Вещий Олег.

Вещий Олег

Этого князя назвали Великаном Исторического Сумрака. О нем действительно известно очень мало, пожалуй, только то, что прибил щит к вратам Царьграда и погиб от укуса змеи, выползшей из черепа давно забитого коня.

Первое означает то, что князь взял Царьград, а вот второе, хотя и красиво пересказано Пушкиным, невозможно. На Руси никогда не было аспидов, способных прокусить сапог и умертвить физически сильного человека. Болотная гадюка сапог не прокусит.

А вот то, кто же князь в действительности, и впрямь покрыто сумраком.

В романе одна из версий, имеющих право на существование, хотя и активно отрицающаяся многими историками, – Вещий Олег и Рольф Пешеход, зять Рюрика, одно и то же лицо. Суть не в том, где и кем он был рожден, а в том, что сумел собрать несколько русских племен воедино и впервые заставить произнести Русь как название государства даже заносчивую Византию. Именно Олег заложил основу будущей Киевской Руси.

ВОЗМОЖНО, БЫЛО ТАК.

Как был непутевым младший сын кузнеца Сувора, так и остался. Даром что женился. Взял в Изборске сироту, но красавицу и умницу Радогу. С первого взгляда легла душа у Сувора и его жены Дали к невестушке, да только не родительскими молитвами семья держится. Всем была люба жена и Кариславу, а воля дороже. Не мог он дома сидеть, с тех пор как сходил далеко с братом Сувора Дедюней, так покоя не знал. Отец с матерью и женили-то младшего, чтобы не бегал по лесам да весям, думали, молодая жена к родному очагу привяжет крепко-накрепко, но не вышло. И жена всем хороша, и родить уж должна была, а Карислав снова в дорогу собрался.

С тех пор прошло шесть зим, Зорень вырос без отца, всего трижды его видел, когда приезжал набегами Карислав в родной дом. Жили Радога с ребенком в доме свекра, Сувор заменил мальчонке отца, научил всему, точно считал себя виноватым перед Радогой, что дал такого мужа. Всё также души не чаяли в невестке и внуке Сувор и Даля.

А еще нравилось Сувору, что совсем маленький Зорень не в игры играл, а норовил чему научиться. Уже к пяти годам сделали мальчонке малюсенький, под стать его росту, молот и дали постучать. Получилось и понравилось, стал Зорень пропадать в ковне, даром что обжигался не раз, да тяжелые болванки себе на ноги ронял. Помощники Сувора не могли нахвалиться на смышленого внука деду, а тот брови хмурил, чтоб не улыбаться во весь рот. Гордился Зоренем, как не мог гордиться своим сыном. Но малыш оказался гораздым во всем, и в играх ребячьих был первым, и буквицы освоил, мать научила. Радога тоже была и смышленой, и скорой, первая помощница Дале по хозяйству, никакой тяжелой или грязной работы не чуралась.

Глава 1.

Стоит Ладога на месте, где соединяет свои воды речка Ладожка с Волховом, широко раскинула по обоим берегам большие дворы. Выгодное место выбрали те, кто ставил первые дома Ладоги. Здесь проходит путь от греков через славянские земли к норманнам. Доброе село Ладога, всем хватает места, и словенам, и чуди, и норманнам, и балтам, всем, кто жить миром хочет, да торговать честно, без разбоя. Гостьбой живет Ладога. Плывут мимо ладьи, то ли по Волхову от Ильмень-озера, то ли от Нево, все едино, остановятся у Ладоги, вытащат свои суденышки на пологий берег да задержатся в поселении кто ненадолго, только поторговать да обменяться чем, а кто и навсегда. Не одни словене живут в Ладоге, есть здесь мастера-умельцы из разных сторон.

Не загородилась Ладога от гостей с Волхова укреплениями, да и от кого городиться, если изначала здесь жили все понемногу, для каждого проплывавшего свои соплеменники находились. Нет у нее ни крепости, ни причалов, как у других. И семьи в Ладоге такие, что не разберешь, у мужа-словена жена чудинка, тут тебе и норманн взял в жены весь, или у чудина любушка из балтов. И дома тоже такие, словно один у другого перенимал, когда строил. Кому на правом берегу Ладожки тесно, на левый перебрались, места хватит. Торговля идет бойко, другой гость дальше Ладоги в Нево-озеро и не плывет, чтоб потом морем до норманнов не идти, здесь все поменяет и обратно к Ильменю возвращается. Оттого у ладожанок украшения знатные, такие не у всех других словен найдешь, и всякого другого добра заморского хватает.

Вольный город, нет здесь княжеской власти, все миром решают ладожане, хотя оружия в городе много. Только каждый знает, что порушить мир легко, а восстановить тяжело. Пока миром живут, а наперед что загадывать?

Двор Сувора словно норманнский или чудинский, хотя и сам он, и жена его Даля словене, только показалось кузнецу добро так построить, и построил, кто запретить может? У большого очага посередине дома вечером собирается вся семья Сувора, поговорить о делах, решить что-то. Чтобы не было беды от огня у Сувора, как и у других ковалей славянских, да и не только у них, места, где железо варят да куют, поставлены подальше от жилых строений. У Сувора печь совсем недалеко от воды, правда, где берег повыше. Зорень любит смотреть, как дед с подручными ту печь-дманницу загружают, да потом железо из нее тащат и куют. Это полдела, позже из него будут ковать вещи так необходимые. Без топора ни дом не построишь, ни дров не нарубишь, одними сухими веточками очаг не наполнить. И без ножа ничего не сделаешь. И без меча. И рогатина на конце тоже кованым железом одета. Да много что кузнецы могут, и выходит, без их труда не прожить человеку? Сказал как-то об этом Зорень деду, мол, ковали в человечьем житье самые главные. Крякнул тот довольно сначала, бороду свою короткую в кулак собрал, потом головой покачал:

– Так-то оно так, Зорень, да только и без тех, кто хлеб ростит, да одежду шьет, да борти держит, да рыбу ловит, да у печи возится, тоже не проживешь.

Не успокоился Зорень, свое спрашивает:

– Так кто в работе самый главный?

Снова усмехнулся дед:

– А кто работает, тот и главный. Все труды хороши, коль хорошо делаются. Запомни это, Зорень. Делай любую работу хорошо и славен будешь. Крепко запомни, чтоб мне за тебя стыдно не было.

Не успели разогнуться да водицы испить после одной крицы, а уж поспевает следующая. Погнали новую домницу. И снова сначала меха, потом молот. Тяжело дается человеку железо, а что легко? Хлебушек тоже тяжело и любая другая работа. Если думать только о том, что тяжело, лучше вовсе не работать, лечь да помирать. А если радоваться сделанному, так любая работа не в тягость будет. Приучает Сувор внука, чтоб понимал, что работа не тяжестью запоминается, а результатом, сделай хорошо и обрадуешься, а люди тебя добрым словом поминать станут.

Только вторую домницу открыли, как старший внук Сувора Гинок прибежал.

– По Волхову лодьи плывут! Большущие!

– Откуда?

Махнул недотепа рукой не поймешь куда:

– Оттуда!

Рассердился на внука Сувор:

– Покажи толком, с Ильменя или с Нево?

– С Нево.

– Так лодьи или норманнские корабли?

– Не, – закрутил головой Гинок, – купцы плывут.

– Ну, купцы подождут, – отмахнулся Сувор. Работа не терпит, нельзя останавливать. Купцы из Свеи или еще откуда издалека торг вести завтра будут. А Гинок не отстает, теперь уж к отцу липнет:

– Мать на берег идти хочет. Пустишь ли?

Цыкнул на него Гюрята, чтоб не приставал, не время отвлекаться. Понял Гинок, что лучше убраться подобру-поздорову.

А у дмицы про него тут же и забыли, не до того.

От Варяжского моря гости с товарами нечастые, если кто и приплывет, то больше с оружием. И это не удивительно, ведь сердит древний Волхов, по нему не слишком разгуляешься, такие стемнины есть меж крутых высоких берегов, что редко какая ладья пройдет. Потому купецкие лодьи особо привечают. Купцы действительно пристали к берегу, помогли им ладожане лодьи насухо подтащить, к себе позвали. Только боятся свеи, чтоб не растащили добро, издалека привезенное, не идут в дома. Махнул рукой чудин Якун, коли боятся, так пусть и спят вповалку у своих кулей, не так знобко, чтоб окоченеть за ночь. Купцы развели костры у лодий, сели греться. Не вытерпели ладожане, кое-кто подсел разузнать, что привезли, чем порадуют. Но видно, те свеи впервые в Ладоге, хвалят не нахвалятся тем, что ладожане и видели много раз, и сами делать умеют. Особо один старается, словно уж и торг ведет:

– Паволоки ромейские есть, тонкие, с золотой нитью, не то что ваши полотна, на солнце сушенные да в воде мокшие! Ножи знатные, хоть на медведя с ними, хоть на врага, все одно, с первого взмаха голову отрежут. Украшения женские да мужские такие, что глаза разбегутся, со всего света. Бусы, браслеты, ножны для мечей, из кости много что…

Усмехаются ладожане, не поймет свей почему, а те кивают, мол, завтра ты нам свое покажешь, а мы тебе свое, и поглядим, чье лучше будет. Разгорячился гость, божится своим богом, что лучше, чем у него, и не сыщешь, готов об заклад биться. Хорень и предложил заклад, да с усмешкой, мол, побоишься, гость, не сдюжишь. Разъярился свей, поклялся на всем своем товаре против шапки Хореня, остальные гости его успокаивают, хоть тоже и впервой на Ладоге, а наслышаны про умение ладожан да про торги у них хорошие и понимают, что не зря так уверен Хорень. Только первого не остановить, побились об заклад. Смеются ладожане, советуют Хореню к Сирку сходить, чтоб шапки не терять. Тот согласно кивает, я, мол, не говорил, что у меня все есть, но у ладожан точно.

Ушли местные спать, а прибылый опомнился, чует, что попал, да обратного хода нет, слово купца должно быть крепко, не то с ним никто торговать не станет. Погрустнел гость свейский, понял, что болтовней своей да горячностью себя сгубил, не знает, что и делать. Подсел к нему самый старший, попенял, что неуемным был, посоветовал ночью тайно сняться и уплыть подале, не станут ладожане гнаться. А там подождать, пока остальные догонят, и к Ильменю вместе идти. Вздохнул свей, послушался старшего, помогли ему темной ночью лодью на воду спустить, да без весел, на одном парусе, чтоб с берега не слышали, уйти.

Утром увидели ладожане, что спорщик сбежал, посмеялись от души и над ним, и над Хоренем, мол, уплыло его богатство.

Одного не заметили ладожане, что Хорень исчез вслед за свейскими гостями, а может, и не вслед, а той же ночью. Только жена его Любава забеспокоилась, что муж домой не вернулся ни к утру, ни на следующий день. Но никто Хореня не видел после разговора с купцами. Всяко бывало, уходили мужики надолго то в лес, то купцов провожать, да только возвращались через несколько дней. Тут чуть ни неделя прошла, а Хореня нет, стала Любава расспрашивать, кто видел мужа последним, о чем разговор с купцами шел… Вспомнили ладожане про спор со свейским гостем, про заклад, решили, что неладно свеи с Хоренем сотворили, чтобы заклад не платить. Вспомнили, и что того купца на торжище не было, и Хореня не видели, а должен бы, хотел же изделиями Сирка да остальных похвастать. Хвастать Хорень любил, не смог бы упустить такое. Он вообще слыл среди ладожан спорщиком и забиякой. Еще мальчонкой вечно в синяках ходил – дрался с любым, с ним не согласным. А тут вдруг исчез. Неладно что-то, недоброе с ладожанином случилось. Свеи уже уплыли, и когда обратно пойдут, кто знает. Зашумела Ладога, заволновалась. Кто Хореня ругал ругательски, мол, нечего было самому свея заводить, дразнить, а другие говорили, что купец виноват, чего свое лучшим считает? Только разговор в который раз к одному возвращается – Ладоге какой-никакой заслон нужен, чтоб не могли проплыть мимо просто так, чтоб остановить можно было да спросить строго.

Но в Ладоге вольница, ни под кем не ходят, все решают общим судом, может, потому и решить не могут. Кто крепость строить будет? Кто ее охранять? Самим? Так для этого все остальное бросать нужно… Опять кто-то выкрикнул, что дружину позвать надобно, чтоб защита была да надежа. Долго шумела Ладога, но так ничего и не решила.

А Хорень как в воду канул, осталась Любава вдовой не вдовой, и не поймешь как.

Вокруг Ладоги все леса да болота, в какую сторону ни глянь. Боры с брусникой, моховиками, глухариные и медвежьи заломы, журавлиные топи, только кое-где белые полоски берез, осины листиками дрожат. Редко заимки стоят, далеко друг от дружки.

И по берегам озера Нево тоже людского жилья не видать. Озеро капризное, все норов свой показывает, то холодом пахнет средь лета, то водой зальет. Огнища далеко от берега.

Может, потому, когда вдруг раздвигаются берега Волхова и на месте сведенного леса на луке Ладожки появляются вдруг большие дворы, удивляются купцы варяжские. Это кто впервой плывет, а кто уже бывал здесь, ждут появления Ладоги, знают, что там торг хороший, что можно дальше и не идти, чтоб волховские пороги не проходить да после Ловати лодьи свои по суше не тягать, спины не горбатить. Сюда от Ильменя купцы придут, тут и встретятся. А кому невтерпеж самому в далекие моря сходить, тот дальше по Волхову до Ильмень-озера плывет, тяжело пороги волховские проходит, потом по небольшой да неглубокой Ловати, а там уж волоком через лес, для того порубленный. Тяжко тащить суда со всем скарбом, боязно, скрипят подложенные круглые лесины под килем лодий, скрипят и варяги, что тащат вместе с лошадьми. А навстречу тянут свои суденышки словене, да чудь, да меря, да многие другие, и не только славянских родов, и булгары, и даже греки. Хотя к грекам варяги плавают другим морем, своим, Варяжским, что на заход солнышка от них. А в эту сторону все больше славянские купцы, да сами греки, да персиды, да булгарские, да другие разные с полудня и с восхода. А варяжские лодьи редко когда дальше Ильменя движутся, не любят норманны посуху свои лодьи волочить, и порогов не любят. А кто ж их любит? Волхов подале Ладоги точно в желоб какой забирается, спрятаться норовит, берега вдруг над водой круто вздымаются, вода навстречу по перекатам так и хлещет, и бывалому жутко становится. Волхов своего батюшку – Ильмень-озеро этими перекатами лучше всяких крепостиц защищает, не все рискнут без договоренности на то по ним от Нево до Ильменя пройти, бывает, что и грабят суденышки. Вот и останавливаются многие в Ладоге, чтоб не рисковать, не идут дальше. Растет Ладога, богатеет, потому как торгом изначально живет.

Глава 2.

Хорень так умаялся, что даже всхрапнул маленько, казалось, совсем чуть, только глаза закрыл, а открыл – солнышко уже в небе. Не сразу и понял, где это он, спробудку заерзал, пытаясь выбраться из-под наваленного сверху. Тем себя и выдал, лежал-то под тюками у купца, с которым давеча спорил. Услышал, что тому бежать советуют, спрятался, чтоб вовремя показаться, да заснул. Теперь вот попался, набросились на него, схватили. Если б только за руки, отбился бы, так ведь за ноги уцепили, лицом вниз много ли навоюешь? Потом уж и руки скрутили, галдят по-своему, вроде и понимает Хорень, да не совсем. Как на ноги поставили, глянул на него купец, отпрянул сначала, потом оглянулся кругом, усмехнулся. Глянул и Хорень – уплыл-таки норманн-то, далеко уж Ладога, быстро лодья под парусом прошла. Вокруг лес по берегам, никто на помощь не придет, кричи не кричи. Видно оттого стал купец варяжский в себе уверен, руками бока подпер, усмехается:

– Что, ладожанин, зачем на мою лодью забрался? Воровать хочешь?

Рассердился на такие слова Хорень, вовек чужого не брал!

– Пошто вором зовешь?! Ты вечор спор затеял, об заклад бился да сбежал, аки тать в нощи!

Забыл Хорень, что купец не понимает, тот же все по-норманнски лопотал. Сам он понимать понимает, а сказать не может, что и знал, враз забыл. Купец кликнул кого-то, приблизился мужичонка сморщенный, весь скукоженный какой-то. Сначала залопотал по-чудински, Хорень понял, сосед у него Якун, тот чудин, да отвечать не стал, сплюнул только. Мужичок на купца оглянулся, словно прощенья просил, снова залопотал, теперь уж и не поймешь как. Отвернулся от него Хорень, чего с убогим разговаривать! К купцу обратился:

– Скажи своему псу, чтоб по-славянски болтал, коли хочет, чтобы я отвечал, а нет, так пусть уйдет, плешивый.

Мужичок аж взвился весь:

– Ах ты ж! Станешь обзываться, себе же хуже сделаешь!

Понял Хорень, что надо норманнские слова вспоминать, не то этот сморчок такого натолмачит, что и к берегу приставать не станут, тут порешат. Поднапрягся словенин, кое-как объяснил купцу, что пошутил, хотел испугать поутру да заснул.

Расхохотался норманн во все горло:

– Тебе твоя шутка жизни стоить будет!

Смотрит Хорень на хохочущих вокруг здоровенных викингов и понимает, что их сила. Разозлился, решил, пора норманну про давешний спор напомнить, да только не подберет он тех слов. Хорень толмачу:

– Переводи, собака, но не шуткуй, я норманнский понимаю, говорить только не могу!

И купцу про спор напоминает. А толмач свое лопочет, прислушался Хорень, весь аж позеленел, недаром норманны за мечи похватались. Переводил тот, что, мол, ругает купца ладожанин ругательски, говорит, что слаб он, как новорожденный. Хорень пнул толмача, что было сил, да сам, как мог, закричал купцу и остальным норманнам, что врет тать, не то говорил! От злости да с перепугу и слова нужные вспомнил. Стал сам купцу про спор напоминать. Понял его норманн, снова захохотал:

– Ну, показывай свои ладожские поделки! Посмотрим.

Решил схитрить Хорень, предлагает:

– Давай вернемся, покажу.

Махнул купец, чтоб отпустили Хореня, сам меч в ножны вложил.

– Хочешь вернуться? Возвращайся, я тебя с собой не звал. – И рукой в сторону берега повел. Вздохнул Хорень – и то правда, поглядел вокруг. Хоть не так далеко от Ладоги ладья ушла, и неширок Волхов, до берега доберется, если в воду прыгнет, а что дальше? С собой ничего, ни топора, ни ножа, ни кресала, чтоб огонь разжечь. Жилья вокруг нет, потому норманн и спокоен, знает, что Хореню и бежать некуда. В лесу с голыми руками далеко не уйдешь. Опустил ладожанин голову, прав купец, сам Хорень в его ладью залез, а что теперь делать, и не знает.

Усмехнулся на него норманн:

– Чего ж не бежишь?

Только подумал Хорень, что можно на берегу встречную лодью подождать, как купец и сам это предложил, но только по-другому:

– Пойдут лодьи навстречу, может, кто возьмет…

Вдруг озорно блеснули глаза варяга из-под бровей:

– А то оставайся со мной, поплывешь дале, ты товар хвалить умеешь, будешь помогать. Назад пойдем, сойдешь в своей Ладоге.

Задумался Хорень и не знает, что ответить. Давно мечтал подале сплавать, да своей лодьи нет, а дома жонка с детьми. Тут вроде и нечаянно вышло, может, и правда уйти с купцом мир поглядеть? Да снова про Любаву свою вспомнил, про деток. Купец пытать стал, чего не соглашается, Хорень возьми да и скажи почему. Поглядел на него норманн внимательно, что-то себе надумал, да только не заметил того Хорень, увидел злой взгляд толмача. Понял, что этот враг ему навсегда. Интересно, откуда он? И словенский знает, и чудинский, и еще какой…

Любопытно Хореню на норманнской лодье все, у них и весла не такие, и парус, пока разглядывал, день прошел. Есть дали, пить вон за бортом полно, работать пока нечего, чем не жизнь? А лодья стоит, никуда не девается, хотя и к берегу пристали. Хорень вокруг походил, да приметил, что следит за ним толмач тот, шагу ступить не дает. К вечеру догнали их остальные лодьи, долго смеялись над купцом и над Хоренем. Только неизвестно, над кем больше. Утром двинулись вверх к Ильмень-озеру. Слышал Хорень, что от Ильменя по Ловати совсем немного идут, а потом волоком. Спросил своего Раголда, пойдет ли? Тот только вздохнул:

– Там посмотрим. Как торг будет да погода.

У самого Ильменя увидели знакомого купца из ильменских, собирался вниз к Ладоге. Смотрит Раголд на Хореня, ждет, что тот решит, а ладожанин руками развел, мол, вернусь, дома дети. Варяг вдруг достал тугой кошель с серебром, отсыпал в тряпицу, протягивает Хореню:

– Возьми, передай. Потом отработаешь.

Заскреб Хорень всей пятерней затылок, и взять хочется, и в долги влезать страшно, но поглядел на купчишек разных, и в полосатых халатах, и в тряпицах, поверх голов навороченных, так ему тоже вдаль захотелось… Махнул ладожанин рукой, взял серебро, отнес купцу, чтоб Любаве передал на прожив. Дивится Варша, откуда столько серебра у небогатого Хореня? А тот на норманна показывает, смотри, мол, он дал. Покачал головой Варша:

– Ой, в кабалу лезешь! Гляди, как бы потом не лить слезы горючие.

Снова махнул рукой Хорень:

– Где наша не пропадала! Будь что будет!

Просит передать жонке, чтоб на деньги те жила, пока хватит, ждала честно два ли, три ли года, дальше как знает. И прощенья просит.

Жизнь у Раголда хоть и опасная да веселая, а на нем ни одной зарубочки не оставила, хотя ходил много куда и много с кем дрался, всякого довелось хлебнуть. Да только одного смертушка подстерегает в первой же схватке, поразит стрелой, не в него и пущенной, пробьет грудь, потушит под ней жаркий огонек, что не дает телу остыть, а другого и мечом секут, и стрелой бьют, и копьем колют, а ему все нипочем. Раголд из таких. За то уважает его Хорень, с ним не пропадешь, есть Доля у купца, хотя и молодой тот, не старше самого Хореня, а уже много где бывал, много что видел. И на жизнь вокруг глядит с любопытством, а не только наживу ищет.

Глава 3.

С востока на запад в земли Ютландии глубоко врезается фьорд Шлее. Он узок, точно специально вырыт для прохода судов. Даже в сильные шторма волны не добираются до Хедебю, стоящего в самой его глубине, там, где речка Шлее сливает свои воды с морскими. Опасное это место, судам угрожают туманы. Но для тех, кто знает в Шлее каждый камень, они не страшны. А враги пусть боятся. Торговый Хедебю хорошо расположен и хорошо укреплен. Подплыть к селению можно только длинным узким фьордом. Само селение окружает стена, с юга рядом с ней проходит еще одна – Внешняя. С севера Укрепленный холм – Бордхёйде, с которого хорошо видно все, что происходит в заливе. Неподалеку Ратный путь, который пересекает укрепления Ковирке и Главный Вал – Ховедхольд. Можно не беспокоиться. С юга большой торговый город защищен от нападок франков, с моря – от своих же викингов, готовых поживиться и за счет сородичей. Хвала Годфреду, тот много сделал для Хедебю, начав строить защитные валы. Данам издавна мешали франки, воевать с ними на суше викинги просто не могли. Оставалось загородиться, что и было сделано. Правда, сына Карла Великого – Людовика Благочестивого – укрепления Даневирке не остановили, но не все же так сильны и воинственны. Большинство просто не рискует нападать, помня о защитных валах.

Рольф стоял на вершине Укрепленного холма Боргхёйде, крепко расставив ноги, точно находился на палубе драккара, и вглядывался в даль залива. Линия берега у всей Ютландии изрезана не хуже, чем у ее северных соседей. Это хорошо для местных – удобно прятаться, и плохо для чужих – налететь на скалы проще простого. Длинный узкий залив Шлее не оставляет шансов пройти незамеченным любому, кто решил добраться к Хедебю. В хорошую погоду с холма Боргхёйде все подходы как на ладони, видно и Шлезвиг. Сейчас конунг выглядывал драккары своего тестя Рюрика. И где его носит, ведь давно уже пора бы пристать к причалам Хедебю! Небось опять ввязался в какую-нибудь глупую свару в Скирингссале, эта его заносчивость до добра не доведет. Нет, Рольф и сам был не прочь свернуть шею попавшему под руку неугодному, но Рюрик стал слишком нетерпимым в мелочах. Конунг вздохнул, времена уже не те, чувствовать себя вольно в своих же землях невозможно, на тингах все чаще кричат о договорах, о мире… Это конунг Годфред был мастер договариваться, с него пошло. Нет, Рольф признавал, что Годфред поступил умно, разрушив ободридский Рёрик, все верно, этот город соперничал с Хедебю издавна, теперь все товары идут через земли данов, но все же… Конунг должен быть прозорлив, расчетлив, но не имеет права забывать о главном достоинстве викингов – умении воевать! Если хозяева северных морей вдруг все станут только торговать, то быстро забудут воинское мастерство, тогда их не спасут и выгодные торговые пути. Кроме того, невозможно всех вольных викингов заставить лишь охранять караваны, всегда найдутся те, кто рискнет напасть. Отвыкнув от войны, можно и не дать должного отпора. Тогда прощайте не только добытые богатства, но и сама жизнь!

Фьорды скрыты туманами большую часть времени, вот и сейчас со стороны моря на скалы медленно наползало рыхлое облако, даже Шлезвиг начал прятаться в белой пелене, конунг досадливо поморщился и повернулся уходить вниз. В этот момент из тумана послышался рог, сообщающий о продвижении драккара. Этот звук Рольф узнал бы из тысячи других – подавал сигнал Сигнут, кормчий Рюрика. Конунг поспешил к пристани – встречать тестя. Или зятя? Кто из них кто? Не так давно Рольф на зависть многим варягам женился на дочери конунга Силькизиф и стал его зятем. Но еще раньше сам конунг Геррауд по прозвищу Рюрик взял в жены сводную сестру Рольфа Ефанду, чья мать из рода урманских князей. Вот и вышло, что породнились дважды. Хорошо это или плохо – время покажет, пока привело к тому, что и Рольфа стали именовать конунгом. Но это призрачная власть, он силен, пока благоволит Рюрик, а конунг, словно капризная девушка, настроение меняется как весенняя погода. Гораздо лучше было бы самому нанять викингов, построить драккары и попытать счастья в набегах. Каких? Была у нового конунга своя задумка, он не забыл набег на славянские земли, что лежат за Варяжским морем. Богатые земли. Почему о них забыл сам Рюрик, не понятно. Но Рольф не старается напоминать, сила конунга Рюрика не вечна, придет и его, Рольфа, время. И пусть викинги, косясь в его сторону, говорят, что сейчас конунгом не может стать только ленивый, пусть. Он умеет ждать, умеет копить силы, он дождется своего…

Вслед за конунгом Рюриком на причал прыгнул и его названный брат Трувор. Рольф недовольно покосился в сторону викинга. Этот что здесь делает, ведь собирался остаться в Скирингссале? Прибывшие довольно хохотали, вспоминая, как удалось загнать на скалы драккар Свирепого Онгенда. Нет, обвинить Рюрика ни в чем не смогут, кормчий Онгенда просто не справился, и лучший, недавно построенный драккар серьезно повредил себе корму, только чтобы не врезаться в нос драккара, где командовал гребцами Трувор. Но веселье быстро закончилось, предстояла работа, которую викинги никогда не путали с бездельем. Всему свое время.

Немного позже, когда уже вовсю кипел пир в большом доме Хедебю, один из ходивших с Рюриком – Сигурд Безрассудный, точно оправдывая свое прозвище, стал издевательски жалеть Рольфа, сидевшего дома, «пока остальные достойные славы своих отцов викинги занимались делом»… Рольф скрипел зубами, стараясь не поддаваться на уловки Сигурда, среди общего гвалта голос довольно пьяного викинга был мало кому слышен. Сидевшие за огромным столом рядом с ним Хейгар и Альдис по прозвищу Хромец пытались утихомирить задиру, зная и нрав младшего конунга, и то, что Рюрик запретил стычки между своими, но Сигурд все больше распалялся и выкрикивал самые обидные прозвища, какие смог придумать. Когда он назвал зятя конунга земляным червем, которого мутит в море, Рольф не выдержал. Вставшего в полный рост викинга не могли не заметить даже самые пьяные собутыльники, статью Рольф значительно превосходил многих из них.

– Что ты сказал, ничтожный болтун, сын шелудивой собаки?!

Вся большая компания притихла как по команде, еще не вполне понявшие, в чем дело, викинги озирались по сторонам. Вывести из себя Рольфа мог не каждый, потому не слышавшие ссоры спрашивали соседей, чем Сигурд так оскорбил зятя конунга.

– Я сказал, что ты земляной червь, которого тошнит в море… – расхохотался викинг, пьяно поводя руками. Он был безоружен, нападать на такого за столом у конунга значило обречь себя на изгнание. Но сейчас Рольф был готов и на это, глянув на Рюрика, он увидел, что глаза конунга насмешливо блестят.

Одним движением Рольф выхватил у Хейгара его боевой топорик и бросил Сигурду:

– Защищайся!

Как бы ни был пьян зачинщик ссоры, он смог поймать топор, сработала многолетняя привычка чувствовать оружие как продолжение себя самого. У Рольфа против боевого топора в руках оказался только большой нож. Викинги окончательно притихли, не слышно было даже обычных для таких боев ставок на победителя. Все вдруг поняли, что Рольф либо убьет Сигурда, либо погибнет под его топором сам.

Зять конунга велик ростом и телом, но и Сигурд не мал, он лишь чуть ниже, зато силен, как бык. Сравнение с быком мелькнуло у всех, кто видел этих животных, – глаза Сигурда налились кровью, лицо побагровело, из горла вырывалось хриплое дыхание, на руках и толстой шее вздулись вены. Рольф, наоборот, успокоился, он хорошо понимал проигрышность своего вооружения против соперника, но сумел взять себя в руки. Бой выигрывает не тот, кто лучше вооружен, а тот, кто лучше умеет оружием владеть. Все осложнялось пониманием, что погибший в таком бою не попадет в Валгаллу, а за рану потребуется отомстить, поэтому нужно только побеждать. Он старался не думать о том, что его ждет, даже если конунг прогонит, это будет потом, сейчас надо взять плату за оскорбление.

Бой разгорелся нешуточный, соперники были вполне достойны друг друга. Сигурд кружил вокруг Рольфа, стараясь подловить момент, когда будет можно со всего маху всадить боевой топор в большое тело зятя конунга. Тот, прекрасно понимая, чего ждет соперник, внимательно следил за его правой рукой. Сигурд усмехнулся – боится, ведь еще никому не удавалось увернуться от его броска! Злорадно улыбаясь, он стал медленно наступать на Рольфа. Оказавшиеся за спиной младшего конунга в мгновение ока переместились к другой стене, хмель слетел сразу со всех. Многие искоса поглядывали на старшего конунга, только он вправе прекратить этот поединок, но Рюрик молча наблюдал, утюжа тыльной стороной руки длинные полуседые усы. Трувор даже тихо попросил:

– Геррауд, останови, они же поубивают друг друга!

Рюрик сделал останавливающий жест, но не бойцам, а своему названному брату:

– Не мешай.

Наконец Сигурд решил, что топор пора бросать. Он принялся устраивать его поудобнее в руке, на которую все так же пристально смотрел Рольф. Что произошло дальше, никто сразу не понял, Рольф, не спуская глаз с топора, сделал какое-то едва заметное движение и… Сигурд, издав дикий вопль, выпустил оружие и схватился обеими руками за левую ногу, в которой торчал нож соперника! Мгновенно зять конунга оказался рядом с выроненным топором, и тот перекочевал в его огромную ладонь. Казалось, исход боя предрешен, теперь Сигурд не мог противостоять нависшему над ним сопернику, но также мгновенно перед занесшим топор Рольфом встал конунг:

– Остановись, ты победил.

Тот презрительно посмотрел на поверженного Сигурда, плюнул в его сторону и пошел вон. Рюрик отправился к своему месту, стараясь не глядеть на истекающего кровью викинга. Никто не жалеет другого из-за ран, тем более сам напросился. Сигурда подхватили слуги и унесли, идти сам он не мог. Больше веселья не получалось, все тихо разошлись, даже разговоров не было слышно. Только один из перепивших викингов, уснувший еще до ссоры, свалившись с лавки под стол, так и продолжал храпеть, его не разбудили ни крики, ни даже шум поединка.

Позже вечером Рюрик велел позвать к себе зятя. Рольф хорошо понимал, о чем будет разговор, он мысленно уже приготовился к отлучению от Хедебю и теперь раздумывал только о том, к кому из конунгов перейдет. В том, что будет изгнан, не сомневался. Но Рюрик только чуть устало показал на место напротив себя. Пришлось сесть. Странно, конунг никогда не беседовал с нарушившими его запрет, просто выгонял – и все. Ясно, переживает за свою дочь… Но Рольф совсем не собирался забирать своевольную капризную Силькизиф с собой, уйдя от конунга, он оставит его дочь при отце. О том, что это позор для молодой женщины, не думалось совершенно.

– Ты понимаешь, что нажил себе смертельного врага?

Вопрос оказался неожиданным, поэтому Рольф чуть помедлил, прежде чем ответить.

– Я должен был стерпеть оскорбления этого вонючего пса?

– Я должен выгнать вас обоих…

Похоже, что Рюрик просто не знал, как поступить. Он позволил начаться поединку, поэтому чувствовал свою вину в ранении Сигурда. Но и если бы тот погиб, то Рольфа следовало выгнать. Рольф не просто зять, он один из сильнейших, только стал слишком крупным, чтобы садиться гребцом на рум. Викинги не раз шутили, что, неровен час, Рольф перевернет драккар, если лишний раз кашлянет. Даже прозвище уже придумали – Рольф Пешеход. И впрямь зятю конунга хоть пешком передвигайся, и на руме тесно, и лошадиные спины гнутся. Тяжел молодой конунг Рольф, ох тяжел…

Правда, у Рольфа есть еще одно прозвище, те, кто с ним не дрался, а дело делал, звали все чаще иначе – Хельги, значит, Мудрый Предводитель. Рюрик старательно не замечал такого прозвища, оно оскорбительно звучало для самого старшего конунга, ведь по правилам Мудрым да еще и Предводителем могли признать только его, владевшего землями и потому имевшего право зваться конунгом. Правда, времена стали не те, сейчас конунгом может назвать себя всякий, кто пожелает. И самозванцев не смущает то, что тингом не признаны, есть десяток-другой викингов на румах драккара и ладно, уже конунг! Хотя, если признать честно, Рольф такого звания не просил, получил его, женившись на Силькизиф, а силы и ума у него на десятерых Сигурдов хватит. Только Рольфу не быть кормчим на хорошем драккаре, викинги никогда не станут слушаться того, кто не может с молодецкой удалью прыгнуть прямо с рума на пристань. Зять конунга этого не может, слишком тяжел.

Рюрик так задумался об излишней величине своего зятя, что забыл о том, что тот находится рядом. Рольф ждал. Наконец конунг очнулся от мыслей и покачал головой:

– Берегись Сигурда, он не успокоится…

Это Рольф прекрасно понимал и сам. Даже если бы они оба ушли из Хедебю, то с Сигурдом лучше было бы не пересекаться, теперь двоим тесно на земле.

Конунгам становится все тяжелее справляться со своими людьми, викинги требуют новой дани, новых земель, а где их взять? Свое побережье уже все обобранно, воевать, отнимая друг у друга, опасно. Куда деваться? На тинге все чаще голоса делятся пополам, одни твердят о мире, другие – о походах на богатые земли франков и других соседей, но только не по суше, а по морю. Арабские купцы, привозящие красивых женщин, отличное оружие и пахучие порошки, рассказывают о несметных богатствах других стран. Конечно, там можно и головы сложить, но для викинга это не преграда, зато в случае победы богатства окупят все труды и лишения. Для них труд – это только война, даже тяжелая работа веслами на румах трудом не считается, это просто жизнь.

Для себя Рюрик еще не решил, пойдет ли со всеми вокруг Европы или останется сторожить свои владения здесь в Ютландии. Но новые драккары решил все же заказать, они не будут лишними. И желающих сесть на их румы он тоже всегда найдет.

Но жизнь распорядилась несколько иначе…

Глава 4.

Плохой год для Радоги выдался, очень плохой. Сначала Карислав весточку прислал, мол, домой не вернусь, живи как знаешь, найди себе другого мужа, коли сможешь.

Потом беда случилась такая, что разом перечеркнула спокойную жизнь…

Зима в тот год встала ранняя, но нестойкая. Снег выпал, потом растаял, снова выпал, то мороз, то оттепель. В такой день поехали Сувор с Далей через озеро к сестре ее на огнище дальнее, да в полынью и угодили. И лошадь, и сани под воду быстро ушли, Сувор выпрыгнуть успел, а Даля нет. Кузнец потом долго нырял в ледяную воду, пытался достать жену, но все бесполезно, тяжелая шуба на Дале была, утянул ее Озерный на дно. И сам Сувор занедужил после холодной воды, пролежал с неделю, стал кровью кашлять, в горячке гореть, все жену звал-кликал, чтоб не топла, его подождала… Потом раскрыл глаза, сказал, чтоб не обижали Радогу с Зоренем, только слышала это одна Илица. И будто не слышала. Захрипел Сувор, позвал всех к себе, попрощался и затих навек.

Почуяла Илица себя хозяйкой в семье, хуже самой злой свекровушки стала для Радоги, видел это Гюрята, но не хотел в бабьи дела вмешиваться.

Бьет волна речная в берег, сильно бьет. Редко когда тиха вода, оттого и город прозвали Ладогой – Приволновым. Холодное, своенравное озеро недалеко, то так свой характер покажет, то этак. Но все равно любят его ладожане, привыкли к озерному и речному норову, не ждут от него покорности. Может, потому и сами такие стойкие? Ни холодной воды не боятся, ни морозов, ни слякоти непролазной… Нево-озеро даже в жаркий летний день не всегда теплой волной балует, и в Волхове она тоже студеная, а мальчишки весь день в воде, словно не чувствуют холода. И Зорень стоит. Ловят рыбу у берега. У старших лодки есть, им проще, а младшие пусть пока так, придет и их черед уходить на лов. Опасно это, часто откуда ни возьмись налетит ветер, погонит лодки далеко от берега, если не умеет рыбак управиться веслом, то долго его может и до озера гнать, а то и вовсе Озерный утащит.

Переминается мальчонка с ноги на ногу, озябли босые в холодной воде уж совсем, а уходить нельзя. Нужно наловить побольше, не то Гинок опять на смех поднимет. Вытащил мальчик рыбу покрупнее, обрадовался, теперь можно и домой. А с берега за ним приглядывает Сирко, ладожанин, что живет бобылем на краю пригорода. Нравится упрямый мальчонка мужику, старается Сирко помочь, чем может. Вот и сейчас позвал к себе Зореня, посмотрел на его рыбу, на снасти и подал свои, получше:

– Возьми. Этими ловчее будет.

Глаза у мальчишки загорелись, с такими и правда ловиться будет лучше! Обрадовался, поблагодарил и домой помчался, матери хвалиться. Не успел, Радоги в доме нет, зато Гинок тут как тут:

– Чьи это снасти? Украл, что ли?

Зорень даже красными пятнами пошел:

– Не крал я! Мне Сирко сам подарил!

Гинок не хочет угомониться:

– Са-ам… Как же! С чего бы это? Никому не дарит, а тебе вона!

Пристал к мальчонке как репей, не отпускает. Так и заставил всех усомниться, одна только мать на защиту встала, предложила сходить к Сирку да спросить. На том и порешили.

Но мальчик ночью услышал, как тихонько плачет мать, стал убеждать, что не воровал тех сетей. Радога сквозь слезы шептала ему:

– Сиротинушки мы с тобой, Зорень, вот я и плачу.

Утром не успели позавтракать, Гинок напомнил про Сирко, мол, идти надо, не то уйдет на реку или еще куда. Не хотелось Гюряте, понимал, что не врет племянник, если бы украл, то не соглашался идти к обиженному. Но Илица тоже строго смотрела, идти пришлось. Радога не отставала, шла вместе с сыном и Гюрятой.

Сирко жил почти на выселках, один все же, семьи нет, от людей подальше, чтоб бабы не приставали. Не живут бобыли промеж остальных людей, странно всем, что у мужика нет хозяйки в доме, что, девок или вдов мало, что ли? Но Сирко вдовец, у него любушка погибла через месяц, как жить вместе стали. Пошла за клюквой на дальнее болото, да и оступилась, видели ее бабы, а помочь не смогли.

Но Радога не думала сейчас, что страшновато идти к нелюдиму Сирку, сына защищать шла, потому не боялась. Сирко таким гостям удивился, но в дом позвал. Радога поневоле огляделась, чувствуется, что нет жены в доме, хоть и чисто, а неуютно, мужская рука не то что женская. Заметил ее взгляд хозяин, усмехнулся, но промолчал. Зарделась Радога, не хотела она и взглядом обидеть Сирка, но сына к себе прижимает, все защитить хочет. И вдруг понял хозяин, зачем такие гости пожаловали, вспомнил, что подарил вчера мальчонке снасть, небось, не поверили. Снова усмехнулся, только присесть предложил и сразу к Зореню:

– Как тебе снасть, что я вчера подарил? Сегодня рыбалить пойдешь?

У мальчонки глаза заблестели, радуется, и объяснять ничего не надо, и спрашивать, сам Сирко сказал, что подарил. Смотрит на дядю победно, что, мол, слышал? Мать тоже обрадовалась, сына по голове гладит, только Гинок недоволен, да Илица косо смотрит.

Поговорили с Гюрятой о том, о сем, подтвердил хозяин, что снасть Зорень не крал, вроде уходить пора, а Радоге даже и не хочется будто. Пусть неуютно здесь, и паутина вон в углах, и у туеса лубяного рукотер совсем ветхий висит, видно, нет тканины, чтоб заменить, а все лучше, чем в крепком доме после смерти Сувора и Дали. Уже на крыльце Сирко вдруг предложил:

– Радога, оставайтесь с сыном жить у меня. Небогато живу, но не обижу. Дому хозяйка нужна, а вам с Зоренем защита. Не сладится, обратно вернешься.

Илица сначала взвилась, но делать нечего – Радога не девка, чтобы ей указывать.

Так и остались Радога с Зоренем в доме Сирка. Радога хорошая хозяйка, все у нее чисто, прибрано, вкусно пахло хлебом да едой, одежка хоть и старенькая, но постирана, заштопана, аккуратно сложена. Пошла-покатилась жизнь в доме у Сирка и Радоги. Жили не как муж с женой, а как брат с сестрой, но каждый старался, чтобы всем троим лучше было…

Глава 5.

Некоторое время спустя подружился Хорень со своим нынешним хозяином Раголдом. Особо после того, как сплоховал толмач, не так перевел речь Раголдову; чудины, что слушали, взъярились, Хорень не сразу понял, что тот сказал такого, а как вник, стал объяснять, что противный мужичишка виновен. Раголд, мол, и не то сказал вовсе.

– А что? – спрашивают. А Хорень толком и не знает, что хозяин говорил, только умишком раскинул, свое добавил, а другое изменил – и вышла речь на загляденье – ладная да складная. Толмача Раголд выгнал, а переводить Хорень стал. Тоже труд, но главное – от хозяина ни на шаг. Порадовался Хорень, что язык в Ладоге понимать научился да своим молоть по-всякому. Любава все корила его за болтовню, а вышло, что напраслину возводила. С Раголдом оказалось интересно, тот по свету много поплавал, только в эту сторону впервые, он даже больше путешествиями занимался, чем торгом. Удивило такое Хореня, зачем это? Свей объяснил, что вот разведает он новые земли, приплывет домой, расскажет, что в них хорошо, а что плохо, купцам те знания помогут.

– И сейчас разведываешь?

– И сейчас, – согласился Раголд.

– А после кому сказывать станешь?

Чуть смутился свей:

– Кому понадобится. Кто спросит…

– А деньги у тебя откуда? Чем живешь? С торга-то не слишком много имеешь, коли каждый раз в новую страну идешь?

Не стал дале Раголд говорить, нашел отмашку, но Хорень беседу не забыл, врезалась она в память. Идет свей разведывать, что хорошо у славян, а что плохо.

Но все одно – со свеем много интересного увидел да узнал. В Ладоге расскажет – не поверят. Даже Охрима так далеко не ходил, как Хорень с Раголдом собирается. До самых греков пойдут, если все ладно будет. А если нет? Такую мысль Хорень старался от себя гнать.

– Нет, ты учи, учи!

