бразильских рудников. В конечном счете, существует все-таки правосудие в этом мире, и поскольку дело обстоит именно так, то придется королю возвратить герцогу ди Авейро все его имения, что нас мало трогает, включая усадьбу Сан-Себастьян-да-Педрейра, ключ от оной, колодезь, плодовый сад и дворец, что отца Бартоломеу Лоуренсо тоже не особенно трогает, плохо только, что в перечень входит амбар. Но нет худа без добра, приговор был вынесен в удачный момент, ибо летательная машина уже достроена и готова и можно доложить об этом королю, он ведь столько лет ждал, сохраняя монаршее свое терпение, был неизменно любезен в обращении, неизменно благоволил священнику, который теперь оказался, однако же, в той известной всем ситуации, когда творец не может расстаться с собственным творением, а мечтатель с мечтою. Если машина полетит, что же мне делать потом, разумеется, замыслов у него хоть отбавляй, изготовление угля из древесины и ила, новый способ молоть тростник при производстве сахара, но пассарола венец его изобретений, с этими крыльями никаким другим не сравниться, за исключением тех крыльев, которые мощнее всех, но никогда не подвергнутся испытанию полетом.

Балтазар и Блимунда, все еще живущие в Сан-Себастьян-да-Педрейра, хотели бы знать, как им быть, того и гляди в усадьбу нагрянут челядинцы герцога ди Авейро, Лучше бы нам вернуться в Мафру, Но священник говорит, не нужно, в один из ближайших дней он доложит обо всем его величеству, машину испытают у монарха на глазах, и если все пройдет хорошо, как можно надеяться, всем троим будет и слава, и прибыток, молва разнесет по всем частям света весть о подвиге, совершенном португальцами, а с известностью придет и богатство, И все, что достанется мне, будет принадлежать нам троим, ибо, если бы не твои глаза, Блимунда, не было бы пассаролы, не было бы ее, если б не твоя правая рука и твое терпение, Балтазар. Но священник неспокоен, он как будто и сам не верит в то, что говорит, либо то, что говорит он, столь малосущественно, что не помогает ему справиться с беспокойством другого рода, а потому Блимунда спрашивает тихим шепотом, темно, в горне нет огня, машина на месте, но ее словно бы нет, Отец Бартоломеу, чего вы боитесь, и, услышав заданный в упор вопрос, священник вздрагивает, встает с табурета, в волнении подходит к двери, выглядывает в темноту, а потом, вернувшись, отвечает также шепотом, Святейшей Службы. Переглянулись Балтазар с Блимундою, и сказал Балтазар, Насколько мне ведомо, желание летать никакой не грех, не ересь, летал же пятнадцать лет назад шар во дворце, и ничего худого не приключилось, Шар пустяки, отвечал священник, а вот стоит полететь машине, и Святейшая Служба, того гляди, решит, что полетом правит демонская сила, а когда захотят они знать, что же именно приводит в движение машину, я не смогу им ответить, что приводит ее в движение воля множества людей, заключенная в округлых сосудах, для инквизиции не существует воли, есть только души, они скажут, что мы держим в плену христианские души и не даем им вознестись в рай, вы же знаете, что по воле Святейшей Службы добрые побуждения становятся дурными, а дурные добрыми, когда же не хватает им тех и других, на тот случай есть у них пытки огнем и водой, кобыла и дыба, и тут уж получат они все, что нужно им, из ничего и сколько душе угодно, Но коли король на нашей стороне, не пойдет же Святейшая Служба наперекор воле и желанию его величества, Коль скоро возникнут сомнения, король поступит так, как повелит ему Святейшая Служба.

И новый вопрос задала Блимунда, Чего больше страшитесь вы, отец Бартоломеу, того, что может произойти, или того, что уже произошло, Что ты хочешь сказать, Что, может, Святейшая Служба уже подбирается к вам, как когда-то к моей матери, я хорошо знаю признаки, нечто вроде дымки окутывает тех, кого подозревает инквизиция, они еще сами не знают, в чем их обвинят, а уже кажутся виноватыми, Я-то знаю, в чем обвинят меня, если придет мой час, скажут, что я перешел в иудаизм, и это правда, скажут, что я занимаюсь колдовством, и это тоже правда, если считать колдовством мою пассаролу и другие изобретения, над коими я беспрестанно размышляю, и теперь, когда я сказал это, я у вас обоих в руках и погиб, если вы на меня донесете. Сказал Балтазар, Чтоб потерять мне вторую руку, коли так поступлю. Сказала Блимунда, Коли так поступлю, чтоб не смыкать мне больше глаз, пусть видят они всегда, словно натощак.

Томятся в усадьбе Балтазар и Блимунда, считают дни. Кончился август, сентябрь подходит к середине, пауки уже прядут свою пряжу на пассароле, свои паруса поднимают, свои крылья прилаживают, клавесин сеньора Эскарлате давно безмолвствует, нет теперь на свете места печальнее, чем Сан-Себастьян-да-Педрейра. Похолодало, солнце надолго уходит за тучи, как же испытать машину, когда небо затянуто облаками, разве позабыл отец Бартоломеу Лоуренсо, что без солнца не оторваться машине от земли, а он ведь явится сюда с королем, вот будет позор, хоть перекрашивайся в негра. Не явился король, не явился священник, небо снова очистилось, засияло солнце, и Блимунда с Балтазаром вернулись к прежнему тревожному ожиданию. И вот наконец священник прибыл. Они услышали за воротами стук копыт мула, копыта стучали громко, вещь необычная, мул ведь смирная животина, будут нам новости, может, наконец прибыл сам король, поглядит, как поднимается в небо пассарола, но едва ли мог он прибыть этак запросто, без предупреждения, не нарядив сюда заранее слуг, чтобы позаботились о чистоте, об его удобствах, чтоб вывесили флаги, нет, тут что-то совсем другое. И верно, было совсем другое. Отец Бартоломеу Лоуренсо вбежал в амбар сам не свой, был он бледен, иссиня-бледен, словно воскресший труп, Нам надо бежать, Инквизиция меня разыскивает, меня хотят взять под арест, где сосуды. Блимунда открыла сундук, достала какие-то тряпки, Вот они, и Балтазар спросил, Что будем делать. Священник дрожал всем телом, ноги у него подгибались, Блимунда поддержала его, Что будем делать, повторила она, и он вскричал, Улетим на машине, затем, словно внезапно испугался, пробормотал почти неслышно, показывая на пассаролу, Улетим на ней, Куда, Не знаю, главное бежать отсюда. Балтазар и Блимунда поглядели друг на друга долгим взглядом, Такова судьба, сказал он, За дело, сказала она.

Два часа дня, и столько работы предстоит, нельзя терять ни минуты, нужно разобрать черепичную крышу, убрать все подпорки, и тонкие рейки, и брусья, но прежде нужно закрепить янтарные шары в местах, где проволоки скрещиваются, расправить верхние паруса, чтобы солнечный свет не упал на машину раньше, чем нужно, перелить в округлые сосуды волю двух тысяч человек, тысяча воль с одной стороны, тысяча с другой, чтобы одна сторона не перетянула другую, чтобы машина не перекувырнулась в воздухе, уж если случится такое, то пусть хоть не по тем причинам, которые могли мы предусмотреть. Столько еще нужно сделать, а времени так мало. Балтазар уже на крыше, он снимает черепицы и скидывает вниз, ну и грохот же стоит вокруг амбара, а отец Бартоломеу Лоуренсо сумел преодолеть упадок духа, изо всех своих слабых сил вырывает из земли рейки, чтобы сладить с брусьями, нужны руки покрепче, придется брусьям подождать, покуда Блимунда, такая спокойная, будто всю свою жизнь только и занималась, что полетами, проверит состояние парусов, равномерно ли просмолились, и кое-где закрепит подгибы.

А ты что будешь теперь делать, ангел-хранитель, с тех пор как назначили тебя на эту должность, ты никогда не был так нужен, как сейчас, вот перед тобой эти трое, они того и гляди поднимутся в воздух, туда, где никогда еще не бывали люди, и они нуждаются в поддержке, ведь все, что было в их силах, они уже сделали, собрали и самое машину, и воли людские, соединили вместе и твердую материю, и неощутимую эманацию и ко всему прибавили собственное свое мужество, они готовы, осталось только разобрать до конца эту кровлю, убрать паруса, открыть доступ солнцу, и прощай, земля, летим в небо, если ты, ангел-хранитель, не поможешь хоть малость, ты не ангел, ты вообще никто, само собой, хватает и святых, к коим можно было бы воззвать, но ведь никто из них не понаторел в арифметике так, как ты, ведь ты же знаешь тринадцать заветных слов и можешь безошибочно назвать их по порядку, и поскольку дело, которое вершат эти трое, требует знания всяческой геометрии и математики, какая только есть на свете, ты можешь начинать с первого слова, ангел-хранитель, и первое слово Дом во Иерусалиме, во граде том Иисус Христос принял смерть за нас за всех, как говорят, а затем два слова, и это две скрижали Моисеевы,[68] на каковые поставил стопы свои Иисус Христос, как говорят, а затем три слова, и это три ипостаси Пресвятой Троицы, как говорят, а затем четыре слова, и это четыре евангелиста, Иоанн, Лука, Марк и Матфей, как говорят, а затем пять слов, и это пять стигматов Иисуса Христа, как говорят, а затем шесть слов, и это шесть свечек освященных, горевших при явлении на свет Иисуса Христа, как говорят, а затем семь слов, и это семь таинств, признанных церковью,[69] как говорят, а затем восемь слов, и это восемь блаженств, перечисленных Иисусом Христом в Нагорной проповеди, как говорят, а затем девять слов, и это девять месяцев, в течение коих Богоматерь вынашивала благословенного своего сына в пречистом чреве своем, как говорят, а затем десять слов, и это десять заповедей Закона Божьего, как говорят, а затем одиннадцать слов, и это одиннадцать тысяч дев,[70] как говорят, а затем двенадцать слов, и это двенадцать апостолов, как говорят, а затем тринадцать слов, и это тринадцать лучей луны, на сей раз можно не ссылаться на то, что, мол, так говорят, ибо здесь все-таки находится Блимунда Семь Лун, в руке у которой стеклянный сосуд, присмотри за нею, ангел-хранитель, ведь если разобьется сосуд, не состоится полет, не сможет уйти от преследователей вот этот священник, обезумевший, судя по его поведению, и присмотри еще за мужчиной, что разбирает крышу, у него нет левой руки, это твоя вина, на поле боя ты был невнимателен, может, еще не затвердил, как должно, свою таблицу.

Сейчас четыре часа пополудни, от амбара остались только стены, он кажется огромным, посередине стоит летательная машина, крохотная кузница погружена в тень, в другом конце виднеется тюфяк, на котором в течение шести лет спали Балтазар и Блимунда, сундука уже нет, его погрузили в пассаролу, что еще нужно взять, котомки, кой-какие съестные припасы, а клавесин, как быть с клавесином, пускай остается тут, что ж, они думают только о себе, их нужно понять и простить, они ведь в тревоге, и немалой, никому из троих не пришло в голову, что если здесь останется клавесин, то представителям духовной и светской власти захочется выведать, почему и для чего оказался здесь инструмент, столь мало подходящий к месту, и если ураган разметал черепицы и сбил поперечные балки, как могло случиться, что пощадил он клавесин, он ведь так хрупок, что после того, как носильщики доставили его в усадьбу, пришлось его настраивать. Не удастся сеньору Эскарлате поиграть в небесах, сказала Блимунда.

Вот теперь можно пускаться в путь. Отец Бартоломеу Лоуренсо глядит в простор небес, он чист, безоблачен, солнце словно золотой потир, Балтазар тоже глядит в небо, придерживая канат, с помощью которого он уберет паруса, и Блимунда глядит вверх, хоть бы глаза ее прозрели грядущее. Поручим себя Богу, каким бы ни был он, сказал очень тихо священник и добавил сдавленным шепотом, Дерни канат, Балтазар, у Балтазара получилось не сразу, рука задрожала, ведь это все равно что сказать, Да будет свет, сказано сделано, как же так, дернуть канат, где же мы окажемся. Блимунда подошла к Балтазару, положила обе ладони поверх его руки, и единым движением, как будто только так оно и было возможно, оба вместе дернули канат. Парус весь завалился набок, солнце ударило в янтарные шары, что же с нами будет. Машина содрогнулась, покачалась, словно в поисках внезапно утраченного равновесия, послышался скрип ивовых прутьев, скрежет железных пластин, и вдруг, словно ее втягивал водоворот света, стала подниматься вверх, дважды повернувшись вокруг собственной оси, и едва поднялась над стенами амбара, как, снова обретя равновесие, задрала голову, напоминавшую головку чайки, и стрелой взмыла вверх, в небо. От резких поворотов Балтазар и Блимунда потеряли равновесие и упали на дощатый настил, но отец Бартоломеу Лоуренсо ухватился за одну из мачт и таким образом смог увидеть, как с невероятной быстротой удаляется земля, усадьба была почти не видна, затерялась среди холмов, а там что, ну конечно же, Лиссабон, и река, о, и море, которым я, Бартоломеу Лоуренсо ди Гусман, дважды приплывал из Бразилии, по которому я ездил в Голландию, в какие еще края на суше и в воздухе занесешь ты меня, машина, ветер ревет у меня в ушах, никогда еще ни одна птица не поднималась так высоко, если бы видел меня король, если бы видел меня этот самый Томас Пинто Брандан, что потешался надо мною в своих виршах, если бы видели меня отцы-инквизиторы, все бы убедились, что я любимое чадо Господне, да, я самый, я поднимаюсь в небо, и сотворил это чудо мой разум, а еще сотворили его глаза Блимунды, есть ли у кого-нибудь в небесах такие глаза, как у нее, и сотворила его правая рука Балтазара, вот он, здесь, у него, как у Бога, тоже нет левой руки, Блимунда, Балтазар, идите смотреть, вставайте, не бойтесь.

Они не боялись, просто их испугала собственная смелость. Священник смеялся, выкрикивал что-то, он не держался больше за мачту, а ходил по палубе летательной машины, чтобы в поле зрения попали все четыре стороны света, земля казалась такой большой теперь, когда они отдалялись от нее, наконец поднялись на ноги Балтазар и Блимунда, судорожно цепляясь за мачты, за борта, ослепленные светом и ветром, испуга как не бывало, Ах, и Балтазар вскричал, Удалось, обнял Блимунду и заплакал, словно заблудившийся мальчонка, он, солдат, хлебнувший войны, убивший человека в Пегоэнсе своим клинком, и вот рыдает он от счастья, обнимая Блимунду, а она целует его лицо, покрытое пылью и копотью, ну полно, полно. Священник подошел к ним и обнял обоих, внезапно его смутила аналогия, итальянец сказал тогда, сам он Бог, Балтазар сын его, а Блимунда Дух Святой, и вот они все трое на небе, Есть один лишь Бог, вскричал он, но ветер отнес слова его в сторону. И тут Блимунда сказала, Если мы не поставим парус, то будем все подниматься и подниматься, куда же попадем в конце концов, уж не на солнце ли.

Не будем задаваться вопросом о том, нет ли в безумии здравомыслия, но скажем, что все мы немного безумны. Ведь когда умалишенные требуют себе равных прав в мире тех, кто в твердом уме и безумен лишь немного, они ссылаются на то, что сохраняют минимум здравомыслия, потребный, например, для того, чтобы сохранить собственную жизнь, и это, представьте себе, всего лишь способ удержаться в мире сем, вот и отец Бартоломеу Лоуренсо поступает сейчас именно так. Если мы поднимем парус разом, то камнем свалимся на землю, и вот он собственноручно берется за канат, отпускает его на столько, сколько нужно, чтобы парус раскрылся без труда, теперь все зависит от сноровки, и парус поднимается медленно, прикрывая тенью своей янтарные шары, скорость машины идет на убыль, подумать только, как просто быть пилотом в воздухе,[71] мы можем отправляться на поиски новых Индий. Машина перестала набирать высоту, она парит в воздухе, раскинув крылья, клюв птичьей головки повернулся к северу, если машина и движется, то неощутимо. Священник поднимает парус повыше, сейчас в тени три четверти всех янтарных шаров, машина мягко снижается, ощущение такое, словно плывешь в лодке по глади озера, повернуть руль, приналечь на весла, все это вещи, доступные человеческой изобретательности. Медленно приближается земля, Лиссабон виден лучше, неправильный четырехугольник площади Террейро-до-Пасо, лабиринт улиц и переулков, дом, где жил священник и куда входят сейчас инквизиторы, чтобы арестовать его, поздно спохватились, эти люди так блюдут интересы неба, а самим и в голову не приходит поглядеть вверх, конечно, на такой высоте машина всего лишь точка в лазури, да и как им поднять глаза, если они уставились в ужасе на Библию, из коей вырвано Пятикнижие, на Коран, растерзанный в клочья, вот они уже выходят, направляются на площадь Россио, в Посольский дворец, доложить, что священник, которого собирались они упрятать в тюрьму, бежал, и невдомек им, что защитил его от них великий свод небесный, куда им не попасть вовеки, воистину избирает Бог своих любимых чад среди безумцев, калек, исступленных, но не среди инквизиторов. Пассарола снижается еще немного, если напрячься, можно разглядеть усадьбу герцога ди Авейро, разумеется, наши авиаторы еще новички, им не хватает опыта, чтобы опознать в мгновение ока главные приметы местности, реки, озера, селенья, рассыпанные по земле наподобие созвездий, темные леса, а вон четыре стены амбара, их взлетной площадки, отец Бартоломеу Лоуренсо вспоминает, что в сундуке у него есть подзорная труба, без промедления достает ее и наставляет, о, какое это чудо, жить и изобретать, ясно виден тюфяк в углу, кузница, только клавесин исчез, а что же случилось с клавесином, мы-то знаем, можем рассказать, Доменико Скарлатти отправился в усадьбу и, когда был совсем близко, увидел, как взлетает машина, крылья с громким свистом разрезают воздух, что было бы, если бы они хлопали, а когда вошел он в амбар, увидел следы разгрома, произведенного при отбытии, разбитые черепицы, разбросанные по земле, рейки и брусья, лежащие как попало, нет ничего печальнее отъезда, самолет проносится по взлетной полосе, поднимается в воздух, и остается только щемящая тоска, вот почему Доменико Скарлатти подсаживается к клавесину и играет, но недолго, только пробежал пальцами по клавишам, так касаются чьего-то лица, когда все слова уже сказаны или излишни, а затем, поскольку он отлично знает, как опасно оставлять здесь клавесин, музыкант вытаскивает его из амбара, волочит по ухабистой земле рывками, струны стонут не в лад, теперь-то все молоточки повыскакивают раз и навсегда, Скарлатти дотащил клавесин до обкладки колодца, счастье еще, что она невысокая, и, с превеликим трудом подняв инструмент, сбрасывает вниз, ящик дважды ударяется о внутреннюю стену, все струны издают пронзительный вопль, и вот он падает в воду, никому не ведома участь, уготованная судьбою, так хорошо звучал этот клавесин, и вот, булькая, словно утопленник, погружается в жидкую грязь, где и увязает. Сверху музыканта уже не видно, он удаляется, может статься, выбрал окольную тропинку, может статься, поглядел на небо, снова увидеть пассаролу, махнул шляпой, один только раз, лучше не подавать виду, притвориться, что ничего не знаешь, потому и не углядели его с воздушного корабля, кто знает, увидятся ли они снова.

Дует южный ветерок, легкий бриз, он еле треплет волосы Блимунды, при таком ветерке им никуда не полететь, то же самое, что пытаться вплавь пересечь океан, а потому спрашивает Балтазар, Пускаю в ход мехи, у всякой медали две стороны, вначале священник объявил, Есть только один Бог, теперь Балтазар осведомляется, пускать ли в ход мехи, вначале возвышенное, затем обыденное, когда Бог не повеет своим дыханием, надо поднатужиться человеку. Но на отца Бартоломеу Лоуренсо словно столбняк нашел, не говорит, не шевелится, только глядит на обширный круг земли, кусок реки и моря, кусок нагорья и равнины, если то, что виднеется там, вдали, не пена, значит, это белый парус корабля, если это не клочок тумана, значит, дым из трубы, однако же впечатление такое, будто больше нет мира и нет людей, тягостная тишина, а ветер спал, ни один волосок Блимунды не шелохнется, Пускай в ход мехи, Балтазар, сказал священник.

Мехи, установленные на летательной машине, устроены наподобие органных, есть и педали для ног, и брус, закрепленный на шпангоуте на уровне человеческой груди, чтобы было обо что опереть руки, это отнюдь не очередное изобретение отца Бартоломеу Лоуренсо, он отправился в патриарший собор и скопировал воздуходувное устройство органа, что находится там, вся разница в том, что от этого никакой музыки нет, слышится только прерывистый шелест воздуха, нагнетаемого по направлению к хвосту и крыльям пассаролы, и в конце концов она начинает двигаться, но медленно, так медленно, что тоска берет смотреть, не пролетела и расстояния выстрела, а Балтазар уже устал, этак мы никуда не прилетим. Лицо священника ничего не выражает, он глядит, как надрывается Семь Солнц, понимает, что великое изобретение несовершенно, в воздушном пространстве нельзя действовать как на воде, когда нет ветра, в воздухе веслами горю на поможешь, Хватит, не трудись больше, и измученный Балтазар садится на днище машины.

Время страха и время ликования уже позади, сейчас время уныния, они умеют только набирать высоту и снижаться и оказались в положении человека, который в силах только вставать и ложиться, но не в силах ходить. Солнце опускается над устьем Тежо, на земле сгущаются тени. Отец Бартоломеу Лоуренсо испытывает беспокойство, причина которого от него ускользает, но отвлекается от этого ощущения, заметив внезапно, что внизу выжигают лес, видно, трудятся углежоги, и тучи дыма ползут на север, а это означает, что поближе к земле ветер дует по-прежнему. Священник еще немного раскрывает парус, так чтобы в тени оказался еще один ряд янтарных шаров, и машина внезапно снижается, однако не настолько, чтобы попасть в поток ветра. Еще один ряд шаров затенен, машина устремилась вниз так резко, что у всех пронзительно засосало под ложечкой, и на этот раз маневр удался, ветер подхватывает машину могучей невидимой рукою и бросает вперед с такой скоростью, что Лиссабон внезапно оказывается позади, на линии горизонта, город словно размыло туманом, такое чувство, будто они наконец выбрались за пределы гавани с ее причалами и теперь предстоит им открыть неведомые пути, потому-то сердца у них сжимаются так, кто знает, какие опасности их подстерегают, какие Адамасторы, какие огни святого Эльма,[72] а что, если с моря, виднеющегося вдали, поднимутся водяные смерчи, всосут в себя воздух, пропитают его солью. И тогда спросила Блимунда, Куда мы летим, и отвечал священник, Туда, где нас не достанет рука Святейшей Службы, если есть на свете такое место.

Народ наш, так уповающий на небо, редко поглядывает вверх, где, как говорят, оно находится. Трудятся люди на полях, по деревням кто входит в дом, кто выходит, кто на огород пошел, кто по воду, кто за стволом сосны присел на корточки, только одна женщина, которая лежит в жнивье с мужчиной, подумала было, что пролетело что-то по небу, но полагает, примерещилось, оттого что так хорошо ей с милым. Только птицы, любопытствуя, летят вровень с машиной и спрашивают, растревоженно порхая вокруг нее, что же это такое, что, может, птичий мессия, ведь по сравнению с этой штукой сам орел всего лишь некто вроде святого Иоанна Крестителя, Вслед за мною грядет тот, кто сильнее меня, история воздухоплавания на этом не кончится. В течение некоторого времени пассаролу сопровождал коршун, он распугал и разогнал остальных птиц, коршун и пассарола летели вдвоем, коршун то махал крыльями, то парил, сразу видно, что летит, пассарола же крыльями не двигала, если бы не знали мы, что все дело в солнце, в янтаре, облачных сгустках, магнитах и железных пластинах, не поверили бы собственным глазам, ведь у нас нет даже того объяснения, которое было у женщины, что лежала в жнивье, а теперь уже ушла, намиловались они, всё, даже и места того не видно.

Ветер изменился, задул к юго-востоку, ветер крепчает, земля внизу мелькает, словно бегучая поверхность реки, несущей на себе поля, леса, деревни, здесь и зелень, и желтизна, оттенки охры, коричневые тона, выбеленные стены, мельничные крылья и живые воды, мчащиеся по самому этому потоку, какая сила могла бы разъединить их, великую реку, что уносит все на водах своих, и малые ручьи, что ищут себе пути на ее поверхности, сами не ведая, что они всего лишь потоки внутри потока.

Трое воздухоплавателей стоят в носовой части машины, держат путь на запад, и отец Бартоломеу Лоуренсо чувствует, что беспокойство возвратилось и нарастает, вот уже перешло в панику, сейчас прорвется наружу, прорвется стоном, когда солнце закатится, машина неминуемо начнет снижаться, может быть, упадет, может быть, разобьется, и все погибнут, Там Мафра, восклицает Балтазар, ни дать ни взять марсовой, возвещающий со своего наблюдательного пункта на мачте, Земля, сравнение самое уместное, ибо это земля Балтазара, он узнал ее, хотя никогда не видел с воздуха, кто ведает, быть может, на сердце у каждого из нас отпечатался особый рельеф, отвечающий рельефу той местности, где мы родились, оба этих рельефа сливаются воедино, словно мужчина и женщина, женщина и мужчина, мы земные люди на земном шаре, вот почему Балтазар восклицает, Это моя земля, он узнал ее, как узнал бы тело любимой. Они быстро пролетают над строящимся монастырем, но на сей раз люди их увидели, одни разбегаются в ужасе, другие падают на колени и, моля о милосердии, воздевают руки к небу, кое-кто швыряет камни, переполох охватывает тысячи людей, те, кому не удалось увидеть своими глазами, сомневаются, те, кому удалось, клянутся и ссылаются на свидетельство соседей, но представить доказательства никто не может, ибо машина полетела по направлению к солнцу и стала невидимой в свете, исходящем от раскаленного диска, может, был это всего только морок, и маловеры уже торжествуют, а легковерные в растерянности.

За считаные минуты машина достигает берега моря, можно подумать, что солнце притягивает ее к себе, чтобы унести на другую сторону света. Отец Бартоломеу Лоуренсо понимает, что они упадут в море, яростно дергает веревку, парус весь заваливается на сторону, и машина так резко взмывает ввысь, что земля снова оказывается далеко-далеко, а солнце стоит высоко над горизонтом. И все-таки уже поздно. С восточной стороны надвигается сумрак, ночь близится, бежать от нее невозможно. Машину понемногу относит по прямой к северо-востоку, и в то же время она начинает снижаться, повинуясь двум силам сразу, силе света, быстро слабеющего, и силе ночной тьмы, уже скрывающей дальние долины. Сейчас уже не ощущается природный ветер, ибо куда яростнее поток воздуха, возникающий при снижении, он пронзительно свищет, сотрясая кровлю, сплетенную из ивовых прутьев. Солнце опустилось на линию горизонта, словно апельсин на ладонь, хотя скорее оно похоже на металлический диск, который вынули из кузнечного горна, чтобы охладить в водах моря, блеск его уже не раздражает глаз, он был белым, вишневым, ярко-пунцовым, алым, он пока еще блестит, но уже сумрачно, он прощается, до свидания, до завтра, если наступит завтра для трех воздухоплавателей, их машина стремится к земле, словно смертельно раненная птица, с трудом держащаяся в равновесии на куцых крыльях, и от янтарной ее диадемы мало толку, она описывает концентрические круги, кажется, что падает она бесконечно долго, но конец неминуем. Перед воздухоплавателями вздыбилась темная масса, может быть, это и есть Адамастор, подстерегающий здесь странников, нет, это горы, поднявшиеся, словно купола, еще прочерченные на вершинах полосками алого света. У отца Бартоломеу Лоуренсо отсутствующий взгляд, он уже за пределами этого мира и за пределами собственной покорности судьбе, ждет конца, конец близок. Но внезапно Блимунда вырывается из объятий Балтазара, к которому прижалась судорожно, когда машина начала падать, и обнимает обеими руками округлый сосуд, воли людские, их две тысячи, но этого мало, она прильнула к сосуду всем телом, словно желая вобрать их в себя или присоединиться к ним. Машина резко подскочила, поднимает голову, словно лошадь, когда дернут уздечку, на миг замирает, как бы в нерешительности, и снова начинает падать, но уже не так стремительно, и Блимунда кричит, Балтазар, Балтазар, третий раз кричать не пришлось, он уже обнял второй сосуд, слился с ним воедино, и так Семь Солнц и Семь Лун силою своих собственных облачных сгустков удерживали машину, и она теперь снижалась медленно, так медленно, что лишь ивовые прутья чуть слышно скрипнули, когда коснулась она земли, она только накренилась, ведь на этом месте не было заготовленных заранее подпорок, не бывает так, чтобы все сразу далось. Крен был сильный, всех троих, ослабевших, измочаленных, выбросило из машины, тщетно пытались они уцепиться за борт, покатились по земле, а когда опомнились, оказалось, что ни у кого ни царапинки, воистину случаются еще чудеса на свете, а уж это чудо из самых подлинных, не пришлось даже взывать к святому Христофору,[73] он был начеку, следил за движением в воздухе, увидел, что машина потеряла управление, придержал ее огромною дланью и таким образом спас от катастрофы, для первого чуда, совершенного им на этом поприще, совсем недурно.

Дневной свет почти совсем поглотила темнота, она вот-вот сгустится полностью, в небе поблескивают первые звезды, нашим странникам не удалось до них добраться, хоть они и побывали поблизости, в сущности, что это было, блошиный прыжок, взлетели мы в небо близ Лиссабона, пролетели над Мафрою и над строящимся монастырем, чуть не свалились в море, а теперь, Где же мы находимся, спросила Блимунда и застонала, у нее мучительно болел желудок, руки ломило, вся сила из них ушла, на то же самое жаловался Балтазар, он поднялся на ноги, пытался выпрямиться, но пошатывался, словно бык, в череп которому всадили железный крюк и который вот-вот рухнет замертво, но Балтазару-то повезло, в отличие от быков он от верной смерти переходил к жизни, пускай себе пошатывается, полезно, запомнит, чего стоит возможность упереться ногами в твердую почву, Не знаю, где мы, никогда не бывал здесь, сдается мне, место горное, может, отец Бартоломеу Лоуренсо чего скажет. Священник тоже пытался встать, ни желудок, ни руки-ноги у него не болели, болела только голова, но так, словно ее пробуравили стилетом от виска до виска, Мы в опасности, и так же велика она, как если бы оставались мы в усадьбе, если не сыскали нас вчера, сыщут завтра, Но как зовется это место, где мы сейчас, Любое место на земле преддверие ада, одни отправляются туда после смерти, а другие живыми, смерть приходит потом, Покуда мы еще живы, Завтра будем мертвы.

Блимунда подошла к священнику, сказала, Мы пережили великую опасность, когда спускались, коли удалось нам одолеть ее, одолеем и другие, скажите, куда нам идти, Я не знаю, где мы, Когда день народится, станет виднее, поднимемся на какой-нибудь из этих холмов, поглядим, в какой стороне солнце, и по солнцу найдем дорогу, а Балтазар добавил, Поднимемся в машине, теперь мы уже знаем, что и когда нужно делать, и коли не подведет нас ветер, за целый день улетим так далеко, что Святейшая Служба не найдет нас. Отец Бартоломеу Лоуренсо не ответил. Сжимал голову руками, потом начал жестикулировать, словно беседовал с кем-то невидимым, и очертания фигуры его размывались темнотою. Машина опустилась на полянку, поросшую стелющимся кустарником, но шагах в тридцати от нее с обеих сторон поднимались, темнея на фоне неба, высокие заросли. Насколько можно было судить, не было никаких признаков того, что где-нибудь поблизости есть люди. Ночь становилась все прохладнее, ничего диковинного, сентябрь близился к концу, да и днем было нежарко. Под бортом машины, куда не долетал ветер, Балтазар разжег небольшой костерок, скорее для того, чтобы не было так одиноко, чем для того, чтобы согреться, да и нельзя было разжигать костер побольше, его ведь издалека видно. Они с Блимундой уселись, достали что было из еды, сперва позвали священника, но тот не ответил, не подошел, в темноте виднелась его фигура, теперь он стоял не шевелясь, может быть, смотрел наверх, на звезды, может быть, вниз, на глубокий дол, на низины, где не светилось ни единого огонька, казалось, мир стал необитаем, вот были бы здесь летательные машины, которые могут летать в любое время, хоть ночью, если все люди покинули эти места, то остались наши трое да пассарола, которая не знает, куда ей лететь, когда нету для нее солнца.

Покончив с едою, легли они под бортом машины, прикрывшись шинелью Балтазара и куском парусины, который достали из сундука, и Блимунда прошептала, Отец Бартоломеу Лоуренсо болен, он на себя не похож, Он уже давно на себя не похож, что поделаешь, А нам что же делать, Не знаю, может, завтра решит он. Они слышали шаги священника, шорох ветвей, которые он задевал, слышали его бормотанье, это успокоило их, тишина вот самый плохой знак, и, несмотря на то что холодно было и жестко, уснули оба, хоть и неглубоко. Обоим снилось, что летят они по воздуху, Блимунде, что летит она в колеснице, запряженной крылатыми конями, Балтазару, что летит он верхом на быке, накрытом огненной попоной, вдруг у лошадей исчезли крылья и поводья загорелись, стали взрываться ракеты, воткнутые в попону, и оба проснулись в страхе, спали они недолго, полыхало такое пламя, словно весь мир был объят пожаром, священник горящей веткой пытался поджечь машину, уже трещала кровля из ивовых прутьев, одним прыжком Балтазар подскочил к нему и, обхватив за пояс, оттащил от машины, но священник сопротивлялся, так что Балтазар, крепко сжав его, повалил наземь и затоптал ногами факел, Блимунда же тем временем куском парусины сбивала пламя, перекинувшееся на кусты, и наконец сладила с ним. Побежденный и смирившийся, священник встал на ноги. Балтазар засыпал землею костер. Они почти не видели друг друга в темноте. Блимунда прошептала безразличным тоном, словно знала ответ заранее, Почему подожгли вы машину, и Бартоломеу Лоуренсо ответил тем же тоном, словно ждал вопроса, Если суждено мне гореть на костре, так уж лучше на этом. Он отошел к зарослям, темневшим над склоном, и они увидели, что он стал торопливо спускаться, когда же поглядели снова, его уже не было, может, телесная нужда его погнала, ежели может испытывать таковую человек, который хотел поджечь мечту. Время проходило, священник не возвращался. Балтазар пошел искать его. Священника нигде не было. Балтазар звал его, никакого ответа. Нарождалась луна, заселила заросли виденьями и тенями, и Балтазар почувствовал, что волосы на нем встают дыбом. На ум ему пришли оборотни, нечисть всякого вида и всех пород, а что, если здесь бродят души чистилища, он вдруг твердо уверовал, что священника унес дьявол собственной персоной, и покуда не сцапал тот же дьявол его самого, прочел он молитву святому Эжидию, это святой помощник и заступник в тех случаях, когда великий страх нападет, при панике, при падучей, при умопомешательстве и ночных страхах. Должно быть, святой угодничек внял молитве, по крайней мере не явился дьявол за Балтазаром, однако же страхи не рассеялись, вдруг вся земля забормотала, может, казалось так из-за луны, самой лучшей святой будет мне моя Семь Лун, а потому вернулся он к ней, все еще дрожа от страха, и прошептал, Нету его нигде, а Блимунда сказала, Он ушел, больше мы его не увидим.

В ту ночь они почти не спали. Отец Бартоломеу Лоуренсо не вернулся. Перед самым рассветом, солнце вот-вот должно было взойти, Блимунда сказала, Коли не прикроешь ты хорошенько янтарные шары парусом, машина взлетит сама собой, она ведь может обойтись без кормчего, может, оно и лучше было бы отпустить ее на волю, а вдруг повстречается где-нибудь на земле либо на небе с отцом Бартоломеу Лоуренсо, и Балтазар вскричал с яростью, внезапно прорвавшейся, Либо в аду, машина где стоит, там и останется, и накрыл он янтарные шары просмоленным парусом, спрятал их в тень, но остался недоволен, парус может порваться, ветром его может унести. Ножом нарезал веток с высоких кустов, прикрыл ими машину, через час, когда уже светлый день стоял, тот, кто взглянул бы издалека в эту сторону, увидел бы лишь кучу веток посереди полянки, поросшей ползучим кустарником, в таком виде никого эта куча особенно не удивит, хуже будет, когда все ветки высохнут. Балтазар перекусил теми припасами, что остались со вчерашнего дня, Блимунда сделала то же самое еще раньше, она всегда ест первая, с закрытыми глазами, как мы помним, а до того прятала голову под шинель Балтазара. Им больше здесь делать нечего, А теперь что, таков был вопрос, а ответ таков, Нам здесь больше нечего делать, Тогда идем, Давай спустимся по тому склону, где пропал отец Бартоломеу Лоуренсо, может, найдем следы. Все утро, покуда спускались в долину, обшаривали они тот склон, горы высокие и округлые, знать бы, как называются, и никаких следов, хоть бы сутаны черный клок, зацепившийся за колючки, священник словно растворился в воздухе, где может он быть об эту пору, А что теперь, таков был вопрос Блимунды, Теперь идем вперед, солнце вон там, море справа, когда дойдем до какого-нибудь места, где люди живут, узнаем, куда попали, что за горы, на тот случай, коли захотим сюда вернуться, Горы эти зовутся Баррегудо, сказал им пастух, которого повстречали они, пройдя с милю, а та вон гора, большая такая, Монте-Жунто.

Два дня им понадобилось, чтобы добраться до Мафры, сделали они большой крюк, чтобы подумали люди, будто они из Лиссабона. По улице двигалась процессия, все возносили благодарение Господу за чудо, каковое послал он, ибо по его велению пролетел над строящейся базиликою Дух Святой.

Мы живем в такую пору, когда любая монахиня может встретить младенца Иисуса в монастыре, а на хорах ангела, играющего на арфе, и подобные встречи считаются самой естественной вещью в мире, а если сидит она взаперти у себя в келье, там, по причине уединенности, явления такого рода принимают характер более плотский, дьяволы ее мучат, кровать двигают, ее самое в покое не оставляют, грудь ее волнуется, вся она в трепете, ох уж это ее оконце в ад, а может, дверца в небеса, второе прозванье дано за то, что утеха, первое же за то, что грех, и во все это верят, однако Балтазар Матеус по прозвищу Семь Солнц не может сказать, Я пролетел от Лиссабона до Монте-Жунто, его приняли бы за сумасшедшего, да это еще хорошо, потому что такие пустяки, как чье-то сумасшествие, Святейшую Службу не заинтересовали бы, вот уж кого хватает в наших краях, здесь безумец на безумце сидит и безумцем погоняет. До нынешних пор жили Балтазар с Блимундою на те деньги, что давал им отец Лоуренсо, да к ним прибавить надо капусту и фасоль с огорода, было им и мясо в скоромные дни, вяленые сардины, а то и свежие, но все, что тратили они на себя, на еду, тратилось не столько из заботы о теле, сколько из заботы о том, чтобы подвигалось сооружение летательной машины, если они и впрямь верили в ту пору, что когда-нибудь она взлетит.

Взлетела машина, если можно в это поверить, и теперь требует тело пищи, вот ради чего так высоко заносятся мечты, а Семь Солнц даже ремеслом возчика заняться не может, волы проданы, повозки нет и в помине, был бы Бог позаботливей, добро у бедняков век бы не переводилось. Была бы у Балтазара своя повозка да упряжка волов, пошел бы он в главную контору наниматься, и взяли бы его на работу, хоть он и однорукий. А поскольку нет у него ни повозки, ни упряжки, в главной конторе, чего доброго, усомнятся, что сможет он одною рукой управляться с животными, принадлежащими либо королю, либо его дворянам, либо другим частным лицам, которые передали их в ведение этой самой конторы, дабы сим добровольным пожертвованием снискать милость монарха, Где же тогда смогу я работать, брат, спросил тогда Балтазар у Алваро-Дього, своего зятя, к концу того же самого дня, когда пришли они с Блимундой в Мафру, теперь все они живут в доме отца, только что отужинали, а перед тем выслушали Балтазар с Блимундой из уст Инес-Антонии рассказ про чудо, про то, как пролетел над строящимся монастырем Дух Святой, Я своими глазами грешными это видела, сестрица Блимунда, и Алваро видел, он как раз на работе был, верно же, видел ты, муженек, и Алваро-Дього, раздувая угли в очаге, сказал, Да, летело что-то такое, не понять что. То был Дух Святой, настаивала Инес-Антония, так монахи говорили во всеуслышание, само собою, Дух Святой, ведь даже благодарственное шествие устроили, Может, и так, сдался муж, а Балтазар сказал, глядя на улыбающуюся Блимунду, Есть в небе всякое такое, чего не умеем мы объяснить, и поддержала его Блимунда, А умели бы, назвали бы по-иному. В углу близ очага дремал старый Жуан-Франсиско, нет у него ни повозки, ни упряжки волов, нет ни земли, ни Марты-Марии, казалось, старик не прислушивается к разговору, но он промолвил, выйдя на мгновение из дремоты, На земле есть только жизнь и смерть, все примолкли, ожидая продолжения, почему старики умолкают как раз тогда, когда им следовало бы продолжать, вот по этой-то причине молодым и приходится узнавать все самим и с самого начала. Есть в этом доме и молодой, он спит, потому и не может вступить сейчас в разговор, но если б даже бодрствовал, пожалуй, все равно ему бы не позволили вставить слово, потому что ему всего двенадцать лет, может, истина и глаголет устами младенцев, но, чтобы высказать оную, они должны сначала подрасти, а к тому времени привыкают лгать, это и есть тот сын Инес-Антонии, что остался в живых, к вечеру он возвращается домой полуживой от работы подручного, весь день лазать по строительным лесам, то вверх, то вниз, поужинает и сразу спать, Была бы охота, а работа для всех найдется, сказал Алваро-Дього, можешь пойти подручным либо тачки с грузом возить, тут твой крюк и сослужит службу, таковы превратности жизни, идет человек на войну, возвращается калекой, затем отправляется в полет самым тайным и секретным образом, и когда наконец хочет он заработать себе на ежедневный кус хлеба, вот что ему предлагается, и он еще должен благодарить судьбу, тысячу лет назад небось не делали разных приспособлений взамен потерянной руки, а то ли будет еще через тысячу лет.

Рано поутру вышли Балтазар и Алваро-Дього, и парнишка с ними, из дому, дом семейства Семь Солнц, как уже объяснялось выше, стоит поблизости от церкви Святого Андрея и от дворца виконта, жительствуют они в самой старой части селения, здесь сохранились развалины замка, возведенного еще маврами в счастливые их времена,[74] вышли они рано поутру, по пути встречаются им другие мужчины из этих же мест, Балтазар их знает, все идут строить монастырь, может статься, по этой-то причине и заброшены поля, старикам и женщинам с полевыми работами не справиться, а поскольку Мафра лежит в низине, приходится работному люду взбираться по крутым тропкам, а тропки уже не те, что прежде, усеяны строительным мусором, что сыплется с холма Вела. Если смотреть снизу, высота, до которой доведены уже стены, отнюдь не сулит Вавилонской башни, когда доходишь до самого откоса, их и совсем не видно, а ведь семь лет уже стараются, если и дальше так пойдет, до Страшного суда провозятся, окажется, и начинать-то не стоило, Большое дело затеяно, говорит Алваро-Дього, вот подойдешь, сам увидишь, и верно, подтрунивал Балтазар по пути над каменотесами да каменщиками, а тут язык прикусил, не столько потому, что много здесь сделано, сколько потому, что народу здесь великое множество, ни дать ни взять, муравейник людской, снуют люди во всех направлениях, коли все они явились сюда работать, беру свои слова обратно, слишком поторопился. Паренек уже отстал от них, отправился на работу, возить чаны с известью, а Балтазар и Алваро-Дього идут налево, туда, где контора, там скажет Алваро-Дього, мол, это зять мой, он родом из Мафры и здешний житель, много лет пробыл в Лиссабоне, а теперь вот вернулся в отцовский дом и работу ищет, от доброго отзыва какого-то каменщика особого проку не будет, но что там ни говори, а он, Алваро-Дього, работает здесь с первых дней, мастеровой проворный и исполнительный, замолвить словечко никогда не лишне. Балтазар от изумления рот разинул, вышел он из деревни, а пришел в город, что Лиссабон таков, каков он есть, оно понятно, таким и должен быть стольный град, главный в королевстве, не только в Алгарве, это провинция невеликая и ближняя, но и в других частях королевства, обширных и отдаленных, каковы суть Бразилия, Африка, и Индия, и прочие земли португальские, раскиданные и разбросанные по всему свету, что Лиссабон такой громадный и беспорядочный, дело понятное, как было сказано, но этакое скопище всяких строений разной величины диковина, которую своими глазами надо увидеть, чтобы поверить, когда три дня назад Балтазар Семь Солнц летел над этими краями, был он в таком волнении, что при виде домов и улиц подумал, это обман чувств, а строящаяся базилика показалась ему чуть побольше часовни. Если Бог, который с неба все видит, видит так же плохо, как я, когда был в небе, уж лучше бы ходил он по свету своими божественными стопами, не понадобились бы посредники и знаменья, им ведь никогда нельзя доверять, даже собственным глазам нельзя, издали им видится малым то, что вблизи оказывается большим, разве что есть у Бога подзорная труба, как у отца Бартоломеу Лоуренсо, хорошо было бы, если бы он сейчас на меня глядел, дадут мне работу или не дадут.

Алваро-Дього уже приступил к своему делу, класть камень на камень, помедли он еще, скостили бы ему дневной заработок на четверть, ущерб немалый, теперь Балтазар сам должен убедить писаря-наемщика, что железный крюк ничуть не хуже, чем рука из мяса и костей, наемщик все же сомневается, боится взять на себя решение, уходит справиться по начальству, досадно, что не может Балтазар предъявить бумаги, удостоверяющие, что он авиаконструктор, или объяснить хотя бы, что руку он потерял на войне, какой от этого объяснения прок, четырнадцать лет минуло, мы, слава Богу, живем в мирное время, чего ради явился сюда этот малый и заводит речь про войну, война-то давно кончилась, ее словно и не было никогда. Вернулся наемщик, теперь он куда приветливее, Как, стало быть, зовешься ты, берется за утиное перо, тычет им в бурые чернила, в конечном счете, есть прок от того, что Алваро-Дього замолвил словечко за зятя, а может, все дело в том, что он из здешних уроженцев, а может, в том, что он еще в самом соку, тридцать девять лет, хотя есть уже седые волоски, а может, все дело просто-напросто в том, что, поскольку три дня назад над этими местами пролетал Святой Дух, Бог прогневался бы, если бы отказали в работе тому, кто просит ее, Как ты, стало быть, зовешься, Балтазар Матеус, по прозвищу Семь Солнц, Можешь приступать к работе с понедельника, будешь работать с тачкой. Балтазар поблагодарил, как подобало, писаря-наемщика и вышел из главной конторы ни весел, ни печален, мужчина должен уметь зарабатывать себе на хлеб как угодно и где угодно, однако ж, если хлеб этот утоляет голод лишь тела, но не души, тело довольно, а душа томится.

