Верховный пилотаж.

Не посвящается… никому!

Предисловие публикатора.

Вы держите в руках одну из самых необычных книг. То, что она выходит только по прошествии двух лет со дня трагической гибели ее автора – в этом нет ничего необычного. Рукописи и куда большее время маринуются в разного рода столах.

Начнем с того, что она не закончена. Но, несмотря на это, роман «Верховный пилотаж» – удивительно цельное произведение.

Более полутора десятка глав в романе просто не написаны. Они лишь обозначены. Словно линии на чертеже дома. Если продолжить эту аналогию, «Верховный пилотаж» – недостроенный дворец. В нем отсутствуют некоторые стены, там, где должна быть дверь – пустой проем. Где-то нет пола, где-то лежит куча строительного мусора. Но, удивительное дело, эти детали, эти лакуны и неприбранность лишь придают очарование и жизнь конструкции, начатой Баяном Ширяновым.

Частично призрачная книга. Но читаешь ее, и даже пропущенные, недоработанные места обретают плоть. Начинает работать воображение. И именно оно, прочнее всяких словесных цементов спаивает воедино авторский замысел.

Сейчас модно слово «интерактивность». Так эта книга интерактивна в самом высоком смысле этого слова. Она, мало того, что самим стилем изложения, самим авторским языком, вовлекает читателя в диалог, она еще заставляет думать. Баян, как всегда, лишь ставит вопросы. Ответов он не дает. «Верховный пилотаж», как и «Низший…» это не решебник. Это – вопросник. И только от читателя зависит, как именно он ответит на эти вопросы. И здесь автор попытался дать читателю максимальную свободу.

От такой свободы нередко захватывает дух. От такой свободы, зачастую, становится элементарно страшно.

Но Баян верил в тебя, читатель. Он издевался над тобой, провоцировал тебя, но в глубине души, конечно, верил. Иначе он не написал бы ни строчки.

А раз так, и книга у тебя уже в руках – то в путь!

А на хуй оно тут нужно? И без него обойдемся. Читайте так!

61. Жены-тараканы.

Сначала – телега.

Вот, возьмем торчка… Нет. Торчка брать не будем.

Возьмем наркомана.

Все взяли? Хорошо. А теперь – смотрим на него.

Что видим?

Грязь? Это второстепенно. Человека? Это правильно, но тоже не главное. Больного? Это уже горячее. Основное в наркомане, на самом деле не каждом, а идеальном, то, что это существо с единственной привязанностью!

Идеальному наркоману, в пределе, все похуй. Все, кроме торча.

Ради него… Или благодаря нему… Винтовой умерщвляет свою плоть так, что большинству схимников и не снилось. Он не жрет, не пьет, не срет, не ссыт неделями, истязая свое тело сотнями дырок, десятками зашкуров, тромбами, гепатитами и прочими побочками винтового движения. Винтовой очищает свой разум, изживает в себе все нелепое человеческое наследие. В течение тех же недель он не спит. Он как молитву заучивает единственную необходимую ему цепочку действий. Он доводит ее до автоматизма. До предела необходимого ему совершенства: вырубить-сварить-вмазать-поторчать. Все остальное – аксессуары. Мазюки всякие от следов вмазок, да скукоживания веревок – тюнинг. Жрачка-питьё – топливо. Выхлопные газы сами отходят. Вот и получается, что винтовой – самый что ни на есть разнаинастоящий аскет.

А аскеты, они такие: или не выдержат, сорвутся, или сдохнут, тож не выдержав, или становятся канонизированными святыми. У винтовых та же хрень.

Вы видели святого винтового?

А мне, вот, повезло. Один раз.

Но святые скучны. И поэтому здесь они только упомянуты, как явление чрезвычайно редкое, но вполне возможное. Становились же святыми те, кто кроме слов молитвы «Отче наш…» других не знали…

Вот. Это все предтележие было. А теперь и она сама. Коротенькая.

«Наркоман – переходное звено от человека к сверхчеловеку.».

А здесь хочется классика процитировать: «Да, сверхчеловек я и ничто сверхчеловеческое мне не чуждо…» Это я не про себя. Фраза уж больно хорошая.

Ее Шантор Червиц откопал. И пользовался. Вместе с телегой про переходное звено. Да, я забыл сказать, что эту телегу Шантор Червиц придумал? Забыл? Говорю.

А как он ее использовал, никто не знал. Ну, не знали и не знали. И как-то не парились от этого. Но теперь, за давностью лет, думаю, что можно…

Да, так, кстати, Шантор Червиц, несмотря на все свое стремление к сверхчеловечности, винтовым святым так и не стал.

Итак, речь пойдет о членистоногих. А конкретнее, о насекомых. И не просто насекомых, а гельминтах. У, паразиты!

А началось все с того, что как-то раз подцепил Шантор Червиц зверя по имени «мустанг». Тварь в хипповской бродячей среде не редкую, но и не приветствуемую. Было это в тот период когда тусовал он по Рассее, его тогдашняя подруга не трескалась, так что и Шантор Червиц был в завязке. Не долго. С две недели. А забрался он в такую глушь… что там про эфедрин слышали, но не видели. А винта и вовсе в руках не держали. Только гвозди заколачивали.

И не выдержало отожравшееся на хипповских харчах тело Шантора Червица. И потянуло оно его со страшной силой обратно. Бросил Шантор Червиц свою деваху, и ломанулся автостопом до Москвы. Едва пересек он Кольцевую, сразу попросил дальнобоя у ближайшей полукаличной притормозить, благо, что Шантор Червиц знал Москву наизусть по пунктам двух типов: по драгам и полудрагам. Нарыл он там реципей, зареципил на месте и на месте в шагах ста от предыдущего, затарился салом. Рупь тридцать шесть за два пузырька.

Надо сказать, что Шантор Червиц предварительно поразмыслил. На эту фанеру можно было взять или два салюта, или один салют и хрень от мустангов. Но размышления были недолги. Победили, конечно, два салюта. Но вы это если бы и не знали, то наверняка бы догадались. Хотя это сложно.

И ушел Шантор Червиц в зашир. А в зашире два пузыря – то только начало. Вспомнил Шантор Червиц про свой педикулез только через недели три, не раньше. Хвать. А голова-то не чешется! Исчезли мустанги. То ли передохли от винта пополам с кровью, то ли сами ушли.

И стал тогда Шантор Червиц считать себя крутым.

Ну… Признаться, не безосновательно.

Вот, варят, скажем, в лесу. Природа, костерок, кустики. Втрескаются все – и ебаться. Так у всех жопы в комарье, а на Шантора Червица хоть бы один сел!

Мух у него в квартире не стало. Клопов – тех отродясь не видывали. Только тараканы толпами бродили.

А все почему?

А никто не знал. Все даже подтрунивали: тоже, бля, Шантор Червиц, с понтом, повелитель насекомых, а тараканов извести не может. Шантор Червиц сначала злился, потом придумал отмазу. Тараканы, дескать, существа с групповым сознанием. А Шантор Червиц с этим сознанием никак договориться не может. Но чухня это была. Договаривался. И еще как.

Но узналось это случайно.

Да, надо добавить, что как стал Шантор Червиц полусверхчеловеком, у него появилась странная привычка. В тубзике или ванной запираться и сидеть там. Но на это никто внимания не обращал. Мало ли, может, челу по таске одиночества захотелось? Ведь чем дольше мажешься, тем дальше в себя уходишь. Ну, некоторые, во всяком случае. Или, большинство, даже…

И еще одну феню за Шантором Червицем замечать стали. Не стало у него отходняков. Все опосля марафона пластом, а Шантор Червиц весел и бодрячком выглядит. И издевается, гад.

– Чо, – говорит, – поленицей полегли под красновинтовой армией? Давай, кто жив остался, за банкой сгоняем?

– Сам и сгоняй. – Шепчут ему полумертвые губы.

– А мне одному вломак.

Так вот, подразнит, подразнит… И не пойдет. Будто ему самому, что он ширнулся, что не ширнулся – похуй.

Вот. Теперь экспозиция, кажись, целиком.

И как-то так вышло, что винтились мы с Шантором Червицем на пару. Никого больше не было. И не предвиделось. Странная ситуация, правда? Ведь винтовые запах фиалок за дюжину миль чуют. А тут всех как пиздячим бздехом сдуло. Или пердячим бздехом?

Ладно, без разницы.

Винтимся.

Я устраиваю себе небольшой передоз. Такой, чтоб не отрубиться, а так, полетать децел. Ну, и налетался… В смысле налетел… Налётал…

Как поршень гармошки до конца довел, дырку пережал, ебнулся на койку и разлетелся в мелкие дербезги. Как и хотел. И было меня много. И все в разных местах.

А потом кусочки меня собираться стали. Постепенно. Причем собираться не совсем в меня, а немножко рядом. Там, где Шантор Червиц тусил.

Он меня не видит. Я – дух, типа. А я его вижу. И, мало того, что вижу так, как обычно все видят, а еще и по-необычному. Вижу как из пупка и из пальцев у него полчища мелких щупалец отходят. Биоэнергия, бля!

А потом они вдруг резко изо лба проросли. И из хуя. А Шантор Червиц вообще стал как медуза.

И тут к нему поползли тараканы. Причем только бабы. Ну, светились они по бабьи. Мужики иначе светятся.

Подползают к нему тараканьи бабы и раком становятся. Кто видел таракана, стоящего раком? Я! А вам такое и не снилось! А приснилось бы – так вы один хирен не увидели бы, ибо проснулись от ужаса. А мне-то просыпаться некуда было. Я и так в сознании. Только вне тела.

И стоят эти тараканиты, и жопами крутят. Каждая насажена на шанторчервицевское стрекало, что изо лба, из третьего его глаза идут. И тут он их на другие стрекала надевает. Изхуйные.

Тараканки разом все замерли.

– Ба, – думаю, – да он же их дрючит! Или просто ебет!

Ага. Смотрю – сношаются, а пригляделся – ебутся!

Но тут самое странное вдруг случилось. Несколько рядов этих таракашек, что ближе всего к Шантору Червицу стояли, вдруг разом лапки подогнули и повалились кто как. И светиться перестали. Жизни в них не стало больше. Ее всю Шантор Червиц высосал.

А остальные вдруг задергались, забегали, и в щели всякие ломанулись. Ну, и я ломанулся. В тело.

Глаза открыл. Встал. Тело легкое. Словно все еще летаю.

На кухню прошел. А там Шантор Червиц следы преступления заметает. Дохлых тараканьих самок веником на газетку.

– Ну, тараканий ебарь, – как приходнулся? – спрашиваю.

Он немножко побелел. Ничего не сказал. Потом стал нормально розовым, но пропотел резко.

– Ты откуда?..

– Да так… Внетелесный приходный выход.

– Этого я не учел. – Бормочет Шантор Червиц.

– Да уж. Ты в следующий раз учитывай. – Советую. – а то не у всех нервы такие как у меня…

– Спасибо. Учту теперь.

– Ты как своих тараканих жен соберешь – экранчик ставь. – продолжаю.

– Да, не пизди, ты. Без тебя знаю что делать.

– Да уж не сомневаюсь.

– Слушай… Ты… Это… Поклянись…

– Что не расскажу? Да на хуй надо! Бабов не хватает – еби тараканов. Дело твое. Хаза у тебя путная. А ежели сболтну – не на тебя, на меня как на психа смотреть будут… А коли поверят… Накроется флэт. А зачем мне себе срать?

– Ну… Верно… В общем. Но, поклянись, все же.

– Клянусь, что пять лет никому не скажу!

Видит он, что большего от меня не добиться. Кивает.

– Лады. Хоть так.

Но у меня все же вопрос остался.

– Слушай. А почему тараканы?

– А они миллионы лет под человеком живут. Энергетика у них самая съедобная. Человеку близкая.

– Ну, живут и живут. Зачем ебать-то?

– Так я ж ебу только когда бабов нет рядом. А так, я их не ебу. Я их ем.

– И потому отходняков нет?

– Ага.

– Круто.

– И еще тут аспектик один…

– Какой?

– Замечал, что все варщики, если они уже лет пять-шесть варят – стопудово вампиры.

– Ну… Не без того. Но не все же…

– Все. Поголовно. Кроме таких, как я. Нам человеков вампирить не надо.

– И что, таких много? Как ты.

– Не скажу.

Такой вот был разговорчик.

Пять лет с тех пор давно прошли. Шантор Червиц потерялся куда-то. Ну а я… Я тараканов есть не стал. Человеки все ж вкуснее.

22. Ода 7. Раскумарке.

О, раскумарка!
Только тот, кто познал что ты – может рассказать о тебе!
О, раскумарка!
Любая вмазка, кроме самой первой – это ты!
О, раскумарка!
Ты спасаешь торчка от отходняков!
О, раскумарка!
Ты возвращаешь наркотам радость бытия ихнего!
О, раскумарка!
И больше нечего мне о тебе сказать!
О, раскумарка!
Но все равно, пропел я тебе эту оду!

20. Инородный целитель.

(Работает экстрасенсом и глухо торчит. Народ к нему валом, ибо в натуре лечит. А еще что?

Подсаживает пациентов? Пациенток? Ебет их всех?

Банально.

Если не придумается чего-то оригинального – выкинуть.).

40. Ремиссионеры.

(Философия ремиссии.

Трое собрались завязать. Двое неделю держались, развязали. Но друг от друга шифруются. Третий держится. Эти двое кооперируются, торчат вместе. Над третьим втихую смеются. Третий держится. Потом он узнает.

А потом что? Развязывает он или нет?

Крепко подумать. Или дать открытый конец.).

1. Винт из зоны.

Блим Кололей откинулся.

Это не значит, что он копыта откинул. Это значит, что он из лагерей освободился. Где отбывал по 224-й статье. За наркотики, значит.

И как только он появился на свободе, вторым делом он завалился к Шантору Червицу. А первым – зацепил своего баба и банку сала.

Шантор Червиц рад был Блиму Кололею. Несколько лет все ж не виделись. А тому, что он с банкой пришел – и того пуще.

– Давай варить будем! – Воскликнул Шантор Червиц и попытался банку сала ту у Блима Кололея отнять. Но не таков был Блим Кололей после отсидки! Не стал он банку сала отдавать. А сказал:

– Давай-ка я тебе покажу, как в лагерях винт делают.

Шантор Червиц видит, что иначе винта не видать, и согласился.

И тут началось такое… Шантор Червиц потом это в страшных снах несколько лет видел.

Не стал Блим Кололей на кащее заморачиваться. Выпарил он сало до мокрого кристалла и на плотную картонку окинул. Получились коричневые такие плюхи. Он их соскоблил и прямо так в реактор со стендалем и закинул. Варился винт по зековской технологии минуты три-четыре.

Разделил его Блим Кололей по-честному. Себе три куба. Шантору Червицу три куба. Бабу своему куб. И бабу Шантора Червица тоже куб.

Стремно стало Шантору Червицу, но вида он не подал.

Втрескались.

Тут в глазах у Шантора Червица потемнело. Все дальнейшее как в тумане было.

Помнил Шантор Червиц, что ебся он со своим бабом. Долго ебся. Слишком долго. Хуй до мозолей натер.

А больше ничего не помнил.

Очухался. Смотрит на время. Три часа. Вроде бы дня. А число какое?

А число такое, что три дня хуй знает куда делось.

Смотрит на себя Шантор Червиц в зеркало.

А оттуда смотрит на него совершенно незнакомый человек. Страшный. Дикий. Щеки внутрь ввалились. Язык наружу вывалился и почернел. Обратно в рот не засовывается, ибо болит весь и растрескался. А глаза у того чудища со зрачками не во всю радужку, а гораздо больше. Белков нет. Весь глаз черный. Как у инопланетянина. А про небритость и говорить не приходится. И ногти когда только успели такие вампирические отрасти?

С неделю приходил Шантор Червиц в себя.

А потом опять заявляется к нему Блим Кололей с банкой сала. Шантор Червиц его под каким-то надуманным благовидным предлогом выставил.

Так в первый раз за свою жизнь отказался Шантор Червиц от варки винта. И с Блимом Кололеем он больше не мутил.

41. Недодоз.

Выдал однажды сгоряча Клочкед фразу:

– Недодоз хуже передоза.

Потом покумекал, и понял, что был прав.

23. Креза.

(Один попал торчком – вышел алконавтом, другой – наоборот. Третий косил от армии – стал и тем и другим.).

49. Страх задува.

Говорят, пароходики – это не страшно…

Говорят, пароходики – это не больно…

В. Дркин.

Чевеид Снатайко знал, что задув – это страшно, больно, потом из-за него абсцесс вскакивает, а это еще страшнее и еще больнее. И поэтому никогда он себе задувов не допускал. Пусть даже казнился часов по несколько, а все равно – только в веняк.

А однажды доверил он себя шваркать Седайко Стюмчику. И Седайко Стюмчик Чевеиду Снатайко задул.

И оказалось, что задув – это не так уж и страшно. И не так уж и больно.

А потом оказалось, что абсцесс тоже не так болезненен, как раньше представлял себе Чевеид Снатайко. Во всяком случае, терпеть можно. Неприятно, конечно, но не смертельно. Да и к хирургу сходить, оказалось, можно. И хирург абсцесс этот может вскрыть и гной убрать.

Так и перестал Чевеид Снатайко задувов бояться.

Но все равно, допускал их только в самых крайних случаях.

Неприятно ведь.

18. Вселенское счастье.

Ебал Блим Кололей своего баба. И Блим Кололей и баб его под винтом были. Ну, это оно и так понятно. Это я так, для самых непонятливых поясняю.

Ебал Блим Кололей своего баба, ебал… И кончил.

И тут…

Навалилось на него Вселенское счастье.

Это чувство такое, что и не описать.

Словно сразу несколько приходов.

Словно сразу несколько раз кончишь.

Словно все вокруг такое милое, такое родное. И ты – часть всего этого милого и родного. И от этого такое чувство пробирает, такая благодать вселенская, что у Блима Кололея слезы радости брызнули во все стороны.

Секунд пять все это длилось.

А потом прошло.

А баб Блима Кололея ничего похожего не испытал.

Дурак, видать.

30. Последний честный варщик.

(Гордое звание носителя винт-культуры. Утопия.).

35. Сон.

Да так, ничего интересного.

В деревне то было. Летом. На отдыхе.

Навотно Стоечко втрескался децел, только так, чтоб усталость убрать, и спать лег. И приснилось ему, что он летит по лесу. Низенько-низенько. Видны все травинки. Видны и различимы. И видит он их так четко, как в жизни никогда не видел. Глаза-то у него были слабые. Потому и видел Навотно Стоечко все как в тумане. А очков не носил принципиально.

Вот летит он и видит… Хуй.

Стоит хуй на лесной поляне. Большой, такой, хуй. Ну, натуральный хуй. Только белый почему-то.

А вокруг… Видимо-невидимо белых грибов.

Утром Навотно Стоечко встал, позавтракал, втрескался втихую и корзину взял.

Его родаки спрашивают:

– Ты куда собрался?

– За грибами.

– Да ты что? В этих лесах грибов отродясь не бывало.

– Посмотрим. – Сказал Навотно Стоечко и в лес пошел.

А шел он точно по тому маршруту, по которому во сне летел. И видел он именно ту траву, именно те кустики, именно те цветочки, которые ему на пути во сне встречались. Точь-в-точь. Абсолютное сходство. Словно он и сейчас над землей парит в виде бестелесного создания.

Пришел Навотно Стоечко на приснившуюся ему поляну.

А посреди нее стоит хуй. Взаправдашний хуй белого цвета. Из земли растет.

Это гриб-строчек. Старый. Он и когда молодой – на хуй похож. А когда старый – еще больше похож. Только на хуй-альбинос. Ибо темное все исчезло, только скелет хуя и остался.

А вокруг… Как и во сне – полчища огромных белых грибов. Шляпки – сантиметров сорок в диаметре. Стоят, монстры. Провисают под собственной тяжестью.

В корзину только десяток и смог поместиться.

Навотно Стоечко тогда с себя майку снял и туда еще боровиков собрал. И все равно осталось больше, чем собрано.

В тот день, заморочившись на грибах, сделал Навотно Стоечко ходок шесть на ту поляну, всякий раз по мешку белых притаскивая.

Местные жители видели это и охуевали. Они же знали, что в их местах грибы не растут!

С тех пор все местные Навотно Стоечко бояться стали. Начали за глаза колдуном называть. А он этим беззастенчиво пользовался и, под страхом порчи, требовал эфедрину. И ведь приносили, что самое непостижимое.

2. Шуруп на трассе.

(Едут двое стопом. Выходят в лесу. Зажигают костерок. Тут – тракторист. Варят винта на тракторном двигателе. Угощают тракториста. Тот – хуеет и всю ночь пашет не то, что надо. Утром он в ярости. Герои едва успевают от него съебаться. Они вписываются в дальнобоя, а тракторист на тракторе с лемехами еще гонится за ними.).

5. Вход в винт.

(Ритуал обучения винтоварению.).

6. Стендаль.

(Торчат несколько торчков. Рассказывают как они добывают стендаля.

1. Черный – А. из настойки. Б. купить на птичке. В. Спиздить. Г. Купить в магазине реактивов.

2. Красный. А. соблазнить химичку в школе. Б. со спичечной фабрики. В. Заказать на западе через интернетку. Г. Из намазок спичечных коробков.

Все чморят того, кто из настойки и коробков, а винт у него самый крутой.).

7. Самосад.

(Учится шмыгаться.).

26. Вуайерист в окне.

Второй марафонический день приключений не принес. Зато ночь…

– Эй! – Воскликнул Седайко Стюмчек, бывший в тот момент оконным созерцателем, – Посмотрите-ка сюда. Меня глючит, или это я и вправду вижу?

Семарь-Здрахарь неспешно подошел:

– Где?

– Вон там. Шестой этаж третье слева. Светится оно. Кто там?

Семарь-Здрахарь давно ничему не удивлялся. Однажды, торча на какой-то хате, он разглядел в одной из квартир настоящий бордель. Бляди еблись с клиентами во всех комнатах. Даже на балконе. То, что это не глюка, было одно очень веское доказательство: когда Семарь-Здрахарь сваливал с той хаты, его на улице остановили два крепких лба и предупредили, чтобы он больше на ту квартиру не пялился. Благодаря умению Семаря-Здрахаря разговаривать с людями, обошлось без мордобоев.

А сейчас…

Сейчас Семарь-Здрахарь смотрел в указанное окно и видел нечто странное. Некто торчал в нем. Одет он был в панталоны и фартук с сиськами. Бывают такие фартуки с пластиковыми сиськами. В секс-шопах продаются.

Как мог описал Семарь-Здрахарь Седайко Стюмчеку увиденное.

– Во-во! И у меня то же самое. Кто-то оделся бабом и у окна стоит. Чтоб его разглядывали.

Подошел баб. Верка Апофеоззз.

Седайко Стюмчек и Семарь-Здрахарь ей рассказали про вуайериста.

Верку Апофеоззз тоже удивить было трудно. Они жила в доме, в одном из окон которого тоже жил вуайерист. Он высовывался в окно и дрочил на всех проходящих бабов. Потом его не стало. Наверное, в крезу забрали. Лечиться. Правда, Верка Апофеоззз так и не смогла выяснить от чего, от вуайеризма в чистом виде, или он тоже на винте торчал.

– Да он еще и танцует! – Воскликнула Верка Апофеоззз, разглядев того мужика, на которого глазели Семарь-Здрахарь и Седайко Стюмчек.

– Целое представление разыгрывает. – С видом знатока вуайеристов сказал Седайко Стюмчек.

– Интересно, а что он дальше делать будет? – Поинтересовался Семарь-Здрахарь.

– Наверняка стриптиз. – Мечтательно произнесла Верка Апофеоззз. Она придвинула к окну табуретку, взяла веер и так, с комфортом, приготовилась созерцать обнажение мужика в окне.

– Э! Да он же спиной к нам стоит! – Сообразил вдруг Семарь-Здрахарь.

– Точно. То-то я смотрю, какой-то шибко большой он. – Закивал Седайко Стюмчек.

– Да это же кукла такая… А он – кукловод. Внутри сидит. – Добавили Верка Апофеоззз.

И все согласились.

Перформанс длился всю ночь.

А утром случилось страшное.

Люстру, под которой происходило представление, вдруг свернули и унесли. Это оказалась висевшая на веревке рубашка. Фартук с сиськами преобразовался в висевшую на стене полуоткрытый шкафчик с посудой. А панталоны стали занавесками.

А вуайерист – исчез. Сгинул, будто его никогда и не было!

16. Аборты и винт.

(Весь из себя Дон-Жуан. Ебал кучи бабов. Те иногда залетали. Делал аборты сильной передозой себе и ей. Чувствовал, как руками чистит внутренности матки.).

64.

Автоэпитафия, или Та надпись, на своем могильном камне, которую бы хотел видеть Баян Ширянов, буде мертвецы могли бы двигаться, а тем паче смотреть и воспринимать окружающую действительность и недействительность, и которую он придумал в промежутке между двумя вмазками, когда любую тварь мыслящую и абстиненцией озадаченную настигают думы о бренности всего сущего, срущего и смердящего, ибо, несмотря на то, что в тот единичный и конкретный момент горько сожалел он о наличии факта своего существования, в силу не только и не сколько философических категорий, как абстрактных, так и конкретных, хотя, конечно, конкретная философическая категория подходит под определение совершеннейшего нонсенса, а поелику функционирование его тела физического, а, по причинно-следственным механизмам миросуществования, и всех доступных восприятию прочих тел, было, что тактично называется в определенных кругах, крайне дискомфортным из-за расстройства органов внутренних, коие здесь перечислены не будут, несмотря на то, что число их конечно, но вряд ли перечисление их и самодиагнозы, которые поставил себе Баян, будут интересны благосклонному читателю, который уже дочитал это название главы до этого места, а на неблагосклонных вообще насрать три кучи с высокого шприцеобразного минарета, и, возвращаясь к тому месту, от которого и началось сие коротенькое отступление, имел он намерение отразить в надписи сей не токмо то, что тленна его оболочка и, чего греха в мешке таить, некоторые несознательные личности, Баяна лично не знающие, хотели бы ускорить процесс перетекания материи, из которой он состоит, из живого состояния в неорганическое, как будто это хоть как-то изменит то, что эти неконкретные, но совершенно не осознавающие себя личности, считают вредом, который Баян нанес окружающей среде и ноосфере, а так же, насколько это возможно, лаконично, образно, сообразуясь со стандартами и нормами литературного языка, ну, не материться же, право слово, на своем собственном надгробии, неудобно, их же дети читают, показать насколько похую, а здесь матюгаться можно, это ведь пока название главы, если вы не забыли, ему как вышеупомянутое дискомфортное состояние, так и состояние читающих эту надпись, в том числе детей, голубей, собак и прочих растений, и, по замыслу Баяна, если быть уж совсем кратким и резать по живому его мысль, которую иначе никак не уложить в прокрустово ложе текста, там должна была наличествовать сперва горечь, потом ирония над ней, затем – самоирония, после – ирония над самоиронией и так – до бесконечности, удивительно, но, судя по тому, что вы сейчас, надеюсь, все же прочтете, если уж смогли почти до конца прочесть это воистину бесконечное, но на самом деле состоящее всего из четырехсот слов, название сей главы, ему это удалось.

Простите?..

36. Новогодние абсцессы.

(Попадает в больничку с абсцессом. Несколько палат. Одна с продырявленными руками пробкой от шампанского. Другая – ожоги от фейерверков. Третья – обморожения. Он – к наркоманам. У всех абсцессы после новогодних заширов.).

21. Ода 6. Отходняку.

О, отходняк!
Зовешься ты кумарами или абстягой, ломами или крюками, приходишь ты ко всем без разбора. Ни алдовый торчок, ни булочка, не избегнут тебя. За то ты и мил мне демократичностью своей и посему буду петь тебе оду!
О, отходняк!
Страшен ты безмерно. Любой торчок страшится тебя. С ужасом он ждет твоего наступления и всеми силами своими стремится отсрочить его. Но бесполезно все. Рано или поздно, все равно нагрянешь ты!
О, отходняк!
И, пережив тебя, будет торчила хвастаться другим наркошам. Стократ преустрашая тяготы и мощь твою.
О, отходняк!
Сила твоя в страхе. Пока боятся тебя – могуч ты. Но как засмеются над тобой – ты исчезаешь и прячешься.
О, отходняк!
Необходим ты. Необходим как напоминание о том, что если было когда-то хорошо, то и плохо обязательно будет. И ты, как концентрированное «плохо», приходишь сразу. Даешь себя пережить и уходишь.
О, отходняк!
Не вечен ты!
И поэтому, и только поэтому пропел я тебе оду такую!

31. Приходная соска.

– Ну? Кто тут хотел ебаться? – Выкрикнула Инка Недаеттт, одновременно стягивая трусы и раздвигая ноги.

– Я! – Поднял руку Клочкед, и немедленно принялся за это дело.

Это ровно центр истории.

Интересно, что было до и после?

Нет? Опять скажешь: «Ну его на хуй! Снова ведь про еблю!» И будешь как всегда профессиональным пердильщиком в лужи. Про какую, на хуй, еблю, бля? Да в пизду эту ебаную еблю! Ведь на самом-то деле речь не про еблю… А про…

Собственно… А чего я тут распинаюсь?

Читай. Или пропусти, нах.

Шварц, не тот, который Исаак, а тот, который Евгений, пьесы писал. Хитрый был жук. Берет готовую уже до него сказку. И рассказывает ее в первом акте. До момента, когда все знают, что она вроде бы кончается. А потом… Потом дописывает, во втором акте-то, что случилось после этой сказки. Это прием такой у него был.

А чем я хуже? Если уж пиздить – то все хорошее.

Правда, послесказочья Шварца откровенно скучны были. Но именно это я постараюсь у него не своровать.

Ну, пропердевшись, поехали!

У Клочкеда была странная мечта. Минет вдвоем. Это он в порнухе насмотрелся, когда сразу два баба у мужика хуй сосут.

Проблема же была в том, что, как-то так случалось, что во всякий момент евонной жизни у Клочкеда было меньше или равно одному бабу. Или одного баба? Короче, было так: или один баб, или ни хуя. Ни хуя, конечно, часто, но очень далеко не всегда. Но две сразу… Нет, бывало раз несколько, но не вместе. Типа по очереди он их еб. Причем, в разных местах. Они друг о друге не знали.

Так вот, о мечте.

На тот описываемый временной момент ебал Клочкед Майю Недолеттт. А она много и часто пиздела о своей подруге Инке Недаеттт. Дескать, такая пиздатая пАдруга… Такая пиздатая… Вся пизда наружу. А не дает. Ну, не дает Недаеттт. Потому и Недаеттт, что не дает. Хотя, может, кому-то когда-то и давала. Но щас не дает. И совсем никому. Но торчит.

Эта, самая последняя информация заинтересовала Клочкеда, и стал он подбивать клинья.

– А на чем торчит?

– Да, на хуйне всякой. – Отвечает Майя Недолеттт.

– А что за хуйня?

– Да, колеса какие-то…

– Колеса??? – Возмутился Клочкед. – Она что, дура совсем?

– И ничего она не дура! И очень даже умная! – Встала сиськами на защиту подруги Майя Недолеттт. Схватил ее Клочкед за грудки, и говорит:

– Была бы умная – на винте торчала бы… Как ты!

Задумалась Майя Недолеттт. А подумавши говорит:

– Надо будет ей предложить.

– Йез! – Громко сказал Клочкед про себя. Так громко, что даже обернулся, не услышали ли соседи.

Пришел новый день. Видя, что Клочкед дико занят, он незаметно прокрался мимо. За ним другой и третий. А на четвертый…

– Помнишь, я рассказывала тебе про Инку Недаеттт?

– Чего-то такое было… – Вяло ответил Клочкед.

– Она винта хочет.

– Когда?

– Да хоть сегодня.

– Ну, пусть приходит.

– Только это…

– Чего?

– У меня дела…

– Так это что, мы не поебемся?

– У меня в городе дела. Экий ты пошляк.

– А-а-а…

– Вы без меня варите… А я потом присоединюсь.

На такой расклад Клочкед не мечтал и рассчитывать.

Майя Недолеттт тут же позвонила Инке Недаеттт, объяснила, как ехать. Клочкед весь извелся, дожидаясь эту подругу.

Но вот появилась она… Клочкед на нее посмотрел, и решил: ебать не просто можно, а нужно.

Майя Недолеттт ускакала, а Клочкед, проводя варщические операции, не забывал заодно обрабатывать в соответствующем ключе Инку Недаеттт.

– …она звонит мне и говорит: Хочу ебаться. А я – запросто, хоть щас. А она – не, я не просто ебаться хочу, а ебаться под винтом. А я – с этим сложнее. Варщик-то я варщик, но варщик, что говорится, без варева…

– Хи-хи-хи… – Настороженно смеялась Инка Недаеттт. – А что, эта ебля под винтом?.. Это…

– Это ВАЩЕ! – Клочкед возводил очи горе и потрясал кистями. – Винт он не только мощнейший афродизиак, он еще и расслабляет гладкую мускулатуру… Знаешь, где такая находится? Мало того, но дико эйфористичен и эмпатогенен…

Ко времени вмазки клиентка не только созрела, но и недвусмысленно намекнула, что не прочь:

– А интересно было бы на самом деле под этим твоим винтом поебаться… Если он так хорош… Но ты… Ты немного не в моем вкусе…

– Вкусы имеют тенденцию меняться. – Загадочно провозгласил Клочкед.

И вот, винт оказался сварен. Отщелочен. Заряжен.

Клочкед спецом зарядил Инку Недаеттт на средний передоз. Да и себя не обделил.

Двуха прошла моментально. Клочкед, даже не приходуясь, тут же поставил Инку Недаеттт.

Она повалилась на койку.

– Вау!

Она засучила ногами.

– Вау!..

Она начала извиваться всем телом.

– Ой, как хорошо!

Она стала стаскивать с себя все, что на ней было напялено.

– Ой, как круто!

Она осталась в одних трусах.

– Ой, если бы все время так здорово!

Она начала водить ладонями по своему красивому телу.

– Ой, как я хочу ебаться…

Клочкед немедленно начал обнажаться, и когда прозвучала сакраментальная фраза:

– Ну? Кто тут хотел ебаться? – Которую выкрикнула Инка Недаеттт, одновременно стягивая трусы и раздвигая ноги.

– Я! – Поднял руку Клочкед, и немедленно принялся за это дело.

Они сперва еблись на кровати, потом на полу, потом на стуле, потом на подоконнике, потом пришла Майя Недолеттт, поставилась, и они стали ебаться втроем.

– Боже мой, как хорошо! Как хорошо, Боже ж мой! – Голосила не переставая Инка Недаеттт.

И сбылась мечта сумасшедшего Клочкеда. И испытал он незабываемое чувство от минета вдвоем под винтом…

– Боже мой, как хорошо! Как хорошо, Боже ж мой! – Шептала Инка Недаеттт всякие моменты, когда у нее во рту не было клочкедовского хуя или майянедолетттовой пизды или сиськи.

И продолжалось это много часов подряд.

Клочкеда уже порядком заебало это бесконечное:

– Боже мой, как хорошо! Как хорошо, Боже ж мой!

Не знал он, что будет дальше, бедолага...

Как наеблись они все до полного отсутствия намека на либидо… Так вдруг…

– Ой, как у меня болит голова!..

Вся троица занималась в тот момент ленивым петингом. Клочкед погрузил средние пальцы обеих рук в пизды подруг, а те держали его за хуй. При этом никто и ничто не шевелилось.

– Боже мой! Как у меня болит голова! – Инка Недаеттт отпустила клочкедовский хуй и схватилась за голову.

– Боже ж мой! Ну, почему она так болит?!

Инка Недаеттт свесилась с кровати и блеванула прямо в клочкедовские тапочки. После этого Клочкед понял, что дело серьезное.

И началась странная суета.

– Боже мой! Боже мой! Как болит голова!

– Шварк! Шлеп! Чпок! – Это Майя Недолеттт вытирает блевотину подруги.

– На, попей водички… – Это Клочкед пытается что-то сделать.

– Боже мой! Боже мой! Как она болит! – Это заело пластинку у Инки Недаеттт.

– Шлеп! Шкырк! Кап-кап-кап!

– Ты глубже дыши, ладно?

– Боже мой! Боже мой!

– Шрасть! Шрык! Буль!

– Может, тебе таблеток каких?

– Боже мой! Боже мой!

– Боже мой! Боже мой!

– Боже мой! Боже мой!

– Боже мой! Боже мой!

– Боже мой! Боже мой!

– Боже мой! Боже мой!

– Боже мой! Боже мой!

– Боже мой! Боже мой!

– Боже мой! Боже мой!

– Боже мой! Боже мой!

Клочкед взвыл.

А кто бы не взвыл в такой ситуации? Девка корчит из себя умирающую. Ей явно не так плохо, как она пытается представить, но самое страшное, что она сама уже не может прекратить эту игру!

Поняв это, Клочкед и Майя Недолеттт вновь занялись еблей под навязчивый аккомпанемент:

– Боже мой! Боже мой! Боже мой! Боже мой!

– А когда ей домой пора? – Спросил вдруг Клочкед.

– Не знаю. – Пожала плечами и сиськами майя Недолеттт. – Давай у нее спросим?

– Боже мой! Боже мой!

– Эй! Инка Недаеттт! Тебе домой не пора?

– Тебе не пора домой?

– Боже мой! Боже мой! Давно пора!

– Ты идти сможешь?

– Ты сможешь идти?

– Боже мой! Боже мой! Не смогу!

– Может, ты ее проводишь?

– А давай вместе проводим?

– Боже мой! Боже мой! Как же я домой-то доеду?

– Скоро родичи будут. Убраться ж надо. И, кроме того – она ведь твоя подруга…

– Ага. Как ебать – так твоя подруга, а как провожать – так моя!

– Боже мой! Боже мой!

– Ну, положим, ебались мы все вместе…

– Да, ладно, уж, провожу…

– Боже мой! Боже мой!

Подруги с грехом на пополам оделись, собрались и, под перманентное «Боже мой! Боже мой!», свалили.

Клочкед прибирался. В его ушах звенело: «Боже мой! Боже мой!».

Он посмотрел на часы. Бля. Это «Боже мой! Боже мой!» Инка Недаеттт твердила в течение целых восьми часов! А до прихода предков оставались считанные секунды. Клочкед ускорил темп уборки. Палево было благополучно заныкано, но общий срач оставлял желать лучшего.

Вдруг вошла клочкедовская матушка.

– Боже мой! – Воскликнула она. – Какой же у тебя бардак!

