Возвращение из Трапезунда.

Глава 1. Снова март – апрель 1917 г.

Буквально за два дня до Февральской революции, покончившей с монархией в России, следователь Вревский вызвал к себе служившего в Феодосии прапорщика Николая Беккера.

Дело об убийстве Сергея Серафимовича Берестова и его служанки Глафиры Браницкой не было закрыто, но после исчезновения основного подозреваемого оно пылилось на полке в железном шкафу следователя. Там же находилась еще одна синяя папка: «Дело о без вести пропавших солдатах Феодосийской крепостной артиллерийской команды Денисенко Т.И. и Борзом Б.Р.».

Не зная о причине вызова, Беккер был обеспокоен и всю предыдущую ночь не спал, уговаривая себя, что все обойдется.

В одиннадцать часов утра Беккер поднялся на второй этаж и вошел в кабинет. Там ничего не изменилось, только стены стали еще темнее да больше скопилось пыли в углах, куда не доставала щетка уборщика. За столом, у лампы под зеленым абажуром, сидел вовсе не изменившийся Александр Ионович.

При виде Беккера следователь поднялся и показал на стул, но руки не подал, что Беккер счел плохим предзнаменованием.

Вревский разглядывал Беккера с любопытством, будто отыскивая перемены в его лице. Не найдя таковых, объяснил, что вызов – пустая формальность, связанная с отъездом Вревского в Симферополь к новой должности.

Достав из покрашенного в коричневый цвет железного шкафа две синие папки, он положил их перед собой.

– Эти два дела, – сказал он, – тесно связаны.

Под его правой рукой покоилось дело об убийстве Сергея Серафимовича Берестова, под левой ладонью – дело о дезертирах.

– Все же вы утвердились во мнении, что убийцей мог быть один из моих солдат? – спросил Беккер.

– У меня нет окончательного мнения, – ответил Вревский. – Я не исключаю вины Андрея Берестова.

– Я всегда говорил вам – это исключено! Он был добрым человеком. И безобидным.

– Оставьте эти причитания для барышень, – буркнул Вревский. – Невинные не устраивают побегов.

– А вы уверены, что это побег? Я слышал, что они покончили с собой.

– Не играет роли. Они убежали, инсценировав самоубийство. Но потом их лодка попала в шторм. Шансы на то, что они остались в живых, ничтожны.

– И раз один подозреваемый избегнул вашей кары, – попытался улыбнуться Беккер, – вы ищете другого.

– Не другого – других. Пропавшие солдаты – из вашей команды. Они притом ваши земляки. Одного из них затем находят убитым. Рядом – пустая шкатулка Берестова. Как мне не подозревать!

– Но при чем тут я?

– А разве я вас уже обвинил?

– Вы меня вызвали сюда.

– Из любопытства. Только из любопытства. Допустим, что все же убийцы и грабители были солдаты. Откуда они узнали о ценностях? О шкатулке?

– Не знаю.

– А я думаю, что от человека, близкого к Берестову. Или к его родственникам.

– Вот и ищите, – сказал Беккер с раздражением. – Могу предложить версию.

– Пожалуйста.

– Один из солдат был любовником служанки Берестова. И она с ним поделилась тайной.

– Вы не знали эту женщину?

– Нет.

– То-то и видно… А можно я предложу версию?

– Я весь внимание.

– Берестов поделился тайной со своим гимназическим другом Беккером. А у Беккера стесненное денежное положение. Беккер готов на все!

– Александр Ионович!

– Это же только предположение. Но если было так, то я вам сочувствую.

– Почему?

– Потому что вы не получили никаких денег. Ваши сообщники вас надули. Это бывает в уголовном мире.

– Простите, Александр Ионович, я хотел бы узнать, с какой целью меня вызвали из Феодосии?

– Только чтобы поставить вас в известность о закрытии дела, которое вас касается. Дела о сбежавших солдатах. Вот и все…

* * *

Через неделю, оказавшись в Ялте, Беккер увидел, как толпа громит здание городского суда.

В первые дни революции по всей России прокатилась волна расправ с полицейскими, нападений на полицейские участки и тюрьмы. А так как старые власти в Ялте не оказывали революции никакого сопротивления, следовало предпринять какой-нибудь революционный шаг, оставить в воспоминание потомкам решительное действие, которое войдет в учебники истории. Таким действием и стало взятие городского суда.

Вовремя присоединившийся к толпе Беккер смог пройти в кабинет срочно уехавшего в Симферополь следователя и отыскать у него в столе две синие папки.

Переехав в Севастополь, Коля взял папки с собой.

С того дня, сначала незаметно, по сантиметрам, а потом все очевиднее, рельсы истории принялись разбегаться. Но на этот раз все наши герои оказались в основном потоке времени.

* * *

В двадцатых числах марта Фридрих Платтен, швейцарский социалист, человек солидный, вхожий в германское посольство, подписал с Германией письменное соглашение, по которому германская сторона брала на себя обязательство провезти русских революционеров через свою территорию. В условиях соглашения был ряд любопытных пунктов, о которых в свое время не распространялись. Враги социалистов – потому, что их не знали, а сами социалисты – потому, что не хотели огласки. В соглашении говорилось, что едут все желающие, независимо от их взглядов на войну. В их вагон не имеет права входить ни один германский чиновник или военный без разрешения Платтена. Никакого контроля, никакой проверки багажа – если русские и везут бомбы, они смогут воспользоваться ими лишь по ту сторону границы. Социалисты обязуются добыть в обмен за себя несколько германских пленных… Последний пункт превращал соглашение в сделку скорее гуманного, чем политического характера. Был он лжив – никто не верил, что вот-вот из-за горизонта покажутся «пикельхельмы» германских собратьев!

Но германцы, соблазненные дьяволом революции, господином Ганецким, уверовали в то, что эти большевики скоро развалят русское государство – тогда можно будет взять украинские степи голыми руками.

Ганецкий не обманул. Прежде чем рухнуть, германская империя без всякой пользы для себя сожрала половину России.

Переговоры шли в Берне, а большинство эмигрантов обитало в более добром, уютном Цюрихе. Когда из Берлина телеграфировали, что протокол подписан, Владимир Ильич бросился в комнату, начал кидать в чемодан вещи и говорить Надежде Константиновне:

– Первым же поездом! Посмотри расписание, когда ближайший поезд на Берн.

До ближайшего поезда оставалось всего два часа.

– Поезжай один, я приеду завтра, – уговаривала Владимира Ильича Крупская. Но он был неумолим – он требовал совместного отъезда и, как всегда, победил. За час сорок три минуты Ульяновы сложили книги и нехитрое имущество, уничтожили все компрометирующие письма. Переоделись. Владимир Ильич сбегал в библиотеку и по дороге даже успел купить библиотекарше небольшой букетик тюльпанов, не пожалев на это трех минут и двух почти последних франков. Надежда Константиновна за это время расплатилась с хозяином Камерером, вместе с ним проверила, все ли в порядке в оставляемой квартире, снесла вниз часть вещей – остальные стащил сам Владимир Ильич, а потом побежал искать извозчика.

Первым же поездом Ульяновы успели в Берн. Там, в Народном доме, уже собрались их друзья и знакомые – Зиновьевы, Усиевичи, нервная и привлекательная Инесса Арманд, буйный Мартов, упрямый Дан, Ольга Равич, Харитонов, Розенблюм, Абрамович из Шо-де-Фон и просто Абрамович, Бойцов, Миха Цхакая, Сокольников, Радек – светила социалистической мысли, бунтари, заговорщики, мечтатели… Всего их было тридцать человек, если не считать четырехлетнего кудрявого сына одной женщины, принадлежавшей к еврейской партии Бунд. Мальчика звали Робертом, он полюбил Сокольникова и больше никого не хотел слушаться.

Вагон был первого класса: к русским социалистам немцы приставили хороших поваров, которые кормили сытно, как мало кто из них питался в последнее время.

– Это тебе, Ильич, не глухонемой швед, – смеялся Зиновьев, который знал о несбывшихся планах Владимира Ильича поехать через Германию под видом глухонемого скандинава.

И Ленин согласился, что тот, отвергнутый, план был авантюрен – любая случайность, проговорка, ошибка могли привести к аресту. А вдруг Ильича приняли бы за английского шпиона?

Все смеялись над такой возможностью, и Радек даже нарисовал карикатуру – на фоне Кельнского собора два дюжих немецких агента ведут согбенного Ленина в тюрьму, а на груди у него табличка: «Агент коварного Альбиона».

Ленин подолгу стоял у окна. На чистеньких перронах небольших станций, возле чистеньких домов столь милой его сердцу Германии были видны только старики или инвалиды – война уже подскребла последние остатки мужчин. Даже в полях трудились женщины и дети, Германия была близка к концу своих сил, своего терпения, и Ленин, не зная еще, что ждет его дома, начал размышлять о революции в Германии – революция легче всего поднимается именно там, где терпение народа находится на крайнем пределе.

31 марта тридцать товарищей были в Стокгольме. Это была нейтральная земля – главная и самая опасная часть путешествия была завершена. До России оставался буквально один шаг. В Стокгольме русских товарищей встретили шведские коллеги.

Их привели в зал, украшенный красными знаменами. Там состоялся небольшой митинг, респектабельный и соответствующий характеру аудитории и гостей.

Некоторое время, пока Петроград и Стокгольм обменивались телеграммами, эмигранты томились в Швеции. Временное правительство не пожелало впустить в Россию двух человек из тридцати. Въезд был запрещен Платтену и Радеку как иностранным подданным.

Потом была Финляндия – родные, шатучие, старенькие, пропахшие потом, водкой, колбасой вагоны третьего класса. Так закончилось воскресенье, 2 апреля, начало пасхальной недели. Солдаты, ехавшие в вагоне, угощали мальчика Роберта куличом.

Миновали Выборг – до Питера оставалось несколько часов. Вагон заполнился народом, большей частью солдатами и мешочниками. За окнами, на платформах финских станций, стояли безоружные русские солдаты – видно было, что армия рассыпается.

Усиевич высунулся в окно и закричал:

– Да здравствует мировая революция!

Солдаты на перроне не успели сообразить, что кричит этот странный барин, и проводили его удивленными взглядами. Владимир Ильич сцепился с бледным поручиком, сторонником войны до победного конца. Они так громко и горячо спорили, что вокруг собралась толпа солдат и мешочников – всем хотелось послушать ученых людей.

На этот раз не было ни повара, ни официантов – хорошо, что в Стокгольме шведские социалисты снабдили товарищей колбасой, булками и другим, давно не виданным в России провиантом. Эмигранты разделились на группы и уничтожали припасы. Вагон наполнился дразнящим ароматом иностранной пищи, что отделило эмигрантов от своих, местных.

К Териокам успели подчистить все, собрали вещи и прилипли к окнам – шли дачные места, многие здесь когда-то жили летом, купались в чистой Маркизовой луже и рыбачили. Дачи в Куоккале выглядывали из-за заслонов сосен – вокруг них не было заборов – только полоски дикого камня.

Перед станцией Белоостров рельсы разбежались. Там, на платформе, стояла кучка людей в пальто и шляпах – с залива дул свежий ветер, они ждали давно и сильно замерзли.

Было уже темно, Мария Ильинична бегала вдоль состава, выкрикивая: «Володя! Володя! Где Ульянов, товарищи?» Усиевич закричал из окна:

– Мы здесь! Идите сюда!

Вагоны были не освещены, и люди угадывали друг друга только по голосам.

Встречающие влезли в поезд и прошли в нужный вагон. Ильич выбежал к переходному тамбуру и обнял сестру. Он прослезился. Все были рады – трудно было поверить, что товарищи смогли прорваться сквозь страшные опасности путешествия через Германию.

– Трудно поверить! – восклицал Шляпников.

– Нас арестуют? – тихо спросил Владимир Ильич, увлекая сестру в сторону, в пустой закуток кондуктора. – Нас обязательно арестуют.

– Не думаю, – авторитетно ответила Мария Ильинична.

Шел к концу понедельник, 3 апреля. На площади перед Финляндским вокзалом собралось немало народа: революция испытывала острый дефицит в лидерах – слишком быстро они возвышались и бывали низвергнуты толпой, готовой к эйфории и разочарованиям. На этот раз приехали самые настоящие, самые непримиримые вожди – Мартов, Ульянов, Зиновьев, Цхакая и другие, согласившиеся на долгое изгнание, но отказавшиеся от компромисса с царским режимом.

Когда поезд медленно остановился, почти упершись трубой паровоза в белое с желтым железнодорожно-готическое двухэтажное строение вокзала, солдаты и мешочники из первых вагонов устремились вперед и буквально смели депутацию, которая пришла встречать коллег.

Лишь когда толпа схлынула, большевик Чугунов, знавший Ленина по школе в Лонжюмо, отыскал Владимира Ильича, окруженного товарищами по путешествию.

Он начал совать ему в руки картонную книжечку, и Ульянов, не сообразив, отталкивал книжечку, полагая, что от него требуют автограф.

– Разрешите! – закричал Чугунов, так что люди вокруг замолчали. – Разрешите вам, товарищ Ульянов, вручить партийный билет Выборгской организации нашей партии под номером шестьсот! Шестьсот! – повторил он. – Шестьсот, – словно эта цифра имела магическое значение.

В зале вокзала, куда ввалились шумной, веселой, гудящей толпой приезжие, было пусто. У дверей уже стояли караулы. Некоторые из эмигрантов почувствовали холодок в груди – это было похоже на арест.

Но из небольшой группы людей в центре плохо освещенного зала отделился господин в черном пальто с бархатным воротником. Он снял котелок и пошел навстречу приехавшим.

– Я рад приветствовать возвращение на родину наших признанных борцов за свободу! – хрипло воскликнул он. В речи оратора чувствовался кавказский акцент.

Речь председателя Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов грузинского социалиста Чхеидзе была короткой и соответствовала моменту. Ленин, который не выносил Чхеидзе со времен партийного раскола, вертел головой, отмечая все мелочи, столь привычные уже петроградцам, но новые, на его цепкий взгляд. И то, что караул был вооружен и хорошо одет, но без погон, и то, что женщины в Петрограде следят за европейской модой, и то, как осунулся и постарел Чхеидзе…

– Что там, на площади? – обернулся Ленин к Чугунову. – Вы собрали людей?

– Там несколько сотен человек.

– Говорить буду я.

– Но не все пришли встречать вас, – ответил наивный Чугунов, который не сделает карьеры в партии и государстве. – Здесь же сам Мартов!

Ленин покосился на Мартова, который уже мотал седеющей гривой, ожидая, когда сможет достойно и красиво ответить на приветствие Чхеидзе.

– Спасибо! – громко сказал Ульянов, как только Чхеидзе закончил речь. Он протянул ему руку. – Еще раз спасибо.

Торжество Мартова было скомкано. И еще более скомкано, когда Ленин сказал:

– Дела партийные и советские никуда не денутся. А нас ждет народ.

Он показал вперед, на арку, ведущую из вокзала на площадь.

Это было совершенно не по-товарищески по отношению к Чхеидзе, который поздно вечером, не жалея своего времени, приехал встречать эмигрантов, это было не по-товарищески по отношению к остальным эмигрантам, не менее известным в народе, чем Ульянов. Но пора женевских и цюрихских дискуссий кончилась. Все как дети, повторил мысленно Ленин полюбившийся глупый стишок из эсеровской газеты, все как дети, день так розов, ночи нет…

Широкими быстрыми шагами Ленин пересек зал – один по гулким плитам, – вышел, сопровождаемый догнавшими его большевиками, на ступени вокзала, – морской прожектор, привезенный из Кронштадта, ударил ему в лицо, и фигурки на ступенях вокзала приобрели особое, высвеченное значение.

– Выше! – сказал Ленин. – Я не могу говорить отсюда – меня не видно.

– Мы приготовили автомобиль, – сказал Чугунов. – Товарищ Керенский всегда выступает с автомобиля.

– Чепуха. Автомобиль недостаточно высок, – сказал Ленин. – Это чей броневик? Не враждебный?

– Прислан Советом для охраны, – сказал Чугунов.

– Вот оттуда я и скажу речь!

– Ну что вы, Владимир Ильич, вы же ушибетесь, – сказал Чугунов.

– Володя, ты обязательно упадешь, – сказала Мария Ильинична.

– Пускай говорит Сокольников. Он моложе и крепче, – сказала Инесса Арманд.

Владимир Ильич только отмахнулся от них. Все они – друзья, родственники, близкие люди – оставались еще во вчерашнем дне – в эмиграции, в пути, в теоретических дебатах. Лишь Ленин увидел в темной, уставшей от ожидания, но ждущей все же толпе ту силу, которую только он может схватить и держать в кулаке, – тогда он непобедим. Разожмешь кулак на минуту – она вырвется и сожрет тебя. И это понимание, это чувство толпы делало его сильнее всех, кто окружал его или противостоял ему.

И когда Ленин полез на броневик, ему стали помогать – в нем была сила. И он сказал свою речь!

* * *

Совсем уж ночью Ленин побывал в особняке любовницы Великих князей, очаровательной коренастой балерины Кшесинской, где располагался штаб его партии. Ему принесли чаю в чашке, которой столь недавно касались пальцы любовника балерины. Здесь собрались функционеры партии, некоторые ворчали – слишком поздно. Они еще не привыкли к тому, что революция не знает времени суток.

Рано утром, переночевав у сестры, а вернее, проведя остаток ночи за разговорами, Ленин, сопровождаемый женой и Марией, поехал на Волково кладбище.

Там он стоял, ежился, ни с кем не говорил, ни на кого не смотрел – перед могилами мамы и сестры Оли. Родные умерли без него – он не смог даже проститься с ними, и, как человек буржуазный, твердых семейных устоев, Ленин чувствовал себя глубоко виноватым перед мамой и Оленькой. Он не пытался безмолвно оправдываться перед ними, но скорбел о нелепости жизни, которая разрывает связи между самыми родными и доверчиво близкими людьми. И он искренне жалел, что мама так и не смогла дожить до этих дней – и не смогла оказаться на исчерченной лучами прожекторов площади перед Финляндским вокзалом, где он смело выхватил всю честь и славу встречи у своих соперников. Мамочка умерла, удрученная и униженная хождениями по равнодушным и тупым высоким инстанциям, умоляя за жизнь брата, потом за его, Володину, свободу… Она бы еще жила и жила, если бы не эти Романовы, если бы не гнусная машина, созданная ими, если бы не отвратительная азиатчина России. Сегодня ночью, стоя на броневике и видя под собой запрокинутые синие во тьме лица сотен людей, он понял, что сделал еще один шаг к отмщению.

– Спи, мама, – прошептал Владимир Ильич, – спи, Оленька.

Он высморкался и медленно пошел с кладбища. Надя догнала его, взяла под руку. С другой стороны шла Маша. И так случился миг, когда никто более не нужен, когда мир смыкается.

Извозчик ждал у ворот – вчера Мария Ильинична передала Володе небольшую сумму из партийной кассы, и они смогли позволить себе раскатывать на извозчике.

Владимир Ильич помог взобраться в пролетку жене и сестре, потом уселся сам.

– Это тебе не броневик, – пошутила Мария, и Владимир Ильич не рассердился, а рассеянно улыбнулся.

– Куда ехать, барин? – спросил извозчик.

– На Херсонскую? – Ленин сомневался, правильно ли он помнит адрес Бонч-Бруевича.

– Херсонская, три, – сказала Мария Ильинична.

* * *

Вынырнув из потока времени, Андрей очутился в том же узком проходе между зданием комендатуры и высоким каменным забором. Дул страшный ветер, стонали и хрипели почти невидимые в рассветной мгле деревья. Окна везде были потушены, и такое было ощущение, что во всем городе – ни души.

«Может, и к лучшему, – подумал Андрей, – что я очутился здесь на рассвете, – по крайней мере есть время осмотреться».

И тут же его охватило беспокойство за Лидочку – как она там, плывет ли еще в потоке времени или уже ждет на набережной?

Стоять на месте было холодно, да и нетерпение не давало оставаться недвижным. Андрей поднял воротник студенческой тужурки – стало чуть теплее – и осторожно пошел в сторону судебного здания. Во дворе он остановился, глядя на темные окна второго этажа и выискивая глазами кабинет Вревского. Не преуспев в этом, Андрей обогнул здание суда и через полуоткрытые ворота вышел на улицу.

Там было темно – единственный в поле зрения фонарь на перекрестке. Второй, тусклый, в разбитом колпаке, еле светил над входом в суд. Прибитая к двери белая картонка привлекла внимание Андрея. Ему с чего-то вдруг показалось, что это – объявление о поиске и вознаграждении за его голову. Факт того, что он отсутствовал на этом свете более двух лет, не вмещался в сознание.

Кривыми буквами на картонке было выведено:

Картонка частично закрывала стеклянную вывеску «Городской суд», угол которой был отбит.

Во всем в этом была несуразность – кто посмел разбить вывеску, кто посмел наклеить на нее какую-то нелепую картонку о «совете»? Кто с кем советуется? Рабочие с солдатами?

Порыв ветра с моря заставил Андрея поежиться – где же спрятаться? Он пошевелил пальцами в карманах и понял, что у него нет с собой ни копейки, ни бумажки – ничего. Все отобрано при обыске, когда его сажали в камеру. Он как бы не существует. Не ко Вревскому же идти с жалобой – отдайте мой студенческий билет и двадцать рублей, что были в него вложены!

Под утро каждый город являет собой наиболее пустынное зрелище. Даже припозднившиеся гуляки уже добрались до дому. А первые дворники и торговцы, что съезжаются на базар, еще не поднялись.

Андрей быстро пошел вниз к набережной, припрыгивая, чтобы согреться. Никто не встретился ему. Постепенно светало.

Глупость положения заключалась в том, что Андрей не мог сунуться даже в ночлежку, потому что у него не было ни гроша.

Андрей пошел быстрым шагом, хотя быстрый шаг не согревал – ветер выдувал все тепло, что набирало тело от движения, надеясь отыскать какую-нибудь шаланду или пароходик, где можно спрятаться. Опыта у Андрея по этой части никакого не было, а холод мешал сосредоточиться и придумать выход. Может быть, отправиться в полицейский участок и заявить, что тебя обокрали? Ты студент из Петрограда, приехал на лечение и вот – такая незадача – ни копейки… Пока будут разбираться, можно выспаться. В плане обнаружился недостаток: в разгар этого душещипательного разговора открывается дверь, и входит Вревский, впрочем, достаточно одного из полицейских, которые знают Берестова в лицо. Нет, план этот слишком рискованный. Попасть в тюрьму, из которой с такими приключениями убежал, может лишь существо весьма глупое.

Набережная была пуста. Здесь было светлее, чем в городе. Можно гасить фонари.

Андрей пошел еще быстрее, чтобы не думать о пронизывающем ветре, и тут впереди увидел выходящих на набережную трех солдат – все трое с винтовками за плечами. Андрей еще толком не разглядел их, но уже всей шкурой почувствовал – это патруль. Патрулю холодно и скучно, и он, конечно же, остановит студента.

Андрей тут же свернул в дверь – дверь была не заперта. За ней был черный неосвещенный вестибюль. А куда дальше – неизвестно. Андрей нащупал рукой правую стену и пошел вдоль нее, ощущая пальцами шершавость масляной краски. Вот впадина, ниша – это еще одна дверь, дверь заперта. Снова стена…

Сзади хлопнула входная дверь.

– Эй, где ты? – послышалось оттуда. Значит, они увидели, куда он скрылся.

Сзади загорелся ручной фонарь.

В эти мгновения руки и ноги Андрея действовали самостоятельно, как у зайца, которого со всех сторон обложили волки.

Андрей забрался под лестницу, в тесное пространство, куда хозяева или жильцы дома втискивали, по русскому обычаю, то, что уже никогда никому не пригодится, а выкидывать жалко; там стояли старые сундуки с тряпьем.

Солдаты потоптались у входа, водя лучом фонаря по подъезду, не уверенные, безвреден беглец или крайне опасен и вот-вот выстрелит из револьвера. В конце концов осторожность победила, и патруль ушел, а Андрей понял, что не было бы счастья, да несчастье помогло. Он оказался загнан в сухое, относительно теплое место, и, устроив гнездо в тряпках, Андрей проспал часа три до тех пор, пока начавшийся день не заставил многочисленных и шумных жильцов этого подъезда выскочить на лестницу и начать беготню и свары над головой Андрея. Андрей вылез из-под лестницы и тут же столкнулся нос к носу с юной девушкой, которая шла с ведром воды. Девица вылила ведро ему под ноги и завопила, словно увидела дракона.

Когда же Андрей, подгоняемый криком, вылетел из подъезда и, движимый инстинктом самосохранения, нырнул в подворотню, он встретился с двумя грузчиками, что несли громадное зеркало в резной раме. Андрея они не заметили, зато он целую секунду мог глазеть на себя. Он не закричал и не убежал подобно той пугливой девице, потому что был смелым и выдержанным мужчиной. Он попытался вжаться в стенку, чтобы его не заметило страшное ночное существо, вурдалак, покрытый густым слоем паутины, тянувшейся за ним белыми кисейными хвостами, лестничной пылью, скрывавшей черты лица и руки, с волосами, стоявшими вертикально и цветом своим и общим видом схожими с громадным куском пакли.

Андрей в ужасе зажмурился, а когда через секунду открыл глаза вновь, то грузчики с зеркалом уже миновали его, и Андрею ничего не оставалось, как поверить в то, что чудовище – не кто иной, как он сам.

Андрей кинулся следом за грузчиками, которые уже внесли зеркало в черный ход гостиницы «Мариано» – там было в тот момент пустынно. Андрей огляделся и, на счастье, увидал то, о чем и мечтать не смел, – туалетную комнату для служебного персонала гостиницы, не только с писсуаром, но и умывальником, возле которого висело вафельное полотенце и лежал обмылок.

С помощью этих предметов, а также расчески Андрей за какие-нибудь две минуты смог привести себя в видимость порядка и, когда вышел вновь во двор, вдруг сообразил, что светит солнце, стало тепло и жизнь замечательна, но зверски хочется жрать.

Несмотря на мытье и чистку, Андрей все равно выглядел сомнительно, и гулять по набережной ему не следовало. Проблемы еды, убежища, тепла оставались – даже газету купить было не на что. Правда, с газетой тут же образовалось – он увидел край газеты, торчащий из урны, и вытащил ее, подумав, как быстро человек, становясь нищим, теряет обычную стеснительность, ограничивающую жизнь добропорядочного обывателя. Сколько раз Андрею приходилось удивляться тому, как нагло ведут себя босяки, а сейчас он понял, что куда ближе к бродягам, чем к законопослушным ялтинцам.

Газета от 17 апреля 1917 года, судя по бумаге, была относительно свежей – только неясно, вчерашней или ранее. Дело в том, что урна в сквере была туго набита мусором, мусор даже вываливался из нее. Значит, и на самом деле произошли пертурбации, так как при пертурбациях у нас первым делом перестают убирать улицы.

Характер пертурбаций, название которым было «революция», Андрей вскоре извлек из газеты, которая сообщала о дебатах в Петроградском Совете, решениях Временного правительства, приезде в столицу вождей эсдеков Мартова и Ульянова, о митинге у Финляндского вокзала. Тут же следовал комментарий редактора «Таврии», в котором тот убедительно доказывал, что Ульянов и его присные были пропущены через Германию германским правительством, потому что они существуют на немецкие деньги для того, чтоб разорить Россию, а затем передать ее немцам. Но самое ужасное: война еще продолжалась и военные действия происходили как во Франции, так и в Прибалтике.

Миллионы человек сидели в окопах, погибали, страдали от ран, мучились простудой и вшами. О судьбе Николая и царского семейства в газете не сообщалось – так что Андрей не знал, жив ли император или, может быть, его уже обезглавили, как гражданина Людовика Капета.

Странно это было – только вчера Андрей жил, вернее, сидел в тюрьме, в государстве невероятно прочном, тысячелетнем, как Рим, и вечном. Убегая от Вревского, Андрей с Лидочкой вовсе не думали, что такое государство может рухнуть или в нем может произойти настоящая революция.

И вот нет этого вечного государства…

А Андрей, не изменившись, не проживши более дня, оказался вовсе в иной эпохе. Теперь он должен найти здесь Лидочку и попытаться с ней вместе начать какую-то жизнь. Но как искать, если… И только тут Андрей осознал весь ужас события: ведь она, вернее всего, уже год как здесь! И совсем одна! Андрей опоздал на год! Собирался прыгнуть на два года вперед…

Об этом Андрей подумал, уже стоя на набережной так, чтобы держать в виду древний платан. Дерево еще только распускалось. Листья, легкие, изрезанные, были нежного, салатного цвета.

Андрей понял, что офицеры, идущие по набережной – видно, большей частью выздоравливающие из госпиталей, – выглядели необычно и бедно.

Потом он сообразил: офицеры были без погон. Погоны были сняты совсем недавно, даже материя на плечах мундиров и шинелей была темнее.

Революция.

Солдаты не отдавали офицерам чести – это тоже понимаешь не сразу. Сначала чувствуешь неладное, потом решаешь, что солдат просто задумался и сейчас получит выговор. Но офицер отворачивается, морщится, делает вид, что ничего не произошло, что так и надо.

…Лидочка стольким рисковала, пронося табакерку для Андрея! Но почему ты думаешь, что она решилась последовать твоему примеру?

Ведь в плавании по времени есть одна особенность – его можно отложить. Отложить на любой срок. Потому что жалко оставить папу и маму, жалко расстаться с друзьями, которых, может, и не увидишь через два или три года. Всякое бывает. Почему ты должен плыть один, в неизвестности, во тьме, когда это же путешествие можно совершить со своими близкими и друзьями. Что могло заставить Лидочку кинуть все, чтобы не расставаться с Андрюшей? И имеет ли он, Андрей, моральное право требовать от другого человека подобной преданности? Да, проще всего представить себе, что Лидочка решит ждать Андрея в нормальной скорости бытия. И так прошел год, второй – и природа взяла свое. Лидочка встретила другого человека, может быть, более достойного, чем неудавшийся студент и уголовный преступник. И вышла за него замуж. И не исключено, что Андрюша сейчас увидит Лидочку на набережной – один ребенок в коляске, второй семенит, держась ручонкой за край юбки. А рядом выхаживает следователь Вревский… нет, это слишком гадко – Лидочка не пойдет на такое. Рядом идет Коля Беккер – вот это вполне возможно!

Незаметно для себя Андрей начал сердиться на Лидочку, словно она уже совершила все те поступки, которые Андрей ей приписал. Он уже ревновал ее к Коле Беккеру. Тут он себя оборвал – нельзя же так плохо думать о людях!

Свернув газету в трубочку, Андрей смело пошел по набережной, не зная, куда идет, и забыв о безопасности, – в голове было пусто и легко, – и это ощущение, вернее всего, проистекало от голода.

Разумеется, у платана Лидочки не было. В любом варианте ее не могло там быть. Сейчас еще утро – в такое время не ходят на свидания.

Андрей решил было пойти домой к Иваницким. Пускай Лидочка все сама расскажет. Он пошел к армянской церкви, но тут же спохватился, сообразил, что если Лидочка последовала за ним и ее еще нет в Ялте, – каким он покажется ее родителям? Конечно, самое разумное сейчас поехать в Симферополь к Марии Павловне, но нищему до Симферополя далеко, как до Луны.

* * *

Утро превращалось в теплый ветреный день, такой весенний, что хотелось сходить с ума, бегать за собаками, прыгать с обрыва вниз… Делать все, что нельзя. Наверное, все настоящие революции должны происходить только весной. Рожденные в такие дни, они вызваны к жизни добрыми, животворящими чувствами. К чему хорошему может привести революция, происшедшая посреди лета в самую жару, как во Франции в 1789 году? Допустима ли революция осенью, в ноябре, когда идет дождь или дождь со снегом и мокрые листья превращаются под ногами в слизь? Такая революция вызовет к жизни людей угрюмых, готовых угнетать своих ближних – только чтобы удержаться на своих холодных сумеречных тронах. Нет, осенняя революция немыслима! А что касается русской революции, начавшейся на переломе к марту, можно сказать только, что она поспешила, ей бы подождать, пока кончатся ночные заморозки и прилетят певчие птицы. А то в ней останется внутренняя зябкость и неустроенность для бездомных людей.

Размышляя так, Андрей взбирался в гору. Позади остались парки, примыкающие к набережной, виллы, что скрываются среди кипарисов и чье присутствие выдают лишь каменные ворота в стиле модерн. Остались позади и улички двухэтажных каменных домиков с шумными внутренними дворами либо маленькие пансионаты, которые растянулись на сотни миль по всем берегам Черного и Средиземного морей – от Батуми до Гибралтара, где утром горстка небогатых постояльцев встречается за скучным завтраком, а вечером за невкусным обедом. И ночью, обнимая своего возлюбленного, подруга горячо шепчет ему на ухо: «Уедем! Уедем немедленно из этой дыры! Здесь больше существовать нельзя!».

Выше пошли улички татарских домов, без окон наружу – за дувалами, сложенными из камня. Над дувалами видны вершины фруктовых деревьев, а порой через каменную изгородь свесится виноградная, пока еще даже без листьев, лоза.

Андрей долго не мог отыскать нужный дом, хотя, казалось, дорога к нему два дня назад была проста – ведь никуда не сворачивали. Потом остановился в гнутом, без окон и домов, переулке, словно в траншее, пробитой каким-то землеройным насекомым, и постарался сообразить – ведь был он здесь два с половиной года назад, осенью, вечером. Представь, голубчик, как это могло выглядеть осенним вечером?

Деревянная калитка в доме, к которому направился после некоторого раздумья Андрей, открылась, будто его там ждали.

В калитке стоял, почесывая босыми пальцами одной ноги икру другой, юноша – Андрей сразу его узнал: ведь видел его подростком всего два дня назад. Это был ялтинский родственник Ахмета, который приносил им тогда фрукты и напиток.

– Добрый день, – сказал Андрей.

– Добрый день, – как эхо, только тоном выше, подхватил юноша.

– Я ищу Ахмета Керимова, – сказал Андрей.

Юноша ничего не ответил, а отвел взгляд в сторону, будто его заинтересовали голуби, опустившиеся на забор.

– Вы меня слышите? – сказал Андрей. – Я ищу моего друга, Ахмета Керимова. Я друг Ахмета Керимова. – Андрей готов был говорить по складам, чтобы вбить слова в упрямую голову юноши. – Мне нужно видеть Ахмета. У меня к нему важное дело.

– Что такое? – раздался голос из глубины двора. Спрашивали по-татарски. Андрей отлично понимал и говорил по-татарски. Как и Коля Беккер. Татары в Ялте были глубоко убеждены, что русские их языка не знают – то ли не способны, то ли им не дал такого счастья Аллах. И им странно даже допустить, что в том же Симферополе татары и русские, одинаково небогатые, живут рядом в одинаковых скромных домах и вместе играют и учатся. Ведь на Южном берегу Крыма русские – это большей частью отдыхающие или болезненные люди. И их дети, конечно же, не играют с татарами.

– Тут пришел человек, – ответил юноша.

– Зачем пришел?

– Хочет видеть дядю.

– Откуда пришел?

Рядом с юношей в проеме показался пожилой татарин, который щелкал орешки. Его лицо тоже было знакомо Андрею. Он холодно смотрел на Андрея, который поклонился ему.

– Простите, – сказал Андрей все так же по-русски. – Я был в этом доме давно, осенью четырнадцатого года. Мы приезжали сюда, к Ахмету. Ахмет мой друг. Потом приехала полиция, нас схватили и увезли. Но Ахмет убежал. Вы помните?

– А что тебе нужно? – лениво спросил пожилой татарин.

– Мне нужен Ахмет Керимов.

– Я не знаю такого человека, – сказал пожилой татарин. Но калитку они не закрывали. Хотели послушать, что еще скажет Андрей.

– Я убежал из полиции, – сказал Андрей. – Я давний друг Ахмета. Я был у него в доме в Симферополе.

– Странный человек, – сказал юноша по-татарски, глядя мимо Андрея. – Ему сказали, а он не понимает. Это нехорошо.

– Вы мне не доверяете, – сказал Андрей. – Может быть, вы правы. Но тогда позвольте мне написать письмо для Ахмета. Когда он придет к вам, вы дадите ему мое письмо.

– Я не знаю Ахмета, – сказал пожилой татарин.

– Но вы возьмете мое письмо?

– Я не возьму письмо, – сказал татарин и ушел внутрь двора.

– У вас есть бумага и карандаш? – спросил Андрей.

– Откуда в нашем бедном доме карандаш и бумага? – спросил юноша.

– К сожалению, у меня сейчас нет денег, – сказал Андрей. – Дайте мне взаймы лист бумаги. Потом я верну.

– Пускай пишет, – донесся голос изнутри. – Проведи его на айван, пускай пишет.

Андрей тут же сделал движение вперед и этим удивил юношу.

– Ты куда? – спросил тот.

– Я хочу пройти на айван, – сказал Андрей по-татарски, – чтобы ты принес мне карандаш и бумагу и я написал письмо твоему дяде Ахмету.

– Что? – Юноша был потрясен.

– Сколько тебе говорить? – Андрей отстранил его.

Юноша молча шел следом.

На галерее Андрей увидел низкий столик. Женщины, что выбивали ковры, быстро ушли со двора, прикрывая лица платками, но смотрели на Андрея заинтересованно и весело. Он отметил, что внутрь дома его не пригласили.

Пожилой татарин встал в отдалении.

– Вы желаете есть? Или пить? – спросил он.

– Спасибо, я выпью катыш. – Андрей решил, что к кумысу принесут лепешку.

Он написал записку Ахмету. В ней сообщил, что приехал в Ялту. Ждет Лидочку. Хотел бы видеть Ахмета. Что он придет за ответом завтра.

Когда он кончил писать, юноша принес поднос с оловянным кувшином с кумысом и лепешку на тарелке.

Из-за занавески, прикрывавшей вход в дом, был слышен женский смех. Малыш на толстых, перетянутых ниточками ножках приковылял на веранду и замер в изумлении перед зрелищем настоящего чужого человека. Он протянул руку к блестящей пуговице на тужурке Андрея.

Андрей старался пить кумыс медленно, чтобы съесть побольше лепешки, не показавшись голодным, – из-за занавесок за ним наблюдали.

Пожилой татарин кончил читать записку, передал ее юноше, который унес ее в дом.

– Может быть, Ахмет завтра придет, – сказал пожилой татарин. – Может, не придет. Тебе есть где жить?

– Я еще не знаю, – сказал Андрей.

– Мы не можем оставить тебя здесь. За этим домом могут следить.

– Даже сейчас?

– Может быть. Тебе нужны деньги, эффенди?

– Я буду благодарен вам, – сказал Андрей.

Татарин протянул Андрею двадцать пять рублей. На устах императора Александра II блуждала загадочная улыбка.

– Я тебя помню, – сказал татарин. – Ты Берестов. Андрей. Ты убил своего отчима и его женщину.

– Это придумали. Я никого не убивал.

– Ахмет тоже так думает. Значит, я тоже так думаю. Завтра приходи вечером, когда темно, и не приведи за собой никого.

– Хорошо, – сказал Андрей.

* * *

Обретенная вера в человечество, подкрепленная кумысом, лепешкой и двадцатью пятью рублями, сразу изменила краски мира на куда более радужные. В конце концов, все складывается отлично. Татары узнали его и оказались людьми порядочными, и Ахмет, разумеется, скоро появится. Впрочем, при таких деньгах мы – миллионеры! Денег должно хватить до Симферополя – до тети Маруси.

Андрей понял: вот чего он хочет более всего – увидеть тетю, посидеть с ней за чаем в низенькой комнатке в Глухом переулке, а потом заснуть на своей железной койке с шарами на спинках, из которой он давно вырос, но так привык поджимать ноги, что поджимает их и на вольных диванах.

– Значит – в Симферополь! А пока хорошо бы взглянуть на дом Берестовых.

Андрей поднимался по улице к дому отчима, не таясь и, в общем, не опасаясь нежеланной встречи. Он был здесь чужой.

Осознание собственной чужеродности пришло не сразу – только сейчас, когда большая часть дня уже миновала.

В Андрее все более накапливалось реальное осознание прошедшего времени. Оно складывалось из малых деталей – из того, как вырос татарский мальчик, превратившийся за несколько минут в юношу, из того, как облупилась краска на новеньком вчера фасаде гостиницы «Крым», как изменились – сказочно и невероятно – газеты и те новости, что они сообщали. Как изменилось все – подчеркивая этим, что совсем не изменился Андрей. И не только осталась царапина на тыльной стороне кисти, не только не постарела кожа лица – не одряхлела одежда. Нельзя же носить студенческую тужурку два с половиной года и вовсе ее не износить! Нельзя же – Андрею даже стало на секунду смешно – не менять столько времени нижнего белья и не заметить такого конфуза. Люди вокруг за это время сменили множество носков и панталон. Все, за исключением Андрея Берестова. И, вернее всего, Лидии.

Почему человек, думал Андрей, карабкаясь в гору и отступая к каменной подпорной стенке, чтобы пропустить громоздкий грузовик – такого он в четырнадцатом году и не видал, – так привыкает к тому, что должно бы вызвать в его душе переворот. Почему он идет по городу Ялте уже после революции, как Рип Ван Винкль, проснувшийся после многолетнего сна, но не падает в обморок, а лишь отмечает, как счетовод: грузовик совсем другой, юбки стали по крайней мере на пядь короче, и непривычному к такому зрелищу Андрею хочется деликатно отвернуться от девицы, которая топает ему навстречу, заголив ноги почти до колен.

…А вот и дом Берестовых.

Вот кто изменился за эти годы – родной, несчастный, такой невезучий дом. В нем новый хозяин – интересно, у кого они купили этот дом? У Андрея Берестова – нет, он преступник, значит, у Марии Павловны – но ее могли и не признать наследницей, – может быть, виллу откупила Ялтинская управа? Впрочем, тебя, Андрей, это не касается.

Андрей остановился у невысокой каменной изгороди. Новый хозяин почему-то выкорчевал розарий и гибридные яблони – все свободное место он засадил виноградом: получилась целая плантация.

Андрею захотелось поглядеть на нового хозяина, который так глуп, что срубил яблони и розарий, давшие бы ему куда больший доход. Но хозяина он так и не увидел – зато во двор вышла хозяйка, очень толстая гречанка или армянка со множеством детей. Они суетились вокруг нее, как муравьи вокруг скарабея.

«А она спит в моей комнатке, – подумал Андрей, – а может, там спят сразу трое ее детишек? А что же они сделали с мебелью? Продали, вот что сделали!..».

Андрей, не оборачиваясь, пошел прочь от дома, расстроенный более чем когда-либо за этот день, потому что он воочию увидел, что сделало время с дорогим для него местом, – и тут же уколола злость на Лидочку – не утащила бы она его сюда, он, может быть, что-нибудь сделал бы с домом, спас его.

Ему не хотелось сейчас думать о том, что он сидел бы в тюрьме. Как можно думать о тюрьме, если ты идешь по весенней улице?

Несмотря на укол злости, а может, благодаря ему, Андрей вместо того, чтобы сразу идти к линейкам, вдруг побежал к армянской церкви. Чтобы случайно не встретить кого-нибудь из Иваницких, он выбрал путь задами, к садику дома, где стоит беседка, в которой Лидочка с Хачиком когда-то ждали его.

Уже начало вечереть – весеннее солнце опустилось в пышную подушку облаков. Сразу похолодало. Андрей уверенно добрался до последнего забора и, прежде чем перелезть через него, заглянул внутрь. И увидел, что в окне Лидочки уже зажегся свет, – там мальчик, который поставил лампу на стол, склонился и что-то пишет. А в саду, приведенном в порядок и подметенном, бегают сразу трое мальчиков.

– Молодой человек, – окликнул одного из бегающих мальчиков Андрей.

Откликнулись сразу все – три схожие физиономии обратились к нему.

– Здесь Иваницкие живут? – спросил Андрей, показывая на второй этаж дома.

– Здесь мы живем, – строго сказал мальчик.

– А как ваша фамилия?

– Мы Гидасповы, – сказал старший мальчик.

– А где же Иваницкие? – спросил Андрей.

– А Иваницкие живут в Одессе.

– И давно они живут в Одессе?

– А мы не знаем, – взял на себя инициативу младший брат, – мы приехали, а они уже уехали.

– Так откуда же ты знаешь, что они в Одессе?

– Так все говорят! – обрадованно сообщил средний брат.

– И Лидочка?

– Кто?

– Дочка у них, Лидочка, – сказал Андрей, понимая, какую глупость он несет, – откуда детям знать про Лидочку.

– Нету у них дочки, – сообщил старший брат. – Утонула она. В море. Это страшная трагедия.

– Они покинули Ялту, чтобы не видеть этих страшных мест, – сказал младший.

И по словам, и по интонации Андрей понял, что мальчики буквально цитируют слова взрослых – те, что они слышали тысячу раз. Он так и представил себе: пришли очередные гости, садятся за самовар, а мама Гидаспова или папа Гидаспов говорят: «А знаете, кто жил здесь раньше? Нет? Это же удивительная, трагическая история! Страшная трагедия…».

– Спасибо, – сказал Андрей мальчикам. – Идите домой, а то замерзнете.

– А мы лучше знаем, – ответил строго старший.

* * *

На поездку в Симферополь пришлось выложить почти все деньги – только и осталось, чтобы перекусить на площади перед автобусом. Автобус вроде был тем же самым, что ходил здесь в начале войны, но был ободран и помят, словно приходился братом-неряхой пай-автобусу.

Автобус был набит. Настолько, что Андрей простоял до Алушты на одной ноге между сдвинутыми в бастион мешками и крепостными стенами чемоданов. И народ в автобусе изменился – куда-то делись отдыхающие, люди воспитанные, чисто одетые и в основном добродушные. Зато возникла и наполнила автобус малороссийская чернь, громкоголосая и агрессивная, появились и цепкие, голодные, ободранные жители грязных городков Донбасса и южной России.

Да и кондуктор за прошедшие годы приспособился к новым людям и новым нравам. Он ловко карабкался по баррикадам, кричал и ругался, как торговка на базаре.

Путешествие оказалось страшно утомительным, и, когда, уже в темноте, под мелким моросящим дождиком, добрались до Симферополя, Андрей оперся о стену дома, чтобы кровь снова потекла по венам. Последний час он даже сидел, но на одной его коленке разместилась половина бравого казака, а на второй – бидон с медом.

Отдышавшись, Андрей пошел к себе домой.

Вечер скрывал изменения в Симферополе, даже если они и были значительны. Тем более что фонарей на улицах осталось немного – в каждую революцию фонарям достается прежде всего.

Над губернаторским домом висели красные флаги, и у освещенного входа, несмотря на поздний час, стояли солдаты с винтовками.

К входу подъехал автомобиль с глядевшим назад пулеметом на заднем сиденье. В автомобиле рядом с шоффэром сидела некрасивая худая женщина с прямыми, коротко постриженными волосами. Она легко соскочила на тротуар. Женщина была в кавалерийской шинели, которая достигала земли, и полы ее развевались на ходу.

Показавшийся на пороге губернаторского дома пожилой сухой человек в пенсне сказал с прибалтийским акцентом:

– Товарищ Островская, это никуда не годится. Ни вас, ни мотора – с утра! Нам же выезжать!

– Товарищ Гавен! – залепетала Островская. – Я была в типографии. Вы же знаете ситуацию.

Они вошли вдвоем в дом, и солдат отдал им честь. Оживленно разговаривая, скрылись в здании.

Это был совсем другой мир – словно он, Андрюша, был французским матросом, ушедшим в плавание за год до Великой революции, и вернулся прямо на Гревскую площадь, чтобы увидать казнь Людовика и обнимающихся Дантона и Робеспьера.

Андрей остался бы здесь поглядеть на этот новый мир, но он так устал, что решил отложить знакомство с революцией на завтра. А сейчас объятия Марии Павловны – и спать, спать, спать…

Но здесь его постигло горькое разочарование.

Дом был заперт, причем замок даже проржавел. Андрей стучал, потом пытался сломать замок, но тщетно.

Он так обессилел, что, не добившись ничего, сел на каменную тумбу возле своих ворот. Там его и увидела Нина Беккер, которая возвращалась домой из Думы, где служила теперь машинисткой.

Она отпрянула, увидев черную фигуру, сидящую у соседних ворот, – чуть было не убежала. Но потом угадала Андрея.

– Андрей Сергеевич, – сказала она, – неужели это вы?

– Нина! Здравствуй. Что случилось? Где Мария Павловна?

– Пошли ко мне, – сказала Нина, – пошли скорее, ты же простудишься, тут очень холодно.

– Где тетя, скажи мне, в конце концов!

– Тети твоей нет, ты извини меня, но я ничем не могла помочь, я даже не знала. Она сразу умерла, очень легко, почти не мучилась, честное слово, Андрей Сергеевич.

– Какой я тебе Андрей Сергеевич! – вдруг озлился Андрей. – Мы с тобой одногодки были.

– Да, конечно, вы меня извините, Андрей Сергеевич, но прошло столько времени, столько лет…

– Да, конечно, – сказал Андрей. – Значит, моя тетя умерла?

– В прошлом году, Андрей Сергеевич.

– От сердца?

– У нее была грудная жаба. Но она совсем не мучилась.

– Спасибо. А где ключ? Или кто-то живет?

– Нет, что вы, никто не живет! А ключ знаете где? Ключ в бывшем полицейском участке. Это теперь государственная стража, милиция. Но вам туда нельзя ходить, пошли лучше к нам, я теперь совсем одна, я вас в Колиной комнате устрою и все расскажу. А второй ключ у меня есть. Мария Павловна будто знала, что вы зайдете.

И Андрей понял, что Нина права. Это был все же родной дом и Нина – родная душа.

Нина вскипятила воды, налила цинковую ванну, чтобы Андрей помылся с дороги. И он не отказался. А пока она готовила ванну, он пил чай за столом, накрытым ради его приезда белой застиранной скатертью, и закусывал чай сухим печеньем, хотя предпочел бы, чтобы Ниночка сварила ему котел картошки. И чай был скуден, и сухарики, и Нина была худа, бледна и бесцветна. А в доме все углы были темными, и в них таились тени вековой бедности и ожидания перемен. Именно здесь, слыша, но не слушая, как говорит, говорит, говорит Нина, Андрей вдруг глубоко, как никогда раньше, понял Колю Беккера, его постоянное стремление вырваться из этого мира пыльных привидений и летучих мышей, от которых остался только неслышный шум крыльев. Коля не мог убить этот мир, потому что он был частью его, и он носил его постоянно – а как трудно было поддерживать в белоснежной чистоте белый костюм и светлую улыбку, когда за ночь пыль разъедает и материю, и душу. Если бы Андрей попал сюда – всю жизнь посвятил бы, чтобы убежать и вытащить отсюда Нину… а получилось, что дом этот, как гиря, тянул назад и темные углы втягивали живых – маму, отца, пленили Нину и чуть было не заключили в камеру с паутинными решетками самого Колю, навсегда испуганного этим домом, ненавидящим его, как можно ненавидеть посланного небом идиота-сына, которого и убить нельзя, иначе кого же тогда любить?

– Андрюша, ты меня слушаешь?

– Слушаю, Нина, слушаю.

– Утром соседка постучалась в окно и видит – Мария Павловна лежит на кровати, не раздеваясь, – видно, прилегла на минутку. А лицо у нее такое спокойное и совершенно умиротворенное. Она не мучилась, а встретила смерть смиренно, как подобает христианке, и слышала пение ангелов…

Оказывается, когда Мария Павловна совсем разболелась и почувствовала, что ее смерть близка, она написала завещание, в котором передавала все свое небольшое имущество, а главное – дом, Андрею Берестову. И никто до его возвращения не должен был входить в дом или что-нибудь в нем менять. Завещание это было воспринято скептически, потому что никто не верил в возвращение Андрея. Но оспаривать его не стали – у тети не было других наследников, да и наследство ничего не стоило. Правда, ключ от дома пришлось передать в полицию, потому что Андрей продолжал оставаться в бегах. Если он возвратится, то должен будет получить ключ в полицейском участке.

Потом Мария Павловна призвала к себе Нину и отдала ей вторые ключи от ворот и дома для Андрея, чтобы, вернувшись, Андрей мог без помощи полиции прийти в свой дом…

Нина достала ключи из нижнего ящика комода, где хранила их под бельем, но сейчас, когда уже стемнело, не было смысла идти к себе домой. Дом промерз за зиму, там холодно и темно. А свечу не зажжешь – сразу заметят соседи и могут позвать полицию. Так что визит домой лучше перенести на утро. На чем и порешили.

Нина рассказала, что Коля переехал в Севастополь, – оттуда он написал ей поздравление ко дню ангела, но обратного адреса не оставил, потому что находится на секретной службе. Андрей улыбнулся – он понял, что Коле просто не хотелось, чтобы Ниночка нагрянула к нему – наверное, он своим коллегам и товарищам рассказал, что его сестра – баронесса ослепительной красоты, а теперь не желал, чтобы объявилась эта баронесса в потертом мамином салопе.

Сидеть здесь весь вечер и слушать скучные рассказы Нины Андрей был не в силах. Он сказал, что пойдет погулять.

– Я с тобой, – сразу сказала Нина.

– Нет, – возразил Андрей. – Если меня кто-нибудь узнает, то придется убегать, а ты не умеешь бегать.

– Но мы погуляем здесь, подальше от центра.

– Именно в центре мне и хотелось побывать.

Нина замолчала. Ее никогда не приглашали гулять, она привыкла к этому, но все равно каждый раз обижалась.

– Шла бы ты в монастырь, – не очень деликатно сказал Андрей, натягивая тужурку. – Там и дело, и забота, и не скучно.

– Мне нельзя, – возразила Нина, – у меня хозяйство, дом. К тому же я замуж пойду. Я буду хорошей хозяйкой, не веришь?

– Верю.

Провожая, Нина умоляла Андрея, чтобы он не ходил темными переулками – там грабят. Она даже стала рассказывать, кого и когда ограбили, но Андрей уже не слушал.

Он оглянулся от угла – Нина стояла у ворот и смотрела ему вслед. Господи, подумал Андрей, до чего же ей одиноко!

Фонарей в городе стало втрое меньше, да и те, что были, горели плохо. Прохожих было мало – и только мужчины. На Пушкинской, у витрины – Андрей запомнил этот момент – ему вдруг стало страшно в этом чужом обреченном городе, и он поспешил обратно.

Нина ждала его за калиткой. Вернее всего, она так и простояла за калиткой те полтора часа, что Андрей гулял. Увидав вопрос в глазах Андрея, она быстро сказала:

– Прости. Мне стало так скучно, что я вышла тебя встретить. Минуту назад.

Она шла рядом с ним, говоря монотонным высоким голосом:

– Знаешь, Андрюшенька, когда я обыкновенно живу, приду со службы и от усталости буквально валюсь – нарочно так, чтобы не скакать. А сегодня ты приехал и сидел, чай пил, а я поняла, что завтра ты уедешь, и такое одиночество на меня напало, ты просто не представляешь.

– Представляю, – искренне сказал Андрей. – Тебе замуж пора.

– Ох, кто меня возьмет, я же некрасивая, – сказала Ниночка. – Сам же мне монастырь предлагал. Я понимаю.

– Это неправда, – сказал Андрей почти убежденно, – для того чтобы выйти замуж, быть счастливой и сделать счастливым другого человека… – Андрей перевел дух, словно говорил с амвона перед онемевшей аудиторией старых дев, – не нужна яркая красота. А ты привлекательная и умеешь вести дом…

– Я всю жизнь мечтала о горничной, я ненавижу мыть пол. Кто мыл пол, тот никогда не станет богатым.

– Прекрати эти пустые речи! – сказал Андрей. – Я тебе даю слово, что ты еще найдешь свое счастье. Вот посмотри, я сам не такой уж красивый, а ведь не расстраиваюсь.

– Вот и возьми меня замуж, – сказала громко Нина, и после длинной неловкой паузы она покраснела, пальцами стала поправлять завязки пелерины и сказала: – Ты только не воображай, что я серьезно, я просто тебя поймала на лжи. Ты солгал мне.

– Нет, – сказал Андрей, – я не лгал. Но мое сердце обещано другой девушке. Я не могу ее обмануть.

– И где же она? – спросила Нина со злостью. С такой неожиданной злостью, что Андрей, не понимая, против кого она направлена, осекся. Потом сказал:

– Вот если у нас с ней не получится, я приеду к тебе и женюсь.

– Слово? – спросила Нина.

– Слово, – сказал Андрей.

Они вернулись в скрипучий паутинный дом.

Ниночка достала чистое белье и постелила Андрею в комнате Коли. Они говорили о разных людях – больше о тех, кого уже нет, – так получилось, что вокруг обоих была пустота. Но если Андрей мог увидеть и понять одиночество Нины – оно было на виду, на глазах, то Нина многого не знала об Андрее. И разговаривала с ним как со старшим – а Андрей уже стал моложе ее.

Нина спала в маминой комнате.

Андрей сел на Колину кровать, узкую и скрипучую, и увидел, какой толстый слой пыли на письменном столе и какая густая паутина в углу комнаты. Он хотел было сказать Нине, что если ее и не возьмут замуж, то из-за этой паутины и пыли, но потом подумал – она обидится. Ведь она думает, что эта пыль и запущенность от бедности.

– Я хотела сдавать, – сказала Нина из-за перегородки – Андрей уже погасил лампу у себя, дверь в соседнюю комнату была открыта, и была видна длинная тень Нины, которая ходила там, раздевалась, что-то еще делала, порой заглядывала в комнату к Андрею. – Сейчас в Симферополе довольно много приезжих – с севера едут, тут теплее и сытнее, можно сдать, но как-то даже на вокзале предложила одной паре – милые такие люди, но им не понравилось: они сказали, что представляли все каким-то горным, южным, а здесь почти подвал. Больше я не сдавала, не предлагала. Впрочем, мне много не нужно – на хлеб хватает, и Бог с ним… – Последние слова звучали совсем уж по-старушечьи.

Андрей ничего не сказал.

– Ну что ж, будем спать, – промолвила Нина. Заскрипели пружины ее кровати. Потом, как шуршание бумаги, – ее шепот – она молилась.

За окном было синее небо и на нем – как нарисованная – луна. Точно такой же вид был и из его окна – окна их выходили в одну сторону.

«Вот сейчас в соседней комнате лежит девушка, которая мучается от того, что она одинока, и никто не хочет ее обнять, целовать, сделать женой. И может быть, она даже ждет, что я приду к ней, – ведь она оставила дверь открытой. А совсем недавно я сам мучился – я хотел, чтобы меня целовала Глаша, – и Глаши нет давным-давно. У меня еще не зажила царапина на пальце, а Глаша уже превратилась в прах».

Заскрипела кровать в соседней комнате.

– Ты не спишь, Андрюша? – спросила Нина.

Андрей не хотел было отвечать, а потом подумал, что этим он может обидеть Нину.

– Нет, не сплю, – сказал он.

– А какая она, твоя девушка? Я ее знаю? Она здешняя?

– Нет, она из Ялты.

– Коля мне говорил о ней?

– Может быть. – Андрей не стал спорить, но он знал, что Коля никогда не делился с сестрой своими тайнами. И относился к ней снисходительно, а порой и с презрением.

– Ты любишь ее как женщину или платонически?

– По-разному, – сказал Андрей. – Когда как…

– А вы были… вы были с ней близки?

– Нет, – сказал Андрей и удивился собственному ответу – об этом он не думал.

– Если ты был близок с другой девушкой, ты бы ей не изменил?

– Не знаю, – сказал Андрей.

Кровать Нины заскрипела резко, как будто она подпрыгнула на ней. Но тут же зашлепали шаги – оказывается, Нина пошла на кухню. И слышно было, как журчит вода, – она наливала себе из чайника.

– Ты хочешь пить? – спросила Нина громко.

– Спасибо.

– Так принести или нет?

– Спасибо, принеси.

Нина вошла, подобная привидению. Нечто белое, высокое, грациозно плывущее в воздухе, чуть касаясь земли.

Она была в одной рубашке. Волосы были распущены.

Луч лунного света, упавший на нее, высветил голубизну лица и ослепительно вспыхнул в стакане с водой.

Андрей привстал – неловко принимать от дамы воду лежа, если ты не болен, но, привстав, он замер, так как понял, что совсем обнажен и его движение может быть неправильно истолковано.

Нина присела на край кровати, и жидкие пружины сжались так, что Андрей съехал к краю, навалившись бедрами на Нину, но та словно не заметила этого и, наклонившись, подложила ладонь под затылок Андрея, приподняла его голову, чтобы удобнее было пить, – от этого движения висок Андрея коснулся ее груди – от Нины исходил такой жгучий жар, что Андрею почудилось: вода сейчас окажется горячей. Но вода была прохладной.

– Пей, – шептала Нина, – пей, мой милый…

И в шепоте было столько страсти, словно Андрей пил не воду, а амброзию, после чего должен кинуться в вакхические пляски…

Парадокс этой сцены был в том, что Андрей даже в горячей, шипучей темноте отлично знал, что на постели, прижимаясь к нему бедром и грудью, сидит сестра Коли, существо некрасивое, доброе и обделенное жизнью. Он отлично понимал, что Нина ждет от него ласки, что ей страшно и одиноко в этом пыльном паучьем доме, но Андрей не мог соответствовать ей.

– Ты напился? – спросила Нина.

– Спасибо.

Нина молчала. Андрей слышал, как она дышит, – легко, но часто, как собака, учуявшая хозяина.

– А ты Колю давно видела? – спросил Андрей.

– Он в Севастополе, – сказала Нина. – Он поступил во флот.

– Это очень интересно, – сонно сказал Андрей.

Он со вкусом потянулся в постели – пружины взвизгнули от такого насилия.

– Ну, спокойной ночи, – сказал он.

– Спокойной ночи, – печально сказала Нина.

Андрей стал уже засыпать. Завтра с утра надо пойти в свой дом, может быть, там есть какие-нибудь вести от тети Маруси или от Лидочки. Тетя Маруся с ее любовью к письмам наверняка оставила ему весточку. И Андрей даже знал – где. В правом ящике его письменного стола. Как всегда. Об этом только они с тетей Марусей знали… И что же, она больше не напишет?..

Мысли покатились куда-то с горки… Но тут кровать вздрогнула, Андрей чуть не свалился – так резко вскочила Нина.

– Я тебя ненавижу! – закричала она.

Андрей рывком сел на кровати, не совсем соображая, что произошло.

– За что? – глупо спросил он.

– Как ты смел… как ты смел захрапеть?

Нина рыдала в той комнате, но Андрей не решился ее утешать.

* * *

Когда Андрей проснулся, его взгляд упал на вершины тех же тополей, что росли и перед его окном. Но он спал не дома, а в комнате Коли Беккера, и ночью случилась глупая история с Ниной, и та на него обиделась. Наверное, она права, потому что, окажись на ее месте красивая девушка, он вел бы себя иначе.

Андрей спустил ноги на пол и встал, стараясь не шуметь.

Затем быстро оделся и прошел в большую комнату. Там было пусто. Дверь в маленькую комнатку, где спала Нина, была открыта. Кровать ее измята, не убрана, но Нины не видно.

Андрей обошел весь домик – благо там негде было спрятаться. Никаких следов Нины. Какая-то тайна «Марии Целесты». Андрей прошел на кухню. Чайник был холодный. Часы с маятником в большой комнате прохрипели восемь раз. На вешалке в прихожей было несколько разных пальто, плащей, накидок различной степени ветхости.

Тогда Андрей пришел к выводу, что Нина побежала с утра на базар, чтобы что-нибудь купить гостю на завтрак. Неизвестно было, сколько ждать хозяйку, и Андрей, умывшись, решил, что, пока суд да дело, он сходит к себе. Он взял ключ со стола и натянул тужурку.

Выйдя из калитки, он посмотрел в обе стороны вдоль переулка, не желая, чтобы его увидели, – Бог его знает, какие указания дал Вревский на подобный случай. Переулок был пуст, заборы высоки, и вряд ли кто увидит его из окна.

Андрей вошел в калитку своего дворика. Здесь следовало быть осторожнее, потому что в этот же двор выходили окна соседнего дома. Но терять нечего – и Андрей быстро прошел к чуть покосившейся двери. Рука с трудом повернула ключ в заржавевшем замке. Андрей потянул дверь на себя, она нехотя открылась, и изнутри дома повеяло подвальным сырым холодом.

В прихожей было темно, и влажный холод отбил знакомый запах дома.

Андрей вошел в маленькую гостиную. Здесь было еще холоднее, чем в прихожей. Стол был без скатерти – темный и сырой, зеркало запотело – наверное, из-за того, что сквозь щели в окнах в зимний мертвый дом начал проникать весенний теплый воздух.

Вещей стало куда меньше – видно, многое из мелочей добрые соседки разобрали по домам. Андрей заглянул в комнату тети – ее кровать была аккуратно заправлена, но не так, как это делала тетя Маня. Андрею стало больно. Наверное, потому, что кровать – это самое свое. И если ее заправили не так, как привычно, значит, тебя уже нет окончательно.

Андрей стоял, глядел на тетину кровать и плакал. Он сам не замечал, что плачет. Он, наверное, лет пять уже не плакал. А тут заплакал. Только когда слеза покатилась по щеке и капнула на руку, Андрей понял, что плачет, и перестал плакать.

Надо взять с собой тетину фотографию – где же альбом? Вот он, под зеркалом в большом ящике вместе с девичьими дневниками тети, которые она вела лет сорок. Альбом распух от фотографий-визиток толстых дам и суровых чиновников, групповых и семейных снимков на картонных паспарту со множеством медалей на обороте над именем и адресом фотографа.

Андрею жаль было оставлять альбом здесь, в холоде и сиротстве. Но взять его с собой он не мог. Андрей перелистал его и отобрал две фотографии тети Мани – девичью и взрослую в пенсне, а также снимок матери, неудачный, расплывчатый. Почему-то мать не любила фотографироваться, или, может быть, фотографии ее остались у Сергея Серафимовича? Почему мы ни о чем не думаем вовремя? Где их теперь искать?

Была ли в альбоме фотография отца, Андрей не знал. Об отце в доме не говорили.

Закрыв альбом, Андрей хотел было положить его обратно, но тут из него выпала фотография-визитка Сергея Серафимовича, будто просила забрать и ее. На визитке Сергей Серафимович был куда благообразнее и глаже, чем в жизни.

Андрей огляделся и вдруг понял, что больше он сюда никогда не попадет. И тогда дом показался ему схожим с тонущим кораблем. И прежде чем волны времени поглотят его окончательно, требуется спасти с него самое необходимое.

Осознав это, Андрей поспешил в прихожую, вытащил с низких антресолей старый чемодан и, открыв его посреди комнаты, стал складывать в него вещи, которым нельзя было умирать.

Первым в чемодане оказался альбом, потом любимые тетины подсвечники, некоторые книги и старые тетрадки Андрея. Андрей открывал ящики столов и комода, он укладывал в чемодан, почти не глядя, лишь самое ценное – и чемодан распух так, что потом пришлось сесть на него, чтобы запереть.

Отдельно Андрей взял пакет, ожидавший его в нижнем правом ящике стола. На пакете было написано: «Андрюше в собственные руки». Там были письма от тети Маруси – она, оказывается, два года писала Андрюше, раз в неделю, глубоко убежденная, что Андрюшу, когда он вернется, будут интересовать новости Глухого переулка и некоторых других мест города Симферополя. Но о Лидочке в письмах не было ни слова. Лежали там немногочисленные «ценные бумаги» тети Маруси и облигации военного займа.

Там было завещание тети Маруси, завернутое и выправленное по всем правилам. По нему Андрей становился наследником всего ее имущества. И что трогательно, в пакете было новое портмоне, как бы напутствие молодому человеку, а также наличные деньги, более ста рублей пятерками и трешками, а в отдельном кармашке даже мелочь – все предусмотрела дорогая тетя.

* * *

Андрей не стал задерживаться в Симферополе. Лидочки здесь не было. Он отволок чемодан к Нине и оставил его с запиской – просьбой сохранить.

Обратно в Ялту Андрей поехал на извозчике с ночевкой в Бахчисарае.

К Ялте подъезжали в сумерках. Извозчик перестал рассуждать, тоже уморился – ему приходилось многократно слезать и идти рядом с лошадью, помогая ей.

Вокруг щебетали миллионы птиц, празднуя весну, жужжали первые насекомые – будто и тут бушевала революция.

На всей дороге встретилось лишь две маленькие деревни да усадьба лесника, который вышел к ним, узнал извозчика, поздоровался. Они поделились с лесником табаком, лошадь отдыхала, лесник говорил, что здесь еще недавно была банда, «ваша, татарская», но вроде бы милиция третьего дня их прогнала.

Они поехали дальше – скоро должна была быть яйла, оттуда начнется спуск к Ялте. Полдень уже миновал.

Лошадь совсем уморилась. Андрей сошел с пролетки и шагал рядом, тем более что было приятно вдыхать морской воздух.

С горы скатывались серые быстрые облака, которые скользили по вершинам деревьев.

Когда впереди, на очередном повороте Андрей увидел двух всадников, они показались порождением тумана, столь неподвижны и неслышны они были.

Но татарин-возчик сразу начал осаживать лошадь и заговорил, словно обращался к языческим богам, обитающим тут. Он твердил, что у него ничего нет и у пассажира ничего нет, что можно все карманы показать, но всадники не двигались и ничего не отвечали.

Один из всадников соскочил на дорогу и быстро подошел к повозке. Он был в военной одежде без погон.

Андрей узнал его, когда он подошел к самой пролетке, улыбнулся и сказал:

– Подвинься, чего расселся, граф Монте-Кристо!

Затем Ахмет впрыгнул в пролетку и крикнул возчику по-татарски:

– Гони, друг! Тебе повезло, что встретил Ахмета Справедливого!

Возчик изобразил неестественную радость по поводу этого события. Пролетка тронулась, а второй всадник с лошадью Ахмета на поводу поехал сзади.

– Ну, ты совсем не изменился, покойничек! – сказал Ахмет. – Совсем такой же.

– А ты возмужал, – сказал Андрей.

– Правильная формулировка, – сказал Ахмет.

Он отпустил усы, на голове у него была низко сидящая небольшая каракулевая папаха, в углах глаз и губ обнаружились первые морщинки – возможно, не от возраста, а от жизни на свежем воздухе, под ветром и дождем.

– Мне сказали, что ты приходил, – сказал Ахмет. – Только я не смог в тот же день тебя найти. Занят был. Не сердись.

– За что я могу на тебя сердиться? – Андрей был рад, что увидел Ахмета и тот тоже обрадовался.

– Ты в глубине души думаешь, что, когда ты, белая кость и голубая кровь, свистнешь, татарские мальчишки должны бежать с кувшинами мыть тебе ноги, – не отрицай, не спорь! Я люблю страдать от унижений.

– Как ты меня нашел?

– Мне вчера сказали, что ты отправился в Симферополь. Я послал туда телеграмму, и мне ответили, что утром тебя видели у Марии Павловны в доме.

– Я все забываю, что мы живем в двадцатом веке.

– А где ты пропадал столько времени?

– Далеко, – сказал Андрей. – Потом расскажу.

– А как Лидочка?

– Она должна сюда приехать. Я буду ждать. Только я не знаю точно, когда она приедет.

– Вряд ли тебе разумно ждать на виду у всех. Обвинений с тебя никто не снимал.

– Знаю, Ахмет. Наверное, мне следует пожить в деревне неподалеку от Ялты. Ты сможешь достать квартиру? Деньги у меня есть.

– Деньги – не проблема, – сказал Ахмет. – Мы, разбойники, их не считаем и храним в пещере в сундуках. Слышал, наверное?

– С каких пор ты разбойник?

– Я тебя сейчас в мою сторожку отвезу, – сказал Ахмет. – Есть у меня в лесу под Ялтой такое убежище.

Они ехали по яйле, свежий ветер пригибал молодую траву, небо стало громадным. Скоро начнется спуск к Ялте.

– Но мне надо каждый день приходить на место встречи с Лидочкой. Я думаю, что она со дня на день должна здесь появиться.

– Если разок не придешь, я своего аскера пришлю.

– А что расскажешь о себе? – спросил Андрей.

– Тебя в самом деле интересует, чем я занимаюсь?

– Ты мне предложил пожить с тобой. Я тебе благодарен, но могу же знать – кто ты, мой хозяин, кто твои друзья и враги. Ведь мне достаются и те и другие.

– Разумно. Тогда слушай. Никакой я не бандит. И не убийца. Но власти меня не любят. Любые власти.

– А кто же тебя любит?

– Мои люди.

– Это очень похоже на бандита. Самого обыкновенного, – сказал Андрей. – Даже Робин Гуда любило хотя бы местное население.

– Вот именно, – обрадовался Ахмет. – Я забыл, как его звали, а спрашивать неудобно. Я – Робин Гуд Ялтинский.

Пролетка резво покатилась по вьющейся в сосновом лесу дороге к Ялте.

– Продолжай, – сказал Андрей, хватаясь за край разогнавшейся пролетки, чтобы не свалиться под откос.

– Я борец за свободу, – сказал Ахмет, – и не смейся! Я ушел в лес, чтобы добиваться справедливости, чтобы вернуть Крым тем, кто его всегда населял.

– Сарматам или скифам? – спросил Андрей.

– Твоя острота попала мимо цели, – сказал Ахмет. Он не смотрел на Андрея – глядел вперед, говорил тихо, медленно, словно подстраиваясь под мерный скрип колес. – Во мне течет скифская и сарматская кровь. Во мне есть кровь греков и турок – я не знаю, из какого сплава Аллах выковал мой народ, но мы недаром не раз и не два брали штурмом твою Москву.

– А теперь ты хочешь взять штурмом Симферополь?

– Я не сержусь на тебя, Андрей, – сказал Ахмет, – потому что ты мой друг.

– А когда захватишь власть, поставишь меня к стенке!

– Мы никого не хотим ставить к стенке. Мы хотим только своей власти на своей земле, своей религии, своего права.

– Кто тебе запрещает ходить в мечеть?

– Мне не надо запрещать или разрешать. Это решаю я сам.

– Мне кажется, все это несерьезно.

– Ты провел эти годы где-то в холодильнике! – возмутился наконец Ахмет. – Неужели ты не видишь, что ваша дряхлая Римская империя разваливается?! Это же, как говорил Лермонтов, страна рабов, страна господ. В ней не только сильный и богатый угнетает слабого, но и один избранный судьбой народ измывается над прочими, малыми народами! И этому пришел конец. Завтра империи не будет.

– Значит, ты собрал отряд Робин оглы Гуда и отправился освобождать свою страну?

– Мой отряд – не единственный. Мы – зародыш будущей армии. Судьбу страны решит народ, Учредительное собрание.

– И здесь тоже Учредительное собрание? Может, и хана подыщете?

– Андрей, я знаю, что ты не хочешь меня обижать, но ты все время обижаешь, потому что ты русский и тебе вроде бы можно иметь все то, чего другие не имеют. И потом спрашивать так, свысока: «А зачем тебе свобода, бедный ребенок?».

– А зачем? – упрямо повторил Андрей. – Раньше тобой правили из Петербурга, издалека, а вместо господ далеких вы хотите посадить себе на шею своих, местных – так они будут похуже петербургских. Поглупее.

– С этим тоже можно поспорить, – сказал Ахмет. – У нас общая история, общий язык, главное – общая вера. А тебе я напомню – зачем вы, русские, устраивали битву на Куликовом поле? Хотели вместо господ далеких, ордынских, посадить себе на шею своих?

– Все, сдаюсь! – засмеялся Андрей. – Ты победил меня формальной логикой. По тебе Сорбонна плачет.

– Мы будем посылать наших детей в Сорбонну, – сказал Ахмет.

С каждой минутой воздух становился теплее и влажнее. Пахло морем. Все чаще на дороге встречались прохожие, большей частью татары из деревень, что были расположены вдоль дороги и над Ялтой, где разводили виноград и пасли овец.

– Ты думаешь, что судьба империи тревожна? – спросил Андрей.

– Я уверен. Ты не представляешь, что творится в других местах. Я знаю, что Грузия и Армения готовы отложиться, что независимости требуют Польша и Финляндия, Эстляндия и Курляндия.

– Бред какой-то! – в сердцах воскликнул Андрей. – Эстляндская республика! Ты знаешь, я не шовинист и не черносотенец, но скажи, пожалуйста, чем будет заниматься Эстляндская республика? Молоко в Петроград на продажу возить?

Но получилось не смешно, потому что Ахмет не поддержал Андрея, а Андрей вдруг понял непоправимую истину: Ахмет стал старше его. На три года старше. Еще вчера они были одногодки, а теперь, оказывается, Ахмет прожил почти три года лишних. Прожил в спорах, может быть, лишениях и опасностях…

– Ты в тюрьме сидел? – спросил Андрей.

– Недолго, – сказал Ахмет, – четыре месяца. Меня революция освободила.

Ахмет – и старший… И он больше знает не потому, что он умный, а потому, что он учился, когда Андрей плыл по течению с закрытыми глазами.

– Ладно, еще посмотрим, – сказал Андрей вслух. – Может, и обойдется.

– Все-таки ты типичный русский, – сказал Ахмет недовольно, – когда дело касается свободы – ты первый. Да здравствует свобода для нас! А как только разговор идет, чтобы дать свободу другим, ты сразу на дыбы: как они посмели?

* * *

Ахмет отпустил извозчика на шоссе верстах в пяти от Ялты.

– Ты с извозчиком расплатился? – спросил он.

– Да.

– Такая дорога плохая! Как домой поеду? Совсем поздно! – начал стенать извозчик, обращаясь то к Ахмету, то к Андрею. Но Ахмет его оборвал:

– Раньше надо было торговаться.

Извозчик не стал спорить. Уехал.

– Нам предстоит небольшая пешая прогулка под названием «моцион», – сказал Ахмет.

Он послал своего спутника с лошадьми вперед, а они с Андреем прошли еще версты две лесом до хижины. По дороге они больше уже не спорили, а говорили о вещах обычных, будто расстались всего неделю назад, – о тете Марусе, о Беккерах. Но более всего Андрея изумили новости о Маргарите.

Оказывается, ее исключили в пятнадцатом году из гимназии. И не зря. Теперь она считается среди одесских эсеров одним из первых людей. Злая, худая, как увидит врага революции – сразу норовит его расстрелять…

– Ну уж ты и преувеличиваешь, – рассмеялся Андрей.

– Почему?

– Потому что у нее папа судовладелец.

– А у Софьи Перовской? А у Александра Ульянова? У них папы генералы – а каких крошек вырастили! Подожди, доедем до моего убежища, я тебе такое покажу, что просто ахнешь!

– А о Вревском не слышал?

– Говорят, он в Киеве. Но ты не думай, что все обошлось, – мне кажется, Вревский до конца жизни будет тебя искать. Раз он считает тебя убийцей.

Некоторое время они шли молча. Потом, как бы завершая разговор, Ахмет произнес:

– Ты свои великоросские взгляды с моими аскерами не обсуждай. Они в гимназии не учились. А если в гнев войдут, зарежут тебя, мон шер ами, поздно будет расстраиваться. Мне и без того трудно объяснять, почему я русского к нам в лес привел. Им даже девушку нельзя, даже брата нельзя – а тебя привел, ай, как нехорошо!

– Я могу пожить в лесу отдельно от вас, – сказал Андрей.

– Не говори своих обычных глупостей!

– Спасибо, Ахмет.

– А я хотел спросить: если придет время, что я буду бежать и скрываться, ты тогда скроешь меня в своем доме, дашь приют беглому крымскому татарину?

– Посмотрим, – сказал Андрей. Возражать было бы глупо.

Когда они пришли в отряд, аскеры уже спали, их встретил только дежурный, который если и удивился приходу Андрея, виду не подал.

Воины Ахмета жили в двух деревянных сарайчиках, наверное, они остались от чабанов, что пасли здесь овец. Каменную сторожку занимал Ахмет.

Ахмет провел Андрея в сторожку. Вскоре его адъютант, задав корм коням, принес чайник и чашки. Ахмет снял башмаки и переобулся в мягкие желтые мешты.

– Ты не демократ, – сказал Андрей.

Они сидели на больших войлоках. Адъютант разливал чай и передавал чашки старшим.

– Ты обещал что-то показать, – сказал Андрей.

– Допьем чай, не спеши. Я не демократ, – сказал Ахмет.

Часовой, заглянув снова, спросил, будут ли они есть мясо. Только холодное. Они отказались.

Ахмет поднялся, снял с низкой полки плоский кожаный кошель.

Из него вытащил свернутый вдвое номер «Синего журнала». Раскрыл его и передал Андрею, а сам взял с пола керосиновую лампу и поднес к странице, на которой раскрыл журнал, чтобы Андрей мог разглядеть фотографию.

На фотографии была изображена Маргарита.

Если бы Андрей не ждал увидеть именно ее, он никогда бы не догадался, что видит девицу, так влюбленную в Колю Беккера. Маргарита сильно похудела – высокие скулы были туго обтянуты кожей, нос был костлявым, переносица норовила прорвать тонкую кожу. Глаза стали огромными, короткие прямые волосы не закрывали шею.

– Она раньше завивалась? – спросил почему-то Андрей.

– Революция ее изменила, – сказал Ахмет с неожиданной горечью.

Маргарита была в кожаной куртке.

Фотография изображала ее по пояс. По сторонам, отступив на шаг, стояли два матроса. Из тех революционных моряков, которые ринулись в последний и решительный бой, перестав притом стричься, мыться, увешав себя «маузерами» и «лимонками» и с наслаждением опустившись в невероятные глубины жестокости и разгула. Лица их были плохо пропечатаны и скрывались в тени.

Андрей прочел подпись под фотографией:

«Маргарита Яростная, один из новых вождей одесских социалистов-революционеров, которую подозревают в совершении перед революцией ряда отчаянных эксов».

– Почему вдруг – Яростная? – спросил Андрей.

– А у них у всех клички.

– Интересно, а когда мы были знакомы…

– Я думаю, что тогда она еще не была одним из вождей.

– Свет, свет поближе!

Андрею, который рассматривал фотографию, показалось знакомым лицо одного из моряков, охранявших Маргариту.

– Ты его не знаешь? – спросил Андрей.

– Никогда не видел.

– Наверное, мне показалось.

– А кто это?

– Был такой человек… друг кочегара Тихона. Его звали Борис. Борис Борзой, если не ошибаюсь.

– И что?

– Похоже, что я ошибся, – сказал Андрей, – фотография нечеткая.

– Фотография нечеткая, – согласился Ахмет. Но согласился слишком быстро и легко, вызвав в Андрее недоверие. Ни к селу ни к городу Ахмет добавил: – Что-то я давно Беккера не видел. А когда-то он ее у меня увел.

* * *

Ахмет зря опасался – аскеры приняли Андрея спокойно. К тому же он говорил по-татарски, и это сразу выделяло его из русских. Русским языком в отряде не пользовались, не потому, что не знали, – не хотели. Даже с Андреем говорили только по-татарски.

Жизнь в отряде была неудобной и для Андрея – пустой.

Всего в отряде было человек около двадцати – точнее не скажешь, потому что некоторые приходили и уходили по семейным надобностям. Отряд ни с кем не воевал – иногда небольшие группы аскеров уходили куда-то, возвращались усталые, покрытые пылью. За лагерем было устроено стрельбище, но стреляли редко, берегли патроны. Бывший урядник Рахим учил аскеров рукопашному бою. Но вообще-то Андрею казалось, что он попал в татарский лагерь бойскаутов. Каждый вечер в шесть часов кто-нибудь из аскеров, одевшись получше, уходил в Ялту к платану, на встречу с Лидочкой. Так как Ахмет не рассказывал им, зачем Андрею нужна эта встреча, аскеры были убеждены, что Андрей подпольщик, принадлежащий к иному, чем они, но союзному революционному движению, и ждет он связную.

Раза два приезжал из Бахчисарая некий господин Озенбашлы – толстый, пожилой и очень важный татарин, один из лидеров национальной партии. Говорили, что в будущем курултае ему дадут министерский пост, а может быть, он станет президентом. Когда Озенбашлы приезжал, аскеры просили Андрея уйти на охоту или просто погулять по лесу. Видно, Озенбашлы проводил с молодыми аскерами какие-то воспитательные беседы, а когда Андрей спросил об этом у Ахмета, тот отмахнулся, выказывая неуважение к господину будущему министру.

Ахмет появлялся каждые два-три дня и обычно ненадолго.

У аскеров были винтовки, но не у всех. И еще был пулемет, правда, пока без патронов. Патроны должны были скоро привезти – купить в каком-то гарнизоне. Но покупка срывалась, и Ахмет из-за этого переживал – ему казалось, что настоящий боевой отряд должен иметь пулемет или пушку.

Никто Андрея не контролировал, никто за ним не следил. Порой он уходил далеко в горы, чаще его влекло к Ялте. Он проходил по крутому лесистому склону, по виноградникам выше города. А порой, если было настроение, спускался к окраинным домам.

Его удручала мысль о будущем. Что будет, если Лидочка не сегодня-завтра появится здесь?

А что дальше? Придется ехать куда-то подальше от родных мест, возможно, в Сибирь, и там искать работу, место в жизни. А все их корни – здесь, на юге, в Крыму. По собственному опыту Андрей знал, что в Москве он скучает по Крыму. Почему перелетные птицы стремятся к северу, чтобы там вывести птенцов и потом вернуться на юг, в теплые края? Не потому ли, чтобы оценить благодать родных мест, не потому ли, чтобы дать возможность птенцам в раннем детстве увидеть суровую природу Севера, а лишь потом обрадовать их полетом в тепло, на родину?

Чепуха, поправил он сам себя, никто не мешает нам уехать на юг, на Кавказ, например, или в Среднюю Азию. Жить, допустим, среди сартов в Коканде… Нет, Андрей не хотел бы жить «среди кого-то». Ведь недаром татары организовали отряды и готовят свою революцию. А это значит, что и другие народы тоже готовят свои маленькие революции. Если в России начнется большая заваруха, все восстанут и разойдутся жить по своим законам. И по-своему они правы: когда Андрей спорил с Ахметом, он не подумал, что иные точки зрения могут иметь право на существование. Уехать в страну, которая принадлежит другому народу, это значит стать иностранцем: как бы хорошо ты ни изучил их язык, как бы тщательно ни выучил их обычаи, как бы искренне ни принял их веру, – ты все равно будешь иностранцем. И будешь стремиться к таким же, как ты, изгоям. Не будучи евреем, ты станешь евреем, потому что твоя судьба определит тебе место на свете, где своими ты сможешь назвать только кучку своих близких, а за пределами этого круга – ты всем чужой. Андрей слышал в университете от кого-то из приятелей, что в Палестине образуются еврейские поселения – на Земле обетованной. Евреям тоже нужно место на земле, куда ты можешь приехать и сказать: «Это моя страна!..».

Андрей оборвал нестройное течение своих мыслей. Будучи человеком подвижным и живым, он был лишен нормального общения и находился как бы в тюрьме без стен. Пожалуй, впервые в жизни у него появилась возможность остаться наедине с собой – мало кому выдается такая возможность в девятнадцать лет. Впрочем, если и выдается, молодой человек обычно ею не пользуется.

Это не означает, что Андрей проводил все свободное время, обдумывая свою прошлую (и будущую) жизнь или анализируя ее. Куда чаще он думал о крепких ногах прошедшей мимо деревенской девушки или о следах кабана. Ему порой давали ружье – в отряде было одно, гладкоствольное, – специально для охоты. Стрелять из него было трудно, потому что, как шутили аскеры, любая птица может обогнать его пулю или улететь от нее за гору. И все же Андрей из всех времяпрепровождений предпочитал именно прогулки с ружьем. Он мало и редко убивал, но порой возвращался с добычей.

