Выбраковка.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ.

Трудно представить, что происходило в душе не по возрасту угрюмого двенадцатилетнего мальчика, видевшего все это изо дня в день. Наверное, именно отроческие годы Влада, омытые реками крови, превратили его в нравственного калеку.

У проходной Новодевичьего оказалось неожиданно людно. За черными «Волгами» и широкими плечами охранников с трудом просматривался длиннющий правительственный «ЗИЛ».

Гусев загнал «двадцать седьмую» на тротуар. К машине тут же заспешил некто при костюме с галстуком, занося руку для отмашки – вали отсюда, не положено. Гусев вышел и захлопнул дверцу.

– Машину разрешаю не сторожить, – бросил он подскочившему охраннику. Тот оторопело заморгал.

– Ты что, новенький, что ли? – сочувственно улыбнулся Гусев, отстегивая свой значок и предъявляя его тыльной стороной, где размещались имя, личный номер и крохотная фотография. – Кто это здесь? Литвинов?

– Н-нет, – пробормотал охранник, бегая глазами с фотографии на лицо Гусева и обратно. – Гусев приехал.

– Тем более не стой на дороге, – посоветовал Гусев, цепляя значок на грудь.

– Да, проходите... Пожалуйста.

Больше Гусева не задерживали. Он быстрым шагом прошел на кладбище и привычно запетлял между участками. Мелькающие там и сям люди в костюмах его не трогали, а некоторые даже издали кланялись.

За могильной оградой примостился на узкой лавочке пожилой грузный мужчина в черном плаще. Гусев бесцеремонно оттолкнул начальника охраны, загораживавшего путь, и остановился в проеме раскрытой калитки.

Пожилой мужчина с трудом повернул голову.

– Здравствуй, Паша, – сказал он. На суровом лице обозначилось нечто похожее на улыбку. – Не ждал. Давненько мы... Навещаешь, значит. Молодец.

– Я-то знаю, что мне здесь делать, – процедил Гусев сквозь зубы. – А вам? Грехи не так замаливают. Положено свечки зажигать и лбом об пол биться. Хотя да, вы же атеист...

– Я часто здесь бываю, – вздохнул пожилой. – И напрасно ты, Паша. Нет за мной никакой вины.

Гусев оглянулся на начальника охраны.

– Здорово, Пэ, – сказал тот. – Как на работе дела?

– Исчезни, – распорядился Гусев. – Нам поговорить нужно.

Пожилой, секунду помедлив, кивнул. Начальник охраны, состроив оскорбленное лицо, отошел шагов на десять и принялся что-то бормотать себе в воротник. Гусев пробрался в тесную ограду, подвинул на скамейке пожилого и сел рядом.

– Ладно, Александр Петрович, – сказал он. – Не стану я вас сегодня травить, пожалею. Что было, то было, ничего уже не изменишь. Тем более того, кто мне правду рассказал, вы ликвидировали. Так что и на мне тоже невинная жертва висит. А сейчас меня интересует другое. Что там с Димкой Беловым приключилось?

– Какой-то дряни твой Димка накушался. Вот и все. Под капельницей сейчас лежит. Подлечится – на работу выйдет. Я бы его, конечно, на пушечный выстрел к Кремлю не подпустил, да отца жалко.

– Никогда бы не подумал...

– Павел, – перебил Гусева пожилой. – Ты живешь в реальном мире. А твой дружок Белов видит его только из окна служебной машины с персональным шофером. Ты знаешь этот мир и даже способен влиять на него. Белов – нет. Более того, он бы никогда не поменялся с тобой местами. Вот и вся история. Это я отдал приказ на выбраковку Белова, когда узнал, что он учудил. Вижу – не удивляешься. Правильно. Ты, разумеется, приказ не выполнил и спас Дмитрию его бесполезную шкуру и бездарную голову. И особой благодарности я к тебе не испытываю. Мы установили эти законы и тоже обязаны им подчиняться.