Рунар в ответ смеялся:

– Да у тебя на теле места без синяка не сыскать!

В ответ Хорень бычился, выставлял кулаки:

– Это мое тело, что тебе до него?! Я не девка, чтоб тебе мои синяки разглядывать. Учи!

Рунар, усмехаясь в усы, снова и снова показывал боевой захват и движение руки при битье в челюсть. Доски драккара стонали от падения на них Хореня. Но на третий день падал уже сам Рунар. Впервые рухнув от удара своего ученика, он долго с недоумением почесывал едва не свернутую челюсть. Варяги вокруг смеялись – научил на свою голову! А Хорень не знал, радоваться успеху или печалиться, вдруг наставник не захочет теперь показывать никаких приемов? Ошибся, учить принялись все, кто хоть что-то умел.

За дни, проведенные в варяжском братстве, Хорень изменился до неузнаваемости. Он и мальчишкой любил подраться, частенько ходил в синяках и на силушку не жаловался, а теперь стало просто раздолье. Руки и ноги вздулись буграми от работы тяжеленным веслом драккара, каждую свободную минуту он тренировал глаз, без конца бросая нож или топорик, отрабатывал на согласных приемы драк. Только таких согласных с каждым днем становилось все меньше… Зато варягам все больше нравился этот хитрый и задиристый русич. Одного только не было у Хореня – настоящего меча, такого, чтоб гнулся над головой, не ломаясь, и выпрямлялся со звоном. Потому варяги и не учили его драться мечами. Они сами таким умением овладевают с детства сначала учебными деревянными и только с возрастом переходят на боевые. Воина, уже взявшего в руки боевой меч, ни за что не заставишь снова коснуться деревянного, а биться против их боевых любыми другими бессмысленно – от учебного меча после первого встречного удара оставались только обломки. Вот и таил в себе Хорень мечту – завести настоящий харалужный меч и научиться им владеть не хуже того же Рунара.

Весна на улице в полную силу, как лед сошел, по Волхову караван за караваном плывет, большая часть в Ладоге постоит, а там кто обратно разворачивается, а кто вперед спешит. Гости восточные: булгары, татары ордынские, греки, армяне, персидские да другие дальше не всегда плывут, здесь все поменяют, свои товары купцам свейским, готам, немцам, норманнам, всем, кто за озером Нево живет, продадут, да и назад повернут.

Подперев бока руками, сдвинув на затылок шапку, стоит на Волховском берегу Гюрята. Снуют по реке лодьи да большие корабли норманнов туда-сюда. И чего тянет людишек место менять, в чужие края? Гюрята вот родился здесь, отец с матерью только перебрались в Ладогу, как первенец на свет появился, мать уж, говорят, на сносях была, и никуда его не тянет. Любит дом Гюрята, век бы ничего не менял. Только жаль отца с матерью, плохо померли, тяжко. И кузня стала без Сувора сиротой, не чует Гюрята так железо, как отец чуял, выходят у него свиные плавки, а то пережжет, крошится железо. Тяжелый труд в ковне, если не лежит к нему сердце, или о чем другом мыслишь, когда дмаешь, то лучше и не подходи, не простит этого железо. Чувствуют нелюбовь хозяина и работники, стали и они хуже работать, на сторону глядеть. Не его это дело, а бросить нельзя.

Но в Ладоге неспокойно… С чего бы? Оказалось, опять норманны безобразничают, пришли во второй раз дань собирать, мол, нет у Якуна виры, что дань выплатил. Кажет виру Якун, а они смеются, это старая, прошлогодняя. Собрались ладожане вокруг, кричат, что сами видели, как их конунг Якуну виру правил, если и ошибся, то он, а не чудин. Почуяли норманны, что сейчас плохо дело кончится, убрались пока подобру-поздорову. А что потом будет? Сегодня Якуна обидели, завтра еще кого… Неладно норманны себя вести стали, неладно. Поскреб Гюрята затылок пятерней, постоял да к дому Якуна отправился.

Там ладожане собрались, ругали варягов на чем свет стоит за несправедливость, за жадность. Грозили перестать совсем дань платить. Якун крупный, на медведя похож, особо в своей меховой накидке, бороду в кулак собрал, думал, потом руками развел:

– Платил же, кажись…

На него налетел маленький, но юркий меря Онфим, заторопился, закричал:

– Да как же?! Дак ведь со всеми вместе и платил же! Ну, вспомни ты, тетеря! Может, виру куда сам задевал? Что прошлую показываешь…

Тут уже Гюрята не выдержал:

– Пошто глупость городишь? Как может он прошлую виру казать, их же забрал конунг в конце года!

Загалдели все снова, стали требовать сюда конунга, чтоб ответ держал. Да только того нет, уплыл со своими и не скоро будет. Кликнул Гюрята народ на вече, собрались быстро, несмотря, что дел у каждого полно. Вот когда особо пожалели ладожане, что нету с ними Сувора, тот мужик дельный и рассудительный был, никогда зряшного слова не скажет, а всегда выход находил и усмирять спорщиков тоже умел. Но кого нет, на того и надежи нет, надо самим разбираться. Сначала смотрели на Гюряту, как на старшего сына Сувора, тот понял, что ладожане от него главного голоса ждут, стушевался, не готов сын судить да рядить так же разумно, как отец делал. Все что смог, сказал еще у Якунина двора, дале пусть ладожане сами решают. Сдвинули мужики шапки на затылки, заскребли лапищами вихры сзади, что словени, что меря, что чудины, что балты… Все задумались. Потом вдруг снова загалдели, припоминая норманнские обиды, что, мол, хоть и дань берут, чтоб спокойно жили ладожане, а слова своего не держат. То одного обидят, то другого. Ладога и варягам дань платит, но варяги где, а норманны – вот они, по озеру Нево ходят, как у себя дома, даром что живут далече. Стали словене требовать, чтоб за Ильмень гонцов послать, пожалиться на разбойников, чтоб защитили свои славянские братья, да тот же Якун головой покачал:

– Не до нас им-то… У них самих хазары под боком озоруют, куда им мы. Далече больно…

Закричали почти все, что к кому ж тогда обращаться, как не к славянам?! Пусть Ладога на самом сивере, да все одно свои же! Долго рядили, и все больше звучали слова, что нужно дружину иметь свою или чужую звать, чтоб защищала. Прикинули, кого можно звать, и не нашли никого. А самим ратным делом заниматься не с руки, это же надобно семьи бросать, дела свои, и торговые, и домашние. Долго кричали, да так ничего и не решили, разошлись, как всегда, мрачные, нерешительные. Смутно стало в Ладоге, нехорошо. На норманнов сердитые, а где защиту искать, и не знают.

Сирко тоже ходил, тоже слушал и говорил. Говорил, что как ни далеко Киев, а туда надо взгляд держать, есть города и ближе, славян много, помогут. Но не все славяне в Ладоге, балты недовольны такими речами были, и свеи тоже, и веси… Долго держался в Ладоге мир, как качается бревно, если его точно посередине на опору положить, но нажми на один конец чуть сильнее, и упадет. Непрочно, коли опора только одна, надо несколько. А вот теперь нарушился, если норманны будут обижать ладожан, то кто знает, как все повернется… Никому вражды не хочется, плохой мир лучше доброй ссоры, да только как его удержать, мир-то?

Глава 6.

Люди возникли неожиданно, сторожевой викинг даже не успел подать сигнал. Словно стоящие деревья вдруг превратились в человеческие фигуры. Мало того, так же тихо появились и лошади. Раголду и остальным стало не по себе. Но люди не выказывали признаков агрессии или недовольства, просто стояли и смотрели. Четверо мужчин и три женщины. Одеты в меховые накидки, поскольку довольно холодно, на головах ничего нет, волосы женщин стягивали обручи, косы светлые, как и у северянок на родине Раголда.

Варяги только что расположились на ночлег, они старались делать это засветло, чтобы не искать в темноте подходящее место. Пока на кострах жарилось мясо, часть из них улеглась отдыхать прямо в своих драккарах, так привычнее. Солнце уже коснулось самых верхушек высоких елей, позолотило их, над лесом пронеслась стая уток, слетывались перед дальней дорогой в теплые края, тихо шелестел ветер, обрывая желтые и красные листья с деревьев. Вокруг на многие дни пути лес и только лес. Прорубленные широкие просеки для волоков быстро зарастали мелкой порослью, викингам приходилось сначала даже чуть расчищать дорогу для своих лодей, потом уже тащить их, впрягаясь всем сразу в постромки. У Раголда мелькнула мысль попробовать купить лошадей у подошедших. Хотя их всего две, но кто знает, может, жилье недалеко, и там есть другие? Раголд оказался неопытным и не успел взять себе достаточно лошадей в начале волока, а те, что были, быстро пали от тяжелой работы, их зарезали и пустили на вертел. Теперь вместе с викингами драккары тащили всего три лошади, для двух больших судов этого явно не хватало, приходилось часто отдыхать, и Раголд со своими викингами отстал от остальных. Ждать его не стали, у всех каждый день на счету.

Купец сделал знак мужчинам, приветствуя, те спокойно ответили. Мало того, самый старший пустил свою лошадь и шагнул к викингам, похоже, нисколько не боясь. Но Раголду было не до того, его внимание привлекла даже не сама лошадь, а то, что на ней висело. Это оказалась связка отличных соболей, так называемая черная головка! Мех искрился в лучах закатного солнца, он просто играл каждой ворсинкой! Купец показал на шкурки, старик легко отцепил их от простого седла и протянул Раголду. Тот решил, что люди вышли для торга, и поспешил согласиться, боясь, что солнце зайдет, а при свете костра ему могут всучить что-то плохого качества. Но хозяин шкурок покачал головой, он не собирался торговаться. Купец даже про лошадь забыл, да и все, кто видел соболей, тоже. Дальше произошло что-то странное.

Раголд никак не мог объясниться со стариком, как ни напрягал свою память. Хотя слова все и знакомы, но смысла свей не понимал. То, что старик отказывался менять свои меха на его серебряные монеты, – это Раголду было понятно, на что здесь серебро, с кем расплачиваться, но он мог бы предложить и кое-что другое. Только старик отдавал ему соболей просто так! Свей решил, что дело в сочетании слов, которые он понимает неправильно, и поспешил позвать на помощь Хореня.

Ладожанин подошел, усмехаясь. Он часто выступал переводчиком при купце взамен недотепы Балока. Раголд показал на старика:

– Переведи, что я предлагаю выгодный обмен, пусть отдаст своих соболей, а взамен возьмет из моего что захочет.

Хорень объяснил старику, что предлагает свей. Тот закивал:

– Да понял я, понял, что ему черная головка понравилась. Понятно, хорош соболь. Пусть берет.

– Так выбирай что взамен-то! Только дорого не проси, – расхохотался Хорень. Его веселило выпитое час назад вино. Раголд позволил нацедить из поврежденного бочонка понемногу. Напиток хорошо поднимал настроение, весело было всем, кто пил. Только сам Раголд даже не пригубил. Боялся отравы или что в таком настроении его легко обмануть могут?

Старик снова замотал головой, тоже засмеялся, показывая крепкие, желтые, как у старой лошади, но без единого изъяна, зубы:

– Так мне ничего не нужно.

– Как не нужно? – Хорень продолжал веселиться.

– Да так. Что мне нужно, у меня есть, а собольков пусть берет, коли нравятся.

С Хореня слетела часть хмеля:

– Ты о чем говоришь? Смотри, какие товары у свея, здесь и паволоки тонкие и прочные, и украшения, и посуда… Ты только посмотри! – Ладожанин тащил старика к коробам купца чуть не волоком. Тот продолжал смеяться, отмахиваясь от наседавшего Хореня. Раголд понимал все, о чем они говорили, только никак не понимал смысла ответов старика. Но он видел, что и Хорень не понимает. Значит, скрытый, глубокий смысл был в них, не сразу постигнешь.

Старик смотрел, остальные подошедшие тоже, и мужчины, и три женщины, одна другой крепче и стройнее. Цокали языками, кивали головами, только руками не трогали, и, главное, жадного блеска в их глазах не было. Раголд сам разложил лучшие паволоки, пытаясь увлечь женщин, показал браслеты и броши, вынул из сена тонкие бокалы розового стекла, их с трудом сохранили. И не думал купец таким предлагать, да только так получилось, просто не выказывали эти люди никакого желания обладать такими вещами. Раголд разозлился, понял, что те просто не понимают вещам цену, не могут понять красоты! Разозлился настолько, что вслух и сказал все Хореню, мол, не способны эти нищие оценить красоту, что с них возьмешь!

Глаза у старика вмиг стали строгими, он вдруг показал купцу на алое закатное небо над головой с рдеющими от низко стоящего солнца облаками, на реку, убегающую вдаль, на лес, стоявший сплошной стеной по берегам:

– Вот красота, а то, что ты показываешь, просто хорошо. Только твое нам не нужно. Если тебе нравится, оставь все себе.

Повернулся и пошел к своей лошади, стоящей на краю поляны, потом обернулся и кивнул на лежащие на грубой подстилке меха:

– А соболей возьми, коли они тебе нужны.

Раголд с изумлением наблюдал, как буквально взлетел на спину коня старик, как так же легко села на вторую лошадь женщина с обручем на голове, и вмиг исчезли те, с кем только что торговались у реки.

Немного погодя Раголд напился вместе со всеми и в полупьяном состоянии жаловался Хореню, что совсем не понимает таких людей.

Купцов хорошо понимали, но не желали признавать их правоту, мол, мы живем сами по себе, а вы сами. Раголд иногда горячился, пытаясь объяснить, что это выгодно – торговать.

– У вас много зверя в лесах, вы нам скору, а мы вам красивые и нужные вещи, сделанные в других землях.

Качал головой очередной мужик:

– То, что нам нужно, у нас есть. А у леса мы берем только самое необходимое, не больше. Если брать больше, лес обидится, земля обидится, вода обидится, плохо человеку будет.

– Но весь мир торгует, смотри, я могу дать тебе хорошие вещи, а на обратном пути ты приготовишь мне скору взамен. Договорились?

– Нет, – отказывался человек.

– Почему?

– Если у тебя что взять, то я стану от тебя зависеть, а я вольный.

– А ты отдай мне меха сейчас, у тебя же есть?

– Есть, – лукаво щурит глаза людин. – Да не мои они.

Раголд не понимает:

– А чьи же?

Тот обводит рукой вокруг:

– Хозяина леса, он нам черную головку дает, и белку-веверицу, и все остальное для дани. У него и проси.

– Как это?

– Попроси да сходи на охоту. Коли хорошо попросишь и лишнего не возьмешь, он и тебе даст.

Все разговоры разбивались о стену непонимания, не хотели вольные люди, как они сами себя звали, ничего брать у купцов и ничего давать взамен, словно им и правда ничего не было нужно. И женщины такие же, они не покупались на блеск украшений, не съедали глазами золотые и серебряные вещи, не вешали на себя бусы и браслеты, не перебирали дрожащими руками тонкие ткани, словно твердо знали, что все это не для них. Берегли вольные люди свою волю, она им дороже злата и серебра, дороже паволоков рамейских, безделок, из кости резанных, стекла заморского…

И почему-то Раголду и остальным было понятно, что силой взять этих людей не удастся, уйдут глубже в лес – и все тут. Они не оказывали сопротивления, но и не гнули спины в поклоне перед сильными, были одновременно гостеприимны, щедры и строги. Они жили своей жизнью, в которой не было места купцу Раголду с его товарами и надеждами. Он мог сколько угодно злиться или ублажать их, но оставался им не нужен!

Пришлось идти к Непре-реке, там хорошие торги, не хуже Ладоги и Хольмгарда. Туда приходят купцы со всех сторон, которые поймут ценность его товаров.

Глава 7.

Норманнские драккары вышли в сторону Гардарики, хотя их было всего три, никто не сомневался в успехе. Молодой ярл Харкон радовался своей задумке – отдельно от остальных пограбить богатые славянские земли. Можно даже далеко не ходить, сразу в Волхове разжиться, взять только Ладогу. Там давненько никто не бывал, уже лет десять прошло, как ходил туда Рюрик, много взял, и до сих пор дань платят. Почему ему, а не Харкону, например? Ясно, что удержать их долго не удастся, зато сразу возьмут хорошие меха, они в Ладоге есть, возьмут славянок для торга с арабами и еще чего, там видно будет.

Пользуясь спокойным морем и попутным ветром, подняли паруса. Но погода изменилась на полпути. Ветер вдруг посвежел, небо обложили темные тучи. Когда драккары уже стали втягиваться в устье Нево, их накрыла гроза. Волны, несясь с моря, подняли воду, она выступила из берегов, не давая возможности викингам высадиться или хотя бы пристать к берегу на время бури. Если бы Харкон удосужился расспросить тех, кто бывал в водах Гардарики, он узнал бы, что дважды в год море запирает воды Нево и как бы поворачивает течение вспять. Это пора бурь на своенравном озере, характер которого под стать морскому. Но конунг был слишком самоуверен, он решил, что уж в озере-то его неприятности ждать не могут. И жестоко поплатился за это.

Буря на Нево иногда хуже морской, потому как и в большущем озере от берега до берега не так уж далеко, а волны бросают драккары из стороны в сторону, как в открытом море. Недолго и на скалы налететь. Корабли разметало первым же порывом бури, кормчие не знали окружающих берегов, так как знали их дома, плохо ориентировались, поэтому собраться вместе не удалось. Каждый выбирался сам по себе. Только у Торольда хватило ума попытаться вернуться в море, он сумел это сделать и основательно потрепанный добрался до дома. Остальные нашли свой конец в бурном озере с морским нравом. Два драккара Харкона разбились в щепки, лишь войдя в устье Волхова.

Страшен и гневен в бурю старый Волхов. Кажется, что не волны катятся к берегу, а лихие вороги несутся с визгом и воем. Не белая пена играет на гребнях волн, а чьи-то хищные зубы оскалены. Вал за валом катят они на берег, а сверху шумит дождь. Ветер валит с ног, в дожде и утренних сумерках реки не видно, но слышно, как яро кипит и ревет Волхов. Уж не вмещает земля влаги, не принимает ее, который день ведь хлещет, бегут в реку мутные потоки, сливаясь с волховской водой.

В такую пору никто умный по Волхову не поплывет.

Но такие нашлись, одного из них выловили едва живого ладожане Свул и Сирко, притащили в дом Свула, обогрели, накормили, решили потом расспросить, куда это в такую погоду плыл и с кем.

К утру буря стихла, ветром разнесло облака. Вышли ладожане поглядеть, что непогода натворила. У многих лодки посрывало с привязи, у кого на берег бросило, так еще починить могут, а какие и унесло. Вышел и Свул, рассказал мужикам о нежданном ночном госте, встревожились все. Стал народ у торжища собираться, обсуждать, что теперь с тем норманном делать.

Решили его всем миром спросить, зачем в Ладогу шел, пусть честно скажет. Отправился Свул в дом, звать гостя, а тот как заснул с ночи на лавке, так и лежит, дышит ровно, раскидался во сне, словно дома на полатях. Усмехнулся Свул, у них полати есть ли? Все же в море в лодьях, а там так точно нет, видел он эти норманнские лодьи. Только все одно, стал будить норманна, тот проснулся мгновенно, но не сразу понял, где он. Подскочил, сел, глаза на Свула вылупил, оглядывается. Потом, видно, вспомнил свое плавание, голову опустил, понимает, что ответ держать сейчас, зачем явился. Так и есть, спросили. У торжища пристали ладожане приступом к норманну: пошто в непогоду плавал в этих местах, куда шел, зачем? Нечего говорить тому, но голову поднял, больше не опускает, сказал, что драккары его конунга шли к Хольмгарду, буря их разметала, куда девались остальные, не знает, было их по две смены на каждом драккаре, то есть более сотни человек. Чего шли? Без товара.

Значит, воевать – решили ладожане. Вот он стоял перед ними, безоружный норманн, который снова плыл разорять их землю, их данью облагать. Зашумели ладожане:

– Пошто норманны покоя не дают?! Мало дани платим, чтоб торговать не мешали?! Кто защитит?

Напомнил Свул, что с норманном решать надобно, куда ж его-то? Вроде и без оружия тот.

Попросил его к себе норманн Эймунд, что тоже недалеко от реки жил, мол, пусть пока у меня будет. Потом решим. Вроде освободил ладожан от груза, убивать безоружного никто не хотел, плохого он не сделал, а куда девать, никто не знал.

Стал Эймунд говорить норманну что-то по-своему, тот закивал, потом обвел взглядом ладожан свысока, сказал слова благодарности только Свулу да Сирко и ушел, будто одолжение делал своим присутствием. Посмотрел ему вслед Свул и пожалел, что из реки тащил, оставить бы в воде, чтоб утоп. Зато теперь знают, что снова собрались норманны по их дома и дворы, снова разорять хотят, никак им покоя нет, проклятым. В Ладоге не так давно новую дань назначили после набега, теперь другие? Про то и Сирко подумал, решил спросить у Эймунда, те ли или новые разорять пришли?

Догнал он Эймунда с гостем, спросил. Не сразу понял его норманн, потом плечами пожал, видно, не знают они, что другие делают. Кто сильнее, тот себе и рвет кусок. Худо, Ладога ближе всех славянских городов к норманнам стоит, ей первой всегда доставалось. Где защиту искать?

Долго бурлила Ладога, говорили, что надобно крепость ставить, чтоб не мог кто ни попадя грабить, а только кто ту крепость и ставить, и держать станет? Воевода нужен, дружина нужна… Но Ладога не такой большой город, чтоб иметь столько воинов. Что делать? Все одно, норманнам спуску больше давать нельзя, не то каждый их конунг, или как их там, станет приплывать и себе дань требовать.

Были робкие слова, что у них и защиты просить надо, чтоб не просто дань давать, а на ту дань защиту держать.

Прошло несколько дней, улеглась непогода, успокоился Волхов, ушла вода. Встали жаркие сухие дни. Вроде и забыли ладожане про норманна, тем более что тот сидел во дворе у Эймунда как мышь, носа не высовывал. Ладожане отходчивы, стали поговаривать, что, может, и прошли бы норманны мимо, не тронули бы города. Разозлился на них Свул, его двор не раз горел от проклятых, где ж это видано, чтоб волк ближнюю овцу пожалел, а за дальней во двор полез?! Пошумела Ладога, пошумела и забыла.

А еще немного погодя пропала у Онфима лодка. Хорошая была, что твоя лодья, на такой в море ходить можно, не только по Нево. Сначала метался по берегу Онфим, ругался, а потом почему-то решил узнать, на месте ли спасенный? Бросились ко двору Эймунда. Вышла его жена, головой покачала:

– Нет мужа.

Ладожане ее приступом берут:

– А где он? А гость где, что недавно пришел?!

Та только головой мотает:

– Ничего не знаю, нету их.

Она вроде как недавно в Ладоге, язык плохо понимает не только словенский или чудинский, а даже норманнский, Эймунд ее откуда-то издалече привез. Не поверили ладожане, сами дом и двор обежали, правда, нет норманнов. Все ясно – их вина, что лодка пропала!

Потом и не вспомнить, кто первым крикнул:

– Жги дворы норманнские!

Бросились все, ни о чем не думая. Выскочил из своих ворот Коёнг, руками замахал, остановить ладожан пробует:

– Пошто мой двор жечь хотите?! Я в чем пред вами вину держу?!

И правда, не за что, никого не обидел Коёнг, все по чести делает, но толпа слепа и глуха, голоса разума не слушает. Запылали и сеновал, и амбары, и сам дом. Еле выскочила жена Коёнга с младшими детьми, а он сам со старшим все пытался растащить горелое, чтоб не занималось дальше. Только запалили сразу со многих сторон, и ветер сильный, посуху вмиг все заполыхало. Хозяина рухнувшей крышей придавило, старший его сын обгорел весь, по земле катался, пламя сбивал, от боли зверем выл.

А толпа дальше побежала, палили норманнские дворы, о своих не думая. Поняли, что творят, только когда огонь на двор Тувора перекинулся. Заголосила Таля не своим голосом, за ней следом многие бабы, а поздно. Занялась Ладога вся. Ладно бы один берег, так ведь на обоих норманнов запалили, оба берега и выгорели почти все. Метались ладожане: и словене, и меря, и веси, и чудины, и балты, все добро свое спасая. Да только мало помогло, застлал черный дым небо над Ладогой на весь день. Разносил его сильный ветер по округе, и на дальних огнищах увидели, решили, что напали на город вороги. Знал бы кто, что сами ладожане и виноваты! Все выгорело, остались только Суворова ковня, она у воды стояла, два двора словенских, что позади коёнговского, ветер огонь в другую сторону увел, да дом Сирко. То ли далеко от всех был, то ли его бог Род хорошо защитил. В остальной же Ладоге ни дома, ни тына – ничего нет, все огонь слизнул. Деревья, что поближе были, тоже пожелтели, спаленные пожаром. Только мост на тяжелых дубовых колодах выдержал, не погорел.

К вечеру ходили ладожане среди угольев да пепла, живых кликали, как после побоища. Не все спаслись. У норманнов Коёнга прибило, сын обгорел сильно да жена умом тронулась, все пыталась белый плат по саже горелой расстелить да улечься на него. Дети плакали, мать в сторону тащили, а она только улыбалась. Другой норманн Рульф убежал с семьей в лес безо всяких пожиток, никто и гнаться не стал, как остальные дворы занялись, не до норманнов уже было. И остальных здорово покалечило, у Онфима женка с малыми детьми погорела, ходил вокруг пепелища, как чумной, не понимал ничего, у Олексы спина обожжена так, что ни лечь, ни сесть не может, волком воет. У чудина Кулбы волосы погорели, один глаз тряпицей прикрыт, не видит больше, у Свула тоже живого места на теле не найдешь. И у всех вместо домов пепелище. Веселка с детьми выскочила из дома в чем стояла, так и метнулась к Радоге. Гюрята с Илицей тоже двор не отстояли, остались нищими да голыми, вся Ладога одно сплошное пожарище. Хоть и привычные славяне к такому, чуть что – горят дома, да тошно сознавать, что сами виноваты.

Пожарище уже почти не дымилось, начинавшийся ветерок раздувал кучи остывшей золы, подымал ее и кружил в воздухе, точно зимой поземку. Горькой та поземка была.

Глава 8.

Ладога строилась.

Там и сям звонко застучали топоры, полетели в стороны щепки, изводя любопытных сорок. Чуть опомнились ладожане, те, которые не стали бежать от своих пепелищ, взялись за рукояти плотницких, с тонким перехватом у обуха, широким, оттянутым книзу лезвием топоров. Лес – вот он, руби, ставь вместо сгоревшего дома новый, лучше прежнего. Забудь все печали и заботы, размахнись да не промахнись. Сидит на срубе Гюрята, в простой холстинной рубахе, другой нет, волосы под ремешком растрепались, топором работает. Не впервой горит дом, но такого, чтоб всей Ладогой, еще не было. Славяне дома не ставят когда попало, всему свои сроки есть, но сейчас не до сроков, нужна крыша над головой.

Растут новые дворы в Ладоге, зреет и дума у ладожан, как жить дальше. Одна беда у мужиков – нет железных гвоздей и скоб, топоры тоже похудились. Но ковня только у Гюряты, а тот коваль не знатный, да и свой дом ставить надобно, не до молота с наковальней сейчас. Все одно, пришли мужики к Гюряте с наказом:

– Открывай ковню, без нее никак.

Кроме Сувора когда-то железо варили чудин Улень да меря Вакша. И тот и другой ушли, один к тестю на огнище подале от всех купцов, норманнов, да других чужих людей. Второй так обгорел, что его брат почти на себе увез к родным к Ильменю. Развел руками Гюрята, не знает, что и делать, варить-то он еще горазд, хоть и хуже отца, а вот молотом работать не под силу, тоже пообгорел мужик. Заскучали ладожане, не ждать же, когда купцы гвозди да скобы привезут, а коли и привезут, так возьмут немеряно, что дом золотым покажется. Вдруг встал Сирко, подошел к Гюряте, на руки свои, тряпицей перевязанные, поглядел, да и предложил:

– Открывай ковню, я к молоту встану.

Дивятся ладожане:

– А ты коваль ли? Ты ж, Сирко, не в обиду сказано, все поделками занимался.

Тот кивнул:

– Поделки лил потому, что у вас своих мастеров в достатке было, а с малых лет у наковальни стоял, может, и забыл что, так руки вспомнят. Поможешь, Гюрята?

Приплыли лодьи с Ильменя, новости принесли такие, что и рот раскроешь. Решили славяне дань варягам не платить больше, не за что, мол. Все едино набеги варяжские терпеть мочи нет, за что и виру немалую отдавать? Зашумела Ладога, загудела, согласны мужики с таким раскладом, сами только-только с норманнами разобрались… И вроде забыли ладожане, чем те разборки кончились, хотя еще щепа возле каждого вставшего дома лежит, да тряпицы с мужицких рук не сняты, что горелое прикрывают. Расспрашивают гостей ильменских подробнее что да как. А те не много и сами знают, знают только, что решили словене, да чудь, да меря, да весь, да кривичи, да другие больше дани не платить, а кому теперь защищать славянские земли, да как все будет, про то никто не знает. Стали меж собой спорить и у Ильменя, и в других землях, кто главнее да кто власть держать должен. У Ильменя после смерти Гостомысла внук его Вадим сел, да только слаб очень, не держит ни своих, ни чужих. Войной идут одни славяне на других. Ой, лихо! При жизни Гостомысл хорошо ли плохо ли, а держал всех, а умирая, вроде наказывал своего внука, сына средней дочери Умилы, что за варяжского конунга замуж выдал, к себе призвать. Дружина у того сильная, мол, защитит от других.

Нашлись и в Ладоге такие спорщики, начали кричать, что словене сильнее, другие, что кривичи, или вятичи, или поляне, древляне, или еще кто. Чуть не в бороды друг дружке вцепились мужики, про дальних, хотя и своих споря. Посмотрел на них Сирко, головой покачал, это здесь, далеко от всех так, а что же там, где славяне кучно живут, творится? Небось, совсем горло брат брату перегрызет. Не выдержал, прикрикнул на спорщиков, мол, им-то что? Оглянулись мужики на Сирко, вдруг на него взъелись:

– А пошто ты вмешиваешься? Ты-то сам как считаешь, кто главнее?

Засмеялся тот:

– Да никто, каждый сам по себе хорош!

Пристал к нему Олекса:

– Не-ет… Ты толком скажи, вот кто под свою власть всех взять должен?

– А без того нельзя, что ли?

Закрутил головой Олекса:

– Никак нельзя! Ежели наряду нет, то любой обидеть может. Мы почему варягам столь времени дань платили? Чтобы других к нам не пускали, чтобы защищали, сами не нападали…

Не успел докончить, перебил его Гюрята:

– А и помогли! Защитили!

Снова загудела Ладога, заспорили мужики. Долго глотки драли, а так ничего и не решили. Ежели больше не платить, то они сами придут. А кто первым ворога встретит? Ладога. Ее первую и разорят, хотя сейчас и разорять нечего. Но это сейчас, а немного погодя встанет Ладога снова, тогда как? Тяжелые думы у мужиков, никогда не жили спокойно, но теперь совсем смутное время настает. Чувствуют, что кончается вольница ладожская, которой так хвалились – не могли нахвалиться перед другими. Многие задумались, а стоило ли дома ставить, может, лучше было податься, как Улень, в лес на огнище да жить там, от всех спрятавшись, как медведь в берлогу? Только не все землей одной заниматься хотят, есть среди ладожан и купцы, и мастера разные, им как свое дело терять, которому всю жизнь учились?

И Сирко вернулся домой смурной, сел и руки опустил. Радога не знает, расспрашивать ли или он просто устал. На стол поставила еду, сама в сторонке встала, привыкла уже, что не захочет Сирко, ни за что не расскажет. Но тот посидел немного, за ложку взялся и отложил, начал говорить. Пересказал спор мужицкий, головой качает, а Радога в толк взять не может, что его беспокоит. Споры такие у ладожан все время идут. Вот что дань платить славяне отказались да варягов от себя прогнали, то серьезно. Только и Ладога опять не в последних, тоже вон погнала норманнов. Переспросила, ответил Сирко:

– Плохо дело, если в наряде на варягов надеются, мол, они свои, русичи. Только какие варяги русичи? Не делом живут, а разбоем одним.

Дивится Радога:

– А разве не охраной купеческих лодей?

– Ага! И грабят тех, кого охранять наняты!

– Ой, лихо! Чего ж их звать-то?

– Да для нас не то страшно, когда с норманнами ссорятся, то полбеды. Худо то, что меж собой ладу нет. Ежели свои дерутся, то любой, будь то норманн или другой, обидеть сможет. Где защиту искать? Не то беда, что другие славяне от нас далече, а то, что и у них наряду нет. Норманны чем сильны? Жестокие очень, да власть у них сильная. Крепкие конунги своих в обиду не дадут. А у нас, славян, что? Брат брату горло перегрызть готов, и помощи не дождешься.

Покачала головой Радога:

– Неправда твоя. Сам посмотри, вона на пожаре все всем помогали, не глядели, свой ли, нет ли. Это богатеи про меж собой дерутся, а простой люд всегда подсобит.

Горько усмехнулся Сирко:

– Эх, если бы! Простой люд подсобит, когда дело плохо, а как все спокойно, так и каждый в кусты. Послушала бы ты сегодня! Чуть не подрались за дальние споры споря. Тут бы и норманну взять нас запросто. И простой люд пойдет за своих князей других бить, только помани.

– Что ж теперь будет? – Радога тоже присела, с тревогой глядя в лицо Сирко.

– А не знаю, только чую, что тяжкие времена настают.

– Ой, лихо лихое!

Глава 9.

Ходуном ходит Ладога, давно уж нет в ней покоя. Купцы, что от Ильменя приходят, все то же говорят, мол, хоть и погнали варягов, свара меж собой идет, не могут решить кто главнее. Подрядились славяне даже на стороне власти искать, мол, пусть придет кто да порядок наведет. Поахали ладожане, наряд оно, конечно, хорошо, только как то чужой повернет? Может, так, что и в рабах у него окажемся. Спрашивают купца, а про кого говорят, кого звать-то? Не знает тот, мол, и про степняков речи вели, и про других, и про норманнов тоже. Чуют ладожане, что скоро и им придется для себя решать, под кого головы приклонить.

Мало того, вернулись в Ладогу купцы, что по воде уходили далеко, обнаружили свои дома и амбары сгоревшими, ругались на тех, кто пожар затеял. Только как узнаешь, кто, если весь город горел? Снова собрались ладожане, в который раз уже, снова речи зазвучали разные. Охрима, что к свеям ходил с тремя ладьями да товару много привез, стал говорить, что не надобно было с норманнами ссориться. Как теперь за море ходить? Норманны не простят, что их людей побили, да и дань не платят. Ответил ему Олекса, напомнил, что не просто так от дани отказались, да и норманнов побили тоже за дело. Ладога всем гостям рада, а таким, которые власть над ней берут – нет! Но купцы свое гнут – негоже с норманнами ссориться, прийти могут в любой день, все разорят, защитить некому. Слово купеческое тяжелое, им все обязаны. Ладога гостями живет, не будут лодьи да другие суда ходить, захиреет город. Товары, здесь сделанные, вывозить надобно, не только для себя ладожане трудятся, да и каждый двор на торжище завязан. Город торжищем богат, а купцы в нем силу великую имеют. Купцов и Гюрята поддержал, лучше уж варягам дань снова платить, чем разорену быть, а за ним и Наум, у которого дом хоть и сгорел, а товару в лодьях, успевших от берега отойти, много осталось, и другие, кто побогаче, кому важно, чтоб снова торг в Ладоге знатный был, а при варягах или при ком другом – неважно. Мало того, напомнили Гостомыслово слово, какое перед смертью сказано – звать к себе на княжение его внука, от дочери Умилы рожденного. Герраудом кличут и во Фрисландии с отцом, норманнским князем, живет.

А все одно – в Ладоге вольница, ладожан просто так ничего сделать не заставишь, ничего не решили и этот раз. Но на следующий день заметил Олекса, что то один, то другой ладожанин стал к Охриму или Науму заходить, вроде как по делу, только выходят из их дворов и отчего-то затылок чешут. Не вышло у купцов да тех, кто с ними, наскоком мужиков взять, решили потихоньку, по одному. Вскоре подтвердилась дума Олексова, снова созвали ладожане вече, снова говорить про норманнов да про наряд для Ладоги стали. Мол, славяне решили себе со стороны князя взять, а мы что же? Олекса поинтересовался у Охрима:

– И кого же? Уж не норманнов ли?

– А хоть бы и их! – окрысился на него купец. – Все порядку поболе будет, не станут дворы гореть!

– Это каких норманнов?! Каких мы прогнали, пока ты за море ходил?!

Загудели мужики, понял и Охрима, что худым дело закончиться может, стал уговаривать:

– Вы что, мужики, не слушайте вы его, он разве что путное скажет? Не о тех норманнах речь ведем. Мало ли их за морем? Там тоже разные люди есть. Главное, чтоб сильным конунг был, чтоб у него дружина крепкая была, от любой напасти защитить могла…

Олексу угомонить тяжело:

– А от тех защитников кто нас защищать станет? Не ты ли? А то эта сильная дружина, как волк среди овец, порядок наводить будет.

Смеются мужики, только видно, взяли их чем-то купцы да богатеи, бороды мнут, а Олексу особо не поддерживают. Чует он, что пересилили его купцы, и Сирко за полу дергает, чтоб перестал, видно же, что заранее все решено. Но удержаться не смог:

– Так чего же за морем-то правды искать? Может, лучше вон в Изборск податься за ней?

– Там сами ее на стороне ищут. К варягам надобно!

Зашумели ладожане, кто про варягов кричит, кто про своих, славян. Только снова Наум напомнил, что и славяне не могут сами справиться, у них спор идет про то, кто главнее да кому правду держать. Тут уже Сирко не выдержал, вступился:

– Не славяне спорят, а вот такие, как вы с Охримой, у кого серебра да злата много. Людям что спорить? Не обижал бы никто, да с погодой везло, так нам и никакой власти не надо!

Охрима с трудом перекрыл своим зычным басом шум, который поднялся в ответ на слова Сирка, понятно, что соглашались мужики, те, которые спины гнули на пашне да на покосе, да в кузне, да лодьи загружая и разгружая.

– Ты Сирко умен, да не больно! Князь для того и нужен, чтоб не обижали. А с погодой это никто не властен, разве что бог вон твой…

Побелел Сирко, глаза злые стали:

– Ты моего бога не тронь, он тебе не подвластен!

И так зло это сказал, что даже отшатнулись от него те, кто рядом стоял. Наступила тишина, не успел Охрима ответить, как Наум уж снова людей наставляет. Повернулся Сирко уходить, только остановил его Олекса:

– Чего же ты, кузнец, торопишься? Надо до конца стоять.

– До какого конца? Не то не ясно, что норманнов позовут?

– А пусть и позовут, только смотря каких. Таких, как у нас были – плохо, давай биться, чтоб других звали.

Удивился Сирко, но остался. И правда, зашумел Олекса снова, мол, хорошо, согласны варягов звать, только не тех, кто уже был, других надобно. Не ожидали такого поворота Охрима и те, кто с ним. Вроде и поддерживает их Олекса, а что-то не верится, что сдался. Стали говорить, кого бы пригласить, чтоб и силен был, и ладожан в рабство не загнал. Тут Сирко снова голос подал:

– А и надобно их на время звать, а не насовсем.

Сразу раздались голоса:

– Правильно! Определить время, на какое придут, а после чтоб ушли без принуждения!

Засомневался Олекса, что без принуждения уйти могут, только решил, что ладожане и принудить смогут, тоже закричал, чтоб еще и не ближние варяги были. Долго рядили ладожане, до хрипоты спорили, а выбрали того, о ком и думать не собирались – варяжского конунга Рюрика. Решили к нему послов отправить, пока еще лед не встал. Крутил головой Сирко, не мог вспомнить, откуда он это имя слышал, да делать нечего, решила Ладога свою участь.

Как стали выбирать, кого послать, так Олекса промеж остальных и Сирка выкрикнул. Поддержали его ладожане, помнили, как кузнец, рук и спины не жалея, им помогал. Сирко сначала сопротивлялся, но Олекса и другие его успокоили, что если об Радоге с дитем беспокоится, то зря. Поддержат, все сделают, что надо, пусть плывет к варягам от ладожан. Отказаться бы, да сплоховал Сирко, согласно кивнул.

Пришел домой мрачнее тучи грозовой, стал рассказывать, что ладожане удумали и чем все кончилось. Обмерла Радога, и варягов страшно, и Сирко уедет надолго, как жить? Успокаивает ее Сирко, а у самого кошки на душе скребут. Но вернуть уж ничего нельзя, стал собираться, через два дня решили плыть. Лодьи Охрим дал, правда, выгодно это, он и товара туда нагрузил доверху. Олекса насоветовал Сирку ничего купцам не отдавать, мол, у свеев сам продаст, хоть и все сразу там кому отдаст, тоже выгоднее будет. Правильно подсказал, очень уж обхаживал Сирко Наум, чтоб не связывался с торговлей, мол, дело это сложное, убытку много может быть.

– Чего же ты сам занимаешься? – поинтересовался Сирко.

– Да я так, по привычке, – затянул свою песню Наум, только Сирко не обманешь, смеется:

– Ну, может, и я привыкну.

Маялся Сирко, маялся, потом вдруг позвал с собой Радогу, а Зореня в доме оставил. Привел женщину в хлев, где лошадь стояла, показал спрятанный большой короб. Как открыл его, у Радоги и глаза разбежались, там полно безделок одна лучше другой. Такие и купцам Сирко не всегда давал.

– Смотри, Радога, ежели не вернусь через год-два, бери отсюда безделки да продавай купцам, будет на что вам с Зоренем жить. Только не давай все сразу, чтоб не поняли, что у тебя много есть, и цену не сбили.

Обещала Радога, а Сирко еще одно место показал, наказал запомнить, если лихо придет, там горшок с монетами закопан, чтоб раскопала.

Как отбыли ладожане с посольством к варягам, на следующее утро вдруг началась осень мокрая. До тех пор стояла загляденье, все желтое да красное, лист огнем на деревьях горел, сухо, тепло, а тут сразу меж темным небом и темной землицей повисли полосы дождя, Волхов тоже потемнел и воды прибавил, начал из берегов лезть, Ладожка воды остановила, с берега на берег и не переберешься. Знали ладожане, что это значит, ветер волну с моря в Нево погнал, воду обратно разворачивает, а ту, что вниз течет, не принимает. Такое каждую осень бывало, все бы ничего, привычно, да только не успело посольство и из Нево выбраться, а в такое время озеро опасное. Заныло сердце у всех, чьи мужики ушли к варягам. Замокрело все вокруг, малейшие выбоинки да ямки водой до краев наполнились, поналивались, только не как весной – весело и радостно, а темно и тревожно, словно в ожидании чего длинного и тяжелого. Наступила пора полной оторванности от всего мира. И действительно, теперь до самых морозов ни Волховом не пройдешь, ни по земле не доберешься, развезло окончательно все вокруг.

Тоскливо в Ладоге поздней осенью, не видно разноцветных парусов на реке, не красуются своими задранными носами лодьи, проходящие мимо или пристающие к берегу, не слышно голосов на торжище. И то, погорело все, одни головешки и от торжища остались, под дождем еще страшнее все кажется. Четыре уцелевшие дома далеко друг от дружки стоят, ковня темнеет да новый большой дом, что Олексой да остальными в договор выстроен на зиму, быстро потемнел под небесной слякотью. У Гюряты чуть получше, но все одно – не та Ладога.

Сирко Радогу с Зоренем в хорошем доме, крепком оставил, только дров маловато, бережет их Радога пока да почаще с сыном за валежником в лес ходит. Одно плохо, рядом валежник выбрали, а далеко ходить страшновато, медведи еще не все спать улеглись, есть те, которые берлоги не нашли, да волки стали голос подавать. Что дальше делать, и не знает Радога.

Но выход быстро нашелся. Олексе с семьей и жить негде оказалось, и одеться не во что – все сгорело. Тогда и позвала их Радога к себе, вернее, к Сирку в дом. Олекса с Талей сначала отказывались, но потом согласились, вместе в тяжелую годину легче. Дому хозяин нужен, не то и крепкой избе без дров замерзнуть можно.

Так и зажили вместе, всем легче и всем веселее.

Глава 10.

Не лучшее время для похода к варягам выбрали ладожане, да другого не было. Зимой и вовсе не дойдешь, а по весне можно не успеть, явятся незваные гости, только хуже будет. Ветер все навстречу дует, словно остановить пытается и воду, из Нево в Варяжское море текущую, и лодьи ладожские. Зябко на мокром ветру, это тебе не лес, где деревья ветру разгуляться не дают. Да только не стонут ладожане, хотя и ежатся.