Однажды в своих путешествиях он забрел на руины небольшой крепости на скале над морем. И когда он извлек из спекшейся, перемешанной с камешками земли обломок амфоры, сердце сладко заныло, словно он увидел любимую девушку.

Он задержался на площадке часов пять – пришел к хижине уже в темноте, и Ахмет, оказавшийся там, устроил ему разнос. Андрей не обиделся. Он вытащил из карманов завернутые в бумагу куски черепицы и обломки амфор и – самую ценную из находок – донышко небольшого сосуда с процарапанными на нем греческими буквами.

– Погляди, – сказал он Ахмету. Ахмет был уставшим, злым. – Представляешь – две тысячи лет назад здесь жил человек, который вот это нацарапал.

– Я тоже царапал, когда маленьким был, – сказал Ахмет, – такие неприличные слова – ты просто не представляешь.

– Что-нибудь случилось?

– Странное дело, – сказал Ахмет, – нас всего ничего – зачем же склочничать, драться за власть? Мне власть не нужна, тебе не нужна – зачем она ему?

– Кому?

– Это внутренние дела маленького татарского государства. – Ахмет попытался улыбнуться.

Андрей в ту ночь долго не спал. Стоило закрыть глаза, и он видел освещенную солнцем площадку между обломанными зубцами стен и уходящие в породу черепки сосудов. А может быть, там, глубже, скрыта голова чудесной Менады…

И тогда он задал себе впервые вопрос – может, потому, что испытал счастье более острое, чем память о счастье встреч с Лидой: что мне, Андрею Берестову, дороже на этом свете? Бесконечное ожидание Лидочки, которая может и не появиться в ближайший год, или же острое счастье охотника за древностями, искорки которого Андрей впервые ощутил на Севере? И Андрей знал: он, как пьяница на свидание к бутылке, пойдет завтра и послезавтра на ту маленькую, заваленную обломками каменных плит и спекшейся глины площадку, чтобы, нарушая строгие законы археологии, охотиться без ружья на хитрую безмолвную добычу.

* * *

В апреле вице-адмирала Колчака в Севастополе не было. И это, хоть и не стало решающим фактором в революционном движении на Черноморском флоте, все же сыграло отрицательную для дисциплины и порядка роль. Александр Васильевич проявил себя человеком недостаточно упорным – он склонился перед необходимостью подчиняться непоследовательным приказам Временного правительства, лавировать между Советом и офицерами флота, прислушиваться к иностранным советникам и в то же время игнорировать их советы. В Петрограде Колчак в конфиденциальных разговорах с правыми в правительстве и с главами союзнических миссий муссировал уплывающую из рук идею штурмовать Стамбул и, победив, не только переломить ход войны, но и возродить династию в Константинополе.

Но даже самые страстные ненавистники революции не могли выработать окончательной позиции по этому вопросу, потому что были скованы повседневными интригами и мелкими интересами. Казалось бы, победа в войне нужна правительству, но нет – возникает опасность реставрации монархии в России, то есть потери власти и престижа. Поэтому нам нужна победа в войне, но такая, которая бы сохраняла наши интересы. А какова она, именно такая победа, – черт ее знает! Да, конечно, говорили генерал Жанен и его западные коллеги, это будет манифик, если русские возьмут Стамбул! Но не нарушит ли это баланса сил в послевоенной Европе, не повредит ли это колониальным интересам Франции и Великобритании, не желающих дальнейшего укрепления России на востоке… И так далее…

Первый правительственный кризис в Петрограде, прошедший на глазах у Колчака и, можно сказать, с его пассивным участием, многому научил Александра Васильевича. Главное – убедил его в необходимости выйти из игры, так как участие в ней ведет к обязательному проигрышу.

Колчак уже был в Петрограде, когда 18 апреля Милюков опубликовал ноту, в которой умолял западных союзников поверить в то, что иного желания у России, как положить живот на алтарь общей войны, и быть не может. Возражая оппонентам, обвиняющим Россию в том, что она замыслила сепаратный мир с Германией, премьер Милюков уверял союзников, что именно теперь всенародное стремление довести мировую войну до решительной победы лишь усилилось благодаря сознанию общей ответственности всех и каждого.

Никто не чувствовал этой ответственности, никто в этой стране не хотел воевать. На следующий день начались демонстрации солдат и рабочих, которым надоела война и непонятная им игра в демократию. Навстречу двигались демонстрации из имущих районов, которые оказались куда слабее, чем рабочие и солдатские манифестации. Начались столкновения между колоннами демонстрантов. Газеты писали, что демонстранты, организованные большевиками, употребляли оружие, но большевики эти сообщения отвергали.

20 апреля, когда бурлил уже весь город и волнения начали раскатываться по стране, у военного министра Гучкова на Мойке собрались главнокомандующий армией генерал Алексеев, командующий Петроградским военным округом генерал Корнилов и командующий Черноморским флотом вице-адмирал Колчак. Алексеев сообщил, что армия ненадежна, Корнилов подтвердил – против правительства демонстрируют части столичного гарнизона. Корнилов предложил единственное решение – применить силу против застоявшихся в городе и обалдевших от непрерывных митингов и демонстраций резервных частей. Если вывести их из города и заменить частями более надежными, есть надежда удержать ситуацию в руках.

Колчак, доложивший, что Черноморский флот остается еще нормальной воинской единицей, сказал, что рассчитывать на сохранение такого положения наивно. Следует учитывать к тому же рост малороссийского национализма и стремление отдельных прохвостов захватить Севастополь и флот как символ величия Украины.

Гучков пытался спорить, Алексеев и Корнилов, лучше понимавшие ситуацию в стране, были настроены мрачно. Яростный Корнилов еще надеялся одолеть ситуацию с помощью нагайки. Он рассчитывал организовать отборные части, чтобы разогнать агитаторов.

После этой встречи правительство Милюкова подало в отставку, Гучков отдал пост военного министра социалисту Керенскому, в правительство вошли и другие социалисты. Корнилов и его сторонники в армии стали готовить мятеж, полагая, что путь, по которому идет Россия, смертельно опасен. Колчак же стал собираться в Севастополь. Он понял, что планы победы в войне провалены его же собственными начальниками. С этого момента он как бы потерял внутренний стержень – сочетание надежды и гордыни. Коле Беккеру он сказал:

– Я не верю больше в возможность удержать в руках флот. Он неминуемо разложится. Тогда тысячи матросов – канониров, сигнальщиков, кочегаров, электриков – совокупность морских специалистов, в единении с дредноутом или эсминцем представляющих грандиозную силу XX века, – превратятся за считаные дни в стадо анархистов, в неуправляемую массу избалованных волей бесплатно жрать, бесплатно одеваться, насиловать и грабить преступников. Они разбегутся по всей России, но не для того, чтобы найти себе место в поле или у станка, – они годами, не имея и не желая иного занятия, будут вмешиваться в судьбы сражений, они будут шумны, жестоки и грозны по отношению к слабому, но трусливы и ненадежны при столкновении с сильным. Они будут дурны как организованные воинские силы, но в то же время они станут преторианцами революции, так как не будет им равных в дворцовых переворотах грядущей гражданской войны, в восстаниях и мятежах, в грабежах и набегах.

Коля Беккер сопровождал адмирала в Петроград и присутствовал при некоторых переговорах как его адъютант. Слабость, которую питал Александр Васильевич к Коле, несмотря на предостережение начальника контрразведки полковника Баренца, основывалась не только на уме и умении вести себя в сложных обстоятельствах, что Коля уже доказал своему патрону в первые дни революции, но и на убеждении адмирала, что настоящих помощников можно отыскать лишь самому, случайно, – в ином случае ты обречен на то, чтобы благоволить к ставленнику какой-нибудь клики и никогда не доверять ему до конца. В своем штабе Колчак более всего доверял молодым адъютантам – Берестову и Свиридову.

– Я не Бонапарт, – откровенничал Колчак, сидя в купе пульмановского вагона, что не спеша вез их с Колей на юг по зеленеющим украинским увалам, кое-где подсвеченным свежей белизной хаток и указательными знаками тополей, – Бонапарт сам стремился вырвать власть. Я равнодушен к власти, но остаюсь человеком долга. Я жду, когда меня призовет история. Это мой недостаток. Я могу упустить шанс.

– Я полагаю, что вы самый деятельный человек, которого мне приходилось встречать, – сказал Коля.

– Ты встречал еще слишком мало выдающихся людей. И если Господь сбережет тебя во время той страшной войны, что надвигается на нашу страну, ты еще многих увидишь так же близко, как меня. Только меня среди них не будет…

– А вы?

– Неумный вопрос. Я проиграю. А в наступающей игре ставка – только жизнь.

– Вы были у мадам Персонье?

– Я не верю ей, – сказал Колчак, и Коле стало ясно, что отважный полярный путешественник и почти завоеватель Стамбула все же тайком посетил известную петербургскую гадалку.

Покачиваясь на рессорах в мирном и таком домашнем купе, за столиком, где стояла бутылка хорошего коньяка и икра в серебряном ковшике, а булочки еще были свежие, глядя на этого взбудораженного и неуверенного в себе человека, Коля подумал: твоя карта уже бита, вице-адмирал, никогда тебе не стать полным адмиралом… никогда не стоять на командном мостике. Не сегодня-завтра тебя сковырнет Совет, ты уже знаешь об этом и ищешь пути бегства. Тебе не Стамбул сейчас нужен, а нора, где укрыться.

Угадывая многое в других людях, Коля обладал лишь умением угадывать плохое, мелкое, словно более крупные, широкие качества души и характера были неразличимы для его взгляда. Потому представление, которое составлял себе Коля о собеседнике, было крайне точно в негативных мелочах, но никак не подтверждалось в большом.

– Мне предлагают командировку в САСШ, – продолжал между тем адмирал. – Как консультанту по минному делу. Как ты знаешь, я в этом смыслю. Полагаю, что американцам я нужен как черная лошадка в будущей политической борьбе за Россию, а Временное правительство готово и даже жаждет меня отпустить, чтобы не создавать конфликтов на Черном море. Вместо меня они быстро назначат либерала Немитца и в результате собственными руками погубят флот как боевую единицу!

– А я? – спросил Коля.

– Ты? – Адмирал вдруг задумался о судьбе Коли или сделал вид, что этот вопрос лишь сейчас пришел ему в голову. – Взять тебя в САСШ я не могу, потому что к этому нет никаких оснований. Еду я как частное лицо, и мне не положена свита. Но я был бы рад, если бы ты остался в Севастополе.

– В качестве кого?

– В качестве моих глаз и ушей, – сказал адмирал, наливая твердой рукой в металлические стопки себе и Коле. – Мы не знаем, как повернется судьба и призовет ли она меня сюда снова. Но пока человек живет, он надеется. И я надеюсь. И хотел бы, чтобы ты делил со мной эту надежду.

– Но вы же сами говорите, что флот скоро рассыплется.

– Скоро, но не сразу. И в какой форме это произойдет – не знаю. Ты, конечно, можешь сегодня же выйти в запас, и я подпишу тебе все нужные бумаги. Но подумай хорошенько – еще вчера ты был лишь прапорщиком береговой артиллерии из вольноопределяющихся. Сегодня ты – лейтенант флота, и в этой суматохе вряд ли кому придет в голову внимательно проверять твое происхождение.

– А Баренц?

– Полковник Баренц знает не только о тебе – обо мне и многих сильных мира сего. Но излишнее знание в периоды революций – самая опасная роскошь. Тебя он не тронет.

– Пока вы здесь.

– До моего отъезда мы сообразим тебе, мой юный друг, следующий чин. Старший лейтенант флота равен капитану в армии – что бы ни случилось с нашей страной, такой чин дает тебе некий иммунитет.

– Или приближает меня к веревке.

– Коля, ты слишком осторожен. Но я ни на чем не настаиваю. Я мог бы сделать тебя капитаном второго ранга, но ты еще так молод, тебя принимали бы за ряженого.

Колчак улыбнулся, не разжимая губ.

В его последних словах не было желания обидеть, только констатация факта.

– Я подумаю.

– Тебе дается время до прибытия в Симферополь, – сказал Колчак. – Боюсь, что события будут развиваться там с такой скоростью, что неизвестно – уеду ли я сам или меня вышвырнут.

– Что вы говорите, Александр Васильевич!

– Страна катится к хаосу. Выпьем за то, чтобы нас миновала чаша сия и чтобы мы с тобой мирно умерли от старости.

* * *

Колчак с Беккером вернулись в Севастополь 25 апреля. Скоро состоялось делегатское собрание в цирке Труцци, и Колчак держал там речь. Цирк был полон черными бушлатами. Солдаты – серая масса шинелей – держались как бы на втором плане, уступая в Севастополе первенствующее место морякам.

Колчак был откровенен и резок. Он понимал, что хуже всего, если в век газет и радиотелеграфа его уличат во лжи.

– Армия устала и потеряла интерес к войне, – говорил Александр Васильевич.

Зал ответил на эти слова вздохом, согласился – воевать уже не хотел никто. И Коля, который сидел в первом ряду, понял, что даже за те немногие дни, что Колчак отсутствовал в городе, его власть над черной толпой резко ослабла.

– Быть может, – говорил Колчак, – ни в одной части не сказалось так отсутствие дисциплины, как на Балтике. Реформировать начали необдуманно. Флота на Балтике, к сожалению, не существует.

Коле хотелось встать и уйти – уйти и никогда не встречаться больше с адмиралом, на котором видна была несмываемая печать поражения. Но, как ни странно, его удерживало здесь обещание Колчака оформить документы на получение им чина старшего лейтенанта. Если бы Колю попросили объяснить, что толкает его оставаться в Севастополе ради ступеньки в иерархии, которую не сегодня-завтра отменят, Коля ответить бы не сумел. Была в том и доля русского «авось обойдется», и тщеславия – в двадцать два года стать старшим лейтенантом флота…

– Может быть, то, что я сказал, – заканчивал между тем свою речь Колчак, – заставит вас проникнуться сознанием, что если мы не оставим партийных споров, то погибнем… Если мое сегодняшнее тягостное сообщение заставит вас поговорить с теми солдатами и матросами, которые с вами в ротах и на судах, дабы помочь спасению Родины, я буду считать свою задачу выполненной.

Когда за кулисами к Колчаку подошел городской голова Еранцев с поздравлениями по поводу великолепной речи, Колчак отмахнулся.

– Бисер перед свиньями, – сказал он. – В лучшем случае отсрочка на несколько дней.

– Мы сможем удержать их в узде, – сказал Еранцев.

– Вы бы посмотрели им в глаза, – возразил Колчак. – Они меня уже не любят.

Колчак был прав. Его выступление в цирке Труцци было пирровой победой. Несмотря на то что команды основных линкоров и полуэкипаж приняли громогласные постановления о поддержке адмирала и командования, в которых кипела скупая матросская слеза, обещание мира и свободы было соблазнительнее. «Екатерину Великую», на которой держал флаг адмирал, переименовали в «Свободную Россию».

С начала мая Колчак вступал во все более острый конфликт с Севастопольским Советом. Ставший старшим лейтенантом Беккер видел, как падает популярность адмирала на флоте, но Колчак, все более озлясь, как бы нарочно вызывал на себя огонь.

17 мая в Севастополь был вынужден приехать военный министр Керенский, который пытался очаровать и матросов, и офицеров, не преуспел ни в том, ни в другом, но вызвал лишь новую вспышку возмущения против Колчака. 5 июня грандиозный митинг в Севастополе выказал недоверие командующему флотом. Митинговали круглые сутки. Было принято постановление о сдаче офицерами личного оружия и отправлена депутация к Колчаку с требованием, чтобы и он подчинился решению масс.

Коля как раз был у Александра Васильевича, в тот день мрачного и злого. В каюте находился и контр-адмирал Лукин, которого Совет и делегатское собрание назначали новым командующим флотом.

Тогда и заявилась комиссия с требованием сдать оружие.

Комиссия была разномастная. В ней состояли прапорщики, матросы и даже телеграфист – все страшно возбужденные и поддерживавшие свою решимость некой совместной ритуальной ненавистью к адмиралу.

Колчак выслушал слишком громкое, считанное с бумажки постановление. Он был спокоен.

Он снял со стены свою георгиевскую саблю. Но, вынимая ее из ножен, он двинулся к группе революционеров, стоявших в дверях. Прапорщик Легвольд протянул руку, намереваясь взять саблю.

– Погодите, – сказал адмирал мирно. – Следуйте за мной.

Комиссия послушно пошла за адмиралом на верхнюю палубу.

Там стояли группами матросы – в стороне несколько офицеров. «Свободная Россия» была настроена нейтрально.

Адмирал подошел к борту. К нему были обращены сотни глаз.

– Слушайте мой приказ, – сказал он высоким голосом. – Во избежание дальнейших насилий над офицерами и подчиняясь постановлению делегатов флота, я предлагаю офицерам добровольно сдать свое оружие, себя также лишаю оружия…

Он сделал паузу. Было тихо так, что ленивые удары небольших волн в борт линкора казались громкими. Кричали чайки – потом и они смолкли, будто подчинились торжественности минуты.

– Я отдаю мое оружие морю! – воскликнул адмирал.

Он выхватил саблю из ножен, поцеловал ее клинок и широким жестом кинул ее за борт.

Палуба ахнула – это была реакция не только на вызывающий поступок адмирала, но в нем выразилась и жалость к сабле – такой красивой, дорогой, георгиевской сабле, сделанной на заказ златоустовским мастером. И этот жест уже к вечеру стал известен последнему мальчишке в Севастополе, а завтра всей России. «Вы слышали, как адмирал Колчак бросил в море свое георгиевское оружие?..».

Колчак резко обернулся к маленькой кучке только что очень уверенных в себе людей. Он победил комиссаров, понимая, что слаб для открытого возмущения.

Повернувшись, как на параде, Колчак пошел к трапу – каблуки зацокали по ступенькам.

Коля Беккер, спеша, прежде чем спадет колдовство момента, отстегнул от портупеи кортик и побежал к борту.

– Лейтенант, вы куда? – крикнул вслед опомнившийся Легвольд.

Но Беккер уже успел выкинуть свой кортик за борт и смотрел, как он косо и четко, не подняв и капли, рыбкой вошел в воду.

Жест Беккера вернул всех к действительности.

Коля хотел уйти следом за адмиралом, но его остановил один из членов комиссии, человек немолодой и очень громогласный:

– Молодой человек, вам велели сдать оружие, а не передать рыбам. То, что дозволено Юпитеру, категорически воспрещено телятам.

Кто-то в комиссии засмеялся – с облегчением. Самое неприятное было позади.

Коля побежал следом за адмиралом.

Он догнал его в каюте, куда, не подумавши, ворвался без стука.

Адмирал сидел в кресле, погрузив голову в ладони.

– Кто? – вскинулся он. – Кто еще?

– Это я, – сказал Коля. – Я тоже кинул кортик!

– Ну и дурак, – ответил адмирал Колчак.

Коля сразу осекся. Словно набежал на стену.

– Чего стоите? – грубо спросил Колчак. – Вы свободны, прапорщик! Кончено. Все кончено, а вы тут, видите, раскидались кортиками. Вы на него и права не имеете…

– Но ведь вы…

– Когда это делаю я – я совершаю точно выверенный акт, которому суждено войти в историю. И это уже вошло в историю. Когда же это совершаете вы, вы пародируете мой исторический акт. Неужели вам надо объяснять элементарные вещи?

Коля вернулся домой подавленный и разбитый, словно весь день таскал камни.

Раиса была дома, она стала собирать обед, ее сын закидал Колю вопросами:

– Дядя, а дядя, где твой ножик? Ты его потерял?

– И в самом деле! – сказала Раиса.

Коля только тут спохватился: что он наделал! Кортик был особенный, заказной, дорогой: его купила ему на день рождения Раиса, заплатила тридцать пять рублей – это при ее небольших средствах! Раиса последние дни тешила себя надеждой на то, что Коля на ней женится. Даже перестала принимать своего поклонника Елисея Мученика, когда тот приезжал в Севастополь по революционным делам.

– Нас разоружили, – сказал Коля. – Даже у адмирала отобрали саблю.

Одна была надежда, что никто не прибежит завтра к Раисе, не сообщит, что он кинул кортик вслед за адмиралом, хотя никто его за руку не тянул – мог бы спрятать дома, как все офицеры.

– Как же так! Как же так! – закудахтала Раиса. – Чего же ты не сказал, что это мой подарок?

Раиса была так расстроена крайностями революции, что плакала весь вечер. И тогда Коля понял, что пора подумывать о другой квартире, хоть он и привязался к Раисе Федотовне и ее мальчишке.

Но на следующий день Колчак вызвал к себе Колю и принял его с глазу на глаз.

– Слушайте меня внимательно, – сказал он. – Я уезжаю. Когда вернусь, не знаю, но точно вернусь. И надеюсь, что мое возвращение сыграет некоторую роль в истории нашей Отчизны. Я не могу пригласить вас с собой в Америку, но обращаюсь к вам с просьбой остаться здесь в штабе моими глазами и ушами. Вопрос стоит не только в вашей преданности, но и в том, что вы умный человек, вы увидите то, что пройдет мимо внимания Баренца или Свиридова…

«Так, – отметил про себя Коля, – теперь мы знаем, кого он оставляет здесь помимо меня».

– Я оставляю вам адрес, по которому можно будет сообщать мне, что вы сочтете нужным. Когда вы мне понадобитесь, я вам сообщу об этом через доверенного человека, который скажет вам, что пришла посылка от тети из Одессы, надо ехать получить ее. Пока что прошу вас об одном: берегите себя, не ввязывайтесь в авантюры, постарайтесь быть угодным правительству – будьте мудрым и осторожным, как змий. Обязательно зайдите к полковнику Баренцу и получите от него пакет. Прощайте, мой молодой друг.

Они обнялись. От адмирала пахло хорошими мужскими духами и помадой для волос.

Затем Коля прошел к начальнику контрразведки полковнику Баренцу, которого он недолюбливал, зная, что именно полковнику Колчак давал указание проверить его прошлое.

Баренц передал Коле небольшой пакет.

Дома Коля обнаружил, что в нем – три тысячи рублей пятирублевками. На расходы из особого адмиральского фонда.

Колчак уехал из Севастополя на следующий день. Коля провожал его на станции. Было много народу, хоть адмирал того не хотел. Пришли даже делегации матросов от кораблей; самая большая – от «Свободной России».

Из Петрограда, почти не задерживаясь, Колчак отплыл в Америку, где пробыл больше года.

* * *

– Андрюша, – сказал Ахмет доверительно, – ты своей археологией-мархеологией, пожалуйста, подальше от моего отряда занимайся. Мои аскеры тебя не поймут. Для них ты или осквернитель могил, или искатель клада. Первого они зарежут как мерзавца, второго – чтобы завладеть его богатствами. Не знаю, какой вид смерти тебе приятнее.

– Ты же знаешь, что я ничего не нашел и даже не ищу, – мне просто нравится копаться в земле.

– Это меня очень беспокоит, Андрюша. Нормальный человек в земле не копается. Значит, ты ненормальный.

Андрей послушался Ахмета и перенес свои археологические раскопки подальше от лагеря, куда аскеры не заходили, – на безводный пустырь за Ласточкиным гнездом. Там над морем он в своих прогулках нашел фундамент небольшого строения и остатки стен из тщательно подогнанных плит, скрытых колючим кустарником, который надежно прятал Андрея от случайного взгляда со стороны дороги.

Копать было трудно – порода внутри стен часовни, как окрестил свой археологический памятник Андрей, представляла собой спекшийся сплав из песка, камней и черепицы, а орудия Андрея были первобытными – кирка, лопатка и широкий рыбацкий нож. Неподалеку от часовни Андрей отыскал нечто вроде собачьей конуры – видно, осенью там прятался сторож виноградника. Раздобыв кошму, Андрей зачастую не возвращался в убежище к аскерам, а ночевал возле своих раскопок.

Несмотря на неуверенность в будущем и непрочность сегодняшнего дня, на непривычное одиночество, на царивший вокруг разброд, Андрей был необыкновенно счастлив. Ощущение счастья происходило от непривычного, но понятного чувства радости человека, который нашел свое жизненное занятие, прикосновение к которому необходимо, как любовь, как еда. Другому человеку недоступно счастье от возможности копаться в ссохшейся земле, доставать ржавые железки и замирать в глубинном восторге перед возможностью превращения округлого края керамики в целый, сохранившийся сосуд.

Как находка спутника жизни, так и находка собственной работы – явление, к сожалению, редкое. Существуют семьи, которые скреплены обычаем, привычкой, обязанностями, терпением. Куда реже встречаются семьи, в которых обстоятельства и время превратили обязанность в радость, подчинение обстоятельствам – в кажущуюся свободу выбора. Это как бы благоприобретенное, заработанное десятилетиями счастье. То же происходит и с трудом. В большинстве случаев люди терпят свой труд, ожидая момента пенсии, как освобождения от рабства. Но совсем редко – и в человеческих союзах, и в отношении человека с работой – стороны совпадают, как половинки разорванной пополам открытки.

Вологодская экспедиция была лишь подготовкой Андрея к встрече с возлюбленным трудом. Там было интересно, но сам процесс раскопок еще не овладевал Андреем как состояние, близкое к экстазу. Главное произошло весной, в Крыму. Видно, к тому моменту и завершился процесс его духовного созревания.

Андрей рано утром просыпался в кособокой хижине, под жесткой кошмой. Волосы были влажными от росы, ложе из прошлогодней соломы было колючим и пахло гнилью.

Еще не открыв глаз, Андрей начинал думать о работе. Не о Лидочке, не о судьбах России. Он представлял себе, что его ждет раскоп, что сегодня случится невероятная находка: допустим, греческая статуя, надпись с именами местных властителей. Пожалуй, нет другого занятия на свете, цель которого заключалась бы в том, чтобы отыскать Неизвестное. Любой ученый, практик, может либо словами описать желаемый результат, либо изобразить его визуально. Но археолог мечтает о том, чего сам не знает. Все величайшие открытия в археологии заключаются именно в этом.

Раскапывая гробницы фараонов, Картер не мог знать и даже не осмеливался мечтать о том, как выглядит посмертная маска Тутанхамона либо украшения на его мумии. Представлял ли себе Шлиман, отправляясь на поиски Трои, что отыщет драгоценности, которыми он украсит свою прекрасную Елену? Половина настоящих археологов бросила бы свое занятие, если б они знали точно, где и что найдут.

Ранее труд археолога был малозаметен и близок к преступлению, ибо археологи были грабителями могил по заказам вельмож, увлекающихся античностью. Теперь же существуют колоссальные институты и экспедиции, масса справочников и правил, определяющих труд археолога, – но в самом-то деле ничего не изменилось! Археолог тот же авантюрист, гробокопатель, грабитель, охотник за сокровищами, но теперь он совмещает в одном лице и наемного грабителя, и вельможу, потому что награбленное у вечности он волочит к себе – в музей, в институт, в сокровищницу. И не поддавайтесь обману, когда услышите горячие речи археологов, что их волнуют лишь типы стеклянных бус либо особенности орнамента горшков дьяковской культуры. Чушь все это – поглядите в глаза археологу, когда под его рукой в породе сверкнула золотая пуговица королевского одеяния… или палец античной статуи.

Нет, не деньги и не денежная стоимость предметов волнуют археолога. Разумеется, он не лишен определенного тщеславия и с интересом и удовлетворением читает в газете бойкий репортаж о его находке, в котором сообщается, что вазе, найденной им, и цены нет, а нечто подобное было продано на аукционе «Сотбис» за два миллиона долларов. Но это вторичное. Главный момент в жизни – кульминация его любви к археологии миновала куда раньше – тот момент, когда Нечто еще Неведомое, но Невероятное показалось из-под земли.

Ах, думают непосвященные, какой неинтересный труд! Все время в пыли, все время согбенный, вдали от благ курортной цивилизации. Жара и жажда, пыльные бури и проливные дожди…

Археологи сами распускают подобные бредни о своих несчастьях. Говорить о климатических неудобствах для археолога – все равно что утверждать, якобы пираты вели неподвижный образ жизни, будучи ограничены в движениях тесными бортами своего кораблика. И какой человек пойдет в пираты, если там так скучно, неделя за неделей тянется однообразное плавание – только волны вокруг и солонина на обед! И все это ради нескольких часов боя, который может и не принести добычи!

Андрей блаженно потягивался на своем неудобном ложе, радовался тому, какой сухой и теплый выдался май в Крыму. Потом спускался вниз, к морю, чтобы совершить утреннее омовение, завтракал куском сыра или лепешкой, а различные мысли одаривали его своим посещением. Разумеется, он помнил о том, что ждет Лиду, и ходил к заветному платану. Как-то его посетила мысль, что Лида появится только осенью. Может быть, самому проплыть еще полгода?

И тут же Андрей отмахнулся от таких мыслей. Это значит – пропустить целый сезон раскопок! Осенью особо не поработаешь. Нет уж, лучше мы подождем Лидочку с пользой для дела.

Андрей не был по-настоящему профессиональным археологом – впрочем, много ли их было тогда в России, да и во всем мире? Кое-чего он насмотрелся в экспедиции и узнал на семинарах профессора Авдеева. Так что он принял некоторые меры для того, чтобы его раскопки не показались коллегам варварскими. Для этого он на куске картона изобразил план своей часовни в масштабе 1:10. Затем Андрей разделил его на квадраты и начал планомерно снимать слои земли. Правда, практически сделать этого он не сумел, потому что в западном углу часовни находок встречалось много, а у противоположной стенки – ничего, ровным счетом ничего. Будь у Андрея хоть один рабочий, он бы приказал ему выгрести землю из пустого угла ради того, чтобы опускаться в прошлое последовательно, но рабочего не было, а самому копать впустую плотный грунт не хотелось.

9 мая Андрей проснулся в предчувствии особенно счастливого открытия. Его не смутило даже то, что от съестных припасов остался всего огрызок лепешки. Но солнце грело замечательно, работа захватила его, и он забыл о голоде.

Примерно в десять утра пришлось отложить кирку и взять в руки нож, потому что изменившийся цвет породы подсказал, что близко лежит некий металлический предмет.

Андрей принялся соскабливать с темного пятна светлую землю. Было еще не жарко, Андрей работал обнаженным по пояс и успел загореть, как местный рыбак. Из-за сильного загара волосы выгорели и казались светлее кожи лица, а зубы белели, как у негра.

Нечто крупное загородило солнце.

– Что мы видим! – послышался самоуверенный утробный баритон. – Мы видим жалких кладоискателей, которые и не подозревают, что здесь уже побывал в конце прошлого века граф Уваров, а также Крестинский с компанией.

Андрей вскочил, не выпуская ножа, но не смог разглядеть визитера или визитеров, потому что они стояли спинами к солнцу.

– Эй, юноша, с ножиком осторожнее! – раздался другой голос. Молодой, с кавказским акцентом.

Андрей отступил и приставил ладонь ко лбу. Теперь он мог разглядеть, что в гости к нему пожаловал не Вревский, чего Андрей всегда опасался, а компания дам и барышень, в которой было лишь двое мужчин. Обладатель кавказского акцента был в форме поручика, у него было крупное восточного типа лицо с тяжелым носом, черные кудри выбивались из-под фуражки.

Баритон принадлежал профессору Авдееву, бывшему покровителю и наставнику Андрея по Московскому университету.

Княгиня Ольга узнала Андрея и всплеснула руками:

– Берестов! Андрюша! Блудный сын нашего сообщества! Ты что здесь делаешь?

– У меня летняя практика, – сказал Андрей, смутившись своего вида и того, что он был застигнут за делом предосудительным – за частными раскопками на чужой земле.

– Чудесная шутка! – возрадовался профессор Авдеев. – Ваше Величество, прошу любить и жаловать! Этот бандит – мой любимый талантливый ученик, Андрей Берестов.

– Очень приятно в такие дни увидеть юношу, которому интересы науки дороже, чем участие в митингах и манифестациях, – сказала императрица Мария Федоровна, которую Андрей узнал не сразу, хотя видел ее близко в доме своего отчима.

Андрей смущенно поклонился.

– Берестов? – сказала императрица. – Берестов? – Она покатала в сознании фамилию, как шарик, но не вспомнила. Обратилась к молодой девушке, стоявшей рядом. Господи, это же княжна Татьяна, которую стервец Ахмет за коленку схватил, понял Андрей. – Что мне напоминает эта фамилия? – спросила княжну императрица.

Татьяна пожала плечами и ответила длинной французской фразой, которую Андрей не понял.

Оказывается, профессор Авдеев остановился в Ялте по дороге на раскопки в Трапезунд. Он был приглашен в гости знавшей о нем еще по довоенным временам императрицей Марией Федоровной, скучавшей под домашним арестом на вилле Дюльбер, которую охранял бравый поручик Джорджилиани. Сочетая приятное с полезным, профессор повел высокопоставленных знакомых на экскурсию по окрестностям их имения, дабы показать некоторые забытые, таящиеся в зарослях памятники античности и Средневековья, которыми столь славен Крым. И надо же было на руинах встретить студента Берестова! Встреча эта была приятна профессору – значит, он смог заложить нечто важное в душу этого молодого человека, если тот даже в такое время продолжает заниматься любимым делом. Так что все прежние обиды и недоразумения были тотчас забыты, и Андрей получил приглашение к профессору, остановившемуся со своей свитой в гостинице «Ореанда».

Андрей отнекивался; потом честно признался, что у него нет костюма для того, чтобы пойти в гости.

– Ах, пустяки, – сказала княгиня Ольга, – неужели мы не придумаем чего-нибудь? Нет, не надо оправдываться и объясняться. В эти ужасные времена вполне приличные люди оказываются в безвыходном положении! Если бы вы знали, что творится в Москве!

– И здесь не сладко, – сказала вдовствующая императрица. – Я вам скажу честно, что мечтаю об одном – покинуть это обезумевшее государство.

– Как я вас понимаю! – сказала Ольга. – Мне порой жаль, что я русская.

– Но долг есть долг, – сказал профессор Авдеев.

Этот разговор происходил уже не на раскопках, а в беседке Дюльбера, где Андрей чувствовал себя одетым в лохмотья бродягой, какие бывают только в операх.

Княжна Татьяна глядела на него с девичьей тоской, любуясь загорелыми мышцами, видными в прорывах рукава, а поручик Джорджилиани, очевидно, имевший свои виды на княжну, тяжело вздыхал и часто покидал комнату, как предположил Андрей – чтобы наточить нож, которым он зарежет соперника.

В дом Андрея все же не пригласили, да он и не пошел бы. Императоры и императрицы чувствуют предел дозволенного.

Автомобиль императрицы был реквизирован революцией, так что обратно в Ялту поехали на извозчике, который, оказывается, ждал с утра перед воротами, потому ворчал, по виду мадам Авдеевой почувствовав, что его долгое стояние не будет оплачено как должно.

На коленях у Андрея лежал объемистый сверток, который принесла к отъезду очаровательная полногрудая горничная Наташа. Как сказала на прощание Мария Федоровна, эти вещи остались после Великого князя Гавриила Константиновича, который здесь когда-то жил. Андрей стал отнекиваться, но с ним никто не разговаривал – ему приказали рассматривать подарок не более как дружескую помощь хорошему человеку в тяжелые времена.

– Надеюсь, что и мы, слабые женщины, можем рассчитывать на вашу помощь, – сказала императрица, протягивая на прощание руку.

Андрей поцеловал сухие прохладные пальцы вдовствующей императрицы – ныне опальной, плененной женщины без прав и имущества, и произнес:

– Я буду счастлив положить жизнь за Ваше Величество.

Это совсем не означало, что Андрей в одночасье стал монархистом. Он оставался социалистом и сторонником равенства всех людей. Но в одном конкретном случае, когда речь шла о Марии Федоровне, он отступал с социалистических позиций и, как честный человек, ощущал себя рыцарем Ланселотом.

* * *

Вечером на ужин к Авдеевым Андрей пришел в охотничьем костюме Великого князя, который был худее, но выше Андрея. Увидев гостя, княгиня Ольга тут же потащила его в номер, там велела снять сюртук и почитать последний номер «Русской старины». Тем временем она принялась что-то распарывать и перешивать, потому что была настоящей женой археолога – она умела шить, готовить, перевязывать раны, торговаться с поставщиками и ругаться с рабочими.

Вскоре пришел профессор Авдеев, начал расспрашивать, что делал Андрей последние три года. Андрей не очень убедительно рассказал, что был в армии, его контузило и он приехал в Крым. Тетя его, единственная родственница, скончалась – вот он и занялся раскопками.

– Судьба! – гудел профессор Авдеев, шагая по номеру между ящиками с экспедиционным добром, которое они везли из Петербурга и хранили на виду, чтобы не растащили революционеры. – Сама судьба привела тебя сюда. Надо же было именно мне оказаться в нужном месте в нужную минуту. Фатум! И ты никому ничем не обязан?

– Я? Никому.

– Замечательно. Мне нужен умный, преданный делу помощник, – сказал профессор Авдеев и посмотрел на жену, словно отговорил текст, отрепетированный заранее, и забыл слова дальше.

– Но я не знаю, куда вы намереваетесь ехать.

– Это дело второе, – прогудел Авдеев. – Едем мы в Турцию копать Трапезунд. Трапезундскую империю. Это тебе что-нибудь говорит?

– Очень немного. Византия, Средние века, царица Тамара…

– Достаточно, – сказала Ольга. – Ты выдержал экзамен. Если тебе позволяет здоровье, лучшее для тебя – поехать с нами. Нам остро не хватает интеллигентных сотрудников. Из старой компании с нами смог поехать только палеограф Российский. Ты его помнишь?

– Конечно, помню.

– Он полиглот и отличный специалист. Из-за близорукости его не взяли в армию.

Андрей приоткрыл было рот, чтобы спросить, не приедет ли нескладная Тилли.

– Что касается наших девушек, – продолжала Ольга, – то вопрос остается нерешенным. По крайней мере Матильда – ты ее должен помнить – обещала приехать позже…

– Платить мы тебе много не сможем – сами едем не за золотом, – загудел Авдеев. – Но голодать не будешь.

– Он согласен, – сказала княгиня Ольга, откусывая нитку и протягивая куртку Андрею. – Не очень убедительно, но крепко.

Андрей обещал подумать, хотя в душе сразу согласился с археологами. Ожидание Лидочки в значительной степени определялось чувством долга. Он обязан был ее дождаться и сделать так, чтобы ей было хорошо. А вот чувство, близкое к любовному томлению, Андрей испытывал именно от возможной поездки в Трапезунд. Это настоящие раскопки! Это же сказочное везение, которое выпадает археологу раз в жизни! «Но, конечно же, я не поеду, конечно, останусь, потому что Лидочка обидится, что я предпочел экспедицию…».

В таком ожесточенном состоянии человека, который уже принял благородное решение отказаться от счастья ради долга и потому крайне несчастлив, Андрей и объявился в отряде аскеров.

Появление Андрея в зеленой куртке и черных брюках, из-под которых выглядывали носки кое-как почищенных рваных ботинок, вызвало в лагере небольшую сенсацию. Аскеры окружили Андрея и дали волю своему застоявшемуся остроумию.

К счастью, Ахмет, который собрался уехать в тот вечер в Симферополь, задержался и вышел на шум.

Андрей потребовал уделить ему хотя бы пять минут времени, Ахмет вздохнул и согласился.

Они отошли в лес, и там Андрей изложил Ахмету свою дилемму: либо он ждет Лидочку и отказывается от дела своей жизни, либо едет в Трапезунд, но Лидочка ему этого не простит, и вообще он может ее упустить…

Тут Андрей совсем смешался и замолк.

– В Трапезунд тянет? – спросил тогда Ахмет.

Андрей кивнул.

– Я тебя понимаю, – сказал Ахмет. – Это Турция, настоящая страна, великая держава – тебе надо съездить туда, потому что со дня на день вас оттуда вышвырнут.

– Ты серьезно?

– Совершенно серьезно. После правительственного кризиса в Петрограде любому ребенку, кроме тебя, ясно, что Россия больше воевать не может и не станет. И окончательно в революции победит тот, кто сможет внятно доказать всей стране, что воевать не нужно. Сейчас это все понимают, а сказать никто толком не может.

– Честно говоря, Ахмет, все это мне не очень интересно.

– Тогда поезжай в Трапезунд. Если только ты не намерен осквернить могилы ислама.

Последнюю фразу Ахмет сказал вполне серьезно.

– Извини, я тебе не сказал, – спохватился Андрей. – Все совсем не так, как ты думаешь. Когда в шестнадцатом году наши войска захватили северную Турцию, туда поехал профессор Успенский, он специалист по Византии, по христианству. Мы ищем там остатки Трапезундской империи. Ее создали грузины. О царице Тамаре слышал?

– Конечно, она, как демон, коварна и зла.

– Я обещаю тебе, что мы не тронем ни одной мусульманской святыни.

– Тогда поезжай.

– Нет, я не могу.

– Мои аскеры будут каждый вечер ходить на набережную. Как только Лидочка приедет, я ее устрою, а тебе дам телеграмму.

– Ахмет, ты настоящий друг. – Андрей кинулся обниматься, словно Ахмет открыл невероятный путь к решению задачи.

– Только тогда возвращайся сразу, – сказал Ахмет, – а то я сам на ней женюсь.

* * *

Транспорт «Измаил» отходил в семь часов утра, когда уже поднялось солнце. Аскеры, к удивлению Андрея, были огорчены его отъездом, долго желали счастья и проводили Андрея до шоссе. Там ждала крытая повозка. Правил один из аскеров, Ахмет сидел рядом с Андреем. По дороге Ахмет передал Андрею письмо в белом конверте и сказал:

– Отнесешь и отдашь.

– Хорошо, – сказал Андрей равнодушно. Он смотрел в щель между плечом аскера и пологом, с каждым шагом все более раскаиваясь в том, что предает Лидочку. Он повернул конверт – на нем ничего не было написано.

– Я бы не хотел, чтобы оно попало к чужим, – сказал Ахмет, – это важное политическое послание.

– Бог с ними, с вашими играми, – сказал Андрей, – враги, республики, партии, выборы – неужели не надоело?

– А ты кто, Господь Бог, да? Всем не наплевать, а ему наплевать! Пока девушку желаешь, наплевать, пока в Трапезунд хочешь, наплевать, а потом спохватишься – поздно будет.

– Ты даже не сказал, куда отнести письмо, – сказал Андрей.

– На улице, что ведет вверх от порта, в угловом доме – кофейня. Над дверью деревянный фрегат и написано «Синдбад» – латинскими буквами. Не забыл? Спросишь Юсуфа, отдашь письмо. Как в романе про шпионов. Добро?

– Сделаю, – сказал Андрей.

Транспорт, покрашенный в неуютный шаровый цвет, стоял у пирса. Погрузка заканчивалась. Последними на борт поднимались серые солдаты в одинаковых папахах, с одинаковыми лицами. Шли они уныло, как на похороны. Ахмет протянул Андрею темные синие очки. Андрей отказался – очки больше привлекут внимание. Он надвинул пониже на глаза кепку, обнялся с Ахметом и аскером, который вез их. Авдеев, что стоял у борта, увидел Андрея и стал махать:

– Берестов, скорее! Берестов, мы отчаливаем!

Голос его разносился по всей набережной.

Андрей готов был убить профессора. Он взял себя в руки, помахал в ответ. Пограничников наверху не было – стоял лишь матрос, весь в пулеметных лентах, с «маузером» в деревянной кобуре, с громадным чубом из-под бескозырки – одет по самой последней революционной моде. Он пересчитывал солдат, впрочем, отвлекался, смотрел на чаек и снова начинал считать. На Андрея он не обратил внимания.

Пройдя мимо матроса, Андрей поглядел вниз. На пирсе стояла повозка – рядом Ахмет и его аскер. Ахмет поднял руку.

Андрей помахал в ответ.

К нему спешила мадам Авдеева.

– Как хорошо, вы вовремя, а я все считаю места – никому нельзя доверять. Теперь вам с Российским придется мне помочь.

Каюта, которую Андрей делил с Мстиславом Аполлинарьевичем Российским, милейшим человеком, погруженным в тайны палеографии, была заставлена экспедиционными ящиками и мешками так, что пройти между ними было невозможно. Авдеевы все экспедиционное добро сплавили подчиненным.

Путешествие оказалось неожиданно долгим – транспорт сначала пошел в Новороссийск, чтобы взять дополнительный груз для Трапезунда, там получили сведения, что поблизости видели немецкую субмарину – так что транспорт отстаивался два дня, пока из Севастополя не пришел миноносец «Керчь». В сопровождении его двинулись дальше. В каюте было душно. Профессор Авдеев обладал удивительным даром превращать в лекцию даже просьбу передать соль. Его трудно было долго выносить. Андрей все чаще думал о Лидочке, и становилось страшно, что она могла сгинуть в волнах реки Хронос.

На пятый день «Измаил» достиг Трапезунда – под этим названием скрывался заштатный турецкий городок.

Глава 2. Май 1917 г.

Андрей проснулся от крика чаек. В недрах транспорта что-то загрохотало, Андрей соскочил с койки и кинулся к открытому иллюминатору, сквозь который лился яркий, рассеянный свет.

Бухта, в которой замер, покачиваясь, громоздкий «Измаил», была наполнена легким, пронизанным косыми лучами только что вставшего солнца туманом. Посмотрев в сторону грохота, Андрей успел увидеть, как разматывается якорная цепь и ныряльщиком, раскинув лапы, летит к воде якорь. Вот он коснулся воды и превратился в столб брызг – но грохот продолжался, потому что цепь все выскакивала из клюза, звено за звеном.

Близкий берег лишь угадывался сквозь туман, и хотелось отвести в сторону белесую кисею.

Проснулся Российский.

– Приехали? – спросил он, потягиваясь. – Я думал, не дождемся.

– Приехали, – сказал Андрей, преисполненный счастливым чувством первого настоящего путешествия.

– Тогда вы позволите мне оккупировать унитаз, коллега? – спросил Российский.

Андрей только отмахнулся от старого тридцатилетнего циника, который тут же прошлепал за перегородку, где были унитаз и умывальник.

И тут кисея тумана медленно и торжественно поползла в сторону, занавес открылся, и Андрей увидел древнюю землю Трапезунда.

Современный торговый и ремесленный город занимал долину вдоль моря. Дома там были разномастные, в основном невысокие, среди них тянулись склады и мастерские – берег являл собой не парадную сторону, а скорее обыденные и захламленные зады города.

Далее, поднимаясь на плоскую террасу, начиналась старая часть Трапезунда с узкими улочками, уютными домами под черепичными крышами, мечетями, столбами минаретов, маленькими, неожиданно возникающими площадями с фонтанчиками посредине, отрезками крепостных бастионов, что стали кое-где задними стенами домов. И над всем этим переплетением улиц, переулков и тупичков поднимался холм, где некогда располагалась цитадель и дворец трапезундских императоров – повелителей, малоизвестных даже профессиональным историкам, но тем не менее самых настоящих императоров средневекового государства, оплота христианства в Малой Азии. Таинственная, неведомая археологам и не тронутая ими, а потому трижды желанная земля, таящая множество тайн, открылась перед Андреем. Только невероятное везение, сказочное стечение обстоятельств смогли закинуть сюда Андрея Берестова, и он понял, что до конца дней своих будет благодарить судьбу за такой подарок.

К «Измаилу», бросившему якорь на рейде, спешили лодки торговцев и перевозчиков – крикливого портового люда.

Здесь уже была самая настоящая Азия – шумная, корыстная, бурная. Трапезунд, занятый русскими войсками во время летнего наступления 1916 года, так и остался прифронтовым городом, так как с тех пор русские лишь немного продвинулись вперед к бурым и розовым холмам, что поднимались в отдалении, громоздясь к горизонту настоящими горами.

Прошлым летом и осенью в Трапезунде уже работали три археолога из Петроградского университета во главе с профессором Успенским.

Результаты первого сезона, при ограниченных средствах, в окружении далеко не всегда дружественного греческого и турецкого населения, оказались обещающими, но не более. А хотелось сокровищ, статуй и свитков. Вместо того чтобы укрепить средствами экспедицию Успенского, Московский университет, вечно соперничавший со столичным, прислал свою экспедицию – авдеевскую, снабженную лучше, чем петроградская, так как в последний момент княгине Ольге удалось заручиться поддержкой мецената и подрядчика Георгия Метревели, который желал, чтобы археологи обязательно нашли в Трапезунде что-нибудь древнегрузинское.

Авдеев мог, не кривя душой, обещать меценату, что его пожелания будут выполнены.

Для этого были основания: во время дворцового переворота в Византии, случившегося в 1185 году, был свергнут и зверски замучен император Андроник. Как и положено в византийских переворотах, победители поспешили убить или ослепить всех близких родственников свергнутого императора, так как опасались соперничества и мести. Особенно жестоко принято было расправляться с мальчиками – возможными наследниками. Так что двум маленьким внукам Андроника – Алексею и Давиду – была уготована ужасная судьба.

Таинственным образом два мальчика исчезли из Константинополя. И объявились вскоре при дворе грузинской царицы Тамары, которая приходилась им родственницей. Факт родственных связей известен всем летописцам и современникам царицы, но в чем они выражались, летописцы не сочли нужным сказать.

Византийские царевичи, законные наследники трона, росли в Тбилиси, играли со своими грузинскими сверстниками, называли царицу Тамару тетей (что отражено в документах) и стали, пожалуй, больше грузинами, чем византийцами.

Неизвестно, как бы сложилась их дальнейшая судьба, потому что Грузия, хоть и была в те годы могучим и процветающим царством, сражаться с самой Византией – одряхлевшей, но могучей мировой империей – не могла.

Алексей и Давид оставались козырем в грузинской политике, но козырем, спрятанным в рукаве, – показывать их пока было некому.

Но тут произошла катастрофа. Очередной, четвертый крестовый поход, в который собралось рыцарство всей Западной Европы, вместо того чтобы освобождать от неверных Иерусалим, направил все свои силы против Константинополя. Византийцы не были готовы к такому коварству, и потому объединенная армия крестоносцев взяла штурмом Константинополь и свергла императора, отчего империя рассыпалась на ряд независимых владений.

Вот тут и наступил звездный час царицы Тамары.

Она собрала армию и послала ее на запад вдоль южного берега Черного моря, покоряя византийские гарнизоны и громя губернаторов. В ее армии скакали бок о бок два молодых отважных грузинских рыцаря – два наследника византийской короны.

Когда успешный поход грузинской армии завершился, Тамара не только отомстила византийцам за смерть Андроника, но и выкроила для своих воспитанников обширные земли по южному берегу Черного моря с центром в Трапезунде.

Там Давид и Алексей были коронованы императорами Трапезундской империи, а их потомки правили Трапезундом четверть тысячелетия, несмотря на то что все эти годы небольшая империя находилась в полукольце врагов. Но умелая и хитрая политика императоров, сила многонациональной торговой элиты Трапезунда, сложные и конфликтующие интересы соседей – все это позволяло Трапезунду сохранять независимость, а жителям его торговать, рыбачить, пахать землю, строить дворцы и церкви, писать книги, петь песни…

– Я освобождаю туалет, – сообщил торжественно Российский, обладавший чувством юмора висельника. – Вам не кажется, коллега, что еще в прошлом году там кто-то забыл дохлую крысу?

– Мстислав Аполлинарьевич, неужели нельзя обойтись без таких шуток? – взмолился Андрей.

– Для вашего юного возраста вы слишком впечатлительны. А может, в прошлом году «Измаил» перевозил сыр? Вы читали повесть Джерома Клапки Джерома «Трое в одной лодке»?

Андрей с сожалением оторвался от лицезрения бухты. С лодок, подошедших к высоким бортам транспорта, неслись крики: торговцы предлагали все – от сувениров и лепешек до женщин.

Через полчаса археологи в последний раз собрались за завтраком вокруг своего стола, обычно отмеченного присутствием капитана транспорта, капитана второго ранга Белозерского, старика с расчесанной надвое седой бородой, орла времен защиты Севастополя, который не смог отсиживаться в своем имении в годину испытаний и вернулся из запаса к действительной службе.

На этот раз капитан был занят разгрузкой.

Авдеев обвел строгим взором свою немногочисленную компанию – супругу княгиню Ольгу, палеографа Мстислава Аполлинарьевича Российского, отличного специалиста, но невыносимого остряка, а также фотографа Тему Карася, хромого родственника княгини Ольги, которого та пристроила в экспедицию, и никто, кроме самого Карася, не знал, умеет ли он фотографировать или намерен сбежать через Турцию в Египет и греться там на солнце. Наконец взгляд Авдеева остановился на самом молодом участнике похода – Андрее Берестове. Именно к нему оказались обращены слова речи профессора:

– Мы вступаем на древнюю землю, которая должна наградить нас славой или бесчестием. И это касается не только меня.

Тут профессор замолчал и растерянно поглядел на супругу, будто она забыла положить ему в карман отпечатанную на «Ремингтоне» торжественную речь.

– В конце концов! – воскликнул профессор после паузы. – Неужели каждому из вас не ясно? Это наша святая земля – это наш Иерусалим.

Почему-то все стали улыбаться, словно профессор сморозил глупость. Только Андрей не улыбался. Он понял профессора и разделил его высокое чувство.

* * *

Все гостиницы пыльного Трапезунда были переполнены русскими офицерами, прибывшими по различным делам, а также коммивояжерами и откомандированными Земского Союза, Союза городов, благотворительных ведомств и закупочных организаций. Грабить в Трапезунде было нечего, а если что и было, то исчезло уже год назад. Теперь все торговали или занимались контрабандой. Начиналось второе лето русской оккупации, город привык к этой неестественной жизни, будто всегда находился в ближнем тылу российской армии.

Приезжие офицеры роптали ввиду невозможности попасть в гостиницу. Все места были заняты нуворишами, распухшими от поставок и спекуляции армейским добром.

Успенский не пришел встречать экспедицию Авдеева, а прислал одного из своих сотрудников, голубоглазого блондина лет двадцати пяти, Ивана Ивановича. Фамилию свою этот человек, похожий на гимназиста, проведшего лет десять в выпускном классе и забывшего побриться, произнес столь неразборчиво, что никто ее не понял. Он и сообщил, что экспедиция Успенского вот уже вторую неделю занята на раскопках храма Златоглавой Богородицы и профессор Успенский не может отлучиться.

– Естественно, – проворчал Авдеев, – я иного и не ожидал. Скажите мне, молодой человек, а обеспечена ли наша экспедиция жильем, как я просил профессора Успенского два месяца назад?

– Вы и не представляете, – ответил Иван Иванович, не зная, куда спрятать громадные корявые кисти рук, вылезавшие из обтрепанных бахромой рукавов гимназической куртки. – Комнаты достаются с боем, как добыча на войне.

– И вам добыча не досталась?

Иван Иванович, которого вскоре Российский прозвал крестьянским сыном, развел своими ручищами-лопатами, признавая поражение.

– И где же мы будем жить? – спросил заинтересованно Авдеев.

Иван Иванович оглядел многочисленные свертки, ящики и сундуки московской экспедиции, вздохнул по-бабьи и произнес робким басом:

– А у меня комнатка-то маленькая.

С этого момента начала действовать княгиня Ольга. Она раздобыла какого-то возчика, забрала мужа и, оставив прочих сторожить вещи, отправилась к коменданту города.

Долгое ожидание, сопровождаемое попытками нападения на багаж грязных местных мальчишек, с которыми криками объяснялся Иван Иванович, было окрашено лишь рассказом добродушного крестьянского сына об особенностях археологической экспедиции в прифронтовой полосе.

Никому эта экспедиция не была нужна, тем более после революции, когда Археологическое общество лишилось высоких покровителей, а надежда на то, что Трапезунд и все эти края навечно вошли в состав России, в последние месяцы подтачивалась множеством тревожных слухов, сильным разложением армии и такой продажностью всех чинов, о какой в самой России и не подозревали. В Трапезунде царил пир во время чумы, причем пировали кому не лень и все за казенные деньги. Передовые части, что держали позиции на горах за Трапезундом, никак не желали оставаться в окопах и митинговали, бросая посты. И лишь крайнее нежелание самих турок воевать спасло русское воинство от полного потопления в Черном море.

Профессор Успенский, глава экспедиции и большой авторитет в византиеведении, предпочитал изучать рукописи и надписи на стенах бывших церквей, чем копаться в пыли в поисках черепков. По возвращении из Трапезунда Успенский был намерен выпустить ряд статей о различных памятниках того края, а также монографию по истории Византийской империи. Под стать Успенскому были и его сотрудники, готовые часами нюхать пыль манускриптов и обозревать порталы храмов, но неспособные взять в руки лопату, кисточку или скальпель.

Иван Иванович, вполне привыкший к странностям жизни в Трапезунде военного времени, ничего не понимал в наконечниках стрел и черепках, зато был специалистом по фресковой живописи средневековой Византии. Помимо этого он оказался и знатоком жизни вообще – пока они беседовали, сидя на тюках, сложенных у пирса, к нему время от времени подходили разные люди, большей частью греки, потому что многие турки уехали из Трапезунда, а греки, как единоверцы русских, чувствовали себя законными владельцами города, не желая верить в неизбежное возвращение торжествующего ислама.

Греки о чем-то деловито совещались с крестьянским сыном, передавали ему пакеты, которые Иван Иванович укладывал в суму, висевшую у него на плече. Хоть Российский с Андреем старались деликатно отворачиваться и не задавать вопросов, все же их разговор настолько часто прерывался появлением очередных подозрительного вида личностей, что Российский не выдержал и спросил:

– Черт побери, вы самый популярный человек в Трапезунде?

– Я? Да вы что! – широко улыбнулся крестьянский сын, выпятив вперед массивный подбородок. – Без крутежа тут не удержишься – помрешь. Неужели вы думаете, что на нашем содержании вы продержитесь больше трех дней?

– И вы торгуете? – спросил Андрей, и в его вопросе было видно такое чистое удивление, такая уверенность в том, что археологи в отличие от остального населения планеты взяток не берут и в темных сделках не участвуют, что Иван Иванович вовсе расхохотался и начал колотить себя кулачищами по острым коленям.

– Я не только торгую, – заявил он, отсмеявшись, – я занимаюсь контрабандой и играю на бирже, только что не ворую.

– Но зачем, зачем? – настаивал Андрей. – Вам же некогда копать.

– Вы не знаете моего распорядка дня, – возразил Иван Иванович. – Я, к вашему сведению, никогда не отлыниваю от ученых занятий и нахожусь на лучшем счету у господина профессора.

– Но чем здесь можно торговать? – спросил Российский, который не выказал никакого удивления или возмущения.

– Здесь? Тем, что приходит из России, и тем, что можно отправить на нашу любимую родину, – сказал Иван Иванович. – Я – мелкая сошка, и поэтому меня не трогают большие акулы. Мне бы просуществовать и вернуться домой обеспеченным человеком.

– Зачем? – спросил Андрей.

– Затем, что я хочу жениться, купить небольшое имение, чтобы хозяйствовать со своей будущей супругой. Я, милостивый государь, из крестьян, я люблю землю более, чем историю.

– Странно, – сказал Андрей, краем глаза видя, как Российский поднимается с тюка и медленно, подобно собирателю бабочек, крадется к зданию пакгауза, стоящему в нескольких метрах.

– Что странно?

– В России идет революция. Многие люди полагают, что вообще надо разделаться со всеми помещиками, отнять имения и все разделить поровну. Солдаты бунтуют, а вы рассуждаете так, словно ничего не произойдет.

– Если я буду думать о дурном, – возразил крестьянский сын, – то я опущу руки и стану ждать смерти. А это мне не свойственно. Вы знаете, кто мой любимый писатель?

– Нет.

– Могли бы и догадаться – Максим Горький. И не его книжки – Бог с ними, с его книжками, в них он часто выступает слюнтяем и интеллигентом. Меня он интересует как фигура, как человек, сделавший сам себя. Без помощи покровителя или общества. Я ощущаю родство с ним. Он бы меня понял.

Подошел очередной грек. Иван Иванович заговорил с ним по-гречески, и довольно бегло притом, затем вытащил из бездонной сумы пакет, перевязанный бечевкой, за что получил от грека иной формы сверток. Потом грек раскрыл бумажник черной кожи и, пересчитав, вручил Ивану Ивановичу целую пачку незнакомых на вид денег.

Пока шел обмен пакетами и деньгами, Андрей поднялся и пошел к началу улицы, ведшей от пирса. Он сразу увидел кофейню «Синдбад» и деревянный фрегат над запертой дверью. Видно, было еще рано. Андрей подошел к Российскому, сидевшему на корточках перед сложенной из каменных плит стеной пакгауза.

– Что вы нашли? – спросил Андрей.

– Да вы посмотрите, студент! – ответил Российский, не оборачиваясь. – Это же греческая надпись десятого века. Именно десятого века, и скорее всего – первой половины.

– Это редкость? – спросил Андрей, боясь спугнуть ту творческую углубленность, что владела Российским.

– Это большая редкость. Трапезундская империя упрочилась здесь в начале тринадцатого века, до того это была глухая византийская провинция. Я не знаю другой надписи десятого века из этих мест. Вот только сохранность… – Российский кончиками пальцев погладил стертые буквы.

– Вижу, надпись нашли, – сказал, подходя, Иван Иванович. – Здесь их тысячи. Сначала христиане уничтожали храмы римской эры, используя камень для своих построек, затем их дома, дворцы и церкви с таким же энтузиазмом крушили турки. Чудо, что здесь что-то осталось.

– Выгодно продали? – не без сарказма, как ему показалось, спросил Андрей.

– Весьма выгодно, – добродушно ответил Иван Иванович.

– А что здесь идет? – спросил вдруг Российский, выпрямляясь и почесывая острую бородку.

– Мы вывозим отсюда хороший табак, – с готовностью ответил Иван Иванович. – Он хорошо идет у нас. А еще лучше – опиум.

– Опиум? – удивился Андрей. – Для медиков?

– Есть люди, которые курят опиум.

– Но это опасно, – сказал Андрей. – Может образоваться вредная привычка.

Он пользовался сведениями из журнала «Вокруг света».

– Неизбежно, – сказал Российский. – И человек чахнет, не в силах существовать без этого зелья. А это уже распространено в России?

– Пороки гнездятся повсюду, – уклончиво ответил Иван Иванович. – Пошли к нашим вещам – к ним подкрадываются байстрюки!

Размахивая торбочкой на веревочной ручке, Иван Иванович побежал к экспедиционному багажу, звуками изображая сразу паровоз и стреляющую картечью батарею.

От кучи вещей, подобно тараканам, беззвучно кинулись в разные стороны оборванные портовые мальчишки. Иван Иванович подобрал с земли камень и со злостью запустил вслед воришкам. Камень попал одному из них в ногу, тот завопил и начал сильно прихрамывать.

– Ну зачем вы так! – сказал Андрей.

– Ничего нельзя оставить, ни на секунду, – проворчал Иван Иванович. – Ну вот… – Он показал, что один из вьюков был вспорот и оттуда наполовину вытащен рулон парусины.

– А что же им нужно от нас? – спросил Российский, имея в виду международную торговлю, а не воришек.

– Массу вещей из тех, что цивилизованная европейская страна может подарить своему отсталому восточному соседу. – Он вытащил из кармана тесных гимназических брюк дешевые стальные часы на цепочке и принялся крутить их на пальце. – И так далее, – сказал он, – и прочее.

Из-за края пакгауза завороженно смотрели на часы мальчишки.

Потом они исчезли, и показалась повозка – на более высоких колесах, чем Андрей привык в России. В ней сидели Авдеевы и подполковник в черной кожаной тужурке с серебряными погонами военного медика.

– Ого, – сказал с уважением Иван Иванович, – кого подцепили!

– А кого? – спросил Андрей.

– Подполковник Метелкин – главный ветеринар Трапезундского участка. Фигура. Подозреваю, что ваш профессор поэнергичнее нашего.

– Это наша жена поэнергичнее, – сказал Российский.

– Мальчики! – крикнула княгиня Ольга. – Все в порядке!

Когда пролетка остановилась и фатоватый подполковник Метелкин, с вожделением обозревая зрелые формы профессорши, помог ей сойти на землю, княгиня Ольга объяснила, что все члены экспедиции будут размещены в лучших номерах гостиницы «Галата», за что экспедиция и русская археологическая наука должны быть по гроб жизни благодарны Илье Евстафьевичу, который был так любезен и так далее…

– Я преклоняюсь, – прошептал на ухо Андрею Иван Иванович, – там не смог устроиться даже генерал-майор Зайнчковский. Только Метелкин… – И он развел ручищами.

Профессор Авдеев был и рад победе археологии, и смущен нескрываемым восхищением, с которым Метелкин обращался к его жене. Так что он сразу направился к багажу, давая лишние указания сбежавшимся грузчикам. Это вызвало беспорядок в их толпе, так что в конце концов и грузчиками занялся подполковник Метелкин.

Подполковник Метелкин был образцом стареющего светского льва. Он был крайне высок ростом, его маленькая голова с пышными усами была всегда чуть откинута, узкие плечи отведены назад, небольшой, твердый на вид живот существовал как бы самостоятельно в виде авангардного отряда. Длинные ноги подполковник ставил по-балетному, но с ухарским вывертом, так что сапоги его находились в сложном движении и всегда излучали сияние. Волосы подполковника были расчесаны на замечательный пробор и чуть вились, а взгляд был с такой поволокой, что вызывал дрожь в некоторых дамах.

С археологами, которых представила ему княгиня Ольга, подполковник был снисходительно вежлив, дав Российскому и возникшему неизвестно откуда Теме Карасю подержать свою узкую мягкую кисть. Но когда княгиня Ольга произнесла: «А это Андрей Берестов, младший, но далеко не последний сотрудник нашей экспедиции…» – подполковник вдруг замедлил движение руки и, откинув еще более голову, принялся изучать Андрея столь бесцеремонно, что тому стало не по себе.

Он даже отвел глаза и посмотрел на крестьянского сына, надеясь найти у того сочувствие, но Иван Иванович смотрел на Андрея с нескрываемым удивлением.

– Разве мы с вами встречались? – спросил наконец Андрей, прерывая затянувшуюся паузу.

– Не имел чести, – ответил подполковник. – Хотел бы знать, что привело вас в наши края.

– Андрей Берестов, – повторила Ольга Трифоновна, решив, видно, что подполковник не расслышал ее слов, – наш младший, но далеко не последний сотрудник.

– И надолго к нам? – спросил Метелкин, понизив голос, словно эти слова предназначались только для Андрея.

– Как и все, – сказал Андрей.

– Да, конечно, – поспешно согласился Метелкин, хотя по-прежнему был растерян. Но больше к Андрею он не обращался.

Тем временем откуда-то появились два солдата с винтовками, которые встали возле экспедиционного багажа. Метелкин поручил им заботу о грузе, а сам отвез гостей в отель, в пышное, как кремовый торт, но давно не подновлявшееся трехэтажное здание, перед входом в которое сидели сразу четыре чистильщика ботинок, а двери открывали два швейцара в обшитых позументами потертых ливреях.

Отель «Галата» в Трапезунде летом 1917 года был самым фешенебельным заведением, пожить в котором почитали за честь даже генералы и адмиралы, приезжавшие сюда с инспекциями и строжайшими проверками, не приносившими ожидаемых результатов. В действительности, как и предупреждал Иван Иванович, отель был прибежищем крупных спекулянтов и темных дельцов. Так что появление в «Галате» археологической экспедиции с ее сундуками и тюками, с более чем скромными на вид сотрудниками вызвало некоторое презрительное удивление среди челяди, пока челядь не узрела припозднившегося подполковника Метелкина.

Тогда все стало на свои места. Откуда-то из-за стеклянных дверей в стиле провинциального модерна с примесью ориентального борделя, из-за занавесок, издающих хрустальный звон, появились юноши в красных фесках, готовые немедленно разнести багаж экспедиции по апартаментам.

Метелкин беседовал с портье. Они склонились друг к другу через широкое отполированное поле стойки и взволнованно шептались, словно обговаривали ночной мальчишник. В конце концов денежные проблемы, ко всеобщему удовлетворению, были улажены, подполковник сам вручил ключ от апартаментов люкс профессорше и велел прочим сотрудникам – а именно Андрею, Теме Карасю и Российскому – самим забрать ключи от своих номеров.

Княгиня Ольга сияла, как женщина, вознесенная на недосягаемую высоту бескорыстным поклонением паладина, ее муж изображал пренебрежение к житейским благам, давая притом понять, что Метелкин старается исключительно ради его прекрасных профессорских глаз. Карась боялся, не случилось бы чего с его камерой и треногой. Российский ничего не боялся и думал о надписи десятого века, а Андрей смертельно хотел спать, потому что ночью трижды вылезал на палубу, чтобы первому увидеть таинственные берега Турции.

Экспедиция, сопровождаемая десятком носильщиков, поднялась на второй, устланный коврами этаж, где рассталась. Здесь оставалось начальство – остальным судьба определила комнаты этажом выше.

Комнаты были в конце длинного коридора. Там потолок был пониже и двери скромнее, чем на втором этаже, но сама комната Андрею понравилась – она выходила на улицу справа от входа в «Галату», откуда начинался подъем к цитадели, где виднелись обломанные зубцы крепостных стен и башен, а далее, за бурыми холмами, поднималась серо-голубая под полуденным солнцем громада горы с развалинами на вершине. Андрей поднял жалюзи и открыл окно, чтобы изгнать затхлый запах непроветренной комнаты. Он впитывал в себя чистоту воздуха и полуденную умиротворенность жаркого дня, когда даже мальчишки убираются с улиц, чтобы заснуть в полутьме задней комнаты.

Ему захотелось запомнить это мгновение, эти звуки и этот вид из окна, и он медленно переводил взгляд с предмета на предмет, как бы фотографируя их глазами.

Когда взгляд Андрея достиг угла улицы, то он увидел полного человека в черном костюме, в черном котелке, что не соответствовало времени и жаре. Раньше Андрей его не замечал. Он глядел на Андрея и, встретившись с ним взглядом, приподнял толстую трость, как бы приветствуя Андрея.

Андрей пожал плечами – он был в этом городе всего часа два и, разумеется, не мог иметь здесь знакомых. Человек в черном размеренно пошел к гостинице. Андрей чуть наклонился вперед, пытаясь разглядеть незнакомца, а тот и не намеревался скрывать лицо. Он приподнял котелок, чтобы Андрей лучше мог разглядеть его лицо, оливковое, полное, с большими черными глазами, сросшимися бровями и напомаженными волосами.

– Господин Берестов? – внятно, но с акцентом произнес незнакомец, закидывая голову.

– Это я, – согласился Андрей.

– Андрей Сергеевич, если не ошибаюсь?

– Но я вас не имею чести знать, – сказал Андрей.

– Я вас упустил в Севастополе, в апреле, – сказал незнакомец. – Я приехал, а вы были в отъезде.

– Я не был в Севастополе в апреле, – ответил Андрей.

– И я так думаю, – согласился незнакомец. – Я же вас не застал.

– Извините, – сказал Андрей.

– Это вы меня извините, – сказал вежливо незнакомец, надевая котелок. – Я к вам сейчас приду, хорошо?

– Зачем?

– Ах! – расстроился незнакомец. – Меня все в Трапезунде знают. Но такое несчастье, что господин Берестов меня не признает. Я к вам сейчас приду. А вы мне откройте дверь, это вас не затруднит?

И, не дав Андрею ответить, незнакомец скрылся за углом.

Через три минуты он уже стучал в дверь номера. В этой встрече была интрига – как будто ты раскрыл свежий номер «Вокруг света», прочел первую главу нового романа Буссенара или Пьера Бенуа и теперь ждешь, каждый день заглядывая в почтовый ящик, когда же наконец будет продолжение…

– Войдите, – сказал Андрей.

– Это я, – сказал незнакомец, открыв дверь и остановившись там, как бы давая Андрею возможность как следует себя разглядеть. – Мое имя Сурен Саркисьянц. Меня многие знают.

– Чем могу быть вам полезен? – спросил Андрей, указывая гостю на стул. – И откуда вы знаете мое имя?

– У меня сегодня одно имя, завтра другое имя, даже родная мама уже забыла, какое имя было у меня с самого начала. Скажите, Андрей Берестов, что вы для нас привезли?

– Я? Для вас?

– Не надо маневров. Вам известно, чьи интересы я представляю. – Саркисьянц широко улыбнулся, и Андрею показалось, что он заглянул в жерло огнедышащего вулкана, – все зубы господина Саркисьянца были увенчаны золотыми коронками – золотого сверкания было не меньше, чем от полотна Репина «Заседание Государственного совета».

Господин Саркисьянц был невелик размерами, но очень ладно и округло скроен, подобен тюленю, покрытому, чтобы пережить холодную зиму и ледяную воду Арктики, ровным и упругим слоем жира. Как ценной тюленьей шкурой, этот жир был обтянут тугим черным костюмом, а по жилету стекала солидная золотая цепь.

– Поймите меня правильно, я негоциант, – заявил господин Саркисьянц. – Вам известно такое слово? Я обладаю большими средствами, которые вкладываю в различные предприятия. Так что любая безделица для меня радость. Золотые часы есть? Нет? А серебряные часы есть? Нет? А остальные часы есть? Нет. Скажи, а фотоаппарат у тебя есть? А бинокль у тебя есть? А то, о чем вслух не говорят, у тебя есть?

– Я не знаю, что это такое.

Господин негоциант расхохотался. Он просто трясся от остроумия господина Берестова. Потом вытянул на золотой цепи из кармашка, словно якорь, часы и громко щелкнул их крышкой, отчего зазвучала мелодия «Ах, мой милый Августин, Августин, Августин…». Тут господин негоциант стал непроницаемо серьезен. Он извлек визитную карточку с золотым обрезом, протянул Андрею и сказал:

– Мы с вами, Андрей Сергеевич, будем делать большие дела. Я вас проверил. Все в порядке. Вы мне понравились. Так я и передам заинтересованной персоне.

С этими словами негоциант каким-то неуловимым образом оттолкнул задом стул, который послушно отъехал на два аршина и остановился. Затем, уже стоя, перехватил трость и, коротко поклонившись, исчез, словно был плодом воображения Андрея.

Андрей отлично знал, что Сурен Саркисьянц ему не приснился и не привиделся. А это означало лишь одно: где-то у Андрея есть двойник, вернее всего, в Севастополе. Что очень странно. Более того, его двойник каким-то образом связан с армянским негоциантом.

Менее всего Андрей мог бы предположить, что этим двойником стал его гимназический приятель Коля Беккер, оставшийся в Севастополе после отъезда Колчака в Америку.

Участие в трапезундских операциях, правда, не весьма активное и широкое, Коля начал принимать еще в апреле, при Колчаке. В конце концов, многие в штабе флота и его службах приторговывали с Трапезундским гарнизоном и тамошними негоциантами как купленным на собственные деньги, так и казенным добром.

С отъездом Колчака Коля Беккер и Свиридов стали теснее сотрудничать с помощниками подполковника Метелкина, который в значительной степени мог считаться генералом российских торговых людей. Беккер и Свиридов были нужны трапезундцам потому, что, с одной стороны, всегда знали заранее об акциях флота и армии, как благоприятных для тайной торговли, так и вредных для нее. С другой стороны, именно эти офицеры в штабе помогали обеспечить перевозки добра на военных и транспортных судах под видом боеприпасов, обмундирования и черт знает чего еще. Военные грузы никем не досматривались. Ни Коля, ни Свиридов не знали об истинных масштабах контрабанды или о ее организаторах – они были винтиками передаточных инстанций. Еще в мае полковник Баренц из контрразведки предложил Коле съездить в Трапезунд с ревизией. Коля сначала согласился, но потом, наслушавшись рассказов о нравах тамошних контрабандистов, предпочел сказаться больным. Баренц был недоволен, но ему ничего не оставалось, как самому собираться в путь: из Трапезунда приходили тревожные вести – конкуренты «севастопольской группы» намеревались перехватить рынок…

* * *

Андрей снял сапоги и, усевшись на кровати, принялся рассматривать свою комнату. Центр номера занимала кровать, которая вызывала подозрения, что в этом номере останавливались обычно джентльмены с небольшими гаремами. Помимо кровати, балдахин над которой был частично сорван, в комнате стояло ободранное голубое мягкое кресло, женское трюмо с пустыми бутылочками и баночками и круглый столик на шатучих паучьих ножках. Пол был устлан потертыми коврами.

Андрей откинулся на постель, не разбирая ее. Она оказалась мягкой, податливой и невероятно скрипучей. «Что же происходит, когда на нее ложится гарем?» – подумал Андрей и тут же заснул.

Проснулся он только к вечеру от непривычных звуков под окном. Город уже очнулся от послеобеденного отдыха и набирал вечерние темпы и шумы. Кричали мальчишки, звенели и вопили продавцы воды и шербета, верещал бродячий фокусник, матерились два пьяных русских прапорщика, завывали прохожие торговцы из лавочек, что выходили на улицу, размером напоминая платяные шкафы.

В дверь постучали – это был Тема Карась, фотограф, которому госпожа Авдеева поручила оповестить археологов, что общий ужин для экспедиции будет подан в ресторане отеля «Галата» и потому всех просят по возможности одеться подобающим образом. Тема был крайне расстроен – у него была лишь зеленая студенческая тужурка, потому что Тему выгнали за увлечение фотографией из Лесного института, а впоследствии все деньги он тратил на химические реактивы, треноги и линзы для своих аппаратов, так что до остального руки не доходили. К счастью, в гардеробе Великого князя, пожертвованного Андрею императрицей, оказались лишние брюки для Темы, которые, правда, пришлось подвернуть.

Сам Андрей никаких трудностей не испытывал – замшевая охотничья куртка с золотыми пуговицами вполне могла сойти за генеральскую униформу экзотической, допустим, лихтенштейнской армии.

Труднее оказалось с проблемой туалета, ибо в гостинице такой пышности «удобства» оказались в конце синего, украшенного цепочкой матовых лампионов под потолком коридора и были заняты каким-то русским человеком, который в ответ на робкие запросы Андрея отвечал, пользуясь всеми красками русского языка, как плохо его желудок переносит острую местную пищу и напитки. В конце концов этот ругатель вышел и оказался низеньким, одновременно облысевшим и взлохмаченным поручиком по интендантству и, не попросивши прощения, побрел прочь. Зайдя внутрь, Андрей вспомнил чью-то мудрую фразу, что уровень цивилизации определяется чистотой ее туалетов.

Помыться удалось в номере, где возвышался грандиозный мраморный умывальник, созданный, видно, Скопасом, на котором стоял наполовину наполненный таз. Так что Андрей, выходя к обеду, был удручен и разочарован.

Но стоило Андрею вновь выйти в коридор и, спустившись на этаж по закругленной с позолоченными перилами лестнице, очутиться на престижном втором этаже, где располагались номера господ Авдеевых – место сбора экспедиции, как его настроение изменилось.

Ступив на мягкий ковер второго этажа, Андрей окунулся в мир неги и разврата, сомнительных удовольствий и сладострастия, невиданных денег и неслыханного коварства. Андрей всей шкурой почувствовал, что пребывание экспедиции в гостинице «Галата» грозит ей моральной, а может быть, и физической гибелью, неминуемой опасностью потонуть в болоте порока.

Но, почувствовав это, Андрей не воспротивился опасности. Его девятнадцатилетнему, не искушенному в пороках телу стало щекотно и сладко от предвкушения вседозволенности.

Дверь в номер профессора Авдеева была преувеличенно велика, и хотелось поставить по обе ее стороны по гигантскому гвардейцу с алебардой и желательно в тюрбане.

Постучавши, Андрей вошел в номер, который был так же роскошен, как коридор, так же пышен, но далеко уступал ему в размерах. Очевидно, архитектор этого здания полагал, что его посетители будут большую часть времени гулять по коридорам, а в номера забегать лишь для удовлетворения овладевшей ими страсти. Номер, намного превышавший тот, в котором обитал Андрей, был почти весь занят двуспальной кроватью под расшитым стеклярусом балдахином. Плотный профессор сидел на краю кровати и громким голосом доказывал Российскому, что надпись десятого века в районе трапезундского порта существовать не может, потому что это противоречит науке. Андрей знал, что профессор ровным счетом ничего не смыслит в греческих надписях.

Тема Карась сидел в кресле, покрытом чем-то блестящим, и заворачивал обшлага брюк. Российский слушал гневные филиппики Авдеева и смотрел в окно, за которым ничего, кроме синевы темнеющего неба, не было видно. Вошла восхитительная госпожа Авдеева в блеске купеческой зрелости. Российский как-то сказал, что ее хочется сорвать и жевать, обливаясь соком. Плечи ее были обнажены, в руке страусовый веер.

– Все готовы? – спросила она, оглядывая комнату, где все вытянулись при ее появлении и даже муж не удержался и вскочил, задрав бороду, будто от этого мог стать выше.

Княгиня Ольга прошла вдоль строя, только что не проверяя зубы. Андрею поправила галстук, Теме велела почистить ботинки, а Российский ей совсем не понравился – слишком он был мят и засыпан перхотью, и видно было, что она готова оставить его дома, но не оставит, потому что для палеографа это будет вовсе не наказанием, а подарком – он наверняка стремится к недочитанному труду Шампольона или Брэстеда. Так что и Российского взяли.

Пока Ольга Трифоновна инспектировала свою дружину, Андрей задумался о странной участи русских женщин. По воспитанию своему и месту в семье они играют скорее роль главенствующую, чем подчиненную. В семействе, в имении, в усадьбе, в литературном салоне – куда ни поглядишь, правят российские дамы. Они и образованней, и умней мужчин и не отвлекаются на мелочи вроде политики. То есть по праву и возможности русское общество могло бы стать матриархальным, и это пошло бы ему на пользу. Но законы общества, его родовые, древние, дремучие боярские нравы требуют, чтобы женщина ограничивала свою деятельность домашним хозяйством. И сколько же остается нерастраченных сил, загубленных судеб – сколько министров, сколько Путиловых и Пироговых не смогли найти своего выхода в жизни. Если революция и может принести нечто полезное, то это будет не столько земля крестьянам, о которой говорят, но никто ничего не смеет предпринять, а открытие дороги для русских женщин. И вот, рассуждал Андрей, пройдет несколько лет, и русские женщины займут достойные места – будут у нас женщины-министры, женщины-сенаторы, женщины-миллиардерши. Будут они подобны нашей княгине Ольге – могучие, пышущие российским здоровьем, со взбитыми прическами, может, порой чересчур самоуверенные, но знающие свое дело и видящие цель в своей жизни. И будут с завистью глядеть на Россию Англия и другие страны, которые и мечтать не посмеют о том, чтобы дама была у них премьером. А у нас будет!

Рассуждая таким образом, Андрей не заметил, как они вышли из номера и спустились в вестибюль гостиницы, дурно освещенный и замызганный оттого, что там было слишком много случайного народа – спящих на чемоданах офицеров или дельцов, которым не нашлось номера, заблудившихся пьяниц и личностей, которые избрали вестибюль местом для заключения своих сделок или тайных переговоров.

Появление экспедиции вызвало некую сенсацию между собравшимися. Попробовав взглянуть на экспедицию со стороны, Андрей вынужден был признать, что удивление окружающих обоснованно.

Впереди небольшой процессии шествовала крупная дама в расцвете лет, одетая в вечернее платье, оставляющее обнаженными соблазнительные части ее прекрасного тела. Под руку эту даму держал низкий пожилой мужчина с черной бородой, массивным носом и злыми глазками из-под очков. Почетным эскортом эту пару сопровождали три молодых человека, один в замшевом костюме для придворной охоты, второй в потертой студенческой тужурке и сползающих слишком длинных брюках, и наконец третий, в стареньком пиджачке, с отсутствующим взглядом, будто попавший сюда совершенно случайно.

Пересекши вестибюль, эта пятерка вошла в страшно дымный и душный, кричащий, поющий, прогуливающий деньги зал ресторана.

Метрдотель, завидя археологов в дверях, кинулся к ним и на добром греческом языке обратился к Андрею, приняв его за главу процессии. А так как никто греческого не знал, то археологи начали кивать головами и кивали, пока их не провели за стол у сцены, и там Авдеев сердито обратился к Российскому:

– Я всегда полагал, что вы знаете греческий! Куда он делся?

– Я знаю, как писали греки три тысячи лет назад, – ответил Российский. – Но они давно пишут иначе.

– А где он? – спросил тогда Авдеев у своей жены. Он был агрессивен и не уверен в себе.

– С минуты на минуту, – ответила Ольга Трифоновна, будто бы и в самом деле имевшая право знать о планах подполковника Метелкина.

Они расселись за столом, оставив место Метелкину между Авдеевыми.

Ресторан оказался велик и высок, будто он заполнял собою всю гостиницу, и происходило это оттого, что потолка и лепнины не было видно – настолько густо собирался наверху табачный дым и чад из кухни.

За столиками сидели в основном русские офицеры и гражданские люди, но были и местные, по крайней мере так показалось Андрею. Конечно же, он не мог утверждать наверное, видит ли перед собой дельца из Одессы или грека из Синопа.

Женщин в ресторане было немного, и Андрей мог бы поклясться, что, за исключением княгини Ольги, все остальные, молодые, одетые и накрашенные ярко и вульгарно, относились к числу гетер. Но и в этом вопросе Андрей не был достаточно компетентен.

Метелкин пришел с опозданием, и из-за этого им пришлось просидеть минут двадцать за пустым столом, слушая плохой оркестр и непристойные крики офицеров. Метелкин вошел быстро, на этот раз он был не в кожаной тужурке, а в хорошо сшитом мундире. Он попросил прощения у княгини Ольги и бурлившего от негодования Авдеева и, дав знак официанту, смог заставить того в мгновение ока расставить на столе блюда и салатницы, чтобы успокоить изголодавшихся археологов, – благо шум стоял такой, что лишь господин Метелкин, поочередно наклоняясь то к ушку Ольги Трифоновны, то к уху ее супруга, мог поддерживать светскую беседу.

Андрей решил как следует поесть – еще днем Иван Иванович предупредил, что жалованья, положенного университетом, недостаточно даже на кофе.

Обжигаясь жирным бараньим супом, Андрей обратил внимание на то, что оркестр перестал играть и в зале от этого наступила кратковременная тишина. Подняв голову, он увидел, что оркестр отодвигает стулья, чтобы освободить на сцене больше места, а завсегдатаи ресторана хлопают в ладоши, ожидая приятного зрелища.

И в самом деле зрелище, представшее глазам Андрея, было для него необычным и экзотическим. Под томительную восточную мелодию на сцену вышла молодая женщина в ярких зеленых шальварах, широком, расшитом блестками лифе и подобии легкой чадры. Живот ее, плечи и руки были обнажены. Эта женщина начала танцевать, совершая движения бедрами и животом, что приводило офицеров в восторг, хотя Андрея оставило равнодушным. Он признавал, что фигура танцовщицы была почти безупречна, черные волосы так же хороши, но сам танец не требовал особого умения.

По окончании танца зрители не были удовлетворены и начали бурно хлопать в ладоши и кричать «бис!».

Танцовщица спустилась со сцены и начала продвигаться между столиками, ловко избегая жадных пальцев офицеров и нуворишей, стремившихся хотя бы дотронуться до нее.

Она прошла совсем близко от стола археологов, вызвав в Метелкине пароксизм восторга.

– Аспасия! – закричал он. – Душа моя! Я твой верный друг!