Гусев достал сигареты и закурил.

– Тогда отпустите своих детей на волю, – сказал он. – Чтобы они не сходили с ума. Из-за отрыва от реальности.

– Поздно уже, Павел. Я-то согласен с тобой. Но поздно. Одному тебе повезло, и то потому, что ты так яростно рвался из нашего круга наружу. Теперь я понимаю, насколько ты был прав. Теперь.

– Я не ваш, и мне не повезло, – огрызнулся Гусев. – Я просто выбрал свой путь.

Пожилой снова повернул голову и попытался заглянуть Гусеву в глаза. Тот отвел взгляд.

– У меня, кроме тебя, больше никого нет, Паша, – негромко сказал пожилой.

– Меня у вас никогда и не было, Александр Петрович. И никогда не говорите, что обязаны подчиняться тем законам, которые вы установили. А то ведь я могу и вспомнить, где работаю. И провести выбраковку на месте, без всяких заявок и доказательств вины.

– Я не делал этого, Паша. Та катастрофа была полной случайностью. А человек, который якобы раскрыл тебе глаза, всего лишь хотел стравить нас. Он меня ненавидел и тебя ненавидел, потому что ты сын своего отца. Какое-то время я думал, что он сам причастен к катастрофе. Но оказалось – нет. Паша, в том, что произошло, никто не виноват.

– Я не ищу виноватых. Я просто хочу разобраться.

– Ты был мертв. У тебя не было лица – сплошная рана. Ни одной целой кости. И мы действительно были уверены, что за гибелью Лебедевых кто-то стоял. Тебя необходимо было спрятать, неужели ты не понимаешь? Тем более что о вашей смерти уже прошло официальное сообщение... А потом, когда ситуация прояснилась... Все равно нужно было что-то с тобой решать. Ты нуждался в опеке. Ты сам не помнишь, наверное, как нуждался.

Гусев закусил губу.

– И знаешь... – пробормотал его пожилой собеседник. – Даже сейчас, дай мне возможность пережить эту историю заново...

– Спасибо, Александр Петрович, за чужую жизнь, – произнес Гусев патетически. – За чужую физиономию и чужую фамилию. За чужую психологию и чужие манеры тоже спасибо. Хотите, в ножки поклонюсь?

– Ты можешь не верить мне ни в чем, – лицо пожилого страдальчески морщилось, казалось, он сейчас расплачется, – но я всегда любил тебя, как родного сына.

– Откуда вам это знать...

– Если бы у меня были свои дети... И если бы ты не оттолкнул меня так... так... жестоко...

– Жестоко – это мое нормальное состояние, – фыркнул Гусев. – Кстати, о жестокости. Когда начнется отстрел выбраковщиков?

– Что? – очень естественно удивился пожилой.

– В ближайшее время должна быть запущена программа ликвидации выбраковщиков. Меня интересует – когда именно? И что их ждет – прямой отстрел или все-таки пожизненное.

Пожилой внимательно присмотрелся к Гусеву.

– Ты, случаем, не это?.. – спросил он. – Не того?..

– Я пока что трезв и до сих пор нормален.

– М-м... А я уж подумал... Да нет, какой отстрел, ты что... В принципе вопрос АСБ пока что не рассматривался, есть только черновые наработки. Скорее всего отправим всех на пенсию, где-то через год-два.

– Ах, на пенсию... И молодых тоже?

– Каких еще молодых?

– Которых завербовали совсем недавно. Тысячами завербовали.

– Я ничего об этом не знаю, Паша. Тысячами? Не может быть такого. Откуда у тебя информация?

– Мое дело намекнуть. Ваше дело разобраться. Без лишнего шума, как это у вас замечательно получается. Вы же умеете действовать тихо, правда, Александр Петрович? Машинку под откос столкнуть, человечка прихлопнуть, мальчишке двадцать лет мозги пудрить...