И матушка Клочкеда никак не могла понять, почему ее сын вдруг как сумасшедший стал носиться по всей комнате, орать что-то нечленораздельное, прыгать как оран в гутанге, рвать на себе одежду и вообще, вести себя немного неадекватно…

38. Наркоманская рулетка[1]

Занавес изображает кирпичную стену дома. Постепенно гаснет свет. Звучит тема «Синей птицы» из одноименного спектакля. Голос шепчет: «Мы длинной вереницей пойдем за синей птицей…».

После 4-5 повтора свет гаснет совсем.

Голос: Мы длинной вереницей пойдем за… серой птицей… Мы длинной вереницей пойдем за желтой птицей… Мы длинной вереницей пойдем за красной птицей…

Включается стробоскоп и перед занавесом из одних кулис в другие прокрадываются пять фигур.

Пока они не прошли, Голос повторяет свою фразу, всякий раз меняя цвет птицы.

Внезапно все смолкает. Стробоскоп гаснет.

Слева возникает пятно от световой пушки. В нем стоит человек.

Человек: Здравствуйте. (Легкий поклон в зрительный зал.) Я – режиссер этого представления. Я, и вся наша труппа очень признательны вам, уважаемые зрители, что вы решили посмотреть наш спектакль. Смею вас уверить, вы не пожалеете, что впустую потратили этот вечер.

Наш театр – театр экстремальной пьесы. Здесь все как взаправду. Все, почти как в жизни. С некоторыми натяжками, конечно. (легкая полуулыбка.) Здесь никто не ударит вас в лицо, так чтобы вывалилась половина зубов и челюсть раскрошилась на мелкие осколки.

(В противоположном углу сцены Массивный мужик в рваной тельняшке замахивается и бьет мужчину в очках так, что тот с хрустом улетает за кулисы. Хруст сопровождается веером кровавых брызг и несколькими вылетевшими зубами, которые падают в зрительный зал.).

Такое происходит только с актерами, и это все это лишь имитация.

(На авансцене появляется улыбающийся актер-интеллигент, показывая в улыбке, что все зубы у него на месте. Кланяется и уходит. Мужик в тельняшке поворачивается к публике, и та видит его окровавленный рот с пеньками свежевыбитых зубов. Мужик в тельняшке, роняя кровавые слюни, силясь что-то сказать, мычит.).

Режиссер: (Мужику в тельняшке.) Ап!

(Мужик в тельняшке вынимает муляж выбитых зубов. За ним его рот… Еще хуже, чем муляж. Мужика в тельняшке чьи-то руки утаскивают за кулисы.).

Режиссер: (зрителям) Здесь никто не перережет вам горло…

(На авансцене давешний Интеллигент подкрадывается с гипертрофированно огромным ножом к Режиссеру, и перерезает тому глотку. Кровь бьет фонтанами на зрителей.).

Режиссер: (Снимая разрезанную накладку на горле вместе с ёмкостью для крови.) …это лишь имитация.

(Режиссер отнимает нож у Интеллигента и протыкает того насквозь. Интеллигент, фонтанируя кровью, падает. Его за ноги уволакивает Мужик в тельняшке.).

Режиссер: И игра актеров… И спецэффекты.

Но помните, не все здесь имитация. Ведь экстрим – это игра жизни со смертью. А она не может быть понарошку. Каждый из вас день за днем принимает участие в этой странной игре. Но лишь здесь, в нашем театре, вы вплотную сможете подойти к этой грани. Грани, отделяющей смерть от смерти. Грани, имя которой – жизнь.

Но хватит слов.

Если вы купили программку, то уже узнали, что кое-что в нашем представлении будет настоящим. Но что именно? Пусть это останется для вас тайной до самого конца спектакля… Да и потом.

Ведь какой экстрим без тайны? Что за экстрим понарошку? Все вы сегодня подвергнетесь нешуточному испытанию. Но вы ведь сами пошли на это? Вы все готовы?

Даже если не все, то мы все равно начинаем!

Занавес!

(Режиссер скользит за кулисы. Звучит тревожная музыка. Занавес поднимается. Освещен только центр сцены. Там, на нагромождении из сломанных стульев сидят пятеро. Три женщины и два мужчины.).

Ж1. Блядь… Ну, когда же он придет? Сука!..

М1. Ну что за свинство! Уже семнадцать минут! Скотина.

М2. Времена меняются к худшему. Если бы десять лет назад продавец опоздал на семнадцать минут...(качает головой) Могло бы произойти. И очень неприятное.

Ж2. Да ладно... сейчас придет...

ЖЗ. Ой... у меня ломка начинается...

Ж1. (с надрывом, истерично.) На хуй Сорокина!

М2. Ну, на хуй, так на хуй…

М1. мне надо к Матери-Настоятельнице…

ЖЗ. Угу.

М1. Пошли, блядь!

М2. Подожди секундочку. Я хочу посмареть, как Жан-Клод отдубасит того зажравшегося пидора. Если мы щас уйдём, то я этого не увижу. А вернусь я уторчанный. Короче, пройдёт ещё пару дней. И значит, мне придётся заплатить ёбаному видеомагазину за кассету, которую я даже не успел позырить.

ЖЗ. Мне нужно идти, сука!

М1. Одни расходы, одни ёбаные расходы…

Ж2. На хуй Уэлша!

М2. Я дам тебе бабок, чтобы возместить убытки, если тебя это так, блядь, харит. Пятьдесят вонючих пенсов из отеля «Ритц»!

Ж2. Я же сказала: На хуй Уэлша!!!

М2. Ну, раз на хуй – так на хуй…

ЖЗ. Здравствуй, Жора!

М1. Здравствуй, Инна!

ЖЗ. Ты это откуда? Мы ж вечером...

М1. Я от Вальки к Кольке. Рубен дает ангидрид, там Армен привез солому, Карен мне занял растворитель, а Арсен гениально готовит.

ЖЗ. У Кольки?

Ж2 Да, любовь моя, да, да!..

М2. Да? Да? А я? Я?

М1. Так поехали, вотремся, на тебя-то найдется вмазка, хотя бы квадрат выделим, несколько децил добавлю... Заторчим, удолбимся, пойдем гулять, смотреть на Луну, мечтать о чудесах, искать смысл. Я обниму твою талию, посмотрю на твои губы, скажу свое слово, зажгу огонь наших чувств. Ты будешь трепетать от сладости, стонать от радости, сиять от удовольствия, сверкать от моего тепла. Ты же со мной, ты – мой, ты во мне, ты внутри меня! Любовь!

Ж1. На хуй и Радова…

ЖЗ. Ну уж нет. Его-то как раз не на хуй!

М1. На хуй!

М2. На хуй!

ЖЗ. Ебаное большинство. Я – преступная мать... Ширните меня...

М1. Как?

ЖЗ. Хорошо.

М2. Точно хорошо?

ЖЗ. Я – преступная дочь... Ебите меня... Я – преступница... Ну, ебите меня... Я – преступница, меня надо ебать!.. Или хотите, я у вас отсосу?.. Я никогда не сосала... Но, если надо... Я преступница, я буду стараться!..

М1. Попозже...

ЖЗ. Вы мной брезгуете? Да? Да, вы брезгуете! Я ведь преступница! Преступница! Я сама собой брезгую! Вы не понимаете! Вы – нормальные люди, а я – наркоманка и преступница! Я преступница... Вы не будете меня ебать, вы брезгуете!..

М2. А с чего ты это взяла, что ты преступница?

ЖЗ. Я – преступная дочь. Моя мама знает, что я наркоманка. Она страдает... Я – преступная жена. Два месяца назад я ушла от своего мужа. Три дня назад я к нему вернулась. А вчера я от него опять ушла. Я – преступная мать! Я бросила свою дочку, и теперь она у мамы. Я ее люблю...

Ж1. На хуй Ширянова!

М2. Ну, ладно…

М1. Я родился в тысяча девятьсот четырнадцатом, в солидном трехэтажном кирпичном особняке, в одном из самых крупных городов Среднего Запада. Семья жила в полном достатке. Отец владел предприятием, которое занималось поставками пиломатериалов. Прямо перед домом – лужайка, на заднем дворе – сад, садок для рыб и, окружавший все это хозяйство высокий деревянный забор. Помню фонарщика, зажигавшего газовые уличные фонари, здоровый, черный, блестящий Линкольн и поездки в парк по субботам – всю эту бутафорию безопасного, благополучного образа жизни, ушедшего теперь навсегда. Я мог бы рассказать еще о старом немецком докторе, жившем в соседнем доме, о крысах, шнырявших на заднем дворике, тетиной газонокосилке и о моей ручной жабе, обитавшей рядом с садком, но не хотелось бы опускаться до шаблонов, без которых не обходится ни одна автобиография.

По правде говоря, мои ранние детские воспоминания окрашены страхом ночных кошмаров. Я боялся остаться один, боялся темноты, боялся идти спать – и все это из-за видений, в которых сверхъестественный ужас всегда граничил с реальностью. Я боялся, что в один прекрасный день мой сон не кончится, даже когда я проснусь. Я вспоминал подслушанный мной рассказ прислуги об опиуме – о том, какие сладкие, блаженные сны видит курильщик опиума и говорил себе: «Вот когда вырасту, то обязательно буду курить опиум».

В детстве я был подвержен галлюцинациям. Однажды ранним утром я увидел маленьких человечков, играющих в игрушечном домике, который я собрал. Страха я не испытал, только какое-то спокойствие и изумление. Следующая навязчивая галлюцинация или кошмар, преследовавшая меня неотступно в возрасте четырех-пяти лет, была связана с «животными в стене», она начиналась в бредовом состоянии от странного, не поддающегося диагнозу, нервного возбуждения.

Я посещал начальную школу с будущими примерными гражданами – адвокатами, докторами, бизнесменами этого крупного городского захолустья на Среднем Западе. В общении с другими детьми был робок и ужасно боялся физического насилия. Одна агрессивная маленькая лесбиянка дергала меня за волосы всякий раз, когда замечала. Так бы и вмазал ей сейчас по роже, но, к сожалению, опоздал – давным-давно она свалилась с лошади и сломала себе шею.

М2. На хуй Берроуза!

ЖЗ. А его-то за что?

Ж2. (язвительно) За жопу, и на хуй!

М1. Некрофилка.

М2. Лапин!

М1. Да, Борис Григорьевич?

М2. А зайди-ка ко мне. Читал последние «Аргументы»?

М1. Не, я не выписываю.М2. Зря, отличная газета. Яне понимаю,на что только коммунисты надеются?Пятьдесят миллионовчеловекзагубили,и сейчасеще что-то бормочут. Все же всем ясно.

М1. Ага.

М2. Или вот, в Америке около тысячи женщин беременны от инопланетян. У нас тоже таких полно, но их КГБ где-то прячет.Странный ты парень, Саня, Глядишь бирюком, ни скем из отдела не дружишь. Ведь ты знаешь,люди вокруг,немебель. А ты вчера Люсю напугал даже. Онасегодня мнеговорит: «Знаете, БорисГригорич, как хотите, а мне с ним в лифте одной страшно ездить.».

М1. Я с ней в лифте ни разу не ездил.

М2. Так поэтому и боится, А ты съезди, за пизду ее схвати, посмейся. Ты Дейла Карнеги читал?ЖЗ. На хуй Пелевина!

Ж1. А кого тогда не «на хуй»?

ЖЗ. Всех на хуй! Всех!

Ж1. Бля… Ну когда же он придет? Когда?

М1. Скоро.

М2. Ну, когда будет это твое «скоро»?

М1. Скоро.

Ж2. Нет, я не понимаю. Зачем вы меня сюда зазвали?

Ж1. Трескаться.

Ж2. А по-моему – ждать.

М1. Коль нет винтовара – приходится его ждать.

Ж2. И сколько?

М2. Сколько надо.

ЖЗ. Пока не придет.

Ж1. Это моя третья вмазка и…

Ж2. «Моя вторая вмазка».

М1. «Богатые тоже ширяются».

М2. «Винтиня Изаура».

ЖЗ. «Санта-Винтарбора».

Ж1. Плохо. Лучше уж «Стар-Винт».

М2. «Винт-трек».

М1. «Ширятели Малибу».

Ж2. «Улицы разбитых баянов».

ЖЗ. «По главной улице с баяном».

(Далее безразлично кто из героев что говорит. Паузы между репликами совершенно произвольные. Некоторые выпаливаются с пулеметной скоростью. Между другими видна тяжкая работа мысли героев.).

– Как увинтились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем.

– Вечера на хуторе близ Ширяньки.

– Нет! Ширки на хуторе близ Диканьки.

– Ага. Шир!

– Это что?

– Вий. Или «Нос».

– Ага. Тогда… Мертвые вмазки.

– «Ширгород».

– «Тарас Ширульба.».

– «Широзор».

– «На всякого мудреца довольно и куба».

– «Бесприходница».

– «Не было ни куба, а вдруг – баян!».

– «Униженные и уширянные».

– «Бедные ширки».

– «Уширяние и отхождение».

– «Преступление и наказание» что ли? «Братья Скоровмазовы».

– «Заширки из подширки».

– Не. Тогда уж или «Заширки из подполья» или «Записки из подширки».

– Ладно.

– «Кто винтовар?».

– «Что ширять?».

– «Винт сознания».

– «Война и винт».

– «Повести Ширялкина».

– «Станционный ширятель».

– «Барышня-винтоварка».

– «Медный варщик».

– «Сказка о золотой ширке».

– «Сказка о мертвой царевне и семи винтоварах».

– «Сказка о Кубе и работнике его Винте».

– «Сказка о золотом петушке».

– Точно! «Бахчиширяйский фонтан».

– «Герой нашего винта».

– «Винтыри».

– «Вмазщик в тигровой шкуре».

– «Вмазка».

– Это что?

– «Выстрел».

– Не похоже.

– Тогда – «Хождение за три куба».

– «Анна Ширянина».

– «Шировые университеты».

– Ага. «Варка», «Винтчество» и «Увинтелость».

– «На винте».

– Скорее уж – «На струне».

– «Ширянко».

– «Старуха Извинтиль».

– «Песня о винтовестнике».

– М-м-м…

– Э-э-э…

– «Взвинченная целина».

– «Тихий вмазон».

– «Повесть о настоящем винтоваре».

– «Хроника пикирующего винтовмазщика».

– «Небесные ширялочки».

– «Много винта из ничего или Двенадцатая ночь».

– «Винтелло».

– «Король Шир».

– «Ричард двухкубовый» и «Ричард трехкубовый».

– «Собака на винте».

– «Госпожа Довари».

– «Винтовик и море».

– «По ком винтится винтовар?».

– «Имя винта».

– «Винт накануне».

– «Вавилонская винтотека».

– «Приближение к Аль-Винтасиму».

– «Пьер Менар, автор „Низшего пилотажа“.

– «Сад расходящихся винтоваров».

– «Сто лет винтоторчества».

– «Полковника никто не ширяет».

– Не! «Полковнику никто не варит»!

– «62 – модель для варки».

– «Игра в кубики».

– «Кубики», это «бисер» или «классики»?

– Какая разница?

– «Путешествие в страну винта».

– «Последнее лето винтовара».

– «Винтхарта».

– «Чайка по имени Джонатан Винтингстон».

– «Иллюзии или справочник винтовара».

– «Мост через винтотечность».

– Некрасиво. «Винтоварский словарь».

– «Ящик для винтовых принадлежностей».

– «Обратная сторона винта».

– «Так варил Заратустра»!

– «Так ширял Заратутстра»!

– «Так щелочил Заратустра»!

– «Так задувал Заратустра».

– «Так отбивал Заратустра».

– «Так отжигал Заратустра».

– «Так зависал Заратустра»!

– И последняя часть – «Так завязал Заратустра»!

– Какая ж она последняя? Последняя – «Так отъезжал Заратустра».

– «Человек-невинтимка».

– «Скатерть-самоварка».

– «Сапоги-винтоходы».

– «Меч-увинтец».

– «Баян-самотык».

– «Непроширябельный куб».

– «Увинтильные яблоки».

– «Увинтильное море».

– «Винтован».

– «Три винтотера», «Двадцать кубов спустя» и «Десять кубов спустя».

– А с ними еще и леди Винтер была!

– «Винтовый сад».

– «Дядя Винтя».

– «Ширяйка».

– «Ширянка».

– «Ширель».

– «Винтовар в футляре».

– «Винтовник».

– «Шировая книга».

– «Анна на ширке».

– «Винтовая фамилия». Или «Шировая фамилия»…

– «Господин Винтоген».

– «Винтовое сало».

– «Последняя вмазка Марины».

– Или «Последняя любовь Эфедрины».

– Ха! «Последняя вмазка эфедрином».

– «Винторма».

– «Баян».

– «Роман»?

– Да.

– «Баяны четырех».

– «Рыба-винт».

– «Мулен винт»!

– «Тысяча и одна вмазка».

– «Винтание».

– Превинтивный.

– Винтализация.

– Винтуализация.

– Винтальный.

– Винтилятор.

– Инвинтарь и инвинтаризация.

– Винтоватый.

– Винтозание.

– Винтограда.

– Винтостранец.

– Винтоногие.

– Винтопитающие.

– Винтоводные.

– Винтилии.

– Винтейшие.

– Винтополостные.

– Винтокрылые.

– Винтозубые.

– Винтокопытные и невинтокопытные.

– Винтоядные.

– Винтодышащие.

– Винтожаберные.

– Винтосемянные.

– Винтоцветные.

– Винтозар.

– Винтозавр.

– Винтозоид.

– Винтодон.

– Винтоцефал.

– Винтодактиль.

– Винтоптерикс.

– Винтонос.

– Винтетта.

– Винтафия.

– И эпивинтафия.

– Свинтус, свинтина, свинтовая отбивная, свинтоферма.

– Винтересный.

– Винтуиция.

– Винтилигенция.

– Завинтересованный.

– Винтотер.

– Винтодур.

– Винтоморох.

– Дивинтисмент.

– Винститут.

– Интервинт.

– Винтервент, винтервенция.

– Винтроспекция.

– Винтраж.

– Винтерические заболевания.

– Винтимные отношения.

– Винтагра.

– Винтутка.

– Тогда уж провинтутка и винтядь.

– Винторгия.

– Винтердце.

– Винточень.

– Винточки.

– Винтуд и винтуды.

– Винтовидная железа.

– Виннтородное тело.

– Винтонародный звонок.

– Кавинтация.

– Ревинтарнация.

– Винтолюция.

– Винторесс.

– Винтресс.

– Винтгресс.

– Инвинтуизм и винтуизм.

– Провинтность.

– Провинтция.

– Винтиция.

– Завинтивелый.

– Рондо завинтиозо.

– Обвинтение и обвинтяемый.

– Винтокат и винтоцикл.

– Тогда уж винтомобиль и винтолет.

– Винтоплан и винтопланер.

– Винтоход, винтобус и винтейбус.

– Винтвай!

– Винтси.

– Винтэссенция.

– Винтинуум.

– Первинтуум мобиле.

– Винтеричество.

– Винтограмма и винтограф.

– Винтольон.

– Винтература.

– Винтоэтика.

– Винтолог и паравинтолог.

– Винтовед.

– Винтург.

– Винтатор.

– Винтендант.

– Винтерал и винтенант.

– Винтовник и винтапорщик.

– Винтеллерия.

– Тогда и войска особого завинчения.

– Бегающие по перевинченной местности.

– Винтодук.

– Винторога.

– Винтоселок.

– Винтевня.

– Винтораль.

– Винтород.

– Винтаты.

– Альма винтатер.

– Винтий, винтеций и…

– Винтат.

– Винтажист.

– Винтара.

– Винтух.

– Винтосох.

– Винтолдун.

– Винтаг.

– Винтолство.

– Винтебный.

– Винтебник.

– Свинтыня.

– Свинтоша.

– Свинтомничество.

– Винтитва.

– Винтовоние.

– Винтангелие.

– Винтазка.

– Винтамерон.

– Винтометр.

– Винтомер.

– Винтальность.

– Винтоматия.

– Винтомантия.

– Винтифия.

– Винтчание.

– Винтесса.

– Винтих.

– Винтюд.

– Винтейзаж.

– Винтет.

– Винтак.

– Винтарство.

– Винтастет.

– Винтериал.

– Винтонал.

– Винтосеонал.

– Винтизация и девинтизация.

– Винтаж.

– Винтыш.

– Винташ.

– Винтяная кислота.

– Едкий винтий.

– Красная винтовая соль.

– Провинтитель и завинтитель.

– Винтоптика.

– Винтограф.

– Винтариат.

– Винтократия.

– Винтопль.

– Винтопливо.

– Винтоголь.

– Винтодарство.

– Винтитуция.

– Винтюдо.

– Винтолат.

– Винтуп.

– Винторан.

– Винталовка.

– Винтежка.

– Винтель.

– Винтабак.

– Винтевня.

– Было.

– Винтератор.

– Винтеролог.

– Винтория.

– Винтерия.

– Инвинтерия.

– Винтан.

– Винтюк.

– Винтонка.

– Винтага.

– Винтогти и винтоготь.

– Винтокан.

– Винтодача.

– Винтолача.

– Винтомача.

– Винтобача.

– Винтогача.

– Винтохача.

М2. Чу!

Все. Что? Где?

М2. Слышали? Дверь хлопнула.

Ж1. Точно. Идет кто-то.

ЖЗ. Может, менты?

М1. Типун тебе на язык! Это он.

Ж2. Да! Он! Я узнаю его шаги!

(Все замирают.).

Ж2. Да! Он. Это его шаги!

(Снова долгая пауза.).

Ж2. (озадаченно. Напряженно) Он все ближе.

М2. Может, он не туда пошел? В этих подвалах и заблудиться недолго.

(Долгая пауза. Все, не понимая, что случилось, переглядываются, стараясь незаметно от зрителей пожать плечами.).

Режиссер. (вбегая) Уважаемые зрители! Произошла непредвиденная трагедия. Буквально минуту назад, я узнал, что актер, играющий роль Третьего Мужчины скоропостижно скончался от спида.

Почтим его память минутой вставания…

Господи! Что я несу? Простите… Я так… Я в таком шоке… Минутой молчания, конечно.

(Режиссер подносит микрофон к своим часам и они громко, на весь зал тикают. Актеры и зрители встают и молчат ровно минуту.).

Режиссер. Спасибо. Спасибо… Но мы не можем прерывать спектакль… И вот что я…

М1. Как от СПИДа? Мы же все только третьего дня анализы сдавали.

Режиссер. Ой, извините. Спид – это спиид. Speed. (рисует пальцем в воздухе эти буквы.) Наркотик. Он умер от передозировки. Не от ВИЧ.

М2. (облегченно.) Уф!

Ж1,2 и 3. А-а-а… Ну тогда…

Режиссер. Вот что мне пришло в голову. А почему бы эту роль не отдать одному из наших зрителей?

Голос из зала: А почему бы вам самому не сыграть?

Режиссер. Я? Я не могу. У меня… дела. Могут у меня дела быть?

М2. Ваше дело – спектакль.

Режиссер. Вот именно. У меня… репетиция. В другом театре. Вы тут без меня разбирайтесь. Я побежал.

(Убегает).

Ж2. Черт!

Режиссер: (появляясь на секунду) Продолжайте спектакль. Я к концу вернусь и вас отопру.

(Исчезает. М1. бросается за ним.).

Ж1. (Зрителям) Дамы и господа… Мы сейчас во всем разберемся. Все будет хорошо. Спектаклю, уж как-нибудь, мы с божьей помощью, да закончим.

Тоже мне, экстрим, его мать… Но, с другой стороны, чем не экстремальная ситуация? Был актер… И нет актера. Тоже, вот, экстрим… Но уже для нас… для труппы… А вы, дамы и господа, смотрите, смотрите… Чего-нибудь из него да и получится…

ЖЗ. Да, чего ты несешь?

Ж1. Ничего. Зрителей пытаюсь успокоить…

ЖЗ. Их не успокаивать надо. Им надо нервы щекотать. Вот… Вот давай стриптиз устроим. Или изнасилование в живую… (Бросается на Ж1 начинает рвать на той одежду. Ж2 и М2 их разнимают.).

Ж2. Изнасилование. Тоже мне. Устроили тут кухонную сцену.

ЖЗ. А чего эта дура?..

Ж1 Сама дура!

М1. (вбегает) Ребята!

Все. Чего?

М1. Плохие новости…

ЖЗ. Взяв театральную паузу, он начал тянуть козла за яйца…

М1. Да, заткнись, ты! Ребята… Режиссер удрал. Театр пуст.

М2. Совсем?

М1. Мало того – все выходы – заперты.

ЖЗ. Совсем-совсем никого? Даже пожарных? (Демонстративно закуривает.).

М1. Даже пожарных.

ЖЗ. Ну, наконец-то. Как они меня… За-е-ба-ли…

М2. А ты бы с ними еблась поменьше.

(ЖЗ давится дымом. Кашляет.).

Ж2. Придется через окна вылезать.

М1. Да, выйти-то никогда не проблема. Будет желание – выберемся. Вопрос в другом. Что со спектаклем делать?

Ж1. Будем играть без антракта. Вон, сколько времени на эти дурацкие разборки угрохали.

ЖЗ. А варщик?

М2. А что «варщик»? Варщика любой из нас сможет сыграть.

Ж2. Ну, положим. А шестым кто будет?

М1. Кто-то из зрителей. Господа! Кто из вас согласен принять участие в представлении? Сразу предупреждаю. Ничего такого делать не надо. Только выйти на сцену и читать свой текст.

Ж2. Текст роли мы вам дадим.

М1. Даже играть не надо. Только прочтите. И все! Выручите нас!

ЖЗ. И себе удовольствие доставите. Потом всем будете хвастаться. Вот, в спектакле крутом играли.

Мужской голос из зала. Я хочу.

Женский голос из зала. Володь. Ну, ты что? Не надо!

Второй мужской голос из зала. Давайте, я, что ли?

(Из зрителей выходит мужчина слегка припанкованной наружности.).

М1. Прекрасно. Вы будете играть мою роль…

М2. А почему не мою?

ЖЗ. Или не мою?

Зритель (З.) (ЖЗ) Вашу?

М1. Она в конце спектакля окажется мужчиной. (М2.) Хорошо. Пусть твою. У тебя слов меньше. Хотя… Ты сам варил когда-нибудь?

М2. А это важно?

М1. Представь себе. Так что, извини…

М2. Ну-ну… посмотрим, что у тебя получится…

М1. (З.) Итак, вы будете читать те. Реплики, которые отмечены М1.

З. Как танк…

М1. Не важно. Главное – стараться следить за репликами остальных и не пропускать свои. Сядьте здесь. Вот вам текст. Мы закончили… (листает страницы пьесы.) вот на этом месте. (Ж2) Начнем с твоей реплики про шаги.

(М1 прячется за кулисы.).

Ж2 (С воодушевлением.) Да! Он! Я узнаю его шаги!

(Входит М1.).

М1. Ну, мальчики-девочки… Заждались?

Ж2. Не то слово.

ЖЗ. Просто искончались ожидаючи. Где тебя носило?

М1. Временные сложности имеют тенденцию становиться перманентными.

(пауза.).

М1 (З.) Сейчас ваша реплика.

З. Да? Сейчас. Да. Ты думаешь от твоих сложностей нам легче тебя тут ждать?

М1. Господь почему сделал нас торчками? Потому что при раздаче терпения Он сыпанул нам слишком много…

ЖЗ. Да ты уже хороший?!

М1. Нет. Не совсем. И не почти. Я – в предвкушении.

Ж1. Так не томи! Начинай!

(М1 идет в центр сцены, отодвигает конструкцию из стульев. Под ними – люк. Из него достаются несколько целлофановых пакетов с ручками. Из одного из них М1 извлекает полсотни коробочек солутана. М2 в это время из второго пакета достает и собирает огромный перегонный аппарат.).

ЖЗ. Так это… Так это ж… Уширяться!

Ж2. Ничего, милочка, справимся.

Ж1. Я помню, как-то раз тоже так много было…

(М1 и М2 совместными усилиями заливают в десятилитровую колбу весь Солутан. М1, ставит колбу в колбонагреватель, присоединяет к ней прямоточный холодильник. Смотрит. Жидкость в колбе начинает булькать. С носика холодильника начинают падать капли.).

Ж1. Я не знаю, откуда он тогда приволок столько салюта. Не иначе, аптеку выставили. Ведь невозможно же столько его просто так купить!

И такое началось. Вы не поверите…

(замирает.).

Каждый день. Каждый день… Варили – бахались. Варили – бахались.

Я тогда первый раз поняла, что такое винтовая система.

Кто-нибудь из вас был на винтовой системе? Нет? Врете же. Но я все равно расскажу.

(Все демонстративно отворачиваются и смотрят за процессом. Ж1 никто не слушает.).

Это когда ты трескаешься перед завтраком, перед обедом, перед ужином и перед сном. Что-то из этого можно и пропустить. Но не сон.

Вот так мы и торчала, и торчали… Через неделю глючило всех уже не по детски. Шугаться начали. Потом шугань прошла и стали появляться люди.

Никто не знает, откуда они брались. Там и знакомые были. Нет. Знакомых было очень много. Почти все. Но почти.

Уже потом, после того исторического замута, я их встречала, на других хатах, знакомилась, спрашивала. Они говорили, да, заходили, трескались…

Но двое…

Понимаете. Их видели почти все. Старичок и старушка.

Старичок благообразный такой. Сухонький ухоженный. В шерстяном пиджаке. Рубашка белая. Галстук. И палочка в руках. Ну, харизматический такой богобоязненный старичок. А с ним – старушка. В платочке, кофточка вязаная. Юбка длинная.

Я потом всех спрашивала. Да, говорят. Видели. Но не знаем.

И тогда с ними тоже никто не знакомился. Думали, раз они здесь, значит, привел кто-то…

Они дня три у нас там прожили. А потом ушли куда-то…

И, знаете… Я раньше такого никогда не видела.

Им лет по восемьдесят было. Не меньше. И они ширялись.

И как! Это неописуемо было.

У них баяны свои были. Стеклянные. Они их в лоточке на кухне кипятили.

Так старичок баяны зарядит и спрашивает:

– Уважаемая Мария Сергеевна, не изволите ли вы помочь мне уколоться?

– Отчего ж, любезный Владимир Иванович? Извольте.

Он пиджак снимет. А она ему рукав рубашки аккуратненько так закатает… Жгутом резиновым перетянет. А у него руки сухонькие, но жилистые. И веняки, хотя и серые такие, узловатые, и бегучие, но попадал он с первого раза.

– Мария Сергеевна, могу ли я попросить вас жгут ослабить?

– С удовольствием, милый мой Владимир Иванович. Хорошего вам прихода!

И старичок себе загонял.

А старушка ему на глаза сразу полотенце.

Представляете? «Любезный Владимир Иванович»! А?

И ведь все время они так разговаривали. Ну, ведь не говорят сейчас так.

А потом он старушку трескал. Нет. Он ее УКАЛЫВАЛ! Она приходовалась. И они лежали. Обнимались. Маленькие. Симпатичные. Сентиментальные. И исходило от них что-то такое… Божественное. Благодать какая-то неземная. Иначе и не скажешь.

И когда они у нас были… Срач весь куда-то исчезал. Чисто было. Везде словно порядок.

А потом они исчезли. И снова срач, говно, грязь, разборки из-за двух точек…

М1. (Нашел собаку-суку. Вырастил. Стал ебать. Приучил брать минет. По работе пришлось уехать. Оставил приятелю. Тот вечером разделся. Собака стала бегать за ним. Откусила хуй. Приятель собаку убил.).

(Щелочение).

М2. (Варил у тату-мастера. Треснулся – прикололся татуху сделать. Итог: все тело с ног до шеи в воткнутых под кожу баянах.).

(Выпарка.).

ЖЗ. (Была мужиком. Торчал безмерно. Ночью, когда был один, к нему пришли 13 существ. Все мужики. Люди и не люди. Дюжина брала его в кольцо, держа свечки, а 13-й его ебал. После этого он понял, что он – женщина. Сделал операцию по смене пола.).

(Варка.).

Ж2. (У нее была подруга. У подруги – парень. Парень загнулся от передозы герой. Подруга трескала труп винтом и еблась с ним. Ее посадили в крезу. Крышу вроде на место поставили. А недавно Ж2 нашла у нее в квартире мужскую куклу в полный рост с хуем. А локтевые сгибы и предплечья ее все в следах уколов и заскорузли от винта и, самое непонятное, от крови.).

(Щелочение. Раздача зрителям. Вмазывание зрителей.).

(Актеры и зритель, зритель первый. Короткие, 3-4 фразы про то, что они в последнее время могли подцепить СПИД. После этого трескаются. Все баяны ушли на зрителей. Актерам достался один.).

М1. Вот это и была наркоманская рулетка.

З. (отбрасывает текст, по которому читает.) Рулетки не было.

Все. Что?

З. Была стрельба на поражение.

Рассказывает как он подцепил СПИД в больнице, лечась от гепатита.

(Берет шприц со своей кровью и орошает ею зрителей. Дико хохочет. Актеры его начинают мочить. Зрители кто вступается за актеров, кто за зрителя. Общая мочиловка.

Вскоре все убиты.

Входит Фортинбрасс. Говорит свои реплики. (Чуток переделанные под ситуацию.).

Одинокие аплодисменты непонятно от кого.

19. Ода 5. Таске.

О, таска!
Долга ты или коротка, мощна или слаба, без тебя никак не можно, и посему хочу воспеть тебя одой сей.
О, таска!
Сразу после прихода наступаешь ты, и длишься, длишься, длишься…
О, таска!
Непредсказуемы твои заморочки!
Именно на тебе торчки пидарасят квартиры до зеркального блеска… Именно на тебе торчки разбирают на мельчайшие составляющие все, что попадется на глаза… Именно на тебе происходит почти все, что вошло в книги мои… Ведь на тебе и только на тебе люди начинают так чудить, что даже мне это описать целиком и полностью не под силу!
О, таска!
Крепко жму могутную руку твою и пою тебе сию оду!

11. Канюльщик.

(Ходит по винтовым хатам, выпрашивает юзаные баяны. Потом из канюль выбирает контроль с винтом и трескается.).

65. Камень.

Седайко Стюмчек попал как-то в больничку с почечной коликой. Там его разрезали. И даже зашить обратно не забыли. А как сувенир, вручили огромную каменюку. И было в ней чистого весу четыре целых и восемьсот двадцать сотых грамма.

А еще Седайко Стюмчека предупредили, чтобы он торчал поменьше.

Он сперва не въехал. Думал, из-за того, что его наркоз плохо брать стал.

Он камешек этот в коробочку пластиковую-прозрачную поклал, и на полку поставил. Чтоб показывать всем. Ну, показывал, показывал…

А потом срастил.

Камень-то у него оксалатный был. А оксалаты эфедрина и первитина в воде нерастворимы.

Как срастил он это, так камушек подальше и убрал. На черный день.

Но наркоманы-пидарасы его все равно спиздали.

(Или убить его на хуй? А потом Семарь-Здрахарь пиздит этот камень у родаков Седайки. Старчивает его и идет работать в морг. Искать такие каменюки у дохлых винтовых.).

((NB. Нарастить!!!)).

4. Обет.

Это короткая история моего торчания и того, что было вокруг.

В детский сад не ходил, и поэтому торчать начал поздно, в школе.

Начал не с анаши, как все нормальные люди, а с самодельного фенамина.

Был он почище аптечного. Мы ж туда ничего лишнего не добавляли. Прямо порошок жрали. Половину чайной ложки – ам! И фантой запить. Порошок-то рыхлый был. Пол чайной ложки – как раз двести-триста миллиграмм.

А до того рылись в читалке МГУшной библиотеки в «ChemicalAbstracts». Потом искали, читай, искали где спиздить, нужные химикаты. А найдя, естественно, пиздили.

Потом варили. Много. Сразу. Полкило, конечно, не было, но грамм четыреста пятьдесят. Выход же в реакции не стопроцентный. Да и при перекристаллизации потери. А хули нам? Граммом больше, граммом меньше.

И вообще, фен, да и мет, до кучи, тогда наркотиками не были. Лекарства такие. Стимуляторы. А то, что мы их без назначения врачей хавали – так то кому какое дело? Едят же люди аспирин без рецептов?

Потом – институт. Химический, конечно. Мы там быстренько развернулись… А потом, года через два, нас свернули. Дохимичились, что называется. Или доторчались.

Нагрянули мусора, и всех повязали.

Вещдоков выгребли в общей сложности, три грузовика. И то, нашли далеко не все.

Потом следствие, суд. Весело было. К следаку, на суд все стимульнутые приходили. Кто ходить мог. Остальных по психушкам раскидали.

Что игрушки кончились, мы только на приговоре узнали.

В связи с особой опасностью… Неоднократно, по предварительному сговору, группой лиц… Назначить меру наказания… Лишения свободы в колонии усиленного режима…

Пиздец.

Распихали нас конвоиры по судебным камерам, и поехали мы, ветром и абстягой шатаемые, по ленинским путям.

Пришлось срочно учиться готовить что-то путное в беспутных условиях. Университеты, в общем. Обучение экспромтом и экстерном. С выходом по амнистии.

Вышел.

А там – кто еще «доучивается», кто уже доучился – диплом пишет, кто-то просто срыл-исчез…

В институт чудом восстановился. Соврал, что в армию ходил. С белым билетом-то!

Работать устроился. Тоже чудом. Говорили, что работать буду с людьми… С человеческим материалом. Не обманули.

Работенка не шибко приятная оказалось. С трупиками. Человечьими.

Так и пошло. С утра лекции прогуливаешь, ибо по локоть в крови, лимфе и внутренностях, днем работу прогуливаешь, ибо лабораторки, коллоквиумы, семинары…

Как тут не заторчать?

Заторчал!

Но, что самое важное – мера была. Трупики, когда глючить начинает, они шевелятся. Не самое приятное ощущение, когда режешь кого-то, а сзади уже разрезанный крадется…

С трудом расквитался с колледжем. А с работы сам свалил. И – торчать! Напропалую. Долго, много, постоянно!

И вот что заметил по прошествии лет нескольких… Раньше ведь о чем-то думалось. Не только о том, как, куда и с кем втрескаться. Были и другие мысли. А исчезли. Не стало их.

И книжки новые не читаются и не покупаются. Даже если предложат, на, вот, круто, почитай! Отмахнешься. А, некогда…

А почему некогда? Торч все время сожрал. Потому и некогда.

И ясно стало, что без решительных мер не обойтись.

Пришлось обет дать: варю в последний раз – и всё!

Потом еще несколько раз варил.

А на отходе всякий раз все стыднее и стыднее было.

Так и прошел в ремиссию.

На несколько лет.

А потом… Потом развязать решил.

Готовился долго. Несколько месяцев.

Втрескался.

Проторчал в одну харю всю банку.

