Венский кружок. Возникновение неопозитивизма.

2. Физикализм.

Естественно-научные высказывания уже сами по себе являются высказываниями о вещных пространственно-временных отношениях. Высказывания других областей науки должны, по меньшей мере, переводиться в такие высказывания. Математику и логику можно выразить в этом языке, если рассматривать их как чистые исчисления, как комбинации простых значков определенной конфигурации. Подлинная проблема для «физикалистского» единого языка заключается в том, можно ли в нем выразить также сферу наук о духе? Речь здесь идет о переводимости психологических высказываний в высказывания о телесных состояниях и процессах. Обосновывая такую переводимость, Нейрат и Карнап сформулировали тезис, который и получил название тезиса «физикализм» в узком смысле.

Первоначально психологические и физикалистские высказывания они рассматривали как высказывания двух разных видов — в том смысле, что психологические высказывания говорят о чувственных восприятиях как о чем-то отличном от физических состояний. Так, в своей первой работе на эту тему216 Карнап ясно говорит: «Каждый может зафиксировать, при каких физических условиях он ... переживает определенное качество»; или: «Реакция могла бы быть частично физическим, частично психическим процессом; если верен вышеупомянутый тезис о том, что психологические понятия и предложения сводимы к физическим, то оказывается, что речь идет о физическом процессе» (S. 451). Отсюда вытекает, что главный тезис можно сформулировать так: «Физикализм не следует понимать так, как будто он предписывает психологии обсуждать только те процессы, которые выразимы в физикалистском языке. Физикализм согласен с тем, что психология может обсуждать то, что она хочет, и формулировать свои предложения так, как она хочет. Но, во всяком случае, эти предложения должны быть переводимы в физикалистский язык»217. Если же можно говорить о переводе психологических высказываний в физикалистские, то это означает, что они имеют один смысл, хотя и являются разными высказываниями.

Однако это двойственное истолкование одновременно устранялось следствием, гласящим, «что все предложения психологии говорят о физических процессах (происходящих в теле и, в частности, в центральной нервной системе соответствующего субъекта)»218. Единственный научно приемлемый смысл предложений о духовных явлениях может состоять лишь в высказываниях о телесных состояниях. Только последние высказывания интерсубъективны и проверяемы. Если высказывания о духовных явлениях истолковываются в нефи-зикалистском смысле, то они становятся принципиально непроверяемыми. Душевная жизнь не является общедоступной, поэтому высказывания о духовном должны быть категорически исключены из науки. «Если дуалистически говорят — как это обычно бывает в философии — о 'содержании переживаний’ и о ‘физических положениях дел» (...о психическом и физическом...), то неизбежно возникают противоречия»219. Представление о душевных переживаниях другого человека является излишним довеском. Логическое содержание высказываний о психическом сводится к высказываниям о физическом. «В принципе, существует только один вид объектов, а именно физических процессов»220. Все подлинно научные высказывания не могут говорить ни о чем ином, как о телесном, ибо только высказывания об этом могут быть интерсубъективно поняты и проверены221. Поэтому место обычной психологии должен занять радикальный бихевиоризм как единственная научно приемлемая форма психологии. «Психология есть отрасль физики»222. Таким образом, предложения о душевных переживаниях с научной точки зрения бессмысленны, т. е. лишены теоретического содержания. Представления о душевных переживаниях другого человека — лишь дополнительный излишний довесок223. Предположения о том, что в дополнение к телесному поведению люди обладают еще душевными переживаниями, нельзя выразить в физикалистском, т. е. научном языке. Поэтому они являются только псевдопредложениями. Это — метафизика. Вот так первоначальная позиция становилась все более радикальной.

Этот радикальный физикализм возбудил всеобщую враждебность и с самого начала встретил резкие возражения. Из требования проверяемости с логической необходимостью вытекали неприемлемые следствия. Но этот безудержный радикализм до некоторой степени был оправдан тем, что поставил серьезные проблемы.