Легким округлым движением руки танцовщица как бы вернула его на место, с которого подполковник ветеринарной службы уже готов был сорваться, и тут же обратила свой взор к Андрею. И тогда Андрей впервые увидел глаза Аспасии – совершенно зеленые, болотные, сверкающие куда более, чем положено человеческим глазам, – глаза пантеры с человеческим зрачком, обрамленные такими длинными и густыми ресницами, будто лесные озера в окружении густых елей. Глаза чуть сощурились, и до Андрея донесся шепот:

– Берестов, я жду тебя…

Андрей не знал, услышал ли кто-нибудь этот шепот, но движение Аспасии и ее внимание к Андрею были отмечены многими.

– Не ошибись! – закричал подполковник Метелкин. – Федот, да не тот! Но ты пробуй, пробуй…

Подполковник начал хохотать, танцовщица уже была у соседнего стола, а затем, проскользнув у самой двери, исчезла из зала.

Княгине Ольге стало совершенно невтерпеж в этом вертепе.

– Мы благодарны вам, Илья Евстафьевич, конечно, благодарны, но тяжелая дорога, а здесь так шумно и дымно… Нет, что вы, конечно же, оставайтесь…

Андрей-то знал, что княгиня Ольга взбешена. И этим паршивым ресторанчиком, и поведением мецената Метелкина – и собой, потому что поддалась его ухаживаниям и оказывала ему знаки внимания. Но весь ее гнев и негодование выльются на профессора Авдеева, тем более что сам Авдеев ничего бы не смог поделать без помощи Метелкина, а его хваленый профессор Успенский, как кот, берегущий свою территорию, даже не захотел с ним встретиться.

Княгиня Ольга рассчитывала на то, что вся экспедиция демонстративно покинет вертеп, но ее ждало еще одно разочарование – Андрей Берестов поднялся вместе с ней, но сказал:

– Я останусь еще немного. Можно?

– Я бы на вашем месте… – сказала Ольга Трифоновна, но потом махнула рукой, понимая, что здесь настаивать бессмысленно. Она постарается наказать Андрея потом – к этому у нее будет масса возможностей. Не оценив ситуации, с Андреем решил остаться фотограф Карась, которому ресторан казался олицетворением сказок Шахерезады, о чем он и сообщил Андрею, когда остальные ушли. Вскоре вернулся подполковник Метелкин. Он ничего не понял и спросил Андрея:

– Она чего, Ольга Трифоновна, какая муха ее, а?

– Она вас приревновала к танцовщице, – сказал Андрей, наклонившись к подполковнику, чем привел того в отличнейшее настроение.

Оркестр уже играл одесские мелодии, вышел вертлявый певец, который старался отбивать чечетку.

Метелкин позвал за стол нескольких офицеров, заставил их доесть не использованные по назначению археологами блюда, заказал еще несколько бутылок коньяка и сладкого местного вина. Фотограф быстро опьянел и клевал носом, стараясь не заснуть, Андрей спросил у Метелкина, кто такая Аспасия.

Метелкин поднял палец и сказал:

– Не надо песен, Андрюша!

Танцовщица более не появилась, и Андрей жалел об этом. Но несмотря на крепкий и очень душистый кофе, что принес ему официант, сонливость взяла свое. Андрей спросил Метелкина:

– А что делать с Карасем?

– Не обращай внимания, – сказал подполковник, – иди встречай Морфея, а я… – Тут подполковник снова прижал палец ко рту, и глаза его сделались до противности глупыми.

Андрей не знал, должен ли он давать на чай официантам – он уже понял, что в Трапезунде ходили самые различные деньги и даже существовала широкая категория лиц, которая строила свое благосостояние на торговле русскими рублями, турецкими лирами, греческими драхмами и валютами совсем уж несусветными. Заметив и правильно расценив колебания археолога, Метелкин отмахнулся и крикнул:

– Идите спать, господин Берестов!

Андрей склонился перед таким проявлением вежливости и вышел из зала, веселье в котором лишь набирало силу.

В вестибюле также было довольно людно, и, несмотря на то что большие часы, висевшие над стойкой портье, показывали десять часов, кипение страстей разгоралось – сюда выходили из ресторанного зала, чтобы поговорить наедине, сюда забегали люди с улицы, кого-то спрашивали, кого-то требовали, ссорились и мирились, на длинном диване под пальмой в кадке сидели в рядок три весьма разукрашенные брюнетки в коротких юбках и матросских блузах. Андрюша понял, что это – проститутки, и ему стало неловко и даже чуть страшно оттого, что он может сейчас – и никто этому не удивится – подойти к этим девицам и купить тело любой из них. У Андрея даже лоб вспотел от такой мысли, и, истолковав его взгляд по-своему, одна из девиц окликнула его на плохом русском языке:

– Солдатик, пойдем, хорошо?

Андрей поспешил прочь, и вслед ему был слышен смех.

Андрей вышел на улицу. Освещена она была плохо – фонарей всего два, возле самой гостиницы. Далее улица освещалась лишь светом из окон. Так как электрического освещения в большинстве домов не было, свет этот был тусклым. Дальше по улице видны были ярко освещенные открытые двери и окна кофеен, что придавало ей атмосферу некой театральности.

Из темноты возникли два белых глаза и, страшно светя, надвинулись на Андрея, который отпрянул к стене, не сообразив сразу, что это автомобиль, настолько автомобиль был чужд этому антуражу. Из автомобиля, остановившегося перед «Галатой», выскочил офицер и помог сойти толстому генералу, императорский шифр на золотых погонах которого сверкнул, как драгоценный камень. Генерал и офицеры, сидевшие в моторе, рассмеявшись какой-то шутке, исчезли внутри гостиницы.

Андрей решил выйти к морю. Вечер был слишком теплым, безветренным, словно ты находишься в комнате с плотно закрытыми окнами и форточками. Запахи города слагались из ароматов восточной кухни, миазмов, плохой канализации и тех неуловимых запахов, что накапливаются в каждом южном городе столетиями. Порой уже сто лет назад источник аромата исчез, но, вцепившись в соседние запахи, он продолжает вливаться в общий аромат города.

Андрей пошел вниз по улице, он знал, что надо идти под гору – в конце концов выйдешь к морю.

На площади паслось стадо столиков, вынесенных из небольших харчевен, на столиках стояли керосиновые лампы, за столиками сидели греки и негромко разговаривали, из кофейни доносилась греческая песня, совсем такая же, как в Балаклаве или Керчи.

Посреди площади шарманщик крутил ручку хриплой шарманки, игравшей нечто немецкое, на плече у него неподвижно торчал белый попугай, а на шарманке горела большая свеча.

Из-за медленно ползущего облака выглянула тонкая старая луна, черное дно площади стало серебристым, а тени черными. Навстречу Андрею шел патруль. Три солдата – винтовки с примкнутыми штыками, – молодой поручик с повязкой на рукаве.

– Молодой человек! – окликнул поручик Андрея. – Вы куда пошли?

– Добрый вечер, – сказал Андрей, не обидевшись на оклик. – Как вы догадались, что я русский?

– Опыт, – сказал офицер, а солдаты засмеялись.

– Я в гостинице остановился, – сказал Берестов.

– А не позволите ли вы посмотреть на ваш документ? – вежливо спросил офицер.

Солдат зажег электрический фонарь, и офицер, взяв временное удостоверение Берестова и пропуск в военную зону, добытые для него Авдеевым, прочитал их и вернул Андрею.

– Неужели интендант? – спросил офицер, и Андрей понял, что ему не хочется, чтобы его приняли за торговца или спекулянта.

– Это потому, что я в гостинице живу, – сказал Андрей. – Нет, нас устроили в гостинице, но вообще-то мы – экспедиция, мы будем изучать здешние храмы.

– Какие здеся храмы, – сказал один из солдат. – Здеся одни ихние мечети.

– Вы не правы, – возразил Андрей. – Когда-то эти мечети были построены как православные церкви, а потом сюда пришли турки и приспособили их для себя.

– Вот я и говорю, – сказал второй солдат. – Это все наша земля, русская.

– Вы, я вижу, у нас первый день, – сказал командир патруля, – и правил наших не знаете. Здесь случаются и грабежи, и убийства. Обстановка, я вам доложу, тревожная.

– Почему? – спросил Андрей. – Город кажется очень мирным.

– Он сейчас кажется мирным, – сказал поручик, – а вы бы сюда попали год назад, когда наша армия сюда вступила, – стон стоял!

– Да, я тут был, – сказал первый солдат. – Это точно, что стон стоял. Сколько их порезали, сколько пограбили – уму непостижимо.

– Кто грабил? – не понял Андрей. – Турки?

– Какие турки? Турки бежали отсюда, – сказал поручик. – Это греки. Их, конечно, теоретически можно понять – столько лет они были лишены даже элементарных человеческих прав. Но вы не представляете, какие звериные темные инстинкты проснулись в толпе. Шел грабеж, совершались убийства, поджоги, осквернялись мечети и кладбища…

– Девок насиловали, – сказал солдат. – Сам видал.

– Я боюсь, – сказал поручик, – что, когда мы уйдем отсюда и турки вернутся, снова будет резня. Только наоборот.

– В этом беда всех многонациональных империй, – сказал Андрей. – Такое случалось и в Древнем Риме.

– О Древнем Риме не знаю, – улыбнулся вдруг поручик, который был, очевидно, славным малым, – не бывал. Но что в России мы то же самое получим, не сомневаюсь.

Он приложил руку к фуражке, потом протянул ее Андрею:

– Поручик Митин, Юрий Константинович.

– Берестов, Андрей Сергеевич, – сказал Андрей. Он с радостью пожал руку этого простоватого, курносого, с хитрецой в глазах поручика. Так в первый же день он обзавелся знакомым.

Возвращаться в гостиницу Андрей отказался, сказав, что грабить у него нечего, – в крайнем случае он убежит.

Патруль направился дальше, а Андрей, спросив для верности о кратчайшей дороге к морю, свернул с площади направо и пошел узкой кривой улицей, мостовая которой углублялась к центру, там по канавке стекала черная вода, от которой плохо пахло. У домов, как правило, был каменный, сложенный из плит первый этаж, второй же, деревянный, выдавался над первым. Над головой дома почти смыкались, оставляя лишь узенькую щелку темного неба. Андрей шел, осторожно переставляя ноги и придерживаясь левой рукой за стенки. Порой наверху из открытых окон доносились голоса людей, которые, может, пили чай или говорили о войне и возвращении турок, а может, о рыбной ловле. Заплакал ребенок – в ответ зазвенели женские голоса, успокаивали в три голоса. Улица была короткой – потом она расширилась в еще одну площадь. У ее края стояла превращенная в мечеть чудесная романская церковь. Полумесяц на месте креста, ясно видный на фоне подсвеченных луной облаков, казался недоразумением.

Обогнув церковь, Андрей пошел широкой, изъезженной телегами, повозками и моторами улицей, что вела через нижний город к порту. Вскоре он оказался возле моря.

Захламленный и забросанный ящиками, мешками, частями поломанных машин, просыпанным добром – всем, что остается возле причалов порта военного времени, – пляж тянулся вдаль.

Андрей пошел вдоль берега, у самой воды. Цепочками ярких огней был виден «Измаил». Видно, на ночь разгрузка была прервана, и возле выгруженного добра, кое-как накрытого брезентом, шагали часовые. Еще несколько солдат сидели вокруг костра на берегу, и было странно здесь слышать, как они поют «Степь да степь кругом…».

Дальше, в стороне от порта, от грязных причалов начинался песчаный берег, отороченный черными полосами водорослей. Андрей остановился. Было тихо – голоса солдат сюда почти не доносились.

Как в сказке – за морем ждет меня моя суженая. Может, уже стоит там, по другую сторону этой водной громады, смотрит на юг и думает, куда же задевался ее ясный сокол. А ты, Андрей Берестов, согласен ли сейчас прыгнуть еще на три месяца вперед, чтобы ускорить встречу с Лидочкой? «Нет, – ответил он, – это положено мне судьбой – я и так украл у себя почти три года, пропустил очень важные события, которые видели другие люди. Как будто проспал. И могу ли я отказаться от экспедиции в Трапезунд, от раскопок в столице императоров, от открытий, которые, может быть, сравнятся с открытиями самого Шлимана? Нет, я не согласен больше бежать. Лидочка, не сердись и подожди меня. Я тебе за все очень благодарен, но спешить не буду. Я приду к тебе, как только ты появишься здесь, тебе даже не придется долго ждать…».

С моря потянуло зябким ветерком, волны стали громче набегать на песок и внятно шуршали, убегая с него.

Андрей решил возвращаться той улицей, где была кофейня с фрегатом. Может, она открыта наконец – надо же отдать письмо. Несмотря на темноту, Андрей быстро нашел кофейню, но она была заперта, на двери пыльный замок, а в окнах нет света.

Сначала идти было легко – луна светила почти над головой, и Андрей шагал уверенно, не наступая в выбоины. Затем улица свернула направо, и Андрею пришлось подчиниться этому изгибу. Ничего, сказал он себе, сейчас она снова повернет налево. Но улица упорно шла в ненужном направлении, и неизвестно было, что лучше: поворачивать обратно или продолжать путешествие. Наконец Андрей добрался до перекрестка, откуда темный переулок, шириной чуть больше сажени, вел наверх, и Андрей нырнул в эту щель.

Подъем был почти незаметен, и Андрей прошел шагов двести, следуя неверным изгибам переулка, воздух в котором был куда более спертым и неприятным, чем у моря. И тут он услышал сзади шаги.

Шаги могли принадлежать кому угодно. В конце концов, в этом переулке жили люди, и кто-то из них мог припоздниться и вот теперь возвращается домой. Мог быть такой же путник, как Андрей, – идет из порта короткой дорогой… Но уговоры не помогали. Потому что шаги были очень осторожными. Настолько осторожными, что Андрей слышал их далеко не все время.

Андрей прибавил ходу. Он вспомнил, как когда-то в Ялте за ним тоже стучали шаги и оказались шагами Хачика.

К сожалению, здесь не приходилось рассчитывать на заботу гимназических друзей. Впрочем, и оснований бояться тоже не было – чего бояться здоровому молодому человеку в каком-то несчастном, не то турецком, не то греческом городке, кстати, оккупированном родными российскими воинами. Ничего страшного, сейчас ты замедлишь шаги и дашь ночному чудаку себя догнать… Он попросит у тебя закурить…

Уговаривая себя, Андрей тем не менее шагов не замедлял, а ждал, когда переулок вольется в какую-нибудь площадь, посреди которой горит фонарь и гуляют русские патрули… пока что переулок тянулся бесконечно – правда, от него ответвлялись закоулки или проходы, но они были еще темнее и уже.

Отчаявшись отделаться от погони и поняв, что ему остается побежать и сломать ногу либо затаиться, Андрей, увидев темную щель между домами, на цыпочках завернул в нее и прижался спиной к каменной стене дома. Преследователь достиг его укрытия, и легкие шаги человека, знающего, куда он идет, приостановились у входа в закоулок. Видно, преследователь сомневался, не спрятался ли туда гяур. Андрей затаил дыхание, и в горле его начало першить, что, как известно, всегда происходит со шпионами и любовниками, спрятавшимися в шкафу.

В полной тишине, казалось, в самое ухо Андрею, мужской голос спросил что-то по-турецки. Второй голос ответил изнутри закоулка. Язык был похож на татарский, но смысла вопроса Андрей не понял. Зато ответ: «Его здесь нет» – он, конечно же, понял. Надо же было ему из всех закоулков избрать тот, в котором его подстерегал второй преследователь. Андрей напрягся, чтобы прыгнуть на первого преследователя и освободить себе путь, но не успел, потому что окно над головой с треском отворилось и оттуда раздался отчаянный женский вопль, который Андрей, не зная греческого языка, мог с достаточной долей уверенности перевести примерно так: «Сколько можно шляться по ночам под чужими окнами, бандиты и грабители!» После того послышался стук, звон – и заготовленное заранее ведро воды обрушило свое содержимое на участников ночной сцены. Андрей не знал, какая часть воды досталась ему, – поначалу показалось, что все ведро, но по воплям в два голоса на смеси слов татарских и греческих Андрей понял, что ведро было достаточно велико и досталось всем.

Он отряхнулся и решил, что теперь наилучшее время, чтобы убежать, и, оттолкнув кричавшего турка, он помчался вверх по переулку. Он готов был бежать, пока не упадет от усталости, но через несколько десятков шагов оказался на довольно обширной площади с мечетью и торговыми рядами.

Площадь была достаточно освещена луной. Андрей обернулся и увидел, как из переулка выбегают два человека и бегут к нему, бегут молча и быстро, так что никаких надежд на ошибку не оставалось. Любой человек, желающий поговорить с тобой или выяснить отношения, обязательно тебя окликнет, покажет жестами, что намерен привлечь твое внимание, – эти двое бежали, как собаки Баскервилей, в полной тишине, будто онемев, оскалясь и не тратя ни грана энергии на крики или жесты. Их задача – догнать, загрызть.

Взгляда, брошенного Андреем через плечо, было достаточно, чтобы увидеть, что в руке первого сверкнул нож.

Андрей выбрал самую широкую из улиц, ведущих от площади, притом ту, что вела, по его расчетам, к центру.

Андрей мчался так, как никогда в жизни. Улица была темной, но впереди было светлее – там горели окна. Неожиданно совсем рядом отворилась дверь и кинула на мостовую прямоугольник света. Несколько человек выходили из кофейни. Андрей повернул к открытой двери, он хотел спрятаться там, словно свет отпугнет грабителей.

– Пустите! – крикнул он людям, которые остановились в дверях, не сообразив еще, что происходит.

Те сразу загалдели по-гречески и стали отталкивать Андрея, словно отдавая его на растерзание бандитам. Они смеялись, а Андрей по-русски кричал им:

– Вы что, не видите, это же бандиты!

Преследователи остановились шагах в двадцати, они стояли, готовые кинуться на свою жертву вновь.

Один из греков что-то громко спросил у преследователей.

Те не ответили.

Андрей всей шкурой понял, что возникшая пауза в его пользу.

Второй грек задал тот же вопрос, но уже настойчивее.

Последовал ответ. Краткий. Злой.

И тут же – взрыв голосов тех греков, что окружили Андрея. Один из них даже отделился от группы и пошел к нападавшим, но бандит поднял нож острием вверх, как бы любуясь им, медленно шагнул навстречу греку. Тут же из дверей таверны выскочил толстый мужчина. Он опрокинул один из пустых столиков, что стояли на мостовой. Потом вытянул руку вперед, и Андрей понял, что у него в руке пистолет. Последовала вспышка и негромкий за возбужденными голосами выстрел. Воплем откликнулся один из нападающих, и нож, звякнув, упал на каменную мостовую – заблестел ярко и холодно. Андрей лишь поворачивал голову – туда-сюда, как зрители на соревнованиях по лаун-теннису.

Раненый турок сел на мостовую, он нагнулся к вытянутой ноге и быстро говорил – злобно и отчаянно, но его товарищ, вместо того чтобы помочь, побежал прочь, и его никто не задерживал, потому что все сгрудились вокруг раненого и галдели так, словно поймали самого дьявола.

В домах открывались окна, и голоса, большей частью женские, спрашивали, что произошло. Андрей стоял в стороне и не знал, что ему делать дальше, и тут ему на плечо легла рука. Он чуть не лишился чувств от страха – так это было неожиданно. Оказалось, всего-навсего поручик Митин.

– Прибежали на шум, – сказал Митин, – вижу, знакомая фигура. Зря вы тут стоите – мало ли что. Идите-ка спать. Вас это не касается.

– Спасибо, – сказал Андрей, – сейчас воспользуюсь вашим советом. А разве вас не интересует, что здесь произошло?

– Мы никогда не узнаем. Мы их тарабарщине не обучены.

– К сожалению, все не так, – сказал Андрей. – Виновник всего переполоха – я. Это за мной бежали.

И он рассказал Митину о том, что произошло. В это время пришел местный полицейский в феске, сонный и злой, и началось долгое выяснение. Откуда-то появился фельдшер, который начал перевязывать стонущего бандита, на что последовали возражения и новая волна криков. Юрий объяснил, что на Андрея напали турецкие грабители, но они забежали за ним в греческий квартал, куда, пока русские не ушли, туркам появляться без нужды не следует.

– Впрочем, давайте я вас провожу до гостиницы, – сказал Митин. – Я тут одного солдата для порядка оставлю, но, думаю, они без меня разберутся.

До гостиницы оказалось совсем недалеко – кофейня, у которой ранили бандита, располагалась на той же улице.

– Как же меня выследили? – спросил Андрей.

– Наверное, пока вы по берегу моря гуляли, – сказал Митин. – Там всегда ошивается всякая шантрапа. А когда вы отправились домой переулками, они решили воспользоваться моментом.

– Но один из них подстерегал меня на полдороге.

– Они тут все переулки знают – как вы у себя дома. Вы сами откуда?

– Я из Симферополя.

– А я москвич, – сказал Митин. – Коренной москвич.

– Я в Москве учусь, в университете, – сказал Андрей. И замолк. Потому что он учился там по земному счету столь давно…

– Я там многих знаю, – сказал Митин. – Я сам из вольноопределяющихся. Только с зимы пятнадцатого в школу прапорщиков пошел.

Они остановились у гостиницы.

У дверей стоял мотор, в котором спал шоффэр.

– С завтрашнего дня мы начинаем раскопки, – сказал Андрей. – Я буду рад, если вы найдете время нас навестить.

Митин поблагодарил его и откланялся.

Андрей вошел в вестибюль. Запахи перегара, дешевой помады и чеснока были настолько густы, что Андрей остановился в дверях, не в силах преодолеть эту стену.

В вестибюле, как и прежде, дым стоял коромыслом.

Андрей чувствовал смертельную усталость, при которой никого не хочется видеть и слышать, – только бы забраться в норку и заснуть. Портье достал из ячейки ключ Андрея на отполированной тысячью рук деревянной груше.

– Вас спрашивали. – Он достал из ячейки визитную карточку.

Андрей с удивлением прочел на карточке имя, написанное по-гречески и по-французски:

Мадам А.И. Теофилато, антрепренер.

Внизу быстрым тонким почерком было приписано по-русски: Завтра в 2 часа пополудни в «Луксоре». И неразборчивая подпись.

– Кто мне оставил записку? – спросил Андрей.

Портье, сверкающий намазанными помадой волосами и усами, угрожающе торчащими до ушей, высоко поднял густые черные брови и сказал что-то по-гречески.

– Я не понимаю, – сказал Андрей. – Кто оставил мне записку? Чья это карточка?

На это портье совершенно серьезно ответил длинной фразой по-французски, которого Андрей, к сожалению, почти не знал.

Ладно, разберемся, сказал себе Андрей.

Он пошел к лестнице. Путь его лежал мимо длинного дивана, на котором как приклеенные сидели в ряд три девицы легкого поведения, а сбоку уместился, уткнув трость в пол и положив на ее набалдашник полные изнеженные руки, господин негоциант Сурен Саркисьянц.

– Добрый вечер, господин Берестов, – произнес он, не поднимаясь с места, – лишь его крупный нос поднялся и уперся Андрею в грудь, будто господин Саркисьянц намеревался его клюнуть. – Заприте на ночь дверь, – сказал он. – У нас небезопасно.

– Спасибо, – сказал Андрей. – Я запру.

– Спокойной ночи.

Три девицы обратили к Андрею намазанные помадой и румянами рожи.

– Спокойной ночи.

Андрей поднялся на третий этаж. Почему-то на лестнице он встретил совершенно в дым пьяного подполковника Метелкина, который волок по коридору, обняв за талию, толстую женщину в черном платье и белом переднике сестры милосердия. Наколка с красным крестом была сбита набок, и медсестра все старалась ее поправить и при этом громко говорила:

– Илья Евстафьевич, вы же пользуетесь моей беззащитностью.

– Молчи, сука, – повторял Метелкин.

Зрелище было неприятное, и Андрей хотел обойти эту парочку, но Метелкин, хоть и смертельно пьяный, сказал:

– Берестов, Берестов, из уважения к вашему положению в преступном мире дельцов и интриганов, к которому имею честь принадлежать, передаю вам Марию Валентиновну во временное содержание. Нате, подержите, потом вернете мне.

– Как вы смеете! – Медсестра наконец поправила наколку и начала рыдать.

Андрей поспешил к себе в номер.

Дверь Андрей запер изнутри, а потом, движимый тревогой, сунул ножку стула в ручки двустворчатой двери – теперь, чтобы открыть ее, надо было сломать стул.

Усталость была такая, что Андрей с трудом заставил себя умыться и еле доплелся до постели.

Постель была сказочно мягкой, но белье пахло плесенью.

Андрей заснул сразу, без снов.

…Он проснулся посреди ночи от страшного, испепеляющего чувства.

Он лежал некоторое время неподвижно, закрыв глаза и прислушиваясь к тому, что происходит с ним…

Андрей вскочил с постели, понимая при этом тщетность борьбы.

Клопы в гостинице «Галата» оказались и многочисленнее, и злее родных ялтинских и симферопольских клопов – видно, сменяющие друг дружку цивилизации тысячелетиями вырабатывали в них злобу, умение бить из-за угла и исчезать в складках мягкой перины.

* * *

Завтрак проходил в сером, будто бы еще не опомнившемся от набега гуннов ресторанном зале, где нашелся лишь один стол, который сумели убрать изможденные официанты, покрыть его серой в пятнах скатертью и отыскать где-то, видно, в соседнем трактире, кувшин йогурта и лепешки. Кофе, правда, был отменный.

Официанты передвигались как сонные мухи, метрдотель отсутствовал, и вместо него распоряжалась мелко завитая дама средних лет с множеством подбородков, верно, хозяйка гостиницы.

Все сотрудники экспедиции Московского университета пришли к завтраку вовремя, и все не выспались из-за злобных клопов. За завтраком сидели несвежие, потрепанные и даже пыльные, обсуждали методы борьбы с этими паразитами, которых гостиничные хозяева вовсе не считали за бедствие.

Как было уговорено, профессор Успенский должен был прийти к завтраку, чтобы потом провести коллег по достопримечательностям Трапезунда. Но вместо профессора появился крестьянский сын Иван Иванович, умытый, свежий, белокурый, розовощекий и красногубый. Оказывается, сообщил он, профессор неожиданно занемог, его свалил приступ лихорадки. Поэтому проводить экскурсию будет он, Иван Иванович. После чего молодой помощник Успенского уселся за общий стол и славно позавтракал, объяснив вполголоса Андрею, которого почитал уже за приятеля, что хозяйка в том доме, где стоят постоем археологи Успенского, экономит на завтраках и они почти голодают. А жалованья, разумеется, не хватает на сытую жизнь.

– Если бы, – продолжал он, когда они вышли из-за стола и проследовали в вестибюль, – если бы я не приторговывал контрабандой, наверное, помер бы с голоду. Другие ничего, они в пище сдержанные, а мне много нужно, чтобы поддерживать жизнь.

Они сели с Андреем на тот диван, где вчера ночью помещались три проститутки и негоциант Саркисьянц. Иван Иванович блаженно вытянул ножищи в крепких пыльных сапогах. Фотограф пошел наверх за камерой и припасами для съемок, Авдеевы – переодеться перед экскурсией и обсудить проблему, действительно ли занемог профессор Успенский или это дипломатический афронт. Российский, воспользовавшись свободной минуткой, вышел на улицу и уселся на ступеньки гостиницы, углубившись в очередную растрепанную книжку в серой обложке – труды какого-то немецкого института.

– Как бы его за немецкого шпиона не приняли, – сказал крестьянский сын, ковыряя в зубах спичкой.

– А что, здесь есть шпионы?

– Я думаю, каждый второй здесь немецкий шпион, остальные – английские.

– Зачем? – удивился Андрей.

– Так положено. Шпионам надо заниматься делом, узнавать новости, сообщать их по начальству и плодить интриги, чтобы скомпрометировать и свергнуть нашу власть.

– А мы?

– Что мы?

– Мы молчим?

– Ни в коем случае! Наша разведка и контрразведка занимаются тем, что ставят палки в колеса немецкой и подчиненной ей турецкой разведке, не говоря уж об английской разведке и совсем уж хилой французской.

– А вы их видели?

– Кого? Шпионов? – Иван Иванович добродушно захохотал. – Все, кто может, записываются в шпионы. Иначе как проживешь? И вас скоро будут вербовать. Не может быть, чтобы с вами не случилось происшествий за вчерашний вечер. Нет, не говорите, я никогда вам не поверю.

– А я и не спорю, – улыбнулся Андрей. – У меня был странный визитер, а затем на меня напали бандиты.

– Замечательно, – сказал Иван Иванович. – Можно умереть от смеха.

Но от смеха он не умер и даже не улыбнулся. А спросил:

– И кто же был ваш визитер?

– Это был негоциант, армянский негоциант, Сурен Саркисьянц. И что интересно – он знал, как меня зовут.

– Последнее неудивительно – с момента, как вы расписались в гостиничной книге, ваше имя известно всему Трапезунду. Но странно…

– Что странно?

– Что первым прибежал этот старый лис. И что ему было нужно?

– Я так и не понял. Знаете, как будто он разговаривал не со мной. Как будто видел не меня, а другого человека.

– Не очень убедительно. – Иван Иванович чуть наклонил голову и рассматривал Андрея, как экзотический цветок.

– А вы его знаете?

– Я всех знаю, – сказал крестьянский сын. – Я здесь уже второй сезон копаю. Я знаю куда больше, чем мне бы хотелось.

– А кто этот Саркисьянц?

– Катран, черноморская акула. Человеку она не страшна, это шакал акульего мира.

– А чем он занимается?

– Посредничеством. И шпионажем. Я не знаю, Андрей Сергеевич, в какой роли он обращался к вам. А что случилось с бандитами?

– Я пошел гулять вечером к морю…

– Добровольно?

– А когда я шел обратно, то за мной увязались двое. Ей-богу, неинтересно рассказывать – они, видно, меня увидели на берегу. Меня греки выручили, а потом патруль…

– Подождите, так не рассказывают. Начнем сначала.

Но Андрею не удалось начать сначала, потому что вернулись Авдеевы, потом пришли остальные члены экспедиции. Предупредительность Метелкина, который продолжал опекать экспедицию, была трогательной. У входа в гостиницу их ждал автомобиль с красным крестом, намазанным на дверце. Самого Метелкина не было, но шоффэр сообщил, что поступает в распоряжение госпожи Авдеевой. Профессору Авдееву эти слова были неприятны, но он смолчал.

Наличие автомобиля превратило экскурсию в приятное времяпрепровождение. Было еще не жарко и не очень пыльно. Центральные улицы кишели народом. Чумазые и почти голые мальчишки сразу увязались за мотором, они прыгали и отчаянно кричали: «Дай!», «Бакшиш!».

Автомобиль катил по Трапезунду, который был мирным и нестрашным, и Андрей никак не мог сообразить, где же он пробегал, задыхаясь от ужаса, – город как город, скорее азиатский, чем европейский, разоренный войной, но еще не разрушенный ею.

Иван Иванович начал экскурсию с собора Богородицы Златоглавой, который стоял неподалеку от гостиницы и был официозом времен Трапезундской империи.

Они оставили мотор на улице, а сами вошли внутрь – храм был в свое время превращен в мечеть.

Иван Иванович показал гробницы возле собора, похожие на беседки. Успенский еще в прошлом сезоне доказал, что некогда четыре столба, соединенные арками, поддерживали почти плоскую черепичную крышу. Когда Успенский вскрыл могилу, оказалось, что там похоронен местный мусульманский святой и следов от захоронения императора не сохранилось. Не весьма продуманное политически, хотя продиктованное исключительно интересами науки, предприятие профессора вызвало негодование турок, и комендант на всякий случай воспретил археологам копать другие могилы.

– Господин профессор, – сказал он, приехав на раскопки верхом на тяжелом коне и не слезая с него, оттого возвышаясь над седобородым профессором, как статуя командора над дон Жуаном, – когда мы окончательно прижмем этих турок к ногтю и здесь будет Трапезундская губерния, я сам вас попрошу, копайте ихние мощи, ядрена вошь, а не нравится, пускай убираются к своему Аллаху. Но сейчас результат на фронтах еще не определен, а турки вокруг как клопы. А то еще начнут резать вас – а мне охраняй.

Профессор вынужден был покориться и перенес свои изыскания в другое место.

Иван Иванович забавно передал в лицах диалог Успенского с комендантом. Потом повел гостей по двору церкви, заставленному небольшими древними постройками, отчего он казался лабиринтом. Иван Иванович объяснил, что в самом храме Златоглавой Богородицы хоронили трапезундских митрополитов, а императоров и их родственников погребали на церковном дворе, а потом их гробницы использовались турками как могилы для своих святых и знати.

Успенский полагал, что императорские останки можно отыскать, потому что турки часто клали поверх христианских погребений деревянный пол. Но эти открытия откладывались до победы России над Турцией.

Авдеевы не выспались, слушали Ивана Ивановича плохо, все норовили сцепиться между собой и выплескивали раздражение на окружающих. Фотограф Тема ставил свою треногу на пути и всем мешал, а Российский как увидел в углу какую-то надпись, так и пропал.

Затем археологи осмотрели храм Святого Евгения, где их встретил грек с голодными глазами. Он стал жаловаться Ивану Ивановичу, а Иван Иванович объяснил, что местные турки грозятся убить греческого сторожа. Святой Евгений некогда был патроном Трапезунда, и его храм считался первым в империи, но был изменен многочисленными переделками и пристройками. Особенно странно выглядел стоявший рядом с собором минарет – тонкий и с балкончиком для муэдзина.

Цитадель, куда они поднялись пешком от храма Святого Евгения, представляла собой небольшую неровную площадь, окруженную мощными стенами и сохранившимся почти на всем протяжении глубоким рвом. Великая мощь стен и полуразрушенных башен была такова, что Андрей понял, почему столь небольшой город мог именовать себя столицей империи. Столь высоки были стены Трапезунда, столь близко к облакам находились вершины башен и главной из них – башни Святого Иоанна.

К счастью для историков, вход в цитадель во времена турецкого владычества был дозволен лишь по служебным делам – селиться там, ломать или строить что-нибудь было запрещено, потому резиденция императоров не была разрушена правоверными.

Теперь же цитадель оказалась густо населена русскими солдатами, потому как там расположились армейские склады и комендатура.

Солдаты и офицеры, ходившие по площади, с недоверием и даже насмешкой поглядывали на странную компанию, которую притащил с собой крестьянский сын, но никто не мешал ходить всюду, где им того хотелось.

Авдеев сказал с торжеством отличника, который вспомнил нечто, забытое самим господином учителем:

– Фундамент римский. Даю голову на отсечение, что вы не заметили, что фундамент римский. Я видел подобные плиты в Баальбеке.

Он пошел петухом по площади, Иван Иванович пожал плечами и сказал негромко:

– Об этом в любом учебнике написано.

Но Авдеев ответа не услышал, а стал постукивать носком сапога по углу казармы, будто ждал от этой стены какого-то особого, только для него предназначенного отзыва.

Подошел приятного вида господин с моноклем, в форме инженера-полковника. Иван Иванович представил его как господина Керна.

Господин Керн, вежливо поклонившись, сообщил заученно, что для снятия культурного слоя надо будет поднять девяносто семь тысяч кубических метров земли, что потребует не менее пяти тысяч рублей расходов. Археологи покачали головами, следом за Успенским соглашаясь с немыслимостью такой задачи. Иван Иванович сказал, что Успенский зимой постарается найти в Петрограде каких-нибудь меценатов, чтобы летом 1918 года сделать здесь массу ценных находок, а кроме того, поднять землю из башен, что даст возможность выйти к подземным ходам, соединявшим дворец и башни цитадели. А господин Керн добавил, что профессор Успенский уверен, что именно в подвалах и подземных ходах цитадели и хранится библиотека трапезундских императоров.

Авдеевы стали спрашивать о библиотеке, словно намеревались завтра же представить ее на суд мировой общественности, и Иван Иванович терпеливо разъяснял. Затем Авдеевы утомились и приняли любезное приглашение полковника Керна последовать в его скромный кабинет и освежиться там прохладительными напитками. Остальных Керн почему-то не позвал, но никто не был на него в обиде: день был свежий, нежаркий, никто не устал, Тема сквозь пролом в стене стал снимать вид на гору Бос-тепе, где стояли русские батареи, стерегущие Трапезунд, а также античный алтарь Митры. Андрей договорился, что поедет туда с Иваном, когда тот получит разрешение коменданта, – военные не любили, когда лишние люди появлялись на передовых позициях. Иван добавил, что офицерам не хочется показывать гостям, в каком состоянии находится армия, очевидно, что иного выхода, как бежать отсюда, у русской армии нет.

Иван провел Андрея в одну из башен, второй этаж которой во времена империи занимала небольшая церковь. Там сохранилась средневековая фреска. На ней в ряд стояли высокие чины Трапезунда – они строго глядели перед собой, одинаково бровастые и глазастые. У центральной фигуры на голове был обруч, наложенный на красную шапку, с обруча свисали цепочки. Иван сказал, что, вернее всего, это император Алексей – основатель империи.

Они вышли из башни и присели на солнышке, у конюшни с фундаментом римского времени, глядя на море, на маленький серый «Измаил» посреди бухты и совсем уж малюсенький, в цвет транспорта, миноносец «Керчь».

– А вы сами где копаете? – спросил Андрей.

– В этом сезоне мы раскапывали храм Святого Евгения, потом вернулись в храм Златоглавой Богородицы. У нас плохо с деньгами. А чем займется профессор Авдеев?

Андрей подумал, что говорят они о своих профессорах, как кучера о барах.

– Бог его знает. Я не думаю, что он оставит большой след в науке о Трапезунде.

– Я уже заметил. Но ему хотелось бы удивить мир.

– Угу, – согласился Андрей. – И это меня тревожит.

– Я тебя понял, – сказал крестьянский сын. – Тут заразная обстановка. Все в этом городе или шпионят, или воруют, или занимаются контрабандой. И даже почтенному профессору на второй день уже хочется отхватить кусок у вечности, желательно быстро и подешевле. Ничем не отличается твой профессор от подполковника Метелкина.

– А твой? – оскорбился Андрей за своего барина.

– Мой – весь в науке. Он не разменивается на ученые детали, тратит месяц на надпись, которую прочли уже до него, и жутко спорит на страницах шести статей со всеми своими существующими и вымышленными оппонентами по поводу формы венца у трапезундского императора.

Андрею надоело сидеть. Он прошел к пролому в стене, чтобы видеть голубые горы, святилище Митры и мечеть на горе, которую, как сказал Иван, наши бравые солдаты превратили в казарму. Впрочем, почему они должны ночевать под открытым небом?

Иван прошел следом за ним.

– Ты обещал рассказать про свои вчерашние приключения, – сказал он. Андрей отметил про себя, что за годы, пока его не было, люди стали проще в общении, куда быстрее переходили на «ты», что русским несвойственно.

Андрей рассказал о Сурене, о ночном бегстве и раненом турке. Но визитную карточку госпожи Теофилато он не показал – даже трудно объяснить почему. Может быть, потому, что визитная карточка пахла пряными духами, то ли потому, что в ней была настоящая тайна и Андрею хотелось, чтобы с ним произошло пускай опасное, но удивительное приключение вроде тех, что выпадали на долю пленников сераля или путешественников по Аравии.

– Не думаю, что это случайные бандиты, – сказал Иван. – Скорее всего, ты кому-то мешаешь.

– Кому же я, прости, могу мешать?

– Законный вопрос, – ответил Иван Иванович, глядя на Андрея прозрачнейшими простодушными глазами. – Если, конечно, тебе нечего скрывать.

– Клянусь, мне нечего скрывать!

– Не спеши, Андрей. Всем есть что скрывать, даже мне, хоть я и предельно очевиден. Я убежден, что, если в тебе хорошенько покопаться, иголочки под ноготочки запустить, на дыбе тебя подвесить, – ой сколько интересного из тебя высыпется! Да не отмахивайся, мой любезный друг, лучше скажи, что ты делал ровно год назад, ровно два года назад, скажи, с кем ты встречался в прошлом августе… Мне кажется, что ты уже бледнеешь и теряешь уверенность в себе.

– Ну ладно, я согласен, – сказал Андрей, чтобы не спорить.

– Вот! Уже достижение! – Крестьянский сын расхохотался так, что из-за башни появился палеограф Российский с записной книжкой в руках.

– Вы меня звали? – спросил он.

Узнав, что его не звали, он, облегченно вздохнув, исчез вновь.

– Для того чтобы избавиться от бедствия, надо точно знать, за что оно тебя преследует, – сказал Иван.

– Но я, честное слово, не знаю, кто меня преследует!

Иван оперся спиной о теплые плиты стены, закурил и угостил турецкой папиросой Андрея.

– Я тебе кое-что объясню, – сказал он. – Может быть, это поможет тебе. Давай посмотрим, кто может быть в тебе заинтересован. Я имею в виду наш трапезундский преступный мирок. Охотились на тебя турки, заигрывал негоциант Саркисьянц. Если турецкая банда хотела тебя убрать, значит, ты нужен их врагам – греческой банде или русским посредникам.

– А ты, Иван, к кому примыкаешь?

– Ой, Андрей, спроси чего-нибудь полегче, как говорят у нас в Одессе. Я кошка, которая гуляет сама по себе.

– Для покупки имения?

– Для покупки имения, Андрюша. И не пугай меня революцией. Революция свое дело уже сделала, она дала погреть руки новым господам. Господа кадеты и трудовики будут зарабатывать сами и дадут заработать остальным. Ты не представляешь, какой замечательной державой станет наша Россия через десять лет! Наша славная революция сковырнула самые главные препятствия в присоединении России к мировому сообществу цивилизованных государств – феодальную монархическую систему. Называй ее как хочешь – командной системой, бюрократической системой. Главное – она сметена!

– Это под сомнением! – радостно крикнул фотограф Тема Карась, который незаметно установил свою треногу и сделал снимок, ослепив вспышкой магния. – Уже новые бюрократы полезли из всех щелей, а другие только переименовались, – сообщил он. – В России ничего не поделаешь: революция не революция – все равно будут вельможи, скалозубы и молчалины. Мы обречены!

Тут Тема подхватил треногу и камеру и поволок их, забыв о своей филиппике, к пролому в крепостной стене.

– Почему в России столько философов-любителей! – возмутился Иван. – Все дают советы, все что-то знают заветное. А работать никто не желает.

* * *

Андрей спросил у поручика Митина, как пройти в кафе «Луксор». Тот как раз заглянул в отель, где, по его словам, продавали хороший трубочный табак.

– Вы тоже торгуете табаком? – спросил Андрей, не желая обидеть поручика. Но тот вдруг вскипел:

– Хватит того, что вся армия продалась, каждый спешит схватить свой кусок золота или дерьма. А что происходит в России, что будет с нами завтра, вам плевать?

– Зачем распространять обвинение на всех? – сказал Андрей. – Даю вам честное слово, что, пока не приехал сюда, я слыхом не слыхивал о контрабанде. И сам не собираюсь этим заниматься.

– Мне бы хотелось верить, – сказал поручик. – Но что я могу подумать о человеке, который, только прибыв в Трапезунд, тут же устраивает ночные прогулки с перестрелкой, а затем спрашивает дорогу в пресловутый «Луксор»?

– А чем плох «Луксор»?

– Послушайте, Берестов. Вы мне задали вопрос, как пройти в кафе «Луксор». Я вам сейчас расскажу туда дорогу. Но и вы ответьте мне на простой вопрос: что вас влечет именно в это заведение?

– Меня пригласили, – сказал Берестов, стараясь казаться невинным в утаивании правды. Он не лгал. И уговаривал себя: «Я не лгу – я лишь недоговариваю».

– Разумеется, пригласили, – саркастически улыбнулся поручик Митин. – Туда редко приходят без приглашения.

Но более вопросов он задавать не стал, а, выведя Андрея на мостовую, где за столиками сидели греки и пили кофе, сказал:

– Два квартала пройдете, свернете направо. Второй дом от угла.

Последовав совету поручика, Андрей отправился по улице, где все дышало миром и спокойствием. Ни близкая война, ни национальная рознь, ни бедность и разруха не чувствовались там. Точно такой же она была и сто лет назад в ее неспешности и установившихся веками человеческих отношениях, которые прерываются периодами кровавых раздоров, но затем вновь возвращаются в берега нормальности.

Солнце пекло, как в середине лета, но настоящая летняя жара, устоявшаяся, проникшая в глубины дворов и под сень монастырских галерей, еще не наступила. Андрей подошел к фонтану и под внимательными взорами молодых греков подставил ладони под струю и напился. Греки заговорили между собой, конечно, об Андрее. Андрей достал платок, вытер руки, греки снова заговорили, потом засмеялись, и Андрей почувствовал в голосах и смехе недоброжелательство. Один из парней даже сделал движение в его сторону, но незавершенное и в то же время оскорбительное.

Смех послышался и со стороны столиков у края площади, где сидели греки постарше.

Андрей не мог ответить и понимал, что отвечать нельзя. Он пошел дальше. Он завернул за угол. В первом доме был большой мануфактурный магазин – узкая дверь, по обе стороны которой громоздились колонны, сложенные из рулонов тканей, вела в темное прохладное чрево – оттуда выбежал молодой приказчик с аршином в руке и затараторил на смеси греческого и русского языков. Андрей не стал оборачиваться, и в спину ему полетело ругательство – атмосфера недоброты окружала освободителей, исчерпавших свою благородную миссию.

Вывеска «Луксор» висела поперек тротуара. Красные буквы были обрамлены цветами и стеблями папируса. Дверь была раскрыта – инвалид на деревянной ноге, подпрыгивая, выметал изнутри сор.

Маркизы на окнах были спущены, и вид у «Луксора» был крымский, будто Андрей уже видел это кафе на набережной Ялты.

Но, когда он вошел и зазвенели длинные бисерные гирлянды, что заменяли внутреннюю дверь, он сразу осознал разницу.

Столики в большом и низком зале располагались полукругом, оставляя в центре место для невысокой эстрады. По обе стороны ее тянулись длинные стойки баров, задние стенки которых были стеклянными, как стеклянным оказался и потолок, с которого свисали погашенные сейчас люстры. Один из баров был темен, а над вторым горела цепочка разноцветных электрических лампочек, которые, отражаясь многократно в стойке и на потолке, придавали всему залу атмосферу детского рождественского праздника.

Эта мирная семейная атмосфера несколько дисгармонировала с девушками, что сидели на высоких круглых табуретах вдоль стойки. Двух из них Андрей узнал по вестибюлю «Галаты», другие были ему незнакомы. Девушки лениво перекидывались словами. Были они большей частью полными брюнетками и почти все одеты в подобие матросских костюмов с короткими черными юбками, а их толстые ноги были обтянуты тонкими фильдеперсовыми чулками.

Посетителей в кафе не было, если не считать военлета с рукой на черной перевязи, который вошел как раз перед Андреем и громко, как и положено завсегдатаю, воскликнул:

– Сливовицы и содовой! На полусогнутых!

Буфетчица – полная, но крепкая девица тоже в матросском костюме, с высокой грудью и мускулистыми руками – тут же откликнулась:

– Хватит тебе, штабс-капитан.

– Нет, не хватит, Русико! – возразил штабс-капитан Васильев. – В меня еще вмещается.

Он увидел стоящего в нерешительности Андрея и сказал ему, как старому знакомому:

– Берестов, не стойте бараном – закажите что-нибудь и девицу, если вы любите этим заниматься с утра.

Буфетчица вышла из-за стойки, принесла военлету подносик, на котором стояла высокая рюмка сливовицы и вспотевший стакан содовой.

Васильев попытался ущипнуть Русико за крепкую ногу, но та была готова к этому и увернулась.

– Отстань, – сказала она, – какой из тебя кавалер. Сегодня за чей счет пьешь?

– За счет государства, – сказал военлет и достал из кармана очень широких галифе целую пачку красненьких. Тут же спрятал их и неприятно засмеялся.

– Садитесь ко мне, Берестов, – сказал он. – Помните, я вас в Ялте встретил – еще червонец у вас стрельнул. Помните? Вы тогда попались или потом попались?

– Простите, господин Васильев, – сказал Андрей. – У меня здесь встреча.

– Смотри-ка, вспомнил, – усмехнулся военлет. – Но долг сегодня отдать не могу, екскьюзе муа. В следующий раз.

– Платить будешь? – спросила буфетчица, которая далеко не отходила, но каким-то таинственным образом у нее в руке возник листок бумаги. – Вот твой счет за этот месяц, – сказала она.

– Что удивительно, – сказал Васильев, игнорируя счет, – она же грузинка. И на такой позорной работе. Нация рыцарей, нация цариц – и вдруг буфетчица в борделе.

– Платить будешь? – спросила Русико.

Васильев отрицательно покачал головой.

Русико сказала Андрею:

– А вы посидите там в сторонке, сейчас мадам придет.

Андрей послушно отошел – и вовремя, потому что по знаку Русико приковылял инвалид на деревянной ноге. Шел он без костыля, уверенно, но медленно – Андрей сразу увидел, какие у него могучие, длинные, почти до земли, руки.

Русико заговорила с инвалидом на непонятном Андрею языке.

Тот медленно, не глядя Васильеву в глаза, двинулся к летчику.

Васильев одним глотком выпил сливовицу, неожиданно схватил рукой, что была на перевязи, стул и стал отступать к выходу.

Инвалид шел к нему, будто ему было все равно – человек это или дерево, – как будто какая-то сила наставила на путь заводную игрушку и та следовала приказу.

Васильев убежал бы из «Луксора», но одна из девиц в матроске так быстро и ловко успела оказаться сзади военлета и подставить ему ножку, что тот пошатнулся, и в этот же момент инвалид настиг его и толкнул в грудь так, что Васильев упал.

Девицы – и те, что сидели за стойкой, и те, что были за столиками, – во главе с Русико кинулись на поверженного военлета. Тот отбивался, ругался, кричал, что ему щекотно, что ему яйца оторвут, причитал, будто деньги не его, а казенные, на покупку гидроплана, и Андрей, думавший было, что надо выручать офицера, вдруг понял, что он наблюдает нечто вроде игры.

Васильев урчал, девицы визжали, Андрей хотел уйти, и надо было уйти, но зрелище девиц, заголяющихся бесстыдно и ползающих по военлету, притягивало своим срамом.

– Господин Берестов, давайте отойдем, – услышал он женский голос. Голос был глубокий, хрипловатый и в то же время легкий, слова давались владелице голоса без всякого труда – они сами формировались глубоко в ее гортани и выплескивались наружу. Приятно было слышать этот рокот, а Андрей его уже слышал – это был голос Глаши, чуть более низкий, но похожий по тембру и богатству.

Андрей обернулся, ожидая увидеть Глашу либо человека, на нее очень похожего, но увидел вчерашнюю танцовщицу, хотя узнал ее не сразу, – вчера вечером ее лицо было грубо и ярко загримировано.

Аспасия была вовсе не похожа на Глашу. Если в Глаше все было скромно, скрыто, как бы в полутонах, несмотря на яркость голубых глаз и рыжеватых волос, то Аспасия была как знамя под ветром. Она оглушала и ослепляла с первого мгновения, и потому, наверное, она предпочитала открыть обозрению в танце свой живот и руки, но не лицо – именно в ее лице и таился главный непреодолимый соблазн – совершенство ее лица было совершенством дикой человеческой самки, олицетворением тех особенностей женского лица, что тут же вызывало в скрытой подавленной похотливости монаха крик: «На костер ее, она ведьма!» Такие женщины редко доживают жизнь до конца спокойно – их убивают, как убили сестру Аспасии – Кармен.

Нос Аспасии был невелик и имел маленькую горбинку, а ноздри были раздуты и живы, как у лани, ищущей запах волка, губы были слишком полны, почти негритянские, но цвет их был настолько нежно-розовым, а подбородочек, чуть выдающийся вперед, являл собой такое совершенство округлой линии, что мысль о недостатках лица просто не приходила в голову.

И несмотря на то что Аспасия старалась выглядеть скромно – ее чуть вьющиеся, цвета воронова крыла волосы были забраны в узел на затылке, ни глаза, ни губы, ни щеки не накрашены, простое домашнее, дневное, правда, недешевое на вид, серое платье с длинными рукавами и кружевным воротничком закрывало до половины шею, – эти попытки придать себе вид скромницы сокрушительно проваливались – попытка скромности еще более возбуждала желание.

– Простите, господин Берестов, – сказала Аспасия, – за такой беспорядок.

Она подняла руку, и рука нерешительно повисла в воздухе, – и тут Андрей понял, что не только его внимание было приковано к ее чрезвычайно тонким пальцам, но и внимание всех присутствующих – включая одноногого инвалида и военлета Васильева, выбравшегося из-под груды женских тел.

– Васильев, – сказала Аспасия без попытки быть хотя бы вежливой, – чтобы я вас не видела здесь в течение недели.

– Ася! – возопил военлет. – Аспасия! Я не выживу.

Он потянулся было к ее руке, но рука быстро отошла в сторону, и Васильев схватился за спинку стула, чтобы удержать равновесие.

Госпожа Аспасия Теофилато крепко взяла Андрея за локоть и повела к чистому столику чуть в стороне от стойки.

Васильев, бормоча что-то, ретировался, девицы вернулись к стойке, Русико, не ожидая приказа, принесла и поставила на стол две рюмки коньяка и чашечки кофе, сваренного именно к тому моменту, когда он понадобился Аспасии.

Андрей понимал, что Аспасия не может быть такой же продажной женщиной, как остальные обитательницы этого заведения, но она не была здесь и случайным человеком – иначе почему она танцевала танец живота в «Галате»? Рассуждая так, Андрей не мог не любоваться Аспасией, хотя старался делать это не очевидно, чтобы не дать повода укорить себя в невоспитанности. Хотя слово «любование» вряд ли передает чувства, с которыми мужчины смотрели на Аспасию, – скорее это называлось вожделением, но Андрею в тот момент было не до анализа собственных чувств.

– Простите, я так плохо выгляжу, – сказала Аспасия, ответив на взгляд Андрея.

– Ну что вы…

– Только, пожалуйста, не говорите мне комплиментов. Вы знаете – я фаталистка и не исключаю в жизни невероятных поворотов. Может быть, судьба заставит нас сблизиться, может быть, не дай Бог, сделает нас врагами. Сейчас же мы с вами знакомые, даже не приятели, хотя ваш вид мне приятен и внушает доверие.

Тут Аспасия засмеялась низким горловым смехом:

– Нет больших плутов, чем те, кто вызывает доверие с первого взгляда. А вы как думаете?

– Себя я за плута не считаю.

– Выпейте коньяк. Его делает мой дедуля, он живет в Синопе. Вы бывали в Синопе?

– Не приходилось. – Андрей отхлебнул глоточек такого душистого, крепкого и жгучего коньяка, которого пробовать не приходилось.

– Чудесно? – спросила Аспасия и посмотрела на Андрея так открыто и добродушно, что возникло веселое и озорное желание чмокнуть красавицу в щеку. Но Андрей, разумеется, удержался.

– Очень вкусно, – сказал Андрей. – А вы так хорошо говорите по-русски.

– Почему бы мне плохо говорить, – спросила Аспасия, – если я родилась и выросла в Феодосии? У меня там братья остались и тетка. А вы, судя по говору, тоже с юга?

– Я симферопольский, – сказал Андрей.

– Вот уж не люблю Симферополь, – сказала Аспасия, – хоть у меня там тоже родственники есть. У меня много родственников, хоть пруд пруди. – Она начала отгибать пальцы – вовсе не так, как делают русские, которые, считая, загибают пальцы. – В Бахчисарае есть, в Керчи – ой как много, в Ялте есть и даже в Севастополе. И я все знаю, что где случилось.

Она рассмеялась, и Андрей поразился чистоте и белизне ее зубов – их было много, они были крупные, ровные и белоснежные.

– Я в Симферополе в Глухом переулке жил, – сказал Андрей. – Вы знаете?

– Нет, не знаю, – огорчила его Аспасия. – А вы кондитерскую Циппельмана знаете?

– Ну конечно же! Пирожные эклер с шоколадной начинкой!

– А Фиру, дочку хозяина, знаете?

– Отлично знаю.

– Она замужем за моим кузеном! – радостно сообщила Аспасия.

– И у них ребенок, – сказал Андрей.

– У них трое. Малыш и двойня, – сообщила Аспасия с гордостью, словно сама родила всех детей Фиры.

Коньяк она пить не стала, а отпила кофе – Русико принесла еще по чашечке, чтобы кофе был горячий.

– Можно я вас буду просто Андреем звать? Ведь мы с вами будто давно знакомы.

– Конечно, зовите.

– А в Феодосии меня часто Асей звали. Один гимназист по мне сох и стихи читал: «Ася, ты мое несчастье!» Смешно?

– Смешно.

– Андрюша, ты только не подумай чего, – сказала Аспасия. – Ты, конечно, видишь, какое у меня дело. У меня здесь и варьете бывает, по ночам, а еще номера. Ты это понимаешь?

– Понимаю, – сказал Андрей и покраснел, хотя в полутьме этого, наверное, не было видно.

– Ты не стесняйся, Андрюша, – сказала Аспасия. – Это дело мужское, обыкновенное, ничего такого нет. Только девочки должны быть чистые и без болезней. Мне, знаешь, приходится трех-четырех каждый месяц в деревню возвращать – я же не могу у офицера спросить: вы больной, ваше благородие, или нет? Они мне девочек и губят. Стыдно просто ужасно.

– Но разве это… необходимо? – неумно спросил Андрей, но Аспасия вовсе не засмеялась. Она вообще была склонна к умным разговорам и тогда теряла чувство юмора, оставшееся у нее для обыденных житейских ситуаций.

– Это необходимо, – сказала Аспасия, – потому что иначе в мужчине происходит застаивание соков и он становится опасным.

– А монахи? – спросил Андрей.

– Монахи? Монахи, Андрюша, знают особое слово – их учат, я точно знаю. Но есть некоторые, которые забываются, – из них такие развратники получаются, ты не представляешь.

Андрей вдруг испугался, что Аспасия, которая считает это занятие нужным, тоже подрабатывает в этом доме терпимости и позволяет себя ласкать пьяным военлетам.

Но спросить об этом он, конечно же, не осмелился.

Но осмелился на другой вопрос:

– А почему вы вчера танцевали в «Галате»?

– А я ведь танцовщица. Я с семи лет начинала. Меня украли. Честное слово. И я даже в настоящем гареме жила – совсем девочкой, только это неинтересно. Лучше вам, Андрюша, не знать – но меня танцам учили. Я деньги люблю. Я такая голодная девочкой была, что теперь, когда денег у меня много, я, Андрюша, не могу остановиться – а мне тысячу рублей платят за один вечер – два танца, три танца, – они же бешеные кобели и все воруют, пока их солдаты всех к стенке не поставят, они спешат деньги прогулять.

Нет, подумал Андрей, собой она не торгует.

– Вы, Андрюша, не стесняйтесь, вы можете пользоваться моими девочками без денег – когда угодно. Я вам Русико советую, она хорошая и по-русски хорошо говорит. И чистая. Она за стойкой, видите?

– Нет, спасибо, – сказал Андрей. – Мне не нужно…

– Ну ладно, ладно, – сказала Аспасия, – я не для того вас сюда заманила, чтобы девочками покупать. Вы понимаете, я вас по делу позвала. И торопилась, как узнала, что на вас вчера напали.

– Вы и это знаете?

– Это банда Османа Гюндюза, страшный человек, вы, Андрюша, не представляете. Они могут ради денег на все пойти.

– Но я-то при чем?

– А как же? – удивилась Аспасия и положила ладонь на пальцы Андрея. Ладонь была жесткой, прохладной и уверенной в себе.

– Аспасия, – сказал Андрей, – честное слово, вы мне очень симпатичны, вы даже себе не представляете, до какой степени.

– Я все отлично представляю. И цену себе знаю на кобелином рынке. И даже знаю, мальчик мой, – она как бы имела право на такое обращение, потому что сразу стала вдвое старше, – знаю, что скоро, если меня кто не зарежет или не обезобразит, я лишусь своей красоты и буду просто толстой старой бабой, и тогда меня смогут спасти только большие деньги. Так что мне твоя симпатия, Андрей, приятна, потому что ты лучше, чем я ждала, – даже удивительно, зачем тебя на такое дело послали.

– Меня не посылали, – искренне возразил Андрей, – я сам попросился.

– А это больше похоже, – согласилась Аспасия. – Ты мог попроситься, потому что не умеешь свои ходы просчитывать заранее. Лентяй ты…

Они словно давным-давно были знакомы с Аспасией, и это было грустно, потому что Аспасия, понимал Андрей, никогда не станет его возлюбленной – искры, волны, какие посылал его организм, возвращались от Аспасии притушенными, чуть теплыми, ласковыми и семейными. Да и мог ли Андрей претендовать на внимание такой красавицы – подобные ей рождаются раз в столетие, ради них погибают царства и стреляются герцоги. И обычно такие красавицы несчастны, потому что их добиваются наглые, сильные, плохие люди – одинокого благородного рыцаря пристрелит наемный убийца в трех лье от замка, а негодяй подъедет к замку во главе сверкающего латами войска…

– Почему лентяй? – спросил Андрей.

– Не притворяйся, – поморщилась Аспасия. – Ты все отлично понял. Но мне не жалко и повторить – меня очень интересует вопрос: что ты задумал? Я очень хочу знать.

Русико принесла еще по чашечке горячего кофе. Ее мускулистые прямые ноги были обтянуты белыми чулками. Аспасия подождала, пока девушка отошла. Обернулась к Андрею.

– Аспасия, мне, честное слово, очень приятно сидеть здесь с вами, – сказал Андрей. – Я бы век так сидел. Но, к сожалению, я не понимаю ни слова из того, что вы говорите. Я ничего из себя не изображаю, я ничего не задумал.

– Андрей, – сказала Аспасия, – я все равно заставлю тебя решить по-моему. Если ты решил играть на подполковника Метелкина – ты погибнешь, как погибнешь и связываясь с турками.

– Честное слово, меня все с кем-то путают. И мне это очень грустно, потому что я хочу заниматься археологией, а за мной по ночам бегают убийцы.

– Не просто убийцы, – сказала Аспасия, – а люди Османа Гюндюза. Ты лучше скажи мне, что заставило вас в Севастополе изменить свое мнение? Что тебе донесли? Обо мне? Говори, я не боюсь правды! Я же вижу – ты шастаешь по городу, пытаешься что-то выяснить. Но ты здесь чужой – ты не уедешь отсюда живым!

Госпожа Аспасия раскрыла сумочку из золотого стекляруса, достала оттуда золотой портсигар – дамский, узкий, достала из него, нервно щелкнув алмазиком-замочком, длинную коричневую сигаретку. В мгновение ока рядом оказался инвалид, который поднес госпоже огонь. Аспасия глубоко затянулась сигаретой, и запах, распространившийся вокруг, был терпким и приторным.

– Аспасия, – сказал Андрей, – попытайся допустить, что произошла ошибка. Ты ведь думаешь, что я связан с торговлей. Правда?

Аспасия кивнула, глядя на него в упор. У Андрея даже захватило дух от такого взгляда, он сглотнул слюну…

Андрей молчал. Сил говорить более не было. В те минуты он не вспоминал о Лидочке. И не потому, что меньше любил ее, – Аспасия не относилась к числу обычных людей – она была небожительницей, которая могла выбрать себе любого мужчину, заставить его повеситься на площади или зарезать ее саму. Это была женщина-проклятие, женщина-наказание, женщина-пытка, которая в виде особой милости может оставить тебя в покое.

– А кто же ты? – спросила Аспасия, неожиданно опуская глаза, словно смущенная чем-то.

– Я студент, – сказал Андрей. – Я приехал с экспедицией Авдеева. Я думаю, об этом знает весь Трапезунд.

– Весь Трапезунд знает другое, – сказала Аспасия. – Он знает, что из Севастополя приехал большой человек, которого зовут Андрей Берестов, что этот человек приехал ко мне, потому что мы будем принимать большие решения – скоро русским войскам уходить из Турции, надо искать новые пути товарам, заменять людей – если мы не хотим погибнуть, надо делать быстро. Теперь тебе ясно?

– Нет, не ясно.

– Понимаешь, все понимаешь! Вчера приезжает «Измаил». Мы знаем – наш человек на «Измаиле». Мы сразу спрашиваем капитана: где господин Берестов? Но мы не волнуемся, не беспокоимся, потому что господин Берестов знает, куда идти, с кем встречаться, – он знает, что его ждут у самого корабля. Он должен сделать знак…

Аспасия подняла правую руку и щелкнула пальцами:

– Вот так. И мы знаем: большой человек из Севастополя здесь.

Аспасия выдохнула, сделала паузу – она была актрисой, и речь ее была театральным монологом. Далее она говорила трагично:

– Господин Берестов на борту! Но господин Берестов не подает нужного знака, господин Берестов остается на набережной и уезжает с Метелкиным. Потом Метелкин везет его в «Галату», которую контролируют люди Метелкина, а господин Берестов делает вид, что его вообще в городе нет. А ночью он вдруг отправляется гулять по ночному Трапезунду. Где гуляет господин Берестов? С кем хочет встретиться, почему не хочет встретиться с верными людьми – кто мне ответит на эту загадку?

– А где вы учились? – спросил Андрей.

– В гимназии, – совсем не удивилась неожиданному вопросу Аспасия, – в Керченской женской гимназии, только не окончила – я сбежала с театром Брусиловского после шестого класса.

Андрей отметил для себя, что в таком случае версия о похищении Аспасии в гарем в нежном семилетнем возрасте не соответствует действительности.

– И зачем вы меня отвлекаете? – сказала Аспасия капризно. – Почему вы не можете сказать мне правды?

– Правда одна, – сказал Андрей. – Я в самом деле Берестов, Андрей Сергеевич, что записано в моем временном свидетельстве, – желаете посмотреть?

– Мы уже смотрели, – сказала Аспасия спокойно, признавая этим, что вещи Андрея обыскивали.

– Все остальное – ошибка. Я тысячу лет не был в Севастополе, я никогда в жизни не занимался торговлей.

Андрей откинулся на спинку стула и прихлебнул дедушкиного коньяка.

– Андрюша, – сказала Аспасия, – я на все ради тебя готова. Не ради тебя – ради правды. Мы теряем дни, часы – это может оказаться роковым. А ты играешь в какую-то глупую игру. То ли потому, что открыл уши для злобных сплетен, то ли ты попросту дурак.

– Ну уж и дурак, – сказал Андрей, которому почему-то нравилось дразнить такую красивую женщину.

– Если вчера ночью у турок не получилось, то сегодня получится обязательно, – сказала Аспасия. – И тебя мы спасать не будем.

– И вам не будет меня жалко? – спросил Андрей. Коньяк был настолько крепок и душист, что в голове Андрея легонько и приятно зашумело. И он стал куда смелее и увереннее в себе, чем раньше.

– Нет, – резко сказала Аспасия и поднялась. – Мне не будет жалко глупого мальчишку. В Севастополе должны знать, кого посылать. И если послали тебя, значит, они недостаточно уважают меня. В таком случае я найду других партнеров.

Она была даже менее красива – злость никогда никого не красила, она сужает глаза и делает неправильной линию губ.

– Вы свободны, Андрей, – сказала она. – Я вас и пальцем не трону. Но теперь сами ищите себе охрану.

– Ну ладно, Аспасия, – сказал Андрей, которому вдруг надоела игра в каких-то казаков-разбойников. – Произошла ошибка. Честное слово, я другой Берестов. Есть же вторая Аспасия в Греции?

– Аспасий много. Но Аспасия Теофилато – одна.

– Сомневаюсь, – сказал Андрей.

– И Андрей Сергеевич Берестов в Севастополе тоже один. Таких совпадений не бывает!

– Вот приедет завтра ваш настоящий Берестов – тогда поймешь, что бывает.

– Иди, – сказала Аспасия.

Она по-королевски завершила аудиенцию. Но когда Андрей обернулся от входа, он увидел, что она смотрит ему вслед. И он понял, что Аспасия не совсем уверена в том, что поступает правильно.

Андрей развел руками, послал Аспасии воздушный поцелуй. Дедушкин коньяк еще продолжал на него действовать.

На улице был такой ослепительный и жаркий день, что Андрей зажмурился.

* * *

Поведение Андрея и его очевидная искренность смутили Аспасию. Ошибка казалась ей невероятной, но в жизни бывают и более невероятные случаи.

Ничего не оставалось, как подослать к Метелкину верного Сурена. Конечно же, Метелкин предпочел бы, чтобы к нему пришла сама Аспасия, но дело есть дело – Аспасия всегда предпочитала за услуги платить деньгами, а если телом, то чужим. Метелкин уже имел возможность в этом убедиться и смирился.

Метелкин сразу сообразил, что хочет разузнать у него негоциант. И признался, что и сам готов был попасться на удочку, но, к счастью, в недавнюю поездку в Севастополь он побывал в Главном штабе флота и видел там лейтенанта Берестова – ничего общего с археологом Берестовым не имеющего. Рассказав это, Метелкин долго смеялся – Аспасия желала создать собственную Трапезундскую империю, наладив прямые связи с Севастополем, в обход Метелкина. И кончилось это конфузом – как же не смеяться подполковнику!

Еще смешнее было то, что на ту же удочку попались и турки. Гюндюза хлебом не корми – дай сделать пакость Аспасии и ее грекам. Вот он и послал своих людей убить русского агента. И археолог Андрюша – тут Метелкин буквально упал на стул от смеха – чуть было не отдал Богу душу только потому, что в Севастополе у него обитает однофамилец. Правда же забавно, господин Саркисьянц?

Господин Саркисьянц сказал, что не видит ничего смешного в возможной гибели молодого человека и даже намерен довести через своих людей до слуха Гюндюза, что Берестов трапезундский и Берестов симферопольский – разные люди. Только Гюндюз не поверит!

Так что Аспасия потеряла интерес к Андрею, сохранив, правда, к нему симпатию. Андрей же начал тосковать и вечерами, возвращаясь с раскопок, взял за обыкновение гулять по улице мимо «Луксора» – он слушал музыку и голоса, но войти не смел.

Господин Сурен Саркисьянц также не показывался, убийц никто не подсылал – три дня прошли в трезвой археологической жизни, и Андрею было чуть обидно от того, что он перестал быть центром внимания стольких враждующих сил. Он даже Ивана крестьянского сына видел только раз и то случайно – когда тот привозил от Успенского забытые Авдеевым в Москве бумажные пакеты для находок. С Андреем они поговорили минут пять – ни о чем, посетовали оба, что дела не дают увидеться, – так и расстались. Один вечер Андрей провел с поручиком Митиным – тот заглянул к Андрею, даже вытянул его вниз в ресторан. Андрей сначала отнекивался стесненными имущественными обстоятельствами, но потом сдался – не из-за Митина, а из-за гложущей тоски по Аспасии. Это было как болезнь, как стремление курить, как нечто ненормальное, нецивилизованное. Андрей никому даже не сказал о своем свидании с Аспасией.

Они с Митиным посидели внизу, за одним столиком с двумя известными здесь арабами – английскими шпионами, которые много шутили и сами смеялись своим шуткам. Когда Андрей поднялся к себе в номер, он понял, что там кто-то был, перевернул все его вещи и весьма неаккуратно положил их на место, будто нарочно хотел дать понять хозяину, что его обыскивали.

Андрей проверил – не пропало ли чего. Все было на месте. Значит, это были не грабители. Андрею не было страшно, что в его вещах рылись, но очень противно. Как будто он наверняка знал, что у тех людей грязные руки. Ему даже не хотелось оставаться в комнате, где только что были эти нечистые люди. Потом он понял, что пойдет к Аспасии и велит ей прекратить эти шутки. Вот сейчас пойдет – покажет!

Наверное, Андрей был слегка пьян – они пили с Митиным и английскими шпионами сладкое местное вино, иначе бы он не отправился так поздно один на улицу. Но все в нем перепуталось, и не последнюю роль в его решении сыграло терзающее стремление хотя бы увидеть Аспасию. По крайней мере теперь есть предлог поговорить с ней.

Андрей вышел из гостиницы. У входа, как всегда, было людно – он даже узнал одну из девиц Аспасии. Митин еще оставался в ресторане. Ночь за пределами огней гостиницы была черной и душной.

Пройти Андрею было всего ничего – метров пятьдесят до угла, потом за угол, там второй дом – «Луксор».

На тротуаре, в кафе, в лавках, что еще были открыты, толпилось немало народа – была суббота, завтра местный праздник.

Противоположная сторона широкой улицы была темной – почему-то все оживление сместилось к одной стороне. Андрей сошел с тротуара на мостовую – ему показалось, что там, где нет встречных и никто не толкается, прохладнее.

Он дошел до перекрестка – как раз над головой его горел фонарь. Навстречу по мостовой ехала пролетка – лошадь шла мерно, – тук-тук подковы по каменной мостовой, Андрею показалось странным, что один человек сидит в пролетке, а второй идет рядом по мостовой и мирно с ним беседует.

Андрей шагнул в сторону, чтобы пропустить пролетку, и в этот момент человек, шедший рядом с ней, сделал шаг к Андрею, и в руке у него оказался нож.

Человек прошипел что-то – не надо было быть большим лингвистом, чтобы понять смысл угрозы.

И в тот же момент человек, что сидел в пролетке, соскочил с нее, схватил руку Андрея и так ловко завел ее за спину, что Андрею пришлось согнуться и покорно повернуться к пролетке.

– Лезь, – сказал тот, кто держал его сзади. Было больно. А нож второго человека метнулся вверх и прижался лезвием к горлу – у его хозяина было тупое озлобленное лицо, ему ничего не стоило полоснуть ножом по горлу.

Андрей хотел сказать что-то, но человек с ножом увидел, как движутся губы, и нож надавил на горло.

И через несколько секунд Андрей уже сидел в пролетке, по обе стороны от него уместились, сжимая его, два пахнущих потом и опасностью человека. И никто на улице или не заметил, или не захотел замечать этого события.

Стыдясь или не догадавшись закричать, Андрей молча боролся с похитителями, пытался вырваться, но у горла Андрея вновь возник нож – на этот раз его молодой сосед действовал смело и открыто, потому что пролетка покинула центр и катила по узким уличкам нижнего города.

Путешествие было недолгим, и Андрей даже не успел прийти в себя и осмыслить, что с ним произошло. Ему было больно и неудобно от того, как его держали, притом пролетку трясло.

Пролетка остановилась возле приоткрытых ворот на узкой улице. Андрея грубо втолкнули в неосвещенный двор, и вскоре он оказался в обширной низкой комнате, на полу и стенах которой были ковры. Там их ждал малорослый человек в феске, с короткой, в проседь, бородой и веселыми, в лучиках морщин, глазами. Лицо его, освещенное с обеих сторон шандалами на высоких подставках, казалось очень живым, тем более от игры теней и света.

– Добро пожаловать, господин Берестов, – сказал мужчина с восточным, таким знакомым по Крыму акцентом. – Долго вы собирались к нам в гости.

– Я и сейчас к вам в гости не собирался, – огрызнулся Андрей. – Велите меня отпустить.

– А вы садитесь, садитесь, – сказал седобородый, упершись маленькими черными выпуклыми, совсем как у мышки, глазами в Андрея, стараясь пробуравить его. – Рефик, дай гостю подушку.

Тот, что был с ножом, кинул Андрею подушку.

– Садитесь, садитесь, – сказал седобородый. – Чай пить не будем?

– Не будем.

– Деловые люди, да?

– Не знаю, как вы, а я спать собрался.

– Долго спать будешь, – сказал седобородый и стал смеяться – все лицо собралось в морщинки и напомнило Андрею клубок бурой шерсти – каждая ниточка видна, – а в клубке спрятались две черные бусинки.

– Давай знакомиться, – сказал седобородый, – Осман Гюндюз – так меня зовут. Меня все боятся – от Синопа до Констанцы. Как мое имя слышат, в обморок падают, да?

Молодые люди закивали головами, хотя вряд ли что-нибудь поняли.

– Вы хорошо знаете русский язык, – сказал Андрей.

– Я в России бывал, много раз бывал, торговал немножко. А что тебе Аспасия говорила?

– Она не подсылала бандитов.

– Может, это не я подослал, – сказал Гюндюз, – может, Суренчик. А может, сам русский подполковник Метелкин послал? Кто их знает – все в Трапезунде тебя ждали, все тебя любят. А ты и не знал, правда?

– И не подозревал, – сказал Андрей.

Гюндюз не казался страшным либо злым. Наверное, с ним можно договориться. Может, хоть он поймет, что Андрей здесь ни при чем.

– И я не знал. Зря ты сюда приехал, Берестов. Такой молодой, красивый аскер, генералом бы стал, – а к нам приехал, голову потерял. Зачем ехал, ай, ай, ай! – закручинился Осман Гюндюз, но слишком театрально, а глазки внимательно наблюдали за Андреем.

– Честное слово, я не имею к вашим делам никакого отношения, – сказал Андрей. – Я уже говорил госпоже Теофилато, что произошло недоразумение. Видно, здесь ждали какого-то другого Берестова.

– Красиво придумал, мальчик. Только мы никого не ждали. Честное слово даю – никого не ждали. И теперь дело очень важное, да?

– Какое дело?

Ноги затекли, пришлось пересесть так, чтобы положить их вбок, – и как эти турки сидят, подложив под себя пятки?

– Такое дело, какое у тебя с этой сукой Аспасией. – Лицо стало злым, разгладилось на мгновение и снова собралось в морщины. – Говори, зачем приехал?

– Не смейте со мной так разговаривать, – оскорбился Андрей.

Тут же один из молодых бандитов ударил его в висок. От неожиданности голова дернулась, Андрей упал, ушиб локоть о твердый пол и на секунду перестал ощущать окружающий мир.

Он с трудом поднялся, потирая локоть и легонько мотая головой, чтобы вернуть мозги на место.

– Я все знаю, – сказал Осман. Он говорил так холодно и сладко, что ясно было, как он по-змеиному смертелен. Андрей испугался – настолько, что готов был бы рассказать обо всех тайнах Аспасии или Метелкина, если бы только знал какую-нибудь тайну!

– Что… вам нужно? – произнес Андрей, стараясь сглотнуть слюну. – Ну что вам нужно?!

– Нам нужно все. Нам нужно все знать. Зачем ты приехал. И пока ты не расскажешь, о чем вы договорились, ты отсюда не выйдешь.

– Я ничего не знаю!

И тут случилось страшное – то страшное, за пределами которого уже нет страха. Молодой бандит полоснул его по горлу острым лезвием, и Андрей явственно почувствовал – не нужно было глаз, чтобы видеть, как нож разрезал кожу, как лопались, сопротивляясь, сосуды и хлынула кровь. Еще мгновение, и лезвие перережет трахею.

И именно в тот момент – даже не было очень больно – Андрей понял, как проста и близка смерть, – она была в миллиметрах от лезвия ножа – и все. И тебя не будет. И тогда уже будет не страшно.

Наверное, в интересах Гюндюза было бы куда лучше избить Андрея, запугав его болью и вселив надежду избавиться от нее. Но удар ножа стал первым испытанием на пути превращения Андрея в особое существо, нужное неведомой силе для непонятных целей. Вечный странник, бессмертный, но не имеющий бессмертия, он был обязан отличаться от прочих людей глубоким пониманием тех таинств жизни и смерти, от которых нас так тщательно и глупо оберегают инстинкты, привычки и обычаи. Он должен пощупать языком смерть еще в начале своей сознательной жизни.

Что и произошло с Андреем.

– Эй! – закричал Осман с отвращением и негодованием. Он выхватил свой нож – Андрей видел смутно, в полузабытьи – и кинулся с ножом на молодого бандита. Тот, бросив нож – Андрей услышал глухой стук ножа о ковер, – убежал из комнаты, а второй бандит почему-то начал смеяться высоким голосом – глаза Андрея были открыты, хотя он плохо соображал, что же происходит, и потому ему непонятно было, почему Осман бьет сапогами второго бандита, почему он кричит, зовет кого-то. И потом прибежали другие люди, но от них существовали только лица, а Андрей, уже потеряв сознание, старался все проверить – перерезана ли у него глотка или нет, он старался проглотить слюну. Но не мог – будто судорога свела горло. И с отвратительным чувством невозможности глотать Андрей потерял сознание, а пришел в себя в полутемной комнате, на низкой кушетке, накрытый каким-то одеялом, и сразу же потянулся пальцами к горлу – горло было перевязано, а сам он был раздет. Комната была пуста, и дверь закрыта.

Андрей окончательно поверил в то, что жив, и смог на этот раз проглотить слюну, хотя оказалось, что глотать больно, – и уже спокойно заснул.

Снова он проснулся в той же комнате. Через узкое окно пробивался острый и тонкий луч солнца, и в нем медленно крутились многочисленные пылинки. Андрей сразу вспомнил, что произошло с ним вчера, но не испугался. Это уже миновало, как сигнал о том, чтобы человек не суетился и не разменивался на мелочи, потому что все может кончиться мгновенно, закрыл глаза – и все. Дети иногда зажмуриваются, полагая, что тогда и их не видно. «Меня нет!» – кричит ребенок. Оказывается, дети правы. Именно так и завершается жизнь: ты закрываешь глаза, и кто-то другой за тебя говорит: «А его уже нет!».

Андрей провел рукой по повязке на шее, потом сел на низком ложе – было тепло, но не душно – откуда-то проникал свежий воздух. Хотелось пить.

Андрей решил исследовать сначала свою тюрьму, потому что раньше всех органов его тела проснулся мочевой пузырь. Андрей усмехнулся, вспомнив, что в приключенческих романах такие проблемы героев совершенно не волнуют. Просидев трое суток взаперти в роскошном будуаре без окон и дверей, герой тут же готов к длительным беседам с тюремщиками.

Андрей поднялся и пошел к двери. Дверь была заперта. Он постучал, никто не откликнулся. Андрей осмотрелся, выясняя, нет ли другого выхода, и тут увидел, что за ложем в углу стоит ночной сосуд, вернее, предмет, который можно почитать ночным сосудом. Андрей взял этот сосуд и с наслаждением опустошил мочевой пузырь, и как раз в разгар этого действия дверь с отвратительным скрипом отворилась, и вошла девица в черном платке с тазом в одной руке и кувшином в другой. Андрей отвернулся от девицы к стене, проклиная здешние обычаи. Девица, ожидавшая увидеть лежащее тело под одеялом, также была удивлена, взвизгнула, уронила таз и, прижимая к себе кувшин, убежала в коридор.

Сам господин Гюндюз принес белье Андрея и злополучный кувшин. Он извинился за недоразумение.

– Это я виноват, – сказал Андрей, поджидавший его, сидя на ложе и закутавшись в одеяло.

– Моя родственница, – сказал Осман, – не привыкла к таким случаям. Она чуть Богу душу не отдала, понимаешь?

И тут он принялся смеяться, а лицо его стало клубком шерсти.

– Ты можешь, конечно, помыться внизу, где все моются, – сказал он. – Но будешь стесняться, и другим нехорошо. Одевайся.

Белье Андрея было еще чуть влажное.

– Вы стирали его? – удивился Андрей.

– Это была глупость, – сказал Осман. – Не надо было стирать. Но уже поздно – постирали. Простирали, чтобы кровь смыть, понимаешь?

– Да, конечно. – Андрей понял, что крови на одежде, наверное, было немало. Значит, они намерены его отпустить. Иначе, даже постирав одежду, ее не стали бы возвращать.

Одеваясь, Андрей понял, что за ночь нечто изменилось, – это был совсем другой Гюндюз. Не враг, а как бы хозяин дома, в котором Андрей остановился переночевать и у которого вчера за ужином случайно облили одежду томатным соусом. Но, может, это хитрость?

– Простите, а который час? – спросил Андрей.

– Уже утро. Восемь часов половина.

– Меня уже хватились, – сказал Андрей.

Интересно, что ответит Осман на этот вопрос.

– Не волнуйся, – сказал тот. – Скоро будешь в гостинице.

– И что я скажу?

Андрей как бы присоединился к игре, правил которой не знал, ее вел Осман, делавший вид, что ничего особенного не произошло.

– Скажешь, что на тебя напали, все скажешь – только имени не скажешь, – сказал Осман, и черные глазки сверкнули в полутьме, как отполированные бусинки.

– И это? – Андрей показал на свою шею.

– Очень страшно расскажи – как тебя пытали…

– А потом?

– А утром ты убежал.

– И это я всем скажу?

– Всем скажешь. И Аспасии скажешь, и Метелкину скажешь.

Андрей кончил одеваться и теперь чувствовал себя увереннее.

Поэтому он смог задать главный вопрос.

– Что изменилось? – спросил он. – Вы узнали, что я – другой Берестов? Что произошла ошибка?

– Может быть, – сказал Осман.

Он подошел к Андрею ближе – оказалось, что он на голову ниже своего пленника, достал из кармана пиджака длинный конверт.

– Расскажи, – сказал он, – кто тебе его дал?

– Ахмет, – сказал Андрей. – Мой друг Ахмет Керимов.

– Зачем ты молчал, не отдавал? А что было бы, если бы мои аскеры тебя зарезали?

– Это место было закрыто. Кофейня у порта. С кораблем.

– Это правда, – согласился Осман, словно Андрей сразил его сильным аргументом в ожесточенном споре. – Этого ты не знал.

– Я решил, что за письмом придут.

– Правильно решил, – согласился Осман. Он улыбался неуверенно и даже застенчиво – видимо, с его точки зрения, он совершил большой промах. И вдруг сердито закричал: – Откуда я мог знать, шайтан тебя побери, что в Крыму два Берестова есть! Откуда мне знать, а? Теперь кричать будешь, теперь Керим кричать будет, Сейдамет скажет, что старый дурак. Ты-то им все расскажешь, конечно, расскажешь… – И неожиданно вслед за этой страстной речью последовало маленькое слово «да?» с вопросительным знаком в конце, который скрывал в себе такую надежду на порядочность посланца из Крыма, который, может быть, и не такой плохой человек, который, может быть, и не будет жаловаться тем, кто его послал.

Андрей понимал, что, в сущности, Осману не столь важно, будет жаловаться на него Андрей или нет. Вряд ли он так уж боялся крымских татар.

– Прости меня, друг, – сказал Осман.

– Это было недоразумение, – сказал Андрей великодушно, но его великодушие было напускным – ничего он не забыл и не простил. Но сейчас куда важнее было вырваться отсюда.

Гюндюз уселся на ложе, показал Андрею рядом с собой, начал говорить с ним о здоровье Ахмета, о татарских делах. Андрей, разумеется, знал мало: жил он только в отряде Ахмета и не видел ни татарских политиков, не знал их сил и намерений в Симферополе. Но он старался показать, что знает куда больше, чем говорит, и, возможно, ему это удалось. В конце концов Гюндюз сказал:

– Лучше тебе сейчас идти, Андрей. Чем раньше ты пойдешь, тем меньше тебя будут искать. Кому нужно, чтобы русский полк перекапывал выгребные ямы и колодцы, как уже случалось этим летом. Пожалей своих земляков.

В этих словах была скрыта издевка, но ее можно было не замечать.

– Мы с тобой еще много раз встретимся. Будь спокоен, Андрей, пока я жив, ни один волос не упадет с твоей головы.

Осман говорил чуть более торжественно, чем требовалось, но Андрей думал только об одном – скорее уйти отсюда, из этого замкнутого полутемного, наполненного шепотом и шуршанием дома.

Андрей поднялся.

– Тогда проводите меня, – сказал он.

– Нет, так уйти нельзя, – сказал Гюндюз.

Он хлопнул в ладоши. Из дальних комнат кто-то отозвался «иду» – Андрей понимал многие слова. Потом вошел незнакомый подросток. Он нес миску с темной жидкостью.