Вроде все так, как раньше… но чего-то тонкого, неуловимого не хватало.

И еще с полгода без винта. Все думал, что же не так? Что не то?

Наконец, въехал. Уверенности не стало. Уверенности в том, что завтра опять вмажусь. А уверенность в том, что завтра не вмажусь – появилась.

Отметил я это дело маленьким замутом.

Так с тех пор и повелось: как сделаю дело, большое, серьезное, долгое, что немаловажно – отдыхаю пару-тройку деньков. Трескаюсь, значит.

Но сейчас еще одну феню заметил… Если раньше после зашира одних суток на отдых от него хватало, то сейчас приходится после такого отдыха отдыхать дня три.

Так что, по ходу, придется совсем подвязывать и еще один обет давать. Здоровье, бля…

17. Ода 3. Винту.

О, винт!
Варишься ли ты на пламени открытом, или на соляной, песчаной или водной банях, на редчайшем в условиях домашних колбонагревателе, или на лампочке, при высоком ли, низком ли давлении, парциальном давлении йодных паров, или просто на стекле на открытом воздухе – тебя воспеть я хочу одой этой!
О, винт!
Соединяются в тебе многие компоненты. Служишь ты апофеозом мысли человеческой. Ради тебя очень на многое готовы почитатели твои.
О, винт!
Выходишь ты из угольно-черной массы реакционной, средой зовущейся. И становишься ты как слеза прозрачным. Белым-пребелым, иль желтоватым, от недовара легкого, али от грязи. Или совсем желтым от многого йода неотлетевшего. Или мутным от грязи всяческой.
О, винт!
Твои запахи ни с чем не спутать! Пахнешь ты и фиалками нежными, пахнешь и кислыми сочными яблоками. Бывает, что и карбидной вонью несет от тебя, а бывает идет от тебя смрад горелой резины. Но иногда, редко-прередко становишься ты совершенно беззапахным.
О, винт!
Каким бы ты не был, недоваром или переваром, кислым или нейтральным – одна судьба твоя. Нещелочен ты, или отщелочен содой, пеплом сигаретным, цинковым порошком или серебряными опилками, все равно, заправят тебя в баян и тут же пустят по вене сварившего тебя. И испытает он приход.
Но не о приходе речь моя здесь!
О, винт!
Тебя и только тебя восхваляю я одой сей!

15. Ода 2. Пороху.

О, порох!
Бываешь ты белый и пушистый. Бываешь перекисленный желтый. Бываешь похож на коричневую шнягу, когда бьют тебя из многократно юзаных вторяков. Бываешь похож на пластилин. Бываешь кристаллический. Но все равно порохом ты и остаешься.
О, порох!
Редко когда живешь ты больше суток. Редко, когда больше часа. Едва приготовят тебя, или едва купят, так тут же пускают тебя в дело. Ибо сам по себе ты, хотя и великолепен, служишь лишь звеном промежуточным для получения винта.
О, порох!
С вожделением смотрит на тебя торчекозник. С предвкушением великим скорой вмазки и эйфории за ней следующей. И тут же белизну твою он гадит всякими химикатами сраными. Потому что не достоин этот торчок чистоты и свежести твоей. Не выдерживает око его твоей непорочности.
О, порох!
Не в силах противиться ты процессам химическим. И едва попадаешь ты в реактор, перестаешь быть порохом. Подвергаешься ты трансмутациям всяческим.
Но, светлый чистый несравненный порох!
Тебе и только тебе пропел я оду сию!

13. Ода 4. Приходу.

О, приход!

34. Обрубание хвостов (лекция)[2]

28. Винтовые ритуалы[3]

Варщик в тапочках, форточки-окна заперты, варщик ставится первым,

55. Фонарики в лесу[4]

Двое, уширявшись, поперлись с фонариками в ночной лес. Там им всю ночь кто-то из-за деревьев маяковал. Сначала – паранойя. Менты. Потом успокоились. Стали маяковать в ответ. Бегать за огоньками. А утром выяснилось, что это огни проезжавших тачек.

60. Низший пилотаж[5]

Ух, это круто будет. Если сподоблюсь.

12. Ода 8. Машине.

О, машина!
Неважно, как звать тебя, машина, баян, гармошка, или еще как-то. Но ты, машина, самое ценное, что есть у торчка. Разве что винт или таска могут сравниться с тобой!
О, машина!
Незаметная, когда ты есть. Но сколь же трудно без тебя, коли нет тебя у торчка! Как же он мучается в поисках тебя!
О, машина!
Какая разная ты бываешь. Инсулиновая красношапка на один кубик. Инсулиновая со съемной трешечкой или четверочкой. Туберкулиновая с иголочкой-четверкой. Двушка с пластмассовым поршнем. Двушка с резиновым поршнем. Бываешь ты и на два с половиной миллилитра. А бываешь и сразу на три! Многие видели пятерки с плстмассовым поршнем. Меньше видели пятерки с резиновым. И совсем мало видело тебя-пятишку с силиконовым прозрачным поршнем. Десятки, двадцатки, а между ними – на пятнадцать кубов. На тридцать, тридцать пять, и на пятьдесят. На шестьдесят, на семдесят пять и на сто. И, самая большая – королева машин – на сто пятьдесят.
Есть ты и больших объемов, но так редко используются те товарки твои в делах торчковых, что и не будем говорить здесь о них.
О, машина!
В руках медика или больного ты – шприц. И лишь попав в руки торчка, что заботливо погладит тебя, что с восторгом полюбуется на тебя, станешь ты машиной!
О, машина!
Даже если не будут трескаться тобой, даже если пойдешь ты на нужды технические, отмеривая и деля всякие жидкости, все равно, ты – самое гениальное изобретение человечества!
О, машина!
Тебя наполнят винтом. Тобой и только тобой без напрягов ширнется торчок. Ты, и только ты вольешь ему в кровь свое винтовое содержимое.
О, машина!
Великолепная! Почти незаменимая!
Тебе и только тебе пою я оду сию!

44. Подснежники.

Весна.

Сугробы уже не такие белые, как даже неделю назад. Серые, подтаявшие, перекосившиеся. И не сугробы это уже даже, а так, кучи рыхлого крупнозернистого снега, напополам с грязью, и пылью, что оседала на них все четыре или четыре с половиной месяца.

Небо, наконец, становится из сумрачно-серого пронзительно голубым. Постоянная пелена низких облаков, сыплющих из своих бездонных чрев снежную труху, иссякает. Как иссякают и их, ставшие бесплодными животы. Солнечный свет уже заставляет съеживаться напервитиненные зрачки. Ярко везде. Не то что зимой.

Кругом – предвкушение наступающей благости.

Вокруг – предчувствие грядущей лепоты.

И от такого благолепия чувствуешь себя настолько расхристано и свободно, что начинаешь сумасбродить такое…

Под окном Блима Кололея снег уже почти сошел. Остался жалкий слой сантиметров пять, не больше.И тут Блим Кололей вспомнил. Или ему показалось, что вспомнил. Или это дежавюшка была. Короче, приглючилось ему, что во время какого-то сейшена какой-то баб, резко испытав к кому-то некие, скорее всего негативные, или все же положительно-защищающие, чувства, выкинул в форточку целый баян винта. А баян винта… Это и в Австралии баян винта. А коли он всю зиму лежал на холодке – то ни хуя ему, то бишь винту, сделаться не могло.

Напялил Блим Кололей сапоги, надел перчатки и вооружился детской лопаткой. Снег перекапывать.

День на дворе, люди какие-то мимо его девятнадцатиэтажки ходят, а Блим Кололей, забив на народ, идет в снегу копаться. Впрочем… Даже и копаться уж не надо было.

Едва Блим Кололей подошел к снегу под окном своим, так и застыл он в ужасе. Сквозь снег прорастали десятки разномастных баянов. Сотни баянов! Тысячи! Нет. Тысячи не набралось бы, но за сотню – точно.

Палево галимое.

Стоит тут пройти какому-нибудь участковому – так он моментом сообразит, откуда здесь такие машинные россыпи. Не иначе – наркоманы на каком-то этаже тусуют. А давай-ка проверим, кто там в этих окнах живет?

Так, думая за виртуального участкового, принялся Блим Кололей баяны по одному брать и в пакет складывать.

Мимо бабка проходила. Прищурилась. Посмотрела.

– А что, это ты, молодой человек, тут делаешь?

– Да вот. – показал ей Блим Кололей баян со снежной коркой на него налипшей. – Иду, вижу – шприцы. А тут же дети играют, не дай бог, наколются. А там же внутри черт знает что может быть. Надо убрать.

– Ой, правильно. Ой, правильно… – запричитала бабка. – Ты, мил человек, еще у шестого дома посмотри. Там тоже под одним из окон такая куча шприцев, такая куча…

У шестого? – задумался Блим Кололей. Он из шестого никого не знал, кто бы торчал. Но сейчас у него была задача совсем другая – убрать с глаз долой верное палево. А там, если уж время будет, и у шестого пошурудить.

Вскоре набрал Блим Кололей полный целкофановый пакет своих баянов. Баянов, да не только. Нашлись чьи-то часы «Победа». Они сперва не тикали, но едва Блим Кололей завел их, стали бодро щелкать время секундной стрелкой. Нашлись две щелочильные рюмочки, консервный нож, десяток порожних пузырьков из-под салюта, непонятная аудиокассета, уже явно непригодная ни на что, три музыкальных компакт-диска, которые Блим Кололей думал, что кто-то спиздил. Обнаружились еще и деньги: купюра в десять баксов, полтинник и сотенная. Бумажки не были чистыми, но после помытия, место в хозяйстве Блим Кололея им нашлось бы сразу.

Но вожделенного баяна с винтом так и не проявилось. Или Блим Кололей его просто не заметил.

Сгрузив баяны в мойку, чтоб таяли, Блим Кололей пошел к шестому дому. Там делать приборку. Но он опоздал. На месте копошились уже двое. Пацан и девка.

– Ты помнишь, как ты тогда Седайко Стюмчику задул? – Спрашивала девка, показывая пацану баян, со странно изогнутым поршнем. – Это этой гармошкой было сделано!

– А ты сама помнишь, как казнилась три часа на восьмое марта, а я, как ты поставилась, в баян тот мимозу засунул? Вот она! – Восторженно орал пацан.

Блим Кололей, не подавая вида, что шел на то самое место, прошел мимо. Не стоило обламывать людям такой праздник.

58. Навинченная конопель.

1 апреля то было. И то было совсем не шутка. Ибо на самом деле посадил в тот день сатиров и юморов несколько семечек голландской конопли сам Седайко Стюмчек.

Вскоре семечки взошли, выпустили первые листочки, и Седайко Стюмчек начал торчать. Торчал он и на конопели и на винте. На конопели он торчал визуально, а на винте – внутривенно. И на каждом своем приходе, что случались от одного до трех раз в сутки, Седайко Стюмчек разговаривал сперва с ростками, потом с растеньицами, что выпустили первые трехпальчиковые листочки.

Торч шел непрерывно. Растения тоже росли постоянно.

Появились листки с пятью «пальчиками». Потом с семью. Потом с девятью! Потом – с одиннадцатью. А к августу на коноплях были уже триннадцатипальцевые листья! Мощные, жутко крупные. Седайко Стюмчек смотрел на конопель и не мог на нее нарадоваться. И те, кто у него торчал, тоже смотрели и предвкушали.

– Я ее ежедневно заряжаю энергией! – Хвастался Седайко Стюмчек. – Винтовой энергией. И, когда эта конопля вырастет, торкать от нее будет, как от винта!

Пришла осень. Седайко Стюмчек собрал урожай. Высушил. Покурил. И его в натуре торкнуло, как от винта.

Но, что самое непонятное во всей этой истории, так это то, что все остальные, когда курили навинченную конопель, не зная, что она навинчена, говорили, что это обычная московская беспонтовка, и что она торкает, конечно, но слабенько-слабенько…

65. Соматика.

(Скрипеть зубами, жевать губы,

14. Отмазка от ментов.

Чевеид Снатайко ехать вообще никуда не хотел. А Навотно Стоечко хотел, и даже очень.

Ситуация осложнялась тем, что финансы имелись у Навотно Стоечко, а стрем-пакет, великолепный стрем-пакет, с пэ-аш-бумажками, весами и невъебенными количествами компота – у Чевеида Снатайко. Второе осложнение ситуации заключалось в том, что денег у Навотно Стоечко было не то, чтоб впритык, а чуток меньше. А за эту сумму барыга мог дать банку только Чевеиду Снатайко, как старому клиенту. А Навотно Стоечко он бы банку не дал.

И пока Чевеид Снатайко резался по сети в третью Кваку, Навотно Стоечко Чевеида Снатайко парил.

– Ну, давай сходим…

– А, бля, сука, получи! – Это Чевеид Снатайко говорил очередному замачиваемому стрелку, а не Навотно Стоечко. А для Навотно Стоечко Чевеид Снатайко говорил так:

– А, бля, ну его на хуй!

– Не, ну давай сходим… Трубы ж сохнут…

– Ну, гнида, где ты там, вылезай! Щас я тебя… А, бля, козел! – Говорил Чевеид Снатайко, когда его все-таки замочили. А Навотно Стоечко он говорил другое:

– Так от винта они и сохнут… А не от его отсутствия. Не пойду.

– Ну, что ты, в самом-то деле? Давай пойдем…

Битый час так доставал Навотно Стоечко Чевеида Снатайко. И достал-таки.

– Хуй с тобой. Все равно играть не даешь!

– Ура!

Собрал Чевеид Снатайко свой могутный стрем-пакет с весами и пэ-аш-бумажками и выдвинулись они в город. К барыге.

Сели в метро. Едут остановку. Едут две. И тут резко прихватило Чевеида Снатайко жопное чувство. А жопное чувство прихватывает только в одном случае – если постремают. И не просто постремают, а постремают очень так не хило.

– Так. – Сказал Чевеид Снатайко. – Ехай один. Стрем катит.

Отдал он Навотно Стоечко свой заветный стрем-пакет, не жалко ни хуя, свобода – она дороже, и выскочил из поезда прямо в закрывающиеся двери.

А Навотно Стоечко тоже свобода дорога была. Да и доверял он жопному чувству Чевеида Снатайко. Вышел он из поезда на следующей остановке и назад поехал. Стрем-пакет Чевеиду Снатайко отдавать взад.

Вошел, сел, а тут – менты нарисовались. И прямиком к Навотно Стоечко.

– Кто такой? Что везем?

Навотно Стоечко пачпорт достал, засветил московскую прописку. Тут нормально все.

– А в сумке что? Что это такое красное в пакетике? А белое в коробочке? А прозрачненькое в бутылочке? А весы зачем? О! А зачем вам так много шприцов?

– Это, – говорит Навотно Стоечко, – лекарства. У меня ферма небольшая. Я кошек развожу и на шкурки пускаю. Очень выгодное дело. Их красят, а потом за кролика выдают. Но это не я делаю. Я только кошек развожу и продаю. А они, твари такие, болеют. Вот для этого и шприцы, и лекарства.

– А весы на хуя? – спрашивают менты.

– А лекарства-то на чем взвешивать? Их же надо отмеривать на килограмм веса…

– Ладно, – говорят менты, – хоть и подозрительный у тебя вид, да иди уж…

Ушли менты. А Навотно Стоечко из поезда на остановке Чевеида Снатайко вышел, наверх поднялся… А в переходе его снова менты цепляют.

Навотно Стоечко и им наплел про кошкоферму. Поверили.

Вышел из перехода. На остановку встал, троллейбуса ждать.

Снова менты!

В третий раз прогнал свою телегу Навотно Стоечко.

И снова менты поверили.

А Чевеида Снатайко дома не оказалось. Он к своему бабу пошел.

Так Навотно Стоечко за тот день еще два раза задержали. Он уж телегу про кошкоферму до мельчайших деталей отточил. А как оставил стрем-пакет дома, дальше пошел – никто к нему больше не доебывался.

5. Оголтение.

В одной общаге была комната. Жили в ней Семарь-Здрахарь и Седайко Стюмчик. Седайко Стюмчик был спокойный, а Семарь-Здрахарь нервный. Ибо употребляли они внутривенный наркотик первитин, который, похерив всю международную квалификацию, называли они первинтином. А почему? Первитин – он чистый. Химически чистый. Рафинированный даже. А первинтин – дело другое. Во первых, когда его варишь, газы через отгон должны винтом отходить. По спирали. Во вторых, когда его варишь, то надо реактор обязательно покачивать, чтоб реакционная смесь тоже вращалась. Причем, если она там внутри вращается по часовой стрелке, то винт выйдет мужским, мощным, грубым, с ломовым приходом и короткой таской. А если против часовой его закручивать, то сваришь винта женского. Мягкоприходного и долготаскучего. Таким хорошо бабов трескать, что они ебать себя давали. А в третьих, должен же как-то первитин фабричный и фармацевтический хоть на одну букву отличаться от первинитна самопального?

Поскольку Седайко Стюмчик был спокойный, то и винта он варил спокойно. Не шебутясь.

Сначала расставит всю химию по полочке. Приготовит всю посуду, вымоет, протрет насухо. А лишь после этого варить начинает. И все у него аккуратненько получается. Ничто не сыпется, ничего не проливается, ничего не взрывается. И делал он все потому споро. Мог за час управиться. А то и быстрее. Но мог и медленно варить. Под настроение.

А Семарь-Здрахарь был нервный. И варил он нервно.

Надо Семарю-Здрахарю что-то, так он носится по всей комнате. Разыскивает. Все с места на место переставляет. Ничего найти не может. Все просыпает, все проливает, все у него взрывается и воняет. И делал он поэтому не так быстро, как Седайко Стюмчик. Мог и два, и три часа варить.

Седайко Стюмчик был спокойный. Он и трескался спокойно, хотя веняки у него были хилые и хуевые.

Наберет винта в баянку, перетягу намотает и веняки прощупывает. А как нащупает – так и втреснет себя с первого раза.

А Семарь-Здрахарь был нервный. И трескался он нервно. А веняки у него были такие, что другие торчки в них бы с завязанными глазами попадали.

Перетягу Семарь-Здрахарь кое-как наложит, бах, куда ни попадя, еще раз бах! С десяток дырок сделает, пока в канатище свой попадет. И еще не факт, что не задует.

Когда варил Семарь-Здрахарь Седайко Стюмчик сидел тихо. Не мешал. Лишь иногда, когда Семарь-Здрахарь совсем уж что-нибудь потеряет, подсказывал, где это находится. А Семарь-Здрахарь это там находил, и злился.

Когда варил Седайко Стюмчик, Семарь-Здрахарь вьюном вился вокруг него и мешал безмерно. То одну склянку возьмет, то другую. То проверит сколько красного осталось, то сколько щелочи. И ничего на место обратно не положит. Седайко Стюмчику приходилось и за реакцией глядеть, и за Семарем-Здрахарем. Поэтому Седайко Стюмчик всегда все находил с первого раза. Семарь-Здрахарь видел это, и злился.

Седайко Стюмчик, даже после того как вмажется, все равно оставался спокойным.

Он или спокойно ебал приведенного баба, или, если баб вдруг отказывался, спокойно заморачивался себе на чем-то. Или книжку читал, или кроссворд гадал, или к сессии готовился.

А Семарь-Здрахарь, уж на что нервный, так после того как вмажется, становился еще нервознее.

Не успеет приходнуться, как уже догнаться требует. Или требует песенку определенную ему тут же поставить. А когда Седайко Стюмчек ее находит на кассете, тут же другую хочет.

Седайко Стюмчек и на отходняках спокойным оставался.

Когда винт кончался, Седайко Стюмчек спокойно засыпал.

А Семарь-Здрахарь уж на что нервный, когда его перло, на отходе таким нервным становился, что дальше некуда.

Оголтеет Семарь-Здрахарь донельзя и ищет, чем бы втрескаться. Вторяки перетрясает, библиотеки замачивает, варит какую-то поебень. Или ищет заныканный винт. И однажды он его нашел. Машина, а в ней три куба желтой жидкости. Желтое – значит винт. И втрескал себе это Семарь-Здрахарь.

А в машине оказалась концентрированная солянка!

И с тех пор Семарь-Здрахарь стал куда спокойнее.

59. Не хочу!

– Слушай… А почему ты торчишь, а не пьешь, как все нормальные люди?

– Уж лучше торчать, чем быть похожим на этих гнусных алкашей.

29. Наркотическое право.

«Билль о правах наркоманов».

Статья 1.

Каждый человек, достигший сознательного возраста, и несущий полную ответственность за свои действия, имеет право употреблять любые психоактивные вещества.

Статья 2.

Употребление этих веществ не должно ущемлять права и исполнение своих обязанностей другими членами общества.

Статья 3.

А она тут и не нужна. Все сказано в первых двух.».

Вот такой документ, составленный наркоманами, попал однажды на стол одному из депутатов. Депутат посмеялся и выкинул листок в корзину.

10. Глиптение про Атлантиду.

Однажды Шантор Червиц сварил особого винта. Но то, что винта он сварил особого, он узнал только после того, как им втрескался сам. А пока он на приходе валялся, бычок смоля, да приходские песенки слушая, Блим Кололей и Навотно Стоечко тоже им втрескались. И тоже просекли, что винта они втрескали не простого, а особенного.

Оприходовался Шантор Червиц и начал он тут же глиптеть.

А Навотно Стоечко и Блим Кололей, даже не оприходовавшись как следовает, стали этот глиптеж слушать и вопросы задавать наводящие. И интересно им было.

Ведь глиптел Шантор Червиц не абы что, а самую что ни на есть натуральную историю Атлантиды. Со всеми именами, деталями и подробностями. Всяким Платонам с их «Диалогами» такое и не снилось.

Начал Шантор Червиц с анатомических особенностей атлантов. От них перешел и психологии. От психологии – к мировоззрению. От мировоззрения к теории власти. От теории власти – к практике власти. От практики власти – непосредственно к самой истории этого континента, его жителей и взаимодействию их с менее и более цивилизованными расами в те годы на Земле обитавшими.

Всего глиптел Шантор Червиц ровно двадцать один час с минутами, без перерывов на поспать, поссать, посрать, пожрать и попить. Разве что курил он как индейский вождь на переговорах с теми самыми атлантами.

А Блим Кололей и Навотно Стоечко внимали и кивали. А когда ошибался невзначай Шантор Червиц в датах или транскрипции имен атлантических, тут же перебивали и поправляли, так, чтобы правильно все было.

А как прошел этот двадцать один час с минутами, так и кончилось глиптение.

Кончилось…

Огляделся Шантор Червиц и спрашивает:

– А чо было-то?

И отвечают ему Навотно Стоечко и Блим Кололей:

– Мы про Атлантиду глиптели.

– Да… – Задумывается, Шантор Червиц. – Именно так и было. А запомнил ли хоть кто-нибудь из вас, о чем конкретно мы глиптели?

– Нет. – Отвечают Блим Кололей и Навотно Стоечко. – Совсем не запомнили. Разве что факты какие-то мелкие разрозненные, в общую систему не складывающиеся.

– Жаль. – Говорит Шантор Червиц. – Ибо и в моей памяти сие глиптение только смутными воспоминаниями осталось. Ибо сдвинулись наши точки сборки на состояние повышенного осознания благодаря винту моему особенному, а сейчас обратно они воротились, заперев в глубинах наших подсознаний всю эту информацию многоценную для современников.

Посетовали они друг другу, что никто не догадался магнитофон на запись включить. Да и какой, на самом-то деле, к ебукам, магнитофон? Пленки-то сколько ушло бы за этот двадцать один час с минутами?

Так и была утеряна-забыта подлинная история Атлантиды.

Теперь только и остается, что ждать, когда кто-нибудь еще на эту тему глиптеть начнет и не забудет магнитофон на запись включить, озаботившись о достаточном количестве кассет. Но когда это будет?

32. На игле.

Это, блядь, не просто так. Это, блядь, игломания!

Вот, кто тебя, мудака, заставляет винта по веняку пущать? Да никто! Сам ты его по веняку пущаешь. Нет, чтоб выпить, на хуй! Дырявишь, понимаешь, веняк разными тупыми колючками. Впрыскиваешь в него сырую реакционную смесь от производства первитина многомощного. А потом жалишься, все окрестным торчальникам, что уходят веняки, что тромбятся они и в местах задувов-зашкуров восстанавливаются шибко плохо и медленно. А то, что перед вмазкой перетянуть веняк желательно, чтоб не пробить его невзначай – на это у тебя ума не хватает. Или что винта-то кислого после реакции отщелочить надо до реакции нейтральной – на это времени нет. Оголтеешь и похуй чем трескаться. Главное, скорее, скорее… Бах! Бах! Мимо! Бах! Бах! Домочки! И погнал! С ветерочком. Скорее, скорее…

Вот из-за этого «скорее» и получается всякая хуйня.

Да и без него ее достаточно творится.

Бахался однажды Шантор Червиц. В веняк попал, начал гнать. Гонит, смотрит, что за ебать-проколупывать? Винт по руке течет! Смотрит дальше – а струны-то и нет! Баян на месте. Канюля синенькая – на месте. А струны, железяки самой, через коию винтяра в кровяку идет, в ней уже нет. В вену ушла, зараза!

Перестремался Шантор Червиц. Но делать нечего. Споренько он руку у плеча перетянул, чтоб железка та вострая в сердце не ушла и не пронзила его стрелой амура с крылышками черными, да и в трах-травм-пункт помчался на таксях.

Весь приход себе обломал, бедолага.

А врачи рентген сделали, и руку ему развязали. Струна-то оказалась, вообще никуда не ушла. Там же, где вмазка производилась, вонзилась она в мягкие ткани и застряла.

Сделали Шантору Червицу небольшой разрезик на веняке, достали пинцетом струну и пару швов наложили. Так он жив и остался. А ведь если бы он не в запястье, скажем, ставился, а в центряк… То и не доехал бы он до травм-трах-пункта… Повезло.

Я почему эту историю так рассказываю – потому что повезло ему. А не повезло бы – то и рассказывать не про кого было бы.

Нет. Тут я что-то загнался. Было бы про кого рассказывать, но дохлого. И сам он мне феньку эту разве что на том свете лично рассказать бы смог.

Такие, бля, дела.

А вот однажды Чевеид Снатайко трескался.

Трескался, он трескался. Трескался, он трескался. Трескался, он трескался. Трескался, он трескался. Снова трескался, он трескался. И опять трескался, он трескался. И вновь трескался, он трескался.

А втрескаться не смог.

Надо уж струну вынимать. Полбаяна в контроле, а в другой половине – воздух. Такую смесюгу опасно в веняк вводить – эмболия, ебеныть!

Хочет Чевеид Снатайко струну вытащить – а не получается. Держит ее внутри руки что-то. Дернул Чевеид Снатайко посильнее, – и тут охуел он. Видит – выходит рядом с тем местом, куда он мажет, кончик той самой струны, которой он мажет. Выходит и поблескивает.

Непонятно?

Пока Чевеид Снатайко в руце своей колючкой ковырялся, невесть каким макаром изогнулась она. Стала похожа на рыболовный крючок.

С превеликим трудом удалось Чевеиду Снатайко ту струну из мяса своего извлечь. И теперь висит она на стенке под стеклом. И надпись там – «Крючок для ловли наркоманов».

Но это еще не так страшно. Бывало и хуже.

Вдюзывал как-то Навотно Стоечко Блима Кололея. А наблюдал за этим делом Клочкед. Смотрит Клочкед на мазальщика. А Блим Кололей на мазальщика смотреть не хочет. Он крови боится.

Ввел Навотно Стоечко пыру под кожу Блима Кололея. Контроля не поймал. И видит Клочкед, что показался из-под кожи кончик блестючий. Потом обратно спрятался, оставив на поверхности металлическую строчку. И так четыре раза!!! А как в пятый раз ввел струнку под шкурняк Навотно Стоечко, так и контроль пошел! И Навотно Стоечко втрескал Блима Кололея! А Клочкед так и остался сидеть с выпученными до предела глазами, ибо вставить их на место некому было.

Но вот однажды…

Однажды ставил Седайко Стюмчик Седайко Стюмчека. В кисть. Выборкой. Седайко Стюмчик был так уширян, что вообще ничего не видел. А Седайко Стюмчек был уширян еще больше.

И произошел между ними такой диалог – его Семарь-Здрахарь слышал – :

– Контроль есть?

– Нету, вроде…

– Контроль есть?

– Нету, вроде…

– Контроль есть?

– Нету, вроде…

– Контроль есть?

– Нету, вроде…

– Контроль есть?

– Есть, вроде…

– Тогда – гони.

Погнал Седайко Стюмчик. Надавил он на поршень машины что было сил… А винт из пробитой насквозь кисти тонкой струйкой из ладони полился…

42. Безвкусица.

Как всегда, было это с одним Семарем-Здрахарем.

Проторчал тогда Семарь-Здрахарь банку, аль две, али даже целых три.

Винт кончился, торч-таска тоже, и решил Семарь-Здрахарь пожрать. Ест он – а вкуса не ощущает. Испугался тогда Семарь-Здрахарь, полез в шкаф кухонный, достал оттуда сухой перец красный в стручках. Откусил. Нет вкуса. Нашел огурец дико соленый. Откусил. Нет вкуса. Схавал ложку сахара-песку. Нет вкуса.

Все, думает, атрофировались из-за торчания мои вкусовые рецепторы. Или те структуры в мозгах, что за восприятие вкуса отвечают, сдохли.

Ну, сдохли, так сдохли, придется жизнь безвкусную коротать.

Но не тут-то было.

На следующий день вкус, чуть-чуть, да появился.

А еще через день заново открыл для себя Семарь-Здрахарь, что такое кислое-сладкое-острое-соленое. Открыл, возрадовался, и дальше торчать пошел. А вы чего хотели? Чтоб он от такой мелочи в ремиссию подался, что ли?

А хуя вам, дорогие зрители!

39. Нахлобучки.

В детстве мне рассказали как-то такую притчу:

«Шел по Тибету путешественник. Шел он шел, и приспичило ему посрать. Увидел он кучу камней, зашел за нее и посрал. Ну, посрал, и пошел дальше.

На ночь он разбил палатку и во сне ему явился тамошний тибетский святой. И этот святой сказал путешественнику:

– Помнишь, как ты сегодня срал за кучей камней?

– Да. – Ответил путешественник.

– Это была моя могила. – Сказал святой. – Сегодня ты посрал на моей могиле и в наказание теперь ты будешь мучаться поносом ровно неделю! А если ты кому-нибудь расскажешь об этом – то и он будет ровно неделю мучаться поносом!

Так оно и случилось. Путешественник дристал всю неделю.

А когда он вернулся и рассказал об этом своим друзьям – те тоже стали сраться и срались всю неделю, и ни часом больше. Они рассказывали эту историю своим знакомым – и те тоже ни с того ни с сего начинали поносить. Так эта история до сих пор ходит по миру…

И, вот, сегодня, она дошла…

До…

ТЕБЯ!!!».

Тут надо сделать страшную рожу и ткнуть в собеседника пальцем.

Я, к слову сказать, не просрался.

Не правда ли, забавная фенька?

На самом деле, чтобы ты, мой читатель не заболел внезапным расстройством желудка, я рассказал ее здесь немного неправильно. Надо было, вместо моих «дристать», «поносить», всякий раз повторять слова «срать поносом». Тогда она, если верить всяким нейролингвистическим программистам, стопудово сработает.

А причем тут торчки? – спросишь ты меня.

А связь, на самом деле, самая что ни на есть прямая.

Щас, просрусь только немного…

Вот.

С облегченьицем меня!

Нет… Еще чуток погоди…

Бля. Ну, откуда во мне столько…

НЛП поганое!

Фух… Кажется…

Показалось…

Пришлось антидристальное колесо сожрать. Но пока оно…

Вроде, действует…

Ладно, продолжим про торчков.

Все спокойно?

Тебе самому в сортир пока не надо? Нет? Ну, и славненько.

А даже если и надо, то это твоя проблема. Свою, такую же, я уже решил.

Итак, торчки.

Торчки существа метафизические, ибо существуют сразу в нескольких реальностях, обладающие сильно параноидальным мышлением, ибо приходится им стрематься от всяких право– и левоохранительных органов и гениталий, и с пониженным порогом критичности восприятия, ибо верят во всякую чушь сразу и без разбора.

И вот одна из таких чушей имеет название – «нахлобучка».

Торчок, про нахлобучку не слышавший, не знающий что это такое – нахлобучек не имеет. Но стоит торчку только раз про нахлобучку услышать – всё! Пиздец! Кранты! Его начинает нахлобучивать не только за ту хуйню, но и за другую хуйню, за хуйню, к делу не относящуюся, и вообще, за весь срок торчания, что он без этих самых нахлобучек прожил.

Такая вот хрень.

Итак, милый мой почти что нахлобученный читатель-торчок, и не менее милый алкоголик или никотиноман… Что же такое нахлобучка?

Поясним на примерах.

Вот идет ремиссионер. Сколько он не торчал – почти не суть важно. Он мог не трескаться сутки, а мог и год или два. Идет. Чапает по стриту. И вдруг – драгстер. Каличная. И он вспоминает, что надо ему купить перекиси водорода, или презервативов… И заходит он внутрь. Стоит в очереди. А в витрине под его локтем лежат…

Что «лежат»?

Правильно, баяны! Да все со струнами! Да все разных объемов! От инсулинок-красношапок, до двадцаток невъебенных.

И начинает ремиссионер их рассматривать.

Вот, думает, эта пятишка – она говняная. Совейская. Струна у нее тупая, не то что у старых добрых рекордишников, колючками которых можно было раз тыщу бахаться до их затупления.

А вот эта двуха – она блезирная. Поршень резиновый. Производство иностранное. И влезает в нее не два, а все два с полтиной и еще место для контроля остается.

А вот инсулинка со съемной иголочкой. Такой иголочкой хорошо в веняки у запястья шмыгаться. Да и вообще в любые тонкие веняки. Только минус один – короткая, стерва. Такой надо сразу попадать. Такой не поковыряешься. Да и гнать через нее надо медленно, а то веняк можно пожечь…

Посмотрит так ремиссионер, подумает, повспоминает… И тут как накроет его нахлобучка!

И бежит он сперва за угол аптеки блевать. А потом обратно в аптеку за баянами. А потом на точку…

И приходит его ремиссии самая натуральная пизда.

Впрочем… Есть и варианты.

Скажем, проблюется ремиссионер, или продрищется.

Или побежит за баянами после этого… Или не побежит.

Или вмажется потом… Или не вмажется.

Всякое бывает.

Но хуй, то бишь, результат – один. Накрыла нахлобучка.

Но эта нахлобучка, от разглядывания баянов, еще так себе. Она, скажем, на последнем месте по нахлобучистости.

На предпоследнем, по мнению независимых торчков, разговоры о бывших вмазках. Поствинтовых приключениях и послешурупных похождениях.

На третьем от конца – чтение всяких «Пилотажей…» Проверено, и не раз, причем на людях…

На третьем от начала, да, всего их шесть получится, это нахлобучка от присутствия на варке винта.

На втором – нахлобучка от того, что кто-то уже поставился, а ты только с заряженным баяном тусуешь.

И вот она, первейшая нахлобучка. Нахлобучка невиданной силы и мощности.

Называется она – «За пять минут до…».

И настигает торчка ровно за пять минут до того, как он.

Возьмет банку…

Начнет выжигать сало…

Начнет кащея…

Высядет порох…

Засыплет смесюгу в реактор…

Сварится винт…

Поставится варщик…

По выбору.

В общем, дорогой мой читатель-торчок, теперь ты знаешь о нахлобучках почти все. Выбери себе одну из них, или не одну, или все сразу, – мне по хую, – и пользуйся. Мне, милый мой, не жалко. Нахлобучивайся, если хочешь…

А я щас…

Только поблюю маленько…

8. Ода 1. Банке.

О, банка!
Темное стекло, за которым бултыхается чуть розоватая на просвет жидкость. Белый, редко когда оранжевый, ребристый колпачок. Ты его отворачиваешь и слышишь: «Хрупь»… И это значит, что, может быть, все и в порядке.
О, банка!
На тебе бело-зеленая этикетка. А на ней темно-темно-синим написано вожделенное слово: «Солутан». И чуть ниже, мельче, так, что если ты вмазался, то и не разобрать: «…эфедрина гидрохлорид 875 мг.» И то, что отличает тебя ото всех иных микстур от кашля – «экстракт толутанского бальзама…».
О, банка!
Не делают тебя на просторах столь, казалось бы, необъятной России. Приходишь ты к нам из всяких польш, чехий и венгрий. Галена, Спофа, Гедеон Рихтер делают тебя, дабы могла ты усладить взоры, и не только, любителей твоих.
О, банка!
Не долга твоя жизнь, коль попала ты к винтовару. Вскроет он тебя безжалостно, подденет ногтем и выдернет белую, желтую или оранжевую капельницу. И выльет все твое содержимое, до самой что ни на есть разнаипоследнейшей капелюшечки, в отжигательную емкость. Выльет, да затем промоет до кучи. Промоет, да и выкинет.
О, банка!
Кому нужна ты, милая, без своего эфедринсодержащего содержимого? Никому ты без него не нужна. Лишь эстет какой-нибудь нальет в тебя кислоту, чтобы капать ее было удобно. Да другой винтовар эстетствующий похранит в тебе немного вторяки-третьяки, дабы потом извлечь из них остаточные следы эфедрина. А как извлечет, так вместе с четверяками совсем уж беспонтовыми и выкинет.
О, банка!
Тяжка и незавидна судьба твоя. Но нужна ты людям-наркоманам. Нужна как доставщица радости ихней. Ведь не даром, что ни день, то идут толпами за тобой жаждущие тебя.
О, банка!
О, великолепная и вожделенная!
Тебе и только тебе посвящаю я восторг и оду сию!

47. Дико страшный наркоман.

Да, какого хуя?!

Нет, ну, какого хуя-то на самом деле!!??

Почему???

Почему, как только кто-то случайно узнает, что ты торчишь, он сразу начинает резко заботиться о твоем здоровье и всеми силами хочет тащить тебя лечиться? Нет, конечно, бывают и варианты, типа «ой, а дай попробовать» или «я с тобой больше рядом срать не сяду, – вдруг ты меня в жопу выебешь» или без «выебешь», но со «срать»... Но эти крайности – это крайности, и посему – ну их на хуй.

Бля… Ну кто же такой наркоман?

Нам всем так долго вдалбливают, что это больной человек, что мы все уже безоговорочно поверили в эту прописную истину, которая не подвергается сомнению и, значит сомнению подвергнута быть обязана.