Балтазар уже знал, что место, где он находится, было прозвано островом Мадейра,[75] и прозвище это пришлось весьма кстати, ибо, если не считать нескольких домов, сложенных из камня, остальные постройки были деревянные, хотя и не из разряда временных. Были здесь кузницы, и хоть мог бы Балтазар упомянуть, что приходилось ему работать по этой части, он не обо всем упоминает, занимались здесь и другими ремеслами, в коих был Балтазар несведущ, а спустя время появятся здесь еще мастерские жестянщиков, стекольщиков, маляров и немало всяких других ремесленников. Многие из деревянных строений были в два этажа, первый предназначался для волов и мулов, второй для должностных лиц, очень важных и не очень, надсмотрщиков, наемщиков и других сеньоров из главной конторы, а также для офицеров, под началом у коих состоят солдаты. В этот утренний час из стойл выводили волов и мулов, других вывели еще раньше, земля была вся в лужах мочи и лепешках навоза, и точно так же, как в Лиссабоне во время процессии в праздник Тела Господня, мальчишки путались под ногами у взрослых и у животных, изо всех сил толкали друг друга, и один из них, пытаясь увернуться от другого, поскользнулся и угодил под копыта упряжки волов, но волы его не растоптали, ангел-хранитель был на месте, мальчонка выбрался из-под копыт цел и невредим, но весь в навозе, и разило от него соответственно. Балтазар посмеялся, так же как и все остальные, все же какое-то развлечение работным людям. И их охранникам тоже. В это время промаршировало мимо человек двадцать пехотинцев в полном вооружении, словно на войну, может, отправлялись они на учения, может, в Эрисейру, дать там отпор французским пиратам, столько раз пытались высадиться, что в один прекрасный день доберутся и до здешних мест, много лет спустя по завершении сего вавилонского столпотворения вступит в Мафру Жюно,[76] в монастыре к тому времени осталось десятка два стариков монахов, они уже на ногах не держались, и послал Жюно к ним полковника Делагарда, а может, был он капитан, нам-то все едино, пожелал этот самый Делагард войти в здание, а двери-то заперты, по сей причине был вызван брат Феликс ди Санта-Мария-да-Аррабида, ключарь, но он, бедняга, остался без ключей, ибо королевская семья перед бегством захватила оные с собою, и тут коварный Делагард, коварным именует его наш историк, поведавший об этом событии, отвешивает пощечину хлипкому монаху, каковой, о евангельская кротость, о боговнушенный урок, подставляет ему тотчас другую щеку, если бы Балтазар в бою при Херес-де-лос-Кавальерос, потеряв левую руку, подставил бы правую, он не мог бы теперь управиться с тачкой. А раз уж помянули мы про кавальеро, слово испанское, всадник означает, то и кавалеристы появились, тоже, как и пехотинцы, в полном вооружении, пехотинцы-то уже на месте работ, теперь понятно, зачем выставляют сторожевые посты, куда как славно работать под надзором часовых.

В этих больших одноэтажных деревянных строениях работные люди ночуют, не меньше чем по двести человек в каждом, а Балтазар с того места, где стоит, не может сосчитать, сколько их всего, насчитал пятьдесят семь и сбился, да ведь за эти годы он не поднаторел в арифметике, самое лучшее было бы пройтись с ведром извести и кистью, пометил один дом, пометил другой, тут не пропустишь и не сочтешь один за два, таким манером метят крестами святого Лазаря двери домов, где живут прокаженные. Вот и Балтазар ночевал бы в такой конуре на циновке, если б не было у него дома в Мафре и жены, чтобы спать не в одиночку, худо приходится беднягам, что пришли из дальних мест, как говорится, мужчина не из дерева, когда это обстоятельство дает о себе знать, туго им приходится, разве хватит в Мафре вдов на этакую ораву, ясное дело, нет. Миновав дома, где жили работные люди, вышел Балтазар к военному лагерю, сердце у него так и подскочило при виде множества походных палаток, такое чувство, будто время обратилось вспять, может, покажется это невозможным, но выпадают минуты, когда отставной солдат вдруг по войне затоскует, с Балтазаром такое не впервой случается. Алваро-Дього уже говорил ему, что в Мафре солдат много, одни на подрывных работах помогают, шашки ставят пороховые, другие работных людей стерегут, за порядком надзирают, и, судя по количеству походных палаток, солдат была не одна тысяча. Опешил малость Балтазар Семь Солнц, вот так новая Мафра, пять десятков домов внизу, пять сотен наверху, да и еще появились различия, посмотреть хоть на эти дома для трапезы, почти такие же большие, как ночлежные, внутри длинные скамьи и столы, вкопанные в землю, и длинные стойки, сейчас людей не видно, но к полудню поставят котлы на огонь, и, когда прозвучит сигнальный рожок, все наперегонки сбегутся сюда, не отмыв рабочей грязи, поднимется оглушительный шум, друг окликает друга, садись к нам, посторожи мое место, но плотники садятся с плотниками, каменщики с каменщиками, землекопы с землекопами, а всякая мелюзга, подсобные да подручные, пристраивается в конце стола, каждый садится с теми, кто ему ровня, Балтазар же может пойти поесть домой, он ведь в тачках еще ничего не смыслит, а в самолетах, кроме него, здесь не смыслит никто.

Что бы ни говорил Алваро-Дього в свое оправдание и в оправдание прочих работных людей, постройка монастыря не очень-то продвинулась вперед. Балтазар обошел неспешно все место постройки, как человек, осматривающий дом, где будет жить, сюда направляются люди с тачками, другие поднимаются по строительным лесам, третьи подносят известь и песок, иные попарно втаскивают на шестах и веревках камни по наклонным помостам, десятники начеку с дубинками в руках, надсмотрщики следят, проворно ли и исправно ли выполняют люди свою работу. Стены поднялись на высоту, всего лишь втрое превосходящую рост Балтазара, и еще не охватывают всего периметра базилики, но они толстые, словно стены оборонительных сооружений, стены, оставшиеся от мафрского замка, не такие толстые, так и времена были тогда другие, еще не изобрели артиллерии, одна только толщина стен оправдывает медленность их роста. А вон валяется тачка, Балтазар не прочь испытать, легко ли будет ему приспособиться, проще простого, а если он стамеской вынет полукруг в нижней части левой оглобли, сможет померяться силами с любым двуруким.

Наконец отправляется Балтазар домой тою же тропинкой, которой поднялся на холм, скрылись за откосом строящийся монастырь и остров Мадейра, если бы не сыпались постоянно сверху камни и комья земли, можно было бы подумать, что никогда не выситься на холме ни базилике, ни монастырю, ни королевскому дворцу, перед ним снова всего только Мафра, такая же невеличка, какою была веками, может, теперь чуть побольше стала, чем во времена римлян, они и постановили, что быть здесь селению, зерно будущей Мафры в землю бросили, такою была она во времена мавров, которые пришли столетия спустя, и возделывали огороды, и сажали сады, от коих мало что осталось, а потом пришло наше время, мы сделались христианами по воле того, кто правил нами, ибо, если и бродил Христос по свету собственной особой, до наших мест он не дошел, а дошел бы, стал бы ему Голгофою холм Вела, сейчас строится там монастырь, может, это то же самое. И поскольку так крепко задумался Балтазар над всеми этими религиозными премудростями, если только и впрямь все эти мысли принадлежат Балтазару, но его ведь не расспросить, вспоминается ему отец Бартоломеу Лоуренсо, само собою, он не в первый раз про него вспоминает, когда остается он наедине с Блимундой, только и разговору, что о священнике, Балтазар вспоминает его и чувствует, как заныло сердце, он корит себя, что обошелся с ним так грубо там, в горах, в ту страшную ночь, такое чувство, словно брата больного побил, я же знаю, что он священник, а сам-то я кто, даже и не солдат больше, но ведь мы с ним одногодки и делали одно дело. Твердит Балтазар про себя, что, как только сможет, вернется туда, где кряж Баррегудо и гора Монте-Жунто, поглядеть, на месте ли машина, ведь могло же случиться, что священник вернулся тайком и улетел один-одинешенек в те края, где изобретения поощряются в большей мере, чем у нас, сказать, к примеру, хоть в ту же Голландию, страну, весьма благоприятствующую всякого рода феноменам по части воздухоплавания, чему доказательством послужит история некоего Ханса Пфааля,[77] каковой в наказание за некоторые незначительные прегрешения до сих пор вынужден проживать на Луне. Разумеется, Балтазар обо всем этом ведать не ведал, более достоверна, в частности, история о том, как два человека побывали на Луне, мы все их там видели, и Ханса Пфааля они не встретили, может, плохо искали. Поскольку с дорогами на Луне трудно разобраться.

Здесь, в Мафре, с дорогами куда легче. От рассвета до заката Балтазар, а вместе с ним многие другие, семьсот, тысяча, тысяча двести человек, грузят в тачки камни и землю, Балтазар крюком поддерживает черенок лопаты, правая рука за пятнадцать лет привыкла к тому, что требуется от нее тройная сила и тройная сноровка, а затем начинается бесконечная процессия Corpus homini,[78] сбрасывают по откосу строительный мусор, и сыплется он не только на заросли кустарника, но и на возделанные земли, на огород, существующий со времен мавров, пришел ему конец, горемыке, столетия за столетиями давал он людям упругую капусту, дышащий свежестью салат, майоран, всяческие овощи и травы, самые ранние, самые лакомые, а теперь все кончено, не побежит больше вода по этим оросительным каналам, не придет огородник напоить истомившуюся от жажды грядку. Воистину, вертится земной шар, но людям, что живут на нем, приходится не то что вертеться, изворачиваться, может, тот, кто только что опорожнил тачку, из которой покатились по откосу камни, подскакивая и крутясь, и посыпались комья земли, сперва те, что покрупнее, может, он и есть огородник, ухаживавший за этим огородом, только навряд ли, на глазах у него ни слезинки.

Проходят дни, недели, а стены почти совсем не растут. Сейчас солдаты ведут подрывные работы на крепчайшей скале, от нее был бы прок и были бы возмещены все тяжкие труды, если бы камень ее сгодился, как всякий прочий, для того, чтобы возвести стены, но камни эти, достающиеся нам с такими муками, стоит их отделить от породы, растрескиваются и крошатся и в скором времени рассыпались бы в пыль, если б не грузили их на тачки и не выбрасывали. Перевозят грузы и на двуколках, впрягают в них мулов и нередко перекладывают лишку, а поскольку последнее время шли дожди, животные вязнут в жидкой грязи, откуда в конце концов выволакивают груз под ударами хлыста, что сыплются им на спину, а то и на голову, если Бог не призрит, хотя ведь делается-то все это на пользу и во славу Божию, а потому, как знать, может, он и нарочно глаза отводит. Люди с тачками меньше груза берут, а потому и не увязают так глубоко, к тому же из бросовых досок, остатков отслуживших лесов, они сделали мостки, но мостков на всех не хватает, вот и идет война, кто кого обгонит, а если пришли вровень, кто первым опорожнит тачку, а там, глядишь, пошли пинки и подзатыльники, а то и расколотые доски замелькают в воздухе, но тут подоспеет солдатский патруль, обычно его появления достаточно, чтобы остудить пыл, а если нет, солдатики вытянут драчунов по спинам разок-другой, как мулов.

Идет дождь, но не настолько сильный, чтобы работы прекратились, только каменщикам приходится сделать перерыв, ибо вода размывает штукатурку, застаивается в толще стен, потому-то и уходят каменщики под навесы, ждут, когда небо прояснится, а вот каменотесы, у них работа тонкая, всегда под крышей трудятся, обтесывают камень для кладки, высекают орнаментальные части, может, они тоже предпочли бы отдохнуть. Им-то все равно, медленно поднимаются стены или быстро, им нужно воспроизвести на камне узор, каннелюры, аканты, фестоны, пальметты, гирлянды, когда работа над глыбой закончена, грузчики на шесте и канатах уносят ее в кладовую, где она будет храниться вместе с остальными, а когда подойдет пора, таким же манером переправят ее на место постройки, а если окажется она слишком тяжелой, пойдут в ход лебедка и наклонная плоскость. Но у каменотесов то преимущество, что работа им всегда будет, и в вёдро, и в ненастье, и они всегда зарабатывают свои деньги здесь, под черепичной кровлей, они белы от мраморной пыли, ни дать ни взять дворяне в пудреных париках, тук да тук, тук да тук резцом и молотком, работа для тех, у кого есть обе руки. Сегодняшний дождь не настолько сильный, чтобы надсмотрщики позволили укрыться под кровлей всем работающим, хотя бы тем, кто работает с тачками, им не так везет, как муравьям, ибо муравьи, почуяв, что надвигается дождь, прячутся у себя в муравейнике, они ведь не люди, чтобы работать под дождем. Но вот со стороны моря, нависая над полями, близится темная водяная завеса, люди бросают свои тачки, не дожидаясь приказа, и прячутся под навесами либо прислоняются к стенам, и зря, все равно на них уже нитки сухой не осталось. Невыпряженные мулы стоят безмятежно под проливным дождем, их шерсть уже взмокла от пота, а теперь их поливают непрекращающиеся потоки воды, волы жуют, подъяремные и равнодушные, когда дождь припускает, встряхивают головой, кто мог бы сказать, что чувствуют эти животные, когда соприкасаются они поблескивающими рогами, может, это означает всего лишь, Ты здесь. Когда дождь кончится или приутихнет, люди выходят из-под укрытий, и все начинается сначала, грузи и разгружай, волоки и толкай, поднимай и тяни, сегодня взрывов нет, воздух слишком уж влажен, тем лучше для солдат, наслаждаются передышкой под навесом в компании часовых, укрывшихся там же, радости мирной жизни. А дождь снова зарядил, небо темным-темно, он не скоро кончится, и потому было приказано людям прекратить работу, одни только каменотесы по-прежнему тесали камень, туки-тук, туки-тук, навесы широкие, даже брызги не залетят, не осядут на мрамор.

Балтазар спустился в селение по скользкой тропинке, человек, шедший впереди, шлепнулся в грязь, и все расхохотались, полетел еще один, этот со смеху, какие-никакие, а все-таки развлечения, здесь, в Мафре, нет дворов с подмостками для комедий, нет певиц и лицедеев, опера имеется только в Лиссабоне, кино появится только через двести лет, когда будут пассаролы с моторами, время идет медленно, нелегко дождаться счастливых времен, так-то вот. Зять Балтазара и племянник уже, наверно, дома, тем лучше для них, когда продрогнешь, самое милое дело пристроиться близ горящего очага, греть руки над языками пламени, а заскорузлые босые ноги подвинуть к углям, и холод помаленьку уходит из костей, так ледок тает на солнце. По правде сказать, лучше этого только одно, женщина в постели, а если это женщина, которую любишь, достаточно, чтобы она вышла тебе навстречу, и вот видим мы на дороге Блимунду, она вышла разделить с Балтазаром дождь и холод, захватила с собой одну из своих юбок, набрасывает ее на голову мужчины, Балтазар чувствует родной запах, от которого слезы наворачиваются. Ты устал, спросила она, и этого достаточно, чтобы жизнь показалась сносной, когда две головы прикрыты одним куском ткани, что там рай небесный, жил бы так сам Бог средь своих ангелов.

Дошли в Мафру смутные вести о том, что было в Лиссабоне землетрясение, но особого урона не причинило, только трубы и карнизы попадали да старые стены пошли трещинами, но, поскольку нет худа без добра, большая прибыль была свечникам, так и замельтешили огоньки по церквам, особливо же на алтарях перед образом святого Христофора, этот святой большую пользу приносит, спасает от чумы, повальных болезней, гроз, бурь, пожаров и наводнений, с ним могут потягаться лишь святая Варвара и святой Евстахий, они в таких случаях тоже не сидят сложа руки. Но святые как люди, те самые, что строят здесь монастырь, а стало быть, и все прочие, что где-то что-то строят или где-то что-то разрушают, святые утомляются, весьма дорожат своим покоем, им одним ведомо, какого труда стоит обуздывать власть природы, будь то власть Господа Бога, проще было бы, достаточно сходить к нему и попросить, Уж пожалуйста, не надобно нынче дуть, сотрясать, поджигать и заливать, выпускать на свободу моровую язву, а на большую дорогу разбойников, не внять этакой мольбе мог бы только бог зла, но, поскольку власть-то у природы, а святые не всегда начеку, только вздохнули мы с облегчением, радуясь, что встряска была безвредная, как разразилась буря, да такая, что ничего подобного доселе не случалось, хоть и не было ни дождя, ни града, да лучше бы дождь и град, может, это ослабило бы силу ветра, он играет стоящими на причале кораблями, словно ореховыми скорлупками, натягивает, крутит и рвет швартовы, вырывает якоря, выгоняет суда из гавани и сталкивает друг с другом, корпуса проламываются, и корабли идут ко дну, а моряки вопят, им одним ведомо, к кому взывают они о помощи, а другие суда оказываются выброшены на мель и разрушаются под действием сильных волн. Вверх по реке берега размыло, ветер и волны вырывают со дна камни и швыряют на землю, камни, словно пушечные ядра, вышибают окна и двери, что же это за неприятель такой, не огнем действует, не железом, а урон велик. В убеждении, что бедствие сие дело рук дьявола, весь женский пол, хозяйки, и служанки, и рабыни пали на колени в молельнях, Мария Пресвятая, Богородице, Дево, а мужчины между тем, смертельно бледные, перебирают зерна четок, за шпагу хвататься незачем, нет здесь ни мавров, ни индейцев тапуйя, бормочут Отче наш, Богородице, в сущности, коли столько мы к ним взываем, стало быть, больше всего не хватает нам отца с матерью. Здесь, в Боависте, волны бьются о берег с такой силой, что взметаемые и несомые ветром брызги ливнем оплескивают стены монастыря бернардинок и даже бенедиктинского монастыря, а он еще дальше от берега. Если бы мир был ковчегом и плыл по морю-океану, на сей раз пошел бы он ко дну, слились бы воды в потоп воистину всемирный, не пощадил бы он ни Ноя, ни голубку. От Фундисана до Белена, по всему берегу протяженностью почти что в полторы мили, виднелись одни лишь обломки, разбитые доски, а из груза только то, что по малому своему весу не пошло ко дну и было выброшено на берег, к прискорбному ущербу для владельцев и великому урону для короля. С некоторых судов сняли мачты, чтобы они не перевернулись, и все-таки три военных корабля были выброшены на берег и погибли бы, не будь им оказана особая помощь. Не было счету баркасам, рыболовным судам и лодкам, которых вышвырнуло на берег и разбило на куски, судов покрупнее завязло и погибло не меньше ста двадцати, о человеческих жертвах и говорить нечего, поди знай, сколько трупов вынесло в открытое море, сколько их осталось на дне, а на берег море выбросило сто шестьдесят, такие вот четки, ходят по берегу вдовы и сироты, плачут, Ой, добрый мой отец, женщин меньше утонуло, может, и скажет кто из мужчин, Ой, добрая моя жена, после смерти все мы добрые, сколько бы ни было у нас добра. Поскольку мертвых такое множество, хоронят их где придется, про некоторых даже не удалось выяснить, кто они такие, родичи живут далеко, не успели вовремя, но, как говорится, от сильной болезни сильнодействующие лекарства, если бы минувшее землетрясение было разрушительнее, а смертность больше, мы бы поступили как положено, ведь положено-то хоронить мертвых и заботиться о живых, пусть будет это уроком на будущее, если повторится подобное бедствие, от чего избави нас Боже.

Уже более двух месяцев минуло с тех пор, как Балтазар и Блимунда вернулись в Мафру и поселились там. Как-то раз в праздничный день, свободный от работы, Балтазар добрался до Монте-Жунто, поглядеть, как там летательная машина. Она стояла на прежнем месте, в прежнем положении, слегка завалившись на один бок и упершись крылом в землю, прикрывавшие ее ветки уже высохли. Верхний парус, смоленый, полностью развернутый, прикрывал от солнца янтарные шары. Благодаря наклонному положению корпуса дождевая вода стекала с паруса, не застаивалась на его поверхности, а потому не было опасности, что начнет он гнить. Вокруг машины каменистая почва густо поросла молодым, но уже высоким кустарником, росла здесь даже куманика, что, вне всякого сомнения, было весьма необычно, ибо ни место, ни время года тому не способствовали, можно было подумать, что пассарола пускает в ход собственные средства обороны, от такой машины всего впору ожидать. На всякий случай Балтазар тоже приложил руку, нарезал веток, чтобы прикрыть машину, как и в тот раз, но с меньшими усилиями, чем тогда, потому что захватил с собою садовые ножницы, обошел вокруг сооружения, чем не базилика, убедился, что все хорошо. Затем забрался в машину и концом клинка, надобность в коем в последнее время отпала, выцарапал на палубе, на одной из досок, солнце и луну, знак на тот случай, если отец Бартоломеу Лоуренсо вернется сюда, тогда увидит он эту подпись друзей, спутать невозможно. Пустился Балтазар в обратный путь, вышел он из Мафры с зарею, вернулся темной ночью, всего отшагал туда и обратно более десяти миль, кто ради наслаждения бег начинает, тот устали не знает, гласит пословица, но Балтазар вернулся усталый, а его ведь никто не заставлял идти, впрочем, может быть, тот, кто придумал эту пословицу, начал бег, дабы догнать нимфу, и, нагнав, насладился с нею, тогда дело другое, ничего диковинного.

В середине декабря возвращался Балтазар домой после рабочего дня и увидел Блимунду, как всегда, поджидавшую его на дороге, однако на этот раз была она в непривычном волнении и трепете, только тому, кто не знает Блимунду, неведомо, что живет она в мире так, словно уже знает его по предыдущим жизням, а потому, приблизившись, спросил Балтазар, Отцу хуже стало, а она ответила, Нет, и затем, понизив голос до еле слышного шепота, сказала, Здесь сеньор Эскарлате, он в доме у сеньора виконта, знать бы, зачем приехал, Ты уверена, Видела его, своими глазами, Может, кто похожий на него, Это он, мне довольно единожды увидеть человека, чтобы запомнить, а его я видела много раз. Они вошли в дом, поужинали, затем обе супружеские четы устроились на своих тюфяках, а старый Жуан-Франсиско спит вместе с внуком, у того сон беспокойный, всю ночь лягается, прости Господи, но дед не обращает внимания, когда маешься бессонницей, все-таки лучше, когда есть кто-то под боком. А потому только он и услышал в определенный час, поздний для того, кто ложится рано, хрупкую музыку, что проникает сквозь щели в дверях и в крыше, видно, очень тихо было в ту ночь в Мафре, если старик, тугой на ухо из-за возраста, смог расслышать звуки обычного клавесина, на котором играли во дворце виконта, а ведь там все двери и окна были закрыты по причине холода, да и не было бы холодно, были бы закрыты, ибо того требует приличие, услышь эти звуки Балтазар и Блимунда, они сказали бы, это играет сеньор Эскарлате, воистину по мизинчику можно узнать великана, скажем мы, есть такая пословица, и сейчас пришлась она кстати. На другой день, в предрассветных сумерках, сказал старик, садясь близ очага, Нынче ночью слышал я музыку, Инес-Антония и Алваро-Дього не обратили внимания на его слова, да и внук тоже, но Балтазар и Блимунда погрустнели от ревности, уж коли слышать здесь такую музыку, так только им, и никому другому. Балтазар ушел на работу, а Блимунда все утро кружила около дворца.

Доменико Скарлатти испросил у короля разрешения на поездку в Мафру, он-де хочет посмотреть на строящийся монастырь. Виконт предложил музыканту остановиться у него во дворце, не потому, что так уж любил музыку, но потому, что итальянец, будучи придворным капельмейстером и учителем инфанты, представлял собою, так сказать, частицу, вполне материальную, королевского окружения. Никогда не знаешь, бывает и так, оказанная услуга обернется королевской милостью, во всяком случае, стоит держаться правила, гласящего, добро твори, да кому смотри. Доменико Скарлатти играл на расстроенном клавесине виконта, после обеда слушала его виконтесса, на руках у нее сидела ее дочь, Мануэла-Ксавьер, трех лет от роду, из тех, кто сидел в гостиной, она была всех внимательнее, перебирала пальчиками в подражание Скарлатти, и в конце концов матери это прискучило, она передала ее няньке. В жизни этой девочки будет не очень много музыки, ночью, когда Скарлатти снова сядет за клавесин, она будет спать, а через десять лет умрет, и ее похоронят в церкви Святого Андрея, где и лежит она до сих пор, и если есть в мире место для чудес и пути для них, быть может, под землею достигают ее слуха звуки, которые вода извлекает из клавесина, сброшенного в колодец в Сан-Себастьян-да-Педрейра, если только существует еще этот колодец, ибо всякий источник в конце концов иссякает, а родники засоряются.

Вышел музыкант поглядеть на строящийся монастырь и увидел Блимунду, он не подал виду, что узнал ее, и она не подала виду, что узнала его, ибо любой житель Мафры весьма подивился бы подобному знакомству, а подивившись, тотчас пришел бы к выводам весьма неблагоприятного свойства, что такое, жена Балтазара Семь Солнц беседует, как с ровней, с музыкантом, остановившимся у самого виконта, зачем он вообще сюда пожаловал, да, как же, поглядеть на строящийся монастырь, на что ему это, если не каменотес он и не зодчий, органист покуда не нужен, до органа дело еще не дошло, стало быть, есть у него какая-то особая причина, Я приехал, чтобы сказать тебе и Балтазару, что отец Бартоломеу Лоуренсо умер, умер он в Толедо, это в Испании, он бежал туда, говорят, умер в безумии, ни о тебе, ни о Балтазаре не поминалось, потому и приехал я в Мафру узнать, живы ли вы. Блимунда сжала руки, но не молитвенным движением, а словно желая сплющить собственные пальцы, Умер, Такая весть дошла до Лиссабона, Ночью, после того как машина упала в горах, отец Бартоломеу Лоуренсо ушел от нас и больше не вернулся, А с машиной что, Машина все там же, что нам с нею делать, Прячьте ее, берегите, может статься, когда-нибудь она снова полетит, Когда умер отец Бартоломеу Лоуренсо, Говорят, девятнадцатого ноября, в Лиссабоне в тот день разразилась превеликая буря, будь отец Бартоломеу Лоуренсо святым, ее можно было бы счесть знамением Божьим, Что значит быть святым, сеньор Эскарлате, Что значит быть святым, Блимунда.

На другой день Доменико Скарлатти отбыл в Лиссабон. На повороте дороги, уже за пределами селения, ждали его Блимунда и Балтазар, Балтазар потерял жалованье за четверть дня, чтобы получить возможность попрощаться с музыкантом. Они подошли к карете, словно за милостыней, Скарлатти велел остановиться, протянул им руки, Прощайте, Прощайте. Издали слышалась пальба, ни дать ни взять празднество, итальянец едет грустный, ничего удивительного, ведь он покидает праздник, и эти двое тоже грустные, вот странность-то, они ведь на праздник возвращаются.

На троне, средь сиянья звездной сферы[79] и в мантии, что соткана из ночи и одиночества, сидит он, а у ног и море новое, и сгинувшие эры, империи единственный властитель, сжимает он, как скипетр, в руке весь шар земной, таков был инфант дон Энрике,[80] согласно славословиям поэта, каковой в описываемую пору еще не родился, что ж, у всякого свои пристрастия, но что касается земного шара в роли скипетра, а также империи и доходов с оной, то инфант дон Энрике явно уступит нашему дону Жуану, пятому по счету, в данный момент дон Жуан V восседает в кресле с палисандровыми подлокотниками, там ему удобнее сидеть и внимать казначею, каковой вносит в список богатства и прибытки,[81] из Макао вывозятся шелка, штофные ткани, фарфор, изделия из лака, чай, перец, медь, черная амбра, золото, из Гоа необработанные алмазы, рубины, жемчуг, корица, снова перец, бумажные ткани, селитра, из Диу ковры, инкрустированная мебель, расшитые постельные покрывала, из Мелинде слоновая кость, из Мозамбика негры, золото, из Анголы опять-таки негры, но эти похуже, и слоновая кость, а вот слоновая кость здесь наилучшая во всей западной оконечности Африки, из Сан-Томе древесина, маниоковая мука, бананы, батат, куры, бараны, козлята, индиго, сахар, с Островов Зеленого Мыса негры, но не в таком количестве, слоновая кость, воск, кожа, кстати, уже объяснено, что не всякая слоновая кость действительно слоновья, с Азорских островов и с острова Мадейры сукна, пшеница, ликеры, сухие вина, водки, прозрачные лимонные цукаты, фрукты, а из тех мест, которые позже получат имя Бразилии, сахар, табак, копал, индиго, древесина, кожи, хлопок, какао, алмазы, изумруды, серебро, золото, одного золота оттуда в королевство поступает ежегодно на сумму от двенадцати до пятнадцати тысяч крузадо, в золотом песке и в звонкой монете, не считая всего остального, а также не считая того, что идет на дно морское, и того, что захватывают пираты, разумеется, все это, вместе взятое, не отправляется непосредственно в кладовые короля, король хоть и богат, да не в такой степени, однако ж все эти поступления в совокупности, из пределов Португалии и из-за ее пределов, отправляются в несгораемые ящики казначейства в виде суммы, превышающей шестнадцать миллионов крузадо, ведь только поборы за право следовать по рекам, ведущим в Минас-Жерайс,[82] приносят королю тридцать тысяч крузадо, господу Богу пришлось столько потрудиться, чтобы проложить русла для быстротекущих вод, а португальский король тут как тут, прибирает к рукам доходы.

Раздумывает дон Жуан V, что делать ему с такими деньжищами, с этаким богатством, нынче раздумывает и намедни раздумывал, а вывод один и тот же, что главным предметом забот наших должна быть душа, мы должны всеми средствами спасать ее, особливо когда могут быть предоставлены ей в утешение все земные и телесные услады. А потому пусть будет дано монаху и монахине все необходимое, пусть будет дано и лишнее, ибо монах поминает меня в своих молитвах в первейшую голову, а монахиня дает мне пригреться у себя в постели, а Риму, коль уж платим мы ему хорошие денежки за то, чтобы была у нас Святейшая Служба, пусть будет дано в придачу и то, чего просит он за менее кровавые благодеяния, в обмен на папские посольства и дары, и раз уж от скудной сей земли с ее неграмотными, неумелыми и бестолковыми ремесленниками нечего ожидать высоких образцов искусства и мастерства, закажем в Европе для моего монастыря в Мафре, да при этом заплатим золотом из моих золотых приисков и из прочих моих владений, украшения наружные и внутренние, так что, как скажет позднее некий монах-летописец, заезжим искусникам принесут они, эти самые внутренние и наружные украшения, богатство, а нам, их созерцающим, восторги. От Португалии только и нужно, что камень, кирпич, да дрова для костров, да люди, от которых требуется лишь грубая сила да минимальная выучка. Если зодчий немец, если плотницких дел мастера, мастера-каменщики и резчики по камню итальянцы, если негоцианты англичане, голландцы, французы и прочие толстопузы, каждый день продающие нас и покупающие, то, само собой, не откуда-нибудь из наших мест, а из Рима, Венеции, Милана, Генуи, из Льежа, из Франции, из Голландии поступают к нам колокола большие и малые, а еще паникадила, лампады, подсвечники, бронзовые канделябры, а еще священная утварь, серебряные позолоченные потиры, а еще изваяния тех святых, которых чтит король больше, чем прочих, и алтарные покровы, и алтарные украшения, и стихари, и короткие ризы, и мантии, позументы, балдахины для престолов и носилки с балдахинами, и белые одеяния для паломников, кружева, три тысячи досок орехового дерева для сундуков ризницы и скамей на хорах, поскольку святой Карло Борромео[83] считал ореховое дерево весьма подходящим для таких целей, а из северных стран плывут корабли, груженные древесиной для строительных лесов, навесов, домов для работного люда, пенькой и готовыми канатами для лебедок и талей, а из Бразилии везут без счета доски, вытесанные из стволов дерева, именуемого по-латыни andira, а по-нашему анжелин, они пойдут на монастырские двери и окна, на полы в кельях, опочивальнях и прочих покоях, даже на настил для блохобойни,[84] ибо дерево это не поддается гниению, не то что наша ломкая сосна, она только и годится, что в огонь под горшком с пустой похлебкой да на скамьи для людей с малым весом и порожними карманами. С тех пор как в селении Мафра был заложен первый камень базилики, этот-то, слава Богу, из португальской каменоломни в Перо-Пинейро, вся Европа, себе в утеху, обращает помыслы свои к нам, к денежкам, полученным в виде аванса, а еще более к тем, каковые регулярно выплачиваются по истечении положенного срока и по окончании работ, тут и золотых и серебряных дел мастера, и литейщики, что отливают колокола, и ваятели, что трудятся над статуями и лепными украшениями, тут и ткачи, и кружевницы, и вышивальщицы, и часовщики, и резчики, и живописцы, и позументщики, и шорных дел мастера, и столярных, и слесарных, тут и ковровщики, и судовладельцы, уж если, думают иноземцы, эта заморская коровка, такая дойная, нам принадлежать не может, либо покуда еще не может, пускай хотя бы останется в руках у португальцев, ведь в скором времени придется им покупать у нас в долг пинту молока, если захотят они приготовить национальные свои лакомства, крем из яичных желтков и пирожные «ангельский зобок». Если вашему величеству угодно еще, вы только скажите, замечает мать Паула.

Сползаются муравьи к меду, к просыпавшемуся сахару, к манне небесной, сколько их тут, многое множество, тысяч двадцать, и все стремятся в одну и ту же сторону, как некоторые морские птицы, которые садятся сотнями на прибрежный песок и поклоняются солнцу, не обращая внимания на то, что сзади дует ветер, треплет им перья, для них важнее всего следить за движущимся оком неба, короткими перебежками они обгоняют друг друга, пока не доберутся до уреза воды или пока не скроется солнце, завтра вернемся на это же место, если не придем мы, придут наши дети. Из двадцати тысяч муравьев-людей, что здесь собрались, почти все мужчины, немногие женщины стоят в самом заднем ряду, не только по воле обычая, требующего, чтобы во время мессы мужчины и женщины стояли порознь, но и потому, что если бы затерялись они среди толпы, то, может, и выжили бы, но стали бы жертвами насилия, как сказали бы мы теперь, не искушай Господа Бога, а если уж пошла на это, не жалуйся потом, что забеременела.

Стало быть, служат мессу, как уже было сказано. Между строящимся монастырем и островом Мадейра простирается большой пустырь, утоптанный ногами работных людей, к счастью, сейчас здесь сухо, преимущество весенней поры, уже раскрывающей объятия лету, скоро прихожанам можно будет становиться на колени, не опасаясь вымазать в грязи панталоны, впрочем, люди эти не из тех, кто так уж печется об опрятности, умываются они собственным потом. В глубине на возвышении стоит деревянная часовенка, если верят присутствующие в возможность чуда, с помощью коего все бы они туда вошли, они глубоко ошибаются, чудо с хлебами и рыбами, пожалуй, легче сотворить и легче вместить волю двух тысяч людей в стеклянный сосуд, это не чудо вовсе, а самая естественная вещь в мире, было бы желание. И вот слышится громкий скрип, как от лебедок либо схожий, отворяются врата небес и преисподней, и врата эти разные, те, что ведут в обитель Господа, хрустальные, те, что ведут в обитель сатаны, бронзовые, оно и чувствуется сразу, уже по отзвуку, но здесь-то, на площади, скрип слышится деревянный, медленно поднимается передний фасад часовенки, поднимается, покуда стена не превращается в навес, а тем временем торцовые стены раздвигаются, впечатление такое, словно невидимые длани растворили святилище, когда в первый раз это произошло, на работах еще не было занято столько народу, но как-никак пять тысяч человек разом выдохнули, Ах, во все времена люди сперва дивятся всяким новшествам, потом привыкают к ним, и вот наконец раскрылась часовня настежь, теперь видны и алтарь, и священник, он будет служить мессу, такую же, как все прочие, как ни странно, но все присутствующие уже позабыли, что в один прекрасный день пролетел над Мафрою Святой Дух, совсем не таковы мессы, которые служат на войне, перед боем, когда станут подсчитывать и хоронить мертвых, может, буду в их числе и я, как знать, воспользуемся же возможностью причаститься, если только неприятельские войска не прервут мессу неожиданной атакой, либо потому, что прослушали мессу раньше, либо потому, что придерживаются веры, что мессы отвергает.

Из деревянной своей клетки обратился священник с проповедью к людскому морю, будь море сие обычным, заселенным рыбами, сколь прекрасную проповедь можно было бы повторить,[85] сколь ясную и здравую по смыслу, но поелику были здесь не рыбы, а люди, то и проповедь была такой, какой люди заслуживают, и слышали ее только те из прихожан, что стояли в первых рядах, однако же, хоть и справедлива пословица про то, что привычки да рясы мало, чтоб из мирянина сделать монаха, все же привычки достаточно, чтоб уверовать, слышится человеку «не был», и знает, что сказано было «небо», слышится ему «исподнее», знает, что сказано было «преисподняя», слышится «под бок», знает, что сказано было «Господь Бог», а если ничего больше не слышит он, ни слов, ни отголосков, значит, проповедь кончилась, можно нам и расходиться. Удивительно все-таки, по окончании мессы оказалось, что никто не грянулся оземь замертво, и лучи солнца никого не убили, когда заиграли они, искрясь, на поверхности дароносицы, да, не те стали времена года, ведь сейчас та самая пора, когда вефсамитяне жали пшеницу[86] и, подняв глаза, узрели Ковчег Господень, возвращавшийся из земли филистимлян, и этого было достаточно, чтобы пятьдесят семь тысяч человек рухнули замертво, а теперь вот двадцать тысяч человек огляделись, так Ты был здесь, я Тебя не заметил. Религия, которую мы исповедуем, оставляет нам много досугов, особливо когда собирается вместе столько верующих, где тут сыскать место и время для того, чтобы все могли исповедаться или причаститься, вот и будут они слоняться без дела, зевая, затевая драки, тиская женщин где-нибудь под насыпью либо в местах похуже, и так до завтрашнего дня, когда снова придется идти на работу.

Балтазар проходит по площади, мужчины играют в «петельку», в другие игры, как, например, в «лицо или крест»,[87] если коррежедор при обходе застанет их за этой игрой, не миновать им тюрьмы. В условленном месте Балтазара поджидают Блимунда и Инес-Антония, и придут туда также, а может, они уже там, Алваро-Дього с сыном. Все вместе спускаются в низину, дома ждет их старый Жуан-Франсиско, ноги плохо его слушаются, он довольствуется скромной мессой, которую викарий служит в церкви Святого Андрея, присутствует при сем виконт со всеми чадами и домочадцами, может статься, именно поэтому проповеди в здешней церкви не такие грозные, хотя и тут есть свои недостатки, приходится дослушивать до конца и нельзя отвлекаться, а это ведь так естественно, когда нажил человек немало годов либо нажил за эти годы немалую усталость. Семья отобедала. Алваро-Дього прилег соснуть, сын пошел поохотиться на воробьев вместе со сверстниками, женщины штопают, ставят заплаты потихоньку, день ведь праздничный, и, стало быть. Бог работать не велит, но если не зашить сегодня эту прореху, завтра она станет еще больше, и если правда, что, как говорится, Бог и без дубинки накажет, то ведь правда и другое, что без иголки с ниткой одежку не починишь, хоть я и не Бог весть как много смыслю в этом деле, чему тут дивиться, когда созданы были Адам и Ева, знали и умели они одно и то же, когда же были они изгнаны из рая, нигде не говорится, что получили они от архангела список с перечнем мужских работ и женских, женщине одно только было сказано, Будешь рожать в муках, и с муками этими когда-нибудь будет покончено. Балтазар оставляет дома и крюк, и клинок, пускай отдохнет обрубок, может, снова вернется боль, от которой становится легче, боль в отсутствующей кисти, она возвращается все реже и реже, так же как и ощущение зуда в мякоти большого пальца, так приятно почесать его ногтем указательного, и не вздумайте объяснять Балтазару, что все это происходит у него в воображении, он ответит, что в воображении никаких пальцев нет. Но у вас же больше нет руки, Балтазар, А в этом никто не может быть уверен, вот и спорь с такими людьми, очевидность и ту отрицают.

Известно, что Балтазар отправится выпить, но допьяна не напьется. Он пьет с тех пор, как узнал о смерти отца Бартоломеу Лоуренсо, жалкая смерть, для Балтазара это было великим ударом, сокрушившим, словно землетрясение на большой глубине, фундамент здания, хотя на поверхности земли стены держатся прямо. Он пьет, потому что из памяти у него не выходит пассарола там, среди гор Баррегудо, на склоне Монте-Жунто, а вдруг нашли ее пастухи либо контрабандисты, при одной только мысли об этом он страдает так, словно его пытают на кобыле. Но во время застолья всегда наступает момент, когда он чувствует, что на плечо ему опускается рука Блимунды, больше ничего не нужно, Блимунда сидит спокойно дома, Балтазар берет кружку с вином, собирается выпить, как и предыдущие, но рука дотрагивается до его плеча, он слышит голос, произносящий, Балтазар, и ставит кружку на стол, не пригубив, друзья знают, что сегодня он больше пить не будет. Будет сидеть молча, почти не прислушиваясь к разговорам, покуда хмельное оцепенение не рассеется мало-помалу и слова окружающих вновь обретут смысл, хотя история у всех одна и та же, все повторяется, Мое имя Франсиско Маркес, родом я из Шелейроса, это поблизости от Мафры, милях в двух, есть у меня жена и трое малых детей, всю жизнь работал я поденщиком, а нищете конца не видать, вот и порешил наняться сюда на работу, ведь и монах-то, что короля на мысль об обете навел, был, по слухам, из моих краев, я в ту пору мальцом был, вот как племяш твой, да что там, жаловаться мне особо не на что, Шелейрос недалеко, время от времени беру ноги в руки и, глядишь, обе мили отмахал, а то, что промеж ног, тоже своего требует, вот, глядишь, жена снова тяжелая, все скопленные деньги ей оставляю, но ведь нам, беднякам, все покупать приходится, нам же из Индии либо из Бразилии ничего не перепадет, нет у нас ни должностей, ни теплых местечек во дворце, куда мне деваться, если получаю я поденно двести реалов, мне же платить приходится и за харчи, и за кружку вина, что выпью, кому живется привольно, так это тем, кто съестным торгует, правильно, многих из них принудили перебраться сюда из Лиссабона, да я-то вот в нужде живу и из нужды не вылезаю, Мое имя Жозе Малый, нет у меня ни отца, ни матери, ни жены, ни подружки, не знаю даже, такое у меня имя или раньше звался я по-другому, нашли меня в деревне, что близ Торрес-Ведраса, священник при крещении дал мне имя Жозе, а Малым прозвали меня позже, потому как ростом не вышел, из-за горба моего ни одна женщина не захотела жить со мною, а ежели какая и пустит к себе, то с меня требует больше, чем с прочих, других радостей нету у меня, а состарюсь, и этой не будет, в Мафру я почему подался, по нраву мне иметь дело с волами, волы на этом свете по найму под ярмом ходят, вот и я тоже, жить бы нам с ними где-нибудь в другом месте, Меня звать Жоакин да Роша, родился я в Помбале, там моя семья осталась, вернее, теперь-то одна только жена, четверо детей у меня было, но все перемерли, не дожив до десяти лет, двое от черной оспы, двое от худосочия да от бледной немочи, арендовал я землицу, но дохода и на прокорм не хватало, вот и сказал я жене, подамся-ка в Мафру, там работы надолго хватит, а потом будь что будет, может, так и не вернусь домой, женщины всегда найдутся, а моя жена была, видать, худой породы, раз четверых родила и все у нее перемерли, Мое имя Мануэл Мильо, пришел я из-под Сантарена, сам крестьянин, появились в наших краях вербовщики, посулили хорошие денежки и веселые деньки здесь, в Мафре этой самой, вот и махнул я сюда, да со мной еще несколько наших, двое смерть здесь нашли в прошлом году, когда землетрясение было, не по душе мне здешние места, и не только потому, что два земляка моих с жизнью распростились, человеку не дано выбирать место, где суждено ему умереть, разве что сам выберет себе смерть, не нравится мне здесь, потому что не хватает мне реки, как в наших краях, знаю, воды и в море много, отсюда видать, но скажите мне, что делать человеку с этаким простором, волны все время набегают на камни, песок захлестывают, другое дело река, течет себе меж двумя берегами, ни дать ни взять процессия кающихся, речка-то ползком, а мы по берегу пешком, глядим на нее, словно тополя либо ясени, а захочет человек взглянуть на свое лицо, очень ли состарился, вода ему за зеркало, она утекает вдаль и стоит на месте, а мы стоим на месте, в то время как жизнь наша утекает, сам не знаю, откуда у меня такие думы, Мое имя Жуан Анес, я из Порто, бондарь, чтобы монастырь построить, бондари тоже требуются, кто другой сладит бадьи, бочки, деревянные чаны, вот стоит каменщик на лесах, подают ему чан с раствором, он метелкой по камням его размазывает, чтобы кладка была прочнее, чтобы скрепить навечно камень с камнем, а для того ему бадья надобна, а скотина откуда пьет, из корыта, а корыта кто сладил, опять же мы, бондари, это я не похвальбы ради, но нету второго такого ремесла, как мое, даже Господь Бог был бондарем, поглядите-ка на море, вот какое корытище, а будь оно сработано не так тщательно, не будь клепки так плотно пригнаны, выплеснулось бы море на сушу и был бы нам снова Всемирный потоп, а про жизнь свою мне рассказывать много не придется, семью в Порто оставил, перебьются как-нибудь, жену вот уже два года не видел, иной раз приснится, что лежу я с ней, и хоть я это я, а лицо у меня не мое, и на другой день работа из рук валится, хотелось бы мне увидеть себя во сне целиком, а не это лицо, безликое, безглазое, без носа и рта, не знаю, какое лицо видится моей жене, когда снится ей такое, а хорошо бы, чтобы снилось мое, Мое имя Жулиан Мау-Темпо,[88] родом я из Алентежо и приехал работать в Мафру, потому как у нас в провинции великий голод, сам не знаю, чем люди живы, если бы не привыкли мы есть траву и желуди, сдается мне, все бы уже вымерли, душа болит, когда видишь такой простор, а что у нас за просторы, знают лишь те, кто у нас бывал, и все пустоши, земель возделанных да засеянных мало, почти сплошь дикие заросли да безлюдье, и край наш поле вечного боя, потому что испанцы наведываются к нам, как к себе домой, сейчас-то мир на земле нашей, да кто знает, надолго ли, но короли да дворяне, когда не гоняют да не травят нас, гоняют, да стреляют, да травят дичь, а потому горе бедняку, если поймают его с кроликом в мешке, пускай даже он подобрал зверька, что пал от хвори либо старости, самое меньшее, чем поплатится он, так это спиною, схлопочет дюжину ударов хлыстом, чтобы запомнил раз и навсегда, что кроликов Господь сотворил на потеху и на стол сеньорам, сносить порку еще стоило бы, если б хоть кроля не отбирали, я-то почему приехал в Мафру, наш викарий возглашал со всех амвонов, кто, мол, наймется сюда строить монастырь, станет слугой короля, не то чтобы слугой при самом короле, но все равно будет в таком звании, а слуги короля, говорил он, и голода не знают, и наготу им есть чем прикрыть, чем не райское житье, даже еще лучше, потому что хотя Адам и ел от пуза и в свое удовольствие, что правда то правда, и куска у него никто не отнимал, но с одежкой у него плоховато было, а на поверку оказалось, все это вранье, я не про рай говорю, про те времена ничего не знаю, я про Мафру, если еще не подох с голоду, то потому, что проедаю весь заработок, как ходил оборванцем, так и хожу, а насчет того, что я, мол, слуга короля, надеюсь, не помру, не увидев в лицо своего господина, ежели, само собою, не сойду в могилу оттого, что столько времени живу вдали от семьи, человек, если есть у него дети, еще и тем сыт, что на них любуется, вот дети-то вряд ли сыты будут, на отца любуясь, такая уж нам судьба, глядеть друг на друга, а там и жизнь прошла, кто ты такой, за каким делом сюда пожаловал, а кто я сам такой и что мне делать, я уже спрашивал и ответа не получил, у меня глаза голубые, а дети мои все черноглазые, но я уверен, что все они от меня, а голубоглазые у нас в роду время от времени появляются, мать моей матери тоже голубоглазая была, Мое имя Балтазар Матеус, прозвище мое всем известное, Семь Солнц, Жозе Малый знает, почему его Малым прозвали, а я вот не ведаю, когда и почему прицепили к нашему роду это прозванье, будь мы всемеро древнее единственного солнца, что нам светит, полагалось бы нам быть властителями мира, да ладно, все это бредни человека, которому случилось побывать недалеко от солнца, а сегодня я выпил лишку, если услышите от меня нынче неразумные речи, причиной тому либо солнце, я с ним совладал, либо вино, оно со мной совладало, что истинно, так это то, что родился я здесь сорок лет назад, если счет верен, мать моя уже умерла, звалась она Марта-Мария, отец еле ходит, то ли ногами в землю врастает, то ли сердце к земле никнет, отдыха просит, была у нас здесь землица, так же как у Жоакина да Роши, но так здесь все вскопано-перекопано, что даже места не помню, наверно, и сам вывез сколько-то этой земли на своей тачке, знал бы мой дед, что один из его внуков вытряхивает из своей тачки под откос землю, которую он мотыжил и засевал, теперь на том месте построят высокую башню, таковы превратности жизни, в моей собственной жизни хватало их, пока был молод, пахал и сеял на чужой земле, батрачил, нашей-то было так мало, что отец весь год справлялся один с работой, да еще время у него оставалось, чтобы работать на клочках, что арендовал он, ладно, голодать-то мы по-настоящему не голодали, но что такое обилие или хоть достаток, этого в нашем доме никогда не знали, потом отправился я на войну солдатом его величества, оставил там левую руку и только много спустя узнал, что без нее оказался я ровней самому Богу, а раз для военного дела стал я непригоден, вернулся в Мафру, но и в Лиссабоне прожил несколько лет, вот так оно все было и не иначе, А в Лиссабоне ты что делал, спросил Жуан Анес, поскольку был единственным из собеседников, кто владел ремеслом, Работал в мясной лавке на Террейро-до-Пасо, но всего только грузчиком, А когда это побывал ты неподалеку от солнца, полюбопытствовал Мануэл Мильо, может быть, потому, что была у него привычка глядеть на речные воды, А я как-то раз забрался на гору, высокую-превысокую, до того высокую, что, стоя на вершине, можно было рукой дотянуться до солнца, может, и руку не на войне я потерял, а солнце мне ее сожгло, Что же это за гора такая, в Мафре нету гор, что достают до самого солнца, да и в Алентежо таких нету, я Алентежо как свои пять пальцев знаю, сказал Жулиан Мау-Темпо, А может, гора в тот день была высокая, а теперь опустилась, Уж если требуется столько взрывов, чтобы сровнять здешние холмики, то, чтобы высокая гора стала ниже, пришлось бы истратить весь порох, сколько есть его в мире, сказал Франсиско Маркес, тот человек, который рассказал о себе первый, а Мануэл Мильо настаивал, Подобраться близко к солнцу ты мог бы лишь при умении летать, как птицы летают, в наших прибрежных низинах иной раз увидишь, как коршуны кругами взлетают все выше и выше, а потом пропадают из глаз, становятся совсем крохотными, не углядишь, вот они-то и летят к солнцу, а мы, люди, не знаем к нему путей-дорог, ты же человек, нету у тебя крыльев. Разве что колдун ты, сказал Жозе Малый, как одна женщина из тех краев, где меня нашли, намазывалась она особой мазью, садилась верхом на метелку и ночами летала по разным местам, так поговаривали, видеть-то я не видел, Не колдун я, наболтаете всякого, и схватит меня Святейшая Служба, и никто из вас не слышал от меня, что довелось мне летать. Но ты же сам повестил, что побывал неподалеку от солнца, и еще ты сказал, что оказался ровней Богу с тех пор, как потерял руку, если такая ересь дойдет до ушей отцов-инквизиторов, тебе уже не спастись, Все мы спаслись бы, если бы стали ровней Богу, сказал Жуан Анес, Стали бы мы ровней Богу, могли бы учинить над ним суд за то, что не сразу получили от него равенство, сказал Мануэл Мильо, и Балтазар наконец объяснил с чувством великого облегчения оттого, что кончился разговор про полеты, у Бога нету левой руки, потому как избранных посадит он одесную, а когда осужденные уйдут в ад, ошую никого не останется, на что Богу левая рука, если он ею не пользуется, ну и, стало быть, нету у него левой руки, я-то левой рукой не пользуюсь по той причине, что нету ее у меня, вот и вся разница, А может, слева от Бога сидит другой бог, может, Бог восседает одесную другого Бога, может, он единственный его избранник, может, все мы, здесь сидящие, боги, сам не знаю, откуда приходит такое мне в голову, сказал Мануэл Мильо, и Балтазар заключил, Стало быть, я последний в ряду, слева от меня никто сесть не может, мною кончается мир. Все они неграмотны, за исключением Жуана Анеса, разбирающего по складам, все неучи, откуда приходят им в голову такие мысли, о том мы не ведаем.