Сирко сидит, на воду глядя, что за бортом струится, и пытается вспомнить, где же он слышал имя конунга, которого звать идут. Подошел Сорок, тому такие плавания привычны, он купец, с Охримой часто далече ходит.

– Что, кузнец, в ковне привычней?

– А то! – обернулся Сирко. – На твердой землице все лучше.

– Э-э… – протянул Сорок, – это кому как. Викинг на земле что твой телок новорожденный, а в море на ногах крепче истукана стоит.

Присел рядом, тоже стал на воду глядеть. Сирко и спросил, откуда, мол, имя конунга помнит? Вроде не встречал никогда.

– Как же ты мог забыть? Рюрик же приходил на Ладогу лет этак десять назад, воевал нас, дань-то мы из-за него столь времени платили! Правда, звали его еще чаще Герраудом, Соколом позже стали кликать.

– Рюрик – Сокол? – удивился Сирко. – Чего же викинга земной птицей кличут?

– Он и на земле успел повоевать. А кличут?.. Видать, стоит того.

– Нам-то он пошто, коли нас же и воевал? Боимся, чтоб снова не налетел?

Сорок вздохнул, головой покачал:

– Ты, Сирко, откуда сам-то? Тебя ж, когда Геррауд Ладогу разорял, кажись, у нас и не было?

Смутился такому вопросу Сирко да вида не подал:

– Я издалече, из полян.

– То-то и не ведаешь наших дел. Геррауд – внук Гостомысла, средней его дщери Умилы сын. Гостомысл перед смертью внука звать наказывал, только старшего, а того убили.

– У Гостомысла же свой внук есть, не из заморских.

– Вадим-то? Слаб он, ни своих, ни тем паче чужих удержать не может. К Ильменю ушел, чтоб со своими не воевать, а норманны там творят что хотят.

– А других нет?

– Нет. У Гостомысла четверо сыновей было, да все сгинули. А дочери по разным землям живут, вот и вспомнил он Умилу и ее сыновей. Вроде и рядом, и варяги.

– А тот внук деда разорять приходил? – усмехнулся Сирко.

– То как посмотреть…

Покачал головой Сирко, чудно мир устроен, внук на земле деда разбойничает, а потом его же наряд держать зовут! Только вспомнил он, что варяги не считаются с тем, откуда женщин берут. Взял и взял, а все сыновья, от нее рожденные, словно и матери не имеют. Слышал Сирко, что варяги сразу сыновей от матери отнимают, чтоб ласки не знали, так научить жестокости проще, да еще и правильным считается сына к чужим людям на воспитание отдать.

Их разговор услышал Тирок, тоже встрял:

– Рюрика еще Победоносным Заслуживающим Доверия зовут. Может, ему и впрямь верить можно?

– Ага! – усмехнулся Сирко. – Как волку среди овец!

Сорок даже оглянулся:

– Ты, Сирко, поосторожней языком-то! Неровен час, услышит кто…

– Мы еще и не у варягов, а вы уже боитесь? А как же там трястись будете? Чего, у нас самих сил мало? Поставили бы крепость путнюю и не только у купцов, а у варягов, которые по Волхову мимо плывут, сами дань бы брали!

Тирок расхохотался от души:

– Ага! Туда само собой и обратно тоже! Они твою крепость сожгут в тот же день! При крепости дружину иметь надобно!

– А хотя и дружину? Чем чужим виру платить, так лучше своим, которые в дружину встали бы! – У Сирко душа не лежала за море плыть над собой ярмо просить.

Вздохнул Сорок:

– Так-то оно так, только пока мы ставить будем, разорят нас варяги. Да и живет Ладога торгом с двух сторон. А ну как викинги Варяжское море для наших гостей перекроют? Тогда как? С чего дружине платить будешь? И с Ильменя к нам ходить перестанут, не то из-за моря.

И Тирок вздохнул:

– Да-а… куда ни кинь – везде клин.

Хотел было Сирко сказать, что есть славяне, что живут, ни с кем не торгуя, в глубоких лесах, сами себе хозяева, да вовремя сдержался. Если подумать, прав Сорок. Земля у Ладоги плохо родит, не прожить без торга, а гостей не будет, зачем и Ладога нужна станет? Купцами держится город, на том встал. Выходит, для спокойствия Ладоги сильный конунг нужен, и правы ладожане, что Рюрика звать решили.

– А сильный ли Рюрик-то?

Отозвался Тирок:

– Есть посильнее, но и этот справится. Только захочет ли?

Сорок усмехнулся в свои пышные усы:

– Рюрик – младший сын у Людбранта Бьёрна, что из рода Скьелдунгов, ему от брата Фрисландия досталась, да только отняли, а дали Ютландию. Мало конунгу, больше желает. Он и в Ладогу ходил, чтоб всем доказать, что лихой очень. Куда ж больше, чем славянские земли? Вокруг Фрисландии-то все уж поделено.

И замолчал, поняв, что сказал слишком много. Быстро отошел в сторону, чтоб еще чего не сболтнуть. Покосил глазом на него Сирко, но удерживать не стал. А сам снова задумался, да только думай не думай, а другого выхода нет. Уж лучше Заслуживающий Доверия, который еще и внук Гостомысла, чем кто другой. Как-то будет в Ладоге?

Не раз еще разговор тот начинался по пути к Рюрику, только говорили все больше Сирко да Тирок, а Сорок подале держался. И чего боялся? Зато Тирок много рассказал Сирку про пращуров словенских. И откуда знал столько? Спросил у него Сирко, Тирок рассмеялся:

– Вот и оно, Сирко, что ты дома, забившись на полати, сидишь. А я с купцами полсвета обходил, много что слышал и видел.

Обиделся на такие слова Сирко, мол, не всем же по свету бегать, кто-то должен и дома дела делать. Снова смеется Тирок:

– Прав, ежели все станут по свету ходить, тогда и купцы для чего надобны? Каждый сам себе и привезет, что захочет. Только не в том дело. Одному вот свой родной лес близок так, что без него и свет не мил, а другому дорога от порога всего дороже. Я из таких, не могу спокойно дома сидеть, не по мне то. Вон у тех, к каким плывем, одни хлеб рустят да за скотом ухаживают, и только когда дома дел меньше становится, тогда вплавь пускаются. Да все одно, стараются вернуться к жатве-то. А других хлебом не корми, а дай соленого морского воздуха поглотать да по морям походить… И к сохе не приучены, руки только и знают, что топорик боевой держать. А иных вообще берсерками зовут. Такие, когда в бой идут, себя не помнят, в зверей превращаются.

– Я про то слышал. А ты их видел?

– Не… И не особо хочу, одним словом, бешеные.

В другой раз взялся Тирок ему про Гостомысла и его род рассказывать. Пожалел Сирко, что Тирок об том в Ладоге людям не рассказал, хотя и не совсем поверил он таким сказкам, но все же. Говорил Тирок, что Гостомысл сын Буривоя, который варягов крепко бил, да и сам ими тоже не раз бит бывал. Что правил Гостомысл твердою рукою всеми окружающими племенами, платили те дань, и с варягами не раз воевал успешно. Погиб он в бою неравном. Было у старейшины четыре сына и три дочери, сыновья все или погибли, или умерли, не оставив детей. А вот от дочерей внуки есть. Один из них – Вадим – сейчас у Ильмень-озера сидит, да слаб, и недовольны им ильмерские словене. К другому плывут, чтоб к себе звать.

Удивился Сирко:

– А ну как сойдутся два внука про меж собой? Как бы нам посередине не оказаться.

– Нет, у Умилы, средней дочери Гостомысла, сыновья в боях взрощены, Вадиму с Герраудом не сладить. Тот викинг, морской разбойник значит.

Вспомнил Сирко, что Соколом кличут конунга, к которому посольством плывут, усмехнулся. Только чтоб они цыплятами при том соколе не оказались. Снова речь повел про то, чтобы на срок звать князя, а не навсегда. Пожал плечами Тирок, мол, там видно будет. И про другое речь завел, стал об этих самых викингах рассказывать. Слушает Сирко, дивится. По всему получается, что и не племя они вовсе, а как бы воинское братство, только разбоем живущее. Сильные люди, не боятся ни стужи, ни жары, ни работы тяжелой, ни боли, готовы служить своему ярлу, не щадя живота своего. Да только не усидеть им на земле спокойно, они на траве, как другие в лодчонке в бурю, зато в волнах стоят на ногах крепко. Люди моря, одним словом.

– Так что ж, у них и городов нет?

– Есть, конечно. Только не такие, как у нас, крепостей не строят, незачем.

– Да ведь и в Ладоге крепости нет.

Тирок соглашается:

– Ладоге защищаться не от кого было, пока незваные гости грабить не стали. А их города все сразу защищают, у них любой при мече ходит да при топорике боевом. С одной стороны топор, с другой – как и молоток, хоть забивай что нужно. Так и живут с оружием под головой, чтоб врасплох не застали. Мечи у них хороши. Я хоть и не люблю доспехов этих, а и то загляделся.

Сирко кивнул:

– Помню, видел. Тяжелые, но крепкие.

Глава 11.

В этих водах не бывает мира, здесь царит право сильного, у слабого в любой момент могут отнять все, но у обидчика тоже отнимет сильнейший. Надо не просто держать ухо востро, нужно уметь или уйти, чтоб тебя не заметили, или защищать свое добро, да и жизнь. Тревожно было ладожанам, никто не смог бы им помочь, они хотя и везли товар, но в любой момент могли оказаться жертвой какого-нибудь разудалого ярла на своем драккаре. Беспокойно вглядывались в море на горизонте Сорок и его люди. Но беду пронесло мимо. До Хедебю добрались без приключений, когда Сирко уж не чаял ступить на твердую землю. На первых порах даже ноги не слушались, ставил их широко, словно под ним не твердь земная, а доски лодьи качаются. Смеялись остальные, он-то один не привычный к морским походам был. Тирок успокоил, что и так, мол, хорошо, болезнь его морская не прихватила, не то все кишки наружу бы вывернуло от волн.

Хедебю действительно походил на Ладогу, и домов таких же, как у них на Волхове, много. Только стояли они вдоль деревянной дороги, каждый со своим забором, воротами и дорожкой, а в Ладоге вразброс, там места вдоволь. И речка, как и Ладожка, посреди города течет. Дома, что по ее берегам стоят, имеют ступени к воде. Умно сделано. Увидал на крыше не конскую голову, как дома часто сажали, а оленьи рога. Чудно. Ходит Сирко, все примечает, только старается от своих недалече быть, хоть язык и понимает, даны в Ладоге тоже не редкость, а все можно сделать что-то не так. У каждого народа свои привычки, ненароком и обидеть кого недолго. В первый же день увидел он, как викинг с норманнского корабля спрыгнул на доски пристани, да вроде и поскользнулся, чуть обратно в море не упал. Помочь бы человеку, поддержать, а все стоят как вкопанные. Дернулся Сирко, да удержал его за плечо Тирок:

– Стой! Нельзя викингу помогать, если не просит, обиду нанесешь смертельную. Мало что самого убьют, так еще и на весь свой род беды навлечешь.

Чудно, помощь за обиду принимать, да только это их дело. Выдюжил норманн, смог прыгнуть вперед к своим, не упал в воду. После того и сказали Сирку, чтоб не отходил далече да не ввязывался ни во что.

Оказалось, что опоздали ладожане, уплыл совсем недавно конунг Геррауд Рюрик в Скирингссал, чтобы потом отправиться в Сигтуну на тинг, а когда будет, кто же его знает. Сначала хотели плыть туда же, свейских да датских драккаров много до Скирингссала плавает, можно бы с ними. Да не успели, прибыл один из драккаров Геррауда, его сводный брат Трувор, что привел драккар, сообщил, что скоро ярл будет и сам, незачем ходить далеко. Ладожане рады, море Варяжское не мед в зимнюю пору, холодно да ветрено. Их лодьи не очень для такого приспособлены, да и пиратов много. Норманнские да остальные драккары защищены, но и им опасно.

Остальные, может, и томились от ожидания и безделья, а Сирко только радовался. Он нашел дом мастера, что и по желтому камню работал, и бусы лил, и броши делал. Стал Сирко тому помогать и учиться заодно, любое дело, которое умеешь, только на пользу идет.

А пока учился, все расспрашивал да дивился. Много похож оказался Хедебю на Ладогу, здесь тоже почти не выращивали хлеб, жили больше торговлей да ремеслом. Очень интересовало Сирка оружие варягов, хоть и дал он зарок не ковать оружие, но не посмотреть не мог. Особенно много ковалось топоров, которыми морские разбойники владели мастерски.

Сирко до узорчатой ковки допустили, но закалку не показали – секрет, какого мастер не открывал никому. Тирок объяснил, что закаливают мечи иногда в крови жертв, и посоветовал Сирку не подвергать себя опасности.

А вот кольчуги они явно делать не умели, вместо того одевали какие-то куртки с костяными вставками, чтоб защитить тело. Вздохнул Сирко, не может он научить ковать кольчугу местного коваля, зарок даден, не то быстро бы выучил.

Море затянуло туманом, викинги боятся туманов больше бурь, он скрывает не только берега, но и тех, кто плывет в тумане. Хотя викинги всегда готовы к бою, у их драккаров на специальных крюках, в единожды и навсегда заведенном порядке висят доспехи и вооружение. Стоило возникнуть тревоге, как они стремительно вооружаются, ловко помогая друг другу. Это иногда было залогом победы и самой жизни. Кроме того, у викингов каждое действие, каждое движение во время боя доведено до совершенства. Если выстрелил первый ряд лучников, то никто не раздумывает, что делать дальше, выпустив стрелы, викинги падают на колени, накладывая стрелы в тетиву луков и открывая при этом цель для второго ряда. Так стрелы летят практически непрерывно, пока не истощится их запас. И гребцы на румах вооружаются по очереди, давая возможность товарищам передохнуть. Хорошо умеют воевать варяги, но и безжалостны они. Такими воспитали их море и сама жизнь, не отнимешь ты – отнимут у тебя, не убьешь ты – погибнешь сам. Поэтому задержка ярла могла означать все что угодно, вот и беспокоились ладожане.

Но Рюрик пришел. Его драккар голову имел драконью, желтоглазую, и нес гребцов-варягов десятка два, да столько отдыхало. Пристал к берегу без суеты, красиво. Ладожане тоже вышли посмотреть на конунга, которого решили пригласить к себе. Сирко удивился, видать, Соколом ярла из-за носа прозвали, точно хищный клюв какой над усами навис. Глаза круглые, темные, лицо все узкое, некрупное. На кого похож? Сирко и Гостомысла никогда не видал, и про внешность того не слышал. Попробовал по привычке спросить у Тирока, но тот отказался:

– Не ведаю. С Гостомыслом меды не пил, за столом не сидел. Тебе-то что, на кого бы ни похож, все одно – нам другого не видать. А этот наш по матери.

«Наш по матери» принял ладожан не сразу, сначала занялся своими делами. Много привезли драккары Геррауда, нужно было разгрузить. Потащили варяги все на своих спинах. Сирко не мог объяснить, что это вдруг его толкнуло и свою подставить, помнил про совет Тирока не помогать викингу, коли не просит, а вот поди ж ты! Удивился ярл, одну бровь приподнял, что-то у своего кормчего спросил, видно, интересовался, кто таков и откуда взялся. Тот тоже у кого-то спросил, повторил ярлу, одобрительно кивнул Рюрик. Сирко того не видел, он уже тащил здоровенный тюк по сходням, зато увидели Тирок да остальные, живо присоединились. Поработали вместе с варягами на славу, и сами размялись, и помогли. Конунг смотрел внимательно, словно оценивал, не по себе стало Сирку от такого взгляда, поморщился:

– Чего глядит, точно мы рабы его?

Тирок огрызнулся:

– Сам же полез помогать!

Геррауд рассказывал брату Синеусу о делах в Скирингссале. Тот удивлен, почему ярл не остался на зиму там, почему не поехал на тинг в Сигтуну?

– А зачем? Что, я не знаю, о чем говорить будут? – Конунг вроде и удивлен, но брата не обманешь, тот хорошо понимает, что Геррауд просто не хочет лишних расспросов, почему Лотарь поменял ему лен. Мало приятного объяснять, почему вместо богатой Фрисландии, до которой Рюрик ох какой охотник, ему дали Ютландию. Тоже не самый бедный лен, да ведь теперь побережье для него закрыто, а слишком далеко ходить стало тяжело. Новые драккары нужны, но строить их не на что.

– Что другие конунги говорят?

Поморщился Рюрик, головой мотнул:

– Не знаю, с другими не разговаривал. Товары сгрузил и сюда. Рольф сзади идет, может, он что скажет.

Синеус подумал: «Рольф скажет! У того одна мысль – где бы еще чего прихватить». И то ясно, Рольф – зять Рюрика, ему перепадет больше всех, если будет чему перепадать. Продолжит Геррауд ссориться с остальными конунгами да с Лотарем, и вовсе без лена останется. Сейчас у тинга сила, могут не просто погнать, а еще и не давать крова нигде. Синеус поежился, зря ярл не поехал на тинг, кто знает, что там решат, может и один голос перетянуть. Как решат запретить давать убежище изгнанникам, многие задумаются тогда. И у Геррауда немало викингов, которым путь в Скирингссал заказан. У Синеуса лучший друг изгнанник, и у Рольфа тоже. Ему очень не нравилось, что сводный брат потерял интерес к делам. Нельзя же жить одной торговлей, торговать – это хорошо, только викинг на то и викинг, чтобы брать все, что захочет. Если ограничат права ярлов, то добывать себе богатства придется с большим трудом. Нет, Синеус не боялся труда, только смотря какого, одно дело грести, сидя на руме, или брать свое, рассекая противника от головы до пят, и совсем другое – труд сынов Вотана, которые обрабатывают землю или пасут скот не хуже рабов. Викинги признавали только труд по перетаскиванию награбленного, любой другой был им чужд. Кроме воинского, конечно, работа тяжеленным веслом трудом не считалась, это была сама жизнь викинга.

И чем собирается Геррауд торговать, если больше не будет набегов? Хедебю – город торговый, его трогать нельзя, другие земли Ютландии конунгу особых доходов не приносят, для этого ими заниматься надо, скот разводить или землю обрабатывать. Не самому, конечно, но следить за этим, вникать. Другое дело – набег, где все за один раз взять можно. Только набеги заказаны для ярла. О-хо-хо, есть над чем подумать.

А тут еще эти странные славяне, до такого додуматься нужно – приехали просить над собой конунгом быть! Только торгуются по времени. Все бы ничего, бывал Геррауд в их землях, и Синеус много товаров видел, из Хольмгарда привезенных, богатые земли. Не так давно Рюрик грабил их Ладогу, что на реке стоит, по которой в славянские земли идти нужно. Дань ладожане выплатили хорошую, а теперь вон защиты просят. Если хорошо подумать, то конунг Геррауд-Рюрик даже право на те земли имеет, дед его тамошним ярлом был. Одно смущает всех, и самого Рюрика, и его братьев – земли от моря далеко, труднопроходимые, все леса да болота, хоть и зовут Гардарикой, а города те в глубине, водой не доберешься. Чтобы там конунгом быть, нужно про море забыть совсем, а Рюрик – викинг до мозга костей, он долго в лесу жить не сможет. Потому и не торопится ответ давать ладожанам.

И сам Геррауд-Рюрик крепко задумался, богатой землей владеть зовут, да только суша там, а он без моря себя не мыслит, кроме того, сразу срок назвали – пять лет. Только и хватит, чтобы крепости поставить, где их нет, а потом плыви себе обратно? А здесь лен уже уйдет, и другие конунги успеют построить новые драккары, а он сам отвыкнет стоять на палубе крепко. Кому будет нужен ярл на старых драккарах и не знающий обстановки? Ему не двадцать лет, чтобы новое дело начинать с возможностью его бросить, Геррауду уже больше пятидесяти лет, он взял последнюю жену, красавицу урманскую Ефанду, думать должен, что ее сыновьям оставит. А что оставлять-то, если Рустинген, что лен после смерти отца и брата получил, к Лотарю перешел? Правда, потом отвоевал Рюрик тот лен, да только вынужден был больше защищать его от чужих, чем сам грабить где-то. А шесть лет назад Лотарь лен поменял, отдав Геррауду Ютландию. Теперь вон тинг решит урезать свободных ярлов в правах, и совсем трудно станет. Но в Гардарику все равно не хочется. Рюрик помнит непокорную Ладогу, та хоть и выкуп большой дала, а не подчинилась. Понимает, что будет считаться конунгом и бояться по земле ходить, чтоб в спину топорик не метнули. Это дело скорее для Рольфа, зятя у Рюрика, не зря Хельги зовут, что значит Мудрый Предводитель. Тот бы справился, всех рассудил и правил сильной рукой, но твердой. Может, им Рольфа предложить? А сам куда?

Рюрик пришел в Хедебю, но согласие ладожанам давать не спешил, думал. Тирок сердился:

– Цену себе набивает!

– Грех обижаться на князя, – одернул его Сорок. – Князь на то и князь.

– Да мы и сами с усами! – огрызнулся Тирок.

Старший в ответ только головой покачал:

– Ох, гляди, как бы тебе те усы не укоротили на голову…

Спустя два дня, когда уж предложили конунгу прийти в Ладогу да защищать славянские земли от чужих, вдруг явился к ладожанам брат Рюрика Трувор и позвал перейти в дом Геррауда жить до весны. Задумались ладожане, с одной стороны, вроде и почет от конунга, а с другой – боязно. Сирко понять не может, отчего боязно. Сорок объяснил:

– Они христиане, а мы нет.

– Ну и что? Здесь много каких есть…

– Есть-то есть, да только нам в рабы угодить можно просто, если только ярл пожелает, может продать нас арабам как скот.

– Это отчего же он нас вдруг имеет право продать?! – возмутился уже не только Сирко, но и Малуш.

– Права?! – расхохотался Сорок. – Ты ему еще про права расскажи, тогда обязательно в рабы пойдешь! У викингов право сильного, понял?

– Пошто тогда мы его к себе зовем?!

– Замолчь! – рассердился Сорок. – Итак лишнего наделал и наболтал. По Слисторпу слух уж идет, что ты за всеми подсматриваешь, что не к добру это.

Хотел Сирко возразить, что он учится, чтобы дома все так же делать, но увидел злые глаза старшего и промолчал.

Подумали, но решили к конунгу идти, все равно если захочет, то приведет на веревке, лучше уж самим. Вздохнули многие, мало кто думал, что путешествие таким опасным окажется. Вроде и в бурю не попали, и пиратов не встретили, а вот гляди ж ты!

Но ярл оказал простое благоволение, он еще раздумывал над предложением ладожан и хотел присмотреться. Рюрик бывал в Ладоге и даже разорил ее, но одно дело налететь и воевать, подчинять и получать дань, а другое – управлять и защищать. Чтобы защищать, надо быть уверенным, что тебе не метнут топорик в спину, а чтобы управлять, нужно понимать, что справишься. Это не покоренные народы, у которых клейма на лбу, Геррауд хорошо помнил, что даже разоренная Ладога не подчинилась, жители просто ушли в лес и словно растворились. Дань, правда, платили исправно, но сидеть там нельзя, опасно, да и отказались платить. Вот и раздумывал Рюрик, зачем зовут. А если для того, чтобы заманить и убить за прошлые обиды?

Рольф прибыл в Слисторп через несколько дней. Да не просто приплыл, он привел за собой два захваченных драккара Улофа Быстрого! Вместе с викингами на румах. Еще не спросив, как это удалось, Рюрик понял, что Рольф определил его ответ славянам – Лотарь не простит разорения драккаров Улофа, значит, придется действительно уходить в Гардарику, больше ему Фрисландии не видать, пока все не забудется. А Геррауд не так молод, у него уже не те силы, и ждать некогда. Смотрел Рюрик на зятя и не мог понять, рад или не рад такому повороту событий.

А Рольф сошел на берег победителем, он никогда не прыгал, не позволяло огромное тучное тело, но вид все равно имел боевой. Ярл давно хотел проучить Улофа, Рольф об этом знал и не упустил случая, когда увидел драккары бедняги. Тогда он не задумывался об отношениях конунга Геррауда с остальными, просто делал то же, что сделал бы и сам Рюрик. И теперь по праву ожидал благодарности или одобрения по крайней мере. А конунг вел себя странно, он словно оцепенел. Рольф понял, что что-то случилось.

После первых приветствий и распределения новых викингов по старым драккарам, а бывалых на новые, так всегда поступали, чтобы в решающий момент новые не предали и повернули против, Рольф все же спросил:

– Что случилось, мой ярл? Ты озабочен?

Рюрик махнул рукой в сторону Трувора:

– Он расскажет. Потом придешь ко мне, поговорим.

Трувор коротко кивнул и позвал Рольфа за собой. Грузный огромный викинг, которого не выдерживал ни один конь, поэтому ему приходилось передвигаться пешком, с тревогой смотрел на брата конунга. Но викинги привыкли не задавать лишних вопросов, если у Рюрика неприятности, то надо помочь справиться, не интересуясь, как он их заработал.

Когда Трувор пересказал Рольфу новости, тот задумался. Он понимал озабоченность Рюрика, уйди тот сейчас даже из Ютландии, и не скоро сможет вернуться. С другой стороны, здесь уже трудно стало, чуть что – сразу собирается тинг, и могут осудить. Рюрик не побоится выйти один на один против любого конунга, но против всех не рискнет никто. Рольф кивнул:

– Ты прав, нужно уходить. Когда мы наберем с Гардарики столько дани, что хватит купить всех конунгов сразу, мы вернемся. Я скажу ярлу, что надо уходить.

Не только из-за дани и опасности осуждения на тинге склонял Рольф Пешеход своего зятя конунга Геррауда Рюрика принять предложение славян, он напомнил, что торговля может приносить такой же доход, как и война, а может, и больший. Сидеть на сухопутном пути от Скандинавии на восток, пусть и через земли славян, это выгода, выгода и еще раз выгода. Если сами славяне этой выгоды еще не поняли, то надо воспользоваться и забрать все себе. Серебро идет двумя путями, один вокруг всех стран, там слишком много желающих поживиться, второй через Гардарику. Да у той и своих богатств хватит. А то, что моря нет, так можно потерпеть. Сын Вотана не имеет права забывать о необходимости постоянно увеличивать свои богатства. Лен в Ютландии никогда не даст столько, сколько даст Гардарика, а набегами заниматься стало опасно.

Конечно, он повторял мысли самого Рюрика, тому просто был нужен сильный толчок. В комнате снова жарко, что за привычка у этих слуг топить камины постоянно, словно это жилище изнеженного арабского купца, а не викинга, привыкшего, чтобы у места его сна пар изо рта валил! Раздраженный конунг распахнул дверь на крыльцо.

Рольф продолжал говорить:

– Мой ярл, кроме того, никто не собирается ограничиваться Ладогой, Трувор не прав, нужно идти дальше. За Ладогой нужно ставить крепость на Ильмень-озере, а потом идти дальше, набрав сил. Все славяне должны быть под твоей пятой!

Рюрик хмыкнул в ответ. Рольф настаивал:

– Да, да, почему бы не стать конунгом всех земель славянских, если они меж собой ссорятся? Возьми их где силой, а где и хитростью. Те, что подальше, от хазар страдают да от ромеев? Предложи защиту, приведи своих людей, а там и подчини себе. Пусть вся Гардарика тебе платит. Главное – это путь к ромеям в обход Европы.

– Они меня зовут на время. – Рюрик был раздражен тем, что какие-то славяне, пусть и из рода его матери, смеют ему еще и условия ставить!

Но Рольф снова смягчил:

– Согласись. Пока. А потом мы их на колени всех поставим. Чем воевать против всех конунгов, лучше захватить Гардарику и вернуться в Фрисландию победителем.

Видя, что ярл уже согласен, он хмыкнул:

– И потом, славянки красивы, возьмешь себе наложниц, сколько захочешь…

Рюрик едва ни захохотал в ответ, но тут увидел чью-то тень у крыльца! Кто-то их слышал! Одним движением ярл бросил свое тренированное тело через преграду, но и тот, кто стоял внизу, тоже успел исчезнуть. Если это свой, то он не стал бы прятаться. Кто же это? Рольф тоже заметил тень, но по тени трудно угадать человека.

Рюрик чувствовал себя просто отвратительно. Нет, он не был ни ранен, ни болен, но занимался делом, совершенно несвойственным варягам, – размышлял. Назвать его глупым или редко думающим ни у кого бы не повернулся язык, Геррауд из рода Скъельдунгов умен и расчетлив. А главное – Рюрик, как все варяги, никогда не сомневается, решения принимает молниеносно и так же быстро выполняет. Но сейчас Геррауд в сомнении, и это хуже всякой болезни. Есть отчего. Славяне зовут собой править. Только как-то так зовут, словно по договору, – на время и на своих условиях. Трувор твердит, что согласиться можно на что угодно, а там показать этим глупцам, что варягам ставить условия себе дороже.

Геррауд вздохнул, он и сам не мог объяснить, что же так мешает просто принять предложение славян. Вернее, где-то в глубине души понимал, что боится уйти от моря, от остальных конунгов, боится стать сухопутным червем. Нет, он рожден на море, в нем должен и покоиться! С другой стороны, славянские земли богаты, так богаты, что об одном воспоминании о дани скорой руки сами тянутся к мечу – забрать все себе, никому не отдать. Может, прав Рольф, и впрямь стоит взять их под себя, поставить на колени, а потом… Потом он уйдет обратно и просто выкупит Фрисландию? Оставаться до конца жизни в болотах Гардарики конунг даже не мыслил. Конечно, хорошо бы поручить славян кому-то вместо себя, но руководить огромным делом издалека нельзя, хоть на время, а придется переселиться туда.

Вместе с тем Рюрик хорошо понимал, что даже предвидя все неприятности такого похода, он все равно пойдет, потому что отдать кому-то богатейшие земли и дань с них просто не сможет. Зачем же тогда сомнения? Надо идти, и все! Конунг вздохнул, конечно, виной всему возраст, еще десять лет назад он даже не задумался бы, просто сходил и взял. Если поход вдруг оказался бы неудачным, то за ним последовал новый, более успешный. А теперь ему много лет, и следующего может просто не быть…

До самой весны не давал ответ ладожанам Рюрик.

Руки у Сирка дело делают, а голова думает. Слышал он разговор конунга Рюрика с зятем его Рольфом про то, как их земли захватить. Вроде и ничего особенного, сами же ладожане зовут Рюрика к себе, да только врезались ему в память слова Рольфа, что надо с Ладоги только начать, остальное потом захватится. А ну как так и выйдет, сядет Рюрик на Ладоге в крепости, станет дань брать с проходящих кораблей, попробуй его оттуда выкури. А как на Ильмень пойдет? У него силы хватит, вон Рольф сколько голодных викингов привел. Как псы, на любую добычу кидаются. Что же это получается, сами себе ярмо на шею призывают? А дома все неладно, грызутся промеж собой славяне и чудь, кривичи да весь. Вроде людям и делить нечего, земли вволю, воды тоже, леса полны, сколь хочешь бери пушнины, а богатеям все мало. Вот и конунгу этому тоже. Ему Ладога не нужна, дань с нее да с остальных земель славянских нужна. А славянам князь хороший надобен, чтоб судил да рядил по совести. Как ожидать совести от чужака? Что будет? Подумать, так и Сорок прав, нужна защита Ладоге от викингов, от набегов, да только как распознать, чтоб та вольная защита хуже горькой неволи не оказалась.

Решил для себя Сирко, что как вернется в Ладогу, заберет Радогу с Зоренем и уйдет подале, туда, куда люди Рюрика не сразу доберутся. Сидят же словене да чудь в глуши на огнищах. Лучше за соху взяться, только не тянуть ярмо подневольное.

Наконец стал проседать на солнце грязный снег, обнажая сваленные за зиму под ноги нечистоты и падаль. Даже дорожки не спасали, все вылезло наверх. Сирко удивлялся викингам, особо тем, что пришли с Рюриком. Эти люди не привыкли ограничивать себя ни в чем, если ели, то до рвоты, если пили, то так, чтобы вино или пиво сваливало с ног, если бились, то обязательно до крови, а еще лучше, до смерти.

Викинги едят так, словно голодали месяцами, рвут пищу руками, в ненасытные желудки проваливается все, что попадает на стол. И все вперемешку: мясо, рыба, сильносоленая говядина, потроха, репа, огромное количество лука, все это заливается пивом, вином, снова заедается раками, копченой и соленой рыбой, снова мясом… Жир, сало, мясной сок текут по рукам и одежде, это никого не смущает, они поистине бездонны. Орут в это время так, словно они в море в бурю, не привыкли есть молча. И так до тех пор, пока вино и усталость не свалят их спать на своих местах.

Не всякий другой выдержит такое зрелище, потому и не рвутся купцы, которые знают нравы викингов, на их пиры. Но, по правде говоря, купцов не зовут, викинги не считают никого достойными есть с ними за одним столом.

Дивился Сирко много чему, громкие голоса викингов, он сразу заметил, это понятно, привыкли в море орать, чтоб расслышали, что меры ни в чем не знают, тоже понятно, но почему других равными себе не считают?

Наконец конунг позвал ладожан к себе, тот призыв пришел озвучить его сводный брат Трувор. Сорок сразу кивнул, мол, сейчас будем. И без объяснений понятно, что скажет Рюрик, только вот согласится ли на их условия? Сорок наказывал своих мыслей не выдавать, викинги разозлиться могут вдруг, недолго и головы с плеч потерять из-за одного неосторожного слова, кем-нибудь оброненного. Все поглядели на Сирко, для него в первую очередь говорилось. Кузнец нахмурился, вроде давно уж вообще молчит, а все поминают… Сорок сказал, что речь с конунгом держать сам станет, как в Ладоге велели, чтоб остальные не встревали.

Но Рюрик особо говорить не стал, а тем более слушать ладожан. Сообщил только, что принимает их предложение и прибудет в Ладогу как конунг для того, чтобы править ими и защищать. Умело говорил Рюрик и слова вроде использовал те же, да только так их поворачивал, что выходило, словно они его сильно просили над собой власть взять, а он милостиво соглашался. Хотел Сирко про срок напомнить, да не стал, все одно не поможет. Но Сорок напомнил, и тут ярл согласился, сказал, что доле не вынесет без моря сидеть, как медведь в лесу, а потому ему такой срок подходит, мол, наведет порядок и обратно, а там пусть сами стараются. И снова еле сдержался Сирко, чтоб не спросить, чего стараться-то? Дань ему собирать? Но укорил себя, чего уж тут, сами же приплыли просить над собой наряд взять, Рюрик мог и без спроса за данью прийти, разорил бы Ладогу – и все. Не он к ним с просьбой приплыл, а они к нему, теперь уж терпеть придется. И еще раз подумал Сирко, что надобно бежать с семьей подале от таких помощников.

Пока на дворе стояли, Сирко, а вернее, его тень, попалась на глаза зятю конунга Рольфу, тот почему-то замер, но промолчал.

Не заметил кузнец, что внимательно наблюдает за ним зять Рюрика, очень внимательно. А у Сирка что думает, то на лице и написано. Уходить стали, кликнул Рольф Сорока, подозвал к себе, о чем-то тихо говорить стал да в сторону Сирка поглядывать. Озаботиться бы кузнецу, да не ожидал тот никакой напасти теперь-то, когда вроде и выполнили все, зачем плавали.

Вскоре собираться домой стали. Совсем полегчало, только бы дойти хорошо, все же еще рановато, чуют ладожане, что по Волхову лед не прошел, да ведь домой тянет мочи нет. Конунг обещал вслед за ними прибыть, сесть в Ладоге, крепость строить да лодьи новые, чтоб защита была прочной. Сорок пообещал мужиков поднять, чтоб дома поставили для викингов хоть на первую пору. Рюрик кивал, но напомнил, что и жену с собой берет молодую, и даже дочь, ту, что за Рольфом замужем. Конечно, женщины викингов не избалованы, они настоящие дочери Вотана, это он про Силькизиф, свою дочь, но сыны Вотана любят баловать своих достойных жен. Ладожане пообещали построить для дочерей Вотана дома, чтоб было где жить.

А все ж как ушли, Тирок не сдержался, напомнил, что у конунга жену назвать дочерью Вотана никак нельзя, она хилая и болезная, тощая, как щепка, да бледная. Вот дочь, та другое дело, что твой мужик, здоровая. Сорок на него так цыкнул, что тот язык надолго прикусил. Оскорблять жену конунга в его доме! Это могло стоить жизни всем им.

Глава 12.

Мартовские утренники еще холодны. Снег лежит так, словно зима отступать и не собирается, только по птичьим голосам люди догадываются о том, что придет долгожданная, принесет с собой ручьи с талой водой, почки на деревьях, траву зеленую… Да еще лед темнеет, становится рыхлым, потом подтаивают проталинки, а там и до дружной весны недалеко. Но то дома, а здесь, у моря, все не так. Море скрыли туманы, это они съедают снега на земле и лед на воде. От туманов особенно тоскливо ладожанам, тогда не видно и моря, откуда они приплыли и куда уйдут скоро. Викинги объясняют, что надо дождаться попутного ветра, он унесет этот белый водяной дым, наполнит паруса, тогда и гребцам работы меньше будет.

Как ни спешили ладожане домой, а пришлось задержаться в ожидании попутного ветра. Наконец ветер подул с запада, ладьи вышли в море. Под полными парусами легко и быстро скользили по свежей волне, и за весла браться не приходилось. Небо стояло чистое, синее, дымка горизонта отодвинулась далеко, терялась в блеске моря. Первый день плаванья был благополучен, решили и ночью идти под парусами, чтоб скорее.

Снова журчит вода за бортом, так же холодно и мокро, как раньше, да только вроде много веселей. Домой плывут, торопятся. Пока морем шли, их драккары Рюрика сопровождали, Тирок даже смеялся, мол, как королей свита. Но зять конунга просто шел за оружием в Скирингссал. Пока под его защитой были, вроде и не так страшно, а разделились, стали по сторонам поглядывать, как бы не налетел кто. Почуяли разницу ладожане, заскребли затылки, правы, мол, купцы-то, с вооруженной охраной много спокойней. Но как к Нево подошли, полегчало, сюда разбойники меньше ходят, особо по весне, когда купцов еще нет.

Лодьи ладожан тоже не пустые плывут, чего же даром ходить? Нагрузил их Сорок товаром в Слисторпе сверх меры, оставалось надеяться, что не поднимется сильный ветер, не то всем на дно дорога. Ворчат остальные, да только против Сорока не пойдешь, на его лодье плывут. Но и Нево пощадило людей, ветер дул хороший, парус полный, а не рвет.

Совсем уж близко волховские берега, одну ночь идти осталось, утром в реку войдут, а там и Ладога. Но небо стало тучами затягивать, не так чтоб совсем темными, но ни луны, ни звезд не видно. Не нравится это купцам, да делать нечего, снова решили на ночлег не останавливаться, под парусом быстрее пойти, чтоб до непогоды в Волхове оказаться. Плещет невская вода под лодьей, бьет в борт, словно остановить их хочет. Тяжелый нрав у Озерного, как что не по нему, так бурей грозит.

Лежит Сирко, думу думает, куда с Радогой и Зоренем уходить из Ладоги. Вдруг к нему под шкуру, которой накрылся, подобрался Тирок, к самому уху прижался, шепчет что-то. Сразу и не поймешь, хотел было Сирко переспросить, да Тирок рот ему зажал и снова говорить стал. Теперь уж Сирко внимательнее слушал. Страшные вещи сказал Тирок. Что убить его этой ночью должен, и так уж тянул до самых родных берегов, не сделал того в открытом море.

– Так убей, чего ты у меня позволения спрашиваешь?

– Не хочу я тебя губить. Только если не я, так другой сделает, не велено тебя до Ладоги живым допустить. За что? Знаешь что?

– Знаю, – усмехнулся Сирко. – Слышал, как собираются нашу землю обманом завоевывать всю.

Вздохнул Тирок, да только не о том речь он вел.

– Сирко, я тебя через борт перекину, вроде как ножом прирезав, ты поднырни, да к берегу плыви, тут недалече и костер на берегу горит. Это чудины местные, рыбаки, я их знаю. Плавать-то умеешь? До берега доберешься?

– Умею. А тебе что за то будет?

– Коли поверят, что на дно ты пошел, так ничего, а ежели нет, то вслед за тобой пойду. Держи нож, которым тебя убить должен, пригодится. Только вскрикни чуть и под водой задержись. Сейчас луны нет, не увидят, вынырнул или на дно пошел.

– Радоге передай, чтоб уходила куда подальше, я ее найду потом.

Перевалил Тирок Сирко через борт, в воду плюхнул и встал, чтоб собой загородить, если кто увидит. А вслед подумал, что никому ничего говорить не станет, неровен час проболтается Радога. Не заметил тироковской хитрости никто, только утром хватились Сирка, ан нет того. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Озерный то чудит, дань свою взял. Помянули добрым словом кузнеца, да и к дому повернули. Ладога уж показалась.

Ладожане встречают свое посольство, не знают с чем идут. Всю зиму кто оставался меж собой разговоры вели про то, не зря ли викингов кликнули, а те, кто к Ильменю уплыли, там об этом думали. Сбежался народ ладожский, каждый своего ищет. Все находят, а Радога с Зоренем нет. Похолодело все внутри у женщины, словно чуял беду Сирко, как наказы ей перед уходом давал. Тирок глаза опустил, ничего не говорит, а Сорок ответил, что Сирка Озерный как выкуп себе взял. Повздыхали ладожане, бывает так, с Нево не шути, можно среди полной тиши вдруг в лапы к Озерному угодить, а уж ежели буря начинается, то обязательно кого-то в дань возьмет. Одна только Радога не верит, Сирко не слабый был и на рожон не лез зря, чего это он в воду упал? Никто не знает, никто ничего не видел. Стала женщина Тирока приступом брать, тот отказывается, мол, я на другом конце лодьи в ту ночь был, не видал ничего. Горько Радоге и больно, дите уж шевелится, а отец сгинул. Бедовала женщина с одним сыном, а теперь с двумя станет?

И Тироку ее жалко, да только все одно, не стал ничего говорить, пусть поверит, что нет мужа, а то вдруг ждать станет, поймет Сорок, что не погиб бедолага. Тирок и сам не знает, жив ли Сирко, ведь Нево в ту пору студеное, а до берега плыть надо, добрался ли, кто ведает?

Голый пологий берег заливает вода, ни огня, ни жилья вокруг. Вроде и на костерок плыл Сирко, а вон куда снесло, видно, здесь течение. Или ушли люди, их лодей испугавшись? Тогда худо, тогда некому будет помочь, а у него ничего, кроме ножа, которым Тирок убить должен был. Выбрался на берег, чтоб волна не доставала, и кончились силы, как провалился куда. Последней мыслью было, что все, кончился Сирко, и никто знать не будет, где помер… И то верно, ветер с моря, волну гонит сильную, немного погодя вода совсем зальет берег, и если не уйдет человек подальше – погибнет. А как уйти, если он без сознания, слишком долго в холодной воде плыл, и ноги сводило, и дыхание перехватывало.

На берег из кустов осторожно выбрались двое рыбаков. Вроде видели, как сюда течением человека несло, чудно, в такую пору вплавь-то. Значит, что-то не так… Но берег пустой, огляделись и обратно наметились. Но вдруг один из них услышал, словно стонет кто, остановился, нет, только слышно, как волны о берег бьют, да ветер завывает. Снова стон… Прошли дальше по берегу, увидели вроде как кучу тряпья какого или мусора, озером принесенного. Оказалось, человек, лежит, весь уж холодный, а в руке нож большой зажат. Да так, что пальцы не разжать, свело то ли от холода, то ли от усилия. Потащили скорее от воды к кустам, живой все же, стонет.

Очнулся Сирко на третий день, глядит вокруг, не поймет куда попал. В землянке вроде, а люди чужие и речь тоже. Но тепло, да и дух хороший, едой пахнет. Попробовал встать, боль захлестнула голову так, что застонал. Над ним наклонился бородатый мужик. Сирко сквозь туман в глазах пытался разглядеть все вокруг, мужик что-то спросил, да только Сирко почти не слышал, хотел сам сказать, что он не тать, что его убить хотели, да просто в воду сбросили, но голос не слушался, только сиплое мычание шло из горла. Понял Сирко, что это его спаситель, сжал тому руку, хотел слегка, чтоб поблагодарить, да получилось сильно, рванул мужик у него из пальцев свою ладонь, заругался. Хоть и не очень понимал ладожанин речь, а что ругается, сразу понял. Попробовал подняться, но плыли перед глазами мелкие мошки, свет застилали, хотел рукой отогнать, руки не слушаются, так и остался лежать бревном. Мужик головой покачал, что-то выпить дал, да тряпицу мокрую ко лбу приложил. Вроде полегчало, прохладное на голове приятно, голова-то в жару, горло свело так, что не продохнуть, и грудь сдавило. Сирко снова в сон впал, поплыло все перед глазами, и как провалился куда.