О, вот он, наркоман! Тощий, небритый, в колтунах и язвах… Он зашуганно стреляя глазами, скользит из тени в тень за очередной вмазкой, в перерывах меланхолично отстреливая старушек в подворотнях и, обобрав их скукоженные желтые трупики до последних, протертых за десятилетия носки, трусов, напяливает их на себя и идет искать другого такого же, чтоб отпердолить его в жопницу, походя насилуя младшеклассниц в подвалах. Как будто, если бы он не торчал, он бы этим не занимался? Ах, да, ведь нет такого преступления, на которое бы не пошел страшный дикий наркоман ради дозы! Ну, ладно, со старушками понятно – пенсии им постоянно повышают, а дети? Кому они, на хуй, нужны, кроме родителей и педофилов? Или с первой, сотой, десятитысячной вмазкой наркоша автоматически становится носителем всех мыслимых извращений-девиаций? Точно-точно! Психика наркомана под действием наркотика необратимо разрушается, а менты, могущие утащить тебя в околоток, надавать пиздюлей по полной программе плюс призовые пиздюли в случае попыток отмаза, тут не при чем. Не при чем возможные несколько лет лагерей, полученных за дежурные два с половиной грамма героина, что один из оперов случайно таскает уже несколько лет в своем кармане и за которые сел не один десяток торчков, сидевших на других драгсах, и не одна сотня последователей хмурого движения. Не при чем и боязнь СПИДа-гепатита, страх стать изгоем среди бывших друзей-подруг, ужас перед тем, если на работе узнают… Впрочем, какой работе? Наркоман ведь не способен работать. Правда?

А жизнь? Редкий наркоман доживает до половины своей жизни! А ведь если бы он не трескался – умер бы, скажем, не в 25 а в 50… Не в 35 а в 70… Не в 50 а в 100… Не в… 50??? Не, я ж издеваюсь. Они столько не живут. Это все знают. А аксакалы, которым за 120, всю жизнь курящие план – это так, легенда…

А все почему? Все из-за наркотиков! Ох уж эти страшные наркоманы! У-у-у! У них же мозгов нет, вот они, как дети неразумные, как получат наркотик, да как прямо тут же и давай его ширять! Пока весь не проширяют – не остановятся. Только самые ушлые заначку откладывают… Чтоб проширять ее не сразу – а чуть потом. А пока не проширяли – по хую им и старушки, и дети… Или не по хую? Да, точно, не по хую… Тогда так: как наширяются, так и идут старушек мочить и друг дружку, да детей ебать, а как помочат и наебут – опять ширяться! А то ведь на кумарах какая, в пизду, целкость? Да, никакая! Один только тремор! А хуестойкость-то абстяжная – вообще минусовая!

Уф! Вроде разобрались…

Хотя…

А что «хотя»?

Так они, значит, трескаются совсем-совсем сразу, как достанут? Не отходя от окошка драг-диллера? Или-таки идут ширяться в какое-то отдаленное место? Опаньки – неувязочка. Видать, не совсем-совсем сразу, а все ж таки чуть погодя… И сколько это «чуть погодя»? Минута, час, сутки?

Ладно, если драгс сразу забодяжить или занюхать можно. А коли его еще готовить надо?.. Часа два-три-четыре… Да еще до места готовки-вмазки добраться… Тоже часок положи, да вынь струну из вены… Да еще баянами со струнами теми самыми затариться… Еще час в очередях между неубиенных покудова старушек… Это ж нетренированный торчок и сдохнуть от нетерпения сможет. Ан, нету таких в статистике, чтоб от нетерпения сдохли. С передозы – полно, на кумарах – редко, но бывает, по дурости, оголтения, типа не тем втрескался – тоже есть, а вот от самого чистого нетерпения – нету!

Видать, терпеливая все же тварь – наркоман…

Страшно… Дико… Терпеливая.

У легенд, лавин и автомобилей есть нечто общее. Это – сход-развал.[6]

45. Телепатия.

В жизни бывает настолько всякое, что хуй поймешь, где что приглюкалось, а где что-то в самой что ни на есть натуре произошло.Вон, эти тарелки-сковородки летучие. Шастают, сволочи, и не поймешь – то ли мерещатся, то ли в натуре лётают, на самолеты натыкаются и наших бабов ебут. Даже в рекламе той – и то мистика всякая махровая насквозь проросла.

– Папа, а снежные инопланетяне есть?

И папаша, пидор такой, заметь, задумывается ровно на две секунды. Он, гондон лапчатый недоебаный, думает, сказать своему спиногрыз правду: есть, мол, и кончай пиздеть, жрать пошли… Так нет, бережет он нежную психику отпрыска своего, и врет ему беззастенчиво:

– Нет, сынок, это, на хуй, фантастика.

А то, что сынок тот про то, что сам от снежного инопланетянина родился, а папа ему не папа, а так, хуй с горы, только от сердобольных соседей узнает… которые сами инопланетянами прикидываются, чтоб на халяву бабов ебать…

И такая поебень, заметь, по трезвяку!

А уж коли втрескался…

Коль втрескался…

Коль вдудолился…

Коль втетенился, шмыркнулся, зачвокнулся…

То тут мистика из всех щелей лезет, как тараканы какие. И не отмахнешься. Лезет, сука, ножками по телу твоему щекочет, все внимания на себя привлекает.

Ведь мистика это зверь такой. Настойчивый. Ты его в парашу – а он, говном изгвазданный, обратно… Отряхнется, и – нате вам, кушайте…

И попробуй не схавай!

Но торчки – тоже не лыком шиты, не вервием подпоясаны. Привыкли они жить с мистикой этой самой. И почти что не реагируют на нее. Разве что ну совсем уж припрет. Припирает редко, но бывает.

Вот и Блим Кололей однажды дикие некайфы испытал из-за мистики этой ебаной.

Понадобилось ему как-то провезти баян с винтом из одного конца Москвы в другой. Для своего баба, который вмазки ждал.

А бабок на мотор не было. Пришлось обчественным транспортом пилить.

До метры Блим Кололей нормально добрался. А как спустился, угнездился в вагоне на сидение, да как увидел напротив себя дюже привлекательную телочку… Так и спросил ее мысленно:

– Эй, подруга, ты как на счет поебаться?

Телочка от книжки оторвалась, закрутила очкастой головкой. Не втыкает, что такое происходит.

– Это что такое? – Думает. – Я же так не думала.

А Блим Кололей въехал, что у него телепатические способности прорезались и снова телочке думает:

– Я страшный колдун Хуйпососам! Теперь ты в моей власти. И я сейчас тебя выебу!

У телочки аж глаза за очки вылезли. Она ими по вагону шарит, а Блим Кололей как прикидывался дремлющим, так и прикидывается. И хуй на него подумаешь.

– Я не хочу ебаться. У меня парень есть. Я ему и то не даю, – думает телочка. – А тут давать какому-то герою из фэнтези…

– Ах, ты думаешь, что я фантастический герой? – Загрохотал телепатический голос Блима Кололея. – Так знай – я Настоящий злой колдун Хуйпососам! И вот мое заклятие: Через минуту ты у всех на глазах разденешься донага!

Но в эту минуту поезд остановился, и телочка так резво покинула вагон, что ее книжка едва не загорелась от трения о воздух. А Блим Кололей, полуприоткрыв глаза, принялся отыскивать новую жертву. Для начала он нашел самого неприметного мужичка. Серый такой мужичок с «Московским жидомасонцем» и в нелепой панаме. Неподалеку обнаружилась расфуфыренная тетка с веером, рюшами и цветуёчками в шиньоне.

– Мадам! Позвольте вам впердолить! – Подумал ей Блим Кололей.

Мадам встрепенулась. Стала махать веером с быстротой вентилятора.

– Кто это?

– Это я. Я – напротив. «Московский комсомолец» читаю. – Помыслил Блим Кололей мадаме, переводя стрелки с себя на серого мужичка. А самому серому мужичку, от лица мадамы, он подумал:

– Ах, какой мужчина! Только бы он на меня взглянул! Я бы ему отдалась!

Серый мужичек посмотрел на мадам с веером. Мадам с веером посмотрела на серого мужичка. Двери растворились на очередной остановке и они, не сговариваясь, бок о бок, вышли.

Блима Кололея распирало от смеха: надо же – устроил чужое счастье!

На пересечении с Кольцевой вагон сперва опустел, затем наполнился новыми лицами. Рядом с тобой села милашка. Опять с книжкой. И только ты на нее настроился и захотел мысленно сказать:

– Щас я тебя выебу!

Как…

– …схема, поясняющая последовательность исполнения основных процедур менеджмента, строящихся на приведенных выше постулатах. Из логики схемы следует, что первичным элементом контура саморегулирования (объекта менеджмента) является наблюдатель, поскольку формирование модели «внешнего и внутреннего мира» начинается с самоорганизации априорных данных, источником возникновения которых может быть только наблюдатель. В этом смысле наблюдатель выступает в роли рецептора внешних воздействий. Простейшим наблюдателем является поверхность булыжника, рельеф и микроструктура которой является «фотографией внешнего мира». В более сложных системах наблюдатель поставляет описания собственных свойств и свойств внешней среды построителю моделей…

Что это? Блим Кололей заглянул через плечо девушки и увидел: «Множество наблюдений может быть расширено при воздействии на внешнюю среду регулятором, который активизирует наблюдатели других контуров. Наблюдатель перестает исполнять пассивную роль, когда реакция регулятора становится зависимой от информации, поставляемой наблюдателем.».

А девичий голос в его голове продолжал настойчиво бубнить:

– Регулятор – это единственный элемент контура управления, имеющий активную связь с внешней средой. Наблюдатель – единственный элемент, имеющий пассивную связь с внешней средой. Наблюдатель способен анализировать только доступную ему информацию из всей информации, поступающей от регуляторов. Модель «внешнего мира» постоянно изменяется построителем моделей под воздействием информации, поступающей от наблюдателя и регулятора.

– Хватит читать! – Попытался Блим Кололей остановить поток непонятной и ненужной информации. Но не тут-то было. Девушка слишком глубоко ушла в изучение книжки и не обращала внимания на посторонние мысли:

– Изменение по какой-либо причине модели «внутреннего мира» ведет к исчезновению соответствующего контура и рождению нового. Примером рождения новых контуров управления является процесс децентрализации крупной организации при удержании централизованных функций – как эффективное средство повышения конкурентоспособности. Таким образом, управление тем или иным контуром сводится к целенаправленному воздействию на наблюдатель этого контура, а через него косвенно на модель «внешнего мира» и работу регулятора контура.

– У-у-у-у-у-у-у-у!!! – Мысленно взвыл Блим Кололей. Он уже не рад был своей телепатии. Ну ее на хуй, коли она выделывает такие фортеля.

– В условиях относительной стабильности, – Не переставала читать упорная деваха, – самоуправление контура осуществляется внесением во внешнюю среду возмущений. По реакции среды на такие возмущения контур производит корректировку своего состояния. Ярким примером такого организационного поведения является используемый IBM метод борьбы с обюрокрачиванием по программам «диких уток».

Не в силах совладать с диким потоком слов, Блим Кололей смог только расслабиться и попытаться воспринять текст книжки.

– Так, создание независимых хозяйственных единиц в IBM играет простую роль – сотрясение системы. Схожие схемы управления работают и на уровне персонала. Например, «причуды» – это одна из важнейших характеристик индивида, позволяющая менеджеру эффективно контролировать ситуацию. «Причуды» – это наиболее заметное для менеджера отклонение от нормы. Например, индивид…

Девица услышала название своей станции и вышла, закончив чтение на полуфразе. Блим Кололей с тоской проводил ее взглядом. Ему уже стало интересно, как с помощью заебов клиента менеджер может контролировать ситуацию.

И тут в вагон вошел мент.

Мент подозрительно окинул взглядом всех находившихся в вагоне. Но Блиму Кололею почудилось, что этот мусор задержал не нем взгляд дольше, чем на других.

– Я – не наркоман… Я – не наркоман… – стал лихорадочно думать Блим Кололей, всей кожей чувствуя, что мент читает его мысли. – У меня нет на кармане баяна с винтом…

Но лейтеха разом просек, что его наебывают и, через весь вагон, двинулся к Блиму Кололею.

– А у меня папа – полковник МВД. – Ухмыльнулся в рожу менту Блим Кололей. – Он с тебя пару звездочек враз снимет, если ты супротив меня что-то поимеешь!

Мент раздосадовано остановился. Отвернулся даже.

Но тут объявили станцию Блима Кололея и он, спокойно, чинно и не торопясь, покинул поезд.

Но у выхода станции всегда дежурят менты… Если и они засекут…

– Я – Генерал-полковник милиции. – Стал мысленно думать Блим Кололей. – Я – закамуфлирован. Меня никто не смеет остановить. А если остановит – ему так не поздоровится, что мало не покажется!

И действительно, всю дорогу от метро до дома Татьянки Кабриолеттт Блиму Кололею встречались настоящие орды ментов. Словно все менты Москвы вдруг решили погулять там. Но все они, едва глянув на Блима Кололея, тщательно отводили глаза и ускоряли шаг. Никому не хотелось вступать в конфликт с уторчаным генерал-полковником МВД!

Даже Татьянка Кабриолеттт долго рассматривала Блима Клолея в щель, прежде чем впустить в квартиру… А как впустила, да как втрескались они – так вся эта телепатия у Блима Кололея разом и пропала…

48. Йодно-приходные песни передознутых заморочников племени оголтелых винтотресков.

– Бэу-эу-эу-эу-эу-эу-эу-эу…

Йана-эй-йана! Йана-йана-эйя-йана-я! Йана-йана-эйя-эйя-йана-йана-я-я! Йана-эйя-йана-ыйя-йана-эйя-яна-ыйя-йана-йана-ыйя-ыйя-яна-яна-ыйя-ю! Эйя-йана-йанна-йана-йанна-йана-йанна-ханна-йанна-ванна-манна-манна-ванна-йанна-йанна-йонна-йонна-хонна-хонна-йа! Хэй-йуда-йуда-йуда-йуда… Хэй-йуда-йуда-йуда-йу! Ой-хэйна-ойю-хэйна-эй-хэйна-ойю-хэйна-хэй-хэйна-хойю-хэйна-хуй-хуйна-хэю-хэйю-хуйю-хуйю-хуйю-хэйю-хэйю-хэйю-хэйю-хэйю-хэйю-хуй-на! На-на-на-на-хэй-на-на-хую-на-на-хэй-на-на-хэю-на-на-хэю-на-на-хэй-на-на-хэй! У-хунана-у-хунай-у-хунана-у-хунай! Хуй-на-на-у-хунай! Хуй-на-на-у-хунай! Хуй-на-на-у-хунайна! Хуй-на-на-у-хунайна! Хуй-на-на-у-хунай! Хуй-на-на-у-хунай! Хйу-на-на-хуй-на-на-у-хунайя! Хуй-на-на-хуй-на-на-у-хунайя! Хуй-на-на-у-хуйня! Хуй-на-на-у-хуйня! У-хуй-у-хуй-у-хуянна! У-хуй-у-хуй-у-хуянна! У-хуйя-у-хуяй! У-хуйя-у-хуяй! Ухуяйя-у-хуй-у-хуй! Ухуяйя-у-хуй-у-хуй! У-хуйя-у-хуяйя! У-хуйя-у-хуяйя! У-хуйю-у-хуйю-у-хую! Ухуйю-у-хуйю-у-хую! У-хуйя-у-хуйя-найя! У-хуйя-у-хуйя-найя! У-хуйя-найя-найя-найя-ху! У-хуйя-найя-найя-найя-ху! У-хуйя-найя-хуйя-найя-хуйя-найя-ху! У-хуйя-найя-хуйя-найя-хуйя-найя-ху! Хуйяна-хуйяна-ху! Хуйяна-хуйяна-ху! Хуйянаяна-хуйяна-хуйянана! Хуйянаяна-хуйяна-хуйянана! О-хуйянака-хуйянапа-хйуянас! О-хуйянака-хуйянапа-хйуянас! Вай-хуйянака-хуйянада-хуйянара-хуйянам! Вай-хуйянака-хуйянада-хуйянара-хуйянам! Гей-хуйянара-хуйядара-хуйятара-хуйямара-хуйялама-хуйядама-хуйяду! Гей-хуйянара-хуйядара-хуйятара-хуйямара-хуйялама-хуйядама-хуйяду! Хай-хуйяжопа-хуйятропа-хуйялопа-хуйяхропа-хуйяфропа-хуйяхопра-хуйякопра-хуйя-хуй! Хай-хуйяжопа-хуйятропа-хуйялопа-хуйяхропа-хуйяфропа-хуйяхопра-хуйякопра-хуйя-хуй! У-хуйя-хуя-нанадуйя-вопратуйя-нахуюйя-изадуйя-ивпиздуйя-какалуйя-провисхуйя-провисхуй! У-хуйя-хуя-нанадуйя-вопратуйя-нахуюйя-изадуйя-ивпиздуйя-какалуйя-провисхуйя-провисхуй!

Зем-лапаруйя-впиздухуйя-бабамвдуйя-какзадуйя-вполнолуйя-мояхуйя-мохомхуйя-яебуйя-яебуй! Зем-лапаруйя-впиздухуйя-бабамвдуйя-какзадуйя-вполнолуйя-мояхуйя-мохомхуйя-яебуйя-яебуй!

Ух-какебуйя-заебуйя-насебуйя-мыкрепчайя-вжопусрайя-отвечайя-всемкозлайя-заебайя-пиздюлайя-какширяйя-приходайя-приходуй! Ух-какебуйя-заебуйя-насебуйя-мыкрепчайя-вжопусрайя-отвечайя-всемкозлайя-заебайя-пиздюлайя-какширяйя-приходайя-приходуй! Дуй-баба-баба-дуй-хуй! Дуй-баба-баба-дуй-хуй! Хуй-баба-хуй-баба! Хуй-баба-хуй-баба! Бабе-хуя-бабе-хуя-хуй-вдуй! Бабе-хуя-бабе-хуя-хуй-вдуй! Ой-на-баба-хуя-вжаба-да-впиздуй! Ой-на-баба-хуя-вжаба-да-впиздуй! Ебаная-кулебяка-ебаная-кулебя! Ебаная-кулебяка-ебаная-кулебя! Еба-баба-баба-всрака-ебаная-кулебя! Еба-баба-баба-всрака-ебаная-кулебя! Упа-лапачкина-дела-проебалася-всебя! Упа-лапачкина-дела-проебалася-всебя! Сука-тапочкинадела-исъебалась-неглядя! Сука-тапочкинадела-исъебалась-неглядя! Яиду-заэтой-блядью-хочутапочки-отнять! Яиду-заэтой-блядью-хочутапочки-отнять! Хочутапочкиотняти-самублядю-поебать! Хочутапочкиотняти-самублядю-поебать! Нехотитотдатьмнетапки-этасукаипизда! Нехотитотдатьмнетапки-этасукаипизда! Пропишукаейвебало-будетзнать-пиздаманда! Пропишукаейвебало-будетзнать-пиздаманда! Заперласьмандавсортире-какеёоттудаблядь! Заперласьмандавсортире-какеёоттудаблядь! Дасъеблисьмнеэтитапки-дальшеяидугулять! Дасъеблисьмнеэтитапки-дальшеяидугулять! Даебитесь-тапкилапки-тапкилапки-колупать! Даебитесь-тапкилапки-тапкилапки-колупать! Колупатя-налупатя-дуки-буки-хуйнаблядь! Колупатя-налупатя-дуки-буки-хуйнаблядь! Хуйнаба-хуйнаба-раба-заба-забуляк! Хуйнаба-хуйнаба-раба-заба-забуляк! Забуляк-небаракуда-мненехудо-мнеништяк! Забуляк-небаракуда-мненехудо-мнеништяк! Мнеништяки-ништякули-ништякули-всенахуй! Мнеништяки-ништякули-ништякули-всенахуй! Хуя-хули-хуяхули-нахуюли-хуемхуй! Хуя-хули-хуяхули-нахуюли-хуемхуй! Уй-хуя-хуя-хуя-хуелуя-хуялуй! Уй-хуя-хуя-хуя-хуелуя-хуялуй! Хуя-люли-хуя-люли-люли-люли-лю-лю-лю! Хуя-люли-хуя-люли-люли-люли-лю-лю-лю! Люля-люлю-люля-люлю-лю-люлюлюлю-лялялю! Люля-люлю-люля-люлю-лю-люлюлюлю-лялялю! Лелялюлю-лелялюлю-олялюлю-оляляй! Лелялюлю-лелялюлю-олялюлю-оляляй! Ойя-ляйя-оляляйя-улюлюйя-улюлюй! Ойя-ляйя-оляляйя-улюлюйя-улюлюй! Улюлийя-люлиляйя-лийя-лийя-йалиляй! Улюлийя-люлиляйя-лийя-лийя-йалиляй!

Бэу-эу-эу-эу-эу-эу-эу-эу…

Втрескацца-втрескацца! Втрескацца-втрескацца! Втрескацца-втрескацца! Втрескацца-втрескацца!

Бэу-эу-эу-эу-эу-эу-эу-эу…

У-при-ход!...

27. Заморочка 10. Пальцы.

Ты долго мечтал об этом дне. Ну, не о самом дне, а о том, что в него должно будет произойти. Без какой-то привязки к точной дате. Но так получилось, что…

Уже несколько месяцев ты точишь хуй на Иришку Кроттт. Юная торчушка, она резко переместила на далекие позиции всех прочих бабов в твоем топ-листе по желательности поебания. Но кто баба винтит, тот его и ебает. А Иришка Кроттт, как-то так случилось, еще не знает, что ты умеешь не только терки по помойкам собирать и хэнду для вмазки подставлять, но и варить винта сугубо самостоятельно. И ты придумал коварный план.

За несколько дней до дня «Пю», ты позвонил ей и пригласил на свой бездник.На самом деле это была не круглая дата. Но какое, на самом деле, кому какое дело до того, что тебе, на самом деле, в тот день стукнет сколько-то лет, сколько-то месяцев и чуть больше дней? Главное, что Иришка Кроттт согласилась быть в числе гостей. Точнее, единственного гостя. Но она тогда об этом не знала.

И пошла подготовка.

После массы телодвижений ты стал обладателем пары батлов салюта, стендаля, в количествах более чем достаточных для этих двух банок и прочих химикалий, необходимых для кащея – кислотно-щелочной экстракции.

В день предшествующий дню «Пю», ты, путем телефонирования и личного общения по проводам, удостоверился, в том, что Иришка Кроттт не забыла о приглашении и придет, или постарается прийти вовремя, то бишь к полудню.

В сам день «Пю», названный так, кстати, в честь утерянной ныне древнегреческой буквы, являющейся, в данном случае, сокращением от слова «пюебаться на пюрюходе», ты, за час до времени «Вю» – вмазки – ты ставишь «Рю» – реакцию…

В полдень Иришка Кроттт не приходит.

Реакция давно закончилась. Винт, для такого случая, полуторной концентрации, мозолит глаза в щелочильной емкости. Ты нарезаешь тусовки вокруг него, уже жалея, что вообще затеял это дело, прогулял колледж, колледж – это «Кю», и теперь тебе придется протарчивать, тю, две банки в одиночестве, ибо наебала тебя Иришка Кроттт и не видать тебе ее в столь желаемом тобой ню.

Однако, в час двадцать восемь, за две минуты до установленного тобой времени «Чю», когда ты должен был бы начать щелочение и трескаться в одну харю, это самое «Чю» – чюдо – происходит. Раздается звонок в дверь и на пороге… Кто? Менты? А вот хуя! Там – она… Долгожданная во всех смыслах Иришка Кроттт. У нее в руках небольшая коробочка с бантом, который больше этой коробочки раза в четыре.

– Поздравляю! – Говорит Иришка Кроттт. – А где гости? Я, думала, что если опоздаю – то ничего страшного. Я тебе подарок искала. Так что, еще никого нет?

– Да, вот, как-то оно так… – Бубнишь ты, – Зато можно втрескаться. Все уже стоит.

– Правда? Ой, как здорово! А кто варил? Ты свой подарок, наконец, посмотришь?

Ты ненавязчиво распределяешь роли: пока ты будешь щелочить винта, Иришка Кроттт будет бороться с бантом и демонстрировать свой дар.

– Или сама отщелочи… – предлагаешь ты под конец.

– Да я как-то не умею… – признается Иришка Кроттт и принимается исполнять означенную тобой функцию.

Винт уже отщелочен, заправлен в баяны, а у Иришки Кроттт получилось лишь так запутать бант, что тот напоминает какое-то «Гю». Не говно, а гордиев узел. Ты берешь дело в свои руки, и через пару минут у тебя в руках трехметровая широкая лента, которая идеально пойдет на перетяги, и коробочка, недра которой скрывают недавно появившуюся компьютерную игру русского происхождения, иностранного изготовления – тетрис.

– Ты знаешь, что это такое? Это такая популярная западная игра. У меня все знакомые по ней с ума сходят… – Доверительно сообщает Иришка Кроттт ведомая на заклание демонам «Вю» и «Пю». – А мне много не будет?

– Я водой разбавил – Врешь ты.

Ты ее ставишь, и она отпадает приходоваться. Ты ставишься сам. И охуеваешь. Винт получился не просто мощный, а супермощный. Ты, не в силах наслаждаться эйфорией, вскакиваешь, не успев как следует приходнуться. Тебя распирает. Хочется чего-то делать. Чего? Да не важно, главное – делать.

И вот тебе на глаза попадается твой подарок.

«Ага, – думаешь ты, – пока баб приходуется, можно немножко поиграть.».

Квадратик, линия, «Г»-правое, «Г»-левое, «Зю»-правое, «Зю» левое… Фигурки падают на сером экранчике. Ты заполняешь ими ряды, ряды исчезают со звуком «Хю», счет растет, фигурки падают все быстрее…

– Черт!

На восьмой скорости ты уже едва успеваешь двинуть фигурку в сторону, не то, чтобы развернуть ее в нужное положение и проигрываешь с каким-то до обидного малым счетом. Ну, ничего, это же игра. Можно еще разок.

– Ох… – Говорит Иришка Кроттт. – Ты можешь лечь со мной?

– Щас, погоди. – У тебя уже шестая скорость. Набрал ты уже больше предыдущего раза, ибо допетрил, что фигурки можно «ронять»…

– Ты такой замечательный! – Говорит Иришка Кроттт.

– Щас, погоди. – Твои пальцы лихорадочно топчут кнопки. Право-право-право-повернуть-повернуть-вниз… Повернуть-лево-лево-лево-лево-вниз. Повернуть-повернуть-повернуть-вниз! Лево-вниз! Хю! Повернуть-вправо-вправо-вниз! Повернуть-вправо-вниз! Влево-влево-вниз! Хю! Хю! Хю!

– Я хочу тебя! – Говорит Иришка Кроттт.

– Щас… – Ты играешь уже раз… Неизвестно какой, но уже гораздо больше десятого.

– Возьми меня, милый! – Говорит Иришка Кроттт.

– Ща… – Ты с дикой скоростью жмешь на кнопки. Пальцы уже не летают, скользят, так удобнее и быстрее. Всякую новую игру ты побиваешь предыдущий свой рекорд и не замечаешь, что Иришка Кроттт уже давно лежит голая, что она периодически встает, трогает тебя, но ты занят. На очереди очередной рекорд.

– Ты хочешь меня? – Говорит Иришка Кроттт.

– Хочу. Щас. – Фигурки падают уже слишком быстро. Ты отвлекся на говорение своего ответа и… Рекорд побить не удается. – Бля. Ща… Только рекорд побью…

И начинается новая игра.

Иришка Кроттт тихо плачет где-то в углу. Ты отмечаешь этот факт. Ты думаешь, что надо бы подойти и успокоить ее. Но на очереди новый рекорд…

Утром тетрис внезапно отключается. Ты трясешь непослушную машинку. Бля… Ведь еще чуть-чуть и ты бы перевалил за… Но липиздрическая сила батареек иссякла и теперь, пока не вставишь новые о рекордах можно только мечтать.

Ты смотришь на тетрис. Что такое? Весь корпус покрыт черными и бурыми разводами. Откуда они взялись?

Ты смотришь на свои пальцы.

Ебаный в рот!

На подушечках больших пальцев – кровавые дыры. Там были мозоли, которые разорвались, на их месте натерлись новые мозоли, они тоже порвались… И так невесть сколько раз… Только теперь ты начал чувствовать как нестерпимо болят твои пальцы…

– Ой-я… – Говорит Иришка Кроттт.

Ты смотришь на нее и видишь, что она тоже всю ночь занималась делом. Она, не дождавшись от тебя взаимности, сперва стала грызть ногти, а потом, когда они кончились, принялась за заусенцы на пальцах… И постепенно добралась до ладоней…

56. Ебическая сила.

«Сегодня был самый длинный день!..».

М. Науменко.

«У Бори был самый длинный хуй!..».

Народная Переделка.

Сварил Клочкед три грамма мету…

И мет Клочкеду удался!..

Вдюзался Клочкед не по-детски. Ибо ни одному дитяте не придет в голову ставить себе столько. Да и взрослому тоже не придет, обладай он даже детским здравомыслием. Но не было у Клочкеда здравомыслия вообще никакого. Как не было его и у второго участника этого сейшена. Но он роль тут играть будет совершенно эпизодическую и настолько неглавную, что и называть как-то особо его тут смысла не имеет. Здравомыслие, бля…

И потянуло наших героев-удальцов из хаты на улице Удальцова, где обретались и вдюзанные подруги ихние, на приключения.

Ибо Ивана-Купала было.

А Ивана-Купала это такой ебический праздник… Не обходится он без ебли. И ебли было много. Но нет, не ебли, а ебатории. Ведь не было такого ебания, чтоб чисто поебаться, а было полно такого ебания, что не поебешься, а заебешься за всю поебень и невъебенный проеб в самом что ни на есть ебическом смысле. Но узнали они об этом очень позже.

В общем, захотелось нашим героям ебательной свежатенки и ебливой экзотинки. Да и не странно это, Ивана-Купала ж!

И вот, в первый вечер праздника сего вышли они из дома, дюже не хило вдюзанные, и отправились в разны стороны. Искать ебательного приключения.

Куда отправился неназываемый отрок – нам неведомо будет до конца сей истории, а Клочкед направил свои мощны чресла с удом торчаще-напряженным к леску за общежитием имени Мумбы-Юмбы, ибо не только Лумумбы ходили там с мумбами трясущимися, ныкая за щеками болики с хмурым, но и темнокожи лумумбарки, одну из которых и вознамерился раскрутить на еблю вусмерть обдюзанный Клочкед.

Вошел Клочкед в лесок и тут же едва не ёбнулся как настоящие ебанутый ебанатик. Ибо лес тот не лесом был, а настоящей помойкой. Промеж древ всюду кучи мусора валялись, от пикников оставленные, а на свободных от тропинок и грязи участках лежали разодрорванные картонные коробки от различной техники бытовой. И виднелись на картонах сих места, кои были чьими-то жопами продавлены. Не иначе, как еблись на этих картонках много, долго, упорно, совместно и с превеликим удовольствием!

– Экое заебательское место! – Прошептал про себя Клочкед. – Не иначе напостоянку ебутся тут.

И действительно, видя следы подобной ебательной активности можно вполне было предположить, что ебля тут совершается настолько перманентно, насколько это вообще только возможно.

И начал Клочкед блуждать. Но, странное дело. Тих и безлюден был лесок. Безлюдно и горестно отсвечивали в подкрадывающейся темноте картонки без личностей на них ебущихся.

Всю ночь, до самого рассвета бродил Клочкед по лесу. И лишь по утру встретил он спящего на картонке бомжика, да негра дюже активно ебавшего свою негритянку на площадке с тягательными железяками. Негр был голый, огромный, его напряженная мускулистая жопа часто-часто сверкала в лучах восшедшего светила, пуская зайчики в глаза Клочкеду.

И Клочкед решил за лучшее ретироваться.

Понуро он шел домой как вдруг…

Он увидел…

Что?

Думаете, голую негритянку, которая призывно махала ручкой и звала всех желающих поебаться с ней?

Ах, отъебитесь, вы, со своей еблей!

Клочкед увидел пакет на дереве.

Нет, он и раньше видел такие пакеты, в которых самые культурные участники ебательных пикников оставляли мусор. Но не таков был пакет этот. Этот был полон чем-то иным.

Подойдя и присмотревшись, Клочкед понял, что нашел одеяло.

Одеяло явно было проебанным. Причем, дважды проебаным и один раз проебанным. Или наоборот…

Первый раз его проебли, когда еблись на нем.

Второй раз его проебли, когда забыли.

А проебанное оно потому, что его явно кто-то обтрухал, причем неоднократно!

Поебем нормы русская языки, потеряим адну, аль дви букови «Ны» и пущай это одеяло станет трижды проебаным!

И, забрав это трижды проебаное одеяло, как трофей, понял Клочкед, что это место не заебательское, а проебаное. Ибо только в проебанных местах можно обнаружить проебаные одеяла! Причем трижды проебаные.

Вернувшись домой, рассказав эту историю, поебав свою… или чужую… или обеих сразу подруг, Клочкед снова вдюзался и опять отправился на встречу при-клю-или-глю-чениям.

На сей раз он был почти на двести восемьсот процентов уверен, что выебет негритянку. Ведь проебаность того леска, воплощенная в материальном предмете теперь лежала у него дома. С собой он забрал всю его проебаность. А раз место перестало быть проебаным – оно уже не проебаное, а какое-то другое. И, следовательно Клочкед вполне сможет там поебаться…

Тем паче, что Ивана-Купала продолжалась.

Вторая ночь так же ничем ебательным отмечена не была… Наверное потому, что едва войдя в лес, около семи вечера, Клочкед практически сразу нашел предмет, который в лесу быть не мог вообще. Ну, нечего такому предмету в лесу делать было.

Нет, сами посудите, что могла делать в лесу самая банальная разборная ШВАБРА. Со щетиной цвета морской волны. Новенькая. С длинной рукояткой. С резиновыми поеботинами под пальцы, ездящими по ручке. С колечком наверху, чтобы на гвоздь вешать.

Клочкеду впору конкурс было объявлять: Придумайте, что может делать в лесу швабра.

А швабра ничего не делала. Она стояла к дереву прислоненная. И Клочкед ее немедленно узурпировал.

И шлялся с ней с семи вечера до восьми утра, не встретив ни единой негритянки, лишь снова наткнувшись на давешнего бомжика. Даже негр тем утором никого не ебал. Ибо не было на прежнем месте тем утром ебливого негра. Лишь только глюки еблись на окраинах периферического зрения Клочкеда. Но на то они и глюки, чтоб ебстись на окраинах… Их же не поебешь, ибо глюки…

Понуро возвращался домой Клочкед. Но потом до него дошло. Дошел до него символизм находки его вечерней. Ведь не просто швабра то была! А совокупление фалло-вагинальных конструктов, что даже в названии ее отражено было – «Тандем»!.. А значило это… Это значило, что в руки к Клочкеду попала самая что ни на есть натуральная, обвеществленная, как и в случае с проебаным одеялом, ебическая сила!

Третья ночь, точнее, утро принесло еще один несусветный дар.

Выходит неебавшийся Клочкед из лесу и видит. Стоят. Они. В ряд. И смотрят на него.

Они.

А они, это – стакан, банка маринованных огурцов, нераскупоренная бутылка водки, стакан, хлеб, бутыль минеральной воды, ножевилколожка.

Натуральный ебатический набор!

Возрадовался Клочкед. Собрал все в пакет и домой уволок. Там он снова вдюзался и, на четвертую, последнюю ночь Ивана-Купалы поперся опять в лес. Подарки искать.

Но не тут-то было.

Как наскочили на него полуночные глюки, как закружили вокруг него!.. Со свистом вылетел Клочкед из леса. В диком страхе едва до хаты добрался, всех окрестных теней шугаючись…

И лишь потом, как наебся с подругами своими, да рассказал всю эту историю своему другу неназванному… Здесь не названному. Понял он глобальную ошибку свою. Понял Клочкед как проебал он свое счастье, жадно погнавшись за прибытком материальным.

Надо было ему все те дары трех предыдущих дней с собой обратно в лес взять. Тогда бы и вышла к нему неебаная негритянка и еблись бы они всю ночь напролет на проебаном одеяле, отгоняя ебической силой глюки, да попивая водочку, закусывая ее минералкой с огурцами и хлебом из ебатического набора…

А неназванный друг Клочкеда по мистике не заморачивался. Пошел он в ночной магазин. Снял там продавщицу и ебал ее, чередуя с дочкой другой продавщицы, в подсобке спавшей. И так все четыре ночи…

Вот тебе и весь хуй, до копейки!..

43. Слон-интеллигент.

– Сидят два мужика.

Один говорит: «Это было так: „ФР-Р-РУХТ!“».

Другой: «Нет. Это было так: „ФРУ-УХ-Х-ХТ!“».

Мимо проходит интеллигентная дама. Слышит их спор и говорит: «Вы оба не правы. По правилам русской грамматики надо говорить так: ФРУКТ.» И уходит.

Один мужик другому: «Какая умная женщина!».

Другой первому: «Я бы еще добавил – и образованная!».

«Согласен. Но давай поспорим, что она никогда не слышала, как пердит слон.».

Вот такой анек рассказал Блим Кололей. А потом полезли они с Чевеидом Снатайко в холодильник и обнаружили там…

Что?

ФРУГУРТ!

– Как ты думаешь, Блим Кололей, – спрашивает Чевеид Снатайко, показывая Блиму Кололею пачку с означенной надписью, – что такое «фругурт»?

– Да ни что иное, Чевеид Снатайко, – ответствует Блим Кололей, разглядывая принятую от Чевеида Снатайко пачку с означенной надписью, – как звук, который издает при пердеже слон-интеллигент.

– Причем вишневый, например, фругурт издается после поедания вишни.

– А работники зоопарка их собирают и…

После этого Блим Кололей и Чевеид Снатайко кладут фругурт в холодильник и целенаправленно закрывают сей агрегат…

53. Гной.

Раньше с ним никогда такого не было. Да и ни с одним из его знакомых такого не случалось тоже. Правда, по слухам, такое было с одним шапошным знакомым его дальнего знакомого, но то было слишком давно и, как водится, скорее всего, то было или тюлькой или откровенной поебенью.

А случилось следующее, м-да… Такая вот манда…

Вот плетешь словеса всякие, чтоб хоть ненамного оттянуть самый момент… Самый неприятный момент. Но надо. Раз начал, то рано или поздно один хуй придется…

Только… Ну, типа, предупреждение для самого нервно-возбудительного читателя. Ежели с воображением очень хорошо, если все, что написано в словах ты видишь, словно как наяву, и представляешь, как будто все это с тобой произошло, то, право слово, пропусти, в пизду, эту главу. Ну ее на хуй. Лучше будет… Честно-честно…

Итак…

Фух…

Ладно! Хорош тянуть. Начинаю.