В глубине низины отзвонил колокол церкви Святого Андрея. По всему острову Мадейра, по улицам и площадям, по тавернам и ночлежным домам слышится непрерывный гул, которому издали вторит гул моря. То ли эти двадцать тысяч человек бормочут вечернюю молитву, то ли рассказывают друг другу про свою жизнь, поди знай.

Рыхлая земля, галька, осколки, которые кирка или порох отбили от залегающих на глубине каменных пород, это все малые грузы, человек может перевезти их в тачке и вытряхнуть в долину то ненужное, что остается, когда срывают холм или копают новые рвы. Для перевозки более объемистых и увесистых грузов используются большие, окованные железом фуры, в которые впряжены волы или мулы, и передышка этим животным дается лишь во время погрузки и разгрузки. Чтобы доставить камни наверх, карабкаются люди на леса по наклонным сходням, камни тащат в приспособлении с лямками, которые держатся на плечах у них и на затылке, да пребудет вечное благословение с тем, кто изобрел шингисо, подушку, подкладываемую под груз, видно, тот ее изобрел, у кого спина разболелась. Конечно, легче всего снова и снова описывать в общих чертах, как производятся вышеупомянутые работы, для них ведь только и требуется, что грубая сила, однако же многократное повторение такого рода описаний не дает нам забыть обо всех тех делах, каковые, будучи столь заурядными и столь безыскусными, привлекают обычно внимание наше не в большей степени, чем наши собственные пальцы, на которые рассеянно поглядываем мы, когда пишем, так что во всех этих случаях тот, кто делает, оказывается заслонен тем, что сделано. Мы бы увидели куда больше и разглядели куда лучше, если бы смотрели с высоты, к примеру сказать, паря на летательной машине над этим самым селением Мафра, над исхоженным вдоль и поперек холмом, над известной читателю низиной, над островом Мадейра, деревянные строения которого потемнели от чередующихся по воле времен года дождей и солнца, кое-какие из них уже загнивают, над сосняком в Лейрии, где валят строевой лес, над Лиссабоном и областью Торрес-Ведрас, над печами для обжига кирпича и известняка, денно и нощно воссылающими в небо свои дымы, между Мафрой и Каскайсом сотни их, этих печей, над судами, доставляющими опять же кирпичи, но уже из Алгарве и Энтре-Доуро-и-Миньо, эти суда сворачивают по искусственному каналу, отведенному от Тежо, и разгружаются у причала Санто-Антонио-до-Тожал, сверху нам были бы видны и фуры, что перевозят кирпичи и прочее через Монте-Ашике и Пинейро-ди-Лоурес к тому месту, где строится монастырь его величества, а вон и фуры, доставляющие камень из Перо-Пинейро, не сыщешь наблюдательного пункта лучше, чем наш, мы не смогли бы представить себе величие строящегося монастыря, если бы отец Бартоломеу Лоуренсо не изобрел пассаролу, нам помогает держаться в воздухе совокупная воля людей, которую собрала Блимунда, заключив в округлые металлические сосуды, там внизу тоже снуют люди, и в каждом живет воля, они прикованы к земному шару законами притяжения и необходимостью, если бы могли мы сосчитать повозки, двигающиеся во всех направлениях по этим дорогам, тысячи две с половиной набралось бы, когда глядишь сверху, кажется, что стоят они на месте, все потому, что груз такой тяжелый. Но если мы захотим разглядеть людей, надо спуститься пониже.

Долгие месяцы Балтазар толкал перед собою, грузил и разгружал тачку, пока наконец не надоело ему быть за тяглового мула, давай вперед, давай назад, и, поскольку доказал он принародно свое усердие должностным лицам, приставили его к упряжке волов, одной из многих, приобретенных королем. Добрую службу сослужил ему при этом Жозе Малый, управляющий считал, что горб у Жозе даже потешный, говаривал, что голова этого погонщика оказывается как раз вровень с мордами волов, так почти и было на самом деле, но, если управляющий полагал, что слова эти обижали Жозе Малого, он весьма заблуждался, потому как, услышав их, Жозе Малый впервые сообразил, какое удовольствие доставляет ему возможность глядеть человеческими своими глазами в огромные глаза волов, огромные и кроткие, в глазах этих видел он отражение головы своей, туловища и даже ног, только не до конца, мешало нижнее веко, когда человек вмешается целиком в бычий глаз, он может наконец признать, что мир правильно устроен. Жозе Малый сослужил Балтазару добрую службу, уговорив управляющего приставить однорукого к волам, уж коли может справиться с ними один калека, смогут и двое, составят друг другу компанию, а коли не по плечу окажется Балтазару работа, управляющий ничем не рискует, снова приставит его к тачке, ведь сразу видно станет, есть ли у человека сноровка. Обращаться с волами Балтазар умел, хотя и поотвык за столько лет, за две поездки сразу видно стало, что крюк не помеха, а правая рука ничуть не разучилась орудовать стрекалом. В тот вечер вернулся он домой такой же довольный, как тогда, когда мальчишкой впервые нашел яйцо в гнезде, когда юношей познал впервые женщину, когда солдатом услышал впервые зов фанфар, и под утро приснилось ему, что он погоняет волов и левая рука его при нем, а на одном из волов восседает Блимунда, пускай истолкует этот сон тот, кто разбирается в сновидениях.

Балтазар только приступил к новой своей работе, когда разнеслась весть, что придется отправиться в Перо-Пинейро за огромным камнем, предназначавшимся для балкона над портиком церкви, и был этот камень столь велик, что, как высчитали, должно было понадобиться двести воловьих упряжек, чтобы доставить его до места, и множество людей, которые должны были пособлять. В Перо-Пинейро соорудят повозку, на которой этот самый камушек повезут, прямо тебе корабль для плавания в Индию, только на колесах, говорили те, кто видел эту повозку, почти готовую, и кому случалось также поглядеть на корабли, с которыми ее сравнивали. Преувеличения, само собой, лучше всего убедиться собственными глазами, а потому двинемся в путь вместе со всеми этими людьми, которые встали затемно и отправляются в Перо-Пинейро с четырьмя сотнями волов и с двумя десятками, а то и больше, повозок, на повозках все, что требуется, дабы доставить камень, а именно канаты и веревки, клинья, рычаги, запасные колеса соответствующей величины, запасные оси на случай поломки, подпорные стойки разных размеров, молоты, клещи, листовое железо, косы на тот случай, если понадобится накосить сена для скота, и, само собой, съестные припасы, люди без еды не могут, хотя и в деревнях по дороге можно будет кое-что прикупить, столько всякой всячины нагрузили на повозки, что тот, кто надеялся в Перо-Пинейро поехать, пойдет туда своим ходом, да это недалеко, три мили туда, три обратно, дороги, оно верно, никудышные, но и люди, и волы столько раз уже преодолевали этот путь с другой поклажей, что стоит и тем и другим выйти на эти колеи, и они уже видят, места знакомые, хоть подъем тут трудный, а спуск опасный. Из тех, с кем познакомились мы в таверне, отправляются в дорогу Жозе Малый и Балтазар, каждый со своей упряжкой, а среди пешего люда, от коего только и требуется, что силенка, уроженец Шелейроса, который оставил там жену с детьми, Франсиско Маркес его имя, а еще Мануэл Мильо, тот, которому всякая всячина приходит в голову, а откуда, он и сам не знает. Отправляются в ту же дорогу и другие Жозе, Франсиско и Мануэлы, Балтазаров поменьше будет, зато уж Жуанов, да Жоакинов, да Антонио, да Алваро в достатке, Бартоломеу тоже найдутся, только не под стать тому, нашему, а сколько разных Педро, и Висенте, и Бенто, и Бернардо, и Каэтано, найдутся здесь люди с самыми разными именами, да и с самыми разными судьбами тоже, особливо же с горестными, а главное, подневольными, и уж раз не можем мы рассказать о судьбах, поскольку их так много, перечислим хотя бы имена, это долг наш, мы ведь и пишем-то для того лишь, чтобы увековечить их, насколько это зависит от нас, вот они, Алсино, Брас, Валерио, Грегорио, Даниэл, Жералдо, Закарьяс, Изидро, Кристован, Луис, Марколино, Никанор, Онофре, Пауло, Руфино, Себастьян, Тадеу, Убалдо, Фирмино, Шико, Эгас, на каждую букву по одному имени, чтобы все буквы были представлены, может, и не все эти имена соответствуют месту и времени, да и самим людям тоже, но, покуда не переведутся на свете те, кто работает, не переведется и работа, может, в будущих поколениях найдутся носители таких имен, может, будут среди них люди и с именем, и с хорошим ремеслом. Из тех, кто перечислен в нашем образчике алфавита, мы, к сожалению, ничего не расскажем о жизни этого самого Браса, он рыжий и, как Камоэнс, одноглазый,[89] тоже окривел на правый глаз, сразу начались бы разговоры о том, что мы описываем сборище увечных, тот горбун, тот однорукий, тот кривой, что мы, мол, сгущаем краски, что в качестве героев следует выбирать красивых да пригожих, стройных да статных, здоровых да невредимых, мы бы и сами того хотели, но истина прежде всего, пускай лучше скажут нам спасибо и на том, что не включили мы в наше повествование всех губошлепов и заик, хромых и эпилептиков, тех, у кого прикус неправильный либо ноги кривые, лопоухих и придурков, альбиносов и недоумков, чесоточных и чахоточных, шелудивых и юродивых, вот тогда бы, и верно, получилось у нас, что по заре выходит из селения Мафра процессия уродов и монстров, хорошо еще, что ночью все кошки серы, а мужчины только смутные тени, если бы Блимунда пошла проститься с Балтазаром, не поев прежде хлеба, одну и ту же волю углядела бы она в любом из них, волю быть кем-то другим.

Едва взошло солнце, сразу стало жарко, ничего удивительного, июль. Для этих людей пройти три мили не бог весть какая мука, им к пешему хождению не привыкать, да к тому же большинство приноравливает шаг к поступи волов, а у тех нет причин торопиться. Они идут попарно, без груза, недоумевая, с чего бы вдруг такое приволье, почти с завистью глядя на собратьев, впряженных в повозки с припасами, а их, порожних, словно отправили на откорм, перед тем как забить. Люди, как уже говорилось, идут не торопясь, одни молчат, другие беседуют, каждый держится поближе к друзьям, но один несется как угорелый, чуть вышли из Мафры, побежал рысцой в Шелейрос, можно подумать, спешит спасти от виселицы собственного отца, это Франсиско Маркес воспользовался случаем, чтобы побывать у жены и побыть с ней, она ведь уже родила, а может, просто чтобы поглядеть на детей, перекинуться словечком с супругой, поговорить с ней по-хорошему, не думая о постели, в постели-то пришлось бы торопиться, вся братия идет следом, нужно мне хотя бы в Перо-Пинейро добраться тогда же, когда они, вон идут уже мимо нашего дома, а все-таки легли мы, младенец спит, ничего не увидит, а старших пошлем на улицу поглядеть, нет ли дождя, они же понимают, что отец хочет побыть с матерью, что было бы с нами, если бы приказал король построить монастырь в Алгарве, и спросила она, Уже уходишь, и отвечал он, Что поделаешь, но на обратном пути, коли расположимся мы на ночлег поблизости, я пробуду с тобою целую ночь.

Когда добрался Франсиско Маркес до Перо-Пинейро, запыхавшись и едва держась на ногах, лагерь уже был раскинут, правда, ни палаток, ни деревянных строений не поставили, а из солдат были только караульные, как обычно, все это походило на скотопригонный рынок, больше четырехсот голов скота, люди ходили среди волов, сгоняли всех в одну сторону, от этого некоторые волы пугались, трясли головами изо всех сил, но беззлобно, а затем пристроились к сену, выгруженному из повозок, волам долгонько придется ждать, вот землекопы, те ели наспех, они скоро понадобятся. Утро было в разгаре, солнце неистово калило сухую горячую землю, усыпанную мраморной крошкой, осколками и обломками, по обе стороны от глубокого спуска в каменоломню покоились большие плиты, ждали часа, когда повезут их в Мафру. Час этот наверняка пробьет, но только не сегодня.

Люди скучились посреди дороги, задние пытались разглядеть что-нибудь поверх голов передних либо сами проталкивались вперед, сунулся к ним и Франсиско Маркес, попробовал загладить опоздание любознательностью, На что это они глядят, ответил ему по случайности рыжий, На тот самый камень, а кто-то еще прибавил, Сколько живу на свете, никогда такого не видывал, и ошарашенно покачал головой. Тут подоспели солдаты, криками и подзатыльниками отогнали собравшихся подальше, А ну-ка, сюда подайтесь, взрослые мужчины, а любопытные, как мальчишки, подошел нарядчик из главной конторы, отвечавший за доставку камня, Отступите-ка назад, место освободите, люди, толкаясь, попятились, и стал виден камень, верно сказал кривой и рыжий Брас, Тот самый камень.

То была колоссальная прямоугольная плита, громада из шероховатого мрамора, покоившаяся на сосновых стволах, подойдя поближе, мы наверняка услыхали бы, как из стволов этих, словно слезы, капают капли сока, точно так же, как услыхали мы вопль изумления, вырвавшийся из уст людских, когда глазам собравшихся предстал камень-гигант в королевском своем величии. Нарядчик из главной конторы подошел, положил на плиту ладонь, словно утверждая право собственности на нее от имени его королевского величества, однако же, если люди эти и эти волы не приложат всей силы, как должно, вся королевская власть обратится в пустой звук, во прах, в ничто. Но они приложат всю силу. Для того и пришли сюда, для того и покинули свои земли и привычную работу, тоже требовавшую от них всех сил, хотя сил не очень-то хватало, чтобы защитить эти земли, надсмотрщик может не беспокоиться, отлынивать никто не будет.

Подошли люди из каменоломни, они дочищают поверхность отвесного среза на одном из склонов невысокого взгорка, на который втащили плиту, срез находится со стороны самой узкой части плиты. Он будет служить опорной стенкой, к которой и подадут корабль для плаванья в Индию, но прежде людям из Мафры придется проложить широкий спуск, который будет доведен до самой дороги и по которому фура мягко съедет вниз, только после этого можно начинать путешествие. Люди из Мафры, вооруженные лопатами и кирками, подошли поближе, нарядчик уже наметил очертания выемки, и Мануэл Мильо, стоявший возле нашего знакомца из Шелейроса, сравнив собственные свои мерки с мерками плиты, которая была теперь совсем близко, проговорил, Это всем камням матерь, не отец сказал, а матерь, может быть, потому, что явилась она на свет из земной утробы и на ней виднелись еще пятна глины, матерь-великанша, сколько человек могли бы разлечься на ней, сколько человек могла бы придавить она, а вот подсчитайте, кому охота, длина плиты тридцать пять пядей, ширина пятнадцать, толщина четыре, и, дабы ничего не упустить, добавим, что после обработки и полировки, произведенных уже в Мафре, плита уменьшится, но ненамного, тридцать две пяди, четырнадцать и три, в том же порядке, а когда наконец пяди и футы выйдут из употребления и жители земли предпочтут метр, другие люди снимут мерки заново, и окажется, что размеры плиты таковы, семь метров, три метра, шестьдесят четыре сантиметра, запишите, пожалуйста, а поскольку старинные меры веса канули туда же, куда и старинные меры длины, то мы не скажем, что вес плиты две тысячи сто двенадцать арроб,[90] а скажем, что балконная плита в том здании Мафрского монастырского ансамбля, каковое зовется Дом Благословения, весит тридцать одну тысячу двадцать один килограмм, тридцать одну тонну, если округлить, уважаемые дамы и господа, а теперь просим экскурсантов в следующий зал, нам еще придется пройти изрядное расстояние.

Весь день пришлось людям копать землю. Погонщики тоже подсобляли, Балтазар, не чинясь, снова взялся толкать тачку, не стоит отвыкать от тяжелых работ, никто не может поручиться, что никогда больше не придется заниматься ими, представим себе, что завтра вдруг все позабудут о том, что такое рычаг, останется одно спасение, приналечь да поднатужиться, покуда не воскреснет Архимед и не скажет, Дайте мне точку опоры, и я вам переверну мир. К закату был готов спуск протяженностью в сотню шагов, он доходил до замощенной дороги, по которой с гораздо меньшими трудами добрались сюда утром. Поужинали люди и разбрелись по здешним полям, ища, где бы притулиться на ночь, под деревом или близ одной из каменных глыб, они были белее снега и, когда взошла луна, замерцали в темноте. Ночь стояла душная. Если кое-где и зажглись костры, то лишь потому, что сидеть компанией приятнее всего вокруг костра. Волы жевали, роняя сгустки слюны, с которыми возвращались в землю ее собственные соки, ибо все возвращается в землю, даже камни, которые так трудно добыть из недр ее, и люди, что добывают эти камни, и рычаги, которыми они их поднимают, и подпорки, которыми они их подпирают, сеньорам даже не вообразить, сколько труда затрачено на этот монастырь.

Еще не рассвело, когда зазвучал рожок. Люди повставали, свернули одеяла, погонщики пошли запрягать быков, нарядчик вышел из дома, где ночевал, спустился в каменоломню со своими подручными и надсмотрщиками, дабы втолковать этим последним, какие приказы придется давать им и с какой целью. Достали из повозок веревки и канаты, расставили упряжки быков по дороге двумя рядами. Но еще не было на месте корабля для плаванья в Индию. Он представлял собою платформу из толстых досок на шести массивных колесах с жесткими осями, размерами платформа была чуть побольше, чем плита, которую должны были на ней перевезти. Ее тянули на лямках люди с оглушительным гомоном, в котором сливались вопли тех, от кого требовалась вся их сила, и тех, кто от них ее требовал, один из тянувших зазевался, нога его угодила под колесо, послышался рев, крик нестерпимой боли, плохо началось путешествие. Балтазар со своими волами был неподалеку, видел, как брызнула кровь, и вдруг оказался в Херес-де-лос-Кавальерос, перенесся на пятнадцать лет назад, как бежит время. Время обычно врачует боль, но для того, чтобы уврачевать боль этого бедняги, времени прошло слишком мало, вон уносят его, кричащего, на носилках в Морелену, там есть лазарет, может, и выживет, только с куском ноги распростится, дерьмовая жизнь. В Морелене Балтазар как-то раз ночевал с Блимундой, так уж ведется в этом мире, в одном и том же месте можно познать великое наслаждение и великие муки, ощутить добрый запах здоровых соков тела человеческого и гнилостное зловоние гангренозной раны, чтобы изобрести рай и ад, достаточно всего-навсего познать человеческое тело. На дороге уже не осталось следов крови, затерли их колеса фуры, затоптали ноги людей и широкие копыта волов, земля впитала остаток, смешав со своими соками, только на отлетевшем в сторону камне еще алеет пятнышко.

Фура очень медленно съехала вниз, причем люди из предосторожности при спуске ослабили натяжение лямок, и наконец подкатилась к земляной стенке, которую накануне выровняли камнедробильщики. Вот теперь настало время показать и смекалку, и сноровку. Большими камнями люди подперли все шесть колес, чтобы фура не откатилась от стенки, когда плиту столкнут с бревен и она соскользнет, вернее, обрушится на платформу. Всю поверхность фуры смазали глиной, чтобы уменьшить трение камня о железо, и только после этого принялись накладывать на плиту канаты продольно, по одному с каждой стороны, так, чтобы они прошли над бревнами, на которых плита покоилась, а еще один канат протянули поперек, все шесть концов закрепили на толстом брусе, окованном для прочности железными полосами, этот брус помещался на передке фуры, и от него тянулись два каната еще толще остальных, это и были основные постромки, от них шли ответвления потоньше, их должны тянуть волы. Наш случай не из тех, когда на объяснения того, что нужно делать, больше времени уходит, чем на само дело, наоборот, солнце уже народилось, поднялось над холмами, что видны нам отсюда, а все еще закрепляются последние узлы, сбрызнули водой глину, уже успела высохнуть, но сначала нужно правильно расставить по местам воловьи упряжки, натянули все канаты таким образом, чтобы сила тяги не уменьшилась из-за разнобоя в движениях, ведь я тяну, ты тянешь, а еще нужно место для двухсот упряжек, тянуть же надо направо, прямо и вверх, Ну и работушка, сказал Жозе Малый, он стоял первым при лямке, что слева, если Балтазар тоже заметил что-либо по сему поводу, слов его не расслышать, он стоит дальше. Сейчас распорядитель работ подаст команду, и вот слышится вопль, он начинается тягуче, а кончается сухо, как выстрел, без малейшего отзвука, Э-э-э-э-и-и-и-ух, если юлы потянут неравномерно, с одной стороны сильнее, чем с другой, плохо наше дело, Э-э-э-э-и-и-и-ух, вот и раздался крик, волы встрепенулись, потянули, сперва рывком, потом ровнее, хотя и не без перебоев, иной вол отлынивает, другой тянет не в ту сторону, все дело в сноровке погонщика, лямки натирают спины, наконец в гуле восклицаний, брани, понуканий волы рванули слаженно, плита на пядь сдвинулась с места, расплющив подложенные под нее бревна. Первый рывок удался, второй не вышел, третий исправил дело, сейчас тянут только с одной стороны, с другой выжидают, и вот плита поползла к фуре, нависла над нею, все еще приподнятая бревнами, а затем, потеряв равновесие, свалилась на фуру, бум, шероховатая грань ее вдавилась в доски, и камень лег неподвижно, мало оказалось бы проку от глины, не будь приняты и другие меры предосторожности. На фуру залезли люди с длинными и толстенными вагами, с усилием приподняли камень, еще не закрепленный, а другие подсунули под него салазки с железными полозьями, которые могли скользить по глине, теперь дело легче пойдет, Э-э-э-э-и-и-и-ух, Э-э-э-э-и-и-и-ух, Э-э-э-э-и-и-и-ух, все с восторгом тянут лямку, и волы, и люди, жалко, нет здесь короля дона Жуана V, полюбовался бы с вершины холма, во всем мире не сыщешь другого народа, который тянул бы лямку так же рьяно, как наш. Продольно наложенные канаты уже отпущены, вся сила тяги приходится на поперечный, ее хватает, камень кажется легким, как по маслу, скользит на платформу, только когда ложится на нее всей тяжестью, слышится глухой гром, и вся фура скрипит, хорошо, земля здесь все равно что мощеная, камни с камнями слежались, а то увязли бы колеса по самые ступицы. Теперь можно отодвинуть от колес глыбы мрамора, их подпиравшие, фура теперь никуда не откатится, бояться нечего. Теперь черед плотников, орудуя деревянными молотками, сверлами и долотами, проделывают вдоль всей плиты через равные промежутки прямоугольные отверстия, всаживают и вбивают туда клинья и закрепляют их огромными гвоздями, на эту работу тоже уходит время, остальной люд толпится здесь же, отдыхает в тени, волы жуют жвачку и отмахиваются хвостами от оводов, очень жарко. Когда плотники свое дело сделали, послышался сигнал к обеду, нарядчик пришел распорядиться, чтобы привязали плиту к фуре, это солдатам поручено, может, потому, что они приучены к дисциплине и ответственности, может, потому, что привыкли выполнять задачи вроде этой по службе в артиллерии, получаса не прошло, а камень уже крепко-накрепко привязан к фуре, весь опутан канатами, словно прирос к платформе, куда она, туда и он. Ничего не скажешь, чистая работа. Издали смахивает фура на какую-то тварь с панцирем, на черепаху куцелапую, приземистую, а поскольку вся она в глине, можно подумать, будто только что выползла из земной утробы, она и сама словно земля, словно продолжение холма, к которому все еще прислонена. Люди и волы уже заняты обедом, потом соснут, не будь в жизни таких приятных минут, как еда и отдых, не стоило бы строить монастыри.

Как говорится, любая беда когда-нибудь да кончится, хотя от иной столько мороки, что кажется, конца не будет, но уж наверняка справедливо изречение, Ничто хорошее век не длится. Лежит себе человек в блаженнейшем оцепенении, слушает стрекот цикад, за обедом-то наелся не досыта, но утроба уже приучена довольствоваться малым, и солнышко у нас есть, оно тоже сил придает, как вдруг звучит рожок, были бы мы в долине Иосафатовой,[91] мертвые бы проснулись, ничего не поделаешь, придется живым подниматься.

Грузится на повозки всякая всячина, придется ведь отчитываться перед интендантом, проверяется прочность узлов, крепятся канаты к фуре, и при новом вопле Э-э-э-э-и-и-и-ух волы, беспорядочно шарахаясь в разные стороны, начинают тянуть, упираются копытами в ухабистую поверхность карьера, стрекала вонзаются в воловьи загривки, и фура, словно вырванная из глубин земли, медленно приходит в движение, колеса дробят мраморные осколки, усыпавшие землю, никогда еще не выходил из здешней каменоломни камень, подобный этому. Нарядчик и те из его подручных, кто поважнее, уже взгромоздились на мулов, другим придется проделать путь пешком, они люди подчиненные, но все же обладают кое-какой властью и кое-какой наукой, наука им далась, оттого что далась власть, а власть им далась, оттого что далась наука, другое дело это скопище людей и волов, все они только подневольные, что одни, что другие, и лучшим из них всегда считается тот, у кого сил побольше. От людей требуется вдобавок некоторая сноровка, не тянуть, куда не надо, вовремя подсунуть подпорку под колесо, говорить волам слова, которые тех подбадривают, подладить свою силу к чужой, чтобы обе умножились, и все это, в сущности, составляет науку, вполне заслуживающую почтения. Фура уже проделала полпути вверх по склону, на расстояние примерно в пятьдесят шагов, продолжает путь, вся сотрясается, когда наезжает на каменный выступ, это же не экипаж герцога, не карета какого-нибудь прелата, у тех, само собой, ход покойный, все честь честью. А тут оси жесткие, колеса сплошные, ни тебе роскошной сбруи на волах, ни тебе щегольских ливрей на людях, армия голодранцев, где уж им выступать в триумфальном шествии, их не допустят в процессию Тела Христова. Одно дело доставить в Мафру камень для балкона, с коего через несколько лет патриарх будет всех нас благословлять, а совсем другое, куда лучшее вышло бы дело, стань мы сами себе и благословением, и благословляющим, это все равно что вкусить хлеба, который мы сами посеяли.

Долгий будет денек. Отсюда до Мафры, хоть и приказал король привести мощеные дороги в порядок, путь нелегкий, то спуск, то подъем, то огибать долины, то карабкаться на взгорки, то скатываться в низины, кто подсчитывал, сколько людей да волов понадобится, не перебрал, подсчитав, что людей шестьсот, а волов четыреста, уж скорее недобрал, потому как лишних-то и не оказалось. Жители Перо-Пинейро вышли на дорогу поглядеть на этакое диво, такого множества воловьих упряжек никогда здесь не видывали, никогда не слыхивали подобного гомона, а кое-кому даже взгрустнулось оттого, что увозят такой красивый камень, сотворенный нашею землею здесь, в Перо-Пинейро, только бы не раскололся по дороге, случись такое, незачем ему было и родиться. Нарядчик уже проехал на своем муле вперед, он словно главнокомандующий на поле боя со своим штабом, адъютантами, вестовыми, они произведут рекогносцировку местности, измерят кривизну поворота, рассчитают угол спуска, выберут место для стоянки. Затем возвращаются навстречу фуре выяснить, сколько она проехала, выбралась ли уже из Перо-Пинейро, нет, она все еще в Перо-Пинейро. За первый день пути, путь-то начался только после полудня, проехали расстояние всего в пятьсот шагов. Дорога была узкая, воловьи упряжки натыкались друг на друга, места, чтобы развести их, не хватало, половина тягловой силы пропадала впустую, потому как не было слаженности, а приказы не удавалось расслышать. И к тому же непомерная тяжесть камня. Когда фуру приходилось останавливать, либо потому, что колесо застревало в колдобине, либо потому, что волы в размеренном своем движении не могли с ходу одолеть подъем, казалось, сдвинуть фуру с места больше не удастся. Когда же наконец она снова начинала путь, все деревянные части скрипели, словно стараясь освободиться от железных полос и скоб. И это была самая легкая часть пути.

В ту ночь ярма с волов сняли, но оставили животных на дороге, не сбили в стадо. Луна взошла позже, многие уже спали, сапоги служили изголовьем тем, у кого они были. Некоторых будоражил призрачный свет луны, они вглядывались в светило и ясно видели на нем фигуру человека, который отправился нарезать веток куманики в воскресный день и был за то наказан Господом, повелевшим ему вечно таскать на своем горбу связку, которую успел он собрать, покуда не настиг его приговор, так что он навсегда остался в лунном своем изгнании зримым образом Божьего суда в назидание нечестивцам. Балтазар разыскал Жозе Малого, они оба встретили Франсиско Маркеса и вместе с еще несколькими пристроились вкруг костра, потому что ночь выдалась прохладная. Попозже прибрел к ним Мануэл Мильо и завел рассказ, Жила-была королева, жила во дворце с мужем-королем, и было у них двое детей, королевич и королевна, малые еще, вот такие, и королю-то, говорят, очень по нраву было быть королем, а королева, та не знала, по нраву ей быть королевой или не по нраву, ее ведь никогда не учили быть кем-то другим, вот и не могла она выбрать, сказать, мне больше всего по нраву быть королевой, была бы она такой же, как король, ему-то нравилось быть тем, кем был он, как раз по той причине, что быть кем-то другим его тоже не научили, но королева была не похожа на короля, была бы похожа, не было бы этой истории, а случилось так, что жил в том королевстве один отшельник, за плечами у него немало было всяких приключений, много лет жил он такой жизнью, а потом поселился в этой самой пещере, он в пещере жил, в лесу, не помню, говорил я или нет, но он не из тех был отшельников, что молятся да каются, его отшельником прозвали, потому как жил он один-одинешенек, ел, что под руку попадется, дадут ему что, не откажется, но просить никогда не просил, вот однажды пошла королева в лес погулять со своей свитой, и говорит она своей нянюшке, самой старой из всех, мол, хочет поговорить с отшельником, спросить его кое о чем, а нянюшка в ответ, Знайте, ваше величество, этот отшельник к церкви не принадлежит, он такой же человек, как все прочие, только и разницы, что живет в своей норе один-одинешенек, так сказала нянюшка, а мы уже то знаем, а королева ей в ответ, Я не про церковное спросить хочу, вот пошли они, а когда подошли ко входу в пещеру, паж позвал отшельника, он и вышел из пещеры, пожилой уже человек, но еще крепкий, словно дерево, что выросло на перекрестке, вышел и спрашивает, Кто меня зовет, а паж ему, Ее величество королева, ну и хватит на сегодня, давайте спать. Загалдели слушатели, хотели узнать, чем кончится сказка про королеву и отшельника, но Мануэл Мильо не поддался на уговоры, подождете до завтра, не убудет вас, пришлось им покориться, и все расположились ко сну, а дожидаясь сна, каждый думал об услышанном соответственно собственным склонностям, Жозе Малый думал, что король, видно, не ублажает королеву, но, коли стар отшельник, что тут может выйти, Балтазар думал, что королева это Блимунда, а отшельник это он сам, ведь в истории Мануэла тоже речь про мужчину и женщину, хотя у них-то с Блимундой история совсем другая, Франсиско Маркес думал, я-то знаю, чем кончится эта история, доберемся до Шелейроса, объясню. Луна уже вон где, связка куманики не тяжела, хуже всего колючки, можно подумать, припомнил Христос терновый венец, что на него самого возложили.

Следующий день был полон тягот. Дорога стала немного шире, и волы могли передвигаться свободнее, не сталкиваясь, но фура из-за величины своей, жестких осей, а также из-за тяжести груза была неповоротливой, и там, где дорога изгибалась, приходилось подаваться сначала вбок, потом назад, а потом уж вперед, колеса не слушались, застревали в камнях, приходилось дробить камни молотом, но и в этих случаях люди еще не роптали, если хватало места отпрячь и снова запрячь столько волов, сколько требовалось, чтобы сдвинуть фуру и снова вытащить на дорогу. Подъемы без поворотов одолевались одною только силой, тащили все, волы вытягивали морды, почти касаясь ими хвостов передних своих собратьев, иногда валились в жидкую грязь, смесь навоза с мочой, заполнявшую рытвины и колеи, только что оставленные копытами и колесами. При каждой паре воловьих упряжек шел человек, людские головы и стрекала виднелись издалека меж воловьих рогов над рыже-красными их спинами, не видно было только Жозе Малого, ничего удивительного, шепчет небось что-то на ухо своим волам, братьям по росту. Поднатужьтесь, милые, поднатужьтесь.

Но тяготы становились предсмертными муками, когда начинался спуск, фура то и дело теряла управление, нужно было сразу же ставить подпорки, отпрягать почти всех волов, трех-четырех упряжек с каждой стороны вполне хватало, но людям зато приходилось цепляться за канаты, свисавшие с задка фуры, сотни людей, упираясь ногами в землю, откидывая тело назад, напрягая мышцы, силились удержать фуру, которая грозила уволочь их всех в долину, отшвырнуть на обочину разом, словно муравьев. Волы жевали жвачку, стоя кто повыше, кто пониже, глядели на суматоху, на людей, что метались, отдавая приказы, тут же разъезжал нарядчик верхом на муле, у людей были багровые, залитые потом лица, а они, волы, стояли безмятежные, ждали, когда придет их черед, и было им так спокойно, и даже стрекала замерли, приткнутые к ярмам. Кому-то пришло в голову припрячь волов к задку фуры, но от этой мысли пришлось отказаться, поскольку волу не постичь арифметики, требующей, чтобы делал он два шага вперед и три назад. Вол либо одолевает подъем и втаскивает наверх то, что должен был бы столкнуть вниз, либо, не оказывая сопротивления, позволяет тащить себя и наконец, истерзанный, оказывается там, где по праву должен был бы отдохнуть.

В тот день от восхода до заката было пройдено расстояние в тысячу пятьсот шагов, полмили, если вести счет по-нынешнему, или, для сравнения, расстояние, в сто раз превышающее длину плиты. Трудиться столько часов и так мало пройти, столько пролили поту, такого страха натерпелись, а глыбища проклятая тянет вниз, когда нужно бы стоять, задерживает ход, когда нужно бы двигаться, будь проклята и сама ты, и тот, кто приказал выкопать тебя из земли, из-за него маемся мы по этим палестинам. Люди валятся наземь без сил, ложатся навзничь и дышат с трудом, глядя в небо, оно темнеет медленно, вначале кажется, что день не уходит, а, наоборот, собирается народиться, затем оно становится прозрачным, по мере того как убывает свет, и вдруг там, где только что было прозрачное стекло, уже глубокая бархатистая непроницаемость, настала ночь. Луна сегодня взойдет очень поздно, она уже пошла на убыль, к тому времени весь лагерь будет спать. Люди ужинают вокруг костров, и земля соперничает с небом, на небе звезды, на земле огни, как знать, быть может, на заре времен люди, что носили камни, из коих сложен свод небесный, так же сиживали вокруг костров, и, быть может, были у них такие же усталые лица, такая же щетина, такие же большие и мозолистые руки, грязные, с траурными ногтями, как принято говорить, и такие же пропотевшие тела. И тут попросил Балтазар, Расскажи-ка, Мануэл Мильо, о чем спросила королева, когда появился отшельник у входа в пещеру, и Жозе Малый попробовал отгадать, Может, велела убраться всем своим пажам и придворным дамам, вон что на уме у этого лукавца, ладно, пускай выполнит покаяние, что наложит на него исповедник, если только у исповедующегося хватит мужества исповедаться до конца и без утайки, что весьма сомнительно, послушаем-ка лучше Мануэла Мильо, он вот что говорит, Когда появился отшельник у входа в пещеру, королева сделала шаг вперед, еще один и спрашивает, Если женщина королева, а мужчина король, что надо сделать им, чтобы почувствовать себя мужчиной и женщиной, а не только королем и королевой, вот что спросила она, а отшельник ответил ей другим вопросом, Если мужчина отшельник, что должен он сделать, чтобы почувствовать, что он мужчина, а не только отшельник, королева поразмыслила немного и сказала, Перестанет королева быть королевой, король не будет больше королем, отшельник покинет свою пещеру, вот что должны будут они сделать, но теперь задам я второй вопрос, что же это будут за мужчина и женщина, если она уже не королева, а он уже не отшельник, что значит быть, не будучи тем, кто ты есть, а отшельник в ответ, Нельзя быть, если ты не есть то, что ты есть, не существуют мужчина и женщина вообще, существуют они лишь в том, чем они являются и против чего бунтуют, и молвила королева, Я бунтую против того, чем являюсь, скажи мне в ответ, бунтуешь ли ты против того, чем являешься, и отвечал он, Быть отшельником значит не быть вообще, так думают те, кто живут в миру, но быть отшельником все-таки лучше, чем не быть никем, а она ему, Что же делать, а он ей, Если ты и впрямь женщина, которою хочешь быть, отрекись от королевского сана, остальное узнаешь потом, а она, Если хочешь ты быть мужчиной, почему не перестанешь быть отшельником, а он, Потому что самое страшное это быть мужчиной, а она, Да знаешь ли ты, что это такое, быть мужчиной или женщиной, а он, Никто не знает, и тут королева пошла прочь, а за нею ее свита, и свитские переговаривались недовольно, завтра узнаете остальное. Правильно сделал Мануэл Мильо, что замолчал, потому что два других слушателя, Жозе Малый и Франсиско Маркес, уже храпели, завернувшись в одеяла. Костры гасли. Балтазар поглядел пристально на Мануэла Мильо, Нету в твоей истории ни складу ни ладу, ничем не похожа она на те, какие обычно у нас рассказывают, про королевну, что уток пасла, про девочку со звездой во лбу, про дровосека, что нашел в лесу девицу, про синего быка, про черта из Алфускейро, про семиглавое чудище, а Мануэл Мильо сказал, Был бы на свете такой огромный великан, что головою в небо упирался бы, сказал бы ты, что ноги его горы, а голова утренняя звезда, для человека, который объявил, что ровня он Богу и летал, ты больно уж недоверчив. Онемел Балтазар, услышав такой укор, потом повернулся спиною к огню, пробормотал, Доброй ночи, и вскоре уснул. Мануэл Мильо не спал еще некоторое время, раздумывал, как бы получше выбраться из истории, в которой сам запутался, то ли отшельнику стать королем, то ли королеве стать отшельницей, знать бы, отчего сказки должны кончаться таким вот образом.

Так намучались люди за этот бесконечный день, что все говорили, Завтра хуже быть уже не может, а меж тем все знали, что будет хуже в тысячу раз. Вспоминалась всем дорога, что спускается к Шелейросской долине, крутые повороты, головокружительные спуски, почти отвесные обрывы, Как же нам пройти, бормотали себе под нос люди. За все лето не выдалось дня жарче, земля жгла ступни, точно жаровня, солнце впивалось в спину, словно шпора в лошадиный бок. Водоносы бежали вдоль вереницы людей с кувшинами на плечах, воду приходилось брать в местных колодцах, все они находились в долине, иногда очень далеко, потом нужно было карабкаться в гору пешеходными тропками, поить людей и скотину, на галерах и то легче. К обеду добрались до холма, откуда виднелся Шелейрос, приютившийся в глубине долины. Тут Франсиско Маркес разговорился, мол, удастся им спуститься или не удастся, а нынче будет он спать с женой, этой ночки никто у него не отнимет. Вместе с подручными нарядчик спустился вниз к реке, по дороге показал, какие участки самые опасные, в каких местах надо позаботиться о подпорках для фуры, чтобы сохранить камень в целости и сделать передышку, и в конце концов порешил отпрячь волов и отогнать их в места попросторнее, за третий поворот, так, чтобы они не мешали разворачивать фуру, а в то же время были поблизости, чтобы можно было привести их, не тратя даром времени, если дело того потребует. Таким образом, придется скатывать фуру вниз вручную, без тягла. Другого выхода не было. Покуда отпрягали и отгоняли волов, люди, рассыпавшись по гребню горы, на самом солнцепеке, глядели на безмятежную долину, на огороды, на тени, дышащие свежестью, на дома, казавшиеся виденьем, настолько острым было впечатление покоя, которое они производили. Может, люди ощущали все это, а может, думали попросту, Вот окажусь внизу, сам увижу, примерещилось мне или нет.

Как все это было, пускай расскажут другие, они больше знают. Шестьсот человек, отчаянно цеплявшихся за двенадцать лямок, закрепленных в задке фуры, шестьсот человек, ощущавших, что от долгого усилия мышцы их постепенно слабеют, шестьсот человек, испытывавших лишь одно, шестисоткратно умноженный страх бытия, да уж, вчерашнее всего лишь детские игры, а история Мануэла Мильо сущие бредни, ибо на самом деле человек существует тогда, когда все зависит только от его силы, когда осталось лишь одно, страх, что этой силы не хватит, чтобы удержать глыбищу, неумолимо сталкивающую его вниз, а все ради чего, ради того, чтобы поставить один камень там, где хватило бы трех поменьше либо десятка обычных, балкон остался бы балконом, просто мы не могли бы докладывать с гордостью его величеству, Это цельная глыба, и посетителям, прежде чем провести их в другой зал, Эта глыба цельная, по милости такого рода вспышек глупой гордыни и расцветает пышным цветом глумливая ложь в ее национальных и специфических проявлениях, таких, например, как нижеследующее утверждение из учебников по истории и солидных исследований, Возведением монастыря в Мафре нация обязана королю Жуану V, давшему обет построить оный, если родится у него ребенок, вот маются шестьсот человек, они ребенка королеве не делали, но они-то и расплачиваются за обет, они-то и влипли в дерьмо, простите за выражение, анахронизм, тогда так не говорили.

Спускалась бы дорога прямо в долину, все свелось бы к игре, может, даже занятной, все равно что запускать бумажного змея, только змей каменный и полетит вниз, а так то же самое, отпустить бечеву, потом намотать, и пускай фура катилась бы своим ходом, а в нужный момент, прежде чем стала бы скорость неудержимой, придержали бы фуру, чтобы не сверзилась в долину, давя по пути людей, не успевших уберечься, они ведь тоже, случается, всего лишь игрушки, что держатся на бечеве, этой либо другой. Но все дело в поворотах, они и есть самое страшное. Когда дорога шла по ровному месту, на поворотах использовались волы, как мы объяснили выше, часть их толкала сбоку передок фуры, покуда не выводила ее на прямой участок дороги, протяженный или короткий. Тут все дело было в терпении, одни и те же действия приходилось повторять столько раз, что они стали привычными, отпрягай, впрягай, отпрягай, впрягай, тяжко приходилось волам, люди же знай себе покрикивали, а если подсобляли, то помалу. А тут не то что покрикивай, в голос кричи от муки, дьявольское сочетание поворотов со спусками, к тому же многократно повторяющееся, тут кричать в голос надорвешься, а силенок и так не хватает. Поразмыслим, как быть, отложим крики до той поры, когда принесут они облегчение. Фура съезжает до начала поворота, держась как можно дальше от обрыва, с внутренней стороны дороги под переднее колесо кладут подпорку, причем подпорка должна быть не настолько мощной, чтоб фура остановилась, но и не настолько хлипкой, чтоб фура раздавила ее собственной тяжестью, если кто думает, что дело это несложное, то потому лишь, что не участвовал самолично в доставке этого камня из Перо-Пинейро в Мафру, а лишь присутствовал при сем, сидя верхом на муле либо глядя на все издали, из другого времени и места, сквозь эту страницу. Когда фуру удастся таким образом притормозить, с великим риском, на нее, случается, черт насылает придурь и она не трогается с места, словно врылась колесами в землю. Так чаще всего и бывает. И только при редчайшем стечении обстоятельств, когда поворот направлен к долине, поверхность дороги гладкая, склон удобный, словом, все сходится, только тогда платформу можно будет без особого усилия сдвинуть с места, подтолкнув сбоку, либо же, и это уже совсем чудо из чудес, она покатится вперед сама собой. Но, как правило, происходит другое, как правило, приходится прилагать великие усилия, тщательно выбирать место и рассчитывать время, чтобы фура не покатилась с чрезмерной, а потому опасной скоростью, либо, что все-таки, благодарение Господу, меньшее зло, чтобы не пришлось снова с трудом и муками толкать ее в противоположном направлении. Орудуют люди вагами, придерживая ими четыре задних колеса, пытаются сдвинуть фуру с места хоть на полпяди, те, кто тянет лямку, пособляют, тянут в том же направлении, стоит галдеж, люди с вагами обливаются потом в чаще из натянувшихся канатов, жестких, как железные тросы, тем, кто лямку тянет, приходится иной раз спускаться вниз по склону и тянуть оттуда, люди нередко оступаются и катятся вниз, покуда обходилось без особых повреждений. Наконец поддалась фура, сместилась на одну-две пяди, а тем временем приходилось то подпирать переднее колесо, что со стороны долины, то убирать подпорку, чтобы фура не вышла из повиновения как раз в тот миг, когда она словно бы предоставлена самой себе, а людей при ней слишком мало, им с нею не совладать, потому что при всей этой беспорядочной возне места не хватает, повернуться негде. Наверху, на насыпи, восседает дьявол, дивится собственной неискушенности и милосердию, ему и в голову не приходила этакая пытка, а ведь была бы всем карам карой у него в аду.