Высказывания о душевной жизни другого человека нельзя проверить непосредственно, ибо процессы, происходящие в чужой душе, нельзя воспринять. Когда Шелер утверждает, что такие душевные процессы, как гнев, дружелюбие, смущение, можно непосредственно прочитать по лицу другого человека, то «прочитать по лицу» как раз и означает: в основе диагноза о движениях души лежат выражения лица и иные телесные движения. Всегда должны существовать языковые сообщения, симптоматичные телодвижения или общие стандарты поведения в определенных ситуациях. Без таких свидетельств телесного мира проверка высказываний о душевных явлениях вообще была бы невозможна, если не говорить о телепатии. Причем это верно не только для настоящих переживаний другого человека, но и для собственных прошлых душевных состояний. Но если каждое высказывание о душевной жизни должно основываться на высказывании о телесных движениях, то каждому психологическому высказыванию должно соответствовать высказывание о теле, поэтому кажется возможным вообще исключить из рассмотрения психологические высказывания и заменить их соответствующими высказваниями о телесных проявлениях. Благодаря этому соответствию душевные процессы можно обозначать соподчиненными телесными процессами. Речь идет не об определении их своеобразия, а лишь об однозначном установлении их объема. Но именно вследствие этого психологические и соответствующие «физикалистские» высказывания оказываются эквивалентными, имеют одно и то же теоретическое содержание. Тогда между ними нет никакого теоретически важного и вообще заметного различия. Поэтому с точки зрения науки высказывания о «душевном» сводятся к проверяемым высказываниям о «телесном». Радикальный физикализм оказывается, таким образом, радикальным бихевиоризмом. Нет высказываний о душевных переживаниях. «Психологические» высказывания обладают проверяемым смыслом только в качестве «физикалистских» высказываний. Радикальный физикалистский тезис не только понятен, но, по-видимому, неизбежен.

Следует, однако, попытаться отдать себе отчет в том, к чему приводит радикальный физикализм. Высказывания о чужой психике как о чем-то нефизическом являются бессмысленными псевдопредложениями, ибо они принципиально непроверяемы. Отсюда следует, что даже собственные высказывания человека о своих душевных переживаниях, если он имеет в виду нечто иное, нежели свои телесные движения, с интерсубъективной позиции оказываются непонятными и бессмысленными. «Если предложение ‘А был вчера днем сердит’ не имеет для меня никакого смысла, так как я... не могу его проверить, то оно не приобретает смысла, даже если я слышу из уст Л последовательность звуков в виде этого предложения»224. Это лишь акт его телесного «вербального» поведения.

В конце концов, даже высказывания о собственных переживаниях в интерсубъективном научном языке говорят только о телесных движениях, если они считаются проверяемыми. Предложение «Я был вчера взволнован» означает только: «Мое тело вчера находилось в таком состоянии, которое принято обозначать как ‘взволнованность’»225. Тем самым язык протоколов о чувственных переживаниях становится «частью физикалистского языка»226. В таком случае рушится психологический базис конструктивной системы. Теперь понятие вещного мира конструируется не посредством комбинаций чувственно данного, напротив, сама конструктивная система должна строиться на базе «физикалистских» понятий, т. е. понятий о вещах. Здесь происходит фундаментальный поворот в основоположениях эмпирического познания — от имманентного сознания к материализму.

Критика такого физикализма не может, как это обычно происходило227, опираться на дуалистическое предположение о том, что существуют психические переживания, отличающиеся от телесных процессов. В ответ на такое утверждение можно указать, что психологические высказывания совершенно невозможно сформулировать научно, т. е. так, чтобы они были проверяемы.