Я предупредил? Да? Тогда – вперед, разнаилюбезнейший мой читатель. Вперед, без оглядки на… На… На хуй!..

Бля! Опять затягиваю. Все, пиздец! Я сказал: «Пиздец!» Значит, точно – Пиздец!

Я отстранился, абстрагировался, собрался с мыслями и всем прочим, что их заменить может, и вот, стучу по клаве, набивая в старого компа следующий текст:

Он был Седайко Стюмчеком. Он ширялся. Часто. Чуть ли не ежедневно. И долго. Лет десять он ширялся. Если не дольше. История о том умалчивает, а сам он хуй кому что расскажет.

И за те годы, что провел он в почти что непрерывном торчании произошла… Даже нет, не произошла… подкралась беда. Не помню, говорил ли я где-то, или не говорил. В общем так: посетила Седайко Стюмчека Самая Страшная Беда Наркомана. Есть что, есть где, есть с кем, есть когда… НО НЕКУДА, БЛЯ!!!

Совсем некуда.

И тут любой, мало-малецки знакомый с медициной скажет мне – пездишь! Не может быть, чтоб у человека вены кончились. Есть вены ВСЕГДА. Иначе как кровь будет по организму функции свои исполнять?

Да. Верно. Вены у Седайко Стюмчека остались. Но.

1. Глубинные, в которые хуй попадешь без досконального знания анатомии. И.

2. Тонкие, в которые хуй попадешь. И.

3. Забитые, в которые если и попадешь, то задув схлопочешь. И.

4. До которых хуй дотянешься. А Седайко Стюмчек мазать себя никому не доверял. Ибо не однажды доверял он себя мазать… И все поебень какая-то выходила. Последний такой сеанс три часа в нем ковырялись. Четыре прихода словил он на одном баяне. А в итоге, все равно зашкурили ему.

Но трескаться-то надо как-то.

И вот, в один из сейшенов, когда вмазал Седайко Стюмчек двуху в свой разнаипоследнейший, вылезший случайно, веняк на кисти… Нормально вмазал… Но забит тот оказался… И раздулась кисть у Седайко Стюмчека… Как подушка она стала. Но больно не было. Так, один токо отек невзъебенный.

И взрыдал тогда Седайко Стюмчек:

– За что мне мучения такие, бля!..

И ответили ему друзья по сейшену винтовому:

– Так вон же у тебя веняков полно!

– Где? – Встрепенулся Седайко Стюмчек, как сокол пораненный.

– Да вон, на обратной стороне бицепса. Тебе их не видно.

Как вепрь дробью ужаленный, ринулся к зеркалу Седайко Стюмчек. И углядел там, где указано ему было, целую сеть синих веревок толстенных торчащих из-под кожи. И вельми сильно-мощно возрадовался Седайко Стюмчек открытию сему. А возрадовавшись и поторчав малёк, решил он в приобретенные вены инъекцию соорудить.

Но случилось тут полное биде. Запросто попал в веняк Седайко Стюмчек. И контроль он запросто взял. А вмазать не смог. Ибо как только перетягу он отпустил – съехал веняк вместе с мышцой. И пыздэсь. Натуральный галимый пыздэсь… Контроль струями брызжет, а толку – хуй!

И так три раза.

Наконец в конец надоело такое положение вещей Седайко Стюмчеку.

И втрескался он перетяги не отпуская.

Отпустил.

Ништя-я-як…

Прихо-о-од…

И вдруг…

Обломчик.

– Эй. Это что у тебя такое?

– Чо-о-о? Атста-ань… Да-а-ай прихадну-у-уцца…

– Не, ты глянь. В натуре. Что за хуйня у тебя?

– Да что ты гонишь? – Сердится Седайко Стюмчек. Смотрит он на место вмазки и ни хуя пропонятить не может. Мало того, что оно желтым стало, с фиолетовыми разводами, так еще и на нем пузырь вздулся. Со агромедную сливу величиной! Почему «агромедную»? – а по цвету. Синевато-рыжеватому.

– Ёбтыть! – Выдохнул Седайко Стюмчек.

Пропальпировав пузырь и не обнаружив ни в нем (ну откуда в жидкости взяться нервным окончаниям?), ни около него, отрицательных болезненных явлений, Седайко Стюмчек успокоился. Ну, пузырь и пузырь. Ну, вздулся, и хуй с ним. Не болит – вот что главное. А там и ебись оно все конем в голубых глазах.

За тот сейшен еще трижды шмыгался Седайко Стюмчек в места околопузырные. И всяк раз результат тем же был. Вмазка – и следом новенький свеженький пузырь.

И располагались пузыри эти ровным таким квадратом. Или крУгом. Это как посмотреть…

А потом… Потом…

Бля… Только бы собраться. Только бы это написать.

Ох, плохо мне.

Ох, тяжко мне…

Ох, как бы все это на себе не прочувствовать.

Чур, меня, чур!

Всё, милый мой читатель. Всё… Сейчас. Потерпи немного… И тебе достанется… Мало не будет. Уверяю…

Ты вот, сидишь тут в кресле, или на толчке, или в вагоне чего бы то ни было, и думаешь во, гондон, пишет такую чепуху-чернуху, что хуй прочитаешь. Если ты так думаешь – то сам гондон… Пардон, бля, кондом, на хуй. Ты подумал, как мне-то это было писать? А? Подумал? Нет, токо честно. Думал об этом до того как ты стал читать эти слова?

Да – молодец. А нет – так подумай сейчас. И устыдись.

Думаешь писать легко что ли? Уж всяко потруднее, чем читать… Силы, знаешь ли, уходят. Ведь для того, чтобы накропать нечто путное, не один десяток лет их копить приходится. Живешь, тут, копишь, творишь потом, и вдруг приходит такой… Момент… И сила есть, и знаешь что надо написать, а оно не ложится. Или ложится ну, совсем не так, как ты хочешь… Значит, так надо. Значит, ведет тебя так.

Вот как сейчас.

Так. Ладно. Собрался. Сконцентрировался. Вошел в динамическую медитацию. Пальцы бегают по клавиатуре ровно, размеренно, без перерывов…

Продолжаю.

Вернулся Седайко Стюмчек домой. Вернулся слегка кумарный, но пока что бодрый. Вернулся, умудрившись пузыри свои не растрясти, не порвать и не прорвать.

Разделся до торса и стал в шкафном зеркале рассматривать новоприобретенные свидетельства своей стремной деятельности. Как не хотел Седайко Стюмчек их не увидеть, никуда они не делись. Пузырились на прежних местах, как будто намертво вросли в кожу.

Потрогал их Седайко Стюмчек. Плотные, налитые. И тут ему в голову, или жопу, это как посмотреть, пришла мысля… Взял Седайко Стюмчек свежий баян, нацепил на него выборку и, смотря в зеркало, проколол у основания один из пузырей. Показалась капля матовой опалесцирующей жидкости. Но через несколько секунд вся жидкость переместилась в баян. Ее оказалось неожиданно много. Целых три с половиной куба. Седайко Стюмчек задумчиво покрутил более чем на половину наполненный баян в пальцах и…

Теперь следует сказать какая конкретно мысль посетила седайкостюмчековское сознание, где бы оно не локализовалось. А мысль такая: Если пузырь возник под действием винта, то есть некая вероятность, что в жидкости, что его наполняет, есть некая доля первитина.

…немедленно выпил.

Почему выпил? Да потому что стремно ему стало ставить такой странный раствор на вену. Мало ли, какая бактерия там могла обосноваться?

А желудка – она любую бактерию на аминокислоты разложит. Конечно, не любую, но ведь ежели эта «не любая» уже угнездилась в седайкостюмчековском организме, то один хуй поздно…

Жидкость на вкус…

Да не пробовал я её!!! Это мне Седайко Стюмчек потом рассказывал!

…оказалась солоновато-горьковатой. Или чисто солоноватой с примесью горчинки. Или совершенно соленой без намека на характерную горечь.

Да, мало ли какая она там была?! Главное ведь что? Что Седайко Стюмчек четко распознал в ней винтовой аромат. Даже если то глюка была, нам-то с вами это разве не по хую? Нам важен факт: Седайко Стюмчек методично проколол все четыре пузыря и захавал их содержимое.

После этого ему показалось, что первитина в его организме децел прибавилось. Или прибавилось, а не показалось. Или не прибавилось, а не показалось. Или не показалось, а прибавилось… Да, чего тут перетирать из очень пустого в совсем пустое? Как было для Седайко Стюмчека, так и было, и какая, на хуй, разница, как оно было на самом деле…

В общем, после употребления внутрипузырной жидкости, Седайко Стюмчек позаморачивался, и под утро следующего дня завалился отсыпаться, а, отоспавшись, осмотрел свою хэнду. И выяснилась несколько неприятная штуковина. Пока он спал, ворочаясь, ибо, как всем известно, сон наркомана краток и тревожен, пленки, покрывавшие те места, где были пузыри, сколупнулись и теперь полоскались на ветру наполовину присохшими, а на другую половину прилипшими полотнищами кожи.

Не шибко долго думая, Седайко Стюмчек отодрал прозрачные лоскутки и отправил их в рот в качестве прелюдии к первому завтраку.

Потом, ставя чайник, Седайко Стюмчек вспомнил что он сделал, и тут же оправдал себя старым добрым успокоительным средством: в этой коже наверняка содержались следовые количества первитина. А раз так – то усё намано. Гомеопатия, на хуй!

Время шло. Седайко Стюмчек потарчивал. А те места, где обретались пузыри, сперва почернели, а потом стали твердыми. Образовались какие-то круглые крышечки, под которыми, если чуток надавить, что-то булькало и переливалось. И в один знаменательный день, после очередного пальпирования между относительно здоровой, красно-розовой кожей и черной корочкой крышечки образовалась щель. Откуда не медля ни мгновения, в изрядном количестве потек серовато-зеленый гной. Седайко Стюмчек смотрел на путешествие первой капли вдоль по руке и, когда гнойная полоска достигла конца среднего пальца, уже не мешкая, слизнул форейторскую каплю. А там та же участь постигла и распределившийся по линии течения гной.

И Седайко Стюмчека немедля вставило. Да и как могло быть иначе? Ведь в гное же был первитин!

Жалея, что как вампир, он не может присосаться к своим ранам, Седайко Стюмчек с тех пор по несколько раз в день выдавливал гноище из-под корочек-крышечек и, не давая пролиться ни единой капле, употреблял это все вовнутрь.

Через несколько дней линия соединения корост и кожи расширилась. Оттуда показалась странная желтая плоть. Подкожный жир. Гной, выделяемый четырьмя ранами Седайко Стюмчека, стал теперь желтовато-коричневым. Иногда в нем стали появляться волоконца крови.

Жир постепенно выгнивал. Крышечки обретали все большую свободу и теперь болтались на каких-то тяжах, а гной, свободно вытекавший из ран, застывал на их краях темной массой, которую Седайко Стюмчек теперь отковыривал и поедал по утрам.

Через месяц пробочки одна за другой отвалились, обнажив, наконец, подкожные внутренности седейкостюмчековской руки. И они оказались потрясающе интересны. Выяснилось, путем длительных разглядываний, как с помощью одиночного зеркала, так и системы зеркал, что от каждой дыры в руке отходят от трех до шести каналов, наполненных гноем. Сиречь останки бывших на том месте вен. Сами веняки-то выгнили, а дырьё от них осталось.

Теперь Седайко Стюмчек навострился с помощью соломинки отсасывать из них гной и кушать его. Но теперь он питался ферментированными бактериями частями своего организма не ради торча, хотя и этот аспект потребления гноя имел высокостепенную значимость, а из-за того, что тем самым Седайко Стюмчек, как он считал, иммунизировал свой организм.

Раны даже приобрели свои имена. «Марсианин» – звалась та, у которой было три ответвления, «квадрат» – с четырьмя каналами, с пятью – «социалистическая», и, соответственно, «жидовская» – та, от которой отходили шесть венозных останков.

Но постепенно они подживали… Сказывалась-таки иммунизация. Иль то был естественный процесс зарастания. Но всяко, гноя с каждой неделей становилось все меньше и меньше. А когда через четыре месяца все раны зажили окончательно, оставив после себя беспонтовые розовые кругляки, похожие на пулевые ранения, Седайко Стюмчек решился на радикальный шаг…

Вот такой…

Так. Бля. Фу! Теперь даже с меня хватит! Не могу больше… Не могу…

Но надо… Надо…

Чтобы честно все дописать – пойду на компромисс с собой: к ебеням описания, детали, хронологию.

Только стриптиз фактов:

Осталось лишь дать несколько завершающих штрихов этой истории.

Теперь, когда бы вы не поглядели на Седайко Стюмчека, у него всегда будет две-три-четыре свежие гнойные раны…

К нынешнему моменту он понял, что первитин откладывается не только в гнилых жировых тканях, но и в прыщах, ногтях, перхоти и волосах… Но волосы он не ест.

А те корочки-крышечки, которые отваливаются на втором месяце гниения он не съедает. Нет.

Он их хранит на черный день.

И носит на шее в виде бус или ожерелья…

И всем говорит, что это куски натуральной замши из человеческой кожи.

И ведь не врет, что самое прикольное!..

57. Поствинтовая двереница или древяная поствинтовица.

После одного совершенно зверского винтового зашира, продолжавшегося так невозможно долго, что даже память о начале его стерлась в умах присутствующих, а конец смог отразиться в сознаниях, как нечто непостижимое, но наставшее, Навотно Стоечко подошел к двери, дабы открыть вернувшимся с дачи предкам, и охуел от представшей пред ним картины: рядом с глазком, в дерматине и дереве двери во всех мыслимых деталях и подробностях, словно горельеф посмертной маски, отпечатался чей-то смутно узнаваемый лик, который потом Навотно Стоечко смог увидеть лишь дважды отразив себя в зеркале...

46. Наебанная аллея.

Наркоманам Навотно Стоечко, Клочкеду и Чевеиду Снатайко не повезло. Впрочем, Навотно Стоечко на самом деле-то это было по хую, ибо не было у него таких идей, а у Клочкеда и Чевеида Снатайко они были. Точнее даже Она. Одна на двоих, но у каждого при этом своя, хотя и касалась она при этом одного и того же предмета. А именно, подруги хозяйки хаты, где они винтились уже пятые сутки подряд.

Ну, молоды они были… Или не совсем чтобы совсем молоды… Но и стариками их назвать было нельзя… Разве что по винтовому стажу.

Так вот, у хозяйки, некой Гортензии Туалеттт, была винтовая подруга Кира Самосаддд. Торчали они вместе и давно. И, благодаря коммуникативным, или, скорее даже, никомуникакимным свойствам кустарного первитина стали они лесби. То бишь ебаться не давали ни в какую. И не действовали на них биоэнергетические посылы. Не втыкали они в эмпатогенные импульсы и прочие тантрические обряды, коими их в изобилии окружили Чевеид Снатайко и Клочкед. А Навотно Стоечко было по хую. Не то, что он ебаться не хотел, или хуй у него не стоял, просто Навотно Стоечко всегда трескался без перетяги. Наберет, бывало… Да, какое там «бывало»!? Всегда! …наберет треху винта в десятикубовый и давай казниться! Казнится, казнится… Часов несколько казнится. Потом баян уже на двадцатку меняет. Не помещается в десятикубовом весь напущенный в него контроль… Руки у него и так пухлые, а от сотен вмазок вообще распухают, словно заболел от винто-слоновой болезнью… Все вокруг в контроле. Кровать, стены… Даже потолок после него от контроля отмывать приходилось… Втрескается он… И всё ему уже по хую… И все ему уже по хую… И не хочет он уже ничего, кроме как тут же догнаться. И снова начинает Навотно Стоечко казниться…

А Клочкед и Чевеид Снатайко трескались почти с первого раза. И были они винтосексуальными маньяками. Ибо хотели вод винтом ебаться. А Навотно Стоечко ебаться не хотел. Ему все по хую было.

А Гортензия Туалеттт и Кира Самосаддд тоже ебаться не хотели ибо лесбиянствовали они у себя в комнатушке. А в другой комнате Навотно Стоечко все было по хую, ибо он вмазаться хотел, и брызгал контролем во все стороны. Не хотелось Чевеиду Снатайко и Клочкеду попадать под струи навотностоечковского контроля, а Кира Самосаддд и Гортензия Туалеттт запершись были и не пущали Клочкеда и Чевеида Снатайко к себе поебаться и вообще не пускали.

Пятеро суток сидели Чевеид Снатайко и Клочкед на кухне. И заебало их это. Винта было, как-то так оказалось, что залейся-заширяйся и вот, к концу пятых суток, когда остопиздело Клочкеду и Чевеиду Снатайко гомосексуальное общество лишь изредка разбавляемое мимопробегающими за очередной порцией баянов и их наполнителем герлицами, решились они на выдвижение.

Было раннее утро неизвестного дня недели… Солнышко высушивало лужи то ли от ночного дождя, то ли от ранних поливалок… А на скамеечке, прикрыв зенки зенкозащитными, от постремания стремных глазей, очками сидели Клочкед и Чевеид Снатайко. Но просто так они сидели, а приходуясь. Ибо оделись они, ублаготворились и тут же рванули на стрит. На аллею…

Деревья мило шелестели над их головами разухабистым лиственным цветом… А мимо шли… Девушки… Девушки… И опять девушки… Пиздец!

Обзор на выбранной наркоманами для астрально-сексуально-маньячной засады был великолепен. Аллея просматривалась из конца в конец. И было так:

Смотрят торчекозы… Торчекозлики… Торчекозлищи брадатые в разные стороны. И выбирают каждый по козочке. Но уже не торче… И ведут их глазами. И ебут их на расстоянии, внушая эмпатию и прочие поебени. Ведут их, ведут… В какой-то момент их пассии встречаются. Встречаются и взгляды Чевеида Снатайко и Клочкеда. Оценивает молча каждый из них выбранную другим дЕвицу. Или не молча, а с кратким одобрительным комментарием и продолжают провожать взглядами и ебать удаляющихся телочек, всеми мыслимыми мысленными силами стараясь внушить им повернуть назад… Девицы тормозят, оступаются… Но дела их влекут дальше… И они уходят… Чтоб часов через много вернуться назад, увидеть ту же недвижимую на скамейке пару и задуматься…

В общем провели Клочкед и Чевеид Снатайко на той скамейке трое суток, периодически отлучаясь на пописать и ширнуться… По шесть раз, или даже большее они повыебли своих избранниц, но ни одна из них не оказалась настолько смелой, чтоб подойти и познакомиться… Хотя некоторые присаживались на соседние скамейки и откровенно вылупившись глазели на торчков, очевидно, желая, чтобы те были немного джентльменами и подошли первыми. Но не было такого в поставленной перед самими себими Клочкедом и Чевеидом Снатайко задаче. Хотели они, чтоб именно ебомая ими дама подошла и, презрев условности, познакомилась и отдалась. Тут же. На месте.

Но, видать, за предыдущие дни этого зверского марафона их психоэнергокинетокинестетические силы подыстощились и задача выполнена не была.

А там и винт кончился.

Все отсыпались два дня.

А потом…

Потом, когда Чевеид Снатайко, Навотно Стоечко и Клочкед покинули хату Гортензии Туалеттт, они пошли по той самой аллее… И тогда впервые Навотно Стоечко стало не по хую. Ибо узрел Навотно Стоечко картину невоображабельную.

Вся аллея еблась. На каждой скамейке, у каждого дерева, под каждым кустом, во всех песочницах и фонтанах еблись парочки. Еблись, никого не стремаясь, не обращая внимания на проходящих мимо ментов…

Навотно Стоечко, думая, что это глюки, подходил совсем близко к сношающимся и почти в упор разглядывал места совокупления их гениталий и, убедившись, что очередные поебатики не глюка, спешил к следующим, чтоб удостовериться, что хоть они-то плод его перетруженного воображения… Но везде его ждал облом.

И уже потом, в метро сказал Клочкед:

– Экая великолепно наебанная аллея получилась!

– Да! Наебанная аллея получилась великолепно… – Грустно ответствовал Чевеид Снатайко.

А Навотно Стоечко посмотрел на них непонимающим взором и вышел, ибо ему опять стало все по хую.

50. Починка весов.

Да, было это на праздник.

Есть такие два совершенно уебищных праздника, когда никто нихуя не желает делать в течение невъебенно долгого времени… Новый год, который начинается со дня исполняемой лишь на четверть некой квинтэссенции и заканчивается в лишь в феврале… И май… Блядский май… Но Новый год – чаще.

Так вот, в один из таких Новых годов… Или маевок?.. Не, пожалуй, все ж, «годов», ибо холодно было... Хотя в мае тоже холодно бывает… Ну, да ху с ём… Главное – был праздник… И длинный. На него торчки закупаются множеством банок сала и вкалывают как коммунисты на субботнике… Так и щас…

Для начала решили сделать две.

Шантор Червиц полез в стрем-пакет, достал лабу и охуел. Кислота пролилась. Не вся, но пролилась. Даже просочилась, можно сказать. Но так неудачно, что залила рычажные весы. Ну, на сами весы, а ниточки, на которых висели их чашечки. И ниточки растворились!

Клочкед порывался сразу это чинить, но был немедленно запряжен Шантором Червицем на отбивку.

– Ну что там? – Машка Краббб заглянула на винтоварню.

– Будут на глаз. – Ответила Наташка Краннн, наблюдавшая за процессом.

– А получится? – Полюбопытствовала Машка Краббб.

– А куда они, на хуй, денутся!? – Усмехнулась Наташка Краннн.

И пошел процесс.

За полчаса до полуночи… Ага! Все ж это Новый год был! …винт сварили! Через двадцать девять минут Шантор Червиц произнес сакраментальную фразу:

– В вену все попали? Тогда – С Новым годом!

Но, как выяснилось через минуту-другую, ровно в полночь в вену попал только сам Шантор Червиц. Клочкед и Наташка Краннн вмазались до, а Машка Краббб – после.

Следующие часов несколько почти ничего интересного не происходило. Ну, торчали и торчали. Кто-то отмокал в ванной. Кто-то выгонял его оттуда, чтоб не только поотмокать, но и поебаться… Кто-то втыкал в телек. Кто-то чинил видак. Кто-то все порывался отбивать вторяки, забыв, что сала еще залейся… Кто-то, не смогя выгнать кого-то отмокающего в ванной, ебся в комнате с телефоном, откуда их пытались выколупнуть те, кому тот телефон срочно понадобился… А когда им удалось заполучить вожделенный агрегат, то выяснилось, что без шнура сей девайс– штука совершенно бесполезная…

Пока творились все эти безобразия, наступило утро, и все втрескались еще раз. Ну, на самом деле, не совсем все. Шантор Червиц, у которого разом ушли все веняки, втрескаться не смог. Он набрал кучу контроля, у него раз несколько засиралась струна и он промывал ее другим баяном, стравливая контроль в совершенно специальный стакан.

– Все! – Сказал Шантор Червиц под сочувствующими взглядами Наташки Краннн и Машки Краббб. – Я – в ванну. Веняки парить. Как приходнусь – позову.

Клочкед, предвкушая как он останется наедине с двумя дамами, похотливо защерился.

– А ты, – Затылком чуя клочкедовскую улыбку, изрек Шантор Червиц, – починил бы покамест весы…

Но не знал Шантор Червиц, что в голове Клочкеда было МНОГО и других идей…

Едва за Шантором Червицем закрылась ванная дверь, полилась вода и послышались довольные ухания, Клочкед решил немного поиграть в человека-перископа[7]

– Ты весы-то будешь чинить? – Вернули к действительности Клочкеда слова Машки Краббб…

На самом деле эта фраза была сказана уже раз в девятый или десятый, и только сейчас разум Клочкеда смог обратить на нее свое, рассеянное по окнам дома напротив, внимание.

– Буду! – Решительно возгласил Клочкед и немедленно рьяно принялся за дело.

Но за время созерцания множества картин сунапротивного дома окон, в клочкедовском мозгу развились процессы параллельного мышления бездны разнообразных течений идущих совместно и не пересекаясь.

Я понятно выразился? Нет? Ну и ладно.

Клочкедом одновременно завладели сразу четыре идефикса.

Так яснее? Ну, и славненько.

С одного из начал он хотел построить винтоварную машину. Такую, чтоб загружаешь в нее сало и компот, а она сама все делает и выдает на выходе готовый продукт. Материалом для нее должен был послужить кронштейн от шкафа.

С другого из начал он хотел починить сломанный еще в глубоком детстве диапроектор.

Еще одним началом послужил сломавшийся совсем недавно, после его же, Клочкеда предварительной починки, видак. Ведь чинить сразу два девайса куда экономичнее, чем чинить каждый из них в отдельности.

Последнее начало – весы.

Но без весов нельзя построить винтоварную машину.

А без починенного диапроектора нельзя посмотреть, что же творится внутри сломанного видака.

Мысли Клочкеда сами собой как-то покинули трехмерный объем и стали развиваться в более чем трехмерном пространстве. Это положение встревожило Клочкеда и он попытался связать их все воедино.

Взяв моток бечевки, он сперва связал кронштейн и весы. Потом привязал видак к проектору. Затем, чтобы мысли совсем не расползлись, соединил нити, связывающие кронштейн и весы с нитями, идущими от видака к проектору.

Но для функционирования всего этого нужно электричество. Каждая из связей оказалась присоединена еще и к розетке.

Электричество делается из текущей воды…

Нити протянулись к водопроводному крану.

…Или из горящего угля или газа...

Нити охватили газовую плиту.

…но, бывают и ветроэлектростанции…

Связи протянулись к оконной ручке…

Стол необходим для размещения на нем деталей.

Пол нужен для того, чтобы по нему ходить.

Руки – для манипуляции деталями.

Ноги – для удержания тела в вертикальном положении…

Шантор Червиц, ублаготворенный, покинул ванную… И споткнулся о канат из разноцветных ниток.

– Что за бля!.. – Выругался Шантор Червиц. Он проследил ход каната. Тот одним из концов упирался в кухонную дверь. Другой, ветвящийся, оказался веером, отходящим и в комнаты, и в коридор… Из кухни донесся подозрительный звук.

Отворение кухонной двери сопровождалось криком боли и треском сотен рвущихся ниток.

– Ну, ты, что?! – Возопил, чуть не плача, Клочкед. Вторжение Шантора Червица разрушило тщательно сплетенную паутину, в которую Клочкед методично инкрустировал и себя. Нити упали на пол, соорудив там хаотичный, на первый взгляд, ковер.

– Весы починил? – Поинтересовался Шантор Червиц.

– Я только начал… – Принялся оправдываться Клочкед. – Во…

И он представил Шантору Червицу невообразимую конструкцию. То, что должно было быть весами, представляло из себя три клубка. Из них торчали загнутые булавки, медицинские иглы с контролем и баяны. Клубки эти оказались соединены нитями со всеми остальными предметами на кухне и не только, а, так же и с самим Клочкедом.

– Бля. – Отреагировал Шантор Червиц. Он отнял у Клочкеда его конструкцию, несколькими взмахами ножниц освободил ее ото всех нитяных нагромождений. Затем отрезал шесть нитей одинаковой длины, продел три в дырочки одной чашечки, три в другую, завязал концы так, чтобы получившиеся в итоге нитки были одной длины и, зацепив узелки за крючки на концах коромысла весов, продемонстрировал Клочкеду результат – починенные весы. На все про все у Шантора Червица ушло ровно полторы минуты.

– Шаман! – Забился в восторге Клочкед…

51. К нам едет наркоман!

Было время, когда Навотно Стоечко был ментом. Но не простым ментом, а торчащим. На мульке.

Из-за этой страсти к окисленному эфедрину из органов его поперли. Ну, выперли, и выперли. Но ведь от этого желание втрескаться у Навотно Стоечко никуда не пропало… И стал он делать так:

Раннее утро. Маленький среднерусский городок. Две ментовки, три аптеки. В одну из аптек входит бравый мент в форме.

– Мне нужна заведующая. – Говорит мент.

Появляется заведующая. Мент взмахивает перед ее носом красной ксивой:

– По нашим сведениям в ваш город вчера прибыла преступная группа.

– Ой! – Взмахивает руками заведующая.

– …наркоманов…

– О, Боже! – Всплескивает руками заведующая.

– …из Москвы!

– Мать честная! – Крестится заведующая.

– Они располагают фальшивыми рецептами и, скорее всего, попытаются их реализовать в вашей аптеке.

– Что же делать? Что же делать?? – Хватается за сердце заведующая.

– Дать им все, что пожелают! – Советует мент.

– Как? – Оседает на пол заведующая.

– А мы, как только они все приобретут, возьмем их с поличным! – Завершает мент свою тираду.

– А-а-а… – Понимает заведующая и согласно кивает.

Мент скрывается в подсобке и пьет там чаи, а через несколько минут в аптеке возникает Семарь-Здрахарь.

Он, стремопатично озираясь, просовывает провизору рецепт…

Ах, этот рецепт… Это настоящий шедевр! Он подобран на московской помойке. Он когда-то был заполнен на какое-то безобидное лекарство, но теперь… Теперь это безобидное лекарство безжалостно зачеркнуто, и пониже, на чистейшем русском языке, какая там, на хуй, латынь?!, начертано: «эфидрин. взрослый. 100 пузирьков.».

Провизорша, предупрежденная, понимающе улыбается:

– Пробивайте в кассу.

Семарь-Здрахарь пробивает. Пока он занят этим делом, провизорша успевает предупредить мента и вынести желанные 100 пузырьков трехпроцентного.

И, едва пять бумажных колбасок, по 20 пузырьков в каждой, оказываются в авоське Семаря-Здрахаря, из подсобки вываливается мент Навотно Стоечко и, безжалостно скрутив наркомана, ведет его прочь. За ближайший угол. Потом в ближайший подъезд. А там… А там… Там они трескаются, конечно, очередной раз представляя, как доверчивой заведующей придется отчитываться за принятие такой откровенно фальшивой терки.

52. Щас вылезет!!!

Это было в те стародавние времена, когда компьютеры отдельными грудами железа громоздились на столах, а экраны мониторов еще не могли передавать нормальное объемное изображение. В те доисторические годы Навотно Стоечко и Блим Кололей втрескались винтом и стали смотреть порнуху. Блим Кололей вставил сидюк с фотками, и наркоши стали листать картинки, выбирая лучшую.

Смотрели они смотрели, наконец, выбрали подходящую и стали на нее втыкать, яйца почесывая.

Чесали они яйца, чесали, втыкали на картинку, втыкали и вдруг Навотно Стоечко как заорет:

– Переключай скорей!

– Да что такое? – оторвался Блим Кололей от чесания мудей и созерцания сексапильной телки, коию ебли двое мышцастых деятелей.

– Переключай! Переключай! – продолжал кричать Навотно Стоечко. – Ты что, не видишь?

– Чего?

– Она же щас вылезет!!!

Блим Кололей послушался, переключил, и тетка, естественно, вылезти не смогла.

А потом, когда им надоело на порнуху втыкать и яйца чесать, торчки обсудили ситуацию, что бы было, если бы эта тетка действительно бы вылезла. Ведь согласно квантовой теории относительности, разум есть индивидуальное квантовое явление, и вылезшая из монитора тетка хотя и являлась бы точной физической копией той тетки, которую снимал фотограф, ее разумом бы не обладала. Она вообще не обладала бы никаким разумом.

И что потом прикажите делать со взрослой голой теткой, которая не умеет разговаривать и все такое? Она бы даже поебаться не сумела бы!

Так что с ней делать? Обратно в монитор не засунешь. А выгонять – неловко как-то. И не поебешь ведь такую. А даже если и поебешь, то потом-то что?

– Да, – покачал головой Блим Кололей, – надо признаться, что ты вовремя забил тревогу. А то вляпались бы мы с ней…

И довольный собой Навотно Стоечко гордо вмазал себе еще двушку винта.

9. Заморочка 11. Пережига.

Последний раз ты трескался каких-то пять часов назад. Не то чтобы много, но и не мало для того, чтобы натворить кучу разных дел. Дел полезных, бесполезных и откровенно вредных, как для тебя самого, так и для всех окружающих.

Ты сел на солнечные очки Семаря-Здрахаря, так что теперь ему придется рассекать по далям и весям, светя расширянными расширенными зрачками…

Ты задул под шкурняк Марианне Перехлесттт добрую половину баяна и теперь она косится на тебя недобрым проширянным взором и чешет натроксевазиненную шишку на руке.

Ты раздолбал бра над постелью Седайко Стюмчека, лихорадочно пытаясь выключить свет на свой приход и обрушив, в итоге, сей светильник себе на голову…

Но, самое главное, ты раскровянил себе все места, докуда мог дотянуться, выдавливая по десятку раз прыщи из тех мест, где они были, когда-то были и когда-то будут… Твой крышняк вроде бы на месте, но от этого никому не легче.

И когда звучит сакраментальный вопрос Семаря-Здрахаря:

– Кто идет за банкой?! – Ты с готовностью протискиваешься в первые ряды, собираешь на себе взгляды присутствующих и посылаешься посмотреться в зеркало.

Из зеркала на тебя смотрит запекшаяся кровавая маска и ты понимаешь, что таким обликом распугаешь, конечно, ментов, но и барыги, завидев тебя такого, будут улепетывать со всех ног. Так что тебе придется оставаться в гордом одиночестве, пока твои винтовые сотрапезники не совершат вояж по маршруту хата-точка-хата. И пока они, движимые страстью к движению, будут двигаться, добывая двигалово, чтобы, совершив некие движения, двинуться и додвинуться, чтобы продолжить движение двигалова для продвижения двигательного движения, ты решаешь устроить им сюрприз.

«Вот, – думаешь ты, – они придут, а я к ним и сам додвинутый, и с баянами…».

Ты же помнишь, что на хате Седайко Стюмчека полно вторяков. Но не знаешь ты, что все эти вторяки раз десять как оттрясались, выбивались, перебивались, перевыбивались до такой степени, что эфедрина в них уже не то чтобы нулевое, а прямо-таки отрицательное количество, и они телепортационно, на расстоянии, уже могут впитывать Федю Эхфедринова из любых эх,бля,федриносодержащих жидкостей, еврейкостей, семиткостей, антисемиткостей, антитеррористических организаций и растворов…

Но, плюя на этот неизвестный тебе фак-т, ты, едва за полным составом гонцов, предупредивших тебя, чтоб не куролесил, не заморачивался и не все такой прочее, захлопывается дверь, ты оголтело несешься на винтоварню и начинаешь оттрясательный процесс. Тебя не смущает, что тяга – это уже даже не бенц, и даже не бенц с водой, а дикая смесь зиппы, калоши, керосина для зажигалок, “Startingfluid-a”, «Speedstart-a» и прочих неизвестных тебе растворителей… Тебя не смущает, что вторяки уже не морковного цвета, а цвет их напоминает раствор плохо сваренного винта – желтый, желтоватенький, словно моча выпившего литров десять пива пополам со стиральным порошком и карболкой… Тебя вообще ничего не смущает… И, видя, что на дне вторяков бултыхаются плюхи щелочи, смело хуячишь ее туда еще, еще и еще капельку, так, на всякий случай, надеясь, что запас не обладает эректильно-копулятивной функцией на анус…

И ты начинаешь трясти, трясти, вытряхивать, оттрясать, затрясывая, протрясывая, телепортационно, через взаимодействие кротовьих дыр и суперструнной симметрии, натрясывая туда тот самый э!федрин из всех доступных и недоступных источников, родников, драгстеров, каличных и холодильников почетных и непочетных астматиков…

И когда через битых об колено минут сорок, ты отделяешь тягу и закапываешь в нее солянку, там, внутри немедля образуется нечто, дико похожее на то, что надо… Хлопья… Те самые… Даже если не те самые – то тебе-то что? Тебе-то это пох… Ты-то оттряс, ты занялся выделением и выделил! Выделил нужный для догона порошок…

А когда еще через четверть часа кругов, нарезаемых вокруг водяной бани, с постоянными подуваниями, потрясываниями и проверками уровня кипящей в кастрюле субстанции, пополам с тараканами, волосьями и хлорными известками со стенок и накопившейся тяжелой воды, которой может хватить на ядерный реактор на медленных позитронах, ты снимаешь тарелку… То на ней – корка его… Пороха. Слегка корчиневатого, но пороха…

Отжимая его жопой, ты… Ерзаешь… Елозишь, жалея, что на твоей жопе нет зрячих глазей, так необходимых в данную секунду для наблюдения высыхания сокровенной в газете субстанции…

Именно субстанции… На кристаллы она похожа мало. Скорее пластилин. Но это тебя не может остановить. Ты знаешь, что делать. Запасшись газетами, ты то размазываешь пластилин с э?федрином по страницам, то соскабливаешь. Мажешь, собираешь, мажешь, мажешь, собираешь-соскребаешь, соскребаешь, разма-а-азываешь… Под конец кристалл черен от свинца но это кристалл!

Очередная водная экстракция, декантация, фильтрация… И на весах кристалл, похожий на кристалл, а не на зубную пасту «лесной бальзам».

Кристалла странно много – полграмма. Времени тоже странно много, прошли уже два с половиной часа, как гонцы отправились за банкой… И слуху о них нет, и духа их нема тоже… Но это тебя даже вдохновляет – есть еще время до прихода и их, и от того, что они принесут, и от того, что ты сейчас сварганишь…

А сделаешь ты… У-у-у!.. Эх!.. Йэх-ха! Настрой у тебя такой пиздатый, невъебенный прямо-таки просто настрой! С таким настроем невозможно сварить ничего, кроме такого же обалденного раствора!

Вот порох с компотом уже в фурике. Фурь попыхтывает йодоводородом на соляной бане. А ты наклонил голову, изогнулся весь, смотришь.

Внутри, за термонестойким стеклом идет реакция. Черная смесь вздувается пузырями. Пузыри то поднимаются, то опадают, лопаясь. На их месте тут же вздуваются новые… Процесс в разгаре самого разгара.

Постепенно реакционная среда меняется. Большие черные пузыри уступают место пузырям поменьше. Черный цвет медленно, упорно, через неопределимые глазом градации, превращается в коричневый. Коричневые пузыри уже не поднимаются, они неспешно бурлят.

Ты понимаешь, что времени до явления гонцов остается все меньше и меньше, и прибавляешь газ. Процесс сперва не реагирует, но потом заметно активизируется. Бурлирование активизируется. В отгоне булькает, по стенкам стекают капли. Они, доходя до кипящей вязкой жидкости, взрываются облачками то ли пара, то ли какого-то мутного газа. Все ближе конец реакции. Но ты хочешь сварить такой крутой продукт, такой нехилый, что сознательно затягиваешь процесс. Чем дольше – тем круче.