Среди тех, кто подпирает переднее колесо, Франсиско Маркес. Он уже доказал свою сноровку, один поворот выдался скверный, два еще поганее, три хуже некуда, четыре впору рассудок утратить, и всякий раз изворачивайся на двадцать ладов, Франсиско Маркес и сам понимает, что работа у него спорится, сейчас, поди, о жене и не думает, всему свое время, его внимание сосредоточилось на колесе, вот-вот начнет крутиться, нужно подпереть, но так, чтобы не пропали вхолостую усилия сотоварищей, подталкивающих фуру сзади, а в то же время так, чтобы фура не набрала скорость и не выбила подпорку. Как же все сейчас случилось. Может, отвлекся Франсиско Маркес, может, потерся лбом о предплечье, вытирая пот, может, загляделся сверху на родной свой Шелейрос и вспомнил все-таки про жену, как бы то ни было, подпорка выскользнула у него из рук как раз в тот момент, когда фура покатилась, непонятно, как все произошло, увидели только, что тело уже под фурой, один камень весит больше двух тысяч арроб, если мы не позабыли. Говорят, несчастье никогда не приходит в одиночку, обычно так оно и бывает, любой из нас может подтвердить, однако же на сей раз тот, кто их насылает, решил, что смерти одного человека достаточно. Фура, которая могла бы скатиться с грохотом вниз по склону, остановилась, потому что переднее колесо застряло в выбоине, спасенье не всегда приходит вовремя.

Вытащили из-под фуры Франсиско Маркеса. Колесо проехало по его животу, перемолов кости и внутренности, почти отделив от туловища ноги, а от того, что было между ног и столько раз гнало его в путь, ничегошеньки не осталось. Принесли носилки, положили на них тело, прикрыли плащом, который сразу промок от крови, двое взялись за ручки носилок, еще двое пошли за ними, чтобы сменять, всем четверым придется сказать вдове, Принесли мы вашего мужа, сейчас эта женщина стоит в дверях своего дома и говорит детям, Нынче ночью будет ваш отец спать дома.

Когда фура с камнем съехала в долину, снова припрягли быков. Возможно, тот, кто насылает несчастья, пожалел, что в первый раз поскупился, во всяком случае, фура наехала на выступ скалы и, подавшись вбок, столкнула с отвесного обрыва двух волов. У них оказались сломаны ноги, пришлось прикончить, весть об этом разнеслась по Шелейросу, и жители сбежались поживиться мясом, перепало на бедность, волов тут же освежевали и разделали, кровь рекой лилась по дороге, сколько ни разгоняли солдаты народ ударами сабель плашмя, фура не сдвинулась с места, пока на костях оставалось мясо. Тем временем стемнело. Там же разбили лагерь, одни расположились по склону, другие по берегу реки. Нарядчик и кое-кто из его подручных разместились на ночлег в домах, остальные ночевали как обычно, завернувшись в одеяло, все были измучены долгим спуском, диву давались, как еще остались живы, иные даже уснуть боялись, не умереть бы во сне. Те, кто дружил с Франсиско Маркесом, пошли на ночное бдение при покойнике, Балтазар, Жозе Малый, некоторые из тех, кого мы перечисляли, Брас, Фирмино, Изидоро, Онофре, Себастьян, Тадеу и еще один, его мы не поминали, Дамиан. Входили они в дом, глядели на усопшего, чего на свете не бывает, помер человек такой жестокой смертью, а лицо спокойное, спокойней, чем во сне, ничто не мучит его, не тревожит, потом бормотали молитву, вон вдова стоит, мы не знаем ее имени, к чему идти спрашивать, для нашего повествования ее имя не понадобится, если вписали мы имя Дамиана, то без всякой цели. Завтра до рассвета возобновит камень свое путешествие, в Шелейросе осталось тело человека, его похоронят, осталось также мясо двух волов, оно будет съедено.

Отсутствия этих троих никто не замечает. Фура движется вверх по склону все так же медленно, если б сжалился Бог над людьми, сотворил бы землю плоской, как ладонь, быстрее можно было бы доставлять камни. Этот камень в пути уже пятый день, когда минуем склон, дорога станет легче, но на сердце у людей неспокойно, а про тело и говорить нечего, все мышцы ноют, но кто же станет жаловаться, на то и даны мышцы людям. Волы, те не рассуждают и не сетуют, просто отлынивают, делают вид, что тянут, а сами не тянут, тут один выход, дать им передохнуть малость, поднести к морде охапку соломы, и вскоре воспрянут они, словно весь вчерашний день провели в праздности, вон как весело покачиваются бока, любо поглядеть. Покуда не дойдет дело до нового спуска, до нового подъема. Тогда производится перегруппировка войск и сил, столько-то туда, столько-то сюда, а ну, поднажмем, Э-э-э-э-и-и-и-ух, надрываются голоса, Та-та-та-та-та-ра, трубит рожок, воистину поле битвы, и погибшие есть, и раненые, не все потери равноценны, если можно так выразиться, а в целом четыре головы, удобный способ подсчета.

После обеда ливмя лил дождь, и очень кстати. Когда стемнело, снова пошел дождь, но никто не роптал. Самый мудрый подход к явлениям природы это не придавать им значения, пускай себе солнце печет или дождик льет, лишь бы в меру, да и то во время потопа не все ведь люди утонули, да и засуха не всегда так сильна, чтоб не уцелела какая-нибудь травинка или хоть надежда найти таковую. Дождь лил в течение часа или около того, затем тучи ушли, тучи и те обижаются, если не обращать на них внимания. Костры на сей раз разожгли большие, многие разделись донага, чтобы высушить одежду, прямо тебе сборище язычников, но мы-то знаем, что дело вершат они самое католическое, а то как же, надо отправить камень в Мафру, отправить бы и камень, и Мафру куда подальше, главное, были бы налицо усердие и вера, но вера тому дается, кто в состоянии заслужить ее, на сию тему могли бы мы рассуждать до бесконечности, если бы Мануэл Мильо не приступил снова к своей истории, одного слушателя не хватает, но замечаем его отсутствие только я, да ты, да он, прочие и не ведали, кто такой Франсиско Маркес, иные видели его мертвым, а большинство вообще не знало, не нужно думать, что перед прахом прошествовали шестьсот человек, воздав ему от всей души посмертные почести, такое случается только в эпопеях, послушаем-ка историю Мануэла Мильо, Однажды ушла королева из дворца, где жила она с мужем-королем и детьми-инфантами, а тут начались сплетни, мол, разговор-то близ пещеры был не такой, как ведут обычно королевы с отшельниками, больше смахивал на пляску да на хвост павлиний, вот король и осатанел от ревности, понесся к пещере, вообразив, что честь его поругана, уж таковы они, короли, думают, у них чести больше, чем у других людей, что сразу видно по их короне, пришел, а там ни королевы, ни отшельника, он еще пуще взбеленился, это же верный признак, что сбежали они, ну и послал он войско искать беглецов по всему королевству, а покуда солдаты ищут их, давайте-ка спать, пора уже. Жозе Малый возмутился, Где же это слыхано, чтоб историю вот этак рассказывали, кусками, а Мануэл Мильо не сплоховал, Каждый день сам по себе всего лишь кусок истории, никто не может рассказать ее до конца, и Балтазар подумал, Кому пришелся бы по нраву наш Мануэл, так это отцу Бартоломеу Лоуренсо.

На другой день, в воскресенье, была месса и проповедь. Чтобы лучше было слышно, монах читал проповедь, стоя на фуре с таким же важным видом, как если бы читал ее с амвона, и беспечный слуга церкви не отдавал себе отчета в том, что учиняет величайшее святотатство, попирая сандалиями жертвенник, ведь камень воистину был жертвенный, ибо ради него пролилась безвинная кровь, кровь Франсиско Маркеса из Шелейроса, отца семейства, и кровь того, кто остался без ступни в Перо-Пинейро еще до начала путешествия, и кровь волов, не забудем про волов, по крайней мере не забудут про них жители Шелейроса, которые их разделывали и у которых нынче, в воскресенье, еда будет получше. Стал читать монах проповедь и начал, как все они, Возлюбленные чада, с горних высот зрит нас Пресвятая Дева и Божественный Сын Ея, с горних высот созерцает нас и отец наш святой Антоний, из любви к коему должны мы доставить сей камень в селение Мафру, тяжек сей груз, но тяжелее бремя грехов ваших, и все же носите вы их на сердце как ни в чем не бывало, а посему надлежит вам взирать на труд сей как на покаяние, а еще как на дар, что приносите вы с любовью, особое это покаяние и дар необычный, ибо не только платится вам за то деньгами, положенными по контракту, но и воздается свыше отпущением грехов, ибо воистину говорю вам, доставка камня сего в Мафру столь же святое деяние, как походы крестоносцев, в стародавние времена отправившихся ко святым местам, дабы освободить их от неверных, ведайте, что те из них, кто нашел там смерть, наслаждаются жизнью вечною, и вместе с ними пребывает уже, созерцая лик Господень, тот сотоварищ ваш, что умер позавчерашнего дня, и не диво ли, что случилась смерть его как раз в пятницу, не отрицаю, умер он без покаяния, не подоспел вовремя духовник, ибо, когда пошли вы за ним, был ваш сотоварищ уже мертв, но спасло его то, что он тоже участвовал в сем Крестовом походе, и равным образом спаслись те, кто умер в Мафре в лазаретах или свалился со стен, нет спасения лишь нераскаянным грешникам, умершим от постыдных болезней, и таково милосердие небесное, что отворятся райские врата даже перед теми из вас, что погибнут в поножовщинах, которые вечно вы затеваете, где еще сыщешь людей столь жестокого и необузданного нрава, но как бы там ни было, а монастырь строится, подаждь, Господи, всем нам терпения, вам сил, а королю денег, дабы довести дело до конца, ибо монастырь необходим для ради упрочения порядка и вековечного торжества веры, аминь. Кончилась проповедь, слез монах с фуры, и, поскольку было воскресенье, день святой, когда работать не положено, делать было больше нечего, одни отправились на исповедь, другие причастились, не все, на всех святых даров не хватило бы, разве что произошло бы чудо и количество облаток умножилось бы, но об этом сведений не осталось. К вечеру завязалась потасовка между пятью участниками сего Крестового похода, но на этом эпизоде подробно останавливаться не будем, дело не зашло дальше нескольких оплеух и крови из носу. А погибли бы, отправились бы прямехонько в рай.

В тот вечер досказал Мануэл Мильо свою историю. Спросил его Балтазар Семь Солнц, удалось ли королевским солдатам схватить королеву и отшельника, и ответил Мануэл Мильо, Не удалось, обыскали они все королевство пядь за пядью, обшарили дом за домом, но их не нашли, и, молвив это, умолк. Сказал Жозе Малый, Вот так история, стоило целую неделю ее рассказывать, и ответил Мануэл Мильо, Отшельник перестал быть отшельником, королева перестала быть королевой, но никому не известно, удалось ли отшельнику сделаться мужчиной, а королеве женщиной, мое-то мнение, что было им то не по плечу, ведь когда случится такое, уж как-нибудь да проявится, будет знамение, а тут ничего такого не было, но все это произошло так давно, что никто из них в живых не остался, ни он, ни она, а со смертью и всякой истории конец. Балтазар постучал своим крюком по валявшемуся поблизости камушку. Жозе Малый поскреб подбородок, колючий от щетины, и полюбопытствовал, А как стать мужчиной погонщику волов, и Мануэл Мильо ответил, Не знаю. Семь Солнц швырнул камушек в огонь и сказал, Может, если выучится летать.

И еще одну ночь пришлось им ночевать в пути. На дорогу от Перо-Пинейро до Мафры ушла целая неделя. Когда вернулись люди в Мафру, можно было подумать, что пришли они с войны, в которой потерпели поражение, грязные, оборванные и неимущие. Народ диву давался при виде огромной глыбищи, Какая большая. Но Балтазар пробормотал, глядя на базилику, Какая маленькая.

С тех пор как летательная машина опустилась на Монте-Жунто, Балтазар Семь Солнц то ли шесть, то ли семь раз пускался в путь, чтобы поглядеть на нее и по мере сил исправить повреждения, нанесенные ей временем и непогодой, ибо она лежала под открытым небом, хоть и защищали ее заросли и побеги куманики. Когда заметил Балтазар, что железные пластины стали ржаветь, принес он горшок сала и тщательно смазал их, и так делал всякий раз, когда приходил сюда. Еще вошло у него в привычку приносить на гору связку ивовых прутьев, которые нарезал он по дороге близ одной известной ему топи, они нужны были для того, чтобы заделывать прорехи в плетеных частях, а прорехи эти были не всегда причинены временем, как-то раз обнаружил он в каркасе пассаролы гнездо с шестью лисятами. Он перебил их, как кроликов, пристукнув каждого крюком по макушке, а затем расшвырял в разные стороны, подальше, куда попало. Отец с матерью найдут мертвых лисят, учуют кровь и, можно поручиться, никогда больше не вернутся в эти места. Всю ночь слышался их вой. Они унюхали след Балтазара. Когда же нашли трупики лисят, стали скулить, бедняги, и так как считать не умели, а может, умели, да не были уверены, что все детеныши погибли, то подобрались они поближе к тому, что прежде было их жильем, а стало чужой летательной машиной, подкрались осторожно, побаиваясь человеческого запаха, и затем снова учуяли запах крови, оставшийся от тех, кто произошел от их плоти и крови, и отступили, вздыбив шерсть на загривке и глухо рыча. Больше они не возвращались. Но развязка могла бы быть иной, если бы действующими лицами истории были не лисы, а волки. По этой-то причине после того раза Балтазар Семь Солнц стал брать с собою шпагу, лезвие ее хоть и было источено ржавчиной, но еще вполне годилось, чтобы справиться с волком и с волчицей.

Наведывался он в те места всегда в одиночку, и сейчас тоже собирается идти один, но сегодня Блимунда говорит ему, впервые за три года, Я тоже пойду, и Балтазар удивился, Путь неблизкий, устанешь, Хочу знать дорогу, а вдруг придется пойти мне туда без тебя. Это был основательный довод, но Балтазар не забыл о том, что в тех местах можно повстречать волка, Что бы ни случилось, никогда не ходи туда одна, дороги там скверные, места безлюдные, коли ты не забыла, там и дикие звери водятся, могут напасть, и Блимунда ответила, Никогда не следует говорить, что бы ни случилось, ведь всегда может случиться что-нибудь такое, о чем и не помышляли мы, когда говорили, что бы ни случилось, Что верно, то верно, говоришь ты точь-в-точь как Мануэл Мильо, А кто такой Мануэл Мильо, Он работал тут вместе со мною, но порешил вернуться к себе в родные места, сказал, лучше уж утонуть в Тежо во время половодья, чем угодить под камень в Мафре, говорят, все виды смерти равны меж собою, но это не так, равны меж собою все умершие, вот и отбыл он в свои родные места, где камни невелики, а воды пресные.

Балтазар не хотел, чтобы Блимунда прошла пешком весь долгий путь, а потому нанял ей осла, и отправились они к Монте-Жунто, попрощавшись, но оставив без ответа вопросы Инес-Антонии и зятя, Куда это вы собрались, ты же потеряешь деньги за два дня, а случись какое горе, мы даже не ведаем, куда дать знать, возможно, горе, о котором говорила Инес-Антония, была смерть Жуана-Франсиско, она бродила у самых дверей его дома, то заглянет внутрь, то снова отступит, может, пугало ее молчание старика, как скажешь человеку, Идем со мною, если сам он ни о чем не спрашивает и на вопросы не отвечает, только глядит, такого взгляда смерть и та испугается. Не знает Инес-Антония, не знает Алваро-Дього, а сын их в таком возрасте, когда хочется знать лишь о себе самом, не знают они, что Жуану-Франсиско сказал Балтазар, куда идут они, Отец мой, мы с Блимундой идем в горы Баррегудо к вершине Монте-Жунто, поглядеть, как там наша летательная машина, мы летели на ней из Лиссабона, вспомните, отец, здесь, в Мафре, говорили, что пролетел Святой Дух над строящимся монастырем, никакой то не был Святой Дух, то были мы, мы, а с нами отец Бартоломеу Лоуренсо, вы помните, тот священник, что приходил к нам домой, когда мать была еще жива, и она хотела зарезать петуха, а он не позволил, мол, чем съесть петуха, куда лучше послушать его пение, и не след, мол, причинять такой ущерб наседкам. Выслушал эти воспоминания Жуан-Франсиско и, хоть был обычно неразговорчив, промолвил, Все я помню, и не тревожься, я еще не настолько плох, чтобы помереть, а когда придет мой час, буду я с тобой, куда бы тебя ни занесло, Но вы верите, что я летал, отец, Когда стареем мы, начинают случаться вещи из будущих времен, ибо мы уже становимся способны поверить в то, в чем сомневались прежде, и, даже если не можем мы поверить, что такое было, верим, что такое будет, Я летал, отец, Сын, я верю.

Цок-цок-цок копытцами, ослик мой пригожий, стишок вряд ли подошел бы к этому ослику, он ведь не без изъянов, не стишок, а ослик, под седлом шкура повытерлась, но трусит довольный, ноша, что он несет, легонькая и не мучает его, куда девалась воздушная стройность Блимунды, шестнадцать лет миновало с тех пор, как увидели мы ее в первый раз, но зрелой ее поре не одна молодка позавидовала бы, ничто так не сохраняет молодость, как необходимость беречь тайну. Добрались они до болотца, Балтазар нарезал ивовых прутьев, а Блимунда тем временем нарвала кувшинок, сплела венок для ослика, надела ему на уши, и какой же он стал славный, никогда еще не было ему такого праздника, ни дать ни взять эпизод из Аркадии, пастух, пусть однорукий, пастушка, которая стережет воли людские, осел, он вообще-то в подобных историях не участвует, но в эту его взяли, хоть и внаем, потому что пастух не хотел, чтобы утомилась пастушка, и кто подумает, что это дело обычное, ослов всегда берут внаем, тот просто не знает, как часто приходится ослам страдать из-за того, что ноша у них нежеланная, от этого и шкура повытрется, и душа изноет. Нарезал Балтазар прутьев, связал в охапку, поклажа стала тяжелее, но кто с радостью груз несет, тот не устает, как говорится, тем паче что Блимунда решила идти пешком, вышли трое погулять, один цветы везет, остальные при нем.

Время стоит весеннее, поле покрылось белыми мелкими бессмертниками, если наши странники, чтобы сократить дорогу, пускаются полем, жесткие головки цветов щекочут босые ноги Блимунды и Балтазара, у нее есть башмаки, у него сапоги, но и те и другие лежат в котомке до той поры, когда почва станет каменистой, и дышит земля горьковатым запахом, это пахнут бессмертники, аромат первого дня творения, еще до того, как Бог изобрел розу. Славная погода, в такой денек самое время пойти поглядеть, как там летательная машина, проплывают по небу большие белые облака, хорошо бы подняться на пассароле хоть разок еще, взмыть высоко-высоко, подлететь к этим воздушным замкам, отважиться на то, на что не отваживаются птицы, проникнуть без боязни в облачные громады и, пройдя сквозь них в ознобе от холода и страха, вылететь туда, где синева и солнце, поглядеть на красавицу Землю и сказать ей, Земля, как прекрасна Блимунда. Но дорога пешеходная, Блимунда не так прекрасна, как некогда, кувшинки, увядшие, высохшие, свалились с головы ослика, давай-ка сядем вот тут, поедим черствого хлеба, который дается нам в этом мире, поедим и пойдем дальше, путь неблизкий. Блимунда запоминает все приметы дороги, тот лесок, те кустарники, четыре камня в ряд, шесть холмов кружком, а как зовутся эти селенья, миновали мы Кодесал и Градил, Кадрисейру и Фурадоуро, Мерсеану и Пена-Фирме, шли мы, шли, вот и пришли, Монте-Жунто, пассарола.

Так было в старых сказках, произносилось волшебное слово, и перед чудесным гротом вырастала дубовая роща, а миновать ее мог только тот, кто знал другое волшебное слово, тогда роща превращалась в реку, и на реке появлялась лодка с веслами. В этом месте тоже были произнесены слова, Если суждено мне умереть на костре, то пусть по крайней мере умру я на этом, их произнес в безумии отец Бартоломеу Лоуренсо, быть может, эти заросли куманики и есть дубовая роща, эти цветущие кусты и есть река, а вместо лодки израненная птица, какие слова придадут всему этому смысл. Осел расседлан, передние ноги у него спутаны, чтобы не уходил слишком далеко, пускай себе щиплет травку, какая подвернется или какой захочет, если будет у него выбор при столь малых возможностях, а Балтазар тем временем прорубает дорогу в зарослях куманики, скрывающих машину, он каждый раз это делает, но стоит ему повернуться спиною, и появляются новые побеги, переплетаются друг с другом, нелегкое дело отвоевать здесь место для прохода, проложить туннель, ведущий внутрь и проходящий вокруг машины, а без него как починить плетеные части, как закрепить крылья, расшатавшиеся от времени, гордо вскинутая голова поникла, хвостовая часть осела, рули не в порядке, что правда, то правда, и мы, и машина находимся на земле там же, где упали, но готовность сохраняем. Долго трудился Балтазар, изранил себе колючками руки, а когда проход был расчищен, позвал Блимунду, и все равно пришлось ей проползти на четвереньках, наконец добралась, и они оказались в полумгле, прозрачной и насквозь прозелененной, оттого, наверное, что пропускали свет нежные листочки молодых побегов, которые переплетались над черным парусом, не скрывая его, а над этим зеленым куполом стоял другой, купол безмолвия, а над ним свод из голубого света, который виднелся клочками, обрывками, озарениями. По упиравшемуся в землю крылу они взобрались на палубу машины. На одной из досок настила были выцарапаны луна и солнце, никаких иных знаков не появилось, казалось, в этом мире никого больше не было. Кое-где настил истлел, снова придется Балтазару тащить сюда из Мафры доски от строительных подмостей, выброшенные за ненадобностью, какой прок следить за сохранностью железных пластин и плетеных частей, если доски крошатся под ногами. Во тьме под парусом тускло поблескивали янтарные шары, словно глаза, которые не в состоянии сомкнуться либо противятся сну, чтобы не пропустить момент отбытия в путь. Но все отмечено печатью заброшенности, сухие листья гниют в застоявшихся лужицах, еще не успевших высохнуть, если бы не постоянные заботы Балтазара, мы обнаружили бы здесь одни лишь жалкие обломки, костяк мертвой птицы.

Только округлые сосуды, изготовленные из таинственного сплава, блестят, как в первый день, темноватые и в то же время светоносные, четко видны прожилки и очертания гнезд, в которых они держатся, трудно поверить, что они здесь уже четвертый год. Блимунда подошла к одному из них, прижала к нему ладонь, впечатление было такое, словно она приложила ладонь к ладони, ни ощущения тепла, ни ощущения холода, ощущение живой жизни, Наверно, воли все еще там, внутри, наружу не выбрались, само собой, раз сосуды целехоньки и металл как новый, бедняги, столько времени взаперти, в ожидании неизвестно чего. Балтазар уже трудился внизу, расслышал часть слов ее или отгадал их, Если воли оттуда выбрались, машина ни на что уж не годится, не стоило и приходить, и Блимунда сказала, Завтра узнаю.

Вдвоем они проработали до заката. Из веток Блимунда смастерила метелку, вымела сухие листья и прочий сор, потом помогла Балтазару заменить рассохшиеся прутья, смазать жиром пластины. Зашила, шитье дело женское, парус, прохудившийся в двух местах, Балтазару в предыдущие разы тоже приходилось браться за иглу, шитье дело солдатское, теперь Блимунда смолила починенное полотнище. Тем временем стемнело. Балтазар снял путы с ног ослика, чтобы зря не маялся, бедолага, привязал его около машины, если появится поблизости волк или еще кто, осел почует, подаст знак. Перед тем Балтазар проверил внутреннюю часть пассаролы, спустившись в отверстие на палубе, в люк сей летательной машины или самолета, это слово нетрудно будет придумать в грядущем, когда понадобится. Внутри не было ни единой живой твари, ни змейки, ни даже ящерки, а ведь они так любят шнырять по всяким закоулкам, пауков и тех не было, какая тут пожива, мошки сюда не залетят. Балтазар с Блимундой очутились словно внутри яйца, скорлупою которому служило окружающее безмолвие. Там они и легли на ворохе листьев, часть своей одежды подстелили, частью укрылись. В непроглядной тьме их обнаженные тела нашли друг друга, жажда, тревога, стон, рвущийся из глубин естества, сухой всхлип, нечаянная слеза, машина подрагивает, колышется, кажется, что она оторвалась от земли, пробилась сквозь переплетения куманики, парит в ночи высоко-высоко, средь облаков, Блимунда, Балтазар, взаимное тяготение тел и тяготение их к земле, да, вот они снова на земле, побывали в небе и вернулись обратно.

Когда между ветвями забрезжил первый свет зари, Блимунда, отведя взгляд от Балтазара, медленно встала и, нагая как была, поднялась на палубу корабля. Тело ее покрылось мурашками от утреннего холода, а может быть, еще того более, от почти позабытого видения мира, состоящего как бы из прозрачных пластов, за бортом машины сеть куманики и вьюнков, призрачная фигурка осла, а за ним кусты и деревья, словно растекающиеся, и более основательная плотность ближнего холма, не будь его, мы разглядели бы и дальнее море, и рыб в водах его. Блимунда подошла к одному из округлых сосудов, заглянула в него. Внутри кругами ходила тень, она была похожа на смерч, увиденный издалека. В другом сосуде была такая же тень. Блимунда спустилась в люк, погрузилась в полутьму, царившую под скорлупою яйца, нашарила среди одежды свой кусок хлеба. Балтазар не проснулся, левая его рука спряталась наполовину в ворохе листвы, казалось, он вовсе не искалечен. Блимунда снова уснула. Было совсем светло, когда ее разбудило прикосновение Балтазара. Не открывая глаз, она сказала, Я уже съела хлеб, теперь можно, и Балтазар проник в нее без боязни, зная, что взгляд ее не проникнет в него, как она когда-то обещала. Когда они выбрались наверх и одевались, Балтазар спросил, Ты поглядела, как там воли, Поглядела, отвечала она, Они на месте, На месте, Иной раз мне думается, нам следовало бы открыть сосуды и выпустить их на волю. Если выпустим мы их на волю, получится, будто ничего и не было, будто нас и на свете не существовало, ни тебя, ни меня, ни отца Бартоломеу Лоуренсо, И что же, они по-прежнему похожи на облачные сгустки, Да, они и есть облачные сгустки.

К середине утра работа была доделана. Машина стала как новенькая, такая же исправная, как перед первым полетом, и причиной тому было не столько то, что привели ее в порядок люди сведущие, сколько то, что были эти люди мужем и женой. Балтазар прикрыл лаз ветвями куманики. В сущности, это и впрямь волшебная сказка. Перед пещерой растет дубовая роща, а может, это река, только лодки с веслами нет. Лишь сверху можно было бы разглядеть черноту просмоленного паруса, лишь с пассаролы, которая пролетала бы над этим местом, но в мире есть лишь одна пассарола, та, которая покоится здесь, и обычные птицы, сотворенные Богом или по веленью Божьему, пролетают над нею и возвращаются, глядят на нее снова и снова и ничего не понимают. Осел тоже не понимает, зачем он пришел сюда. Наемная скотинка, идет, куда гонят, тащит, сколько нагрузят, для него все пути одинаковы, вот были бы все они под стать этому, больше чем полдороги прошел налегке, да еще с кувшинками на голове, на долю ослов тоже должны выпадать праздничные вешние деньки.

Они спустились с гор, из осторожности пошли другим путем, через Лападусос и Вале-Бенфейто, все вниз и вниз, и, поскольку чем места многолюднее, тем меньше в глаза бросаешься, свернули через Торрес-Ведрас, потом взяли к югу, не было бы на свете нищеты и горестей, бежали бы всюду ручьи, журча по гальке, пели бы птицы, и вся жизнь была бы в том, что сидишь себе в траве, придерживаешь стебелек бессмертника, но лепестков не обрываешь, ведь ответ либо уже известен, либо столь мало значит, что нет смысла жертвовать ради него жизнью цветка. Есть и другие немудрящие сельские радости, вот Балтазар с Блимундой моют ноги в ручье, она приподняла юбки, так что видны стройные ноги, лучше бы опустила, когда нимфа купается, ее всегда выслеживает фавн, фавн тут как тут и устремляется к ней. Она со смехом выбегает из воды, он обнимает ее, они падают наземь, оба словно пришли из других времен. Осел поднимает голову, настороженно поводит длинными ушами, но не видит того, что видим мы, только шевелящиеся тени, серые деревья, мир каждого таков, каким показывает оный его зренье. Балтазар поднимает Блимунду, сажает в седло, живо, ослик, цок-цок-цок. Время перевалило далеко за полдень, полное безветрие, ни дуновения, воздух ластится к коже, нет никакого разлада меж миром и Балтазаром, может ли быть разлад меж миром и Блимундой. Когда они добираются до Мафры, уже ночь. На холме Вела горят костры. Когда языки вырастают в длину и вширь, становятся видны неровные стены базилики, пустые ниши, подмости, черные провалы окон, впечатление такое, будто монастырь не строится, а разваливается, так всегда бывает, когда люди покидают место работы.

Дни проходят в тяжком труде, ночи в трудном сне. В этих сараях спят работные люди, их более двадцати тысяч, ютятся на грубо сколоченных нарах, предназначенных для нескольких человек сразу, все-таки это ложе лучше, чем то, что было у них дома, где ложились они просто на циновке, спят не раздеваясь, кутаясь в плащи, по крайней мере в пору холодов тела греют друг друга, в жару хуже, тут тебе и клопы, и блохи, полчища кровососов, и головные вши, и платяные, мучительный зуд. А мужское естество тоже не дает покою, вон как тяжело дышит сосед по нарам, что делать нам, если женщин не будет. Женщины-то есть, как не быть, но на всех не хватит. Повезло тем, кто попал сюда раньше других, сошлись со вдовами, и настоящими, и соломенными, но Мафра селенье небольшое, скоро не осталось ни одной свободной женщины, теперь главная забота мужчины охранять от покушений и набегов свой сад, даже если привлекательности в нем маловато, а то и вовсе нет. Уже были случаи поножовщины, вызванные такого рода причинами. При смертельном исходе появляется пристав, появляются полицейские, если понадобится, помогут солдатики, убийца отправляется в тюрьму, всегда одно и то же, посажен сожитель или убит, преемник ему сыщется.

А другие как же, другим что делать. Слоняются по улицам, где не просыхает грязь, поскольку помои выливаются прямо из окон, заходят в переулки, где тоже стоят дощатые дома, может быть, их поставили по предусмотрительному приказу из главной конторы, там ведь знают, что нужно мужчинам, может, в дело вмешался кто-то из содержателей публичных домов, во всяком случае, тот, кто построил дом, продал его, кто купил, тот сдал внаем, кто снял, тот сдал внаем самого себя, ослу, которого нанимали Балтазар с Блимундою, повезло куда больше, ему украсили голову кувшинками, этим женщинам никто не приносит цветов, мужчина вошел и вышел, частенько уносит с собой начало распада, французскую болезнь, и вот стонет он, несчастный, как стонут несчастные девки, что его заразили, истекает гноем, больные этой хворью в лазареты не допускаются, единственное средство мазать срамные части соком шпорника, чудодейственного растения, о коем мы уже упоминали, оно все лечит и ни от чего не исцеляет. Приезжали сюда здоровенные молодцы, и вот трех-четырех лет не прошло, а они уже прогнили до самых костей. Приезжали сюда женщины с чистой кожей, а когда умирали они, зарывать приходилось сразу же и как можно глубже, потому что даже воздух пропитывался ядовитым смрадом. На следующий день в доме уже появилась новая жилица. Тюфяк тот же самый, тряпье даже не выстирано, мужчина стучит в дверь и входит, вопросы и ответы излишни, цена известна, он расстегивается, она поднимает юбку, он стонет от облегчения, ей незачем притворяться, мы здесь люди серьезные.

Проходят мимо монахи из общины, занимающейся делами милосердия, вид добродетельный, но не будем их жалеть, эта конгрегация от века не имела себе равных по части искусства чередовать умерщвление плоти с утехами, вознаграждающими за оное. Идут, опустив очи долу, побрякивая четками, теми, что висят у пояса, и запасными, для грешниц, коих они исповедуют, и если чресла их препоясаны власяницами либо, в чрезвычайных случаях, шиповатыми веригами, то им случается и распоясаться, сие должно быть прочитано со вниманием, дабы читатель уразумел смысл. Если не ждут их иные дела и обязанности, они проследуют в лазарет ухаживать за недужными, будут подавать похлебку и дуть на оную, а также наставлять умирающих, ибо бывают дни, когда отходят два, а то и три человека, и нет им проку от больничных святых, а именно от святого Косьмы и святого Дамиана, что покровительствуют лекарям, от святого Антония, что в равной мере властен сращивать кости и склеивать кувшины, от святого Франциска, известного доки по части стигматов, от святого Иосифа, что, будучи плотником, помогает мастерить костыли, от святого Себастьяна, что так долго противился смерти, от святого Франциска Ксаверия, что так хорошо разбирается в восточной медицине,[92] от Иисуса, Марии и Иосифа, от всего Святого Семейства, однако же плебс всегда отделен от особ благородных и от офицеров, у тех свои больницы, и при таком неравенстве, поскольку монахам ведомо, от кого получат они монастырь, легко представить себе, как разнится и уход за больными, и соборование. Пусть бросит в почтенных братьев камень тот, кто никогда не впадал в такого рода грех, сам Иисус отличал Петра и особо жаловал Иоанна, а было апостолов двенадцать. Когда-нибудь откроется, что Иуда совершил предательство из ревности, из чувства отторженности.

В один из вечеров умер Жуан-Франсиско Семь Солнц. Он дождался, покуда вернется с работы сын, сперва-то пришел Алваро-Дього, ел торопливо, чтобы успеть вовремя обратно, под навес каменотесной мастерской, макал хлеб в похлебку, когда вошел Балтазар, Вечер добрый, благословите меня, отец, этот вечер был точь-в-точь такой же, как другие вечера, не хватало только самого младшего члена семьи, он всегда приходил последним, скорее всего, тайком наведывался на улицы, где живут гулящие женщины, знать бы, как ухитряется расплатиться, если должен отдавать отцу весь заработок до последнего реала, вот как раз Алваро-Дього спрашивает, А Габриэл что, не пришел еще, подумать только, сколько лет знаем мы этого малого и лишь сейчас услышали его имя, для этого понадобилось, чтобы стал он взрослым, а Инес-Антония отвечает, заступаясь за сына, Да он вот-вот придет, вечер точь-в-точь такой же, как и другие вечера, и слова те же самые, и никто не замечает выражения ужаса, появившегося на лице у Жуана-Франсиско, который, несмотря на жару, сидит у самого очага, даже Блимунда не замечает, она глядит на Балтазара, он вошел, сказал отцу, Вечер добрый, и попросил у отца благословения, даже не поглядев, благословляет ли его отец или нет, когда на протяжении стольких лет повторяешь эти слова, не очень-то обращаешь внимание на ответ, и было так, Благословите меня, отец, и старик поднимает руку медленно, как человек, у которого только и осталось сил, что на это движение, последнее в его жизни, оставшееся незавершенным, незаконченным, рука упала поверх другой руки, на складки плаща, и, когда Балтазар поворачивается наконец к отцу, чтобы получить благословение, он видит, что старик привалился к стене, пальцы его разжались, голова свесилась на грудь, Неможется вам, лишний вопрос, было бы диковинно, если б ответил на это Жуан-Франсиско, Я мертв, но были б те слова величайшею из всех изреченных истин. Оплакали его слезами, пролитыми от чистого сердца, Алваро-Дього не пошел на вечернюю работу, и когда Габриэл вернулся домой, ему не оставалось ничего другого, как сделать грустное лицо, хотя возвращался он из рая, лишь бы не пришлось ему за это расплачиваться адом французской хвори.

Жуан-Франсиско Матеус оставил наследникам старый дом с садом. Была у него землица на холме Вела. Годы и годы очищал он ее от камней, пока наконец мотыга не взрыхлила мягкую землю. Напрасный труд, теперь на этом месте снова лежат груды камней, и для чего только приходит человек в этот мир.

Последние годы копия собора Святого Петра в Риме нечасто являлась из сундука на свет божий. Дело в том, что вопреки представлениям, принятым у невежественной черни, короли ничем не отличаются от обычных людей, они мужают, вступают в пору зрелости, с возрастом вкусы их меняются, иной раз они намеренно скрывают свои вкусы из угождения общественному мнению, иной раз из политической необходимости выставляют напоказ даже те привычки, которые им несвойственны. Кроме того, и опыт частных лиц, и вековая мудрость народов учат, что повторение приводит к пресыщению. Базилика Святого Петра уже лишена тайн для дона Жуана V. Он мог бы собрать и разобрать ее с закрытыми глазами, в одиночку или с помощниками, начиная с северной части или с южной, с колоннады или с апсиды, элемент за элементом или блоками, конечный результат всегда один и тот же, деревянная имитация, сборная и разъемная игрушка, макет, нечто ненастоящее, где никогда не отслужат взаправдашней мессы, хоть Бог пребывает повсюду.

Однако же и в этом случае хорошо то, что человек обретает продолжение свое в народившихся от него детях, и если бесспорно, что из досады, свойственной старости или близости оной, человеку не всегда хочется, чтобы дети повторяли те его действия, каковые самого его порочили или хотя бы роняли в глазах окружающих, то столь же очевидна и та истина, что человек обычно радуется, когда удается ему убедить детей, чтобы они повторяли какие-то его деяния, какие-то поступки и даже слова, ибо таким образом все то, чем он был и что делал, обретает как бы новое обоснование, пусть только с виду. Дети, разумеется, притворяются. Говоря иными, будем надеяться, более понятными словами, поскольку дон Жуан V уже не испытывает удовольствия, собирая базилику Святого Петра, он все же изобрел способ вновь ощутить оное косвенным манером, да при том выказать еще отеческую свою любовь, призвав себе на помощь своих детей, дона Жозе и дону Марию-Барбару. Они уже упоминались и будут упомянуты еще, что касается инфанты, то о ней скажем сейчас, что ее, бедняжку, очень обезобразила оспа, но принцессы такие счастливицы, что им не грозит опасность засидеться в девах, даже если они рябые и дурнушки, лишь бы брак был на руку сеньору папеньке. Разумеется, инфантам не приходится особенно потеть, дабы собрать собор Святого Петра. Если в распоряжении дона Жуана V были царедворцы, помогавшие ему поднять и водрузить на место купол Микеланджело, припомним, кстати, сколь пророчески раскатился грохот при завершении шедевра зодчества в ту ночь, когда король проследовал в покои королевы, то в еще большей степени необходима помощь слабосильным детям, ей только семнадцать лет, ему четырнадцать. Но в данном случае существенней всего само зрелище, половина всех придворных сходится, дабы лицезреть забаву инфантов, их королевские величества восседают под балдахином, духовенство шепотом поверяет друг другу монастырское свое удовлетворение, дворянство принимает надлежащую мину, каковая должна выражать одновременно почтение к королевским отпрыскам, умиление, вызванное нежным их возрастом, набожность, пробуждаемую видом святого здания, что является очам их, хоть и в уменьшенном виде, а ведь для всех этих чувств у каждого в распоряжении одно-единственное лицо, и все эти чувства должны выражаться на оном в гармонии, неудивительно, что вид у придворных такой, будто их донимает боль, тайная и, может быть, непристойная. Когда дона Мария-Барбара собственными руками приносит одну из статуэток, украшающих верхнюю часть карниза, двор рукоплещет. Когда дон Жозе собственноручно помещает крест в навершие купола, все присутствующие готовы бухнуться на колени, ибо сей инфант есть престолонаследник. Их величества улыбаются, затем дон Жуан V подзывает детей, хвалит за сноровку и дает им отеческое благословение, каковое приемлют они, преклонив колена. Мир пребывает в такой гармонии, что кажется, по крайней мере в этом зале, отражением того зерцала совершенства, коим является небо. Каждое телодвижение исполнено благородства, почти божественно в своей неспешности и размеренности, а слова произносятся так, словно они составляют часть фразы, которую не торопятся договорить до конца, да и нет причин ее договаривать. Так говорят и двигаются небожители, когда являются на аудиенцию ко всевышнему в раззолоченный его чертог, дабы лицезреть за игрою его сына, который складывает, разбирает и снова складывает деревянный крест.

Дон Жуан V распорядился, чтобы базилику не разбирали, и ее оставили в собранном виде. Придворные вышли, королева удалилась, инфанты проследовали к себе, за ними монахи, бормочущие молитвы, и вот король созерцает базилику, вдумчиво меряет ее взглядом, и дежурные дворяне изо всех сил ему подражают, многие делают вдумчивые лица, это всегда самое верное. Не менее получаса провели король и его свита в означенном созерцании. Не будем выяснять, о чем думали свитские, поди знай, какими мыслями обременены эти головы, кого беспокоит судорога в ноге, кто думает о том, что любимая сука завтра ощенится, кто о том, что пришли посылки из Гоа, проходят таможенный досмотр, кому вдруг захотелось карамелек, кто вспомнил холеную ручку монахини, высунувшуюся из-за монастырской решетки, у кого-то зудит под париком, словом, всякая всячина, но никто не додумался до возвышенной мысли, пришедшей в августейшую голову, а мысль была нижеследующая, Желаю, чтобы у меня в столице была точно такая же базилика, чего-чего, а этого мы не ожидали.

На другой день дон Жуан V вызвал к себе зодчего, ведающего постройками в Мафре, некоего Жуана-Фредерико Людовисе,[93] немца, переиначившего свое имя на португальский лад, и сказал, Хочу, чтобы у меня в столице была построена церковь, во всем сходная с римским собором Святого Петра, такова моя воля, и, произнеся сии слова, сурово поглядел на зодчего. Как известно, королям не говорят «нет», а этот самый Людовисе, который в Италии прозывался Людовизи, так что уже дважды давал отставку своей фамилии Людвиг, знает, что тот, кто хочет в этой жизни благополучия, должен быть сговорчивым, особливо же если жизнь его проходит меж ступенями алтаря и ступеньками трона. Однако всему есть границы, этот король сам не знает, чего просит, он недоумок и невежда, коль скоро полагает, что одна только воля, пусть хоть королевская, может породить нового Браманте, нового Рафаэля, нового Сангалло, нового Перуцци, нового Буонарроти, нового Фонтану, нового Делла Порту, нового Мадерну,[94] коль скоро он полагает, что достаточно ему приказать мне, Людвигу, или Людовизи, или Людовисе, если португальскому уху так приятнее, Хочу собор Святого Петра, и собор Святого Петра тут же воздвигнется, в то время как я способен единственно на то, чтобы строить то, что строится в Мафре, я художник, это верно, и отнюдь не чужд тщеславия, как и все, но знаю себе цену и знаю, каков обычай этой страны, много шуму, мало дела, главное ответить ему правильно, так чтобы «нет» польстило ему больше, чем польстило бы «да», вот уж мука, Господи, спаси и помилуй, Воля вашего величества достойна великого монарха, по велению коего возводится монастырь в Мафре, однако жизнь человеческая коротка, ваше величество, а со дня, когда благословили первый камень собора Святого Петра, до дня освящения самого собора были потрачены на возведение оного сто двадцать лет и несметные богатства, вы, ваше величество, никогда не были в Риме, судите по сей разборной модели, вполне возможно, что нам не удалось бы довести дело до конца и через двести сорок лет, вы, ваше величество, уже скончались бы, скончался бы сын ваш, и внук, и правнук, и праправнук, и вот вопрошаю я со всем почтением, стоит ли приступать к постройке базилики, каковая будет завершена лишь к двухтысячному году, если в ту пору еще будет существовать наш мир, это вашему величеству решать, Решать, будет ли еще существовать наш мир, Нет, ваше величество, решать, стоит ли строить в Лиссабоне новый собор Святого Петра, хотя, по моему мнению, легче дождаться конца света, чем повторить римскую базилику, Стало быть, эта моя воля удовлетворена не будет, Ваше величество будет жить вечно в памяти ваших подданных, будет жить вечно в раю небесном, но ведь память это не то что подходящий для строительства участок земли, фундамента в ней не заложишь, а небеса единый храм, римский собор Святого Петра по сравнению с этим храмом всего лишь песчинка, Если так, с какой стати тогда строим мы монастыри и церкви на земле, Поскольку не понимаем мы, что земля была уже и церковью, и монастырем, земля то место, где есть и вера, и ответственность, где есть и заточение, и свобода, Мне малопонятно то, что я слышу, А мне не очень понятно то, что я говорю, но, чтобы вернуться к теме разговора, если вы, ваше величество, желаете, чтобы к концу жизни вашей стена будущей базилики поднялась хоть на пядь, вы должны отдать необходимые распоряжения сейчас же, иначе дело не зайдет дальше котлована, Значит, я проживу так мало. Дело долго, жизнь коротка.[95].

Они могли бы проговорить до конца дня, но дон Жуан V, который вообще-то не терпит, чтобы ему прекословили, погрузился в меланхолию, узрев в своем воображении похоронные процессии, провожающие в последний путь его потомков, сына, внука, правнука, праправнука, и ни одному из них не удалось дождаться завершения работ, тогда и начинать не имеет смысла. Жуан-Фредерико Людовисе прячет удовлетворение, он уже смекнул, что не будет в Лиссабоне храма Святого Петра, а ему хватит и такой работы, как главная часовня собора в Эворе и строительство Сан-Висенте-ди-Фора, это сооружения по мерке Португалии, каковы бароны, таковы хоромы. Молчание, король ни слова, зодчий ни звука, таким манером и развеиваются в воздухе грандиозные замыслы, и мы никогда не узнали бы о том, что в один прекрасный день дону Жуану V захотелось построить римский собор Святого Петра в парке Эдуарда VII,[96] если бы не проболтался Людовисе, он рассказал обо всем сыну, а тот по секрету сообщил своей подружке-монашенке, она сказала исповеднику, исповедник сказал главе своего ордена, тот сказал патриарху, патриарх же вопросил самого короля, каковой ответствовал, что всякий, кто вновь заговорит о сем предмете, попадет в немилость, и, разумеется, всяк придержал язык, а если ныне выплыл сей замысел на свет, то потому, что истина всегда проложит дорогу в истории, нужно только дать ей срок, и в один прекрасный день она объявится и возвестит, Вот и я, она является нагая и выходит из колодца, как музыка Доменико Скарлатти, который все еще живет в Лиссабоне.