Критика радикального физикализма сначала должна ответить на принципиальный вопрос: каким образом вообще возможно о чужих психических переживаниях говорить интерсубъективно понятным научным языком? Как научно сформировать понятие психического как чего-то не телесного? Чужие психические переживания нельзя зафиксировать прямо, они недоступны другому человеку, поэтому их нельзя понять без обращения к телесным проявлениям. В этом состоит главный аргумент физикализма. Он не отрицает существования психических переживаний, однако о них нельзя ничего сказать. Разговоры о них относятся к метафизике. Предложения о психических переживаниях лишены смысла, ибо они принципиально непро-веряемы. Психические переживания нельзя выразить интерсубъективно, поэтому их нельзя проверить. Если в психологических высказываниях подразумеваются психические переживания, то это не относится к теоретическому содержанию таких высказываний228. Поэтому совершенно невозможно внятно сказать, в чем заключается различие между высказыванием о психическом переживании в обычном смысле и высказыванием о соответствующем телесном процессе, чту первое говорит такого, чего не говорит второе229. С точки зрения физикализма, понятие психического вообще нельзя сформулировать научно.

Но перед физикализмом встает тот вопрос, который уже вставал в связи с понятием вещного языка. Для него требуется ввести неопределяемое исходное понятие. Если это понятие психического, то его нельзя определить даже указанием на то, чту оно мысленно изолирует, ибо то, что можно указать, не является интерсубъективным в отличие от телесных проявлений. Если не держаться за наивный реализм, отождествляющий объективное тело с субъективным содержанием восприятий, то следует сказать, что это — субъективные данные чувственного восприятия. Конечно, трудно настаивать на том, что понятия телесного мира с теоретико-познавательной точки зрения настолько бесспорны и ясны, что их без каких-либо оговорок можно считать исходными понятиями науки. То, что понимают под «телом», редуцируется к первичным качествам, а затем — к известному числу физических величин. Здесь-то и встает та теоретико-познавательная проблематика, которой занимается физика: с чем она имеет дело — с реальностью, находящейся вне сознания, с электронами, частицами и волнами иЛи только с закономерными взаимосвязями чувственных восприятий?230 Таким образом, понятие вещного языка представляется проблематичным и едва ли его можно принять в качестве неопределяетмого исходного понятия.

Для того чтобы построить понятие психического, нужно положить в основу то, что каждому известно из своих собственных переживаний. Его качественное состояние нельзя выразить, ибо интерсубъективное содержание высказываний относится к «структуре», к отношениям порядка в качественном содержании231. Однако субъективные члены этих отношений необходимы и неустранимы. В субъективных восприятиях даны факты, на основе которых можно интерсубъективно понятно построить понятие психического. Это понятие общего рода данных восприятия, совокупность окрашенного, холодного, болезненного, нежелательного и т.п. Эти качества определены своим местом в структуре, хотя качественные содержания могут иметь индивидуальные различия. Вот так можно построить интерсубъективное общее понятие о чем-то похожем на субъективные переживания, которые удовлетворяют интерсубъективным отношениям.

Затем нужно обеспечить выразимость психического. Понимание высказываний о психических переживаниях другого человека обеспечено уже тем, что эти переживания зафиксированы посредством некоторой системы отношений (структуры), в которой они достаточно дифференцированы и однозначно определены. Эта структура достаточно полна для того, чтобы обеспечить интерсубъективное понимание. Тот, кто воспринимает некоторое сообщение, может наполнить эту структуру своими собственными переживаниями и благодаря этому в общих чертах получить представление о психическом переживании другого человека. Так узнают, что подразумевало сообщение: нечто того же рода, что и воспринимаемый мной цвет или переживаемая мной боль, хотя и с иными личными особенностями. Высказывания о психических явлениях, не будучи физикалистскими, становятся осмысленными.

Однако такое понятие психического также было бы излишним, если бы для каждого психического процесса всегда был задан телесный процесс, сопоставленный первому и определяющий его. Тогда можно было бы говорить не о психических, а о параллельных телесных процессах, ибо высказывания о тех и других были бы эквивалентны: если истинно одно из них, то истинно и другое.