Когда глаза открыл, уже голова не болит, только горло раскаленным обручем стянуто и тело крутит. Огляделся, у огня, что в углу землянки, женщина сидит, делает что-то, за спиной не видно что, напевает. Голос приятный, молодой. Напротив у стены тоже полати, там тряпье какое-то набросано, выход шкурами завешен, от огня тепло идет. Кашлянул Сирко, а то вроде получается, что подглядывает. Вскинулась женщина, к нему подошла. И правда, молодая, глаза блестят из-под плата, говорит что-то, да не понять при быстрой речи Сирку. Помотал головой, что не понимает, женщина еще раз повторила медленнее. Теперь уж понял, вепсинский говор-то немного знаком. Спрашивала, не хочет ли пить. Сирко головой закивал, пробует сказать в ответ, а голос не слушается. Женщина чашу с водой к его губам поднесла да палец к своим прижимает, чтоб молчал. А почему молчать должен? Выпил Сирко горячего, хотел было спросить, почему нельзя говорить, а женщина на его горло показывает, потом на свое и головой качает:

– Нельзя говорить, горло болит.

Согласен Сирко, болит проклятое, и горячее питье не помогает. Кивнул только, хочется спросить, где это он, а никак. Женщина снова попробовала объяснить, что пока молчать нужно, не то совсем голос потеряет. Тут в землянку двое мужчин зашли, снаружи холодом пахнуло, да шум дождя слышен стал. Вепсинка им про Сирка сказала, подошел один к больному, посмотрел на него, покивал, тоже велел пока молчать.

– Потом про себя расскажешь. Видели мы, что тебя с лодьи столкнули, течением к берегу несло, иначе не выплыл бы. Сейчас лежи, лечить будем.

Лечили хорошо, отварами все поили да грудь растирали жиром барсучьим и медвежьим. Шею перемотали тряпьем, в отваре намоченном. Помогло, стал Сирко быстро поправляться, только все запрещали говорить ему. Зато рассказали сами и как нашли, и как сначала к костру своему тащили, потом в землянку. А теперь вот на огнище дале по берегу надо, как на ноги поднимется, так и пойдут, итак уж задержались против всяких сроков. Сирко руками показывает, что идти готов. Сомневаются рыбаки. Тогда ладожанин подхватил одного из них, легко поднял в воздух да на новое место поставил. Охнул сначала вепсин, потом захохотал, по плечам Сирко хлопает, силу хвалит. Решили завтра и идти поутру. Не спросил Сирко, куда пойдут, все одно в Ладогу теперь нельзя, а так, с хорошими людьми хоть куда.

Застучали в Ладоге топоры, ставят новые дома для конунга и его семьи, а уж крепость пусть сам ставит, на то он и защитник. Приплыли от Ильменя те, кто уходил на зиму, тоже топорами застучали, если под охраной, то можно Ладогу восстанавливать. И торжище новое нужно, и причалы хорошие.

В доме Радоги еще с зимы поселился Олекса со своей семьей, негде им было больше. Радога твердила, что Сирко был бы не против. Зиму пережили хорошо, Олекса брал с собой Зореня в лес, женщины занимались своими делами, все сыты, согреты… Радога в тяжести оказалась от Сирка, получалось, что с двумя детьми да без отцов будет. Но дети всегда радость, хоть и тяжело их вырастить. Олекса с Талицей обещали помочь.

Глава 13.

Зиму Хорень вместе с Раголдом невольно провел в Киеве.

За зиму Хорень окончательно извелся, он чем только ни пытался заниматься… Помогал хозяину в его каждодневных делах, учился у его брата шить порошни, даже мял кожи на дальнем дворе со знакомым усмарем. Только мечники да лучники чужака к себе не подпускали. Хорень даже обиделся: очень надо! Варяги не могли понять, чего ему неймется. Отдыхал бы себе, ведь весной начнется тяжелая работа, еще намашется веслом на руме лодьи. Раголд, напротив, был всю зиму занят. Как он находил себе друзей и просто собеседников, для всех оставалось загадкой, но где бы ни появлялся свей, вокруг него тут же как грибы после дождя вырастали люди, желавшие рассказать что-то интересное про дальние земли. Хорень дивился: не купец, а ходячий короб со знаниями!

Наконец в воздухе запахло весной, сосульки под солнечными лучами вовсю капали днем, но за ночь снова застывали. Лед на Днепре побурел, как-то просел, сразу и на реке, и на берегу стали хорошо видны следы зимнего пребывания людей – брошенные или оброненные кем-то вещи, конский навоз в местах, где переправлялись по льду, грязь и всякий мусор. Киевлян это не беспокоило, скоро вскроется река, вешняя вода смоет, унесет любые следы. Первыми прилетели грачи, они важно расхаживали по малым еще проталинам, выискивая опрометчиво вылезших на солнце червячков и жучков. Люди радовались – если прилетели грачи, значит, скоро и совсем теплые деньки.

Ночью киевлян разбудил страшный треск и грохот. Раголд с Хоренем подскочили, спросонья не в силах понять, что происходит. Гугня успокоил:

– Река пошла…

Глядя на хозяина, зевнувшего и отвернувшегося досыпать, гости немного успокоились. Но треск, доносившийся с Днепра, уснуть не дал. С первым светом они не сговариваясь отправились на Подол. Река и впрямь пошла, за ночь вода сломала лед и теперь несла все вперемежку: огромные льдины, несколько вывернутых где-то деревьев, чей-то труп, показались лошади, колесо от телеги…

Но купцы радовались: сойдет лед, и можно двигаться в путь. Тронулся и Раголд со своими. И до самой середины лета пропадали они в дальних землях, то торгуя, то меняя товар на товар…

К грекам они не пошли, Раголда больше интересовали славянские земли, а его варягов сами славянки. Не вспомни Хорень давнего разговора про разведку, дивился бы Раголду, а сейчас понимал, что купец больше смотрит, чем товар предлагает. Даже персидского купца не про его родину расспрашивал, сам там бывал и многое знал, а про походы по градам и весям славянским. Пожимал плечами персид, но рассказывал. Он много раз по Днепру и Итилю ходил, много раз и в сторону сворачивал, тоже говорил, что там много людей, какие в торговле не нуждаются, сами все для себя делают и в кабалу лезть не хотят. С теми трудно торговать. Все персид знал, все видел. Маленький, юркий, шустрый, круглый год в одном своем цветастом халате, и в жару, и в мороз, словно и не брало его ничего. Знал и сколько соли дают за какую шкурку, и на сколько кадей зерна меняют кусок багряного бархата, и где лучше торговать мечами да кольчугами, а где мехами да конями. И снова удивлял его Раголд, меньше слушал о товарах да торжищах, больше спрашивал о людях, на разных землях живущих.

Весь тот день парило нещадно, словно солнце собралось весь запас тепла враз отдать земле. По всему горизонту дрожал перегретый воздух, не спасала даже близость воды. Лодья Раголда шла по Днепру как по вязкому киселю, без ветра паруса беспомощно висели, и их решили убрать. На веслах сидели изнемогающие от жары и духоты варяги, не привыкшие к такой погоде. Возле самого ветрила персид сложил горшки со своим зельем. Рунар посмеялся:

– Что за дрянь ты везешь? Даже Спасене не понравилось!

Но купец, не обращая внимания, тревожно вглядывался в горизонт. Варяги не могли понять, что его беспокоит. Степняки? Пусть попробуют, это не славяне плывут, которых обидеть можно, варяги отпор дадут кому угодно. Но купец показывал не на степь, широко раскинувшуюся вокруг, а на узкую полоску облаков на горизонте. Сколько ни вглядывался Хорень, ничего, кроме самих облаков, не видел. Купец так же тревожно проговорил:

– Гроза будет…

– Ну и хорошо, – вздохнул Раголд. – Хоть чуть полегчает…

Купец покачал головой:

– Гроза в степи и на воде очень опасна.

Раголд, вспомнив грозы и бури, которые перенес в море, усмехнулся:

– А в море легче разве?

– Опасно, – снова возразил купец.

Гуннар расхохотался:

– Раголд, если боится, пусть сойдет, а мы дальше поплывем. И сундуки его повезем. Скажи. Пусть сойдет!

Вслед за ним расхохотались все, кто слышал. Остальные просто поддержали, и через некоторое время смеялись уже все варяги, которых оставалось на драккаре совсем немного. В Ладогу Раголд пришел с двумя сменами гребцов, а сейчас и одной полной не осталось. Тяжел ты, путь купеческий, опасен. Хотя не все погибли в бою, даже наоборот, почти все либо перепившись, либо в глупых стычках, которых можно было легко избежать. На веслах сидели всего шесть человек, и те изнемогали. Грозе были даже рады, она принесла бы прохладу, остудила потные, обгоревшие на жарком солнце тела.

Наконец гряда облаков стала сплошной. Казалось, все кончится разгульной, оглушительной грозой с ливнем, который прогонит липкое удушье этого дня. Но, так и не пролившись, облака отошли вдаль, к курганам на горизонте. К вечеру там уже погрохатывало, варяги с завистью смотрели в ту сторону, где небо разрывалось огромными молниями. Но это было слишком далеко, чтобы принести прохладу, вокруг воздух стоял, плотный и горячий даже ночью.

Персид все твердил, что будет сильный ветер, который принесет грозу. Спросили его, откуда, мол, ведает? Тот напомнил, что ежели стукнуть по лодке шестом, то эхо отзовется с той стороны, откуда ветра ждать. Стукнули, и правда показало туда, где гроза уже громыхала.

Драккар встал у берега, и измученные люди свалились со стоном, где сидели. Теплая вода не помогала утолять жажду, в желудке у каждого переливалось и булькало при любом движении, но пить все равно хотелось. Тогда Раголд сделал ошибку, дорого стоившую всем, он разрешил открыть последний бочонок вина, надеясь, что кислое вино утолит жажду. Вино начало бродить на жаре, и вместо утоления жажды варяги просто по привычке напились. Трезвыми оставались только сам Раголд, Хорень, который не признавал такой напиток, и персидский купец, уже давно пожалевший, что связался с неразумными воителями.

Хорень тихонько спросил купца, почему тот боится грозы.

– Бог грозы, вы его зовете Перуном, мечет свои стрелы в самые высокие деревья, какие стоят.

– Ну и что? Это я знаю, не вставай под деревом в грозу, не то прибьет.

– Ветрило нашего корабля высоко, а вокруг степь. Если будет гром, то он обязательно попадет в корабль… – Похоже, купец был перепуган не на шутку. Хорень подумал, что тот прав.

– И что же делать?

– Молить Аллаха, чтоб грозу пронесло мимо.

– Вот еще, мы и так задыхаемся.

– Я тоже, – вздохнул купец. – Мне еще тяжелее, я не могу вынести духоту, болен. Если будет гроза, то я умру.

– Тьфу на тебя! – выругался на него Хорень. – Накаркаешь.

Но купец оказался прав, во всем прав. Во-первых, он не дожил не только до окончания грозы, но даже и до ее начала. Привалился как-то к ветрилу и стал хватать ртом воздух, рвать на себе одежду, открывая шею. Пока Хорень сообразил хотя бы побрызгать на него водичкой, тот дернулся несколько раз и затих, странно расширив и без того круглые черные глаза.

Хорень окликнул Раголда, который воевал с варягами, пытаясь отобрать у тех остатки вина из бочки:

– Слышь, кажись, купец-то помер…

– Чего? – не понял Раголд. Ему было сейчас совсем не до проблем персидского купца, напившиеся гребцы спали вповалку, а еще державшийся на ногах Свеллум допивал забродившее зелье, высоко задирая бочонок, чтобы в горло лились остатки жидкости из него. Варяги были совершенно ни на что не годны, эти люди, так стойко державшиеся в тяжелых штормах, раскисли в жару и просто заснули от забродившего вина. Появись враги, и защищать драккар некому, да и отплыть невозможно, гребцы спали беспробудным сном, теперь их каленым железом не поднимешь.

– Слышь, Раголд, купец-то, говорю, помер, – снова затеребил своего хозяина Хорень. Ему не очень хотелось ночевать в лодье рядом с трупом.

Раголд наконец понял, что говорит Хорень, дернулся к купцу, заругался по-свейски.

– Давай отнесем его на берег, пусть там пока полежит. Не знаешь, как у них хоронят?

Хорень отказался:

– Откуда мне знать, я там не бывал.

– Я тоже, – вздохнул Раголд. – Плохо, если не похороним по обычаю.

Тем временем гроза обкладывала степь широкой громыхающей подковой. Небо вдалеке вдруг вспыхивало вполгоризонта, становились видны аспидово-черные тучи, которые пронзала ветвистая смертельно бледная молния, похожая на огромное перевернутое вверх ногами дерево. Даже на расстоянии был слышен треск, а затем громыхало. Спавшие варяги ворчали в тяжелом забытьи. Хорень вспомнил рассказы о том, что у Перуна молнии бывают двух видов – одни черно-синие, смертельные, вторые – бело-желтые, те, после которых вслед за грозой дышится легко, которые землю поят. То ли они далече заплыли, то ли Перун нынче злой был, только молнии метал одни черные. Арабский купец прав был, таких молний бояться надо.

По степи внезапно пронесся горячий, но уже смешанный с брызгами дождя ветер. Раголд с Хоренем заторопились. Они действительно снесли тело купца на берег, завернули его в плащ, взятый у одного из спящих варягов, и оставили до утра. К тому времени, когда вернулись на ладью, гроза уже добралась до реки. Громыхало совсем рядом, но без дождя, гроза шла страшная, сухая. Из туч летели только брызги, зато молнии сверкали так, словно все метили именно в драккар. В черной утробе тучи вдруг возникало огромное перевернутое вверх ногами ветвистое дерево, секунду висело так с сухим треском. Потом пропадало, а взамен слышался оглушительный грохот. Спящие варяги наверняка видели во сне жестокий бой, но ни один из них не очнулся. Зато Спасена бросилась на берег и теперь отчаянно лаяла, словно зовя людей за собой. Она металась по кромке воды, но громыхавшее небо перекрывало слабый голос псины.

Раголда радовало отсутствие дождя, который залил бы драккар, а вычерпывать воду некому. А Хорень вдруг отчетливо вспомнил предупреждение умершего купца, тот словно предвидел, что произойдет. Неожиданно для самого себя Хорень потащил Раголда на берег, торопя изо всех сил. Грохотало уже совсем рядом. Тот сопротивлялся, но Хорень упрямо тянул его с драккара, что-то крича про мачту и ярость Перуна. В ответ Раголд, путая норманнские и уже знакомые славянские слова, кричал про горшки, которые надо снести на берег. Хорень возмутился:

– Какие горшки?! Сейчас вдарит – костей не соберешь!

Купец орал сквозь громовые раскаты про какой-то огонь…

– Будет тебе огонь, сейчас и будет…

Едва они успели отойти от кромки воды, как небо разверзлось с такой силой, что оба от испуга присели, огромная молния пронзила небо и степь и… врезалась в стоящий у берега драккар. Вмиг на нем полыхнуло все – палуба, спящие на ней варяги, сложенные вещи. Одновременно с оглушительным грохотом послышался нечеловеческий вопль. Но ни Раголд, ни Хорень не смогли даже броситься на помощь товарищам, вторая молния ударила неподалеку, и они оба упали на траву, закрыв головы руками. Грохотало со страшной силой, когда все-таки удалось открыть глаза, драккар Раголда пылал, как погребальный костер. Сам оглушенный Раголд лежал без признаков жизни, Хорень сначала решил, что и его поразил гневный Перун, но варяг дышал. Ладожанин попытался пробиться к горящему драккару, на котором почему-то полыхало почти все, горела даже вода вокруг ладьи. Такого Хорень никогда не видывал. Ветер усилился, пламя оглушительно ревело, унося со своими искрами и души отошедших в мир иной варягов. Хорень упал на землю и сидел, бессмысленно уставившись на горящую ладью. Захваченный сумасшедшей стихией пламени, он даже не думал, что они с Раголдом остались одни посреди степи.

Наконец начался ливень, но он уже не мог помочь погибшим, зато привел в чувство Раголда. Тот приподнялся, а увидев, что осталось от его драккара и его людей, снова рухнул. Когда через какое-то время Раголд смог добраться до безучастно сидевшего на берегу Хореня, ливень уже потушил остатки драккара, но, несмотря на потоки воды, нестерпимо воняло паленой шерстью и костями. Для Раголда это был привычный запах, варягов провожают в последний путь погребальным костром. Да и славян тоже. Только на сей раз погребальный костер сложила сама природа.

Они не помнили, сколько просидели так, на востоке уже занимался рассвет, когда Раголд, не выдержав, снова упал лицом вниз в мокрую траву.

Отшумела гроза, большая темная туча, волоча за собой хвост дождя, уползла за лес, на горизонте выглянуло солнце, бросило в разрывы облаков сноп ярких лучей, взорвало вокруг тысячи маленьких ослепительных брызг – над рекой выгнула дугу многоцветная красавица радуга. Мост с одного берега реки на другой вышел загляденье, застыл Хорень от такой красоты. Потом ткнул в бок Раголда:

– Гляди! Вот красотища-то!

Ослабший от ночного кошмара и продрогший купец спал, зарывшись лицом в свой плащ. Но когда Хорень его толкнул, сразу вскинулся испуганно:

– А?!

– Экой ты пугливый! Смотри, радуга какая!

– Тьфу ты! – Дальше купец уже ругался на Хореня по-своему, по-свейски. Почему-то ладожанину стало от этого смешно, в другое время не простил бы обиды. Но сейчас он понимал Раголда, тот ведь за грозу лишился всего враз. Остался гол, как и сам Хорень.

Сел Раголд, уставился, только не на радугу, а на остатки своей ладьи, что у берега так и болтала вода. Посидел чуть и вдруг рванул к ним, точно кого живого увидал. Хорень за ним, побоялся, что рехнулся купец. Нет, глаза нормальные, только лицо все грязное да измученное. Когда к берегу подбежали, Хорень понял, о чем тот подумал. Сундуки, что на дне стояли, хоть и промокли, а уцелели. Огонь их почти не попортил! И про то, что в сундуках, Хорень тоже вспомнил, там самые дорогие вещи лежали – серебро, да злато, да стекло заморское. Вдвоем они таскали тяжеленные сундуки на берег, стараясь убрать подале от воды. Четыре сундука уцелели, не нищий теперь Раголд, да только как их открыть, добро куда деть?

Оба обессиленные, привалились спинами к пузатым бокам, обхваченным вокруг железными полосами, тяжело дышали от непосильного труда, все же вдвоем тащили то, что четверо варягов с трудом поднимали. Посидели, посопели молча, потянулся Раголд к замку, открыть бы да проверить, цело ли что там. Только и замок на славу сделан, не разобьешь его. Тут услышал Хорень, как Раголд хохочет! Пригляделся к купцу, никак все же рехнулся? Нет, веселится от души!

– Мы с тобой, Хорень, богатые, здесь не только мое злато, но и персида того. У него много больше моего было.

Нахмурился Хорень, что им сейчас то злато, ежели они одни в чистом поле? Налетит кто, и не посмотрят чье оно, самих в полон заберут, а сундуки размечут и злато себе возьмут. А Раголд продолжает:

– Только что мы на него сейчас купить сможем? А? И с собой не унесешь никуда…

Понял Хорень, что за смех у норманна, тоже усмехнулся:

– Нам сейчас самое время думать, как бы самим добычей не стать. Пусть себе злато берут, лишь бы не в рабство, а то нам и голова не понадобится, не то что дорогие вещи…

– И я про это, – вздохнул Раголд.

Забрали их купцы, проплывавшие мимо. Раголд обещал им за спасение половину спасенного добра. Конечно, запросто могли и их отправить рыбом на прокорм, и сундуки просто так себе взять, но ничего дурного не случилось.

На Ильмене Раголд, не скупясь, отдал Нереву с товарищами два сундука из четырех, какие сами выбрали, что там, не сказал, отговорился, что ключи-то утеряны. Мол, потом разобьете, а лучше ключи подберете и откроете. Те выбрали сундуки побогаче видом да побольше весом. Знал Хорень, что ошибаются купцы, в тех сундуках как раз Раголдово было, а в двух других – персидское. Восточный купец хитер, не стал серебром свои короба оковывать, видать, не впервой разбою подвергался, скромные у него сундуки были, да и весили не так чтоб очень.

Как расплатились, встал вопрос, куда самим-то деваться, не ночевать же на коробах посреди торжища. Хорень вспомнил про родича, что на дальнем конце жил, можно бы к нему, да только живой ли, на месте ли? А как тащить добро? Раголд усмехнулся, достал из-за пазухи кошель, что спрятать умудрился, дал мужикам на пристани две монеты серебряных, те доперли короба к дому. Повезло, родич оказался там, согласился приютить на нужное время.

Уже у Ильменя задал Хорень давно интересовавший его вопрос. Даже при Перуновом гневе никогда он не видел, чтоб вот так загоралось, как на реке, ведь даже вода горела! Перед глазами Хореня всплывала картина лодьи, объятой пламенем, мечущегося варяга, на котором полыхала одежда, и огонь, почему-то потоком стекающий с досок палубы вниз… Иногда даже ночью просыпался в холодном поту от такого видения. Решил спросить у Раголда, не видел ли тот этот ужас, хотя и сомневался, что тот вообще что-то видел.

В ответ купец повел себя странно, едва ли не зажал рот приятелю:

– Тс-с! Не болтай про то никому.

– Почему? – удивился Хорень. – Знаешь что?

Раголд кивнул:

– На ладье были горшки с греческим огнем.

– С чем?

– Есть у греков хитрость такая, горит даже в воде. Мы с этим персидом тайно вывезли через хазар четыре горшка. Они лежали у мачты в корзине, словно бы с персидскими снадобьями.

– Ну и что? – все-таки не понял Хорень. – Что за огонь, говори ты толком.

– Горит даже в воде, нет от него спасения. Греки не один корабль с его помощью сожгли. А в ветрило Перунова стрела попала, от которой и так все загорается… – со вздохом добавил купец.

Озадаченный услышанным Хорень уставился на приятеля, потом поскреб затылок и хмыкнул:

– А из чего он, этот огонь, знаешь?

– Если б знал… Тайно везли, хотели дома разобраться.

– Жаль, – покачал головой славянин. – Хорошее оружие.

– А то, – согласился норманн, – греки им пользуются, только в великой тайне держат.

– Как же вы украли-то?

Раголд возмутился:

– Кто крал?! Ты что говоришь?!

Хорень даже отступил от такого наскока, понятно, обидел честного купца, тот никогда в краже замечен не был, но возразил:

– А что, греки сами дали, что ли?

– Почему дали? – Раголд слегка смущенно пожал плечами. – Продали. За большие деньги.

– Вот тебе и секрет! – расхохотался Хорень. – А Перун рассердился и всю ладью сжег!

Раголд нахмурился, но ничего не ответил. Немного погодя ладожанин вздохнул:

– А жаль, что сгорело… Ежели поджечь да в кого кинуть, это ж какой урон нанести врагу можно…

Купец все равно промолчал. Чего жалеть о том, что уже случилось, прошедшего не вернешь… Недолго горевал и Хорень, он не умел переживать, жизнь своего требовала.

Глава 14.

На Волхове показались лодьи, не ильменские – норманнские. Тревожно встрепенулась Ладога, чего ждать от гостей? Кто-то даже крякнул, мол, эх, не успел князь защитить! Разорят? А чего разорять-то? Еще и поставить не успели ничего. Одна за другой выплывали из-за поворота, показывая высоко загнутые носы, украшенные невиданными чудищами, но как приблизились, Сорок первым облегченно вздохнул:

– То Рюрик со своей дружиной.

Обрадовались и остальные, защита плывет, не разор!

Приставали к берегу лодьи, вытягивали их варяги на сушу да сбирались вместе. Настороженно глядели на них ладожане, хотя сами звали, а теперь страшно стало. Как-то дело повернется?

На берег спрыгнул варяг в дорогом одеянии, к нему тут же метнулся Охрима, который как раз в Ладоге был со своими лодьями. Приветствовал, голову склонил. Смотрел конунг строго, сначала на самого Охриму, потом вокруг. Спросил что-то, остальным не слышно было, рукой повел по берегу. Поняли ладожане, что про пожар спрашивает, тоже огляделись. И словно впервые увидели свое село после той беды, ужаснулись. Одни головешки от бывшего торжища, да и дома не везде встали. Варяги, которые не раз бывали в Ладоге, тоже дивятся, что с ней пожар сделал. Нахмурил князь брови, строго выговаривать стал, словно в том огне Охрима виноват, и купец хмурится, а делать нечего. Показал на новые дома, для князя и дружины поставленные. Строили по свейскому обычаю, с окошками, какие себе не всегда делают. Князь дома разглядывает, а ладожане князя. Особенно женщины, каких в Ладоге мало осталось.

Радога усмехнулась, не виден князь-то, глаза круглые, черные, как уголья, лицо узкое, бороды нет, только длинные усы вниз в разные стороны торчат. Все лицо какое-то выпуклое, а взгляд действительно соколиный. Недаром прозвище у него Рюрик – Сокол значит. А еще нос, как у хищной птицы клюв. С лодьи спрыгнул молодо, а так видно, что уж не юноша, и то, дед его Гостомысл давненько дочку замуж к норманнам отдал. Мужики другое примечают, какой меч у князя да какое оружие у остальных. И чего смотрят, ежели тем оружием защищать станут, то успеется привыкнуть, а ежели грабить, то поздно, стоят ладожане безоружные перед варягами. Набычились мужики, не добро беспомощными себя чувствовать, одно дело оказалось на вече кричать, чтоб князя позвали, а другое – его перед собой с боевой дружиной видеть.

Но все обошлось, похвалил Рюрик за дома, поставленные к их приходу, показал, что переделать, да назначил на завтра начало строительства крепости на мысу, что на правом берегу Ладожки пустой стоял. Согласились ладожане, и сами так мыслили, что если ставить огород, так там. Место подходящее, много городить не надо будет, потому как с двух сторон Волхов и Ладожка прикроют.

Только зря радовались, варяги обживаться не собирались, все их мысли о том, чтобы поскорее обратно идти. Ладожане дивились – чего же приходить было? Потом поняли, что варяги вроде за данью пришли, а оказалось, что славян защищать надо. Пошли среди этих защитников споры да свары, если б не конунг с его властью, расползлись бы варяги, часть домой отправилась сразу же. Гадали ладожане, хватит ли силы у Рюрика своих в узде удержать? Хватило, недаром, видать, Соколом прозвали, не только за нос, как у хищной птицы, твердой рукой держал свою дружину.

Одно не любо ладожанам – те защитники до их жен охочи. Ладно бы жениться звали, а то побаловать – и все. Потому не против были, когда защитнички свои украшенные разными диковинными мордами или фигурами лодьи направили вверх по Волхову. Пусть уж лучше там, без них женкам как-то спокойней, и мужьям за жен тоже.

Уплыл Рюрик, в крепости остался его зять Рольф, которого свои Пешеходом кличут. Полегчало ладожанам.

Построенная крепость нависает над Ладожкой на правом берегу, хорошо стоит, как подплывают лодьи по Волхову, особо со стороны Нево, так сразу ее и видят. Понимают, что не пройти мимо да не взять с налету. Постарались ладожане крепко поставить, на славу, простоит хорошо. То, что князь с основной дружиной ушел к Ильменю, даже лучше, пусть себе. Не привыкли ладожане над собой чью власть чуять, не было у них князей, да и не надобно бы. А что защита есть, хорошо. И зять, которого оставил, разумный, не зря его все чаще Хельги зовут. По-норманнски то значит Мудрый Предводитель. Славяне на свой лад переиначили, Ольгом стали звать. Тому все одно, лишь бы уважали да побаивались. Есть и то, и другое, за дело прозвище получил Ольг. Князь большой, грузный, рядом с ним Рюрик, что малое дите, почти по плечо. Славяне сильных уважают, особо ежели те умные, а Ольг таков. Не просто умный, а еще и хитрый, этот своего добьется.

Его жена, дочь князя Силькизиф Рюриковна (и не выговоришь сразу!), женщина крепкая, сильная, мужу под стать, родить скоро должна. И жена самого Рюрика тоже тяжелая ходит. Только та слабая, квелая, болеет все, в меха кутается, точно из жарких земель прибыла, а не из свейской стороны. Может, потому князь и оставил женщин с Ольгом пока в тепле да уходе? У князей все запутано, Ольг женился на дочери Рюрика, а сам Рюрик взял его сестру Ефанду. Ольг получается князю вроде как вдвойне родич. Ладожанам все одно, лишь бы им торговать не мешали да своими делами заниматься.

Холопов у князей немного, у дочери одна старая тетка, что еще Гостомысла помнит, потому как с матерью Рюрика во Фрисландию приплыла когда-то, а теперь вот за его дочерью приглядывает, да у княгини две девки из ладожских по двору возятся. Остальное викинги делают, ладожанам не доверяют. Ну и ладно, тоже ничего. Женщины меж собой не дружат страшно, только ладожан и это не удивляет, что, у славян такого мало? Частое дело, дочь отцу мачехи никогда не простит, разве только сама ее выберет. А тут молодая да знатная, себе цену знает, что твоя королевна, на княжескую дочь и не глядит, точно та ей не ровня. Вот и не любит ее Силькизиф.

И это ладожанам все равно, лишь бы их не трогали.

Глава 15.

Чтобы услышать тяжелую поступь мужа, Силькизиф и прислушиваться не надо, Рольф ходит так, что дом трясется. Неудивительно, что его прозвали Пешеходом, ведь ни один конь не выдерживает грузного зятя-свояка Геррауда-Рюрика. Но сейчас особенно тяжело топает, спешит. Что-то случилось? Силькизиф вот-вот должна родить, ей ни к чему волнения, ребенок крупный, как сказала старая повитуха, которую женщина привезла с собой из Фрисландии. Эта старуха принимала самого Рюрика у ее матери Умилы. Нила тоже вскинулась, насколько позволил возраст, тревожно повернулась к двери. Рольф вошел весь красный от спешки, Силькизиф поняла, что случилось что-то очень серьезное, иначе муж прислал бы кого-то полегче и побыстрее.

Так и есть, Рольф плотно закрыл за собой дверь и приблизился к ложу, на котором лежала жена. Та не сразу разобрала слова сквозь его пыхтение, а когда поняла, о чем он, в ужасе прикрыла рот рукой. Рольф сказал, что любимая жена Рюрика Ефанда, оставленная в Ладоге, не может разродиться, хотя уже с утра мучается. Дочери Рюрика было пора рожать, ждали со дня на день, а вот Ефанде рановато, ей еще ходить больше месяца. Силькизиф даже закричала в ответ, что надо было давно послать за Нилой, если что случится с Ефандой, Рюрик не простит ни зятя, ни дочь! Но тут же и сама почувствовала, что низ живота свело жесткой болью. Старуха Нила бросилась к княжне:

– Пора, тебе уже пора! Дыши глубоко, ложись.

Рольф в ужасе заметался, не могли подождать! Две рожающие женщины на него одного – это уж слишком! Нила замахала на него руками:

– Иди, князь, отсюда, иди! Не место тебе здесь быть!

Жена конунга Рюрика мучилась с утра, это ее первенец решил родиться. Все считали, что еще рано. Конунг так радовался будущему сыну… И только два человека знали, что совсем не рано и это будет не его сын.

Нила как ушла к Силькизиф, так и не возвращалась. Ефанда почувствовала, что уже не может больше терпеть, по лицу тек холодный липкий пот, руки и ноги противно дрожали. Стало страшно, а вокруг никого. С трудом добрела сначала до крыльца, а потом к воротам. Ладожане не слишком любили княгиню, терем обходили стороной, но на счастье Ефанды мимо проходила Радога, заметила едва державшуюся на ногах женщину, бросилась к ней, помогла добраться до постели, уговаривая:

– Не бойся, не бойся…

Когда в терем все же примчался Рольф, его встретил первый крик ребенка. Радога повернулась к варягу:

– Сын! У князя крепкий мальчик!

И тут произошло непонятное, зять конунга почему-то взвыл:

– Не у князя, а у меня сын! Это мой сын! Вон и пятно, как у меня! – Он тыкал огромным пальцем в пятно на ножке младенца.

Радоге стало не по себе, они же брат и сестра, какой сын?! Даже если не родные брат и сестра, у княгини князь есть…

И тут Рольф опомнился, он так зыкнул на Радогу, что женщина поспешила сначала заняться матерью и дитем, а потом и вообще поскорее удалиться. На ее счастье пришла Нила, привела с собой двух девок, и Радога оказалась больше не нужна.

Рюрик получил известие о том, что Ефанда родила здорового, крупного малыша, а у его дочери девочка умерла почти сразу после рождения. Тувор ехидно усмехнулся, вспомнив Рольфа, которого так недолюбливал:

– Небось, задавил своей тушей. Поздравляю, конунг! Твоих сыновей на одного больше стало!

Геррауд усмехнулся:

– Этот любимый, потому что последний. Стар я уже, чтоб сыновей рожать. – Немного подумал и добавил: – И жена любимая. Этот будет править всем, что я завоюю.

Промолчал Трувор, но подумал, что немного достанется бедняге, если так нерешителен будет его отец! И чего конунг боится? Ведь это земля его деда, мать-то Рюрика родом из этих мест, ее отец – князь ободритов Гостомысл. Вроде даже домой вернулся, хотя викинги никогда не считались с женщинами, которых брали в жены, и не думали, откуда те. Не раз бывало, что беззастенчиво грабили своих же родственников. Да и другую давным-давно взял себе Рюрик, Ефанда стала последней, может, потому любимой? Даже дочь его не беспокоит, вон у нее горе, а отец радуется только своей радостью. Но и к этому привыкли викинги. Что такое смерть одного младенца, тем более у молодой здоровой женщины? Еще будут. А нет, так и Рольф вторую возьмет. И у Рюрика детей много, и сыновей, и дочерей. Этому радуется, потому что возраст уже, про остальных и не думал, когда они рождались. Трувор вспомнил, как не любят друг дружку дочь Рюрика Силькизиф и его последняя жена Ефанда. Вот кто доволен из-за смерти внучки Рюрика!

Отмахнулся Трувор от этих глупых мыслей, что это он как женщина не о том думает? Викинг разве должен размышлять о чьих-то отношениях? Викинг должен завоевывать новые земли и новые богатства. Вон их вокруг сколько!

– Как сына назовешь? – это уже Синеус.

Рюрик улыбнулся:

– Просто – Ингорь, значит младший.

– Добро, – кивнули названные братья. Правильно, прозвище человек получает потом, когда его заслужит. Геррауд тоже не сразу стал Рюриком, то есть Соколом.

Конунг устроил большой пир в честь рождения сына, его понимали все, конунгу уже много лет, будут ли еще сыновья, тем более что вестник сказал, что Ефанда болеет, неизвестно, а этот вот есть и вроде крепкий. Хорошо, что такой, мать-то у него хилая, вся тощая, как щепка, болезная, а отец немолод. Ефанду не любили все, она совсем не похожа на женщин викингов, крепких и сильных, какая у конунга дочь. Но та родилась от крепкой матери-ободритки, дочери Гостомысла. Синеус, подумав об этом, тоже усмехнулся, выходит, их конунг отчасти ободрит? А в Хольмгарде сидит его брат Вадим Храбрый? Для викингов это не проблема, мешает брат – уберем, да и для славян тоже. Только интересно, что конунг терпеть не может местную землю, с трудом согласился княжить здесь, и из Ладоги тоже насилу вырвали.

Пиво текло рекой, поднимали чаши за Ингоря, сына Рюрика, будущего правителя земель славянских. И не обращали внимания на недовольные взгляды Аскольда и других родичей Рюрика. Конунг что хочет, то и делает, лишь бы дружина была довольна. А пока она своим конунгом довольна. Ладогу грабить не стали, но дань получили хорошую, славянки всем нравятся, еды много, только пиво варить самим приходится, нигде, кроме их родины, не умеют варить настоящее горькое пиво!

Жена конунга Ефанда, родив ребенка, долго и сильно болела. Она лежала пластом на кровати, почти бездыханная, и даже сына от нее унесли. На счастье маленького Ингоря у дочери Рюрика Силькизиф было много молока, а ее дочка не прожила и дня, поэтому женщина выкармливала своего сводного брата. Сам Геррауд-Рюрик приплыл ненадолго к жене посмотреть сына, но только потоптался возле ее ложа, порадовался крепкому малышу и, поблагодарив свою дочь и Рольфа, уплыл обратно в Хольмгард, там спешно ставили крепость. Ребенок остался на попечении Рольфа.

Силькизиф вынуждена была жить в одном доме с ненавистной ей Ефандой, ведь она кормила ребенка. Одно хорошо, жена конунга Рюрика пластом лежала на ложе. Заболела и старая Нила, что ухаживала за Ефандой, недолго болела, померла на третий день, пометавшись в бреду.

Силькизиф смотрела на проклятую соперницу, разметавшуюся по ложу, грудь той горела от избытка молока, это хорошо, может, скорее отмучается. Силькизиф покормила ее сына и уложила в короб рядом с матерью, пусть все видят, что дочь конунга заботится и о своем брате, и о его матери. И прикорнула-то всего на минуту, устала очень от бессонных ночей, а проснулась и закричала от ужаса – Ефанда бледная, страшная, с растрепанными волосами, сидела на кровати и кормила мальчика грудью. Ее грудь, казалось, лопнет от скопившегося молока, оно брызгало из правого соска во все стороны, а левый сосал Ингорь! На крик прибежали холопки, попытались выхватить у женщины ребенка, но та не отдавала, напротив, закричала на них, чтоб шли вон, что сама выкормит своего малыша! Княжич наелся скоро, а Ефанда все совала и совала ему грудь, заставляла сосать. Мальчик плакал, не хотел брать упругий красный сосок, женщина сердилась. Наконец она устала, отдала ребенка холопке и потребовала, чтоб в комнату не пускали Силькизиф, кормить Ингоря больше не надо, она справится сама.

Когда конунгу Рольфу сказали о происшествии, тот заторопился к женщинам. Он только хотел, чтоб у Ефанды пропало молоко и сына у нее отняли, но все повернулось совсем не так… Брат попытался еще раз убедить сестру молчать об их тайне, о том, что ребенок не Рюрика, а его, объясняя, чем это грозит обоим и мальчику, но та уже плохо понимала, что говорила и делала. Ефанда билась в плаче, обвиняя брата во всех бедах, ей было все равно, слышат их или нет. Рольф уговаривал потерпеть чуть-чуть, не кричать, что все скоро пройдет. И правда, уже к утру Ефанда забылась настолько, что не просыпалась целых три дня. Ребенка перенесли Силькизиф в горницу, она отказалась идти к ложу Ефанды, но мальчик заболел. Рольф понимал, отчего это, ведь сам напоил бедную Ефанду отравой, а та накормила ею сына! Ребенок болел не легче матери, тоже бредил, метался во сне и стал хиреть на глазах. Рольф не мог простить себе такой беды. Спасло его только то, что Ингорь пошел на поправку, чего нельзя было сказать о его матери. Та в конце концов поднялась, но осталась точно тронутой умом и калекой. Женщина отказывалась от ребенка и кричала, что это не ее сын. Все только руками разводили, что поделать, не в себе…

Рюрик на какое-то время словно забыл, что у него есть маленький сын, да и жена. Женщину затмила очередная славянка, а мальчика оставили на попечении Рольфа и Силькизиф.

Гроза прошла мимо, и Рольф вдруг вспомнил, что не он один знает о рождении своего сына. Надо срочно ее найти, чтоб не проболталась! Викинги знали только один верный способ заставить человека навсегда забыть увиденное или услышанное. Все остальные вроде подкупа они считали ненадежными, можно и перекупить. Тучи сгустились над головой Радоги.

На ее счастье женщина в тот же вечер проговорилась Олексе, стало ясно, что нечаянно узнанная тайна ей грозит большой бедой.

Радога села на лавку и горько расплакалась. Она-то в чем виновата, помогла родить варяжке на свою голову! Олекса заторопил, мол, не плакать надо, а бежать!

– Куда? – изумилась Радога. – Куда я побегу? Да и дети у меня.

Талица стояла, прижав руку к губам. Они по-прежнему жили в доме Сирка все вместе и радость и обиды тоже делили пополам. Только тут Олекса подумал, что уйди Радога, и им несдобровать. А останься? Тоже. Что делать?

Первой опомнилась Талица:

– Пошли к моим на огнище. Пока найдут, может, что и придумаем.

В ночи ладожане вскинулись от зарева – пылал дом Сирка. Вот те на! Большой пожар, когда вся Ладога горела, выстоял, а тут вдруг сам по себе загорелся. Полыхал дом, все остальное уцелело. Но пока ладожане сбежались, да пока начали тушить, все пошло прахом, самое страшное, что никого из жильцов не видно было. Неужто сгорели, сердешные, в огне-то?! Две семьи ведь жили – Радога с двумя детьми, да Олекса со своей Талицей и тремя девчонками. Пошептались, пошептались, пожалели, а что вернешь? Говорили в Ладоге, что вот оно как, и Сирко сгинул, и Радога с детьми не уцелела!

А Олекса уже вел своих женщин с детьми подальше от Ладоги в обход большого болота к веси родителей Талицы. Сидели те совсем уж в медвежьем углу, так, что не всякий по большой охотке доберется, а уж просто так тем более. Тяжело давалась дорога, дети тянули, да скарб какой-никакой захватить пришлось. За плечами Радоги большой короб с поделками Сирка, а клад она и откапывать не стала.

Удачно приплыл Рольф в Ново Град, вроде по делу, что-то про ладожские дела спросить, но в действительности, чтобы в курсе княжеских быть. Но не в том удача, только приплыл, как к Рюрику интересный человек пришел. Купец свейский Раголд, что со своими лодьями далече к хазарам ходил и вообще много где бывал. Главное, про славян рассказать много мог. Рольф даже поморщился, Рюрик не понимает выгоды, с таким человеком обязательно разговаривать надо, его знания на вес золота, это же вроде знаний фарватера у берегов. Но Рюрику неинтересно, едва уговорил позвать к себе этого Раголда.

Сидел Раголд на скамье, пил горькое пиво, сваренное викингами для себя, и рассказывал конунгу про то, что видел, и главное, что понял за время своих странствий. Надеялся, что пригодится Рюрику, все же стал тот князем у славян.

– Сколь необъятна земля, сколь чудны ее народы! Разным богам поклоняются, разное едят и пьют, а везде одно и то же. Везде за власть дерутся, везде грабят друг дружку, да и купцов проезжих. Воюют меж собой князья славянские, чудинские, вепсинские, кривичские, да все остальные. Только воюют руками своих людей, их же разоряя. Велика земля славянская, богата всеми богатствами, жить бы и жить, а все норовят друг у друга отнять, а что не отнимется – уничтожить. Топчут конями посевы, гонят людей в рабство, жгут, убивают. А зачем? Богатства столько, что всем бы и хватило, если б каждый своим уделом занимался. Везде так, а на славянских землях особо заметно, поскольку богаты они, как не многие другие. Им бы руку твердую, чтоб перестали меж собой биться да делом занялись. Они от торговли могли бы стать богаче других стран, а не от войн…

С горечью говорил это Раголд, чувствовалось, что у того душа неспокойна от увиденного. Только не получалось у него заинтересовать князя, не о том были его мысли. Снова начинал Раголд пересказ про богатства славянских земель, им виденных, перечислял меха, какие добыть можно, про воск, про мед, про золотые слитки, какие у людишек на дальних огнищах видел. Тех, что ничем меняться не хотели, что нравилось гостю, в дар давали, да просить много нельзя было. Говорил и говорил Раголд, рассказывал Геррауду-Рюрику про места, в которых побывал, про людей, которых повидал. Но только слушал его больше не сам князь, а его зять, Рольф Пешеход. Расспрашивал подробно, Геррауду уж надоело, махнул рукой:

– Ему расскажи, он мне передаст, что нужно будет.

Вроде рады и тот, и другой.

– Да, мой ярл.

Оба по привычке зовут Рюрика как дома, правильно, викинга сразу не переделаешь. Да и зачем? Не собирается Геррауд всю жизнь в этих лесах да болотах сидеть, это Рольфу нравится править, недаром того все чаще Хельги зовут. Рюрик посмотрел вслед уходящим зятю и купцу, что земли разведывал, и порадовался. Во-первых, тому, что перехватили Раголда, не то весь Скирингссал о богатствах Гардарики знал бы. Хотя и так знают, но незачем лишний раз дразнить воображение. Во-вторых, что у него есть Рольф, которому не скучно выпытывать, как и где тащить лодьи волоком, да где что менять. Чего менять, если можно прийти и взять? Вроде Рольф и викинг, морем живет, жил до тех пор, пока в Ладогу не прибыл, и кормчий отличный, и оружием владеет лучше большинства, но все его править тянет, а не завоевывать. Нет, не так, и завоевывать тоже, но не как самого Рюрика, не налетом, а хитростью и упорством. Из таких короли получаются. Вон и в Скирингссале такие правят, которые вечный мир там установили. С одной стороны, понимает Рюрик, что правильно, допусти викингов свободно биться в месте, где они собираются толпой, и скоро в Скирингссале места для погребальных костров не хватит. С другой – не по нему это. Но то викинги меж собой, а Рольф норовит с местными князьями договариваться. И знают его уже лучше, чем самого Рюрика, тоже Хельги зовут, только на свой лад. Смешно звучит: «Ольг».