Но тут король хлопает себя по лбу, чело его сияет, нимб ниспосланного свыше вдохновения засветился над головою, А что, если расширить монастырь в Мафре, пусть будет там двести монахов, а где двести, там и пятьсот, а где пятьсот, там и тысяча, по моему суждению, это будет не менее великое деяние, чем возведение базилики, раз уж базилике не быть. Зодчий остудил его пыл, Тысяча монахов, пятьсот монахов, это многовато, ваше величество, нам пришлось бы строить церковь такой же величины, как римский собор, чтобы все поместились. Так сколько же, Ну, скажем, триста, и то для такого количества окажется маловата базилика, возводящаяся ныне по моему проекту, весьма медлительно, да будет мне позволено заметить, Пусть будет их триста, и довольно спорить, такова моя воля, Она будет исполнена, стоит лишь вашему величеству отдать соответствующие распоряжения.

Каковые и были отданы. Но прежде того король призвал к себе отца-провинциала, возглавлявшего аррабидское отделение ордена францисканцев, главного казначея королевства и, опять же, зодчего. Людовисе принес чертежи, расстелил на столе, стал объяснять изображенное, Вот здесь находится церковь, эти галереи и башни к северу и к югу, они и есть королевский дворец, позади помещаются монастырские службы, так вот, дабы исполнить повеленье вашего величества, нам надобно построить позади оных еще здания, а тут как раз гора из твердого камня, подорвать и снять ее дело весьма нелегкое, нам и так стоило великих трудов убрать ее отрог, чтобы выровнять почву. Услышав, что король желает расширить монастырь, дабы смог он принять столь великое множество монахов, не восемьдесят, а триста, отец-провинциал, каковой еще ничего не ведал, вы только представьте себе, повалился на колени, словно на театре, облобызал многократно длани его величества, а затем объявил, задыхаясь от волнения, Государь, не сомневайтесь, что в сей же самый миг Господь повелевает приготовить новые и наипышнейшие покои у себя в раю в награду тому, кто на земле возвеличивает его и восхваляет творением из камня, не сомневайтесь, что за каждый новый кирпич, который кладется, дабы воздвигся монастырь в Мафре, за государя будет прочитана молитва, не ради спасения души вашей, ибо оному наивернейшею порукою деянья ваши, но ради умножения цветов в венке, в коем предстанет ваше величество перед Всевышним, и содей, Господи, чтобы свершилось сие через много-много лет, дабы не знало убыли блаженство ваших подданных и длилась вечно признательность церкви и ордена, каковой я представляю. Дон Жуан V встал с кресла, облобызал длань отца-провинциала, унизив тем власть земную пред властью небесной, и, когда вновь уселся он в кресло, ореол вновь воссиял у него над головою, если сей король не будет соблюдать осторожность, он кончит дни свои в святости. Казначей утирает глаза, увлажненные слезами восторга, Людовисе не сдвигает кончик указательного пальца правой руки с того места на чертеже, где изображена эта самая гора, каковую столь непросто будет убрать, отец-провинциал возводит очи к потолку, в сем случае призванному обозначить эмпиреи, а король переводит взор с одного на другого, с другого на третьего, великий, благочестивый, христианнейший, как и положено, все это читается на лице его, исполненном великодушия, не каждый день дается повеление увеличить монастырь с тем, чтобы братии было не восемьдесят человек, а триста, и благо и зло, все явит чело, говорится в народе, на сей раз чело явило уж такое благо, дальше некуда.

Ретировался, отвешивая низкие поклоны, Жуан-Фредерико Людовисе, ему нужно переделывать чертежи, отец-провинциал удалился к себе в резиденцию, ему нужно распорядиться о благодарственных молебнах и разблаговестить новый указ, остался только король, он ведь у себя дома, вот сидит, ждет казначея, ушедшего за приходно-расходными книгами, и, когда вернулся тот и возложил на стол тяжеленные фолианты, вопрошает король, А ну-ка, скажи, как там у нас дебет и наличность. Казначей обхватывает рукою подбородок с таким видом, словно собирается погрузиться в размышления, открывает одну из книг, словно собирается сослаться на параграф, каковой решит дело, но отменяет и то и другое, довольствуясь тем, что говорит королю, Знайте, ваше величество, что касается наличности, то наличествует у нас все меньше, а что касается дебета, сиречь задолженности, долгов у нас становится все больше, Ты в прошлом месяце говорил мне то же самое, И в следующем скажу, и в будущем году, ибо если и дальше так пойдет, то мы, ваше величество, скоро будем скрести дно сундуков, Наши сундуки далеко отсюда, один в Бразилии, другой в Индии, когда выскребем все дочиста, узнаем об этом с таким запозданием, что сможем сказать, были мы бедны, оказывается, и сами того не ведали, Да простит мне ваше величество дерзкие речи, но я бы решился сказать, что мы уже сейчас бедны и об этом ведаем, Но ведь, благодарение Господу, в деньгах недостатка нет, Так-то оно так, но мой казначейский опыт вседневно напоминает мне, что самый худший из бедняков это тот, у которого в деньгах недостатка нет, это и происходит с Португалией, она что дырявый мешок, деньги сыплются ей в рот и высыпаются из заднего прохода, да простит меня ваше величество, Ха-ха-ха, расхохотался король, ты хочешь сказать, что дерьмо это деньги, Нет, ваше величество, деньги это дерьмо, кому и знать, как не мне, я ведь на корточках сижу, как и подобает тому, кто считает чужие деньги. Диалог сей чистое измышление, вольное обращение с историей, клевета, к тому же он глубоко безнравствен, не щадит ни алтаря, ни трона, король и казнохранитель изъясняются, словно погонщики мулов в таверне, не хватает только, чтобы вокруг сновали разгоряченные трактирные служанки, было бы очернительство худшего толка, однако же то, что было прочитано, всего лишь современный перевод всегдашних португальских истин, и засим молвил король, С нынешнего дня удваиваю тебе жалованье, дабы тебе легче было тужиться, Целую руки вашего величества, отвечал казначей.

Жуан-Фредерико Людовисе не успел еще завершить работу над чертежами монастыря, рассчитанного на три сотни монахов, а королевский курьер уже мчался галопом в Мафру с категорическим приказом безотлагательно приступать к работам, в результате коих гора будет срыта, дабы таким манером выиграть время. Спешился курьер у дверей главной конторы, за ним спешился его эскорт, отряхнул курьер запыленную одежду, вошел в помещение. Где тут доктор Леандро ди Мело, таково было имя управляющего, Это я, ответствовал поименованный сеньор, Я доставил крайне срочные депеши его величества, вот они, будьте добры, ваша милость, печать вашу и роспись, да поживее, я тут же возвращаюсь в столицу. Так и было сделано, курьер пустился в обратный путь вместе с эскортом, теперь уже шагом, а управляющий, почтительно облобызав королевские печати, распечатал врученные ему депеши, но, дочитав, побледнел, и его первый помощник сделал вывод, что извещен он о смещении с должности, каковое обстоятельство, может статься, поможет продвинуться ему самому, однако сразу же пришлось распроститься с надеждами, доктор Леандро ди Мело уже вставал из-за стола, уже произносил, Приступим к делу, приступим к делу, и через несколько минут в конторе собрались казначей, старшой над плотниками, старшой над каменщиками, старшой над каменотесами, старшой над погонщиками, горный инженер и армейский капитан, словом, все, кто верховодил в Мафре, и, когда собрались они, сказал им управитель, Сеньоры, его величество в своей набожности и великой мудрости порешили увеличить количество братии до трехсот монахов, а посему следует не мешкая срыть гору, что высится с восточной стороны, ибо там будет воздвигнуто еще одно здание, согласно приблизительным расчетам, содержащимся в этих депешах, а поскольку приказы его величества должны выполняться, на то они и приказы, идемте немедленно на место, поглядим, как нам приняться за дело. Сказал казначей, дабы оплатить соответствующие расходы, ему незачем прицениваться к горе, сказал старшой над плотниками, его дело доски, стружки и опилки, сказал старшой над каменщиками, его назначили, чтобы стены воздвигались и каменные полы настилались, сказал старшой над каменотесами, его дело каменные глыбы обтесывать, а не каменные скалы с лица земли стесывать, сказал старшой над погонщиками, коли понадобятся волы да мулы, пойдут куда прикажут, и все эти ответы, свидетельствующие как будто о строптивости сих людей, говорят лишь о здравом смысле, к чему всем им было идти глядеть на эту гору, когда знали они, и о какой горе разговор, и сколько понадобится труда, чтобы срыть ее. Управляющий вполне удовлетворился такими доводами и вышел, взяв с собою испанца, знатока горного дела, на коего возлагалась вся ответственность, и армейского капитана, поскольку работами по выравниванию местности занимались преимущественно солдаты.

На склоне этой самой горы, за стенами, возведенными с западной стороны, монах-садовник из общины, ведающей делами милосердия, уж посадил плодовые деревья, и было там несколько овощных грядок и несколько цветочных куртин, не сад еще покуда и не огород, а всего лишь намек, обещание. Все это будет вырвано с корнями. Работные люди видели, как проследовали к горе главный управляющий и испанец, ведавший горными работами, затем поглядели на самую гору, ну и громадина, слух о том, что монастырь будет расширяться с этой стороны, успел распространиться, удивительно, как быстро становятся достоянием гласности приказы, предназначенные, казалось бы, для сведения немногих, по крайней мере покуда тот, кому они адресованы, не предал их гласности самолично. Право, можно поверить, что, прежде чем написать доктору Леандро ди Мело, дон Жуан V послал весточку Балтазару Семь Солнц либо Жозе Малому, и писал он так, Наберитесь терпения, мне пришло в голову поселить в монастыре не восемь десятков монахов, как было по уговору, а три сотни, с другой стороны, оно и к лучшему для всех тех, кто здесь работает, дольше будут при деле, а что до денег, сказал мне тут на днях мой казначей, человек надежный, в деньгах недостатка нет, знайте, что мы самая богатая нация в Европе, никому ничего не должны и всем платим, и на том кончаю письмо, чтоб не слишком докучать, привет моим любезным португальцам, всем тридцати тысячам, что трудятся здесь, зарабатывая себе на жизнь, и так стараются доставить своему королю наивысшую радость, а именно приближают час, когда сможет он узреть, как вознесется во времени и в пространстве величайший и наипрекраснейший из всех священных памятников, какие знает история, ибо мне уже сказали, что по сравнению с ним собор Святого Петра в Риме всего лишь часовенка, всего доброго, надеюсь, когда-нибудь встретимся, приветы Блимунде, о летательной машине отца Бартоломеу Лоуренсо я так ничего больше и не узнал, сколько я ему покровительствовал, сколько денег на него потратил, в мире полно неблагодарных, я в этом убедился, всего хорошего.

Доктор Леандро ди Мело совсем сник при виде горы, высоченный выступ, куда выше стен, даже когда их достроят, и, будучи по образованию законником, всего лишь коррежедором в Торрес-Ведрас, он обращается в чаяньи опоры к знатоку горного дела, а тот, поскольку он родом из Андалусии и склонен к преувеличениям, говорит ясно, Aúnque fuera la Sierra Morena, yo la arrancaría con mis brazos y laprecipitaría en la mar,[97] что значит в переводе, Положитесь на меня, в скором времени будет здесь ровное место, на зависть самой площади Россио в Лиссабоне. За все эти годы, одиннадцать уже прошло, Мафра многократно сотрясалась от взрывов, хотя в последнее время они раздаются нечасто, лишь когда упрямая каменная жила вклинивается в уже покоренную почву. Человек не может знать, когда кончится война. Говорит, Гляди-ка, кончилась, и вдруг оказывается, ничего не кончилось, война начинается сызнова, но совсем на иной лад, шлюха, еще вчера дело сводилось к звону мечей, а нынче грохочут пушки, еще вчера рушились крепостные валы, а нынче стираются с лица земли города, еще вчера изничтожались страны, а нынче взрываются миры, еще вчера была трагедией гибель одного человека, а нынче представляется заурядным явлением, когда превращаются в прах миллионы, ну, в Мафре ничего подобного не произойдет, там никогда не соберется столько народу, хотя народу там и немало, но когда люди привыкли слышать грохот взрыва ежедневно пятьдесят, а то и сотню раз, им кажется, что настал конец света, если с зари до поздней ночки грохот этот пугающий раскатывается две тысячи раз, да по двадцать взрывов подряд, такие вот четки, земля и камни взлетали в воздух с такой силой, что работным людям приходилось искать убежища у стен либо под лесами, и все равно кое-кого ранило, что уж говорить о пяти минах, которые взорвались неожиданно и разнесли в клочья трех здоровых молодцов.

Балтазар Семь Солнц еще не написал королю ответа, все откладывает, неловко ему попросить кого-нибудь написать под его диктовку, но если переможет стыд, то письмо будет примерно следующее. Мой дорогой король, получил я тут Ваше письмо и узнал оттуда все, что хотели Вы мне сказать, работы у нас хватает, простаиваем, лишь когда дождь припустит, да такой, что утки и те закрякали бы Баста, либо когда выйдет задержка с камнями, застрянут в пути, либо когда окажется, что кирпичи никуда не годятся и мы ждем, пока пришлют другие, сейчас у нас тут все пошло кувырком по причине этой самой идеи насчет того, чтобы расширить монастырь, Вы, мой дорогой король, даже не представляете себе, какая она громадная, эта самая гора, и сколько народу требуется, чтобы с ней управиться, пришлось приостановить работы по возведению церкви и дворца, камни убирают все, даже плотники и каменотесы, я тут и на волах перевозил их, и на тачке, а вот чего мне было жалко, так это лимонных и персиковых саженцев, их с корнями повыдирали, от цветников следа не осталось, смысла не было сажать цветы, если потом с ними обошлись так немилосердно, но, в конце концов, как сами Вы, дорогой мой король, говорите, мы никому ничего не должны, приятно все-таки, что это так, вот и мать моя говаривала, долги сполна плати, а кому, не гляди, она уже умерла, бедная, и не узрит величайший и наипрекраснейший из всех священных памятников, какие знает история, как пишете Вы мне в своем письме, хотя, ежели говорить откровенно, в историях, известных мне, никогда не рассказывается про священные памятники, а рассказывается только лишь про заколдованных мавританок и зарытые клады, и, раз уж зашел разговор про мавританок и клады, скажу Вам, что Блимунда здорова, спасибо большое, она уже не такая красавица, как была, но и сейчас не уступит многим молодкам, Жозе Малый просит меня узнать, когда будет свадьба инфанта дона Жозе, он хочет послать ему подарок, может, потому что они с инфантом тезки, а тридцать тысяч португальцев поручают себя Вашему попечению и благодарят за заботу, здоровьишко у них так себе, тут на днях такой был повальный понос, что Мафра смердела на три мили вокруг, съели мы, видать, что-то не то, то ли хлеб был не столько из муки, сколько из долгоносиков, то ли в солонине было больше личинок, чем мяса, вот была потеха, уйма народу сидит на корточках, выставив голый зад, хорошо еще, с моря идет свежий воздух, все-таки большое облегчение, а когда одни кончат, им на смену другие присаживаются, некоторых до того прихватило, где были, там и освобождались, да, верно, чуть не забыл, я тоже не слыхал больше про летательную машину, может, отец Бартоломеу Лоуренсо увез ее в Испанию, как знать, может, сейчас владеет ею тамошний король, он, по слухам, сватом Вам станет, так что держите ухо востро, на этом кончаю письмо, чтоб не слишком докучать, привет королеве, всего хорошего, мой дорогой король, всего хорошего.

Письмо это так и не было написано, но пути общения душ весьма многочисленны, и кое-какие из них неисповедимы, так что из всех этих слов, каковые Балтазар так и не сподобился продиктовать, иные все же ранили короля в самое сердце, подобно той роковой надписи, которая в предупреждение Валтасару[98] появилась на стене, начертанная огненными буквами, исчислено, взвешено, разделено, мы написали Валтасар, ибо речь идет не об известном нам Балтазаре по фамилии Матеус, но о соименнике его, царе Вавилонском, который осквернил сосуды из Иерусалимского храма и был за то наказан, погиб от руки Кира, родившегося на свет, дабы исполнить приговор Господа. Прегрешения дона Жуана V совсем иные, если он и осквернял священные сосуды, то лишь в лице супруг Господа, но им это по нраву, а Господа мало заботит, не в этом суть. Что отдалось погребальным звоном в ушах короля, так это та часть письма, где Балтазар, упомянув о своей матери, весьма сожалеет, что ей уже не доведется узреть величайший и наипрекраснейший из священных монументов, монастырь в Мафре. Король внезапно сознает, что жизнь его будет недолгой, что жизнь любого человека коротка, что множество людей умерли и умрут прежде, чем будет достроен монастырь, и что сам он может завтра же сомкнуть глаза на веки вечные. Он вспоминает, что отказался от мысли построить в Лиссабоне собор Святого Петра как раз потому, что Людовисе убедил его в этой самой недолговечности людских жизней и сказал, что со дня, когда благословили первый камень собора Святого Петра, до дня освящения самого собора были потрачены на возведение оного сто двадцать лет и несметные богатства. А Мафра поглотила уже одиннадцать лет, о богатствах и говорить нечего. Кто поручится, что я еще буду в живых, когда дело дойдет до освящения, если еще несколько лет назад никто не давал за жизнь мою ломаного гроша, ибо меланхолия грозила свести меня в преждевременную могилу, вон ведь какая штука, мать этого самого Балтазара Семь Солнц, бедная, видела начало работ, но так и не увидит окончания их, равным образом и с королем может случиться то же самое.

Дон Жуан V пребывает в одной из гостиных большой башни, окнами на Тежо. Он приказал удалиться камергерам, секретарям, монахам, певице из комической оперы, он не желает никого видеть. На лице у него написан страх смерти, предел позора для столь могущественного монарха. Но сей страх смерти состоит не в том, что он боится мига, когда тело его рухнет без сил, а душа отлетит, боится он, как бы собственные глаза его не потухли и не сомкнулись до того мгновения, когда, освященные, вознесутся в небо башни и купола Мафры, боится, как бы не утратили чувствительности и слуха собственные его уши до того момента, когда зазвучат торжествующе колокола и гимны, боится он, что не удастся ему пощупать собственными руками богатые облачения и праздничные покровы, что не учует он собственным носом аромат фимиама из серебряных кадильниц, боится он оказаться королем, который лишь приказал создать, но не узрит созданного. Вон корабль плывет по реке, как знать, доплывет ли до гавани. Вот туча ползет по небу, а мы, может статься, так и не увидим, как прольется она дождем. Под толщею вод речных рыбы косяком устремляются прямо в сеть. Суета сует, сказал Соломон,[99] и дон Жуан V повторяет, Все суета, суета хотеть, иметь суета.

Однако средство преодоления суетности вовсе не скромность и уж тем паче не смирение, а, напротив того, все та же суетность, в еще большей степени. Размышления сии и терзания кончились не тем, что король облачился в грубую рясу кающегося, отвергнув все мирские радости, но тем, что вызвал он к себе снова камергеров, секретарей, монахов, певица явится попозже, и обратился к ним с вопросом, правда ли, что обычно храмы, насколько ему известно, освящаются в воскресный день, и они отвечали, да, таков обычай, и тогда король повелел уточнить, когда день его рождения, двадцать второе октября, придется на воскресенье, и секретари ответствовали, тщательно проштудировав календари, что случится сие через два года, в тысяча семьсот тридцатом, В таком случае в сей день и будет освящена базилика в Мафре, такова моя воля, приказ и решение, и, услышав эти слова, камергеры ринулись целовать руки его величества, а вы уж сами мне скажите, кем лучше быть, повелителем вселенной или этих людей.

Остудили сей пыл, хоть и весьма почтительно, Жуан-Фредерико Людовисе и доктор Леандро ди Мело, спешно вызванные из Мафры, куда недавно отбыл первый и где постоянно пребывал второй, и оба они, храня в памяти самые свежие впечатления от того, что там видели, сказали, что состояние работ не дает оснований для столь благих предположений и сие относится в равной мере как к монастырю, ибо стены второго здания еще не достроены, так и к церкви, ибо строительство оной дело весьма непростое, каменные глыбы нельзя пригонять друг к другу наспех, его величеству сие ведомо лучше, чем кому бы то ни было, ибо лишь государь достигает столь гармонического единения и равновесия меж частями, из коих складывается нация. Дон Жуан V нахмурил брови, скучная лесть ничуть не принесла ему облегчения, он собрался было ответить сухо, но передумал, снова вызвал секретарей и спросил их, когда после тысяча семьсот тридцатого года его день рождения снова падет на воскресенье, поскольку два года, как видно, срок недостаточный. Секретари снова прилежно углубились в расчеты и не вполне уверенно ответствовали, что событие сие повторится десять лет спустя, сиречь в тысяча семьсот сороковом году.

Было там человек восемь-десять, король, Людовисе, Леандро, секретари и дежурные дворяне, и все торжественно покачали головами, словно выслушали только что самого Галлея,[100] объяснившего периодичность появления комет, люди способны и на такие открытия. Однако же в голову дону Жуану V пришла весьма мрачная мысль, она сразу же отразилась у него на лице, он сделал подсчеты, в уме и на пальцах, В тысяча семьсот сороковом мне исполнится пятьдесят один год, и он прибавил сумрачно, Если еще буду жив. В течение нескольких ужасных мгновений король снова поднялся на гору Елеонскую[101] и снова терзался там страхом смерти и ужасом при мысли о том, как будет он смертью ограблен, каковой ужас усугублялся завистью, когда он вообразил себе, что сын его уже стал королем и вместе с молодой королевой, она вот-вот пожалует из Испании, имеет счастие присутствовать при освящении Мафрской базилики, в то время как сам он, дон Жуан V, гниет в усыпальнице церкви Сан-Висенте-ди-Фора, рядом с инфантом доном Педро, умершим во младенчестве оттого, что его так немилосердно отняли от груди. Все присутствующие взирали на короля, Людовисе с интересом естествоиспытателя, Леандро ди Мело в негодовании на суровый закон времени, не щадящий даже августейших особ, секретари в сомнении, не было ли допущено ошибки в високосные годы, камергеры же прикидывали, удастся ли им самим дожить до этого дня. Все ждали. И тут дон Жуан V изрек, Освящение базилики в Мафре свершится двадцать второго дня октября месяца года тысяча семьсот тридцатого, и мне все равно, велик срок или мал, светит солнце или льет дождь, сыплет снег или дует ветер, пусть мир хоть поглотится потопом, хоть провалится в тартарары.

Приказ сей отдается не впервые, разве что формулировался не столь выразительно, слова короля не более чем торжественное заявление, долженствующее войти в историю, подобно тому как остались в ней известные слова, Отче, в руки Твои предаю дух мой,[102] кстати, в руки, множественное число, стало быть, Бог вовсе не однорук, ничуть не бывало, зря изощрялся отец Бартоломеу Лоуренсо в кощунствах для домашнего употребления и совращал с пути истинного Балтазара Семь Солнц, мог бы справиться у Сына, Сыну лучше знать, сколько рук у Отца, но к тому, что сказал уже дон Жуан V, следует добавить то, что известно нам, сколько рук у верноподданных его сынов и на что годятся и руки сыновние, и сами сыны, Повелеваю, чтобы все коррежедоры королевства собрали и послали в Мафру столько работных людей, сколько есть оных в подведомственных им местах, будь то плотники, каменщики или люди, ремеслом не владеющие, причем следует отстранить их, при необходимости даже насильственно, от трудов, коими они заняты, и не давать им разрешения оставаться у себя дома ни под каким предлогом, будь то семейные обстоятельства, предшествующий заказ или задолженность, ибо королевская воля превыше всего, опричь лишь воли Божьей, а на оную никто не посмеет ссылаться, напрасный труд, ибо данный приказ и дается во исполнение воли Божьей, точка. Людовисе со значительным видом покивал головою, словно естествоиспытатель, только что установивший закономерности некоей химический реакции, секретари торопливо записали слова монарха, камергеры переглянулись с улыбкою, вот король так король, доктор Леандро ди Мело мог не страшиться новой обязанности, в подведомственном ему месте не было таких, кто занимался бы собственным делом и не участвовал, прямо или косвенно, в постройке монастыря.

Приказы были обнародованы, народ хлынул в Мафру. Иные по собственной воле, прельстившись посулами, в чаянии хорошего заработка, другие из любви к приключениям, третьи потому, что терять было нечего, и почти все, повинуясь силе. Глашатаи объявляли королевскую волю на площадях, и, поскольку добровольцев было мало, коррежедор в сопровождении полицейских шел по улицам, входил в дома, распахивая калитки, вторгался в сады-огороды, отправлялся в поля в поисках уклонявшихся, к концу дня набиралось десять, двадцать, тридцать человек, и, когда число их превышало число тюремщиков, приведенных связывали, причем по-разному, иногда ставили одного за другим и прикручивали к поясу впереди стоящего, иногда соединяли веревками импровизированные рогатки, впивавшиеся людям в затылки, иногда спутывали им щиколотки, как рабам и каторжникам. Повсеместно повторялось одно и то же, По приказу короля ты отправляешься строить монастырь в Мафре, и если коррежедор ревностно исполнял свои обязанности, он не обращал внимания на возраст вербуемого, будь тот хоть мужчина во цвете лет, хоть дряхлый старец, хоть неоперившийся юнец. Вначале человек отказывался, пытался увильнуть, ссылался на обстоятельства, жена на сносях, мать-старуха, орава детей, стену ставить надо, сундук чинить, земля у него под паром, бубнит свое, и конца не видно, тут хватали его полицейские, били, если сопротивлялся, многие отправлялись в путь окровавленные.

Бежали следом женщины, плакали, кричали дети, усиливая гам, было так, словно коррежедоры угоняли рекрутов для армии или для отправки в Индию. Собирали народ на площадях в Селорико-да-Бейра, или в Томаре, или в Лейрии, в Вила-Поука или Вила-Муйта, в какой-нибудь деревушке, название которой известно разве что ее жителям, в пограничных и приморских землях, на лобных местах, на церковных папертях, в Сантарене и Беже, в Фаро и Портимане, в Порталегре и Сетубале, в Эворе и Монтеморе, в горах и на равнине, в Визеу и Гуарде, в Брагансе и Вила-Реал, в Миранде, Шавесе и Амаранте, в Вианасе и Повоа, во всех местах, куда только могла добраться юрисдикция его величества, мужчины с путами на ногах, как у мулов, располагавшие свободой движений ровно настолько, чтобы не натыкаться друг на друга, глядели, как жены их и дети молят коррежедора, пытаются подкупить полицейских несколькими яйцами, курицей, жалкие взятки, какой от них прок, король португальский взимает налоги в иной форме, это золото, изумруд, алмаз, перец, корица, слоновая кость, табак, сахар и бразильское растение «сукупира», слезы в таможне не котируются. А если хватало у полицейских времени, то случалось иным из них попользоваться женами арестованных, ибо бедные женщины шли и на это, лишь бы не потерять мужа, а потом глядели в отчаянии, как мужей уводят, в то время как ловкачи полицейские смеялись над своими жертвами. Будь проклят ты и весь род твой до пятого колена, чтоб проказа тебя изъела с головы до пят, чтоб увидать тебе шлюхой собственную мать, и жену, и дочку, чтоб на кол тебя посадили, будь проклят, проклят, проклят. Вон идут караваном мужчины из Арганила, уже вышли из селения, бегут следом женщины, издают вопли, несчастные, одна, простоволосая,[103] Любимый и добрый мой супруг, другая взывает, Сын мой милый, моя утеха, сладкая опора мне в старости бессильной и унылой, сетованьям не было конца, так что и горы ближние им вторят эхом, они почти прониклись состраданьем, наконец угоняемые скрываются за поворотом, у кого-то слезы уже высохли, у наиболее чувствительных льются дождем, и тут слышится громкий голос, это голос землепашца, он уже в таких преклонных годах, что его не захотели брать, и он кричит, взобравшись на земляную насыпь, извечный амвон селянина, О алчность власти,[104] суетная слава, о злой король, о родина без права, и, когда испустил он сие восклицание, один из полицейских стукнул его дубинкой по голове так, что рухнул он замертво.

Как могуществен король. Восседает себе на троне, удовлетворяет естественные потребности, используя, в зависимости от характера оных, ночной сосуд либо черниц, и, с трона ли, с горшка или из кельи, коли требуют того интересы государства, а государство это он,[105] шлет приказы, во исполнение коих должны направиться все трудоспособные, а иногда и не очень-то, уроженцы Пенамакора в Мафру, строить мой монастырь, который возводится, ибо францисканцы требуют этого с тысяча шестьсот двадцать четвертого года, а также во исполнение моего обета, поскольку королева наконец понесла плод и родила дочь, каковая, впрочем, будет королевой даже не Португалии, а Испании, поскольку того требуют интересы и династические, и частные. И люди, которые никогда не видели короля, люди, которых король никогда не видел, вопреки собственной воле шагают под охраной солдат и полицейских, свободные от пут, если они мирного нрава или уже смирились со своей участью, связанные, как уже объяснялось, если бунтовали, связаны они и в том случае, если из простонародной хитрости сделали вид, что идут по доброй воле, а потом пытались бежать, а если кому-то удалось бежать, остальным худо придется. Бредут люди полями из края в край, по немногочисленным проезжим дорогам, именуемым королевскими, иной раз по дорогам, проложенным еще римлянами, а большей частью по пешеходным тропкам, погода изменчива, то солнце припекает, то дождь поливает, то холод прохватывает, в Лиссабоне его величество король надеется, что каждый исполнит свой долг.

Бывают порою неожиданные встречи. Прибыли несколько человек с севера, несколько человек с востока, те из Пенелы, эти из Проэнса-а-Нова, сошлись в Порто-де-Мос, никто из них не сумел бы найти на карте эти места, никто не ведает, какой она формы, эта самая Португалия, квадратная, круглая или многоугольная, то ли она мост, что приведет тебя куда-нибудь, то ли веревка, чтоб горло тебе захлестнуть, и не знают они, что она делает, когда ее бьют, то ли кричит, то ли забивается в угол. Два каравана сгоняют в один, и, поскольку искусство лишения свободы доведено до совершенства, охранники строят цепь особым образом, человек из Проэнсы в связке с человеком из Пенелы, таким образом можно не опасаться вспышек бунта, и еще есть одно самоочевидное преимущество, португальцы получают возможность узнать Португалию, Ну и какая она, твоя земля, и покуда беседуют они об этом, ни о чем другом не помышляют. Разве что умрет кто-нибудь по дороге. Вдруг свалится, удар хватил, пена на губах, а то и просто рухнул и увлек за собой того, кто идет впереди, и того, кто идет сзади, и оба в панике обнаруживают, что привязаны к мертвецу, кто-то расхворается в открытом поле, руки-ноги отнимутся, понесут его на носилках, а там, глядь, он уже мертвый, ну и зароют его на обочине, в изголовье крест воткнут деревянный, коли повезет, соборованье ему будет в деревне, а прочие ссыльные сидят на земле, ждут, чем все это кончится, Hoc est enim corpus meum,[106] усталое тело, отшагавшее столько миль, изрезанное впившимися в кожу путами, изнуренное оттого, что еды еще меньше, чем всегда, а ее и всегда немного было. Местом для ночлега служат сеновалы, монастырские подворья, заброшенные амбары, а если Бог захочет и погода позволит, чистое поле под открытым небом, и таким образом осуществляется единенье свободы, присущей вольному воздуху, и неволи, на которую обречены люди, тут можно было бы долго философствовать, да у нас на это нету времени. На рассвете, еще до восхода солнца, да так оно и лучше, эти часы всегда самые прохладные, поднимаются работные люди его величества, намерзшиеся и голодные, еще хорошо, что охранники сняли с них путы, потому как сегодня мы войдем в Мафру, а цепочка оборванцев, связанных друг с другом, словно бразильские рабы либо мулы, произвела бы прескверное впечатление. Завидев издали белые стены базилики, никто не восклицает Иерусалим, Иерусалим, и, стало быть, солгал тот монах, что читал проповедь, когда везли камень из Перо-Пинейро в Мафру, он говорил, все эти люди, мол, крестоносцы, участники нового Крестового похода, а какие же они крестоносцы, если так мало ведают о собственной крестоносности. Охранники велят остановиться, дабы с вершины этого холма те, кого пригнали они, могли обозреть просторы, где предстоит им жить, справа море, которое бороздят наши суда, властители стихии водной, к югу достославнейшая горная цепь Синтра, предмет национальной гордости и зависти чужеземцев, там получился бы отменный земной рай, если бы господь повторил свою попытку, а то селение внизу, оно и есть Мафра, ученые люди знают, что значит это слово,[107] оно то самое и значит, но когда-нибудь его смысл уточнится, и в названии этом прочтут, буква за буквой, вот какие слова, мертвые, агонизирующие, фурункулезные, растерзанные, анонимные, и не я, простой охранник, человек подневольный, осмелюсь прочесть это слово таким образом, осмелится на то один аббат-бенедиктинец, когда придет время, по этой причине и откажется он присутствовать при освящении этой громады, но не будем торопиться, до завершения работ еще очень далеко, потому-то вас и привели сюда из дальних краев, где вы проживали, или, правильней сказать, дальних, хотя с нас какой спрос, как говорим, так и говорим, учились у отцов, повторяем их ошибки, к тому же период сейчас переходный, как потом установят историки нашего языка, а теперь, когда вы уже нагляделись на то, что вас ожидает, идите вперед, а мы, доставив вас, отправимся за другими.

Чтобы попасть на место постройки, люди, откуда бы они ни шли, должны миновать селение, проходят в тени, отбрасываемой дворцом виконта, чуть не наступают на порог дома, принадлежащего семье Семь Солнц, и столько же знают о первом, сколько о втором, что им толку от всяческих родословных и памятных записок, вот Томас да Силва-Телес, виконт ди Вила-Нова-да-Сервейра, вот Балтазар Матеус, самолетостроитель, с течением времени увидим, какая из двух враждующих сторон одержит победу. Никто не отворит окон дворца, чтобы поглядеть на процессию голодранцев, ох, как смердят они, сеньора виконтесса. А вот в доме Семь Солнц, там оконце растворилось, Блимунда подошла, выглянула, ей не внове это зрелище, сколько таких караванов уже прошагало здесь, но когда она дома, всякий раз выходит поглядеть, надо же хоть как-то встретить вновь прибывших, а когда вечером возвращается Балтазар, она говорит, Нынче здесь прошла сотня, а то и больше, да простится ей приблизительность, ее ведь не выучили точному счету, много их было или мало, точно так же, когда заходит речь о возрасте, говорит она, мне уж за тридцать, а Балтазар ей в ответ, Я-то слышал, полтысячи новых пришло, Так много, дивится Блимунда, и ни он, ни она не знают толком, сколько же это, полтысячи, не говоря уж о том, что число самая неточная вещь на свете, говорится, пятьсот человек, пятьсот кирпичей, считается, есть разница между кирпичом и человеком, а между пятьюстами и пятьюстами нет ее, кто не поймет этого с первого раза, не заслуживает, чтобы ему объясняли вторично.

Собираются вместе вновь прибывшие, устраиваются спать где придется, завтра отберут пригодных. И с кирпичами поступают так же. Те, что в дело не годятся, сейчас о кирпичах речь, останутся здесь, в конце концов будут использованы для строений не столь грандиозных, найдем куда девать, что же касается людей, их отсылают прочь, в добрый час или в недобрый. Ты не годишься, возвращайся к себе, и уходят они по дорогам, которых не знают, сбиваются с пути, становятся бродягами, умирают на обочинах, бывает, и крадут, бывает, и убьют кого-то, бывает, и доберутся домой.

Однако же все еще встречаются на свете счастливые семейства. Одно из таких королевское семейство Испании. Другое королевское семейство Португалии. Собираются переженить дочерей и сыновей, с их стороны невеста Мариана-Витория, с нашей Мария-Барбара, женихи наш Жозе и их Фернандо, перекрестные браки, как говорится. Дело решилось не вчера, сговор существует с тысяча семьсот двадцать пятого года. Много пустопорожних переговоров, бесконечные посольства, бесконечный торг, дискуссии по всем пунктам брачных контрактов, касательно прерогатив обеих сторон и приданого обеих девиц, а поскольку союзы такого рода не заключаются наспех и под кустом да под забором, где, да простится нам грубое слово, сходятся для сожительства, то лишь теперь, по истечении почти пятилетия, свершится обмен принцессами, мою тебе, твою мне.

Марии-Барбаре исполнилось семнадцать лет, она круглолика, как полная луна, и рябовата, о чем уже говорилось, но это славная девушка, музыкальная настолько, насколько это доступно принцессе, по крайней мере не пропали даром уроки ее учителя Доменико Скарлатти, который вместе с нею поедет в Мадрид, откуда уже не вернется. Ждет ее жених, который двумя годами ее моложе, некий Фернандо, он будет шестым носителем сего имени в списке испанских королей, и королевского в нем только и будет что титул, сведение это сообщается мимоходом, дабы не обвинили нас в том, что мы вмешиваемся во внутренние проблемы соседней страны. Страны, откуда приедет, и тем самым будет достигнута отменнейшим образом связь с историей нашего отечества, откуда приедет, повторяем, Мариана-Витория, одиннадцатилетняя девчушка, уже обладающая, несмотря на малолетство, горестным жизненным опытом, достаточно сказать, что она готовилась стать супругой Людовика XV французского, но была им отвергнута, слово сие может показаться неуместным и не соответствующим дипломатическим нормам, но каким иным словом можно воспользоваться, если четырехлетнюю крошку отправляют ко французскому двору, дабы она жила там и воспитывалась в преддверии вышеупомянутого брака, а два года спустя отсылают домой, ибо ее нареченному вдруг срочно потребовалось обзавестись наследниками короны, впрочем, может быть, потребовалось оно не ему самому, но тем, кто наставлял юного короля, а сию потребность бедняжка по причине телесной своей незрелости не могла бы удовлетворить раньше, чем через восемь лет самое меньшее. Бедная девочка, худенькая, хрупкая, утратившая аппетит, была отослана в Испанию под наспех придуманным предлогом посещения родителей, короля Филиппа и королевы Изабеллы, да так и осталась в Мадриде, покуда подыскивали ей нового жениха, не столь торопливого, оказался таковым наш Жозе, ему скоро исполнится пятнадцать. О вкусах Марианы-Витории мало что можно сказать, любит играть в куклы, обожает карамель, ничего удивительного, возраст такой, а когда подрастет, полюбит музыку и книги. Найдутся королевы, у которых власти больше, а знаний меньше.

В историях всех бракосочетаний полно людей, на празднество не допущенных, а потому, во избежание обид, всегда предупреждается, что на свадьбу и на крещение не являйся без приглашения. Само собой, никакого приглашения не получил тот самый Жуан Элвас, что сдружился с Балтазаром Семь Солнц в те времена, когда Балтазар жил в Лиссабоне, но еще не успел встретиться с Блимундой, в ту пору Жуан Элвас и приютил Балтазара под навесом, где сам он ночевал вкупе с другими полубродягами, неподалеку от монастыря Надежды, как все мы помним. Уже в ту пору Жуан Элвас был немолод, теперь совсем состарился, шестьдесят сравнялось, и вдруг напала на него тоска по родине, захотелось ему вернуться в то место, где родился он и название которого сделал своей фамилией,[108] такого рода желания обычно появляются у стариков как раз тогда, когда других желаний они уже испытывать не могут. Но его разбирали сомнения при мысли о том, что придется идти пешим ходом, не потому, что он не доверял собственным ногам, еще очень крепким для его возраста, но потому, что он опасался больших пустошей Алентежо, от недоброй встречи никто не заговорен, вспомнить хотя бы, что приключилось с Балтазаром Семь Солнц в сосняках Пегоэнса, правда, в том случае недоброй встреча оказалась для злоумышленника, так и остался на дороге добычей воронья и бродячих псов, если не зарыл его сотоварищ. Но, сказать по правде, человек никогда не знает, что его ждет, какое добро и зло ему уготовано. Кто предсказал бы Жуану Элвасу в давние времена солдатчины или в нынешние времена бродяжничества, хоть и мирного, что наступит час, и будет он сопровождать короля Португальского, когда тот направится к реке Кайа, дабы отвезти одну принцессу и забрать другую, да, кто мог бы это предсказать. Никто ему ничего подобного не предсказывал, никто ничего подобного не предвидел, знал это лишь всевластный случай, издалека подхватывающий и связующий вместе разные нити судеб, и тех, что дипломатия и династические интересы спряли для обоих дворов, и тех, что спрядены неприкаянностью старого солдата и его тоскою по родине. Если когда-нибудь удастся распутать нам эти хитросплетения, мы распрямим нить жизни и достигнем высшей мудрости, при условии, что будем упорно веровать в существование таковой.

Само собой понятно, что путешествует Жуан Элвас не верхом и не в карете. Уже было сказано, что ходок он хороший и ноги у него крепкие, вот пусть ими и пользуется. Но впереди ли, позади ли, а король дон Жуан V будет все время составлять ему компанию, и равным образом королева и инфанты, принц и принцесса и прочие из числа сильных мира сего. Никогда все эти сеньоры в зените величия не дознаются, что эскортируют бродягу, охраняя жизнь его и добро, причем и то и другое уже подходит к концу. Но, чтобы конец этот не пришел слишком скоро, особенно конец жизни, сего драгоценного дара, Жуану Элвасу не следует соваться в самый кортеж, ведь известно, как скоры солдаты на расправу и какая у них, благослови их боже, тяжелая рука, коль придет им в голову, что жизни его величества, дару не менее драгоценному, грозит опасность.

Памятуя обо всем этом, Жуан Элвас покинул Лиссабон в первых числах месяца января года тысяча семьсот двадцать девятого и отправился в Алдегалегу, где на некоторое время задержался, наблюдая за подготовкой экипажей, а также упряжных и верховых лошадей, каковые понадобятся в пути. Дабы удовлетворить свою любознательность, задавал он вопросы, а что это за штука такая, а откуда она, а кто делал, а для кого, эти вопросы могут показаться неуместными и нескромными, но у старика вид такой почтенный, хоть и грязен он, что любой конюх почитает долгом дать ответ, и столь великое снискал Жуан Элвас в этих кругах доверие, что удостаивался сведений от самого конюшего, достаточно было напустить на себя набожность, и хоть по части молитв старый солдат не дока, зато по части притворства дока, да еще какой. А если вместо доходчивого ответа схлопочет Жуан Элвас недобрый взгляд, пинок либо подзатыльник, по этим самым признакам и отгадает он то, о чем умолчали, когда-нибудь в конце концов удастся подвести счет ошибкам, из коих складывается история. Итак, когда дон Жуан V переправился через реку восьмого дня января месяца, дабы приступить к великому своему путешествию, ожидало его в Алдегалеге свыше двухсот экипажей, и среди оных закрытые кареты со стеганой обивкой внутри, открытые коляски, сельские двуколки, фургоны, рыдваны, портшезы, иные выписаны из Парижа, иные сделаны в Лиссабоне специально для этого случая, не говоря уж о королевских экипажах, коим освежили позолоту, обновили бархат и расчесали бахрому и кисти. Что до лошадей, то одних только упряжных было почти две тысячи, не говоря о конях лейб-гвардейцев и армейских полков, сопровождающих кортеж. Алдегалега всего нагляделась, ее ведь не миновать тому, кто направляется в Алентежо, но такого она еще не видывала, одних только слуг всего ничего, поваров двести двадцать два, солдат из личной охраны короля двести, скарбничих семьдесят, буфетчиков сто три, конюших, подконюших и конюхов больше тысячи и уйма прочих челядинцев и рабов разных оттенков черноты. Алдегалега море людское, а что было бы, находись здесь дворяне и важные господа, которые заранее проследовали вперед, к Элвасу и к реке Кайа, ничего не поделаешь, пустись все в путь одновременно, венчание бы началось, а последний из приглашенных только въезжал бы в Вендас-Новас.

Проехал король в своем экипаже, для начала-то он съездил поклониться образу Богородицы, а с ним вкупе отправились в путь престолонаследник дон Жозе и инфант дон Антонио да слуги их сеньор герцог ди Кадавал, сеньор маркиз ди Мариалва, сеньор маркиз ди Алегрете, дворянин, состоящий при сеньоре инфанте, и другие сеньоры, нечего дивиться, что зовутся они слугами, быть слугою при королевском семействе великая честь. Жуан Элвас затесался в толпу народа, все стояли строем и кричали, Реалы и регалии для дона Жуана Пятого, короля Португалии, а может, они совсем другие слова выкрикивали, ведь при этаком гомоне только по тону можно отличить хваленья от глумлений, чтобы кто-нибудь выкрикнул хулу, да боже упаси, и представить себе невозможно, чтобы кто-то мог погрешить против почтительности, каковую подобает оказывать королю, тем паче португальскому. Дон Жуан V проследовал в хоромы секретаря здешнего муниципалитета, Жуан Элвас же тем временем успел познать первое по счету разочарование, убедившись, что нищих и бродяг, пристроившихся к королевскому кортежу в чаянье объедков и милостыни, и без него хватает. Перетерпим. Если тем еда сыщется, то и ему перепадет, а причина, из-за которой предпринял старый солдат свое путешествие, из всех самая что ни на есть достойная.

На заре, еще затемно, в половине шестого, выехал король в Вендас-Новас, но Жуан Элвас пустился в путь еще раньше, ибо хотел собственными глазами увидеть кортеж во всем блеске, а не суету и сумятицу отъезда, когда экипажи занимают свои места под распоряжения церемониймейстеров и брань форейторов и кучеров, а этот народ, как общеизвестно, в выражениях не очень стесняется. Жуан Элвас не знал, что король еще заехал послушать мессу в церкви Богоматери Аталайской, а потому, когда посветлело, а кортеж так и не появился, старый солдат замедлил шаг, а потом и совсем остановился, куда они, к дьяволу, запропастились, сел он на земляную насыпь, прикрытую от ветра агавами, что росли рядком. Небо хмурилось, низко нависшие тучи сулили дождь, холод стоял пронзительный. Жуан Элвас потеплее завернулся в плащ, опустил поля шляпы на уши и стал ждать. Так прошел час, может, больше, на дороге редко кто появлялся, даже не похоже, что день праздничный.