Поэтому дальнейшая критика радикального физикализма ставит вопрос о том, действительно ли психические переживания полностью выразимы в высказываниях о телесных проявлениях и, следовательно, могут быть заменены последними. Ответ на этот вопрос встречает принципиальные затруднения. Имеется большое количество психических явлений (в обычном смысле) прежде всего в области мышления и воображения, но также и в области чувственного восприятия, телесные выражения которых крайне скудны и совершенно недостаточны для определения этих явлений. То, о чем кто-то думает, вспоминает, видит, желает, в большинстве случаев так незначительно и неопределенно выражается в его внешнем поведении, что это поведение почти ничего не говорит нам о психическом состоянии. Нам неизвестны в подробностях процессы, происходящие в центральной нервной системе. Единственным источником остаются высказывания самого индивида.

Для того чтобы получить возможность описать психические явления такого рода, Карнап вынужден указывать сопоставленные им телесные состояния не прямо, а косвенно, привлекая на помощь психологические выражения. Он говорит, что соответствующее телесное состояние имеется только тогда, когда кто-то произносит высказывание об определенном переживании, причем само высказывание рассматривается лишь как физический феномен (звук, пятна краски на бумаге). Если, например, кто-то видит красное, то фи-зикалистское описание этого состоит в том, что телесное состояние данного человека обозначается как «видящий красное». Однако выражение «видящий красное» обозначает при этом не чувственное восприятие, а класс телесных реакций (речевых движений, жестов, указывающих на красный предмет), которые закономерно появляются в ответ на соответствующее раздражение (вопрос в виде произнесенных звуков или записанных значков). Психическое переживание «видеть красное» в описании должно быть заменено телесным состоянием «видящий красное». А это телесное состояние характеризуется тем, что оно связано с определенным классом реакций субъектов, видящих красное232.

Для того чтобы таким способом однозначно «физикалистски» определить некоторое психическое явление, нужно задать все реакции, могущие служить обозначениями соответствующих телесных состояний. Если этого не сделать, то некоторые состояния окажутся незамеченными. Реакции, посредством которых определяется телесное состояние «видящий красное», могут представлять собой произнесение или написание разнообразных высказываний, принадлежащих различным языкам; они могут быть и жестами, указывающими на все возможные красные предметы. Однако такие реакции могут отсутствовать. Не все ощущения имеют внешнее выражение. Физиологические процессы, происходящие в коре головного мозга, еще недостаточно известны. Реакции, которыми определяется телесное состояние «мыслить предложение р» («р» может быть, например, предложением «2 + 2 = 4»), чрезвычайно скудны или вообще незаметны. И даже эти скудные реакции совершенно невыразительны. Они, в лучшем случае, могут свидетельствовать о некоем процессе размышления вообще, но ничего не говорят о его специфическом содержании, о предложении. Психологическое предложение равнозначно не одному отдельному физикалистскому предложению, а конъюнкции физикалистских предложений. Однако эту конъюнкцию возможных телесных реакций нельзя полностью задать ни посредством класса, определяемого через свойство или отношение, ни с помощью перечисления. Она образуется телесными проявлениями, соответствующими определенному классу психических явлений. Однако заранее нельзя сказать, какие телесные проявления ей принадлежат. Это невозможно для непредсказуемого многообразия их вариаций233. Поэтому мы можем лишь сопоставить их некоторому виду психических явлений. Поэтому психическое в его особом смысле исключить нельзя.

С особой отчетливостью это проявляется в фундаментальной области понимания знаков. Понимание смысла, значения «не определяется вполне физической структурой стимула, воздействующего на наши органы чувств»234. Если на судне поднят сигнальный флаг, то физический (оптический) стимул для всех индивидов будет одним и тем же, однако экипаж судна или, по крайней мере, бульшая его часть понимает сигнал, а пассажиры могут его не понимать. Понимание зависит не только от природы стимула, от объекта, используемого в качестве знака, но также и от подготовки субъекта. Для того чтобы понимать, нужно сначала усвоить значение знаков. Это второе субъективное условие вынуждает Карнапа обращаться к понимающему субъекту в его попытке физикапизировать понимание. С его точки зрения, индивид понимает некоторый знак или осмысленное поведение, если, будучи спрошен, реагирует на них соответствующим протокольным предложением. При этом спрашиваемый индивид играет роль лишь некоего органического детектора, учитываются только его высказывания о понятом, но не его внутренние переживания понятого. При таком подходе к пониманию Карнап надеется остаться целиком в физикалистской области, ибо высказывания он рассматривает как чисто физические феномены (звуки или значки).