Вздохнул Геррауд, пусть, пусть Рольф правит, а он еще немного подождет – и в море. Как срок выйдет, оставит сына княжить, а при нем Рольфа приглядывать, и уйдет в ненаглядную Фрисландию. Не его то дело суды судить да тяжбы разбирать вдали от моря. Нравится Хельги, так пусть и берет для Рюрика и его сыновей дань.

Выросший на драккаре, Геррауд не понимал своих предков по матери, которые сидели на суше всю свою жизнь, ему были безразличны дедовы наказы. То ли дело отец со своими предками, здесь Рюрик ведет родословную от самого Одина. Род Скьельдунгов велик и силен. Жаль, что пришлось согласиться на предложение родичей матери, не тем бы ему заниматься!

Пока князь свои мысли думал, Рольф Раголда к себе увел, да там и жить оставил. Негоже такие важные сведения наспех расспрашивать. Раголд предложил посадить кого, чтоб записали, но Рольф в ответ расхохотался, у него и в голове не потеряется!

– Ты рассказывай, рассказывай, я запомню!

Но кормил купца-викинга хорошо, женщин дал, и серебра тоже достаточно. И человека приставил, чтоб не сбежал тот, пока все не выскажет. Понял Раголд, поклялся, что не уйдет, будет с Хельги, пока нужен. Довольно кивнул Рольф, это дело.

Рассказывал Раголд новому хозяину про встречи свои с людьми, которые не желали торговать, дорожа своей свободой больше удобства и выгоды. Его поход хорошую службу сослужил Рольфу.

Допоздна жгли свечи в доме Рольфа, допоздна рассказывал и рассказывал Раголд своему новому ярлу все, что знал.

Рольф, оставшись один, долго сидел, глядя на пляшущее пламя в очаге. Словно его мысли повторял Раголд все время, он тоже так думал, понимал, что славянам для порядку крепкая рука нужна, такая, чтоб правила, а не грабила. А Рюрик не для того сюда пришел, ему дань нужна, серебро, чтоб викингов себе скупить, лен вернуть во Фрисландии да снова свободным разбоем в море заняться. Эх, ему бы, Хельги, управлять здесь, он бы собрал славян в один кулак!

Аскольд и то умнее, ушел в Киев. Это тоже хорошо, там сильный князь Дир, это не Вадим. Аскольд вроде воеводы при его дружине. Даже вон в Царьград бегал, удачно, много дани взял. Только глупый крестился, не потому глуп, что крещенный, а потому, что один средь всей дружины, нужно было и дружину крестить, не может быть глава воинства одной веры, а его вои другой. Плохо кончится, тем более что Дир рядом. Но Рольфу это на руку, понимает, что Рюрик здесь не навсегда, после него кто останется? Аскольда с Диром стравить несложно, чтоб самому все к рукам прибрать…

Рольф видел перед собой стены Киева, хотя там и не бывал. Он понимал, что и в Хольмгарде сидеть нельзя, отрезан тот от других богатых земель этим самым волоком. В Киев нужно, оттуда начинать завоевывать остальные земли, заставить себе платить дань, а не печенегам да хазарам. Но Геррауд туда не пойдет, там совсем моря нет. Рюрика тянет обратно в Ютландию? Пусть уходит, только пусть Ингоря оставит править. Маленький тот, но с ним Рольф будет. Для Ингоря Рольф все сделает, и земли славянские в кулак соберет, и торговлю наладит. Для Ингоря – да! Только нужно, чтоб Рюрик ему все оставил, ему, а не старшим сыновьям. И чтоб ни о чем не догадался.

Нужно отправить в Киев этого купца Раголда, пусть следит, что делается, да доносит до него, Олега. Купец подозрений не вызовет и про все знать будет.

Через несколько дней вдруг засобирался Раголд плыть обратно к Днепру. Разговоры завел про торги киевские. Хорошо, что Рюрик того не слышал, не так глуп, чтоб не понять, зачем новый приятель Рольфа к Аскольду отправился. Но князь не интересовался делами какого-то купца, своих хватало. С Раголдом, как всегда, отправился Хорень. С тех пор и на долгие годы эти двое будут исправно нести службу для Рольфа-Олега, один добывая, а другой принося нужные вести. Вот и в этот раз всего через полгода вернулся к Рольфу Хорень пересказать про то, что его приятель-купец Раголд разузнал, да товару кой-какого для киевских торгов купить…

Сам Геррауд все чаще задумывался о том, что делать дальше. На довольство или недовольство славян Рюрику было наплевать, но он не смог бы так долго жить в этом лесистом краю, если б не ежедневное давление Рольфа. Будь его воля, построил бы крепость, посадил бы здесь того же Рольфа, если ему так нравится возиться с людишками, которые не знают запаха моря, а сам уплыл бы в ненаглядную Фрисландию. А может, так и сделать? Пусть правит, если нравится. Для него, Геррауда.

Геррауд услышал, как во дворе Рольф громко (у него просто не получается тихо) отчитывает какого-то купца, что привез им плохое зерно, даже пришлось скормить лошадям. Обманщик хорошо понимал, что это пока Ольг просто рычит на него, чуть позже, если сам не предложит заменить на лучшее в двойном размере, просто вытряхнет из него все, что тот имеет, и бросит подыхать. Крут зять княжеский, ох, крут. Но любят его, потому как ругает за дело, не любит обмана.

Конунг усмехнулся, дело ли викинга вот так спорить с подвластными людьми? Рольф ведет себя как настоящий управитель имения и не больше. Невдомек было надменному ярлу, что словене потому и согласились с прозвищем Рольфа – Мудрый, что увидели ту самую мудрость в правлении. Люди любят жестких, но справедливых правителей и прощают им то, что не простили бы мягкому и слабому. Правда, если видят, что не безразличны такому человеку; если жесткость только из-за надменности, то ее за достоинство не признают, в лучшем случае боятся, в худшем – мстят. Рольф-Олег проявлял заботу о тех, кто делал порученное хорошо, поэтому его уважали и даже любили. Это не дано его заносчивому ярлу. Но и не нужно, Геррауд усмехнулся, его не интересовало отношение этих рабов, позвавших варягов на свою голову. Их дело работать, умножая его богатства.

И тут же вздохнул, нет, все не совсем так. Это не рабы, хотя и глупы, но строптивы, сами позвали, но сами и выгонят, не посмотрят на дружину. Зачем ему такое счастье, сидеть на своих землях, как на клубке змей, того и гляди укусят. Нет, лучше и привычней в море. Решено, нужно оставлять у словен Ольга с Ингорем, а самому уходить в любимую Фрисландию. Теперь у него уже есть достаточно серебра, чтобы ту буквально выкупить. Не заметил ярл, как ближайшего помощника на славянский лад назвал.

Рюрик Рольфа все еще в Ладоге держит, тот в его крепости бывает лишь набегами, да и почему-то сам не рвется. С чего бы?

Откуда Геррауду было знать, что Рольфа в Ладоге две женщины держат – его и Рюрика жёны. С одной воюет каждый день, Силькизиф как с цепи сорвалась, а Ефанду уберечь надо, чтобы глупостей не наделала. Вот и плавает Рюриков зять туда-сюда да бережет свою сестру-любовницу пуще глаза.

Глава 16.

Долго добирались до огнища Касьяна и Окори Олекса с женщинами и детьми, в самую непогоду вышли, а другого времени не было. Зато никому в голову не пришло искать их после пожара. Далеко Касьяново огнище, так далеко, что и дыма нигде не видать. Вдали от хоженых троп, куда не забредает живая душа. А сейчас Олексе и Радоге того и надо. Не всякий год и сам Касьян до Ладоги доходил, в тот год не был ни он, ни сын. Вот и боялись Талица с Олексой, что не все ладно у ее родителей. А ежели так, то куда ж они тогда среди леса?

Но шагнул навстречу из ворот старший брат Талицы Берень с топором в руках, смотрит, понять не может, откель в их глухомань людей принесло, да еще и в весеннюю распутицу. Талица позвала Береня, окликнула, тот ахнул, на собак цыкнул, чтоб замолчали, да к себе зовет. И родителей погромче покричал. Все рады-радехоньки, и те, кто пришел, и те, к кому пришли. Свои все же. Только Радога с детьми чужая, да раз с Талицей и Олексой пришла, значит, тоже своя.

В дом провели, обогрели, накормили, детей уложили на полати, чтоб отоспались за дорогу, только тогда уж просить стали, чтоб рассказали, что случилось. Почти три года не виделись, когда в последний раз был Касьян в Ладоге, все в порядке было. Долго рассказывали пришедшие о пожаре в городе, о приходе Рюрика, о том, что теперь творится в Ладоге. Потом о главном говорить стали, что жили у Радоги, потому как негде больше, что помогла женщина разродиться жене конунга, а то дите не его оказалось. Как так, кто этих норманнов поймет? Опасно стало, что знает Радога тайну их, пришлось уйти, а дом спалить.

Олекса с женщинами и детьми пришел на огнище к тестю весной, и теперь мужики ломали головы, как прокормить столько ртов? Пал не пустишь, и мокро и некогда будет после расчищать, значит, придется без хлебушка сидеть. Это плохо, привыкли славяне хоть изо ржи, да чтоб на столе лежала горбушка.

Тяжело им было весной, а как первая зелень пошла, стало легче, и все равно лето маялись, не поднять большое хозяйство, толклись на том, какое было. Только лесных запасов сделали много, лес вокруг, далеко за грибами да ягодами ходить не нужно. В зиму остались с небольшим запасом хлеба, зато молока да овощей вдоволь и птицы, рыбы да дичи вокруг – бери сколько нужно. А если скоры хорошо взять, то будет на что на торжище мучицы взять. Вот и переживут, все лучше, чем под неволей ходить.

Зимой решили, что на торжище в Плесков пойдет Олекса, не все Береню. Там ладожан нет, далеко от Волхова. Второй раз уже шел, первый вместе с Беренем, дорогу приметил, теперь найдет. Одет тепло, лук со стрелами есть, топор тоже, от зверей защита будет, а от татей и дома ее тяжело сыскать. В Плескове своих много, да они с Ладогой не связаны, не выдадут. Купил Олекса что наказали, еще можно бы, да не дотащит, привык мужик силы разумно рассчитывать, кому легче станет, коли сгинет в снегах лесных без вести? Решил только Талице обнову купить, поделку красивую, гривну особой работы. Может, и правда не тем ее балует, оттого одни девки рождаются? Касьян недавно сказал, что у Окори тоже все девчонки были, последней Талица, потом ему знающий человек сказал, чтоб купил кое-что женке, мол, сразу парни пойдут. Посмеялся Касьян, а сделал, так и вышло, после Талицы трое ребят было, правда, выжил один Берень, но то не Окори вина. Одного медведь задрал, другой под лед уже почти взрослым ушел, ничего после купания не помогло, сгорел изнутри за несколько дней. Олекса тоже посмеялся, но зарубку на память сделал, пошел искать нужную вещицу на торжище.

Звонкий мальчишечий голос созывал:

– Кто смелый да сильный, кто ловкий да не боязливый, выходи померяться силушкой богатырской! А ну кто супротив Нетеся встанет?!

Олексе любопытно поглядеть, как будут меж собой бороться силачи, протиснулся вперед, расталкивая таких же любопытных плечами. Пару раз его больно толкали в бока, стараясь не пропустить, но ладожанин не обижался, сам же толкал неуступчивых.

В кругу, образованном покупателями и просто праздношатающимися, топтался, оглядывая окружающих, здоровенный детина. Топтался, показывал свои огромные ручищи… Олекса подумал, что зря тот бахвалится, кто слабее его, тот и не выйдет, глядя на такие лапищи, а если найдется посильнее да пересилит, так позору будет больше. Но, видно, силач не боялся возможных соперников.

Просто так биться не захотел никто. Тогда купец, внимательно следивший за силачом, подозвал к себе зазывавшего на поединок мальчишку, что-то тихо сказал ему и жестом отправил обратно. Посулил деньги – догадался Олекса и был прав. Малец завопил снова, точно его резали:

– Купец Елей сулит победителю четверть гривны от себя и от других – кто сколько даст!

Это был хороший ход, столпившийся народ поспешил добавить к щедрому купеческому посулу. Олекса, внимательно наблюдавший за происходящим, мысленно усмехнулся: купец, небось, и нанял этого бугая, сейчас предложил свои деньги, а когда тот наберет еще много других да победит, то навар достанется зачинщику. Но размышлять было некогда, на землю полетели мелкие монеты, мальчишка быстро собирал их из снежной каши в подол рубахи.

Когда деньги бросать закончили, он действительно понес все добытое купцу. Только народ этого уже не замечал – в круг вышел первый желающий забрать себе обещанное. Он скинул тулуп, оставшись в одной коротковатой для крепкой фигуры рубахе, зачем-то поплевал на руки, как, видно, поступал перед тем, как взяться за топор при колке дров, и, набычившись, шагнул к Нетесю. Тот и впрямь оправдывал свое прозвище – выглядел точно неотесанная глыба. Нетесь попробовал обхватить соперника руками вокруг туловища, чтобы одним движением свалить его наземь, но этого не удавалось сделать, хотя силища у борца была невиданная. Только соперник вышел биться очень ловкий, он буквально выныривал из-под рук Нетеся, раз за разом избегая могучих объятий. И все же не устоял, Нетесь бросил его на спину с придыхом, было слышно, как вякнуло тело мужика, припечатывая топтаный снег. Олекса подумал, что если бы не в снег, а на мерзлую землю, то мог и не подняться. Зря он переживал, Нетесь бился не впервые и хорошо знал меру. Убивать соперника никак нельзя, иначе наживешь среди его родных кровников, себе же хуже. Со вторым и даже третьим он поступил также.

Народ начал терять интерес к поединкам. Чего смотреть, если и так ясно, кто победит? И деньги в круг кидать тоже перестали. Но расходиться не пришлось, сквозь толпу пробрался огромный детина, просто великан. Даже нехрупкому Нетесю с ним не сравниться. Вот это другое дело! В круг полетели новые монеты, народ ждал хорошей схватки. Олекса с первого взгляда понял, что этакого бугая вокруг туловища не обхватишь и вдвоем, он запросто задавит соперника своей тушей. Так и вышло, вновь вышедший довольно быстро припечатал в снег самого купеческого ставленника. Но Олекса заметил другое: на сей раз Нетесь явно сплоховал, а его хозяин даже не рассердился. С чего бы это? До него вдруг дошло – договорились заранее! А ведь как вопил мальчишка, нахваливая бойцов невиданной силы, пока те расхаживали друг против друга, готовясь сцепиться!

Сам того не ожидая, ладожанин вдруг заорал:

– Сговорились!

Купец недовольно свел брови к переносице, вокруг Олексы тут же образовалось свободное пространство, стоявшие рядом, перестав толкаться, отодвинулись подальше, мало ли чего…

Бойцы остановились, растерянно глядя не на кричавшего Олексу и даже не друг на друга, а на купца. Теперь дошло и до глазеющих, загалдели, что впрямь сговор был.

Первым опомнился купец, встал, подбоченясь, гаркнул на Олексу:

– Ты кто такой смелый кричать? Выходи, побейся сам! Одолеешь, я тебе еще полгривны добавлю…

Вокруг смеялись. Не будь этого смеха, Олекса нипочем драться не стал бы. А тут вдруг махнул рукой и вышел в круг.

– До первой крови, – серьезно потребовал купец и уточнил: – С кем биться-то будешь?

Честно говоря, биться Олексе не хотелось ни с тем, ни с другим, но деваться было некуда. Назвался груздем – полезай в кузов. Пришлось лезть.

Он выбрал Нетеся, все же уже видел, как тот бьется, знал чего ждать. Второй детина презрительно усмехнулся, мол, боишься? Олекса искоса посмотрел на него и фыркнул:

– С тобой потом разберусь! – мысленно ужаснувшись: и зачем сказал?

Нетесь, раздосадованный незапланированным боем, не стал ни гонять Олексу, ни вообще как-то мудрить, он просто попер на ладожанина всей своей массой. Тот ловко увернулся пару раз, хорошо понимая, что долго так вести себя нельзя, признают победу Нетеся и безо всякого броска наземь. И верно, народ вокруг уже начал посмеиваться над незадачливым крикуном. Пришлось Олексе вспоминать варяжскую учебу, какую прошел еще в Ладоге. При следующей попытке Нетеся обхватить его для броска ладожанин чуть присел и вдруг рванул соперника за ногу. Тот, не ожидая ничего подобного, потерял равновесие и рухнул на спину как подкошенный. Олекса тут же уселся на его шею и заорал не своим голосом, что победил. Купец тоже принялся кричать, только противоположное, мол, Нетесь просто поскользнулся, потому и упал… Но народ вокруг загалдел о правоте Олексы, все видели его рывок. Расстроенный купец уже было повернулся, чтоб отдать заработанные деньги победителю, но его нагнал второй соперник Олексы, тронул за плечо и стал что-то говорить. Ладожанин понял, что напоминает об угрозе разобраться. Еще раз мысленно себя выругав, Олекса вздохнул, вылетевшее слово рукой не схватишь, придется биться. Его меньше заботил возможный заработок, гораздо больше – своя собственная спина.

Бугай тоже мудрить не стал, только и рвануть себя за ногу, конечно, не позволил бы. Олекса пригляделся, соперник здоров как бык, такого просто так не свалишь. Пришлось немного побегать, прикидывая, как одолеть и этого. Народ вокруг снова смеялся. Понимая, что его сейчас просто схватят и поднимут в воздух, не давая ни дыхнуть, ни двинуться, Олекса вдруг метнулся к бугаю сам и… врезал ребрами ладоней с двух сторон тому по ушам. Соперник взвыл, видно, было и впрямь очень больно, глаза его затуманились, лицо налилось кровью. Но для Олексы это имело плохие последствия – боец озверел окончательно, теперь ему было все равно, как свалить ладожанина, главное – добраться до его туловища! Он пошел на Олексу, яростно рыча. Уже одного этого было достаточно, чтобы понять, что может произойти убийство. Вокруг закричали, что бой надо прекратить, только остановить бугая уже вряд ли кто смог бы, даже купец. Олекса видел точно во сне надвигающуюся багровую от злости физиономию борца, его налитые кровью глаза и огромную тушу. Позже он и сам не мог объяснить, откуда вдруг появилось это умение – ладожанин подпрыгнул и обеими ногами врезал в скулу соперника. Раздался хруст сворачиваемой челюсти, верзила рухнул как подкошенный, а толпа, на мгновение замершая от неожиданности, взревела с восторгом!

Народ требовал от купца по чести расплатиться с Олексой и не чинить тому препятствий. Пришлось отдавать деньги. Несколько человек поспешили добавить и свои, не жалко за такой бой.

Ладожанин пересчитал полученное и хмыкнул: столько и за год не заработаешь. Словно подтверждая его мысли, купец предложил:

– Не хочешь биться у меня? Хорошо платить стану…

Олекса помотал головой:

– Не-а… мне домой надо.

Глаза купца нехорошо сузились, он пробормотал себе под нос:

– Ну смотри, как знаешь.

Его угроза была вполне понятна, но Олекса бояться загодя не стал, отправился дальше по торгу, разглядывая выставленное на продажу.

Если б не в Ладоге жил, то удивился, сколь всего люди делать умеют. Тут тебе и височные кольца разные, и бусины, и гривны одна другой краше, и привески всякие… Да только таких, как в Ладоге видел, и нет. Зазывают его купцы, что украшениями торгуют, смотрит Олекса, перебирает в руках гривны, концы которых далеко заходят друг на дружку с гнутыми головками, витые простым жгутом или сложным, скрученные поверх тонкой проволокой, все не то… Ему нужна дротовая с привесками в виде молоточков. Такие у свеев делают, да в Ладоге Сирко тоже делал. Усмехнулся Олекса, знал бы, так всю Талицу еще дома обвешал этими поделками! А так качает головой, нет, все не то. Купил кое-что, но нужного не нашел. Потом уже ходил, просто глазел на красоту, что руки людские делают.

Вдруг вздрогнул Олекса, больно вещица знакомой показалась. Точно как у Сирка в ковне оставлена, изгиб у листика такой же…

– Откуда вещь-то? Где взял?

– Тебе-то что?

Голос у продавца грубый, простуженный, злится за такие расспросы. У самого шапка на самые брови надвинута, из-под нее, кроме бородищи, ничего не видно.

Да только пригляделся Олекса и ахнул:

– Сирко, ты ли?!

Вздрогнул кузнец, что вещицу знатную показывал, глаза вскинул и хриплым шепотом сам спросил:

– Олекса?!

– Тише ты, неровен час услышат!

Отошли в сторону, встали; издали посмотреть, так мастера дела свои обсуждают.

– Сирко, ты живой? А мы уж не чаяли тебя когда свидеть. Сказано было, что тебя Озерный забрал.

Усмехнулся Сирко, горькой усмешка вышла:

– Не Озерный то был, а наши же ладожане. Помешал я им или князю вашему новому. А ты как живой остался? Мне сказали, погиб ты вместе с…

Даже договорить не смог, грубый осиплый голос дрогнул. Олекса хитро прищурил глаза, засмеялся в бороду:

– Живые мы все. И твои тоже.

– Кто? – вскинулся на него Сирко.

Олекса, довольный, пожал плечами:

– А все. И Радога, и Зорень, и сын твой, Сувор.

– Кто?!

– Тише ты! Чего орешь? Сына тебе Радога родила, Сувором назвала, как свекра своего. Шустрый мальчонка, не хуже Зореня.

– А… где они? – снова дрожал голос у Сирка, а руки мяли снятую с головы шапку.

Олекса заставил шапку на голову надеть да подале потащил друга от чужих глаз.

– Со мной они, на дальнем огнище живем у родителей моей Талицы. А ты где?

Нахмурился Сирко:

– Жил у чудинов, что подобрали мокрого да приютили, но невмоготу стало, решил на родину податься. В Ладогу мне нельзя, туда чудины ходили, сказали про пожар ваш, что, мол, все погорели.

Осторожно спросил Олекса, словно ответа боялся:

– К нам пойдешь ли?

Сирко глаза вскинул:

– А не лишний буду?

Захохотал Олекса, по плечу хлопнул:

– Ты-то? Здоровый, сильный… Али хворый стал? Чего голос-то такой?

– Не, не хвораю, только голос враз сел после купания в студеной водице.

– Ну и ладно, – радуется Олекса, – голос не волос, пусть себе хрипит. Пойдем уж, не то смотрят на нас лишне. Где живешь-то? Откель тебя забирать как девку сватанную?

Сирко головой покачал:

– Все мое со мной, – и на небольшой короб, что за плечами носят, показал.

Снова хохочет Олекса:

– Ай, незавидный ты жених! У невестушки твоей много больше короб есть. Да только не трогает она из него ничего, с собой взяла, а не тратит. Молодец баба! Сама не хуже златокузнеца работает. Смотри, – протянул он Сирку из-за пазухи сверточек малый в тряпице. Развернул Сирко и довольно крякнул. Его учение пошло впрок Радоге, хорошо сработано!

Теперь вдвоем пойдут, побольше с собой взять можно, потому зашли еще к знакомому купцу, выменяли, что у обоих было, на муку да соль, на припасы разные и домой повернули. Идти далече, пока добирались, каждый про свое рассказывал. Сирко – как выплыл, как подобрали его рыбаки, хотя сам и не помнил того. До берега добрался, а там в забытье впал, хорошо, что люди добрые попались, отогрели, вылечили, к себе взяли. Но Сирко им отработал, много наковал да разной мелочи поделал. Те вепсины единожды в Ладогу ходили, про Олексу с семьей и Радогу страшную весть принесли. Долго маялся Сирко, не мог поверить, что не выбежали, все погорели! А этой зимой решил уходить далече, вот если б не встретились на торжище, так и ушел бы к Киеву завтра.

А Олекса ему рассказывал, как Радога в опале нечаянно оказалась. Про то, что князю понравилась, говорить не стал, ни к чему Сирку знать, решил и Талице наказать, чтоб молчала.

Меж делом спросил Сирко у Олексы, что тот искал так старательно. Смутился мужик да потом пересказал Касьяновы слова. Посмеялся Сирко, мол, я тебе дома сколь хочешь наделаю, народишь сыновей, своя дружина будет. А про гривны с молоточками сказал, что такие викинги делают, может, и верно мужскую силу привлекают. Молоточек вроде того, что Свельд и другие на поясе носят.

Зимой по болотам, если знать, можно ходить как по землице, промерзает болотина. Олекса знает, да не везде, может, оттого кружат? Или не доверяет Сирку, следы путает? Хочет тот спросить, да не решается, вроде не домой же едет и не из гостей. Олекса сам догадался, ответил и без вопроса:

– Не очень я дорогу ведаю, второй раз всего иду здесь. Лучше кругом, целее будем.

Согласен Сирко, хотя и хочется быстрей к Радоге и детям. Подумал о том, что про обоих как о своих мыслит. Снова стал Олексу про Зореня расспрашивать.

Так они долго обсуждали жизнь викингов и свою тоже, пока Олекса не показал на лес за небольшой речушкой:

– За тем лесом и огнище. Здесь чуть подале переход есть – лава с жердями, там пройдем.

Лес распахнулся неожиданно, на большой поляне еще выше на пригорке стоял двор за высоким тыном. К пришедшим бросились собаки, но, услышав голос Олексы и учуяв его запах, замолкли, только ворчали на Сирка. Тын и все, что было за ним, срублено крепко, на совесть, только не слишком расчетливо, видать, хозяину ни места не жалко было, ни леса. А чего жалеть? Вокруг и того и другого хватает. Сирко огляделся вокруг, огнище поставлено на повороте реки на пригорке, место хорошее, по другую сторону видно поле, там лес свели и сеют. Умно. За тыном стоял дом, в стороне видно скотный двор. Все занесено снегом, его не счищают, пока ростепель не наступит, так теплее.

Из дома на лай собак выскочили две женщины. От вида одной из них у Сирка сердце вроде сначала остановилось, а потом застучало так споро, что твой дятел! К Олексе бросилась Талица, но на полшаге застыла, а Радога, напротив, шагнула ближе и встала подле Сирка. Они стояли и смотрели друг на дружку молча, потом женщина вдруг всхлипнула и привалилась к нему со словами:

– Живой! Уж и не чаяла свидеть когда…

Сирко обнял ее одной рукой, другой неловко гладил непокрытые волосы, молчал, не зная, что и сказать. Олекса только хмыкнул довольно. Но тут Талица сообразила, кого привел муж, заголосила:

– Сирко?! Ты ли это? Живой?!

На голос от скотного показался хозяин, а из самого дома повыскакивали Окоря и Зорень. Женщина застыла, держа на весу руки, выпачканные мукой, видать, стряпала что, а малец бросился к матери с Сирком:

– Батя!

Теперь уже Сирко обнимал двоих, счастливыми глазами оглядывая все вокруг.

Потом долго сидели в доме, новый жилец рассказывал о своих злоключениях, ему – о своих, казалось, разговорам не будет конца. Но самое главное – Сирко держал на руках свое отражение, только маленькое, Сувор сразу признал в нем своего, пошел на колени с радостью. Одной рукой Сирко обнимал на колене маленького, а другой прижимал за плечи Зореня, впервые назвавшего его отцом. От печи на них счастливыми глазами блестела Радога, стряпавшая дорогим гостям, да и всем остальным. Пора было вечерять.

Собрались в дому все, Берень пришел, он силки проверял, много всего народу-то, шумно, весело, в тесноте да не в обиде. И то мужиков четверо, женщин трое, да детей шестеро. Как по полатям на ночь разлеглись, сразу мужики и подумали, что надобно избу расширять или еще ставить. Семей прибавилось, теперь полатей поболе надобно.

Пошла-покатилась жизнь на огнище. До весны решили кроме охоты лес для нового дома запасти. И то дело, как раз луна новая была, при ней добро лес рубить, жук-древоточец не заведется. Ко дню весеннего праздника Солнца все будет готово, чтоб начать строить. Сирко посчитал, что тот праздник и выпадает на четверг – самый удачный день для начала избы. Все вроде хорошо складывалось. Радога действительно ждала его и почему-то верила, что жив, хотя все вокруг говорили, что утоп. Сына родила на славу – крепкого, смышленого, и Зорень тоже здоров и весел, хотя ревнует Сирка к Сувору маленькому. Радога что-то долго говорила старшему, тот кивал, понял, а все одно, приглядывает, чтоб Сувору больше внимания Сиркова не досталось. Решил и Сирко с ним поговорить, объяснить, что, мол, ты уже большой, взрослый, и сам должен маленькому помогать. Понял Радогин сын все сразу, только одно спросил:

– А я твой сын?

Хотя знал, что нет, а так в лицо смотрел, что Сирко кивнул, за плечи обнял:

– Мой! Не тот отец, от кого родили, а тот, к кому сердце ляжет. Мой!

Прижался мальчонка к названному отцу всем телом, крепко прижался, почуял Сирко, что за этих людей жизнь отдаст, если понадобится. И дом поставит, и наладит все, что сможет.

За маленьким окошком непогода, ветер завывает, как раненый зверь, швыряя в лицо дождевые брызги вперемежку с оборванными листьями, тучи стелятся низко над землей, тусклое солнце едва видно над зубьями деревьев на другой стороне Волхова. А где-то в самой избе капает с крыши, протекло, видно, под капли плошку подставили, вода в воду шлепает мерно и противно, от этого еще тошнее. Кап, кап, кап – точно оставшиеся дни жизни отсчитывает. И больше никаких звуков, кроме воющего ветра снаружи. В избе никого, ее девки во дворе возятся, жена конунга дома одна. Скучно, спать уже надоело, заняться нечем. Силькизиф встала, прошлась по тесной ложнице, отодвинула оконце, в образовавшееся отверстие ветер тут же плеснул дождем, на миг показалось, что это родные морские просторы прорвались в далекую Ладогу, что ветер принес привет из Скирингссала. Силькизиф даже зажмурилась, представляя себе, как хорошо дома! Но вслед за каплями дождя в лицо полетел оторванный от березы листок. Мокрый лист прилип к лицу, жена конунга содрогнулась от неприятного ощущения, сбросила листок как что-то мерзкое, отшатнулась от оконца. Рука дернулась закрыть его, все ощущение морского воздуха пропало, на дворе ветер нес только дождевые брызги и запах Волхова и леса. Волхов не море и морем не пахнет.

Где-то все так же противно стучало: кап, кап, кап… Терпеть это не было сил, и женщина, накинув на плечи плащ, шагнула к двери. Снаружи ее встретила непогода, темно-серые тучи низко висели над верхушками деревьев, по лужам, которые кое-где стояли на земле, моросил мелкий дождь, он превращал и без того невеселую картину в совсем серую. Только плащи варягов, которые таскали под крышу какие-то тюки, видно, прибыла дань, разбивали ее яркими пятнами. Силькизиф знала, что в тюках скора – меха, которые словене поставляют Рольфу. Завтра ей будет развлечение – смотреть эту дань. Как все женщины, да и мужчины тоже, она любила запускать тонкие пальцы в плотный мех, зарываться в него лицом, вдыхать запах, чувствовать его мягкость… Пожалуй, это единственное, что может как-то примирить ее с этим краем – возможность выбирать себе меха, а не покупать их у купцов, которые заламывают немыслимые цены в Скирингссале за вот такие шкурки белки-веверицы или соболька, бобра и других. Но женщина вздохнула, это будет, если муж разрешит раскрыть тюки, а не отправит их сразу в Скирингссал, на улице осень, последним драккарам, что повезут туда добычу этого года, пора отплывать, это понимают все, потому торопятся и Рольф, и дружинники. Будь ее власть, она оставила бы лучшее себе, и только остальное отправила продавать. Но Рольф не таков, он все сделает наоборот, жене достанется то, что он решит не продавать из-за невысокой цены!

Силькизиф мрачно смотрела на ветви деревьев, которые ветер гнул чуть ни до земли. На ее родине ветров тоже хватало, но они несли соленый морской воздух, а не эту противную морось. Дважды в год ветер запирает воду озера Нево, не пускает ее в Варяжское море, вода останавливается и даже течет вспять. Страшное зрелище. Где берега пониже, там затапливает домишки чуть не по крыши. Если бы при этом было тепло, а то вода идет чуть не со льдом. Знобко, противно, даже дочь викинга ежится. Совсем другое дело морской ветер, что треплет волосы и края одежды среди волн! А еще Силькизиф никак понять не может этих славян, точно в ее крови и капли славянской нет. Ладожанам нравится лес! Княжеская дочь согласна иногда туда ходить, посидеть под деревьями, но жить среди зеленых великанов она не может. Силькизиф, как и отца, все давит и душит, а муж даже ничего не замечает.

Кроме того, Силькизиф скучно, здесь нет никаких развлечений, не бьются варяги, Рольф запретил всякие поединки, чтобы друг дружку не уничтожили, не наказывают рабов, никого не травят собаками… Да и рабов-то в Ладоге нет, все делают сами. Силькизиф узнавала, в других местах есть, а сюда их не привозят. На вопрос почему, ответили просто: «А зачем?» У княжеской дочери рабыни есть, они ее одевают, за ней ухаживают, но с рабынями разговаривать не станешь, а больше не с кем. Ладожанкам не до нее, вечно заняты своими домашними делами. Сначала Силькизиф решила, что просто из-за бедности, но потом увидела золотые гривны на их шеях, ручицы на запястьях, височные кольца с чернью да все другое и поняла, что не из бедности сами работают.

Рольфу она и раньше не очень нужна была, женился, чтоб конунгом стать, а теперь совсем в ее сторону не смотрит. Может, словенка есть, а может, просто не до женщин. Силькизиф зубами скрипела от досады, тонкие пальцы ломала, время-то идет, ее женская сила в самом расцвете. После первых двух дочек еще вроде и не поняла ничего, но как последнюю здесь родила, вошла в женскую силу, без мужчины уже не могла. А муж и в ложницу не заходит, не то что приласкать… Чего ему надо? Силькизиф статная, светловолосая, с крепкой грудью, широкими бедрами, вся налитая, ей ласки хочется. Стояла Силькизиф на крыльце, смотрела на варягов, что тюки со скорой таскали, отмечала, какой сильнее да проворней. Эх, мать у нее была вольная, не поглядела, что муж крутой, полюбила молодого викинга и слюбилась с ним, пока Рюрик по морям бегал. Это для викингов не ново, Геррауд и расправился с женой, как все, – ушла на дно посреди залива. Да только рассказывали, что головы и тогда не склонила, молча сама шагнула за борт, чтоб не бросали, как мешок. Красивая была, гордая, сильная, не то что эта Ефанда, в чем жизнь держится? И чего отец ее взял? Может, надеялся, что викинги на такую не позарятся в его отсутствие? Силькизиф хмыкнула – похоже!

Она так задумалась, что не заметила, что не отрываясь смотрит на одного из работающих молодцов, тот тоже поглядывал в ответ, а как она усмехнулась, решил, что это ему. Бросил тюк, который тащил, шагнул к крыльцу. Варяги народ грубый, но с женщинами разговаривать умеют, насмешливо смотрели глаза Бьёрна, зовуще. Для Силькизиф, которая думала совсем не о нем, это стало неожиданностью, но когда варяг оказался совсем рядом да так глянул, поддалась только на минутку и пропала. О чем говорили, и не помнила, только ночью вместо князя, который, как и ее отец, дома не сидел, в ложнице был Бьёрн. Поддаваясь сильным мужским рукам, Силькизиф ни о чем не думала, она была счастлива той единой минутой, ради которой ее мать своей жизни не пожалела.

Минута оказалась не единой, только у Бьёрна хватило ума быстро от княжьей дочери отступить, чтоб головы не потерять от княжеского меча, а его место быстро занял другой. Жена у конунга молодая, горячая, ей ласки нужны, а не мысли о величии. Хотела и получила, варягам тоже Силькизиф нравилась, какие посмелее, те и ублажали дочь конунга по мере сил.

Шепнули Рольфу, что у его жены снова молодой дружинник ночью был. Разозлился тот, проклятая баба, позорит перед всеми! Шел в ложницу, не таясь, топал, кажется, так, что все слышали, но гость от Силькизиф не успел выскользнуть. Рольф и смотреть не стал, кто это, махнул мечом, и покатилась голова прочь от голого тела. Так же, не глядя, сказал жене:

– Следующей будет твоя!

Княжья дочь сидела на ложе, в ужасе закрыв рот рукой, понимала, что еще немного – и с ней случится то же. Вся ложница была залита кровью, алая жидкость булькала, выливаясь из горла, голова откатилась в сторону и смотрела на Силькизиф не мигая. Рольф вытер свой меч о край ее одежды, брошенной на лавку, и спокойно удалился. Только тогда Силькизиф закричала, не удержалась и прибежавшая на ее крик прислуживающая девка. Труп молодого норманна Оланда унесли, ложницу вымыли, но Силькизиф долго не могла успокоиться, все ей чудился Рольф, стоящий с окровавленным мечом в руке над трупом юноши, который приглянулся его жене.

Хотела пожаловаться отцу, но подумала, что будет только хуже, и не стала. Геррауд никогда не считался с женщинами, которых брал к себе на ложе, их дело ублажать конунга ночью, а что они делают, когда конунга ублажать не нужно, то его не интересовало. Но Рюрик тоже не простил бы измены, хотя сам имел много женщин. Таковы варяги, да и не только они…

Немного погодя снова позвал Рюрик Рольфа к себе на Ильмень. С одной стороны, доволен тот, надоело без дела в Ладоге сидеть, с другой – опасно, вдруг конунгу кто шепнул что, либо Силькизиф нажаловалась или, того хуже, Ефанда. Хотя не верил Рольф, что Рюрик может в угоду женщине лучшего дружинника убить или даже наказать, но и Рюрик не тот стал. Одна мысль – как обратно вернуться. Не понимал его Рольф, не успел здесь на ноги встать, как уже домой глядит. Не было такого с Рюриком, стареет, что ли?

Жену Рольф видеть не может, все чудится, что рядом на ложе лежит труп того молодого норманна. А с ним самим-то что?

Достал руны, попробовал раскинуть, выходило, что нечего пока опасаться, только много позже, где-то в конце жизни, выходила черная метка, но не сейчас. Как все люди, Рольф не любил загадывать о дальнем, всем помирать, нет на земле вечных, что же пока беспокоиться? А руны показывали и дорогу, и власть. Сладко томилось сердце у Рольфа, этот знак он очень любил, да только не всегда он варягу выпадал. Больше пришлось под чужой властью ходить, под Рюриком вот. Тот раньше был боевой, много народу примучали, со многих дань взяли. Хоть ту же Ладогу вспомнить, хорошо расплатились ладожане с ними в прошлый приход, а теперь вот снова кликнули. И не вспоминают, что их обидели, точно то не Рюрик был…

Руны показывали, что к Рюрику плыть не опасно, а рунам Рольф верил, он не только гадать мог, но и силы нужные в тяжелый момент призывать на помощь. Может, еще и из-за этого побаивались варяги Рюрикова зятя. Раньше и Силькизиф боялась, а потом привыкла и страх и ум потеряла. При одном воспоминании о жене у Рольфа холодок по коже пошел. И вдруг решил оставить ее в Ладоге! А детей, что плодить станет, пусть в Волхове топит, ему на глаза не показывая, не то он ее саму притопит! Дурная женщина стала, может, не подумав, опозорить.

Так и сделал, а на вопрос Рюрика, почему жену с собой не взял, ответил, что не хочет каждый вечер очередного дружинника на ее ложе убивать. Захохотал Геррауд, мол, сам, что же, не справляешься? Рольф плечом дернул:

– Дела бросить надобно тогда, только ее и ублажать, а я не для того сюда приплыл, чтоб с женщиной в постели валяться!

– А для чего? – вдруг хитро прищурил свои круглые черные глаза Рюрик. Смотрит пытливо, не отводит.

Только и Рольфу уже надоело свои прятать, выдержал взгляд, усмехнулся:

– Варяг для завоеваний создан, а не для женских услад.

Покачал головой Рюрик:

– Ты мне не про всех, ты про себя говори!

– И про себя то же могу сказать. Я пришел с тобой, чтоб земли славянские под себя взять да дань с них брать.

– Под себя-а-а… – Глаза у конунга совсем круглыми стали, даже усы вроде выше вздернулись.

– Для тебя, ярл, оговорился я, – пригнул голову Рольф.

Рюрику вдруг стало весело:

– А я не против, бери под себя, бери и дань, только после мне ее отдавай!

Оглушительно захохотал. Долго смеялся, потом вдруг посерьезнел, на лавку сел, ноги выпрямил, точно хотел, чтоб Рольф с него обувь снял, смотрел выжидая. Это для варяга унижение, если заставит, как раба, с себя обувь снимать, поэтому Рольф стоял, словно не понимая. В воздухе висело молчание, глаза смотрели в глаза, и хотя искры меж ними не пробегали, шла борьба. Наконец Рюрик сдался, ноги подогнул, а Рольфу показал, чтоб тот тоже садился. Конунг сразу даже обмяк как-то, уже спокойно сказал:

– Для того и позвал. Здесь будешь, крепость уже поставили, немного осталось, доделаешь. И крепко сидеть будешь, и дань собирать тоже…

Спросил Рольф, а боялся и вопроса, и ответа:

– А ты?

– Я? – Глаза Рюрика снова впились в лицо зятя. – Я в Скирингссал схожу. Не бойся, обратно вернусь быстро.

– Зачем? – удивился Рольф и тут же быстро добавил. – Зачем уходишь?

Конунг разозлился:

– Я перед тобой ответ держать должен?

– Нет, ярл, только не пойму, зачем себя опасности подвергать…

Похоже, Рольф просто не знал, что сказать, Рюрик снова оглушительно захохотал:

– От тебя ли такие слова слышу?! Рольф про опасность заговорил?

Ярл встал, прошел к маленькому окошку, глянул в него, словно что увидеть мог, потом снова к зятю:

– Без моря тошно, товары возьму и до весны в Скирингссале поторгую, а ты пока здесь порядок держать будешь.

Подумал Рольф: «Как ключник», да только сам того же хотел, поэтому возражать не стал. Рюрик ему другую задачу задал, сказал, что на днях и пойдет. Задумался Рольф, надо в Ладогу с ярлом идти, не то проклятая женщина успеет отцу пожаловаться. Знал бы, что все так повернется, сейчас с собой взял бы. Понял это и Рюрик, снова рассмеялся:

– Чего испугался, что Силькизиф мне про убитого тобой норманна расскажет? Хочешь, я ее с собой заберу да кому в Скирингссале отдам?

Ответить бы Рольфу, что согласен, да побоялся пытливого взгляда ярла, отрицательно покачал головой:

– Сам справлюсь.

– Ну, гляди, я ее знаю, ее мать утонула в море не по своей воле…

Жалел потом Рольф, что не согласился, но кто знает как лучше?

Рюрик с тех пор то и дело Хольмгард на зятя оставлял, а сам то в Скирингссал ходил, то вообще к Лотарю. В Скирингссал товары отменные возил, что со славян собирали, к Лотарю тоже, но как дары. Рольф был не против, даже лучше, когда Рюрика нет, сам хозяин. Аскольда не трогал, а остальные не мешали. Силькизиф осталась в Ладоге, видно, пробовала на мужа жаловаться, но отец не послушал, только Рольфу посоветовал ей волю дать, пусть развлекается. Еще Рюрик по окружающим землям ходил с боевой дружиной, примучивал. Так и поделили – Рольф в Ново Граде хозяйничал, конунг точно его воевода, то в Корелу, по за Изборск, то еще куда… Иногда Рольф даже усмехался про себя – ну и кто у словен правит, спрашивается?

Глава 17.

Прошли четыре года с тех пор, как варяги прибыли в Ладогу, за это время крепости поставлены в Ладоге и Ново Граде, Рюрик один остался, поскольку и Трувор и Синеус отправились на Валгаллу, хотя и умерли не в бою, но славы достойны, доблестные викинги были. Рольф занимается все больше воспитанием Ингоря, у него самого два сына – Асмунд, названный в честь сводного брата, и Геррауд – в честь Рюрика. Но князь без его совета ничего не предпринимает, именно Ольг договаривается с местными князьями и дальними тоже, но всегда за спиной Рюрика, хотя и от его имени. Может, оттого, что князь далеко, а Ольг близко или еще из-за чего, но зятя любят больше тестя, надеются на его мудрость, советуются. Для Рюрика это удобно, пусть себе правит Рольф, а он для такого не гож, он варяг, и его место в море. Геррауду по ночам снятся соленые морские брызги, скрип уключин, вой ветра, рев бури. Просыпается и слышит только сверчка за печью. Это не для варяга!