Но праздник приближается. Вот уже доносится издали рев труб и грохот литавр, живее побежала по жилам кровь старого вояки Жуана Элваса, внезапно воскресли позабытые ощущения, вот так же бывает, вдруг увидишь на улице женщину, когда у тебя одни только воспоминания о них остались, и то ли оттого, что засмеется она, то ли оттого, что всколыхнется юбка, то ли оттого, что выбился завиток из прически, но чувствуешь, что все кости у тебя размякли, я твой, делай со мною, что хочешь, и точно так же бывает, когда заслышишь военную музыку. И вот проносится триумфальный кортеж. Жуан Элвас видит только лошадей, людей и экипажи, не знает, кто едет в карете, кто скачет верхом, но нам ни малейшего труда не стоит вообразить себе, что подле старого солдата уселся некий дворянин, склонный к делам милосердия и доброхот, бывают такие, а поскольку дворянин этот из тех, кто все знает про двор и должности придворных, послушаем его со вниманием. Вот гляди, Жуан Элвас, следом за поручиком, трубачами и литаврщиками, которых ты и сам узнал, ты же военная косточка, едет придворный квартирмейстер со своими подчиненными, он отвечает за подготовку помещений для ночлега, эти шестеро верховых королевские курьеры, доставляют в обе стороны приказы и распоряжения, вот проезжает многоместная карета с духовниками короля, престолонаследника и инфанта, тебе и не вообразить, какое бремя грехов там свалено, покаяния же далеко не столь обременительны, а вот появляется многоместная карета с королевскими гардеробмейстерами, чему ты дивишься, его величество не какой-нибудь оборванец вроде тебя, у тебя есть только то, что на тебе, странная вещь, иметь из одежды лишь то, что на тебе, и опять-таки не удивляйся при виде этих двух многоместных карет, битком набитых священниками и отцами-иезуитами, отцы-иезуиты это отцы из Общества Иисусова, знаешь, как говорится, не все тебе пышки, не все тебе шишки, бывает, попадешь в общество Иисусово, бывает, и в общество Иоанново,[109] оба они властители, но такого рода сопоставления не для ушей тех, кто не причислен к высшим рангам, и, раз уж речь о рангах, вон карета второго шталмейстера, за нею следуют три кареты столичного коррежедора и дворян из свиты короля, а затем появляется карета первого шталмейстера, затем экипажи камергеров из свиты инфантов, а теперь внимание, теперь начинается самое интересное, эти пустые коляски и кареты суть коляски и кареты, символизирующие почет, оказываемый августейшим особам, за ними, верхом на коне, появляется второй шталмейстер, и вот наконец великий миг настал, становись на колени, Жуан Элвас, мимо проезжают король и престолонаследник дон Жозе и инфант дон Антонио, проезжает твой король, едет собирать фасоль, как говорится в считалке, взгляни, какое величие, какая несравненная представительность, какой милостивый и суровый лик, наверное, таков сам Бог на небесах, не сомневайся, ах, Жуан Элвас, Жуан Элвас, да пошлет тебе бог долгих лет, и все эти годы да живет в твоей памяти воспоминание об этом мгновенье неомраченного блаженства, когда стоял ты на коленях здесь, возле агав, а мимо проезжал король, бережно храни в памяти сии образы, о счастливчик, а теперь можешь встать, они уже проехали, вон уже где, еще проехало шестеро стремянных верхами, а в этих четырех каретах едут советники его величества, за ними следует экипаж лейб-медика, вон сколько народу заботится о королевской душе, нужно, чтобы кто-то позаботился и о теле, шесть запасных экипажей, семь лошадей в поводу, конная лейб-гвардия с капитаном во главе и еще двадцать пять экипажей, тут и королевский цирюльник, и официанты, и камер-лакеи, и капелланы, и лекари, и аптекари, и письмоводители, и скарбничие, и портные, и прачки, и шеф-повар, и его помощник, и еще разные-всякие, два фургона с гардеробом короля и престолонаследника и в заключение двадцать шесть коней в поводу, ну что, Жуан Элвас, видывал ли ты кортеж, подобный этому, а теперь присоединись к полчищу нищих, там твое место, и не благодари меня за то, что я соблаговолил дать тебе пояснения, пред Богом мы все равны.

Присоединился Жуан Элвас к рати христарадников, в придворной жизни он теперь разбирался лучше, чем все они, вместе взятые, и приняли его не очень-то приветливо, одно дело, когда милостыню делят на сто человек, а другое, когда на сто одного, но увесистый посох, который несет Жуан Элвас на плече словно копье, воинственность походки его и осанки внушили честной компании некоторую робость. И полумили не отшагали, как успели все побрататься. Когда добрались до Пегоэнса, король завтракал, легкая закуска в пути, тушеные казарки с айвой, пирожки с костным мозгом, тушеное мясо с овощами по-мавритански, словом, на один зуб. Тем временем закладывали свежих лошадей. Орава нищих сгрудилась у дверей поварни, затянула хором «Отче наш» и «Богородице», и в конце концов им выставили котел. Некоторые, лишь потому, что нынче удалось поесть, остались в Пегоэнсе переваривать съеденное, ну и олухи. Другие хоть и наелись, но, памятуя, что хлеб, съеденный сегодня, вчерашней голодухе не поможет, а завтрашней тем паче, последовали за источником пропитания, каковой уже двинулся в путь. Жуан Элвас пошел вместе с ними по собственным своим причинам, как бескорыстным, так и корыстным.

К четырем часам пополудни в Вендас-Новас прибыл король, к пяти Жуан Элвас. Вскоре стемнело, небо насупилось, казалось, стоит поднять руку, и дотронешься до туч, сдается мне, такие слова мы уже говорили в каком-то месте, и, когда в час ужина стали раздавать пищу, бывший солдат предпочел запастись кусками, чтобы похарчиться в покое и в одиночестве где-нибудь под навесом либо под крестьянской повозкой, по возможности подальше от раздражавших его толков нищей братии. На первый взгляд не заметно никакой связи между предвозвестием дождя и тягой Жуана Элваса к уединению, чтоб усмотреть оную, следует поразмыслить над странностями иных людей, которые всю жизнь были одиноки и любят одиночество, особливо ежели идет дождь, а кус хлеба зачерствел.

Жуан Элвас сам не знал, спит он или бодрствует, когда, неведомо в котором часу, заслышал шуршанье соломы, кто-то приближался к нему с фонарем в руке. По цвету и качеству чулок и панталон, по узорчатому шелку плаща, по бантам на башмаках Жуан Элвас сообразил, что посетитель из дворян, и тотчас признал в нем доброхота, сообщавшего ему столь достоверные сведения, когда сидели они рядом на земляной насыпи. Благородная персона, с трудом переводя дух и кряхтя, присела на солому, Измучился я, пока отыскал тебя, обегал Вендас-Новас во всех направлениях, где тут Жуан Элвас, где тут Жуан Элвас, никто не мог мне ответить, и почему это нет у бедняков обычая представляться друг другу по всей форме, наконец-то я тебя отыскал, я собирался описать тебе дворец, возведенный здесь по приказу короля, подумать только, строили его десять месяцев, днем и ночью, на одно лишь освещение во время ночных работ потребовалось десять тысяч факелов, трудилось более двух тысяч человек, и маляры, и кузнецы, и резчики, и инкрустаторы, и подсобляющие, и инфантерия, и кавалерия, знай, камень для кладки доставляли из одного места в трех милях отсюда, больших повозок свыше пятисот понадобилось, а малых сколько, все издалека доставлять приходилось, известь, балки, доски, тесаные камни, кирпичи, черепицу, болты, железные части, тяглового скота было более двухсот голов, с большим размахом строится только монастырь в Мафре, не знаю, слыхал ли ты о нем, но стоит он мук и трудов, да и денег тоже, а между нами говоря, смотри, никому ни слова, на этот самый дворец и на дом, что видел ты в Пегоэнсе, ушел миллион крузадо, да, целый миллион, разумеется, ты и представить себе не можешь, Жуан Элвас, что такое миллион крузадо, но только не придирайся по мелочам, ведь ты-то знать не знал бы, что делать с такими деньжищами, в то время как король знает, и преотлично, познал сию науку с младенчества, бедняки не умеют расходовать деньги, другое дело богачи, какие в том дворце повсюду роскошные росписи, какие шелка на стенах, особые покои для кардинала и для патриарха, и тронный зал есть, и кабинет с опочивальней для дона Жозе, и апартаменты для доны Марии-Барбары на случай, коли она пожалует, и два крыла, одно для королевы, другое для короля, так им будет посвободнее, не придется спать в тесноте, как бы то ни было, такое широченное ложе, как у тебя, нечасто увидишь, можно подумать, вся земля предоставлена тебе в распоряжение, храпишь тут, словно боров, прости за грубое слово, раскидав по соломе руки-ноги и прикрывшись шинелью, и пахнет от тебя, Жуан Элвас, не слишком приятно, уж позволь мне при новой встрече подарить тебе скляночку ароматической воды, таковы сведения, что имел я тебе сообщить, не забудь, король собирается выехать в Монтемор в три часа пополуночи, коли желаешь сопровождать его, гляди не проспи.

Однако Жуан Элвас проспал, когда открыл он глаза, был уже шестой час, и дождь ливмя лил. По оттенку неба старый солдат сообразил, что если король выехал точно в назначенное время, то он уже далеко. Жуан Элвас завернулся в шинель, поджал ноги, словно в материнском чреве, и прикорнул в соломе, в которой так тепло и так хорошо пахнет, когда прогреет ее человеческое тело. Есть среди дворян, да и не только среди них, люди, что не переносят таких запахов, по возможности скрывают те, которые естественно присущи им самим, и не за горами время, когда люди такого склада, надушив искусственные розы искусственным запахом роз, скажут, какой дивный аромат. Почему забрели ему в голову эдакие мысли, Жуан Элвас и сам не знал, сомневался, то ли сон ему снится, то ли бредит он наяву. Наконец открыл он глаза, стряхнул дремоту. Дождь лил во всю мочь, струи падали отвесно и с шумом, бедная королевская чета, вынуждена путешествовать в такую непогоду, детям никогда не отблагодарить родителей за жертвы, которые те им приносят. Дон Жуан V поспешал в Монтемор, одному Богу ведомо, сколько мужества ему требовалось, дабы одолеть все препоны, огромные лужи, жидкую грязь, затопленные приречья, право, сердце сжимается, как подумаешь, какого страху натерпелись все эти сеньоры, камергеры и духовники, священники и дворяне, бьюсь об заклад, трубачи попрятали трубы в мешки, чтобы не залилась в них вода, да и литавры ни к чему, их все равно не расслышать за громким хлюпаньем дождя. А королева как же, что приключилось с королевой, в эту пору она уже выехала из Алдегалеги, ее сопровождают инфанта дона Мария-Барбара да еще инфант дон Педро, это уже второй, первый-то дон Педро умер, хрупкие женщины, хрупкое дитя, и вот обречены терпеть все ужасы ненастья, а еще говорится, что небо на стороне власть имущих, полюбуйтесь-ка, полюбуйтесь, не правда ли, дождь когда поливает, то всех без разбору.

Жуан Элвас провел весь тот день в тепле таверн, размачивал в кружке с вином черствые куски, коими в изобилии запасся благодаря щедрости его величества. Нищие, составлявшие хвост королевского кортежа, по большей части остались в Вендас-Новас, пережидая ненастье. Но дождь не прекращался. Он шел и вечером, когда появились первые экипажи из кортежа доны Марии-Аны, напоминая не столько поезд монархини, сколько обоз беспорядочно отступающей армии. Упряжные лошади с трудом волокли кареты и повозки, у иных подгибались передние ноги, и околевали бедняги на месте, прямо в упряжи. Челядинцы и конюхи размахивали факелами, галдеж стоял оглушительный, и такая тут пошла неразбериха, что невозможно было разместить всех спутников королевы по надлежащим апартаментам, так что многим пришлось вернуться в Пегоэнс, где они в конце концов и нашли себе приют, одному богу ведомо, в сколь плачевном состоянии. Ночь ознаменовалась великими несчастьями. Наутро обнаружилось, что пали десятки лошадей, не считая тех, что остались на дороге оттого, что не выдержали кости или сердце. Дам одолевали головокружения, а то и обмороки, кавалеры пытались скрыть усталость, расхаживая в плащах по гостиным, а дождь, не прекращаясь ни на миг, заливал землю, словно Бог, разгневавшись по какой-то особой причине, неведомой людям, коварно решил повторить всемирный потоп, на сей раз без надежды на спасение.

Королева хотела поначалу отправиться в Эвору уже на рассвете, но ей разъяснили, сколь это опасно, да вдобавок многие экипажи задержались в дороге, их отсутствие крайне повредит внушительности кортежа. А дороги, да будет ведомо вашему величеству, в невозможном состоянии, когда его величество проезжал, это уже было сущее бедствие, а что творится теперь, ведь дождь идет не переставая день и ночь, ночь и день, но градоначальник Монтемора уже получил приказ собрать людей, которым будет поручено привести в порядок дороги, засыпать промоины и заровнять рытвины, а ваше величество отдохнет нынче, одиннадцатого числа, в Вендас-Новас, в величественном дворце, построенном по приказу короля, здесь к вашим услугам все удобства, беседуйте в свое удовольствие с принцессой, дайте ей последние материнские наставления, Видишь ли, дочь моя, мужчины ведут себя как скоты в первую ночь, в остальные ночи тоже, но первая худшая из всех, нам-то они говорят, что будут очень осторожны, что больно не будет, но потом, вот тебе крест святой, сама не знаю, что на них находит, начинают глухо рычать, рычат словно псы, прости господи, а нам, бедняжкам, одно остается, терпеть, покуда не удастся им довести дело до конца, а бывает, и не удается, и в этих случаях нам не следует над ними смеяться, это для них обида смертная, самое лучшее притвориться, будто ничего не заметила, ведь если в первую ночь не получится, так получится во вторую или в третью, от страдания нас никто не избавит, а сейчас я велю послать за сеньором Скарлатти, пусть поможет нам позабыть про ужасы этой жизни, музыка великое утешение, дочь моя, равно как и молитва, но, по моему суждению, музыка все может заменить, если молитва всего не заменит.

Покуда королева давала дочери наставления и Скарлатти играл на клавесине, случилось так, что Жуана Элваса забрали чинить дороги, таковы превратности случая, от коих не всегда можно уберечься, перебегает человек из-под ската крыши одного дома к другому, укрываясь от дождя, и слышит голос, Стой, это полицейский, по тону сразу понятно, и столь неожиданным был окрик, что Жуан Элвас не успел даже прикинуться древним стариком, представитель власти, правда, поколебался, увидев больше седины, чем ожидал, но в конце концов, приняв в расчет быстроту бега, решил, что сей признак существенней и тот, кто в состоянии эдак перебирать ногами, управится с лопатой и заступом. Когда Жуан Элвас вместе с прочими, кто попался на глаза полиции, добрел до места, где дорога расползалась под лужами и топями, там уже сновало множество людей, они подвозили землю и камни с тех пригорков, что посуше, работа, что называется, здесь копай, туда кидай, еще приходилось рыть канавы для стока дождевой воды, что ни работник, то перемазанное глиной пугало, чучело, привидение, скоро Жуан Элвас был под стать всем прочим, уж лучше сидел бы себе в Лиссабоне, как ни старайся, а к детству обратной дороги нет. Весь день гнули они спину, работа была тяжелая, дождь приутих, и это оказалось лучшей подмогой, потому что удалось хоть как-то утрамбовать землю, лишь бы ночью не полило снова, тогда все снова расползется. Дона Мария-Ана спала хорошо под пышным своим пуховиком, подоткнутым со всех сторон, шум дождя приятно убаюкивал ее, но при одинаковых причинах следствия могут быть разными, все зависит от случайностей, от характеров человеческих, от забот, что люди уносят с собою в постель, и случилось так, что в ушах инфанты доны Марии-Барбары далеко за полночь все еще звучала частая дробь, доносившаяся с неба, а может быть, не давали ей покоя слова, услышанные от матери. Из тех, кому пришлось поработать на дороге, одним спалось хорошо, другим скверно, все зависело от степени усталости, потому что на отсутствие крова или харчей пожаловаться нельзя было, ее королевское величество не поскупилась, дала людям и приют, и горячую пищу, оценила их труды.

Наконец рано поутру выехала королева со свитой из Вендас-Новас, часть экипажей застряла позади, некоторые были изломаны безнадежно, другие требовали длительной починки, вид у кортежа самый жалкий, обивка вымокла, позолота облезла, краска смыта, если солнце не проглянет хоть краешком, свадьба будет самой унылой из всех, когда-либо виданных. Сейчас дождя нет, но холод крепчает, так и обжигает кожу, руки растрескались, сколько ни прячь их в муфту или под плащ, речь идет о дамах, само собою, они такие иззябшие и простуженные, больно смотреть. Кортеж возглавляет дорожная команда, работники едут на повозках, в которые впряжены волы, и, когда дорога оказывается расползшейся, размытой или затопленной, люди слезают с повозок и приступают к работе, караван тем временем стоит, выжидает, а вокруг безрадостная картина великого буйства стихий. Из Вендас-Новас и других окрестных мест пригнали волов, не одну упряжку, не две, а десятки, дабы выволакивать из грязи коляски, кареты, повозки, без конца увязавшие, так и проходило время, выпрягали мулов и лошадей, впрягали волов, погоняли, выпрягали волов, впрягали мулов и лошадей, и все это в превеликом гаме и мельканье бичей, а когда королевина карета увязла до самых колесных втулок и пришлось, чтобы ее вытащить, впрячь шесть пар волов, один из работников, пригнанный из своей деревни по приказу градоначальника, промолвил, словно разговаривая сам с собою, но Жуан Элвас был поблизости и расслышал, Точь-в-точь как тогда, когда везли мы в Мафру ту глыбищу. В тот миг поднатужиться пришлось волам, а люди могли передохнуть чуток, потому и спросил Жуан Элвас, О какой глыбе речь, человече, а тот в ответ, Камень был такой, величиною с дом, везли его из Перо-Пинейро в Мафру, где монастырь строится, я-то увидел этот камень, когда привезли его, помогал сгружать, в ту пору я там работал, И большой был камень, Всем камням матерь, так сказал один мой друг, он был среди тех, кто маялся при камне этом всю дорогу от самой каменоломни, друг-то мой потом воротился к себе на родину, ну и я вскорости подался к себе, больше не вытерпел. Волы, увязшие по самое брюхо, тянули без видимых усилий, словно пытались добром уговорить трясину, чтоб отпустила добычу. Наконец колеса кареты коснулись твердой земли, и огромная махина вырвалась из топи под рукоплесканья, меж тем как королева улыбалась, принцесса кивала, а инфант дон Педро, мальчоночка, с трудом скрывал досаду оттого, что нельзя ему пошлепать по грязи.

Такою была вся дорога до самого Монтемора, меньше пяти миль, а потребовали они почти восемь часов непрерывной работы, измотали и людей, и животных, и тем и другим было что делать. Принцесса Мария-Барбара и не прочь была подремать, соснуть после тоскливой этой бессонницы, но карету встряхивало, силачи горланили, лошади стучали копытами, повинуясь приказам, и от всего этого бедная принцессина головка шла кругом, на душе у нее было донельзя тревожно, сколько трудов, Господи, такая суматоха, и все зачем, всего лишь чтобы выдать замуж девушку, ну инфанта она, что правда то правда. Королева бормочет молитвы, не столько ради предотвращения опасностей, не бог весть каких грозных, сколько для препровождения времени, она-то немало лет прожила уже в этом мире, со всем свыклась, временами ее клонит в сон, но она тотчас же опоминается и снова начинает бубнить молитвы с самых первых слов как ни в чем не бывало. Об инфанте доне Педро покуда сказать нечего.

Но беседа между Жуаном Элвасом и человеком, что рассказал про камень, продолжалась, и молвил старик, Один мой друг был родом из Мафры, но с тех пор как мы расстались, давно это было, я больше о нем не слышал, он в Лиссабоне жил, а потом пропал куда-то, случается такое, может, вернулся в родные края, Ежели в Мафру он вернулся, я, может, и встречал его там, как звался он, Звался он Балтазар Семь Солнц и был однорукий, левой руки у него не было, осталась на войне, Семь Солнц, Балтазар Семь Солнц, еще бы не знать, мы вместе работали, приятель мой, Большая мне радость выпала, верно говорится, тесен мир, вот попали мы оба на эту дорогу, и есть у нас общий друг, Семь Солнц хороший был человек, Разве умер он, Не знаю, а думается мне, не умер, когда у человека такая жена, как у него, ее Блимундой звать, ну и глаза у нее, какого цвета, даже и не сказать, меняются, так вот, когда такая жена у человека, он крепко держится за жизнь, пускай даже одной только правой рукой, но пальцев не разжимает, Жену его я не знал, Ему иной раз диковинные мысли на ум приходили, однажды сказал, что побывал неподалеку от самою солнца, Может, хватил винца, Мы все за вином сидели, когда он сказал это, но никто из нас не был во хмелю, а может, и захмелели мы, а потом позабыл я, но только хотел он сказать обиняками, что довелось ему летать, Довелось ему летать, это Балтазару-то Семь Солнц, никогда ничего такого я не слыхивал.

Но тут в беседу ворвалась Кайа, многоводная, пенящаяся, на другом берегу толпились жители Монтемора, они вышли за городские ворота встречать королеву, и благодаря всеобщим трудам, а также с помощью бочонков, державших кареты на плаву, через час все уже завтракали в городе, господа в местах, приличествовавших их рангу, те, кто им подсобляли, где придется, одни ели молча, другие разговаривали за едой, в числе последних был и Жуан Элвас, он говорил тоном человека, ведущего одновременно две беседы, одну с сотрапезником, другую с самим собою, Вспоминается мне, когда жил Семь Солнц в Лиссабоне, он все водился с Летателем, а Летателя-то я же ему и показал как-то раз, на Террейро-до-Пасо было, как сейчас помню, Кто такой он был, Летатель этот, Летатель, он священник был, отец Бартоломеу Лоуренсо, умер он в Испании четыре года назад, о делах его было много толков, Святейшая Служба туда нос совала, может, и Семь Солнц был к ним причастен, Так летал он на самом деле, Летатель этот, Кто говорит, летал, кто говорит, не летал, поди знай, где правда, А вот Семь Солнц уверял, что побывал неподалеку от солнца, это точно, я сам слышал, Видно, кроется тут какая-то тайна, Да, видно, есть что-то, и с этими словами, заключавшими в себе явный вопрос, человек, который рассказывал про камень, замолчал, и оба доели свою еду.

Облака взмыли вверх, парили теперь высоко в небе, угроза дождя миновала. Люди, которых пригнали из селений, разбросанных меж Вендас-Новас и Монтемором, могут возвращаться домой. За работу им заплатили, притом двойную плату, по милости королевы, выгодное все же дело таскать на своем горбу власть имущих. Жуан Элвас продолжал путешествие, теперь, пожалуй, с большими удобствами, потому как уже был знаком кучерам и форейторам, глядишь, и разрешат ему примоститься на фуре, сиди себе, болтай ногами над грязью и навозом. Человек, рассказывавший про камень, стоял на обочине, глядел голубыми глазами на старика, пристраивавшегося между двумя поставцами. Они больше не увидятся, надо думать, хотя будущее и самому Богу неведомо, и, когда фура сдвинулась с места, Жуан Элвас сказал, Коли увидишь Балтазара Семь Солнц, скажи ему, что был у тебя разговор с Жуаном Элвасом, он, верно, помнит меня, и передай от меня привет, Сказать-то сказал бы, передать-то передал бы, но только, может, я и не увижу его больше, А тебя самого как звать, Мое имя Жулиан Мау-Темпо, Прощай тогда, Жулиан Мау-Темпо, Прощай, Жуан Элвас.

От Монтемора до Эворы работы хватит. Снова полил дождь, снова развезло дорогу, ломались оси, раскалывались, словно щепки, колесные спицы. Быстро сгущались сумерки, стало холоднее, и принцесса дона Мария-Барбара, которой удалось было уснуть, чему способствовали, во-первых, карамельки, ублаготворившие ей желудок и погрузившие ее в разнеженное оцепенение, во-вторых, то обстоятельство, что на протяжении пятисот шагов дорога выдалась ровная, вдруг проснулась в сильнейшем ознобе, словно кто-то ледяным пальцем ткнул ей в лоб, и когда принцесса поглядела сонными глазами на сумеречные поля, она увидела бурую кучку людей, они стояли на обочине и были связаны друг с другом веревками, и было их числом человек пятнадцать.

Пригляделась принцесса внимательней, нет, не приснилось ей и не примерещилось, и она почувствовала смятение при виде столь жалостного зрелища, при виде каторжников, и это накануне ее свадьбы, когда повсюду должны царить всеобщая радость и ликование, хватит с меня и того, что погода такая скверная, дождь, холод, уж лучше бы выдали меня замуж весною. Вровень с каретой гарцевал офицер, и дона Мария-Барбара приказала ему, чтобы послал узнать, что это за люди и что совершили они, какие преступления и куда отправляются, в Лимоэйро или в Африку. Офицер решил узнать все самолично, может статься, потому что любил очень эту принцессу, дурнушка она, знаем, рябая, знаем, да что из того, и вот увозят ее в далекую Испанию, что толку в его чистой и безнадежной любви, плебей влюблен в принцессу, экое безумие, вот возвращается, не безумие, а офицер наш, и сказал он, Ваше высочество, людей этих ведут в Мафру, где должны они работать, строить монастырь по приказу короля, а сами они из округа Эворы, ремесленные люди, А почему связаны они, Потому что не по своей воле идут, если развязать их, разбегутся, Вот как. Принцесса в задумчивости откинулась на подушки, а офицер повторял про себя, чтобы затвердить навсегда, немногие приветливые слова, коими они обменялись, выйдет в отставку, состарится, одряхлеет, а все еще будет вспоминать сладостный диалог, какова-то она теперь, столько лет прошло.

Принцесса уже не думает о людях, которых видела только что на дороге. Сейчас вспомнилось ей, что она-то ведь никогда не была в Мафре, вот странно, возводится монастырь в честь рождения Марии-Барбары, исполняется обет, потому что Мария-Барбара родилась, а Мария-Барбара ничего не видела, ничего не знает, не потрогала пухлым пальчиком ни первого камня, ни второго, не подавала собственноручно похлебку каменщикам, не облегчала с помощью бальзама боли, что ощущает Семь Солнц в культе, когда снимает крюк, не осушала слез женщины, муж которой был раздавлен, а теперь Мария-Барбара уезжает в Испанию, монастырь для нее словно сонное видение, неощутимый туман, ей не представить его себе даже в воображении, раз уж нет к услугам ее памяти никаких воспоминаний. Ох, прегрешения Марии-Барбары, зло, что причинила она уже самим своим рождением, к чему заходить далеко, довольно тех пятнадцати связанных, что бредут в Мафру, а мимо катятся двуколки с монахами, экипажи с дворянами, фургоны с нарядами, кареты с дамами, а при них ларцы с драгоценностями и со всем прочим, тут и расшитые туфельки, и склянки с ароматическою водой, золотые четки, шарфы, вышитые золотом и серебром, белье, браслеты, пушистые муфточки, пуховки для пудры, накидки из горностая, о, какие очаровательные грешницы женщины и как они прекрасны, даже если рябые и дурнушки, как эта инфанта, которую мы сопровождаем, достаточно того, что она пленительно грустна, и вид у нее задумчивый, да и грех за нею числится, Сеньора матушка и королева, вот я еду в Испанию, откуда не вернусь, и знаю я, что в Мафре строится монастырь во исполнение обета, к которому я причастна, но никогда никто не возил меня посмотреть его, есть в этом многое, что мне непонятно, Дочь моя и будущая королева, не трать время, которое должно занять молитвами, на праздные раздумья, ибо раздумья твои праздны, по августейшей воле отца твоего и нашего властелина возводится монастырь, по той же августейшей воле должно тебе ехать в Испанию, так и не увидев монастыря, лишь воля короля всевластна, прочее ничто, Стало быть, ничто я, инфанта, ничто те люди, бредущие в Мафру, ничто карета, в которой мы едем, ничто офицер этот на коне, который мокнет под дождем и глядит на меня, все ничто, Так оно и есть, дочь моя, и чем дольше ты проживешь, тем яснее увидишь, что мир всего лишь великая тень, проскользающая нам через сердце, и потому мир становится пустынным, а сердце не выдерживает боли, О мать моя, что значит родиться, Родиться значит умереть, Мария-Барбара.

Самое лучшее в долгих путешествиях такие вот философические прения. Инфант дон Педро притомился, спит, уронив голову матери на плечо, красивая семейная картинка, поглядеть, так этот мальчик, в сущности, такой же, как все прочие дети, рот во сне приоткрылся в доверчивой беззащитности, струйка слюны стекает на вышитое пышное жабо. Принцесса утирает слезинку. По всей длине процессии один за другим зажигаются факелы, ни дать ни взять звездные четки, которые выронила Богородица и которые, по воле случая, а может, и особого предпочтения, упали на португальскую землю. В Эвору мы вступим, когда совсем стемнеет.

В Эворе нас встречает король с инфантами доном Франсиско и доном Антонио, народ Эворы кричит виват, свет факелов ослепительней солнца, солдаты палят из пушек, приветствуя королевин кортеж, и, когда королева с принцессой пересаживаются в карету отца и мужа, восторг достигает степени умопомрачения, нигде еще не видывали такого множества счастливых людей. Жуан Элвас уже спрыгнул с фуры, на которой приехал, ноги у него болят, мысленно он обещает сам себе, что впредь употребит их на то, для чего они созданы, чем трястись в повозке, куда лучше человеку потрудить собственные ноги. Знакомый его дворянин за всю ночь так и не показался ни разу, а показался бы, что он мог бы сказать, поведать о пиршествах, описать балдахины, рассказать о поездках по монастырям и раздаче титулов, доброхотных даяний и допущении к августейшей длани. Из всего этого Жуану Элвасу пригодилось бы лишь доброхотное даяньице, но случаи еще подвернутся. На следующий день бывший солдат, поколебавшись, кого ему сопровождать, короля или королеву, в конце концов предпочел дона Жуана V, и правильно сделал, потому что злополучная дона Мария-Ана, выехав день спустя, угодила под снегопад, можно было подумать, она у себя на родине в Австрии, а ведь всего-навсего ехала в Вила-Висозу, место, в другое время года известное жаркими погодами, как, впрочем, и все края, по коим мы проезжали. Наконец утречком семнадцатого числа, через неделю после того, как король выехал из Лиссабона, весь кортеж двинулся в Элвас, и были тут, как говорится в детской считалке, король, священник, капитан, солдат, мошенник, вот непочтительность ребячья, они же сроду не видывали этакого великолепия, только вообразить себе, одних королевских карет сто семьдесят, а прибавьте к этому кареты многочисленных знатных особ, сопровождавших короля, и экипажи эворских общин и частных лиц, которые не упускают возможности украсить семейную хронику. Твой прапрапрадед сопровождал королевское семейство в Элвас, когда мы с испанцами обменялись принцессами, никогда не забывай, понятно.

На дорогу выходили простолюдины из этих мест, на коленях молили короля о милости, можно подумать, догадывались, горемыки, что в карете короля у ног его стоит сундук с медяками, каковые монарх и швырял пригоршнями в обе стороны широким жестом сеятеля, что вызывало великий переполох и признательность, ряды приходили в неистовый беспорядок, люди дрались из-за брошенных королем денег, и, право же, стоило поглядеть, как молодые и старые барахтались в грязи, где увяз реал, как слепые ощупывали дно лужи, где реал затонул, а августейшие особы между тем уезжали все дальше и дальше, исполненные важности, суровости, величественности, не улыбающиеся, потому, быть может, что Бог тоже не улыбается, а отчего оно так, ему видней, оттого, быть может, что в конце концов стало ему стыдно за мир, который он создал. Жуан Элвас тоже тут, когда протянул королю шляпу, дабы приветствовать монарха, как велит долг подданного, упало туда несколько мелких монет, счастливчик он, старик этот, ему и наклоняться не приходится, удачи в дверь стучатся, монеты в руку сыплются.

Был уже шестой час пополудни, когда процессия вошла в город. Грянули артиллерийские залпы, и, видно, с такой точностью все это согласовали, что с другой стороны границы тоже загремела пальба, то испанские короли въезжали в Бадахос, прибыл бы сюда человек неосведомленный, подумал бы, вот-вот завяжется великая баталия, причем против обыкновения пойдут в сражение и король, и мошенник, а не только капитан и солдат, которым идти уставы велят. Однако же канонада эта мирная, под стать потешным огням, что вспыхнут вечером, теперь король и королева вышли из кареты, король хочет пройти пешком от городских ворот до собора, но холод стоит великий, щиплет руки, аж цепенеют, щиплет щеки, аж леденеют, так что дон Жуан V, смирившись с тем, что в первой схватке потерпел поражение, возвращается в карету, вечером, может быть, скажет королеве сухо два слова, это ведь она не захотела идти, жалуясь на ледяной холод, в то время как королю было угодно и приятно пройти пешком по улицам Элваса позади капитула, что ожидал его, воздев крест, и хоть облобызал король Святое Древо, но не сопровождал оное, не измерил стопами своими сей Via crucis[110] дон Жуан V.

Доказано, что Бог очень любит свои творения. После того как на протяжении стольких миль и стольких дней испытывал он терпенье их и постоянство, насылая на них невыносимые холода и проливные дожди, как было изложено во всех подробностях, угодно ему стало вознаградить нас за смирение и веру. И поскольку для Бога нет ничего невозможного, достаточно ему было повысить атмосферное давление, и мало-помалу тучи взмыли вверх, показалось солнце, и все это произошло, покуда послы договаривались о том, как будут обращаться друг к другу короли, щекотливое дело, три дня понадобилось, чтобы прийти к соглашению, но в конце концов была достигнута договоренность касательно всех шагов, слов и телодвижений, дабы блеск одной из двух корон не потускнел из-за позы или слова менее значительного, чем поза или слово другой из сторон. Когда девятнадцатого числа король выехал из Элваса и направился к реке Кайа, протекающей поблизости, в обществе королевы и всех принцев и принцесс, стояла прекраснейшая погода, какую только можно пожелать, безмятежная и солнечная. Так пусть же представит себе тот, кто там не был, пышность длиннейшего кортежа, колыхались гривы упряжных лошадей, заплетенные в косицы, поблескивало золото и серебро, наперебой гремели трубы и литавры, тут тебе и бархатные попоны, и личная стража короля, и эскадроны лейб-гвардии, и хоругви, и блеск самоцветов, все это мы уже видели, но под дождем, и теперь можем присягнуть, что нет ничего лучше солнца, дабы внести радость в жизнь людей и придать пышность церемониям.

Люди из Элваса и окрестностей толпятся вдоль дороги, потом пускаются бежать полями, чтобы занять местечко на берегу реки, по обеим ее сторонам море голов, на нашем берегу португальцы, на их берегу испанцы, все выкрикивают приветствия и поздравления, никто не сказал бы, что на протяжении стольких веков мы предавались взаимному истреблению, так что, может статься, наилучшим средством было бы переженить правобережных с левобережными, войны если и возникали бы, то лишь домашние, от них никуда не денешься. Жуан Элвас здесь уже четвертый день, нашел себе местечко первый сорт, впрочем, тогда так не выражались. По странной прихоти не захотелось ему входить в город, где он родился, тоска по родине вдруг обернулась таким вот воздержанием. Он вернется туда, когда все разъедутся, когда сможет он бродить в одиночестве по примолкшим улицам, когда радоваться будет только он один, если только будет радоваться, а не испытывать, что вероятнее, скорбную горечь, оттого что стариком бродит по тем же местам, по которым бродил в молодости. Благодаря этому-то решению Жуану Элвасу и удалось побывать в доме, где произойдет встреча королей и принцев, он нанялся пособить грузчикам, а дом этот построили на каменном мосту, перекинутом через пограничную реку. В доме три залы, две боковые для властителей обеих стран, одна серединная, там состоится обмен принцессами, бери Барбару, давай Мариану. Про то, как дом этот разукрасят к торжественному мгновению, Жуан Элвас ничего не знает, он состоял при выгрузке тяжелых предметов, но откуда ни возьмись дворянин-доброхот, благодетель Жуана Элваса в этом путешествии, Видел бы ты убранство, обомлел бы, с нашей стороны все увешано гобеленами и пунцовыми штофными занавесями с поперечной отделкой из золотой парчи, и так же убрана половина серединной залы, принадлежащая нам, а кастильская часть увешана полосами парчи, белой с зеленым, они подхвачены сверху большим золотым букетом, из коего и ниспадают, а посреди этой залы стоит большой стол, со стороны Португалии семь кресел поставлено, а со стороны Испании шесть, наши обиты златотканым штофом, испанские же сребротканым, вот все, что могу я тебе сказать, больше и сам ничего не видел, а теперь ухожу, но ты мне не завидуй, туда и мне ходу нет, а тебе тем паче, постарайся представить себе все в воображении, если сможешь, а случится нам снова повстречаться, я расскажу тебе, как все было, если, конечно, прежде мне самому расскажут, так ведь и должно оно быть, чтобы все обо всем могли узнать, должны все друг другу рассказывать.

Было весьма трогательно, матери и дочки поплакали, отцы насупились, дабы скрыть родительское чувство, брачующиеся поглядывали друг на друга искоса, а нравятся они друг другу или нет, им виднее, им дать ответ, но эти, вопреки поговорочке, ответа не дадут. Народ, толпившийся по обеим сторонам реки, ничего не видел, но, исходя из собственного опыта и свадебных воспоминаний, представлял себе, как обнимаются сватья, как изливаются друг другу сватьи, как отпускают глупые шуточки женихи, как напускают на себя стыдливость невесты, да ладно, ладно, что король, что угольщик, все на один лад, одного и того же от женки хотят, по правде сказать, грубоват на язык наш народ.

Церемония немало времени заняла. В какой-то момент толпа примолкла, вот чудо, орифламмы и вымпелы на мачтах едва колыхались, все солдаты уставились на дом посереди моста. Послышалась оттуда музыка, тончайшая, нежнейшая, словно позвякивали стеклянные и серебряные колокольцы, а иногда звуки становились хрипловатыми, словно волнение сжимало горло гармонии, Что это такое, спросила женщина, стоявшая рядом с Жуаном Элвасом, и старик ответил, Не знаю, играет кто-то в утеху величествам и высочествам, был бы здесь мой дворянин, я б его порасспросил, он все знает, сам из ихних. Кончится музыка, все разойдутся кто куда, течет безмятежно речка Кайа, от знамен не осталось ни волоконца, от барабанной дроби ни отголоска, и Жуану Элвасу никогда не узнать, что слышал он, как играет на своем клавесине Доменико Скарлатти.

Впереди, как наиболее рослые, а потому по праву возглавляющие воинство, выступают святой Висенте[111] и святой Себастьян,[112] оба великомученики, хотя о мученичестве первого напоминает лишь символическая пальмовая ветвь, на святом угоднике облачение диакона, и ворон при нем, его эмблема, а второй, как водится, обнажен, привязан к дереву и весь в зияющих ранах, стрелы-то вынуты из предосторожности, как бы не поломались в дороге. За ними следуют дамы, три пленительные грации, краше всех святая Елизавета,[113] королева венгерская, умершая в возрасте всего только двадцати четырех лет, а другие две, святая Клара[114] и святая Тереса,[115] женщины, исполненные страсти, сгоревшие в огне собственной души, это явствует из слов их и деяний, куда больше явствовало бы, знай мы, из чего состоят души святых угодниц. Следом за святою Кларой шествует святой Франциск Ассизский, ничего удивительного, если он предпочитает ее общество, они знают друг друга еще с тех времен, когда жили в Ассизи, нынче встретились здесь, на пинтеусской дороге, чего бы стоила их дружба или иное чувство, их объединявшее, если б не возобновили они сразу же беседу, начав ее с того слова, на котором она прервалась. Если место сие воистину подобает наилучшим образом святому Франциску, ибо из всех святых в этой партии он наделен самыми кроткими добродетелями, мягким сердцем и радостною волей, то подобающие им места занимают и святой Доминик со святым Игнатием Лойолой,[116] оба они иберийского происхождения и мрачного нрава, даже дьявольского, сказали бы мы, если б не боялись обидеть дьявола, ведь, сказать по справедливости, только святой был бы способен измыслить Инквизицию, а другой святой обработку душ. Для всякого, кому знакомы два таких полицейских ведомства, как Инквизиция и орден иезуитов, очевидно, что святой Франциск Ассизский состоит под подозрением.

Впрочем, святость тут имеется на все вкусы. Если требуется угодник, посвятивший себя огородному ремеслу и словесности, вот вам святой Бенедикт.[117] Требуется такой, который прославился бы аскетической жизнью, мудростью и умерщвлением плоти, подать святого Бруно.[118] Требуется такой, который встарь призывал к крестовым походам, а ныне способствует церковным доходам, кто подойдет лучше, чем святой Бернар.[119] Все трое выступают вместе, может статься, потому, что ликом схожи, может статься, потому, что присущих всем троим добродетелей в совокупности хватило бы, чтобы составить достойного человека, а может статься, потому, что имена их начинаются с одной и той же буквы, люди нередко вступают в союз по случайности такого рода, может быть, как раз по этой причине вступили в союз и некоторые из наших знакомцев, а именно Балтазар и Блимунда, кстати сказать, он-то, про Балтазара речь, состоит погонщиком при упряжке, которая тащит святого Жуана Божьего,[120] единственного португальского святого из всей братии, каковая была выписана из Италии, выгружена в Санто-Антонио-до-Тожал и держит путь, как почти все, о ком упоминает эта история, в Мафру.

Следом за святым Жуаном Божьим, монастырь коего в Монтеморе более полутора лет назад навестил дон Жуан V, когда отвозил принцессу на границу, а мы не упомянули об этом посещении в должном месте, что показывает, сколь мало значения придаем мы тому, что составляет национальную славу, и да простит нам святой обиду, что нанесли мы ему, о нем не упомянув, стало быть, следом за святым Жуаном Божьим, как говорили мы, шествует с полдюжины прочих блаженных мужей, не столь блистательных, будь сказано не в ущерб многочисленным добродетелям и атрибутам, их украшающим, но вседневный опыт учит нас, что если не поможет мирская слава, то и на небе известности не добиться, вопиющий пример неравенства, жертвою коего стали все эти святые, которые, по меньшей своей прославленности, известны по имени и фамилии, Жан де Матá,[121] Франческо да Паола,[122] Гаэтан да Тиена,[123] Феликс де Валуа, Пьер Ноласк,[124] Филиппе Нери,[125] при подобном перечислении блаженные мужи кажутся самыми обычными людьми, и, ей-ей, жаловаться им не на что, едут каждый в собственной повозке, а не в общей, навалом, уложены аккуратненько, как угодники высшего ранга, на мягком ложе из пакли, очесов и мешков, набитых сухими кукурузными листьями, так что и складки риз не помнутся, и ухо не завернется, мрамор ведь штука хрупкая, с виду такой крепкий, но достаточно двух пинков, чтоб Венера осталась без рук. А мы впали в грех забывчивости, только что присоединили Бруно, Бенедикта и Бернара к Балтазару и Блимунде, но забыли упомянуть Бартоломеу, Лоуренсо он или ди Гусман, это уж как вам угодно, но небрежения не заслуживает. Верно говорится, кого похоронили, того позабыли, и вдвойне позабыли того, кого не спасла от забвенья святость, истинная или притворная.

Миновали мы Пинтеус, теперь держим путь к Фаньоэнсу, восемнадцать статуй на восемнадцати повозках, соответствующее количество воловьих пар и людей, тянущих лямку, дело известное, хотя нынешнее странствие не сравнить с перевозкой камня для Дома Благословения, такое может случиться лишь раз в жизни, не измышляй ум наш способов сделать трудное легким, стоило бы оставить мир в первозданной его грубости. Поселяне выходят на дорогу поклониться процессии, лишь тому дивятся, что святых везут в лежачем положении, тут они правы, насколько прекраснее и поучительнее было бы зрелище, если бы святые изваяния ехали в повозках стоймя, так же как на носилках во время крестного хода, даже самые низенькие, меньше трех метров, по нашим меркам, и те были бы видны издалека, а что уж говорить о двух головных, о статуях святого Висенте и святого Себастьяна высотой почти в пять метров, геркулесы-силачи, борцы за веру, озирали бы просторы мира поверх бугров и оливковых рощ, вот была бы религия так религия, ничем не обязанная ни римской, ни греческой. В Фаньоэнсе кортеж остановился, ибо местные жители захотели узнать поименно, что за святые лежат в повозках, ведь не каждый день доводится им принимать подобных посетителей, пусть мимолетных, но отличающихся этаким величием, как духовным, так и телесным, одно дело примелькавшиеся обозы со всем, что требуется для постройки монастыря, другое дело тот обоз, что проехал здесь несколько недель назад, бесконечное множество колоколов, больше сотни, им предстоит вызванивать на башнях Мафры вековечную память о сих событиях, другое дело и нынешний пантеон. Позвали приходского священника давать пояснения, но он стал в тупик, потому как не на всех пьедесталах было выбито имя, да и, кроме того, во многих случаях премудрости священника только и хватило бы на то, чтобы прочесть имя, одно дело узнать с первого взгляда святого Себастьяна, другое дело отрапортовать единым духом и без запинки, Возлюбленные чада, угодник, коего зрите вы, есть святой Феликс де Валуа, питомец святого Бернара Клервоского, что в одной из головных повозок, святой Феликс купно со святым Жаном де Мата, тот в повозке сзади, основал орден тринитариев, каковой был учрежден, дабы выкупать пленников, томящихся в рабстве у нехристей, видите, сколь славны истории, коими богата святая наша вера. Ха-ха-ха, веселятся люди из Фаньоэнса, а когда же выйдет приказ выкупать пленников, томящихся в рабстве у христиан, а, отец приор.

Столкнувшись с такого рода затруднениями, священник отправился к тому, кто возглавлял обоз, и испросил разрешения ознакомиться с сопроводительными грамотами, прибывшими из Италии, сей хитрый ход помог ему вернуть пошатнувшееся было доверие прихожан, так что жители Фаньоэнса получили возможность внимать своему невежественному пастырю, каковой, взгромоздясь на стену церковного двора, выкликал благословенные имена согласно порядку следования повозок вплоть до замыкающей, а ею по воле случая оказалась повозка святого Гаэтана, волов же погонял Жозе Малый, и он ухмылялся в ответ на рукоплескания, про себя посмеиваясь над рукоплескавшими. Но этот Жозе Малый злокозненное создание, вот и наказал его Бог, а может, дьявол его наказал, изуродовав ему спину горбом, хотя, пожалуй, наказание от Бога было, поскольку ниоткуда не следует, что дьявол наделен такой властью над человеческим телом. Проехал обоз, святая компания удаляется в сторону Кабесо-ди-Монте-Ашике, счастливого пути.

Далеко не столь счастливым оказался путь, который пришлось пройти послушникам из Рибамарского монастыря Святого Иосифа, что поблизости от Алжеса и Карнашиде, об эту пору шествуют они пешим ходом в Мафру, а причиной тому гордыня отца-провинциала или его жажда умерщвления плоти, только не своей собственной. Дело вот в чем было, близилась дата освящения монастыря, а потому пора было разбирать и приводить в порядок содержимое сундуков, которые присылались из Лиссабона и в которых хранилась священная утварь и все потребное для жизни братии, каковой предстояло в вышеупомянутом монастыре обитать. Так приказал отец-провинциал, и когда подошло время, он отдал еще один приказ, согласно коему послушникам надлежало проследовать в новое помещение, а когда сие дошло до сведения короля, благочестивый властитель был растроган в сердце своем и пожелал, чтобы до порта Санто-Антонио-до-Тожал послушников доставили в фелюгах королевского флота, дабы путь не стоил им чрезмерного утомления и усилий. Однако же море было такое неспокойное, так буйствовали ветры, что пуститься в подобное плавание было бы самоубийством и безумием, а потому король предложил предоставить в распоряжение послушников королевские экипажи, в ответ на что отец-провинциал возразил, пылая святым рвением, да еще каким, Что же это такое, государь, приучать к изнеженности тех, чей удел власяница, баловать досугами тех, кому предстоит стоять на страже, холить в шелках тех, кому должно возлежать на шипах, не приведи меня Господь узреть подобное, государь, не то слагаю с себя звание отца-провинциала, нет, пойдут они пешком, в назидание и для примера мирянам, кто они такие по сравнению с Иисусом Христом, а ведь всего один раз ехал он на осле.

При столь веских доводах дон Жуан V взял назад свое предложение касательно экипажей, как до того взял назад предложение, касавшееся фелюг, и послушники, не захватив с собою ничего, кроме требников, утром вышли в путь из Рибамарского монастыря Святого Иосифа, тридцать несмышленых и неопытных подростков во главе с наставником братом Мануэлом да Крус[126] и еще одним монахом-надзирателем, братом Жозе ди Санта-Тереза. Бедные отроки, бедные неоперившиеся птенцы, мало того, что наставниками при послушниках были самые грозные тираны, и притом не ведавшие исключений, у них на уме одно, ежедневно увеличивать порцию розог, шесть ударов, семь, восемь, пока у бедняг на спине живого места на останется, но и этого недостаточно, пусть потаскают на хребте, израненном и наболевшем, всякого рода поклажу, а то как бы не выздоровели, и вот теперь им предстояло пройти босиком шесть миль по горам и долам, по камням и по грязи, по дорогам столь скверным, что по сравнению с ними шелковым лугом была земля под копытами ослика, на котором восседала Пречистая Дева во время бегства в Египет, о святом Иосифе что говорить, он образец терпения.