Однако этого недостаточно. Сами высказывания опять-таки должны быть поняты. Нельзя задать все возможные звуковые и графические комбинации, с помощью которых можно выразить определенное понимание. Даже если число их не бесконечно, их нельзя предвидеть заранее. Психическое переживание понимания можно было бы исключить из рассмотрения лишь тогда, когда мы смогли бы не только определить процесс обучения физиологически как образование условного рефлекса, но таким же образом отметить усвоенное в процессе обучения. Поскольку это невозможно, понимание нельзя описать, выделить, определить чисто физикалистскими средствами. Поэтому психическое в качестве нефизического явления остается неустранимым. Физикалистский или вещный язык оказывается непригодным для представления психического. Таким образом, первоначальный дуализм психического и телесного, языка переживаний и вещного языка сохраняется.

Положение таково: если понятие психического нельзя построить и высказывания о психическом невозможно разъяснить, то наука должна отказаться от значительной части своих современных высказываний и отбросить бульшую часть наук о культуре.

Для того чтобы некоторый поступок включить в каузальную или телеологическую связь, мы должны обратиться либо к его психическому мотиву, либо к телесным проявлениям этого мотива. Однако эти последние мы знаем далеко не достаточно, чтобы вывести из них данный поступок. Психические связи нам известны гораздо лучше. Поэтому, когда нам неизвестны соподчиненные телесные процессы, мы ссылаемся на психическую мотивацию. Такие связи широко используются в историческом исследовании и в юридической практике.

Но тогда как можно интерсубъективно проверить высказывания о чужой психике, если для этого нет никаких непосредственных телесных показателей? Это имеет место, например, когда суд рассматривает вопрос о том, было ли некое убийство преднамеренным или оно совершенно случайно. Если намерение скрывается, то оно не имеет никаких явных телесных проявлений (высказываний убийцы). Для раскрытия намерения требуется привлечь к рассмотрению положение в целом: существовал ли мотив для убийства? Об этом можно судить, рассматривая предшествующие действия. Это могут быть действия, которые сами по себе совершенно не указывают на замысел убийства, однако их значение выявляется только во всеобщей связи, например предварительная разведка наличия или отсутствия соответствующего лица или состояние крайнего возбуждения. Такие выводы, с одной стороны, опираются на то, что действия вытекают из мотивов, что они включены в психическую цепь целей и средств. С другой стороны, они основываются на закономерностях психической жизни, например на то, что сильный аффект исключает размышление и дает мощный импульс к действию. Таким образом, в основе суждений о чужой психике, например о намерении, лежат закономерные связи между телесными и психическими процессами (действиями и намерениями) и между самими психическими проце-сами (аффектом и размышлением). Эти закономерности извлечены из собственного и чужого опыта и, будучи применены к истолкованию поведения другого человека, могут получить подтверждение. Благодаря этим закономерностям, высказывания о чужой психике становятся интерсубъективно проверяемыми, даже если отсутствуют какие-либо непосредственные телесные проявления. Даже если психологические законы лишь опосредованно связаны с воспринимаемыми телесными проявлениями, даже если они имеют только статистический характер, тем не менее они позволяют обосновать высказывания о психических состояниях и сделать их законными научными высказываниями.

Поэтому нельзя согласиться с тем, что физикалистский или вещный язык может служить в качестве универсального языка единой науки. В него нельзя без остатка перевести высказывания о психических состояниях и процессах. Язык переживаний и вещный язык, системы понятий, относящиеся к психическому и физическому, оказываются самостоятельными и необходимыми. Наука не может отказаться ни от первого, ни от второго235.