Геррауд лежал с открытыми глазами и пытался представить себе, как хорошо сейчас в море. Ветер треплет волосы, забранные под полоску кожи на голове, шлем сброшен, когда нет врага, незачем его носить. Крепкие ноги упираются в доски, настеленные на палубе драккара, он дышит полной грудью… Парус не хлопает на ветру, Рюрик всегда умел поймать ветер, полотнище упруго натянуто, оно неудержимо влечет за собой драккар. Бьет барабан, задавая ритм гребцам, мерно взмахивают весла, хотя под парусом можно и не грести, но Рюрик и его дружина любят добавлять ходу своим драккарам. Вдруг ему показалось, что он слышит женское пение! Геррауд даже вздрогнул, но потом вспомнил, что так иногда пела мать, если было можно, когда на румах гребли. Дочь ободритского князя, Умила стала настоящей женщиной варяга! Она была красива и бесстрашна, хотя родилась не от сына Вотана.

Он вспомнил о планах Рольфа по захвату всех славянских земель постепенно. Надо Аскольда предостеречь, чтоб его не постигла участь Трувора. Хельги ни перед чем не остановится, чтобы власть получить. Не для себя, для своего Ингоря, которого Рюриковичем зовет. Странно все в жизни переплетается, его мать была дочерью ободритского князя Гостомысла, по велению которого славяне призвали Геррауда защищать их после смерти князя. Но Рюрику пришлось убить старшего внука Гостомысла Вадима Храброго, чтобы самому сесть в Ново Граде. Ильменские словене почему-то не любили Гостомыслова внука, иначе не позволили бы убить его прямо дома пришлому Рюрику. Рольф про это откуда-то знал, да, конечно, он много слушал купца-викинга, что они перехватили, Раголда, кажется. Хитрый купчишка не товар продает, больше знания. Дорогого его слова стоят, это сразу понял Ольг, щедро оплатил, зато и знает много. И таких купцов еще далеко разослал. Умно.

Снова улыбнулся в свои торчащие усы князь, пусть старается, он, Рюрик, потом найдет способ его убрать. А может, и нет, если станет до конца дней работать на его сыновей, то незачем.

Но сам Геррауд все равно рвется в море, на волю. Лес его душит, давит.

В зиму собрались на торжище в Плесков да в Изборск Торп с Отеней, что еще с лета жили в веси, Радога вдруг подхватилась с ними идти, мол, тетку проведать, как за Кариславом ушла, так и не видала. Сказали пришлые, что жива-здорова, но одно услышать, другое увидеть места, где девчонкой несмышленой бегала. Зорень с ней увязался. Сирко сначала против был, потом подумал, что пусть сходит жена с сыном, остальные дети дома побудут. Решили, что пока мужики в Плескове добычу сбывать станут, Радога с Зоренем в Изборске у тетки и погостят.

Дальняя дорога от веси до Плескова, а до Изборска еще дальше, только не одни Радога с сыном идут, не скучно. В Плескове Зорень все дивился, до тех пор только Ладогу видел, не похож Плесков на его родину, Ладога – город иной, там кто только ни жил, а тут все славянское. Торп с Отеней остались, а Радога с сыном сами в Изборск пошли, пристав к обозу. Как ближе подходить стали, у Радоги сердце зашлось, места свои узнает, Зореню про каждую кочку рассказать готова, где какой ручей да какая поляна даже под снегом видит. Теткина изба – почти крайняя, только с другого бока от Плескова, пока шли, много кого встретили. Дивятся те, кто Радогу узнал, уходила девчонка совсем, пришла взрослая женщина, и сын выше матери ростом.

Двор у тетки немаленький, только собаки вход заступили, залаяли точно на чужаков совсем, кинулся кто-то к двери, Радога тетку ожидала, а как увидела кто – обмерла. Человек, что выскочил, тоже онемел, стоят напротив друг дружки двое мужчин, один постарше, другой помоложе, ростом и статью одинаковые; глазами, всем младший старшего повторяет, точно срисовал кто; а Радога за горло схватилась, слова сказать не может, всего ждать могла, а вот что Карислава у тетки встретит – нет. И тетка сама во двор поспешает:

– Ахти! Радога, ты ли это?! Да как же так?

Про Зореня и спрашивать нечего, без слов видно, что в отца сын. Сам парень растерялся, знал, что Карислав где-то по белу свету ходит, но что в Изборске, того не ведал.

Рассказывал Карислав, что долгонько с дядей, а потом и сам по свету хаживал, много где побывал. Смотрел на него Зорень – глаз не отрывал, и слушал, не отвлекался. Радоге даже за Сирка обидно стало, вот ведь какой сын, то на отчима наглядеться не мог, а тут непутевый отец только появился, так Сирко и не нужен стал? То ли понял то Зорень, то ли и сам почувствовал, только усмехнулся рассказам отца, как взрослый, и так сказал, что погас Карислав вмиг:

– А мы, пока ты по свету бегал, хорошо с матерью жили. Сначала у деда, потом с Сирком. То отец мой, кузнец знатный и человек хороший.

Благодарно глянула на сына Радога, все одним словом сказал, и объяснять ничего не надобно. Карислав кашлянул, смутился.

– Радога, ты при муже?

Вместо матери снова сын ответил:

– Давно, и брат у меня есть, и сестрицы две.

Опустил голову Карислав, а на что надеялся? Что жена с маленьким сыном век ждать его станут, да и сам же передал, чтоб не ждала.

– А ты новую женку взял? Дети есть? – Радога смогла спросить, словно бы и чужого.

– Я? Нет, один, все не до того было.

– А живешь-то где?

– Сейчас вот у тетки твоей, пока пригрела, а дале не знаю. Попробовал в Ладогу возвратиться, да там и нет никого, одни чужие.

– Как нет? – обомлела Радога. – А Илица с Гюрятой где же?!

– Ушли оттуда давно, сказывали – к Ильменю или еще куда. Вроде Гюрята с кем из викингов не помирился, худо дело стало, пришлось уйти.

– Ахти, – схватилась за сердце Радога. – Где ж их искать теперь?

– Зачем тебе?

– Да так…

– Сами-то вы где? Откуда пришли сейчас?

Женщина уклончиво ответила:

– Далече, на огнище сидим.

– А Зорень сказывал, что отец кузнец…

– На огнище тоже кузнецы нужны, – ответила, как отрезала, чтоб больше не пытал.

Теперь уж и не знала Радога, как гостить у тетки после такой встречи, а Зорень не сомневался, только спросил мать:

– А нам что? Он сам по себе, а мы сами.

Тетка все в уши шептала, мол, изменился мужик, спокойный стал, лучше прежнего, Радога ответила, что муж у нее есть хороший и прежнего не надобно. Карислав не приставал, понял, что перегорело у Радоги все и Зорень отчима почитает за своего.

Одно мужику тошно было – одинешенек на свете остался, родители погибли, где братья да сестры, не ведает, жена к другому ушла, сын за отца Сирко признал… Видит Радога, что не липнет к ней Карислав, успокоилась, стала с ним говорить вольнее, много рассказал ей и Зореню, где бывал, что видал, чему научился… Выходило, что не зря он те годы потерял, руки многое умеют, голова многое знает, да только одного не ведает – куда ее преклонить. Жалко стало Радоге мужика, хочет с собой позвать на огнище Касьяново, только как? И Зорень о том думает, но не его это дело.

Когда Торп с Отеней до Изборска добрались, Зорень к Кариславу уже прикипел душой, не как к отцу, а просто. То ли Отеня сообразил быстро, то ли видно было все про Карислава, только и без Радоги сами мужики его с собой позвали. Карислав рад бы, да на Радогу с Зоренем смотрит, как они? Радога только усмехнулась:

– А я что? Как хочешь…

– Тогда пойду.

– Только запомни: я мужнина жена, а Зорень – Сирков сын! Про то никогда не забывай, не то худо будет!

– Понял, – вздохнул Карислав.

Радога с собой тетку Ульяну звала, но она отказалась, не все могут в глуши сидеть, ей шум людской люб. Что ж, вольному воля.

Глава 18.

Та зима для всех особой оказалась, еще просинец шел, как пожаловал к ним гость нежданный, нежеланный. Набрел на натоптанную тропку княжий данник. И как углядел-то в такой дали? Кто-то подсказал – не иначе, да что теперь разбирать кто. Грамоту княжью на сбор дани показал, оглядел огнище, языком поцокал, сказал, что немалую дань платить должны, что его людишки недалече, чтоб не вздумали что с ним учинить… Сирко разозлился, хоть княжьего слугу и медом напоили, и накормили, а все ж досадно было, что и до них добрались. Хотел спросить, за что платить, коли защита им не надобна, да вовремя сообразил, что как скажет, так и надобна станет. Другое сказал, почти не думая, мол, они уже платят. Подивился данник, кому платят? И снова губы Сирка говорят то, чего голова и не мыслит, точно сами по себе все делают:

– Князю прямо и платим. Мы с ним по договору живем.

– Какому князю?

– Ново Градскому!

– Виру покажи.

– Ви-иру-у… Ты княжьим слугам веры не имеешь?! А ну как я скажу про то? – Сирко наступал на данника, оттесняя с крыльца. Тот испугался, не подумал, что такими словами кто бросаться сможет. Сразу руками замахал:

– Что ты, что ты! Кто ж тебе не верит? Только почему князь виру не выправил? Не спрашивали бы…

– А это ты у него и узнай, как в Ново Град придешь!

Сказал Сирко и сам обмер, что дальше-то будет? А ну как и правда с данником людишек много? Но никто не появился, видать, не силен тот был, покивал согласно и восвояси отправился.

Как скрылся данник за первыми деревьями, вздохнул Олекса:

– Эх, кончилась наша вольница!

Сирко невесело усмехнулся в усы:

– А и недолго была… Ну что, пойдешь дале или платить станешь?

Никто, кроме Олексы, не понял, о чем он, а тот голову повесил:

– Твоя правда, нет на славянской земле места для вольницы, как встанешь чуть покрепче, так ярмо найдется…

Радога к сердцу руки прижала:

– Ох, не сносить тебе, Сирко, головушки за такие речи!

– Не горюй раньше времени.

Собрались мужики в Касьяновой избе, сидят, головы опустив, думку думают, как теперь быть. Даннику-то Сирко сгоряча сказал, что князю платят по уговору, но время пройдет, придет данник в Ново Град, все и раскроется. Снова тяжело вздохнул Сирко:

– Сбирайся, Касьян, в Ново Град скору да мед везти, да, может, еще чего…

Вскинулся тот:

– А чего это? Ни об чем мы не сговаривались с тем князем!

Чурила откликнулся:

– Прав Сирко, лучше доброй волей свое привезти, чем по злой отнимут все да еще и пожгут. Только кому везти-то? Касьян давненько в людях не был, считай, сколько годов из лесу нейдет. Может, кто другой? Ты, Сирко, может, сам сходил бы?

– Нельзя мне, меня ж утопли в Нево.

– Чего? – воззрился на него Чурила и остальные тоже. Пришлось рассказать, как на огнище Касьяново попали. Выходило, что и Олексе нельзя, но вдруг подала голос от печи Радога:

– Сирко, тебя да Олексу ныне и я бы не признала, не то княжич.

Помыслили мужики, идти больше некому, да и Трувор помер, а с Ольгом да Рюриком Сирко особо не виделся. Так и решили идти Сирку, Кариславу да Чуриле. Обговорили, сколько чего нести, скору отобрали, на день еще мужики в лес сходили, чтоб вевериц добрать, кузнец из своего короба добавил да еще за пазуху положил. Спросила Радога, к чему это, усмехнулся в усы:

– Ежели пешим ходом, мы до весны ходить станем, а на то серебришко коней купим и быстро обернемся.

Торопил всех Сирко, удивлялись мужики, а он объяснил, что надо опередить данников, да намного, не то поймут, что обманули, хуже будет. Коли суют голову в ярмо, так надо так, чтоб повольней в том ярме было. Хотя, где это видано – вольное ярмо-то?

Смотрела Радога вслед двум мужьям своим, прежнему да нынешнему, сердце болью сжималось, а чем поможешь? Нет людям житья от поборов всяких, придется платить, прав Сирко, вечно бегать не станешь. На этом месте только-только обжились, пашню выжгли, дома построили, коровушек да другую скотину развели… Куда ж уходить? Все сызнова начинать? Так никакой жизни не хватит, чтоб на ноги встать. Выходит, надо с князем договариваться, правильно, что мужики сами пошли…

Перемело поземкой следы ушедших, покатилась жизнь в веси дальше, она свое требует. А ходоки как выбрались на дорогу, что от Плескова в сторону Ново Града уже натопталась да наездилась, пристали к обозу. Тот обоз шел к Ильменю, было по пути. Одним плохо идти, и татей страшновато, и волков боязно. В первой веси купили лошадь, Сирково серебро сгодилось, сани небольшие, все скарб не в руках нести, чуть подальше еще одну, вот и снарядились, легче стало, не ногами снег топтать. Все равно мужики то и дело соскакивают с саней да бегут рядом, но это чтоб согреться, а потом снова прыгают. В обозе идти легче, хоть и не волен сам себе, зато защита есть, вместе отбиться можно, что от лихих людишек, что от волчьих стай.

Чем ближе к Ильменю, тем чаще стали встречать другие обозы. Везли кто что, кто скору, кто меды, кто воск, кто рыбу… Понятно, Ново Град тоже гостьбой живет, как и Ладога.

И все же встретили одного старого знакомого Сирка – Хореня! Ладожанин с Раголдом так и не расстался, его женка, пока непутевый муж по далям бегал, другого себе нашла, пришлось Хореню новой доли искать. Прибился он вместе со свеем к князю Ольгу, почуяли оба, что тот правит, а не Рюрик. Кроме того, интересовался всем Ольг, не пропали муки Раголдовы зря, все, что знал, рассказал да вот в новый поход наладился, теперь в Киеве сидит, а Хорень к нему без конца и ходит, теперь уж не расстанутся, точно родились заново в ту грозу…

Хорень к Сирку пригляделся еще до княжьего двора, окликнул:

– Эй, Сирко! Ты ли?

Хотел сначала кузнец не ответить, но вспомнил, что Хорень и сам исчез из Ладоги вдруг за одну ночь, интересно стало, куда делся. Кивнул он коротко:

– Я. А ты здесь откуда?

– Я-то? – хитро прищурил глаза Хорень. – Я при купце свейском Раголде. Ты из Ладоги ли? Как там?

– Нет, – помотал головой Сирко, – ушел я давненько. Не ведаю, как там. А ты чего же, и не был дома, что ли?

– Не, – отказался Хорень. – Тоже давненько. Где ночевать наладился? Есть ли двор?

Пришлось признаться, что нет, только пришли.

– А князь сейчас ушел, прибудет через какое время. Где жить-то собираетесь? Пойдем ко мне, у меня хотя и не просторно, а места хватит.

Поскребли мужики затылки и решили идти, все одно – деваться некуда. Хорень вроде и не злобный мужик. Изба у него оказалась не ахти какая, и хозяйничала в ней старая тетка, но все лучше, чем под кустом. Малка, всю дорогу после нападения только молча сверкавшая глазами из-под плата, тут же бросилась помогать старухе. Ее умелые руки очень пригодились хозяйке дома. Как расположились, стал Хорень расспрашивать, что про Ладогу известно да пошто к князю пришли. Коль у человека крова попросили, так уж и скрывать нечего. Рассказали про весь свою, что у двух озер встала, про то, что просить защиты у князя хотят да ему дань платить. Только про самих данников промолчали да про то, с чего вдруг на огнище Касьяново подались. Хорень раздумывать не стал, махнул рукой:

– Тогда вам Рюрика ждать не с руки, тот ежели из Ладоги в море ушел, может теперь до весны из своего Скирингссала не вернуться, только сказано, что скоро будет. Надо к Ольгу идти.

Не удержался Сирко, спросил:

– А чего это он в Скирингссале делает? Разве не совсем из Слисторпа в Ладогу наметился?

Поднял бровь Хорень, дивился:

– Откуда ты про Слисторп, что Хедебю зовется, так хорошо все знаешь?

Отмахнулся Сирко:

– Да так, слышал…

Хохочет Хорень в ответ:

– Ай да кузнец! Знать, и правду говорили, что ты туда с Сороком да другими ходил да вроде как утоп по дороге… А? Так было?

Сирко плечом дернул:

– Не утоп я! Отстань!

Хорень весело согласился:

– Ладно, меня можешь не бояться, я сам, как перекати-поле. Только послушайте меня, идите к Ольгу, пока Рюрик не вернулся. Завтра же идите.

Чурила осторожно поинтересовался:

– А Ольг – это кто?

– Это зять княжий, тоже князь. По-настоящему он здесь хозяин, не Рюрик. К нему идите, – повторил Хорень.

– Рольф, что ли?

– Это его варяги Рольфом звали, а славяне давно Ольгом кличут. Вам к нему надо.

«К волку в зубы», – невесело подумал Сирко да понял, что прав Хорень. Ладно, как будет, так и будет, может, не узнает князь.

Улеглись спать ходоки, так умаялись за последние дни, что и не заметили, как Хорень из избы выскользнул да куда-то подался. Вернулся уж под утро, тихо прилег, чтоб не увидели. А куда ходил? Про то никто не знал.

Поутру двинулись на княжий двор, не сразу пустили их ни в крепость, ни под княжьи очи. Да и Ольг уже с рассветом куда-то ушел. Пока ждали возвращения, оглядывались огнищане на город, за последние годы построенный. Ну что ж, молодцы и князь, и сами ильменские, крепкую защиту поставили, хорошо Ново Град заперт что с Волхова, что в случае надобности с Ильменя. Особо Карислав заглядывался, все сравнивал, где что умнее сделано, головой качал. Сирко над ним посмеялся, мол, здесь крепость, а у нас тын, чего же равняться, мы же не от рати отбиваться собираемся, а только от лихих людей.

Так загляделись, что не заметили, как князь во двор вошел, только услышали вопрос, зачем явились. Сирку бы глаза опустить да бородой прикрыться, а он не стал прятаться, глянул в лицо князю, и тот глянул. Ничего не дрогнуло у князя, только по глазам Сирко понял, что узнал его Ольг, но виду не подал. Сказ выслушал, кивнул, к себе позвал. И как вошли в избу, тоже вроде и не узнал, разговаривал, согласился под защиту взять, дань определил по совести, ту, что привезли, распорядился принять да зачесть, также кивнул, чтоб виру выправили, что нет за ними долга по дани, а уходить собрались, вдруг насмешливыми княжьи глаза стали. Почуял Сирко, что по его голову, угадал, хмыкнул Ольг:

– А ты, кузнец, останься-ка.

Остальным распорядился, чтоб шли, мол, недолго задержу. Потоптались Карислав с Чурилой, а как возразишь, махнул им рукой и Сирко:

– Идите, догоню.

А сам думал, свидятся ли? Но Ольг ему рукой махнул:

– Со мной пойдешь, у меня дел много, некогда в трапезной рассиживать, там поговорим.

Обрадовался Сирко, что князь не сразу в поруб отправляет – и то дело. Шагал за Ольгом, приглядываясь. И по тому, как князь шел, как с людьми разговаривал, как распоряжался, понятно было, что прав Хорень, хозяин идет, даром что княжит Рюрик. И люди к Ольгу тоже тянулись, чуяли, что рассудить может да власть имеет. Большущий, хотя и не такой толстый, как в Слисторпе был, Ольг двигался быстро, говорил тоже, слушались его, потому как разумно распоряжался. Нескоро удалось Ольгу от дела оторваться, чтоб с Сирком поговорить, долго он того за собой мотал, Сирко даже заметил вдали своих друзей, следили с тревогой. Но увидели Карислав с Чурилой, что несвязанным Сирка ведут да неподневольно ходит, успокоились.

Наконец князь отправился к себе кушать и Сирку показал, чтоб садился за стол. Вспомнил кузнец, что в Слисторпе их с собой викинги не сажали, подивился, но не ослушался. Как прислужница им все подала, махнул ей Ольг, чтоб вышла и дверь закрыла. Ели молча и не как Тирок про викингов говорил, а чисто, спокойно. Молчали, князь молчит, а Сирку чего же рот раскрывать? Вдруг Ольг глаза на него поднял, усмехнулся:

– Как же ты выплыл-то? Али Озерный помог?

Смутился Сирко, только чего уж теперь, сам в волчью пасть полез, никто не гнал.

– Не добили… А на берегу чудины-рыбаки вытащили.

– Ведаешь, почему топили?

Сирко кивнул, что тут скажешь?

– Хрипеть после того стал?

Снова кивнул кузнец. Ели молча, потом князь еще спросил:

– А жена твоя где?

Пересохло горло у Сирка, чует, что и сказать не может про Радогу и не сказать тоже. А Ольг в глаза смотрит так, что свои не отвести, понимает Сирко, что все ведает князь, точно волхв, по глазам и мысли читает. Не смог солгать:

– Со мной.

– Тоже знаешь, почему ушла?

И снова не смог Сирко солгать, понимал – то его Доля или Недоля, как повернет.

– Ведаю, княже. Ушла, чтоб не сказать кому ненароком.

Хмыкнул Ольг, глаза опустил, уже вниз переспросил:

– А чего же тебе сказала?

– Как от мужа скрыть?

– Где живешь?

– Как сказано, на огнище.

– А говорили, что весь или даже селище?

– Сели сначала одни, потом к себе обездоленных позвали, теперь много сидит, – и ждал, чем теперь тот разговор обернется. Ольг от стола назад откинулся, вроде насытился, снова в глаза Сирку посмотрел. Медленно рот отер, кузнец весь напрягся, никак сейчас дружинников позовет и прощай, белый свет. Увидал то Ольг, усмехнулся:

– Чего боишься?

Пока князь квас пил, все поверх своей чаши на Сирка смотрел, точно в мысли проникнуть хотел. Не хватило духа у кузнеца глаза спрятать, так и сидели, уставившись. Наконец и чашу Ольг на стол поставил, снова откинулся, перестал Сирка мучить.

– Ко мне служить пойдешь?

– Куда? У меня семья, мне вернуться надо.

Усмехнулся князь одними глазами:

– А я тебя под бок к себе и не зову. Хочешь, в Изборске посажу дань собирать? Хочешь, в Плескове?

По лицу кузнеца понял, что ни того, ни другого не хочет.

– Али в своем селище сядешь? Тоже дело, поставь огород хороший, станешь оттуда окрест дань собирать, чтоб мне людишек не посылать. Ты честный, и себе много не возьмешь, и мне не солжешь. Ну?

Этого Сирко не ожидал, ждал, что убить скажет, что в темную бросит, даже что при себе оставит, чтоб потом убрать, а вот что посадником сделает, того не ждал. Не помнил, что и говорил после, осталось только в памяти, что Ольг горевал, мол, мало людишек у него, таких, на которых опереться можно. Дел много, самому везде не успеть, помнил, что согласился дань собирать со своей округи, про то, какая она должна быть, договорились, Слисторп вспомнили, спросил Ольг, научился ли Сирко мечи ковать у тамошних кузнецов. Вздохнул Сирко:

– Нет, княже. Как делают, то видел, а сам нет. И как закаляют, тоже не сказывали.

– А что не ковал сам?

– Зарок у меня даден, не кую я оружие.

Нахмурился Ольг, из-за стола поднялся, махнул Сирку:

– Зарок снимешь, как мечи ковать, вспомнишь, а как закаляют, я тебе и сам скажу. Мне кузнецы хорошие нужны и оружия много. Делать станешь у себя в городце, оттуда и возить ко мне, так лучше, меньше знать будут. Железо есть?

– Есть, княже, – кивнул Сирко.

– Про то молчи здесь, в Ново Граде, да и у себя в городце тоже не болтай.

И вдруг сверкнул глазами, точно обжег:

– А чего ж в Слисторпе учиться у Олава не остался? Звал же…

Ахнул Сирко:

– Твоя забота была, князь?

Тот только усмехнулся в усы, смолчал.

На теремном дворе Сирко увидел занятную картину, чего-то не поделив, стояли, схватив друг дружку за грудки, два человека. По всему видно, что пойдет потасовка. Один невысокий, но жилистый, второй на голову выше и тонкий, как щепа. Низенький сопел, уткнувшись противнику почти в грудь, но давил, видно, сильно, потому как длинный вынужден был отступать. Худо бы ему пришлось, не приди на помощь какой-то варяг.

– Эй, кто там забижает моего названного брата? – дружинник спросил незлобиво, надеясь, видно, поразвлечься такой картиной, но низенький ответил зло:

– Ежели это твой брат – держи за него ответ!

Теперь уже к удивлению всех находившихся во дворе он набросился на варяга. Здоровенный детина был ошарашен наскоком крепенького славянина и даже чуть отступил.

– Пошто обоз разорил?!

– К-какой обоз? – опешил варяг.

– Ка-акой… – передразнил его крепыш. – Брата вон спроси, он тебе объяснит!

Длинный что-то замямлил. Сирко хмыкнул и собрался было уходить, нечего глазеть, но к обиженному обознику присоединился еще один. Он тоже попер на варяга, выкрикивая обидные слова. Дружинник такое терпеть не стал и схватился за оружие. Обозники сначала опешили, но опомнившись, тоже схватились один за здоровенную дубину, а крепыш выхватил из-за пояса большой кнут. Щелчок кнута заставил варяга чуть отступить. Но кнут против меча не силен, от него тут же осталось одно кнутовище. На помощь дерущимся со всех сторон бросились помощники. Драка затевалась нешуточная. Теперь уже Сирко не знал, уходить или поработать и своими кулаками.

Второй обозник оказался очень ловким, он не позволил варягу не только разбить свою жердину, но и просто попасть по ней. Где только научился таким приемам? Вертясь ужом, он тем не менее отступал к саням. Кто-то из наблюдавших закричал, чтоб поостерегся, может упасть. Обозник хмыкнул и снова показал, что не прост. Он, почти не оглядываясь, ловко перемахнул через сани и выхватил из-под волчьей полости на них большой топор. Вот зачем отступал! Топор с ручкой длиной от земли до плеча был серьезным оружием даже против меча. Теперь уже обозник наступал, а варяг пятился, он был без брони и шлема, из оружия только меч. Ловкость обозника не позволяла варягу разбить топорище, зато тому удалось выбить оружие из рук противника! Толпа ахнула – варяг остался против обозника безоружным. Он тоже показал свою ловкость, сиганул через те же сани легче кошки и остановился, ища глазами, чем бы отбиваться. Но тут ему на помощь пришли свои, обозника вмиг окружили с десяток варягов с обнаженными мечами. Бедолаге пришлось бы туго, не кинь стоявший без дела крепыш клич: «Бей варягов!» Теперь уже колья и топоры похватали все стоявшие во дворе. Еще мгновение, и драка стала всеобщей.

Тут на весь двор раздался зычный голос князя:

– Стоять! Всем стоять!

Олег соскочил с крыльца и буквально ворвался в толпу, раскидывая дерущихся в разные стороны. Многим, и славянам, и варягам, досталось от крепкой княжьей руки, летели наземь, держась за разбитые носы. Толпа затихла сразу, появление Хозяина привело в чувство многих.

Олег мрачно оглядел стоящих. Только что дравшиеся люди виновато опустили головы, и чего связались?

– Кто начал?

Зачинщики не посмели отпираться. Олег махнул рукой, чтоб шли за ним.

– Остальным разойтись! Еще раз увижу бой между собой – все будете в порубе! – сказал, как отрезал, и никто не усомнился, что угрозу исполнит.

Сирко только покачал головой, а если б не князь? Немало горячих головушек полегло бы. Он еще долго размышлял о варягах, но постепенно мысли вернулись к своему.

Шел Сирко в избу к Хореню, голова кружилась, ждал, что ее снимут, а оказался в помощниках у князя. Друзья встретили тревожно, спрашивать стали, поведал Сирко, что теперь княжий наместник вокруг своего селища, что его в городец превращать надобно, да за округой следить, много что делать надобно…

Хорень, довольный, закричал:

– Ну?! Что я вам говорил? Кто здесь хозяин? Ольг и без Рюрика справится, а вот Рюрик без него нет. Помяните мое слово, за Ольга держаться надо. – К Сирку пристал: – А глазищи видел?

Кивнул Сирко:

– И впрямь как у волхва. Точно сквозь тебя глядит и все понимает.

Карислав поосторожничал:

– А про Радогу не спрашивал?

– И про нее спрашивал, и про то, почему я не утоп, тоже.

Все ахнули:

– И чего же?

– Сказал зла не держать, а теперь в помощники позвал, ему люди нужны.

Снова Хорень подскочил:

– И мы с Раголдом про то же говорим! Ольг в Ново Граде сидеть не станет, ему куда больше земли нужно! Этот к морю не рвется, он хозяин.

Карислав усмехнулся:

– Бают, что Рюрик против Ольга мелок?

Хорень согласился:

– Не то слово! Что дите малое, до плеча только и будет!

– Да с ним трудно выше шапки быть-то! – усмехнулся Чурила. – Ольг что твой медведь. А по-русски хорошо говорит, чисто…

– Да он же варяг, а те русичи, – это Карислав. Сирко возразил:

– Не, то Рюрик варяг, да еще из них кое-кто, а Олега Рольфом зовут, тот чистый норманн.

– А варяги не норманны?

– Варяги вообще никто.

– Как так?

– Что варяги, что викинги – просто воинское братство. Только викинги все больше норманнские разбойники, а варяги русские, что живут подале за морем.

Чурила снова ахнул:

– И варяги – разбойники?!

– А то?

– Так чего ж мы их позвали?

Смеется Сирко:

– От разбойников и защищать…

– Вроде волка овец охранять определили?

– Вроде. В корень зришь. Был бы толк.

Долго еще рядили мужики, все к одному сходилось, что коли для славян не худо, так пусть и Ольг правит. Был бы толк.

Только про оружие Сирко пока ничего не сказал, рано еще.

На следующий день Сирка с товарищами снова к князю кликнули, стал Ольг спрашивать про то, как укрепили городец свой, какие вокруг пушные звери, сколько брать можно, какие борти, да что еще есть, растет ли лён, как с хлебом… Сначала осторожничали те, мало ли, похвалишь что, а тебе дань и увеличат, но Ольг глаза прищурил, нахмурился:

– Правду сказывайте, не для дани спрашиваю, а чтоб знать, чем земля богата!

И не посмели после того неправду говорить, точно действительно у князя глаза волхва. Отпустил он мужиков далеко к ночи, сказал, чтоб быстрее уходили к себе, пока Рюрик не вернулся, да никому о его расспросах не сказывали.

Сирку уж к тому времени и знак выправили, что посадник он княжий. Коней новых дали, сани хорошие, негоже княжьему человеку пешим плестись. Качал головой Хорень от таких щедрот, глядя на него, и остальные сомневаться начали, а ну как за первой же болотиной догонят да пришибут. Кто этих князей знает… С тревогой уезжали Сирко с товарищами, все назад оглядывались, догонки ждали. Только обошлось, никто не догнал, не остановил, не вернул. Знать, и правда Ольгу свои люди нужны, а Рюрику того сказывать не хочет. Карислав вспомнил про Хореня, мол, тот знает про их поход к князю, не скажет ли лишнего, но Сирко покачал головой:

– Они с тем свеем Раголдом сами у Ольга в ближних ходят.

Уходил Сирко с селища вольным огнищанином, а вернулся княжьим посадником. И не знаешь, радоваться али жалиться. Радога руками всплеснула, как такое услышала:

– Да как же ты к нему пошел?! А ну как про меня вспомнит?!

Кивнул Сирко:

– И про тебя вспомнил, и про меня. Только сказал, чтоб зла не держали, а к себе в помощь позвал. Люди ему нужны, чтоб земли славянские поднимать.

Касьян головой покачал:

– Ой и поднимет! Под себя подомнет да дань платить заставит.

– Заставит, только и дани не жаль, коли по уму все делать станет. Ново Град поднимет, чтоб торжище хорошее встало, чтоб купчишки со всего света мимо не проплывали…

Олекса загорячился:

– Да не то главное! Ежели сможет славян меж собой помирить, чтоб не били друг дружку!

– И то верно. – Рука Касьяна привычно полезла в то место, на котором шапка держится. – Только мыслю, что не мирить славян надобно, не помирятся, все одно рода меж собой грызться станут – какой какого сильнее, а твердой рукой успокоить, чтоб боялись. Гостомысл, пока жив был, худо-бедно держал роды, чтоб не били друг дружку. Как мыслите, сможет то князь?

– Не знаю, – вздохнул Сирко, – пока не он, а Рюрик княжит-то, Ольг только при нем.

– То-то и оно…

Все рады, что поход к князю удачным оказался, только Сирко чем-то сильно озабочен, все чаще к своему Роду ходит, подолгу о чем-то с ним говорит, точно просит что. Радоге и узнать хочется, и понимает, что не скажет муж, пока сам не захочет, потому молчит женщина, только смотрит на Сирка синими глазищами с болью. Не вынес он того взгляда, позвал с собой подале, сказал про просьбу Ольгову об оружии. Не знала Радога, что и ответить. Вроде княжье веление исполнять надобно, да и самому то хороший доход сулит, но помнит Радога про зарок, что мужем даден. Сказал Сирко, что сказал князь зарок снять, мол, оружие доброе нужно, много нужно.

– Что делать станешь?

– Сниму зарок. Оружие и вправду надобно.

– А булат, что из Персиды возят, что ж?

Усмехнулся Сирко:

– Он не для наших морозов, боятся холодов мечи дамасские, хрупкие становятся.

– А ты секрет знаешь, чтоб мороза не боялись?

– Знаю, – гордо ответил Сирко.

Как вернулись из Ново Града, Сирко спросил у Карислава, знает ли тот, как фризские мечи ковать.

– Сам не ковал, но видывал. Только как закаляют, не ведаю.

– Узорчатую ковку знаешь?

– Сам не ковал…

Вздохнул Сирко, что ж, придется зарок и вправду снимать, самому к наковальне вставать. А Карислав не поймет:

– К чему тебе мечи-то? Никак воевать собрался? Только с кем?

– Я нет, а вот князь заказал оружие.

– Кня-а-азь?.. Об том с тобой весь день говорил?

– Не весь, но долго. Мечи булатные ему надобны. Много.

– А ты булат лить умеешь?

– Булат лить не сложно, только он морозов боится, его ковать надобно.

После того разговора подолгу оба в ковне с железом возились, без конца полосы железа и стали скручивали да перековывали, резали и снова ковали, на полосы разбивали и раз за разом под молот. Зато как первый клинок потравили, показалось, что ползут по нему змеи, так перемешались меж собой полосы железа и стали, охладили и ахнули – клинок вдвое гнулся, а отпустишь, и со звоном выпрямлялся! Чего уж лучше?

Но Сирко недоволен – долго, так много не наработаешь. Решили делать, как другие – на железные клинки наваривать стальные лезвия, такой меч тоже прочен и остр.

– А можно основу делать из разных полос, стальной и железных, а лезвие из стали. Или основу из разных пластин, чтоб отдельно ковать, а потом соединить… – Карислав не мог остановиться, хотелось поскорее кузнечным делом заняться.

Сирко даже посмеялся:

– Тебе бы дома при Суворе остаться, а не по свету бегать, знатным кузнецом был бы.

Не обиделся Карислав, весело огрызнулся:

– А ты бы тогда с Радогой не слюбился!

И снова ни слова, зачем мечи нужны.

Глава 19.

– Геррауд, ты же не так давно был в Скирингссале? Почти каждый год туда плаваешь. Ты князь, а не купец. Нельзя то и дело покидать подвластные тебе земли. – Хельги совсем не хотелось, чтобы Рюрик воспринял его слова как поучение, но нужно и о делах думать. Конунг ведет себя как капризная женщина, ему моря не хватает, словно остальным не снится шум волн! Тогда не стоило связываться со славянами, сидел бы себе в Хедебю.

– Ты меня не понял, я не к Карлу Лысому на поклон и не на тинг в Сигтуну собираюсь. Я СОВСЕМ ухожу!

Рольф не верил своим ушам:

– Ты хочешь уйти?!

Круглые черные глаза конунга смеялись, рот под небольшими усиками исказила гримаса издевки:

– Мой срок давно истек. На сколько меня звали славяне? Крепости я им построил, а ты хочешь остаться – оставайся. Будешь у них настоящим Хельги или как они тебя там зовут, Ольг? Ольг Великий!

Рольф едва сдержался, чтоб не крикнуть в ответ: «И буду!» Нельзя, пока нельзя, пока рано. Он все вытерпит, Ингорь, которого славяне прозвали просто Игорем, должен подрасти, чтобы Рюрик ему мог оставить свое княжество. Сам Ольг для них чужой, хотя и Мудрый. Он еще раз попробовал вразумить Рюрика, но тот только фыркал в ответ. И вдруг сказал то, от чего свело все внутри у Хельги, словно каленым железом прошлись:

– Ты останешься здесь с Ингорем, пока тот не подрастет. Здесь, понял? В Хольмгарде. Аскольд хочет Киев? Пусть берет, его не трогай, хватит Трувора. – Глаза князя стали жесткими, горели, как черные уголья в глубине печи. – Для своего сына ты постараешься, правда? Не гляди на меня так, других обманывай, меня не смей! Думаешь, не знаю, что ты своего сына за моего выдаешь?

Рольф растерянно протянул почему-то по-славянски: «Кня-же…» Геррауд дернулся как от удара:

– Не смей меня князем звать! Я конунг!

Устало опустился на лавку, вытянул ноги. Стало тихо, только слышно, как бьется попавшая в паутину муха. Рольф почему-то подумал, что и он вот так. Но Рюрик не собирался его уничтожать, он снова насмешливо поглядел на всезнающего зятя:

– Кого обмануть хотел?

Тот почуял, что гроза миновала, растерянно протянул-спросил:

– Давно догадался?

Рюрик фыркнул, точно лошадь, которой мальчишки под нос сунули что-то противное.

– С самого начала знал.

– От кого?

– Ни от кого. У тебя метка есть на бедре? Ну, скажи, есть? – Теперь Геррауд приступом шел на Хельги. Огромный варяг отступал под натиском невысокого щуплого Рюрика, растерянно бормоча:

– Есть… ну, есть…

– И у Ингоря есть. А у меня и у Ефанды нет. Откуда ей взяться? Твое счастье, что узнал, когда уж всем объявил, что сын родился. – Рюрик снова будто обессилил, присел. – Только метка эта страшная, хоть про то знаешь?

– Нет, – насторожился Хельги.

Конунг усмехнулся, теперь уже довольно:

– То-то и оно. Знающий человек сказал в Скирингссале, что ты не погибнешь от руки сына Вотана, помрешь нехорошей смертью, не в бою, не попадешь в Валгаллу.

Мгновенно понял Рольф, почему Рюрик не приказал его убить, верил, что должен умереть позорной смертью, не достойной сына Вотана.

– Но у Ингоря такая же.

– Да, твое наследство. Береги сына, он тоже тяжкую смерть примет. Живи, пока сможешь, я прикажу тебя не трогать.

Немного позже он еще добавил Рольфу:

– Когда-нибудь и ты почувствуешь, как хочется увидеть родину и на ней умереть, а не на чужбине…

Хельги показались эти слова слабостью стареющего конунга. Мысленно он презирал Рюрика, столько лет хранившего его тайну, а заодно и себя, столько лет мучимого этой тайной зря.

Разговор оставил тяжелый след, Рюрик твердо решил вернуться в дорогую сердцу Фрисландию. Рольфа-Хельги оставлял в Хольмгарде с остальными членами семьи. Но Рольф не нужен никому из них, кроме разве Ингоря. Получалось, добился Хельги того, чего хотел. Только как-то не так, в сердце словно стрела засела, а в мозгу мысль. Понял немного погодя о чем – запало пророчество, Рюриком высказанное, про смерть недостойную сына Вотана. Как ни гнал от себя, а прогнать не мог. Да и он, гадая на рунах, каждый раз видел недобрую свою смерть. Решил к волхвам сходить, здесь тоже есть умельцы.

Не поглядел, что другой веры, что язычники, рассказал о своих сомнениях, волхв ответил, что примет смерть от коня своего. А про сына сказал, что пусть побережется лишнего брать.

Хотел было Хельги в первое мгновение усмехнуться по привычке, да только вспомнил о силе слов этих людей и затаился. Решил судьбу обмануть. Словно услышал его мысли волхв, покачал вдруг головой:

– Не дано, княже, свою Недолю никому обмануть. Будет и тебе и сыну, что на роду написано. Смирись. Долго проживешь и покняжишь тоже. И сын твой.

Ушел Хельги в задумчивости, а все же решил сделать то, что еще у волхвов задумал. Велел коня своего любимого Фарси забить, но только не на мясо, а погребение устроить, как боевому коню. Такое распоряжение вызвало удивление, ведь Хельги объяснять ничего не стал. Узнал, что в Ладоге все сделали, как приказал, вроде успокоился, но сколько жил после этого, столько мучило воспоминание о пророчестве Рюрика. Даже злился иногда, может, специально конунг так, отомстить хотел? Того, кто ждет несчастье, оно обязательно посетит. А ведь ничего не предвещало…

Старый волхв нахмурился, седые брови сошлись на переносице.

– Не все могу открыть тебе, княже…

Увидев сверкнувшие глаза Олега, чуть мягче добавил:

– Не все сразу, всему свое время… Многое тебе дано, много и спросится. Мудростью, а не только доблестию прославишься. А про смерть? Того людям знать не надобно. Живи… Долго еще…

И отвернувшись, пошел, словно и не было рядом князя. Олег вздохнул, волхвы не боятся владык, они дружны с богами и знают их волю.

Что ж, вестник богов прав, незачем знать час своей смерти, надо жить, как живется. Но как-то само собой вырвалось вслед согбенной спине:

– А поможешь ли советом, старче?

Тот обернулся, блеснули из-под седых бровей острые глаза.

– Помочь? Приходи, коли трудно станет, помогу…

Олег не мог бы сказать, почему вдруг спокойно стало на сердце, точно шел во тьме без дороги, а тот согбенный старец, не касаясь, взял за руку и повел за собой. Князь вдруг живо вспомнил далекое детство, когда совсем маленьким почему-то оказался один в глухой темноте и чуть не заплакал от страха. И тут чья-то сильная рука крепко стиснула его ладошку и потянула за собой на свет. Потом спаситель оказался рабом, и его обвинили в том, что Рольф едва не погиб, но мальчик того не знал, он помнил крепкие пальцы и ощущение помощи во тьме.

Ушел Рюрик в Скирингссал, все думали, что, как всегда, поторгует и вернется по весне, только один Ольг знал, что насовсем. Получил за роскошные дары Рюрик от Карла Лысого новый лен, теперь не вернется. Да и не нужен он тут, Ольг лучше конунгу туда дань отправлять будет, пусть тешится. Ему и десятой доли собранного хватит, чтоб богатым слыть.

Странно получилось, внуком Гостомыслу Рюрик приходится, славянские корни у него, а вырос викингом, для которого, кроме моря и разбоя, ничего не нужно. Только бы вольно плавать по волнам, налетая то на одно поселение, то на другое, наводя страх… Точно ободритской крови в нем и нет. А Рольф – наоборот, в нем славянской ни капли, с детства в странствиях, в море, а здесь ему все по сердцу пришлось, и он славянам также. Видно, чтобы русичем стать, не обязательно от славянки родиться, духом нужно пропитаться. Только дух этот не всем подходит, Аскольд вон хоть и в море не рвется, а на славян смотрит свысока, не любят его в Киеве, про это князь от Раголда хорошо знает. Олег тоже свысока, но как князь, без того нельзя, слушать перестанут. Для Рюрика славянский язык почти родной, мать на нем говорила, но он не приемлет, а для Олега чужой был, пока сюда не пришел. Сейчас даже думает на славянском. А еще волхвы… Им Олег поверил сразу и безоговорочно, и богам славянским тоже. Может, дело в том, что Рюрик крещеный?

Олег отмахнулся, нет, не в том, просто ему русский дух подошел, а конунгу, какого звали, нет. И все равно, вроде сидит он, Олег, на этой земле не по праву, не его звали. Может, сказать славянам правду про Ингоря, если захотят князем его, то оставят и так?..

Старый волхв выслушал Олега молча, потом так же долго молчал, уставившись на пламя костра. Князя всегда удивляла способность волхва смотреть на огонь, не мигая и не отворачиваясь. И как не слепнет? Осторожно спросил:

– Не пеняешь, что давно про свою тайну не сказал?