Полмили прошагали, вернее, проковыляли, при такой дороге живо большой палец себе изувечишь, камни смертоубийственно острые, как по терке идешь, у самых слабеньких ноги уже кровоточили, оставляя цепочку этаких алых цветов благочестия, зрелище было бы весьма красивым и душеспасительным, если бы не холод, если бы физиономии послушников не покрылись трещинами, а глаза не слезились, нелегко сподобиться неба. В пути молились они по требникам, болеутоляющее средство, предписываемое при всех муках душевных, но на сей раз они испытывают муки телесные, от пары сандалий было бы куда больше проку, чем от самой надежной из молитв, Господи, не вводи меня во искушение, раз уж это для тебя столь важно, но прежде удали вон тот камень с моего пути, коли отец ты и камням, и монахам, а то получается, им отец ты, а мне отчим. Нет жизни тяжелее, чем жизнь послушника, разве жизнь мальчика на побегушках, пожалуй, так оно и останется на долгие годы, даже можем сказать мы, что послушник не кто иной, как мальчик на побегушках у Господа Бога, пусть подтвердит хоть брат Жуан да Носса-Сеньора,[127] который был послушником в этом же францисканском ордене и который должен пожаловать в Мафру, дабы прочесть проповедь, на третий день освящения, впрочем, прочесть проповедь ему так и не удастся, поскольку вызван был он всего лишь в качестве запасного проповедника, так вот, пусть подтвердит этот самый брат Жуан Пузан, прозванный так за великую тучность, каковую приобрел, став монахом, а в пору послушничества и худобы бродил он по Алгарве, выпрашивал ягнят для монастырского стада, три месяца на это потратил, в отрепьях ходил, босой, голодный, только представить себе эти муки, сбить ягнят в стадо, со стадом брести из края в край, вымаливать Христа ради еще ягненочка, пасти их всех, и, покуда свершал он сии богоугодные дела, желудок у него ныл от постоянного голода, жил-то он на хлебе и воде, самое большое искушение миска с похлебкой, так в глазах и стоит. Что мальчишка на побегушках, что новобранец, что послушник, у всех троих не жизнь, а мука.

Немало на свете дорог, но порою они повторяются. Выйдя из монастыря, послушники проследовали к Келусу, миновали Белас и Сабуго, передохнули малость в Морелене, по мере возможности подлечили израненные ноги в лазарете, а затем, терпя двойную муку, покуда не приспособились, направились в сторону Перо-Пинейро, и то был самый тяжкий из переходов, ибо дорога вся была усыпана мраморной крошкой. За каменоломней, на спуске к Шелейросу, увидели они деревянный крест при дороге, знак, что умер кто-то на этом месте, чаще всего случается, что от рук разбойников, так ли оно было в этом случае или не так, а всегда надобно прочесть «Отче наш» за упокой чьей-то души, стали на колени монахи и послушники, прочли хором молитву, бедняги, вот это воистину высшее милосердие, молиться неведомо за кого, когда стоят они на коленях, видны босые их подошвы, такие натруженные, окровавленные, наболевшие и грязные, когда стоит человек на коленях, самое трогательное ступни его, обращенные к небу, куда нет им пути. Дочитав «Отче наш», спустились в долину, миновали мост, снова уткнувшись в требники, и не увидели женщину, выглянувшую на порог своего дома, и не услышали, как сказала она. Проклятье монахам.

По воле случая, распоряжающегося добрыми и злыми событиями, на перекрестке дороги, ведущей из Шелейроса, и дороги, ведущей из местечка Алкайнса-Пекена, послушники встретились с обозом, везшим изваяния, и братия выражала по сему поводу великую радость, считая встречу добрым предзнаменованием. Монахи пошли в головах обоза, как передовое охранение и оплот против нечистого, распевая во весь голос хвалебные гимны, и не воздымали крест к небу лишь потому, что у них не было оного, даже если бы и позволил это ритуал. Так вступили они в Мафру, где оказали им триумфальный прием, а ноги-то у них были так изранены, а блуждающие взгляды являли такой восторг религиозный, но, может, от голода это, они же от самого монастыря Рибамарского идут пешком и все это время ели только черствый хлеб, размоченный в родниковой воде, но теперь-то, уж конечно, угостят их получше отцы, ведающие делами милосердия, у которых они нынче устроятся, ведь еле ходят, вот так же с праздничными кострами бывает, сказано же, пламя отпылало, остается пепел, радость миновала, остается грусть. Они даже не присутствовали при выгрузке статуй. Пришли инженеры и грузчики, приволокли лебедки, блоки, козлы для подъема груза, канаты, подушки, клинья, колодки, орудия, грозящие бедой, того и гляди выйдут из повиновения, потому-то и сказала та женщина из Шелейроса, Проклятье монахам, и в поте лица своего со скрежетом зубовным сняли работные люди изваяния с повозок и составили в кружок, и вот стоят они во весь рост, спиною к окружающим, словно собрались, дабы посовещаться либо повеселиться, между святым Висенте и святым Себастьяном стоят три святые угодницы, Елизавета Венгерская, Клара, Тереса кажутся по сравнению с ними клушами-недомерками, но женщин на пяди не меряют, даже если они не из числа святых.

Спускается Балтазар в низину, шагает домой, на постройке работа еще идет, но поскольку вернулся он издалека, из Санто-Антонио-до-Тожал, не забудем, и переход был нелегкий, то имеет он право уйти пораньше, должен только снять с волов ярмо и задать им корм. Подчас кажется, время стоит на месте, вот так ласточка, что свила гнездо на карнизе, прилетает, улетает, снует туда-сюда, но всегда у нас на виду, может даже прийти на ум и нам, и ей, что так оно и будет всю вечность или хотя бы половину этого срока, что тоже было бы недурно. Но вдруг смотришь, была и нет ее, а я ведь только что ее видел, куда же делась, а если есть у нас под рукой зеркало, Господи, как время пробежало, как я состарился, еще вчера была я цветком квартала, и вот уж нету ни квартала, ни цветка. У Балтазара нет зеркала, разве что в глазах наших он отражается, видят они, как спускается он по расползшейся грязи в селенье, и говорят ему, В бороде у тебя полно белых нитей, Балтазар, лоб твой покрылся морщинами, Балтазар, затылок твой стал как дубленый, Балтазар, плечи твои ссутулились, Балтазар, ты сам на себя не похож, Балтазар, но виной всему, несомненно, изъяны нашего зрения, ибо вон идет женщина, и там, где увидели мы старика, видит она молодого солдата, у которого спросила однажды, Как ваше имя, а может статься, видит она просто-напросто вот этого самого человека, что спускается по склону, перепачканный, поседевший, однорукий, Семь Солнц по прозвищу, если такое прозвище уместно при столь великой усталости, но для этой женщины он солнце незакатное, не потому, что это солнце всегда в блеске, но потому, что есть оно на свете, пусть тучи его прячут, пусть затмения случаются, но живет это солнце, Боже правый, и открывает объятия, кто кому, она ему, он ей, друг другу, они позор селения Мафра, обниматься эдак вот посереди площади, да еще в таких летах, может, это потому, что у них никогда не было детей, может, потому, что себе они кажутся моложе, чем есть на самом деле, бедные слепцы, а может, они единственные человеческие существа на свете, видящие друг друга такими, каковы они есть, сейчас, когда они вместе, даже нашим глазам дано видеть, что оба стали красивыми.

За ужином Алваро-Дього сказал, что статуи побудут покуда там, где их оставили, их уже не успеют разместить по соответствующим нишам, освящать собор будут в воскресенье, и тут уж придется порадеть и потрудиться, чтобы придать базилике благолепный вид завершенной постройки, ризница уже готова, но своды покуда не оштукатурены, и, поскольку кружала[128] еще на виду, своды приказано затянуть парусиной, пропитанной гипсовым раствором, дабы под этим подобием штукатурки своды производили впечатление более опрятное, и таким же манером будет прикрыто отсутствие верхней части купола в церкви. Алваро-Дього знает множество таких хитростей, из обычного каменщика выбился в мраморщики, из мраморщиков в резчики, и он на хорошем счету у мастеров и чиновников, неизменно точен, неизменно уверен, руки у него такие умелые, речи у него такие почтительные, никакого сравнения с оравой погонщиков, эти при случае не прочь побуянить, разит от них навозом, да им же они и измараны, в то время как Алваро-Дього убелен и выбелен мраморной пылью, она въедается в бороду и в волосы на руках и пропитывает одежду на всю жизнь. Именно так и будет с Алваро-Дього, на всю жизнь, только жить ему недолго осталось, скоро свалится со стены, на которую незачем ему было лезть, его ремесло того не требовало, полез поправить камень, из его рук вышедший, и уж поэтому не мог тот камень быть плохо обтесан. Упадет он с высоты почти в тридцать метров, отчего и умрет, и эта Инес-Антония, которая сейчас так кичится тем, что муженька начальство жалует, станет грустной вдовой, вечно тревожащейся за сына, не упал бы, невзгодам бедняков конца нет. Еще сообщает Алваро-Дього, что послушники, не дожидаясь освящения, переберутся в две кельи, уже достроенные над поварней, и по этому поводу заметил Балтазар, что штукатурка-то сырая еще, а погоды очень студеные, как бы не расхворались монахи, и Алваро-Дього ответил, что в готовых кельях поставили жаровни, огонь в них поддерживают круглые сутки, и все равно потеют стены. А как, Балтазар, трудно было довезти статуи святых, Довезти-то довезли кое-как, тяжелей всего было погрузить, а там добрались помаленьку, помогли сноровка, да сила, да воловье терпение. Разговор угасал, угасал огонь в очаге, Алваро-Дього и Инес-Антония отправились спать, про Габриэла и говорить нечего, уснул еще за ужином, тут спросил Балтазар, Хочешь пойти поглядеть статуи, Блимунда, небо, должно быть, чистое, и луна скоро выйдет, Идем, отвечала она.

Ночь была ясная и холодная. Покуда поднимались они вверх по склону холма Вела, появилась луна, огромная, багряная, сперва вычертила силуэты звонниц, потом неровные абрисы стен, что повыше, и, наконец, маковку холма, на которую ушло столько трудов и пороха. И Балтазар сказал, Завтра отправлюсь к Монте-Жунто, погляжу, как машина, полгода прошло с тех пор, как я был последний раз, как она там, И я с тобой, Да незачем, выйду рано, если работы окажется немного, вернусь еще засветло, сейчас самое подходящее время, потом начнутся праздники освящения, коли заладят дожди, дороги совсем развезет, Будь осторожен, Не беспокойся, разбойники меня не прикончат и волки не загрызут, Не о волках речь и не о разбойниках, О чем же, Я про машину говорю, Ты всегда мне твердишь, береги, мол, себя, я ухожу и возвращаюсь, уж так осторожен, осторожнее некуда, Вот и будь осторожен, ничего не упускай из виду, Не тревожься, женушка, час мой еще не пробил, Как не тревожиться, муженек, рано или поздно, а пробьет он.

Они вышли на просторную площадь перед церковью, ее громада рвалась с земли к небу, отодвинувшись от прочих зданий. Там, где должно стоять дворцу, с одной стороны была земляная площадка, а с другой виднелось несколько деревянных строений, предназначенных для церемоний во время освящения. Столько лет работы, целых тринадцать, и так мало сделано, диву даешься, всего лишь недостроенная церковь, монастырь, два крыла которого доведены только до второго этажа, а все прочее до конца первого, каких-то сорок келий, а понадобится триста. Кажется, что мало сделано, а сделано много, даже слишком много. Ползет муравей на гумно и подбирает ость. От гумна до муравейника десять метров, всего-то десять человеческих шагов. Но дотащить эту ость и проделать этот путь должен муравей, а не человек. Вот и здесь, в Мафре, вся беда в том, что трудятся люди, а не великаны, а если этою постройкой, а также другими, как из минувших времен, так и из грядущих, хотят доказать, что человек тоже способен выполнить работу, которая под стать великанам, тогда нужно смириться с тем, что людям понадобится на великанскую работу столько же времени, сколько понадобилось бы муравьям на человечью, все требует соответствующих мерок, муравьи и монастыри, каменная плита и пшеничная ость.

Блимунда и Балтазар вошли в кружок, составленный изваяниями. Лунный свет озаряет спереди высоченные статуи святого Висенте и святого Себастьяна, трех святых угодниц, стоящих между ними, а дальше с обеих сторон тела и лица все глубже погружаются в тень, так что в полной темноте скрываются святой Доминик и святой Игнатий, а также святой Франциск Ассизский, и если это знак того, что он уже осужден, то с ним поступили крайне несправедливо, ибо он заслуживает места на свету, подле своей святой Клары, и нечего усматривать в этом какие-то намеки на плотские сношения, а если даже так, если было, что такого, из-за этого люди не перестают быть святыми, зато святые становятся людьми. Блимунда всматривается в изваяния, некоторые узнает с первого взгляда, другие припоминает, изрядно помучившись, касательно тех не уверена, а те для нее словно запертые сундуки. Понимает, что буквы эти, эти знаки, выбитые на цоколе статуи святого Висенте, ясно объясняют умеющим читать, каково его имя. Она проводит пальцем по прямым линиям и изгибам букв, словно слепой, еще не выучившийся читать свою выпуклую азбуку, Блимунда не может спросить у статуи, Кто ты, слепой не может спросить у листа бумаги, Что на тебе написано, только Балтазар в свое время сумел ответить, Балтазар Матеус, по прозванью Семь Солнц, когда осведомилась Блимунда, Как ваше имя. В этом мире на всякий вопрос можно получить ответ, вот только время вопросов никак не наступит. Со стороны моря появилось облачко, одно-единственное в ясном небе, на долгий миг прикрыло луну. Статуи превратились в белые расплывчатые пятна, утратили контуры и черты лица, они теперь словно мраморные глыбы, еще не попавшие в руки ваятеля, не тронутые его резцом. Они перестали быть угодниками и угодницами, теперь это всего лишь первозданные сущности, не могут подать голос, даже то подобие голоса, что дается внешним рисунком, их очертания так же первозданны, так же расплывчаты, как очертания мужчины и женщины, что растворились среди них в темноте, но эти-то не из мрамора, они просто живая плоть, а нам известно, ничто не сливается с тьмою земли теснее, чем тело человеческое. Под медленно плывущей большой тучей отчетливее проступили огни костров, что скрашивали бдение часовых. Вдалеке виднелся смутно остров Мадейра, распластавшийся по земле всею своей массой, словно уснувший дракон, дышащий, как сорок тысяч кузнечных мехов, ибо столько людей там спит, да еще горемыки в лазаретах, где нет ни одной свободной койки, разве что лазаретные служители уберут труп, у этого утроба лопнула, у этого опухоль была, этот кровью харкал, у этого удар был, параличом его разбило, а второй удар его доконал. Туча уплыла в глубь полей, неудачно сказано, уплыла вглубь, туда, где начинаются поля, хотя поди знай, что происходит с тучей, когда отводим мы от нее взгляд либо когда прячется она вон за ту гору, может, и впрямь забирается в глубь полей, а то опускается на поля, оплодотворяя их, кто разгадает тайны ее жизни и необычайные дарованные ей свойства, Идем домой, Блимунда, сказал Балтазар.

Они вышли из кружка статуй, вновь озаренных лунным светом, и, перед тем как спускаться в долину, Блимунда оглянулась. Статуи поблескивали, как соль. Если навострить ухо, можно было расслышать гул разговора, доносившийся с того места, то ли совещались, то ли спорили, то ли обменивались впечатлениями, впервые, быть может, с тех пор, как выехали они из Италии в трюмах, среди крыс и сырости, либо накрепко привязанные к палубе, быть может, это последний общий разговор их при лунном свете, больше случаев не представится, в самом скором времени разместят их по нишам, некоторым никогда больше не увидеть друг друга, разве что сбоку, некоторым по-прежнему останется лишь одно, смотреть в небо, словно наказание им такое. Сказала Блимунда, Наверно, святые несчастны, какими сделали их, такими и приходится им оставаться, коли это святость, что же тогда вечное проклятие, Это ведь только статуи, Мне вот хотелось бы, чтобы сошли они с каменных своих подставок и стали людьми, такими же, как мы, со статуями нельзя разговаривать, Как знать, может, они разговаривают друг с другом, когда остаются одни, Этого мы не знаем, но, если говорят они лишь друг с другом и без свидетелей, на что тогда нужны они нам, вот я о чем спрашиваю, Я всегда слышал, что святые нужны для нашего спасения, Сами-то ведь они не спаслись, Кто тебе сказал такое, Нутром чувствую. Что ты чувствуешь нутром, Что никому нет спасения и никому нет погибели, Так думать грех, Греха не существует, есть только смерть и жизнь, Жизнь сначала, а смерть потом, Ошибаешься, Балтазар, сначала смерть, потом жизнь, умирает то, чем были мы, нарождается то, что мы есть, вот почему не умираем мы с одного разу, А когда засыпают нас землей, когда Франсиско Маркес попадает под фуру с плитой, разве это не смерть без возврата, Если мы говорим про Франсиско Маркеса, стало быть, он рождается, Но он ведь не знает о том, Точно так же и мы толком не знаем, что же мы такое, а все-таки живем, Блимунда, откуда ты все это знаешь, Я лежала в утробе матери с открытыми глазами и все оттуда видела.

Они вошли во двор. Лунный свет уже приобрел молочный оттенок. Тени были глубокой черноты и еще отчетливее по очертаниям, чем при солнце. Близ дома был старый сарай, крытый полусгнившими ивовыми прутьями, там в пору большего достатка, когда в доме была ослица, она отдыхала от трудов своих. На домашнем языке сарай этот назывался ослицыно стойло, хотя владелица околела очень давно, так давно, что даже Балтазар не помнил, то ли катался на ней верхом, то ли нет, и, когда он выражал такого рода сомнения либо говорил, Пойду положу грабли в ослицыно стойло, думал, что права Блимунда, ему как будто виделась ослица, она появлялась то навьюченная корзинами, то под жестким вьючным седлом, и мать кричала ему из кухни, Пойди помоги отцу снять сбрую с ослицы, помощи от него было с ноготок, такой малолетка, но он приучался к тяжелому труду, и, поскольку за каждое усилие положена награда, отец сажал его на влажный хребет животного и катал по двору, довелось, стало быть, Балтазару поиграть в верхового на такой лошадке. В этот-то сарай и повела Блимунда Балтазара, не впервые входили они туда в ночные часы, по желанию то его, то ее, они делали это, когда чувствовали, что не удастся подавить стона, а то и восклицания, к соблазну Алваро-Дього и Инес-Антонии с их тихими супружескими радостями, к непереносимому возбуждению племянника Габриэла, коему пришлось бы утешаться грешным способом. Старинные широкие ясли, которые некогда, в пору их надобности, были подвешены под потолком на высоте, соответствующей росту ослицы, теперь стояли на полу, рассохшиеся, но удобные, как королевское ложе, а внутри был ворох соломы и два старых одеяла. Алваро-Дього и Инес-Антония знали, для чего служат эти предметы, но делали вид, что ведать не ведают. Ни разу не взбрела им прихоть попробовать на новом месте, только к Габриэлу будут приходить сюда подружки после того, как в жизни этого дома наступят перемены, так скоро все это произойдет, и никто ничего не предчувствует. А может быть, кто и предчувствует, может быть, это Блимунда, не в том дело, что это она повела Балтазара к сараю, искони первый шаг, первое слово, первое движение были за женщиной, все дело в тревоге, от которой у нее ком в горле, и она неистово сжимает Балтазара в объятиях, жадно целует, бледные губы, нет былой свежести, иные зубы выпали, иные обломались, а все-таки любовь превыше всего.

Против обыкновения, они спали там до утра. Когда рассвело, Балтазар сказал, Иду к Монте-Жунто, и Блимунда встала, в полумраке кухни нашла кое-что из съестного, в доме все еще спали, она вышла, прикрыв дверь, захватила с собою котомку Балтазара, сложила туда еду и инструменты, не забыла и про клинок, от недоброй встречи никто не заговорен. Вышли они вместе, Блимунда проводила Балтазара далеко за селение, издали виднелись башни церкви, белые на хмуром небе, кто бы мог подумать, ночь была такая ясная. Они обнялись под деревом с низкой кроной, средь позолоченных осенних листьев, листья лежали у них под ногами, смешиваясь с землей, питая ее, чтобы зазеленела снова. Не Ориана в придворном своем наряде прощается с Амадисом,[129] не Ромео, спускающийся по веревочной лестнице, ловит поцелуй Джульетты, наклонившейся к нему с балкона, это всего лишь Балтазар, отправляющийся на Монте-Жунто, дабы восстановить то, что разрушено временем, это всего лишь Блимунда, пытающаяся содеять невозможное и остановить время. В своих темных одеждах они словно две беспокойные тени, чуть отойдут друг от друга и снова возвращаются, не знаю, что предчувствуют они, что еще готовится, может быть, все это лишь игра воображения, влияние времени и места, а также нашей осведомленности о том, сколь недолговечно все доброе, мы не заметили его, когда пришло оно, не видели, когда оно было с нами, но ощущаем его отсутствие, когда оно исчезло, Не оставайся там слишком долго, Балтазар, Ты спи в сарае, может, я вернусь ночью, но если работы много окажется, приду только завтра, Я знаю, Прощай, Блимунда, Прощай, Балтазар.

Нет смысла пересказывать второе путешествие, если было описано первое. О том, как изменился сам путник, говорилось уже довольно, что же касается изменений, затронувших места и пейзажи, достаточно знать, что преобразуют их люди и времена года, люди помаленечку, дом появляется, сарай, распаханная борозда, стена, дворец, монастырь, мост, изгородь, проезжая дорога, мельница, времена года преобразуют все основательно, коренным образом, весна, лето, осень, она стоит сейчас, зима, она скоро наступит. Балтазар знает эти дороги как свои пять пальцев, имеется в виду правая рука. Отдохнул на берегу реки Педрегульос, где тешился с Блимундой в ту пору, когда цветы цвели, бессмертники на пустошах, маки на засеянных полях, а в зарослях блеклые чашечки. На пути встречаются ему люди, направляющиеся в Мафру, толпы мужчин и женщин, они бьют в барабаны и барабанчики, дуют в волынки, иногда шествие возглавляет монах или священник, нередко и паралитик на носилках, вдруг день освящения ознаменуется чудом, а то и не одним, поди знай, когда Богу заблагорассудится заняться медицинской практикой, вот и приходится слепым, хромым и параличным постоянно странствовать, Может, сегодня Господь пожалует, а что, если надежда меня обманула, вдруг доберусь я до Мафры, а у него день неприсутственный, либо послала его Матерь Божья в Кабо, где церковь Ее, как тут разберешься, а все-таки вера нас спасает, Спасает от чего, спросила бы Блимунда.

К началу второй половины дня дошел Балтазар до первых взгорков цепи Баррегудо. В глубине виднелась гора Монте-Жунто, вся освещенная солнцем, которое только что пробилось из-за туч. По склонам сновали тени, похожие на огромных бурых зверей, пробегали по взгоркам, попутно обдавая их холодом, а затем солнечный свет отогревал деревья, полнил блеском лужи. Ветер дул в недвижные крылья мельниц, посвистывал в «певуньях»,[130] такие вещи замечает только тот, кто идет себе, не помышляя ни о каких тяготах жизни, а думая лишь о том, что попадается на пути да попутно, вон туча на небе, солнце скоро пойдет на закат, ветер нарождается тут, а там умирает, листок шелохнулся либо слетел неспешно, а ведь кто, оказывается, способен на такого рода созерцание, бывший солдат, не знавший жалости в бою, с человекоубийством на совести, хотя, может, это преступление он искупил другими делами своей жизни, тем, что на груди у него крест был начертан кровью, тем, что видел он, какая земля большая и какое все на ней маленькое, тем, что с волами своими разговаривал спокойно и ласково, кажется, немного, но, видно, знает кто-то, что этого довольно.

Взобрался Балтазар на отрог Монте-Жунто, ищет почти невидимую тропу, что сквозь заросли приведет его к летательной машине, у него всегда сжимается сердце, когда приближается он к ней, ему страшно, а вдруг нашли ее, вдруг изломали, вдруг похитили, и каждый раз дивится он, завидя ее такой, словно она только что опустилась на землю и еще содрогается от скорости спуска в своем приюте из кустарников и диковинных вьюнков, диковинных, ибо в этих краях обычно они не растут. Не похитили ее и не изломали, вон она, на том же месте, крыло уперлось в землю, птичью шею не различить среди ветвей, темная голова, словно гнездо висячее. Балтазар подошел поближе, бросил котомку наземь, сел передохнуть, перед тем как приняться за работу. Съел две жареные сардинки на ломте хлеба, орудуя острием и лезвием ножа с искусством резчика миниатюр по слоновой кости, доев, вытер нож о траву, руку о штаны и подошел к машине. Солнце сверкало во всю мочь, воздух прогрелся. По крылу, ступая осторожно, чтобы не повредить ивовую оплетку, Балтазар забрался в пассаролу. Кое-какие доски палубы прогнили. Надо бы заменить их, принести все нужное, пробыть здесь несколько дней, а то еще, эта мысль пришла ему в голову только сейчас, разобрать машину на части, перенести в Мафру, спрятать под ворохом соломы либо в одном из подземелий монастыря, что, если договориться с самыми надежными из друзей, доверить им часть тайны, и Балтазар внутренне дивился, как он раньше об этом не думал, когда вернется, поговорит с Блимундой. Балтазар отвлекся, не замечал, куда ступает, вдруг две доски прогнулись, подломились, ушли из-под ног. Он суматошно замахал руками, пытаясь ухватиться за что-нибудь, удержаться на ногах, крюком зацепил металлическое кольцо, с помощью которого убирались паруса, и вдруг, повиснув на нем всей своей тяжестью, Балтазар увидел, что ткань с громким треском сдвинулась в сторону, солнце залило машину, блеснули янтарные и металлические шары. Машина крутнулась дважды, прорвала, пробила кров из ветвей и взмыла ввысь. На небе не было видно ни облачка.

Всю ночь Блимунда не смыкала глаз. Вначале ждала она, что Балтазар вернется к исходу дня, как уже случалось, а потому вышла из селения, прошла почти полмили вперед по дороге, по которой он должен был вернуться, и очень долго, до самой темноты, просидела на бугорке у дороги, глядя на прохожих людей, что шли паломниками в Мафру на освящение собора, нельзя же упускать такой праздник, и милостыни, и еды наверняка хватит на всех, по крайней мере достанется толика и того и другого самым пронырливым и искусным в умении выжимать слезу, душа ищет утоления своих потребностей, тело тоже этим не пренебрегает. При виде женщины, сидящей на бугре, иные шалопуты, явившиеся из дальних мест, предположили было, что в селении Мафра принято встречать таким манером пришельцев мужеска пола, и они отпускали непристойные шуточки, застревавшие у них в глотке перед каменным лицом женщины и под пристальным ее взглядом. А тот, кто отважился попытать счастья не только с помощью слов, в испуге попятился, когда Блимунда сказала ему бесцветным голосом, Жаба в сердце твоем живет, плюю на нее, на тебя и на весь твой род. Когда совсем стемнело, паломники перестали появляться, в этот час Балтазар уже не придет или явится так поздно, что застанет меня в постели, либо, если оказалось, что работы много, будет он только завтра, сам так говорил. Блимунда вернулась домой, поужинала с золовкой, зятем и племянником, Стало быть, не пришел Балтазар, сказала золовка, Ума не приложу, что это за отлучки, сказал зять, Габриэл помалкивал, не дорос еще разговаривать при старших, но про себя думал, зря отец с матерью суют нос в жизнь дяди с теткой, половина человечества только о том и беспокоится, как бы поразузнать о жизни второй половины, те, впрочем, платят им той же монетой, ну и парнишка, такой молоденький, а вон какие вещи уже знает. После ужина Блимунда дождалась, пока все лягут, и вышла во двор. Ночь была ясная, небо чистое, в воздухе чуть веяло прохладой. Может статься, в этот самый час идет Балтазар берегом реки Педрегульос, к левой руке не крюк привязан, а клинок, от недобрых встреч и нескромных расспросов никто не избавлен, как уже было и сказано, и показано. Взошла луна, ему легче будет разглядеть дорогу, вскоре, конечно же, услышим мы его шаги в настороженном и всезаполняющем безмолвии ночи, он отворит калитку, а Блимунда тут как тут, встречает его, и больше мы ничего не увидим, ибо обязаны проявить скромность, довольно и того, что знаем мы, как велика тревога этой женщины.

Всю ночь она не смыкала глаз. Лежа в яслях, укутавшись в одеяла, пропахшие овцами, руном их и пометом, она вглядывалась в просветы ивовой кровли, сквозь которые сочился лунный свет, затем луна исчезла, была почти заря, ночь так и не успела побыть темной. С первыми лучами Блимунда встала, пошла в кухню взять что-нибудь из еды, отчего ты так разволновалась, женщина, еще не истекли сроки, что назначил Балтазар, может, вернется к полудню, много работы с машиной, она уже такая старая, да на ветрах, под дождями, он же предупреждал. Блимунда не слышит нас, она уже вышла из дому, идет знакомой дорогой, той самой, по которой придет Балтазар, разминуться они не могут. С кем разминется она, так это с королем, который как раз сегодня в начале послеобеденной поры вступит в селение Мафру, а при нем престолонаследник дон Жозе и сеньор инфант дон Антонио да слуги королевского дома, в высшей степени величественное будет зрелище, богатые кареты, великолепные кони, все это появится в наилучшем виде из-за поворота дороги средь стука колес и топота копыт, мир еще не видывал столь удивительной картины. Но хватит с нас описаний королевских празднеств, нам уже известно, чем отличаются они друг от друга, больше парчи, меньше, больше золота, меньше, наш долг следовать за этой женщиной, что расспрашивает всех встречных, может, видели мужчину с такими-то приметами, из себя такой-то он и такой, краше нет на свете, вот ведь заблуждение, оно ясно доказывает, что не всегда можно высказать то, что чувствуешь, в этом портрете кто признает Балтазара, темнолицего, с проседью, однорукого. Нет, женщина, не видели мы такого, и Блимунда продолжает путь, теперь уже не по проезжим дорогам, она идет прямиком, как в то совместное их путешествие, вот гора, вот кустарники, четыре камня рядком, шесть холмов кружком, час уже совсем не ранний, а Балтазара все не видно. Блимунда не садилась поесть, жевала на ходу, но бессонная ночь утомила ее, тревога подтачивает силы, еда застревает в горле, а гора Монте-Жунто, видневшаяся издали, словно бы отступает, что за чудо такое. Ничего таинственного, просто слишком медленно бредет Блимунда, если буду тащиться так, никогда не доберусь. Некоторых мест Блимунда не помнит, другие опознает по мосту, перекрестку, заливному лугу. И знает, что уже проходила здесь, потому что все на том же пороге сидит все та же старуха, шьет все ту же юбку, все осталось так, как было, за исключением Блимунды, которая идет одна.

Вспоминается ей, что в этих местах они с Балтазаром встретили пастуха, который сказал им, что это горы Баррегудо, а вон там гора Монте-Жунто, такая же, как любая другая, а запомнилась она не такою, может, из-за округлого своего выступа, она словно уменьшенное изображение этой части планеты, так и вправду поверишь, что земля круглая. Блимунда останавливается, оглядывается, сейчас нет здесь ни пастуха, ни стада, а есть только глубокая тишина да глубочайшее одиночество. Монте-Жунто так близко, кажется, протяни руку, и дотронешься до отрогов, так жена, стоя на коленях, протягивает руку и дотрагивается до бедра мужа. Блимунде в голову не могло прийти столь изысканное сравнение, это невозможно, ну и что, как знать, нам не проникнуть внутрь людей, поди знай, что они думают, мы ведь только тем и заняты, что сыплем наши собственные мысли в чужие головы, а потом говорим, Блимунда подумала, Балтазар подумал, а может, мы и ощущения приписываем им свои собственные, к примеру, прикосновение Блимунда ощутила на своем бедре, словно до него дотронулся ее муж. Она остановилась передохнуть, потому что ноги дрожали от дорожной усталости, от истомы, вызванной воображаемым прикосновением, но вдруг сердцем своим она ощутила уверенность, что там наверху встретит Балтазара за работой и в поту, а может, он завязывает последние узлы, а может, закидывает за плечо котомку, а может, уже спускается в долину, и потому крикнула она, Балтазар.

Ответа не было и быть не могло, крик немощен, наткнется на отвесный склон и возвращается к нам, утратив силу, не узнать собственного голоса. Блимунда стала торопливо карабкаться вверх, силы вдруг вернулись к ней приливом, она даже переходит на бег, когда склон становится более пологим, перед новым отрезком крутизны, и вот впереди, между двумя карликовыми вечнозелеными дубками, она различает почти невидимую тропу, проложенную Балтазаром, тропа ведет к пассароле. Она снова кричит, Балтазар, теперь-то он наверняка услышит, ведь их разделяют не горы, а всего только несколько впадин в склоне, будь она в силах остановиться, расслышала бы его ответный крик, Блимунда, она даже улыбается, до такой степени уверена в том, что слышала этот крик, тыльной стороной руки отирает пот или слезы, или, может быть, поправляет волосы, или смахивает пыль с лица, у этого жеста ведь столько значений.

Вот оно, место, оно словно опустевшее гнездо огромной птицы. Крик Блимунды, третий, все то же имя, крик не был пронзительным, вырвался и захлебнулся, словно чья-то гигантская рука выдернула из нее все внутренности, Балтазар, и тут же поняла, с самого начала она знала, что так будет. Слезы вдруг высохли, словно ей в лицо дохнуло из-под земли жгучим ветром. Спотыкаясь, подошла поближе, увидела вырванные с корнем кусты, вмятину, оставленную машиной, и с другой стороны, на расстоянии полудюжины шагов от вмятины, котомку Балтазара. Никаких других свидетельств о случившемся не осталось. Блимунда подняла глаза к небу, оно было уже не такое ясное, медленно и безмятежно проплывали облака, вечерело, и впервые в жизни она ощутила пустоту пространства, ей словно подумалось, Ничего там нет, но как раз в это она и не хотела верить, где-то в небе, должно быть, летит сейчас Балтазар, сражается с парусами, чтобы посадить машину. Она снова поглядела на котомку, подошла и взяла ее, почувствовала, как оттягивает ее клинок, и тут сообразила, что если машина взлетела вчера, то ночь вынудила ее опуститься на землю, а потому Балтазар сейчас не в небе, он, скорее всего, на земле где-нибудь, может, мертвый, может, живой, но раненый, она-то хорошо помнила, как мучительно было спускаться, хотя груз был тяжелее.

Она закинула котомку за плечо, здесь больше нечего было делать, и принялась обшаривать окрестности, карабкалась вверх и вниз по склонам, заросшим кустарниками, выбирала места повыше, теперь ей хотелось бы, чтобы глаза ее были как можно зорче, не той зоркостью, что обретала она, постясь, но той, которой обладают глаза сокола или рыси. Колючки изодрали ей юбку, в кровь расцарапали ноги, она обошла северный склон горы, потом вернулась к исходному месту и решила подняться повыше, и тут Блимунда сообразила, что ни сама она, ни Балтазар никогда не взбирались на вершину Монте-Жунто, теперь ей следовало бы подняться туда, покуда не стемнело, оттуда перед нею откроется пространство обширнее, разумеется, на расстоянии машина будет не очень-то видна, но иной раз на помощь приходит случай, а вдруг, добравшись до вершины, увидит она, что Балтазар машет ей рукой и подле него течет ручей, который утолит жажду их обоих.

Блимунда стала карабкаться вверх, браня себя за то, что мысль эта пришла ей в голову не в первый же миг, а только теперь, когда день уже клонится к вечеру. Сама не заметила, как вышла на тропу, извивами поднимавшуюся вверх, и удивилась, увидев повыше широкую проезжую дорогу, вот неожиданность, что же такое может быть на вершине, для чего проложена эта дорога, судя по всем признакам, она не заброшена, а проложили ее давно, может, и Балтазар набрел на эту дорогу. На одном из поворотов Блимунда остановилась как вкопанная. Впереди нее шел монах, доминиканец, судя по рясе, плотный, с жирным затылком. Блимунда, встревоженная, колебалась, то ли окликнуть его, то ли убежать. Монах, как видно, почувствовал, что поблизости кто-то есть. Остановился, поглядел в одну сторону, в другую, потом назад. Поднял руку в благословении, подождал. Блимунда подошла, Deo gratias,[131] молвил доминиканец, Что делаешь ты здесь, спросил он. В ответ Блимунда смогла сказать только, Мужа своего разыскиваю, а как дальше объяснять, не знала, заговори она о летательной машине, о пассароле и облачных сгустках, монах принял бы ее за умалишенную. Она отступила на несколько шагов, Мы из Мафры, муж мой пришел сюда, на Монте-Жунто, потому что мы прослышали, что водится здесь птица небывалой величины, боюсь я, что птица та его унесла, Никогда не слыхал я ни о какой птице, да и никто из братии не слыхал, А на этой горе есть монастырь, Есть, Не знала я. Монах, словно бы в рассеянности, сделал несколько шагов вниз по дороге. Солнце стояло уже очень низко, со стороны моря на небе клубились облака, а потому сумерки приняли пепельный оттенок. Стало быть, не видели вы тут человека, у которого нет кисти левой руки, вместо нее крюк, спросила Блимунда, Это и есть твой муж, Да, Нет, никого не видал, И не видали в небе громадной птицы, Нет, никакой громадной птицы не видал, Коли так, вернусь домой, благословите меня, святой отец, Вот-вот стемнеет, если пустишься в путь, как бы тебе не заблудиться, да и волки здесь водятся, могут напасть, Коли пойду сейчас, успею до заката спуститься в долину, Путь длиннее, чем кажется отсюда, слушай-ка, поблизости от монастыря есть развалины другого монастыря, так его и не достроили, можешь провести там ночь, а завтра снова примешься искать своего мужа, Вернусь домой, Поступай, как хочешь, потом не пеняй на меня, что не предупредил тебя об опасности, и с этими словами монах пошел вверх по широкой дороге.

Блимунда не двинулась с места, она снова заколебалась. Еще не стемнело, но поле внизу все подернулось тенью. Тучи клубились по всему небу, подул влажный ветер, похоже, дождь собирается. Она почувствовала, что устала смертной усталостью. О Балтазаре она уже почти не думала. Ей смутно верилось, что она разыщет его завтра, а потому сегодня искать нет смысла. Села на камень у обочины дороги, сунула руку в котомку, нашла то, что осталось от Балтазаровых припасов, высохшую сардинку, черствую-пречерствую горбушку. Пройди здесь кто-нибудь в тот час, испугался бы до смерти при виде женщины, которая сидит здесь безбоязненно, ведьма, само собою, поджидает прохожего, чтобы насосаться его крови, или товарок, чтобы скопом полететь на шабаш. А на самом деле она всего лишь несчастная женщина, потерявшая мужа, унесло его волею ветров по воздуху, и она на любую ворожбу пошла бы, лишь бы вернуть его, да ничего не умеет, какой ей прок от того, что видит она недоступное зрению других, какой ей прок от того, что собирала она воли людские, если они-то как раз и унесли от нее Балтазара.

Стемнело. Блимунда поднялась на ноги. Ветер стал холоднее, усилился. Здесь, в горах, было неприютно до отчаяния, и она разрыдалась, накипевшие слезы нашли наконец выход. Тьма наполнилась пугающими звуками, ухал сыч, шуршали ветви каменных дубов, и, если слух ее не подводил, откуда-то доносился волчий вой. У Блимунды еще хватило мужества спуститься на сотню шагов по направлению к долине, но ощущение было такое, словно спускается она в глубь колодца и не знает, что за пасти подстерегают ее, ощерившись под поблескивающей водой. Попозже, если небо прояснится, выйдет луна, озарит ей путь, но зато и сама она станет видна любому живому существу, рыскающему здесь, в горах, и если иных спугнет, то при виде других сама оцепенеет от страха. Блимунда замерла, вся дрожа. Что-то непонятное прошмыгнуло совсем рядом. Она не выдержала. Ринулась вверх по дороге бегом, словно за нею гнались все дьяволы ада и все чудища, населяющие землю, существующие и воображаемые. За последним поворотом увидела монастырь, приземистое, распластавшееся по земле строение. Сквозь узкие окна церкви сочился бледный свет. Под звездным небом, под бормотуньями тучами, нависшими так низко, словно гора Монте-Жунто была самой высокою в мире, стояла гробовая тишина. Блимунда подошла к церкви, ей послышались напевные речи, молятся, должно быть, служат вечерню, когда она подошла поближе, речитатив зазвучал громче, внутри голоса во всю силу взывали к небу, но взывали так смиренно, что Блимунда снова разрыдалась, быть может, монахи, сами того не ведая, выведут Балтазара к ней из высей небесных либо из погибельной чащобы, быть может, чудодейственные латинские слова исцелят раны, от которых он, верно, страдает, а потому Блимунда присоединилась к хору молящихся, произнося мысленно известные ей молитвы, что от всего помогают, от погибели, от лихоманки и тоски душевной, там, наверху, разберутся.

Развалины находились за монастырем, на площадке пониже, у самого склона. Смутно виднелись высокие стены, своды, углубления, предназначенные, как можно было догадаться, для келий, подходящее место для ночлега, здесь можно было укрыться и от холода, и от диких зверей. Блимунда все так же опасливо вступила в гущу застоявшейся под сводами мглы, вытянув перед собою руки и осторожно переставляя ноги, как бы не угодить в какую-нибудь ямину. Постепенно глаза ее привыкли к темноте, затем свет рассеянных по небу звезд обозначил узкие оконные проемы в стенах. Под ногами была земля, чистая, поросшая низенькой травкой. Блимунда разглядела и второй этаж, но туда не забраться, по крайней мере сейчас не видно было пути. Она постелила в углу одеяло и легла, подложив котомку под голову. На глазах у нее снова выступили слезы. Плача, она уснула, перешла из яви в сон между двумя всхлипами и все плакала, покуда спала, и снилось ей, что она плачет. Продлилось это недолго. Разогнав облака, выплыла луна, лунный свет проник в развалины, словно живая тварь, и Блимунда проснулась. Ей показалось, что свет встряхнул ее тихонько, коснулся лица или руки, лежавшей поверх одеяла, но поскребыванье, которое слышала она теперь, было то же самое, что, как ей казалось, слышала она раньше, еще во сне. Шум то приближался, то удалялся, словно его производило какое-то существо, которое ищет и не находит, но не прекращает поисков, возвращается упорно, как будто зверь какой-то, укрывающийся обычно в этом месте и внезапно сбившийся с пути. Блимунда приподнялась на локтях, прислушалась. Теперь звук был как от шагов, очень осторожных, почти неслышных, но близких. За одним из окон промелькнула смутная фигура, свет вычертил на шероховатой каменной стене гротескный профиль. И тотчас же Блимунда признала монаха, которого встретила на дороге. Он тогда сказал ей, где можно найти пристанище, и вот пришел узнать, последовала ли она его совету, но сделал это не из христианского милосердия. Блимунда тихонько откинулась назад и замерла, может быть, он не разглядит ее, может быть, разглядит и скажет, Отдыхай, бедная, усталая душа, коли так, вот чудо было бы, и сколь поучительное, но истина не такова, истина в том, что монах пришел ублажить свою плоть, его и осуждать нельзя, в этой пустыне, на кровле земной, так трудна жизнь человеческая. Фигура заслоняет окно полностью, это фигура высокого и сильного человека, слышно его дыханье. Блимунда заранее отодвинула котомку в сторону и, когда человек стал на колени, быстро сунула туда руку, схватила клинок, изготовила, словно кинжал. Мы знаем, что произойдет, так суждено было уже тогда, когда кузнец в Эворе выковал Балтазару клинок и крюк, один сейчас в руке у Блимунды, другой бог весть где. Монах ощупал ноги Блимунды, тихонечко подвинул их в одну сторону, в другую, неподвижность женщины разжигает его еще сильней, может, она проснулась и хочет мужчину, вот уже рука монаха нащупывает путь, женщина вздрогнула, но и только, монах в восторге, он чувствует, как руки женщины обхватили его спину, выпадают минуты великой радости и в жизни доминиканца. Блимунда обеими руками вонзает клинок в спину монаха, клинок задевает сердце, уходит все глубже, двадцать лет металл дожидался второй своей жертвы. Крик замер в горле доминиканца, превратившись в смертный хрип, который тут же оборвался. Блимунда напряглась всем телом, в ужасе не от того, что совершила убийство, а оттого, что ощутила давящую тяжесть монаха, теперь удвоившуюся. Действуя локтями, она яростно оттолкнула его, выбралась на волю. Лунный свет обозначил белизну сутаны, расплывающееся по ней темное пятно. Блимунда поднялась на ноги, прислушалась. В развалинах было очень тихо, слышалось только биенье ее сердца. Она ощупала землю, подобрала котомку и одеяло, которое ей пришлось дернуть изо всех сил, потому что оно запуталось в ногах у монаха, и положила и котомку, и одеяло на освещенном месте. Затем вернулась к телу, взялась за клинок, дернула раз, другой. Должно быть, застрял между ребрами в момент предсмертной судороги. В отчаянии Блимунда уперлась ногой в спину монаха и резким рывком вытащила клинок. Послышалось частое бульканье, черное пятно разлилось половодьем, Блимунда отерла клинок о сутану, сунула в котомку, которую забросила себе за плечо, так же, как одеяло. Уже собираясь выйти, оглянулась и увидела, что монах обут в сандалии, она сняла их, мертвец и босой придет куда суждено, в ад или в рай.

В густой темноте под стенами развалины Блимунда остановилась, задумалась над тем, какой выбрать путь. Она не отваживалась идти по открытому месту, перед монастырем, там ее мог увидеть кто-то, может, еще один монах посвящен в тайну, ждет возвращения приятеля, вон как задержался, видно, резвится в свое удовольствие, Проклятье монахам, пробормотала Блимунда. Теперь нужно было превозмочь все страхи, что бы ни пугало ее, хоть волк, если это не пустые россказни, хоть шуршанье ползущей невидимки, которое она слышала своими ушами, нужно было углубиться в заросли, отыскать путь, что ж, вперед, туда, где ее не смогут увидеть. Она сняла разбитые деревянные башмаки, обула сандалии монаха, большие, разношенные, но крепкие, завязала кожаные ремешки на щиколотках и стала спускаться так, чтобы развалины были между нею и монастырем все время, покуда не спрячет ее кустарник либо бугор. Ее окружали лесные шорохи, омывала белизна лунного света, затем наползли тучи, прикрыли ее мглой, но внезапно Блимунда почувствовала, ее ничто не страшит, она сейчас спустится в долину, не дрогнув сердцем, появись хоть нечисть, хоть оборотни, хоть души чистилища, хоть блуждающие огни, она отгонит их клинком, это оружие куда действенней, чем все злые чары и ухищренья, светильник, что светит мне впереди, озаряет мой путь.

Всю ночь шла Блимунда. Ей нужно было оказаться как можно дальше от Монте-Жунто к тому мгновенью, когда братия соберется на заутреню. Заметят отсутствие монаха, примутся искать его, сперва в келье, потом по всему монастырю, в трапезной, в зале капитула, в библиотеке, в саду, настоятель объявит его беглым, начнутся бесконечные перешептыванья по углам, а если кто-нибудь из братьев посвящен в тайну, то потеряет покой, может, будет допекать его зависть к удаче сотоварища, славная, должно быть, попалась бабенка, коли ради нее стоило распроститься с сутаной, затем поиски переместятся за пределы монастыря, может, уже перевалит за полдень, когда найдут убитого, вон что могло быть со мною, думает монах и уже не завидует, в конце концов все в руке Божией.