– Сними повязку, – сказал Гюндюз.

– Зачем?

– Она слишком чистая, мой друг. Мы повяжем другую – грязную.

Он достал из кармана мятый платок. Андрей признал правоту турка. Он смотал повязку – она присохла спереди, было боязно ее отрывать, – Осман протянул сухую руку и резко рванул повязку к себе.

– Пускай кровь идет немножко, – сказал он.

Он протянул платок.

– Сам завяжи. На тебя бандиты напали. Куда-то затянули, в какой дом, ты не знаешь, глаза завязанные были, – пытали, денег требовали, убить хотели, а потом ты сбежал от них – еле убежал. Сам придумаешь, только дом не помнишь, никого не видел. Чем меньше знаешь, аскер, тем лучше для тебя, долго жить будешь.

В темной глиняной миске, которую принес юноша, была, по уверениям Гюндюза, куриная кровь.

– Закрой глаза, – сказал седобородый Андрею.

Андрей подчинился. Осман зачерпывал широкой ладонью кровь и мазал ею ворот и грудь Андрея.

– Не смотришь за дураками, – ворчал он, – всегда напутают. Я не велел им твое белье стирать, а они думали, что тебе амба. Выстирали женщины, чтобы продать, хороший, говорят, пиджак, зеленый, и рубашка хороший – богатый аскер был.

– Вы часто спешите? – спросил Андрей, не в силах скрыть дурного отношения к Гюндюзу. Но тот будто не слышал злости в голосе Андрея.

– Я редко спешу, – ответил он. – Мои женщины очень недовольны, они уже деньги подсчитали, а оказывается, ты будешь живой!

Андрей приоткрыл глаза, думая, что размазывание куриной крови кончилось. Но Осман словно ждал этого момента, плеснул остатками крови ему в лицо.

– Да вы что!

– Пускай так будет, – рассмеялся Гюндюз. – Так лучше поверят. Ты лучше рукавом вытирайся – скорее засохнет.

Ощущение было отвратительное – липкая кровь воняла, костюм был погублен. Все это было как бы продолжением ночной экзекуции, и Андрей не верил словам Гюндюза, полагая, что тот был бы рад убить Андрея – и концы в воду, но что-то, непонятно что, переменило его намерения.

Главное – уйти отсюда, уйти отсюда, повторял про себя Андрей. Этот кошмар скоро кончится.

– Тебе завяжут глаза, потому что не надо знать, на какой улице идешь.

Стало темно – цепкие пальцы взяли Андрея за руку и повели – сначала по плиткам пола, потом наверх по лестнице. Сзади голос Османа сказал:

– До встречи, аскер.

Андрей почувствовал, что они вышли из дома, заскрипела дверь, воздух стал теплым и душистым от цветов. Под ногами была утоптанная дорожка. Женские голоса звучали совсем рядом:

– Это он? Зачем хозяин его отпускает? Это особенный человек…

Потом скрипнула калитка, и Андрей почувствовал, что перед ним пролетка. Он взобрался в нее, пролетка поехала, он хотел было считать повороты, но потом понял, что это не поможет, – ему никогда не отыскать тот дом. И не нужно искать…

* * *

Люди Гюндюза сняли с Андрея повязку на неизвестной улице и быстро уехали. Андрей пошел по улице вверх, чувствуя себя неловко от того, что у него испачканы костюм и сорочка. Некоторое время никто ему не встретился.

Он вошел на небольшую площадь – вернее, перекресток, но, как назло, там не оказалось фонтанчика.

Хлопнула дверь – из дома вышла гречанка с кувшином и направилась в улицу направо, и Андрей пошел за ней, поняв, что она выведет его к воде. Но он не учел того, что женщина может обернуться.

К сожалению, так и случилось. Женщина обернулась – видно, на звук шагов, и отлично рассмотрела Андрея, шагавшего по солнечной стороне улицы.

Гречанка отчаянно закричала, уронила кувшин – Андрей, вместо того чтобы сразу убежать, кинулся почему-то поднимать кувшин, а гречанка поняла, что кровавое чудовище несется, чтобы ее задушить. Из ближайшего дома выскочил толстый мужчина с палкой, и Андрей постарался объяснить ему, что происходит недоразумение, – мужчина размахнулся, чтобы проломить палкой голову Андрею, и тот помчался по улице, хотя это лишь казалось ему, что он мчится по улице, на самом деле он бежал медленно, прихрамывая.

За Андреем уже бежала небольшая толпа, и он выжимал из себя всю возможную скорость, понимая, что преследователи забьют его до смерти, полагая его вурдалаком.

К счастью, он выбежал на знакомую широкую улицу и кинулся к двум русским солдатам, что торговались у открытой лавки. Соотечественники сначала тоже было оробели – тем более их смутила вопящая толпа, что неслась за Андреем, но Андрей нашел нужный крик, который всегда помогает, если на сцене появляется русский солдат.

– Спасите, братцы! – кричал он. – Наших бьют!

Солдаты поняли его однозначно – виноваты именно те греки, что гнались за Андреем. Лишь по счастливой случайности греков не перестреляли, и вся эта история закончилась шумными переговорами, появлением патруля, что, к счастью, тоже занимался покупками на улице, и вскоре Андрей оказался в городской больнице, окруженный сочувствующими и страшно любопытными согражданами.

Раны Андрея оказались, в общем-то, неопасны, синяки и ушибы тоже оставляли надежду на выздоровление, так что Андрей пропустил лишь один день раскопок.

Госпожа Авдеева велела ему лежать, не поднимая головы, сделала какие-то вонючие примочки и объявила себя его старшей сестрой. Она долго и увлеченно массировала Андрея и была недовольна, что пришел сам профессор, который утробно смеялся и уверял окружающих, что состояние Андрея – типичный пример последствий романтической вылазки в исламской стране. Он сказал, что и сам пролежал как-то целый месяц в Тегеране по такой же причине. Подполковник Метелкин тоже пришел навестить Андрея и расспрашивал его. Андрей держался версии, предложенной Османом, и Метелкина разочаровал. Тот говорил:

– Нет, не может быть, чтобы вы, такой молодой, и не заметили никаких деталей!

Приходил и поручик Митин – он привел с собой капитана из контрразведки. Капитан был толст, добродушен – таким в разведке делать нечего, решил Андрей. Он тоже остался недоволен показаниями Андрея, будто ждал точного адреса, чтобы нагрянуть туда с пулеметами и пушками. Иван крестьянский сын заявился, когда остальные разошлись. И сказал:

– У вас, очевидно, есть причины молчать о том, где вы были и кто вас мучил. Но учтите, что здесь никто вам не поверил. И я тоже не поверю. Хотя бы потому, что человек, который умудрился посреди бела дня уйти из дома, где его держали, и не заметить, что это был за дом, – отличается отвратительной наблюдательностью.

– Я отличаюсь отвратительной наблюдательностью.

– А я уверен, что вы были в руках Гюндюза. И он вас отпустил? О чем это говорит?

– О чем?

– О том, что Гюндюз никогда никого не отпускает живым. Так что вам есть о чем подумать, невинный археолог Берестов.

Глава 3. Лето 1917 г.

Андрею досталась полуразрушенная башня цитадели, второй этаж которой некогда был придворной церковью первых Комнинов, а внизу, по мнению Успенского, похоронили императоров Алексея и Давида – рыцарей, проведших жизнь в войнах и не преисполнившихся гордыней. Все большие храмы Трапезунда – создание их потомков, которым достался более установленный быт и порядок.

Предположение Успенского так и не было доказано – он лишь исследовал фреску, сохранившуюся на внутренней стене башни, и со свойственной ему виртуозностью, привлекая на помощь свидетельства десятков средневековых авторов, фресок и книжных миниатюр, доказал, что две центральные фигуры на фреске в силу длинных цепочек, ниспадающих с венца к плечам, носят либо титулы императоров, либо севастократоров, что, несомненно, подтверждает гипотезу о захоронении трапезундских императоров именно здесь, а не во дворе храма Златоглавой Богородицы.

Летом 1917 года Успенский и его группа были заняты раскопками в храме Святого Евгения, которого Успенский полагал патроном Трапезунда. Профессор мечтал отыскать в храме погребение самого святого, считая, что такая удача оставила бы куда больший след в науке, чем гробницы греко-грузинских императоров.

Авдеев занялся дворцом Комнинов, питая тайную надежду отыскать библиотеку императоров, о которой много говорили средневековые летописцы. Везде по цитадели были видны следы начатых и оставленных вскоре раскопок Успенского. Ямы затянуло грязью и засыпало пылью, а кое-где их сровняли солдаты, так как траншеи и ямы мешали интендантам, что заняли цитадель своими складами, депо и мастерскими, а в пригодных для жилья строениях оборудовали конторы.

Неудивительно, что к новому нашествию археологов хозяева цитадели отнеслись отрицательно, и тут авторитет подполковника Метелкина был не столь велик, как среди жуликов и контрабандистов. Так что мадам Авдеевой пришлось пустить в ход все свое тяжеловесное обаяние, а Авдееву – московский гонор, чтобы интенданты смилостивились над непонятными им существами. Археологи привели с собой в цитадель греческих землекопов, чем генерал-майор Ломейко, комендант Трапезунда, был недоволен. Авдеев предложил использовать в качестве рабочих русских солдат и платить им за это, но эта идея вызвала у Ломейко возражения.

– Господин профессор, – сказал он, – наша держава находится в состоянии тяжелой войны. Я не знаю и знать не хочу, почему ваши спутники не держат в руках винтовку… – Тут генерал сделал паузу, надеясь, может быть, что Авдеев со своими сотрудниками изъявит желание пойти на фронт добровольцами, но ответа не дождался и закончил свою мысль так: – Но мои солдаты, все до единого, нужны на своих боевых постах.

Генерал Ломейко был стар, бугрист и неуверен в движениях. Он сам уже не воровал и не мог контролировать подчиненных, поэтому был им удобен и даже любим.

В конце концов все, разумеется, уладилось: греческие землекопы начали лениво махать лопатами и кирками, а среди населения города распространилась уверенность в том, что горластый профессор из Москвы ищет сокровища императора, потому что купил секретную карту.

Рабочих у Андрея было всего трое, они проявляли рвение лишь первые два часа, по холодку, но как только воздух прогревался, укладывали инструменты на землю и шли пить кофе, и ничто не могло заставить их вернуться раньше трех часов пополудни.

Андрей, впрочем, и не возражал против ухода рабочих. Он оставался один в тишине и мог не спеша рассмотреть углубившуюся траншею, проверить, не вылезает ли из ее серой стены наконечник стрелы или обломок сосуда, разобрать кучу породы – тяжелой, перемешанной с камнями, и выудить из нее все интересное – работы как раз хватало до обеда. Потом он спускался вниз, в небольшую кофейню. Там уже наладились какие-то знакомства, и Андрей с улыбкой отвечал на дежурные вопросы, нашел ли господин доктор свой клад? Попытки его объяснить даже наиболее интеллигентным офицерам, что его интересует не клад, а само знание, вызывали усмешки.

Порой к нему подсаживался тот или иной старожил и объяснял, что Андрей ищет клад неправильно, и даже находились люди, готовые за долю в находке нарисовать план, где нужно искать.

Нижний этаж башни был завален спекшейся смесью земли и камней – когда-то сверху рухнула кровля, потом перекрытие второго этажа, а через пролом в стене и набралось за столетия немало земли и пыли. И все это было сцементировано так, что впору взрывать. Так что землекопы вгрызались в завал медленно и за три недели прошли чуть больше аршина.

Находки также были не очень интересны, потому что истинный пол церкви находился на неизвестной глубине под завалом, пройти который еще предстояло. И все же по мере того, как продвигалась работа, все чаще встречались наконечники стрел и обломки оружия, даже каменные ядра от катапульт – следы осад и сражений у цитадели; на стене, очищенной от породы, проявился верх фрески, относившейся к первому этажу церкви, – там были видны летящие серафимы и облака.

Башня защищала от солнца и порывов яростного горячего ветра, скатывавшегося с гор. Особой осторожности работы пока не требовали – Андрей и не ждал находок, а греки, будучи христианами и в святом месте, копали осторожно.

В июне началось генеральное наступление на всех фронтах – отчаянная авантюра Временного правительства. Разумеется, готовилось оно и в Трапезунде, вернее, на позициях к югу и западу от него, видных в пролом башенной стены. Там, за холмом Митры, на месте святилища римского времени иногда вспыхивали белые облачка – шла артиллерийская дуэль с турецкими батареями.

В городе было оживление – все время приплывали подкрепления, но снабжение их было из рук вон плохим, и настроение солдат тоже оставляло желать лучшего.

Запоздалые газеты приносили из России тревожные слухи: в стране шла грызня – ссорились политики, все твердили, что необходимо немедленно вытащить Россию из пропасти, в которой она находилась, пора наконец прекратить говорильню, иначе найдутся антинародные силы, которые будут действовать именно от имени народа. Они придут к власти, и тогда будет плохо всем, в первую очередь самому народу, не говоря уже о состоятельных классах общества. Если мы не хотим анархии, необходимо взяться за дело.

Поручик Митин иногда приходил к Андрею в башню на раскопки. Андрей устраивал перекур и усаживался рядом с ним в проломе башни. Они глядели в сторону гор, на святилище Митры, где изредка поднимались белые ватные разрывы. Поручик желал, чтобы наступление провалилось, чтобы Россия заключила сепаратный мир с Германией, потому что, если этого не сделать, будет следующая вспышка революции, когда поднимутся все темные рабские массы России и сметут все, что посмеет встать на пути. Андрей не соглашался с новым приятелем, потому что полагал, что в России есть немало здоровых демократических сил, которые еще не сказали последнего слова.

– Вы не знаете русского народа! – горячился Андрей, которому в те моменты казалось, что он разделяет мысли и чаяния русского народа, – он вспоминал лица встретившихся ему на жизненном пути добрых солдат или мастеровых, вспомнил и Глашу, и Марию Павловну, потому что они тоже были представительницами русского народа. – Наш народ переболеет болезнью роста. Да, это нелегкая болезнь, но ростки справедливости, побеги демократии, живущие в русской крестьянской общине, – все это дает нам надежды…

К согласию спорщики не приходили, что, впрочем, не мешало им оставаться добрыми приятелями, будто бы оказавшимися случайно на водах или на морском курорте и соединенными взаимной симпатией, которая завершится на вокзале в день разъезда.

* * *

Ни одна душа не обращала на Андрея внимания. Никто не нападал на него в темных переулках, никто не старался проникнуть в его номер, никто не стрелял в него – жизнь сразу потускнела и стала такой же, как жизнь археолога в Вологодской губернии.

На третий или четвертый день после освобождения из подвала турецкого дома Андрей возвращался с раскопок крытым базаром. Во-первых, эта дорога была прохладнее, чем проход по улицам, во-вторых, Андрею всегда было интересно бродить полутемными проходами базара, мимо многочисленных лавочек и магазинов, где с перегородок свисали роскошные ковры, в полутьме лавочек поблескивали надраенные медные кувшины и чеканные блюда, где громоздились штуки ситца и шелка…

Прямо на базаре, на главной его улице, Андрей нос к носу столкнулся со своим мучителем, загадочным и могучим главой турецкого клана контрабандистов господином Гюндюзом. Сердце Андрея вздрогнуло. Это было слишком обыкновенно, словно господин Гюндюз не мог существовать в дневном Трапезунде, а был лишь порождением его знойных ночей.

Андрей не знал, должен ли он показывать, что знает этого страшного человека. И пока он размышлял, господин Гюндюз, проходя рядом, чуть улыбнулся и поклонился, как бы оставляя за Андреем право узнавать себя либо не узнавать.

Андрей поздоровался – но уже со спиной господина Гюндюза.

И тут же увидел, что за Османом идут два молодых человека. Один из них обернулся, и Андрей узнал своего мучителя Рефика. И узнавание было настолько неприятным, что рука Андрея непроизвольно поднялась к горлу, как бы прикрывая тонкий шрам. А турок лишь усмехнулся и исчез в толпе.

Не раз Андрей проходил мимо заведения госпожи Аспасии Теофилато, но только днем – вечером, когда оттуда доносилась музыка «Сиртаки» и пьяные голоса, Андрей показаться там не мог. А днем «Луксор» был пуст, тих, и когда Андрей как-то осмелился и, отодвинув звенящие струйки, шагнул внутрь зала, перед ним появился инвалид на деревянной ноге, державший в руке неизменную щетку.

– Госпожи Аспасии нету, – сказал он по-русски, – и не будут.

Более Андрей не заглядывал в «Луксор», надеясь, правда, что в один прекрасный день гречанка будет снова танцевать в «Галате». Он даже принял за обыкновение спрашивать у портье, возвращаясь с раскопок:

– Госпожа Аспасия у нас сегодня не танцует?

И тот, полистав зачем-то свой блокнот, куда записывал резервации, отвечал:

– Госпожа Аспасия у нас сегодня не танцует.

Никто не интересовался Андреем.

И от Лидочки не было никаких вестей.

Основную тайну – почему же вдруг все бандиты и контрабандисты Трапезунда потеряли интерес к Андрею Берестову – помог разгадать крестьянский сын Иван Иванович.

Как-то вечером он зашел в «Галату» – у него были дела к Авдеевым, заглянул к Андрею, предложил выпить по чашке кофе, только не в вонючей «Галате», а в соседней кофейне, за столиком, вынесенным на тротуар.

Был жаркий вечер после раскаленного дня. Горячая волна воздуха пришла откуда-то из Палестины или египетских пустынь. Над Трапезундом висела пыль, днем все ползали, как дохлые мухи, еле перебирая лапками, и старались пересидеть день в тени.

Иван сказал, что экспедиция Успенского, видно, не дотянет до осени. Деньги кончались, из Петербурга новых не присылают, а те, что остались, быстро теряют в цене.

– А вы ссудите своему профессору, – сказал Андрей. – Верно, у вас еще осталось?

– А имение? – улыбнулся крестьянский сын. – Имения тоже дорожают.

– Сожгут пугачевцы ваше имение, – сказал Андрей. – Лучше отдайте неправедно заработанные деньги профессору Успенскому на пользу великой науке.

Иван Иванович рассмеялся, но невесело. В последние дни он был озабочен. Лето еще только начиналось, и Андрею казалось странным, чтобы такой преданный науке человек, как Успенский, вдруг свернул дела и покинул Трапезунд. Тем более что на фронте скоро начнется наступление, и тогда можно будет следом за нашей армией побывать в иных византийских городах, которые пока еще находятся в турецких руках.

– Да, – сказал крестьянский сын, – вас может интересовать случайная информация, которую мне принесла на хвосте одна птичка. Вы были правы. Берестовых – два. Нашелся ваш двойник.

– Я же говорил! – сказал Андрей. – А мне не верили.

– Я сам не верил, – признался Иван Иванович. – Уж очень невероятное совпадение.

– Что же оказалось?

– Оказалось, что вы, милостивый государь, чудом остались в живых.

– Честно говоря, – сказал Андрей, – я все эти дни оглядываюсь через плечо и удивляюсь, почему никто не обращает на меня внимания?

– Потому что все знают, что интересующее их лицо, старший лейтенант Андрей Берестов, инспектор севастопольского картеля, уже две недели лежит в лихорадке.

– Ты и это знаешь!

– И еще многое. Этот Берестов должен был плыть с вами на «Измаиле». Была бы комедия в духе Гольдони, если бы два Андрея Берестова плыли вместе и прибыли вместе в Трапезунд.

– А что теперь?

– А теперь вместо Берестова прибыл другой человек.

– Какой?

– Знать не знаю и тебе не советую, – ухмыльнулся Иван. И тут Андрей ему не поверил.

* * *

Когда в июне началось летнее наступление и белые пушинки выстрелов над горой исчезли, отодвинувшись от Трапезунда в сторону желанного Стамбула, постоянное внимание к раскопкам и археологам в цитадели ослабло: как и положено, обнаружилось, что в передовых частях не хватает снарядов и патронов, госпитали остались без бинтов и корпии, сапоги разваливаются, затворы заедают – все раскрадено и растащено. Приезжали высокие комиссии, следовали строжайшие разносы, а наступление постепенно затухало, не достигнув ни одной из поставленных целей.

Всем было не до Андрея, греки приходили теперь даже не каждый день, делая Андрею самим приходом своим величайшее одолжение, и, уж конечно, не желали пачкать рук грязной работой.

Разгребая как-то после их ухода куски породы, Андрей понял, что в правом углу башни траншея прорезала первоначальный пол церкви.

Разумеется, это открытие вызвало подъем сил в Андрее, и он даже попытался ломом, оставленным одним из землекопов, углубить яму. Ничего у него не вышло – слишком слежалась земля за столетия. Уморившись, Андрей вынужден был вернуться в «Галату» и там поджидал возвращения с раскопок своих товарищей.

Чтобы не пропустить своих коллег, Андрей уселся на диване в вестибюле. Время было полуденное, около четырех, самое тихое в «Галате». Из ресторана донесся звон ножей – там накрывали к вечеру столы, из бара послышались голоса – кто-то пробовал начать веселье. Зазвонил телефон – из-за тяжелого занавеса выскочил шустрый портье, схватил трубку, быстро заговорил по-гречески. Андрей так и не научился этому языку – знал только несколько обязательных на базаре или в кофейне слов. Большие электрические фены медленно крутились над головой, разгоняя горячий воздух, – электричество в Трапезунде работало плохо, станция выключалась, когда желала. Вечером напряжение падало, и лампочки светили тускло. Тогда приносили свечи или керосиновые лампы.

Андрею хотелось подняться к себе, вымыться, переодеться – и исчезнуть до ночи.

В вестибюль вошел шикарный Сурен Саркисьянц, петухом прошел к дивану, поклонился Андрею, как старому, но не очень нужному знакомому, и сел на другой конец дивана, вытянув ноги в пыльных штиблетах и опершись о трость отставленной рукой.

Затем он откинул голову и смежил веки – негоциант отдыхал.

За дверями остановился автомобиль. Зазвенели бисерные нити. Вошел подполковник Метелкин, с ним незнакомый Андрею высокий худой офицер с жестким тонким лицом – в этом лице тонко было все: и губы, и нос, и щеточка усов.

Метелкин не заметил Андрея – он шел на полшага сзади незнакомого офицера, и торс его был чуть наклонен вперед.

– О нет, господин полковник, – услышал Андрей, когда офицеры проходили мимо. – Не извольте беспокоиться, неприятности я беру на себя.

Портье нюхом почуял, что происходит, отложил телефонную трубку и вытянулся по стойке «смирно», пока Метелкин и приезжий полковник прошли мимо.

Они поднимались по мраморной лестнице, и все, кто остался в вестибюле, смотрели им вслед.

Андрей увидел, насколько Саркисьянц поглощен этим зрелищем, и рискнул спросить:

– Господин Саркисьянц, этот полковник вместо Берестова?

– Разумеется, господин Берестов. – Сурен обернулся к нему только после того, как офицеры скрылись в коридоре второго этажа. – Это полковник Баренц, они приехали только вчера.

– А Берестов заболел?

– Вот именно, – вежливо улыбнулся Саркисьянц. Андрей понял, что факт обладания определенной фамилией ставит Андрея чуть выше остального человечества. Иванову Сурен ничего бы не ответил.

– Так что же вы не идете наверх? – спросил Андрей.

– Мы знаем свое место, – сказал негоциант. – И знаем свое время. Понимаешь?

Андрей кивнул и снова погрузился в ожидание Авдеева. Было так же тихо и жарко, почти как снаружи, на улице. А фены кружились слишком медленно, чтобы поколебать толщу воздуха.

Снова зазвенели бисерные занавески, и в вестибюль быстро вошла прекрасная Аспасия. Правда, не каждый бы догадался, что это Аспасия, потому что мадам Теофилато была в широкополой шляпе и под густой вуалью, хотя это не очень помогало – второй дамы с такой фигурой в Трапезунде не было.

Госпожу Теофилато сопровождала Русико, облаченная в одежды сестры милосердия, с небольшим, кокетливо нашитым на белом переднике красным крестом. Белая наколка, также с красным крестом, придавала Русико вид совершенно невинный, даже отрешенный. Русико держала в руках четки и перебирала их, что было излишним.

Войдя, Аспасия сразу же поглядела в сторону дивана – увидела Сурена Саркисьянца и вскочившего Андрея.

Саркисьянц ничего не сказал, лишь приподнял трость, показывая ею наверх, и чуть наклонил голову.

Андрей сказал:

– Добрый день, Аспасия.

– Добрый день, мой мальчик, – ответила добродушно гречанка.

Она быстро прошла к лестнице. Поднявшись на несколько ступенек, обернулась, откинув вуаль, и поглядела на Андрея. С улыбкой. Опустила вуаль и пошла наверх – Русико в двух шагах сзади.

Сурен Саркисьянц будто заснул – голова его опустилась к рукояти трости. Было тихо и скучно. Так что слышно было, как лениво жужжат на кухне бесчисленные мухи.

Это был тот самый ленивый и тяжелый для передвижений час между второй половиной дня и вечером, когда нельзя принимать решения и совершать резкие движения.

В тот момент, когда, стараясь побороть дремоту, Андрей уже решил отправиться в кофейню рядом с гостиницей, чтобы взбодриться, подкатила машина, добытая Метелкиным для Авдеевых. Авдеевы были потные, злые – видно, ругались по дороге. Их единение, столь крепкое в России, начало давать трещины, и Андрей подозревал, что виной тому притязания подполковника Метелкина, вызывающие в Авдееве вспышки ревности.

– Ах, оставь, – сердито сказала профессорша, входя в вестибюль. – Ты мелочен!

За этим последовал взгляд сверху – затылок профессора как раз маячил где-то под мышкой у супруги. Раньше Ольга Трифоновна такого себе не позволяла – профессора лелеяли и обожали.

– Что случилось? – Ольга Трифоновна увидела Андрея, поднявшегося с дивана. – Что-нибудь серьезное? Почему Илья здесь?

Андрей не сразу понял, что княгиня Ольга увидела снаружи мотор подполковника и решила, что с ним что-то приключилось.

– Господин Метелкин проводит здесь совещание, – сказал Андрей. – Я жду господина профессора по поводу экспедиционных дел.

– Господи, не надо так меня пугать, – сказала княгиня Ольга и направилась к лестнице. Ее батистовая блузка, пропотев, приклеилась к плечам и груди. Портье обалдело глядел на пышные формы Ольги Трифоновны – видно, в жизни ему не приходилось видеть столько упругой женской плоти сразу.

– Что еще у вас? – Авдеев стремился следом за женой, и ему не хотелось задерживаться с Андреем.

– Мы нашли в башне первоначальный пол, – сказал Андрей.

– И что, что? – спросил профессор, глядя, как княгиня Ольга достигла площадки второго этажа и остановилась, переводя дух.

– Если там погребения, – сказал Андрей, – то надо будет поставить охрану.

– С чего вы решили, что там погребения?

– Но это логично!

– Логично, логично! Я не знаю, сколько еще будет продолжаться эта несчастная экспедиция! А вы мне о каких-то саркофагах.

Тяжело дыша, Авдеев поспешил вверх по лестнице, следом за женой.

Андрей почувствовал взгляд – конечно же, господин негоциант смотрел на эту сцену во все глаза и смеет подмигивать Андрею. Этого еще не хватало!

Андрей поднялся, взял ключ у портье и пошел к себе на третий этаж. В номере Андрей подошел к окну, чтобы поднять жалюзи, – солнце светило с его стороны в первую половину дня – сейчас эта стена гостиницы была в тени.

Он взялся за шнур, чтобы потянуть жалюзи наверх, но случайно увиденное на улице заставило его замереть. На той стороне улицы, в узком углублении между двумя домами, таились два человека – напряженно, неподвижно, зловеще. И одного из них Андрей узнал – это был Рефик.

Зачем они здесь? Ведь Аспасия прошла к полковнику Баренцу и они совещаются там с Метелкиным.

Может быть, турки намерены взять гостиницу штурмом и перебить участников совещания? Для этого они устроили засаду? Куда выходит окно номера Баренца? Этого Андрей не знал. Но если готовится покушение, значит, окно его расположено под окном Андрея. В лучшем случае Осман Гюндюз приказал своим молодцам следить за конкурентами, в худшем – расправиться с ними.

Андрей неподвижно глядел в щели жалюзи, стараясь найти на загадочной картинке самого Османа Гюндюза либо других его янычар.

Две греческие девочки в одинаковых синих коротких платьях с ранцами на спинах пробежали по улице совсем рядом с затаившимися турками – если и заметили их, то не обратили внимания. Шоффэр и солдат, сидевшие на переднем сиденье автомобиля Метелкина, проводили их взглядами и тоже не увидели турок. Неожиданно мотор закачался – это солдат, сидевший рядом с шоффэром, соскочил и пошел в кофейню, видно, хотел попросить воды.

Дом напротив был ниже гостиницы – крыша его, почти плоская, обрамленная довольно высоким парапетом, находилась на уровне глаз Андрея. Из чердачного окна не спеша вылезли два человека – один с винтовкой, другой с пистолетом в руке. Другим оказался Гюндюз. Добрый дяденька с животиком, который так любит детей и ненавидит насилие.

Жалюзи чуть шевельнулись от ветерка, но Андрею показалось, что само появление турок на крыше вызвало некое возмущение в воздухе.

Согнувшись, почти на четвереньках, скрытые от постороннего наблюдателя высоким парапетом, Гюндюз и его стрелок добрались до круглого отверстия в парапете, служащего для стока дождевой воды. Они легли плашмя на крышу, и Гюндюз первым заглянул в отверстие. Потом дал посмотреть стрелку. Андрей понял, что они смотрят на второй этаж и, вернее всего, в апартаментах Баренца окно открыто.

Теперь Андрей почти убедился в близком штурме гостиницы, который предпримут турки, и понял, что надо спешить вниз – отыскать комнату Баренца и предупредить Аспасию.

Интересно, думал он, не двигаясь с места, словно заколдованный неспешными и уверенными действиями турок, а если бы не было Аспасии – выбрал бы он позицию стороннего наблюдателя или все же поспешил бы предупредить Метелкина и Баренца как единоверцев и компатриотов?

Гюндюз с пистолетом чуть отполз в сторону, чтобы стрелку с винтовкой было удобнее целиться. И только тут Андрей сообразил, что Гюндюзу вовсе не надо штурмовать отель, – для его целей достаточно было одного или нескольких патронов. Если этот стрелок – снайпер и он убьет Баренца, то Гюндюз добьется своего. Но вторым выстрелом он может убить и Аспасию.

Стрелок улегся за парапетом, подвигал локтями, устраиваясь поудобнее. Гюндюз охранял его – вот он приподнялся, сел на корточки и выглянул из-за парапета. Успокоился. Затем провел взглядом по окнам третьего этажа – не наблюдает ли кто-нибудь за ними с верхнего этажа гостиницы? Андрей отошел на шаг, хоть и был уверен, что сквозь жалюзи его не увидишь.

Затем Гюндюз вновь улегся и спросил о чем-то стрелка.

Стрелок кивнул и осторожно потянул затвор. Звук затвора явственно прозвучал в тишине улицы. Но услышали его лишь два бандита, скрывавшиеся в тени. Один из них полез за пазуху. Солдат вернулся из кофейни и начал взбираться на свое место в моторе.

Теперь стрелок целился.

Андрей физически чувствовал, как он ведет мушкой за человеком, которого видит в номере.

Уже не было времени бежать вниз, чтобы предупредить, – оставались секунды, может быть, доли секунды…

Кричать? Что кричать? Андрей не умел кричать.

Еще полсекунды… А что же делать?

И тут, поняв, что времени не осталось вовсе, Андрей метнулся к столу, схватил с него настольную лампу – тяжелую, на бронзовой ножке – зеленый широкий стеклянный абажур рухнул на пол – и вдребезги! – шнур не поддавался – видно, штепсель был туго воткнут в розетку. Андрей рванул – шнур выдержал – еще секунда! Андрей рванул так, что потерял равновесие, схватился, падая, за жалюзи, и это несчастье помогло ему – жалюзи рухнули. Андрей успел отскочить, чтобы не попасть под их сеть, и оказался у открытого окна с лампой в руке. Ему ничто теперь не мешало, и он, не думая, тут же метнул лампу – изо всей силы метнул ее через узкую улицу – только в отчаянии можно было кинуть так, чтобы попасть в плечо стрелку в тот момент, когда он уже спускал курок.

От боли и неожиданности стрелок с воплем вскочил на ноги – видно, он решил, что обвалилось небо, чуть не свалился через парапет, и, видно, так больно было ему, так сильно его ударила бронзовая нога лампы, что он откинул винтовку и схватил себя за плечо.

Гюндюз тоже вскочил, но был осторожнее – сразу же согнулся, кинулся было к стрелку, но замер, стараясь понять, что же произошло, и тут же увидел Андрея, все еще стоящего в открытом окне и сосущего окровавленный, видно, порезанный шнуром палец.

Андрей успел заметить, что бандиты, бывшие на улице, выскочили на мостовую и кинулись было к машине Метелкина, но, когда загремели выстрелы, замерли, а потом кинулись прочь по улице. За ними бежал Сурен.

А стреляли из окна под Андреем. Потому что, продолжая вопить от боли, стрелок начал вздрагивать, словно кто-то невидимый ударял его по груди палкой, – и потом он стал хрипеть, перевесившись через парапет, чуть было не свалившись на мостовую. Гюндюзу надо было бы бежать, но, видно, им овладела злость и чувство мести, потому что он успел еще три раза выстрелить в Андрея, так и не догадавшегося даже отступить внутрь комнаты.

Андрей был словно загипнотизирован бешеными глазами Гюндюза, его кричащим открытым ртом и черной дыркой ствола, что глядела прямо в него и вспыхивала белым огнем. Ни до, ни после этого Андрей в жизни не видел момента выстрела в себя, в упор, с расстояния в десять метров – улица была узка, и парапет близок. Но Гюндюз стрелял снизу вверх, и он не успел выстрелить в третий раз, как его достала пуля солдата, что стрелял снизу из машины, а может быть, это была пуля Русико, которая стреляла из окна апартаментов, а может быть, пуля самой Аспасии или русских офицеров – все стреляли в стоявшего у парапета Гюндюза, из его пуль лишь одна пропахала волосы Андрея над виском, и странно, кожа почти не кровоточила, но вспухла, и волосы долго не росли на этой дорожке.

Гюндюз не упал, а осторожно, мягко лег так, чтобы спрятаться за парапетом, хотя это уже не играло никакой роли, и еще многие стреляли в него, а он этого не чувствовал. Рефик с товарищем успели убежать, а Андрей вдруг потерял все силы. Он отступил от окна и сел в кресло. Его стало подташнивать, и было очень жарко.

Андрей закрыл глаза – но тут же открыл, потому что дверь распахнулась и вбежал подполковник Метелкин, который был фатом, пижоном, бездельником, но не трусом, и, когда понял, что Гюндюз и его помощник убиты, решил узнать, кто же начал все это сражение, кто неведомый помощник и, возможно, спаситель.

Вид комнаты Андрея свидетельствовал о страшном разгроме, потому что были сорваны жалюзи и занавески, шнуром лампы все стащено с кровати, а посреди этого беспорядка в кресле полулежал археолог Андрей Берестов, почти в беспамятстве.

Второй прибежала Аспасия, которая была фаталисткой и полагала, что ее нельзя убить, а когда ее убьют, она уже об этом знать не будет. Быстрее Метелкина, который стоял в дверях и старался сообразить, кто и почему начал сражение, она поняла, что это сделал Андрей, и потому с порога приказала Русико принести воды – чистой воды и бинт – и сама, хоть Метелкин и был врачом, не допустив никого, промыла небольшие раны Андрея, забинтовала руку и густо намазала йодом голову. Андрей пришел в себя и был счастлив видеть обеспокоенное и оттого очень простое и ласковое лицо Аспасии – такое лицо Аспасии мало кто на свете видел и увидит, это было беззащитное лицо, Глашино лицо, только для самых родных людей, которых на самом-то деле у Аспасии почти не осталось. Андрей постарался улыбнуться, и Аспасия сказала ворчливо:

– Не подымай голову, все вы тут с ума посходили.

Полковник Баренц уселся верхом на стул, обернув его спинкой к Андрею, – подпер подбородок кулаками, и поза его была задумчивая и располагающая к общению.

– Разрешите полюбопытствовать ваше имя и отчество, молодой человек, – сказал он.

Андрей ответить не успел и расположения к откровенной беседе с незнакомым полковником Баренцем не почувствовал.

Аспасия заразительно рассмеялась, и, сообразив, видно, что здесь смешного, рассмеялся и подполковник Метелкин, главный ветеринар трапезундского участка. Баренц повернул сухое, без мяса, лицо туда, сюда – не любил, если все что-то понимают, а он, грозный начальник контрразведки Черноморского флота, чего-то не понимает.

– Простите! – сказал он громко и вызывающе.

– Так он же Берестов! – смеялась Аспасия. – Андрей Берестов! Тот самый, которого они прошлый раз убивали!

– Как так Андрей Берестов? – строго спросил Баренц.

Соучастники принялись объяснять полковнику причину всеобщего комедийного недоразумения, а внимание Андрея было привлечено появлением профессора Авдеева, который с порога грозно спросил:

– Что это такое, Берестов?

А за ним вплыла зрелая красавица тридцати шести лет и спросила еще громче и удивленнее:

– Андрей, когда вы это все успели? Мы же с вами только что расстались.

– Успел, – смущенно сказал Андрей.

– А госпожа профессор, – смеялась Аспасия, – госпожа профессор думает, что господин Берестов буйствовали по пьяному делу!

– Ах, что вы! – вальяжно поднял руку Метелкин. – Вы ошибаетесь, мон шер! Ваш юный друг проявил себя героем.

Авдеевы не успели еще сообразить, в чем заключался героизм их молодого сотрудника, как солдаты снизу, не придумав ничего лучшего, внесли в комнату Андрея, и без того набитую народом, окровавленное тело убитого Османа Гюндюза, при виде которого госпожа Авдеева упала в обморок, а Метелкин начал выталкивать солдат с телом в коридор.

– Тебе легче? – спросила Аспасия Андрея.

– Мне совсем легко, честное слово, – сказал Андрей.

– Ой, только не влюбляйся в меня, – сказала Аспасия тихо, – я же не могу твоей любви ответить, а тебя хорошая девушка ждет, такая девушка, что я тебе завидую, какая девушка тебя любит.

Андрею было неловко, что Аспасия заглядывает в его мысли.

– Я совсем не это имел в виду, – вскинулся он.

– Вот и замечательно, вот и мило, – сказала гречанка. – Мы с тобой потом обо всем поговорим.

Русико помогла Метелкину увести обмякшую профессоршу, а сам Авдеев, движимый любопытством, остался, потому что жаждал узнать, что произошло на территории его экспедиции.

Тем временем полковник Баренц, отмахнувшись от профессора, которому пришлось беседовать с Суреном Саркисьянцем, отвел Андрея к окну и попросил рассказать, что и как тот видел. Слушая, он не выказывал ни осуждения, ни одобрения действиям Андрея. Подошла Аспасия.

– Ведь ты был на виду, – сказала она. – Это только чудо, что Осман в тебя не попал, – он в монету попадал с десяти шагов. У меня метка есть, только в таком месте, что нельзя смотреть.

Баренц приподнял бровь – он умел это делать аристократически.

– Теперь они не сдадутся. Пока мы их всех не выведем, не сдадутся, будут мстить за Османа, – сказала Аспасия. – Жалко. Я бы могла его не убивать – зачем ворошить гнездо ос?

– Но они же стреляли в тебя?

– А может, в русского полковника? – спросила Аспасия, не стесняясь того, что Баренц стоял рядом и все слышал.

Она смотрела на Баренца открыто, даже весело – она была как охотник, приманивающий тигра. И Андрей с жуткой и безнадежной грустью понял, что он никогда не будет тигром, хищником, которому готова отдаться Аспасия, потому что таковы ее правила игры.

– Простите. – Баренц легко выдержал ее взгляд. – Сейчас у меня есть вопрос к молодому человеку.

Баренц отвел Андрея на два шага в сторону, насколько позволял шкаф. И хоть не дотрагивался до Андрея, тому казалось, что спиной вдавлен в стенку шкафа.

– Я искренне благодарен вам и постараюсь отплатить добром за оказанные мне услуги, – сказал он формально. Глаза у полковника Баренца были светлы и холодны, как кусочки обкатанного волнами агата. – И рассчитываю на вашу дискретность. Я здесь неофициально.

– Ну конечно, – сказал Андрей, смешавшись.

– Надеюсь, что мы с вами еще встретимся и поговорим за доброй чаркой вина, – сказал Баренц с облегчением – он поверил в искренность Андрея. Наверное, понял, что тот не опасен. – Я хотел бы задать один нескромный вопрос, и вы вправе мне не отвечать.

– Пожалуйста, – сказал Андрей, стараясь оторвать свои глаза от настойчивого взгляда Баренца и увидеть, что делает Аспасия.

– Берестов. Андрей Берестов – это ваше настоящее имя?

– Разумеется! Какое же еще!

– И кто-нибудь может это подтвердить?

– Да кто угодно! Хотя бы профессор Авдеев. Он три года назад читал мне лекции в Московском университете.

Баренц оторвал взор от Андрея и кивнул в сторону профессора. Профессор допрашивал Аспасию, и та с удовольствием в лицах показывала, какой здесь произошел бой.

– И вам неизвестны ваши однофамильцы? – спросил Баренц.

– Клянусь честью, нет. Но здесь я столкнулся с недоразумением и понял, что однофамилец у меня есть. В Севастополе.

– Вот именно, – сказал Баренц. – Он чуть постарше вас, а может, и вашего возраста, повыше вас ростом, волосы русые, лицо правильное; сложен пропорционально.

– Такому описанию соответствуют тысячи людей, – сказал Андрей.

– Вы правы, – сказал Баренц. – Спасибо. Большое спасибо за беседу. Позвольте задать последний вопрос: вам что-нибудь говорит фамилия Беккер? Николай Беккер?

– Мы с ним вместе учились в гимназии.

– Ну разумеется! Все объясняется так просто!

И он быстро покинул комнату, лишь на секунду задержавшись возле Аспасии и кинув ей короткую фразу. У Андрея сжалось сердце, потому что он увидел, как быстро Аспасия подняла голову к Баренцу, как послушно кивнула.

Впрочем, утешил себя Андрей, у них общие дела, им же предстоит снова совещаться, как провозить табак и прочую контрабанду. А ведь непосвященный никогда не догадается, что связывает этих людей – лощеного полковника контрразведки, греческую красавицу, армейского ветеринара, убитого турецкого бандита… Для полного комплекта не хватает крестьянского сына Ивана Ивановича.

Иван завтра посмеется, узнав о торжестве христианских кланов над магометанским противником.

* * *

На следующее утро в башню заявились два солдата. Их привел пожилой фельдфебель из комендатуры и сказал, что они будут стеречь раскопки от злоумышленников. Солдаты были рады такому занятию. Они уселись в тени, подальше от пыли, которую поднимали землекопы. Землекопов тоже стало больше, и Андрею приходилось быть внимательным – в рвении, более показном, чем истинном, греки готовы были уничтожить все, что встречалось на пути; они ждали великого клада – весь город знал о кладе, который вот-вот найдут русские. Солдатам приходилось отгонять зевак.

Андрей увлекся работой настолько, что возвращался в гостиницу поздно, усталый, вымотанный, почерневший от солнца и посеревший от пыли. Он всегда старался пройти мимо дверей «Луксора» – один раз увидел в дверях Русико, которая стояла там в халате, куря большую трубку. Она помахала Андрею и сказала:

– Зайди, мастика выпей.

– Видишь, какой я пыльный, – сказал Андрей.

– Будешь чистый – приходи, – сказала Русико. Она двинула ногой, полы халата разошлись, и стало видно ее крепкое колено. – Я сама тебя любить буду.

И засмеялась.

Раза два в те дни заходил Иван Иванович. Ему тоже было некогда – Успенский гнал работу, заставлял крестьянского сына снимать копии с фресок и протирки с надписей. А Ивану надо было думать о покупке имения.

– Ты заблуждаешься, – говорил он, попыхивая слишком душистым табаком, – если полагаешь, что турки из банды Гюндюза простят тебе смерть вожака. Я бы за твою жизнь и гроша ломаного не дал.

– Но я же его не убивал! Я хотел только спасти Аспасию!

– Аспасию, или полковника Баренца, или даже ветеринара Метелкина – какая разница! В результате твоего действия погиб Гюндюз – большой человек, глава семьи.

– Я не ожидал от тебя дифирамбов в этот адрес.

– А я отдаю человеку должное, – отвечал Иван Иванович. – Мне приходилось с ним сталкиваться. Тебе тоже. И мы оба живы. А он, подарив тебе жизнь, – мертв.

– Он ничего мне не дарил. Если кто-то и дарил, то мой крымский приятель Керимов. Если бы Гюндюзу было выгоднее меня убить, он бы убил.

– Ты говоришь о том, что могло быть, я – о том, что произошло. И мне твоя жизнь дороже жизни всех турок, вместе взятых, потому что ты приятный человек и христианин. Потому я и пытаюсь вдолбить в твою круглую головку, что на тебя открыта охота!

– Я думаю, что здесь все охотятся друг за другом.

– Будь осторожен, Андрюша, умоляю тебя.

Андрею было неприятно, что Иван Иванович так с ним говорит, – в его словах была снисходительность аскета к юному распутнику, могущему заразиться дурной болезнью, тогда как аскет знает – он-то в безопасности!

Может, поэтому Андрей не стал ему говорить, что вечером в тот же день, когда погиб Гюндюз, негоциант Саркисьянц подстерег Андрея в вестибюле гостиницы и показал ему двух квадратных греков с небритыми подбородками. Эти люди теперь стерегли Андрея, он встречал их в самых неожиданных местах – то один из них оказывался с ним за одним столиком в кофейне, то другой почему-то усаживался в ряд с чистильщиками сапог, но забывал взять с собой щетки. Вот и сейчас, пока Иван Иванович читал свои предостережения, Спиро – тот, кто повыше (Коста – тот, кто пониже), – изображал одного из землекопов – он единственный из них не снял рубашки, и Андрей знал почему – под рубашкой прямо на голом теле была портупея с небольшим пистолетом. Андрею льстило обладание собственными телохранителями и понимание того, что об этом знают все, кому нужно в городе. Это был жест, сделанный Аспасией, и Сурен сказал о нем:

– Сколько раз я говорил Аспасии: Осман – ненормальный человек, убийца! В один прекрасный день он забудет, что такое честная торговая конкуренция, и захочет тебя убить!

– А что Аспасия?

– Аспасия смеялась над старым Суреном. Даже когда шакалы Гюндюза стали охотиться за тобой, русским, которого нельзя трогать, Аспасия все равно мне не верила. И если бы не ты, где бы была наша красавица? В гробу, отвечаю тебе.

– А после того дня?

– После того дня я сказал Аспасии: они будут мстить. У тебя один выход – испугать их. И она позволила мне нанять людей из отряда Димопуло. Теперь Рефик знает…

– Вместо Гюндюза Рефик?

– Я думаю, Рефик. Наверняка никто еще не знает.

– А что знает Рефик?

– Рефик знает, что, если тебя тронут, или меня тронут, или Аспасию, не дай Бог, тронут, их здесь с корнем вырежут.

– А когда русские уйдут?

– Когда русские уйдут, тогда и будем думать, – сказал Сурен неискренне.

Так что теперь Спиро делал вид, что ковыряет ломом в почве, Андрей со скукой слушал крестьянского сына.

«Никто не видел, – говорил он себе, – как я кинул лампой в стрелка, никто из тех, кто жив. Но если не видели, за что им меня ненавидеть?».

На площади у башни затормозил мотор – в башню вошел, отираясь пыльным платком, профессор Авдеев.

Андрей поднялся ему навстречу.

– Что нового? Скоро будет погребение?

Авдеев теперь сделал ставку на сенсационное погребение первых императоров. Ему нужна была слава – он должен был написать несколько статей во французские и английские журналы, а может быть, и монографию «Как я нашел гробницы императоров Трапезунда». Успенский их не нашел, а он нашел, «русский Шлиман» – будут его называть журналисты. И Авдееву хотелось, чтобы его так называли.

Но пока гора породы, перемешанной с камнями, росла на площади перед башней, а гробниц не было. Может быть, их уничтожили турки еще пятьдесят лет назад?

При виде профессора землекопы начали сильнее махать ломами, солдаты встали в углах башни и принялись строго смотреть перед собой.

Профессор изнемогал от жары. Он уселся на плиту в тени, под стеной. Андрей велел старшему землекопу напоить профессора. Тот зачерпнул воды из бочонка, который привозили каждое утро от родника. Вода согрелась, но Авдеев пил ее жадно, давая струйке стекать по бороде и по волосатой черной груди.

– Моя интуиция подсказывает, – сказал он, напившись, – что мы находимся на пороге значительного исторического открытия. Не сегодня-завтра.

Иван Иванович незаметно пожал плечами.

– Когда найдете первую гробницу, – сказал профессор, – тут же вызывайте Карася, хоть из-под земли.

Авдеев собрался было встать и отправиться дальше руководить раскопками в иных местах, но, поднявшись, схватился за грудь, побледнел и другой рукой стал шарить за спиной, чтобы снова сесть на камень.

– Что с вами? – шагнул к нему Андрей.

– Ничего, ничего, сердце… Мое старое больное сердце, которое не хочет работать – как все вокруг. Не хотят работать, и все тут. – Профессор криво усмехнулся. Он уселся на камень и откинулся, чтобы опереться спиной о стену.

– Давайте я помогу вам дойти до машины, – сказал Андрей.

– Нет, не стоит, меня не стоит сейчас двигать – по этой жаре каждый шаг для меня может оказаться последним. И, как назло, Ольга занемогла…

– У нее лекарство? – спросил крестьянский сын.

– Вот именно – сердечные капли, мое спасение.

– Я съезжу, – сказал Андрей.

– Будьте любезны, и как можно скорее. Мне не хочется умереть в такой неэстетичной позе.

Профессор храбрился, старался шутить, и Андрею стало его жалко.

Он выбежал на раскаленную площадь, дозвался шоффэра, который укрылся в тени на той стороне площади, и через пять минут был в «Галате».

– Госпожа Авдеева у себя? – крикнул он на бегу.

Портье, размягченный жарой до желеобразного состояния, попытался шевельнуть языком, но Андрей уже видел, что ключа на месте нет, – значит, княгиня Ольга дома.

Город был поражен зноем, убит им, растоплен, и единственным человеком, передвигавшимся быстро, оказался Андрей. Вот это несоответствие двух скоростей существования и чуть не послужило причиной трагедии.

Андрей спешил спасти профессора, поэтому он не успевал подумать о деталях собственного поведения. Остальные люди были размягчены и потому не успевали отреагировать на слова и поступки Андрея. Так случилось и у дверей Ольги Трифоновны – у них с профессором были соседние апартаменты.

Андрей коротко и громко постучал – он спешил спасти профессора.

Никто ему не ответил. Он постучал еще раз – так же пулеметно, – в ответ прозвучало какое-то мычание, и Андрей принял его за разрешение войти. Он толкнул дверь, она не поддалась – Андрей толкнул ее сильнее, совершенно не рассчитав своих сил, и сорвал крючок, на котором держалась дверь. Дверь распахнулась, Андрей вбежал в апартаменты и пробежал несколько шагов по инерции, прежде чем сообразил, что он не видит ничего вокруг, – жалюзи были опущены, шторы сдвинуты, и потому в комнате было полутемно и вроде бы даже чуть прохладнее, чем снаружи.

Стараясь понять, куда попал, Андрей оглядел большую, заставленную мебелью комнату, взор его упал на преувеличенно широкую кровать под розовым балдахином. На кровати лежало невероятное существо – у него было несколько ног, много рук, но отсутствовало лицо. И лишь проморгавшись, Андрей сообразил, что на ложе находятся любовники, замершие в страстной позе, так что пятки задранных полных ног Ольги Трифоновны находятся на уровне груди Андрея. Перепуганные стуком в дверь и грохотом появления Андрея любовники замерли, вернее, окаменели… Андрей сам растерялся настолько, что стал вести себя как человек, нарушивший всего-навсего мирное чаепитие.

– Простите за беспокойство, мне только надо взять капли для профессора. Ему дурно с сердцем. Я возьму и уйду, не беспокойтесь, я на минутку.

Ответом была тягучая пауза, в ходе которой Андрей смог, хоть и не хотел того, разглядеть ягодицы ветеринара и впившиеся в эти ягодицы сильные пальцы профессорши.

– Да скажи ты ему, в конце концов! – глухо отозвался наконец голос Метелкина. – Пускай возьмет!

– На столике, на столике у зеркала, – так же приглушенно сказала Ольга Трифоновна, и ее пятки начали медленно опускаться к простыне, а пальцы оторвались от ягодиц.

– Вы отдыхайте, отдыхайте, – сказал Андрей, потому что молчать было совсем уж неприлично, – я не хотел вас отрывать.

– Какое уж отдыхайте, – зло сказал окончательно опомнившийся Метелкин, слезая с профессорши, которая сразу отвернулась на бок, подальше от Андрея, натянула на голову простыню.

Андрей подошел к столику, там стояло несколько пузырьков.

– Простите еще раз, – сказал он, – а какой пузырек?

Ответа не было. И Метелкину пришлось вмешаться:

– Ольга, тебя же спрашивают, какой пузырек?

– Зеленый, – прозвучало чуть слышно, и плечи княгини Ольги начали дергаться – она рыдала.

– Берите и уходите, – строго сказал Метелкин. – Что за манера у вас, Берестов, всегда оказываться в ненужном месте и в ненужное время?

Андрей не смог разобрать, какой пузырек зеленее прочих, и потому сгреб все и начал рассовывать по карманам.

Совершенно обнаженный Метелкин подошел к Андрею.

– Юноша, – сказал он, – я надеюсь на вашу порядочность.

– Простите, – сказал Андрей, – я спешу, профессору плохо.

Он ушел, громко хлопнув дверью и этим показывая свое неодобрение, хотя, впрочем, ему было уже смешно, – история была достойна того, чтобы рассказывать ее знакомым, но делать этого нельзя. А жалко. Жалко бывает, что ты взял на себя функцию порядочного человека и всю жизнь приходится соображать – чего можно, а чего нельзя порядочному человеку.

Когда он вернулся в башню и стал вытаскивать из карманов пузырьки, оказалось, что один из них пролился – он удушающе пахнул, но, к счастью, это оказался не самый нужный из пузырьков.

Профессор сидел на краю плиты из белого мрамора. Его зоркий взор тут же заметил лишние флаконы.

– Что случилось с Ольгой Трифоновной?! – вскричал он.

– Ничего особенного, – сказал Андрей. – С ней все в порядке.

– Тогда объясните, какого черта вы собрали все лекарства из моего номера, включая средство от мозолей, и притащили сюда?

– Простите, профессор. – Андрей старался изобразить из себя не очень умного, но преданного спутника великого человека. – Но Ольга Трифоновна принимала ванну, и я не мог ее побеспокоить. Она крикнула мне через дверь, чтобы я взял лекарство со столика перед зеркалом.

Этим инцидент, казалось, и завершился.

Авдеев, правда, слег, потому что у него случился конфликт с женой. И виноват в том тоже был Андрей. Он послужил камешком, который сдвинул с места лавину.

Возвращаясь домой, Авдеев вспомнил о странной, на его взгляд, истории с пузырьками.

Андрей же не имел никакой возможности предупредить княгиню Ольгу о грозящей опасности, да и понадеялся на то, что профессор не придаст этой истории большого значения. Будучи человеком молодым, Андрей был убежден, что пятидесятилетние люди (таким был профессор Авдеев) не придают значения плотской любви. Он ошибался.

Госпожа профессорша встретила мужа ласковой кошечкой – она так надеялась, что Берестов ее не выдал.

А Авдеев нанес коварный и точно рассчитанный удар. Подобно Отелло, он задал вопрос:

– Как ты сегодня помылась, дорогая?

И, как назло, Ольга Трифоновна ответила ему чистую правду:

– Лучше бы ты и не спрашивал! Ты же знаешь, как плохо я переношу жару, а сегодня воды с утра не было – еле упросила гарсона принести мне полкувшина. Никто ничего не хочет делать!

– Кто у тебя был? – спросил тогда Авдеев, уже второй месяц подозревавший жену в неверности.

Жена, правда, ни в чем не созналась, а Авдеев допил все микстуры. Он подозревал всех, даже Андрея Берестова, потому что ему так не хотелось подозревать благодетеля экспедиции.

На следующий день Авдеев на раскопки не приехал. Андрею помогал Российский и верный крестьянский сын. Карася с фотоаппаратом они найти так и не смогли. Иван Иванович сказал, что он убежден – Карась чей-то шпион, он, вернее всего, не наш, потому что он фотографирует наши укрепления. Все посмеялись и забыли.

К обеду наткнулись на край крышки саркофага.

* * *

Греки трудились отчаянно, весь Трапезунд жил в нетерпении, а мальчишки забрались на вершину башни и, рискуя жизнью, свисали с обломанных зубцов, глядя на сцену раскопок с двадцатиметровой высоты.

Приехал Метелкин. Он делал вид, что страшно интересуется археологией, и под предлогом получения конфиденциальной археологической информации увлек Андрея наружу, где стал допрашивать: не проговорился ли тот профессору о виденном вчера.

Когда Андрей твердо сказал, что ничего предосудительного профессору не сболтнул, только вынужден был выдумать про ванну, Метелкин ахнул, а потом принялся бить себя маленькими руками по бокам, чертыхаться, вертеться и признался, хихикая, каким образом Авдеев заманил в ловушку и уличил свою неверную жену.

Затем Метелкин вытащил из бумажника стопку денег и сказал:

– Это вам. Пятьсот рублей. Я знаю, как вы поиздержались.

– За что вы меня покупаете? Я не намерен доносить, – удивился Андрей.

– Можете поделиться с вашими коллегами – я знаю, что старый скряга вас грабит.

– Почему же вы раньше об этом не подумали? – спросил Андрей, все еще не протягивая руки за взяткой.

– Потому что раньше я был занят другим, – ответил Метелкин. – Но это не взятка, а плата за будущие услуги.

– Говорите, – сказал Андрей. Деньги были дьявольски нужны и ему, и Российскому. И взять их было неоткуда – не заниматься же торговлей табаком?

– Ничего дурного я вам не предлагаю, – сказал Метелкин. – Но должен вам признаться – я безумно люблю Ольгу Трифоновну. Ее тело сводит меня с ума. И это взаимная любовь!

Метелкин пошевелил усами.

– Нам трудно встречаться. В городе всюду глаза. Авдеев настороже.

– Вам нужна эта башня? – спросил Андрей, стараясь сохранить серьезную мину.

– Эта? Нет, – так же серьезно ответил Метелкин. – Нам нужны ключи от вашего номера. Авдеев не догадается туда сунуться.

– За пятьсот рублей?

– Если вам понадобится, я дам еще.

– А моя лояльность? – спросил, стараясь не улыбаться, Андрей.

– Почему вы должны быть лояльны только к профессору, а не ко всей его семье?

Андрей подумал, что Метелкин довольно цепок в споре. И он никак не мог придумать аргументов, почему он должен отказаться от этих денег и от кофе – он и так уже задолжал в кофейне.

Ложно истолковав заминку, Метелкин вытащил еще «катеньку». Налетел ветер, и громадная сотенная банкнота затрепетала, как флаг.

– Смотрите, – сказал Андрей, – как бы люди Гюндюза не стали стрелять по моей комнате.

– Ах, – сказал Метелкин. – Как будто я не знаю, что Аспасия вам придала двух телохранителей!

– Это она вам сказала?

– Все знают, – сказал Метелкин.

– А вы снимите отдельный номер, – вел арьергардный бой Андрей.

– Свободных номеров теперь в «Галате» нет даже для меня – вы просто не представляете, во сколько бы это мне обошлось.

– А я дешевле?

– Вы значительно дешевле. И потом, знаете, все-таки свои, русские люди, я могу быть уверен.

Глупая была какая-то ситуация. С одной стороны, никаких оснований отказаться от денег не было, с другой – ни один дворянин из хорошего романа не согласился бы их принять.

Метелкин, как бы уловив колебания, быстро сказал:

– Даже белье Оля будет приносить с собой. Совершенно чистое. Так что с точки зрения гигиены вы застрахованы, хотя мы оба, ха-ха, очень чистоплотные люди…

Метелкин был растерян и слаб в этой растерянности. И Андрею было жалко его, вынужденного просить у мальчишки, унижаться…

В конце концов Андрей взял деньги.

* * *

Утро следующего дня выдалось ветреным, неуютным – ветер гнал серую пыль, но жара от этого не уменьшалась – только еще более сушило во рту и забивало глаза.

Греки пришли раньше Андрея, чего за ними обычно не наблюдалось. Они сидели в ряд перед входом в башню и были рады начать раскопки до прихода Андрея, отыскать сказочный клад и сбежать с ним в Аргентину или Бейрут, но над ними возвышались солдаты, примкнувшие к винтовкам штыки, будто ждали рукопашной. В башню они никого не пускали и потому бранились с греками.

Комендант выделил дополнительно целый взвод для охраны площади и стен цитадели, потому что в тот день не только мальчишки, но и дедушки семейств готовы были лезть на стены, чтобы не упустить знаменательный момент.

Иван Иванович пришел следом за Андреем; они спустились в раскоп вместе с греками и велели им откинуть ломы и лопаты – породу отковыривали долотами, отвертками и ножами, потому работа шла медленно, вызывая нетерпение окружающих.

Часов в десять приехал Авдеев. Он был встрепан, глаза опухли, под одним – синяк. Вместо того чтобы спуститься в раскоп, профессор принялся объяснять окружающим, как он ударился ночью об угол шкафа. Но никому до этого не было дела.

– Ты ночью звуки слышал? – спросил шепотом крестьянский сын.

– Я на другом этаже, – ответил Андрей.

– Вся гостиница должна была шататься, когда над профессором проводили экзекуцию.

– К счастью, у меня крепкий сон, – сказал Андрей.

Каменный саркофаг, в котором, если его уже не ограбили, должны были лежать останки первого императора Трапезунда, был весьма прост. Крышка его была двускатная, как у дома.

Уже можно было разглядеть, что крышка плотно примыкает к саркофагу и шов чем-то замазан. Это взволновало археологов.

Напряжение росло: обедали все по соседству, землекопы и не помышляли уйти домой – перекусили кое-как в кофейне, даже Авдеев не покинул раскопки. После обеда приехал соперник – профессор Успенский. Пришлось прервать работы, пока Успенский осматривал саркофаг и потом заявил, что, разумеется, эта гробница принадлежит какому-то местному чину и, судя по форме крышки, гроб изготовлен во второй половине четырнадцатого века.

Когда Успенский, полный презрения к соперникам, вознамерившимся найти то, чего он не нашел, покинул башню, Андрей услышал снаружи его голос:

– Еще чего не хватало! Какие могут быть сокровища в христианской могиле! Наг ты в мир пришел, нагим его и покидаешь. Понятно?

Раздался голос возчика, застучали копыта – Успенский не мог позволить себе ездить на моторе.

– Надеюсь, вас не поколебали выводы коллеги Успенского? – спросил Авдеев, стоявший у входа в башню.

– Нас ничего не поколеблет, – ответил крестьянский сын, и Авдеев сообразил, что на его раскопках трудится шпион Успенского.

– Позвольте! – воскликнул он. – Вы что здесь делаете?

– Помогаю вам, – сказал Иван Иванович, глядя на профессора наивными голубыми глазами.

– Нам, простите, не нужно помощи, мы, простите, сами справимся. Еще чего не хватало!

Авдеева просто трясло от негодования.

– Я попросил Ивана Ивановича мне помочь, – сказал Андрей. – Мне одному не справиться.

– Вот я и вижу, что вы ни с чем не можете справиться, Берестов! – закричал профессор. – Только подглядывать и подрывать репутацию честной женщины!

Андрей не понял, какую честную женщину он обидел. Он хотел узнать об этом, но Авдеев сам раскрыл тайну:

– И не пытайтесь утверждать, что моя жена – женщина высоких нравственных устоев – вот именно, клеветник!

Ветер задул сильнее. Пыльное облако скрыло Авдеева на несколько секунд, а когда пронеслось, обнаружило начальника экспедиции серым, как мышь.

– Если вы не удовлетворены, – закричал тогда Андрей – видно, пыльная жара и напряжение последних дней всех немного свели с ума, – то я могу подать в отставку! Я немедленно ухожу!

Андрей откинул в сторону кисть, которой сметал пыль с саркофага, и полез из ямы. Иван Иванович стал его удерживать.

– Пусть я останусь один! – Профессор бросился навстречу Андрею, они столкнулись и никак не могли разойтись – получилась куча-мала, в которой помимо археологов участвовали землекопы и один из солдат, нечаянно слишком приблизившийся к гробнице.

В конце концов Андрей оказался вне башни. На него смотрели сотни зрителей – оказывается, толпа прорвалась сквозь охранение, и теперь местные жители наблюдали за ссорой русских, которые, видно, не могли поделить клад.

Кипя праведным гневом, Андрей перебежал площадь и оказался в городе. Было жарко. Ветер нес с гор отдаленный рокот – это могла быть гроза, а могла быть и канонада – наступление русской армии уже захлебнулось, и теперь в бессмысленных боях она растеряла остатки дисциплины, уважения к флагу и командиру. В городе все больше появлялось дезертиров, которые называли себя борцами за революцию. Влияние немногочисленных большевиков с каждым днем росло, потому что их лозунги были простыми – долой!

Войну – долой! Помещиков – долой! Офицеров – долой! Временное правительство – долой! Лозунги были предельно понятны и приятны бунтующему сердцу. И в самом деле – всем все надоело. И даже странно было, что фронт еще держится, орудия еще стреляют, командиры еще не растерзаны солдатами.

«Что я здесь делаю?».

Андрей подошел к фонтану на небольшой треугольной площади, намочил в его струе голову, напился. За фонтаном была небольшая церковь – не старая, он никак не мог вспомнить, как она называется, – потом вспомнил: церковь Святого Георгия. Успенский полагал, что она основана во времена империи местными грузинами. Да и квартал за церковью именовался кварталом Лазов. Андрей вошел внутрь. Там был небольшой дворик, обнесенный аркадой, в каменный пол которого были врезаны погребальные плиты. Андрей медленно пошел по прохладной тени галереи – на некоторых плитах надписи были греческие, на других – грузинские.

«Что я здесь делаю?».

Андрей вошел в церковь – она была мала, свет в нее падал сквозь окна в барабане. Там было извечно прохладно. И, конечно же, пусто. Но кто-то зажег свечку перед образом святого Георгия – черным, древним, даже не разберешь, кто изображен.

Андрей взял с подноса тонкую свечку, положил на поднос рубль – зажег свечу от той, что уже горела. Он стоял, держа свечу наклоненной, чтобы воск накапал на полочку перед иконой. И тогда он неожиданно встрепенулся и отошел на несколько шагов от образа. Он молился, чтобы не было в нем злобы, которой и без того столько вокруг, чтобы вернуться скорее домой и увидеть Лиду.

Темная фигура поднялась справа, но Андрей понял, что это женщина, притом молодая. Женщина перекрестилась на образ святого Георгия, потом легонько поклонилась Андрею. И только тогда Андрей узнал Аспасию.

Надвинутый на брови платок, спадавший на плечи, черная, почти монашеская одежда настолько не соответствовали привычному облику Аспасии, что Андрей не сразу ее узнал.

– День добрый, госпожа Теофилато, – сказал Андрей, голос у него был хриплый и сорвался.

Аспасия еще раз поклонилась – то ли Андрею, то ли святому – и пошла прочь.

И в тот же момент Андрей понял, что не может далее молиться – слова молитвы куда-то испарились и исчезло даже раздражение против самого себя, не говоря уж об обиде на Авдеева и Метелкина.

Андрей догнал Аспасию на площади у фонтана. Да она и не спешила скрыться. Ветер рвал ее платок и таскал за подол платье – Андрей любовался ее грацией.

– Я рада была вас увидеть. Отойдемте в тень.

Они подошли к стене церкви – здесь была тень и безветрие.

– Я тоже очень рад, – сказал Андрей. И смешался. Он испугался, что Аспасия сейчас попрощается и уйдет. Надо было что-то сказать, чтобы удержать ее. – Вы часто сюда ходите? – спросил Андрей.

– Когда надо, – сказала Аспасия.

– Да, я хотел сказать вам спасибо за… как это назвать… за охрану. Только это накладно, и никто не собирается на меня нападать.

– Никто не собирается, потому что есть охрана, – сказала Аспасия. – Пока они знают, что ни один шаг ты не делаешь в одиночестве, я спокойна.

– Но я много шагов делаю в одиночестве.

– Когда? Сейчас? – Аспасия оглянулась – никого не увидела. Но не поверила своим глазам и позвала негромко: – Спиро!

Где он скрывался – такой здоровый, почти квадратный мужчина, Андрей не понял, но в следующее мгновение он стоял возле фонтана, протянул широкую ладонь, дал воде остудить ее, потом вытер ею лоб.

Аспасия сказала ему несколько слов по-гречески, и Спиро отошел в тень.

– Вот видишь, – сказала Аспасия. – У тебя плохие глаза, Андрей.

– Смешно, – сказал Андрей, недовольный собой: значит, так легко следить за ним, так легко подкрасться к нему…

– Что у тебя нового? – спросила Аспасия, интуиция у которой была развита фантастически, – она почувствовала душевное состояние Андрея и поспешила изменить его.

– У нас? Саркофаг нашли.

– Когда?

– Сегодня, – сказал Андрей. – Авдеев его сам раскапывает.

– А ты?

– Меня он выгнал.

– Тебе надо там быть. Это не простой гроб.

– Без меня обойдутся, – сказал Андрей.

– Потом пожалеешь.

– Ты и в археологии разбираешься? – спросил Андрей.

– В древних вещах? Конечно, понимаю. Я сама древняя, как этот мир. Ну, мне пора.

– До свидания, – сказал Андрей.

Когда Аспасия, не оглядываясь, высокой стройной монашкой пошла по улице, к удивлению Андрея, из двери одного из домов вышла другая женщина, такая же высокая, но более плотная, чем Аспасия. Проходя мимо Андрея, она вдруг подмигнула ему.

Увидеть Русико в монашеской рясе – это совсем уж невероятно!

* * *

Андрей вернулся в гостиницу, чтобы вымыться, но воды опять не было. Он спустился вниз, выпить кофе в ресторане, с каждой минутой ему становилось все тоскливее, будто он упускает не просто раскопки, а Бородинское сражение, – сидит, пьет кофе, а там вдали французы штурмуют Багратионовы флеши.

Часам к четырем Андрей не выдержал и отправился обратно в цитадель. Но успел только выйти на улицу.

В тот момент, когда он ступил на мостовую, из-за угла показался покрытый пылью автомобиль, в котором мирно разместились Авдеев, Российский, Карась и Иван Иванович. Они оживленно обсуждали свои дела и не заметили Андрея, который хотел было ретироваться, но столкнулся в дверях с каким-то офицером и задержался.

Авдеев первым вылез из автомобиля, увидел Андрея и без всякой злобы или обиды воскликнул:

– Как жаль, что вы отлучились, коллега! Это будет открытие мирового значения!

– Профессор хочет сказать, – сказал Российский, – что саркофаг не поврежден и сохранились замазки и печати, которыми были соединены крышка и корыто гробницы.

– Завтра, – профессор, потирая руки, вошел в гостиницу, – завтра великий день! – Голос его разнесся по всему вестибюлю, и можно было подумать, что речь идет о взятии Стамбула.

Ранние посетители ресторана, ошивавшиеся у входа в ожидании, когда Мекка откроет свои врата, смотрели на профессора изумленно, и ему льстило всеобщее внимание.

Пыхтя и обливаясь потом, профессор затопал к себе на второй этаж, а Иван Иванович отправился с Андреем в ресторан, где поведал, что после бегства Андрея профессор постепенно отошел, может быть, даже осознал, что был не совсем прав. Потом так увлекся процессом расчистки гробницы, что о существовании Андрея забыл.

– Господин Авдеев, – продолжал Иван, – поделился со мной своими планами. В четверг на той неделе ожидается сюда старый знакомец – транспорт «Измаил», который привезет подкрепление и боеприпасы. В этом Авдеев видит знамение судьбы и потому считает, что за ближайшие дни сокровища из гробницы надо изъять, и тогда экспедиция благополучно отбудет на родину под звуки фанфар.

– А вы остаетесь?

– Успенский будет работать, пока мы все не умрем с голоду или не попадем туркам в лапы.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? Не иначе как что-то задумал.

– Я задумал? Пожалуй, да. Я хочу уехать вместе с вами.

– Скопил на имение?

– Андрей, оставь, пожалуйста, этот издевательский гимназический тон. Я старше тебя почти на десять лет.

И непонятно было, обиделся Иван или шутит.

– У меня и через десять лет не будет имения. – Андрей все же сменил тон. – Не вижу в том нужды. Надеюсь, и не увижу.

– Мы живем внутри лавины и, набирая скорость, летим под откос. А надо выбраться на твердое место.

– А где это твердое место?

– Вернее всего, в Швейцарии, – сказал крестьянский сын. – Или на крайний случай в глубинах России, каких еще не достигла цивилизация. Главное – переждать.

– А здесь оставаться невыгодно?

– Совершенно невыгодно. Я думаю, что вся эта военная авантюра в Турции продлится еще месяц-два, а потом начнется бегство.

– Жаль, – сказал Андрей, – я бы предпочел побыть здесь еще. Здесь интересно.

– Ты мечтаешь отыскать золотую тиару трапезундских императоров! Все мы хороши, мой юный друг. – Иван поправил прилипшие ко лбу соломенные волосы.

– А это мы узнаем завтра, – сказал Андрей.

Спиро он увидел на улице, тот курил, сидя на приступочке у дома.

Ветер поднялся такой, что срывало листья с деревьев и пыль, что неслась по улицам, свивалась в смерчи. Небо стало темным, лиловым и все продолжало темнеть.

Но дождь пошел не сразу – он как бы тянул время, надеясь, что население Трапезунда помрет от духоты и сильной бури. Так продолжалось часов до восьми вечера. Неспособный даже пошевелиться, Андрей лежал обнаженный на мокрых липких простынях и поражался силе духа и тела его соотечественников, потому что снизу из ресторана доносились громкие песни интендантов и земгусаров, приехавших сюда разворовывать армию.

Наконец в темноте начали вспыхивать молнии – сначала их сопровождал ровный отдаленный гул, в который сливались отдельные удары грома, но затем молнии стали ярче и ближе, а гром стал трещать, рвать парусину над самым городом. И это еще был не дождь – дождь начался после получаса сухой грозы и ударил столь обильно и мощно, будто в небе прорвался нарыв именно над Трапезундом.

Андрей заснул, но ночью проснулся, и пришлось искать одеяло, уже спрятанное в шкаф, – так похолодало.

Потом Андрей проснулся снова – на этот раз от тревоги. Ему показалось, что, пользуясь дождем, злоумышленники пробрались в башню и раскрыли саркофаг. Беспокойство Андрея было столь велико, что ему привиделось, будто он встает, одевается и бежит через город, под дождем, спасать саркофаг от грабителей.

Сон был очень убедительный – Андрей ощущал холодные струи дождя и жгучий пронизывающий ветер. Какие-то темные фигуры разбежались при его появлении, и, не видя их лиц, Андрей тем не менее отлично знал, кто есть кто: вот бежит, унося что-то под пиджаком, господин Сурен Саркисьянц, вон сверкнул кинжалом Рефик, а там скользит по стене, стараясь стать совсем невидимым, телохранитель Спиро… Разогнав тени, Андрей спускается в башню и видит, что крышка гроба сброшена и по ней пробежала трещина. Внутри, закутанная в черную ткань, словно в саван, лежит человеческая фигура – Андрей наклонился, чтобы распутать ткань и увидеть, кто же скрывается в саркофаге, но фигура отворачивает закутанное лицо, пытается освободить руки. Андрей все же срывает ткань – сверху молотит дождь, и ткань от него становится тяжелой и расползается от ветхости… Андрей не удивляется, увидев, что в ткань завернута Аспасия, – он хочет помочь ей выбраться наружу, потому что она может простудиться, а то и утонуть в этом проклятом гробу, но Аспасия не узнает его – она обхватывает его руками, привлекает к себе, чтобы он лег в ту же гробницу, и Андрей понимает, что с рук красавицы сошло все мясо – это кости скелета, которые вцепились в него так сильно, что ему не вырваться из объятий. Андрей начинает в ужасе отламывать пальцы один за другим – но поздно! Вернувшиеся черные тени уже сдвигают крышку саркофага, чтобы заточить навечно там Андрея и Аспасию…

Андрей проснулся в ужасе.

Он отлежал руку – сердце болело – сон еще не кончался – не хотел кончаться – одеяло казалось еще крышкой гроба, но Андрей уже знал, что находится во власти кошмара, – еще чуть-чуть, и он вернется к нормальной жизни, в которой не обнимаются со скелетами.

За окном хлестал ливень – точно такой же, как во сне, фонарь на улице болтался, закидывая порой обрывки света в комнату. Сама гостиница была темная и тихая, будто постояльцы ее лежали, боясь высунуть нос из-под одеяла, и ждали, когда успокоится стихия.

Как приятно было понять, что в самом деле не надо вылезать под дождь, – все тихо, нормально, чудес в жизни все-таки не бывает. А если и бывают, то нас это не касается. А где ты был три года, Андрей Берестов, где ты гулял? Это ли не чудо? Нет, это какое-то научное достижение – наука в наши дни научилась многим вещам, которые еще вчера представлялись людям чудесными: можно передать звук через море – это называется радиотелеграф, можно записать звук на черном кружочке, который именуется граммофонной пластинкой, можно увидеть на белом полотне туманные движущиеся картины, можно сесть в повозку без лошади, и она повезет тебя, или в металлическую птицу, которая поднимет тебя в небо. Твой отец в молодости и не подозревал об этих удивительных изобретениях, которые стали обыденностью XX века. Возможно ли человечеству двигаться и далее по пути фантастики? Да, сказал себе Андрей, даже если разум отказывается верить в это. Еще вчера они с Митиным обсуждали новые машины, созданные англичанами и названные лоханками – танками. Здесь, на трапезундском театре, их не было, но на Западном фронте такими бронированными чудовищами уже обзавелись все армии. Теперь можно представить себе войну грядущего! Войну середины XX века, когда в небо будут подниматься целые эскадрильи военных самолетов и поливать пулями и снарядами мирные села и города, а громадные цеппелины будут сбрасывать на них громадные бомбы.

Андрей мысленно содрогнулся, представляя, куда может завести людей наука, поставленная на службу смерти. Однако он надеялся на то, что человечество, наученное горьким опытом мировой войны, не захочет повторять ошибки в удесятеренном масштабе. Ведь должен быть прогресс, о котором пишут философы!

Впрочем, Андрей повернулся на правый бок, – мы до этого не доживем, как говорила тетя Мария… И тут же Андрей замер от понимания, что из всех людей на Земле он может дожить до любой самой страшной войны будущего, если таковая случится, – потому что он пловец в реке времени.

Ночью все воспоминания выглядят резче, красочнее и живее; ничто – ни звук, ни свет – не отвлекает тебя от них. И ты видишь кабинет Сергея Серафимовича – но не тот мертвый кабинет, где ты в последний раз увидел отчима, а кабинет еще довоенный, по которому отчим разгуливает, жестикулируя и разгорячась от собственных слов. И предсказывает грядущую войну. Она была близка, уже на пороге, но поверить в нее невозможно…

Андрей заснул и проснулся, когда уже рассвело. За окном сверкало свежее, отмытое за ночь солнце и било прямо в глаза – конечно же, вчера вечером Андрей не опустил жалюзи.

Андрей вскочил, быстро умылся – вода шла из крана! – сбежал вниз, в кофейню. Мостовая была очищена от пыли, воздух свежий, прозрачный. И люди на улицах какие-то посвежевшие, звонкие, на крытом рынке, которым Андрей пробежал к цитадели, – веселый утренний говор тысяч людей. Но Андрею показалось, что шум стихал, когда он приближался, и вновь, после короткой паузы, возникал за спиной. Будто люди замирали и шептали: «Вот он, тот самый молодой талантливый археолог, который отыскал гробницу первого императора Трапезунда!».

Только уже пробежав рынок, Андрей сообразил, что этичнее было бы постучать Авдееву и подождать его – чтобы прийти на площадку вместе. Но тут же Андрей успокоил себя тем, что все равно лавры открывателя гробницы достанутся профессору Авдееву. Андрей лишь помогает ему.

Было еще рано, цитадель должна была лишь пробуждаться – большие армейские фуры, что приехали с позиции за снарядами и патронами, за продуктами и бинтами на склады, лишь выстраивались к недавно открывшимся воротам и дверям различных складов. Возчики и присланные сопровождать груз солдаты собирались кучками, обсуждая новости на фронте и в тылу.

Перед башней стояла группа военных – они глядели в дверь, и Андрей понял, что центр их внимания – гробница, которую сегодня будут вскрывать.

Андрей подошел к группе людей, скрывавшей ход в башню. Люди негромко переговаривались, но в тоне голосов Андрею что-то не понравилось. Он стал проталкиваться, и его сначала не пускали, а потом, узнав в лицо, расступались.

Внутри башни стоял комендант и несколько офицеров – внизу, в яме, – греки-землекопы, так и не раздевшиеся для работы и не разобравшие инструменты.

Причина заминки стала понятна Андрею с первого взгляда.

Ночью кто-то вскрыл гробницу, сдвинул ее мраморную крышку, которая валялась рядом. Треснув пополам, точно как во сне Андрея. Внутри узкого мраморного гроба лежал полуразвалившийся костяк мужчины в разорванной, полуистлевшей черной ткани.

Ночью кто-то ограбил гробницу первого императора Трапезунда.

* * *

Грабителям помог ливень. Когда солдатам, охранявшим раскоп, стало невмочь стоять под ливнем в башне, у которой не было крыши, они перебежали в дежурное помещение – шагах в ста от башни. Они были глубоко убеждены, что ни одна живая душа не может в такой ливень выбраться из дому.

Следы ограбления были обнаружены лишь при смене караула, час назад. Никто не захотел брать на себя ответственность и вызывать профессора, военные ограничились тем, что глазели на учиненный разгром и рассуждали, что могло быть в саркофаге.

Появление Андрея внесло определенное облегчение. Это был выход из положения, который пришел сам по себе.

Андрей смотрел на разоренную гробницу и проклинал себя за то, что не послушался вещего сна – не пошел ночью защитить гробницу, – именно он, Андрей, виноват во всем…

Он спрыгнул вниз. Сверху на него глядели офицеры.

Еще вечером было не поздно – надо же было понимать, что кто-нибудь обязательно попытается открыть саркофаг в поисках сокровищ. Надо было самому остаться там – всего одна ночь! Больше ему никогда в жизни не отыскать подобной гробницы… Вот так гибнет дело жизни из-за минуты лени или небрежения!

Преступником мог быть любой, понимал Андрей. И греки-землекопы, и сами солдаты, соблазнившиеся рассказом о богатствах царской могилы, и люди Аспасии – а почему бы и нет? Это могли быть турки из банды Гюндюза – каждый считал себя достойным клада.

Андрей присел перед разворошенной гробницей. Он старался понять, что здесь могло быть вчера. Андрей увидел, что кости правой руки разбросаны, рассыпаны, тогда как кисть левой руки лежит неповрежденной. Значит, и в этом сон был вещим… но зачем отламывать пальцы? Конечно же – на пальцах правой руки были перстни, и вместо того, чтобы аккуратно поднять их, ночной грабитель в темноте, под дождем, помогая себе фонариком, тащил то, что блестело, отбрасывая ненужное, – даже если это были останки императора.

Череп лежит на боку, в одном месте он проломлен – на черепе должна была быть диадема – царский венец, который так мечтал увидеть профессор Успенский.

В яму спрыгнул Иван Иванович.

– Я чувствую себя полным идиотом, – сказал он. – Даже ребенок бы догадался, что ночью кто-нибудь шустрый обязательно полезет в гроб за сокровищами. Жалко… очень жалко.

Иван Иванович присмотрелся к разгрому, присвистнул.

– Мы упустили великий шанс, коллега, – сказал он.

– Знаю, – согласился Андрей.

– Всегда дослушивай, что говорят старшие, – сказал крестьянский сын, – мы упустили с тобой шанс прославить на весь мир профессора Авдеева. Вскоре нам предстоит стать зрителями сцены под названием «Крушение великой мечты».

– Ты циник, Иван.

– Жизнь приучила. Но в этом есть справедливость. Гробницу должен был открыть мой Успенский. А теперь – никто.

– Здесь был венец и перстни, – сказал Андрей.

– Кольчуга почти вся сгнила, – сказал Иван, – а это видишь, остатки деревянных ножен – у него был меч. Меч тоже исчез.

– Кто это мог сделать? – спросил Андрей.

– Кто это мог сделать? – подхватил как эхо господин комендант.

– Любой, – сказал Иван Иванович, – любой из жителей этого города и боец российской армии. Кроме того, немецкая, а также французская и английская разведка, не говоря уж о младотурках.

* * *

Профессор Авдеев приехал на машине часа через полтора, он дожидался, пока Карась наладит аппаратуру для торжественных снимков. По дороге они заезжали за Успенским, но тот сказался больным.

Госпожа профессорша облачилась в белое платье с пуфами – она надеялась, как Елена Шлиман, сняться в диадеме.

С профессором случился сердечный приступ. Его отнесли в кабинет к коменданту города, и Метелкин привез главного врача военного госпиталя – тот был зол, его оторвали от работы: с передовых непрерывно поступали раненые.

Андрей с Иваном Ивановичем тщательно просеяли содержимое гробницы – им удалось отыскать не найденный грабителем золотой перстень.

В гробу нашлось немало мелочей, представлявших археологический интерес, – бляшки, которыми были украшены ножны меча, остатки наборного пояса, нательный крестик из аметиста…

А тем временем город полнился слухами о богатствах, которые якобы таились в саркофаге. Версий существовало столько же, сколько рассказчиков. Правда, первыми среди грабителей называли именно русских, которые провели честных греков.

Подчистки в башне заняли три дня. В последний день Андрей работал один – Иван сбежал собирать долги со своих собратьев по темной профессии. Успенский отпустил его с экспедицией Авдеева, потому что крестьянский сын сообщил, что его отец при смерти. Успенский отдал Ивану причитающееся ему до осени жалованье.

Профессор Авдеев провел в госпитале три дня. Так что Метелкину и княгине Ольге, неуклонно предававшимся любви, ключ Берестова не понадобился. Несмотря на вернувшийся зной, они не покидали кровать под балдахином, и по ночам Ольга стонала так, что слышно было Андрею этажом выше. Ольга похудела, помолодела и являла собой вид драной кошки с темными кругами вокруг глаз.

– Я плохо выгляжу, – говорила она Андрею и, видно, всем, кто готов был ее слушать, – я так переживаю за супруга. Произошло крушение его жизненной мечты.

В промежутках между страстными лобзаниями Метелкин с профессоршей занимались делами сомнительного свойства, о чем Андрей бы и не догадался, если бы не острый взгляд Ивана Ивановича.

– Я голову даю на отсечение, – сказал он Андрею, – что под видом вашего экспедиционного барахла в Россию уйдет большая партия груза. Так что, вернее всего, в Севастополе вас будет встречать сам полковник Баренц.