Старик медленно перевел взгляд с огня на князя, Олегу показалось, что в его глазах так и остались отблески пламени.

– Про то давно знал. Худого нет, Рюрик твой не для славян, хотя и корни имеет. Ты править станешь. Долго и правильно. А про тайну ничего не говори, не время. Людям и так нелегко, незачем будоражить.

Снова помолчали, потом решился Олег спросить:

– Поможешь советом?

Отрицательно покачал седой головой кудесник:

– Тебе уходить скоро, мне тоже.

– Куда уходить? – почти испугался Олег. Ему совсем не хотелось возвращаться в Хедебю, он уже сердцем прикипел к этой земле.

Кудесник почти усмехнулся этому испугу:

– Тебе не с этой земли, не бойся. Дальше пойдешь, сам знаешь куда. Славяне не только на Ильмене живут.

– У кого же мне помощи просить?

– Тебе помощь пока не нужна. А нужна будет – найдется кому, везде люди есть… Иди, боле говорить не стану.

В последний раз видел волхва Олег, когда позже узнал, что тот помер, чуть слезы на глаза не навернулись, стал уже старик ему вроде наставника.

Ольг стоял на холме Рюрикова города, устремив взгляд в сторону Ладоги. Ветер трепал светлые волосы, неся в лицо мелкие брызги дождя, но князь не замечал ни непогоды, ни снующих у реки людей, ни холодного ветра. Только что принесли весть, что умер Рюрик, Геррауд Рюрик Людбранд Победоносный Заслуживающий Доверия. Ольг усмехнулся, Рюрик недавно снова получил свой лен от Карла Лысого, о чем мечтал темными зимними ночами в Ладоге и здесь, в Ново Граде! Так и не смог Геррауд стать настоящим славянским князем, остался просто главой дружины варягов, призванной защищать земли славян от чужих набегов. А ведь какие земли! Богатства несметные, бери и владей, но для Геррауда главным осталось море. А еще его Фрисландия. Вздохнул Ольг, может, так и должно быть? Правит давно уже он, Ольг. Рольф снова усмехнулся, он даже сам себя называл Ольгом, как славяне прозвали. Верно, прозвище о человеке больше говорит, чем данное при рождении имя, а его прозвище ему нравилось.

Мудрый Предводитель оглянулся на растущий на берегу Волхова посад. У него большое будущее, или Ольг ничего не понимает в этой жизни. Удачно стоит и крепость, лучшего места для рождения нового государства не найти. Это государство, а не лен, как Фрисландия. Оно может стать независимым и никому не платить дань, не только может, но и станет. Аскольд сидит в Киеве, служит хазарам? Пусть, еще не время против выступать, еще не все мечи выковал для похода Сирко со своими кузнецами. Удачно князь себе оружейный склад создал, далече в глуши изборской, в лесах. Пригодится, всему свое время. Уметь ждать нужного момента тоже достоинство. Считается, что Ингорь мал, потому при нем Ольг в Ново Граде правит? Не так, Ольг правит потому, что он Ольг, он и при Рюрике правил, а Ингорь не мал, он слаб, и пока у Ольга будут силы, он будет править сам. Князь заскрипел зубами, единственный сын слабым оказался! Двое других слишком на своих отцов похожи, чтобы сомневаться в измене Силькизиф. Не на кого опереться, Аскольд не помощник, остальных он сам уничтожил.

Ольг тряхнул головой, выбрасывая ненужные мысли, он еще силен, он дождется внуков, воспитает как нужно и внуку передаст огромную страну, которую соберет! Рюрик умер, хотя он и не был большой помехой Ольгу, но теперь совсем развязаны руки. Ольг сумел не просто дождаться своего часа, он смог за время ожидания скопить силы. Сейчас нужно не допустить разлада среди славян, они-то верят, что правит Рюрик. Князь еще раз бросил взгляд в ту сторону, где за лесами и морем лежала его родина, и, круто повернувшись, стал спускаться. Он навсегда отказался от своей земли, Рюрик был прав, говоря, что его земля эта, она словно рождена для Ольга, а Ольг для нее.

Внизу к князю бросился с сообщениями и разговорами ближний боярин, начинался обычный день, полный забот и тревог, чаяний и планов. Никто не заметил смерти Геррауда Рюрика, в Ново Граде правил Мудрый Предводитель, по-славянски Ольг. Начиналась эпоха Рюриковичей, которых правильнее было бы назвать Ольговичи. Во власть от имени слабого Ингоря вступал сильный и мудрый, хотя и жестокий Олег, которому позже славяне еще одно прозвище дадут – Вещий.

Вещий Олег сможет твердой рукой собрать разные племена славян, это князь-Воин, князь-Правитель, князь-Волхв. Это он прибьет щит на врата Царьграда и заставит гордую Византию признать Русь равной в договоре 911 года, он сумеет завоевывать новые земли и заключать тайные союзы с теми, кто сильнее, он будет править долго-долго и оставит сильную Русь, с которой будут вынуждены считаться все соседние государства. И хотя дела князя-язычника позже потомки постараются вымарать из летописей, народная память оставит его имя во множестве сказаний, а сообщения о нем через тысячелетие будут по крохам собирать из чужестранных хроник.

Но тогда на крутом берегу Волхова стоял варяжский князь, пришедший вместе со своим конунгом защищать славянские земли от набегов и ставший для Руси одним из самых русских ее князей – Вещим Олегом.

Глава 20.

– Ингорь… Ингорь… – Голос княгини Ефанды звучал тревожно, маленького княжича никак не удавалось разыскать. Ребенок своенравен и в то же время беспомощен. За ним нужен глаз да глаз.

– Ингорь, сынок, где ты? – мать всегда говорила с сыном по-норманнски, ей мало дела, что словене не всегда понимают, Ингорь сын варяжского конунга, неважно которого, Рольф тоже конунг, и должен об этом помнить.

Мальчик наконец откликнулся, он стоял позади теремного двора и смотрел на вялотекущую мутную воду Волхова. Иногда Ефанда радовалась такому пристрастию сына к воде, к рассказам бывалых варягов о дальних походах и сражениях, а иногда пугалась. Что ждет Ингоря? Он варяг, даже совсем маленькому, еще ничего не смыслящему ребенку мать старалась внушить, что его доля со временем встать во главе варяжской дружины, вместо колыбельных пела песни о дальних странствиях, о великих завоевателях, о доблести варягов в битвах против врагов, о Валгалле, о силе и мощи предков… Рюрику это очень нравилось, а вот Хельги почему-то морщился, твердя, что Ингорю править страной, где и моря-то нет, зачем же петь о волнах, разбивающихся в брызги о скалы? Материнское слово сильно, Ингоря тянуло в море не меньше конунга Рюрика.

– Куда уплыл отец? – Серые глаза мальчика не мигая уставились на мать. Почему-то Ефанда побаивалась такого взгляда, может, потому, что чувствовала перед сыном вину?

– Как всегда, усмирять непокорных… Пойдем в терем, дядя Рольф зовет.

Ингорь топнул ножкой, он не любил Рольфа, никогда не звал того ни дядей, ни Хельги, как зовут конунга славяне и варяги из дружины. Ефанда не подозревала, что недавно Ингорь оказался невольным свидетелем их с братом разговора, который совершенно не понял, но навсегда запомнил. Пройдет больше трех десятков лет, и услышанное всплывет в памяти уже совсем взрослого князя Игоря, приведя к ужасным последствиям. Тогда Ефанда попробовала попенять именно на свою вину перед сыном.

– В чем вина? – изумился Ольг. – Ты хорошая мать, растишь из сына будущего конунга.

– В том, что дала ему не того отца! – запальчиво возразила Ефанда.

Глаза Хельги насмешливо заблестели, а брови полезли вверх:

– Не того-о..? С тем его и на свете не было бы!

Как бы ни был жесток этот намек брата, Рольф-Хельги прав, у Ефанды от Рюрика много лет не было детей, видно, конунг все же стар для потомства. А Рольф молод.

Ефанда досадливо кусала узкие губы, спеша за сыном в терем. «Дядя Рольф зовет!» Вот зачем? Мог бы и ей сказать, все же Ингорь ее сын прежде всего. Нет, велел позвать самого мальчика! Ноздри княгини возмущенно раздувались, костяшки пальцев, сжимавшие край плата, побелели, в своем раздражении она не замечала людей вокруг. Челядь привычно расступалась, княгине лучше не перечить, если не хочется в поруб. Замешкавшаяся девка так метнулась в сторону, что чуть не сшибла здоровенного гридя, оказавшегося сзади. Кто-то невольно хихикнул и сразу прикрыл рот рукой, но Ефанда, к счастью, не слышала.

Князя увидели еще на дворе, и по тому, как вдруг повел себя Хельги, Ефанда поняла, что что-то случилось, причем случилось страшное. Ее сердце тяжело сжалось: вот оно! Если Рюрик погиб, то им с Ингорем одна дорога – в Ижору, которая определена конунгом в вено жене и сыну. Ижора мала, далека от моря и окружена непроходимыми лесами. Узнав о своем наделе, Ефанда долго плакала, понимая, что там ее жизни придет конец. Глаза женщины помимо ее воли умоляюще смотрели на брата, неужели он не сможет заступиться за сестру и собственного сына, пусть никто и не знает, что Ингорь его сын? Но брат смотрел насмешливо и чуть вызывающе. Ефанда вдруг поняла, что сейчас все в его власти, Хельги – самый сильный из варяжских конунгов, ближе всех стоял возле Рюрика, если дружина пойдет за Хельги, то никто не сможет помешать тому взять власть. А если не пойдет? Тогда снова жестокие побоища, как было при Вадиме. В те времена казалось, что Рюрик не сможет отстоять свое право быть конунгом словенских земель, что только Ладога и признает его своим правителем. Рюрик смог, жестоко расправившись с Вадимом и его сторонниками. Правда, ходили слухи, что жена Вадима с сыном остались в живых и где-то прячутся. Если поднимут головы бежавшие в Киев к Аскольду пособники Вадима, то Ефанде с Ингорем не поздоровится. Это вдруг поняла никогда не размышлявшая над вопросами власти Ефанда, ей всегда казалось, Рюрик будет править еще долго-долго, пока Ингорь не станет взрослым. Только сейчас княгиня осознала, что единственная ее защита – брат Рольф.

Но конунг пока не говорил ни слова, только приказал идти в терем и сидеть там тихо, после позовет. Ингорь по привычке пробовал возражать, но мать сильной рукой схватила его за локоть и потащила за собой. Ничего не понимавший мальчик заорал не своим голосом и тут же получил подзатыльник от обычно ласковой с сыном Ефанды. Видимо, от неожиданности он икнул и притих.

Ефанда не задавала вопросов брату, она уже все поняла. Когда Хельги вошел в их ложницу, только уточнила:

– Где? Когда?

– В бою. Как герой, – голос Хельги звучал твердо, но что-то насторожило Ефанду в его взгляде. И еще сердце, оно вдруг подсказало: лжет!

Пока шли за Хельги по переходам теремного дворца и выходили на крыльцо, Ефанда ломала голову над тем, в чем лжет ее брат, и вдруг осознала, что в чем бы ни лгал, он прав. Сейчас он прав. С Рюриком случилось что-то непоправимое, и единственный родной человек здесь кроме собственного сына – Рольф.

Во дворе перед крыльцом уже собрались кроме варяжских дружинников множество новоградцев. Хельги начал говорить своим зычным голосом:

– Погиб конунг Геррауд, которого мы звали Рюриком! В бою! Его место в Валгалле!

Последние слова были для варягов, они должны верить, что их конунг непременно среди героев. Не давая собравшимся опомниться, Ольг продолжал:

– Рюрик оставил после себя земли по праву… – Ефанде показалось или брат намеренно сделал паузу перед следующими словами? Нет, не показалось, притихли все, ведь Рюрик ни о ком не говорил как о наследнике, – своему сыну – князю Ингорю!

Наступило молчание. Ефанда в ужасе замерла, Ингорь мал, такого не бывало, чтоб власть оставляли маленькому мальчику, он слаб, ее тут же отберут… Но Олег был спокоен, он выдержал паузу, дождавшись легкого волнения, и зарокотал снова:

– Пока княжич мал, при нем оставлен наставником я – князь Олег!

И снова замолчал. Ефанда еще не поняла, что произошло, но уже чувствовала, что собравшиеся изумлены не меньше ее самой. Олег подхватил Ингоря на руки, буквально зашипев тому в ухо: «Молчи, не смей плакать! Герои не плачут!» Возможно, ребенок и заорал бы благим матом на всю округу, но последнее замечание настолько его озадачило, что Ингорь даже не скривился.

– Вот он, ваш князь! – Олег поднял мальчика над собой, демонстрируя всем нового правителя.

И все же в толпе раздались смущенные возгласы:

– Да оставлял ли Рюрик Ингорю Ново Град?

Ефанда почувствовала, что по спине течет противный липкий пот. Поэтому когда брат вдруг снова гаркнул на весь теремной двор: «Оставлял! Тому порукой его жена, княгиня Ефанда!», быстро закивала головой, подтверждая слова Хельги. Олег уже поставил княжича на пол, загородил собой, чтоб не видели люди его полные слез глаза, князь должен быть сильным даже в минуту горести! В это мгновение для Ефанды не было ничего важнее того, что их с сыном не отправят в далекую Ижору, не оставят одних. Княгиня была готова согласиться со всем, что скажет брат, только бы спрятаться за его могучую спину и спрятать Ингоря. Она не помнила, что было дальше, пришла в себя много позже в ложнице. Лежа ночью без сна, долго размышляла.

Рольф воспользовался случаем? Наверное, но если признать честно, он давно правит Хольмгардом, еще при Рюрике взял его под себя. Вопрос сегодня был только в дружине. Вдовая княгиня вдруг даже села от неожиданной мысли: а где часть дружины, что ушла с Рюриком?! Не могли все погибнуть! Неужели?!

Бессвязно бормоча: «Он мог… он все мог…», Ефанда вдруг поднялась и отправилась в сторону ложницы брата. Это был нелепый поступок – княгиня, расхаживающая по терему с безумным взглядом. Но то ли Хельги действительно был Вещим, как его позже прозвали славяне, то ли просто услышал шаги сестры, он вышел в переход раньше других и остановил Ефанду.

– Что? Куда ты?

– Ты… – задохнулась от своих подозрений Ефанда, – ты… убил его?!

Олег зажал рукой рот сестры и потащил обратно в ее ложницу.

– Ты с ума сошла?! Хочешь погубить и меня, и себя с сыном?!

Чуть позже брат тихо выговаривал уже успокоившейся сестре:

– Тебе жить надоело? Рюрик давным-давно ушел к Карлу в свою Фрисландию. Там и помер недавно.

Ефанда растерянно смотрела на Олега, не в силах поверить в услышанное.

– Я тебе не верю…

Тот устало пожал плечами:

– Твое дело.

Сестра возбужденно зашагала по ложнице, бормоча:

– Нет, не верю… Здесь его сын… Он не мог оставить Ингоря… и меня… одних… Не мог…

Князь хмыкнул, выпрямляя ноги в темно-красных кожаных сапогах, Ефанда почему-то подумала, что подошвы у Рольфа тоже красные.

– Что Ингорь мой сын, а не его, Рюрик знал давно. – Он жестом остановил вопль сестры и продолжил как ни в чем ни бывало: – Геррауду со славянских земель нужна была только дань, он и получал. За такую дань не то что Фрисландию, всю империю Карла купить можно!

Покосившись на Ефанду, Олег досадливо поморщился:

– Не ной! Для тебя же лучше. При Рюрике тебе княжьей власти не видать, отправил бы в Ижору или еще куда подальше!

Ефанда уже немного пришла в себя и осторожно поинтересовалась:

– А как же поход с дружиной и его гибель?

Минуту Олег молчал, изучающе глядя на сестру, точно прикидывая, стоит ли открывать ей секреты, потом вздохнул и пробормотал:

– Да не было там Геррауда… Без него обошлись…

– А… а ты обещал курган насыпать по весне? Про гроб золотой говорил?

Если б не ночь, Ново Град услышал бы раскатистый хохот нового правителя:

– И курган будет! И гроб золотой, если нужно, тоже! Не пожалею.

Он устало поднялся и уже у двери добавил:

– Рюрик был хорошим конунгом, сильным. Курган большой насыпем и тризну справим. А князь теперь твой сын Ингорь.

Ефанда осторожно поправила:

– Наш сын…

Глаза князя стали жесткими:

– Твой сын! Твой и Рюрика! Не вздумай кому сказать, что мой! Не время!

Глядя в спину брата, скрывающегося в дверном проеме, сестра в полной мере осознала опасность, которой подвергалась всего секунду назад. Рольф жесток, если она встанет у него на пути к власти, то будет уничтожена. И все же он прав, не время говорить вслух, кто отец Ингоря, и так с трудом поверили, что Рюрик мальчику Ново Град оставил.

На свое счастье маленький князь крепко спал в своем углу, не слыша ни слова из беседы. Пройдет очень много лет, прежде чем он поймет, кто его отец в действительности, но так и не оценит, что без тогдашнего заступничества Рольфа-Хельги-Ольга, будущего Вещего Олега, не только не стал бы князем, но и до Ижоры бы не добрался! Словене еще не забыли убийства Вадима Храброго и его сторонников.

Главной заботой Олега были не столько славяне, сколько сын Ингорь. Рюрика уже давно нет на свете, можно и сознаться, кто его отец в действительности, но Олег боялся. Большой и сильный, он боялся признаться сыну, что не так крепка его родословная, что он не из рода Скъельдунгов, вот и вел себя как воспитатель.

Лучшего наставника было бы трудно и найти, если бы Олег не жалел Ингоря. Видно, тайно сознавая, что повинен в его хилости и болезненности, он слишком оберегал мальчика, позволял ему не делать того, что сразу не получалось. Умный и требовательный со всеми, Олег был слабым с Ингорем, не на пользу мальчику.

Рюрик оставил Ефанде с Ингорем в вено только Ижору, а Олег хотел все Приильменье, да и не только. Его власть вызывала у словенских бояр пока глухое ворчание, которое могло в любой момент перерасти в бунт. Хотя Олег и не обижал самих словен, чудь, да весь, да кривичей, но нашлись недовольные жесткостью правления, такие всегда бывают. Нашлись не только среди бояр, всем хорош не будешь, вот и ворчали старшие, исподволь готовясь повернуть недовольство своих холопов против самовольно правившего князя. Ингорь мал и слаб, такого скинуть недолго, если б не боялись самого Олега, не усидеть бы Рюриковичу в Новоградском Детинце и дня.

Олег чуял это ворчание длиннобородых бояр, которым главное – своя власть. Рюрика позвали, чтоб на время их рассудил, чтоб глаза не выцарапали, доказывая, кто более права на княжение имеет. Но Рюрика на свете уже нет, а сын слаб, вот и снова подняли бояре головы, приглядываются к нему, Олегу, мол, власть себе забрал бесправно.

А он, Олег, уже чувствовал, что это его земля, словно на ней родился, проникся князь духом славянским, полюбил эти леса да реки, поля да холмы… Не мыслил себя без этой земли, да и ее без себя. Как такое боярам докажешь? Им все одно – не твоя власть должна быть. А Ингорь мал, чтобы на княжение посадить да просто при нем жить. Вот и ломал голову Олег, как быть.

Снова топтал знакомую дорожку к святилищу князь, хотя и не было его волхва, приходил сюда точно за советом, с пламенем говорил, как с человеком, и понимал, что открывается что-то. Видел, что наблюдает за ним седой старик, но не подходит.

Глава 21.

Олег не только в Ново Граде порядок наводил, от него купцы по всем землям ходили, как Раголд, а вернувшись, рассказывали, что где видели, да как народ живет. Князь таких поощрял, давал товары на продажу, только потом спрашивал строго, чтоб не просто пересказывали сказки, что от других слышали, а сами все разведывали. Толк от этого был великий, Олег, сидя в Ново Граде, знал много и про Византию, и про хазар, и даже про франков. Прибился к нему помимо Раголда еще и франк Карл, чем занимался в жизни – непонятно, только умен был очень и знал много. Олег приставил его к Ингорю, чтоб развлекал рассказами своими про королей да князей иноземных. Одного требовал, баек не сказывать, но и жестоких слов тоже не говорить. Хотелось ему, чтобы Ингорь уже в раннем детстве понял, что власть княжеская не игрушка, что от княжьего решения многое зависит. Понимал ли мальчик? Вряд ли, но рассказы Карловы слушал с интересом.

А вот ездить с наставником по лесам да полям не любил, сколько ни показывал ему Олег, как красива земля славянская, не нравилась она Ингорю. Зря князь возил его в дубравы да боры, зря показывал глухариные токовища, заставлял слушать кукушку, глядеть, как плещет рыба в воде за бортом лодьи, зря приминал рукой траву-мураву, чтоб присел на нее мальчик, того больше увлекали рассказы о военных походах и жестоких битвах воинов. Сначала Олег сердился, считал, что это Карл не то Ингорю пересказывает, но потом сам послушал, что учитель говорит, и понял – не в Карле дело, просто сын не в отца пошел, это для Олега важно, чтобы не только мечи звенели, но и жизнь на земле была. Карл успокаивал, что мал еще Ингорь, что перерастет, мол, сам Олег не сразу жизнь вокруг себя замечать стал, сначала по морям вместе с Рюриком побегал да людей побил. Тем более что у Ингоря отец так и остался варягом, не сумел стать славянским князем. Хотелось Олегу крикнуть, что он отец, но не мог.

Сам мальчик очень гордился тем, что сын Рюрика из рода Скъельдунгов, как-то в запале даже крикнул Олегу, что тот никто, простой варяг, а он-де потомок Одина! Эти слова полоснули князя по сердцу хуже меча, но смолчал. Подумал, что повзрослеет Ингорь, станет мудрее, тогда поймет, тогда и откроется ему отец. Все казалось, что мал еще, что неразумен молодой княжич.

Князь Олег словно и забыл, что он варяг, перенял славянские обычаи, а главное, почитал богов славянских. Никогда такого не видели, чтоб пришлый, тем паче князь, интересовался местными обычаями. Но Ольг расспрашивает, а поучиться есть чему. Древняя мудрость открыта славянам, тем, которые своих обычаев не забыли. Главная же мудрость – у волхвов, они хранители. Может, потому князь все чаще на капище ходит, подолгу с волхвами беседы ведет?

Рассказывают ему седые согбенные старики о Белобоге – Всем Белом Свете – и Чернобоге, том, который смертью ведает. Переспросил Олег, мол, выходит жизнью? Сверкнул на него волхв очами:

– Нет, ее временем! Это не одно и то же!

Чернобог страшен, лежит в яме в пещере на Болдиной горе, что у Чернигова, весь засыпан черной-пречерной землей… Из-за темноты в пещере Чернобог ничего не видит, а его веки спадают аж до земли. Стоит слугам эти веки вилами приподнять, как тот, на кого Чернобог глянет, умирает. Не любит Чернобог, чтобы его тревожили…

Чернобог – бог ночи, а ночь – это тьма, ужас, потеря света, а значит, надежды.

Слушал Олег, а мысли уводили его далеко в сторону от речей старика. Думалось о том, что и правда, одни и те же вещи вокруг днем и ночью выглядели совсем разными. Он помнил свои детские страхи, когда в темноте ночи все вдруг становилось незнакомым, пугающим, а загорался свет, и страхи уходили. Повторялось это и зимой. Летом вокруг цвело, щебетало, радовалось жизни, но приходили холода и стужа со снегом, точно сковывали живое, оно замирало в оцепенении. И страшно становилось даже днем – вдруг не вернется тепло, вдруг так и останется на земле жизнь замороженной?

Варяги не любили таких размышлений, считая их уделом слабых, сильные не задумываются, они готовы жить и в полной мгле, свет дадут ярко горящие светильники. А маленького Рольфа пугала сама мысль о том, что могут не распуститься листья, не запоют птицы, не появится солнышко на небе… Отец злился, когда слышал вопросы сына, Рольф быстро понял, что лучше спрашивать у матери, но и та досадливо морщилась – сын мог вырасти слабым червяком, если будет смотреть больше на птичек да солнышко. И чтобы избежать этого, мальчика старались растить особенно выносливым и стойким, его, как всех, отдали в семью друга отца, так повелось у скандинавов. Казалось, такие «лишние» мысли навсегда должны были уйти из его головы, а вот поди ж ты! Прошло столько лет, он уже сильный и власть есть, а мысли вернулись…

Олег всегда любил огонь, потому что тот прогонял тьму, а у волхвов узнал его славянское имя – Сварожич. Сварожич не просто помогал людям, он видел их насквозь независимо от того, каких богов чтил сам человек. И всегда говорил правду. Стоило человеку солгать или задумать что плохое, как огонь непременно вспыхивал. Это князь запомнил крепко. А еще огонь мог передать волхвам волю богов, надо только быть посвященным в его тайну. Это значило – уметь смотреть на пламя и не слепнуть при том. Кому этого было не дано, поглядев на огонь, потом долго оставались незрячими. Олегу сразу удалось привыкнуть к пламени, и хотя он ничего в нем не видел, нужные решения приходили в голову, пока сидел, уставившись на огонь.

Волхвы научили его обязательно зажигать огонь, когда ведет тяжелые беседы, особенно с врагами, Сварожич всегда подскажет, где правда.

К волхвам князь пришел не зря. Сначала после слов Рюрика захотел узнать свою судьбу, но уже при первой встрече понял, что те знают что-то, остальным недоступное. Неудивительно, так у всех народов. Главное, волхвы заставили Рольфа задуматься. Он и сам не мог сказать, когда появились мысли, зачем он на земле, почему оказался так далеко от Ютландии, зачем отправился с Рюриком, мог ведь и остаться? Это для Рюрика славяне свои по крови, а он, Рольф, чужак. Но вот зовут на славянский лад Ольгом, и откликается, даже имя свое вроде забыл. Такие мысли для варяга, привыкшего больше думать о победах и прибыли, необычны. И уж интересоваться верой тех, кто платит дань, стоило только в практических целях, а он интересовался просто для себя…

Когда спросил впервые, седые брови волхва приподнялись, на князя глянули блестящие глаза:

– Для чего тебе, князь? Рюрик дань брал и без того…

– Только и брал дань. А я править хочу! – сказал и сам вдруг что-то для себя понял. Понял, что не уйдет отсюда, что станет здесь хозяином, как в большом доме.

Брови волхва поднялись выше:

– Ты хочешь остаться?

Глаза самого князя прищурились:

– А что, не гож, как Вадим?

Кудесник не ответил на вопрос, долго смотрел внимательно, потом кивнул:

– Приходи, много расскажу…

И для Рольфа-Олега началось настоящее учение. Вот тогда он понял, что же такое знают волхвы, хотя и говорили ему только доступное.

Знания давались нелегко. Иногда казалось, что волхвы говорят о чем-то далеком и каждый день не нужном. Но немного подумав, Олег понимал, что они правы, жизнь развивается по единому закону, и тому, кто его поймет, будет по нему жить, Закон помогает.

Многому научили князя волхвы, но одно он понял сам – если хочешь править народом, надо знать и уважать его богов! И еще одно осознал Олег – нельзя пытаться подчинить себе те племена, что поклоняются совсем чужим богам, отличным от твоих, можно заставить платить дань, но в сердцах и умах властен не будешь.

Может, тогда варяг Рольф окончательно стал русичем Олегом, когда понял и принял веру славянскую как свою? Никогда он не унижал чужих богов, свозя на почетное место идолов всех побежденных племен, ставя их в один ряд, как бы подчеркивая уважение к богам, а значит, и к людям, в них верующим. И никогда не пытался подчинить себе народы, верящие по-иному, лишь заставлял платить дань.

Стал Олег волхвом, значит Вещим, навсегда запомнив завет своего первого волхва:

– Силен только тот народ, что не меняет веру предков, чтит их могилы и их богов.

Вздрогнул от этих слов князь, получалось, что сам он сменил, значит, слаб будет? Волхв объяснил, что так угодно его Доле, что привела его на славянскую землю, но не просто захватчиком, а правителем. Мудрым Правителем.

Однажды Олег спросил, почему все волхвы стары. У норманнов, например, колдуньи часто бывали довольно молодыми. Что нужно, чтобы стать волхвом? Старик вопросу удивился:

– Волхвы старшие в своем роду. Как они могут быть молодыми?

– Чтобы стать волхвом, нужно просто состариться?

– Просто? – Глаза собеседника насмешливо заблестели. – Нет, волхв тот, кто больше других знает, понимает и сильнее духом. Ты – волхв.

– Я? – изумился князь.

Старик кивнул белой головой:

– Да.

– Но я ничего не знаю!

– Чего не знаешь, расскажу…

– Какой же я волхв?!

Глаза старика снова изучающе остановились на лице князя, но он повторил:

– Ты волхв. – И вдруг с расстановкой добавил: – Только это не твое племя.

Рука князя невольно легла на рукоять меча, а на скулах заходили желваки. Но он всегда уважал старость, даже будучи в дружине Рюрика, понимал, что если человек дожил до седых волос, то многое в жизни успел перенести и понять. Если бы перед ним не стоял старик, то Олег не смог бы сдержаться.

– Да, я норманн…

Вспышка княжьего гнева волхва ничуть не испугала, он спокойно покачал головой, глядя на большущего князя снизу вверх как на малого ребенка.

– Ты русич. Но это не твое племя.

Олег даже чуть растерялся:

– А где мое?

Старик обвел взглядом, казалось, полземли:

– Все русичи. Твое племя – все русичи.

Князь присел на большой камень, с досадой хлопнул плетью по сапогу, хмыкнул:

– Мне и в Ново Граде не усидеть.

– Не сиди, – вдруг согласился старик. – Иди дальше.

Теперь уже глаза Олега впились в лицо волхва. Что это? Его кто-то подговорил сказать, чтоб уходил? Ново Град стонет от княжьей власти, словене не привыкли под сильной рукой ходить, у них вече. Бояре головы подняли… А Олег просто охранником с дружиной сидеть не хочет. Не может видеть, как что-то не по нему делается. Новоградцам поперек горла стал.

И снова волхв выдержал княжий взгляд спокойно, только добавил:

– К полянам иди…

И удалился, не ответив на вопрос Олега:

– Почему к полянам?

Князь уже знал, что спрашивать бесполезно, если не договорил, значит, надо додумывать самому.

Всю обратную дорогу Олег с досадой хлестал плетью, но не коня, того жалел, а собственные сапоги.

Почему к полянам? Поляне – это Киев. Там Аскольд. Идти к Аскольду воеводой? А Ингорь? И старик сказал: «Ты волхв». Но Аскольд христианин, они не любят волхвов.

Чем больше Олег думал, тем меньше понимал слова волхва. Почему тот сказал не «в Киев», а «к полянам»? Чем поляне отличаются от новоградцев?

Раголд на такой вопрос рассказал, что знал. Поляне очень покладисты, они не воюют, как древляне, не прячутся по лесам, как вятичи, но и не гнут шеи, как дулебы… Киев стоит на Непре, как Ладога на Волхове, мимо не пройдешь, город богатый, торговый, мирный…

Дальше Олег слушал купца уже вполуха, он все понял. Поляне покладисты, миролюбивы, их не придется брать мечом. И у них Аскольд, который сменил веру. Ай да старец!

Глава 22.

Все-таки ворона – умнейшая птица, никакая другая с ней не сравнится. Большущая серая ворона давно сидит на дереве прямо напротив теремного окна и спокойно разглядывает княжича, склоняя голову то в одну, то в другую сторону. Первым не выдерживает Ингорь, машет рукой:

– Кыш! Пошла!

Птица нехотя расправляет крылья и лениво перелетает на соседнее дерево, всем своим видом демонстрируя презрение к бестолковому человечку. Что он может? Бросить в нее камнем? Но камень до высокой ветки не долетит. Стрела тоже запутается в листве. Только и остается мальчишке гнать голосом, но голоса и взмахов руки ворона не боится, и, словно понимая, что человечек против нее бессилен, каждый день дразнит маленького князя со своей ветки.

Игорь отвернулся от окна, зло сжав губы и сузив глаза. Его никто не боится, даже глупая птица! Поймать бы и ощипать противную! Но как поймаешь, вороны не даются в силки. Вдруг Игорь довольно хмыкнул, князь Олег давно заставлял его учиться метать стрелы из маленького лука. Младший князь попробовал, но в первый же день, не послушав наставника, слишком сильно натягивал лук, перетрудил руку, долго мучился от боли и больше лука в руки не брал. Будь князь Олег в это время в Ново Граде, не дал бы покоя воспитаннику, но тот отсутствовал, и Игорь, пользуясь возможностью, бездельничал, невзирая на угрозы наставника Карла все рассказать Олегу. Теперь Игорь пожалел, что не научился точно метать стрелы раньше, сейчас бы ловко сбил противную птицу с ветки!

– Где Карл? – Голос мальчика звенел. Встреченный им челядин только покачал головой:

– Не ведаю, княже…

Игорю показалось, что тот сказал: «княжич», мальчик взвился:

– Я князь!

Низко склоненная голова челядина демонстрировала покорность, но маленький князь все же пнул человека ногой. Ну почему его никто не признает правителем Ново Града?! Все же слышали, что Рюрик оставил город и все земли сыну, то есть ему, Ингорю! Князь Олег не раз твердил, что власть нужно не только получить, но и завоевать, а главное – удержать, но Игорю казалось, что это от слабости и боязни рати. Чего боится Олег? Он большой и сильный, хорошо владеет мечом и копьем, но редко ходит в походы, причем все больше вокруг Ново Града, воюет со славянами. Вспомнив один такой поход против чуди, княжич усмехнулся, тоже мне, поход! Олег все берег и своих дружинников, и, главное, чудь. Чего их беречь, если они супротив? Князь доказывал, что не супротив, просто не хотят дань платить, не хотят зависеть, так поступает любой, и викинги тем более. Игорь возражал – то викинги! Он не признавал славян, а тем более чудь или весь, равными себе, сыну варяга. Все они годны только чтобы давать дань, и князь должен эту дань брать. Что стоит жизнь людишки? Только жизнь варяга ценна, да и ее не жалеют в бою, чтобы попасть в Валгаллу… Олег только головой качал, как на неразумное дитя. Это злило Игоря еще больше. Конечно, за князем Олегом сила, но ведь Ново Град Рюрик оставил ему, Игорю?

Не раз в детской головке мелькала мысль: «Вот вырасту…», но стоило наставнику Карлу и тем более самому Олегу напомнить, что для того, чтобы править, нужно много уметь и знать, а значит, учиться, как с мальчика слетал весь пыл. Это страшно расстраивало не только князя Олега и старого Карла, но и Ефанду. Мать понимала, что если сын не изменится, то вырастет слабым правителем. Но как и у сына, ее решимости тоже хватало ненадолго, стоило княжичу заныть, что устал или недужен, и Ефанда шла на поводу, брала дитятко под крыло, защищая, точно орлица свое потомство.

Олег видел это, но ничего не мог переломить, в свою очередь, жалея и Ефанду, и сына.

Княжич два дня тренировал руку, чтобы сбить-таки ворону с ветки из своего окна. Ничего не подозревавшая птица по-прежнему прилетала на свое место и усаживалась дразнить маленького человека. И вороны иногда поступают глупо.

В Ново Граде третий день дождь, он залил, кажется, уже все вокруг, превратив землю в сущее болото. Птицы забились кто куда, и противная ворона не прилетает. Воинственный пыл у княжича поубавился, как бывает у него всегда, руку Игорь больше не тренирует.

Скучно… И как только другие находят себе занятие в непогоду? Под другими Игорь имеет в виду только дружину, остальные для него неровня. Воевода Карев сказал, что гриди либо спят, либо тренируются. Ну чего тренироваться, если силушки и так в руках не меряно, а глаз верный? Княжичу возражали: чтобы силушка была и глаз верный, их и надо тренировать. Хорошо бы, да не хочется…

Со двора донеслись голоса, видно, прибыли откуда-то князь Олег с дружинниками, что ушли семь дней назад ближним путем. Игорь выглянул в окно, так и есть, двор наполнился конниками, гриди мокрые от дождя, усталые, но довольные. Довольны и тем, что до людского жилья добрались, что можно обсохнуть, отдохнуть, и тем, что сходили удачно. Игорь тоже выбрался из терема, его приветствовали все, кто увидел. Мальчик крутил головой, пытаясь понять, есть ли пленники. Он очень любил, когда приводили связанных, обязательно ходил смотреть, если кого наказывали, его почему-то привлекали людские страдания. Но на сей раз таковых не было, во дворе располагались только свои гриди.

Дождь уже закончился, выглянуло долгожданное солнышко, весело заиграло тысячами брызг на каждом листике, на мокрой траве, отразилось в шеломах и щитных бляхах дружинников… Над Ильменем вдруг изогнулась, проявляясь все ярче и ярче радуга-дуга. Люди невольно залюбовались небесной красой, поворачивая головы в сторону озера. Раздались голоса: «Глянь, красота-то какая!».

И тут прямо над головой Игоря с ветки раздалось противное «Кар-р-р!». Это давняя обидчица княжича снова уселась на излюбленное место. Мальчик дернулся, как от удара, его глаза стали бешеными. Одним броском, даже не успев испугать птицу, он схватил с теремного крыльца свой лук, валявшийся в последние дни без дела, вложил стрелу и натянул тетиву. Раньше, чем стоявшие кругом сообразили, что произошло, выпущенная стрела просвистела в листве. Враз стало тихо. Казалось, что все напрасно, стрела запуталась, но тут же сверху, ломая тоненькие веточки, стала падать ворона. Вокруг раздался хохот, княжич ловко сшиб птицу, ай да княжич! Но веселье длилось недолго, раздраженный смехом Игорь с бешеными глазами и позеленевшим лицом подскочил к оглушенной птице и с остервенением стал топтать ее ногами. Замерли все, уж слишком жестоким было поведение мальчика. Ну сбил птицу, молодец, но ребенок буквально разорвал бедолагу на части! Первым опомнился стоявший ближе всех старый варяг Несвуд, он с трудом оттащил Игоря от его жертвы и отпихнул мертвую ворону ногой подальше. Княжич стоял с окровавленными руками, обводя дружинников тяжелым злым взглядом, точно говоря, что с любым из них будет то же в случае неповиновения. Видевшие многое на своем веку и далеко не смирные варяги почему-то содрогнулись от жестокости во взгляде своего молодого князя. Расходились по клетям молча, уже никого не радовала яркая радуга над Ильменем, солнечные брызги на траве и в лужах.

Князь Олег пришел на княжий двор немного позже остальных, ведя коня на поводу. Оно понятно, велик Ольг не только делами, но и телом, тяжело коням, князь, жалеючи конские спины, при любой возможности спешивается. Рядом шел пешим подскоком новый его приятель свейский купец Раголд и что-то рассказывал. Раголда знали в Ново Граде все, он ходил дальними путями, многое повидал и частенько бывал у князя. И то верно, со знающими людьми всегда стоит поговорить, уму-разуму поучиться.

На дворе, передавая поводья коня подскочившему челядину, князь настороженно замер. Что-то явно случилось, слишком тихо вели себя вернувшиеся домой гриди, такого не бывало, обычно люди еще долго возбужденно галдели. Обведя прячущих глаза дружинников внимательным взглядом, Олег шагнул к крыльцу, возле которого еще стояли Несвуд и трое других варягов. Игорь, тяжело топая, уже умчался в свою ложницу.

– Что?

Взгляд князя не обещал ничего хорошего, дружинники давно знали, что ни обманывать Олега, ни скрывать что-то нельзя, все одно, узнает и жестоко накажет за ложь. Несвуд кивнул почему-то на ветку, на которой недавно сидела бедная ворона:

– Княжич птицу сшиб…

И невольно порадовался, что Игорь не слышит что его назвали княжичем, загорелся бы, как сухая ветка в огне.

Олег прищурил глаза:

– И что?

Теперь Несвуд вместо ответа скосил глаза на разорванную руками Игоря бедную ворону. Олег внимательно посмотрел на останки птицы, потом снова на гридей, которые все также старательно прятали от князя глаза, и тихо уточнил:

– Еще кого обидел?

Несвуд быстро замотал головой:

– Нет, княже, что ты! Нет!

– Так что ж?

Варяг вздохнул:

– Жесток больно…

Это звучало довольно нелепо, варяги не смирные люди, любой из них с легкостью убьет человека, если это нужно, видели всякое и сами часто бывали жестоки… Олег понял, что Игорь переступил какую-то границу, уж если его дружина содрогнулась, значит, слишком жесток оказался мальчик.

Князь шел по переходам терема, размышляя. Игоря не любят в Ново Граде, от него самого стонут ильменцы. Так долго не продержишься. Олег хорошо знал вольный норов города, сами позвали, сами и погнать могут, никакая дружина не поможет. Рюрик взял Приильменье в срок, тогда у словен был разлад, они конунга Геррауда и позвали. Не чужого, внук он их старому воеводе Гостомыслу. Да и позвала-то Ладога, чтоб от других набегов защищал, дальше уж они нынешним Ново Градом сами овладели, крепость поставили. А еще расправились с Вадимом Храбрым и его людьми, тот тоже внук Гостомыслов. Все верно, власть не терпит дележа. Вадимовы бояре кто погиб, кто бежал на Днепр, в Киев. Там Аскольд пригрел перебежчиков у себя, Рюрику дела до них не было, его больше тянуло обратно во Фрисландию, а вот Олег теперь решать должен. Рано или поздно новоградцы Вадима припомнят, хотя и звали под себя взять. Рюрик и то сидел как на котле кипящем, дружина любила, многие ильменцы тоже, но много и недовольных было. Когда Рюрик как бы погиб, Олег сделал все, чтоб его запомнили как героя, и курган насыпал, и не единожды славу конунгу пели, поил-кормил новоградцев в память о погибшем конунге… Люди должны помнить князя как героя, иначе его сыну Игорю тяжело будет править словенами.

Олег вздохнул, Игорю и так будет тяжело, не крепким растет мальчик. Кто виноват, он ли, Ефанда ли? Что сегодня такое сделал княжич? Варягов трудно чем-то смутить, если уж они глаза отводят, значит, отличился Игорь…

Но разобраться, в чем дело, сразу не смог даже Олег. Только через день все же выспросил у Несвуда, тот тоже глаза прятал:

– Зверенышем глядел княжич-то… Точно не ворону убил, а живьем человека растерзал, и любого из нас так же смог бы…

Олег промолчал, но еще крепче задумался. Пора Игоря от матери забирать, поручать дружине, там, может, и грубее, не станут холить и лелеять, но зато и чести быстрее научат. Мелькнула мысль оставить мальчика вместе с матерью в Ново Граде, а самому с верными гридями отправиться искать Доли. Что ему Рюриков сын? Он князя почти ненавидит.

Олег уже много лет в Ново Граде, богатеет город не в последнюю очередь его заботами, сами ильменские словене его почитают, да и те, кто вокруг живет, тоже, бояре побаиваются. Сидеть бы и сидеть у Ильменя, но Олега словно что точит, чего-то ему мало. Да и Ингорь укоряет, что рати нет, ему воинских побед хочется. А сам и в седле едва держится, и стреляет худо, и на мечах бьется плохо. Любит, чтоб те, с кем соревнуется, незаметно уступали. Когда Олег это понял, прогнал вон друзей, которые из-за княжьего звания в споре Ингорю уступают, а новых набрать не смог, боятся все тяжелую руку старшего князя, и учить младшего трудно, не спор да не крепок он. Остались вокруг Ингоря не отроки да молодые, как он сам, а сплошь умудренные жизнью варяги, что еще с Рюриком в Ладогу пришли. Скучно ему с такими, чувствует себя рядом совсем несмышленышем.

Олег Ингоря тоже за несмышленыша держит, учит, наставляет, а того не поймет, что нельзя всему словами научить, надо, чтоб человек сам синяков да шишек набил, тогда скорее поумнеет. А в тепле да в тиши растеньице вырастает слабым, любой ветер его сгубить может. Но так часто бывает, что у сильного отца вырастает слабый сын, особо когда отец его излишне оберегает. Карл пробовал объяснять Олегу, что зря молодого князя так лелеет, тяжело ему потом будет, но старший князь оставался глух к таким речам. Кто хорошо знал Олега и Ингоря, только головами качали с укоризной, весь век человека за своей спиной не продержишь…

Ефанда задумчиво разглаживала рукой детскую рубашонку сына, давно ли пестовала маленького? Быстро жизнь летит, не заметишь как. Кажется только вчера прятала Ингоря от чужих взглядов, чтоб не бросилось в глаза пятно на правой ножке, такое, как у Рольфа. Но вот и Рюрика в живых нет, можно бы сознаться, кто отец ее сына, а молчать приходится еще крепче, не то всем несдобровать. Ефанда никогда не понимала брата, ни когда под Герраудом ходил, ни теперь, когда уж волен сам все решать… Рюрик был нужен Рольфу, сначала, чтоб самому конунгом стать, потом, чтоб Ново Град под себя взять, теперь, чтоб Ингоря у власти удержать. У какой власти? Власть давно у самого Рольфа, при чем здесь Ингорь? Почему брат боится всем сказать, что мальчик его сын? Не по праву власть в Ново Граде захватил? Когда это варяги признавали такое право? Всегда знали только право сильного, зачем же теперь под славян подстраиваться? Рольф не хочет лишней крови проливать? Это непохоже на конунга, совсем непохоже… А еще Ингоря в безволии корит. Ингорь все больше становится похож на самого Рольфа и еще почему-то на Силькизиф. Но в его крови все напутано: Ефанда – сестра Рольфа, а Силькизиф – дочь Рюрика. Чьи черты взял Ингорь? Если хорошо подумать, то и Рольф – наследник Рюрика, ведь зять же. Но это только после Ингоря.