Ты представляешь рожу Семаря-Здрахаря, когда он, войдя, обнаружит что его уже ждет раствор, что ты уже свежевтресканный, валяешься на приходе, а вокруг тебя, разложенные в виде звезды, лежат заряженные баяны.

Размечтавшись, ты через какое-то время обращаешь внимание на фурь. Странное дело. Там уже ничего не кипит. Смесь стала совершенно белой. Не прозрачной, а белой, как загустевшее молоко.

Надо добавить температуры, решаешь ты. Но даже на полном газу ничего не происходит. Ничего, думаешь ты, разойдется.

Отойдя в комнату за сигаретой, ты бросаешь взгляд на часы и охуеваешь. Гонцов нет ровно семь часов. Из них три ты отбивал, а четыре уже варишь.

Не, думаешь ты, пора реактор снимать.

Но, сняв его, ты обнаруживаешь, что белый налет – он только на стенках. А весь объем реакционной смести превратился в прочный, не поддающийся воздействию струн и прочих острых предметов, кусок угля…

54. Менты, дети, деревья.

«Глюка такая была, нах… Я, прям, бля, чуть не обхезался, нах… Просто пиздец, бля, нах… Если б то не глюка была – то ваще бы кикоз, нах…

Зырь, втетенился, нах… Ништяк, нах… Заебца на веревку встало, нах… Варила, типа, не туфту спаял, нах… Конкретно пацанский, такой, винтец, нах…

Ну, там, кто по что, нах… Кто шмару драть, нах… Кто лысого гонять, нах…

Я, бля, тада шишак свой конкретно попарил, нах… За всю хуйню, нах… Под конец дырищу уж на сухую полировал, нах… Спустил шмаре на ебало, да на дальняк посцать, нах…

Возвертаюсь, в окошко секанул, нах… Ебать мой лысый хуй, мусора, нах!.. Срисовали, што на хате движняк нехилый и конкретно припасли, нах!.. Ебана Богородица, нах!.. Я, прям к полу и прикипел, нах… Потом разрулил, нах… Хули я столбом посередке уперся, нах?.. Я ж так всех попалю, нах… За штору мухой шифранулся, нах… Секу, нах…

А мусора те на дереве шифруются, нах… Залезли и зырят, нах… Камуфляжка у них зеленая, нах… С корой-листьями сливается, нах… Хуй так и разрулишь, где дерево, где мусор, нах…

Дальше секу, нах… Ебицкая сила, нах!.. Их же там, што тлей, нах!.. Кишмя кишат, нах!.. Всяка ветка – рука иль нога мусорская, нах!.. А в стволах они дупла прорубили и шифруются там внутре, нах… И секут за хатой там, в стволах, уж не первый день, нах… Вся земля под деревом уж в мусорском дерьме, нах… Во я тада обхезался конкретно, нах…

Сутки за мусорами дыбал, нах… Пока не врулил, што глюка была, нах…».

Респондент – Чевеид Снатайко. Пос. Старые Винтовары, Хумская обл.

Записал Семарь-Здрахарь. 3-я Этновинтологическая экспедиция.

«Я тогда втюхался раз четвертый, иль пятый, што ли… А Навотно Стоечко уж второй день человеком-перископом был.

Я оприходовался, подхожу к нему, вопрошаю:

– За чем наблюдаешь ты так долго, о наилюбезнейший Навотно Стоечко?

А Навотно Стоечко ответствует:

– Наблюдаю я за человеками из органов внутренних, что ментами в простонародьи зовутся.

– И где ж менты те, о наинаблюдательнейший Навотно Стоечко?

– А вон они, по деревьям прячутся. – Указывает Навотно Стоечко.

– И по какой такой причине и поводу залезли они на древеса эти? – Любопытствую.

– А залезли ни на древеса эти по той причине, что караулят они какую-то крутую мафию, дабы спрыгнуть оттуда в момент решающий и решительный и повязать эту мафию злостную с самым что ни на есть поличным.

– А нет ли для нас опасности от них, о, знаток повадок ментовских, глубокоуважаемый Навотно Стоечко?

– Нет. Для нас опасности нету, ибо не нас, сирых винтовиков повинтить собираются они, а крутую мафию преступную повязать.

Присмотрелся я к деревьям и в натуре узрел, что на каждом дереве сидит по менту в камуфляжной форме с полной выкладкой боевой, автоматом Калашникова и тросиком длиннющим, дабы аки ангел небесный карающий спрыгнуть на мафию вредоносную в момент необходимый. И сидели оне там еще несколько суток. Но не появилось мафии. И в одну из ночей тихохонько ушли менты с деревьев дабы где-то другую-новую засаду подобную учинить.».

Респондент – Седайко Стюмчек. Москва ул. Новые Винтовары.

Записал Семарь-Здрахарь. 3-я Этновинтологическая экспедиция.

«Мы с Блимом Кололеем торчали тогда во второй или третий раз только. Не. В смысле вместе торчали второй-третий раз. До того мы больше торчали.

Увинтились по полной программе. Смотрим – за окошком дерево. А на нем какое-то яркое цветовое пятно. Пригляделись – ба! Да там же ребенок какой-то сидит в развилке веток! Как он туда забрался? Залез, видимо. Залез и на нас смотрит и ручонкой машет. Мы ему – слезай! А он головой отрицательно крутит.

Смотрим еще – а над ним, вверху, другие дети сидят. Спрятались от нас за стволом. Только и видно что куски голов, да ручки-ножки, которыми они за дерево цепляются.

А тут ветер поднялся. Дождь ливанул. Мы думаем, что дети сейчас вниз спустятся. Нет. Сидят, как приклеенные. Ветки по стволу хлещут, а им хоть бы хны. Вода с неба ведрами хлещет – а им хоть бы хуй!

Так до ночи и просидели.

А утром смотрим – нет никого на дереве. Когда спустились? Загадка!

И как только им родители позволили в такую мерзкую погоду по деревьям лазить?!».

Респондент – Клочкед. Малмыж, ул. Эфедриновые пруды.

Записал Семарь-Здрахарь. 3-я Этновинтологическая экспедиция.

«Я, по винту, новый спорт открыл.

У меня перед окном несколько деревьев. Так эти глюки, сволочи, чего учудили. Стали ползать по ним. Ну, ползают, и ползают. Не впервой, чай.

А я вдруг подумал: а хули они там ползают? Ну, мало ли, что она – глюка. Что, у глюки разве цели своей быть не может? Да, наверняка есть какая-то цель, мне пока что неизвестная.

И стал я к глюкам приглядываться, дабы глючную цель просечь.

И вот что углядел.

Эти глюки в натуре не за просто так лазают. У них, типа, соревнования. Кто выше всех залезет. И не просто выше всех, а, до кучи, еще и на самую тонкую ветку. А чтобы доказательство этого подвига было – они на кончиках веток ленточки повязывают.

И, причем, чего удумали-то! Ветки тонкие. На такой не то что глюка, муха с крылами едва усидит. Качается ведь все на ветру. Так эти глюки стали ветки по несколько связывать. Для крепости и устойчивости. У них же веревок с собой немеряно. А как спускаются – узлы развязывают – и ветки опять свободны.

А другие глюки, так те мухлевать начали.

Цель-то какая? Ленточку как можно выше повязать. Так эти хитрые глюки высоко не забираются. Они залезут, а потом ветку к себе изгибают, привязывают ленточку на макушку – и считай выиграли.

Но судьи их за это дрючить стали.

Так они и тут вывернулись. Сделали себе манипуляторы из палок. Подберутся поближе к макушке дерева, манипуляторы подымут – и завязывают узелки метров на несколько выше, чем они реально сидят. С земли-то, где судьи, плохо видно.

Вот такой спорт заебательский.

Я много народу на него сподвигнуть хотел. Соревнования устроить. Но, чего-то никто не подписался…».

Респондент – Блим Кололей. Винторечинск, ул. Кислотно-щелочной экстракции.

Записал Семарь-Здрахарь. 3-я Этновинтологическая экспедиция.

«А я видел, как менты на дереве целую станцию космического слежения развернули. Антенны, там, лазеры…

А чего ещё?

Ещё – всё!».

Респондент – Шантор Червиц. Прибрежный Винтай. Ул. Промышленного ширяния.

Записал Семарь-Здрахарь. 3-я Этновинтологическая экспедиция.

«Смотрю на стену дома напротив. Четырнадцатиэтажка с балконами. Этажей – четырнадцать, а балконов – пятнадцать. Один – чердачный.

И вижу – на предпоследнем этаже какой-то мелкий тусует. Выглядывает вниз. И вдруг – залезает он на парапет и ползет вверх, по стенке. На чердачный балкон. Гнида такая!

Я, понимаешь, лекции по литературоведению читаю, в фондах всяких участвую, а он, гнусь такая, по стенкам ползает, поганец! Глаза его бесстыжие. Ненавижу!

Пролез на чердак и нет его. Не видно. Лишь вылетают сонмами оттуда голуби – народные мстители.

Ненавижу голубей! Когда мне поставят памятник – обосрут ведь с ног до головы и не только критики, но и они, твари лётающие тут и сям.

Но вот мелкий появился снова. Держит в руках что-то непонятное. И сызнова, ползком по стенке, теперь уже спускается к себе обратно. Гадина-то какая редкостная! Падаль!

Но греховно роптать мне, запертому в башне из костей убиенных жыдами слоников. Отрыв от массы народной – не дается даром. Вот и приходится мне наблюдать, – кушаючи рисовые шарики, – нанаписанные мною жизненные эпопеи.

Но ребенок, прихвативши своих сподвижников, вновь отправился в путешествие по стенам родимого обиталища. Ползут они, как мураши, или курс доллара. Стремительно – не остановить – не углядеть – не измерить всей глубины и шири падения рублевого. Идет процесс странный.

Не замести всяким пургам наши тюбетейки и кипы! Ползут мальчики кровавые в глазах и по стенам. Ползут, родимые. И гоним сами мы пурги по мечетям и аулам, по фескам и синагогам, по чалмам и дацанам… Не ведая, что за дети термитами многогрешными ползают туда-сюда на чердак и обратно по стене панельной…».

Респондент – Семарь-Здрахарь. Москва, 5-й Первитиновый тупик.

Записал Чевеид Снатайко. 3-я Этновинтологическая экспедиция.

33. По местам боевой славы.

– Му-у-ульки хочу! – выл Навотно Стоечко. – Мули! Мулечки…

– А нэту! – ядовито ответствовал Седайко Стюмчек.

– У! Дибливые фармаки! – Навотно Стоечко показал «козу» в сторону ближайшего и последнего на этот день драгстера, где ему в очередной, двадцатый, не меньше, раз отказали в выдаче солюцио эфедрини гидрохлориди трехпроцентови двадцать-ноль. Силов на передвижение в пространстве уже не было и наркоши сидели на лавочке у подъезда, обломанные, с чешущимися изнутри веняками и неублаготворенными торчилами. Нестремный с виду стрем-пакет стоял между ними. Но не судьба была ему вступить в действие. Не судьба…

– Бля, ну что же делать-то? – Навотно Стоечко раздвинул двумя пальцами шов на рубашке перед манжетой. Посмотрел на свой центряк, где виднелись уже совсем покоричневевшие и готовые в любой момент отвалиться коросточки от последних вмазок.

– А нечего делать, мой торчащий собрат! – Ответствовал Седайко Стюмчек. – Тяжкие настали ныне времена. И придется нам с тобой отныне вести трезвый образ жизни.

Мы забудем о баянах. Разучимся крутить метлы. И станем добропорядочными обывателями. Будем по вечерам втыкать в телевизор с футболом, а по воскресеньям глушить водку в объятиях трипперных подруг, радуясь, что вовремя бросили свои наркоманские похождения. И будем получать свой цирроз не от желтухи а от сивушных масел…

– Бр-р-р…– Навотно Стоечко передернуло от такой перспективы. – А без цирроза нельзя?

– Без цирроза нельзя! – Отрезал Седайко Стюмчек. – Это наша плата за удовольствие. Стандартная такая плата. Я бы даже сказал, что цирроз – это разменная монета…

– Гонишь. – Определил Навотно Стоечко.

– Гоню. – Согласился Седайко Стюмчек. – А что еще делать? Вмазаться сегодня вряд ли получится. Так лучше почесать языком, чем занимать мозги бесплодными мечтаниями об этом процессе.

– Мечтания… Процесс… – Передразнил Навотно Стоечко. – Наркоманы так говорить не должны.

– Так говорю я – и этого достаточно. – Возразил Седайко Стюмчек.

– Да, говори, что хочешь, а я помечтаю… – Навотно Стоечко махнул рукой и с головой погрузился в думы.

Прошло несколько минут. Седайко Стюмчек проверил стрем-пакет. Покрепче привернул крышечку на склянке с эссенцией, проверил наличие марганцовки, баянов…

– А ведь всего недели три назад мы торчали вон в том доме! – Вздохнул Навотно Стоечко, показывая на ближайшую девятиэтажку. – Сколько мы тогда сторчали? Пузырей пять?

– Четыре. – Автоматом ответил Седайко Стюмчек.

– …и все банки с вторяками заныкали за трубой. И они, небось, до сих пор там стоят…

– Да, вторяки тоже неплохо… – Пробормотал Седайко Стюмчек, пытаясь разобрать десятикубовый баян на составляющие.

– Пошли! – Навотно Стоечко резко встал. Ноги еще гудели от целого дня ходьбы, но он готов уже был к новым путешествиям. Да и цель…

– Куда ты влечешь меня, о, мой неуторчанный друг?

– За вторяками! В парадняк!

– Оставь эту идею, о, неугомонный. Ведь наверняка коварные женщины, что зовутся уборщицами, уже давно выгребли из-за трубы все пузыри и насладились вторякамив сугубом одиночестве, не поминая даже добрым словом тех, кто оставил там это богатство! – Разглагольствовал Седайко Стюмчек, уже поднимаясь в лифте на последний этаж.

Но, к его удивлению, нычка оказалась нетронутой. Запустив руку за трубу мусоропровода Навотно Стоечко извлек из-за нее сперва два пенициллиновых пузырька, заполненных коричневой массой, а затем еще три.

– Во! Видишь! Все-таки пять мы сторчали!

На лице Седайко Стюмчека не отразилось никакой работы мысли. Вся она прошла там, внутри черепной коробки. Он оттеснил Навотно Стоечко, сам запустил руку за трубу и под удивленный возглас:

– Там же больше ничего быть не должно! –

Выгреб из-за трубы целую кучу запыленных пузырьков из-под мульки.

– Велико наше братство! – Откомментировал Седайко Стюмчек.

Навотно Стоечко, кивая, молча согласился.

Несколько дней подряд торчки питались исключительно вторяками, найденными и выковырянными с мест боевой славы. Они объехали пол-Москвы, обшмонали все дома, где торчали за последний год…

А там и в драгстерах эфедрин ненадолго появился…

33. Замуленный и увинченый или беседа он-лайн.

И было так:

Жил в славном городе Питере не менее славный Навотно Стоечко. И славно трескал славный Навотно Стоечко свою славную мулю.

А в славном граде Москве жил тоже славный Клочкед. Мулю Клочкед не трескал, зато славно сидел на том славном винте, что сам и варил.

И не было между этими двумя славными деятелями ничего общего. Ну, почти ничего. За двумя исключениями.

Имелся у Навотно Стоечко славный компьютер. С камнем-процессором с тактовой частотой 750 мегагерц, с наворотами-прибамбасами, навроде бесхвостой оптической мыши, чумового графического ускорителя и прочих шмудаков-девайсов, что делают жизнь юзера приятной и ненапряжной. И имелся у Навотно Стоечко модем на 56,6 килобит в секунду, подключенный к всемирной сети Интернет.

А у Клочкеда компьютер тоже был. И тоже славный. Но не крутостью, а древностью. Самый первый пентиум. 166 мегагерц. И модем был хиленький, на 14.4. Но и он к Интернету тоже подключен был.

Это было первое общее.

А второе было в том, что и Навотно Стоечко, и Клочкед частенько заглядывали на один и тот же сайт, называемый Винт-Клуб. Читали они на нем как мулю мулить и винт винтить, да и повстречались однажды там, где господа клабберы и дамы клабберши общались в режиме почти реального времени. На форуме Винт-Клуба.

Да, надо отметить, что перед тем, как войти на сайт, Навотно Стоечко славно ублаготворился своей славной мулькой, а Клочкед славно словил славный приход от своего славного винта…

И увидели они топик. И шел этот топик по разряду «Прикол».

А написано в нем было следующее:

«Винт – сказка о потерянном времени!».

Не выдержал Навотно Стоечко и ответ написал:

«Ебануцццца!

Какое откровение! Я хуею, я смят, подавлен...

Я НЕ ЗНАЛ!!!!

Счас надо, значица, СРОЧНО!!! переделывать вывеску на: «СКАЗКА О ПОТЕРЯННОМ ВРЕМЕНИ -КЛУБ» или может все же можно сокращенно «СПВ-КЛУБ»?

Это пророчество надо в NASA, дабы они вместо дельфиньих трелей запиздюрили его в космос на встречу с возможными инопланетными созданиями-существами...».

Прочел этот топик Клочкед. Подумал немного и ответил:

«Навотно Стоечко, ты жесток.

Челу может на приходе это в голову пришло и озарило.

Может он полночи не тягой наслаждался, а обдумывал данный опус. А потом оставшиеся до рассвета часы девушкам и друзьям писал мылы с этой единственно верной фразой.

И пришел, просветленный, на работу, а коллеги были приятно удивлены новым выражением его лица.

А ты сразу – «в космос»... Как «в жопу», чесслово. Нельзя же так...».

«В принципе – да, я жесток! („сопротивляйся – или умри“) – Написал в ответ Навотно Стоечко, – Все, что я написал – было естественной реакцией моей, то, что пришло так сказать в остатки головы моей, и мне ни капельки не сожалительно о написанных словах.

Всему есть свое время и место. Опять же – «сопротивляйся – или умри», сорри за однообразность...».

«Прекрасно! Замечательно! – Тут же застучал по Клаве Клочкед, набивая текст, – Жестокость – кул! Рулез!

Сопротивляйся или сдохни!

Чему, кстати, сопротивляться? Внешним условиям? Обществу этому ёбаному? Социуму?

А на хуя им сопротивляться? Будешь выебываться – сломают. Будешь гибким – выживешь. Нет, не жестокость, не жесткость – только отсутствие жалости. Сначала к себе.

Если волна бьет в ебало -присядь, и она пройдет сверху.

ВИНТ – СКАЗКА О ПОТЕРЯНОМ ВРЕМЕНИ.

Что, разве что-то не так?

Для того, кто это написал – все так. Он понял, что с винтом теряет время. Охуительные количества времени. «Ты мог бы стать генералом дворников! Императором сантехников!» (Э.Ионеско «Стулья» (по памяти)) Но это лишь часть правды.

Когда он станет действительно просветленным и поймет все до одного из логических финалов, он поймет, что ничто не пропало. Всё есть уникальный опыт. И пребудет ли с ним мудрость, чтобы употребить этот опыт себе во благо, это уже зависит от него самого.

Ты говоришь, что всему есть свое время и место.

Так вот что я тебе скажу: Нет времени. Нет места. Есть только здесь и сейчас. Другого не дано.

Вся Вселенная нужна только для одного: даровать тебе просветление здесь и сейчас. Сию секунду и каждую следующую. И для этого не надо сопротивляться. Для этого надо стать Вселенной. Почувствовать ее в себе.

Удачи!».

Навотно Стоечко, не долго думая, тут же накатал коротенький ответ:

«Значит по-твоему „Нет времени. Нет места. Есть только здесь и сейчас. Другого не дано.“

Заметь, что «здесь» – это определение места, «сейчас» – определение времени. Ничего, что удалость отыскать подтверждение своих слов в твоем непоследовательном утверждении?».

«Не понимает… – С грустью подумал Клочкед. – Надо бы ему растолковать.».

И Клочкед лихорадочно начал жать на кнопки:

«Когда ты сидишь тут, у тебя дома, для тебя существуют ДРУГИЕ места?

А «сейчас» для тебя есть другие времена? Все они – только в голове!

Нету прошлого. Нету будущего. Есть только сейчас. И кроме него – ничего. Только СЕЙЧАС ты МОЖЕШЬ что-то сделать.

Попробуй-ка напиши что-нибудь пять минут назад!

Попробуй-ка напиши что-нибудь через пять минут. Когда они истекут – они станут тем же СЕЙЧАС.».

«Кажется доходчиво…» – Погордился собой Клочкед. Но не тут-то было. Навотно Стоечко уже написал в форум новое послание:

«На счет если „здесь“.

«Определение места» – не в смысле указание каких бы то ни было координат некой области, а указатель классовой принадлежности объекта, т.е. показывает наличие определенного набора свойств и характеристик, но не конкретизирует их значения у объекта... «Здесь» – кто бы где бы это не сказал бы – это будет означать некое место, а какое оно – не принципиально...

О «сейчас».

Опять же – неважно могу ли я захотеть что-то сотворить вчера... Не суть это, «сейчас» – некий момент времени, способный принимать разнообразные значения в зависимости от ряда всевозможных обстоятельств...

Знаешь, предлагая предпринять некие шаги, думал ли ты о том, что себе ты не предполагаешь возможности проверить способность другого реализовать твои предложения?

Не имея средств и приспособлений, чтобы оценивать возможнопротекающий процесс реализации кем-то твоего же предложения, ты при любом исходе просто некомпетентен давать оценки...» – Навотно Стоечко запостил свой текст и удовлетворенно откинулся в кресле, думая, что уел-таки этого Клочкеда. Но Клочкед, как выяснилось через пару минут, и не думал униматься! Мало того, он, похоже, совсем обнаглел:

«Сам понял, что ты сказал?

«Здесь» – характеристика ЕДИНСТВЕННОГО места, которое субъективно существует. В котором человек может действовать.

Если ты обладаешь возможностью дальнодействия – твое «здесь» всего-навсего расширится. Все. Другого нет.

Разговор по мобиле, управление луноходом, все это ты делаешь в твоем «здесь». Раздвоиться же ты не можешь?

И «СЕЙЧАС» – одно. Для каждого, конечно, своё. Мы состоим из бесконечных «сейчас». Мы воспринимаем только «сейчас». Другого тоже нет. Другое – работа мысли.

Если ты сможешь действовать в прошлом или будущем, или непосредственно воздействовать на что-то вне пределов прямой видимости – ты бог.

Я имею, все, что мне нужно.

Если ты хочешь доказать мою неправоту, давай! Но если ты скажешь: вот, я сделал. То как я, тот, кому ты это доказываешь, смогу это проверить?».

Клочкед поставил точку. Прочел свой ответ и, довольный, отправил его на форум. Реакция была незамедлительной.

«Я не веду речь в субъективном аспекте интерпретации определений. – Яростно писал Навотно Стоечко, – Я говорю об универсальности понятий, используемых с целью организовать обмен данными с минимальными искажениями... Определение „здесь“ – может быть по необходимости использовано кем угодно, но целью употребления этого понятия – определить некое место. Каждое его употребление означает разные места, но все это места, вот что неизменно от раза к разу... Отказавшись от конкретики мы сможем обнаружить основу, который есть предмет, нам позволяющий его предназначение изучить в глобальном или обобщенном смысле, не тратя попусту на меняющиеся каждый миг обличье... Не результат, а его причина интересна…

А ведь божественность мою нет вариантов оценить тому, кто сам своей природой не божественен... Логично? Так если просто может у тя нету средств – ты и не наблюдаешь, но верно и наоборот – не видя, отрицать существование нельзя, возможно говорить лишь об отсутствии средств свидетельствовать...

Я не считаю нужным доказывать несостоятельность твою или доказывать слов собственных уместность или истинность... Противопоставив твоим представлениям что-либо – тем самым я их просто приравняю, они по уровню друг другу будут идентичны... Я не представлю доказательств, так как то, что имеет место быть – не нуждается в доказательствах...».

«На такое ему нечего будет ответить!» – Торжествовал Навотно Стоечко. Но Клочкед… Ох, уж этот Клочкед…

«Ты играешь по своим правилам, не пытаясь даже сделать шаг навстречу. – Клочкед уже не на шутку разошелся. Как так? Его простые и понятные мысли натыкаются на такой непрошибаемый отпор! – Хорошо. По хую.

Я определяю понятие. Ты тут же определяешь его по-своему, не давая себе труда задуматься над тем смыслом, который вкладываю я. Хорошо. Но как тогда вести диалог?

Получаются два монолога. Тебе это надо? Очевидно, да. Ибо таково твое самовыражение. Но в диалоге надо его херить. Не делаешь этого. Что ж... ставлю галочку. Делаю вывод: Чел слышит только себя. Вывод 2: Нужны более сильные методы.

Имеются места, в которых чел был, или хочет быть или о которых знает. Но для него СЕЙЧАС есть только то ЗДЕСЬ, в котором он находится!

Ты сказал, что не результат, а его причина интересна..

Интересно и то, и другое.

Мало того, ты смеешь говорить, что я своей природой не божественен... В отличие от тебя…

Еблысть! Поздравляю солгамши! Очаровательный бздёх в лужу!

Найди-ка хоть один вирус, хоть один лептон, не обладающий божественной природой!

Я-то думал, что это у меня мания величия. Нет, Навотно Стоечко, до твоей маньки мне далеко!

Ты не считаешь «нужным доказывать несостоятельность твою или доказывать слов собственных уместность или истинность...».

А почему? Ибо средств нету. Правильно?

А коли есть, так хуйли выебываться?

Ладно, ты Д'Артаньян, мы все тут пидорасы. А атрибуты д'артаньянские-то где? Одни пидерастические...

Дальше, ты пишешь так: «то, что имеет место быть – не нуждается в доказательствах...».

Ой, рассмешил, ой, потешил!

Не лопни, симпатяга! А то потом мне долго придется с себя говно смывать.

Заметь, я выражаюсь просто, доступно. Я смеюсь над тобой. И этим я уничтожаю тебя. Ты же этому ничего противопоставить не можешь.».

Навотно Стоечко рассвирепел… Но пока сдерживался, не показывая этого:

«Значит, говоришь, что тебе интересно и то, и другое… Что ж…

Одно есть просто-напросто следствием другого. Обладая необходимыми познаниями, не составляет труда получить результат...

Ты предлагаешь модель общения не подразумевающая использование согласованных единиц?

Целесообразность? Стремление оказаться понятым именно согласно своему представлению – необходимое условие продуктивного диалога.

Что представлено – пережито, незнакомый тезис?

А Божественная природа – то, что я вкладывал в это словосочетание – это совокупность, причем – уникальная, форм и взаимодействий материи, наделенная свойствами, несоответсвующими подвластным ей ресурсам... Возможно, это что-то тебе даст. Хотя бы повод проявить активность.

Насколько уместно предположить, основываясь на прозвучавшем признании в своем заблуждении, что продолженье тоже результат одного из твоих заблуждений? И вообще, кто знает, сколько этих заблуждений у тебя?

Вопросы возникают у тебя, я лишь пытаюсь показать тебе, как я все это воспринимаю...

Кесарю – кесарево... Но, право, забавна твоя склонность сперва определить, а после со своим определением тягаться...

Знаешь… Есть очень надежный способ не пачкаться... просто удалится подальше от источника дерьма... Нормальномыслящему человеку это и так понятно, странно, что тебе не пришло это в голову...

Хотя ... со своей стороны спешу тебя заверить – я не лопну, и даже больше – я не из гавна, так что – напрасны все твои переживанья...

Есть, СЭР... (касательно инструкции заметить) считаю честью Вами мне оказанное внимание быть уничтоженным на службе с Вами – подвиг, о котором можно лишь мечтать! Есть выполнять приказы и ничто не мочь исполнять…

Нет никаких сомнений, ваши слова – закон.

Куда-то улетучился благостный тон твоих поучений...».

«Ну, тупой. Нет, ну насколько же он туп!» – Кипел Клочкед, наколачивая следующее послание.

Шел уже четвертый час ночи, но увинченный мозг Клочкеда работал как часы!

«Что ж... Потратим еще кусочек сил и времени на столь забавное общение.

А причин нету. Тут ты прав. Ведь если все – причина всего, то это все равно, что причины нет.

Однажды я понял, что теоретически могу по журчанию струи своей мочи в унитазе узнать, что творится в Облаке Оорта.

Поскольку метафизики принимают голографическую модель Вселенной, то любая ее точка, не говоря уж о микро и макро-объектах, обладает божественной природой.

Вспомни старика Эйнштейна. E=mc2. Ты обладаешь охуитительной энергией, ресурсами! Как и ЛЮБОЙ другой объект. Попробуй-ка реализовать их, хотя бы на миллиардную долю промилле! Но этот ресурс тебе неподвластен.

Что же про несоответствующие ресурсы, то каждому дано ровно столько, сколько он\она\оно может использовать, к чему он\она\оно готово. Так что ЛЮБЫЕ ресурсы соответствуют.

А раз у тебя нет нужды, то это как раз вежливое признание в отсутствии средств.

Вольно, солдат. Разойдись!

Поскольку я считаю себя частью природы, то и мои слова – закон природы. А против такого не попрешь!

Ну, вот, опять появился благостный тон. Стоило мне исполнить несколько из моих собственных законов. Типа догнаться и покурить.».

Едва сдерживаясь, Навотно Стоечко напечатал:

«Несомненно, наша дискуссия, очень интересна, информативна и полезна, но я думаю не нафоруме, а при личной встрече…».

«Так давай! Я-то не против! – Тут же отреагировал Клочкед. – Но тут какая штука…

Стучусь вчера в асю. Говорю, Навотно Стоечко хочу. А мне в ответ: он подойти не может. Он шмыгается.

Так и не поговорили.».

«Вообще ты, Клочкед, какой-то охуевший... – Язвительно ответил Навотно Стоечко. – С какого перепуга ты решил, что твое общество может быть интересным?

А кстати... Меня сегодня то уже не так прет-то...

Но вернемся тогда к началу нашей дискуссии…

Ты банален и прост. Недалек. «Сопротивляйся» не эквивалентно «противодействуй». Ты нашел свои непреложные истины и теперь пытаешься их сделать... Хуй с ним, не будем говорить «всеобщие», ты пытаешься их распространить на меня... С какого хуя ты решил, что ты настолько что-то хорошо знаешь, что можешь выносить суждения о том, что делать мне? Если тебе не удалось выдержать волну – не пытайся пригнуть всех, возможно, кому-то удастся устоять, но только пригнувшийся – ты не узнаешь об этом никогда...

ВИНТ – СКАЗКА О ПОТЕРЯНОМ ВРЕМЕНИ.

Если ты что-то понимаешь – это выражается в том, что ты не только можешь это донести до другого понятно и эквивалентно собственному представлению, но и в состоянии как минимум отстаивать свое мнение, не говоря о том уже, чтобы быть в состоянии его навязать. Правдой является только то, что переживает все остальное по времени, а пережить правде приходится все. Поэтому – хочешь узнать насколько что-то истинно, а касательно человека – искренне, – попробуй это убить, и если тебе это удастся – то оно и не было достойно жизни... Но чтобы таким быть, надо быть готовым самому в случае проигрыша умереть, хотя смерть сама по себе всегда и так является проигрышем...

«Действительно просветленным» – мне нравятся подобные выражения...

Высоко, красиво, недоступно... Принципиально – религиозный артефакт, аксиома, которая в случае принятия персоной взамен ему возвращается силой веры... вместе с ее ограничениями.

Все есть уникальный опыт – абсолютли.

Опыт – оплаченные ошибки, чем больше проплачено – ценнее опыт,.. Может ты увидишь, что быть источником максимальновозможноценного опыта для другого – не так уж плохо, и может быть, желая не только поделиться своим опытом с другими, но и желая, чтобы последователи его преумножили, стоит именно сходным образом и поступать?

На хуй ты не нужен никакой вселенной. Тем более выдуманной тобою же самим, взращенной в своей голове... Высшие цели... Незачем усложнять, незачем себе придумывать мельницы и донкихотствовать после... Найди в себе силы и смелость признать, что ты и есть вся эта сраная вселенная, что все что происходит – происходит по твоей воле, пусть и не сознаваемой...

Я могу утверждать, что я строю сам свою жизнь...

Я могу утверждать, что все решено и расписано – предопределено...

Я могу молча стоять... Но все это – хуйня, потому что это ничего не меняет... это все одно и то же... Я достаточно понятно выразился?

Единственно стоящим делом мне представляется выращивание существа, превосходящего по силе родителя, а способ узнать это – только один...

Можно утверждать нецелесообразность жертвования тысячами ради единицы... Можно все, что ты в силах сделать...».

Навотно Стоечко устало опустил руки. Неужели Клочкед настолько занят самим собой, что и этого не поймет?

Но тут появился ответ Клочкеда и Навотно Стоечко принялся его читать:

«Ну, поехали! По пунктам и с цитатами.

«Ты банален и прост. Недалек.».

Это не синонимы.

Банальные истины – для того, чтобы их напоминали каждый день. Они надоели, но если прекратить от них отмахиваться... Помогут в случае чего.

«"Сопротивляйся" не эквивалентно „противодействуй“.».

Хорошо. Уточнил. А дальше? Конкретная расшифровка какая? Без отрицаний. (Вечное определение терминологий.).

«Ты нашел свои непреложные истины и теперь пытаешься их сделать...».

Они не непреложны!

Они меняются. Каждое мгновение. А сделать... Да, сделать достоянием других. А? Кто-то против?

«Хуйс ним, не будем говорить „всеобщие“, ты пытаешься их распространить на меня...».

Так тут как? Хочешь – читай. Не хочешь – не читай.

Не понравилось – ответил. Все правильно.

«С какого хуя ты решил, что ты настолько что-то хорошо знаешь, что можешь выносить суждения о том, что делать мне?».

Ох, давай хуями только не начинать меряться!

Я знаю предмет. Знаю общие тенденции. Знаю себя. Знаю других. Многих. И посему считаю, что имею право экстраполировать. До кучи – я имею право на ошибку. А ты?

«Если тебе не удалось выдержать волну – не пытайся пригнуть всех, возможно, кому-то удастся устоять…».

Да. С аллегориями у тебя туговато. Дуб ломается. Тростник – гнется. Кто переживет бурю?

Если тебе капают на мозги, где они должны быть?

Ответ: если на них капают – они должны быть в другом месте. Где не каплет.

Не будь столь прямолинеен.

Честность – лучшая политика.

Правда, правда, только правда. Но не вся.

– Можете ли вы телепортироваться?

– Да. Применяя законы физики, человек может перемещаться в пространстве. (Это диалог из какого-то рассказика. Гениальная вещь.).

«…но только пригнувшийся – ты не узнаешь об этом никогда...».

Тростник сперва пригибается к земле, но ветер утих – и он вновь прям. А скала повержена в пыль.

Мне похую как кто-то воспримет мое мнение.

Я его высказываю. Это моя задача на здесь и сейчас. Что будет потом – неважно.

«Правдой является только то, что переживает все остальное по времени, а пережить правде приходится все. Поэтому – хочешь узнать насколькочто-то истинно, а касательно человека – искренне, – попробуй это убить, и если тебе это удастся – то оно и не было достойно жизни... Но чтобы таким быть, надо быть готовым самому в случае проигрыша умереть, хотя смерть сама по себевсегда и так является проигрышем...».

Если в трех словах: Истина переживет Время.

Хуйня.

Подвергнуть испытаниям убеждения. Что может быть нелепее?

Любой кретин цепляется за свое мнение. Чтобы его разубедить – требуется неадекватные затраты сил.

Ну-ка убеди своих родителей, что винт – это хорошо. (Провокация.).

Другое дело – когда ты видишь, что то, во что верит некто – мертво. Тогда есть точки, куда можно УДАРИТЬ, чтобы его построения рассыпались. Но видел ли ты, как человек цепляется за привычное? Видел ли, как он пытается заново собрать из обломков прежнюю конструкцию?

Одна из причин многих болезней – неправильный строй мышления. Есть методы его модифицировать. Простые, безболезненные. Как думаешь, сколько народа, зная о них, ими воспользовалось?

Правильно. Не больше десятка.

Во всех даосских, да и буддистских, трактатах постоянно встречается слово «правильно». Правильный путь, правильный образ действий... Непонятно. Надо расшифровать. Надо разложить на составные части, препарировать, умертвить, и тогда составить мнение. А иначе – нам сирым это недоступно.

«Принципиально – религиозный артефакт, аксиома, которая в случае принятия персоной взамен ему возвращается силой веры... Вместе с ее ограничениями.».

Тю!

Не путаешь ли ты веру и догматы веры?

«Все есть уникальный опыт – абсолютли.

Опыт – оплаченные ошибки, чем больше проплачено – ценнее опыт... Может, ты увидишь, что быть источником максимальновозможноценного опыта для другого – не так уж плохо, и может быть, желая не только поделиться своим опытом с другими, но и желая, чтобы последователи его преумножили, стоит именно сходным образом и поступать?».

Идти надо дальше. Для этого я здесь кладу свои кости, чтобы кто-то смог не отпихнуть их, состроив брезгливую мину, фу, какой хлам, а встать на них и увидеть дальше.

Да, все равно, каждый повторяет одни и те же ошибки.

Но задача-то в том, чтобы того самого времени новыми адептами на них было потрачено меньше, чем прошлыми поколениями.

Торчать будут. Всегда.

Вопрос – для чего?

Ответ – ОДИН. – Идти дальше.

«На хуй ты не нужен никакой вселенной. Тем более выдуманной тобою же самим, взращенной в своей голове... Высшие цели...».

Ой, нужен, батенька. Ой, нужен...

Иначе не было бы меня здесь и сейчас.

«Незачем усложнять, незачем себе придумывать мельницы и донкихотствовать после.... Найди в себе силы и смелость признать, что ты и есть вся эта сраная вселенная, что все что происходит – происходит по твоей воле, пусть и не сознаваемой...».

Субъективный идеализм. – (Ярлык такой философический.).

И это тоже правильно.

Но это тоже всего лишь ЧАСТЬ целого.

Будь смелее. Загляни дальше.

«Я могу утверждать, что я строю сам свою жизнь...».

Правильно.

«Я могу утверждать, что все решено и расписано – предопределено...».

Правильно!

«Я могу молча стоять...».

И это тоже правильно!!

«Но все это – хуйня, потому что это ничего не меняет... это все одно и то же... Я достаточно понятно выразился?».

Правильно, ты видишь в этом хуйню.

Ибо трус.

«Единственно стоящим делом мне представляется выращивание существа, превосходящего по силе родителя, а способ узнать это – только один,..».

«Страж-птица» Р.Шекли. – перечитай.

«Можно утверждать нецелесообразность жертвования тысячами ради единицы... Можно все, что ты в силах сделать...».