– Зачем везти с нами, когда можно просто погрузить на «Измаил»?

– Даже в совершенно разваливающемся государстве, – наставительно сказал Иван, – продолжают существовать таможня, пограничники, комендатура и законы военного времени. Конечно, всех можно купить, но в наши времена это слишком дорого стоит, а то они возьмут деньги и тут же сожрут тебя с потрохами. С русскими людьми, а особенно русскими чиновниками, нельзя заключать честных сделок – они сразу же начинают искать, кому бы тебя перепродать. А что может быть лучше и благороднее, чем груз научной археологической экспедиции – добытые в трудах и раскопках черепки и железки.

– Но Авдеев! – сопротивлялся Андрей. – Он же обязательно догадается!

– Во-первых, груз будет не столь уж велик – особенно если это опиум, во-вторых, где гарантии, что жена не взяла в долю господина Авдеева?

– Ты что! Он же профессор университета.

– Браво, Берестов! Но ты забыл, что профессора тоже любят деньги. А раз у Авдеева не вышло со славой, он может легче согласиться на денежную компенсацию.

Андрею не хотелось верить, но на стороне Ивана была логика и спокойный неотразимый цинизм.

* * *

За день до отъезда Метелкин устроил проводы экспедиции и примирение с профессором Авдеевым. Пришли все археологи и Иван Иванович, который в последнее время сблизился с Авдеевым и стал его верным помощником. Андрею надоело подшучивать над Иваном, да и не до него было в последние дни – Андрей целыми днями работал в башне, рисуя планы различных культурных слоев в ней, копируя фрески и делая протирки надписей. За последние двадцать рублей он даже уговорил Тему Карася сделать снимки раскопок.

Российский спросил его:

– Вы из упрямства копаетесь в башне?

– Не только, – сказал Андрей. – Я хочу написать о ней статью, в которой объединилась бы ранняя история Трапезунда и жизнь императоров вместе с находками, сделанными там.

– Археология не терпит новшеств, – возразил Мстислав Аполлинарьевич. – Даже через пятьдесят лет археологические статьи будут такими же неудобочитаемыми.

– Нет, – сказал Андрей, – археология родит поэтов!

На проводы Андрею идти не хотелось, и он вышел на улицу. Ветер дул с моря, по закатному небу плыли разноцветные облака – зеленые, розовые и сиреневые. Аспасия ехала в небольшой крытой карете, которые еще порой встречались в Трапезунде и умиляли Андрея своей патриархальностью.

Андрей узнал Аспасию по движению руки, показавшейся в приоткрывшейся дверце, когда карета остановилась, чуть не доезжая до «Галаты». Как бы ожидавшая этого сигнала одна из девиц из заведения Аспасии быстро вышла из гостиницы и передала в карету небольшой сверток. Андрей сразу отвернулся, чтобы не показывать своего любопытства, но Аспасия заметила его и окликнула.

Андрей подошел к карете. На козлах сидел одноногий инвалид. Аспасия была в черной шляпке с вуалью, но теперь Андрей уже мог угадать ее по движению руки, по повороту головы, линии шеи – он с закрытыми глазами мог угадать ее приближение.

– Залезай внутрь, – сказала Аспасия.

– Сюда?

– Не бойся, блох здесь нету. Мы прокатимся немного, поговорим – пять минут, не бойся, твои даже не успеют заметить.

Андрей забрался в карету.

Аспасия велела инвалиду ехать и тут же, перегнувшись через Андрея, захлопнула дверцу кареты, окошки в которой были забраны тонкими решетками, – угадать, кто сидит внутри, было невозможно.

Закрывая дверь, Аспасия прижалась грудью к локтю Андрея, он непроизвольно сжался, Аспасия засмеялась воркующе.

– Сейчас бы тебя соблазнить, – сообщила она, обернув лицо к Андрею, – тот закрыл глаза и лишь вдыхал – нет, не запах ее, а само присутствие.

– Аспасия… – начал Андрей хрипло.

– А вот этого не надо, – сказала Аспасия. – Ты мне спас жизнь, и потому я не могу быть с тобой, как с другими мужчинами. Я тебе как-нибудь потом все расскажу. Хорошо?

Рука Андрея дотронулась до ее плеча, и пальцы сами вцепились в его совершенную округлость.

– Андрюша, – сказала Аспасия, – меня просили тебе передать – человек, которого ты ждешь, уже приплыл.

– Кто приплыл? – Андрей не мог понять гречанку.

– Тот человек, та девушка, она уже приплыла в Ялту. Мне сказали, что ты все поймешь.

– Да, – сказал Андрей, стараясь отодвинуться от Аспасии еще больше и ощущая ее слова как издевку, хотя, конечно, в них никакой издевки и не было – он опять был мальчиком на пиру взрослых, и ему опять положено было сказать взрослым «спокойной ночи» и идти в детскую. «Твой любимый мишка ждет на стуле…» У него чуть не вырвалось: «Мне не нужна ни одна девушка в мире, кроме тебя!» И может, Аспасия ждала именно такого вскрика – и Андрей молчал, закусивший губы, злясь на себя и на Аспасию, а больше всего на Лидочку. Мы более всего злы на тех, перед кем виноваты.

– Понял? – спросила Аспасия, будто с разочарованием. А она не терпела соперниц. Даже не соперничая с ними.

– Да, – сказал Андрей. – Спасибо. Я выйду?

– Сейчас. Мы вернемся к «Галате», я не могу заставить тебя ходить пешком по улицам. Спиро сегодня на свадьбе у своего кузена, а Коста простудился. Ты у меня без охраны. Если что – беги к Русико, она сидит в вестибюле на диване.

Карета остановилась.

– Я не приду тебя провожать, – сказала Аспасия. – Ваш пароход уходит слишком рано. Но я знаю, что еще увижу тебя. Я ведь все предчувствую. И сегодня предчувствовала, что потеряю тебя.

– Но ты же ничем не показала…

– Я не хотела ничего показывать. И главное, помни, ты хороший, ты порядочный, ты чистый мальчик, а я плохая.

Аспасия положила на ладонь Андрея небольшой твердый сверточек.

– Спрячь в карман и не разворачивай, пока твой пароход не уйдет в море. Ты обещаешь?

– Обещаю, – сказал Андрей, стараясь вглядеться в черты лица Аспасии. Только это было сейчас важно. Он готов был расплакаться от страха потерять навсегда Аспасию.

Аспасия протянула длинные сильные руки, обхватила Андрея за плечи и поцеловала его, обмякая от встречного поцелуя, от резкости и силы, проснувшейся в Андрее, который уже не мог справиться со своим телом. Ее горячий язык ворвался к нему в рот, она застонала, и это состояние поцелуя, подобного которому Андрею еще не приходилось переживать в жизни, поцелуя более значимого и страстного, чем сам акт любви, заставляет онеметь все тело, замереть, как птица под ладонью, чтобы ничем не поколебать это хрупкое сооружение страсти.

Аспасия оторвалась, откинув голову, оттолкнула Андрея.

– Мне больно, – сказала она. – Ты мне делаешь больно. Не надо.

– Извини, – сказал Андрей, как только отыскал голос.

– Уходи, – сказала Аспасия.

На этот раз Андрей сам открыл дверцу кареты и спрыгнул на мостовую. Аспасия отодвинулась в глубь кареты, и можно было лишь угадать сияние ее глаз. Инвалид что-то сказал Андрею, потом стегнул лошадь, и карета покатила прочь.

И только когда карета уехала, исчезла, Андрей начал понимать, что со стуком ее колес кончилась целая жизнь, кончился Трапезунд и люди, которые живут там, а завтра кончится сама Аспасия. И с каждой минутой, с каждой милей все более настоящей будет становиться Лидочка – единственное существо, плывущее вместе с ним в потоке времени. Все остальные люди – миражи, хоть кажутся настоящими, потому что завтра Андрей и Лидочка могут попрощаться с ними и умчаться, допустим, в 1941-й – далекий счастливый год, и там они будут такими же молодыми и здоровыми, а остальные люди окажутся в прошлом…

И от этой мысли, преисполненной гордыни, вызвавшей странную, нездоровую радость, Андрей тут же начал сползать к унынию одиночества, к утомлению избранности: очень мало есть на земле людей, для которых одиночество – обязательная принадлежность избранности – кажется желательным и естественным. Отринув всех окружающих его как существ, не обладающих Даром, он вскоре начал тосковать от невозможности разделить этот Дар со всеми, кто ему мил и близок. И нужен ли Дар, если он навсегда лишает тебя возможности страдать и наслаждаться красотой Аспасии Теофилато?

Андрей остановился в вестибюле – на диване сидели в ряд три проститутки. Русико в матроске и короткой юбке-клеш ходила по вестибюлю и, увидев Андрея, обрадовалась – подошла к нему, улыбаясь смущенно, отчего образ воительницы и амазонки куда-то пропал, словно Русико сняла маску. У нее тоже подарок для Андрея.

Она вытащила из-за корсета не очень умело связанные варежки.

– Возьми, – сказала она, – там в России холодно будет. Носить будешь, меня вспомни.

Андрей смутился, не знал, как надо поблагодарить Русико. Она сама протянула руку, и Андрей поцеловал ей руку.

Военлет Васильев, который в эту минуту вышел из ресторана и держал путь в отхожее место, остановился и захлопал в ладоши.

– Прелестно, – возопил он. – Прелестно! Мы целуем лапки шлюхи.

Андрей кинулся было к нему, но Русико ловко остановила его.

– Андрюша, – сказала она, – этот Васильев такой подлец, что нельзя об него пачкаться. Я сама ему отрежу одно место.

Русико не шутила. Она настолько не шутила, что Васильев, выматерившись, поспешил уйти.

Андрей поднялся к себе. Он примерил варежки – они были связаны из грубой белой шерсти, которую привозят с гор и продают на крытом рынке. Они были ему катастрофически малы. Их надо будет отдать Лидочке. Только неизвестно, можно ли сказать ей, кто их вязал.

Собрав вещи, Андрей уселся в кресло, стараясь вспомнить, что еще надо было сделать… Но вспомнить о подарке Аспасии он не успел, потому что дверь распахнулась и вошел подполковник Метелкин. Шевеля усами, он изысканно попросил Андрея освободить номер, потому что они с Ольгой Трифоновной желают погрузиться в море любви.

– Вы с ума сошли, – сказал Андрей. – Авдеев перевернет всю гостиницу.

– Его мы уже положили спать.

– Нет, – сказал Андрей, – я сам спать буду.

– Тогда отдай деньги, – сказал Метелкин.

– Я их истратил, – ответил Андрей.

– Мерзавец, но уважаю, – сказал Метелкин. – Так с нами и надо. Любовь всегда наказуема.

Он начал плакать, стоя у двери. Он плакал тихо, и слезы лились на большие усы. Андрей выругался и стал искать ботинки.

– Я пошутил, – сказал Метелкин, – я тебя проверял. Она меня разлюбила. Я останусь здесь и буду поклоняться Аспасии.

– Уйдите, – сказал Андрей. – Уйдите скорее.

– Понял, – сказал Метелкин и ушел.

Глава 4. 6 сентября 1917 г.

Восхождение на «Измаил» было подобно подъему на пятый этаж доходного дома. На рейде было волнение, катера и баржи приставали к транспорту с подветренной стороны. По трапам несли носилки с ранеными, из здоровых на транспорте уезжала часть интендантства.

– Когда интендантство возвращается домой, – сказал Иван Иванович, – это очень плохой знак для военной кампании. Может быть, она уже проиграна.

На этот раз в каюте, которую опять разделили Андрей и Российский, было куда меньше экспедиционного добра. Зато ящики загромоздили гостиную двухкомнатной каюты люкс профессорской четы. Андрей был убежден, что к археологии большинство этих ящиков и мешков отношения не имеет.

Фотограф Карась должен был разделить каюту с Иваном Ивановичем, но тот заявил Авдееву, что покупает каюту за собственные деньги, чтобы плыть в одиночестве. Просьба была, разумеется, исполнена, и выиграл также Карась, расположившись со всеми удобствами посреди камер и треног в соседней каюте.

Подполковник Метелкин, как и следовало ожидать, приехал проводить экспедицию, сам следил, как грузят ящики и мешки.

Когда солнце уже село, «Измаил» начал разводить пары. Андрей стоял у поручней, глядел, как в лодки и катера спускались провожающие и торговцы, спешившие сделать свои дела в последние минуты.

Внимание Андрея привлекла лодка. Молодые турки, сидевшие в ней, были одеты в плащи и черные шляпы. Третий, только спустившись, поднял голову и, будто узнав Берестова, поднял руку, приветствуя его. Андрей узнал Рефика.

Лодка отчалила, и два гребца, сидевшие в ней, начали грести в сторону солнца. И через две или три минуты Андрей уже потерял силуэт лодки из виду.

Что делал Рефик на «Измаиле»? Впрочем, нетрудно сообразить: экспедиция Авдеева не единственная банда контрабандистов, что отплывает сегодня на транспорте. Значит, и конкуренты тоже загрузили трюмы своим табаком или опиумом.

Когда стемнело, «Измаил» наконец отчалил. Его сопровождал миноносец «Фирдониси». Шли без огней, прижимаясь к берегу, курсом на Батум. Из Севастополя сообщили по беспроволочному телеграфу, что в Черное море опять прорвалась германская субмарина.

Стюард заглянул в каюту, проверил, опущена ли черная шторка.

Российский сидел за столом, разложив перед собой кипу оттисков драгоценных для него надписей, и, водя лупой над листом, шевелил губами, будто вел какую-то священную мелодию. Андрей развернул сверток, переданный ему Аспасией. В нем лежала серебряная рукоять кинжала.

Андрей спустился в буфет, там было теплое пиво, бублики и бутерброды с черной икрой – разорение чувствовалось здесь куда более, чем в Трапезунде. Андрей поужинал пивом с бутербродами, в буфете было пусто и скучно – все сидели по своим каютам, лишь за соседним столом пили чай три сестры милосердия неопределенного возраста, усталые настолько, что нельзя было сказать, старые они или молодые. Сестры ели, глядя перед собой. На белом переднике одной из них было кровяное пятно – транспорт вез три сотни раненых, их было больше, чем здоровых пассажиров.

Андрей вернулся в свой коридор. Он помнил, что его каюта – шестая по правой стороне, но, видно, обсчитался и толкнул дверь в следующую за своей каюту Ивана Ивановича. И спокойно вошел, рассчитывая увидеть за столом Российского, но вместо него увидел Ивана, который стоял, наклонившись над столом и разглядывая нечто темное, металлическое, схожее с толстой книгой.

– Прости, – сказал Андрей, – я дверью ошибся.

Иван Иванович резко обернулся и старался встать так, чтобы прикрыть телом лежавшую на столе книгу. Он ерзал задом по ребру стола, и это было бы смешно, если бы не бешеные от злости глаза крестьянского сына.

– Ты что? – шипел он. – Ты чего, тебе что надо? Иди, иди отсюда…

– Прости, Иван, – сказал Андрей, послушно отступая к двери, – я же не думал, что тебе помешаю.

И только когда он уже был за дверью, в коридоре, Иван Иванович перестал ерзать у стола и оторвал взгляд от Андрея.

Андрей закрыл за собой дверь – получилось нескладно. Менее всего он намеревался шпионить за Иваном – ведь тот и не скрывал, что занимается контрабандой, и Андрею дела до того не было.

Конечно же, Иван Иванович испугался от неожиданности – мало ли кто мог зайти в незапертую комнату.

Иван Иванович выглянул из своей каюты.

– Андрюша, – сказал он, – ты напугал меня. А с перепугу я мог бы в тебя и пулю всадить.

– Надеюсь, у тебя нет револьвера, – сказал Андрей. Он уже держался за ручку своей двери.

– А то заходи ко мне, – сказал крестьянский сын, – посидим, у меня коньяка немного осталось.

– Спасибо, – сказал Андрей, – не хочется, а то еще снова испугаешься.

И он вошел к себе, где, мирно пыхтя, Российский расшифровывал надпись XIII века.

* * *

Утром «Измаил» должен был оказаться в видимости Батума. Но незадолго до того, как в рассветной мгле возникли высокие лесистые берега Грузии, в Трапезунде начали разворачиваться события, имевшие прямое отношение к транспорту и даже более того – к экспедиции профессора Авдеева.

Рефик Мидхат по прозвищу Ылгаз, заменивший покойного Гюндюза во главе турецкой семьи контрабандистов, тот самый, который столь упорно преследовал Андрея Берестова, а перед самым отплытием «Измаила» побывал на его борту, ночью растолкал своего верного помощника Халиба и отправил его со срочным поручением. Сам же велел принести себе крепкого кофе и, усевшись на низкий диван, стал ждать, удастся ли его план.

Халиб быстро добежал до дома, в котором жил армянский негоциант Сурен Саркисьянц, и условно постучал в калитку. Халиба не ждали, но Сурен не стал терять время – он быстро оделся и спустился к неожиданному ночному гостю.

– Сурен, – сказал Халиб, – у меня есть очень важная новость. Она касается близких тебе людей. Но я не могу подарить ее тебе – если Рефик узнает, что я пришел к тебе, мне не жить на свете.

Сурен был опытным человеком и понял, что Халиб его не обманывает. Он и в самом деле знает новость, за которую можно хорошо заплатить. Жизненный опыт заключается как раз в знании, когда нужно платить, а когда можно и не платить.

– Сколько? – спросил Сурен Саркисьянц.

Халиб хладнокровно назвал сумму, которая даже для привыкшего к большим оборотам Сурена была непривычна.

– Во-первых, у меня нет таких денег, и ты об этом знаешь, – сказал он Халибу. – Во-вторых, нет новости, которая стоила бы так дорого. В-третьих, ты не сможешь ее никому больше продать.

– Сурен, – сказал Халиб, – я сейчас пойду к Метелкину-паше, он мне заплатит такие деньги и даже больше.

– Тогда почему ты пришел сюда?

– Чтобы ты тоже заработал, – сказал Халиб.

– Ясно, – сказал Сурен. – Ты не знаешь, как пройти в крепость и разбудить господина Метелкина, не получив пули в затылок.

– Вот именно.

Говорили они по-турецки, который негоциант знал даже лучше, чем простонародный турок Халиб.

Сурен был убежден, что Халиб пройдет в любую крепость и найдет господина Метелкина. Значит, Халибу надо, чтобы новость, за которую он намерен ограбить Саркисьянца, Метелкин услышал не из уст Халиба, которого он не знает, а из уст Сурена, его старого знакомого. Сурен решил обдумать эту мысль на досуге, а пока что назвал сумму в десять раз меньшую, чем та, которую требовал Халиб.

Халиб сказал:

– Я очень сожалею, что у нас разговор не получился. Потому что хоть ты и армянин и неверный, но ты достойный человек и о тебе всегда с уважением отзывался господин Осман Гюндюз, да будет хорошо ему на небесах.

Сурен зевнул и сказал:

– Мне жаль, что ты нарушил мой сон, сосед. Была ли в том нужда?

– К сожалению, Сурен, – сказал Халиб, – ты будешь всю жизнь грызть локти из-за своей похабной жадности. Потому что мои слова стоят больше, чем весь этот город.

Сурен понимал, что Халиб в самом деле принес важные вести. Конечно, он преувеличивает их значение, конечно же, он хочет вытащить из Сурена вдвое больше, чем стоят эти новости, – но кто скажет, как ценить новости?

– Ты хоть намекни, в чем дело, – сказал Сурен. – Где ты видел, чтобы серьезный негоциант бросал деньги просто так, под пустое обещание.

– Я не делаю пустых обещаний, – рассердился Халиб и снова начал разыгрывать комедию ухода. – Я пошел к Метелкину. Я проберусь к нему, не опасайся, Сурен. Но ты не получишь ни пары прибыли.

– Ты хочешь сказать, что Метелкин даст мне больше, чем ты получишь от меня?

– Клянусь Аллахом.

– Любая половина твоей цены, – сказал тогда Саркисьянц, – ты знаешь, как я рискую!

– Деньги наличными, – согласился Халиб.

– Ты сошел с ума! Кто хранит дома наличные?

– Ты получил эти деньги и еще немного больше вчера после обеда, – сказал Халиб. – Ты не успел их спрятать. А банку ты не доверяешь.

Сурен развел руками. Он не мог не улыбнуться, хотя тут же начал высчитывать, кто из близких перекуплен турками.

Они прошли в кабинет Сурена, тот достал деньги из сейфа, и Халиб медленно пересчитал их. Большие часы, стоявшие на полу, пробили два раза. Было два часа ночи.

Когда Халиб кончил свой короткий рассказ, Сурен не стал делать вид, что информация, полученная им, на самом деле ценности не представляет. Он проводил Халиба до ворот и закрыл ворота за ним. Затем он уселся за стол в своем кабинете. Ему было о чем подумать, хотя совсем не оставалось времени, чтобы думать. Долг повелевал ему немедленно бежать к Аспасии и сообщить ей новости. Однако он понимал, что Аспасия ему ничего не заплатит за его рассказ, да и безумие было бы просить у нее денег – Аспасия скорее пойдет с ним в постель, чем расстанется с монетой, при условии, что в постель с Суреном она не пойдет ни за какие деньги. Но не сказать ничего Аспасии – означало предательство, и неизвестно еще, как гремучая гюрза отомстит Сурену за это. Следовало найти путь, на котором можно приумножить отданные Халибу деньги и в то же время не рассердить госпожу Теофилато.

В конце концов после пятиминутной внутренней борьбы победила корысть, и Сурен, накинув темный пиджак и надвинув на уши котелок, несмотря на то что ночь была достаточно теплой, отправился в цитадель, где в бывшем доме для приезжих при губернаторе Трапезунда теперь располагались номера для штаб-офицеров комендатуры и интендантства. Там жил подполковник Метелкин. Выгода проживания в номерах заключалась в том, что за них можно было и не платить, и в то же время ты был застрахован в какой-то степени от воровства и даже грабежей.

Было половина третьего ночи, когда округлая фигура негоцианта в черном котелке и пиджаке с поднятым воротником появилась на площади цитадели, которую бдительно охраняли солдаты. Правда, в это время они, разумеется, спали, для чего у въезда на площадь были выставлены деревянные скамьи.

Сурен привидением деловитого свойства смело прошел между деревянными скамейками, отмахнувшись от могучего храпа часовых, и быстро пересек площадь, ярко освещенную лунным светом.

Окна в двухэтажном доме для штаб-офицеров, разумеется, не горели, входная дверь была заперта. Однако Сурен не стал утруждать себя попытками пробиться через парадный подъезд, а, не снижая скорости, обогнул дом и, толкнув заднюю дверь, поднялся на второй этаж. Добравшись до двери номер 6, он попробовал, не заперта ли она. Дверь была заперта. Тогда Саркисьянц постучал в нее условным стуком – именно так стучала в дверь Метелкина Русико до того, как Метелкин увлекся профессоршей и покинул на время свою прежнюю возлюбленную.

Метелкин вскочил почти сразу – застучал босыми пятками к двери, приоткрыл ее и, не выглядывая, прошептал:

– Заходи, заходи, я уж тебя заждался.

Что было ложью, потому как Метелкин только что спал без задних ног.

Сурен скользнул в дверь, закрыл ее за собой, и Метелкин по запаху понял, что его провели.

– Кто? – спросил он строго. – Кто посмел! – отступая при этом назад, где на спинке стула висела портупея с кобурой.

– Это я, Саркисьянц, у меня срочное дело. – Негоциант заговорил быстро, но по возможности внятно: – Прости, что разбудил.

– Что? – Метелкин уже не сердился – он был быстрым на мысли и слова человеком. – Что-нибудь с Аспасией?

– Нет, с «Измаилом», можно я сяду?

– Только свет я зажигать не буду, – сказал Метелкин, – не хочу, чтобы завтра весь гарнизон знал.

– И правильно делаешь, – сказал Сурен. – Ко мне только что приходил Халиб. Знаешь Халиба?

– Это тот, которого Гюндюз посылал на мокрые дела? – спросил Метелкин.

– Он продал мне новость.

– За сколько?

– За тысячу лир.

– Уменьши цифру в сто раз – поверю. – Заскрипели пружины – ветеринар уселся на кровати. – А ты садись, садись.

– Спасибо. Я в самом деле заплатил эти деньги. Вот расписка.

Негоциант издали показал Метелкину белую бумажку. Хоть лунный свет и проникал в окно, понять, что на бумаге написано, не было возможности.

– Ты не такой идиот, чтобы прибежать сюда в три часа ночи, – сказал Метелкин. Он взял графин с водой и налил себе в стакан. – Что случилось? Почему ты побежал ко мне, а не к Аспасии?

– Потому что Аспасия не вернет мне денег, которые я заплатил.

– Говори.

– В транспорт «Измаил» заложена мина.

Метелкин неудачно двинул графин, и тот рухнул со столика, грохнулся об пол – вдребезги!

– Ах, черт! – Метелкин выпрямился. – Кто положил? – спросил он. – Немцы?

– Это знает только Рефик. Рефик говорил с незнакомым Халибу человеком. Рефик сказал, что он все исполнил и отомстит за смерть Гюндюза.

– Что еще известно? Ну говори, говори – уж скоро утро! Какая бомба?

– В каком смысле?

– Если ты пронесешь на транспорт гранату, ничего не случится – ты только убьешь человека; должна быть большая бомба, большой заряд, который может сделать отверстие в борту, такое, чтобы транспорт пошел ко дну. Нужен целый ящик динамита.

– Там есть целый ящик динамита.

– Не может быть! Враки! Груз транспорта досматривался. Ящик со взрывчаткой никто бы не пропустил.

– Пропустили.

– Почему ты так уверенно говоришь?

– Потому что был груз, который не досматривали. Груз московской археологической экспедиции.

– Ты с ума сошел! Я сам все проверял!

– Вы уверены?

– Ни в чем нельзя быть уверенным. Давай на радиотелеграф!

– Погодите, господин офицер, – сказал Сурен. – Вы только все погубите.

– Там триста раненых! – воскликнул Метелкин. Сурен зашипел на него, и Метелкин, продолжая кричать, перешел на шепот: – Там погибнут люди!

– И все же, прошу вас, не спешите.

– Почему? Меня ничто не остановит. – Метелкин рыскал по полу в поисках сапог.

– Разреши обратить твое внимание, – сказал Сурен, – на остальной груз археологической экспедиции. Конечно же, забота о людях – первейшая задача. Но вы уверены, что хотите, чтобы сейчас, в панике и спешке, кто-то начал вскрывать все ящики экспедиции? И если там окажутся не черепки, а что-то другое – если будет так, ты уверен, что профессор Авдеев и его супруга не вспомнят твоего имени?

Метелкин перестал надевать сапог.

– Это конец карьере, – сказал он после паузы.

– Боюсь, что да, – согласился Сурен, он был кроток и терпелив, как агнец. У него был план, как получить деньги с Метелкина, но с перепуганного и разъяренного Метелкина ни черта не получишь.

– Но мы же не можем все так оставить!

– Не можем, – согласился Сурен и тоже замолчал.

– Ну говори, говори! – страстно зашептал Метелкин. – Ты должен что-то придумать.

– А с другой стороны, – сказал Сурен, – если ничего не предпринимать, то погибнут не только люди – погибнет весь ваш груз.

– Наверное, на «Измаиле» и ваш с Аспасией есть, – заметил зло Метелкин.

– Сущие пустяки, – сказал Сурен. – Твое положение куда хуже.

– Неужели ничего нельзя придумать?

– Почему нельзя? И если ты компенсируешь мне расходы, которые я понес, заплатив турку, я постараюсь подсказать выход.

– Сколько? – спросил Метелкин.

– Две тысячи.

– Никогда!

– Я должен половину отдать Аспасии – иначе она меня убьет.

– Я получаю такие деньги за три месяца.

– Твой груз на «Измаиле» стоит в двадцать шесть раз больше, а ты вот-вот его лишишься.

– Черт с тобой! Но учти, что если ты не придумаешь выхода, ты отсюда живым не выйдешь.

– Ты очень нервничаешь, господин офицер, – сказал Сурен. – Нельзя в твоем возрасте так нервничать.

– Говори.

– Минутку – я пересчитаю.

Сурен принялся пришептывать – он считал деньги у окна при свете луны. Метелкин ходил по комнате в одном сапоге и готов был убить армянина.

– Там адская машина с часами? – спросил он.

– Может быть, – ответил Сурен. – Халиб считает, что взрыв будет утром.

– Почему?

– Спросите у него.

– Так что ты придумал?

– Я знаю одного человека, который может предупредить капитана «Измаила». Вы доверяете капитану?

– Он же в море!

– Это мое дело. Главное, чтобы капитан поверил.

Метелкин задумался.

– Для этого, – сказал он наконец, – надо написать ему письмо.

– Если вы напишете письмо, – сказал Сурен, – то я могу это письмо передать.

– Утром транспорт уже будет в Батуме. Сейчас три часа ночи. У тебя есть крылья?

– Вот именно, – сказал негоциант, – если вы так настаиваете, я могу сказать: письмо должно догнать транспорт на самолете.

– Где ты найдешь такого летчика?

– Самолет дорого стоит, – сказал Саркисьянц. – Но он поднимется в воздух через час.

– Я не могу платить, пока ты не докажешь, что не водишь меня за нос.

Пришла очередь оскорбляться Сурену, и он сделал это куда более эффектно, чем турок Халиб. Он направился к двери, как графиня, которой дворник сделал неприличное предложение. Он отворачивался от догнавшего его Метелкина, он вообще ничего не хотел слышать и не хотел брать ни копейки от человека, столь глубоко его оскорбившего.

Потом понял, что нервы Метелкина на пределе и он в любой момент может выхватить револьвер и пустить пулю в сердце Сурена.

– Хорошо! – прошептал Сурен, вытирая лицо твердым котелком. – Я даже скажу тебе, полковник, что я сделаю, – я пойду к Аспасии. У нее в заведении наверняка сидит сейчас один военлет, который ради ее прекрасных глаз сделает все, что нам нужно.

– Васильев! – воскликнул Метелкин.

– Но он не полетит ночью нелегально, без разрешения командира эскадрильи, рискуя репутацией и, может быть, погонами, он не полетит ни за какие деньги.

– Аспасия в самом деле сможет его уговорить!

– Ей не надо его уговаривать.

– Сколько? – Метелкин вдруг понял, что и в самом деле забрезжила слабая надежда на спасение.

– Пиши письмо капитану Белозерскому, – сказал Сурен, – а я пока посчитаю, во сколько это все нам обойдется.

Сурен достал из жилетного кармана махонький блокнотик, к нему был прикреплен серебряный карандашик на тонкой цепочке. Пока Метелкин, морща лоб и высунув от усердия язык, писал письмо капитану «Измаила», Сурен подвел итог.

– Три тысячи, – сказал он. – Ровно.

– Две тысячи, – сказал Метелкин, слюнявя конверт.

– Три тысячи ровно, – сказал Сурен. – Моих здесь было триста, я от них отказываюсь. Туркам я заплатил тысячу. Аспасия меньше чем за тысячу не станет ввязываться в эту историю, и Васильеву тоже придется отдать тысячу.

– Ему зачем? Он родную мать зарежет ради прекрасных глаз.

– Аспасия не может дать ему того, чего господин штабс-капитан так жаждет. А капитану надо будет купить дежурного на аэродроме, поднять механика, заправиться горючим и еще взять запасные бидоны, чтобы залить бак на обратную дорогу, – и это еще не все его расходы.

– Две пятьсот.

– И если ты будешь торговаться, полковник, то поезд уйдет.

* * *

Госпожа Аспасия не спала – она никогда не ложилась, пока ее заведение было открыто. «Луксор» закрывается в пять, а то и в шесть часов утра, пока есть господа интенданты – грех закрываться раньше.

Сурен прошел к стойке, у которой дремали перегрузившиеся анисовой водкой прапорщики, почему-то оказавшиеся здесь, а не на фронте. За стойкой стояла Аспасия, которая заменяла Русико. Та отошла в свою комнатку, чтобы усладить какого-то приезжего земгусара.

– Сурен? – удивилась она. – Я не помню, чтобы ты лег спать позже одиннадцати.

– Ты права, – сказал Сурен, кладя котелок на стойку и садясь на высокий стул. – Но надо спасать людей. Люди могут погибнуть.

– Погоди, – сказала Аспасия, – вернется Русико, и ты все расскажешь.

– К сожалению, – сказал Сурен, всегда так послушный Аспасии, – мы не можем ждать – каждая минута на счету.

Они прошли за стойку, и там в узком пространстве, занятом бутылками и коробками, Сурен рассказал, что случилось.

– Что мы можем сделать? – Аспасия приняла сведения всерьез.

– Мы можем послать Васильева – это единственная возможность, не поднимая великого шума, отыскать ящик и выкинуть за борт. Если же мы открытым текстом направим туда радиотелеграмму, то о грузе, который везет профессор Авдеев, через пять минут будет знать все Черное море – это уничтожит не только Метелкина! Вы меня поняли?

– Не надо мне объяснять, – сказала Аспасия. – Сколько там нашего груза?

– Немного, но груз важный. Ты же знаешь, госпожа.

– Метелкин дал письмо? Сколько заплатил?

– Полторы тысячи, – сказал Сурен. – Пятьсот для передачи Халибу, пятьсот для вас и пятьсот для Васильева.

– Неужели ты не поторговался больше?

– Я начал с двух тысяч.

– Дурак, – сказала Аспасия, – начинал бы с четырех. Где деньги? Где письмо?

Сурен передал госпоже Теофилато пятьсот лир и письмо Метелкина капитану Белозерскому. Дальнейшее зависело от госпожи Аспасии.

– Позови мне Васильева – он в углу, ты знаешь где.

* * *

Как раз в эти минуты Халиб сидел на корточках перед Рефиком, который откинулся на подушках. Халиб пил чай.

– Половина четвертого, – сказал Рефик. – Уже пора действовать.

– Этот шакал Сурен бегает по городу уже целый час.

– Любопытно, сколько он зарабатывает на комиссии? – подумал вслух Рефик. – Я думаю, он ограбит Метелкина.

– Его дело, господин, – сказал Халиб. Он покосился на пачку денег, полученную им от Сурена. Деньги лежали на низком столике у дивана, куда он положил их. Все. Он не посмел взять. Рефик знал, что Халиб не взял себе. – Они знают об адской машине.

– Ты не забыл завести на восемь?

– Тикает, – кивнул Халиб.

Рефик улыбнулся, показав белые сахарные зубы.

– Сейчас они уже посылают туда телеграф, – сказал Рефик. – Можешь посмотреть на часы – через два часа генералы в Батуми и адмиралы в Севастополе уже будут знать, что на «Измаиле» большая партия контрабанды. Завтра в Петербурге будут знать.

– И Метелкин надолго сядет в тюрьму.

– И этот паршивый профессор, и его Берестов, который предал нашего отца Османа, – все сядут. И правильно. Зачем превращать военный корабль, госпиталь, святое место, в склад контрабанды?

– Это грех, – согласился Халиб.

– Умный человек мстит чужими руками, – сказал Рефик.

Они весело рассмеялись. Потом они пошли спать, потому что завтра долгий, трудный день. Близки уже войска освободителей – не сегодня-завтра начнется бегство неверных. Метелкин пропадет как дым, русские офицеры исчезнут как дурной сон, а что касается греков и армян и самой отвратительной из них, приспешницы сатаны, соблазнительницы и держательницы борделя Аспасии Теофилато – худшей из худших, хоть и желаннейшей из желанных, то она не уйдет отсюда живой. Ее распнут солдаты-победители и превратят в кучу кровавого мяса – и она умрет, вопя о милости, – так будет отомщен славный Осман Гюндюз – в это верил его ученик и наследник по прозвищу Ылгаз.

* * *

Андрей проснулся от страшного кошмара – кто-то догонял его, чтобы утопить, но лица того, кто гнался, он не видел. Андрей открыл глаза и посмотрел на иллюминатор; тот был четко виден в темноте голубым кругом – значит, уже светает: еще три часа хода, и будет Батум.

Спать не хотелось. Андрей приподнялся на локте – Российский спал на спине, подняв вертикально бородку и легонько деловито посапывая, будто спешил выспаться, чтобы вернуться к своим любимым рукописям.

Андрей оделся и поднялся на палубу – ему хотелось увидеть, как из моря поднимутся далекие горы кавказского берега, – точно такими их много сотен лет назад увидел Одиссей и спутники Язона. Там их ждала Медея и удивительные приключения. Ради золота.

На пустой и оттого обширной верхней палубе транспорта было прохладно и влажно – от поднявшегося тумана поручни и стойки были в каплях и потеках влаги, рифленая палуба под ногами была мокрой.

Издали зазвучали гулкие частые шаги, словно кто-то стучал на большом железном барабане – часто и мерно. Андрей обернулся – по палубе бежал матрос в белой робе и холщовых клешах. Он пробежал мимо Андрея, не посмотрев на него.

Гул башмаков по железу затих в отдалении.

Впереди по курсу корабля все еще висел туман, так что море и небо сливались там, впереди, в белесой дымке.

Андрей пошел по палубе – под парусиновым навесом стояли в ряд несколько десятков коек, что, видно, не поместились внизу, – на них лежали одинаково накрытые одеялами и одинаково держащие руки на одеялах раненые – они спали либо лежали, глядя вверх. Между кроватями медленно шла медицинская сестра в черном платье и белом с красным крестом переднике. Вот она остановилась у койки, губы ее шевельнулись – она говорила что-то солдату, потом пошла дальше, снова остановилась – на этот раз недалеко от Андрея, снова нагнулась и провела ладонью над лицом глядевшего в небо раненого. Когда рука поднялась – глаза его были закрыты. Сестра перекрестила умершего, потом потянула простыню и закрыла ею его лицо. И пошла дальше, заглядывая в лица.

Над Андреем, словно крепостная башня, поднималась дымовая труба, дым был обильным и черным – наверное, это было плохо: такой столб дыма виден издали. Андрей посмотрел в море в поисках миноносца сопровождения «Фирдониси» и увидел, как тот возник из тумана, видно, замедлил ход, позволяя «Измаилу» догнать себя. Он был нем и безлюден. И даже дым над его короткой, наклоненной назад трубой был почти не виден.

Андрей смотрел вперед и дождался желанного момента – постепенно туман истончался и море становилось видным все далее перед носом «Измаила». Это движение совпало с подъемом солнца – край его показался почти прямо по курсу транспорта, и яркий свет пробился сквозь поредевший туман. Чем более поднималось солнце над морем, тем быстрее таял, исчезал туман, и когда Андрей зажмурился от ослепительных лучей поднявшегося над горизонтом светила, туман уже исчез, не оставив о себе воспоминания, кроме мокрых поручней, стоек и палубы. Солнце быстро нагревало воздух, металл начал сохнуть, и кое-где над палубой поднялся легкий пар.

Море открылось далеко впереди, но ожидаемого кавказского берега Андрей не увидел – лишь легкую голубую, чуть темнее неба, дымку, которую можно было принять за полоску оставшегося тумана. Андрей понял, что если он побудет еще полчаса на палубе, то сможет различить берег.

И тут в ровный и привычный уже гул двигателей корабельных машин, в шум волн, разрезаемых форштевнем «Измаила», вмешался новый, непонятный звук. Не ожидая, что такое стрекотание может послышаться сверху, Андрей сначала окинул взглядом море, но море было пусто. И только потом Андрей поглядел на небо и увидел, что корабль догоняет гидроплан с русскими опознавательными знаками на крыльях. Самолет летел настолько низко, что видна была голова пилота, свесившегося вниз и делающего свободной рукой знаки Андрею, которые могли быть истолкованы как «стой!».

Андрей не мог остановиться или остановить «Измаил», как следовало, видно, понимать жесты летчика, но потом он увидел, что, летя совсем низко, даже откачнувшись в сторону, чтобы не налететь на трубу или не задохнуться в черном дыме, пилот продолжает энергично махать рукой, и Андрей понял: он пытается обратить на себя внимание тех, кто находится на капитанском мостике.

Затем аэроплан пропал из виду, но почти сразу появился вновь – он совершил круг над «Измаилом».

До Андрея донесся звонок, короткий, как приказ, затем тон корабельных двигателей изменился – они застучали реже и не так громко, палуба дрогнула под ногами – корабль замедлял ход.

Гидроплан снова скрылся. Андрей, стоя у поручней, все ждал, когда он появится, а тем временем «Измаил» все замедлял ход, и тут Андрей увидел, как сбоку появился миноносец «Фирдониси», и цель его маневра стала понятна Андрею, когда он увидел, что самолет уже находится не в воздухе, а, замедляя ход, плывет по спокойному утреннему морю, покачиваясь на своих поплавках. Миноносец резко замедлил ход неподалеку от самолета, и Андрею было видно, как с него спускают шлюпку.

Вся эта сцена медленно перемещалась назад, потому что торможение транспорта происходило куда медленнее, и он все еще продолжал идти вперед, оставляя сзади гидроплан и миноно-

Сец.

Но пока еще эта сцена разворачивалась в достаточной близости от Андрея, настолько, что он мог видеть детали и даже узнать летчика, который довольно легко выскочил на плоскость гидроплана и пошел по ней, держась за стойки, чтобы встретить шлюпку с миноносца. Усатая физиономия летчика была Андрею отлично знакома – это был военлет Васильев в облегающем голову пилотском шлеме, кожаном костюме и высоких крагах, а на шее, как черное ожерелье, висела пустая повязка, на которой военлет носил якобы раненую руку.

Андрей посмотрел вдоль борта. Он увидел, что за эволюциями миноносца наблюдают три сестры милосердия, санитар в белом, измазанном кровью халате и усатый доктор с узкими серебряными погонами. Андрей поглядел на часы – было половина седьмого утра. Лучи солнца вспыхивали на мелкой утренней ряби. Васильев, присев на корточки, передал офицеру, что был в шлюпке, длинный конверт. Откозырял и начал медленное обратное путешествие по крылу в открытую кабину. Перед тем как забраться в нее, он поглядел на «Измаил», увидел зрителей и помахал им рукой. Сестры милосердия стали радостно махать в ответ, как будто военлет специально прилетел, чтобы доставить им удовольствие.

Вместо того чтобы вернуться к своему кораблю, шлюпка с миноносца направилась к «Измаилу», который тем временем уже совсем остановился. Гидроплан и шлюпка остались так далеко позади, что четырем гребцам в ней пришлось поднапрячься, догоняя «Измаил».

Андрей видел, как матросы побежали к борту, чтобы опустить веревочный трап. Наклонившись, он увидел, как трап, развернувшись, коснулся воды.

Между тем Васильев занимался очень будничным и совсем не пилотским делом – он достал из кабины большой бидон и наливал из него в открытое в носу самолета отверстие сверкающую под солнцем жидкость. Он наполнял бак бензином, потому что иначе не хватило бы горючего на обратный путь. Васильев вылил бензин, положил пустой бидон в кабину, потом уселся и опустил на глаза очки. Гидроплан остался настолько далеко сзади, что приходилось наклоняться над поручнями, чтобы увидеть его… Вот Васильев включил мотор, винт лениво повернулся, еще раз, еще… мотор чихнул и замолк. Андрей так внимательно вслушивался в голос мотора, что пропустил момент, когда лейтенант с миноносца поднялся на палубу транспорта и побежал к мостику, чтобы передать письмо.

Что могло быть в нем? Какая срочность заставила послать самолет вдогонку за «Измаилом»?

– Какая может быть срочность, чтобы послать самолет за нашей калошей? – услышал Андрей голос, вторивший его мыслям.

Это Иван Иванович бесшумно подошел и встал рядом.

– Я проснулся, – сказал крестьянский сын, – потому что не люблю неожиданностей. Почему бы «Измаилу» останавливаться посреди моря?

– Сейчас узнаем, – сказал Андрей.

Иван Иванович пошел вперед по палубе.

– Ты куда? – спросил Андрей.

– Попробую подняться на мостик и подслушать, – сказал Иван Иванович. – Может быть, им сейчас не до меня.

Андрей не стал ничего говорить, только пожалел, что эта мысль пришла не ему – не бежать же теперь следом за Иваном?

Так что Андрею оставалось лишь наблюдать.

Андрей повернулся к морю. Гидроплан начал разгоняться, поднимая своими лаптями белые бурунчики, – он несся по мелкой ряби все быстрее и вот, под возгласы сестер и взмахи их белых платочков, взлетел наверх, сделал круг над «Измаилом» и взял курс на юго-запад. Андрей долго смотрел ему вслед, пока гидроплан не превратился в точку и не исчез в чистом синем небе.

Становилось тепло, хоть шел всего восьмой час.

Медсестры отошли от борта – вернулись к своим обязанностям.

Андрей увидел, как с мостика быстро спускается группа людей, возглавляемая самим капитаном «Измаила» Белозерским. Белая борода капитана развевалась от быстрого движения, за ним спешили два офицера, и замыкал шествие Иван Иванович, который уже вел себя так, словно следование в кильватере за капитаном – его привычное занятие. Когда группа проходила мимо Андрея, из-за надстройки выбежали два матроса и присоединились к шествию.

Тут уж и Андрей решил не тушеваться. Он пошел за капитаном, и когда офицер, шедший рядом, спросил его:

– Вы зачем?

Андрей ответил:

– Надо! – Он был убежден, что надо, что чрезвычайное происшествие каким-то образом связано именно с их экспедицией.

Уверенность не обманула Андрея – процессия вошла в коридор, что вел к каюте профессора Авдеева. Перед его дверью все остановились. Капитан постучал костяшками узловатых пальцев в дверь и, когда никто не откликнулся, постучал куда громче.

– Что? Что? – донесся испуганный голос из-за двери.

– Это я, Иван Петрович, – ответил капитан. – Капитан второго ранга Белозерский. Я прошу вас немедленно отворить дверь.

– Что вы, что вы! – послышался ответ – глухо – через дверь. – Вы забываете, что сейчас всего семь часов утра?

– Меня не волнует, сколько сейчас часов утра, – сказал капитан. – Откройте и попросите вашу супругу быстро одеться.

– Я удивлен, – сказал Авдеев, приоткрывши дверь, чтобы удобнее было переговариваться. Авдеев был в длинной ночной рубашке, на голове красный байковый колпак, и усы уложены в особые футлярчики, чтобы не мялись, – зрелище было более чем комическое, и один из офицеров, помоложе, не удержался, громко фыркнул.

Авдеев смотрел на капитана и офицеров снизу вверх, его черные глаза метали молнии, он сорвал футлярчики с усов, те разлетелись в стороны, как черные тараканы.

– Госпожа Авдеева, – сказал капитан, – мне надо войти! Если вы не оденетесь сами, то я войду, не обращая на вас внимания.

– Евграф Михайлович! – не выдержал тут Авдеев, отказавшись от формальных обращений. – Вы что, рехнулись, что ли?

Тогда капитан Белозерский отстранил маленького плотного Авдеева в сторону, шагнул в каюту, затем обернулся и поднятой ладонью приказал остальным ждать в коридоре. И захлопнул за собой дверь.

Оставшиеся в коридоре молчали. И понятно почему – все надеялись услышать, о чем будут говорить в каюте, ведь никто толком не знал, что привело капитана в каюту в столь неурочный час.

Голоса гулко доносились из-за двери, они были приглушены, перебивали друг друга, потом наступила пауза – Андрей понял, что капитан показывает Авдееву письмо, полученное им с гидроплана. Молчание длилось минуты три – после этого снова возникли голоса.

Затем дверь в каюту открылась – в ней стоял Белозерский.

– Я еще раз говорю, – сказал он, – во избежание опасности, риска я прошу всех посторонних удалиться – и в первую очередь вас, мадам! – Это относилось к профессорше.

– И не подумаю, – ответила та, – это клевета!

– Мы все проверим и выясним, клевета или нет, – произнес капитан, разглаживая белоснежные усы. – Но рисковать вашей особой я не намерен. И вообще попрошу всех посторонних удалиться. Приступайте, прошу вас, лейтенант Прохоров.

Вперед вышел молодой лейтенант с напряженным бледным лицом.

– Господин Прохоров – наш минер, – сказал капитан. – Ему будут помогать два нижних чина, которые также разбираются в минах. Заходите, господа… то есть граждане.

Во время монолога Авдеевы все же покинули свою каюту и стояли в коридоре, где было тесно, но никто не хотел отходить от двери.

Лейтенант Прохоров остро взглянул на профессора, который ему не нравился, и спросил:

– Сколько у вас кают?

– У меня? Одна.

– Сколько кают у вашей экспедиции?

– Вот эта, – сказала Ольга Трифоновна, – потом каюта Карася, каюта Российского с Берестовым.

– У кого в каюте есть груз – ящики, мешки?

– И чемоданы? – спросил Андрей.

– Да, – сказал за Прохорова капитан Белозерский. – Нас все интересует.

– У всех есть, – сказал Андрей.

– Тогда будьте готовы представить эти вещи для осмотра, – сказал капитан.

– Но вы объясните нам наконец, почему нас подвергают обыску! – сказал Андрей.

– С удовольствием, – сказал капитан, которого обуревало нетерпение. – У меня есть сведения, что в одно из мест, принадлежащих вашей экспедиции, подложена бомба.

– Нет, я не поверю, не поверю! – сказала Ольга Трифоновна.

– Мой долг – принять меры, – сказал капитан.

– Попрошу не отлучаться, – сказал Прохоров, глядя на Андрея и Ивана Ивановича, – как только мы кончим здесь, перейдем к вам.

– Бред сивой кобылы, – сказал Иван Иванович, – неужели вы думаете, что я сам подложил бомбу и теперь ее перепрячу?

– Я ни о чем не думаю, – сказал Прохоров. – Приступайте! Посторонних, включая ваше высокоблагородие, – последнее относилось к капитану, – прошу покинуть коридор. Соседние каюты пусты?

– С этой стороны пуста, а здесь – мы с Российским, – сказал Андрей.

– Мичман, – обратился Белозерский к другому офицеру, – выведите людей из соседних кают, но тихо, умоляю вас, тихо – скажите, что прорвало трубу и нужен ремонт, понятно?

– Так точно, – ответил офицер.

Пока офицер поднимал соседние каюты, Андрей разбудил Российского сам. Прохоров и солдаты заперлись в каюте Авдеева.

Ольга Трифоновна рыдала, Авдеев, накинувший халат поверх ночной рубашки, обнял ее и повел, утешая, прочь.

Иван и Российский ждали в салоне.

– Это какая-то шутка, – сказал Иван, – кто-то хочет поглядеть, что у нас в багаже, – я точно говорю. Грабь награбленное! Это революция! Хотел бы я знать, кто провернул такую операцию. Но предупреждаю: я их не пущу копаться в моих вещах!

Иван Иванович объяснил, что капитан Белозерский решил нажиться за счет Метелкина.

– Но там был военлет Васильев! – сказал Андрей.

– Какой еще военлет! – огрызнулся Иван. – Что это меняет?

Андрей не стал объяснять, но он знал, что, если письмо привез военлет Васильев, значит, послала военлета Аспасия. А зачем Аспасии губить Метелкина?

Изгнанные из кают соседи Андрея перешептывались и ругались, стоя в салоне вокруг рояля. Авдеевы сидели, обнявшись, на большом диване.

Андрей отошел в коридор, откуда было удобнее наблюдать за дверью в каюту Авдеевых. Вряд ли он боялся взрыва – взрыв находился за пределами воображения.

Дверь в каюту приоткрылась – высунулась голова Прохорова. Капитан Белозерский, который как раз подходил к двери, спросил:

– Ну что?

– Кажется, адская машина, – сообщил Прохоров. И этим сразу изменил ситуацию на борту транспорта «Измаил».

Капитан Белозерский замер, стал выше ростом, рявкнул, не подходя ближе:

– Вы уверены?

– Она тикает, – сказал Прохоров.

– А на какое время поставлена? – спросил он.

– Как же я увижу! – рявкнул Прохоров.

– Остановить работы, – приказал капитан. – Надо срочно эвакуировать всех вокруг и приготовить шлюпки на воду.

Капитан провел дрожащей рукой по лбу, и Андрей понял, насколько он стар и растерян.

– Если мы остановим, – сказал Прохоров, они разговаривали, разделенные десятью метрами гулкого коридора, – эта штука может рвануть в любой момент. Лучше вы идите наверх на палубу, но молчите. А мы попробуем.

– Голубчик, миленький, Прохоров, – сказал капитан, – вы же понимаете: если что, я вам по гроб жизни буду обязан – у меня триста раненых на борту… Господи, нам бы до Батума доплыть!

За его спиной, оттолкнув Андрея, возник Авдеев.

– Я попрошу, – сказал он, не услышав предыдущего разговора, – обращаться с экспедиционным имуществом осторожно!

– Идите вы к чертовой матери! – закричал капитан тонким голосом и замахнулся на Авдеева сухим кулачком.

Тот опешил и, пятясь, засеменил в салон под защиту жены.

Прохоров закрыл дверь и исчез в каюте. Капитан сделал было движение, чтобы уйти прочь, но не смог – он оперся спиной о стену и быстро дышал, как загнанная собака. Андрей вспомнил, что на столе в салоне стоит графин, прошел туда и быстро, не глядя вокруг, налил воды из графина в стакан.

– Что там? – спросил Иван.

– Адская машина, – шепнул Андрей.

– Этого еще не хватало! А мне надо в каюту, взять одну вещь.

– Лучше быть поближе к лодкам, – сказал разумно Российский.

Иван сделал было движение следом за Российским, но потом передумал и кинулся в коридор – его дверь была первой от угла, – капитан смотрел перед собой и не заметил Ивана. Иван нырнул в каюту. Андрей поднес стакан с водой капитану.

– Спасибо, – сказал тот, не глядя на Андрея и не заметив, кто принес воду. Он пил маленькими глотками, потом протянул стакан Андрею. В это время Иван выбежал из каюты. Он прижимал к груди плоский кожаный чемодан.

Андрей стоял, держа стакан в руке. Капитан смотрел на закрытую дверь. «А я зачем здесь стою? – подумал Андрей. – Я же не должен сходить с этого корабля последним».

Андрей понес стакан в салон – салон уже опустел: видно, все поспешили наверх. Над головой стучали шаги – Андрей понял, что по кораблю начала распространяться паника.

Надо подняться наверх, сказал он себе и вместо этого – ну что за кошачье любопытство – вновь шагнул в коридор. И увидел, что капитан стоит у каюты Авдеевых. Дверь туда отворилась, и навстречу капитану вышел лейтенант Прохоров.

– Вы здесь, ваше высокоблагородие? – спросил он.

– Здесь, – сказал капитан тихо.

– Ну тогда заходите, поглядите. – Прохоров был расслаблен и спокоен – Андрей почти подбежал к двери и скользнул внутрь следом за капитаном. Прохоров не возражал.

Посреди каюты стоял смеющийся солдат и держал в руке будильник. Круглый будильник. Будильник четко тикал. Слышно было во всей каюте.

– Что? Что это? – спросил капитан.

– Адская машина, – ответил Прохоров. – Издеваются, понимаешь? Гады, издеваются, шутники чертовы!

Он выхватил будильник из руки солдата и шмякнул им об пол. Будильник неожиданно весело зазвенел.

– Ну зря вы, ваше благородие, – сказал солдат, – я бы его домой взял.

– Я не понимаю, – сказал капитан и тут же полез в карман, достал черный бумажник, вытащил оттуда два червонца.

– Мы выслушиваем ящики, в одном тикает – значит, чертова машина! Ну мы и перепугались, – сказал Прохоров.

– Наклали в штаны, вашество! – радостно сообщил солдат, глядя на червонцы.

– Возьмите, голубчики, – сказал капитан, – выпейте за мое здоровье. Вы же сколько Божьих душ спасли – дайте я вас поцелую!

Пока капитан целовал покорно наклонивших головы солдат, Андрей спросил Прохорова:

– А что, в ящике ничего больше не было?

– Почему? Было. Табак. И тряпки.

– А он не мог взорваться?

– Да как же, черт побери, может взорваться будильник?

– В этом должен быть смысл, – сказал капитан. – Только мы его не знаем.

По коридору бежал мичман.

– Евграф Матвеевич! – кричал он издали. – По «Измаилу» слухи носятся – люди требуют вас.

– Господи, ну скажи им, что все в порядке! Все в по-ряд-ке! Я сейчас же выйду. Вот видите, – сказал капитан, оборачиваясь к Андрею, как к сообщнику. – Люди в море очень подвержены панике. Что я им скажу? Я вас попрошу, молодой человек, отыщите вашего профессора и заведите к себе в каюту – в любое место, где его не увидят, – они же с супругой порождают панику, как тигры в овечьем стаде.

Далеко идти за профессорской четой не пришлось. Авдеевы нашлись у трапа за салоном, окруженные небольшой толпой перепуганных и преисполненных невнимательным сочувствием пассажиров.

– Немедленно! – громко и властно сказал капитан, завидя их. – В каюту, в каюту, в каюту! Нервный припадок – еще не основание бегать по кораблю и устраивать панику. Вот доктор подтвердит. – И капитан широким жестом представил собравшимся Берестова. Андрей вынужден был признать мудрость капитана – лишь медицинский авторитет мог успокоить людей.

– Да, – сказал Андрей, стараясь не улыбаться, – я попрошу вас в каюту, Иван Петрович, и вас тоже, Ольга Трифоновна.

Заплаканная княгиня Ольга спросила:

– А там все кончили?

– Ольга Трифоновна, – вмешался капитан, – вам все почудилось, именно почудилось. Господин доктор вас проводит.

Авдеев посмотрел на Андрея подозрительно – он не понимал, зачем понадобился такой маскарад, но опасался сказать лишнего.

Авдеевы пошли по коридору обратно в сопровождении Андрея, а капитан остался у трапа, преградив дорогу любопытным, так что источник раздражения и паники был надежно изолирован.

– Что там? – спросил Авдеев. – Этот кошмар кончился, да? Ничего не нашли?

– К сожалению, нашли, – сказал Андрей.

– Что?

– Андрей, как вам не стыдно! Вы обязаны сохранять к нам лояльность, – взмолилась Ольга Трифоновна.

– Да, – поддержал ее муж. Они держались за руки – короткий Авдеев и гренадерская княгиня Ольга, – в этот момент страха они забыли о своих сложных отношениях с окружающим миром – они превратились в немолодых испуганных детей.

Капитан Белозерский догнал их – видно, ему удалось успокоить пассажиров. Андрей как раз открыл дверь в свою каюту. Капитан втолкнул профессорскую чету внутрь.

– Ну что там нашли? – Авдеев требовал правды, обращаясь уже к капитану.

– Кому-то, – сказал капитан, – очень нужно было, чтобы содержимое вашего груза было предано гласности, чтобы тюки и ящики были вскрыты при множестве свидетелей, и там, внутри, оказался бы будильник. Это смешно и грозит вам гражданской смертью. И, как я понимаю, не только вам.

Тут капитан спохватился, что дверь в каюту открыта и в дверях все еще стоит Андрей.

– Простите, – сказал капитан бесцеремонно и захлопнул дверь. Щелкнул замок. Андрей мог бы и возмутиться, но ему стало смешно: все они – от такого величественного и чистого в помыслах капитана Белозерского до московского профессора Авдеева, – все они были связаны одной ниточкой корысти, воровства, контрабанды. Вокруг кипела революция, полыхали страсти, страна катилась в пропасть, а они спешили нажиться. Уж лучше Иван Иваныч, циничный крестьянский сын, собирающий денежки на свое имение, которое сожгут крестьяне раньше, чем новый барин успеет в него перебраться.

Но какова их солидарность! Каковы возможности! Послать гидроплан из Трапезунда вдогонку за «Измаилом», потому что пользоваться радиотелеграфом слишком опасно – новость бы дошла до слуха тех, кому о ней слышать не дозволено.

Иван Иванович шел по коридору. В руке он держал свой чемодан.

– И что они нашли? – спросил он.

– Будильник, – сказал Андрей.

Они вышли на палубу. К удивлению своему, Андрей увидел, что солнце уже поднялось довольно высоко – по голубому небу быстро бежали кучевые облака. «Измаил» уже снова набрал ход – впереди виден был голубой берег Батума – он потерял воздушность.

Иван Иванович отошел в тень надстройки и поставил чемодан на палубу.

– Сколько осталось ходу, интересно? – сказал он.

– Я думаю, часа через два будем в Батуме, – сказал Андрей. – Интересно, они могли нас в самом деле взорвать?

– Это не так легко, – ответил Иван Иванович. – Надо протащить на транспорт сотню фунтов взрывчатки и разместить ее не в каюте, а в более жизненно важном месте корабля. А так любительски транспорт не взорвешь. Попугать – можно! И наверное, они потирают руки.

– А зря потирают – наши оказались хитрее, – сказал Андрей, подставляя солнцу лицо: лучи приятно нежили и грели кожу.

– Ты голодный? – спросил Иван.

– Страшно. Но вряд ли у них что есть. Потерпим до Батума.

Иван вытащил из кармана пиджака тряпку, в ней была луковица и кусок хлеба.

– Это очень демократично, – сказал он. – Но, наверное, ваше сиятельство не откажутся.

– Не откажусь, – сказал Андрей.

И в этот момент некто, обладающий невероятно наглой силой, толкнул их сзади. Потеряв равновесие, они упали вперед.

«Измаил» как будто налетел со всего хода на скалу или на берег, хотя под ним было триста саженей глубины, белый фонтан брызг поднялся выше мачт – транспорт наткнулся на плавучую мину, и так неудачно, что взрывом разворотило весь нос, куда тут же хлынула вода. Натолкнувшись на взрыв, корабль начал, теряя скорость и будто обезумев, совершать эволюцию, разворачиваясь кормой, – все медленнее по мере того, как нос «Измаила», погружаясь в воду, заставлял палубу наклоняться.

Но это заняло все же несколько минут.

* * *

Страх пришел к Андрею впервые именно в тот момент. Раньше им двигало любопытство. Он не терял способности наблюдать за людьми. Здесь же все было иначе – через секунду после взрыва он испугался. Испугался настолько, что между ним и всем миром вдруг возникла тонкая, почти прозрачная и в то же время странно непроницаемая стена, как бывает при горячке, – гул в ушах и в голове, слабость в ногах и некая замедленность движений рождаются телом и мозгом, чтобы легче спастись, чтобы не отвлекаться ни на что, кроме своего спасения.

Андрей не помнил раньше такого страха – раньше были испуги. Ты испугался упасть с обрыва и карабкаешься, цепляясь за корни, – это быстрый, преходящий испуг, о котором не помнишь через десять минут. Ты испугался пройти через кладбище, но прошел – и забыл. Здесь же был страх, который командовал тобой. В нем не было вариантов – через сколько-то минут транспорт потонет, и нужно оказаться либо в шлюпке, либо, держась за что-то, на поверхности воды – только не остаться на «Измаиле», который утянет за собой, в глубину, всех, кого сможет.

Андрей провел себя по груди и плечам, соображая в то же время, не забыли ли они внизу в каюте чего-нибудь необходимого. Руки не зря совершили это движение – ведь Андрей был лишь в брюках и сорочке, и карманы его были пусты. Впрочем, денег или ценностей у него не было… где портсигар?! Где портсигар?..

Конечно же, он в кармане тужурки – во внутреннем кармане тужурки, рядом, в том же застегнутом кармане, где лежат документы и оставшиеся сто рублей.

Корабль все более кренился вперед, и Иван Иванович, подняв свой чемодан, крикнул:

– Надо ближе к шлюпкам!

Шум воды, шум двигателей, крутящихся все более натужно, все растущий шум от множащихся человеческих криков создавали оглушительный и в то же время неслышный звон в ушах и голове.

– Мне надо вниз! – сказал Андрей Ивану.

– Ты сошел с ума! Что ты там забыл?

– Надо.

– Через пять минут ты уже не выберешься.

Андрей все это понимал, и все в нем требовало бежать следом за Иваном – прыгать в море, спасаться… Но внизу остался портсигар, который неожиданно показал Андрею, что уже обладает над ним некоей властью, необъяснимой доводами рассудка.

– Назад! – отчаянно закричал вслед Андрею Иван Иванович, но Андрей уже не слышал его. Он кинулся вниз по трапу – благо они не успели далеко отойти от него – с таким отчаянием и обязательностью, будто в глубинах тонущего корабля остался его собственный ребенок.

Навстречу поднимались люди – Андрей видел их лица, но не в состоянии был их запомнить, словно смотрел на них сквозь кисею, а столкновения с ними он лишь отмечал в сознании.

Он пробежал пустой салон и оказался в длинном, почему-то наклонном коридоре, по которому бегали – именно бегали, как будто не в силах найти выход, люди, а затем он удивился, потому что из безликой массы людей выделился капитан Белозерский, который вырывался от Авдеева, повисшего на нем. За Авдеева держалась его супруга и однообразно кричала – это было карикатурно и неестественно и потому еще, что Авдеевы были облачены в халаты поверх ночных рубашек, а капитан был при полном параде – он кричал Авдеевым:

– Милостивые господа, милостивые господа, я буду вынужден применить силу!

Андрей готов был прийти на помощь капитану, но внутреннее нетерпение заставило пробежать мимо – ворваться в каюту. Куртка висела на спинке стула, и Андрей начал натягивать ее, никак не попадая в рукав. В то же время он обшаривал глазами каюту, ища, что бы еще взять с собой, но брать-то было нечего. Корабль ощутимо вздрогнул и еще более накренился. На столе лежала большая черная записная книжка Российского – туда он записывал свои мысли по поводу расшифровки важных надписей. Она поехала к краю стола. Андрею стало жалко, что труд Российского пропадет, он схватил эту книжку и почувствовал облегчение, как ребенок, нашедший в углу под кроватью закатившийся туда красивый шарик.

Наконец он попал в рукав, натянул тужурку, стукнул себя ладонью по карману, где лежал портсигар, и от этого сразу успокоился. Андрей понял, что если корабль сейчас быстро пойдет ко дну, увлекая его за собой, то он успеет перенестись с помощью портсигара на несколько дней в будущее и у него будет шанс выплыть. Андрей, уже не суетясь, открыл дверь в коридор и был удивлен тем, что там темно, – видно, вода добралась до жизненных центров транспорта и электричество выключилось.

Андрей помнил, куда бежать, и даже примерно знал, сколько шагов от каюты до салона. Он побежал и тут же врезался в какого-то человека, который глухо вскрикнул и попытался вцепиться в Андрея, но Андрей вывернулся.

– Идите за мной, сюда! – крикнул он.

– Иду, иду, – откликнулось сразу несколько голосов.

Вот и салон. Здесь светло – дневной свет вливается в иллюминаторы. Видно, насколько круто накренился «Измаил» на нос – у лестницы образовалась кучка кричащих и мешающих друг другу людей. Теряя равновесие, они мешают друг другу подняться наверх и уже не понимают, что им надо сделать, чтобы спастись.

Андрей подбежал к людям, топтавшимся у лестницы, и резко рванул на себя толстого мужчину, который застрял на подъеме и, вцепившись в соседей, полностью перекрыл лестницу.

– Спокойно! – закричал Андрей что было сил, но не его голос, а освобождение лестницы сыграло основную роль – люди кинулись наверх, толкаясь чемоданами, схваченными в спешке и безумии вещами. Уже поднявшись наверх, в ослепительное, доброе солнечное утро – в такое утро не бывает трагедий, в такое утро люди не могут погибать, – Андрей увидел вдруг не людей, а вещи, которые люди несли, чему они отдали предпочтение. У некоторых были чемоданы, и малые и, чаще, объемистые – вот пожилая чета, еле живые, волокут чемодан, который размером больше их самих, – словно собираются на этом чемодане плыть, как на плоту. А этот мужчина несет картину – в большой массивной золотой раме – картина плохая, даже Андрею это понятно, – но почему-то именно она воплотила сейчас для этого человека самое дорогое, что нужно унести с тонущего корабля. Мимо пробежала женщина в шубе, надетой на один рукав, второй рукой она прижимала ребенка…

Палуба накренилась настолько, что на ней было трудно стоять.

Андрей ринулся к борту, где более всего толпился народ. Но добежать не успел, потому что увидел, как совсем молоденькая сестра милосердия в невероятном отчаянии и напряжении сил волочит носилки с раненым, другой конец носилок отстукивает по ребристой поверхности палубы – будто барабанщик учится стучать; у раненого забинтована голова – расширенные страхом и волнением глаза блестят, и он невнятно повторяет: «Брось, брось… оставь…», и в этом слышна его отчаянная надежда, что девушка не оставит его – хотя по здравом размышлении непонятно, куда она может оттащить носилки – как будто часть палубы утонет обязательно, а другая, может быть, и спасется. Андрей, не размышляя, подхватил носилки, и они отнесли их к борту.

– Спасибо, – сказала девушка. Она стояла рядом с носилками, опустив руки, безмерно уморившись. Раненый закрыл глаза. Они победили, они дошли до барьера.

Откуда вообще взялись эти носилки?

Андрей поглядел в сторону тента на верхней палубе… Но ведь там койки – отлично видно, как высокий священник с крестом в руке осеняет койки, и раненые глядят на этот крест, надеясь на его силу и утешение. Правда, не все – некоторые, кто может двигаться, ползут, подпрыгивают, карабкаются к борту – за ними белыми хвостами волочатся бинты – и вклиниваются в толпу, что бушует у борта, надеясь на место в шлюпке.

Андрей перегнулся через поручень – до воды еще далеко. Андрею никогда не приходилось нырять с такой высоты, но, наверное, времени терять уже нельзя. Андрей поглядел вперед: горизонт поднялся, он был куда выше палубы – это от крена, – нос уже ушел в воду почти до палубы, и корабль вот-вот потеряет устойчивость и тогда – Андрей видел это на фотографиях – колом пойдет в воду.

Крик вокруг стоял несусветный – Андрей смотрел, как люди ползут по шлюпбалкам, по тросам – муравьями, – срываются в море, кричат, исчезают, так и не добравшись до шлюпок. На глазах у Андрея шлюпка, переполненная людьми, перевернулась – медленно и ловко, как дельфин, желающий скинуть с себя докучливых наездников.

В толпе у борта Андрей увидел и Авдеевых – они бились за место поближе к шлюпкам. Госпожа Авдеева – голова ее возвышалась над толпой – тянула за руку мужа и расталкивала прочих. Андрей подумал, что, если транспорт сейчас не перевернется и не потонет, они все же добудут себе место в шлюпке. Капитана рядом с ними не было – он, наверное, наверху на мостике, потому что даже самый бестолковый и трусливый капитан в тот момент, когда его корабль тонет, оказывается на мостике. В этом есть какой-то капитанский рок, оправдывающий капитанов за все дурное, что они сделали ранее.

Корабль задрожал, как бы примеряясь, чтобы удобнее уйти в теплую воду, и сквозь крики, несущиеся от борта, Андрей услышал страшный вой, долетающий снизу сквозь иллюминаторы, и он понял, что это крик сотен раненых, заточенных на нижних палубах, у которых нет никаких шансов вырваться наружу.

Господи, какой высокий борт у «Измаила»! Ты стоишь, словно на крыше четырехэтажного дома! Может быть, найти трап на нижнюю палубу и спуститься туда, чтобы безопасно прыгнуть в воду?

И Андрей, понимая уже бессмыслицу таких надежд, потому что времени на это никто ему не даст, поймал себя на том, что бежит вдоль борта, ища ход вниз. Он в отчаянии остановился. «Нельзя!» – кричал он себе. Может, даже вслух. «Измаил» все быстрее скользил внутрь моря, стараясь спрятаться там от солнца, избавиться от криков и отчаяния, он не в силах был терпеть крики людей.

Может быть, Андрей и дальше терял бы время и погиб на «Измаиле», если бы не увидел, как молоденькая сестра милосердия, также подбежавшая к борту, вдруг начала совершать непристойные движения – она схватилась обеими руками за подол своей черной юбки и подняла ее, выпрямившись, показав длинные стройные ноги в серых с завязками чулках и панталоны, обшитые по краю розовыми кружевами. Андрей даже замер – оказывается, и в смертный миг человека можно удивить настолько, что он забывает о гибели. Андрей смотрел – без вожделения, а потрясенный зрелищем, которого не могло случиться на «Измаиле». Но в следующий момент девушка стащила через голову платье – вместе с нижней сорочкой, – тогда Андрей понял, что она раздевается для того, чтобы платье не утянуло ее на дно. Девушка отбросила платье. Сзади несся вопль толпы – там все еще дрались за место в шлюпках. Девушка легко перемахнула через поручень – Андрей смотрел на нее как околдованный, – она держалась одной рукой за железные перила, другой перекрестилась. Затем сильно оттолкнулась от борта и по дуге – все быстрее и круче – полетела вниз к воде. Андрей, склонившись, наблюдал за ней, молясь, чтобы она не разбилась о воду.

Поднялся фонтан брызг. Не отрывая взгляда от воды и жаждая увидеть, как покажется голова девушки, Андрей повторил ее действия: не расшнуровывая, он стащил с ног ботинки, сорвал с себя тужурку – потом в последний момент портсигар как бы завопил: «Не забывай!» Андрей переложил его в карман брюк – туда же – хоть все равно промокнут – документы. И теперь уж ничего не удерживало его – да и времени на раздумья не было. Андрей четко повторил движения девушки. Он оттолкнулся от борта и полетел. Полет был долгим – он успел о многом подумать, пока летел к воде, но о чем думал – не запомнил. И тут последовал сильный удар, выбивший из него воздух и чуть не погубивший Андрея. Тут же он начал погружаться вниз и слишком рано заработал руками, чтобы вернуться на поверхность – его еще влекло вглубь, а он уже пытался вырваться, и на то уходила энергия и запас воздуха. А когда он начал все же подниматься наверх, то уже не выдержал и вдохнул воды – но, к счастью, в тот момент, когда его голова уже дотронулась до ее поверхности. Кашляя и отплевываясь, теряя сознание от того, как больно рвались бронхи от смеси воды и воздуха, он все же оказался на поверхности, он был жив, кашляя, он вернул себе умение дышать, откинув голову и проведя ладонью по глазам – он смог открыть глаза – он был жив!

Но как только Андрей открыл глаза, он сообразил, что борт «Измаила» слишком близок к нему – буквально нависает над ним – руку протяни и дотронешься. Андрей отчаянно замахал руками, чтобы отплыть как можно дальше, – и по мере того, как он плыл, к нему возвращался разум и способность соображать.

Андрей перевернулся на спину – теперь «Измаил» был метрах в пятидесяти – еще близко. Корабль оставался на плаву, хотя нос его скрылся под водой, а корма поднялась настолько, что был виден бешено вращающийся винт. Андрею хотелось увидеть отважную сестру милосердия – неужели ее утянуло вглубь?

Понять ничего не удалось – Андрей был в воде не один; в отдалении виднелись другие черные шарики – человеческие головы, а еще дальше была видна перегруженная шлюпка, ощетинившаяся головами, как ежик иголками, – а совсем далеко Андрей увидел серую полосу – борт миноносца, который спускал шлюпки, но опасался подойти ближе к транспорту.

Андрей поплыл прочь от «Измаила», уверенный, что спасется.

Вдруг, не оборачиваясь, он понял, что сзади произошло нечто страшное. Андрей оглянулся и увидел, что «Измаил», встав вертикально и скидывая с себя букашек – человечков, что еще цеплялись за палубу, не смея покинуть ненадежную сушу корабля, замер на три или четыре секунды и вдруг как отрезанный ухнул в воду – гвоздем, железным штырем, и море ухнуло, кинувшись на то место, которое он только что занимал. Андрей не смотрел более: он быстро поплыл прочь и не слышал, но ощущал всей шкурой, как кричат раненые в чреве «Измаила».

А потом вдруг сразу стало спокойно и солнечно.

Корабля не было – никогда не было, – только спокойное искрящееся море вокруг с множеством купальщиков, лодок и всяких плавучих предметов.

А берег Кавказа уже близок настолько, что можно различить у воды строения батумского порта и мачты кораблей, что стоят в порту.

* * *

Если бы не брюки – в брюках даже хорошему пловцу плавать трудно, – происшествие с Андреем окончилось бы для него приятным купанием в теплой воде. Скоро – ведь из Батума наблюдали гибель транспорта – здесь будут катера и лодки, все поспешат спасти людей. Только мало кто спасся, по крайней мере триста раненых так и остались на нижних палубах.

Андрей решил было плыть к миноносцу, размышляя, стащить ли брюки, – но тогда останешься вообще и раздетым, и разоренным.

«Ладно, всегда успею». Неподалеку раздался крик:

– Андрей! Андрюша! Помоги! Скорее!

Андрей поплыл на крик – голова человека была совсем рядом, но разглядеть ее черты все не удавалось – солнце отражалось от морской ряби и било в глаза.

Оказывается, звал его Иван Иванович – он плыл, продевшись в спасательный круг, но при том мучился, потому что на этот же круг он норовил поставить свой чемодан, с которым так и не расстался, но круг не выдерживал дополнительного веса и переворачивался – крестьянский сын отчаянно откидывался назад, чтобы создать противовес чемодану, но видно было, что в этой борьбе он изнемогает и скоро вынужден будет сдаться.

– Андрей, – прохрипел Иван Иванович, – спаси…

– Да ты брось чемодан, – сказал Андрей. – Нас обязательно спасут, ты не бойся. И брось чемодан.

– Я не могу его бросить, – сказал Иван Иванович, подтягивая к себе чемодан и пытаясь перехватить ручку другой рукой. – В нем вся моя жизнь. Это сокровище… Андрей! Наука… нам этого… не простит.

Чемодан потянул Ивана к себе, и тот вынужден был окунуться, следуя за чемоданом, и это движение было комическим со стороны, но наверняка ужасным для Ивана Ивановича, – так и не выпуская чемодана, он последовал за ним в глубину, спасательный круг встал на ребро, и на поверхности в его кольце оказались лишь ноги крестьянского сына и его длинные полосатые трусы.

Андрей в два гребка оказался рядом и, обхватив крестьянского сына руками за пояс, дернул его на себя – сопротивление чужого тела было велико. Андрей почувствовал, что вот-вот надорвется – но все же хоть и с неохотой, море выпустило голову Ивана – глаза выпучены, рот раскрыт, лицо перекошено мучительной гримасой – он жадно дышал – все-таки удержался, не нахватался воды! И главное, пальцы его были судорожно сплетены вокруг ручки чемодана.

Андрей, чувствуя, что инерция движения закидывает Ивана назад и сейчас он снова уйдет в воду, только затылком вперед, поддержал его, стараясь свободной рукой освободить чемодан из его пальцев, но Иван зарычал – хотя только что был почти в беспамятстве – и стал рваться из рук Андрея. Андрей понял, что в помраченном сознании Ивана осталась лишь одна цель – спасти чемодан.

– Ну и черт с тобой! – закричал Андрей. – Так ты сам погибнешь и еще меня утянешь.

– Я поделюсь, ты поймешь, – хрипло закричал Иван. – Это нельзя погубить – это важнее для нас… это важнее, чем Шлиман, клянусь, это будет наша с тобой общая находка.

Андрей отлично понимал, что в чемодане лежит груз опиума, стоящий немало тысяч рублей, – светлое будущее, каким оно представляется корыстолюбивому мозгу Ивана Ивановича.

Иван плакал – странно было видеть и угадывать слезы на мокром от морской воды лице.

– Андрей, я тебя умоляю… я назову сына твоим именем!

Почему именно это обещание должно было растрогать Андрея, неясно, но Иван оставил его напоследок как тяжелую артиллерию.

Во время обмена репликами Андрею все время приходилось поддерживать и чемодан, и его владельца. Он устал и начал крутить головой в надежде увидеть какую-нибудь доску или бревно, чтобы можно было положить на него чемодан. В рассказах о кораблекрушениях по соседству с терпящим бедствие героем всегда оказывается доска или бревно, но ничего подобного Андрею не попалось – впрочем, много ли бревен и досок на палубе военного транспорта?

Так что Андрею, чтобы не слышать более стенаний крестьянского сына, пришлось плыть рядом с ним, поддерживая проклятый чемодан и подгребая одной рукой.

Плыть таким образом было нелегко, и Андрей уже готов был плюнуть на все и отправить чемодан на дно, как увидел, что на них надвигается нос шлюпки – это была шлюпка с миноносца, в которой было уже немало спасенных. К счастью, вода была теплой. Матросы сначала отказывались взять на борт переполненной шлюпки чемодан, но Иван Иванович кусался, вырывался из их рук, предпочитая сгинуть в пучине вместе с чемоданом. Пришлось вступиться Андрею, он сказал офицеру, который командовал шлюпкой, что в чемодане важные научные материалы. Лейтенант смилостивился. Чемодан был спасен.

Когда шлюпка подошла к миноносцу и надо было подниматься на его, такой низкий после борта транспорта, борт, Ивана Ивановича оставили силы – он лежал на дне шлюпки, прижимая к себе чемодан. Андрею пришлось вместе с чертыхающимся матросом втаскивать Ивана и чемодан на палубу, где Иван отказался опускаться в кубрик, потому что боялся утонуть, когда и миноносец утонет.

Андрей потерял интерес к свихнувшемуся археологу и пошел по узкому и такому тесному миноносцу, заглядывая в лица тех, кого подняли на борт, – почему-то ему так хотелось найти девушку, прыгнувшую с верхней палубы в море и подавшую Андрею пример, – он был уверен, что узнает ее. Спасенные женщины – большей частью сестры милосердия – были закутаны в простыни и одеяла; их звали внутрь, но почти никто не согласился. Как и Иван Иванович, они более всего сейчас боялись закрытого пространства.

Андрей взглянул туда, где потонул «Измаил». Там было совсем тихо и спокойно – только одна из шлюпок медленно пересекла это пространство, на котором виднелись плавающие предметы, но не было более видно человеческих голов.

Андрей представил себе, что обтекаемое акулье тело «Измаила» уже достигло дна, подняло тучу ила и осторожно и важно устроилось на вечную постель в мертвой, без живых существ, глубине Черного моря. Внутри корабля еще не все погибли – в некоторые помещения вода не проникла, переборки и двери удерживают пузыри воздуха. И там, в кромешной тьме, не понимая еще, что никто никогда не придет к ним на помощь, ползут к дверям раненые, разматывая по полу бинты, и зовут сестер или доктора, и есть среди них сестры, которые не побежали наверх со здоровыми, а остались с немощными, потому что в том был их христианский долг. Они не думают о смерти, только о долге, и сейчас, в последние минуты, пока не хлынула, не прорвалась холодная вода, сестра милосердия шарит руками в темноте, отыскивая стонущих и зовущих ее страдальцев и стараясь тихим голосом утешить их, обещая помощь и спасение, а может, и сама веря в то, что помощь придет… И радостно откликаются раненые на стук в переборку – стук снаружи! И не знают, что стучат такие же, как они, жильцы еще одной обреченной планеты – еще одного пузырька воздуха.

С палубы миноносца Андрею было видно, как из глубины моря вырвался воздушный пузырь, взболтнув спокойную воду и разбегаясь по морю концентрическими кругами.

* * *

На борту миноносца было тихо, а может быть, Андрей, занятый наблюдениями и погруженный в мысли, ничего не слышал. Но его вывел из задумчивости шум машин миноносца, слышный на маленьком корабле куда явственнее, чем на транспорте, и даже передающийся трепетом железной палубы под ногами. Миноносец начал делать широкую эволюцию, как бы совершая печальный крут почета над местом гибели «Измаила», затем он постепенно разогнался – и вот уже перед его носом появился белый бурун, «Фирдониси» взял курс на Батум.

На месте гибели транспорта миноносец был не одинок – сюда уже подтянулись рыбачьи шаланды и яхты, подоспели два буксира из порта, а чуть далее дрейфовала канонерская лодка «Воитель». При виде уходящего к порту миноносца прочие суда тоже начали поворачивать к берегу, за исключением небольших шаланд, хозяева которых занялись мародерством или, если сказать лояльнее, очисткой моря от предметов, выброшенных водой из «Измаила».

Андрей, убедившись, что больше на поверхности воды не осталось ни одного живого человека, повернулся к палубе. Прижимаясь к надстройкам, сидели и стояли люди. Андрей увидел Ивана Ивановича, сидящего на корточках, прижимая к груди бесценный чемодан, – он встретил взгляд Андрея и виновато улыбнулся, но Андрей не ответил на улыбку. Он не смог бы объяснить ему, что винит его в исчезновении той сестры милосердия – будто Андрей успел бы отыскать ее и спасти, если бы не этот проклятый и никому не нужный чемодан.

– Андрей, – позвал его Иван.

Андрей вынужден был подойти ближе.

– Присядь, – попросил Иван.

Андрей присел на корточки рядом с крестьянским сыном.

Сейчас все в нем раздражало – даже то, что ранее нравилось: былинная внешность, голубизна доверчивых очей и соломенные волосы, теперь потемневшие и прижатые к узкому черепу.

– Ты только не думай, что я завтра забуду, – сказал Иван. – Ведь ты бы мог уплыть – кто бы об этом узнал? Мог бы и утопить меня, – опять возникла робкая улыбка, – я же плавать почти не умею. А ты помогал. На берегу будем, я тебе покажу, ради чего ты жизнью рисковал. Это теперь наше общее. – Андрею послышались заглавные буквы во всех этих словах.

– Ладно, не надо, – сказал Андрей. Зачем обижать человека, который искренне к тебе расположен?

– Ты меня презираешь, да? Но ты не прав в этом, совершенно не прав. Я бы всю контрабанду потопил собственными руками, но есть вещи святые.

– Не говори загадками, – сказал Андрей.

– Я не могу говорить открыто – об этом еще рано знать. Не дай Бог, это они увидят – ты не представляешь, – они пойдут на все, чтобы лишить нас…

– Уже скоро берег, – сказал Андрей. – Надо собираться.

От промокших брюк ногам было неприятно, Андрей провел рукой по штанине – портсигар на месте.

– Как только мы отыщем с тобой надежное место, – сказал Иван, – я все тебе открою. Мне понадобится твоя помощь.

Иван все обнимал чемодан, и пальцы его были голубыми от холода и давнего напряжения.

Андрей поднялся и пошел на нос миноносца.

– Только не думай кому-нибудь сказать, – прошелестел вслед Иван. – Я тебя найду под землей, клянусь всем святым!

Ну вот, подумал Андрей, вот вам и филантропы. Чуть что, сразу стреляют.

На носу, где было больше места и берег был как бы ближе, у носового орудия собралась толпа спасенных – некоторые грелись на солнце, другие все еще кутались в матросские одеяла. Берег надвигался быстро, миноносец весь дрожал, норовя как можно скорее принести на берег скорбную весть.

С облегчением Андрей увидел у самого орудия чету Авдеевых, которые стояли подобно парной статуе, изваянной греческим классиком на тему «Мать защищает свое дитя от нападения циклопов». Матерью была Ольга Трифоновна, она обнимала мужа за плечи, и тот, приложившись толстой красной щекой к ее почти обнаженной массивной груди, охваченный за шею могучей рукой Брунгильды, блаженствовал – глаза его были пусты от иных чувств и мыслей, кроме облегчения от того, что пребывание в шлюпке закончилось и вообще это недоразумение скоро выяснится. Андрей хотел было привлечь к себе внимание Авдеевых и спросить, не видели ли они Российского, но потом решил, что всему свое время – разговаривать не хотелось. В сущности, корабль и все люди на нем погибли из-за Авдеевых, хоть и ни один суд не признает их вины, – именно из-за них транспорт застопорил ход и остановился, поджидая письма с гидроплана. От этого изменения его курса и произошло столкновение с миной, иначе оставшейся бы в стороне.