– Я же признался тебе! – почти крикнул пожилой. – Я мог бы все тогда отрицать! Но я сказал тебе всю правду! И ты права не имеешь так со мной обращаться, права не имеешь!!!

Гусев молча забросил окурок на соседнюю могилу.

– И я тебе, между прочим, тоже могу напомнить кое-что, – сказал пожилой, остывая. – Ты у нас тоже не без греха.

– Я?! А при чем тут я? «Указ Сто два» не я писал. АСБ не я организовывал.

– Александр Петрович! – позвал издалека начальник охраны. – Вас первая линия просит... И вообще пора.

– Я перезвоню!

– Есть.

– Значит, так, Павел, – твердо сказал пожилой. – На вопросы твои я ответил. Теперь позволь один дельный совет.

– Ну? – Гусев неприязненно прищурился. Давно уже он советы этого человека не принимал близко к сердцу и не следовал им. Но послушать не отказывался. Особенно теперь.

– Бросай ты эту чертову работу.

– Вот как?

– Да, бросай. Напиши заявление, тебя отпустят без лишних расспросов. А как уволишься, сразу приходи ко мне. Тогда и поговорим.

– Не хочу в Мексику, – сказал Гусев. – И в Африку не хочу. Вообще никуда отсюда драпать не намерен. Сам заварил кашу, сам и отхлебну сколько влезет.

– Идиот, – резюмировал пожилой. Именно резюмировал, подвел черту под разговором. – Я тебе не предлагаю бежать. Ты просто ненадолго уедешь. Здесь намечается одно дело... Короче говоря, я не хочу, чтобы меня шантажировали. Тобой шантажировали, твоей жизнью, понял? Хочу отнять кое у кого лишний козырь.

– Тем более не уеду! – обрадовался Гусев.

Пожилой с усилием поднялся на ноги.

– Подумай, – сказал он. – Времени тебе неделя. Иначе силой выдворю из страны. Надоело с тобой церемониться. Да... Чуть не забыл. Ты идешь на Государственную премию. За идею акции «Табак убивает». Сиди гордись. Утопист хренов. Великий идеолог. Господи, это же надо – двадцатилетним сопляком выдумать такую... Просто так, для развлечения, в порядке бреда. А мы, козлы старые...

– Но работает ведь, – напомнил Гусев.

– Лучше бы не работало. Как ты сам-то куришь теперь?

– Я не про табак.

– Гадюка, – вздохнул пожилой. – Откуда в тебе столько яда?

– Оттуда же, откуда у старого козла привычка соваться в файлы двадцатилетнего сопляка, – парировал Гусев. – И выдавать их за разработку несуществующего департамента. Когда сопляку уже тридцать и он обо всем забыл.

– Но сопляком все равно остался. Вырасти хоть немножко, Павел, – сказал пожилой. – Очень тебя прошу. Сил нет любить этакое чудовище. Выбраковщик...

Он протиснулся между Гусевым и высоким надгробием, с трудом пропихнул себя через калитку и зашагал прочь.

– До свидания, – бросил Гусев ему вслед. Не хотел, но подумал, что так будет лучше. Пусть его по-прежнему считают умным и расчетливым, готовым договариваться и слушаться голоса разума.

Пожилой, не оборачиваясь, махнул рукой. Гусев отвернулся к могиле.

Никаких крестиков и цветочков, никаких слащавых прощальных надписей, вообще ничего лишнего. Два портрета. Мужчина средних лет и мальчик. Даты рождения. Имена.

Леонид Лебедев и Павел Лебедев.

И дата смерти – одна.

Гусев вгляделся в фотографию мальчика и в который раз невольно потрогал кончиками пальцев свое лицо.

Валюшок уже курил на тротуаре. Гусев остановил «двадцать седьмую» и перебрался на правое сиденье. Валюшку он легко уступал возможность порулить. Во-первых, парню очень уж нравилось это занятие и было бы негуманным лишать его столь невинного развлечения. Во-вторых, когда Алексей сидел за рулем, Гусев чувствовал себя комфортно – у них оказалась настолько похожая манера вождения, что на каждый маневр своего ведомого Гусев только мысленно кивал.