Я свою космогонию обкатываю десятки лет. На сотнях людей. Детали меняются. Суть – остается.

Вот она: порядок сменит хаос.».

Клочкед немного успокоился. Кажется. Нет, точно, через все дрязги забрезжило некое взаимопонимание. И он стал ждать ответ Навотно Стоечко. И дождался… Загроможденный двухслойными цитатами, выглядел он так:

«„„Ты банален и прост. Недалек.““

«Это не синонимы.».

Будь они синонимами – разумно было бы три раза повторяться?

«Банальные истины – для того, чтобы их напоминали каждый день. Они надоели, но если прекратить от них отмахиваться... Помогут в случае чего.».

А если прекратить на них обращать внимание и придавать им какое-либо значение в собственной жизни – отразятся ли они тогда на тебе?

«„"Сопротивляйся" не эквивалентно „противодействуй“.“».

«Хорошо. Уточнил. А дальше? Конкретная расшифровка какая? Без отрицаний. (Вечное определение терминологий.)».

Дальше? ...: «намереваясь что бы то ни было предпринять, не позволь себе безропотно подчиниться внешнему, стремись всегда осознанно действовать, в противном случае твое существование не представляет ценности..».

«„Ты нашел свои непреложные истины и теперь пытаешься их сделать... “».

«Они не непреложны!

Они меняются. Каждое мгновение. А сделать... Да, сделать достоянием других. А? Кто-то против?».

Но формой заявления, не отметив возможности альтернатив, придал ультимативный характер собственным словам... Что быть пытается навязано, не может быть отнесено к разряду обще-благих истин, ибо необходимое, полезное знание само по себе будет приниматься на вооружение, как реально приносящее пользу...

«„хуй с ним, не будем говорить „всеобщие“, ты пытаешься их распостранить на меня...“».

«Так тут как? Хочешь – читай. Не хочешь – не читай. Не понравилось – ответил. Все правильно.».

Спасибо... Но это и так, без вашего свидетельствования, очевидно...

Нашлось бы ему место изначально, в словах была бы заложена солидарность оратора с идеей каждому оставить право собственных суждений – было бы корректней изложенье мыслей.

«„С какого хуя ты решил, что ты настолько что-то хорошо знаешь, что можешь выносить суждения о том что делать мне?“».

«Ох, давай хуями только не начинать меряться!».

Не стоит трактовать превратно обороты, прибегнули к которым только для контраста...

«Я знаю предмет. Знаю общие тенденции. Знаю себя. Знаю других. Многих. И посему считаю, чтоимею право экстраполировать. До кучи – я имею право на ошибку. А ты?».

Знание твое основано на чем? С чего это себе ты позволяешь, не обладая в достаточной мере сведениями об том, кому стремишься свои мысли изложить, считать их более уместными, чем те, какими руководствуется та персона?

Имеешь право на ошибку, так верно стоит с этого и начинать, чтобы все расставлено по местам изначально...

«„Если тебе не удалось выдержать волну – не пытайся пригнуть всех, возможно кому-то удастся устоять,“».

«Да. С аллегориями у тебя туговато. Дуб ломается. Тростник – гнется. Кто переживет бурю?

Если тебе капают на мозги, где они должны быть?

Ответ: если на них капают – они должны быть в другом месте. Где не каплет.

Не будь столь прямолинеен.».

Я не прямолинеен, я говорю о том, что рассматривать лишь два варианта из всех возможных – неоправданное ограничение себя... Если на мозги капают – значит они допустили течь над собой, мозги можно настроить не реагировать на капли, не обязательно стремиться негатив из окруженья удалить.. Его есть смысл обратить себе на благо.

«Честность – лучшая политика. Правда, правда, только правда. Но не вся.».

Честность... Искренность скорее, чем честность... я, заблуждаясь, честно буду проповедовать свое заблуждение,.. А искренне я буду не юля и не подменяя информацию стремиться что-то реализовать... Если оно окажется не жизнеспособным я лишь свои усилия на нет пущу, и только.

«„но только пригнувшийся – ты не узнаешь об этом никогда...“».

«Тростник сперва пригибается к земле, но ветер утих – и он вновь прям. А скала повержена в пыль.».

И что было во время ветра – тростнику об этом никогда уже не узнать...

«„„„ВИНТ – СКАЗКА О ПОТЕРЯНОМ ВРЕМЕНИ.“““».

«««Что, разве что-то не так?

Для того, кто это написал – все так. Он понял, что с винтом теряет время. Охуительные количества времени.»»».

«„Если ты что-то понимаешь – это выражается в том, что ты не только можешь это донести до другого понятно и эквивалентно собственному представлению, но и в состояниикак минимум отстаивать свое мнение, не говоря о том уже, чтобы быть в состоянии его навязать.“».

«Мне похую как кто-то воспримет мое мнение. Я его высказываю. Это моя задача на здесь и сейчас. Что будет потом – неважно.».

Неэффективно излагать свои мысли или раздумья в труднодоступной для восприятия форме, возможно и вообще в итоге будет ноль... Проблема говорящего понятность изложенья оппоненту.

«„Правдой является только то, что переживает все остальное по времени, а пережить правде приходится все. Поэтому – хочешь узнать насколько что-то истинно, а касательно человека – искренне, – попробуйэто убить, и если тебе это удастся – то оно и не было достойно жизни... Но чтобы таким быть, надо быть готовым самому в случае проигрыша умереть, хотя смерть сама по себе всегда и так является проигрышем...“».

«Если в трех словах: Истина переживет Время.».

Истину не стирает время...

«Хуйня.».

Возможно.

«Подвергнуть испытаниям убеждения. Что может быть нелепее?».

Наивно полагать, что несомненно знаешь то, чего еще не произошло. Любой кретин цепляется за свое мнение. Чтобы его разубедить – требуется неадекватные затраты сил.».

Адекватность определять затрат ты тоже себя правом наделил?

«Ну-ка убеди своих родителей, что мулька – это хорошо. (Провокация.)».

А что ты знаешь об этом вопросе в моей лично жизни?

«Другое дело – когда ты видишь, что то, во что верит некто – мертво. Тогда есть точки, куда можно УДАРИТЬ, чтобы его построения рассыпались. Но видел ли ты, как человек цепляется за привычное? Видел ли как он пытается заново собрать из обломков прежнюю конструкцию?».

Знаю. Знаю, что любые цели подвластно разрушить, обладая необходимыми тому и знанием и силой... Но труднее в сотни раз создать другому ту систему в жизни, которая его потянет дальше, его реализуя потенциал.

Ты утверждаешь, что к повышению уровня знаний, ... ну обобщенно – что каждый должен прилагать усилия, чтобы в развитии на следующую перейти ступень?

«„"Действительно просветленным" – мне нравятся подобные выражения... Высоко, красиво, недоступно...“».

«Во всех даосских, да и буддистских, трактатах постоянно встречается слово „правильно“. Правильный путь, правильный образ действий... Непонятно. Надо расшифровать. Надо разложить на составные части, препарировать, умертвить, и тогда составить мнение. А иначе – нам сирым это недоступно.».

Буддизм – тоже всего лишь религия и все.

«„Принципиально – религиозный артефакт, аксиома, которая в случае принятия персоной взамен ему возвращается силой веры... Вместе с ее ограничениями.“».

«Тю!

Не путаешь ли ты веру и догматы веры?».

Нет, не путаю.

«„Все есть уникальный опыт – абсолютли. Опыт – оплаченные ошибки, чем больше проплачено – ценнее опыт,.. Может ты увидишь, что быть источником максимальновозможноценного опыта для другого – не так уж плохо, и может быть желая только поделиться своим опытом с другими, но и желая, чтобы последователи его преумножили, стоит именно сходным образом и поступать?“».

«Идти надо дальше. Для этого я здесь кладу свои кости, чтобы кто-то смог не отпихнуть их, состроив брезгливую мину, фу, какой хлам, а встать на них и увидеть дальше. Да, все равно, каждый повторяет одни и те же ошибки. Но задача-то в том, чтобы того самого времени новыми адептами на них было потрачено меньше, чем прошлыми поколениями.».

Если будет возможность, если в достатке будут ресурсы – конечно решение более приемлемое будет найдено, но для этого необходимо обладать большим, чем наш потенциал, а следовательно – наша задача преумножать в последователях способности...

«Торчать будут. Всегда. Вопрос – для чего? Ответ – ОДИН. – Идти дальше.».

Идти дальше? Не факт, не каждый идет вперед от знакомства, гораздо больше в этом находят успокоение и принимают это как конечный пункт. Таким нет смысла знать, нет смысла существовать, лишь одному они теперь послужат – позволить дальше возникнуть потенциально наделенного.....

«„На хуй ты не нужен никакой вселенной. Тем более выдуманной тобою же самим, взращенной в своей голове... Высшие цели...“».

«Ой, нужен, батенька. Ой, нужен...

Иначе не было бы меня здесь и сейчас.».

Не стоит наделять интересами что-то, нейтральное и безразличное изначально.

«„Незачем усложнять, незачем себе придумывать мельницы и донкихотствовать после... Найди в себе силы и смелость признать, что ты и есть вся эта сраная вселенная, что все что происходит – происходит по твоей воле, пусть и не сознаваемой...“».

«Субъективный идеализм. – (Ярлык такой философический.).

И это тоже правильно. Но это тоже всего лишь ЧАСТЬ целого.

Будь смелее. Загляни дальше.».

Мой нынешний предмет размышлений – возможность облечения в способные к межличностным перемещениям формы осознаваемого лично...

«„Я могу утверждать, что я строю сам свою жизнь...“».

«Правильно.».

«„Я могу утверждать, что все решено и расписано – предопределено...“».

«Правильно.».

«„Я могу молча стоять...“».

«И это тоже правильно.».

«„Но все это – хуйня, потому что это ничего не меняет... это все одно и то же... Я достаточно понятно выразился?“».

«Правильно, ты видишь в этом хуйню. Ибо трус.».

Теперь – о том, что позволяет тебе это заявление... Чем недостаток мой ты подтвердишь?

«„Единственно стоящим делом мне представляется выращивание существа, превосходящего по силе родителя, а способ узнать это – только один...“».

«"Страж-птица" Р.Шекли. – перечитай.».

Нет времени, я редко читаю...

«„Можно утверждать нецелесообразность жертвования тысячами ради единицы... Можно все, что ты в силах сделать...“».

«Я свою космогонию обкатываю десятки лет. На сотнях людей. Детали меняются. Суть – остается.

Вот она: порядок сменит хаос.».

Бессмысленное дифференцирование. Пытаясь определить порядок или беспорядок, ты просто-напросто ограничиваешь возможности... Что можно описать – то ограниченно... Что озвучено – то ложно...

Прошлого уже нет, а будущего может и не быть... (с) Японская пословица.

Не разделяя сознавать, а все целиком постигнуть...».

Клочкед потряс головой. Цитаты наползали одна на другую. Разобрать что-то среди этих слов, казалось уже совсем невозможно, кто, что написал, когда, где?.. Но он смело ринулся строчить ответ, не затрудняя себя многослойным цитированием:

«„Будь они синонимами – разумно было бы три раза повторяться?“

Вообще-то подобный прием гораздо больше говорит о том, кто его применяет, нежели об объекте.

«А если прекратить на них обращать внимание и придавать им какое-либо значение в собственной жизни – отразятся ли они тогда на тебе?».

Один мужик не верил в тигров. Однажды тигр его съел.

«Дальше? ....: „намереваясь что бы то ни было предпринять, не позволь себе безропотно подчиниться внешнему, стремись всегда осознанно действовать, в противном случае твое существование не представляет ценности..“».

Гюрджиев.

Антитеза – кастанедианский сталкинг.

«Но формой заявления, не отметив возможности альтернатив, придал ультимативный характер собственным словам... Что быть пытается навязано, не может быть отнесено к разряду обще-благих истин, ибо необходимое, полезное знание само по себе будет приниматься на вооружение, как реально приносящее пользу...».

Мудрый найдет альтернативу и синтез. Умный – контрдовод. Дурак – примет как есть.

Само же по себе – ничего не бывает. Для всего надо применять усилие. А они бывают разными. Например – провокация.

«Спасибо... Но это и так, без вашего свидетельствования, очевидно... Нашлось бы ему место изначально, в словах была бы заложена солидарность оратора с идеей каждому оставить право собственных суждений – было бы корректней изложенье мыслей…».

Любое высказывание априори вызывает отклик. Я тебя задел. Ты разродился. Может, лучше себя понял.

«Не стоит трактовать превратно обороты, прибегнули к которым только для контраста...».

Но ведь это твои мысли. Или чужие?

«Знание твое основано на чем? С чего это себе ты позволяешь, не обладая в достаточной мере сведениями об том, кому стремишься свои мысли изложить, считать их более уместными, чем те, какими руководствуется та персона?».

Знание основано на опыте. Он изряден.

А увидеть за словами персону – дело того же опыта.

«Имеешь право на ошибку, так верно стоит с этого и начинать, чтобы все расставлено по местам изначально...».

А ты, разве, такого права не имеешь? Или им не пользуешься?

«Я не прямолинеен, я говорю о том, что рассматривать лишь два варианта из всех возможных – неоправданное ограничение себя... Если на мозги капают – значит они допустили течь над собой, мозги можно настроить не реагировать на капли, не обязательно стремиться негатив из окруженья удалить.. Его есть смысл обратить себе на благо.».

Прекрасно!

Если это действительно тобой выстрадано, а не взято из книжек – поздравляю!!!

«И что было во время ветра – тростнику об этом никогда уже не узнать...».

Но он же гнется, а не слепнет!

«Неэффективно излагать свои мысли или раздумья в труднодоступной для восприятия форме, возможно и вообще в итоге будет ноль... Проблема говорящего понятность изложенья оппоненту.».

Килгор Траут завещал написать на своей могиле такую эпитафию: «Он старался!».

Расширяй тезаурус.

«Истину не стирает время...».

Ну и хуй бы с ней!

«Адекватность определять затрат ты тоже себя правом наделил?».

Все, что я делаю – правильно.

«А что ты знаешь об этом вопросе в моей лично жизни?».

Ничего. А надо?

«Знаю. Знаю, что любые цели подвластно разрушить, обладая необходимыми тому и знанием и силой... Но труднее в сотни раз создать другому ту систему в жизни, которая его потянет дальше, его реализуя потенциал.».

Глупо с таким не соглашаться.

Я пытаюсь. Иногда получалось.

«Ты утверждаешь, что к повышению уровня знаний, ... ну обобщенно – что каждый должен прилагать усилия, чтобы в развитии на следующую перейти ступень?».

Развитие – способность оперировать возрастающими массивами информации. Уровень ЗНАНИЙ – ни при чем. Умение оперировать информацией – вот что важно.

«Буддизм – тоже всего лишь религия и все.».

Нет. Это Учение.

Христианство – тоже учение. Религия – вырождение и деградация Учения. Каждый видит то, что дает ему личная Сила.

«Нет, не путаю.».

Тогда должен понимать, что догма – говно. Гумос. Удобрение для простейших.

«Если будет возможность, если в достатке будут ресурсы – конечно решение более приемлемое будет найдено, но для этого необходимо обладать большим, чем наш потенциал, а следовательно – наша задача преумножать в последователях способности...».

Хм... Я этим-то и занимаюсь по мере моих скромных сил.

«Идти дальше? Не факт, не каждый идет вперед от знакомства, гораздо больше в этом находят успокоение и принимают это как конечный пункт. Таким нет смысла знать, нет смысла существовать, лишь одному они теперь послужат – позволить дальше возникнуть потенциально наделенного...».

Нет!

Моя (наша) задача – дать цель. Сверхцель. Суперидею. Толчок к развитию.

Иначе весь торч – бессмысленнен, за исключением жалкой горстки наркотического опыта.

«Мой нынешний предмет размышлений – возможность облечения в способные к межличностным перемещениям формы осознаваемого лично...».

Телепатия по-русски. Шактипат – по индуистски.

Вполне возможно.

«Теперь – о том, что позволяет тебе это заявление... Чем недостаток мой ты подтвердишь?».

Это позволяет мне иметь мнение свое.

А тем, что не используешь винт до конца.

«Нет времени, я редко читаю...».

Хм... Это стоящее занятие.

«Бессмысленное дифференцирование. Пытаясь определить порядок или беспорядок, ты просто-напросто ограничиваешь возможности... Что можно описать – то ограниченно... Что озвучено – то ложно...».

Мысль помысленная – есть ложь.

Это классическая полизначная фраза. Чтобы ее развить и растолковать – надо...

Я не хочу это делать здесь.

«Прошлого уже нет, а будущего может и не быть... (с) Японская пословица».

Именно!

«Не разделяя сознавать а все целиком постигнуть....».

Но до этого надо дойти. Сразу – не знаю таких, кто на это способен.».

Клочкед успокоился. Покурил. Когда он обновил форум, то его уже дожидался очередной ответ Навотно Стоечко:

«„„«Будь они синонимами – разумно было бы три раза повторяться?““

«Вообще-то подобный прием гораздо больше говорит о том, кто его применяет, нежели об объекте.».

Вот именно.

«Один мужик не верил в тигров. Однажды тигр его съел.».

Как грустно.

«Гюрджиев.

Антитеза – кастанедианский сталкинг.».

Не знаю, что ты хотел этим сказать... Ни первое, ни второе мне ни о чем не говорят.

«Мудрый найдет альтернативу и синтез. Умный – контрдовод. Дурак – примет как есть.».

Быть может... А может и не быть...

«Само же по себе – ничего не бывает. Для всего надо применять усилие. А они бывают разными.

Например – провокация.».

Ух-ты... пра-ва-ка-а-ация-а-а-а... Черт... Не знал... А что еще бывает, не подскажешь?

«Любое высказывание априори вызывает отклик. Я тебя задел. Ты разродился. Может, лучше себя понял.».

Причинноследственные связи путать никому еще на пользу не приходилось.

«Но ведь это твои мысли. Или чужие?».

Мои мысли – это то что говорю я, а не то что слышишь ты.

«Знание основано на опыте. Он изряден.

А увидеть за словами персону – дело того же опыта.».

А ошибиться в оценке дело той же недостаточности опыта…

«А ты, разве, такого права не имеешь? Или им не пользуешься?».

Я? «Право на ошибку» это не то, чем стоит оправдывать себя в нестремлении исключить само явление ошибки в своей жизни... Я могу ошибаться, но я не хочу ошибаться... И если бы я мог себе позволить – я бы в праве этом отказал себе, но размышляя если трезво – ошибочно такое убежденье в непогрешимости своей, но правда эта может быть единственная ошибка… Кто знает? Кто знает – тот молчит...

«Прекрасно!

Если это действительно тобой выстрадано, а не взято из книжек – поздравляю!!!».

Быть может, я напрасно не ценю такие поздравленья, но их нельзя, конечно же, сравнить с тем сумасбродным и пьянящим чувством, после того, как над какой-то тайной завесу удается приоткрыть....

«Но он же гнется, а не слепнет!».

Не знаю... По тростникам я, увы, некомпетентен.

«Килгор Траут завещал написать на своей могиле такую эпитафию: „Он старался!“

Расширяй тезаурус.».

Зачем? Чужими образами и словами свою жизнь полнить?

«Ну и хуй бы с ней!».

Конечно, если только есть здесь и сейчас, до истины ли в эти чудные мгновенья?

«Все, что я делаю – правильно.».

Бля, кто бы сомневался!

«Ничего. А надо?».

Нет, конечно, продолжай повествовать о незнакомых для тебя предметах... Тебе весьма неплохо удается слова в цепочки собирать... Кому-то это интересно будет, и лишь один, тот кто питать не может к пустому словоплетству интереса...

«Глупо с таким не соглашаться.

Я пытаюсь. Иногда получалось.».

Когда я не соглашаюсь – мне это всегда удается, но тяжелее убедить даже не в собственной отличной точке зрения, а в том, что этот факт играет для кого-то хоть малейшее значенье..

«Ну-у-у... Это исключительно от недостатка информации.».

Наверно.

«Развитие – способность оперировать возрастающими массивами информации. Уровень ЗНАНИЙ – ни при чем. Умение оперировать информацией – вот что важно.».

Массив – не более чем единица информации. Если ты меня понял…

«Нет. Это Учение.

Христианство – тоже учение. Религия – вырождение и деградация Учения. Каждый видит то, что дает ему личная Сила.».

Нужно ли тебе учение, если тебе силы своей достаточно?

«Тогда должен понимать, что догма – говно. Гумос. Удобрение для простейших.».

Потому и не считаю, что можно отыскать в чем бы то ни было названном, определенном, оформленном истину последней инстанции, и сам не пытаюсь зафиксировать что-то, остановить и рассмотреть... все что остановилось – то безжизненно...

«Хм... Я этим-то и занимаюсь по мере моих скромных сил.».

Занятие весьма и весьма достойное.

«Нет!

Моя (наша) задача – дать цель. Сверхцель. Суперидею. Толчок к развитию.

Иначе весь торч – бессмысленнен, за исключением жалкой горстки наркотического опыта.».

Задача наша (моя?) на пользу обратить все, что возможно, и как можно скоро, как можно больше и как можно глубже...

«Телепатия по-русски. Шактипат – по индуистски.

Вполне возможно.».

Нет, не то... Не вижу смысла обсуждать детали...

«Это позволяет мне иметь мнение свое.

А тем, что не используешь винт до конца.».

Я его и сначала не пользую... И вообще кто тебе сказал, что я его использую?

«Хм... Это стоящее занятие.».

Мир интересней гораздо, тем более, что каждая книга – всего-то одно отраженье этого же мира в чьих-то одних, не всегда чистых, светлых, глазах...

«Мысль помысленная – есть ложь.

Это классическая полизначная фраза. Чтобы ее развить и растолковать – надо...

Я не хочу это делать здесь.».

А оно надо?

«„Прошлого уже нет, а будущего может и не быть... (с) Японская пословица.“».

«Именно!».

:)))))))))))).

«„Не разделяя сознавать а все целиком постигнуть....“».

«Но до этого надо дойти. Сразу – не знаю таких, кто на это способен.».

Они быть может где-то есть... Или в единственном числе такое чудо может где-то было... нет особого смысла искать таких, они – это уроды в семье, не такие, как все... и вряд ли мы в состоянии их заприметить...».

«Понимает, подлец… Понимает!» – Радостно потер ладони Клочкед. И через несколько минут отправил на форум очередное послание:

«„Не знаю, что ты хотел этим сказать... Ни первое, ни второе мне ни о чем не говорят.“

Почитай. Коли будет время и желание. А не будет...

«Причинноследственные связи путать никому еще на пользу не приходилось.».

О! Следствие запросто может стать причиной.

«Мои мысли – это то, что говорю я, а не то, что слышишь ты.».

Аналогично!

«А ошибиться в оценке дело той же недостаточности опыта.».

Оценка – не точка, не линия и даже не плоскость...

«Я? „право на ошибку“ это не то, чем стоит оправдывать себя в нестремлении исключить само явление ошибки в своей жизни... Я могу ошибаться, но я не хочу ошибаться... И если бы я мог себе позволить – я бы в праве этом отказал себе, но размышляя если трезво – ошибочно такое убежденье в непогрешимости своей, но правда эта может быть единственная ошибка.».

Стремление к Абсолюту похвально. Но будь же реалистом. Пока до него дойдешь, можно дровей наломать.

«Кто знает? Кто знает – тот молчит...».

Лучше всех спрятался, тот, кто на виду. Кто больше всех говорит... Уверен ли ты, что он не знает?

«Быть может я напрасно не ценю такие поздравленья, но их нельзя, конечно же, сравнить с тем сумасбродным и пьянящим чувством, после того, как над какой-то тайной завесу удается приоткрыть...».

Да, инсайт это дело такое... Эндорфинное.

«Не знаю... По тростникам я, увы, некомпетентен.».

А по разрушаемым скалам?

«Зачем? Чужими образами и словами свою жизнь полнить?».

Если кто-то сказал что-то так, что ты с этим согласен, то что, отметать?

«Конечно, если только есть здесь и сейчас, до истины ли в эти чудные мгновенья?».

Именно в эти мгновения и можно, и нужно, и необходимо прозревать. Другого просто не дано.

«Нет, конечно, продолжай повествовать о незнакомых для тебя предметах...».

Куда уж мне, до великого философа Навотно Стоечко, не знакомого с тем, что думали до него и изобретающего каждый день по велосипеду.

«Тебе весьма неплохо удается слова в цепочки собирать...».

Профессионал, извини.

«Кому-то это интересно будет, и лишь один, тот кто питать не может к пустому словоплетству интереса...».

Однако он с удовольствием ответы кропает, не думая остановиться...

«Когда я не соглашаюсь – мне это всегда удается, но тяжелее убедить даже не в собственной отличной точке зрения, а в том, что этот факт играет для кого-то хоть малейшее значенье…».

Все имеет значение. Значит – ничего не имеет значения. Стоит ли тогда вообще рыпаться?

«Массив – не более чем единица информации. Если ты меня понял…

А по хуй!

Чем большим количеством таких единиц ты можешь жонглировать – тем выше уровень.

«Нужно ли тебе учение, если тебе силы своей достаточно?».

Можно висеть в пустоте гидропонной установки. А можно проникать корнями в почву. Тело складывается из того, что съел. Разум – из того, что подумал. Стоит ли ограничивать себя в пище?

«Потому и не считаю, что можно отыскать в чем бы то ни было названном, определенном, оформленном истину последней инстанции, и сам не пытаюсь зафиксировать что-то, остановить и рассмотреть... Все что остановилось – то безжизненно...».

В этом – молодец.

«Задача наша (моя?) на пользу обратить все, что возможно, и как можно скоро, как можно больше и как можно глубже...».

Опять молодец. Хвалю.

«Я его и сначала не пользую... И вообще кто тебе сказал, что я его использую?».

Ну, не винт, мульку. Оговорился.

«Мир интересней гораздо, тем более, что каждая книга – всего-то одно отраженье этого же мира в чьих-то одних, не всегда чистых, светлых, глазах...».

Так книги – та же еда. Светлое строит разум, или как это там обозвать, темное – в говно.

«А оно надо?».

Надо!

«Они быть может где-то есть.... или в единственном числе такое чудо может где-то было... нет особого смысла искать таких, они – это уроды в семье, не такие, как все... И вряд ли мы в состоянии их заприметить...».

Ура! Вперед, к уродам!».

Навотно Стоечко прочел этот текст пару раз. Скоро шесть утра. Голова варит, но как-то по-особенному. Да и беседа эта задела его за что-то глубинное.

Навотно Стоечко вздохнул, обновил форум и наткнулся на пост Чевеида Снатайко, одним махом обрубившего всю дискуссию:

«Жизнь не та.

Без винта».

А там и утро наступило, Интернет стал вырубаться, комп – глючить… Так и осталась эта глава винтовой истории недописанной.

Или напротив, завершилась там, где и надо: на самом интересном месте.

24. Ода 9. Струне.

О, струна!
Тонкая металлическая трубочка, с особой заточкой на конце! Предназначена ты для проникновения в недра тел торчекозников и оставления там, в глубинах их наполнители машины, на коию насажена ты.
О, струна!
Штуковина маленькая, мелкая, но совершенно незаменимая! И достойная оды отдельной, которую и пою я здесь и в минуту эту!
О, струна!
Толстая ты бываешь и тонкая. Зовешься выборкой или инсулинкой. А для размеров средних, тех коими торчки и ширяются чаще всего, нет особого названия.
О, струна!
Не шибко уважают тебя торчки. Зовут и колючкой, и сучком. Но как без тебя раствор винта на вену пустить? Никак?
О, струна!
Должна… Обязана ты проткнуть вену винтового, дабы смог он удовлетворение и удовольствие получить.
О, струна!
Но, бывает, и насквозь ты веняки пропарываешь, бывает, и во время вмазки из них выскальзываешь, бывает, и контроль ты даешь ложный, бывает, забиваешься в процессе ковыряний неудержимых, или из-за того, что раствор тот, что в машине обретается, сварен криво и создает он с кровью смешиваясь пробки непроходимые. И тогда клянут тебя наркоши гнусные.
О, струна!
Но ведь не виновата же ты сама по себе в бедах этих! Это сами наркоши, коновалы бездипломные, обращаются с тобой безалаберно, тупят тебя о кости свои, забивают тромбами своими…
О, струна!
Несправедливы к тебе торчилы. Нет вещи в хозяйстве наркоманском нужнее и полезнее тебя!
О, струна!
Понял я давно незаменимость твою и пропел тебе оду эту, дабы все прониклись к тебе чувством светлым и возвышенным!

0. Заморочка. 2-тильда-наба-штрих-интеграл-сигма-зет-в-степени-кубический-корень-из-е-в-степени-икс-котангенс-три-четверти-пи-омикрон-на-дельта-икс-по-замкнутому-контуру-разделить-на-цэ-квадрат.

Съемки пилотажа.

Сильнее всего хочется чего? Правильно, того, чего думаешь, что уже не хочешь.

Лизка Полотеррр, прискакавшая через час после твоего пробуждения, опоздавшая на первую утреннюю (ха! Утреннюю! В два-то часа дня!) порцию твоей выдроченной кончины, извлекает из твоей простаты сперва ротом, а затем и пиздом, вторую и третью экстракцию живчиков, после чего, якобы спохватившись, извлекает из своей бездонной, нет, не пизды, а сумы, целых пять пузырей сала – результат долгой маклерской операции, на которую она и уволокла остатки мета…

– Бля! Опять ширяться! – Понуро вздыхаешь ты, и радостно плетешься на винтоварню, заниматься процессом. Тебя уже заебало ширяться. Ну сколько же вообще можно? Но салют в руках лучше, чем эфедрин на облаках, и само разглядывание пяти пузырей куда-то задвигает твою заебанность. И, хотя и нет почти совсем никакого желания что-то делать ради вмазки, ты, один хуй, это «что-то» делаешь. Благо, что последовательность действий отточена годами непрерывной практики. И ощущение того, что сейчас как-то не слишком охота трескаться, несколько стушуется, когда перед тобой на тарелке будут выседать игольчатые кристаллы полученного из винта чистейшего, оттитрованного по пэ-аш-бумажке, метамфетамина.

Времени каких-то шесть вечера, а все готово. Чтобы спровоцировать очередной сеанс безудержной ебли, ты ставишь Лизке Полотеррр сразу три сотки и, пока она воет и сучит ногами, рвя на себе волосы и сиськи, вхуячиваешь себе столько же. И, до потери времени и реальности, ты ебешь ее, она ебет тебя, вы, все вместе, ебете друг дружку, запутавшись в полах, хуях, пиздах и прочих ебаемых и ебательных выпуклостях и отверствиях. Оргазмам потерян счет и тебе кажется, что это не она, а ты уже бесконечно кончаешь, выплескивая на гора, бьющие в потолок, и оставляющие на нем масляные разводы, неиссякаемые фонтаны малофейки…

И вдруг, твой немыслимо обостренный слух улавливает нечто.

Что-то жужжит.

Тихонько. На пределе восприятия.

Жужжит.

Железно жужжит!

Лизка Полотеррр высасывает из твоего хуя последнюю каплю гормонов, ты отстраняешь ее. Идешь к окну.

Точно. Звук здесь слышнее всего.

Ты кладешь руку на оконную раму, и твои пальцы улавливают некую вибрацию, словно где-то неподалеку работает моторчик. Но откуда и для чего тут моторчик?

Ты придирчиво осматриваешь окно.

Странно. Даже поразительно.

Ты везде видишь следы недавнего ремонта, хотя, ты точно это знаешь, никакого ремонта в последние три-четыре года не было. Мало того, на стеклах, невесть откуда, взялись длинные продольные и поперечные царапины. Но и это не все: краска, которой красили рамы и которая частично залепила стекла отслоилась так, словно ее целенаправленно «подпиливали» – иного слова подобрать здесь невозможно…

Ты отворяешь одно из окон, смотришь на торец. Оп-па! Вот они! Следы. Длинные полоски, идущие сверху вниз… Ты прикладываешь к ним палец. Да! Внутри явно что-то вибрирует, да и сами потемневшие полосы явно теплее, чем окружающее их дерево.

Лески!

Внутри рамы.

Но что они там делают?

Как это что??? Пилят!!!

Бля…

Тебя прошибает хладный трупный пот.

Ведь если окно распиливают с помощью лесок, то это значит сразу несколько вещей. Первое – за твоей хатой следят и очень давно. Настолько давно, что смогли в нее проникнуть и установить незаметно для тебя эти самые ебаные лески! И второе: раз они пришли в движение, это значит, что период наблюдения завершен…

Бля…

Как только лески все распилят – окна распадутся сами собой, и в них можно будет войти!

Бля…

Этому срочно надо помешать!

Но как?

Бля… Бля… Бля…

Лески же откуда-то идут!

Ты лихорадочно, но так, чтобы не заметили наблюдатели, шаришь вокруг окна. Да, вот они. Вот они шевелятся под обоями. Вот они идут, идут, идут… Сходятся!!!

Самый угол оконного проема. Ну, конечно, там же логичнее всего их расположить.

Ты опрометью кидаешься к ящику с инструментами, находишь шило и, вернувшись к окну, начинаешь расковыривать место соединения рамы и стены. Два ковырка – и вот она! Коричневатая леска с металлическим звуком лопается, поддетая шилом.

Но что это?

Как странно…

Это-то еще что такое?

Леска, оказывается, не сама по себе. Она проходит в какой-то прозрачной трубке!

Ну, ничего, – думаешь ты, – это их не спасет!

Шило вновь в работе. Лески рвутся одна за другой.

Но, бля, как же их много. Ими, оказывается, буквально нашпиговано все околооконное пространство. С десяток ты уже порвал, но меньше их не становится. Причем, удивительное дело, проходят они в каком-то диковинном, похожем на пластмассу материале. Вряд ли такой существовал в конце 60-х, когда строили этот дом…

Что же делать?

Но, раз лески сходятся от одного окна, то они должны куда-то сходиться и от второго, того, что с форточкой! И раз они куда-то идут – они должны куда-то уходить. Следует лишь проследить их путь и перерубить все скопом!

Теперь ты вооружился другим инструментарием: долото и молоток – вот орудия борющегося за свободу драгмен-пролетариата!

Ага.

От окон лески идут в угол квартиры.

Но что это? Их отчего-то гораздо больше, чем ежели они бы шли только от твоих окон. Точно! Ведь и в квартирах снизу то же самое. А пункт управления ими – точно над тобой, на последнем, пятом этаже. Туда-то сходятся лески со всего подъезда или, даже, дома.

С этим пора кончать!

Ты, с уверенным оскалом зубей, берешь долото и начинаешь перерубать конгломераты лесок, уходящих в дыру под потолком.

Удар – дзынь!

Удар – еще дзынь!

– Линия 16-а – перегрузка. Сбой. Линия 24-д – перегрузка. Сбой. – Слышится из пробитой тобой дыры. Говорит мужик. Ему отвечает баба:

– Да он уже половину линий перерубил! – Ты буквально видишь, как баба удрученно качает головой.

– И что теперь?

– Не знаю.

– Может, зря ему раньше не сказали о линиях?

– Тогда бы он их перерубил еще раньше. Сам же знаешь – псих.

Ах, псих!

Ярость начинает сочиться из твоих пор. Молоток стучит как сумасшедший.

Удар – дзынь-дзынь!

Удар – дзынь-дзынь-дзынь!

Лески десятками перерубаются твоим незамысловатым ударно-пробойным механизмом.

– Ну что делать будем? – Повторяет мужик.

– Придется прибегнуть к крайним мерам. – Говорит баба. – Включим входную дверь. То-то он попляшет…

Ты в момент оказываешься у двери. Бля! От нее уже вполне ощутимо несет горелым деревом.

–Ж-ж-ж-ж-ж… – Раздается от двери.

Распахнув ее ты смотришь на торец. Так и есть. Там уже проявились темные полоски – следы режущих лесок.

Приложив к одной из таких линий палец, ты с воплем отдергиваешь его – линия настолько раскалена, что жжется. В следующую секунду в дело пускается шило. Но, что за бля? Эти лески от шила не рвутся! Ба! Да это вообще не лески! Это металлические полосы из никель-титан-ванадиевого сплава! Такие порвать каким-то закаленным шилом вообще невозможно. Их вообще порвать невозможно. Тем более на ходу.

Бля. Что же делать-то?

Остается только одно – как-то затормозить их движение.

Чтоб они не разрезали в конец дверь и ты не остался без двери вообще.

– Что он там? – Раздается с верхнего пролета женский голос.

– Суетится. – Докладывает мужик. Наверное, они как-то за тобой следят…

– Ничего у него не получится… – Смеется баба.

Ах, не получится!

Ты бежишь в комнату, лихорадочно роешься в коробке с инструментами. Вот они – гвозди.

Вскоре косяк двери напоминает ежа, из-за торчащих из него гвоздей. Но ты опоздал. Металлические ленты уже ушли вглубь и поверхностно забитые гвозди их уже не достают.

В ход идут пассатижи. Гвозди вынимаются и заколачиваются уже гораздо глубже и под другим углом, так, чтобы хоть немного затормозить неутомимый процесс распиливания двери.

Лески, зацепленные гвоздями, начинают зверски скрипеть.

Ага! Работает!

Но в то же самое время пилятся и окна!!!

Вспомнив об этом, ты, кряхтя и охая от тяжести, снимаешь их с петель. Лески лопаются сонмами. Но некоторые, зацепившись за штыри тех самых петель, теперь продолжают пилить их.

Ебаный вротась! Петли пилят такие же металлические ленты, как и те, что работают над твоей дверью.

Но откуда, на самом деле, они взялись? Не иначе, чем в прошлом году, когда тебя не было дома из-за аж трехмесячного зашира, работники ЖЭКа сделали ремонт. А лески эти протянули для того, чтобы, дом не разваливался. А ты, гнусный наркоманище, их порубал… И теперь твой подъезд может рухнуть в любой момент.

А еще их протянули для пожарников. Вот будет в квартире пожар, когда никого нет – работники ЖЭКа эти лески врубают, и они за доли секунды открывают любую дверь любой квартиры… Пожарникам… Или ментам…

Ба!

Да вот же они! Идет одинокий муниципал, совершая обход доверенной ему территории.

– Товарищ милиционер! – Орешь ты из окна. – Можно вас попросить подняться?

Мент кивает и вскоре стоит около усаженной гвоздями двери, дымя сигаретой.

– Вот, смотрите, они, из квартиры наверху, режут мои двери и окна. Разберитесь пожалуйста, а то скоро все развалится.

Ты показываешь следы от деятельности лесок.

Мент кивает несколько раз, послушно поднимается на этаж. Ты слышишь, как он звонит в дверь. Шум открываемых замков. Приглушенный диалог, из которого ничего не разобрать. Несколько минут тишины. Опять голоса, хлопает дверь. Шаги вниз.