Вдруг сердце Андрея пропустило удар – от неожиданного, радостного узнавания. Та сестра милосердия, что прыгнула с борта, оказывается, стояла совсем рядом с ним, закутанная в мужской плащ, так же, как и остальные, глядя перед собой и умоляя берег скорее приблизиться. Узнав девушку и желая подойти и сказать ей слова благодарности за смелый пример, который спас его, Андрей замер, жестоко пронзенный иным узнаванием. Вдруг он понял, что увиденная сестра милосердия – родная сестра той, что осталась в пузыре воздуха на нижней палубе «Измаила» после того, как он ушел уже глубоко под воду; ту, утешавшую раненых в кромешной тьме, Андрей видел лишь в воображении, но никаких сомнений в правоте у него не было. Андрей не мог, конечно, объяснить себе, откуда пришло к нему это знание. До гибели «Измаила» он не видел ни одной из сестер и не подозревал об их существовании. Это мгновение познания, основанного на постижении истины вне видения, было первым в цепи подобных событий, качеств, что старался заложить в Андрея еще Сергей Серафимович, заложить впрок, исподволь, чтобы они проявились уже в зрелом возрасте и помогли выжить в особых обстоятельствах, куда может попасть путешественник во времени. Но в тот момент Андрей с усилием отмахнулся от озарения, потому что озарение это было трагично. Должен ли он подойти к закутанной в одеяло сестре милосердия и сказать, что ее сестра погибла ужасной смертью внутри транспорта? В том ли его долг? Или в укрытии этой истины и оставлении в сердце сестры вечной надежды на спасение?

Андрей увидел, что девушка почувствовала его непроизвольно настойчивый взгляд и обернулась к нему тревожно, неуверенно. Андрей быстро отвел глаза.

Тем временем миноносец начал замедлять ход. К спасенным вышли два матроса с большим металлическим термосом и подносом со стаканами – они предлагали согреться крепким чаем. На приближающейся набережной видны были люди – много людей, – весь город выбежал смотреть, как подходит «Фирдониси» со спасенными с «Измаила».

Город встретил швартующийся миноносец гробовым молчанием тысяч людей, но потом, когда матросы побежали по пирсу, закидывая концы на кнехты, толпа кинулась к миноносцу с таким шумом и криками, словно вся она состояла из близких родственников.

В толпе выкрикивали имена – и набережная гремела оглушительно, отчаянно, и матросы стали отгонять людей, которые норовили вскарабкаться на борт миноносца.

Андрей обернулся: Авдеевых не было видно – будто они убежали вниз, не было видно и Ивана. А девушка, потерявшая сестру, перегнувшись через леер, махала руками, не замечая, как сполз с нее морской плащ, в ответ ей кричал, подпрыгивая от счастья, совсем молоденький поручик с «Георгием» на груди.

Андрей стоял, погруженный в оглушительную яму шума, который его не касался, и понимал, что придется подождать, прежде чем удастся сойти на причал. Он начал размышлять, как ему лучше всего добраться до Ялты. Может быть, миноносец на обратном пути зайдет туда? Андрей полез в карман еще мокрых брюк, достал оттуда промокший бумажник, сжал между ладонями, выжимая воду. Бурая вода – значит, чернила на бумагах погибли – полилась на палубу…

Его толкнули – люди лезли на миноносец, – какая-то пожилая женщина потянула его за рукав и строго спросила:

– Где здесь раненые? Я не вижу раненых. Мой муж полковник Симонов был на транспорте «Измаил».

Другая женщина оттолкнула ее, сунула под нос Андрею фотографию гимназиста.

– Он теперь изменился, – сказала она, – но узнать можно. Вы его видели, да?

Лица возникали вокруг, как в быстром танце, – Андрей понял: он был здесь единственным человеком, у которого можно было что-то спросить, – он стоял один, без дела, неподвижно, будто ждал вопросов.

Андрей попросил прощения у старика, всем схожего с капитаном Белозерским, но без бороды. Старик хотел узнать, есть ли спасенные на других судах, и Андрей сказал, что есть. Дальше оставаться было нельзя – миноносец уже был полон родными и близкими раненых, видно, предупрежденными заранее и съехавшимися с разных мест России.

Вдруг Андрей испугался: а что, если известие о гибели «Измаила» телеграфом дойдет до Ялты и Лидочка решит, что и он, Андрей, погиб? Как сделать, чтобы успокоить ее? Надо срочно телеграмму – добраться до телеграфа и послать.

Андрей прошел на корму миноносца – здесь не было столпотворения. Он перемахнул через леер и спрыгнул на причал – до него было чуть больше сажени. Гул толпы доносился приглушенно, направление движения людей было от берега на миноносец – сейчас же Андрей был за спинами толпы.

Он пошел прочь, ускоряя шаги, потому что у него начала болеть голова от чужой боли и страха.

Он свернул за угол пакгауза. И увидел странную картину: по раскаленному солнцем пустырю между пакгаузами, не видя никого вокруг, удалялась трагикомическая чета Авдеевых. На этот раз они шли под руку, запахнув халаты, но не в силах подоткнуть белые ночные рубашки, которые волочились по земле. В свободной руке Авдеев держал красный ночной колпак, пронесенный сквозь все испытания. Волосы Ольги были распущены и стекали ручьями по плечам.

Для них это была беда куда большая, чем для Андрея или Ивана. Они потеряли все и рискуют еще, если будет расследование, потерять и доброе имя… А где Российский? Андрей так и не видел его…

* * *

Навстречу Андрею бежал Ахмет.

Он был в кожаной черной куртке и кожаной кепке с длинным квадратным козырьком. Черные брюки заправлены в надраенные сапоги.

– Эй! – кричал он. – Я же говорю, что ты здесь! Я тебе кричал, ты меня не видел, черт полосатый!

Андрей кинулся навстречу Ахмету.

Они обнимались, тискали друг друга, Ахмет бил Андрея по плечу и кричал:

– Зачем пугаешь, шайтан лохматый! Ты о нас подумал?

– Где Лидочка?

– Лидочка? Ты зачем у нас на глазах утонутие устроил? Ты зачем нас заставил так переживать? Я твою Лидочку еле из моря вытащил – она плыть хотела, только поздно уже было. Я ей сказал, что ты обязательно выберешься, страшно живучий, правда?

– Вы все видели?

– Мы сюда час как пришли. Мы услышали – на улице люди кричат, в порт бегут, «Измаил» на мину налетел. Мы прибежали – никакого «Измаила», нам это легко переживать?

Не переставая говорить, Ахмет тянул Андрея к краю причала, где у кнехта стояла Лидочка и смотрела, как по трапу спускаются на причал спасенные, – ждала, появится ли среди них Андрей.

Она почувствовала, что сзади бегут Андрей и Ахмет.

– Сейчас будет в обморок падать, – сказал Ахмет.

Но Лидочка в обморок не упала – она побежала к Андрею, пробежала несколько шагов и обессиленно остановилась. У нее даже не было сил поднять руки. Она стояла покорно и ждала, пока Андрей добежит и обнимет ее, а она смотрела на него, и глаза у нее были красные, заплаканные, а щеки совсем бледные, без загара – да и какой загар, если она прилетела сюда прямо из глубокой осени! Волосы, собранные в неплотный узел с вырывающимися из него вьющимися прядями, лежали неаккуратно – она была, к счастью, сейчас некрасива – потому к счастью, что она была специально сделана богами для него – каждый изгиб ее тела был изготовлен так, чтобы вписаться в соответствующий изгиб мышц Андрея, – они с Лидой были сделаны, чтобы слиться в одного человека, но об этом никто не знал. Это было знание для Андрея – его великое открытие. Аспасия либо иная красавица могла быть куда прелестнее и соблазнительнее Лидочки, но никакая Аспасия никогда не станет его женщиной.

Глава 5. Осень 1917 г.

Премьер-министр Временного правительства господин Керенский нанес визит бывшему императору, находившемуся под арестом в Царском Селе.

Он сообщил Николаю, что правительством принято решение отправить царское семейство в город Тобольск – традиционное место российской ссылки, в город, грузно поднявшийся в Сибири усилиями тамошних купцов и ссыльных.

Господин премьер-министр объяснил императору, что меры эти принимаются ввиду необходимости побороть угрозу государству слева – в первую очередь со стороны большевиков, уже пытавшихся поднять революцию в июле и все еще не смирившихся с поражением.

Императору, который Керенского не любил, потому что тот по природе своей был выскочкой, было страшно – не за себя, а за девочек и больного наследника, который может не перенести трудной дороги. Когда же Александра Федоровна вечером, по отъезде Керенского, принялась было рыдать, полагая, что за таким решением разночинцев Временного правительства скрывается смертный приговор царскому семейству, бывший государь возразил, что и сам многих направил в Тобольск и далее на жительство, но бунтовщики возвращались, окрепшие телом и бодрые духом. «Кстати, – сказал он, – и сам вождь большевиков Ульянов, если не ошибаюсь, провел в тех краях несколько лет». Впрочем, этот рассказ современника может быть не более как сплетней – какая нужда императору изучать биографию вождя социал-демократов, которых он, как и большинство российских обывателей, считал немецкими шпионами?

По просьбе отца Анастасия принесла географическую карту империи, и они начали смотреть, как туда поедут. Оказалось, что через Тюмень, оттуда рекой до самого Тобольска.

– Господи, какой знак! – воскликнула императрица. – Я вижу в этом Божье провидение. Мы же будем проплывать мимо дома отца Григория!

1 августа царский поезд, на вагонах которого было написано «Японская миссия Красного Креста», чтобы не вызывать излишнего любопытства в пути и не способствовать попыткам освободить императора, отбыл из Петербурга. Драгуны, что составляли конвой, распевали унылые песни – за окнами пульмановских вагонов тянулись нескончаемые леса. Поезд мало стоял на станциях – только заправлялся водой и углем. Принцессы глядели на местность сквозь щели в занавесках – никогда не думали они, что так придется им впервые путешествовать по своей державе.

Уже вечером 4 августа состав прибыл в Тюмень. Пользуясь темнотой, семейство Романовых и сопровождавшую их свиту перевезли на пароходы «Русь» и «Кормилец», что стояли у пристани.

Каюты и сами пароходы венценосным пассажирам понравились – принцессам и Алексею можно было ходить по палубам, читать на свежем воздухе и музицировать в пассажирском салоне. Кормили пристойно, впрочем, Романовы не были привередливы к пище.

Весь день 5 августа «Русь» шла вниз по реке – берега были покаты, течение быстро, вода холодна, и воздух казался хрустальным. Николай сказал жене, что, наверное, такой воздух способствует здоровью местных жителей. Недаром же Григорий был столь крепок телом и духом.

Миновали село Покровское – большое крепкое село, сбегавшее к самой реке. Стояли у борта и смотрели на дома, стараясь угадать, в каком из них жил раньше столь трагически покинувший их Распутин. «Вспоминали друга», – записал вечером Николай в дневнике.

Николай думал, не рассказать ли Аликс о намеке Керенского – тот дал понять императору, что от Тобольска куда ближе до Японии и Североамериканских Соединенных Штатов, чем до Петербурга. Но потом решил не говорить и не возбуждать лишних надежд в Александре Федоровне, ведь она так надеялась на то, что их отпустят в Англию, но социалисты подняли скандал в Думе, и этот план, такой гуманный и разумный, рухнул.

6 августа – через неделю после отъезда из Царского Села – царская семья прибыла в Тобольск.

* * *

Как и положено реформатору, Керенский к концу лета попал между молотом и наковальней. Преодолевая кризис за кризисом, освобождаясь при том от соперников и окружая себя все более близкими по духу людьми, он никак не укреплял (хотя казалось обратное) своего положения. Обещания, которыми он покупал себе право руководить страной, не сбывались, и наступал момент, свойственный карьерам деятелей переходного типа в России, когда его слова, действия, повадки, голос начали вызывать насмешки и служить основой для анекдотов, а то и поводом для ненависти.

Притом нельзя забывать, что положение Керенского было куда более выгодным, чем положение иных русских реформаторов, – ему не надо было бороться с верхушкой российского чиновничьего аппарата – именно эта верхушка была сметена революцией. Правда, оставался аппарат средний и низший, который продолжал нести свое приспущенное знамя и работать все с большим замедлением, словно машина, которая катится по рельсам, хотя топка паровоза уже остывает.

Керенский умел значительно произнести слова о великой войне за спасение цивилизации, о едином порыве армии и народа и, будучи человеком долга, делал все от него зависящее, чтобы Россия продолжала войну до победного конца. Но когда он оставался наедине с генералами, которые делали вид, что советуются с ним по военным вопросам, он видел не лояльные лица, а оскаленные физиономии тех злых мальчишек, что так били его в Ташкенте, где прошло его детство. Керенский знал, что если он будет старательно учить заданный урок, то город Симбирск, где он родился, когда-нибудь назовут Керенским, но стоит ему оступиться, генералы натравят на него безликую серую солдатскую свору – чтобы растерзать.

В среде высшего офицерства, понимавшего, что Керенскому власть долго не удержать, зрело желание оказаться той силой, которая сменит Керенского. Следовало спешить: Керенский мог пойти на союз с враждебными силами – скажем, заключить с гуннами сепаратный мир. Такого на самом деле случиться не могло – союзники не допустили бы. Но генералы редко живут в реальном мире – они умеют пустить по кругу нелепый слух и сами поверить в него.

В России не было традиции военных переворотов. Армию обычно использовали и отправляли в казарму. Но в 1917 году армия была воюющей, поглощавшей большую часть ресурсов и усилий государства. Россия жила ради армии, а не армия ради России.

Если Керенский был лишь помехой, то боялась армия левых демократов: вот кто был повинен в бедах России. Это они, демократы, армию якобы не любили, не ценили и, что самое страшное, мешали народу любить своих генералов.

Для армейской верхушки не было разницы между породами демократов, что сыграло грустную роль в истории белого движения. Для генерала равными врагами был эсдек Ульянов и кадет Милюков.

Для Керенского разница в обличье демократов была очевидна и кардинальна. Он сам был умеренным демократом, и для него левые радикалы, как эсдеки, так и эсеры, были наковальней. С каждым днем средний слой, та разумная часть общества, на которую мог опереться Керенский, становился все тоньше – разочарование в Керенском было разочарованием в судьбе. Керенский не мог накормить Россию и победить Германию. Он лишь старался сделать это. Старания его были не видны, результаты ничтожны. Поэтому, видя, как тяжелеет молот, как готовятся к перевороту озверевшие от падения дисциплины и митингов генералы, понимая, что растут силы левых радикалов, Керенский мог мечтать лишь о том, что он успеет убрать с наковальни свою хрупкую голову, прежде чем по ней ударит молот. А если удастся так сделать, то молот ударит по наковальне, и ему предстоит выяснять, кто же из них крепче.

Тем временем молот изготовился к удару, во главе армейского заговора стал энергичный и простой генерал Лавр Корнилов.

Первоначально переворот должен был состояться во время Государственного совещания в Москве 12–14 августа. Подготовкой к нему стали страстные выступления против Временного правительства и радикальной части делегатов совещания. Монархист Шульгин заметил в те дни, что, если бы пять месяцев назад кто-то посмел вслух подобным образом высказаться о революции, его бы растерзали на части. Ораторы требовали ликвидации Советов и строжайших мер против эсдеков.

Но уверенность правого крыла совещания была поколеблена, когда эсдеки, имевшие сильные позиции в профсоюзах, объявили в Москве всеобщую забастовку, на которую откликнулись почти полмиллиона человек.

25 августа, полагая, что армия сможет одолеть радикалов, Корнилов потребовал передачи ему всей военной и гражданской власти.

Умеренные и правые министры, что еще оставались в кабинете Керенского, подали в отставку. Некоторые из них надеялись, что Корнилову понадобится свое правительство и они в него войдут.

Керенский принял отставку министров и в лучших традициях Великой французской революции объявил Корнилова врагом народа.

Корнилов, получив анафему Керенского, тут же предал анафеме премьер-министра, объявив его тоже врагом народа. Верные Корнилову части пошли на Петроград: Кавказская туземная «Дикая» дивизия шла на Царское Село, 1-я Донская казачья – на Гатчину, и остальные дивизии третьего конного корпуса – прямо на Петроград.

И произошло то, чего не предполагал ни Корнилов, ни командующий шедшими на Петроград дивизиями генерал Крымов по прозвищу Железный Человек, ни сам Керенский.

Сведения об армейском перевороте вызвали всеобщее негодование. Возродилась формула, рожденная во Франции, – «Революция в опасности!». Еще вчера ты проклинал это правительство, ворчал, что в магазинах нечего купить, что глава государства только и умеет, что бесконечно разговаривать и посещать различные города, махать руками перед народом и давать ему пустые обещания. Но тот же обыватель, проклинавший правительство, понимал, что впервые в его жизни и в жизни его предков – это правительство создано им, что Советы, заседающие на нашей улице, – это его органы власти и все вместе – это его свободная Россия, от обладания которой он еще не устал, как молодой любовник.

Кондуктор трамвая, гимназист или ткач, которые поспешили с утра 27-го числа искать сборные пункты, чтобы выйти на фронт против казаков и черкесов – непопулярных по прошлым годам «цепных псов царизма», – были безоружны и, кроме энтузиазма, вряд ли что-либо могли противопоставить конным сотням донцов, но пехотные полки, расквартированные в Петербурге и благополучно почивавшие на лаврах после того, как свергли царя, и не желавшие отправляться на фронт, завели броневики и выкатили пулеметы.

Но пустить их в дело не смогли. Мятеж рассыпался: железнодорожники загнали составы с карателями на запасные пути, а агитаторы из Питера поспешили разъяснить казакам, что дело их проиграно.

Так произошла невероятная победа Временного правительства – в войне между генералами и Керенским был сделан лишь один выстрел: узнав, что конница отказывается продвигаться к Петрограду, застрелился Железный Человек, командующий наступлением генерал Крымов.

Керенский победил.

И в этом была неправда. И чтобы осознать, что это неправда, Керенскому понадобилось некоторое время, а времени на размышления у него не было. Он продолжал говорить, говорить, говорить, полагая, что теперь-то времени у него в избытке.

А в самом деле победили в этой бескровной войне большевики – хоть и были почти в подполье, хоть и были гонимы и все еще несли на себе каинову печать германских шпионов, якобы приехавших в Россию из Швейцарии в запломбированном вагоне. Именно они доказывали, что нельзя верить генералам, и оказались правы.

Наступила мирная пауза – силы, занятые перетягиванием каната, как бы переводили дух, приспосабливались, как лучше упереться ногами в скользкий глинистый грунт, пугали друг друга криками и угрожающими жестами. В партийных центрах шла возня – боролись за власть, считали голоса избирателей.

А под внешним покровом спокойствия зрели и все более проявлялись новые силы – силы национальные, так как империя была многоязыкой и держала народы в узде железной рукой. И первой из колониальных держав Россия отпустила вожжи, объявила громогласно о том, что свобода должна быть распространена на всяк сущий в ней язык. И языки не намеревались оставлять эти обещания на бумаге.

Пока в Петербурге и Москве большевики и эсеры спорили о том, как свергнуть Керенского, все сильнее была мысль национальная – мысль об уходе малых народов из империи против воли России, кто бы ни стоял во главе ее.

Осень 1917 года для большинства российских обывателей, не подозревавших о потайных течениях политики, была обыкновенной, заполненной житейскими трудностями, надеждами на скорое окончание войны. Надо было зарабатывать на хлеб насущный, раздобывать одежду и обувь, в которых испытывался недостаток, отправлять детей в гимназию или кадетский корпус, лечить стариков, собирать урожай и ждать, когда же все ужасное останется во вчерашнем дне, потому что живем мы так плохо, как никогда раньше не жили, но надо немного потерпеть, и мы заживем, как до войны…

* * *

Гостиницу «Белград» в Батуме содержал Отар Ахвледиани. Она представляла собой двухэтажное старое здание, сложенное из толстых бревен и обнесенное галереями, на которые выходили двери номеров, до войны она именовалась пансионом «Вена», в начале войны Отар переименовал пансион в честь многострадальной сербской столицы, отменил общие завтраки и обеды в обширной столовой первого этажа, а установил там бильярд. Штабные офицеры играли на бильярде и громко ругались, отчего деревянные галереи содрогались и скрипели. В углу бильярдной помещалась стойка, за которой стояла жена Отара и быстро разливала чачу или вино клиентам, которые спешили вернуться к столу.

От порта до гостиницы было рукой подать, тем более что у Андрея вообще не было багажа, отчего он вдруг почувствовал неловкость и начал рассказывать Ахмету и Лидочке, что вез из Трапезунда прессованный инжир в подарок Лидочке.

Говоря так, он не смотрел на Лидочку, как будто бы смотреть на нее было запрещено гаремными правилами, будто она принадлежала Ахмету или султану турецкому, а Андрей был ни при чем.

Лидочка шла рядом, но не брала его под руку, Ахмет шагал с другой стороны, тоже на некотором расстоянии – все трое были напряжены, и всем было неловко, но чувство это исходило от Андрея – он так и не мог еще перейти от гибели «Измаила», от собственного чудесного спасения, к обыденной безопасности Батума. Ахмет с Лидой появились слишком неожиданно, и в них еще Андрею предстояло поверить.

А так как Андрей не мог и не стал объяснять причину своего состояния, то его друзья решили, что он чем-то недоволен, и оба испытывали обиду – как люди, пришедшие в гости с дорогими подарками и вместо благодарности услышавшие предложение унести эти подарки обратно.

У порта стояли пролетки – все извозчики Батума съехались к порту, заслышав о том, что везут потопших.

– Мы без вещей, – сказал Ахмет, – мы пешком дойдем.

Ближние горы казались коричневыми, а дальние – изумрудными; из кофеен пахло молотым кофе, в них сидели греки и грузины и глядели на миноносец. Событие сегодняшнего дня было не сравнимо ни с одним событием последних лет. Андрей провел ладонью по шву брюк, шов еще был влажным – так недавно Андрей плыл по морю.

Гостиница «Белград» пряталась за деревьями и была почти не видна с дороги.

Они вошли внутрь, и тут же, как принесенная ветром, появилась худенькая невесомая старуха с благородным лицом.

– Он живой! – воскликнула старуха, словно Андрей был ее родным сыном. – Я же говорила, что он живой!

Мадам Ахвледиани знала, что муж Лидочки должен приплыть на «Измаиле», и, разумеется, знала, какое ужасное несчастье приключилось с этим пароходом. Она места себе не находила, пока Ахмет с Лидочкой были в порту. Ее супруг Отар тоже был, конечно, в порту, и кому-то приходилось оставаться в номерах – так что мадам томилась от неизвестности, – и тут такой подарок судьбы!

Мадам Ахвледиани желала приготовить что-нибудь для молодого человека, который избегнул смертельной опасности, но гости отказались. Сказали, что поедят в городе – не беспокойтесь. Сейчас переоденутся и пойдут в город.

Они поднялись в комнату к Ахмету – комнаты Лидочки и Ахмета были рядом, на втором этаже. В комнате было прохладно – галерея давала плотную, прохладную тень. Посреди комнаты низкие плетеные кресла окружали столик, на котором стояли кувшин с водой и стаканы.

– Ну что ж, с приездом, – сказал Ахмет. – Надо бы выпить за твое спасение, но я теперь не пью.

– И хорошо, что не пьешь. Независимо от религии, – сказала Лида.

Между ними была какая-то мысленная связь, близость, которая рождается от долгого общения. И Андрею она была непонятна и не очень приятна – словно он был лишним. Они его встретили, они о нем заботятся, они сейчас поведут его в магазин, чтобы купить одежду и ботинки, они его будут кормить обедом…

Андрей неожиданно встал и сказал:

– Жарко. – Он открыл дверь и вышел на галерею.

Он представил, как они переглянулись за его спиной и как Лидочка пожала плечами. Андрея потянуло пройти до края галереи и поглядеть, нет ли там лесенки вниз. Стараясь не шуметь, Андрей пошел по галерее и, когда дошел до ее конца, увидел, что лесенки там нет, но можно спрыгнуть на очень зеленый склон горы, уходящий сзади дома так круто наверх, что первый этаж казался отсюда подвалом.

Потом надо уйти склоном подальше от гостиницы, до самого моря, затем по гальке, вдоль воды, на север, и идти, пока не устанешь и не заснешь. А проснулся – пошел дальше, и так день за днем, пока не растворишься в этой стране и не забудешь сам себя. И будет у тебя другое имя, и какая-то скромная работа, а все, что было до этого, – исчезнет и забудется.

Стоя у перил галереи, Андрей мысленно уже шел берегом моря, вдоль самой воды, порой поднимаясь повыше, чтобы не достала на излете мягкая волна.

Он не услышал, как подошел Ахмет.

– Ты сердишься? – сказал Ахмет. – А почему, не поймем.

– Ты уже за двоих говоришь? – спросил Андрей.

– Нет, я только за себя, но с уважением. А если ты, дурак, что-то думаешь, то ты и есть дурак, – сказал Ахмет.

– Я ничего не думаю, – сказал Андрей.

– Я сегодня уеду, – сказал Ахмет. – Нечего мне возле вас крутиться. И вообще вы мне все надоели – слишком тонко организованные натуры.

– Спасибо за заботу. Я не ожидал тебя здесь увидеть.

– И недоволен?

– Доволен и очень тебе благодарен за все.

– Наконец-то догадался спасибо сказать. Только мне твое спасибо не нужно. Ты лучше Лидочке спасибо скажи.

– Почему?

– Будь моя воля, дождались бы тебя в Ялте. Ничего бы с тобой не случилось.

– Вот уж верно, – улыбнулся Андрей.

– Ну и что? – воинственно произнес Ахмет. – Не каждый же день тонут транспорты! Один утонул, и хватит. А ты хорошо плаваешь.

– Надо было тебе удержать Лиду в Ялте, – сказал Андрей. – Ведь могло быть, что мы не пошли бы в Батум.

– Если бы да кабы, – заметил Ахмет, – то мой друг лежал бы на дне Черного моря.

Андрей пожал плечами – спорить не хотелось. Почему он должен быть всем благодарен? Они ждут благодарности.

– По крайней мере я бы ни о чем не беспокоился.

– Не капризничай, герцог, – заметил Ахмет, гладя указательным пальцем черные усики, которые совсем ему не шли и делали лицо хитрым. – Мы четверо суток тащились по Черному морю от одного грязного порта до другого на самой вонючей рыбацкой шхуне в мире. Ты знаешь, как пахнет попорченная скумбрия? И каюты там нет – только тряпкой отгородили от кубрика, а в кубрике трое мужчин, не считая меня, – так твоя Лидочка спешила, чтобы тебя снова не упустить. Мне стыдно, герцог.

– Тем более мне неприятно, что из-за меня вы пошли на такие жертвы, – упрямо, подавляя стыд, сказал Андрей.

– Чарльз Гарольда читал? – спросил Ахмет. – Очень на тебя похож. Одинокий, и никто не понимает.

– Чайльд Гарольда, – поправил Андрей. – Это знает каждый гимназист.

– Да я болел, – сказал Ахмет. – У меня была скарлатина, когда вы изучали лорда Байрона.

– Что-то вы много болели, Керимов Ахмет, – передразнил Андрей Дылду, – придется мне побеседовать с вашим отцом.

– Ой, господин надзиратель, – взмолился Керимов Ахмет, – мой папа такие больные, такие несчастные, такие бедные! Пожалейте меня!

Ахмет так чистосердечно завопил, что во внутренний двор выбежала мадам Ахвледиани и замерла, запрокинув седую птичью головку, а дверь в галерею открылась, оттуда высунулся батюшка в черной сутане и с распущенными по плечам волосами, с расческой в руке – вид у батюшки был крайне женственный и голос оказался очень высоким.

– Господи, – сказал батюшка, – ни минуты покоя.

Он машинально продолжал причесывание волос, медленно водя гребнем во всю длину прядей.

– Дети, – сказал Андрей сурово, – ну прямо дети! Попрошу разойтись по классам. Не позорьте меня.

– Вот именно, – сказал батюшка и ушел внутрь комнаты, как рыбина в глубину.

* * *

Когда они пошли в город, то в магазине мужского готового платья братьев Захариади они увидели знакомого батюшку, с волосами, заплетенными в длинную, но жидкую косицу. Батюшка покупал себе брюки с красными лампасами. Он стыдливо объяснял продавцу, что брюки – для брата, живущего под Ставрополем, но Ахмет тут же придумал драматическую историю о роковой любви батюшки к одной казачке, из-за чего тому приходится переодеваться казаком.

Они купили Андрею приличный костюм и всю остальную одежду, а Ахмет от себя, хоть Лидочка и возражала, небольшой, из натуральной кожи несессер.

– Это тебе на целый век, – сказал он Андрею.

А Андрей, который теперь способен был услышать в обычных словах совсем иной, связанный с его судьбой смысл, кивнул и сказал:

– Может быть, и на век.

Лидочка не слышала этих слов, она выбирала для Андрея запонки – они должны были быть скромными и в то же время достойными ее Андрюши. Запонки продавались с небольшой витрины, где лежали ремни, свернутые в тугие часовые пружины, заколки для галстуков, брелоки и цепочки для часов.

– У тебя часы хорошо идут? – спросила Лидочка.

– Что с ними станется?

– Они же в воде были.

Андрей спохватился, что нечаянно забыл об утренних событиях. Он поднес часы к уху – они молчали.

– Давай лучше починим, – сказал он.

– А может, новые купим?

– Я к ним привык, – сказал Андрей, – их мне отчим подарил в шестнадцать лет.

– Как знаешь, – сказала Лидочка. – Тогда пошли покупать ботинки.

На улице стало жарко и влажно – здесь было куда влажнее, чем в Трапезунде, может быть, оттого, что горы были покрыты пышными лесами, стекавшими к самой воде и готовыми поглотить Батум, если отсюда уйдут люди. Андрей уговорил друзей выпить сельтерской. Они уселись под навесом, и вкус сельтерской вдруг напомнил Ялту тринадцатого года и первую встречу с Лидочкой.

– Я сначала у тебя шляпу сбил, а потом познакомились, помнишь? – спросил Андрей.

– А я тогда думала, что тебе понравилась Маргарита.

Андрей накрыл ладонью кисть Лидочки.

Ахмет сказал:

– Не буду я с вами ходить по магазинам, не дело это для джигита.

– Спать – вот дело для джигита, – сказал Андрей.

– Встретимся за обедом, – сказал Ахмет, – Лидочка тебя проводит. Она знает. Мне сегодня уезжать, а дела еще не сделаны.

Ахмет церемонно откланялся.

– Если хочешь ревновать, – сказала Лидочка, – то оснований у тебя нет никаких. Ахмет сделал для нас больше, чем ты думаешь.

Андрей смотрел на Лидочку и старался найти в ней перемены – или хотя бы отражение перемен, происходящих в мире. Он как бы проверил – и в этом тоже была ревность, – на месте ли родинка на виске и так же ли правая бровь чуть выше левой.

Они еще долго просидели в том кафе и разговаривали. Они втягивались в разговор постепенно, и разговор, становившийся все более доверительным, возвращал им ощущение близости – Лидочка рассказала ему, как провела несколько дней без него, пока ждала вести из Трапезунда, как потом Ахмет нашел место на шхуне и как ужасно было это путешествие.

– Ну это зря, – говорил Андрей, – это совсем не нужно было. В море сейчас так опасно… ты же знаешь…

– Я рада, что приехала сюда.

На Лидочке было летнее платье с глубоким вырезом, открывавшим даже выемку между грудей, и в ней поблескивала капелька пота. Андрею вдруг захотелось поцеловать именно это место. И Лидочка перехватила его мысль, ее рука поднялась, закрывая вырез. Но тут же она улыбнулась и опустила руку.

– Здесь жарко, – сказала она.

– Получается, что ты моя должница, – сказал Андрей, смущенный тем, как Лидочка подсмотрела его мысль, – я тебя жду почти три месяца, а ты – две недели.

– Глупенький, какие две недели! Я чуть ли не полгода здесь прожила. Даже на твоей могиле была.

– Что? Я не понял, прости, я не понял шутки.

– Это не шутка. Я расскажу тебе все, только, если можно, не сейчас.

– Почему не сейчас?

Лидочка уже взяла себя в руки.

– Потому что это долгая история, а нам сначала надо купить ботинки. А то такие, как ты, утопленники все раскупят.

При этом слове настроение Андрея, так поднявшееся за последние минуты, рухнуло вниз, как с обрыва. Слово «утопленники», не означавшее для Лидочки ничего, кроме напоминания о собственном страхе, пока они ждали прихода миноносца, Андрею обернулось воем из открытых иллюминаторов «Измаила» и черными шариками человеческих голов на засоренном море вокруг транспорта.

– Извини, – сказала Лидочка, – я не подумала.

– Ничего.

– А это что было? Мина?

– Наверное, мина, – сказал Андрей. – Но это случилось, как раз когда искали другую мину.

– Другую?

– Но это тоже длинная история.

Андрей взял Лидочку за пальцы и, склонившись к ним, поцеловал – пальцы были прохладными, несмотря на жару.

Лидочка освободила руку и сказала:

– Здесь не принято.

– Мне плевать, – сообщил Андрей. – В конце концов, все знают, что ты моя жена.

– Кроме меня, – сказала Лидочка.

До обеда они успели побывать еще в трех магазинах. Андрей заметил, как оскудели прилавки за последние месяцы. Лидочка сказала, что так теперь везде – во всей стране. В России инфляция, и выражается она в исчезновении товаров – торговцы, ожидая будущих подорожаний, припрятывают товар, а промышленники не спешат поставлять его, тоже ожидая подорожания. Всем, кто что-то делает или продает, подорожание выгодно. А денег у тех, кто работает, больше не становится. И все понимают, что революция будет снова, только еще более кровавая и жестокая – уж очень народ разочарован в первой революции.

Андрей вполуха слушал ученические рассуждения Лидочки. В будущую новую революцию он не верил – наступала острая реакция на переживания этого утра, голова болела, движения стали какими-то замедленными, словно он продвигался в воде. Даже наклоняться, чтобы примерить ботинки, было трудно.

А еще хуже стало за обедом, особенно когда Ахмет уговорил его заказать по старой памяти шампанское. Он громко поспорил с Лидочкой, кто платит за обед, а у Андрея стала кружиться голова, и ему казалось, что он слышит, как совсем близко, внутри его, работает машина «Измаила», и он снова стоит в коридоре возле каюты, в которой разоружают адскую машину…

Лидочка почувствовала, что Андрею не по себе, и сказала, что надо вернуться в гостиницу. Андрею пора отдохнуть. Ахмет хотел было, чтобы они остались и выпили еще кофе, но Андрей согласился с Лидочкой – он был ей благодарен.

Они отошли довольно далеко от гостиницы, на улице не было видно ни одного извозчика – пришлось брести пешком, стараясь держаться в тени деревьев.

Навстречу им ехал извозчик.

В коляске сидел крестьянский сын Иван Иванович. При виде Андрея он пригнулся. Андрей догадался – схватился за злосчастный чемодан со своими контрабандными сокровищами.

Андрей хотел было засмеяться и рассказать друзьям о том, как они с Иваном Ивановичем тащили по морю проклятый чемодан, но извозчик уже уехал, а сил начинать рассказ не было.

– Сейчас, – сказал Ахмет, – он отвезет и вернется за нами.

– Нет, он не вернется, – сказал Андрей.

– А ты откуда знаешь?

– Иван Иванович заплатит ему любые деньги, только чтобы не вернулся и не сказал нам, куда он его отвез.

– Ты его знаешь?

– Мы вместе копали в Трапезунде и тонули на «Измаиле».

Еле живыми они добрели до гостиницы. Первым делом они ополоснули лица и руки в саду, где был устроен рукомойник. Здесь, под сенью больших деревьев, было прохладнее, и Андрею даже показалось на мгновение, что он сможет обойтись без сна. Но Лидочка знала лучше.

– Мертвый час, – объявила она, как в киндергартене. – Господа, мертвый час!

– Целый час? – обрадовался Андрей.

– Через час я вас бужу, мальчики, – сказала Лидочка. – Нам еще нужно о многом договориться, прежде чем Ахмет уедет.

Они поднялись на второй этаж.

– Вот наш номер, – сказала Лидочка.

Номер был таким же, как у Ахмета, – двухспальная широкая кровать, плетеные кресла и столик.

Лидочка быстро стала разбирать кровать.

– А ты где живешь? – спросил Андрей. Язык действовал с трудом. Глаза закрывались. Его покачивало, потому что «Измаил» еще не утонул, он несся по волнам к Батуму.

– Здесь же, – сказала Лидочка.

– Но я буду толкаться, – сонно пробормотал Андрей.

– Я не хочу спать, – сказала Лидочка.

Андрей не стал спорить.

– Отвернись, – сказал он, – мне надо раздеться.

– Я погуляю в саду, – сказала Лидочка.

– Спасибо, – сказал Андрей, которому не терпелось, чтобы Лидочка ушла – при ней ему неловко было раздеваться.

Андрей сел на край кровати, снял ботинки и уже не помнил, как раздевался дальше, – его начало укачивать… он снова был на транспорте, и надо было вырваться оттуда, чтобы не утонуть, как все остальные… сон был тяжелым, неровным, потным…

Андрей проснулся только вечером. И ему показалось, что он совсем не выспался, хотя проспал более трех часов.

* * *

Вечерело. В комнате было жарко. Свет заходящего солнца протянулся через весь пол и достал до кровати. Жужжали мухи.

Лидочка налила себе воды, и горлышко графина звякнуло о стакан.

– Сколько времени? – спросил Андрей.

– Седьмой час.

– Ужасно, – сказал Андрей. – А я как будто совсем не спал.

Он потянулся, откинул простыню.

– Все еще жарко, – сказала Лидочка.

Андрей смотрел на нее. Она стояла к нему вполоборота, пила воду, и солнечные лучи, наталкиваясь на нее, создавали вокруг оранжевое закатное сияние, которое точно обрисовывало линию груди и, пронизывая юбку, очерчивало ноги.

– Ты почему смотришь? – спросила Лидочка, оборачиваясь к Андрею и ставя стакан на столик, а солнце, подобно лучам рентгена, продолжало, незаметно для Лидочки, выдавать взору Андрея линию ее ног, словно Лидочка была совершенно обнажена.

– Иди ко мне, – сказал Андрей.

– Зачем? – спросила Лидочка низким, как бы не своим голосом, но подошла, остановилась в шаге от постели. Андрей приподнялся на локте и протянул к ней руку. Его пальцы дотронулись до ее бедра.

– Ты что? – спросила Лидочка, не двигаясь с места.

Андрей вскочил как животное – в мгновение. Он стоял рядом с Лидочкой в одних трусах – не заметил, как разделся, засыпая.

– Знаешь что, – сказала Лидочка. – Здесь, если идти кустами, по тропинке, – она не смотрела на него, а смотрела мимо на дверь, – то до моря шагов сто – не больше. Пошли искупаемся? Я ждала, когда ты проснешься, ну пошли, ладно?

Андрей приблизился к Лидочке так, что каждой клеткой своей кожи ощущал близость и теплоту ее тела – между ними был лишь незначительный слой воздуха.

– Не надо, – сказала Лидочка совсем тихо и подняла глаза на Андрея – на мгновение – и сразу же отвела взор, как будто испугалась, увидев что-то в глазах Андрея.

– Я люблю тебя, Лида, – сказал Андрей.

– Я тоже, – сказала Лидочка. – Пошли купаться, да?

Она сделала движение, чтобы отдалиться от Андрея, но, хотя он до нее не дотрагивался, не смогла двинуться, словно притянутая магнитом.

Андрей положил ей руки на плечи, еле прикрытые легкой тканью платья, и потянул к себе, и Лидочка покорно и мягко прижалась к нему и приоткрыла губы, чтобы встретить его поцелуй.

Это был совсем иной поцелуй, чем прежде, – поцелуй был лишь первым шагом на пути к любви, и потому он был иной, совершенно открытый, податливый и даже беспомощный поначалу, – но с каждой секундой он становился все более настойчивым. Настойчивость эта исходила не только от Андрея – Лидочка всем телом своим, грудью, животом, бедрами гладила Андрея, раскрываясь перед ним и приглашая его войти в нее, только в те мгновения Лидочка и не подозревала, что ее тело зовет Андрея, – она лишь сладко, до головокружения, целовалась с Андреем и даже, как ей казалось, удерживала Андрюшу, который совсем потерял голову, от неразумных действий, от слишком горячих лобзаний – именно такими были пролетающие в голове утешительные и чуть лицемерные мысли Лидочки, а диктовались они телом, которое жаждало обмануть строгий девичий разум, который вот-вот прервет безумную сладость объятий, – потому что так не положено! Так себя хорошие девушки не ведут!

И тело, обманывая Лидочку, старалось продлить наслаждение – еще на секундочку, – видишь, ничего страшного не произошло! – и еще на секундочку… Господи, чего же такого в том, что язык Андрея ласкает ее язык, где он научился такому… и он прижимается к ней животом, бедрами… я же не знаю, что он делает… я в любой момент могу остановить его… Сейчас я остановлю его… мне ничего не стоит остановить его, но еще секундочку, пускай он поцелует мне шею – это же так приятно…

– Андрей! Андрюша… не надо! – Ее губы шептали эти не обязательные слова, которых Андрей мог и не слышать – а если и слышал, то отвечал на них так же несвязно, соглашаясь, со всем соглашаясь. – Андрюша, я не хочу, – шептала она, и тут ее охватил смертельный и сладкий ужас понимания, что она опоздала остановить Андрея, потому что она потеряла равновесие – совершенно непонятно, как это могло произойти столь мгновенно – в открытых на секунду глазах возникли темные планки потолка, – и тяжесть Андрея, который уже лежит на ней, и его руки – как она хочет, чтобы его руки скорее сорвали все с нее – она готова помочь – она готова раздеть и Андрея – но нельзя же! Все равно она его остановит, она не допустит этого… ну скорей же! – Андрюша, я прошу тебя… – Он совсем обезумел! Как остановить его?

А тело Лидочки, не рассказывая об этом настороженному и готовому к сопротивлению мозгу, устраивалось, двигалось, чтобы Андрею было удобнее – чтобы он мог скользнуть в нее – как можно глубже… ну как же он, глупенький, не может войти в нее? Ну чуть повыше… я тебе помогу…

Не смей ему помогать!

Она старалась что-то сказать, но, как назло, Андрей закрыл ей рот поцелуями, и невозможно было вырваться из-под его невероятного, уничтожающего ее веса – он был ужасным насильником, безжалостным, но она была непокорна, по крайней мере ей так казалось, и за это он в момент высшей сладости и сладчайшего желания, заставлявшего ее дрожать, словно от страшного холода, в этот самый момент он посмел сделать ей больно, и, когда она стала биться, потому что было на самом деле больно, он, по-мужицки грубый, не пожалел ее, не пощадил, а она никак не могла изгнать его, только чувствовала, как в ней вновь возникло вожделение, смешанное с болью, и оттого еще более острое.

– Да, – повторяла она, – мне больно, да, уйди… – Впрочем, может быть, слова были иными – ни она, ни Андрей никогда не вспомнили их и не пытались проверить – были ли вообще слова или был только стон и недолгий лихорадочный пароксизм удовлетворения…

И тут же оба почувствовали жару и духоту, поняли, что они совсем мокрые, к тому же в крови… Она лежала на спине, хотелось плакать, потому что все вышло совсем не так, как должно было выйти, – любовь должна быть из-под венца, прохладной, нежной… Лидочка никогда не любила брутальности и не одобряла Маргошкиного преклонения перед мужской силой и грубостью. Любовь – это нежность. И она не могла подозревать, что ее Андрей может оказаться… таким эгоистом. И думая так и отвернув голову, чтобы не видеть лица Андрея, она искренне не любила его и даже презирала себя за то, что оказалась недостаточно сильной, чтобы противостоять грубой силе. Она уже не помнила, как несколько минут назад стонала от наслаждения, возбуждая и соблазняя Андрея.

Глядя на пустую бурую стену гостиничного номера, слыша, как кто-то идет по галерее – совсем рядом, она поняла, что вся гостиница слышала, как Андрей рычал и мучил ее… «А я? Я кричала, отбивалась? Я не помню, но, наверное, я кричала. Как я теперь покажусь мадам Ахвледиани?».

Андрей чувствовал себя виноватым – он понимал, что ради собственной страсти он обидел Лидочку – навязал ей свое бессердечное и похотливое решение.

– Лидочка, – сказал он, приподнимаясь на локте, но она еще более отвернула от него лицо. – Лидочка, прости, так получилось…

Она не ответила.

– Я, честное слово, тебя люблю… и не брошу, не бойся.

– Как глупо! – разозлилась вдруг Лидочка. – Почему меня это должно пугать?

– Тебе больно? – Андрей произнес это с такой тревогой, что Лидочке стало не так противно.

– Ничего, потерплю, – сказала она, хотя ей не было больно.

– Я позову доктора? – Андрей сел, опустив ноги с постели.

– Не надо доктора, – сказала Лидочка. – Лучше оденься и принеси воды.

Лидочка натянула на себя простыню.

– Делай, как тебе сказали, – заявила она голосом убитой по неосторожности Дездемоны.

* * *

К тому времени, когда солнце зашло и с моря потянуло прохладным ветерком, оказалось, что Лидочка не столь разгневана на подавленного Андрея, как ей казалось раньше. И даже его требование первым делом с утра бежать в церковь, чтобы обвенчаться или хотя бы записать гражданский брак, вызвало у Лидочки снисходительную добрую улыбку женщины, вдвое старше этого кающегося мальчика.

Все еще настороженные, смущенные, но проникнутые взаимной нежностью, в сумерках возлюбленные отправились на поиски Ахмета, чтобы вместе поужинать на набережной, прежде чем Ахмет уедет.

Но Ахмета они не застали. Мадам Ахвледиани передала им от него записку, в которой Ахмет кратко, сделав в трех строчках шесть грамматических ошибок, сообщал, что отправился, как и собирался, в Ялту, а попрощаться не смог, потому что «вы были заняты». Он желал счастья и ждал встречи. И все.

Записка привела Лидочку в ужас. Она догадалась, что Ахмет приходил прощаться в самый неподходящий момент. Ей даже расхотелось есть, и она вернулась в номер. Но Андрей сходил на набережную и принес миску душистой горячей долмы, охапку зелени, кофейник с кофе и лаваш.

Они славно поужинали, а потом Лидочка сама предложила пойти погулять к морю.

Берег был совсем пуст, и небо над морем было фиолетовым от нависших облаков – в эти облака давно уже спряталось солнце, но темнота еще не наступила. И тогда Андрей понял, что он глядит на то место, где погиб «Измаил», – сегодня же утром! Не может быть, чтобы в один день могло вместиться столько событий.

На море смотреть было страшно – потому что глаза отыскали именно ту точку, в которой скрылся транспорт, и, проследив вглубь, на несколько сотен саженей, он увидел явственно, будто в действительности – с Андреем сегодня уже было такое, – лежащую на борту черную громаду теплохода. И почему-то Андрею казалось, что иллюминаторы корабля зеленовато светятся – и к ним изнутри прижались лица раненых, которые все еще живы и надеются на помощь.

– Что с тобой? – спросила Лидочка.

– Ничего, я вспомнил.

– Может, тебе не надо купаться? – спросила Лидочка.

– Я сегодня уже плавал. Ничего не случится.

Но Лидочка была права: когда он вошел по колени в воду и волны, маленькие и ласковые, начали толкаться о ноги, ему стало страшно, что именно сейчас к берегу вынесет тела погибших.

И он не смог поплыть. Кое-как помывшись, он вышел из воды, уселся повыше на берегу и стал смотреть на Лидочку, которая деловито стирала, будто всю жизнь только этим и занималась.

– Если тебе неприятно у моря, ты иди в гостиницу.

– Узел надо донести, – сказал Андрей.

– Не бойся, Андрюша, я донесу.

И только тут Андрей понял, что она разговаривает с ним так, словно между ними произошло нечто обыкновенное – не требующее изменения их отношений, не ведущее к обиде или расставанию, чего он так испугался.

В полумраке он видел лишь ее гибкий и быстрый силуэт, и образы погибшего корабля незаметно исчезли.

Они вернулись в гостиницу в полной темноте – узел с мокрым бельем оказался страшно тяжелым и неудобным, кусты хватали за плечи и узел. Андрей и Лида ломились к дому, словно стадо слонов, и с галереи на них смотрел уже знакомый батюшка, который причесывал перед сном свои бесконечные длинные волосы.

В комнате горела настольная керосиновая лампа под зеленым абажуром. Андрей стал рассказывать о раскопках и последнем путешествии «Измаила». Лидочка сказала, что не очень хорошо себя чувствует и хочет лечь. Андрей вышел на галерею. Он почти ожидал увидеть там батюшку, но вместо этого увидел, как по галерее, удаляясь от него, идут под руку супруги Авдеевы. В страхе, что они оглянутся, он прижался спиной к стене. Но они не оглянулись.

Андрей вернулся в комнату.

– Потуши лампу, – сказала Лидочка.

Андрей прошел к креслу и сел в него.

– Я немного почитаю, – сказал он.

– Конечно, спокойной ночи, – сказала Лидочка, истолковав его слова как нежелание приблизиться к ней. Она сама виновата, теперь надо терпеть. Сама виновата.

А Андрей просто робел – он понимал, что надо ложиться в кровать, и понимал, что он захочет повторить то счастье, что испытал вечером, но этого делать нельзя, чтобы снова не сделать больно Лидочке. Но как победить собственное тело?

Он просидел минут двадцать, ожидая, что Лидочка уснет. А Лидочка старалась дышать ровно, чтобы он не догадался, что она хочет заплакать.

Наконец Андрей подошел к кровати. Глаза Лидочки были закрыты. Может, лечь на полу?

– Я не буду тебе мешать, – сказала Лидочка тихо. – Ложись.

Он разделся и осторожно лег так, чтобы не касаться ее. Но старая кровать, тут же прогнувшись в середине, скатила его в центр, к Лидочке. Они оказались как на дне гамака.

– Прости, – сказал Андрей. – Это кровать.

Она не ответила, и тогда он осторожно и нежно поцеловал ее в щеку. Лидочка обернулась к нему и стала нежно-нежно, медленно-медленно целовать его брови, глаза, нос, губы… И, задыхаясь от нежности, он вошел в нее. Так они стали мужем и женой.

* * *

Уйдя подальше от оживленных улиц города на пустынный берег, Андрей с Лидочкой устроили большой совет. Сначала они гуляли по берегу, но потом поднялись подальше – отыскали поваленное бревно.

Было еще утро, совсем не жарко.

В сущности, они оказались бездомными и бесприютными.

Что им оставалось?

Уехать в Ялту и скрываться там в лесу вместе с аскерами Ахмета – уже наступала осень, а дальше что делать? Ждать новой революции? Ведь когда бежали сюда, в семнадцатый год, то были убеждены, что к этому времени закончится война, что отыщутся настоящие убийцы отчима. Но ничего подобного не случилось. И даже попытки Ахмета и его друзей помочь Андрею в Ялте отыскать настоящих убийц ничего не дали.

Можно вернуться в Симферополь, хотя остается опасность, что появится Вревский. И что же делать в Симферополе? Торговать? Устроиться на службу? Нет, надо пробиться в Москву. Но она так далека и почти недостижима…

– Как жалко, что я не революционер, – сказал Андрей, любуясь профилем Лидочки и совсем не жалея, что он не революционер, а думая, что сегодня вечером он ляжет в постель с этой девушкой, она обернется к нему, прижмется всем телом и обнимет. От этой мысли Андрея обуяло такое немедленное и острое желание, что он потянулся к Лидочке, а та, уже научившись чувствовать его настроение, отстранилась и сказала лукаво:

– Нет, ты что! Ты же теперь на мне не женишься!

– Женюсь! – закричал Андрей.

– А я не соглашусь – вы не герой, господин студент.

– Это еще совершенно неизвестно, – сказал Андрей, – должен сказать, что, когда мы плавали в воде после гибели «Измаила», я помог Ивану спасти его чемодан.

– Нет, ты не герой, – повторила Лидочка убежденно, и слышать это было обидно, а возражать – невозможно.

– Значит, ты хочешь, чтобы я стал революционером? – спросил Андрей, стараясь остаться в пределах шутки.

– Только выбери себе что-нибудь умеренное.

– Умеренного не бывает. Чтобы стать героем, надо кинуть бомбу.

– Ни в коем случае! Мне нужен не герой.

С невысокого холма, на котором они сидели, берег был виден далеко – линия его, ровно отороченная полосой гальки, тянулась гигантским узким серпом до самого горизонта. Кое-где по берегу бродили маленькие человечки – они искали что-то среди водорослей, выкинутых на берег. В руках некоторых были палки и багры. Один из людей в закатанных по колени штанах вошел в воду и начал багром вытаскивать из воды какое-то бревно.

Андрей приподнялся. Он уже понял, что люди подтащили к берегу человеческое тело и начали его раздевать.

– Подожди, я должен…

– Ты куда?

– Там человек! Там человек – утонул.

– Не надо, – сказала Лидочка уверенно, – мне сегодня утром госпожа Ахвледиани сказала – со вчерашнего вечера местные жители ищут, что выкинуло с «Измаила».

– Это с «Измаила»?

– Я не хотела тебе говорить, тебе, наверное, неприятно.

Андрей все же поднялся и начал спускаться с холма. Он хотел увидеть лицо утопленника – он боялся и желал знать, кто это. Он же ничего не знает о судьбе Российского и Карася.

Андрей быстро сбежал с холма и направился к людям, что стаскивали с трупа одежду.

Один из них при виде Андрея обернулся к нему и угрожающе поднял багор.

– Давай отсюда! – крикнул он.

Это был местный турок, он был обнажен до пояса – грудь и плечи его были покрыты густыми черными волосами.

– Андрюша, пойдем отсюда, – сказала Лидочка и тут же добавила, уже обращаясь к турку: – Мы уйдем, мы сейчас.

– Пусти, – сказал Андрей, – я же там был.

– Он там был, – сказала Лидочка, как бы прося у турок прощения за назойливость Андрея.

Андрей остановился. Он смотрел на человека – тот был ему незнаком. Турок сел на корточки и стал стаскивать с пальца обручальное кольцо. Лидочка потащила Андрея прочь. Второй турок глядел вслед, приподняв багор.

– Ну чего ты добьешься? – говорила Лидочка. – Чего? Они же тебя убьют.

– Неужели некому охранять берег?

– Пошли, пошли в гостиницу.

Но Андрей сопротивлялся.

– Надо похоронить, – говорил он, – похоронить же надо!

Несмотря на Лидочкины возражения, он все же пошел к военному коменданту.

Пока они отыскали этот дом, стало совсем жарко. Самого коменданта не было – отбыл в Тифлис, но попался сочувствующий прапорщик в пенсне. Он тут же стал звонить в управление тыла и, когда там никто не отозвался, пообещал отыскать какого-то офицера, который ведал охраной побережья.

Когда они вернулись в пансион, Андрея начало трясти – наступила запоздалая реакция на вчерашние события. Лидочка даже хотела позвать врача, но Андрей умолил ее не спешить. Мадам Ахвледиани принесла настой, сделанный ею для господина Отара. Настой был горьковатый, пахнул мятой.

Андрей заснул и спал часа два. Разбудил его прапорщик из комендатуры. Оказывается, он включил Андрея в комиссию по погребению погибших на «Измаиле». По странному стечению обстоятельств, от городских обывателей туда оказался включен господин Отар Ахвледиани, а от пассажиров еще профессор Авдеев. Остальные были военными, и возглавлял их комиссар милиции. Со следующего дня Андрей с горячностью отдался этому делу. Он ощущал себя в долгу перед теми, кто погиб на «Измаиле». Авдеев же после первого заседания стал манкировать обязанностями. Он был подавлен событиями и более всего потерей прибыли, о чем доверительно сообщила Андрею Ольга Трифоновна.

– Надеюсь, Андрюша, даже на Страшном суде никто не узнает о том, что случилось в нашей каюте? – говорила она, тяжело вздымая массивную грудь.

* * *

Оказалось, что всего на борту «Измаила» в тот день было пятьсот сорок три человека. Хоть цифрам этим нельзя было верить, они давали приблизительное представление. Спаслось чуть более ста человек, из трехсот раненых в живых осталось не более дюжины. Андрей сначала думал, что всех остальных «Измаил» утянул в глубину, но оказалось, что это не так. В последующие дни море выбрасывало на берег все новые и новые тела. Тела привозили и моряки. Первые дни местные мародеры грабили и раздевали трупы и собирали по берегу вещи, выброшенные волнами. Но уже к вечеру второго дня, после визита Андрея в комендатуру, вдоль берега пошли солдатские патрули, и местные жители, огрызаясь и чувствуя себя лишенными веками освященной добычи, умерили дальнейшие походы к морю.

Труднее всего было собирать трупы и везти их в морг при госпитале городской больницы. Понятное дело, морг был переполнен, и уже на следующее утро главный врач приказал выкопать братскую могилу и неопознанных покойников предать земле. Возле морга толпились родственники – из тех, кто ждал транспорт в Батуме или успел приехать из близких мест. Так получилось, что команда «Измаила» была в большинстве своем вольнонаемная и набрана именно в Батуме.

У морга разыгрывались душераздирающие сцены, и Андрей старался не ходить туда без крайней нужды. Но самая страшная история произошла на четвертый день, на самом берегу.

Родители одного из кочегаров «Измаила» в тщетной надежде отыскать сына выходили многократно на берег и осматривали все тела. Вечером море разыгралось, и у них возникла надежда, что волнение выбросит их сына. Старики поспешили к морю, а в то же время туда пришли местные мародеры, движимые подобными же надеждами. Пошел дождь, поднялся сильный ветер, и с наступлением темноты солдаты, которые патрулировали берег, попрятались от непогоды. Так что, когда родители кочегара увидели группу турок, раздевающих раздувшееся, почти неузнаваемое тело их сына, никого, кроме них и мародеров, на берегу не было. Произошла драка, в которой родители кочегара были зверски убиты, но и убийцы немало пострадали – один из них скончался, потому что отец кочегара был вооружен.

Андрей был вызван туда и успел к берегу одним из первых. На всю жизнь он запомнил воющий из темноты ветер, несущий с моря мокрые брызги и запах соли, колеблющиеся фонари у самой воды, тела стариков, лежащие по обе стороны трупа их несчастного сына, и выше – отползший от воды мародер, даже в смерти сжимающий в клешне левой руки размокший ботинок кочегара. Выли и причитали родственники грабителя, окружившие его тело.

Все кончилось, рассуждал Андрей, возвращаясь в тот вечер под дождем в гостиницу. Теперь они мертвы все трое – сын, отец и мать (он знал уже, что кочегар был единственным ребенком у родителей), и некому печалиться и лить слезы – стало лучше, чем было вчера, когда на свете были живые люди, сердца которых разрывались от скорби по сыну, – теперь они уже ушли от земных забот и горестей. Значит, все хорошо кончилось. Ведь он, Андрей, теперь также никому уже не сможет принести горя – родных его более не существует. «Человек должен быть один. Зачем мы стремимся добровольно наложить на себя путы страданий? Может, я плохой христианин, если так рассуждаю? Или уже не христианин? Когда я в последний раз был в церкви?..».

Ветер стих, дождик моросил уныло, по-осеннему, и Андрей понял – Господи, наступает осень! Настоящая осень 1917 года – года революции, года великих потрясений. Завершится ли он мирно или последние месяцы чреваты новыми потрясениями? Сможет ли Временное правительство удержать страну над пропастью? Глупо, когда правительство само себя зовет временным. Отказывает себе в постоянстве, значит, вправе судить и рядить в нашей азиатской стране. Оно неразумно, как меньшевики, – согласившись на такое название, эти эсдеки подписали себе смертный приговор – какой же простой русский человек захочет следовать за маленькими, слабыми… временными. Все партии должны быть большими, и все правительства – постоянными!

* * *

За несколько дней Андрей осунулся, похудел. Пожалуй, он единственный в комиссии отнесся к своим обязанностям серьезно, хотя менее остальных был готов к этой работе, – его сотоварищи прожили день за днем три военных года, Андрей их пропустил.

В те дни с Андреем случился курьезный эпизод, которому он не придал тогда значения. Он возвращался из комендатуры поздно, устал, потому что весь день провел, мотаясь между моргом и берегом: в тот день была непогода и выбросило много тел – их надо было найти, охранить от мародеров и перевезти в морг, где они никому не были нужны.

Андрей представил, как ему сейчас придется тащиться до гостиницы – полчаса, не меньше, по неосвещенным улицам, – и загрустил. И тут же, как бы в ответ на невысказанные мысли, сзади послышался стук копыт и скрип колес – Андрея догнал извозчик, который возвращался к себе домой, и ему оказалось с Андреем по дороге.

Лицо извозчика показалось Андрею знакомым, о чем Андрей ему сказал. Тот в ответ засмеялся и сказал:

– Как же! На той неделе вы мне рукой махали. Вы еще с усатым парнем были и девушкой-гимназисткой. А я Иван Ивановича вез.

– Точно! – обрадовался узнаванию Андрей. – Но вы же видели нас одну минуту, не более.

– Я бы, может, и не запомнил, – сознался извозчик, – но Иван Иванович очень вам не обрадовался. Гони, говорит, гони. Вот я и поглядел – думаю, что может в таких птенцах, вы уж простите меня, быть опасного для Ивана Ивановича?

– А вы его знаете?

– Он не то чтобы местный, но до войны наезжал сюда, его сестра здесь дом имеет.

– Имение? – сорвалось у Андрея.

– Какое там имение – слово одно… Так и зовется: дача Покровской. Она на лето комнаты сдавала, кто приезжал на купания.

Андрей хотел рассказать об этом Лидочке, но, когда он вернулся, она уже спала – свернулась калачиком в плетеном кресле возле лампы, – ждала-ждала Андрея и заснула.

Андрей старался ходить тихо, на цыпочках, но Лидочка проснулась, была виноватая, и Андрею стало смешно.

А на следующее утро в паршивом настроении от неизбежных дел наступающего дня он забыл об Иване крестьянском сыне.

* * *

Не имевшему своего дома Андрею пансионат «Белград» казался олицетворением домашнего очага – теплоты и уюта. Когда он подходил, еле волоча от усталости ноги, к этому дому, Лидочка ждала его на галерее – ее силуэт был подсвечен сзади желтым светом из открытой двери в комнату.

Лидочка угадала Андрея издали, когда он проходил под фонарем по дорожке, ведущей к пансионату.

Было слышно, как ботинки Андрея шуршат по мелкой гальке. Лидочка подняла руку, узнав Андрея.

– Завтра надо будет сходить в церковь, – сказал Андрей, войдя в комнату. – А то мы с тобой не обвенчаны и живем в грехе.

– Не шути этим. – Лидочка покраснела.

– Не хочешь, не надо, – сказал Андрей, – я согласен жить в грехе.

Он попытался обнять Лидочку, но она вырвалась.

– Что там? – спросила она. – На море?

– Плохо, – сказал Андрей. – Потом расскажу.

Лидочка не стала настаивать.

– У меня тоже новость, – сказала она, – смотри.

Она протянула ему конверт. Адресованный господину и госпоже Берестовым. Батум, почта, до востребования.

– Как ты догадалась? – спросил Андрей.

– Господин Отар принес – у него там кузен служит.

– Ты прочла?

– Разумеется. Я сразу догадалась, от кого.

– От кого?

Андрей ждал от письма дурного и потому не спешил его открыть.

– От пана Теодора, – сказала Лидочка.

– От пана Теодора?

– Ты забыл?

– Ты с ним была в том, другом времени… – вспомнил Андрей, – где меня, по твоему утверждению, уже убили.

– Это так, и в том нет ничего смешного.

Андрей разорвал конверт.

Письмо начиналось с добрых вестей. Господину Теодору удалось установить, что угроза безопасности Андрея, и без того незначительная после закрытия дела в ялтинском суде, вовсе исчезла, потому что в начале сентября гражданин следователь Вревский покинул службу и отбыл в Новороссийск к родственникам, которые пристроили его компаньоном в небольшом деле по поставкам сапог для армии. Так что теперь Андрей может спокойно возвратиться в Симферополь.

Мне также было бы полезно ваше пребывание в Симферополе, – продолжал пан Теодор. – В ближайшие недели я побываю в этом городе. Возможно, мне понадобится ваша помощь. Так что я прошу вас, Андрей и Лида, пожить в Симферополе до конца декабря.

Андрей перевернул страницу письма, и Лидочка воспользовалась заминкой, чтобы сказать:

– Если бы не он… и не твой отчим, нас бы здесь не было.

– И может быть, к лучшему, – буркнул Андрей.

– А я так не думаю. По крайней мере я с тобой.

Андрей продолжил чтение:

Надеюсь, вы не будете сердиться на меня за то, что я бесцеремонно вмешиваюсь в вашу жизнь. Но если вы возьмете за труд задуматься, то согласитесь, что связи между мной и вами, между всеми нами, пловцами в реке времени, по необходимости куда более тесные, нежели между нами и всеми обитателями Земли. Миллионы людей, окружающие вас сегодня, не более как фигурки за окном летящего вперед поезда. Не успели вы приглядеться к ним – и они уже исчезли в недосягаемом прошлом, словно растворились в мареве на горизонте. И лишь ваши попутчики в вагоне или в следующем поезде, куда вы перешли после пересадки, остаются с вами достаточный промежуток времени, чтобы вглядеться в их лица и понять их тревоги. И совсем ничтожное число людей в этой Вселенной оказываются вашими попутчиками надолго. Для вас пока я – единственный постоянный спутник. И не следует роптать на судьбу – вы вольны остановиться и остаться там, где вы сейчас находитесь. И подобные случаи уже бывали. Но скажу – и не потому, что я претендую на роль пифии, a только основываясь на собственном опыте, – что вы уже не сможете отказаться от движения впереди потока и вне потока. Это болезнь, и, как больной давний, хронический, могу сказать, что в этом наше с вами проклятие и наше с вами счастье. Счастье быть иными. Так что я надеюсь, через несколько недель вы будете в Симферополе и мы с вами неспешно поговорим.

Ваш Теодор.

– Я согласна с ним, – поспешила сказать Лидочка, прежде чем Андрей разразился гневной филиппикой. – Сейчас уже не время рассуждать – кто виноват. Так случилось. Мы оторвались с тобой от корней, и нас несет, как перекати-поле.

– И не подумаю соглашаться с тобой, – сказал Андрей после паузы, словно своим вмешательством Лидочка выбила у него оружие. – Я живу здесь, я самый обыкновенный человек.

– Только моложе Ахмета, своего ровесника, на три года.

– Не цепляйся к деталям, – сказал Андрей. – Разница несущественна. Да, нам с тобой пришлось убежать из того года, потому что мне грозила опасность. И я тебе благодарен за то, что ты разделила эту опасность со мной. Но теперь – ты же видишь, – Андрей показал на письмо, которое Лидочка положила на стол, – Вревского нет, дела об убийстве отчима нет. Мы с тобой живем вместе. И нет никакой нужды более убегать в будущее.

– Я мечтаю о том же. Ведь я по натуре домоседка. Скорей бы кончилась война!

– Теперь уже скоро. Надо читать газеты. Дни Германии сочтены.

– А если начнется новая война?

– С кем же?

– Не надо саркастического тона, Андрюша. Может, с Турцией, с Китаем.

– Лучше скажи – с марсианами!

– А если будет война внутри России?

– У нас была революция! Больше не будет.

– Все равно я с тобой не согласна. Я не зарекаюсь.

За ужином Андрей возобновил спор.

– Мы с тобой как птицы, – сказал он, – как домашний гусь Мартин, который летал в Африку.

– Я подозреваю, что, вернувшись в птичник, Мартин забыл про Африку, – возразила Лида. – Женился, развел детей. Нужна ли Африка домашним гусям?

– Нужна, – сразу ответил Андрей, – чтобы не попасть на сковородку. Домашние гуси не знают, что от сковородки можно улететь. А мы знаем.

Лидочка пожала плечами, поднялась из-за стола, начала убирать тарелки. Они теперь столовались в своей комнате – это было дешевле и чище, – в Батуме уже были случаи холеры, которую принесли из Турции солдаты.

Она понесла посуду на веранду, чтобы спуститься на задний двор и там ее помыть. Андрей смотрел ей вслед – платье Лидочки было чуть тесно, это было прошлогоднее платье.

В дверях Лидочка остановилась, гневно обернулась и сказала:

– Не смей так смотреть на меня!

– Почему?

– Потому что ты меня раздеваешь – я всей спиной чувствую.

– У меня и в мыслях такого не было! – возмутился Андрей. – Я просто смотрел.

– Тогда мне тем более обидно, – непоследовательно сказала Лидочка и исчезла с глаз.

* * *

Покинуть Батум оказалось нелегко. Андрей рассчитывал, что ему помогут в комендатуре, – не зря же он две недели занимался, в сущности, филантропической деятельностью. Но обнаружилось, что шапочные знакомства, заведенные Андреем среди тамошних военных чиновников и врачей, ничего не могли дать – он все равно оставался чужим. К тому же с началом отступления на кавказском фронте обнаружилось немало влиятельных беглецов, которым было необходимо вырваться из Батума в Крым или Одессу.

Андрей ходил и в порт, разговаривал там со шкиперами и матросами, не гнушался и малыми шхунами, но безрезультатно.

С Авдеевым Андрей общался не более, чем необходимо. Он продолжал числиться в экспедиции, которая закончилась так неудачно, – даже рабочие тетради и записи, прорисовки и оттиски надписей – не говоря о ящиках с находками – покоились на дне Черного моря. Авдеевы, вложившие все свои средства, как понимал Андрей, в табак или другие контрабандные товары, были разорены. Им даже трудно было собрать денег, чтобы отъехать в Москву. Пока что Авдеев обивал пороги батумских тыловых управлений и гудел в тесных пыльных кабинетах, выпрашивая компенсацию.

В последний раз Андрей виделся с ними, когда хоронили Тему Карася. Карася море выбросило на четвертый день. Андрей добился выдачи тела экспедиции и похоронил в отдельной могиле. Он даже купил цветов, а Лидочка соорудила из них большой венок с лентами, на которых было написано золотом по белому: «Незабвенному Артемию Иосифовичу Карасю от друзей и сотрудников по экспедиции». После похорон Андрей представил Авдеевым Лидочку. Пока батюшка в небольшой кладбищенской церкви скороговоркой отпевал Карася – розового, гладкого, он был совсем не похож на утопленника, – Ольга Трифоновна успела рассказать Лидочке о жутком и безвыходном положении утонувшей экспедиции. Ольга сама уже верила в бескорыстие свое и супруга.

Российского так и не нашли.

Вскоре Авдеевы уехали в Тифлис – оттуда они полагали более удобным добраться до Москвы. В Тифлисе жили коллеги Авдеева. Андрея они с собой не позвали – более того, забыли попрощаться. Может, боялись, что Андрей будет проситься с ними.

Сентябрь стоял жаркий, душный, налетали грозы, и на море поднималось волнение. Всю ночь струи дождя колотили по окнам, и слышно было, как ухают валы, разбиваясь о гальку.

* * *

От духоты, шумных нервных ливней и безнадежности Лидочка стала капризной и раздражительной. Она не говорила, что жалеет о прошлом, но Андрей подозревал, что она именно так и думает. После первых двух ночей в их отношениях наступило похолодание – Лидочка испугалась, что у нее будет ребенок, именно сейчас, когда неизвестно, где самим приклонить голову. Андрей ложно истолковывал ее состояние – виня себя в грубости и все более опасаясь, что в один прекрасный день Лидочка предложит ему расстаться.

В понедельник с утра Андрей пошел в порт. Лидочка осталась в гостинице: у нее болела голова и немного лихорадило – Андрей испугался, не схватила ли она малярию, и велел не вставать с постели, обещав купить в аптеке хины.

Когда он подошел к порту, то увидел, что у пирса стоит транспорт, переоборудованный из пассажирского парохода. Он привез солдат. Андрей подошел, чтобы узнать, куда и когда транспорт намерен отправиться дальше, но никто ничего толком сказать не мог.

И тут его окликнули:

– Андрюша! – Аспасия, в темном длинном платье сестры милосердия и шляпе с вуалью, бежала к нему, подобрав край юбки.

– Госпожа Аспасия! Вы что здесь делаете? – Андрей обрадовался, увидев ее. Движения ее фигуры, наклон головы, линия пальцев – все это вызвало в нем прежние чувства, и в то же время Андрей, о чем Аспасия и не подозревала, повел себя как настоящий женатый господин – то есть оглянулся через плечо и даже отступил на полшага, как будто был уже виноват в неверности.

– Андрей! Как приятно родную физиономию увидеть, ты не представляешь! Ну как ты? Отойдем в тень, тут испечься недолго… иди сюда, дай на тебя погляжу – я уж волновалась, не знала, что с тобой. Но я думала, выплывешь!

– Господи! – загремел над ухом звучный баритон. – Неужто ты живой, а я за упокой твоей души литургию заказал. Ты мне теперь двенадцать рублей должен.

– Гриша, не говори так! – сказала Аспасия возмущенно.

– Не говорю, не говорю, знаю, ты мне эти деньги дала.

– Гриша!

Андрей понял, что военлет Васильев не лжет, – Аспасия в самом деле заказала литургию. Теперь ей неловко об этом вспоминать – вдруг Андрей обидится.

Но Андрею не было обидно – наоборот, он был растроган.

Они стояли в тени рифленого железного пакгауза. Кричали чайки, солнце было ослепительным, но уже не таким жарким, как две недели назад.

– Авдеевы уехали в Тифлис, – сказал Андрей. – Российского я так и не видел – и не знаю, где он, что с ним.

– Может, утоп? – спросила Аспасия.

– Не знаю, поэтому надеюсь. А вот Карась, фотограф наш, утонул. Мы его похоронили.

– Господи, прими душу грешную. – Аспасия перекрестилась.

– Нам Покровский нужен, – сказал Васильев. – Ты Покровского не видел?

– Ивана Ивановича?

– Ивана Ивановича, – подтвердила Аспасия. – О нем потом поговорим. Ты лучше расскажи – как устроился? Ты свою девушку встретил? Живете с ней?

– Встретил, – сказал Андрей, смутившись, будто эта встреча была изменой Аспасии. А в сущности, так оно и было.

– Я рада, – сказала Аспасия.

– А вы почему здесь?

– А ты давно Покровского видел? – загремел Васильев. Андрей подумал: чего-то не хватает. Черной повязки!

– Как ваша рука? – спросил он.

– Как надо, – ответил Васильев. Жестом фокусника он вытащил из кармана галифе черную ленту.

– Гриша, – сказала Аспасия, – у нас с тобой дело.

– Драпаем, – сказал Васильев упрямо. – Но в трудный момент кто рядом с Асей? Я, пьяница, никуда не годный штабс-капитан, лучший пилот на всем Черном море – вот кто рядом!

Васильев был пьян. Не настолько, чтобы шататься, но пьян.

– Трапезунд сейчас – плохое место, – сказала Аспасия, – но я оттуда не убежала. Я думаю – вернусь.

– Что, пришли турки? – Андрей не читал об этом в газетах, но газеты стали такими ненадежными. Они забывали о важном и тратили время на споры между партиями и радетелями за народ.

– Нет еще, – сказала Аспасия.

– Вы будете здесь жить?

– Нет, одного человека найдем и уедем.

– Покровского? А зачем он нужен?

– Когда ты его видел?

– На второй или третий день после того, как мы утонули. Наверное, он уехал. Если бы он остался, я бы его увидел.

– У нас к нему дело, – сказала Аспасия. – Если бы ты знал, где его найти, я бы тебе по гроб жизни была благодарна.

Андрей знал адрес его сестры. И у него не было оснований не помочь Аспасии. Но его остановил взгляд пьяного военлета и напряжение в голосе Аспасии – оба дышали часто, как гончие псы.

Конечно же, гончие псы!

– Чего он натворил? – спросил Андрей, попытавшись улыбнуться.

– Натворил? – Васильев был поражен. – Ваня? Мой друг Ваня, он – само послушание.

«Мой друг Ваня!» – это уж никуда не годилось.

Все осталось там, за морем. Выстрелы, ночные погони и блеск кинжалов отлично укладывались в экзотическую жизнь Трапезунда. Но Андрею так не хотелось продолжения этого в тихом Батуме!

– Вы замечательно сели на воду, – сказал Андрей Васильеву. – Очень ловко.

– Ничего особенного, – ответил летчик, – море было гладкое, как стеклышко. Не посадка – шутка. Так где же отыскать Ваню?

– Честное слово, не знаю. – Он обращался к Аспасии.

– Я верю, Андрюша, – сказала гречанка. – Где тебя искать, когда соскучусь?

– Мы живем пока в пансионе Ахвледиани. Тебе каждый скажет.

– Если мне нужно будет, я к тебе Гришу пришлю, – сказала Аспасия. – Мне появляться не с руки.

– Почему?

– Твоя девушка будет ревновать, – сказала Аспасия уверенно. – Она сразу догадается, как ты по мне сохнешь.

Андрей открыл было рот, чтобы возразить, но Аспасия захохотала, Васильев ей вторил.

Аспасия сняла шляпу, большая булавка в камешках упала на мостовую. Васильев поднял ее – Аспасия узким рукавом платья вытерла лоб. Ее жест был вульгарен.

– Вы на самолете прилетели? – спросил он.

– На «Кочубее» приплыли, – сказала Аспасия. – Он предлагал, но я лучше три раза утону, чем один раз с самолета упаду.

Больше говорить было не о чем.

– А он тебе про Поти ничего не говорил? – спросил Васильев.

– Кто?

– Кто-кто, Покровский, конечно.

– Нет, – с чистым сердцем ответил Андрей.

– Жалко, – сказала Аспасия.

Андрей понял, в чем странность разговора, – все время, о чем бы ни шла речь, мысли Аспасии и военлета были заняты Иваном. Им было трудно поддерживать разговор на иные темы.

Андрею хотелось уйти. Но вместо этого он спросил с неожиданной для себя настойчивостью:

– Чего вам сдался Иван? Скажите по-человечески!

– Не важно, – сказал Васильев, глядя мимо Андрея.

Андрей ничего более не добился. Он предложил отвести приезжих в кафе – «Воды Лагидзе», освежиться вкусными напитками. Васильев фыркнул, когда понял, что его намерены угощать водой. Аспасия с лучезарной улыбкой сказала, что они уже завтракали.

Аспасия обещала обязательно навестить Андрея до отъезда. Васильев хлопнул Андрея по спине и задержался, когда Аспасия пошла вдоль набережной.

– Ссуди червонец до лучших времен, – сказал Васильев.

– Неужели бедствуете? – Андрей не мог скрыть неприязни к Васильеву.

– От нее лишнего не дождешься. Я получаю, что мне положено, что мне нужно для души и тела, а деньги, прости, зарабатываю сам.

– У меня нет с собой денег, – сказал Андрей.

Аспасия остановилась и оглянулась.

– Гриша! – крикнула она. – У Андрея нет с собой денег.

Васильев восторженно выругался.

– Как она меня, мать ее, знает, а?

Его крепкие пальцы мгновенно заглянули в нагрудный карман Андрюшиной рубашки. Но там было пусто.

– Ну ты хитер, – сказал Васильев, – ты хитер. Дай червонец, а то Вревскому скажу! – Он звонко рассмеялся, показывая золотые зубы, и чуть вперевалочку, блестя сапогами с кавалерийскими шпорами, поспешил за Аспасией.

Разумеется, ни Аспасия, ни Васильев более не показывались. Андрей вдруг испугался за Ивана, хоть и ничего их не связывало. Но он не хотел ему беды, а эта парочка, как лиса и кот из «Пиноккио», просто сочилась опасностью и обманом.

И, расставшись с ними, Андрей вдруг понял, что чары Аспасии, чуть было не овладевшие им вновь при встрече, потускнели. Словно близость Лидочки защищала от них… Смешно!

Рассказывая о встрече Лидочке, Андрей подумал вслух: «Может быть, доехать до Ивановой сестры, предупредить археолога?».

Лидочка отговорила Андрея – ей все эти люди были чужды и дела их непонятны. Какие-то контрабандисты и жулики обманывают друг друга. Почему Андрюша должен вмешиваться?

Лидочка никогда не выходила на ночную улицу Трапезунда, не слышала его ночных звуков, не знала его запахов и тревоги. К тому же хоть она и не стала говорить Андрею, но сама мысль о том, что у Андрея появилась приятельница – по профессии своей содержательница публичного дома, была ей отвратительна.

Это настроение Лидочки, наложившееся на невозможность уехать из грязного чужого Батума, привело к их первой в жизни глупой ссоре, после которой они не разговаривали и были несчастны.

Наконец Андрей решил оставить Лидочку и уйти на поиски дома Покровских. Но тут Лидочка не удержалась и расплакалась, и стало не до ухода.

Лидочка долго не могла успокоиться, даже когда они помирились и потом засыпали, она с тоской думала, как хорошо бы сейчас вернуться к маме – именно к маме, – все иные люди на Божьем свете чужие, даже Андрей совсем чужой – и непонятно, за что она должна лежать с чужим мужчиной в одной кровати…

С утра на следующий день прибежал племянник дяди Отара и сказал, что есть один человек, который знает, как поехать в Ялту. И в самом деле оказалось, что на следующий день в Батум придет фелюга, которая везет товар в Евпаторию. Надо было договориться с нужными людьми. Поиски нужных людей и бесконечное их ожидание, потому что нужные люди в самом деле ничего не знали, но более всего боялись, как бы Андрей не догадался, что они ничего не знают, и не отказал в комиссионных, заняли весь день. Затем с вечера ждали фелюгу и смотрели с надеждой на море, над которым клубились лиловые цвета греческого траура, – погода портилась. Фелюга заявилась к рассвету, и ее шкипера удалось увидеть только после обеда, когда он выспался.

* * *

Фелюга была одесская. Ее хозяин, он же шкипер Михай Попеску, плотный, коротконогий романтик в капитанской фуражке с крабом червонного золота, о чем знало все Черное море, но украсть фуражку не смог ни один биндюжник, торопился вернуться домой к концу октября. Фелюга была недогружена, вот он и взял пассажиров.

Михай Попеску был, по обыкновению, пьян и весел – он перебудил весь пансион, подарил возмущенной мадам Ахвледиани сандаловый крестик, освященный в Иерусалиме, и выпил с Отаром бутылку киндзмараули. Андрей с Лидочкой как раз собирались спать, но сон пришлось отложить, потому что они понравились капитану Попеску и он решил тут же, не теряя ни минуты, выйти в море, ночью, не взяв груза. Еще час все уговаривали Попеску подождать до утра и, конечно же, уговорили.

Лидочка ушла спать в половине третьего ночи, а Андрею пришлось остаться – Михай его не отпускал. И ясно было, что если он обидится, то придется ждать следующей оказии до Крыма; когда она объявится – неизвестно.

В коротеньком Михае был удивительный запас энергии – он был как бы увеличенным трехлетним мальчишкой, который производит столько энергичных движений, что взрослый человек уже через час соревнования с младенцем умер бы от разрыва сердца.

Впрочем, Андрей не жалел, что встретился со шкипером. Михай был переполнен удивительными и невероятными историями и, как утверждали знавшие его свидетели, не грешил против истины. А происходило это оттого, что Михаю обязательно надо было сунуть нос в любую драку или авантюру. Потому-то он уже полгода не мог вернуться домой. Некогда было – его затягивали авантюры, которые не приносили денег, а постепенно вели к разорению. Зато Михая знали все, любили почти все, ненавидели немногие, большей частью обманутые мужья.

За хорошим вином и жаркими беседами, в которых участвовал калейдоскоп незнакомых лиц, возникавших из ночи и в ночь проваливавшихся, за песнями грузинскими, румынскими и российскими ночь благополучно миновала, наступил рассвет, и Михай решил, что пора будить Лидочку и перебираться на фелюгу, которую звали «Императрица Мария» – официально в память броненосца, загадочно взорвавшегося в Севастополе в шестнадцатом году, а в самом-то деле в честь тети Михая, которая живет в Констанце.

Андрей, голова у которого была хрустально ясной, как бывает после хмельной и полной шумных бесед ночи, пошел было собираться, но тут к пансиону подъехал черный мотор из комендатуры порта, тот самый, на котором Андрею за последние недели приходилось неоднократно ездить вдоль побережья, обследуя трупы погибших на «Измаиле» и обеспечивая их охрану от мародеров.

В автомобиле прибыл знакомый унтер-офицер Герасимов. Он вошел в нижний зал пансионата, где умирало ночное веселье.

– Ваше благородие, – обрадовался он тому, что не придется будить Андрея, – вам письмо от господина коменданта.

Появление шоффэра с письмом привело Михая Попеску в торжественное изумление – ему ранее не приходилось держать в друзьях столь высокопоставленных людей. На всякий случай он тоже поднялся из-за стола и стоял рядом с Андреем, чуть покачиваясь и держа пальцы у козырька фуражки.

Комендант, написавший письмо, полагал, что Берестов как единственный действующий член комиссии по захоронению останков жертв с «Измаила» остается готовым к исполнению своих обязанностей.

Море выбросило еще один труп, очевидно, с «Измаила». Случилось это у Чаквы, а так как у гражданина коменданта нет достаточно надежных сотрудников для того, чтобы провести доследование, а гражданин Берестов имеет опыт в делах подобного рода, комендант направляет ему свой автомобиль для выполнения поручения и принятия на месте должных мер.

– Еще чего не хватало! – вырвалось у Андрея, который был совершенно убежден в том, что ни в какую Чакву он не поедет.

Но тут он увидел направленный на него снизу взгляд лучшего друга Михая Попеску, который жаждал удивительных приключений и который никогда не простил бы Андрею такого отступничества.

– А долго ехать? – спросил Андрей Герасимова. – А то мы сегодня отчаливаем.

– Недолго, – ответил Герасимов.

– А дорога хорошая?

– Дорога отличная! – сказал Михай, который никогда по ней не ездил.

И случайные собутыльники, которых к утру осталось немного, но были они решительны, тут же поддержали его.

– Дорога так себе, – сказал Герасимов. Он тоже предпочел бы не ездить: покойником больше, меньше – в наши-то времена.

– Ну что ж, – сказал Андрей, – значит, не меньше двух часов.

– Я с собой всего возьму, – сказал Михай, – вы не волнуйтесь. И продукты, и удовольствия возьму.

Большую часть дороги Андрей проспал, а Михай, в праве которого участвовать в путешествии никто не усомнился, сидел рядом с шоффэром и развлекал того разговорами. Потом они с Герасимовым пили взятое с собой вино и угощали шоффэра. Ближе к Чакве шоффэр развеселился и тоже стал петь песни. К выбоинам и лужам от вчерашнего шторма он стал относиться с великолепным презрением, от чего совершенно трезвому и печальному Андрею было не по себе.

Когда они наконец доехали до поселка Николаи верстах в двух от Чаквы, куда волны закинули несчастного утопленника, Герасимов прервал пение и сообщил Андрею, что скоро будут на месте. Очки Герасимова съехали на красный носик, а глазки были голубенькие и мутные под очками, будто разбавленные молоком.

Свернули на узкую дорожку и съехали к морю. Утопленник лежал далеко от воды – его оттащили еще вечером. Голова и грудь утопленника были закрыты застиранной тряпкой.

Возле утопленника сидел местный милиционер с красной повязкой на рукаве и хрустел сочной грушей. Пятеро или шестеро ребятишек, черные и почти голые, стояли, глядя на грушу, и это Андрею показалось странным, потому что смотреть на утопленника вроде бы интереснее, чем на грушу. Но он был не прав – утопленник уже не был новостью.