Добравшись к середине утра до берега Педрегульоса, Блимунда решила передохнуть там от своих ночных странствий вслепую. Сандалии убитого она выбросила еще раньше, чтобы черт не подстроил ей ловушки, свои деревянные башмаки тоже выкинула, все равно уже не починить, и теперь погрузила ноги в холодную речную воду, тут ей пришло в голову осмотреть свою одежду, нет ли где крови, может, это пятно на изодранной юбке, она оторвала клок, все равно юбка рваная, отшвырнула подальше. Глядя на бегучие воды, спросила себя, А что теперь. Клинок уже вымыла, ощущение было такое, словно она моет руку Балтазара, ту, которую он потерял, а его тоже нет, он тоже потерялся, где. Она вышла из воды, А что теперь, снова спросила она себя. И тут ей пришла в голову мысль, показавшаяся вполне убедительной и удачной, мысль о том, что Балтазар, должно быть, уже в Мафре, дожидается ее, они разминулись по дороге, может, пассарола взлетела сама собой, а Балтазар ушел восвояси, котомку и одеяло оставил просто по забывчивости или, опять же дело возможное, бросился бежать со страху, мужчина тоже имеет право пугаться, а теперь он не знает, как ему быть, то ли ждать, то ли пуститься в путь, эта женщина безумна, ах, Блимунда.

Бежала Блимунда, как безумная, по дорогам, до Мафры уже недалеко, тело было так измотано, две ночи без сна, дух так ликовал, две ночи в сражениях, она догоняет и обгоняет тех, кто идет на освящение собора, если столько народу соберется, им в Мафре не поместиться. Издалека виднеются штандарты и развевающиеся полотнища, заметны толпы людей, до самого воскресенья никто не будет работать, все заняты тем, что украшают и убирают селение к великому дню. Спускается Блимунда в селение, вот дворец виконта, у дверей стоят солдаты из лейб-гвардии, улица запружена каретами и двуколками, здесь остановится король. Она отворила калитку, позвала, Балтазар, но никто не вышел. Тогда села она на каменную ступеньку, уронила руки и поддалась было власти отчаяния, но тут подумала, что не сможет объяснить, откуда у нее одеяло и котомка Балтазара, ведь ей как раз и придется сказать, что она ходила за ним и не нашла его. С трудом держась на ногах, добрела до сарая и спрятала котомку и одеяло под охапкой сухого тростника. Сил возвращаться в дом у нее уже не было. Она легла в ясли и почти тотчас заснула, ибо тело иногда состраждет душе. А потому не видела Блимунда приезда патриарха лиссабонского, он прибыл в богатейшей карете, да еще в четырех каретах ехали его люди, а впереди скакали два всадника, один вздымал патриарший крест, то был круциферарий,[132] а другой был распорядитель, ведавший порядком следования клириков, и тут же были должностные лица из Мафры, они заранее вышли встречать патриарха далеко от селения, трудно представить себе кортеж великолепнее, толпа созерцала его в упоении, Инес-Антония таращилась во все глаза, Алваро-Дього дивился степенно, как подобает мастеру-каменотесу, что касается Габриэла, где-то там болтается, шалопай. И не видела Блимунда, как прибыли из разных мест, но отнюдь не пешим ходом, более трехсот францисканцев, дабы присутствовать на освящении, так сказать, придать оному блеск своим присутствием, будь вместо них доминиканцы, одного монаха недосчитались бы. Пропустила она триумфальное шествие сей рати, маршировали воины божии по четверо в ряд, явились поглядеть, подготовлены ли кельи-казармы, стрельбище, дабы души уловлять, арсенал и пороховой погреб, где за боеприпасы святые дары, явились поглядеть, вышита ли надпись на стяге, In hoc signo vinces,[133] a если для победы одного лишь знака мало, да будут пущены в ход насильственные меры убеждения. В это время Блимунда спит, неподвижная, словно камень, если не пнут камень ногой, он врастет в землю, трава вокруг зазеленеет, так оно бывает, когда долго длится ожидание.

Под вечер, когда назначенные на тот день празднества завершились, Алваро-Дього с женою вернулись домой, но вошли не со стороны двора, а потому о возвращении Блимунды узнали не сразу, лишь когда Инес-Антония пошла загонять в курятник кур, разгуливающих по двору, она обнаружила в сарае невестку, та спала, но все тело ее яростно дергалось, еще бы, ведь она в тот миг убивала доминиканца, но Инес-Антонии не угадать ее снов. Войдя в сарай, она тронула Блимунду за руку, не стала пинать ногою, не камень ведь, человек, и Блимунда в испуге открыла глаза, не зная, где находится, во сне была сплошная темень, а тут всего лишь сумерки и вместо монаха эта женщина, кто она, ах да, сестра Балтазара, А Балтазар где, спрашивает Инес-Антония, глядите, как бывает, тот же вопрос задавала себе Блимунда, как ей ответить, с трудом поднялась на ноги, все тело у нее ноет, сотню раз убивала она монаха, сотню раз воскресал он, Балтазар еще не может прийти, сказать это все равно что промолчать, не в том вопрос, может он прийти или нет, а в том, почему не приходит он, Надумал остаться в Турсифале управителем, все объяснения годятся, лишь бы давали им веру, порою на помощь приходит равнодушие, так и с Инес-Антонией, она жизнь брата не принимает близко к сердцу, если осведомляется о нем, то из любопытства, и только.

За ужином, подивившись длительной отлучке Балтазара, три дня, как ушел, Алваро-Дього сообщил точные сведения о том, кто уже приехал и кто ожидается, королева и супруга наследника дона Мариана-Витория остались в Беласе, поскольку в Мафре остановиться негде, и по той же причине инфант дон Франсиско отправился в Эрисейру, но больше всего Алваро-Дього гордится тем, что, так сказать, дышит одним воздухом с королем, с престолонаследником доном Жозе и с инфантом доном Антонио, они ведь остановились напротив, во дворце виконта, когда мы ужинаем, они тоже ужинают, через дорогу от нас, эй, соседушка, дай-ка соуса. Равным образом прибыли уже кардинал Кунья и кардинал Мота, а также епископы городов Лейрии и Порталегре, что в Португалии, и городов Пара[134] и Нанкин, что подале, но епископы-то не там, а здесь, весь двор приезжает, дворян без счета, Дай Бог, чтоб Балтазар вернулся в воскресенье, поглядел бы на праздник, сказала Инес-Антония тоном, не допускающим возражений, Вернется, должно быть, пробормотала Блимунда.

В ту ночь она спала дома. Забыла съесть хлеб перед тем, как встать, и, когда вошла в кухню, увидела двух прозрачных призраков, клубки внутренностей, пучки белых нитей, весь ужас жизни, ее затошнило, она поспешно отвернулась и принялась жевать хлеб, но Инес-Антония сказала с беззлобным смешком, Гляди, да ты никак беременна, это после стольких-то лет, бесхитростные слова, удвоившие муку Блимунды, Теперь ничего не будет, даже если бы я захотела, подумала она, вернее, мысленно вскрикнула. В этот день должны были благословлять кресты, картины в часовнях, ризы и прочие предметы культа, а потом монастырь и все его службы. Народ толпился на улицах, в помещения его не пускали, а Блимунда даже из дому не вышла, довольствовалась тем, что видела, как садится король в карету в обществе престолонаследника и инфанта, он должен был встретиться с королевой и их высочествами, вечером Алваро-Дього изложил все наилучшим образом.

Наконец настал славнейший из дней, незабываемая дата, двадцать второе октября года Божьей милостью тысяча семьсот тридцатого, в сей день королю дону Жуану V исполняется сорок один год, и он узрит освящение самого поразительного из всех монументов, воздвигнутых в Португалии, он, правда, еще не достроен, но, как говорится в народе, у кривого бочара и бочка кривобочка. Такие были диковинные церемонии, не описать, Алваро-Дього видел, да не все, у Инес-Антонии все в голове перепуталось, Блимунда пойти пошла, показалось ей, нехорошо отказываться, но то ли спала, то ли бодрствовала, не разберешь. Вышли они из дому в четыре часа утра, чтобы занять на площади хорошее место, в пять построились войска, повсюду пылали факелы, затем стало светать, погожий будет денек, да, сеньоры, Господь хозяин рачительный, теперь уже виден во всем великолепии патриарший престол под балдахином алого бархата с золотою отделкой, земля перед ним устлана коврами, красота, а на алтаре кропильница и кропило, и прочая утварь, уже построилась торжественная процессия, которая обойдет вокруг церкви, впереди выступает король, за ним инфанты и дворянство, по степени знатности, но главное лицо в нынешнем празднестве патриарх, он благословляет соль и святит воду, кропит святою водой стены, видать, маловато ее было, а будь ее сколько надобно, не свалился бы с тридцатиметровой высоты Алваро-Дього, как случится немногими месяцами позднее, затем патриарх троекратно ударяет посохом в большие срединные врата, они закрыты были, как говорится, без Троицы дом не строится, врата отворились, и процессия вошла, весьма сожалеем, что не могут войти ни Алваро-Дього с Инес-Антонией, ни Блимунда, хоть ей-то от всего этого никакой радости, увидели бы церемонии, частью возвышенные, частью трогательные, то приходится падать ниц всем телом, то возноситься всей душою, да не мешкая, вот, к примеру, вычерчивает патриарх концом посоха по кучкам пепла, разложенным по полу церкви, буквы греческого и латинского алфавита, все это смахивает скорее на колдовство, будь по моему веленью и по моему хотенью, чем на канонический ритуал, да и дальше сплошные масонские обряды, тут тебе и сусальное золото, и ладан, и снова пепел, и соль, и белое вино в серебряном сосуде, известь и толченный в порошок камень на подносе, серебряный мастерок, золоченый черпачок и невесть что еще, а уж как патриарх лицедействует и чародействует, одно слово, священнодействует, пускает в ход и благословение, и елей, и мощи двенадцати апостолов, вот так, всех двенадцати, на это ушло целое утро и большая часть дня, было пять часов, когда патриарх начал служить торжественную мессу, на которую тоже потребовалось время, и немалое, наконец отслужил, вышел к амвону, установленному на балконе Дома Благословения, дабы осенить благословением народ, дожидавшийся на площади, семьдесят тысяч человек, а то и восемьдесят, все повалились на колени под шуршание одежек, по всей площади прошуршало, вот мгновенье, сколько лет жить буду, не забуду, дон Томас ди Алмейда произносит с высоты слова благословения, у кого глаза хорошие, тому видно, как губы шевелятся, ушам-то ничего не слышно, было бы это в наше время, загремели бы микрофоны, трубный глас с электронным устройством, всему свету, urbi et orbis,[135] истинный глас Иеговы, коему пришлось прождать тысячелетия, чтобы наконец вняла ему земля, но и ныне величайшая мудрость человека состоит в том, что он довольствуется тем, что имеет, покуда не изберет чего получше, вот почему пребывает в столь великом ликовании селение Мафра, что бы там это слово ни означало, с людей довольно и того, что видят они размеренные мановения десницы, сверху вниз, слева направо, поблескивающий перстень, великолепие золота и алых тонов, снежную белизну батиста, слышат, как ударяется посох о каменную плиту, привезенную из Перо-Пинейро, вспомните, что было, гляньте, она кровоточит, чудо, чудо, чудо, последнее движение в своей жизни сделал Франсиско Маркес, когда вытащил подпорку, удалился пастырь со свитою, паства повставала с колен, празднество будет продолжаться, всего освящение продлится неделю, нынче первый день.

Блимунда сказала золовке и зятю, Скоро вернусь. Спустилась по тропинке в опустевшее селенье, кое-кто из жителей в спешке не удосужился даже затворить двери и окна. Блимунда зашла в сарай за котомкой и одеялом, в кухне собрала, что могла, из еды, взяла деревянную миску, ложку, кое-какую одежду, свою и Балтазарову. Сложила все в котомку и вышла. Уже смеркалось, но теперь никакая ночь ей не страшна, ибо нет ночи чернее той, что стоит у нее в душе.

Девять лет искала Блимунда Балтазара. Изведала все дороги, пыль их и грязь, мягкий песок и твердый камень, сколько раз настигала ее мертвящая скрипучая стужа, дважды попадала она в снежные вьюги, лишь потому выжила, что еще не хотела умирать. Обгорела под солнцем дочерна, как головешка, в последний миг выхваченная из пламени, прежде чем успела превратиться в пепел, лицо истрескалось, словно палый плод, пугалом появлялась она на полях, призраком в селеньях, наводила страх на жителей затерянных хуторов. Куда бы ни приходила, везде спрашивала, не видел ли кто человека с такими-то и такими приметами, нет у него кисти левой руки, сам высокий, как лейб-гвардии солдат, борода окладистая и седоватая, а коли сбрил, лицо из тех, что не забываются, по крайней мере я не позабыла, и мог он прийти по проезжей дороге, как все люди, либо по тропкам, ведущим через поля, а мог свалиться с неба, прилететь на птице, сделанной из железа и ивовых прутьев, с черным парусом, янтарными шарами и двумя округлыми сосудами из тусклого металла, а в тех сосудах наивеличайшая тайна мира, коли остались от птицы той лишь обломки, от человека лишь прах, отведите меня на то место, стоит мне пальцем коснуться, и я узнаю их, даже глядеть мне не надо. Люди принимали ее за умалишенную, но, если оставалась она в тех местах на некоторое время, они видели, что все прочие слова ее и поступки вполне осмысленны, и начинали сомневаться в первом впечатлении, когда сочли ее малоумной. В конце концов она стала известна повсюду, и нередко сопровождало ее прозвище Летательницы из-за странной истории, что она рассказывала. Она садилась у дверей, вступала в беседы с женщинами, слушала их жалобы, сетованья, о радостях речь заходила реже, потому что мало их выпадает либо потому что люди, на чью долю выпадают они, держат их при себе, а может, еще по одной причине, человек, коли держит что-то при себе, хоть и не всегда уверен, что в самом деле это чувствует, да только нельзя же всего лишиться. Там, где проходила она, поселялось смутное беспокойство, мужья не узнавали жен, жены глядели на них не так, как прежде, а словно бы сожалея, что мужья не пропали без вести и нет надобности отправляться на поиски. Но эти самые мужья спрашивали. Что, уже ушла она, с необъяснимой печалью в сердце, и если жены отвечали им, Да нет, все еще здесь бродит, мужья выходили из дому в надежде снова встретить ее в лесу или в высоких хлебах, у реки, где мыла она ноги, за тростниковыми зарослями, где она раздевалась, не все ли равно где, ведь между руками и плодом, к которому они тянутся, острый клинок, к счастью, больше никому не пришлось от него погибнуть. Она никогда не входила в церковь, если там были люди, разве что отдохнет иной раз, сидя на полу или прислонившись к колонне, заглянула на минутку и сразу ухожу, мой дом не здесь. Прослышав о ней, священники передавали ей через кого-нибудь приглашение к исповеди, любопытствуя, какие тайны скрывает эта странница и паломница, какие секреты прячет это непроницаемое лицо, эти немигающие глаза, которые глядят так пристально и в определенные часы при определенном освещении подобны озерам, отражающим тени туч, но туч, что пробегают в душе человеческой, а не в воздухе, как обычные. Она в этих случаях просила передать, что дала обет исповедаться лишь тогда, когда почувствует себя грешницей, и никакой другой ответ не мог бы вызвать у священников негодования сильнее, ведь все мы грешники, однако же, когда завязывался у нее об этом разговор с другими женщинами, нередко случалось, что ответ ее наводил их на раздумья, и в самом деле, какие такие прегрешения у нас, у тебя, у меня, ведь мы, женщины, воистину воплощаем того агнца, который очистит мир от греха, в тот день, когда это поймут, придется все начинать заново. Но не всегда ее приключения были столь мирного свойства, случалось, осыпали ее бранью, а то и камнями, и в одной деревне, где обидели ее, она потом содеяла такое чудо, что еще немного, и прослыла бы святою, а дело было в том, что в этом месте люди страдали от великой нехватки воды, ибо источники все иссякли и колодцы высохли, и Блимунда, когда изгнали ее из деревни, обошла окрестности натощак, в пору своего ясновидения, и на следующую ночь, когда все спали, воротилась в деревню и, став посереди площади, возгласила, что в таком-то месте и на такой-то глубине протекают чистые воды, я своими глазами видела, и потому источник этот нарекли Ольос-де-Агуа, Глаза Воды, в честь глаз, которые прозрели эти воды. Воду, из глаз льющуюся, Блимунде тоже случалось видеть, и частенько, стоило ей сказать, что идет она из Мафры, как ее начинали расспрашивать, может, видела она человека, которого зовут так-то, а с виду он таков-то, он мне муж, отец, брат, сын, увели его силком работать на постройке монастыря по королевскому указу, и никогда больше я не видела его, так и не воротился, может, умер там, может, заблудился в пути, кто знает, никакой мне весточки не было, семья лишилась опоры, земля заброшена, а бывало, и такую Блимунда слышала речь, Унес его дьявол, да у меня уже другой муж, этого зверя баба всегда поймает, стоит ей только в нору его впустить, не знаю, понимаешь ли ты меня. Побывала Блимунда в Мафре, узнала от Инес-Антонии о смерти Алваро-Дього, о Балтазаре ни слуху ни духу, ни о смерти его, ни тем паче о жизни.

Девять лет искала Блимунда. Поначалу вела счет временам года, потом это утратило смысл. Поначалу вела счет милям, пройденным за день, четыре, пять, случалось, и шесть, но потом сбилась со счета, и вскоре пространство и время перестали что-либо значить для нее, единицами измерения стали утро, день, ночь, дождь, солнцепек, град, туман, хорошая дорога, плохая, подъем, спуск, плоскогорье, гора, приморье, приречье, и лица, тысячи и тысячи лиц, бессчетное их множество, больше, чем когда-либо собиралось в Мафре, она предпочитала глядеть в лица женщин, когда задавала вопросы, в лица мужчин, когда пыталась прочесть на них ответ, и притом, чтобы были не очень молодые и не очень старые, если было человеку сорок пять лет, когда оставили мы его там, на горе Монте-Жунто, где поднялся он в воздух, чтобы знать, сколько лет ему сейчас, достаточно прибавлять что ни год по году, столько-то морщин в месяц, столько-то седых волос в день. Сколько раз представляла себе Блимунда, вот сидит она в каком-нибудь селенье на площади, просит милостыню, подойдет человек и протянет ей не монетку, не ломоть хлеба, а железный крюк, и она сунет руку в котомку и достанет оттуда клинок, выкованный тем же кузнецом, знак верности ее и постоянства, Стало быть, встретил я тебя, Блимунда, Стало быть, встретила я тебя, Балтазар, Где же бродила ты все эти годы, какие беды-злосчастья с тобой приключились, Прежде расскажи мне о себе самом, ведь пропал-то без вести ты, и будет длиться их разговор до скончания времен.

Тысячи миль отшагала Блимунда, почти все время босая. Подошвы ее огрубели, потрескались, словно кора пробкового дуба. Всю Португалию исходила она, случалось, пересекала и границу Испании, ибо не видела на земле никакой черты, отделявшей тамошние края от здешних, только слышала чужой язык и возвращалась назад. За два года прошла она от океанского побережья до границы, потом принялась искать по другим местам, по другим дорогам, и в неустанной ходьбе и поисках открыла, как мала эта страна, где родилась она, Я уже была здесь, уже прошла здесь, ей встречались знакомые лица, Вы не припоминаете меня, прозывали меня Летательницей, Как же, помню, ну что, нашли вы того, кого искали, Мужа моего, Его самого, Нет, не нашла, Ох, бедная, А не появлялся он здесь после того, как я побывала, Нет, не появлялся, и слуху о нем не было в наших краях, Что же, пойду дальше, может, еще увидимся, Доброго пути, Лишь бы мне его встретить.

Она его встретила. Шесть раз побывала в Лиссабоне, этот был седьмой. Пришла она с юга, со стороны Пегоэнса. Перебралась через реку почти к самой ночи, на последней лодке. Почти целые сутки не было у нее во рту ни крошки. В котомке хранилась кое-какая еда, но каждый раз, как подносила она что-то ко рту, казалось ей, что руки ее касается другая рука и чей-то голос говорит, Не ешь, час приспел. Сквозь темные воды речные видела она рыб, проплывающих на большой глубине, хрустальные и серебряные косяки, долгие хребты, чешуйчатые либо гладкие. Из домов сочился сквозь стены свет, рассеянный, словно свет фонаря в тумане. Она прошла по улице Руа-Нова-дос-Феррос, свернула направо к церкви Богоматери Оливейраской, пошла по направлению к Россио, повторяя путь, проделанный двадцать восемь лет назад. Брела среди призраков и туманных пятен, такими виделись ей люди. В городской смрад, включающий тысячи запахов, вечерний ветерок принес запах горелого мяса. На площади Сан-Домингос была толпа, факелы, черный дым, костры. Она протолкалась в первый ряд, Кто они, спросила у женщины с ребенком на руках, Я про троих знаю, вон тот и вон та, отец и дочь, их обвинили в приверженности к иудейской вере, а тот в остроконечном колпаке сочинял комедии для театра марионеток, его звали Антонио-Жозе да Силва,[136] про остальных я не слышала.

Приговоренных одиннадцать человек. Сожжение длится уже давно, лиц почти не различить. С того краю горит человек, у которого нет кисти левой руки. Может, потому, что борода его вычернена копотью, он кажется моложе своих лет. И внутри его тела виден облачный сгусток. Тогда сказала Блимунда, Приди. Рассталась с телом воля Балтазара Семь Солнц, но не вознеслась она к звездам, ибо земле принадлежала и Блимунде.

Примечания.

1.

Падре Мануэл Вельо — псевдоним монаха-доминиканца Мануэла Гильерме (1658–1730); см. с. 186. Эпиграф взят из его «Назидательных и духовных посланий».

2.

«Знаю, что впадаю в невнятицу, утверждая, что реальность — это весьма расплывчатое понятие; иными словами, предельно точное представление об окружающих — вот наш путь познания вещей, не вмещающихся в мерки реальности, и наша точка соприкосновения с ними» (Маргерит Юрсенар).

3.

Маргерит Юрсенар (1903–1987) — современная французская писательница.

4.

Дон Жуан, пятый носитель этого имени… — Португальский король Жуан V (1689–1750), вступил на престол в 1707 г.

5.

…латинские буквы, возвещающие имя и сан Павла V из рода Боргезе… — Камилло Боргезе (1552–1621), с 1605 г. папа Павел V. При нем было завершено строительство собора Святого Петра в Риме.

6.

…брат Антонио ди Сан-Жозе… — Согласно католической традиции, монахи к имени, принятому при пострижении, присоединяют имя кого-нибудь из святых, название религиозного праздника или предмета культа. Брат Антонио ди Сан-Жозе посвятил себя покровительству святого Иосифа (Жозе — португальский вариант имени Иосиф).

7.

Крузадо — старинная португальская монета, золотая или серебряная.

8.

Террейро-до-Пасо (букв.: Площадь перед Дворцом) — одна из главных площадей Лиссабона, в настоящее время Праса-до-Комерсьо (букв.: Торговая площадь).

9.

…древо Иессеево, ветвистое и все заселенное предками Христа… — Родословное древо Иисуса Христа. Согласно евангельскому преданию, Иосиф, считавшийся отцом Иисуса, происходил из рода царя Давида, сына Иессеева.

10.

…брата Мигела да Анунсьясан… — Anunciação (португ.) — Благовещение.

11.

…братии из Общества Иисусова… — Имеется в виду монашеский орден иезуитов (Societas Jesu — лат.), основанный в 1534 г. в Париже Игнатием Лойолой и ставший главным оружием контрреформации.

12.

Россио — одна из центральных площадей Лиссабона.

13.

…португальским королем был в ту пору один из испанских Филиппов… — Филипп IV (1605–1665), вступивший на престол в 1621 г. Португалия утратила независимость и была присоединена к Испании в 1581 г. при испанском короле Филиппе II (так называемое «шестидесятилетнее пленение», продлившееся до 1640 г.).

14.

…прозванные «салойо» либо «салойа»… Salóio (португ.) — грубый, неотесанный, хитрый; этим же словом обозначались особые хлебцы, выпекавшиеся в предместьях Лиссабона.

15.

…очищает гуморы телесные… — Согласно теории древнегреческого врача Гиппократа (ок. 460–370 до н. э.), гуморы (от лат. humor — жидкость) — четыре жидкие среды организма: кровь, слизь, черная и желтая желчь, от состояния и смешения которых зависит здоровье человека. Эта ошибочная теория еще была в ходу в XVIII в.

16.

…как положено мудрым, хоть они и не девы… — Намек на евангельскую притчу о семи девах мудрых и семи неразумных.

17.

…было это под Херес-де-лос-Кавальерос… — Город в Испании неподалеку от границы с Португалией. Имеется в виду один из эпизодов войны за испанское наследство (1701–1714), в которой Португалия приняла участие сначала на стороне Франции, заключив договор с ней в 1701 г., но в 1702 г. под нажимом Англии этот договор расторгла и в 1703 г. примкнула к англо-французской коалиции.

18.

…кто воссядет на трон Испании, то ли австриец Карл, то ли француз Филипп… — Филипп Анжуйский, внук французского короля Людовика XIV, и австрийский эрцгерцог Карл Габсбург заявили о своих правах на испанский престол после смерти испанского короля Карла II Габсбурга, не оставившего наследника.

19.

…как у Карла и Филиппа… когда воссядут себе на троны… — Филипп Анжуйский был провозглашен королем Испании в 1700 г. Карл Габсбург в 1711 г. стал императором Священной Римской империи; притязая на испанский престол, намеревался воскресить империю Карла V. Согласно Раштаттскому (1713) и Баденскому (1714) мирным договорам, Филиппу V Бурбону были оставлены Испания и ее колонии, а Карл VI Габсбург получил испанские владения в Нидерландах (Бельгия) и Италии.

20.

…судно с мятежниками, которых семьями отправляли на Барбадосские острова… — Имеются в виду якобиты, в царствование королевы Анны (1702–1714) выступавшие за передачу престола претенденту из династии Стюартов.

21.

…смерти брата своего Иосифа, императора Австрии… — Иосиф I (1678–1711) стал императором в 1705 г.

22.

Молинизм — учение испанского иезуита Луиса Молины (1536–1600) о свободе воли и благодати, осужденное католической церковью.

23.

Косидо — испанское национальное кушанье, нечто вроде рагу из говядины, свинины и овощей.

24.

…брат Жуан дос Мартирес… Mártires (португ.) — великомученики.

25.

…братом Мануэлем да Консейсан… Conceição (португ.) — непорочное зачатие.

26.

…Себастьяна-Мария ди Жезус… — Букв.: принадлежащая (посвятившая себя) Иисусу, Иисусова.

27.

…из новых христиан… — Новыми христианами в Португалии и Испании называли крещеных евреев и мавров.

28.

Бартоломеу Лоуренсо ди Гусман (1685–1724) принадлежал к ордену иезуитов, прославился своей ученостью и изобретениями.

29.

…обогнув Вифлеемскую башню… — Torre de Belém (португ.) — оборонительное сооружение и маяк в устье Тежо, построена (1515–1521) при короле Мануэле I португальским зодчим Франсиско ди Аррудой; выдающийся памятник архитектуры.

30.

Мойо — старинная мера веса, равная шестидесяти алкейре (1 алкейре = 13,3 кг).

31.

Дуарте Пашеко Феррейра — известный португальский мореплаватель конца XV — начала XVI века; в 1503 г. был назначен главным флотоводцем военно-морских сил Португалии в Индии. В 1508 г. португальский флот под его командованием одержал победу над флотом египетского султана у берегов Индии около Диу, что на некоторое время обеспечило Португалии господство в Индийском океане.

32.

…Вергилия, Горация, Овидия, Квинта Курция, Светония, Мецената и Сенеку… — Марон Публий Вергилий (70–19 до н. э.) — римский эпический поэт, автор «Буколик», «Георгик», «Энеиды». Квинт Гораций Флакк (65–8 до н. э.) — римский лирический поэт, автор од, посланий, сатир, трактата «Искусство поэзии». Квинт Курций Руф (первая половина I столетия до н. э.) — римский историк при императоре Клавдии (54–41 до н. э.), автор «Деяний Александра Великого». Гай Транквилл Светоний (ок. 70–140) — римский историк и писатель, главное сочинение — «О жизни двенадцати цезарей». Гай Цильний Меценат (ок. 74/64–8 до н. э.) — приближенный императора Августа, покровитель Вергилия, Горация и других поэтов; никаких трудов не оставил. Луций Анней Сенека (ок. 4 до н. э.–65 н. э.) — римский политический деятель, философ и писатель, представитель стоицизма.

33.

…нести слово Христово индейцам тапуйа… — Индейцы племени тапуйа составляли многочисленную группу коренного населения Бразилии.

34.

Томас Пинто Брандан (1664–1743) — португальский поэт-сатирик.

35.

…между Пернамбуко и Ресифе разгорелась вражда… Пернамбуко — в настоящее время штат со столицей Ресифе. В описываемую эпоху Ресифе был районом города Пернамбуко. Столкновение коммерческих интересов не раз приводило к конфликтам между жителями этого района и других частей города.

36.

…Рио-де-Жанейро, туда как раз приплыли суда этих наших недругов… — В 1710 г. в Рио-де-Жанейро высадился французский отряд под командованием капитана Дюклерка, а в 1711 г. город разграбили отряды адмирала Дюге-Труэна. Французам было выплачено 610 тысяч крузадо, передано 500 ящиков сахара, и вдобавок они были обеспечены провизией, необходимой для возвращения к берегам Франции.

37.

Папский легат — титул высших дипломатических представителей Ватикана.

38.

Бреве — краткое папское послание.

39.

Te Deum laudamus (лат.) — Тебя, Бога, хвалим.

40.

…близ Кампо Майор погибло много неприятельских солдат… — Сражение при Кампо Майор состоялось в 1712 г.

41.

Святой Франциск Ассизский — Джованни Бернардоне (ок. 1182–1226), уроженец Ассизи (Умбрия), итальянский проповедник, основатель ордена францисканцев, автор религиозных и поэтических сочинений.

42.

…с самим отцом Антонио Вьейрой, да пребудет он в раю, а в Святейшей Службе уже побывал — Антонио Вьейра (1608–1697) — член ордена иезуитов, португальский миссионер и проповедник, прославившийся своим красноречием и обличавший в своих проповедях не только нравственные, но в какой-то мере и социальные пороки своего времени. В 1663–1666 гг. находился в тюрьме Инквизиции по обвинению в ереси; был выпущен после покаяния, но на время лишен права проповедовать.

43.

…даже сыны святого Доминика с ним искательны… — То есть инквизиторы: святой Доминик, в миру Доминго де Гусман (1170–1221), — испанский проповедник, считается основателем Инквизиции, поскольку именно он по приказу папы Иннокентия III искоренял самыми жестокими мерами альбигойскую ересь в Лангедоке; инквизиторами традиционно были члены доминиканского ордена.

44.

…мулат из Капарики, по имени Мануэл Матеус… и по кличке Сарамаго… — Saramago (порт.) — растение гулявник (водяная режуха).

45.

…с Францией был заключен мир… Утрехтский мирный договор был подписан 11 апреля 1713 г. Мир с Испанией Португалия заключила только в 1715 г.

46.

Капеадор — тореро, который дразнит быка, размахивая плащом.

47.

…Педрейро, он ремеслом каменщик, по ремеслу и дали ему фамилию… — Pedreiro (португ.) — каменщик.

48.

Конто — современная португальская денежная единица, равная тысяче эскудо.

49.

по причине испорченных гуморов… — см. примечание 15.

50.

…мечи пронзают сердце Богоматери Скорбящей… — Согласно католической традиции, Богоматерь Скорбящая изображается с семью мечами, вонзенными в грудь.

51.

Адамастор — один из персонажей эпической поэмы «Лузиады», принадлежащей перу великого португальского поэта Луиса Ваза ди Камоэнса (1524/5–1580). Гигант Адамастор, существо устрашающего вида, был обращен в наказание за любовь к морской деве Фетиде в прибрежный утес — мыс Бурь (мыс Доброй Надежды).

52.

…дон Томас ди Алмейда, патриарх… — По решению Папы Клемента XI в 1716 г. Лиссабон был разделен на две части, и западная часть выделилась в самостоятельный епископат; ее архиепископ получил сан патриарха лиссабонского. Это деление было отменено в 1740 г. декретом папы Бенедикта XIV, однако архиепископ Лиссабона до сих пор имеет сан кардинала-патриарха.

53.

…вознес диавол Иисуса Христа и поставил на крыле храма… — Иронический пересказ эпизода из Евангелия (Евангелие от Матфея, 4, 5–6).

54.

Декреталии — постановления римских пап в форме посланий.

55.

Júris ecclesiastici universi libri tre, Colectanea doctorum tam veteram quam recentiorum in ius pontificum universum, Reportorium iuris civilis et canonici, et coetera… (лат.) — Три книги всеобщего церковного права. — Собрание трудов докторов как древних, так и новых времен касательно общего права понтификата, Свод гражданского и канонического права и т. д.

56.

…царя Давида, пляшущего перед скинией. — Скиния у древних евреев — передвижной или походный храм (ковчег Завета). Давид — царь израильский в конце XI в. — ок. 950 г. до н. э. По библейскому преданию, после воцарения плясал перед скинией Завета, когда ее вносили к нему в столицу (II Книга Царств, гл. 6).

57.

…импровизирующих глоссы на заданную фразу… — Глосса — особая поэтическая форма: каждая из ее строф завершается одной из строк стихотворения, предпосланного вначале.

58.

…лилии полевые ни ткать, ни прясть не умеют… — Иронический парафраз известных слов Христа: «Посмотрите на лилии полевые, как они растут, не трудятся, не прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей своей славе не одевается так, как всякая из них» (Евангелие от Матфея, 6, 28–29).

59.

…воинского ордена Святого Иакова Меченосца… — В XVIII в. в Португалии еще существовали духовно-рыцарские ордены, к числу которых относились упоминающиеся ниже Ависский орден и орден Христа.

60.

Доменико Скарлатти (1685–1757) — итальянский композитор и клавесинист, создатель виртуозного стиля игры на клавесине, с 1719 г. жил в Португалии.

61.

Эскарлате (escarlate — порт.) — ярко-красный, алый.

62.

Fiat (лат.) — Да будет. Часть фразы «Fiat lux» — «Да будет свет», согласно Ветхому Завету, сказанной Богом при сотворении мира.

63.

Et ego in illo (лат.) — И я в этом.

64.

Слепец Товит — главное лицо из библейской книги Товита, праведник, который ослеп и которому вернул зрение сын его Товий, помазав ему глаза рыбьей желчью.

65.

Дорога Сантьяго — принятое в Испании и Португалии обозначение Млечного Пути. Сантьяго — испанская и португальская форма имени апостола Иакова Старшего, который считается покровителем Испании и мощи которого находятся в испанском городе Сантьяго-де-Компостела.

66.

Durus est hic sermo et quispotest eum audire (лат.) — Трудна сия проповедь, и кто сможет услышать ее.

67.

…виноват отец Антонио Вьейра… — В своих проповедях Вьейра не раз изобличал португальское правосудие.

68.

…две скрижали Моисеевы… — В библейской мифологии каменные плиты с десятью заповедями, врученные Моисею богом Яхве на горе Синай.

69.

…семь таинств, признанных церковью… — По учению христианской церкви, семь таинств — крещение, миропомазание, причащение, покаяние, священство, брак и елеосвящение.

70.

…одиннадцать тысяч дев… — По преданию, одиннадцать тысяч дев приняли в Кёльне мученичество вместе со святой Урсулой.

71.

…как просто быть пилотом в воздухе… — Слово «piloto», заимствованное из итальянского языка, первоначально означало «кормчий», «лоцман».

72.

Огни святого Эльма — светящиеся пучки, возникающие на концах мачт, башен и т. п. во время грозы и представляющие собою электрические разряды, вызванные большой напряженностью электрического поля в атмосфере.

73.

…взывать к святому Христофору… — В современной католической традиции святой Христофор считается покровителем воздухоплавателей.

74.

…возведенного еще маврами в счастливые их времена… — Имеется в виду период, когда часть Португалии находилась под властью мавров (VIII–XII вв.).

75.

…прозвано островом Мадейра… — Непереводимая игра слов: madeira (португ.) — дерево (в значении «древесина»), Ilha de Madeira — букв.: «Деревянный остров».

76.

…вступит в Мафру Жюно… — Намек на события, связанные с вторжением в Португалию войск Наполеона I (1807–1808), которыми командовал маршал А. Жюно (1771–1813).

77.

Ханс Пфааль — персонаж рассказа американского писателя Эдгара Аллана По (1809–1849) «Необыкновенное приключение некоего Ханса Пфааля», ремесленник, соорудивший воздушный шар и улетевший на Луну, чтобы спастись от кредиторов.

78.

Corpus homini (лат.) — Тело человека. Парафраз латинского устойчивого сочетания Corpus Dei — Тело Господне (см. в романе описание крестного хода в день Тела Господня).

79.

На троне, средь сиянья звездной сферы… — Строка из стихотворения известного португальского поэта Фернандо Песоа (1888–1935) «Инфант Генрих Мореплаватель» из цикла «Послание» (1928).

80.

…инфант дон Энрике… — Генрих Мореплаватель (1394–1460), португальский инфант, сын короля Жуана I, возглавлял морские походы к северо-западным берегам Африки, которые положили начало португальской экспансии на этот материк.

81.

…богатства и прибытки… — Далее перечисляются колониальные владения Португалии XVIII в. в Китае (Макао), Индии (Гоа и Диу) и Африке (Мелинде, Мозамбик, Ангола, Сан-Томе, Острова Зеленого Мыса).

82.

Минас-Жерайс — область, ныне штат на юго-востоке Бразилии; изобилует полезными ископаемыми.

83.

Карло Борромео (1538–1584) — миланский архиепископ, основатель ряда семинарий; провел преобразования внутри ордена францисканцев.

84.

Блохобойня — в некоторых португальских монастырях, в частности в Мафре, помещение, где монахи вытряхивали из облачения блох перед тем, как отправиться ко сну.

85.

…будь море сие обычным, заселенным рыбами, сколь прекрасную проповедь можно было бы повторить… — Имеется в виду проповедь, которую Иисус Христос произнес, сидя в лодке (Евангелие от Матфея, 13).

86.

…когда вефсамитяне жали пшеницу… — Пародийный пересказ эпизода из Библии (I Книга Царств, 6, 12–19).

87.

«Петелька» — португальская карточная игра; «лицо или крест» — игра, напоминающая орлянку и состоящая в том, что, подбрасывая монетку, загадывают, упадет ли она той стороной, где лицо (изображение короля), или оборотной (с изображением креста).

88.

Мау-Темпо — букв.: ненастье, непогода, недоброе время. Эту же фамилию носит герой романа Ж. Сарамаго «Поднявшиеся с земли».

89.

…как Камоэнс, одноглазый… — Луис Ваз ди Камоэнс потерял правый глаз в боях с маврами во второй половине 40-х годов XVI в.

90.

Арроба — старинная мера веса, равная 15 кг.

91.

Иосафатова долина — долина между Иерусалимом и Масличной (Елеонской) горой, на которой, согласно христианским верованиям, соберутся мертвые в Судный день.

92.

…от святого Франциска Ксаверия, что так хорошо разбирается в восточной медицине… — Франсиско Хавьер (1506–1552) — испанский проповедник, одним из первых вступил в орден иезуитов, был миссионером в Восточной Азии и Японии.

93.

Жуан-Фредерико Людовисе — Иоганн Фридрих Людвиг (1670–1752), зодчий из Регенсбурга; вместе с сыном Иоганном Петером проектировал архитектурный ансамбль Мафры и руководил его строительством (1717–1732).

94.

…нового Браманте… и т. д. — Ниже перечисляются крупнейшие зодчие Рима XVI — начала XVII в., поочередно принимавшие участие в сооружении собора Святого Петра на месте древней базилики: с 1506 по 1514 г. Донато Браманте (1444–1514), затем Рафаэль Санти (1483–1520), его сменил Бальдассаре Перуцци (1481–1536). После перерыва в связи с событиями испано-французской войны, которая велась на территории Италии, в 1534 г. строительство было возобновлено сначала под руководством Антонио да Сангалло Младшего (1483–1546), а после его смерти руководство перешло к Микеланджело Буонарроти (1475–1564); грандиозный купол, начатый им, был завершен лишь в 1588–1590 гг. Джакомо делла Портой (ок. 1540–1602). Доменико Фонтана (1543–1607) установил обелиск на площади Святого Петра (1586). Западная часть собора уже в эпоху барокко (с 1607 г.) была достроена по проекту Карло Мадерны (1556–1629).

95.

Дело долго, жизнь коротка — Парафраз афоризма «Ars longa, vita brevis est» — «Искусство долго, жизнь коротка» (латинский перевод первого изречения Гиппократа).

96.

…собор Святого Петра в парке Эдуарда VII… Иронический анахронизм: известный парк в Лиссабоне назван в честь английского короля Эдуарда VII (1841–1910), вступившего на престол в 1901 г.

97.

Aúnque fuera la Sierra Morena, yo la arrancaría con mis brazos у la precipitaría en la mar (исп.) — Да будь это хоть Сьерра-Морена, я вырвал бы ее своими руками и швырнул бы в море. Сьерра-Морена — горная цепь на юге Испании (длина около 400 км, высота до 1299 м).

98.

…в предупреждение Валтасару… — Имеется в виду эпизод из Библии (Книга пророка Даниила, гл. 5). Валтасар — царь Вавилонский, упоминающийся ниже Кир — царь Ассирийский. Толкование надписи: мене — исчислил Бог царство твое и положил конец ему; текел — ты взвешен на весах и найден очень легким; перес (упарсин) — разделено царство твое.

99.

Суета сует, сказал Соломон… — Цитата из библейской Книги Екклезиаста, приписываемой царю Соломону.

100.

Галлей (Хами), Эдмунд (1656–1742) — английский астроном и геофизик, впервые доказавший периодичность появления комет.

101.

Елеонская гора (греч. Масличная) — гора к востоку от Иерусалима, на которой, согласно Евангелию, Иисус Христос молился о чаше.

102.

…известные слова, Отче, в руки Твои предаю дух мой… — Слова, согласно Евангелию, произнесенные Иисусом Христом перед смертью (Евангелие от Луки, 23, 46).

103.

…одна, простоволосая… — Сарамаго вводит в повествование незакавыченные цитаты из четвертой песни «Лузиад», прославленной эпической поэмы Камоэнса, где описывается сцена прощания близких с мореплавателями, отправляющимися в Индию под командованием Васко да Гамы. К числу цитат относятся строки: «Одна, простоволосая: „Любимый/ И нежный мой супруг“» (октава 91), «Сын мой милый,/ Моя утеха, сладкая опора/ Мне в старости бессильной и унылой» (октава 90), «И горы ближние им вторят эхом,/ они почти прониклись состраданьем» (октава 92).

104.

…О алчность власти… — Сарамаго снова обращается к четвертой песни «Лузиад», на этот раз парафразируя хрестоматийно известный монолог Старца из Рестело, который обращается к отплывающей флотилии со словами, разоблачающими завоевательский характер морских походов. «О алчность власти, суетная слава, о злой король, о родина без права» — первые строки его монолога (октава 95).

105.

…а государство это он… — Известное изречение «Государство — это я» («L'êtat c'est moi») принадлежит французскому королю Людовику XIV, которому стремился подражать Жуан V.

106.

Hoc est enim corpum meum (лат.) — Сие же есть тело мое. Слова, сказанные Христом во время Тайной вечери (Евангелие от Матфея, 26, 26).

107.

…что значит это слово… — Mafra (португ.) — простонародье, чернь, сброд.

108.

…название которого сделал своей фамилией… — Элвас — город в восточной части Португалии неподалеку от границы с Испанией.

109.

…бывает, попадешь в общество Иисусово, бывает, и в общество Иоанново… — Об Обществе Иисусовом см. примечание 11. Общество Иоанново — намек на короля: Жуан — португальский вариант имени Иоанн.

110.

Via crucis (лат.) — Крестный путь.

111.

Святой Висенте (Викентий) — очень популярный в Испании и Португалии святой, уроженец Уэски (Испания).

112.

Святой Себастьян — раннехристианский святой и мученик, римский военачальник (III в.). По преданию, был привязан к дереву и изрешечен стрелами. Смерть его стала сюжетом многочисленных произведений живописи и скульптуры.

113.

Святая Елизавета (1207–1231) — не королева, а принцесса венгерская, дочь короля Венгрии Андре II, жена Людвига IV, ландграфа Тюрингии.

114.

Святая Клара (1194–1253) родилась в Ассизи (Италия), ученица и сподвижница святого Франциска Ассизского; основала женский францисканский орден (так наз. «Клариссы»).

115.

Святая Тереса — имеется в виду Тереса де Хесус из Авилы; настоящее имя Тереса де Сепеда-и-Аумада (1515–1582); испанская монахиня; реформировала орден кармелиток.

116.

Святой Игнатий Лойола — Игнасьо де Лойола (ок. 1491–1556), испанский проповедник, основатель ордена иезуитов.

117.

Святой Бенедикт Нурсийский (ок. 480–543/7) — итальянский проповедник, основал близ Неаполя монастырь с очень строгим монашеским уставом, на основе которого был создан орден бенедиктинцев.

118.

Святой Бруно (ок. 1035–1101) — немецкий проповедник, в 1086 г. основал во Франции орден картезианцев.

119.

Святой Бернар Клервоский (1090–1153) — французский теолог-мистик, аббат монастыря в Клерво; основал орден цистерцианцев и был одним из вдохновителей Второго крестового похода (1147–1149).

120.

Жуан Божий (1495–1550) — португальский проповедник, уроженец Монтемор-о-Ново, основал конгрегацию братьев-госпитальеров.

121.

Жан де Матá (1160–1213) — французский проповедник, родился в Фоконе (Прованс), вместе с Феликсом де Валуа (1127–1212) основал орден тринитариев.

122.

Франческо да Паола (1416–1507) — итальянский проповедник, родился в Паоле (Калабрия), основал орден миноритов — «младшая» ветвь францисканского ордена.

123.

Гаэтан да Тиена (1480–1547) — итальянский проповедник, родился в Виченце, основатель ордена театинцев.

124.

Пьер Ноласк (1182/9–1256) — французский проповедник, основатель ордена Милосердия.

125.

Филиппе Нери (1515–1595) — уроженец Флоренции, итальянский проповедник, основатель конгрегации ораторианцев.

126.

…братом Мануэлем да Крус… букв.: Мануэл, посвятивший себя кресту. Упоминающийся ниже Жозе ди Санта-Тереза поручил себя покровительству святой Тересы.

127.

…Жуан да Носса-Сеньора… букв.: Жуан, посвятивший себя Богоматери (Nossa Senhora — португ.).

128.

Кружало — в строительном деле деревянная или металлическая дуга, на которой возводят свод, арку и т. п.

129.

Не Ориана в придворном своем наряде прощается с Амадисом… — Ориана и Амадис — главные герои классического рыцарского романа «Амадис Галльский», приписываемого перу португальца Васко ди Лобейры (конец XIV — начало XV в.). Впервые опубликован в 1508 г. испанцем Гарей Ордоньесом (или Родригесом) де Монтальво.

130.

«Певунья» (cantarinha) — глиняная дудочка; такие дудочки прилаживали к крыльям ветряных мельниц, и они звучали под действием ветра.

131.

Deo gratias (лат.) — Благодарение господу.

132.

Круциферарий — лицо, несущее крест во время процессии.

133.

In hoc signo vinces (лат.) — Под сим знаком победишь. (Имеется в виду крест.).

134.

Пара (Белен) — город и порт на севере Бразилии, ныне административный центр штата Пара; Нанкин (Наньцзин) — город в Китае, порт в верховьях р. Янцзы.

135.

Urbi et orbis (лат.) — Городу и миру.

136.

Антонио-Жозе да Силва (1705–1739) — выдающийся португальский поэт и драматург, казненный инквизицией 19 октября 1739 г. в Лиссабоне.