– Ты машину, что, насовсем скоммуниздил? – спросил Валюшок, трогая «двадцать седьмую» с места и уверенно вклиниваясь в поток. – В личную собственность?

– Считай – подарили.

– И кого тебе пришлось для этого убить?

Гусев беззлобно толкнул Валюшка локтем. На душе было муторно, но Алексей умел каким-то образом приводить Гусева в нормальное состояние.

– Помнишь того психа, которого мы выручили?

– Ну, допустим, ты выручил. И не только его. Я думал, если застрелю беднягу, сам потом зарежусь. Слушай, Пэ, как это вообще можно – настоящей пулей стрелять в человека, который ни тебе, ни закону ничего плохого не сделал? Так, сидит придурок, ногами болтает... Тебе приходилось?..

Тут до Валюшка дошло, что это сам Гусев предложил сбить психа выстрелом, и он осекся. Валюшок легко забывал такие вещи. Наверное, очень не хотел считать людей злыми.

Гусев его замешательства, казалось, не заметил.

– Да я любого клиента провоцирую, чтобы на меня бросился, – сказал он. – Эта формула из «птички» – право оказать сопротивление – специально была придумана. Ее основная задача – психологически защитить выбраковщика. Мы же действительно не убийцы, хотя и очень много шутим на этот счет. Что тоже нас характеризует как относительно нормальных людей.

– М-м... Да, наверное. Так что там про этого самоубийцу?

– Обычная история. Кстати, он все-таки преступил закон, мы просто не знали. Наркотиков поел слегка. Ну, в общем, его отец позвонил директору Агентства и сказал: того, кто моего сына выручил, – наградить. А потом еще полчаса распинался о том, как признателен выбраковке и готов ее всемерно поддержать в рамках своих полномочий. Коих у него, как у министра внутренних дел, выше крыши. После чего, сам понимаешь, директор вызвал нашего босса и приказал – дать герою все, что попросит. А босс, недолго думая, пошел и лично занес в памятку дежурного: «Гусеву дать ВСЁ!» Я и взял «двадцать седьмую». Она же тебе нравится, верно?

– Ну, в принципе... Вообще-то я на следующей неделе «Порше» беру.

Гусев вытаращил глаза.

– А ты кого застрелил? – спросил он.

Валюшок беззаботно рассмеялся.

– Это старый «девятьсот сорок четвертый», – объяснил он. – Атмосферный последнего выпуска, ему уже под двадцать. Хотя в очень приличном состоянии. Пять тысяч рублей все удовольствие. Вложу еще штуки две и буду кататься.

– Может, и мне тоже завести какую-нибудь таратайку?

– Почему нет? Кстати, давно хотел спросить – отчего ты в свободное время ходишь пешком?

– Да черт его знает. Ленивый, наверное. А потом, у меня руки не из того места растут, чтобы гайки крутить. Замена масла там, предохранители всякие – это я еще могу, а если что-то сложное... Опять-таки не выпьешь уже...

– Ну, по чуть-чуть...

– И нарваться на конфискацию транспортного средства?

– Да кто ж его у тебя конфискует? У выбраковщика? Менты, что ли?

– А пусть и менты. Я очень законопослушный.

– Раньше не замечал.

– Спасибо большое. Нет, я уж лучше ножками... Пьяный выбраковщик и так угроза обществу. А уж за рулем... Кстати, о руле. – Гусев посмотрел на часы. Судя по всему, разговор он поддерживал так, для порядка, а на самом деле все это время напряженно о чем-то размышлял. – Не туда мы рулим, Леха.

– Это ты в каком смысле? – насторожился Валюшок.

– В самом прямом. Давай-ка разворачивай аппарат. Понеслись в Крылатское. Проведаем нашего психа.

Валюшок, не говоря ни слова, принялся искать разворот.