При виде приближающегося мотора милиционер встал, ребятишки кинулись навстречу новому развлечению – из кустов, скрывающих дома, в мгновение ока появились местные жители. Все смотрели на Михая в фуражке с золотым крабом – он был похож на начальника, и это ему нравилось. Михай встал в автомобиле и смотрел на утопленника сверху – как бы в перспективе.

Андрей вскочил, открыл дверцу, выскочил из мотора, сказал милиционеру:

– Откройте его.

Милиционер посмотрел на Михая, ожидая подтверждения.

Михай сказал:

– Давай! Сказали же!

Один башмак держался на ноге – вторая нога была босой, пальцы ног были голубыми.

Милиционер открыл тряпку – местные жители сдвинулись, словно видели тело впервые.

Это был Иван Иванович. Он был в розовой рубашке и черных студенческих брюках. Лицо его было гладко и красиво. Пшеничные волосы высохли и обрамляли лицо так, что создавали сходство с богатырем на картине Билибина. Глаза крестьянского сына были закрыты. Он никогда уже не купит имения.

Андрей понимал, что в смерти Ивана виноват только он, только тряпичность его характера. Он должен был поехать к его сестре, отыскать и предупредить Ивана, что приехали Аспасия и Васильев – ядовитые, как гремучие змеи.

Чем же ты так рассердил их? Что ты утаил от синдиката кобр? Что было в твоем чемодане, Иван?

– Что? – спросил Михай, который спустился с автомобиля и встал рядом с Андреем. Все смотрели на Михая и ждали, что скажет начальник в фуражке.

– У него должна быть рана, – сказал Андрей. – В спине.

По толпе местных жителей прокатился гул – уважение их перешло к Андрею.

– Его ножом убили, – сказал милиционер, – под лопатка. Потом море кидали.

– Вот это дедукция! – сказал Михай Попеску. – Я уважаю.

И, признав эти заслуги Андрея, он приказал перевернуть Ивана на грудь. Разрез в спине был невелик и не кровоточил.

– Его надо отправить в Батум, – сказал Андрей. – Но он не имеет отношения к пароходу.

– Ясное дело, – сказал милиционер.

– Кто-нибудь видел этого человека раньше? – спросил Андрей.

Никто не ответил.

– А кто видел, – спросил Андрей, – очень красивую молодую греческую женщину в черном платье и вот такой широкой шляпе? А с ней военного летчика, офицера, капитана, у него рука на черной перевязи?

Но никто не видел или не хотел сказать, что видел Аспасию и Васильева.

Унтер-офицер Герасимов, сообразив, что мертвец проходит по уголовному ведомству и не имеет отношения к «Измаилу», пожелал тут же ехать обратно в Батум, бросив Ивана Ивановича на произвол судьбы. Но Андрей проявил упорство, а Михай, будучи сентиментальным человеком, Андрея поддержал.

Завернув крестьянского сына в старый парус, купленный Андреем там же, в поселке, они положили тело в машину и отвезли к местной церкви. Кладбище начиналось за церковью, и к ее алтарной стене были прислонены сохнущие гробы – там и работал плотник.

Договорившись о службе через час, Андрей поехал в дом к Покровским, надеясь передать сестре дальнейшие заботы об Иване Ивановиче.

Дом отыскали довольно быстро, но сестры найти не удалось. По простой причине – домик Покровских, оказывается, прошлой ночью сгорел. Почему – никто не знал. Домик стоял в отдалении от других домов, и никто не обратил внимания, куда делись его обитатели.

Вернулись к церкви. Герасимов с шоффэром улеглись спать в автомобиле. Андрей с дядей Михаем отстояли скорое, скомканное отпевание раба Божьего Ивана. В гробу Иван Иванович приобрел солидность и постоянство черт, чего ему так не хватало при жизни. Лицо его было строгим и красивым. Дядя Михай заметил, что Андрей плачет, и сказал:

– Ну, полно, полно, ты не виноват.

– Я виноват, – сказал Андрей.

Андрей отдал все свои деньги батюшке, но у шкипера нашлось еще двадцать рублей могильщику, который выкопал яму и написал на табличке, прибитой к кресту, имя и фамилию крестьянского сына.

Андрей спросил у желтолицего, раздражительного батюшки, что случилось с домом Покровских и куда делась его сестра. Священник ничего ответить не смог – никто в Чакве толком не знал Покровских. Иван Иванович и Полина жили уединенно, с людьми не сходились. Пожар случился ночью, но дом, как говорят пожарные, был пуст.

Любопытно, подумал Андрей, что сталось с чемоданом? Достался ли он Аспасии или сгорел?

Когда гроб выносили, Андрей разбудил Герасимова и шоффэра – они вчетвером отнесли Ивана Ивановича к могиле и помогли могильщику опустить его в неглубокую яму. Андрей, как бы родственник, первым кинул ком сухой земли на крышку гроба. Комок гулко ударился о дерево, словно Андрей стучался к Ивану в домик.

– Наверное, хороший был человек, – сказал Михай с маленьким знаком вопроса в конце фразы.

– Хороший, – согласился Андрей.

На обратном пути Андрей рассказал спутникам о том, что Иван был великим знатоком древних рукописей и чуть-чуть не дожил до профессорства.

– Кто же мог поднять руку на такого человека? – патетически вопрошал Михай.

– Грабители, – сказал Герасимов. – Их здесь теперь как собак нерезаных. За три рубля готовы зарезать. А у него, наверное, из Турции добра было на тысячу рублей.

– Один чемодан, – сказал Андрей. – Мы же на «Измаиле» были.

– Ну если на «Измаиле»… – согласился Герасимов. – Только бандиты об этом не знали.

В комендатуре Андрей доложил, что утопленник был в таком плачевном состоянии, что пришлось захоронить его в Чакве. Комендант был рад, что с него сняты лишние заботы, и долго тряс Андрею руку. А когда тот сказал, что назавтра уезжает, комендант искренне расстроился и попросил остаться еще на неделю-другую.

– Поймите меня, Андрей Сергеевич, – сказал он, – не дай Бог, завтра или послезавтра еще кого выкинет. Ведь, кроме вас, мне другого человека с совестью в этом городе не отыскать.

* * *

Супруги Ахвледиани пошли проводить Берестовых до пирса. Отар нес плетеную бутыль чачи.

– Ты бери подарок, – говорил он Андрею. – Ты бери, потому что в России это все равно что золото.

Вещей у них почти не было – небольшой чемодан у Лидочки, у Андрея все с собой. Как у Диогена.

Даже странно было уезжать в другой город, в другой мир, так вот, налегке, неся в руке нетяжелый Лидочкин чемодан. На площади был митинг. Кроме красных флагов, под утренним ветерком реяли и грузинские. Оратор, стоявший на сиденье автомобиля, кричал по-грузински.

– Как нехорошо, – сказала лояльная госпожа Ахвледиани. – Зачем кричит?

Фелюга «Императрица Мария» покачивалась саженях в ста от берега. Михай увидел Берестовых, когда они еще спускались к берегу, и спрыгнул в ялик, привязанный к борту фелюги. Он греб резкими частыми движениями, и ялик шел рывками.

Андрей наблюдал за ним, это была картинка из какого-то читанного в детстве романа про пиратов – на Михае был красный платок, а одежда ограничивалась серыми штанами.

– Батоно Отари! – закричали сверху. К ним бежал мальчик, который разносил чай по номерам и иногда подметал на галерее. Он размахивал белым конвертом.

Письмо было адресовано господину Берестову в собственные руки.

Почерк на конверте был уверенным, наклонным, резким – почерк интеллигентного человека. Обратного адреса не было.

– Сейчас почтальон принес! – сообщил мальчик, довольный тем, что успел передать письмо. – Я так бежал!

Лидочка дала мальчику полтинник. Андрей разорвал конверт.

Дорогой Андрей! – Буквы были крупные, быстрые. – Раз ты получил письмо, значит, мои дела плохи. Другими словами, значит, меня больше нет на свете. Только при получении известия об этом письмо двинется в путь. Это так глупо – неужели возможно, что я, такой молодой, красивый, сильный и даже веселый, могу прекратить существование. Как это прикажете понимать?

Андрей перевернул большой лист, чтобы взглянуть на подпись. Он и без этого догадывался, что письмо – от Ивана, который и в самом деле умер и теперь разговаривает с ним с того света. Ему даже стало зябко, хотя солнце грело, обещая теплый день.

– От кого? – спросила Лидочка.

– От крестьянского сына, – сказал Андрей. Лидочка не поняла, она не знала этого прозвища. Но переспрашивать не стала. Ялик с фелюги уже приближался, видно было, как блестят капли пота на плечах Михая. Андрей быстро читал дальше:

Дело прошлое, но могу признаться, что ты – один из очень немногих приятных мне человеков. И поэтому, разрывая связь с миром живых, делаю тебя своим наследником. Ты помнишь о царском погребении в башне? Ты догадываешься, кто мог его ограбить? Правильно. Твой покорный слуга.

– Этого не может быть! – воскликнул Андрей.

– Эге-гей! – Михай отпустил весло и поднял руку, приветствуя их. – Доброе утро!

– Что там? – спросила Лидочка.

– Я потом тебе дам, – сказал Андрей. – Я сам еще не понимаю.

Он спешил дочитать, прежде чем Михай достигнет берега. Он понимал, что в письме могут заключаться сведения, которые заставят его изменить планы и, может быть, даже отложить отъезд из Батума. Лидочка тоже ощутила эту опасность – кожей ощутила. Но не знала, как бы сжечь, пустить по ветру это зловещее письмо.

Не время и не место рассказывать сейчас, как мне это удалось и как мне способствовал в этом ливень, отогнавший под крышу бдительных часовых. Не спеши рвать письмо и осуждать меня. Ты беседуешь с мертвым человеком, которому все равно, что ты о чем думаешь. Но если в тебе осталась малая толика объективности, ты признаешь, что ценности (а их число невелико), бывшие в гробу, достались бы корыстному Авдееву и, вернее всего, даже без гибели «Измаила» до музея не добрались. Больших мерзавцев и жуликов, чем чета Авдеевых, я не видел. Но «Измаил» погиб, и с ним погибло все экспедиционное имущество. И все ее трофеи. Спасен был лишь мой чемодан, в чем ты принимал деятельное участие.

– Андрей!

Тот отмахнулся:

– Сейчас, одну минуту!

За неблагородным занятием спасения погребения от корыстного Авдеева меня застал один человек. Не важно кто. Мне надо было его убить. Я же от него откупился. Теперь я буду до конца моих дней ждать, когда он проговорится Аспасии или Рефику, а может, гражданину Метелкину. Не столь важно кому. И раз ты читаешь это письмо, дружище, значит, он уже проговорился.

Я спешу кончить письмо. Надеюсь, что у меня еще будет возможность написать продолжение или даже вместе с тобой когда-нибудь посмеяться над моими страхами. Но запомни, что чемодан я оставил сестре. Там некоторые из находок, не представляющие финансового, но имеющие исторический интерес. Там же научное описание погребения. Может пригодиться. Остальная часть ценностей мною спрятана надежно. Ты получишь о том сообщение – этому же письму я не могу доверить столь много и подвергнуть опасности твою дурацкую жизнь, мой друг.

По натуре я не вор, но мне надоела бедность – она унизительна.

– Андрей, чего не встречаешь!

– Сейчас!

Твой: Москва, Почтамт, До Востребования. Иван Покровский.

Андрей сложил письмо и спрягал в карман. Он вернул способность видеть и слышать окружающее. Михай Попеску уже вытащил нос ялика на гальку. Отар Ахвледиани передавал ему чемодан.

– Что случилось? – спросил Михай. – На тебе лица нет!

– Все в порядке!

– Мы уезжаем? – спросила Лидочка, страшась услышать отрицательный ответ.

– Разумеется, мы уезжаем, – сказал Андрей. – Я тебе потом дам почитать.

– Я понимаю!

Лидочка расцеловалась с мадам Ахвледиани. Отар сам поставил бутыль в ялик. Михай поглядел на нее с уважением и сказал:

– Теперь мы наверняка промахнемся мимо Крыма.

Лидочка прочла письмо, когда фелюга уже шла к Крыму и кавказский берег скрылся из глаз.

– Как это гадко, – сказала она, возвращая письмо.

– Он умер. Его убили. Наказание страшнее, чем проступок.

– Чемодан остался у сестры?

– Дом сгорел. Или сестра увезла чемодан с собой, или он погиб вместе с домом.

– А что будет дальше?

– А дальше я зайду в Москве на почтамт, – сказал Андрей.

– Зачем?

– Потому что Иван просил меня об этом.

– Объясни. – Лидочка насупила брови.

– Прочти последнюю строку письма.

– Ты думаешь, это намек?

– Да, я так думаю.

– Мне не хочется, чтобы ты с этим связывался.

– Я не хотел бы, чтобы все погибло.

Михай высунул голову из люка и закричал:

– Чай пить будете, голуби?

– Спасибо, сейчас идем.

Глава 6. Октябрь – декабрь 1917 г.

25 октября, в ночь, в России совершалась революция. Нынче известно, что она победила. В те часы об этом никто не знал.

Без двадцати одиннадцать меньшевик Дан открыл заседание 2-го съезда Советов.

Одного из лидеров большевиков Владимира Ульянова (Ленина) на съезде не было – он прятался в небольшой комнате рядом с залом заседаний. Кто-то принес матрас и подушки – видно, предполагалось, что там будут спать дежурные. Ленин бегал по комнате, подходил к двери, приоткрывал ее, заглядывал в пустой коридор, прислушивался, напрягая слух, к далеким звукам, доносившимся из зала. Он хотел быть сейчас там, но в то же время полагал, что больше нужен партии живым, – ведь неизвестно, чем кончится переворот. В случае поражения снова предстоит эмиграция.

Все важные центры Петрограда уже были заняты большевиками, лишь в Зимнем дворце под ничтожной охраной из трехсот юнкеров и женщин-ударниц продолжало держаться Временное правительство. Силы большевиков, стянутые к Зимнему, многократно превышали силы тех, кто его оборонял, но командовали штурмом весьма неопытные в проведении революций молодые люди, а отсутствие разведки порождало среди остановившихся на почтительном расстоянии от дворца солдат и красногвардейцев слухи о мощных и несокрушимых силах защитников Временного правительства. Как известно, революционные штурмы побеждают лишь тогда, когда превосходство революционеров исчисляется в сотни раз. Так было со штурмом Бастилии и с убийством Юлия Цезаря. Революционеры отважны, только когда видят вокруг себя значительную и грозную дружественную толпу. Во всех иных ситуациях они скрываются за баррикады, дожидаясь, когда каратели возьмут эти баррикады штурмом. Само возведение баррикад – яркое свидетельство поражения.

Владимир Ильич Ленин таился в пустой комнате, ожидая, когда из зала забежит кто-либо из его соратников и поделится впечатлениями о ходе съезда.

Чем кончится съезд, было трудно предсказать, несмотря на то что большинство делегатов на нем поддерживало большевиков. Но это совсем не означало, что за большевиками большинство в стране, тем более подавляющее большинство. И меньшевики, а также социалисты-революционеры, которые были в меньшинстве, вовсе не были таковыми в стране.

Все еще напуганный корниловским мятежом, которого он не предусмотрел и не смог заранее должным образом оценить, Ленин вопреки своей склонности к чистоте партийных рядов и лишь тактическим соглашениям с иными силами, которые нужно немедленно разрывать, как только к тому есть возможность – власть не делится! – незадолго до переворота выступил с призывом к объединению всех демократических сил в России. Он писал так: «Исключительно союз большевиков с эсерами и меньшевиками, исключительно немедленный переход всей власти к Советам, сделал бы гражданскую войну в России невозможной. Ибо против такого союза… никакая буржуазией начатая война немыслима, такая «война» не дошла бы до одного сражения».

Набегавшись по комнатке, Ленин садился на подушку и утыкал обритый подбородок в ладони – что же они медлят! Именно сейчас нужно решать! Общий союз!

Его усталому воспаленному мозгу чудились гвардейские дивизии, что спешат с фронта на спасение Временного правительства – в любой момент они могут ворваться в Петроград, и тогда снова бегство, снова ночевки в шалаше или закат жизни в швейцарской квартирке. Неужели те, что в зале, не найдут способа уговорить меньшевиков и эсеров на союз?

Ленин, вскакивая с подушки, кидался к двери, осторожно высовывался – он бы отдал полцарства, чтобы оказаться в зале! Но полцарства у него пока не было.

В это время по коридору спешил пан Теодор, который не хотел упустить исторический момент победы революции, хотя и сам лишь подозревал, что он будет историческим.

Из-за белой двери выглядывал, прислушиваясь, невысокий плотный, бритый наголо человек. Пан Теодор с трудом узнал лидера большевиков Ульянова-Ленина.

– Владимир Ильич? – спросил он.

Тот поднял палец к губам, но в его движении не было страха, а скорее удовольствие мальчика, который играет в шпионов и надел на голову ведро, чтобы его не узнали.

– Вы, товарищ, откуда? – спросил Ленин. – Вы делегат?

– Нет, – сказал Теодор, – я с фронта. Я из военной группы.

– Большевик? – Голова склонилась набок, будто вопрос звучал, человек ли он либо исчадие ада, некое животное, от которого можно ждать любой пакости.

– Большевик, – ответил Теодор, знавший из долгого опыта предсказателя, что своей жертве всегда надо говорить то, что она желает услышать. Гадание – это не попытка установления истины, а попытка установления желанного мира в душе того, кому ты гадаешь. Человек всегда забывает несбывшееся гадание – помнит же то, что сбылось. Любит он ту гадалку, которая может угадать его желания и поведать об их возможном исполнении.

– Товарищ, – не скрывал своей радости Ленин, – принесите мне откуда-нибудь стакан чаю. Один стакан. Бутерброда не надо. Мне все обещают, но никто не несет.

Из зала донеслись аплодисменты.

– Нет, – сказал Ленин, – не там решается судьба страны. Все решается даже не перед Зимним дворцом. Все решается на подступах к городу – как вы думаете, товарищ, встанут ли солдаты на поддержку Временного правительства?

– Не думаю, Владимир Ильич, – сказал пан Теодор.

– А я вот не уверен! – сказал Ленин. – У вас найдется гривенник? Вот возьмите у меня.

– Зачем?

– На чай. Могут не дать бесплатно. Вы же знаете русских.

Раздобыв за три рубля в гардеробной, где бывшие швейцары и дворники, ожидая, пока успокоятся революционеры, гоняли чаи, целый чайник заварки и два стакана, пан Теодор вернулся в маленькую комнату, где, сидя на матрасе, скрестив ноги в поношенных черных ботинках, его ждал Ленин.

– Ого! – обрадовался он. – Целый чайник! Не ожидал. А вы, знаете, произвели на меня неблагоприятное впечатление. Этот тип, сказал я себе, никогда не принесет чаю. Никогда! Типичный агент охранки! – И Ленин рассмеялся веселым, заразительным, искренним смехом. – Где же вы, батенька, так разжились?

– Вы еще не знаете всего, Владимир Ильич, – сказал, улыбаясь, пан Теодор и вытащил из кармана целую горсть дешевых, но в фантиках конфет «Забава».

– Это пир, это настоящий пир! – воскликнул Ленин.

Он сам разлил чай по стаканам. Они сидели на подушках на полу и искренне наслаждались горячим крепким напитком.

Ленин был интересен Теодору. Он давно уже выделял его из числа большевистских лидеров, да и вообще русских политиков, полагая, что если ему не свернут голову соратники, то настоящих соперников у него в России нет – он оказался на голову хитрее, решительнее, беспринципнее и гибче любого Милюкова или Керенского. Он понимал, что главное в политике – вопрос о власти. Он рвался к ней и, упуская ее – а это с ним не раз случалось в карьере, – начинал метаться, яростно интриговать и энергично спорить и каждый раз возвращал себе главенство в партии. Он всегда умел быть старше иных, даже если иные родились раньше его на десять или двадцать лет. И вел себя с соратниками так же круто и безжалостно, как с политическими врагами. Второе великое качество Ленина заключалось в том, что его ни на чем нельзя было подловить: ни на деньгах, ни на славе, ни на женщине – ему нужна была только власть, к остальному он был равнодушен. Как прикажете шантажировать, запугивать политического лидера, если он сидит на полу в необставленной комнате, пьет из лакейского стакана пустой чай, искренне полагая, что купил его за гривенник, а мысли его заняты тем, что происходит в соседнем зале, что делается на площади перед Зимним дворцом, что творится на близких к Петрограду железнодорожных станциях, и притом ему глубоко интересен его собеседник, потому что он может высосать из него сведения. Ленин давно понял, что его сила не только в характере, умении плести интриги и называть черное белым. Главное – информация, знание всего, что происходит в стране и в мире, желательно знание того, что творится в каждом человеке. Его русские коллеги и соперники были, как правило, ленивы и нелюбопытны – Ленин же всегда трудился.

– Это бессмысленно, – сказал он, вдруг прервав собственную фразу. – Бессмысленно топтаться на площади перед Зимним дворцом и уверять себя, что охрана дворца так велика, что Подвойскому с его силами ее не одолеть. Я убежден, что ударницы уже сбежали, потому что ночью темно и страшно, вот-вот придут матросы и всех изнасилуют. Вы со мной согласны, товарищ?

– Они уже ушли, – сказал Теодор. – И самокатчики ушли.

– Там осталось человек триста, не больше. И никто не хочет драться. Вперед же! – Ленин выбросил руку вперед.

Он так и замер с протянутой вверх рукой. Теодор подумал, что когда-нибудь в России поставят Ленину памятник – именно в такой позе.

Ленин вскочил, подбежал к двери, приоткрыл ее.

– По-моему, говорит Мартов, – сказал он.

Говорил Лев Мартов – один из основателей партии социал-демократов, человек уважаемый и независимый, вернувшийся в Россию вместе с Лениным. Мартов призвал к согласию между социалистическими партиями. Он убеждал съезд, что только союз со всеми левыми партиями спасет революцию.

Штурм Зимнего дворца продолжался, а зал, растерянно затихший после речи Мартова, ждал, что будет дальше.

Пройдет много лет, и революция будет постепенно введена в русло общепринятых мифов. Большинство из них будет создано сознательно людьми, которые захотят переписать историю в своих интересах и получат возможность это сделать. Одни – потому, что истинная роль в событиях их по прошествии времени уже не устраивала, иные потому, что имели основания бояться, что современники или потомки узнают неприглядную правду.

Некоторые из важных деталей той ночи – с 25 на 26 октября – в официальных учебниках и трудах пропадут. Пропадет великий вождь, который сидит за стенкой, на подушке, брошенной кем-то на пол, боясь выйти в шумящий революционный зал, и неистовствует от полного незнания того, что происходит вне и помимо его воли. На общем полотне победившей революции затерялся и забылся в протоколах, которые не принято было публиковать и даже читать, тот этап революции, когда отряды большевиков стояли перед Зимним дворцом, не решаясь начать наступление, а в зале заседания съезда Советов большевики старались сколотить общий фронт против Временного правительства и правых, которых считали непобежденными.

Жест Мартова, предложившего мир и переговоры, был пробным шаром, которого ждали большевики. Следующими должны сказать свое слово самые сильные и решительные из союзников, ныне оттертые от власти и потому ревниво следящие за событиями – левые социалисты-революционеры.

От их имени на трибуну поднялся член Центрального Комитета, красивый, элегантный и каждым жестом подчеркивавший свою элегантность, Сергей Мстиславский, носивший громкую фамилию русских князей, которые не раз решали судьбы России.

На самом деле фамилия этого эсера была иной, куда более плебейской. Княжескую фамилию он принял из куража. Приятно быть знаменитым и знатным князем, выходящим притом с пистолетом на Сенатскую площадь. Мстиславский не мог бы стать большевиком.

От имени левых эсеров Мстиславский поддержал Мартова – партия была согласна на объединение усилий всех левых сил ради спасения революции от натиска буржуазии.

Ждали выступления большевиков. Каменев, сидевший на председательском месте, ничем не выказал своего неприятия позиции Мартова или Мстиславского и дал слово Луначарскому – представителю либерального крыла большевиков.

Луначарский заявил, что большевики полностью поддерживают меньшевика Мартова и эсера Мстиславского. Да здравствует единство демократических сил! Да здравствует единение большевиков, меньшевиков, эсеров, анархистов! И нет силы в России, которая посмеет подняться против такого союза!

Каменев поставил предложение Мартова на голосование.

2-й съезд Советов единогласно принял его под овации всего зала.

Большевики так мечтали о союзе с остальными демократами, что не могли поверить собственному счастью. Они были как рыбак, поймавший на удочку осетра в две сажени. Ходит тот рыбак вокруг осетра и не верит: неужели это все мне одному?!

Но тут наконец штурм Зимнего дворца начался.

Когда штурмующие ворвались во дворец, то лишь в двух местах они встретили цепи юнкеров, но цепи стрелять не стали, а при виде противника тут же сложили оружие. Так что штурмовать было некого – единственная задача заключалась в том, чтобы не заблудиться в бесконечных коридорах и залах дворца. И пока наиболее решительно настроенные революционеры, набившись в комнату, где обреченно ждали конца министры Временного правительства, кричали, что наступила заря новой власти, большинство солдат и матросов, рабочих и гимназистов, взявших дворец, разошлось по бесчисленным комнатам, выламывая, выковыривая, рассовывая по карманам и за пазуху сувениры, которые можно было вытащить наружу, – тем более что охранять отныне народное достояние было некому. Кроме победителей, по комнатам бродили раненые – часть дворца была занята в то время под солдатский госпиталь, и раненым не хотелось оставаться в стороне от первого грабежа царской собственности.

Зимний пал! Еще не было объявлено об этом официально, еще не вывели из дворца понурых и сонных министров Временного правительства, а до Смольного донеслось известие: революция, «о которой столько твердили большевики», свершилась! Следовало немедленно разрушить достигнутое на съезде единство.

И тогда на трибуну поднялся совсем другой большевик – из крыла решительного и боевого, подобно вождю, сидевшему в соседней комнате. Пришел человек безликого псевдонима – Лев Троцкий, позаимствовавший фамилию у русского генерала Троцкого, начальника штаба русских войск при покорении Средней Азии.

Речь Троцкого открыла его сверкающий путь великолепного оратора, который умел словом поднять армии.

– Восстание народных масс, – кричал он, уткнув в зал острую эспаньолку, – не нуждается в оправдании! То, что произошло, – это восстание, а не заговор… народные массы шли под нашим знаменем и победили!

На следующем заседании съезда, когда во всем Петрограде не осталось организованного сопротивления большевикам, уже присутствовал Ленин и сделал там доклад.

Теодор провел не один час, стараясь отыскать альтернативы той ночи, – он полагал, что ночь важна для истории и историков, потому что она во многом определит судьбы XX века на всей Земле. Была ли надежда на то, что блок левых партий сохранится хотя бы на время? Ведь Теодор собственными глазами видел, как радостно и воодушевленно зал проголосовал за единство! И как на глазах разрушилось это единство.

Большевики согласны были делить власть только до того момента, пока не были уверены в своей безопасности. Как только они победили, союзники им стали не нужны, а потом и вредны. Ленин тут же забыл о собственной идее общего фронта, против которого буржуазия не посмеет начать гражданской войны. И в наступающей гражданской войне на стороне врагов большевистской республики во многих случаях оказались отвергнутые ею демократы, и судьба их была трагична. Но не более трагична, чем судьба тех анархистов и левых эсеров, которые остались с большевиками и погибли.

* * *

Партия большевиков в силу особенностей ее доктрины и людей, стоявших во главе ее, никогда не намеревалась заработать власть. Она хотела ее захватить. Она годилась для страны тоталитарной, где переход власти может быть только насильственным.

Но то, что получилось в Петрограде, в других городах и весях Российской империи проходило далеко не так гладко и убедительно. Ведь половина большевиков скопилась в двух столицах, а в иных крупных городах, даже губернских, о большевиках и не слыхали. Так что во многих губерниях власть перешла не к большевикам, а к тем левым партиям, что имели преимущество в местных Советах, а то и к центристам, если у левых преимущества не оказалось.

В Симферополе в томительном противостоянии с органами власти Временного правительства набирали силу татарские националисты, готовившие выборы в курултай, чтобы освятить волей народа свою власть. Объявившая в начале ноября о своей самостоятельности Украина в обмен на северные крымские уезды согласилась способствовать татарской автономии и также, что было весьма важно для Крымской республики, помочь в быстрейшем переводе в Крым Татарского Уманского полка.

С попустительства киевских властей многочисленные офицеры, застрявшие в Крыму, собирались в эскадроны, объявляя себя сторонниками татарской власти. Еще не родившаяся татарская республика уже обзаводилась союзниками и армией.

В революционном Севастополе большевистский переворот тоже не получался.

И понятно: в отличие от других городов Севастополь уже полгода был самостоятельной республикой, до зубов вооруженной и профессионально привыкшей к войне. В ней были свои органы власти, и, не свалив их, большевики не могли присоединить Севастополь и Черноморский флот к своей державе.

Об этом откровенно рассказала Коле Беккеру трибун севастопольских большевиков – простоволосая, черноглазая и носатая Нина Островская, призвавшая его на беседу в начале ноября, через неделю после революции в Петрограде.

– Андрей. – Нина ходила по комнате, все время наталкиваясь на угол стола, останавливалась и вытягивала вперед руку. Нина привыкла выступать на площадях, она куда хуже разговаривала с людьми по отдельности. – Андрей, я обращаюсь к тебе, потому что ты нужен революции. А раз нужен, значит, хорош. А раз хорош, значит, любим народом.

Беккер устроился в углу между столом и шкафом, куда стремительные движения Нины Островской ее не заносили.

Нина Островская, профессиональная, но совершенно не устроенная в женской жизни революционерка, была прислана в Крым из Петрограда в ту пору, когда стало совершенно ясно, что на базе Черноморского флота правят колчаки и эсеры, а редко появляющиеся большевики не пользуются решительно никакой народной поддержкой.

Женская непривлекательность придавала Островской некую патетичность – ее жалели и в то же время доверяли ей больше, чем мужику или молодой красавице, – не повезло по вопросу внешней красоты, зато головастая баба! Как писал ее большевистский современник: «В течение двух недель она подняла на ноги не только маленькую организацию большевиков, но и весь Черноморский флот. От ее речей сразу же повеяло северным ветром большевизма».

С тех пор прошло несколько месяцев, в Петрограде правили большевики, старые товарищи Островской по партийной работе неслись на службу в реквизированных автомобилях, она же, рискуя жизнью и промерзая на палубах линейных кораблей, выкрикивала лозунги и призывы… но Севастополь не становился большевистским.

Коля Беккер, выслушивая монолог, обращенный к нему, не понимал, чего же от него требуется. А непонимание смущало и тревожило. Островская отлично знала, что в Севастопольском Совете лейтенант Андрей Берестов служит ушами и глазами тех, кто заменил адмирала Колчака: полковника Баренца и нового командующего флотом контр-адмирала Немитца. Большевичка никогда раньше не скрывала своего прохладного отношения к штабным офицерам, а тут вдруг попросила о конфиденциальной встрече.

– Чем я обязан? – спросил Коля, уловив паузу в монологе большевички.

– Вы хватаете быка за рога, – сказала Островская и поправила волосы, похожие на измазанную сажей солому. – Тогда и я не буду тратить время даром. Вы пользуетесь некоторым авторитетом среди моряков…

– Это преувеличение.

– Знаю, знаю, сегодня ни один офицер не пользуется авторитетом у матросов. Гнев матросов справедлив и исторически обоснован. Но нам бы хотелось, чтобы гнев был направлен в интересах революции. Ведь вы понимаете, что не все офицеры готовы служить врагам революции. Среди них есть выходцы из демократической среды, преисполненные сочувствия к страданиям угнетенных!

Островской стоило немалого труда оставаться в рамках беседы – ораторские позывы заставляли голос срываться, а язык составлять патетические фразы.

– Мы предлагаем вам союз, лейтенант Берестов! Ради торжества мировой революции!

Именно в этот момент открылась дверь, и в комнату – одну из незаметных комнат на втором этаже городского управления, занятую под канцелярские нужды, – вошел невысокого роста человек средних лет и среднего телосложения, лысый, крутолобый, с глазами узкими к внешним краям, что придавало лицу несколько азиатское выражение. Лицо было украшено усами и небольшой бородкой, как у Ульянова, что вкупе с толстовкой переводило этого человека из породы диктаторов в отдыхающего на юге бухгалтера.

– Очень рад, – сказал он с порога. – Я рад, что вы, Берестов, пришли к нам. Наша задача сегодня – сплотить вокруг себя все здоровые силы общества.

Он протянул Беккеру руку и представился:

– Гавен, Юрий Петрович Гавен.

На самом деле это был псевдоним. Сорок с лишним лет назад его крестили в Латвии как Яна Эрнестовича Даумана. Пока он учился и сам учительствовал, имя не вызывало сомнений и вполне устраивало будущего большевика, и лишь когда он со всей ответственностью латышского учителя отдался партийной работе, то, как и все большевики, он прибегнул к псевдонимам. После ряда попыток он и остановился на странном варианте: Юрий Петрович Гавен. В этом сочетании нет ни сентиментальности, ни изящества, ни связи с собственным народом – сочетание скорее даже неблагозвучное. Но именно такое его устроило, и с таким он вошел в историю как вождь крымских большевиков во время революции и Гражданской войны.

Склонность к псевдонимам свойственна крайне радикальным, обычно даже террористическим партиям. И связана она не только с необходимостью таиться от полиции, но и с душевной склонностью к авантюрам. Переодевание становится их составной частью, а смена имени – частью камуфляжа переодевания.

Порой кажется, что большевикам было безразлично, под каким именем существовать, – они были до крайности рациональны. Нередко их псевдонимы, что сохранялись и после победы революции, когда уже не от кого хорониться, были никак не более благозвучными, чем собственные имена. Фамилия Ленин ничем не лучше фамилии Ульянов, а Киров ничем не превосходит фамилию Костриков. Псевдоним должен был работать – больше, чем ассоциация с молотом, от него не требовалось.

Коля видел Гавена раньше, на последнем заседании Севастопольского Совета, куда Беккера недавно кооптировали как беспартийного от Морского штаба. Коля не вызывал раздражения у матросов и был неизвестен рабочим. Коля подозревал, что его кооптация исходила не только и не столько от Немитца и Баренца, как от самого Колчака, который и в Америке не забывал о старых коллегах и неким неизвестным Коле образом влиял на решения Морского штаба. Коля не был рад такому избранию – ему не хотелось быть на виду. С уходом Колчака, как он понимал, командование флота было обречено. Не сегодня-завтра власть в городе и на флоте захватят те же типы, что смогли взять власть в Петрограде, – их Коля мало знал, заранее не любил, хотя бы потому, что не любил толпу, частью которой эти люди были. Отражая точку зрения, царившую в штабе, он полагал, что большевики имеют целью погрузить страну в хаос, гражданскую войну и голод, для того чтобы самим укрепиться у власти.

И вот теперь Коля понадобился большевикам.

– Судя по всему, – улыбнулся Гавен одними губами, будто сделал усилие над мышцами своего лица, неспособного по доброй воле улыбнуться, – Нина изложила вам нашу просьбу.

– Я не успела, ты слишком рано пришел, Юрий, – сказала Островская, убирая со лба клок черной соломы.

– Ну что ж вы, товарищи! – укоризненно произнес Гавен. – У революции каждая минута на счету, а вы тут занимаетесь интеллигентскими разговорами.

– Я не совсем понимаю, о чем речь, – сказал Коля, сдерживая раздражение.

Гавен уселся на стул и показал жестом на второй, но Коля не хотел садиться.

– Скажите, молодой человек, – сказал Гавен, – вы любите сражаться на последней баррикаде или предпочитаете командовать эскадроном, который вот-вот займет эту баррикаду?

Островская, словно удовлетворенная тем, что Гавен взял разговор на себя, уселась за стол, достала помятый блокнот и принялась быстро писать.

– Не пожимайте плечами, – сказал Гавен. – Не исключено, что сегодня для вас решающий в жизни момент. Надеюсь, вы знаете, как складывается военная обстановка?

– Приблизительно.

– Украина объявила о своем отделении от России, на Дону начинается реакционное восстание, которым руководят царские генералы. Но в самой России – от Выборга до Владивостока – власть нашей партии уже утвердилась. Со дня на день начнет работу Учредительное собрание, которое даст нам легитимное оправдание власти. За нами, товарищ Берестов, будущее.

– Это ваше предположение.

– Нет, Андрей, – сказал Гавен добрым, учительским голосом. – Это действительность. Мы объявили мир, и за нами идут солдаты. Мы отдали крестьянам землю. Чего вы еще хотите?

– Но почему я вам понадобился?

– Потому что нашей России необходим Крым. Необходим как воздух. Нам нужен Черноморский флот, нам нужно море, нам нужны эти матросы… Мы не можем никому отдать Крым. А на него сейчас претендует Украина, его объявили своей собственностью татары, завтра его захотят захватить и сделать своим тылом Каледин и Корнилов. А мы его никому не отдадим.

– Как вы это сделаете? – искренне удивился Коля. – У вас же нет сил. Я знаю – матросы не поддержат большевиков.

– Правильно! Умница! – сказала Островская, подняв голову от блокнота. – Но не диалектик.

– Еще летом в стране за большевиками шли лишь тысячи людей. Сейчас у нас миллионная поддержка. Завтра с нами будет вся Россия, потому что русские любят одно – силу, – твердо сказал Гавен.

– Именно ее у вас и нет. Вы же не сможете прислать армию! Ее не пропустят украинцы.

– Мы сделаем свою армию здесь, – сказала Островская. – И с вашей помощью, Андрей.

– Я не состою в вашей партии.

– А мы тебя и не зовем, – сказал Гавен. – Оставайся нашим беспартийным другом.

– Почему я должен вступать в союз?

Островская громко рассмеялась.

– Потому что мы – победители. Победители завтра, – сказал Гавен. – И мы даем тебе, лейтенант, одну ночь на размышление.

– А я?

– А вы, Берестов, беспартийный молодой патриот, который нам нужен как попутчик. А завтра вы станете активным членом партии.

– Почему именно я? – спросил Коля.

– Вы не один, – кратко ответил Гавен, и Коля понял, что он не назовет ни одного имени. И правильно. «Если я соглашусь на сотрудничество с большевиками, я тоже не хотел бы, чтобы мое доброе имя трепали на всех перекрестках». – Если бы мы публиковали списки наших друзей, то вскоре бы их лишились. Большевики никогда не предают своих товарищей. В этом сила нашей партии.

Гавен говорил с легким латышским акцентом, но Коля, уловив акцент, все никак не мог понять, откуда этот человек родом.

– Вы ничем не рискуете, Берестов, – сказала Островская, кончив писать и пряча блокнот в карман кожаной тужурки, взятой у шоффэра или самокатчика. – А приобретаете по крайней мере жизнь.

– Идите и думайте, – сказал Гавен. – Женщины бывают слишком категоричны.

* * *

План, придуманный Гавеном и Островской, для исполнения которого требовался и Беккер, был авантюристичен и при нормальном порядке вещей не имел шансов на успех.

Но Гавен полагал, что при беспорядке, господствующем в Крыму, когда наиболее мощные силы – татарский курултай, севастопольский Центрофлот, Симферопольский Совет и земство – противостояли друг другу и никто не мог взять власть, именно большевики смогут победить – потому что они практичнее прочих.

Разработав план, Гавен стал торопить события, которые развивались следующим образом.

8 ноября заседал Центрофлот – реальная власть в Севастополе. Эсеры и меньшевики насчитывали в нем вкупе 49 человек, а большевики, временно объединившиеся с украинскими националистами, – 39. Еще человек десять представляли беспартийную часть флота. Собственно большевиков было чуть более десяти.

На этом заседании обсуждались проблемы с экспедиционными силами. На двух образовавшихся театрах военных действий требовались черноморские моряки: их просили украинцы в Киеве, чтобы защитить Раду от контрреволюции, их просили большевики в Ростове и Нахичевани, где разгорался мятеж во главе с генералом Калединым.

Идея с посылкой отрядов была подхвачена по разным причинам почти всеми членами Центрофлота. Для большевиков эта экспедиция была первым шагом к захвату власти и ликвидации этого самого Центрофлота, для врагов Гавена и даже для нейтралов, заинтересованных в спокойствии, она казалась замечательным поводом удалить из Севастополя наиболее шумных моряков в надежде на то, что они сложат головы на Дону. Так что Центрофлот дружно проголосовал за обе экспедиции и даже согласился выделить отряду, идущему на Ростов, два тральщика и два миноносца.

В отряд вошли некоторые большевики, но не была закрыта дорога и для буйных головушек, не подвластных никакой партийной дисциплине.

До конца ноября отряд спорадически сражался то с юнкерами, то с казаками, и преимущество было на стороне моряков, которые обладали мобильным тылом – тральщиками и миноносцами – и были куда лучше, чем их противник, вооружены. Об этом можно судить по телеграммам, получаемым Центрофлотом:

…В ночь на 28 ноября станция Нахичевань захвачена нашими войсками. Юнкера отступают по направлению к Новочеркасску. Утром юнкера выбиты со ст. Ростов. Казаки сдались. Генерал Потоцкий со штабом арестован… днем юнкера с Калединым повели наступление на линию Нахичевань. Идет непрерывная перестрелка. Черноморская флотилия подбила несколько орудий… 29 ноября. Город Ростов и станция в наших руках. В Новочеркасск прибывают юнкера и кадеты… целый день проходил бой.

В подкрепление из Севастополя в Ростов был послан дивизион миноносцев, который заодно провел рейд по портам Азовского моря, находившимся в руках Украинской Рады, и там славно побезобразничал.

Возмущенная Рада запретила матросам-украинцам в составе экспедиции на Дон воевать с казаками – союз с большевиками распался.

Экспедиционный отряд вернулся в Севастополь 12 декабря, привозя убитых и раненых, овеянный боевыми воспоминаниями и пропахший порохом, – за месяц матросы сплотились в боевую часть, которая не намеревалась рассредоточиваться по кубрикам, а желала и далее править кровавый бал, как то ей отлично удавалось в Ростове и на пути домой. Главными врагами матросов были Каледин и юнкера, и естественно, как бы ни старался Центрофлот сохранить в Севастополе внутренний мир, вкусивший крови отряд был смертельной опасностью для мира в Севастополе. И это радовало Гавена.

В отряде побывали Островская, Гавен и другие большевики, они жаловались на буржуйские порядки, заведенные в Севастополе, на предательство Центрофлота, на то, что офицеры готовят заговор против революции. Эти слова находили горячий отклик в матросских сердцах. На следующий день после возвращения матросы устроили похороны своих товарищей, привезенных в гробах, но никакого массового торжественного шествия и скорби всего флота и города не вышло – к отряду в Севастополе относились сдержанно, как в стае собак к приблудшему псу, вкусившему человечины.

Матросы были оскорблены невниманием города к их подвигам и жертвам. Большевики подсказали: виноваты офицеры и демократы!

Коля в отряде не появлялся, он был нужен Гавену для более тонкого дела.

Как и было договорено, Беккер поменялся на ту ночь со Свиридовым, чтобы дежурить по штабу флота. К нему сходились телефонные звонки и телеграммы. И он должен был либо давать им полный ход, либо останавливать их движение.

Поздно вечером заступив на дежурство, Коля получил сообщение из Севастопольского Совета – невеликая, но шумная фракция большевиков заявила, что «выходит из состава Совета, не желая больше сотрудничать с теми, кто окончательно скомпрометировал себя перед массами».

Это сообщение Коля положил на видном месте, но не стал беспокоить адмирала Немитца, который уже уехал домой. В случае чего он всегда может объяснить, что новость не показалась ему достаточно серьезной. Он не обязан был догадываться, что это – знак к началу переворота в Севастополе.

В половине двенадцатого в штаб позвонил деятель из Совета меньшевик Елисей Мученик.

– Берестов! Андрей! – закричал он в телефонную трубку. – Ты знаешь, что уже происходит?

– Это Мученик? – переспросил Коля. – Говорите громче, я плохо слышу.

– Я говорю, ты обязан прислать охрану в исполком Совета. Мы заседаем беспрерывно. Только что приходили два матроса с пулеметом и велели нам всем расходиться по домам. Но мы не расходимся. Прошу сообщить адмиралу Немитцу. Ты меня слышишь?

– Я немедленно сообщу, – сказал Беккер, впервые за этот вечер испытав сладость злорадного чувства.

– Андрей! – кричал в трубку Мученик, который не пытался скрыть страх. – Ты не представляешь, что может произойти! Кто-то подогревает этих солдат. Они пьяные, они всех называют предателями. Они хотят перебить офицеров.

– Я доложу адмиралу, – обещал Беккер.

– Андрей, я тебя умоляю!

Беккер повесил трубку.

Следующий звонок последовал из полуэкипажа. Там появились пьяные матросы, увешанные гранатами и обвязанные пулеметными лентами. Они грозились перестрелять офицеров. Высокий голос дежурного мичмана дрожал. Он просил прислать патруль.

– Разбирайтесь сами! – раздраженно прикрикнул на мичмана Беккер. – Для того вы и поставлены.

В течение часа последовало еще несколько телефонных звонков. К тому же в штабе появились посыльные, один пришел, вытирая расквашенный нос. Оказывается, на него напали на Нахимовском бульваре. Смысл всех сообщений был один: в городе бесчинствуют пьяные матросы, которые требуют разогнать Совет и ищут офицеров, чтобы расстрелять их как союзников Каледина.

Коля кому-то обещал прислать патруль или сообщить командующему, других обрывал и требовал, чтобы они сами принимали меры.

Коля любил сильных людей, независимо от их позиции или намерений. Именно таким был Юрий Гавен. Всего два часа назад, кратко сообщив Коле, что большевики выходят из Совета и этим развязывают себе руки, он добавил:

– А вам, Берестов, предстоит в нашей революции самая трудная роль: вы должны сделать вид, что никакой революции, никакого переворота не произошло. Кто бы и как бы ни обвинял вас во лжи и предательстве, игнорируйте. На вашем месте ваши обвинители вели бы себя куда хуже и подлее. Необходимо сделать так, чтобы переворот миновал точку, после которой его остановить нельзя. Для этого его следует не замечать. Вы – нож, которым мы рассекаем нервные узлы Севастополя в самом важном месте.

– Бунт на «Фирдониси»! – рапортовал незнакомый бас, словно читал по бумажке. – Выстрелом в спину убит мичман Скородинский. Вы меня слышите? С «Фирдониси» световым телеграфом передают на другие корабли приказ бить офицеров. Вы меня слышите?

Коля молчал. Ему вдруг стало страшно. Когда об этом рассказывал Гавен, это была теория, красивая и стройная теория пролетарской революции. Но нельзя же убивать мичманов в спину!

Коля понял, что должен сообщить обо всем адмиралу. Именно сейчас. Если он промедлит еще секунду, то никто и никогда не поверит, что он – нейтральный свидетель. И будет нетрудно догадаться, что честный молодой офицер Берестов выполняет задание большевиков, которые могут и не победить.

Коля протянул было руку к телефону, чтобы доложить адмиралу Немитцу, как телефон зазвонил вновь.

Это был Юрий Гавен.

– Андрей? Что у тебя? Звонят?

– Звонили от коменданта порта – на «Фирдониси» убит мичман…

– Скородинский. Я знаю. Теперь польется кровь офицеров по всему городу!

– Но вы же обещали! Ваши матросы могут выйти из-под контроля. Неизвестно, кто тогда выиграет…

– Не тряситесь, Берестов, – оборвал его Гавен. – Вас мы всегда вытащим. А офицеры, даже нейтральные, завтра обязательно станут нашими врагами – помяните мое слово. Они давали присягу государю и помнят до сих пор, что это такое. А люди с присягой нам не нужны, Берестов.

– Я с вами не согласен.

– А вот этого у тебя никто не спрашивает, голубчик. Тебя может спасти только послушание. Держитесь, лейтенант, пролетариат не забудет вашего скромного вклада в революцию.

И Гавен коротко засмеялся голосом человека, смеяться не приученного.

– Можно позвонить Немитцу?

– Ты позвонишь ему, но не раньше чем через час, – сказал Гавен. – Я хочу быть спокоен, что революцию уже не остановить.

Но все вышло иначе. Не успел Коля повесить трубку, как позвонил сам контр-адмирал Немитц. Ему уже сообщили на квартиру о матросских беспорядках.

– Кто дежурит? – закричал он в трубку.

– Лейтенант Берестов, – отозвался Коля.

– Вы что, не знаете, что происходит в городе?

– Мне только что сообщили об инциденте на «Фирдониси». Я жду подтверждения.

– Почему не позвонили мне?

– Как только получу подтверждение, сразу позвоню вам.

– Господи, идиот! – закричал Немитц. – Своей неповоротливостью вы губите Черноморский флот! Я тотчас же еду в штаб!

Но Коля зря ждал приезда контр-адмирала.

После разговора с Колей и коротких переговоров с другими людьми адмирал Немитц приказал подать ему автомобиль и с одним небольшим портфелем в руке, в котором хранились документы, поехал на вокзал, где стоял под парами его собственный поезд – три вагона с паровозом. Семья адмирала покинула Севастополь за день до этих событий.

Вскоре он уже был в Одессе.

Не дождавшись адмирала Немитца или звонка от Гавена и с каждой минутой все более ощущая свою беззащитность, вздрагивая, когда на улице раздавался выстрел или крик, Беккер не выдержал.

Он вошел в кабинет адмирала и быстро просмотрел один за другим все ящики письменного стола. В прихожей надрывался телефон, но Коля не подходил к нему.

В столе он отыскал пистолет с запасной обоймой – неизвестно, кто из трех последних командующих флотом оставил его здесь, затем коробку гаванских сигар, Евангелие, какие-то бумаги и письма.

Сигары и пистолет он взял с собой.

К последнему звонку он подошел. Из полуэкипажа сообщали, что пришли матросы и увели всех офицеров.

– Так и надо, – сказал Коля.

Он накинул плащ, закрыл за собой дверь и, постояв в пустом коридоре, прислушиваясь к тревожным звукам ночного города, вышел из дома задним ходом. Не нужны ему были ни большевики, ни офицеры. Он хотел покоя.

Улицей Коля не пошел – та была царством озлобленных матросов и тех городских подонков, которые, таясь по темным углам, в моменты социальных потрясений лишь ждут возможности выйти хозяевами на ночные улицы.

Коля проскочил задами до чахлого садика у реального училища и нырнул в узкий переулок. Было зябко и сыро, будто открыли дверь в подвал и оттуда выходил застоявшийся зимний воздух. Издалека донесся женский крик. Он мог и не быть связанным с теми событиями, которым способствовал Беккер, но воображение подсказало Коле растрепанную, в ночной рубашке женщину, выбежавшую к открытой двери, – только что увели ее мужа и он еще оборачивается и видит ее и велит ей, движимый страхом за семью:

– Уйди же, простудишься! Уйди в дом…

«Не переживай, – сказал в последнем разговоре Гавен, – ничего с твоими братьями по классу не случится – попугают их, пошумят, может, кому-нибудь и синяков наставят, но мы проследим, чтобы никого не убили, – можешь быть спокоен, мы же не убийцы».

Уже тогда Коля не до конца поверил Юрию Петровичу, но теперь, прижимаясь ближе к заборам и слушая напряжение ночного города, он понял, что Гавену и его партии нужна была власть, и чем больше оппонентов этой власти погибнет, тем лучше партии.

Выходя из переулка на площадь и желая пересечь ее, Коля в задумчивости забыл об опасности и чуть не погиб – именно в этот момент раздались выстрелы, мимо переулка пробежал человек в расстегнутой шинели, потом два матроса, которые на ходу стреляли из карабинов. Один из них, на бегу крикнув что-то дикое, развернул карабин и выстрелил в переулок, где стоял Коля, – то ли краем глаза увидел его силуэт, то ли так, на всякий случай.

Пуля отбила кусок дерева от забора, и деревяшка ударила отшатнувшегося Колю по плечу.

Коля сосчитал до трехсот, прежде чем осмелился выглянуть на площадь.

Площадь была пуста.

Через несколько минут запыхавшийся Коля открыл калитку во двор к Раисе.

* * *

Коля не успел пересечь узкое пространство дворика, как дверь в дом резко отворилась и дворик затопило слишком ярким желтым светом.

– Коля! Коленька… Живой!

Раиса охватила его полными короткими руками, она прижималась к нему, и Коля чувствовал, как быстро бьется ее сердце. Он хотел было оттолкнуть ее, но не посмел, потому что именно тогда понял, что на всем свете есть только один человек, который думает о нем и боится, дойдет ли он живым до дому. О сестре Коля в тот момент и не мог подумать – она была слишком далека.

– Ну что ты, полно, – сказал Коля, отстраняя Раису. Он пошел в дом. Раиса семенила следом и говорила счастливо и сбивчиво:

– Я уж не чаяла, честное слово, офицеров по городу хватают, Елика арестовали, а как же так – он же ихний начальник, а они его арестовали?

– Ты с чего взяла?

– Ты заходи, заходи, Мария Алексеевна подтвердит, ты ее знаешь…

Еще чего не хватало! Коля еле сдержался, чтобы не выругаться. Никаких сил общаться с посторонними людьми у него не оставалось, а по виду худой непричесанной женщины, глаза которой были настолько зареваны, что еле раскрывались, он понял, что его сейчас будут просить, уговаривать… Коля уже сталкивался со склонностью Раисы преувеличивать возможности Коли и его желание помогать страждущим. Она и не скрывала своего к этому намерения. «Елик, когда за мной ухаживал, всегда с людьми разговаривал и советы давал. Сегодня он совет даст, а завтра и мне помогут». И Раиса довольно смеялась, понимая, впрочем, цену своей хитрости. Она была существом добрым и хотела, чтобы всем было хорошо.

– Вот, Андрюша, ты Марью Алексеевну помнишь…

– Ну, что у вас случилось? – Коля пытался говорить сухо, но вежливо. Получилось – брезгливо. И женщина сразу поняла.

– Я не просить, вы не думайте, – сказала она сразу. – Я к Раисе зашла, рассказала, что видела, а она мне сказала, чтобы я вас подождала, сказала, что вы в штабе, может, знаете…

– Я ничего не знаю! – сказал Коля.

– Да ты послушай! – вдруг рассердилась Раиса. – Ты же не знаешь, о чем говорят, не выслушал, о чем разговор, а уже не знаешь!

У Коли раскалывалась голова. Сейчас бы на сутки заснуть.

– Ну рассказывайте, – сказал он, присаживаясь за чисто выскобленный кухонный стол.

И заплаканная женщина рассказала, что к ней в дом поздно вечером вошли три матроса. Они были пьяные и с ружьями. Они велели ее мужу, поручику из полуэкипажа, собираться. Они грозились его убить. А когда они его увели, то жена побежала следом, и матросы не могли от нее отделаться, хоть один и ударил ее прикладом. В этом месте Раиса сказала: «Я синяк видела, как утюгом прижгли».

По дороге им встретился автомобиль, в котором везли еще двух офицеров. Матросы начали спорить, потому что одни хотели отправить офицеров в тюрьму, а другие отвезти на Малахов курган и расстрелять без суда как предателей рабочего класса. Они уже были готовы ехать на Малахов курган, куда было ближе, но тут приехал еще один автомобиль. В нем был Елисей Мученик, который, как оказалось, презрев опасность, кинулся от имени Севастопольского Совета пресечь расправу над офицерами. Елисей произнес грозную речь перед матросами о революционной дисциплине, но им скоро надоело его слушать, и они спросили, к какой партии товарищ относится. Елисей сказал, что он эсдек-меньшевик! И тогда главный из матросов сказал: значит, и тебе туда же дорога! Машину Мученика конфисковали, всех отвезли в тюрьму.

Кончив свой рассказ, женщина снова начала плакать. Раиса дала Коле горячего чая и смотрела на него, будто ждала, что он сейчас хлопнет в ладоши и прибегут адъютанты, чтобы освободить офицеров и отважного Елика.

Ничего больше не сказав, Коля взял стакан с чаем и пошел к себе. Там поставил стакан на стул у кровати, снял сапоги и блаженно вытянулся во весь рост. Но физическому блаженству мешал страх, что Гавен и его товарищи могут не удержать в руках революционный гнев толпы, она родит нового Пугачева, который отрубит головы не только офицерам, но и большевикам, и, уж конечно, Коле Беккеру, который поторопился сделать свой выбор… Когда Коля уже засыпал, он запоздало удивился столь неожиданной отваге нескладного Елисея. Чего он добился? Интересно, а что ему грозит?.. Раиса пришла, когда Коля уже спал, так и не раздевшись. Она была сердита на него, потому что он вел себя невежливо.

Как бы помимо воли, она стала свидетельницей поединка между ее бывшим верным поклонником и новым, блестящим и завидным любовником. И в этой дуэли, как ни грустно было сознавать, победу одержал отвергнутый Мученик. Худой и лохматый, он кричал, уперев в матросов обличающий палец: «Возводя беззаконие в постыдный обычай, вы позорите нашу революцию! В ней не место бандитам и насильникам!» Может быть, он кричал не так, но жена арестованного офицера запомнила именно такие слова.

А Коля оказался неспособным на такой подвиг. Он был холодный и робкий в душе. Природа наградила его красивым лицом и стройной фигурой, но обделила живостью и крепостью духа.

Раиса стояла над Колей и глядела на его лицо, разглаженное сном. И думала о том, что, если бы Елик вернулся к ней, она бы бросила Колю, который вовсе и не Коля, а черт знает кто!

И, совсем рассердившись, Раиса пошла в комнатку к сынишке, легла с ним на оттоманке, немного поплакала и заснула.

Глава 7. Декабрь 1917 г.

Фелюга Михая Попеску заходила в Новороссийск, и там они узнали, что люди, недовольные большевистским переворотом в Петрограде, съезжаются в Ростов и Нахичевань, чтобы восстановить старые порядки. Людям мало было войны с германцами, они устраивали еще одну – внутри собственной страны, наподобие войны между Севером и Югом в Америке.

Из Новороссийска пришлось уходить в тот же день, несмотря на опасную погоду. На следующее утро, после бессонной штормовой ночи Михай сказал, что в Евпаторию заходить не будет, а держит путь домой, в Одессу. Он предложил Андрею остаться на борту и из Одессы добираться до Москвы поездом. Но Андрей уже настроился посетить Симферополь, свой старый дом, так что после недолгих уговоров Попеску согласился оставить пассажиров в Севастополе.

Севастополя достигли рано утром. Был синий рассвет, по воде пополз туман, огонь маяка с трудом пробивался в море, звук ревуна угасал в белесой мгле. Спустили ялик – плеск тихой воды, стук уключин, голоса матросов звучали гулко и нереально. В ялик положили немногочисленные вещи Берестовых, и Михай сам сел за весла. Подводить фелюгу к причалам он не посмел, запуганный еще в Новороссийске слухами о грабежах и матросских разбоях.

На берегу, у Графской пристани, они попрощались. Михай неожиданно заплакал. Заплакала и Лидочка, но не столько от грусти расставаться с добрым человеком, как от страха перед неизвестностью, которая ждала их.

Они постояли несколько минут на пристани, глядя, как удаляется ялик, а когда он исчез в зябком тумане, пошли искать извозчика – в Севастополе делать было нечего, – чем скорее удастся уехать в Симферополь, тем лучше.

Чемодан был нетяжелый, но, пока шли в гору, Андрей устал. Рука коченела от мокрой декабрьской стужи. Лидочке очень хотелось спать, но ни извозчика, ни трамвая не было.

Туманная синева редела, над головой быстро бежали серые облака, которые выкидывали заряды мокрого снега и дождя. Впереди послышались выстрелы. Потом женский крик.

По улице, приближаясь, зацокали копыта – ехал извозчик.

Андрей выскочил из подъезда и замахал, останавливая его.

Извозчик испугался, стегнул лошадь, но, к счастью, лошадь была меланхолического темперамента, и, пока она думала, слушаться ли ей или презреть удар, Андрей с Лидочкой догнали извозчика и тот смог разглядеть, что у них с собой чемодан.

Он согласился отвезти их до вокзала, но за астрономическую плату и не через центр, а переулками, вокруг.

– Матросы расшалились. Мне что, меня не тронут, а вас могут порезать.

Согласные ехать как угодно, хоть через Евпаторию, Берестовы забрались в пролетку, Андрей поставил чемодан в ноги.

– У нас нечего грабить, – сказала Лидочка, поправляя шляпку.

– А может, вы сами кого пограбили, – сказал извозчик. – На вас не написано.

– Нет, мы здесь из Батума проездом, – сказал Андрей, – мы хотим поскорее уехать. Поэтому и едем на вокзал.

– Наверное, поезда на Симферополь не ходят, – сообщил извозчик.

– А почему не ходят?

– Так у нас же с татарами война! – Он расхохотался, то ли удачно пошутил, то ли радовался такой войне.

Не дождавшись вопроса от пассажиров, что за война, извозчик сказал:

– А может, и с хохлами, с Киевской Радой. Матросы хотят повоевать.

Всю недолгую дорогу извозчик почему-то рассуждал о воинственности матросов, но потом Андрей понял, что извозчик просто пьян.

Улицы только просыпались, даже толком не рассвело, в окнах не был потушен свет, день обещал быть таким же сумрачным, как рассвет. Навстречу быстрым шагом прошел небольшой отряд матросов, впереди него шел человек в черной куртке, у матросов были винтовки со штыками.

Потом, уже у вокзала, видели два автомобиля, они обгоняли извозчика. В автомобилях сидели цивильные люди официального вида.

Иногда слышались выстрелы, но неблизко.

Площадь перед вокзалом сначала показалась совсем пустой и сонной, даже извозчиков на ней не было, и редкие люди не ходили, а столбиками стояли, охраняя свои мешки или чемоданы, видно, ждали трамвая.

Зато внутри было столпотворение: духота, крики, давка – многие спят вповалку на полу. Андрей подумал, что, может быть, все приезжие или бесприютные, опасаясь беспорядков в городе, собираются к вокзалу, который стал общим прокуренным убежищем.

Большая часть людей на вокзале была простонародной, словно люди приезжали на базар или к своим родственникам – солдатам и кухаркам. Но порой встречались интеллигентные или породистые лица, которые часто не соответствовали бедной одежде. Встречались среди пассажиров матросы и солдаты, но офицеров не было видно.

Перед кассами была толпа, так что Андрей, в надежде что-нибудь узнать, оставил Лидочку в углу стеречь чемодан, а сам стал пробираться к окошку кассы, правда, безуспешно, потому что толстые украинские бабы и кряжистые мужики лезли без очереди. Он потерял полчаса и отчаялся.

Потом Андрей увидел, что по залу быстро идет человек в фуражке с красной тульей. Если заговорить с начальником станции, может быть, он поможет? Но когда уже на перроне он пробился поближе, то увидел, что начальник станции шел в сопровождении двух матросов, которые отгоняли всех, кто пытался приблизиться к начальнику.

Средних лет мужчина в тужурке путейца стоял возле крана с кипятком и ждал очереди наполнить чайник. Это выдавало в нем невольного обитателя вокзала.

– Простите, – сказал Андрей, – я здесь человек новый, мы с женой только что приехали из Батума, и нам надо в Симферополь. Я никак не могу понять…

– И не поймете, юноша, – ответил путеец, не дожидаясь конца вопроса. – Говорят, что татарский курултай перекрыл движение поездов в Севастополь, но это только разговоры, а реальность такова, что уже третий день нет поездов и все, кто может себе это позволить, нанимают извозчиков и едут до Бахчисарая. Но так как никто оттуда, насколько я знаю, еще не вернулся, я не могу сказать, насколько это предприятие сумасшедшее. Так что предпочитаю ждать! И вам советую.

Наверное, Лидочка беспокоится. Он решил вернуться к ней и все рассказать – он не думал, что их положение настолько критично, чтобы отправиться в такой дальний путь на извозчике. Да и найдешь ли извозчика, который решится на путешествие, должное занять не менее двух дней в один конец?

Андрей уже вошел в главный зал вокзала, как услышал обращенные к нему слова:

– Гражданин студент, разрешите поинтересоваться?

Голос был вполне дружелюбным, обыкновенным, так что Андрей остановился и оглянулся. За ним стояли два матроса: за плечами винтовки, пулеметные ленты наискосок через грудь как знак принадлежности к великому братству революционеров.

Несмотря на миролюбие матросов, Андрей сразу понял, что все кончено, и ему стало страшно и горько понимать, что Лидочка сидит на чемодане и не узнает, что же с ним произошло.

– Простите, – сказал он ближайшему матросу, – мне только надо жену предупредить.

– Успеешь. Ты документы покажи и пойдешь.

Андрей полез в карман – у него было всего только удостоверение, что он член археологической экспедиции в Трапезунде. По тому, как матрос медленно двигал губами, стараясь одолеть смысл прочитанного, он понимал, что с таким удостоверением по улицам Севастополя лучше не гулять.

Андрей сделал движение в сторону общего зала, надеясь увидеть Лидочку, позвать ее, чтобы подошла, но второй матрос резко схватил его за рукав.

– Стой, – сказал он, – не прыгай.

Скуластостью, узкими глазами и неподвижностью черт лица матрос напоминал Бориса Борзого.

– Придется, гражданин, проследовать за нами, – сказал, будто извиняясь, старший матрос, – документ у вас сомнительный.

– Хороший документ, – сказал Андрей. – Послушайте меня: я только что приплыл из Батума, и мы с женой пришли на вокзал, чтобы ехать в Симферополь. Дайте нам уехать!

– Ты из Трапезунда – турецкого города – приехал сюда. Зачем? Загадка.

– Но я ничего плохого не делаю. Меня ждет жена – дайте хоть предупредить ее!

– Сейчас пройдем в комендатуру, там посмотрят твои документы и отпустят. Чего не отпустить?

– А пускай его жена тоже с нами пойдет, – сказал второй матрос. – Раз они вместе приехали, пусть вместе и пройдут.

– Бог с ней, – сказал старший матрос. – Мало ли как выйдет, чего с бабами воевать?

В этих мирных словах была угроза для Андрея, для его жизни, как в добрых словах врача: «Сделаем-ка мы вам, молодой человек, реакцию Вассермана». «Что выйдет?» – хотел спросить Андрей, но не посмел.

К счастью, его повели прямиком через зал, но он, увидев Лидочку, не стал кричать – матросы могут передумать и забрать ее тоже, а забрав, заглянут в чемодан.

Хотя шли они тихо и не скоро, молчали, толпа, шкурой чувствуя опасность, исходящую от матросов, и не желая заразиться приближением к Андрею, разваливалась, таяла вокруг, и в ней образовались прогалины. В какое-то мгновение никого между ними не оказалось. Лидочка поглядела в ту сторону и сразу поняла, что Андрюша арестован. Она ринулась было к нему, но Андрей перехватил ее испуганный взгляд и прижал палец к губам – к счастью, никто из матросов не заметил этого жеста. Лидочка замерла, чуть присев и дотронувшись пальцами до ручки чемодана, словно поняла, как важно, чтобы чемодан со всеми бумагами отчима не попал в руки матросам.

Когда они прошли мимо, Лидочка подхватила чемодан и пошла следом, не приближаясь, чтобы никто не разгадал ее связи с Андреем.

Она видела, как Андрея затолкнули в комнату, на двери которой была пришпилена бумажка «Военный комендант». Эта дверь как раз распахнулась, и оттуда, покачиваясь, вышел пьяный матрос с большим револьвером в руке.

Он остановился в дверях, и матросы, приведшие Андрея, стали просить его посторониться, но тот не хотел подчиниться, и произошла задержка. Андрея все же протолкнули внутрь, и Лидочка встала так, чтобы видеть дверь в комендатуру, уговаривая себя, что сейчас они разберутся и отпустят Андрюшу, иначе она совершенно не представляет, что ей делать в этом сумасшедшем городе.

Дверь то и дело открывалась, и туда входили люди, а другие выходили, сопровождаемые клубами голубого дыма, словно в той комнате был пожар. Выходило людей меньше, чем входило, потому что по примеру матросов, приведших Андрея, другие матросы заводили в комнату показавшихся им подозрительными людей.

Лидочка прождала минут десять, полагая, что Андрюшу там допрашивают, но на самом деле Андрей вместе с другими задержанными стоял в углу душной накуренной комнаты перед пустым, заваленным исписанными бумагами столом и ждал кого-то, должного решить его судьбу.

Между тем в комнату вводили все новых задержанных, и стало совсем тесно. Часто раздавался вопрос:

– А он где?

Спрашивали о человеке, который должен был все решить. Но он не появлялся, и в конце концов один из матросов, взяв на себя ответственность, крикнул:

– Перевози их в тюрьму, чего здесь держать! Потом разберемся.

– Зачем в тюрьму, на гауптвахту! Она поближе будет.

– На гауптвахте и так набито – а тюрьма еще не полная.

Все засмеялись – почему-то показалось смешным, что тюрьма еще не полная.

Так, толпой, не слушая возражений, слившихся в общий беспомощный гул, к которому Андрей не стал присоединять своего голоса, задержанных погнали через зал к выходу из вокзала.

Андрей вытягивал голову, чтобы рассмотреть Лидочку и дать ей знак, но он смотрел туда, где оставил Лидочку сторожить чемодан, тогда как она ожидала его у дверей к коменданту и оказалась на какие-то секунды сзади. Пока она пробивалась сквозь толпу, чтобы догнать задержанных, Андрей отчаялся ее увидеть и потому решился на необдуманный и роковой для себя шаг: он сообразил, что только сейчас, пока они идут по вокзалу, у него есть возможность нырнуть в поток времени хотя бы на день и исчезнуть – его даже никто не хватится.

Но действовать надо было быстро, и потому Андрей, сочтя, что никто на него не смотрит, полез в карман и извлек портсигар. Но в тот момент за ним следили два человека: Лида, которая бежала близко, почти рядом, мысленно уговаривая Андрея посмотреть на нее, но не решаясь его окликнуть, чтобы не сделать хуже, и матрос, который вел задержанных и, оказавшись всего в двух шагах сзади Андрея, увидел, что студент, одетый по-летнему, в одной тужурке, лезет во внутренний ее карман и вытаскивает пистолет – угол серебряного портсигара, зажатого в руке Андрея, показался ему рукояткой пистолета.

Матрос не стал рассуждать. Испугавшись, что студент начнет стрельбу, он прыгнул вперед и, схватив Андрея за руку, рванул на себя так, что не ожидавший нападения Андрей чуть не упал и выпустил портсигар из руки.

Лидочка ахнула – ей показалось, что портсигар сейчас разобьется. Она ринулась вперед, чтобы подобрать его, но матрос оказался куда проворнее – он оттолкнул Лидочку, не поглядев на нее, схватил портсигар и только тут сообразил, в чем дело. Он туповато улыбнулся и доверчиво сказал Андрею:

– А я думал – пушка.

– Пошли, пошли, не отставай! – крикнул другой матрос, который замыкал процессию.

Толпа цыган неожиданно вклинилась между Лидочкой и Андреем.

И тут Андрей увидел Лиду.

– Все в порядке! – крикнул он. – Это недоразумение!

Он мысленно заготовил эти слова для Лидочки и произнес их, хотя, конечно же, в тот момент страх потерять портсигар – палочку-выручалочку – охватил его остро и больно.

Лидочка кивала, слушая, но смотрела на матроса.

– Отдайте, пожалуйста, – сказал Андрей матросу.

– Что с возу упало – слыхал такое? – осклабился матрос.

Андрей навсегда запомнил его улыбку и золотые коронки во весь сверкающий рот, лица не запомнил, а запомнил улыбку.

– Пошел, пошел, чего разговорился! – Андрея толкнули в спину дулом карабина, и он, чтобы не потерять равновесия, вынужден был пойти вперед. Он оглядывался – теперь уже не из-за портсигара, а чтобы увидеть Лидочку, потому что вдруг понял, что, потеряв портсигар, стал самым обыкновенным человеком, которого могут убить и, вернее всего, скоро убьют, и он больше никогда не увидит Лидочку.

На площади перед вокзалом, заранее подогнанная туда, стояла длинная черная тюремная фура. Арестованных быстро, с криками, чтобы не задерживались, толкая и ругаясь, погнали через площадь.

Лидочка бежала за арестантами.

Андрей помахал ей и крикнул:

– Не бойся! Я вернусь!

В тюремной фуре было тесно – туда набилось человек двадцать.

Стояли, держась друг за друга и за стены. В фуре пахло блевотиной и мочой. Было душно.

Фура дернулась и нехотя покатилась по мостовой. Внутри было темно, и люди молчали, они старались сохранить равновесие.

Путешествие было недолгим, но Андрей очень устал.

Потом фура остановилась, задняя дверь раскрылась. Андрей сразу догадался, что они находятся в тюремном дворе.

Снаружи стояли несколько матросов и тюремные стражники в серых, плохо сшитых мундирах.

– Руки назад! Выходи по одному! – закричал матрос. Матросы и тюремные надзиратели, не скрывавшие недовольства прибытием арестованных, выстроились в два ряда, пропуская задержанных. В стороне какой-то чин, видно, начальник тюрьмы, собачился с молодым телеграфистом в шинели. Он отказывался принять заключенных, а человек в шинели угрожал ему именем революции.

В ожидании конца спора заключенные остановились, стараясь не дотрагиваться друг до друга, как будто каждый подозревал соседа в заразной болезни и надеялся, что начальник тюрьмы окажется победителем, а матросы будут вынуждены отпустить их по домам. Но человек в студенческой шинели нашел неотразимый аргумент, который подействовал даже на привыкшего ко всему начальника тюрьмы:

– Тогда мы их прямо тут расстреляем!

– Почему?

– Не везти же их назад?

Этот революционер и подчиненные ему матросы были настолько серьезны, что начальник тюрьмы махнул рукой и велел старшему надзирателю:

– Принимай партию.

Андрея провели в низкое, с серыми захватанными стенами и решетками на окне помещение, где за столом сидел писарь крысиного облика, а посреди комнаты стояли три надзирателя, которым было скучно и которые спешили оформить новую партию заключенных. Они быстро и равнодушно обыскивали людей. Когда очередь дошла до Андрея, надзиратель провел руками по бокам, по бедрам и между ног, вытащил из карманов все мелочи, высыпал их на стол и, не найдя ничего подозрительного, ссыпал в мешочек.

– Когда будете покидать тюрьму, – сказал писарь крысиного вида, – получите назад все по описи. Если что, то отдадим родственникам. Так что не волнуйтесь.

– Я не волнуюсь, – сказал Андрей. И успокоился. Он понял, что если бы пришел сюда с портсигаром, его бы все равно отобрали.

* * *

Камера, в которой очутился Андрей, была переполнена. Судя по нарам в два этажа, она предназначалась для восьми заключенных, а в нее набили человек двадцать или более того. Многие остались на полу, особенно вновь прибывшие.

День за окном был тусклый, в камеру попадало совсем мало света. Прошло несколько минут, прежде чем глаза Андрея настолько привыкли к полутьме, что он смог отыскать себе место у стены, рядом с грустным лохматым человеком, который сидел на корточках, прижавшись спиной к стене, и, казалось, дремал.

– И где вас взяли? – спросил сосед, не раскрывая глаз.

– На вокзале, – сказал Андрей.

– И сейчас вы скажете, что совершенно случайно.

– Случайно, – сказал Андрей.

– Я так и думал.

Лицо лохматого человека казалось надменным – нижняя губа презрительно оттопырена. Разговаривая с Андреем, он смотрел мимо него.

– Офицер? – спросил лохматый.

– Нет, я студент. Мы с женой приехали из Батума и пошли на вокзал за билетами.

– Ой, только не говорите мне, что вы студент!

Андрей не стал отвечать – в конце концов, он никому не навязывался в собеседники.

Андрей почувствовал голод и удивился себе. Вот ты сидишь в тюрьме и ждешь разрешения своей судьбы, а так как ею правят сейчас чужие люди, они могут решить, что тебе больше не следует жить на свете. И они выведут тебя к кирпичной стене, уже забрызганной кровью других людей, таких же, как ты, случайных и ни в чем не повинных.

– А вы не правы, – сказал лохматый человек. – Категорически не согласен с вами. Невиноватых не бывает. Особенно когда в России революция. Революция должна карать, и если вы покажетесь невиноватым, то она в вашем лице накажет вашего отца или деда, которые были угнетателями народа.

– Я не угнетал, – сказал Андрей.

– Мне и это все равно, – сказал лохматый. – Индивидуально мне вас жалко. Но исторически я оправдываю вашу смерть.

– А вы большевик?

– Не сходите с ума! Неужели я похож на Гавена и компанию? Будем считать, что я – случайный обыватель, схваченный, как и вы, потоком времени и насилия.

– Потоком времени? – Андрей насторожился, уловив в этих словах возможный намек на обстоятельства, известные лишь ему.

– Назовите иначе, – не стал настаивать лохматый человек. – Назовите наш век шабашем, назовите, если хотите, прологом к светлому будущему.

– А вам самому как кажется?

Лохматый не ответил, он резко обернулся, потому что со скрипом отворилась дверь. В дверях стоял надзиратель. За его спиной виден был еще один.

– Зачем спешить? – спросил лохматый. – Гильотина ждет на рассвете.

– Обед! – объявил надзиратель. – А ну давай от дверей!

Из лохматого словно выпустили воздух. Он сполз по стене и лежал, подогнув ноги, словно чудом избегнул гибели.

– У меня живое воображение, – сказал он. – При всем моем равнодушии к смерти, которая мне, кстати, не грозит, – последовал острый взгляд, словно лохматый проверял, поверили ли ему, – при всем моем стоицизме я не могу не воображать. И знаете, что я вижу? Мрачный зал в тюрьме Консьержери, аристократы, красавицы света, герцоги, архиепископы, генералы, матери семейств – все смотрят на якобинского капрала со списком в руке. Сейчас его губы назовут твое имя…

Заключенные по очереди подходили к двери и принимали от надзирателя миску с супом и ложку. Второй надзиратель внимательно следил, чтобы миски и ложки были возвращены по счету. Андрей и лохматый тоже получили свою порцию. Пожилой усач с отвислым лицом, в морском офицерском кителе без погон, посторонился, освободив край нар, чтобы им было где поесть.

Похлебка была горячая, больше ничего хорошего о ней нельзя было сказать. Но Андрей не чувствовал вкуса. Горячее – было приятно. А вкуса не было.

Лохматый, видя, что Андрей отвернулся от него, обратился к усачу, который уступил им место на койке:

– А вы, если не секрет, почему здесь?

– Я здесь вторые сутки, – сказал усач. – Меня взяли вчера, в облаве… а всех остальных расстреляли!

– Какое варварство! – сказал лохматый, словно речь шла об утопленных котятах. – А вас не расстреляли?

– Они неразборчиво записали мою фамилию, – улыбнулся усач. – А я не стал отзываться – народу в камере было много, суматоха, офицеров увели, а я вот жду второй очереди.

– Может, отпустят? – сказал лохматый.

– Посмотрим – все зависит от того, когда кончится террор.

– Кто-то их должен остановить. Должен что-то сказать Центрофлот! Это же анархия, – сказал Андрей.

– Если это анархия, то она была кому-то нужна, – сказал усач. – Городом правят две сотни матросов, которые вернулись из Ростова. Остальные достаточно пассивны.

– Вот именно это я хотел сказать, – согласился лохматый.

Надзиратели собрали миски и ложки и ушли, заперев камеру.

– А почему вы решили, что их расстреляли? – спросил Андрей усача.

– Об этом весь город знает, – ответил за моряка лохматый.

– Но зачем?

– Не сегодня-завтра в городе возникнет новая сила, – сказал усач. – Я не знаю, кто это будет – Украинская Рада, анархисты, большевики, – они заявят, что вынуждены взять власть, чтобы остановить бесчинства.

– Как вы умно рассуждаете! – воскликнул лохматый и протянул усачу руку: – Елисей. Елисей Евсеевич. Торговый агент.

– Оспенский, не так давно капитан второго ранга, механик на «Георгии Победоносце».

Андрей тоже представился:

– Берестов. Андрей Сергеевич.

У Оспенского это имя не вызвало никакой реакции, но удивило Елисея Евсеевича.

– Берестов? – повторил он. – Просто не может быть!

– А что вас удивило?

– У вас нет тезки?

– По крайней мере я не знаю.

– Правильно, – сказал Оспенский. – Я тоже подумал: почему мне знакома ваша фамилия? Есть Берестов в штабе флота. Я, правда, не знаю, как его зовут. Кажется, лейтенант – он был адъютантом адмирала Колчака.

– Вот именно! – сказал Елисей Евсеевич. – Вот именно. Вам не повезло, молодой человек.

Он улыбнулся, показывая крепкие лошадиные зубы.

– Почему не повезло?

– Когда они узнают, что вы – адъютант Колчака, с вами не будут церемониться.

– Но я не адъютант Колчака! – возразил Андрей. – Да и Колчака, насколько мне известно, давно нет в Севастополе.

– Колчак в Америке, – сказал Оспенский. – Он в безопасности и имеет куда больше шансов, чем все мы, дожить до старости.

– Да, кому-то везет, а кто-то вытягивает несчастливый номер, – вздохнул Елисей Евсеевич. – Значит, вы утверждаете, что не служите на флоте?

Андрей отрицательно покачал головой.

Елисей Евсеевич отстал от него. Совсем рядом, над его головой он мирно беседовал с Оспенским о какой-то общей знакомой в Балаклаве, словно они находились на даче и вышли на лужайку отдохнуть после сытного обеда. Андрей не мог не слышать голосов. Он не верил в то, что его соседи по камере так спокойны. Он не знал, почему тут оказался Елисей Евсеевич, хотя он не похож на офицера или на чиновника и вообще ни на кого не похож, но ведь Оспенский, если верить ему, чудом избежал смерти прошлой ночью и не имеет шансов спастись сегодня. Как же они могут разговаривать!

Впрочем, и остальные обитатели камеры вели себя вяло, словно пережидали этот долгий день, чтобы потом вернуться по домам. Никто не метался, не стучал в дверь – почему же Андрею хочется молотить кулаками по двери?

А что за глупая идея, будто он – адъютант Колчака? Не дай Бог и в самом деле кто-нибудь из матросов взглянет на список арестантов и прикажет отправить Берестова вместе с Оспенским.

Нары были жесткие, сидеть невозможно – Андрей поднялся, ему хотелось ходить, двигаться, но на полу сидели и лежали люди. Можно сделать два шага и остановиться.

Как убедить себя, что все происходящее – лишь сон?

Почему-то хотелось есть.

Андрей обратил внимание на то, что начало темнеть – за окном была синь и в камере почти ничего не видно. Только голоса, кашель и дыхание. От этого было еще теснее и нечем дышать…

* * *

Необходимо было что-то делать. Срочно. Но последовательность и относительная важность действий мешались в голове, и потому Лидочка еще некоторое время после того, как Андрея увели и она, выбежав на площадь, увидела, как его сажают в крытую тюремную фуру, продолжала стоять на месте, глядеть, как закрывают дверь и как фура отъезжает. Потом она спохватилась, что украли чемодан, – а в нем все вещи и бумаги. Лидочка кинулась обратно, и, к ее искреннему удивлению, чемодан не был украден, а дожидался ее у стены. Лидочка даже приподняла его, чтобы убедиться, он ли это.

Теперь надо бежать… бежать, освобождать Андрюшу! Или сначала отыскать того скуластого матроса, который отобрал у Андрея портсигар, – но ведь он не отдаст! А где искать этого матроса?

Держа в руке чемодан и согнувшись влево под его тяжестью, Лидочка пошла к комнате коменданта, но, не доходя до нее, увидела, как некто в военной шинели дергает за ручку двери, но дверь заперта. Лидочка поставила чемодан на пол и подумала: «Вот мне сейчас очень хочется разреветься, а главное – не разреветься. Ни в коем случае. Потому что сейчас что-то случится и станет лучше – не бывает же совсем безысходных положений. Господи, помоги мне выручить Андрюшу».

И как бы в ответ на ее молитву совсем рядом, над самым ухом раздался тихий, знакомый голос:

– Лидочка, ты что здесь делаешь?

Она резко оглянулась.

– Молчи, – сказал Ахмет. – Не надо меня узнавать.

Если бы он ее не окликнул, Лидочке бы никогда не догадаться, что это ее старый приятель. На Ахмете была широкополая шляпа, подобная той, в какой любил фотографироваться Максим Горький, и широкое серое пальто с поднятым воротником.

– Ой, я сейчас заплачу, – честно предупредила его Лидочка, – я сейчас зареву.

– Что с Андреем?

– Его арестовали!

– Этого еще не хватало!

Ахмет подхватил чемодан и понес его к небольшой боковой двери, которая, оказалось, вела в вокзальный ресторан, наполненный публикой, жаждущей хоть как-нибудь перекусить. Лидочка сразу поняла, что места им не отыскать, да и не хотелось ей есть, но у Ахмета были совсем иные планы. Он прошел через зал и, откинув малиновые шторы, нырнул на кухню. Лидочка последовала за ним.

– Направо, – сказал Ахмет. Лидочка повернула в коридор, мимо ярко освещенной кухни, и они оказались возле склада, где стояла скамейка, на ней сидели два молодых человека, немедленно вскочившие при появлении Ахмета и разом заговорившие по-татарски. Ахмет оборвал их и сказал: – Садись, Лида, мои ребята постараются, чтобы никто сюда не зашел. И рассказывай.

– Все ясно, – сказал Ахмет, выслушав рассказ Лиды о событиях нынешнего утра. – Ситуация не такая трагическая. Андрюша не офицер, он вообще приезжий и не должен вызывать ненависть революционных моряков.

Ахмет говорил уверенно, хотя не был ни в чем уверен. Когда начинается террор, соображения рассудка отступают.

Но утверждение Ахмета о безопасности Андрея было настолько желанным, что Лидочка сразу успокоилась – будто гуляла в лесу, заблудилась, а тут ее нашел старший брат и ведет к выходу из леса. Главное теперь – слушаться его.

– Я тебе постараюсь помочь, – сказал Ахмет.

– А как?

– Чем меньше ты знаешь, тем лучше. Если ты чего не знаешь, не проговоришься. Погоди, не сердись, я могу тебе только сказать, что у меня дело в той же тюрьме. Там сидит совершенно невинный наш товарищ, которого отправили сюда из Симферополя, потому что в Симферополе мы бы его обязательно освободили. Знаешь кто?

Лидочка отрицательно покачала головой.

– Верховный муфтий Крыма.

Звание ничего Лидочке не говорило, но она поняла, что это какой-то религиозный чин.

– Мы должны освободить Челибиева. Это очень хороший человек, прогрессивный, можно сказать – социалист, – сказал Ахмет. – Его свои же муллы русским отдали. Сайдемат сказал: «Ахмет, ты должен привезти Челибиева», и я сказал: «Я привезу, Сайдемат». Тебе ясно?

– Ясно, – сказала Лидочка, не спросив, кто такой Сайдемат.

– Сегодня же мои люди узнают, где сидит наш Андрюша. А завтра мы будем Челибиева брать, постараемся и Андрюшу с собой взять, тебя это устраивает?

– Да, – тихо сказала Лидочка, которой очень хотелось поцеловать небритую черную щеку Ахмета, но она не знала, имеет ли право русская женщина целовать настоящего мусульманина?

– Тогда пойдем отсюда, мы тебя пока поселим у хороших людей.

Ахмет тихо свистнул, один из молодых людей появился рядом, будто и не отходил, и взял чемодан.

Лидочка с облегчением пошла за спутником Ахмета, но уже через несколько шагов почувствовала такую слабость в ногах, что остановилась и оперлась рукой о стену.