Муниципал.

– Знаете, я не обнаружил наверху никаких таких приспособлений. Вы бы поспали, наверное…

Он и эти, из ЖЭКа теперь в сговоре – понимаешь ты. Все. От ментов помощи больше не дождешься.

– Спасибо большое. – Говоришь ты. – Я так и сделаю…

Муниципал, с чувством выполненного долга, удаляется. Но лески-то продолжают пилить!

И ты решаешься на последнее средство.

– Эй, наверху! – Кричишь ты в лестничный пролет. – Я больше не буду. И вы прекращайте!

– Точно не будешь? – Спрашивает жэковская баба.

– Честное слово.

– Хорошо. Выключаем.

Шум в двери резко прекращается.

Ты смотришь на дверь. Бля-а-а-а… Косяк и она сама так густо истыканы гвоздями, что похожа уже не на ежа, а на вывернутую наружу «железную деву». Ящик и инструменты в комнате. Там есть другие, большие, пассатижи, коие больше подходят, нежели те «маникюрные», что валяются под твоими ногами. Пассатижи, едва прибыв на место, немедленно пускаются в ход.

Выдергивать гвозди будет потруднее, чем вбивать. Бил ты на совесть. Крепко. Вошли гвозди глубоко. Некоторые почти по самые шляпки.

Ты пыхтишь, ловишь на себе удивленные взгляды проходящих по лестнице соседей.

– Бедняга! – Слышишь ты снизу девичий голос. – А, представляешь, каково ему, когда он понял, что у него дверь пилят?

– Уй, бля… – Отвечает парень.

Ты понимаешь, что уже весь подъезд в курсе твоего приключения. Но его же надо заканчивать. И ты пыхтишь, кряхтишь, вытаскиваешь гвозди… Большая часть из них при этом гнется и ты тут же, на ступеньках, их выпрямляешь несколькими точными ударами молотка.

Еще только начало темнеть, а дверь уже свободна. Ты собираешь гвозди и инструменты, запираешь дверь, идешь трескаться.

Лизка Полотеррр давно ждет этого момента. Ты ставишь ее первой, и она ускакивает в ванную. Ты ставишься сам, и понимаешь…

Так вот откуда жековские управляющие лесками знают все о твоих перемещениях! Это же так элементарно! И не надо никаких жучков и спрятанных в стенах и занавесках видеокамер! Дом напротив!

Там в каждом из окон кто-то живет. Они, так, живя, и периодически проходя мимо, осуществляют постоянный мониторинг тебя! Проходит кто-то мимо своего окна, бросает взгляд на твое окно, видит, что ты там за окном творишь… И тут же передают эту информацию жековским управляющим лесками… А те – ментам…

Ты понимаешь, что попал.

Мимо проходят два мента. Они не смотрят в твою сторону, но ты знаешь, что они активно собирают информацию из окон дома напротив. А жековские управляющие лесками… У-у-у… Это хитрые твари! Они пообещали прекратить резать дверь, но не прекратили. Они перешли на бесшумный, медленный режим резания двери. И к полуночи, или чуть позже, и она, и окна, все равно распилятся и тогда… Тогда они выпадут, открыв путь ментам…

Что же делать?

Ага! Лески же из металла! А металл, при соприкосновении с концентрированным раствором соли должен коррозировать! А если туда еще и кислоты добавить!..

И ты мчишься на кухню-винтоварню готовить адскую смесь.

В бутылек солянки ты сыплешь соль. Размешиваешь, до тех пор, пока она не прекращает растворяться. Набираешь все это в пятидесятикубовый баян и идешь к двери.

Ты пристально, светя фонариком в дырки оставленные гвоздями, стремишься увидеть там, в глубине, металлические отблески режущих полотнищ. И как только ты такое видишь, разом вливаешь туда несколько кубиков твоего адского антилесочного зелья. Лески шипят, исходят ядовитым дымом… Кислота с солью остается на них толстым слоем и они несут ее к прибору, что ответственен за их движение. Его внутренности скоро напитаются кислотой и он взорвется, оставив ни с чем и жековских управляющих, и ментов!

Так-то!

Знай наших!

Ты запираешь дверь, теперь уже совершенно спокойный за ее и свою судьбу. Никто не ворвется! Никто не повинтит…

На улице уже совсем темно. Война с дверью наполнила твою комнату какой-то непонятной вонью, и ты настежь распахиваешь все окна. Но, удивительное дело, одна вонь выветрилась, а другую – нанесло. Ты принюхиваешься. Явно пахнет тосолом. Но откуда здесь взяться этому запаху?

Ты выглядываешь в окно, стремясь найти его источник… И находишь его практически сразу. Под своим же окном. Там, закамуфлировавшись под асфальт, траву и прочий подоконный мусор, лежит рота солдат. Они полдня ехали из своей дивизии в крытых брезентом КАМАЗах, и за это время их одежда насквозь пропиталась дизельным топливом. И это-то запах и выдал засаду…

А чего они ждут?

А ждут они, когда вывалятся твои окна!

Да-а-а…

А сбоку, за гаражами-ракушками, притаились менты и рассматривают тебя в бинокли, притворяясь, что чинят машины. Но тебя не наебешь! Кто в такое время чинит машины? Только менты, которые хотят тебя захватить вместе с винтоварней и винтом!

И тогда ты решаешься на героический шаг. Ты отпираешь дверь. Теперь стоит только ее толкнуть – и она откроется. Ты берешь лист бумаги и крупно пишешь на нем: «Я сдаюсь!».

Лист этот, прикрепив к палке, ты высовываешь в окно так, чтобы мусора с биноклями смогли прочитать надпись.

Взяв зеркальце, ты, из-за угла, наблюдаешь за ментами с биноклями. В их стане явное шевеление. Но видимой реакции никакой. Посовещавшись, они, видимо, решают, не обращать внимание на твою выходку.

Ах, так!..

«Добровольная выдача» – пишешь ты на другом листе. Теперь, прочитав эти два волшебные слова, они не смогут не ответить. Они просто обязаны прийти и взять то, что ты им добровольно выдашь.

Но хуя. Мусора попались терпеливые. И тогда… Тогда ты решаешь воззвать к их человеческим чувствам.

«Зачем ребят на земле морозить?» – Пишешь ты, имея ввиду мерзнущую под твоим окном, под асфальтом и кустами, роту вояк.

Но полиса… Ах, они, суки… Они мало того, что терпеливы, так они еще и безжалостны! Им по хую, что солдатики схватят воспаления легких и менингиты, дожидаясь пока вылетят твои стекла-окна. Им по хую, что эти окна-стекла могут, падая с такой высоты, посечь несчастных перво– и второгодков…

Бля!

Окна!

Снова надо с ними что-то срочно делать! Ведь как их пропилят – то кабздец!

Ты как-то пропустил тот момент, когда ты их повесил обратно на штыри. Или это Лизка Полотеррр сделала? Но когда? И как?

Но это оказалось лишь первой загадкой нынешнего сейшена.

Ты пытаешься успокоиться и порассуждать логически. Лески в окнах. Они потом тянутся под обоями на стенах. Лески движутся синхронно. Значит, где-то в твоей квартире есть центр управления. Те, другие, что наверху, управляют не самими лесками, их тогда было бы ОЧЕНЬ много, а такими местными центрами управления, которые расположены в каждой квартире.

И ты принимаешься такой центр управления искать.

Чтобы не привлекать внимания соседей, постоянно тебя мониторящих, ты ведешь эти поиски в полной темноте. Час или два уходят совершенно впустую. Ты обшарил практически все. Общупал каждый сантиметр стен. Разве что мебель не двигал. Ничего.

Ты, усталый и раздосадованный, ложишься на кровать.

Бля. Ну, где же он может быть?

И тут, буквально над ухом, ты слышишь странный писк. Так пищит электричество в проводах.

А чего ему тут пищать?

Ба! Да ведь стена над кроватью – единственное оставшееся необследованным место. Знали, гады, где центр управления устроить. Там где ты меньше всего его ожидаешь обнаружить! У тебя над носом!

Ты тыкаешь пальцем в место самого громкого электрического пищания. Да. Под пальцем явно что-то есть. Там, спрятанное за обоями, обретается непонятное круглое нечто. Попались, гады!

Ты зажимаешь в зубах фонарик, вооружаешься ножницами. Несколько разрезов – и перед тобой возникает ранее скрытая от твоих взоров электрическая розетка. Но ты знаешь, что это не просто розетка. Ну кому, придет в голову делать розетку в метре над полом? Нет. Это столь разыскиваемый тобой Местный Центр Управления лесками.

Ножницами же, отвертку искать долго, да и вломак, ты откручиваешь винт, держащий крышку. Она отпадает, закатывается под кровать, но тебе-то что до того? Перед тобой внутренности секретного устройства. Ты видишь несколько проводов, странные медные и стальные детали. Ага. Вокруг этой псевдорозетки идет тонкая металлическая леска. Она зацепляет другие лески, коричневые, которые, в свою очередь, приводят в движение лески прозрачные, те самые, что режут твои окна.

Ну, держитесь, пидоры!

Провода толстые. Их трудно резать. И ты, соединив половинки ножниц вместе, подковыриваешь ими эти провода и рвешь их!

Бах!

Тебя орошает сноп искр. Но, кажется, током тебя не ударило.

– Ты что там творишь? – Слышится голос Лизки Полотеррр. А вскоре появляется и она сама. Голая, мокрая.

– Света нет. – Сообщает она. – Ты что, чинишь что-то?

В следующие мгновения она смотрит на раскуроченную по самое не могу розетку и до нее доходит.

– Тебя приглючило?

– Тише! – Шепчешь ты. – Они двери и окна лесками режут!

– Но ты понимаешь, что это глюка?

Ты задумываешься. Прикидываешь все возможные хуи ко всем возможным носам. И отвечаешь:

– Да. Глюка. Понимаю.

– Так прекращай морочиться. – Агрессивно-настойчиво требует Лизка Полотеррр.

– Не могу. – Со вздохом сообщаешь ты.

– Но почему?!

– Видишь ли… Я знаю, что меня парит и глючит. Да. Но если я прерву эту глюку на средине и, скажем, лягу спать или займусь другим делом, то мое подсознание будет неудовлетворенно. Глюку надо довести до логического финала. Проработать ее целиком и полностью. Решить, как задачку в математике. Тогда она больше глючиться не будет. А если ее не довести до конца – то она может вернуться. И уже в гораздо более серьезной и калечащей психику форме.

– Хм…

Непонятно, убедили ли Лизку Полотеррр твои доводы, но она ретируется, сказав напоследок:

– Не забудь, как проработаешь свою глюку, заменить пробки. И… Постарайся, чтоб тебя не ебнуло током.

– Спасибо. – Говоришь ты в закрывшуюся дверь и возвращаешься в реальность.

Несмотря на то, что ты порвал провода, ты чувствуешь, что лески не прекратили двигаться. Что за бля?

Ты осторожно прикасаешься к розетке. Есть вибрация.

Что же делать?

Да! Кое-что надо проверить.

Ты осторожно выходишь из комнаты и неслышно щелкаешь выключателем в ванной, где в темноте плещется Лизка Полотеррр. Ведь сейчас ты включишь пробки, зажжется свет и она может подумать, что ты кончил глюкать, а это не так.

В коридоре ты находишь электрощиток. Нажимаешь вылетевшие кнопки на пробках. Свет не включается. Видать, выбило и на лестнице.

Действительно, там, в распределительном щитке прерыватель твоей квартиры отщелкнут. Ты возвращаешь его на место. Да. Теперь все в порядке. Ночничок, который ты включил ради контроля за электроситуацией, светится. И, как дополнительный признак, холодильник начал гудеть. Ток есть.

Ночник – на хуй, фонарик – в зубы, и – за исследования.

Псевдорозетка вновь гудит.

Почему?

К ней идет электричество.

Откуда?

Да, вот же провод!

Он идет прямо по стене. Под обоями.

На сей раз ты аккуратнее. Вспомнив не то начала, не то концы школьного курса физики, ты вспоминаешь, что не стоит искать, где плюс, а где минус, но провода следует перекусывать не все два сразу, а по одному!

Ножницы расчищают фронт работ, разрезая обои строго по вертикали и горизонтали, открывая кусок провода, достаточный для его безжалостной вивисекции. Ножницы прорезают его вдоль, строго посередке, между жил. Ножницы раздвигают получившуюся щель. Ножницы пытаются перекусить один из проводов. Провод очень толстый и сопротивляется. Наконец, благодаря использованию изгиба с кручением, он поддается, и его получившиеся концы разводятся максимально далеко друг от друга. Такая же участь постигает и его визави. Но…

Бах! – Летят искры!

У-у-уп! – Затыкается холодильник.

Здзынь! – Разлетаются стекло и лампочка уроненного фонарика.

Аккуратности не хватило, и ты ножницами устроил-таки короткое замыкание.

В ушах гудит.

Или не в ушах?

Ты трогаешь стену.

Бля… Гудит розетка.

Ты как-то не сообразил, что у нее может быть автономный источник питания. Автономный, в смысле, подпитывающий ее не от электросети твоей квартиры. Но не обесточивать же из-за этого весь подъезд? Или дом? Соседи могут это неправильно понять. Тем паче, что эта лесочная псевдорозетка может быть вообще на плутониевых батарейках.

Ты трогаешь стену.

Вот они. Лески. Идут под обоями.

Вновь применяются ножницы. Но уже на ощупь. Расчищается небольшой кусочек бетона, прилегающий к розетке.

Ты находишь леску и острыми концами ножниц поддеваешь ее. Перекусываешь.

Но что за ебать-кочевряжить?

Леска, вместо того, чтобы просто лопнуть, лопается и тут же уходит в бетон, создавая некий мостик там, в глубине, под поверхностью стены!

Опеньки! Это что же за леска такая?

Несколько попыток так же неудачны. Эта леска самовосстанавливается! Откуда же такая взялась? И что с ней делать? Как такую остановить?

Ты не находишь ничего лучшего, как придавить ее ножницами. И это срабатывает! Леска, как сквозь воду, проходит через бетон, но закаленный металл ей не по зубам!

Ага! Вот она собирается комками и спиралями, а дальше не идет.

– Он обнаружил узел регулирования. – Бесстрастно сообщает из дыры в углу мужской голос.

– Как ему это удалось? – Удивляется женский.

– Видно, мы его недооценили. – Ухмыляется мужик.

– Что он делает? – Беспокоится баба.

– Не видно. У него света нет.

– Кто у нас там, с инфракрасной оптикой?

– Да, есть кое-кто…

Ах, даже так?

Ты на секунду отвлекаешься, чтобы глянуть в незашторенное окно. И тут эти коварные спирали добираются до твоего пальца. Ты чувствуешь несколько едва ощутимых уколов. Части лесок вошли в твое тело.

Теперь ты понимаешь, что это не лески. Они только выглядят как лески. А на самом деле это две спирали из тонкой-претонкой проволоки, которые переплетаясь, вращаются одна навстречу другой. Именно поэтому они моментально залечивали любой разрыв! А теперь, когда ты нарушил их запланированное движение, они порвались, и каждые кусочки этих лесок теперь действуют автономно. Они, конечно, подчиняются сигналам из общего центра, но из-за нарушения структуры проволочек, из которой составлены эти лески, сигнал они воспринимают с искажением и теперь разбредаются, кто куда на душу положит. Ведь им нет преград!

И теперь они вошли в тебя и крутятся там. Ты чувствуешь, как одна из проволочек, двигаясь по прямой, вышла из косточки указательного пальца и свалилась на подушку.

Одна.

Но ведь внутри тебя их еще много. А если одна из них дойдет до сердца… Или мозга… Они ж металлические! Вдруг они замкнут какие-то цепи нейронов, которые никак не должны пересекаться! Ведь тогда они устроят короткое замыкание в твоих мозгах! И ты тогда навечно останешься психом! А если они проникнут в нервный узел, управляющий сердцем? Ведь ты тогда помрешь, на хуй!

Ебать-карнаухить!

Ты вскакиваешь с постели. Идешь к окну. Сердце уже покалывает. Да. Это она. Железяка попала в артерию и добралась до сердца. Проткнет – это не важно. Она слишком тонкая, чтобы причинить вред тканям. Вон та, что вывалилась – вывалилась, и даже крови не было. Но нервы… Нервы…

Фух…

Спиралька продырявила стенку сердца и попала в большой круг кровообращения. Она прошла по центральной артерии, вместе с током крови прошла по левой бедренной артерии… Вот она в большом пальце на ноге. Зацепилась.

Ты чувствуешь, как она выходит где-то сбоку пальца, вонзается в тапок и покидает твое тело. Да, вон она сверкнула и ушла в пол.

Все. Самая большая тебе больше не опасна. Там, в теле бродят еще несколько, но они мелкие и вреда причинить не смогут. Сами постепенно вылезут.

Ба! Ты же стоишь у окна. Расшторенного. А там, напротив… А там, напротив некто с инфракрасным биноклем осуществляет из окна дома мониторинг тебя!

Это надо прекращать.

Ты задергиваешь шторы, зная, что и за ними тебя видно. Задергиваешь и демонстративно хватаешься за сердце. Несколько качаний в разные стороны. Скрюченные пальцы трясутся и тянутся к шторе, но не достигают ее и ты, как мешок с говном, валишься на пол.

Готово. Вроде сыграл достоверно. Наблюдатели, пусть даже с гиперинфракрасной подзорной трубой не смогут увидеть тебя за стеной и батареей, а ты – тут он, живой и невредимый.

– Что такое? – Женщина.

– Он схватился за сердце и упал. – Мужчина. – Наверное приступ.

– Конечно, столько первитина в себя вбухал. Тут и слон не выдержит.

– Что делать будем?

– Посмотрим с полчасика. Может, оклемается. А нет – снимем наблюдение.

Йез! Именно то, что надо!

Около часа ты лежишь на холодном полу, созерцая сквозь щель между штор звезды во вращающемся небе. Изредка их заволакивают облачка. Звезды мутнеют, чтобы вновь показаться уже чуть рядом с предыдущим своим положением.

Голосов наблюдателей больше не слышно. Ты осторожно поднимаешься, ползком добираешься до места, где, по твоим представлениям должно находиться зеркальце. Оно там.

Теперь ты осторожно рассматриваешь окна дома напротив. Ни света, ни малейшего шевеления. Никаких красных огоньков, выдающих работу записывающей аппаратуры или электронной оптики.

Ты встаешь, распахиваешь штору, раскрываешь окно и с удовольствием вдыхаешь предутреннюю свежесть.

Рота, мерзшая под окном всю ночь, уже уползла, оставив после себя лишь слабый запах солдатских пота, мочи и топлива. Все вокруг тихо и пасторально.

Но, вот очередная непонятность…

Странно.

В нескольких сантиметрах от твоего лица воздух будто дрожит. Будто там висит, едва-едва переломляя световые лучи мономолекулярная пленка из какой-то ртути. Ты высовываешь руку. Она без сопротивления проходит сквозь пленку, но… До пленки рука имеет один оттенок, а за пленкой – другой.

Ты высовываешь голову, стараясь выдвинуться в окно так, чтобы твои глаза оказались ЗА пленкой. Тебе это удается.

Ебать-кастрировать!

Там, за пленкой, полно народа! Они тусуются, смотрят на тебя, нацеливают на тебя дула своей записывающей техники. Это явно не легавые. Угрозы от этих людей ты не ощущаешь. Так, благожелательное любопытство.

Что за хуйня?

Ты убираешь голову назад. Двор пуст.

Выставляешь. Двор полон.

Люди даже забрались на гаражи и низко нависающие ветви деревьев.

И вдруг ты слышишь:

– Помогите! Насилуют!

Стоп! Это же уже было. Лет несколько назад, когда негры насиловали бомжиху в подъезде.

– Ну, помогите же кто-нибудь! Насилуют!

Откуда здесь такая старая глюка?

Подъезды полны благожелательными наблюдателями. Там насиловать негде. Но, постой-ка, говоришь ты себе… Ведь тогда ты так и не увидел, кто это кричит! Бомжиха же кричать не могла: ее рот был занят негритянским хуем или хуями, в зависимости от. Значит, тогда кричала какая-то другая баба.

Ты смотришь вбок.

Да! Вон же она!

Сарай местной бойлерной. На его крыше, у самого края, стоит голая девка. А в нескольких метрах – три зловещие фигуры.

– Помогите! Они меня сейчас изнасилуют!

Глюка. Нет, явно глюка же!

Откуда взяться голой девке на крыше бойлерной?

Но ты вдруг вспоминаешь свою же телегу про проработку глюков. Видать, тогда, несколько годков назад, ты эту глюку с «помогите, насилуют!» проработал не до конца.

Да. Железно не до конца! Ты же испугался и негров, и выходить на улицу, чтобы искать насилуемую…

– Не подходите! Я сейчас спрыгну! – Во весь голос кричит девка на крыше. – Помогите же ради Христа! Насилуют!

Как-то надо выправить ситуацию – понимаешь ты. Как-то надо помочь этой, застрявшей во времени и пространстве, глюкавой девке.

Но как помочь глюке???

Ну, конечно же! Как же ты сразу не сообразил?

Ты в несколько шагов доходишь до шкафа. Вот она, мыльница. Со вспышкой. И кадров там еще с десяток осталось!

Ты высовываешься с фотоаппаратом в окно, наводишь объектив на девку.

Вспышка!

Темные глюки исчезли разом. В следующий миг ты понимаешь, что исчезла и насилуемая. Во всяком случае, криков больше нет.

Ура!

Эти глюки теперь на пленке. А даже если они с нее и удрали – то деваха спасена! Вспышка спугнула злобных глюков и теперь они не смогут выебать беззащитную глючиху.

Внезапно раздаются аплодисменты.

Это что за?..

Все те толпы, что наблюдали за тобой, теперь тебе рукоплещут. А ты, сознавая, что все вроде бы и в порядке, что все именно так и должно происходить, подспудно чувствуешь некую неправильность ситуации. Словно в тебе…

– Спасибо.

Это не голос. Это в твоей голове.

– Кто это? – Думаешь ты.

– Знаете, я вообще-то не должен был выходить с вами на контакт, но раз уж вы меня обнаружили, то думаю, что особой беды не будет.

– Вы как-то проникли в мое сознание?

– Скорее – подселился.

– Зачем?

– Мы снимаем «Низший пилотаж».

– Как? Почему об этом я ничего не знаю.

– Видите ли… Вы уже давно знаменитость. Вы – один из героев этой книги… Да и другие – тоже.

– Как так «давно»? Вы что?..

– Да, мы из будущего. По законам этой Вселенной перемещение материи против хода времени невозможно. Но мы научились перемещать сознания.

– И?..

– Я – актер, играющий вас в нашем фильме. Ну, это не совсем фильм в ваших терминах… Комплекс всех ощущений… Ну, вы сейчас можете пользоваться частью моего сознания и все понимаете.

– Да. – Ошалело мыслишь ты, понимая, что действительно понимаешь, КАК это делается и КАК это смотрится.

– Все время с начала вашего… зашира… я с вами.

– Направлял? – Гневно начинаешь ты и тут же соображаешь, что сморозил полную чушь.

– Наблюдал… – Тактично поправляет актер. – Лишь изредка усиливая ключевые моменты.

– А я… Там, в будущем…

– Я не могу этого вам раскрыть. Даже если бы и хотел. Эта часть памяти у меня заблокирована. На всякий случай, знаете ли…

– Да. Да. Я понимаю.

– Но могу сказать, что «Низший» и «Верховный» пилотажи у нас очень… Очень популярны.

– Спасибо.

– Это вам спасибо! От всех жителей 2476 года! Главное, расскажите Баяну все как было.

– Да уж… Теперь уж обязательно! – Заверяешь ты.

– Еще раз спасибо. – Говорит актер. – А сейчас, извините, нам пора.

Ты вдруг чувствуешь в голове странную пустоту. Актер ушел.

Ты с грустью смотришь за окно. Ртутная завеса еще на месте, но уже не такая непроницаемая. Ты видишь как люди, в которых подселились сознания из будущего, пожелавшие понаблюдать вживую за процессом съемок, разбредаются по своим квартирам.

Скоро утро. Скоро выйдут дворничихи выгребать мусор и мести улицу. Скоро люди пойдут на работу. Скоро детишки пойдут в школу…

– Ты как? – Голая и распаренная Лизка Полотеррр стоит за твоей спиной и каплет тебе на жопу со своих волос.

– Хорошо. Честно – хорошо.

– Проработал глюку?

– Да.

– Успешно?

– И даже очень! Пойдем спать.

Ты включаешь пробки и отправляешься в койку. И моментально засыпаешь, даже не поебя Лизку Полотеррр.

А как проснешься, ты обнаружишь что куда-то исчезли молоток, маленькие пассатижи и табуретка. Причем ты все это заносил в квартиру – это-то ты прекрасно помнишь. Кадры, на которые ты снимал глюки, оказались засвечены.

И лишь потом, через месяц-другой, рассказывая эту историю Баяну, ты поймешь, что актер немного тебя обманул. Наверное, да, перенос вещей из будущего в прошлое невозможен. Но он ничего не говорил о переносе материи из прошлого в будущее!..

37. Смерть Семаря-Здрахаря.

Его звали Семарь-Здрахарь.

Не так долго, как ему бы самому хотелось, но-таки он им стал. Не первый, но и не последний в череде Семарей-Здрахарей. Ему пришлось побывать и безымянным торчком, и Блимом Кололеем, и Навотно Стоечко и, как вершина, как признание достижений на почве наркотизма, ему много лет назад покорилось и звание Семаря-Здрахаря. Апофеоз торчковой карьеры, ступенька настоящего академика от торчания.

Но пришла и его пора.

Семарь-Здрахарь, возлегая на смертном одре одурманенным одром, отдавал последние концы. Рядом, на тумбочке, лежал баян с винтом – последняя вмазка умирающего. Семарь-Здрахарь знал, что не переживет своего последнего прихода, но и умирать так, самому по себе, сдавшись на волю смерти, которая придет хотя и скоро, но все же неизвестно когда, он не хотел.

Ровно в полдень Чевеид Снатайко, исполняя последнюю волю умирающего, вмажет его, и Семарь-Здрахарь отойдет в мир иной. А пока… Пока до этого времени оставалось всего десять минут…

Следуя устоявшейся традиции, Чевеид Снатайко развлекал умирающего беседой. С утра они уже успели провспоминать практически все значимые приключения Семаря-Здрахаря и теперь молчали, готовясь к Последней Вмазке.

– А ведь мы – вымирающее племя. – Хрипло сказал вдруг Семарь-Здрахарь.

– С чего ты взял? – Поразился Чевеид Снатайко.

– Я должен объяснить? – Удивился Семарь-Здрахарь. – Считай это последним пророчеством умирающего.

– Но с чего-то же ты его вывел…

– С чего-то… – Передразнил Семарь-Здрахарь. – Да, посмотри вокруг. Посмотри на новых торчков. Кто из них сейчас разделяет старые винтовые идеалы? Да никто! Все торчат ради самого факта торчания. Ради децелы они готовы вцепиться друг другу в глотку. Варщики варят сплошной недовар. После него, как змей-Горыныч какой-то, один йод выдыхаешь. Они не думают о качестве продукта. Они думают как побольше для себя откроить. Они думают о том, как у всех приход спиздить. Посади двух варщиков, да заставь их вместе варить – убьют, на хуй, друг друга. Каждый будет хотеть по своей методе варить. Ни один не уступит. И это ты называешь новым поколением?

– Я не называю. – Попытался вставить Чевеид Снатайко.

– Да это твое новое поколение – пигмеи по сравнению с нами, стариками. Ни хуя не могут, ни хуя не умеют. Лишь гонору да эгоизма выше крыши. Все под себя гребут. О чести совести и представления нет. Где совесть была – там у них хуи выросли. Или пизды. Нет, ну, ты согласен с этим?

– Согласен. – Кивнул Чевеид Снатайко, чтобы умирающий не возбудился еще сильнее.

– То-то и оно… – Грустно вздохнул Семарь-Здрахарь и грудь его горестно впала. – Вырождается наша культура.

– Ну…

– Ты не согласен?

– Я же сказал, что согласен. Но ты забываешь об исторической перспективе.

– Ты о чем это? – Семарь-Здрахарь аж привстал на своем ложе.

– Вспомни, мы же были форейторами винта. Мы были почти что самыми первыми… Ладно, вторыми-третьими в цепочке винтоваров. Нам передали эту традицию как традицию культуры, как мистический опыт… Как посвящение… как магический ритуал. И кто передал? Алхимики. Те, кто разработали синтез, разработали системы торча…

– Ну. А дальше?

– А дальше все пошло в народ. Мы были элитой. Мы – старики. А весь народ не может быть элитой. Знаешь ведь закон Старджона?

– Во всем что есть – девяносто процентов дерьма?

– Именно! – Воскликнул Чевеид Снатайко. – Дерьма, быдла – называй как хочешь. Так стоит ли удивляться, что когда винт покинул нас, когда мы передали его прочим, они, не поняв до конца, что за великий дар получили, стали его использовать совсем не по назначению.

Чтобы не винт использовал тебя, а ты винт – нужен интеллект. Зрелость мысли и духа. А какая на хуй зрелость у нынешних пацанов?

– Никакой – Понуро согласился Семарь-Здрахарь. – И достигнуть они ее не смогут. Так и останутся детьми.

– Некоторые смогут.

– Но их же будет всего десять процентов, если не меньше.

– Меньше. – Кивнул Чевеид Снатайко. – Хорошо, если один на сотню. Я недавно попытался припомнить, у кого из моих знакомых, из молодых, после пяти лет торчания сохранились крыша и совесть. Знаешь – ни у кого!

– Печально. У меня такая же ситуация.

– Так что – все идет, как оно должно идти. Сумма интеллекта винтовых – есть константа. И чем их больше – тем меньше среди них реально продвинутых.

– Передаем сигналы точного времени… – Сказало радио.

– Ну, мой милый старый друг, – Чевеид Снатайко взял баян. – Ты готов?

– Знаешь. – Задумчиво сказал Семарь-Здрахарь. – Я раздумал умирать. Возьму себе несколько учеников…

– Поздно. – улыбнулся Чевеид Снатайко. – Ты должен умереть. Представляешь, сколько тысяч, если не миллионов, винтовых прозелитов разделят твой блестящий интеллект!

– Я не хочу, чтобы они его делили! – Воскликнул Семарь-Здрахарь, но было уже поздно. Чевеид Снатайко резко выхватил из-под головы Семаря-Здрахаря подушку, бросил ее на лицо умирающему, а сам навалился сверху.

– Бу-бу-бу! – Тихо раздалось из-под подушки. Семарь-Здрахарь сопротивлялся из последних сил, пытаясь вдохнуть. Но Чевеид Снатайко не дал ему сделать последнего вдоха. Он обеими руками схватился за ложе Семаря-Здрахаря и прижимал того к постели, пока не затихли последние конвульсии.

Убедившись, что Семарь-Здрахарь мертв, Чевеид Снатайко загаражил струну так и не понадобившегося баяна, положил его в карман и вышел из комнаты.

– Семарь-Здрахарь умер! – Торжественно провозгласил Чевеид Снатайко.

– Да здравствует Семарь-Здрахарь! – Воскликнули Блим Кололей и Клочкед. Один из них тут же стал Навотно Стоечко, а другой – Седайко Стюмчеком.

Семарь-Здрахарь церемонно поклонился им и вышел прочь, автоматически поглаживая баян с несколькими дозняками винта. Умершему он все равно уже не нужен, а новоинаугурированному Семарю-Здрахарю этот винтец очень даже пригодится.

Конец [8]

Вот, бля. Закончил главку «Смерть Семаря-Здрахаря». Теперь можно и оторваться. Нахуячено почти 300 тыщ знаков. Осталось где-то 150 – И верхний лепотаж готов.

Верхний и нижний. И никаких средних! Что вверху – то и внизу, бля. А посередке – я с питерским эфом. Вчера привез. Сегодня сварю и вмажусь.

А зачем я это пишу? Так, мало ли что…

300 тыщ знаков, в принципе достатошно. Может, я в зашир уйду и мне будет лениво это все дописывать?

Но все, хватит. Пепел эфедры стучит мне в сердце! Ничего, не долго ему стучать осталось. Эх, Ща вотрусь!..

6 сентября 2000 г.

Конец.

Москва. 1998-2000.

Примечания.

1.

Пьеса незавершенна.

2.

У этой главы имеется только название. Нам ничего не известно, читал ли где-нибудь Баян лекцию с таким названием, или нет. Но ее конспекта, если он был, не сохранилось. К.В.

3.

Ненаписанная глава. Даже заканчивается перечисление ритуалов не точкой, а запятой. Очевидно, материал на нее так и не был собран. К.В.

4.

Эта глава не написана. Есть только нижеприведенный конспект. К.В.

5.

Ненаписанная глава. Нет никакой возможности установить, что же Баян хотел в ней написать. К.В.

6.

В этом месте рукописи стоит эта фраза. Совершенно очевидно, что она не имеет отношения ни к предыдущей, ни к последующей главе. Возможно, этот афоризм должен был стать затравкой еще одной главы. Но ее название не сохранилось. К.В.

7.

Видео-шоу «Окна»! Оторваться невозможно! Стремный питерский винтовар Нагиев, укравший эту идею у Клочкеда, даже не подозревает, насколько близко он подошел к народу…

8.

Это – последние слова, что написал Баян Ширянов при жизни. Я долго думал, оставлять ли этот текст внутри последнего романа великого Баяна. И, по, зрелому размышлению, решил оставить.

Это – своего рода дневниковая запись, оставленная покойным на полях романа. Но эти скупые слова могут и будут служить итогом недолгой, но поразительно яркой творческой жизни легендарного писателя. (прим. К.Б.Воробьева).

Баян Ширянов.

Оглавление.

Верховный пилотаж. Предисловие публикатора. 61. Жены-тараканы. 22. Ода 7. Раскумарке. 20. Инородный целитель. 40. Ремиссионеры. 1. Винт из зоны. 41. Недодоз. 23. Креза. 49. Страх задува. 18. Вселенское счастье. 30. Последний честный варщик. 35. Сон. 2. Шуруп на трассе. 5. Вход в винт. 6. Стендаль. 7. Самосад. 26. Вуайерист в окне. 16. Аборты и винт. 64. Автоэпитафия, или Та надпись, на своем могильном камне, которую бы хотел видеть Баян Ширянов, буде мертвецы могли бы двигаться, а тем паче смотреть и воспринимать окружающую действительность и недействительность, и которую он придумал в промежутке между двумя вмазками, когда любую тварь мыслящую и абстиненцией озадаченную настигают думы о бренности всего сущего, срущего и смердящего, ибо, несмотря на то, что в тот единичный и конкретный момент горько сожалел он о наличии факта своего существования, в силу не только и не сколько философических категорий, как абстрактных, так и конкретных, хотя, конечно, конкретная философическая категория подходит под определение совершеннейшего нонсенса, а поелику функционирование его тела физического, а, по причинно-следственным механизмам миросуществования, и всех доступных восприятию прочих тел, было, что тактично называется в определенных кругах, крайне дискомфортным из-за расстройства органов внутренних, коие здесь перечислены не будут, несмотря на то, что число их конечно, но вряд ли перечисление их и самодиагнозы, которые поставил себе Баян, будут интересны благосклонному читателю, который уже дочитал это название главы до этого места, а на неблагосклонных вообще насрать три кучи с высокого шприцеобразного минарета, и, возвращаясь к тому месту, от которого и началось сие коротенькое отступление, имел он намерение отразить в надписи сей не токмо то, что тленна его оболочка и, чего греха в мешке таить, некоторые несознательные личности, Баяна лично не знающие, хотели бы ускорить процесс перетекания материи, из которой он состоит, из живого состояния в неорганическое, как будто это хоть как-то изменит то, что эти неконкретные, но совершенно не осознавающие себя личности, считают вредом, который Баян нанес окружающей среде и ноосфере, а так же, насколько это возможно, лаконично, образно, сообразуясь со стандартами и нормами литературного языка, ну, не материться же, право слово, на своем собственном надгробии, неудобно, их же дети читают, показать насколько похую, а здесь матюгаться можно, это ведь пока название главы, если вы не забыли, ему как вышеупомянутое дискомфортное состояние, так и состояние читающих эту надпись, в том числе детей, голубей, собак и прочих растений, и, по замыслу Баяна, если быть уж совсем кратким и резать по живому его мысль, которую иначе никак не уложить в прокрустово ложе текста, там должна была наличествовать сперва горечь, потом ирония над ней, затем – самоирония, после – ирония над самоиронией и так – до бесконечности, удивительно, но, судя по тому, что вы сейчас, надеюсь, все же прочтете, если уж смогли почти до конца прочесть это воистину бесконечное, но на самом деле состоящее всего из четырехсот слов, название сей главы, ему это удалось. 36. Новогодние абсцессы. 21. Ода 6. Отходняку. 31. Приходная соска. 38. Наркоманская рулетка[1] 19. Ода 5. Таске. 11. Канюльщик. 65. Камень. 4. Обет. 17. Ода 3. Винту. 15. Ода 2. Пороху. 13. Ода 4. Приходу. 34. Обрубание хвостов (лекция)[2] 28. Винтовые ритуалы[3] 55. Фонарики в лесу[4] 60. Низший пилотаж[5] 12. Ода 8. Машине. 44. Подснежники. 58. Навинченная конопель. 65. Соматика. 14. Отмазка от ментов. 5. Оголтение. 59. Не хочу! 29. Наркотическое право. 10. Глиптение про Атлантиду. 32. На игле. 42. Безвкусица. 39. Нахлобучки. 8. Ода 1. Банке. 47. Дико страшный наркоман. 45. Телепатия. 48. Йодно-приходные песни передознутых заморочников племени оголтелых винтотресков. 27. Заморочка 10. Пальцы. 56. Ебическая сила. 43. Слон-интеллигент. 53. Гной. 57. Поствинтовая двереница или древяная поствинтовица. 46. Наебанная аллея. 50. Починка весов. 51. К нам едет наркоман! 52. Щас вылезет!!! 9. Заморочка 11. Пережига. 54. Менты, дети, деревья. 33. По местам боевой славы. 33. Замуленный и увинченый или беседа он-лайн. 24. Ода 9. Струне. 0. Заморочка. 2-тильда-наба-штрих-интеграл-сигма-зет-в-степени-кубический-корень-из-е-в-степени-икс-котангенс-три-четверти-пи-омикрон-на-дельта-икс-по-замкнутому-контуру-разделить-на-цэ-квадрат. 37. Смерть Семаря-Здрахаря. Конец [8] Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8.