– Нельзя стоять, – сказал молодой татарин, несший ее чемодан.

Лидочке не хотелось признаваться в своей слабости, но она не могла сделать ни шагу. Тогда молодой татарин поставил чемодан на пол, показывая этим, что умывает руки. Обернувшись и увидев это, возвратился Ахмет. Лидочке было стыдно, хоть сквозь землю провались. Но тут она увидела, что в зал вошел и остановился, словно отыскивая взглядом очередную жертву, тот самый скуластый матрос, который отобрал у Андрея портсигар. Карманы его бушлата были оттопырены, и Лидочке даже показалось, что она угадывает в правом кармане очертания портсигара.

– Он, – прошептала она.

Как раз в этот момент матрос обернулся и встретился с ней глазами. На какое-то мгновение их взгляды слились, и Лидочка испугалась, что он прочел ее мысли, но матрос вдруг весело подмигнул ей, и Лидочка непроизвольно улыбнулась ему в ответ – такая у матроса была широкая и открытая улыбка веселого негодяя и пьяницы.

Матрос тут же забыл о хорошеньком личике, увиденном в толчее – не для этого он здесь был, – он был охотником на беззащитную дичь мужского пола.

И как только он выпустил Лидочку из поля зрения, она кинулась к подошедшему Ахмету:

– Это он, Ахмет, миленький, это же он!

– Что с тобой, не волнуйся.

– На нас смотрят, – с осуждением сказал молодой татарин.

– Он отнял у Андрея портсигар. Вон там, в правом кармане!

– Какой портсигар, объясни.

– Когда они схватили и повели Андрея, он отнял у Андрея портсигар, его надо обратно взять.

– Украл, да? – спросил второй молодой татарин, подойдя к ним.

Ахмет смотрел на нее удивленно, и Лидочка прочла в его взгляде вопрос, можно ли говорить о каком-то портсигаре, когда Андрею грозит смерть.

– Это самая ценная вещь! – чуть не кричала Лидочка, которой казалось, что без портсигара Андрей бессилен, никогда не вернется к ней. – Это подарок Сергея Серафимовича!

– В карман положил? – спросил Ахмет.

– Я видела, в правый карман. Ахмет, миленький, у меня есть деньги, сколько хочешь, я все отдам – пойди купи у него портсигар, объясни, что это память об отце…

– Если подойти, – сказал молодой татарин, – то плохо. Он подумает – какой ценный вещь, сразу не отдаст и еще смеяться будет, он пьяный, он русский, я знаю, какой подлый.

– Иса прав, – сказал Ахмет. – Просить нельзя.

– Не просить – купить!

– Попробуем иначе, – сказал Ахмет и обратился к Исе с вопросом по-татарски, тот пожал плечами и тут же пошел прочь.

– Ну что? – спросила Лидочка.

– Ничего, пойдем на площадь. Ты не бойся. Сделаем.

– Может, я все-таки деньги отдам?

– Лида, ты глупый человек, – недобро улыбнулся Ахмет. – Раньше ты мне другом была. А теперь немного с ума сошла.

– Я так волнуюсь за Андрюшу.

– Ты и раньше волновалась, когда мы в Батуме жили. А что? Разве он не приехал? Ты меня знаешь?.. Иди к трамваю.

Ахмет шел чуть впереди и сбоку, сунув руку в карман пальто.

Молодой татарин, который нес чемодан, медленно топал за Лидочкой, согнувшись от веса чемодана и изображая носильщика.

– Иди к трамваям, – сказал Ахмет, полуобернувшись. – Но не садись, пока я тебе не скажу.

Они вышли на площадь. Как раз перед Лидочкой патруль матросов со смехом и грубыми шутками гнал перед собой стайку цыганских женщин. Мужчины-цыгане осторожно, стаей лисиц за волками, шли сзади. Один трамвай, совсем пустой, зазвенел, покатился через пыльную площадь прочь от вокзала. На его место устало, еле-еле, приехал другой.

– Пошли, – донесся голос Ахмета.

– Пошли, – сказал носильщик.

Откуда-то появилась толпа солдат, они были плохо одеты, папахи и шинели изношены и грязны, некоторые с винтовками, но большей частью безоружны. Завидя трамвай, они побежали к нему. Лидочка смешалась с этой толпой, она совсем не боялась солдат, которым тоже не было до нее дела; солдаты буквально внесли ее в трамвай, открытый, без стекол, – словно дачная веранда на колесах. Носильщик с чемоданом был поблизости – Лидочке была видна его серая фуражка, а Ахмета она увидела, только когда трамвай со звоном и веселым грохотом колес покатил в гору, мимо одноэтажных привокзальных домиков. Ахмет стоял на передней площадке, рядом с ним стоял Иса.

Лидочка еле удержалась, чтобы не закричать:

– Ну что? Что, удалось?

Ведь если не удалось, теперь этого матроса не отыскать.

Через три остановки Ахмет вдруг поднял руку и крикнул:

– Сходим, Иса!

– Сходим!

Молодой татарин подхватил чемодан и, расталкивая матерящихся солдат, полез к выходу, увлекая Лидочку.

Ахмет поднял руку, резко дернул за шнур, протянутый под потолком, трамвай отозвался грустным звоном, будто не хотел расставаться с Лидой. Но начал тормозить.

Ахмет первым успел соскочить с трамвая и подхватил Лидочку, которая замешкалась на подножке. Солдаты смеялись.

Трамвай тут же покатил дальше, солдаты махали с задней площадки.

– Быстро пошли, – сказал Ахмет. – Сегодня не надо гулять по улицам.

Лидочка не успела спросить про портсигар, потому что Ахмет нырнул в узкий переулок, взбирающийся в гору, и побежал. Его спутники следом, Лидочке нельзя было отставать.

Отдышалась она только в небольшом винограднике, пока татары стучали в дверь и ждали хозяйку.

Хозяйка, злобная на вид старуха с носом, тянущимся к острому подбородку, сказала:

– Эту еще где нашли?

– Неужели не видите, госпожа Костаки, – вежливо сказал Ахмет, – что вы имеете дело с благородной дамой? И ей мы уступаем маленькую комнату.

– Только без этого, – сказала старуха.

– Мы не будем настаивать, госпожа Костаки, – сказал Ахмет.

Он провел Лидочку в маленькую белую комнатку, единственным предметом мебели в которой была покрытая кружевным покрывалом продавленная кровать, а над ней на стене был прикреплен простой крест, вырезанный из темного дерева.

Ахмет вошел в комнату следом за Лидой и на открытой ладони протянул ей портсигар Андрея.

– Ахмет, – сказала Лида, – Ахметушка…

– Без сантиментов, – сказал Ахмет, – наше превосходительство этого не выносят.

– И за сколько вы его купили? Я отдам.

– Мы не купили, у Исы ловкие пальцы.

– Он украл?

– По-моему, это для тебя трагедия, – сказал Ахмет, – ты сейчас побежишь искать матроса, чтобы вернуть украденное…

– Прости.

– Потом, когда все обойдется, сделаете Исе подарок. Я с тобой прощаюсь ненадолго, нам надо посоветоваться, каким образом лучше проникнуть в тюрьму. А ты отдохни.

– Только недолго!

* * *

Когда совсем стемнело, надзиратель принес два фонаря «летучая мышь». Один поставил на стол посреди камеры, а второй повесил на железную перекладину, протянутую через камеру.

– Расскажите мне о себе, – попросил Елисей Евсеевич, – я очень люблю биографии других людей. Во мне есть писательский дар, я его чувствую.

– Ничего интересного со мной не случалось, – сказал Андрей.

– Но вы – историк? Студент-историк? Я прав?

– Я археолог.

– Моя мечта, – сказал Елисей Евсеевич. – Я всегда мечтал стать археологом. И теперь я займу ваше место.

– Почему займете?

– После вашего расстрела, – сказал Елисей Евсеевич. – К сожалению.

Он тонко засмеялся, потом неожиданно оборвал смех и добавил:

– Честное слово, мне вас жалко.

– Шутки у вас дурацкие, – сказал Оспенский, который дремал на нарах, подложив под голову свернутый китель.

– Но шутник не я, – ответил Елисей. – Шутники ходят снаружи.

– А здесь ужином кормить будут? – спросил Андрей, и ему стало стыдно, потому что Елисей засмеялся, а Оспенский улыбнулся в темноте, и стали видны его голубые зубы.

– Как нам трудно поверить в собственную смерть, – сказал Оспенский. – Особенно если мы молоды.

– Честное слово, я не вижу оснований, – сказал Андрей. – Ведь революция уничтожает только своих врагов.

– Революция сама решает, кто ее враг, а кто нет, – сказал Оспенский. – Дети аристократов, погибшие в Париже, не замышляли дурного.

– А вы меня забавляете, капитан, – сказал Елисей, дергая за длинный, торчащий, как у Дон Кихота, ус. – В отличие от других вы ведете себя спокойно и даже позволяете себе спать, хотя кому нужен сон на пороге вечности?

– А я рассчитываю на счастливый поворот событий, – сказал Оспенский, – на мою фортуну. Ведь она оградила меня от смерти вчера – почему бы ей не расщедриться и нынче? Я вам скажу: террор недолговечен. Он нажирается своими изобретателями.

– А во Франции? – вмешался Андрей. – Там года три убивали!

– А опричники? – сказал Елисей. – Это же годы и годы!

– Разрешите возразить вам, господа, – сказал Оспенский, – вы говорите о политике террора – о сознательной и организованной кампании устрашения. Но сейчас мы имеем дело с банальным разбоем, с погромом. Когда все перины вспороты и бабы изнасилованы, наступает отрезвление. По моим расчетам, оно наступит уже сегодня. На кораблях и в городе есть разумные силы.

Елисей стал серьезным. Даже голос звучал иначе, без смешка и попыток развлечь собеседника.

– Мне кажется, – сказал он, – что мы имеем дело с опричниной. С тем явлением, которое вы назвали организованной кампанией устрашения.

– За такой кампанией кто-то должен стоять.

– Вот именно.

– Так назовите мне эту силу! Адмирал Немитц и Морской штаб?

– Адмирал Немитц уже бежал из Севастополя.

– Значит, вы хотите сказать, что это татары?

– Татары не имеют никакого влияния на солдат и матросов, да и не хотят на них влиять.

– Совет?

– Уже теплее, – сказал Елисей. – Но сдвиньтесь еще левее.

– Украинская Рада?

– Опять холоднее, – сказал Елисей.

– Не томите меня, – сказал Оспенский. – Что за дьявольская сила стоит за погромом?

– Это большевики, – сказал Елисей.

– Какие еще большевики? – не понял Оспенский.

– Это часть партии эсдеков, – пояснил Андрей. – Они взяли власть в Петрограде.

– Так бы вы сразу и говорили! – сказал Оспенский.

Вспышка спора, затем какая-то возня возникла в другом конце камеры. Гулкий голос матерился и грозил всех вывести на чистую воду. Разговор, который вели рядом Оспенский и Елисей Евсеевич, вполне мог и должен был состояться в гостиной или на веранде, а не в сыром, пропахшем мочой темном погребе. Надо потереть глаза, тогда все это кончится и окажется сном. Незаметно для окружающих Андрей ударил себя по виску – отдалось в голове, но ничего не исчезло. Лишь Елисей Евсеевич бубнил:

– Расскажите мне, как еще большевикам взять власть, если даже после переворота, организованного ими в Петрограде, после того, как они провозгласили себя законной властью, находятся люди вроде нашего сокамерника господина Оспенского, которые утверждают, что и названия такого не слыхали.

– Простите, я так далек от современной политики, – сказал Оспенский извиняющимся тоном.

– Фамилию Романовых вы знали даже без политики. А что вам говорит фамилия Троцкий? А фамилия Зиновьев?

– Ничего.

– А заговорит, – убежденно сказал Елисей Евсеевич. – Скоро заговорит, если вы переживете эту ночь. Потому что они крепко сели на престол и теперь распространяют свою власть по России.

– И здесь? – спросил Андрей.

– И неизбежно здесь! Севастополь им нужен как воздух – это господство над Черным морем. Это тысячи вооруженных моряков и солдат. Но как захватить власть? Как – если их здесь единицы и никто не принимает их всерьез?

– Как? – повторил вопрос Оспенский.

– Я бы на их месте сколотил компанию пьяных матросов, которым хочется крови и разгула. Я бы дал матросам оружие, я бы науськал их на офицеров и спустил бы с цепи! А они бы устроили Варфоломеевскую ночь, после которой я бы вмешался, навел бы порядок с помощью тех же убийц и бандитов и заявил бы перепуганному обывателю, что больше погромов и убийств не будет, что я сожалею о них и что виноватые в них матросы получат устный реприманд…

– Вы меня пугаете, Елисей Евсеевич, – сказал Оспенский.

– Вы бы знали, как я пугаю себя! – ответил Елисей. – Я не могу спать.

Он сделал паузу и закончил фразу словно бы заученными словами:

– И хотя я не имею никакого отношения к вашим делам и мне ничего не грозит, я очень боюсь за вас и других молодых людей, которым сегодня не повезло. И знаете, чего я еще боюсь? Я боюсь, что, когда большевикам удастся этот кунштюк в Севастополе, они повторят его еще в тысяче городов и будут повторять, пока не подавят, не подомнут всю Российскую империю.

– Такие долго не удерживаются, – сказал Оспенский.

– Дай Бог вам их пережить, – сказал Елисей Евсеевич.

Андрея удручали запахи – они были застарелыми, въевшимися в стены, в пол, да и сам воздух никогда здесь не менялся. И было подвально холодно. Андрей поджал под себя ноги, он был бы рад прижаться к Елисею – но неловко было спросить разрешения. Хотелось пойти к параше – но ведь неприлично мочиться при посторонних, как животное.

– Почему вы здесь? – спросил Оспенский.

– Я торговый агент, – сказал Елисей Евсеевич, – меня задержали по подозрению в контрабанде. Они сказали, что я буду сидеть, пока за меня не внесут пять тысяч. Наверное, сегодня к ночи моя жена вернется из Ялты с деньгами, так что ночью я вас покину.

– Или мы вас покинем раньше, – сказал Оспенский.

Андрей все же подошел к параше. Там пахло еще сильнее, и тем, кто сидел неподалеку на полу, было совсем гадко. Хотя неизвестно, замечали они это или нет.

Он провел рукой по карману, будто портсигар чудесным образом мог возвратиться на место. «Господи, если бы он у меня был, я бы унесся на двадцать лет! Я бы вылетел из этой войны и этого сумасшедшего дома. Я бы вынырнул из потока в тридцать седьмом году, когда эта тюрьма уже будет никому не нужна, когда все двери будут раскрыты. Ведь человечество обязательно станет лучше, и это случится скоро… Но ведь эти матросы, которые стреляют в офицеров, они тоже хотят хорошей жизни – для всего народа. А большевики, которые взяли власть, чтобы заключить мир и чтобы больше не погибали солдаты, – неужели они хотят дурного?».

– Ну ты что, так и будешь стоять? – Плохо различимый в темноте мужчина толкнул Андрея – ему понадобилась параша.

Возвращаясь на свое место, Андрей вдруг подумал: «Как же я рассуждал – неужели я так струсил, что не думал о Лидочке? Хотел оставить ее одну? Нет, главное, чтобы меня отпустили, тогда мы уедем, и не нужны нам будут эти портсигары – изобретения дьявола, которые дарят тебе видимость свободы, но на самом деле выбрасывают тебя, как кукушка чужих птенцов из гнезда».

Елисей Евсеевич поднялся навстречу Андрею.

– Можно поговорить с вами конфиденциально? – спросил он.

– Меня можете не брать в расчет, – сказал Оспенский.

– Отдыхайте, отдыхайте, – мягко сказал Елисей Евсеевич.

Длинными пальцами он твердо взял Андрея за локоть и повел к двери, к параше, откуда Андрей только что с таким облегчением отошел.

– Я вас не задержу, – сказал Елисей Евсеевич, – меня тревожит одна маленькая проблема.

Андрей начал считать про себя, чтобы дотерпеть до конца разговора.

– Вы уверены, что вы именно тот Берестов, за которого себя выдаете? – спросил он.

– Такой я с детства, – ответил Андрей и продолжал считать.

– Я совсем не шучу, – вздохнул Елисей Евсеевич. Свет фонаря освещал, хоть и тускло, одну щеку и глаз, который загорался при повороте головы адским пламенем. – Я беспокоюсь за вашу судьбу.

– А что натворил мой тезка?

– Он сотрудник полковника Баренца – это вам что-нибудь говорит?

– Я же сказал, что я первый день в Севастополе, – уклонился от ответа Андрей. Ему вдруг стало стыдно признаться в знакомстве с Баренцем.

– Как хотите, – сказал Елисей Евсеевич. Он был на самом деле расстроен. – Но вы такой молодой, и мне не хочется, чтобы случилась трагедия.

Андрей перестал ощущать вонь от параши. Его собеседник был абсолютно серьезен и расположен к нему, он хотел помочь. Андрей вдруг вспомнил вопрос тонкогубого Баренца: знакома ли вам фамилия Беккер? Но при чем тут Беккер?

– Баренц – начальник морской контрразведки, – сказал Елисей Евсеевич. – Ненавистная фигура для матросни. Берестова они тоже знают.

– Знают? Значит, меня с ним не спутают.

– Вы думаете, они знают вас в лицо? – удивился Елисей Евсеевич. – Ни в коем случае! А вы недавно женились?

– Месяц назад, в Батуме.

– Ай-ай, какое несчастье! И вы, наверное, любите свою жену?

– Что за вопрос!

– Мне за вас страшно, вы даже не представляете. – Елисей Евсеевич смахнул мизинцем маленькую слезу, зародившуюся в уголке глаза, – а может быть, Андрею это показалось. – Но мы будем думать, как вам помочь…

Они вернулись к нарам, Оспенский не спал – он подогнул ноги, чтобы им можно было сесть. Андрей чувствовал себя усталым и разбитым. Хотелось вытянуться на нарах – но как прогонишь Оспенского? Андрея охватило раздражение против моряка: нары в камере не были его собственностью. Может быть, это последняя возможность для Андрея вытянуть ноги.

Но Оспенский ни о чем не догадывался. Андрей прислонился спиной к стене, но стена была такая холодная, что стало зябко даже сквозь тужурку.

– Андрей, Андрей! – звал его чужой голос, и Андрею показалось, что он идет по лесу и впереди светит огонек избушки – до нее надо дойти, но впереди столько могучих стволов…

Оспенский толкнул Андрея и этим разбудил.

– Ложитесь, – сказал он, поднимаясь, – а то вы во сне упадете.

Оказывается, Андрей заснул сидя. Не в силах сказать что-нибудь, Андрей покорно улегся на нары и сквозь забытье слышал, а может быть, воображал разговор, что велся рядом.

– А вы одинокий? – Это голос Елисея Евсеевича.

– У меня есть жена и взрослый сын. Они в Петрограде.

– По крайней мере в безопасности.

– Они могут начать охоту и за родными офицеров.

– До этого они не дойдут. Даже царь этого не делал, – возразил Елисей Евсеевич. – А вот я одинок. Как перст. Я любил одну женщину, но она отдала сердце другому. Это буквально трагедия. Так что мне все равно – сидеть в тюрьме, гулять по Нахимовскому бульвару или уехать в Турцию.

– Гулять лучше, – сказал Оспенский.

– А Берестов уже женат, – сказал Елисей Евсеевич укоризненно. – Это же удивительно, в каком возрасте дети стали жениться! Ему еще восемнадцати нет. Ей, наверное, тоже.

– Будет очень грустно, если его пустят в расход, – сказал Оспенский.

«Они думают, что я сплю и ничего не слышу, – подумал Андрей. – Иначе бы они молчали. А ведь я совсем не молод, я только молодо выгляжу…» – и Андрей снова уснул.

* * *

– Ахмет, – сказала Лидочка, – мне нужно с тобой поговорить.

Ахмет сидел на веранде, его молодцы – рядом, они чистили оружие. Оказалось, что пистолеты состоят из многих маленьких частей, о чем Лидочка раньше и не подозревала.

Ахмет был недоволен тем, что она вышла на веранду, – он думал, что Лидочка отдыхает.

– Тебе нужно что-то? – спросил он, поднимаясь и идя к ней навстречу. Лампа горела сзади, и его тень была огромной и зловещей.

– Да, ты прав, – сказала Лидочка. – Ты прости, что мне всегда приходится тебя просить. Я даже не могу выразить словами, как я тебе благодарна. Но за просьбой бывает следующая. Если я смогу что-то сделать для тебя – ты же знаешь, я все сделаю.

– Пока что такой возможности не было, – сказал Ахмет.

– Я даже сердиться на тебя не буду, – сказала Лидочка. – Если тебе хочется обижать меня, унижать, ругать – ты можешь это делать.

– Глупая женщина, – сказал Ахмет. – Говори, а то нам скоро идти.

– Этот портсигар, – сказала Лидочка.

– Ну и что?

– Его надо отдать Андрею.

– Вот вернется, тогда и отдашь. Сама отдашь. Зачем мы будем с собой такую ценную вещь таскать?

– Ахмет, я ведь не дура?

– Ты умная, хоть и дура.

– Хорошо. Ты можешь поверить, что этот портсигар нужен Андрею?

– Очень даже могу поверить. Он из него папиросы достает.

– Ахмет, этот портсигар может спасти ему жизнь.

– Но его жизнь не надо спасать! Это мое дело. Я его сам спасу.

– А вдруг случится, что ты не сможешь? Ты же только человек!

– Я очень хитрый человек. Если они нам не отдадут Андрея, мы всех поставим к стенке.

– Но если не выйдет, передашь?

– Если не выйдет, мы так будем бежать, что некогда отдавать портсигары.

– Ахмет!

– Давай сюда свой портсигар. Только я ничего не обещаю.

– Я знаю.

– А теперь иди внутрь, а то совсем холодно, простудишься.

– Вы когда уходите?

– Мы пойдем в одиннадцать, – сказал Ахмет.

– Вы не будете штурмовать тюрьму?

– Глупо! Зачем нам умирать? Мы должны внутрь пройти, у нас там люди купленные.

Они ушли раньше одиннадцати, и Лидочка была обижена – она сидела в комнате, смотрела на часы, ждала одиннадцати, чтобы проститься с татарами, тайком перекрестить их. Но они ушли раньше, и когда она выглянула на веранду, их и след простыл. Для Лидочки началось тягучее и томительное ожидание, в котором медленнее улитки двигалось время.

* * *

После завтрака Коля Беккер заснул и проспал почти весь день, приказав Раисе всем говорить, что его нет дома. Но Раиса и сама ушла, все еще сердитая на Колю за то, что тот не хотел освободить Елисея Мученика. Это не значит, что она поспешила выручать старого друга, – Раиса была привязана к людям по-кошачьи: пока мужчина рядом, он хорош и любим. Но людей, которые были в каком-то другом, далеком месте – в отъезде, в тюрьме или померли, – она любить и даже помнить не умела, даже имена их вспоминала с трудом. Так и с Мучеником – он и без того отступил далеко назад перед Колей, а теперь пропал. Коля поступил плохо, не по-людски, не порадел за Елисея, но его тоже можно понять: чего ему вступаться за Раисиного любовника? Обидно было, что Коля недобрый, но Мученика не было жалко.

Так что Коля спокойно проспал весь день, а к вечеру проснулся от выстрелов на улице, совсем близко. И решил не выходить: был велик риск ходить по улицам, а к тому же неясно было – куда идти? В Морской штаб? А если его громят матросы и топят офицеров? А может, пойти к Гавену? Нет, Гавен совсем уж чужой, он может придумать для Коли дело, которое запачкает его репутацию, – а Коле не хотелось, чтобы его связывали с большевиками.

Коля поел, сам себе согрев еду, и стал ждать возвращения Раисы, а пока что играл в шашки с ее сынишкой, который, хоть и маленький, был в шашках силен…

Гавен, которому матрос принес из тюрьмы списки арестованных, страшно устал, он с ног валился – вторые сутки почти без сна! Он читал список, а думал о том, как бы поспать хотя бы полчаса. После каждого имени, написанного большими полуграмотными буквами, стояли пометки: «о», что означало офицер, и «п» – подозреваемый, или вовсе не было пометки, что означало, что составитель списка не представляет, почему заключенный оказался в тюрьме.

Гавен понимал, что он, волей судьбы вершитель жизни и смерти этих людей, должен всматриваться в этот список и быть холоден, но объективен. Но это было невозможно сделать без того, чтобы самому не допросить всех заключенных, – ведь доверять матросам было невозможно. Но ни он сам, ни его немногочисленные помощники не имели ни времени, ни формального права допрашивать тех людей. Больше того, ни один из узнаваемых членов его партии не должен был и близко подходить к тюрьме, чтобы никто никогда не связал с большевиками кровавые события в Севастополе.

Гавен, впрочем, отлично понимал историческую миссию, возложенную на него. И в частности, без всякого озлобления и даже с печалью осознавал, что обязан отдать на заклание офицеров, содержащихся в тюрьме, – иначе город не будет достаточно запуган, другие партии подавлены страхом, иначе не будет оснований и возможности захватить власть, имея в своем распоряжении лишь горстку заговорщиков. И для того чтобы совесть, существовавшая в Юрии Петровиче, как и в каждом человеке, молчала и не мучила его, Гавен не хотел видеть офицеров – пускай они останутся именами в списке врагов революции, но не людьми, у которых есть жены и дети.

Гавен, как недавно приехавший в город, мало кого знал на флоте и в полуэкипаже, так что, ставя крестики у фамилий, уже помеченных роковой буквой «о», был по-своему объективен. За двумя исключениями.

Среди первых же фамилий встретилась знакомая: Берестов Андрей Сергеевич. Возле фамилии стояла буква «п».

– Бред и чепуха, – сказал Гавен.

Нина Островская, которая как раз заглянула в комнату в поисках своего блокнота, услышала реплику и спросила:

– Что случилось, Юрий?

– Мои архаровцы перестарались, – сказал Гавен. – Видно, он шел с дежурства, его и прихватили. То-то я его сегодня не видел.

– Ты о ком?

– Андрей Берестов в тюрьме ждет расстрела.

– Полезный мальчик, – сказала Нина Островская. – Было бы жалко, если бы его пустили в расход.

– Хорошо, что я потребовал списки, – сказал Гавен. – Так можно лишиться перспективных товарищей.

– У меня идея, – сказала Нина Островская. – Я сейчас поеду как раз мимо тюрьмы, заскочу туда и его освобожу.

– Зачем?

– Пускай спасение у него будет связано с моим образом, – сказала Нина, резко поправляя черные прямые волосы. – Попутчики должны чувствовать, что партия о них заботится.

– И не мечтай, – сухо сказал Гавен. – Не смей близко к тюрьме подходить! Ты хочешь, чтобы завтра каждая собака в Севастополе кричала, что мы расстреливаем людей?

– Хорошо, хорошо, – устало ответила Нина. Она тоже не спала уже вторую ночь. – Только убедись, что его не шлепнут.

Гавен крупно написал возле фамилии Берестова: «Освободить». И потом, подумав, подчеркнул ее.

Рассчитывая увидеть еще одно знакомое имя, Гавен проглядел список. Его взгляд упал на фамилию Мученик.

– Нина, смотри, чего матросы натворили! – слишком громко сказал он.

Островская подошла и наклонилась. От нее пахло дешевым табаком и потом.

– Мученик? Как же наш соглашатель туда угодил?

– Вспомнил! – сказал Гавен. – Мне же Шашурин говорил, что он той ночью требовал прекратить расправу над гражданами свободной России, – тут его, видно, и прихватили!

Гавен не выносил Мученика, даже его громкий голос вызывал в нем внутреннюю дрожь. Если Мученик на заседании Совета вскакивал с очередным запросом, Гавен попросту выходил из комнаты.

– Анекдот, – сказала Островская. – Наш революционный соперник вместе с офицерьем! И чего его понесло?

– Я сам удивляюсь. Я думал, он наложил в штаны и сидит под кроватью, а он ночью на Малахов курган поперся.

– Теперь берегись, – сказала Нина, – Он в тюрьме получит информацию… лишнюю информацию. Это плохо.

– Не получит, – сказал Гавен, ставя возле фамилии Мученика буковку «о» и крестик для надежности. – Не получит он никакой информации, потому что его отправят в штаб Духонина. Вместе с его подзащитными.

– Ты решил его не освобождать?

– Вот именно. Трагическая случайность.

– Трагическая случайность неожиданно оборвала жизнь нашего старого товарища, члена Севастопольского Совета от партии социал-демократов меньшевиков… Нет, не трожь его. Меньшевики поднимут вой.

– История не прощает либерализма, – возразил Гавен. – Мученик для нас опаснее, чем сто офицеров, – он враг внутренний, маскирующийся под революционера.

– Ты просто его не выносишь. И сам велел его арестовать.

– Его не выносит мое классовое чутье, – сказал Гавен.

– К какому классу принадлежим? – ядовито спросила Нина.

Гавен сложил список, подошел к двери и крикнул:

– Шашурин!

Вошел толстый вольноопределяющийся с красным носом.

– Товарищи из тюрьмы ждут?

– Сидят, чай пьют.

– Отлично. Передай товарищам этот список. Они знают, что делать.

Гавен вернулся в комнату и сказал:

– Как я хочу спать!

– Революция – это бессонница, – сказала Нина Островская. Потом подумала немного и добавила: – Но я продолжаю настаивать на освобождении Мученика.

– Я учел ваше мнение, товарищ Островская, – официально сказал Гавен и улегся, не снимая сапог, на продавленный кожаный диван. – А теперь можно поспать. Хотя бы час.

Островская вышла, хлопнув дверью.

* * *

Странное, тягучее, почти праздничное напряжение все более овладевало Андреем по мере того, как приближалась ночь. И это происходило не только с ним, но и с прочими обитателями большой камеры. Никто не спал. Многие стояли или пытались ходить, вызывая раздражение и ругань тех, кто оставался сидеть на полу. Люди не разговаривали, а перебрасывались отдельными фразами как будто для того только, чтобы не упустить тот момент, когда начнет отворяться дверь. «Я провел с этими людьми почти целый день, – думал Андрей, – но за исключением Елисея и Оспенского я никого не заметил, и если когда-нибудь судьба, уберегши меня, столкнет с одним из соседей по камере, я же его не узнаю!».

– Почему все страшное происходит ночью? – сказал Андрей. – И чудеса, и смерть.

– Люди даже умирают под утро, – сказал Оспенский, – это медицинский факт.

– У нас все объясняется просто, – объяснил Елисей Евсеевич. – Днем матросы и прочие власти заняты на митингах и грабежах, вечером они пропивают награбленное, а ночью занимаются делами.

Елисей Евсеевич будто сам себя уговаривал, потому что и он оробел перед лицом безжалостной ночи.

Дверь раскрылась часов в одиннадцать – сначала все услышали, как по коридору идут люди, и ждали – у этой камеры они остановятся или пройдут дальше. Остановились. Щелкнула заслонка, потом со скрипом, будто что-то железное упало на пол, открылся замок, и дверь поехала внутрь. Надзиратель с фонарем крикнул, светя на лист бумаги:

– Ладушкин!

По камере пронесся облегченный вздох и потом прервался. Все слушали, как с нар сползал и, прихрамывая, шел к двери черный сутулый силуэт – память о человеке, который мелькнул в жизни и никто не разглядел его лица.

– А что? – спросил этот человек у надзирателя в двери. – Куда меня?

– Домой вас, – сказал надзиратель. – Я так понимаю, что домой пойдете. Хлопотали за вас.

– Вот видишь, – сказал Елисей Евсеевич, – значит, и меня вот-вот позовут. Попрощаемся… и, вернее всего, навсегда!

Андрей испытывал неприязнь к Мученику – к этому самодовольному торгашу, который и на самом деле выйдет отсюда и будет на радостях пить сухое вино и заедать цыпленком. «А я в эту самую минуту… в ту минуту, когда он будет худыми жадными пальцами разрывать цыпленка, буду стоять у стены и ждать, когда некто безликий крикнет: «Пли!».

– Андрюша, Андрюша, – сказал Елисей Евсеевич тихо, – а ваша жена совсем молоденькая, это так?

Андрей не стал отвечать – в горле был комок, так хотелось заплакать.

– У меня есть один план, – сказал Елисей. – Только ты, Оспенский, отвернись, мы будем шептаться.

– Идите вы к чертовой матери, – буркнул Оспенский, он лежал и глядел в черноту невидимого потолка.

– Вы понимаете, что шансов у вас почти нету?

– Шансы всегда есть, – буркнул Оспенский.

– Разве можно им доверять? – удивился Елисей Евсеевич. – Если так рассуждать, то мы можем просто лишиться такого человека.

Андрею хотелось надеяться, и он боялся надеяться на то, что в голове Елисея Евсеевича родился какой-то спасительный план. Вся неприязнь Андрея к нему мгновенно испарилась.

– Интересно, а как вы его спасете? – спросил Оспенский.

– А как бы вы спасли?

– Я бы молился, – сказал Оспенский.

– А я думал, – сказал Елисей. Он наклонился ниже, и Андрей тоже наклонил голову. – Как все гениальное, мой выход прост. Сейчас придут за мной – они освобождают тюрьму от лишних ртов. Они придут за мной, и вы, Андрюша, отзоветесь на мое имя.

– Почему?

– Потому что они выкинут вас на улицу. Кому нужен торговый агент Елисей Мученик?

– А если они постановили сегодня шлепать торговых агентов? – спросил Оспенский.

– Не говорите глупостей! Торговых агентов сажают в тюрьмы и даже бьют, но их никогда не расстреливают.

Андрей молчал. Спасение, забрезжившее рядом, было слишком невероятным.

– А какой вам в этом смысл? – спросил Оспенский.

– Прямой, – сказал Елисей Евсеевич. – Я помогаю молодому человеку и доставляю радость его семье.

– Ага, вы еще намерены и сами остаться в живых!

– Неужели я похож на самоубийцу?

– Но когда вас выведут на расстрел под именем Берестова, как вы намерены выкрутиться?

– А вот вы посмотрите! Я подниму такой крик, что из-за российской расхлябанности матросы собираются под видом офицера расстреливать бедных евреев. Вы взгляните на мой профиль – неужели кто-нибудь может принять меня за офицера? Поверьте моему слову: матросню легче всего брать за горло. Это – на случай, если Берестова вызовут первым.

– А если первым вызовут Мученика? – спросил Оспенский.

– Тогда Андрюша уйдет, а я останусь ждать, пока всех уведут. А потом спрошу: «Господин офицер, а почему меня не вызывали?».

– Нет, – сказал Андрей, – это для вас опасно.

– Вы думаете, что я не хочу жить? Какая наивность! Я вам должен сказать, что во мне заложена такая жажда жизни, что вам и не снилось. Меня можно топить, как кутенка в сортире, а я все равно выплыву. Но пожалуйста, молодой человек, не думайте, что я все это делаю совершенно бескорыстно и только из-за ваших прекрасных глаз. Ничего подобного: будьте готовы, что в решающий момент жизни к вам в дверь постучится некто в черном и потребует долг. Вы этого не боитесь?

– Нет, что вы!

– Тогда по рукам!

– Вы все сошли с ума, – сказал Оспенский, глядя, как Андрей пожимает руку Елисею Евсеевичу. – Перед лицом вечности не дело заниматься глупыми шутками.

– Запомните, – сказал Елисей Евсеевич, – вы теперь Мученик, Елисей Евсеевич.

– Елисей Евсеевич Мученик, – послушно повторил Андрей.

– Вы живете на Нижней Николаевской в доме вдовы Петерсон. Запомнили? У них есть паспорт, к счастью, без фотографии, и когда будете уходить, обязательно его возьмите. Когда я освобожусь, я сразу отыщу вас, и мы поменяемся документами.

– Сумасшедший дом, – сказал Оспенский. Он сидел на нарах разувшись и постукивал пятками по грязному полу.

– Я думаю, этого достаточно, – удовлетворенно сказал Елисей Евсеевич. – Теперь будем ждать.

– Чего? – спросил Андрей.

– Кого вызовут первого. Хотите пари?

– Хочу, – сказал Андрей. В голове шумело, словно он выпил бокал шампанского. Мученик казался прекрасным, умным и остроумным другом. «Почему мы не встретились раньше, мне так недоставало старшего друга!».

– В наших общих интересах, – сказал Мученик, – чтобы сначала вызвали Мученика.

– Почему?

– Со мной им придется разбираться, может подняться шум – тогда наш с вами план будет погублен. Но если вас вызовут первым и сразу отпустят – тогда мы победили.

Конечно, Мученик рисковал, потому что Берестова могли счесть за офицера и расстрелять. Зато Мученика Гавен убьет наверняка.

В камере снова наступила тишина. Все ждали, что шаги остановятся у двери. Но надзиратели прошли мимо, и еще некоторое время тишина сохранялась, слушали, как открывается дверь соседней камеры…

Начали возникать голоса, шевеление – и тут снова пауза: по коридору идет молчащая, но шумная множеством шагов группа людей.

Перед дверью возник шум, возня, потом кто-то крикнул:

– Прощайте, господа! Передайте всем, что мы невиновны!

Камера молчала, будто никто не слышал.

Оспенский сделал несколько шагов к двери, хотел что-то прокричать в ответ, но остановился и понял, что опоздал, – люди в коридоре уже ушли.

Оспенский не стал возвращаться к нарам. Он так и стоял посреди камеры, руки в карманах.

Андрей молчал. Он боялся, что их заговор обнаружится и его наверняка расстреляют. Он старался думать о других вещах, о приятных, но ничего другого в голову не вмещалось. Но он так старательно заставлял себя думать о приятном, что прослушал тот решающий момент, когда дверь открылась снова. И случилось неожиданное.

– Всем на выход! – крикнул надзиратель от двери. – Хватит вам прохлаждаться. Выходи по одному.

Он сделал шаг от двери в коридор, и обитателей камеры охватила растерянность – надо было шагнуть к открытой двери, за которой обещана вроде бы свобода, а может быть, и смерть, – и неизвестность эта может разрешиться только в случае, если ты уйдешь из относительно темной, душной безопасности камеры.

– А ну давай, кто первый! – крикнул надзиратель.

Оспенский, который стоял близко к двери, решительно пошел вперед – и это движение потянуло за собой других. И повлекло Андрея, словно он был щепкой.

Когда Андрей, протолкнувшись сквозь узкое горнило двери, попал в коридор, он увидел, что в коридоре стоят несколько надзирателей и матросов. Старший надзиратель спрашивал каждого, кто показывался в двери:

– Фамилия!

Потом отыскивал ее в списке, который держал в руке, и показывал рукой направо или налево, – две кучки людей стояли в коридоре под охраной надзирателей.

– Чистые и нечистые, – сказал кто-то за спиной Андрея, но Андрей не стал оборачиваться. Внимание его было приковано к пальцу надзирателя, который замер над списком.

– Ну? – крикнул он вдруг и уперся в лицо Андрея маленькими очками. Андрей обернулся, будто ожидая поддержки от Елисея Евсеевича, и в самом деле услышал подсказку:

– Мученик.

– Мученик! – с облегчением произнес Андрей. Главное – прыгнуть в воду, потом уже не так страшно.

– Ну и фамилия, – сказал надзиратель, ведя карандашом по списку, и Андрей заметил, что возле фамилий были какие-то значки.

– Есть Мученик, – сказал надзиратель с облегчением, а у Андрея было чувство усталости, будто он вместе с надзирателем целый день перекапывал списки в поисках Мученика.

«Я – Мученик, в этом есть перст судьбы, – думал Андрей. – Сейчас они спохватятся».

– Направо! – сказал надзиратель, Андрей замешкался, и второй надзиратель грубо подтолкнул его. Андрей не видел, кто стоит рядом, впрочем, это не играло роли. До него донесся голос Елисея Евсеевича:

– Берестов. Андрей Сергеевич. Будьте любезны!

Группа людей, невидимой и безгласной частицей которой был Андрей, двинулась по коридору прочь от камеры.

Они миновали открытую железную решетку, затем еще какие-то двери, узкую лестницу вниз и оказались у выхода из тюрьмы: сквозь приоткрытую дверь проникал холодный мокрый воздух.

– Сколько? – спросил матрос, появившийся в этой двери. На нем была мокрая офицерская фуражка и черный бушлат.

Надзиратель передал ему список.

– Тридцать два, – сказал он, – всего тридцать два.

– Отлично, – обрадовался матрос. – Хорошо работаете. Никого себе не оставили?

От черного прямоугольника двери отчаянно дуло.

Матрос сложил список, положил в карман и приказал:

– Выходить по одному!

Андрей понимал, что он сейчас окажется на улице, и в то же время поведение матроса было таким, будто он не собирался отпускать арестантов. Люди выходили, и матрос громко считал их. Андрей оказался тридцатым. Ему вдруг захотелось остаться в тюрьме, но сзади стояли надзиратели, которые были рады избавиться от Андрея.

Андрей прошел сквозь дверь и оказался в мире, где не место живому человеку, – сверху хлестал ледяной дождь, под ногами было скользко, ветер был таким промозглым, пронзительным и яростным, что Андрея начала бить дрожь. Выбегая из тюрьмы, люди оглядывались – и другой матрос приказывал: вперед, вперед!

Там стоял большой открытый грузовик с высокими бортами.

Матросы велели людям лезть в грузовик, и тогда Андрей вдруг окончательно понял, что произошла ошибка – их везут убивать! Никто не будет везти людей ночью в открытом грузовике для того, чтобы выпустить на свободу. Нет, это неправда, просто надо освободить тюрьму, тесно в тюрьме, и поэтому их перевозят в Симферополь. Это объяснение было таким здравым, что он почти успокоился.

Когда тридцать два заключенных были в грузовике, в кузов забрались два матроса с пистолетами, и один из них приказал всем арестованным сесть на пол.

Сразу стало теплее и не так дул ветер.

Матросы уселись на задний борт.

– Ну что, спаслись от смерти? – спросил Оспенский, который оказался рядом.

– Вы здесь? – Андрей даже обрадовался, что есть знакомый человек.

– И я, и вы, и еще тридцать офицеров и угнетателей трудового народа, – сказал Оспенский. – Если когда-нибудь вы встретите на том свете господина Мученика, плюньте ему в лицо!

– А вы думаете, что ему лучше? – спросил Андрей. – Ведь не исключено, что нас везут на вокзал, чтобы отправить в другую тюрьму.

– Это еще зачем? – спросил Оспенский.

– Сидеть! Сидеть! – кричали матросы, следя, чтобы заключенные расселись.

Андрей повторял для себя: «Все-таки на вокзал – вот мы поедем и увидим, что едем на вокзал».

– Сидеть!

Над бортом рядом с Андреем поднялась рука, которая осторожно кинула ему на колени портсигар и исчезла. Андрей инстинктивно накрыл портсигар обеими ладонями.

Он потянулся к борту. Там в матросской одежде и в заломленной назад бескозырке стоял татарин Иса, которого Андрей помнил по партизанскому отряду Ахмета. Иса улыбался, показывая голубоватые в темноте зубы.

– Вы что? Вам плохо? – спросил Оспенский, обнаружив способность переживать за других в момент, когда на свете уже не остается никого, кроме тебя самого.

– Спасибо, – сказал Андрей, чувствуя, как в нем поднимается торжество, именно торжество превосходства над этим миром, над прочими людьми, прикованными к своему часу и покорно плывущими, подобно щепкам, по реке времени.

Торжество питалось гордыней, словно Андрей сам придумал и изготовил портсигар, словно он и есть Дедал, уже испытавший крылья.

Сидя в той же позе, Андрей осторожно и уже привычно провел по ребру портсигара. Портсигар вернулся к владельцу, а это могла сделать лишь Лидочка, которая видела, как он пропал. Надо уходить. Уходить и забыть об этом сумасшедшем доме, о страшной камере и ночном путешествии под ледяным дождем. Андрей нащупал кнопку, но не нажал ее, он понял, что этого не надо делать в грузовом автомобиле, потому что обязательно упадешь на землю с большой высоты – сначала надо выйти из грузовика.

Грузовик ехал довольно долго, и заключенные жались друг к другу, и никто не разговаривал, словно все уже умерли, даже матросы на заднем борту казались мокрыми статуями. Сейчас можно кинуться на матросов, невольно начал рассуждать Андрей, – их тут всего двое, – свалить их и бежать!

Как бы в ответ на его мысли грузовик прибавил скорость. На такой скорости спрыгнуть с мотора – значило искалечиться. И матросы, как бы уловив мысль Андрея, зашевелились, положили ладони на раскрытые кобуры.

Он уйдет… а Оспенский? У него же двое детей! Как ему помочь? Обнять его и нажать на кнопку – а если портсигар не может взять двоих, вернее всего, он не сможет этого сделать, значит, они оба погибнут?

Грузовик остановился. Вокруг была темная мокрая пустота, и кто-то сказал:

– Малахов курган.

– Последняя остановка, – ответил второй голос и хихикнул: – Трамвай дальше не идет.

– Бежим, – сказал Оспенский. – Другие тоже побегут.

Вспыхнул прожектор, ударив в людей, вылезавших из грузовика, Андрей скорее угадал, чем увидел, группу матросов, стоявшую в стороне.

– Давай, давай, без задержки!

Матросы – их набралось человек десять – погнали арестованных вниз под горку, к какой-то яме, чуть задетой лучом прожектора.

– Беги! – крикнул Оспенский и бросился в сторону.

– Стой!

И сразу застучали выстрелы…

Далее нельзя было ждать ни секунды.

Андрей нажал на кнопку, передвинутую на три дня вперед.

И провалился в уже знакомый поток времени.

* * *

Елисею Мученику, освобождая его из-под стражи, отдали мешочек с личными вещами Берестова. Мученику было неловко брать этот мешочек, и от вида его радость избавления, умиление собственным умом, выручившим его из безнадежного положения, тут же сменились раскаянием перед юношей, который пошел на смерть вместо него. И Елисей стал доказывать себе, что это не совсем так, вернее, совсем не так. Он пошел на эту уловку ради своей партии, ради революции, ради спасения миллионов людей. Идет война, он на войне, он солдат, и военный закон велит ему прибегать к различным хитростям, чтобы остаться в живых и продолжать борьбу за правое дело.

И все же Мученику было гадко, и он решил обязательно отыскать молодую жену Андрюши Берестова и отдать ей мешочек с вещами. Выйдя из тюрьмы и ожидая трамвая, он развязал мешочек Берестова и увидел в нем стальные наручные часы, триста рублей денег, свернутых в рулон, и мелочь, что бывает в карманах, но ни фотографии, ни письма – ничего, что могло рассказать о погибшем.

До дому Мученик добрался еле живой и весь следующий день не вылезал наружу, ожидая, чем кончится игра большевика Гавена.

Он оказался прав.

На следующий день в городе, потрясенном ночными расстрелами на Малаховом кургане, начал действовать временный военно-революционный комитет, составленный из большевиков. Первым приказом комитета был арест всех офицеров флота во избежание их поголовного уничтожения вошедшими в раж убийцами.

На некоторых кораблях матросы сопротивлялись и не отдавали своих офицеров. Если там дело срывалось, Гавен не расстраивался. Город был парализован – лидеры меньшевиков и эсеров либо прятались, либо оказались в тюрьме, а некоторые были убиты вместе с офицерами. Военно-революционный комитет стал единственной властью в городе, достаточно решительной, чтобы, использовав матросский террор, через несколько дней вернуть своих опричников в экипажи.

Весь день Елисей Евсеевич бродил по своей девичьей комнатке, в которую так ни разу и не привел свою Раису. Порой он присаживался к узенькому гимназическому столу и начинал писать, волновался, ломал перо, менял его, пачкая пальцы чернилами, снова писал и рвал листы бумаги.

Так и не написав, чего хотел, он лег в постель, не заснул, вскочил, ночью зажег лампу, хоть хозяйка и сердилась, берегла керосин, и без помарок, быстро и легко, написал заявление о приеме в социал-демократическую партию большевиков.

С утра он пришел в Совет, там еще бродили растерянные и никому не нужные вчерашние правители города, узнал от них о создании военно-революционного комитета, отнес туда заявление и, не моргнув, выдержал яростный взгляд Гавена.

– Как ты ускользнул? – спросил наконец Юрий Петрович с искренним удивлением.

– Откуда? – сделал большие глаза Мученик.

– Ладно уж притворяться. Тебя должны были расстрелять.

– Откуда ты знаешь об этом, товарищ Гавен?

– Птичка донесла.

– У тебя уже и птички в доносчиках?

– Я вызову караул.

– Подожди, Юрий Петрович. Сначала прочти.

Он протянул Гавену заявление о вступлении в партию большевиков.

Тот прочел, окинул Мученика ироническим взглядом и сказал:

– Заходи.

– Может, вы не пожалеете, что меня не расстреляли, – сказал Елисей.

Пока Мученик ждал убежавшего куда-то Гавена, он раскрыл свежую севастопольскую газету. В ней был список жертв матросских самосудов. Под номером 23 шел Е. Мученик. Видно, в редакцию попал заранее составленный список. Под номером 29 числился капитан Оспенский.

* * *

На этот раз путешествие было относительно коротким. В плавании по реке времени Андрей научился оценивать длительность прошедшего времени. Это было, как оказалось, уникальное качество, не свойственное более ни одному из путешественников.

В полете Андрей потерял равновесие, упал и ушиб локоть. Так что сначала он почувствовал острую боль и лишь затем смог открыть глаза. Ему показалось, что он остался в той минуте, из которой бежал, – вокруг было так же темно, так же моросил ледяной дождик и дул порывистый ветер.

Андрей приподнялся, потирая локоть, и оглянулся – вокруг было пусто. Как будто никогда сюда не приходили люди.

И тут же он услышал легкие шаги…

Он не успел подняться и встретить Лидочку – она налетела на него и чуть не опрокинула вновь.

– А знаешь, – говорила она, целуя при том его щеки, уголки губ, глаза, лоб мокрыми, но горячими губами, – знаешь, я видела, как в точке твоего появления возникло зеленое свечение и потом лопнуло – как будто очень большой воздушный шар. Ты слышишь?

Андрей прижал ее к себе:

– Ты ждала меня? Ты долго ждала?

– Какое счастье! – сказала Лидочка и громко чихнула. – Я жду тебя всего вторые сутки. Я знала, что ты ненадолго улетишь. Но ты не бойся, я сказала Ахмету, что я тебя дождусь, и он поверил – он дал мне такую теплую бурку, ты просто такой не видел. Идем, а то ты замерзнешь! Я когда узнала, что Иса передал тебе портсигар, я упала в обморок, честное слово. Когда увидишь Ахмета, спроси, он подтвердит, а Ахмет повез в Симферополь главного муфтия Челибиева, это очаровательный мужчина, ты не представляешь, он не мог тебя дождаться…

– Погоди, моя любимая, погоди, моя хорошая, – сказал Андрей. – Пойдем отсюда. Они же могут вернуться.

– Нет, – уверенно возразила Лидочка. – Они не вернутся. Они выполнили, что от них требовалось, – они запугали город, а теперь власть захватили большевики.

Лидочка провела его за невысокий каменный забор, за которым, под одиноким тополем, было устроено ее логово.

– Садись, – сказала она, – тебе надо немного отдохнуть.

Большая кавказская бурка сохранила внутри Лидочкино тепло. Они забрались в нее и прижались друг к другу очень тесно, чтобы поместиться под буркой. Они стали целоваться, потому что им не хотелось больше говорить – ими овладело неуемное страстное, нервное желание – как истерический смех. Еще два дня назад они не знали, что когда-нибудь будут снова вместе, и теперь их тела как бы требовали убедиться в том, что они вернулись друг к другу. И это соединение было более мучительным и сладким, чем их первые ночи в Батуме.

А потом им надо бы идти в город – зачем оставаться в нехорошем месте. Но так и не разъединившись, они заснули. И проспали до утра, когда дождь пошел сильнее и они уже не могли согревать друг друга. Накрывшись буркой, как громадным зонтом, они побежали в тот дом, который им достался по наследству от Ахмета, и налетавший порывами ветер хотел вырвать у них бурку или хотя бы опрокинуть их на землю.

Старуха, хозяйка домика, еще спала, они на цыпочках прошли в свою комнату и снова заснули.

* * *

Новый, 1918 год Лидочка с Андреем встретили в Симферополе в доме тети Маруси. Уже неделю они жили там, намереваясь уехать в Москву, что с каждым днем становилось сделать все труднее. Они надеялись на помощь Ахмета, ставшего при татарском правительстве немалым человеком. Надежда была на специальный поезд до Киева, которым туда отправлялась депутация Крымского курултая для переговоров с Украинской Радой о трех северных уездах Крыма и о военной помощи Украины Симферополю. Но поезд все откладывали из-за боев с Центрофлотом в Евпатории и Феодосии.

Андрей полагал, что Новый год они встретят одни. С утра тридцать первого он отправился на оскудевший рынок, где ему повезло – там торговал мукой его бывший однокашник Киприати. Андрей вернулся домой с добычей: три фунта муки, два фунта яблок и, что удивительно, – принес полголовы сахара.

День тридцать первого был сумрачным, ветреным, но без снега. В комнате не было света, и в полумраке Андрей остановился пораженный – в углу перед трюмо стояла небольшая зеленая елка, на которой поблескивали серебряные гирлянды.

– Лидия! – закричал Андрей. – Это еще откуда? Ты прорвала блокаду?

Лидочка вошла из кухни, вытирая руки передником.

– Подойди ближе, мой повелитель, – сказала она.

Андрей уже сам ступил ближе и догадался, что елка нарисована на большом листе картона, а гирлянды и блестки к ней приклеены.

– Тогда и я покажу тебе, что и я достоин твоего внимания.

Андрей начал выкладывать на стол сокровища, добытые на рынке.

Лидочка тут же решила сделать настоящий пирог с рисом и изюмом, что отыскала в буфете.

Андрей наколол дров – их осталось немного, чтобы хоть на Новый год как следует протопить печку. Стало тепло, как до революции. Потом он сказал:

– Лидуш, а что, если я позову Нину Беккер? Она же здесь совсем одна.

– Я буду рада, – сказала Лида, она не хотела огорчать Андрюшу, хотя Нина Беккер ее раздражала своей немощью и демонстративным христианским смирением. Она понимала, что Нина бесконечно одинока и несчастна, но жалость к ней была сродни жалости к нищенке на дороге – хочется кинуть монету и более ее не видеть.

Андрей пошел к соседям. Нина встретила его на дворе, как будто сидела перед окошком и ожидала, – она выбежала в одном платье, застиранном до того, что потеряло цвет.

Она затащила его в такие холодные сени, что Андрей догадался – она вообще не топит всю зиму.

– Приходи сегодня к нам, – сказал Андрей. – Встретим Новый год. Может, он будет лучше, чем семнадцатый?

– Хуже некуда. Одна прорицательница обещала конец света в будущем году.

– Ты придешь?

– Нет, что ты! Мне совсем нечего надеть.

– Глупости, – сказал Андрей. – Мы же будем втроем.

– На праздник наряжаются не для других, а для себя, – строго сказала Нина и поджала без того тонкие губы.

– Приходи часам к десяти, – сказал Андрей. – Проводим старый год, а потом встретим новый. Хорошо? У нас пирог будет!

– Спасибо.

Андрей хотел было спросить, нет ли вестей от Коли, – он все забывал об этом спросить, потом решил: спросит вечером.

Вечером, когда стемнело, Андрей зажег коптилку – единственный источник света в доме, потому что керосин кончился, а на базаре керосину достать не удалось.

И тут в ворота постучали.

Андрей решил, что это Нина. Ей стало скучно, и она пришла пораньше. Но, выйдя к воротам, Андрей увидел высокого мужчину в длинной кавалерийской шинели и папахе.

Он узнал пана Теодора по глубоким, как ямы, глазницам – его мефистофельская бородка исчезла.

– Принимаете гостей? – грудным голосом спросил Теодор.

– Хорошо, что вы приехали на Новый год, – сказал Андрей. – Мы и не ожидали, что будет столько гостей на праздник.

– Много гостей? – Теодор обернулся, будто гости уже приближались.

– Только соседка, она милая девушка, совсем одинокая.

Лидочка была рада Теодору – она знала его ближе и понимала лучше, чем Андрей, хотя бы потому, что они вместе были на не существующей в этом мире могиле Андрюши.

– Я рад, что застал вас в отличном настроении, – сказал Теодор.

Он положил на пол вещевой мешок и вытащил оттуда три большие свечи, бутылку шампанского и банку свиной тушенки.

– Пир грозит превратиться в праздник чревоугодия, – сказала Лидочка.

Теодор помылся холодной водой и вышел в гостиную в казачьей черкеске, которая ему шла. Андрей даже с некоторой ревностью поглядывал на Лидочку, стараясь перехватить обмен взглядами между ею и гостем, – это было первым в их совместной жизни испытанием ревностью.

– Вы сейчас откуда, Теодор? – спросила Лидочка.

Теодор словно ждал вопроса. Он вытащил из мешка сложенную карту и расстелил на столе. Карта была велика и охватывала Европейскую Россию. Она была исчерчена стрелками, крестиками и линиями.

– Я из Петрограда, – сказал Теодор, – но по дороге сюда побывал в Новочеркасске.

– Расскажите тогда, что же происходит, мы здесь как на краю света – даже газеты не знают правды, – попросила Лидочка.

Андрей рассматривал карту. Лидочка зажгла одну из свечей, и от контраста между ее светом и светом коптилки казалось, что в комнате взошло солнце.

– Большевики твердо держат власть в центре, – сказал Теодор, указывая длинным ногтем сначала на Петроград, потом на Москву. – Но за пределами Центральной России их власть почти везде под сомнением. Некоторые губернии признали ее формально, другие и не знают толком, кто правит державой. Но, в общем, большевики – народ вполне серьезный, и они не питают иллюзий по части чести и благородства – как своего, так и соперников. Вернее всего, первый шок от их возвышения уже прошел, и оппозиция начинает расти как снежный ком. Мое путешествие, – Теодор провел пальцем от Петрограда через Москву и далее на юго-восток, к Дону, – показало, что оппозиция большевикам уже находит свои лозунги, идеалы, строит свои армии, и чем больше большевики будут совершать ошибок, тем скорее будут крепнуть их враги.

– А что сейчас в Москве? – спросила Лидочка.

– В чем беда Петрограда и Москвы? – ответил вопросом на вопрос Теодор. – Они могут давать России станки и машины, ситец и ложки, но сами не могут себя прокормить. А вот сельскохозяйственные области большевики удержать не смогут. Так что в самые ближайшие месяцы обе столицы будут поражены страшным голодом. А от голода два шага до голодного бунта. Голодный бунт в феврале прошлого года свалил императора, голодные бунты в Москве и Петрограде сметут большевиков.

– А выхода нет?

– Выхода нет. Радикалы впервые захватили власть в стране – словно исполнили завет Пугачева. Но удержать ее они не в состоянии. Недаром я принес карту. Глядите: на западе, совсем близко от Петрограда, находятся стальные немецкие армии. В их руках Прибалтика, на их стороне значительная часть прибалтийского населения, которое почитает себя куда более связанным исторически с немцами, чем с русскими. Южнее – обособилась Украина. Это житница империи, и она не намерена кормить большевиков. Чуть восточнее – земли казачьи. Здесь уже собрались тысячи и тысячи оппозиционно настроенных офицеров и генералов. Они – непримиримые борцы с большевиками. Следовательно, у движения, которое в знак протеста против красных большевиков именует себя белым, есть уже не только ресурсы, но и военные кадры. Исход войны не вызывает у меня сомнений. Но это будет страшная война, в которой население больших городов будет задушено голодом и болезнями, а остальные местности России вернутся к каменному веку, потому что городская промышленность будет полностью разрушена.

– Вы в этом уверены? – спросила Лидочка. Ей стало страшно.

– К этому выводу меня приводит немалый жизненный опыт, – сказал пан Теодор, – и умение анализировать. Если вы задумаетесь, как задумался я, боюсь, что вы придете к тем же выводам.

– Значит, нам не стоит ехать в Москву? – сказала Лида.

– Но университет? Твое художественное училище? – сказал Андрей.

– Забудьте на год, на два – дайте истории поставить точку. Москва – это ловушка. Перед своей гибелью большевики прибегнут к устрашению и террору. Оставайтесь здесь – или попытайтесь перебраться в отдаленные губернии.

– Куда? – спросил Андрей. – В Среднюю Азию? На Кавказ?

– Боюсь, что и там начнутся национальные движения и возникнут независимые государства, подобно Финляндии или Польше, в освобождении которой я не сомневаюсь. Нет, пока эта буря не успокоится, лучше отсидеться.

– Что вы сами будете делать?

– Я, так сказать, нахожусь на службе. На службе Хроноса.

– Вы должны наблюдать? – спросила Лидочка.

– Не только наблюдать. Наша задача – обеспечить движение цивилизации по ее основному пути, не допустить, чтобы Земля попала в тупиковую ветвь, которая приведет ее к гибели.

– А мы? – спросил Андрей.

– Путешествие во времени оказалось для вас небесполезным, – сказал Теодор.

– Я бы просидел эти годы в тюрьме.

– Они у тебя остались. Как в банке. И тебе еще предстоит их истратить – в будущем. Пока что ты был рабом обстоятельств, в которых умение плыть в потоке времени было лишь полезной для тебя способностью. Но со временем твоими путешествиями все более будут руководить воля и долг.

– Долг?

– Долг не перед конкретным человеком, но перед своей страной, перед всей Землей. Как только ты осознаешь свою силу, свою возможность оказывать влияние на судьбы миллиардов людей, ты обязан будешь трудиться ради их блага… Не улыбайся, Андрей. Громкие ли это слова или истина, тебе предстоит разобраться самому. В отличие от прочих твоих учителей я не утверждаю, что прав. Лишь ты сам можешь в этом утвердиться.

– Мы можем от этого отказаться? – спросила Лидочка.

– Боюсь, что поздно.

– Почему?

– Если бы наш разговор состоялся хотя бы десять лет назад, мне бы никак не доказать вам, что нынешние обстоятельства трагичны и ужасны, что человек – песчинка, он летит по ветру и нет ему места приклонить голову и нет надежды пережить события. Но сегодня вы меня понимаете куда лучше, чем я понимал своего учителя.

– А когда вы были… когда вас учили? – спросил Андрей.

– Очень много лет назад, – сказал Теодор. Он увидел разочарование в глазах Андрея и добавил: – Триста с небольшим лет. Биологически мне сейчас чуть меньше пятидесяти.

– А вам не жалко? – спросил Андрей.

– Не жалко чего?

– Не жалко тех лет, которые вы пропустили?

– Жалеешь ли ты, Андрей, о тех двух годах, когда тебя не было?

– Не знаю.

– Вот и я. Я прочел о том, чего не увидел. И потом увидел результаты пропущенных событий. Это куда интереснее.

– Если наша цель – следить за людьми Земли и исправлять, как вы считаете, какие-то пункты и тупики истории, значит, кто-то должен был придумать ваш долг. Кто?

– Не знаю.

– Вы их не видели?

– Не знаю.

– Что вы хотите сказать?

– Мне приходилось встречаться с людьми, облик и знания которых были для меня удивительны.

– Значит, вы слуга?

– Каждый из нас, выбирая правду и дело в жизни, должен кому-то довериться. Я доверился наставнику.

– А как мы можем довериться, если мы его и не видели! – сказал Андрей. – Вы нам предлагаете отдавать, а что даете взамен?

– Это неправда, Андрюша, – сказала Лидочка. – Пока что нам только давали.

– Андрей хочет сказать, – произнес Теодор, – что ему не нравится мой прогноз относительно будущего России и, в частности, его поездки в Москву. Я не настаиваю. Я не способен смотреть в будущее. Я могу лишь предполагать. И ужасаться тому, что может случиться.

– Так же говорил мой отчим…

– Он оказался не прав?

– Он оказался прав.

В дверь стукнули – коротко. Теодор не успел схватить со стола карту, как дверь распахнулась. В дверях стоял офицер в фуражке и черной кожаной куртке. В первое мгновение они не узнали Ахмета.

Ахмет шагнул вперед – пламя свечи осветило его.

– Вы решили, что к вам с обыском? – сказал он, усмехаясь. – Но не успели спрятать вещественные доказательства.

– Ахмет, как славно! – воскликнула Лидочка. – Но ты же сказал, что тебя не будет в городе.

– Я приехал за пулеметами, – сказал Ахмет, подходя к столу и глядя на Теодора. – Мы с вами незнакомы, – констатировал он.

– Ты забыл, – сказал Андрей. – Вы знакомы. Господин Теодор – старый приятель моего отчима, он приехал к нам на Новый год.

– Простите, – сказал Ахмет, – я помню, как вы гадали судьбу моей любимой княжне Татьяне.

Он снял фуражку, кинул ее на диван и сказал:

– У вас слабое освещение во дворце, мадам, очень слабое освещение. Наверное, слуги воруют оливковое масло.

– Глупости, – сказала Лидочка, – мы отапливаемся китовым жиром, разве вы не чувствуете аромата?

Ахмет подошел к столу и принялся смотреть на карту.

– Какой маленький Крым! – сказал он. – А я с утра от Джанкоя сюда добирался. На дрезине. Еле отогрелся.

Глаза Ахмета блестели – он был немного пьян.

– Садись, – сказала Лидочка, – я сейчас тебе кофе сделаю.

– Спасибо, Лида-ханум, – сказал Ахмет. Отстегнув и поставив в угол саблю, Ахмет уселся у стола и отогнул край карты, как бы показывая этим, что ее надо убрать.

«Смешно, – подумал Андрей, – как Ахмет изменился за считаные дни. Ладно, будем привыкать к Ахмету в новой роли: великий татарский полководец».

– Погодите, не надо убирать, – сказал Теодор. – Если не секрет, я хотел бы узнать, какая сейчас ситуация в Крыму.

– Ситуация как ситуация, – сказал Ахмет тоном полковника, который не желает разговаривать со штафирками, но Теодора поддержала Лидочка:

– Ахмет, нам это важно знать. Мы же хотим уехать в Москву.

– О Москве пока забудьте, – сказал Ахмет. – Матросы нас провели как маленьких. И не знаю, как исправлять положение.

– А что случилось?

– Центрофлот послал против наших эскадронцев, которые занимали Феодосию, крейсер «Память Меркурия» и три миноносца с десантом. Я там был… Может, мы бы и устояли, но на их стороне был феодосийский гарнизон. И мы отступили к Джанкою.

– Когда это было? – спросил Теодор.

– Позавчера – мы отступали по железной дороге. Они соорудили бронепоезд с японскими скорострельными орудиями и на нем ворвались в Джанкой на наших плечах… Вот и все.

Андрей поглядел на карту. Симферополь оказывался в кольце: моряки уже заняли Евпаторию, Феодосию и начали наступление от Севастополя на Бахчисарай. А на севере в их руки перешел Джанкой. Татарская республика, не успевши толком родиться, уже была на краю гибели.

– И что будем делать? – спросил Теодор заинтересованно, как будто ждал решения Ахмета по поводу какой-то сделки.

– Что делать? Завтра утром мы пускаем к Джанкою отряд пулеметчиков. А ночью туда пойдут эскадроны крымцев.

– Только ты осторожнее, – сказала Лидочка.

– Я не могу осторожнее, потому что я командую поездом, который будет освобождать Джанкой, – если мы не выкинем отряд Мокроусова из Джанкоя, нас задушат в считаные дни.

Лидочка пошла на кухню.

Теодор рисовал на карте крестики и стрелки. Ахмет взял у него карандаш и, перечеркнувши одну из стрелок, провел ее севернее – от Феодосии на Карасубазар.

– Вот так они близко, – сказал он.

– Сейчас будет чай! – крикнула из кухни Лидочка.

От плиты шло тепло.

– У вас хорошо, господа, – сказал Ахмет. – Так не хочется с рассветом на мороз! Думаешь, я на авто поеду? Нет, на платформе. Может, до смерти замерзну. А жалко.

– А их там много? – спросила из кухни Лидочка.

– Я надеюсь на эскадроны.

– Значит, еще один барьер, – сказал Теодор. – Еще один.

В дверь постучала и вошла Нина Беккер. Она была причесана, под суконным старым пальто – мамино праздничное платье. Она принесла сумку, в которой была бутылка вина и мешочек грецких орехов. При виде стольких гостей она оробела, но потом узнала Ахмета и даже обрадовалась ему, потому что для нее гимназические годы брата, его друзья казались теперь светлым временем жизни. Тогда их дом был живой и родители были живые, и все надеялись, что дальше будет еще лучше.

Начали собирать на стол и провожать старый год: Ахмету надо было выезжать на фронт, а Ниночка сразу сказала, что до полуночи не останется – она так поздно не ложится.

Пирог получился румяный, а Лидочка говорила, что, если бы были дрожжи, он бы получился лучше. От тети Маруси остались высокие бокалы для шампанского.

Андрей увидел прижавшееся к окну человеческое лицо – как светлый круг на черном квадрате.

– Там кто-то есть! – крикнула Нина, проследившая за взглядом Андрея.

Ахмет кинулся в угол, почему-то схватил саблю. Но сабля ему не понадобилась. Андрей распахнул дверь и увидел, что на улице стоит замерзший, переодетый в мастерового, но в остальном живой и здоровый Коля Беккер.

Больше всех обрадовалась, конечно, Нина, которая упала в обморок, и ее пришлось отпаивать водой.

– А я приехал домой, – сказал Коля, – приехал, а заперто. Вышел в переулок. Вижу, свет горит. Я к вам, гляжу и глазам не верю: все вместе! И Нина, и Андрюха, и прекрасная Лидия! И даже Ахмет, который уже стал генералом.

– А ты, я вижу, генералом не стал, – сказал Ахмет.

– Нет, не стал, – признался Коля. – Мне все надоело. Хватит. Я дезертир, и если хотите – выдавайте меня властям.

– Власть здесь я, – сказал Ахмет, – так что я тебя прощаю. Но если ты к нам надолго, то могу мобилизовать тебя в армию свободного Крыма. У нас много русских офицеров.

– Ахмет, не так сразу, – сказал Коля, усаживаясь за стол. – Может быть, и придется с тобой вместе воевать. А ты кто будешь?

– Ты видишь перед собой, мон женераль, – сказал Ахмет, – заместителя полковника Макухина, командира отдельного Джанкойского железнодорожного отряда капитана Керимова. Удовлетворен?

– Завидую, – сказал Коля. – Я так и не дослужился до таких чинов.

– У нас в армии дослужишься. Во времена революции легче всего стать генералом.

– Если правильно выберешь сторону, – сказал Коля.

Лидочка передала ему кусок пирога, и он впился в него белыми ровными зубами.

– Я жутко голодный, – сказал он, – с утра ни маковой росинки.

– Из Феодосии? – спросил Ахмет.

– Оттуда.

– Не боишься?

– Господа, товарищи и просто граждане, – сказал Андрей. – Вы не представляете, как я счастлив, что вы собрались здесь в такую ночь. Я и не мечтал, что увижу здесь всех моих друзей.

Потом Коля вытащил плоскую немецкую фляжку со спиртом, дамы пили вино, но еды было мало. Нина смотрела на брата и все время плакала – Коля даже морщился и сказал наконец:

– Растаешь, сестра!

Потом Андрея уговорили рассказать, как он спасся в Севастополе. И он рассказал всю правду, кроме конца. Он сказал, что в темноте убежал и скрылся. Рассказал он и об удивительной истории с Елисеем Мучеником, который предложил поменяться именами, чтобы спасти Андрея, а спасся в результате сам.

– Боюсь, он знал заранее, что Берестов будет спасен, а его должны расстрелять, – сказал молчавший до того Теодор.

– Вряд ли, – сказал Андрей, – он же торговый агент. И я рад, если он спасся.

– Он не торговый агент, – вдруг сказал Коля. – Он приезжал к нам. Он известный политик, эмиссар меньшевиков.

– Не может быть! – ахнула Лидочка. – Неужели он был так коварен?

– Почему коварен? – сказал Ахмет. – Он купил себе жизнь, а взамен отдал чужую. Хорошая коммерческая сделка.

Андрей смотрел на Колю. Неужели он ничего не знает о втором Берестове? После разговора с Баренцем Андрей почти уверился в том, что именно его гимназический приятель и сосед, полагая, видно, что сам Берестов сгинул, взял себе его имя. И то, что было бы немыслимым в мирное время, в бессмысленной суматохе революции могло сойти, по крайней мере на время, и избавить Колю, к примеру, от немецкой фамилии… Но не мог же Коля надеяться, что его обман не будет в конце концов открыт? Вот полковник Баренц навел справки, вот и сам Андрей уже подозревает Колю. И он сейчас спросит Колю: «Послушай, мне сказали, что ты выступаешь в Севастополе под именем Берестова?» И Коля тогда смешается, покраснеет и вынужден будет признаться.

Андрей понял, что не посмеет задать Коле такой вопрос. Его труднее задать, чем ответить на него. Ну как ты спросишь у старого приятеля: «Ты меня обокрал?» Нет, это немыслимо! А вдруг Андрей ошибается и нанесет Коле несправедливое оскорбление?

Андрей стоял, опустив глаза, и как сквозь шум водопада слышал продолжение разговора.

– Этот полковник Баренц говорил Андрею, – произнесла Лидочка, – что Берестов приближен к Колчаку. И матросы его ненавидят.

– Я бы слышал об этом, – сказал Коля. – Мне как социал-демократу приходится много бывать среди матросов. Они доверяют мне свои секреты. Но я никогда не слышал о Берестове, тем более приближенном к Колчаку.

Андрей наконец осмелился поднять глаза и встретился взглядом с Колей. И тот, глядя в упор, закончил свою мысль:

– Впрочем, я не бывал в окружении Колчака и не знаю, кто там к кому приближен.

– Все равно он обманщик и мерзавец! – со злостью сказала Нина. – Я бы его задушила вот этими руками!

Она протянула над столом тонкие слабые руки, и Андрей понял, что ей не задушить и цыпленка. Но он так и не понял, имела ли она в виду лже-Берестова или коварного бунтовщика Мученика.

* * *

Ахмет поднялся – стройный, невысокий, но кажущийся выше ростом от того, как он прямо держал спину и чуть закидывал назад голову. Он надел фуражку, привычно, будто всю жизнь ходил в военной форме, проверил ребром ладони, точно ли по центру оказалась кокарда – белый полумесяц на красном кружке. Затем наклонился, поднимая саблю.

Все смотрели на него, как смотрят товарищи на актера, гримирующегося, чтобы выйти на сцену.

– Я буду в Джанкое, – сказал он. – Завтра мы вышибем оттуда большевиков.

Он пожал всем руки – поцеловал Лидочку в щеку и сказал:

– Прости, Андрюша, у нас в Париже такой обычай.

Последним он попрощался с Колей.

– Я не верю, Беккер, – сказал он, – что ты дезертир. Не твоя это специальность. Ты должен быть с сильными. И если ты не с нами, то, всего вернее, ты агент большевиков и тебя прислали в Симферополь, чтобы убить нашего премьера Сейдамета.

– Ахмет! – воскликнул Коля.

– Он шутит, шутит! – испугалась Нина, которая кожей почувствовала опасность.

– Или убить меня, – закончил Ахмет с улыбкой. – Я ведь тоже большой начальник в нашей деревне. До встречи, господа!

После ухода Ахмета некоторое время стояла тишина. Нарушил ее Коля Беккер.

– Я думаю, мы с Ниной тоже откланяемся, – сказал он.

– Может, зайдешь завтра? – сказал Андрей, которому не хотелось задерживать Колю. С уходом Ахмета людей осталось слишком мало, чтобы сохранялось ощущение праздника.

– Я постараюсь, – сказал Коля. – У меня много дел. Мне не хотелось говорить этого при Ахмете, но я представляю Центрофлот. Надеюсь, это останется между нами?

После ухода Беккеров Лидочка зажгла еще одну свечу и поставила ее возле елки.

– Я ночую у вас, – сказал Теодор как само собой разумеющееся. – По улице ходить опасно.

– Конечно, конечно, – сказала Лидочка. – Я вам постелю в комнате Марии Павловны.

Лидочка убирала со стола и потом мыла посуду, хотя ей интереснее было бы остаться с мужчинами. Но ее не догадались позвать, хотя никто, конечно, и не погнал бы прочь. Лидочка не хотела возвращаться без приглашения. В этом была ее неуверенность в себе и в собственном праве быть такой же, как мужчины. Это преодолевается не сразу. Из гостиной до нее доносились голоса: неровный, порой взволнованный голос Андрея и чуть монотонный, низкий – Теодора, голоса эти складывались в некую музыку беседы.

Закипел чайник, и Лидочка заварила чай.

– Мы так ничего и не решили, – сказал Андрей, когда Лидочка вернулась в гостиную.

– Мы не можем рисковать вами, – сказал Теодор, – у нас слишком мало молодых агентов.

Слово «агент» неприятно покоробило Лидочку.

– Теодор предлагает нам отправиться в будущее. Он считает, что нас ничего здесь не держит, – сказал Андрей.

– Неужели вам не интересно поглядеть – увидеть воочию, чем завершится грандиозное действо русской революции? Клянусь вам, если бы не неотложные дела сегодня, я бы тоже уплыл лет на десять вперед. Ведь есть шансы, что Россия сможет построить новое общество. Что она станет добрым примером для иных народов. Большевики исчезнут как накипь – придут достойные люди, Россия заслужила это.

– Как странно, – сказала Лидочка. Она налила чай и подвинула чашку поближе к Теодору. – Мне казалось, что вы очень трезвый и скептически настроенный человек. А вы поете гимн нашему будущему. Неужели люди изменятся?

– Если изменятся условия их существования, то последовательно будет меняться и природа человека.

«А ведь Теодор – не очень умный человек, – подумала Лидочка и испугалась собственной догадки. Прежде он казался ей ипостасью Бога, существом, способным таинственным образом преодолевать пространство и время. – Впрочем, неизвестно, кто из нас прав. Я, которая видит, как вокруг все сильнее волнуется море, поднимая со дна вонючую тину, или он, которому видится светлое будущее».

– Мы будем там чужими, – сказал Андрей.

– В обществе строителей, творцов никто не будет лишним, – возразил Теодор. – А сегодня, здесь, что связывает вас с этим миром?

– Мама, – сказала Лидочка, – я очень тоскую без мамы. Я так надеялась ее увидеть.

– Вы увидите свою мать через пять или десять лет. Она почти не изменится.

Глаза Теодора казались черными провалами, и лицо было неподвижно.

– У вас была мама? – спросила Лидочка агрессивно.

– Да, – сказал Теодор. – Но я ее не помню.

– А жалко!

Теодор не дал втянуть себя в спор. Он подвинул чашку к Лидочке и попросил подлить чаю.

– Я повторяю, – сказал он, – вы еще не вкусили по-настоящему счастья и трагедии полета во времени. Вы еще живете среди своих сверстников, и они даже не догадываются, что вы уже стали на два года их моложе. Я вам могу предсказать – само время заставит вас плыть дальше и быстрее. И наступит день, когда окружающие вас люди станут не более как тенями. Какими они стали для меня. Вы будете вступать с ними в отношения, но не сможете породниться. Ибо нельзя быть моложе собственного внука.

– У меня не будет детей? – спросила Лидочка.

– Вряд ли.

– А у вас есть дети?

– Если были, то давно умерли, – сказал Теодор.

– Я не согласна на такую жизнь, – сказала Лидочка. – Андрюша, ты слышишь, что я не согласна!

– Хорошо, – сказал Андрей. В отличие от Лидочки его совсем не беспокоило в ту минуту, будут у него дети или нет. Он куда острее помнил, как портсигар спас его на Малаховом кургане.

Лидочка поняла, что Андрей ей не союзник, и сразу замолчала.

– Мы боимся… вернее, я боюсь оставлять вас на эти переломные годы. Вероятность гибели молодых людей в катаклизме русской революции слишком велика. Недопустимо велика! Давайте пойдем на компромисс: вы улетаете лишь на три года вперед, ну максимум на четыре. Ничего особенно не изменится – и мама ваша вас дождется. Но будет главное – мир.

Лидочка поднялась из-за стола. Она посмотрела на нарисованную елку. Язычок пламени свечи заколебался от движения Лидочки, и елка будто шевельнула ветками.

За ее спиной Теодор сказал:

– Мне завтра уезжать. Рано. Разрешите, я лягу спать. А завтра перед отъездом мы все решим, хорошо?

Он поздравил Андрея и Лидочку с наступающим Новым годом, до наступления которого оставалось меньше часа, и ушел в комнату Марии Павловны, где Лидочка ему постелила. Он взял с собой свечу, чтобы помыться перед сном. Лидочка его спросила:

– Вы привыкли жить без дома?

– Иногда у меня бывал дом. Но это вовсе не обязательно.

– Спокойной ночи.

Лидочка вернулась к Андрею. Они говорили тихо, чтобы не мешать Теодору. О Коле Беккере, о том, как он высох, изменился, о том, что Ахмет, конечно же, догадался, что Беккер здесь по какому-то политическому делу и что они с Ахметом давно не выносят друг друга, но какие-то гимназические правила поведения удерживают их от открытой вражды, о Нине, как ей трудно будет найти себе мужа или хотя бы друга, о том, как естествен Ахмет в роли татарского офицера, потом они еще говорили о Мученике, и Андрею все не хотелось верить в коварство этого человека… Часы пробили двенадцать. Они разлили по бокалам последнее шампанское и выпили его. Потом Лидочка сказала:

– Может быть, мы вернем эти портсигары?

– Как так вернем?

– Я боюсь прожить жизнь бродяжкой, я боюсь не увидеть более моей мамы – ты не представляешь, как ужасен бег времени, бег без родных, без близких, без дома…

– Но зато у нас есть защита. Если станет плохо и надо будет убежать – мы убежим.

– Какой ты еще мальчик! – сказала Лидочка. – Ты превратишься не только в Вечного жида, гонимого проклятием, ты еще и станешь слугой неизвестных нам сил, и, вернее всего, сил злых!

– Почему?

– А почему им надо таиться и наблюдать за нами исподтишка? Ты не был в параллельном мире, а я там была – и ты там умер! А сколько раз мне предстоит увидеть твою смерть, а тебе – мою? Мне страшно, Андрюша, я тебя умоляю, не надо нам этих дьявольских подарков. Я христианка, я рождена ею. Это не важно, что я не хожу в церковь, но убежать от своей судьбы – это же грех!

– Кто сказал? Где это сказано?

– Ты не хочешь? Тогда я боюсь, что мне придется уйти от тебя.

– Пойдем спать, ладно? Ведь пока что мы с тобой вместе…

* * *

Утром в шесть, когда уходил Теодор, Андрей еще спал. Лидочка вскипятила Теодору чайник, дала на дорогу последний кусок вчерашнего пирога. Теодор принимал ее заботу как должное, он привык проводить всю жизнь по явочным квартирам, всю жизнь принимать услуги людей, которые только и ждут, когда ты уйдешь…

– Я еще раз прошу вас обдумать мое предложение, – сказал Теодор. – Три года. Всего три года, и вы избавитесь от ужаса гражданской войны.

– Извините, но мы ночью решили, что мы не будем больше нырять в реку времени.

Она положила на стол перед Теодором небольшой сверток, обернутый белой тряпкой.

– Что это? – спросил Теодор, уже догадавшись, что в свертке лежат портсигары.

Лидочка не ответила.

– Ничего не выйдет, – сказал Теодор и улыбнулся одними губами. – Вы уже заражены. Не было случая, чтобы зараженные выздоравливали.

– Мы оба решили.

– Решили вы и своей женской силой, силой молодой самочки, убедили Андрея, который без вас никогда бы такого не сделал.

– Но ведь он со мной!

– Мне нравится ваш характер, – сказал Теодор. – Мы с вами еще славно поработаем.

– Вам пора идти?

Теодор взял в левую руку сверток с портсигарами, правой – руку Лидочки и, низко склонившись, поцеловал ее. Лидочка чувствовала себя неловко, будто она предала этого человека.

Теодор сказал:

– Не провожайте меня, на дворе мороз.

Он вышел из дома, все еще держа сверток в руке. Лидочка хотела сказать ему, чтобы он спрятал портсигары в мешок, но потом подумала, что его заботы слишком далеки от нее. Пускай несет, как хочет. И в ней не было раскаяния.

Она проводила Теодора до двери. Еще только-только светало – морозная синь сразу ворвалась в сени.

– Закрывайте дверь, простудитесь! – Это были последние слова Теодора.

Через час проснулся Андрей.

– Отдала? – спросил он.

– Да, мой милый.

– Вообще-то жалко.

– Очень жалко?

– Нет, не очень.

Андрей пошел мыться.

– Интересно, – сказал он за чаем, – Ахмет сегодня отвоюет Джанкой?

– Я очень на него надеюсь, – сказала Лидочка. – От этого зависит, сможем ли мы уехать.

– Я верю в Ахмета, – сказал Андрей. – И надеюсь, что через неделю я уже буду в университете, а ты в училище.

– Мы как три сестры: в Москву, в Москву… – улыбнулась Лидочка. – Принеси дров, а то печка холодная. Чего теперь их беречь.

Андрей накинул тужурку и пошел на улицу, а Лидочка осталась в странном, неприятном предчувствии скорой беды. Неужели Ахмет не победил? Или мама уехала из Одессы?

Вернулся Андрей.

– Погляди, что я нашел на дровах, – сказал он.

И Лидочка поняла, о чем предупреждало ее предчувствие: Андрей держал на ладони развернутый белый сверток, а в нем один на другом лежали два портсигара.

Андрей положил портсигары на стол:

– А он хитрый, ведь выкидывать мы не станем!

– Андрюша, милый, ты не прав! Давай выкинем! Сейчас же – или жалко, оставим в этом доме, в подполе – никто не найдет. Если увидим Теодора, то скажем ему, где искать.

Андрей кивнул, вроде бы соглашаясь, но он был не уверен в том, что оставит портсигары в Симферополе. К нему возвратилась радость и надежность существования, словно ему, герою американского Дикого Запада, кто-то вернул верного иноходца… теперь берегись, коварный шериф!

Они больше не говорили о портсигарах. И Лидочка даже не стала спрашивать Андрея – взял он их с собой или оставил, как договаривались. Ей казалось, что, если она станет от них избавляться, они появятся вновь, как неразменный пятак…

Колю Беккера они больше не видели – когда Андрей зашел попрощаться к Нине, она сказала, что Коля ушел еще на рассвете. Глаза ее были красные, распухшие, она находилась в таком глубоком горе, что Андрею было стыдно: ведь он не один!

Вечером прискакал нарочный. Джанкой был взят татарскими эскадронами и бронепоездом Ахмета Керимова. Мокроусов с феодосийцами бежал в степь. Ночью отходит литерный поезд в Киев.

Они приехали на вокзал в уговоренное время и думали, что поезд стоит где-то на дальнем пути и к нему проходят на цыпочках, повторяя пароль.

На самом деле поезд стоял у главного перрона и его штурмовали толпы людей различного звания. Весь Симферополь знал о поезде, и никто не был уверен, что после него будет еще много других. Эскадронцы Ахмета смогли втиснуть Берестовых в вагон. К счастью, вещей у них было мало.

Джанкой поезд прошел без остановки, зато долго стоял у Турецкого вала, будто не решался переправиться через Сиваш. Только утром он не спеша выполз в украинскую степь. Степь была покрыта тонкой непрочной снежной простыней. Ветер рвал ее и пытался смять, затыкая снегом овраги. Было пасмурно, студеный ветер гнул вершины тополей. В вагоне было душно, шумно, но уютно, как уютно птенцам в переполненном гнезде.

Впереди был Киев – столица вольной Украины, а потом Москва.