Вдруг княгиню осенило – Хельги боится, что власть не по праву получил. Так пусть на ней, Ефанде, женится! Вот и примет на себя власть по праву, через вдову получит и княжьи права, и саму княгиню, и ее сына. У Ефанды заблестели от такой задумки глаза, она даже себе не хотела признаться, что с той самой ночи, когда зачала Ингоря, не могла забыть горячих рук Рольфа, его сильного тела, в любой ложнице чудился его запах… Если князя можно заполучить таким способом, то она согласна. Не беда, что у Рольфа есть Силькизиф, он давно забыл о существовании жены. Раньше прогнать ее не мог, все же дочь Рюрика, а теперь ничего не мешает.

Когда скрипнула, открываясь, дверь ложницы, Ефанда вздрогнула, как от удара. Точно подслушав ее мысли, в дверь, согнувшись, чтоб не расшибить лоб о притолоку, шагнул Хельги.

Олег изумился, увидев блестящие глаза сестры. С чего это она? Глаза Ефанды буквально впились в лицо князя, она точно просила о чем-то. Тот нахмурил брови, никогда не знаешь, чего ждать от этих женщин, недавно волком глядела, теперь глаз не сводит. Что она задумала? Князю хотелось расспросить об Игоре, может, мать что скажет? Пора княжича в дружину отдавать, хватит его женщинам воспитывать. Уже второй год мальчик – наследник, нужно привыкать к ратной жизни.

В ложнице было сумрачно, хотя за окном ярко светило солнце. Князь сел на лавку, окончательно заслонив солнечный свет, слабо проникавший в узкое оконце, но Ефанда даже не заметила этого. Взволнованно пройдясь по ложнице, она встала перед братом, щелкая костяшками пальцев. Эту ее привычку ненавидел Олег, вот и сейчас хотелось схватить за руки, остановить.

– Ты хотел власти? Возьми меня в жены, станешь князем по праву. И Ингорь станет твоим сыном по праву.

Секунду Олег смотрел на сестру не мигая, та даже съежилась под тяжелым взглядом. Вся решимость Ефанды разом пропала. Вдруг глаза князя стали насмешливыми:

– Хочешь меня к себе в ложницу заполучить? Князь я и без тебя. И власть у меня давным-давно без тебя!

Олег тяжело поднялся, на миг всей громадой навис над сестрой, та почему-то даже глаза закрыла, и уже от двери добавил:

– А про Ингоря лучше молчи, ему же лучше. Придет время – сам скажу.

Главное, что понял для себя Олег после этого разговора, – пора забирать Ингоря у матери и уходить с ним подальше. Он почти злорадно усмехнулся, пусть княгиня сидит в своей Ижоре, как ей Рюрик оставил. Рольф сам себе не сознавался, почему так не любит, почти ненавидит сестру. Скорее всего из-за давней общей тайны, каждый день грозившей бедой. Даже когда Рюрик сказал, что знает, чей сын Ингорь, легче не стало. Вот из-за этой зависимости от сестры Олег и ненавидел ее. Зря Ефанда надеялась вернуть его к себе на ложе, только хуже сделала. Глупая женщина решила, что он ради власти подчинится ей? У него и без Ефанды есть власть, а вот что делать с Ингорем? Если оставить его здесь с матерью, мальчика быстро уничтожат. Все-таки это его сын…

У Олега созрело решение: уйти из Ново Града, забрав с собой Ингоря. А Ефанда? Пусть как знает. Брат совсем не задумывался о том, что будет с сестрой. У нее есть Ижора, остальное его не интересовало.

Глава 23.

Раголд рассказывал про Итиль, а князь пытался понять, почему так боятся хазар все, кто живет рядом, почему славяне безропотно платят дань этим набежникам. Чем живут хазары? Часть их них пасет скот, с ранней весны до поздней осени кочуя за свежей травой с места на место, но не от того богатство Хазарского каганата. Живут они на самом перекрестье торговых путей с полуночи на полудень и с заката на восход. Византия заперла свой пролив, от франков к арабам не пройдешь, остается путь через Итиль. Вот и сидит Хазария, как паук в центре паутины, дергает за ниточки, собирает со всех проходящих десятину. И у самих торги богатые, отовсюду товары. Кое-какие купцы привозят, а больше и сами торгуют. Мехами, медом, оружием… Откуда меха, если лесов своих нет, степь вокруг? Дань это со славян, одни вятичи вон сколько мехов поставляют! Все платят… А кто платить не хочет, тех набегами разоряют, да и плательщиков время от времени тоже, чтоб не забывали про угрозу.

Славяне Итиль ненавидят, им туда на невольничий рынок рабами попасть просто. Даже купцы славянские в Хазарию с караванами неохотно ходят, хотя торговать с арабами выгодно.

Воины хазары бесстрашные, ничего не боятся, а вот их разорить трудно. Что можно взять у кочевника, у которого все богатство за спиной в виде лука со стрелами? А еще больше хазар живет по берегам Итиля-реки, что перед морем разливается немеряно. Живут в протоках, спрятавшись в зарослях камыша, которые для чужаков непроходимы. Зачем же тогда набеги и дань? Дань стекается в столицу Итиль. Город стоит так, что незаметно не подберешься, и защищен хорошо. Там в огромном дворце сидит Каган – их живой бог, а правит самой страной ныне царь, раньше беком звали. Вот к нему и его людям и стекаются славянские богатства. Чем живет город? Только торгом, сами ничего не делают.

Олег спрашивал о вере, слышал он, что в Хазарии всего намешано. Раголд в ответ в ужасе расширял глаза: это раньше было все просто, сначала в своих богов верили, потом, когда арабы их себе подчинили, Каган в магометанскую веру перешел, и народ вслед за ним тоже. Но вот последние цари иудейскую веру приняли и всех под себя ломают. Не стало терпимости в Итиле, иудеи главенствуют и очень остальных не любят.

Олег напомнил про Ладогу, в ней тоже всего намешано, но сам же и усмехнулся – зато все язычники и никто своих богов другим не навязывает. Может, оттого и живут мирно? Но хазарские боги сейчас мало интересовали его, пусть себе верят в кого хотят, князя волновало другое.

Итиль потому богат, что стоит на торговом перепутье. Ладога тоже, но та далеко от всех, да и волоки мешают. Раголд спросил Олега, почему славяне хазар боятся, тот ответил, не задумываясь:

– Потому что поодиночке.

– Что? – не понял купец.

– Потому что сидит каждое племя в своем лесу, хазары набегут, побьют, дань установят. Одно племя другое защищать не станет, скорее подальше в чащу уйдет, чтоб самих не заметили. А то и поможет набежникам, чтоб соседу хуже было. Грады разоряют то и дело…

Раголд вспомнил вятичей, которых встречал за время волока, и впрямь подальше в лес уходили, даже жилье свое бросали. Значит, быть им извечно под набежниками, не хазары, так другие найдутся. Князь кивнул:

– Быть, если кто не объединит.

– А кто, княже? Одно племя от другого далече живет, грады хоть и есть, а без сильных дружин.

Олег встал, тяжело ступая, прошелся по гридне. Он не любил тесных помещений теремов, их строили с расчетом на обычных людей, и рослый грузный князь чувствовал себя там точно зверь в клетке. С улицы сквозь небольшие окошки, затянутые мутным бычьим пузырем, едва пробивался слабый свет пасмурного зимнего дня. Приходилось все время жечь свечи, они давали свет, но пламя колебалось от малейшего движения крупного тела, заставляя метаться по стенам немыслимые тени. Поэтому при любой возможности князь норовил выйти на улицу. Но в тот день лепил мокрый снег, приходилось сидеть в трапезной. Варяги предпочитали открытый огонь даже в доме, но у словен дома деревянные, огонь спрятан в печи, он хорошо греет, но плохо светит. Олегу всегда не хватало света.

– Вот то-то и оно… Богатые, а защититься не можем, не трусы, а не воюем! Но главное – врозь мы. Пока не объединимся, будем добычей любого набежника.

Князь даже не заметил, что сказал «мы» про славян. Зато заметил Раголд, он осторожно улыбнулся в усы.

– Княже, но на Ново Град не нападут, мы далече за волоками сидим.

Олег дернулся всем телом.

– Сидим! Сидим, пока хазары славянские земли неволят!

Купец осторожно вставил:

– Хочешь встать во главе славянских племен? – И сам испугался своей смелой догадки. Но Олег не разозлился, он встал у свечи, снимая нагар с фитилька.

– Встать, говоришь? А они дадут? В Ново Граде после убийства Вадима еле-еле сидим. Боярам не люб Ингорь, слабый очень.

– Но при Ингоре ты, княже.

– Не я зван, – почти вздохнул Олег. – Воевать не любят, а меж собой дерутся так, что головы летят и нелюбого не потерпят. Рюрик хоть и внук Гостомыслов, а только крепости и поставил, да и то здесь, от остальных далече.

Раголд не понимал словен, почему князь должен быть только их крови? Чем Олег не князь? Силен, умен, правда, стонут бояре от его жесткости, но Олег учел ошибку Рюрика, не стал бороться с волхвами, наоборот, то и дело с ними советуется. Он прав, у Ильменя ему долго не усидеть, здесь другая воля, не любят под сильной рукой ходить… Раголд и сам не заметил, как вырвалось:

– В Киев надо… Или в Вышгород…

– В Киев? – вскинулся Олег. – Сам про то давно думаю. Хорошо стоит, что твой Итиль, можно путь грекам в Варяжское море и не в Ладоге перекрыть, а на Днепре. Оттуда славян начинать собирать надо.

Купец осторожно напомнил:

– Там Аскольд с дружиной…

Олег расхохотался:

– И ты про то же? Помню, что Аскольд даже на греков бегал, да только это давненько было. Но главное, мыслю, не в том. Сам сказал, что в Итиле разлад, потому что царь иудейской, а народ магометанской веры.

Раголд кивнул, еще не понимая замысла Олега.

– А Карл проведал, что Аскольд у греков крестился. Один, без дружины, и не волхвов привечает, а своих священников. Думаешь, мне дали бы в Ново Граде сидеть, если б на поклон к волхвам не ходил? Помогают волхвы мне, верно, да только попробуй я перестань им помогать… Еще Аскольд у полян, как тадун хазарский, дань для Итиля собирает.

Ахнул Раголд, прав князь, верно, у Аскольда поддержки в языческом Киеве нет и не будет. Только дружина у него все одно сильная. Но Олег про то помнит и придумает что-нибудь.

А князь продолжил:

– Для того и позвал. В Киев пойдешь. Посмотришь что и как, да волхвам мой поклон и подарки отнесешь.

Долго еще напутствовал Олег своего купца-лазутчика, но под конец разговора не выдержал Раголд, спросил:

– А Ново Град как оставишь? Не ровен час, норманны набегут, разорят да новую дань платить заставят. Ингорь один не справится, а тебе без дружины нельзя.

Кивнул князь:

– Помню про то. Ингоря здесь оставлять нельзя, ему Вадима припомнят, хотя и не он убил, все одно за отца ответит. И дружина мне самому нужна. А от норманнов откупимся, вернее, варягам заплатим, чтоб по морю защитили и сами не разоряли.

– Но они же дани давно не просят, как Рюрик пришел, так и притихли.

– Сам предложу, мира ища. – Олег усмехнулся, видя недоуменное лицо купца. – Проще им заплатить, чем бегать по всему морю или здесь сидеть, охраняя.

Раголд шел в свой дом, что поставил вместе с Хоренем, качая головой. В который раз он убедился, что ума у Олега, как и тела, много. Пересказал другу-словенину княжьи задумки, вместе головами покачали. Раголд не скрывал от Хореня ничего, что слышал у Олега, знал, что тот предан князю не меньше его самого, да и Олег от ладожанина тоже не скрывал особо, доверял.

Хорень только спросил, пойдет ли князь на Хазарию, Раголд ответил, что не знает. Усмехнулся ладожанин:

– Не пойдет.

– Почему? Думаешь, побоится?

– Нет, ему славян воедино сейчас собрать важнее. Дело говорит князь, пока все племена врозь, они слабы, а объединятся – никто не сломит, никакие хазары.

Стали готовиться друзья к походу в Киев. Нужно товары закупить, лодьи подготовить, чтоб по весне, как лед сойдет, сразу и побежать. Пока волоки пройдут, пока там еще…

Но Олег, услышав, что и Хорень пойдет с Раголдом, вдруг позвал того к себе.

– Не с Раголдом пойдешь, другое дело тебе есть. Помнишь ладожского коваля, что сюда приходил? Сирком зовут.

– Помню, княже.

– Пойдешь к нему на городец, скажешь, что велю. Но пойдешь так, чтоб никто не знал и не проследил. И сразу обратно в Ново Град.

Олег вдруг усмехнулся:

– Успеешь до весны, пойдешь с Раголдом. Так что поторопись.

Через несколько дней мерил Хорень путь от Ново Града в сторону Плескова. Старался коня зря не загонять, не рисковать, ехал-то один, неровен час попадет где в беду, никто не поможет, да и князю сообщить некому будет.

Теперь уж до городка Сиркова недалече, только там придется идти лесом, там лук со стрелами достать надо, можно и кого из зверей встретить. Так и случилось.

Хорень любил боры, какими славилась земля славянская. В бору просторно, чисто, прозрачно как-то. Сосны стоят стройные, устремленные вверх к солнышку, хвоя у них хоть и густая, а ни воздуху, ни лучам солнечным не мешает. И пищу дает многим зверям и птицам. Вон беличьи следы, шишку хвостатая шелушила, на снегу вперемежку с сосновыми опавшими за зиму иголками остатки шишек, старых, растопыривших сухие ребра, кое-где и семена остались целые. По тому, что не провалились они в снег, понятно, что белочка недавно старалась. В другое время Хорень взял бы ее ловким ударом, а сейчас не до того.

Вдруг конь как почуял что, задергался, захрипел. Хорень тоже весь напрягся, лук достал, тул к себе повернул, чтоб сподручнее было, нож из-за пояса вынул. Конь немного успокоился, Хорень похлопал его по шее, дальше поехали. Но еще через какое время снова взыграл, оглянулся его хозяин, заметил вдали меж деревьев волчицу, худая после зимы, да видно, старая, только хорошо если одна, а ну как стая поблизости? Тогда плохо дело, помощи ждать неоткуда, а волки в конце зимы злые. А беда другой оказалась. И сама волчица в сторону побежала, потому как зверь похуже голос подал – шатун! Попала ли вода под бок зверю в берлоге или его люди разбудили, теперь уже неважно, только встал он раньше времени. И лечь досыпать не может, и есть еще нечего. Бродит по лесу голодный да мокрый, а оттого злой. Хуже нет в конце зимы к шатуну в лапы попасть, знают про то люди, чуют лошади. Потому и рвется конь Хореня бежать куда попало. А куда? Хозяин знает, что здесь недалече большое болото, про него специально предупредили, можно от медвежьих лап и в болотину попасть.

Хорень в тоске оглянулся – никого, снял мешок с седла, знал, что не сможет удержать своего коня, выбрал из тула самую большую стрелу, понимая, что надежды нет. Эх, вот когда пожалел, что нет с собой срезня, каким и медведя бить можно навылет! Изготовился отдать свою жизнь зверю подороже и тут услышал людские голоса. Закричал Хорень что было сил, даже сам шатун остановился, краем глаза увидел, что бегут на подмогу мужики, но зверь был близко. Его огромная туша и закрыла от княжьего посланника белый свет…

Очнулся Хорень от тех же голосов, только почуял, что лежит точно связанный. Глаза открыл – так и есть, в доме, в тепле, раздет, но связан. Голос подал, подошел к нему мужик седой, сутулый, наклонился, смотрит требовательно:

– Что кричишь? Куда шел? От какого князя?

Хорень даже растерялся, почему про князя спрашивают? Забормотал еле слышно:

– Я не от князя, я сам по себе. Заблудился…

– А врать станешь – обратно в лес прогоним. Там не один этот шатун бродит, в нынешнем году их много встало раньше времени, зима сырая была…

Понял Хорень, что так и сделают, а сколь времени без памяти провалялся, не знает, решил не юлить.

– Мне к Сирку нужно.

– Сирку-у-у, – удивленно протянул мужик и скомандовал кому-то: – Ну-ка, позови Сирка, может, и впрямь знакомы. – И сам себя успокоил: – А нет, так отсюда не уйдет.

Понял Хорень, что не зря предупреждал его Олег, чтоб осторожно шел, не то пристрелят и спрашивать не станут. Стрелу вынут и дальше себе пойдут.

Не успел он оглядеться, как в дом вошел Сирко, его Хорень узнал по хриплому голосу, обрадовался:

– Сирко, ты ли? К тебе шел, да вот сначала чуть шатун не задрал, а теперь твои люди грозят убить.

Кузнец вгляделся в лицо Хореня:

– Хорень? Как ты у нас заблудился-то? Зачем я тебе?

Сделал тот знак, чтобы наклонился к нему Сирко ближе, горячо зашептал:

– От князя я, Олега. Прислал сказать, чтоб собирал ты все, что сделал, пора, мол. И еще серебра прислал, со мной в мешке было. У мужиков спроси, там под тряпьем много…

Коротко кивнул Сирко, показал, чтоб развязали Хореня, посадили за стол, меду налили. Пошевелил тот плечами, руками, ногами – цел, только болит все, точно били долго и сильно. Понял, что не успел медведь свои когти пустить, придушил, правда, маленько, оттого и ломит все тело. Сирко как про его встречу с шатуном услышал, засмеялся:

– Плати мужикам, что спасли, твое счастье, твоя и плата. А про князя можешь в этой избе говорить в голос, здесь у меня секретов нет, но с другими молчи. Знают, да не все. Зачем Олегу оружие понадобилось?

– Оружие? – почесал затылок Хорень. – Про то не ведаю, не сказал.

Понял Сирко, что неправду говорит Хорень, да выспрашивать не стал, может, нельзя тому говорить. Но все одно, любопытно, попытался обходными вопросами расспросить. Покрутился Хорень, покрутился, да и выложил Сирку что знал, но с глазу на глаз. Про то, что князь стал неудобен ильменцам да ладожанам, зароптали те, точно и не сами звали. Что Ингорь слаб и немощен, что Олег правит твердой рукой, да все больше в сторону Киева поглядывает.

– Киева? – удивился Сирко. – Туда-то ему зачем? Там же Аскольд.

– Аскольд на службе у хазар, тадуном Кагана сидит, да еще и крестился, говорят, у греков.

– Но сидеть в Ново Граде и в Киеве одновременно не сможет даже Олег. Уйдешь из Ново Града, одолеют варяги, бросишь Киев – его разорят хазары.

– Князь Раголду сказал, что станет платить варягам, чтоб подходы к Нево охранял, а сам в Киев пойдет.

Только кивнул Сирко, то княжье дело, куда ходить, его дело – обещанные мечи для князя выковать. Они готовы, схоронены до поры, будет чем воевать.

Глава 24.

Через некоторое время пошел обоз под охраной от Изборска в сторону Ново Града, а что везли, то никому было неведомо, потому как охранная грамота князя у обозников была, и шли они спокойно, по ночам стояли и внимания к себе старались не привлекать. Вроде воск везли да железные изделия какие-то для княжьего двора. В Ново Граде все строят, никак достроить крепость не могут, может, туда?

Сирко с Кариславом действительно старались не привлекать внимания к своему обозу, ни к чему пока знать, что везут они мечи булатные, которые столько времени ковали, да стрелы, что Касьян с остальными делал к лукам новеньким. Только щитов не было в этом наряде, но не их то дело – щиты делать, на то щитники есть, у каждого свое. А мечи ладные получились, гнутся пополам, а не ломаются, только это все узорная ковка, она долгая. Карислав пытался сразу булат плавить, чтоб не ковать подолгу, но пока не все получилось, для того новая печь нужна. Ставили такую, дважды разваливалась она, потом раз так жахнуло, что чуть не погорел Карислав, едва из огня вытащили, брови до сих пор опаленные. Но задумку свою не бросил, хотел у Ново Града поглядеть, может, там другая руда есть, у них плоховатая для хорошего булата.

До самого Ново Града обоз не дошел, встал в стороне, а в город отправились только Сирко с Кариславом. Хорень их встретил, к князю провел.

Олег как увидел безбрового Карислава, все понял, головой покачал, но рассказу про новый булат порадовался, сказал, что у Ильменя хорошая руда есть, им дадут, только просил, чтоб не погорели совсем.

Обоз в крепости разгружали так, чтоб чужие не видели, ночью да сами. Схоронил князь оружие от всех до поры до времени. Поняли Сирко с Кариславом, что пойдут мечи скоро в дело, а в какое, про то спрашивать не положено. Но, уже провожая их в обратный путь, Хорень шепнул, что скоро на Киев идти.

– На Киев? – удивился Карислав. – Зачем ему Киев, Ново Града мало, что ли?

А Сирко кивнул:

– Верно, славян надо с Киева начинать собирать, это князь верно решил.

– Да ведь там Аскольд с Диром сидят, что же это, своих бить собирается? Вместе же пришли?

– А может, и не придется, – усмехнулся Хорень.

– Как так?

– Увидят силу, да и сами уйдут.

– Ой ли, – вздохнул Сирко.

Всю обратную дорогу обсуждали, станут ли снова славяне друг с дружкой биться. Если да, то плохо, не для того Рюрика звали.

– Разве кто по доброй воле власть отдаст? Хоть и те же поляне, что под Аскольдом сидят? И сам Аскольд? А раз нет, то придется Олегу воевать хоть со своими, хоть с чужими.

– А ему власти в Ново Граде мало? – горячился Карислав.

– У него другая задумка – славян под своей рукой собрать, чтоб не хазарам дань платили, а ему.

– Вот я и говорю – мало ему все! Как все осальные он, хотя и волхв!

Сирко покосился на друга:

– Ты что ж, булат для князя делать не станешь?

– Стану! – отрезал недовольно Карислав. – Только не для него, а для всех славян!

Чуть не поссорились, хотя и одно дело делали. Сирку тоже не нравилось, что против своих же славян их мечи воевать станут, он еще с Хедебю помнил разговор князя с Рюриком про захват всех земель, но уж лучше пусть Олег, чем хазары. Карислав горячился – чем варяг лучше хазар? Те хоть набежали да ушли, а этот придет и останется. Совсем варяги власть взяли, на Ильмене их дружина правит, в Киеве вон тоже… Так скоро всех к рукам приберут. С их помощью, потому как оружие они делают! Но Сирко почему-то верил Олегу, хотя должен бы и зуб на него иметь.

Последнее, чем поинтересовался Карислав уже почти у дома – как это Олег рискнет из Ново Града уйти? Сирко только плечами пожал:

– Не наше то дело!

Князь Олег довольно хмыкал, крутя в руках маленький, не больше метра длиной, новенький детский лук. Хорошо сделали умельцы, как раз по руке Ингоря, ладное оружие из можжевелового дерева получилось, гнется в меру. Конечно, игрушка не для больших рук князя Олега, такими ручищами и сломать недолго, а для княжича сгодится, пора уже учить серьезно.

Олег велел позвать Ингоря. Мальчик пришел не сразу, был где-то далеко. На лук глянул без особого интереса, ему больше нравилось оружие ближнего боя – мечи да копья. Даже щиты любил меньше, а уж луками не интересовался. Лук и стрелы – удел охотников, а не воинов, вою лучше рубить вражьи головы и протыкать его острием копья.

Когда Олег услышал такие рассуждения, то брови его полезли вверх.

– А как тебя лучник еще до подхода на бросок копья стрелой сшибет?

– Как это? – удивился мальчик, хотя уже понял, о чем говорит наставник.

– Гляди, – позвал его к себе Олег, – из лука хороший лучник во-он куда без промаха попадет, а копьем? Запомни: для воя все важно, и лук со стрелами, и копье, и меч, и щит тоже. Всему учись, для лука рука твердая нужна, но она и мечу пригодится.

Честно говоря, мальчику понравилось метать стрелы в толстую доску, которую установили для него на княжьем дворе, только не очень получалось. Олег советовал привыкать постепенно, говорил, что к утру рука будет сильно болеть, но посрамленный своей неудачей Ингорь не слушал, продолжая натягивать тугую тетиву и посылать стрелы мимо круга, начертанного наставником. Рука была слаба, и через некоторое время он сильно устал. Ночью рука ныла, плечо ломило, а голова раскалывалась. Утром никакого желания продолжать стрельбу у княжича не было. Старший только сокрушенно покачал головой:

– Зря не слушаешь. Сегодня немного постреляй, особо не усердствуй.

У Ингоря чуть ни слезы на глаза навернулись, ему было очень больно не только натягивать лук, но и просто поднимать его от земли. Однако Олега поддержал и Торлоп, который учил княжича воинскому искусству, велел руку размять, мол, скорее боль пройдет. Ингорь не послушал и, жалея себя, натягивал лук в треть силы, стрелы падали далеко от круга, не долетая. Это совсем не понравилось Олегу, он даже накричал на воспитанника, позоря того. В ответ княжич отшвырнул лук в сторону и объявил, что вообще никогда не возьмет его в руки!

Это была первая и последняя на долгое время попытка возразить наставнику. Ингорь не мог забыть, как стали металлическими глаза Олега, тот навис над княжичем своей массой и, схватив мальчика за одежду, приподнял до уровня своего лица.

– Ты будешь делать то, что я тебе велю!

Уже через мгновение Олег пришел в себя, опустив княжича на землю, круто развернулся и зашагал прочь. Ингорь так и остался стоять со вздернутым вверх кафтаном. К нему подскочил Торлоп:

– Жив? Ну и ладно, не возражай князю-то… – Он поспешно одергивал на Ингоре воротник и полы, поправлял рукава.

У княжича задрожали губы, в глазах заблестели слезы:

– Я… его… он… мой отец Рюрик! А он просто варяг! Я его выгоню!

– Тихо, тихо! – заслонил княжича собой от всего двора Торлоп. – Не перечь князю, княжич, добром не кончится.

Отрок едва не расплакался по-настоящему, позволил себя увести в терем, но и там продолжал угрожать Олегу. Торлоп усмехнулся:

– Ты не шуми очень-то. Сила и власть в руках Олега, он тут хозяин. А что тебя при себе держит – так это его воля. Будешь слушать – тоже станешь сильным, а нет – так сгинешь бесследно. Мать твоя, княжич, сидит тихо-тихо, давно поняла, что и при Рюрике Олег правил, а без него уж тем более. А князь тебе худого не желает, со своими сыновьями меньше возится, чем с тобой.

Ингорь, наконец, расплакался, растирая по лицу крупные слезы, он бурчал:

– Мне отец Ново Град оставил, а Олег захватил… Я князь, а он просто воевода…

Торлоп расхохотался от души:

– Князь не тот, кто себя так зовет, а у кого сила есть! Хочешь стать настоящим князем – учись у Олега всему, станешь сильным – сможешь другим свою волю диктовать!

Не сразу понял это Ингорь, но все же понял. А вот учиться у Олега, как ему советовал Торлоп, так и не стал, как наставник ни старался.

Сам Олег больше никогда даже голоса не повышал на воспитанника, учил только ласково, где сам не мог – других просил. Только Ингорю не вся учеба впрок пошла. А вот бешеные глаза Олега и его железную хватку он запомнил навсегда и больше возражать открыто еще очень долго не рисковал.

Гадали воеводы и бояре ильменские, зачем это князь вдруг позвал, редко когда в чем советовался, сам правил. На то у него и сила, и ум есть. Правильно, что Олега Рюрик при своем малолетнем Ингоре оставил, хотя и недовольных много, жесток иногда князь, ох, жесток.

Но того, что услышали, не ожидали. Князь предлагал варягам дань платить, мира деля! Кому платить? Тем, кого погнали еще до Рюрика, от кого уж отбиваться научились, варягам, которые особо и не лезли на новгородские земли после прихода рюриковских дружин, чуяли, что дело плохо обернется!

– Княже, неужто мы их побить не сможем? Да пусть только посмеют…

Смотрел Олег на воевод как на малых детей, усмехался в усы, давал всем выговориться. Глаза меж тем хоть и посмеивались, а искали хотя бы одного, кто разумную речь скажет. Не находили, слышал князь лишь:

– Да и к чему то? Нам никто не грозит…

– Давно много норманнских драккаров разом в Волхове не видели… Еще со времен Рюрика…

– Все торговые ходят…

– И викинги не в обиду тебе, князь, будь сказано, не те стали…

– Где то видано, чтоб без наряду самим дань предлагать?!

Не дождался, выпрямился Олег, навис над сидящими своей массой, сказал, как отрезал:

– Дань платить Ново Град станет! По триста гривен в год!

Зароптали воеводы, тяжела ноша для Ново Града, а князь снова окинул быстрым цепким взглядом всех, ища сопротивления, но видел лишь ропот. Один Свенельд осторожно спросил:

– А ты, княже?

– Я? В Киев пойду!

Стало вдруг тихо, только слышно, как зудит противный комар, выбирая себе жертву. Отмахнулся от его писка Добромир, крякнул, потом осторожно спросил то, что боялись сказать другие:

– Надолго в Киев, княже?

Олег оглушительно расхохотался, перепуганные воеводы гляделись смешно. Чего боятся? Что он уйдет и не вернется? Так им же лучше! Или того, что воевать с Киевом начнет? Тоже ни к чему.

Когда князь замолчал, в гриднице наступила тишина, потому слова мог шепотом произносить, но он громко сказал:

– Оттуда земли славянские воедино собирать надобно. Оттуда начнем!

И снова тишина, только слышно, как девки за поросенком по двору гоняются, чтоб к обеду прирезать. Тот меж ними мечется, визжит изо всех сил, и то, кому же под нож захочется? Кому-то из мужиков надоело, прикрикнул на девок, те смеются, потом, видно, сам поймал, визг стал поглуше и совсем затих.

Князь сказал так, точно собирать земли славянские бояре Ново Града вместе с ним должны. Почему-то те испугались, хотя теперь понятно, почему Олег столько времени собирал в своей крепости дружину варягов, почему свезли мечи откуда-то от Плескова. Вроде и сами хотели, чтоб куда делся Олег, а теперь страшно. Дань он наложил на Ново Град немалую, но ежели подумать, то любой набежник еще больше возьмет…

Глава 25.

Тоненький голосок напевал какую-то песенку, то и дело прерываясь. Видно, девчонка лакомилась ягодами и переставала петь, когда в рот отправлялась очередная малинка. Княжич на мгновение замер, гриди, среди которых он рос, пели только песни, сидя на румах своих драккаров, либо после большого количества вина, их голоса были грубы и часто простуженно хрипели. Мать тоже напевала сыну о подвигах героев, о бурном море, в гневе разбивающем волны о скалы, о звоне оружия и могуществе бога Тора… Никто и никогда не пел Ингорю таких песен, одновременно веселых и грустных, но главное, нежных.

Задумавшись, он не заметил, как шагнул в крапиву. Сильное жжение заставило чуть вскрикнуть.

Но Ингорь знал, что никто не должен видеть его слез, варяги не плачут, ни боль, ни страх не должны вызывать у них переживаний, это слабость. Тем более что он князь, хотя и мал пока, князь не имеет права быть слабым.

На княжьем дворе к нему метнулся гридь Нерок, приставленный к мальчику для пригляда:

– Где был, княжич? Тебя давно князь ищет.

Ингорь сердито топнул ногой, и без того узкие губы сжались в ниточку:

– Я князь!

Нерок точно не расслышал его гнева, спокойно добавил:

– К князю Олегу не ходи, в трапезной с боярами беседу ведет, после велел к нему прийти.

В висках Ингоря снова застучала кровь. Князь Олег ведет беседу… А ему, князю Ингорю, велено не мешать… Князь Хельги точно забыл, кто наследник Рюрика, всю волю себе взял! Он только наставник, а настоящий князь он, Ингорь! И мальчик, возмущенно сопя, затопал по переходу к трапезной. Следом за ним едва поспевал Нерок:

– Не ходи, княжич, помешаешь, важная беседа идет…

– Поди прочь! – Голос Ингоря почти сорвался на петушиный писк. Он пнул ногой Нерока, подоспевшего у самой двери, и рванул ее на себя.

Тяжелая дверь поддалась не сразу, это добавило возмущения княжичу, он дернул дубовый заслон еще раз и влетел в трапезную. Там и впрямь сидели бояре, а в центре стола князь Олег. Все с изумлением уставились на ворвавшегося Ингоря, вдруг вставшего как вкопанный посреди трапезной. Мальчик бросился к старшему князю с боярами просто потому, что был зол, и что делать дальше, не знал, растерянно топтался на месте с раздувающимися ноздрями и гулко бьющимся сердцем. Выручил его Олег, то ли понял, что заставило княжича прибежать, то ли просто пожалел мальчика, сделал Ингорю знак:

– Поди сюда, князь Ингорь.

Олег впервые назвал мальчика князем при всех, до того только княжичем. Это настолько изумило Ингоря, что тот послушно шагнул к наставнику. Показывая на место рядом с собой, Олег продолжал:

– Совет держим, князь. Я с дружиной ухожу на Днепр. Со мной ли пойдешь или здесь, в Ново Граде, останешься? Тебе решать…

Воцарилось молчание, бояре смотрели на княжича кто вопросительно, кто пряча в усы насмешку. Ингорь растерянно окинул взглядом собравшихся, против них он щенок, покойно только за спиной князя Олега, как остаться одному? Едва удерживаясь, чтобы не спрятаться за рослого и крупного Олега, младший князь, с трудом разлепив губы, испуганно промямлил:

– С тобой, княже…

Олег довольно кивнул большой головой:

– И то дело… Ново Град и сам справится.

Ингорю явственно послышался чей-то смешок. Видно, не ошибся, потому как князь, вдруг выпрямившись, уставился в дальний конец стола побелевшими глазами. Ходуном заходили желваки, это не сулило ничего хорошего, все снова притихли.

– А не справится – поможем!

Насмешка в глазах Олега никого не обманула, то была усмешка аспида перед своей жертвой. Ни у кого не возникло сомнения, что и с Днепра Олег достанет Ново Град, ежели понадобится, бояре опустили головы. Силен князь, что тут скажешь… Правда, растет в Ново Граде недовольство, мол, младшего от власти отодвинул, сам правит, ровно ему Рюрик все оставил. Недовольство это бояре раздувают, как ветер огонь, им сильный Олег точно кость в горле, вольницы нет. Олег умен, почувствовал это и решил уйти добром. И что младшего здесь не оставляет, прав, житья Ингорю в Ново Граде не будет, хотя и времени прошло немало, но еще живы те, кто с Вадимом был. Одного не поймут бояре – зачем Олегу Ингорь? Ладно бы силен был, а то ведь щенок, Олег и сам справится, дружина за ним.

Игорь и не помнил, как сам ушел из трапезной, зато помнил, как расходились лучшие мужи. Кто по привычке почесывал пятерней затылок, кто качал головой, кто задумчиво мял ладонью подбородок. Задал князь Ольг боярам задачу. Правда, сквозь озабоченность проглядывало явное удовлетворение, зачем бы и куда бы ни уходил грозный князь, все лучше пусть будет подальше от Ново Града. А триста гривен? Тяжело, конечно, но город богат, поднатужится и выплатит варягам. А там видно будет…

Мальчику было не до того, переполненный эмоциями, он резво побежал к матери сообщить новость.

Княгиня Ефанда с утра была чем-то недовольна, болел правый бок, кололо под ребром. Такое часто бывало после того, как однажды поела негодных грибков и едва не померла. Княгиня пролежала пластом с неделю, и у нее еще долго дрожали ноги, а ключницу, допустившую такой промах, предали казни. С тех пор любую еду сначала на виду у Ефанды пробовала ключница и только потом подносила хозяйке. Но сейчас еда была ни при чем, вчера княгиня с аппетитом отужинала отварным мясом, съела половину гуся, похрустела огурчиком, отведала паренных с медом овощей, похлебала молочного киселька, попила взвара и еще перед сном полакомилась орехами в меду. Нет, тошно Ефанде было не от пищи, а от сознания, что она никому не нужна. Рюрик куда-то запропастился, давно в Ново Граде не появляется, небось опять уплыл в свою Фрисландию. Рольф и не глядит в ее сторону. Приголубил бы кто другой, да одни князя боятся, другие и вовсе в ее сторону взглядом повести не решаются, как же – княгиня! Ефанда лгала сама себе, и оттого ей становилось еще хуже. А правда была в том, что сама княгиня сильно постарела с тех времен, как ее взял в жены конунг Рюрик. Тяжелая болезнь после рождения сына и постоянное недовольство своей судьбой быстро превратили красавицу в ворчливую погасшую женщину. Цвет ее лица поблек, щеки ввалились, углы губ брезгливо опустились. Особенно это бросалось в глаза, когда рядом оказывались крепкие, как репки, румяные славянки, бледность Ефанды уже не выглядела благородной, казалось, княгиня просто больна. Собственно, так и было, женщина страдала постоянными головными болями и болями в животе.

Когда по теремному переходу застучали каблуки сапожек Ингоря, глаза Ефанды поневоле заблестели – в ложницу спешил единственный человек, которого она любила, единственная надежда, ее сын. Мальчик рос слабым и болезненным, мать приписывала это той хвори, какую сама перенесла после его рождения.

Дверь распахнулась, и в ложницу вбежал княжич, сверкая глазами, с раздувающимися то ли от бега, то ли возбуждения ноздрями. Ефанда удивилась этому волнению, Ингорь редко бывал таким. Княгиня скосила глаза на дверь, ожидая, что вслед за мальчиком войдет еще кто-то, но в переходе было тихо.

– Князь уходит из Ново Града! – наконец выпалил ребенок.

Ефанда обессилено опустилась на лавку. Вот оно! Рольф уходит, а их бросает?

– Куда? – она спросила, думая совсем о другом.

– Мы идем в Киев! – Голос Ингоря дрожал от возбуждения.

– Мы? – Только тут мать заметила, что сын стоит, уперев руки в бока, с видом победителя.

Взгляд княжича после этого вопроса вдруг потупился, а сам он изменил позу, руки опустились, глаза забегали по полу, а щеки начал покрывать неровный румянец. Ребенок потерял весь свой самоуверенный вид.

– Князь… идет в Киев… – зачем-то повторил он, – меня… берет с собой… Я иду с ним!

Ефанда растерянно переспросила:

– Ты? – Ей вдруг показалось, что фигура сына резко отодвинулась куда-то вдаль, все поплыло перед глазами. – А… я?

Почему она спрашивала о своей судьбе ребенка? Что тот мог сделать против желания сильного князя? Кому они нужны? Вернее, она?

Мальчик растерянно заморгал глазами, пока бежал к матери, и не думал о том, куда денется она.

– Я не знаю…

Но Ефанде было уже неважно, она поднялась, поправила плат на голове и, не глядя на беспомощно стоящего мальчика, шагнула к двери. Княгиня еще не знала, что скажет брату, но знала одно – Ингоря от себя не отпустит!

Князь стоял на крыльце, наблюдая, как объезжают очередного непокорного жеребца. Его ноги в красных сапогах крепко упирались в пол, сильные руки сжимали перила так, что сгибы суставов побелели, блестящие глаза перебегали с одного гридя на другого, тем не удавалось подступиться к сильному животному. Ноздри правителя Ново Града хищно раздувались. Ефанда невольно залюбовалась сводным братом, в нем было то, чего ей так не хватало, – мужская властная сила. Княгиня даже на мгновение замерла, забыв, зачем пришла, и только окрик Олега, подгонявшего нерасторопного гридя, вернул Ефанду к действительности. Она сделала шаг к брату, но в тот же момент князь, не выдержав возни своих дружинников, легко слетел с крыльца, и тут же непокорный красавец встал как вкопанный. Конь почувствовал сильную руку хозяина. Сестра невольно вздохнула, даже животные понимают, что с князем не поспоришь.

Княгиня не заметила, что вслед за ней на крыльцо выбежал и сын. Ингорь стоял с раздувающимися ноздрями, горящие глаза неотрывно следили за действиями князя Олега. В этот момент Ефанда поняла, что между ней и князем Ингорь выберет Олега. Что-то вмиг сломалось внутри, княгиня отчетливо осознала, насколько зависит от воли брата, и что лучше с ним не спорить. А сам князь, не обращая внимания на родных, спокойно обихаживал ставшего покорным коня, ласково похлопывая того по крутой сильной шее, поглаживая холку, в чем-то уговаривая. Красавец возбужденно похрапывал, подергивал ушами, по его крупу пробегали волны, задние ноги перебирали на месте, но в целом конь был уже послушен. Наконец, передав поводья подоспевшему гридю, князь повернулся к крыльцу. Ефанду всегда удивляло это пристрастие брата к лошадям. Зачем, ведь сам не ездит?

Но сейчас раздумывать об этом было некогда. Насмешливый взгляд князя остановился на матери с сыном, казалось, он мгновенно понял, чем вызвано их появление. Сапоги Олега застучали по ступеням крыльца.

– Княжич сказал тебе, что уходит со мной в Киев? – Насмешливыми были не только глаза, но и голос тоже.

Секунду Ефанда боролась между желанием заявить, что не отпустит сына от себя, и опасением за свою судьбу. Брат откровенно наблюдал эти ее страдания не сводя глаз. Их взгляды скрестились, казалось, еще мгновение и в стороны полетят искры, словно скрестились два харалужных меча. Но взгляд князя оказался сильнее, сестра опустила очи и вопреки своей решимости почти промямлила:

– Ингорь… сказал… А я?

Продлись это противостояние еще немного, и Олег уступил бы женщине. Но сестра оказалась такой же слабой, как и все другие, и он потерял интерес и к борьбе с ней, и к ней самой. Чуть пожав плечами, Олег шагнул дальше, увлекая за собой княжича:

– Ты? У тебя есть Ижора…

Теперь в его голосе не слышалась даже насмешка. Сестра перестала существовать, она только мнила себя настоящей княгиней, а на деле оказалась простой беспомощной женщиной, дрожащей за свою шкуру. Уж лучше бы, как другая жена Рюрика, шагнула в морскую воду со связанными руками, не пожелав подчиниться воле мужа. Так поступила мать Силькизиф, когда муж уличил ее в преступной любви к молодому варягу, та не дала утопить себя, как преступницу, сама бросилась с борта драккара, понимая, что погибнет, но пощады не попросила. А эта дрожит над своей жизнью и ничем не может защититься. Нет, хотя сестра и поет Игорю песни о подвигах героев, она никогда не вырастит из мальчика такового. Князь Олег окончательно решил для себя, что заберет ребенка с собой и сделает из него настоящего князя вопреки желанию его матери. В конце концов, о ком ему еще заботиться?

За окном уже которую ночь заливались соловьи, для них наступила пора любви. Она пришла не только у птиц, молодые пары тоже тянулись сердцами друг к дружке, вперемежку с соловьиными трелями слышался и девичий смех. От этого веселого смеха княгине становилось совсем тошно. Ефанда никак не хотела признаться даже самой себе, что молодость прошла, а значит, прошла и жизнь. Ее красота увяла, не успев толком раскрыться. Княгиня давно вдова, но еще не старое тело требовало ласки, ночами еще снились жаркие сны. Она очень надеялась, что ее возьмет в жены сводный брат, хотя бы в память об их сыне и в память своего конунга Геррауда-Рюрика. Не взял, пренебрег.

Ефанда по привычке щелкала костяшками пальцев, княгине не спалось не только от соловьев и чужой любви, гораздо больше мешали успокоиться мысли о своей судьбе. Рольф уходит из Ново Града, забирая с собой Ингоря. Ей ничего не остается как отправиться в Ижору. Проклятая Ижора! Ефанду мало волновало, что будет с сыном, если его забирают, то пусть и живет сам, сейчас мысли только о себе.

Княгиня ненадолго задремала, но уже к рассвету проснулась снова. Под окном слышался девичий и мужской голоса, молодежь прощалась после бурной ночи. Мужской голос показался Ефанде знакомым, явно это был кто-то из гридей, охранявших ее днем. Хотелось захлопнуть оконную ставню, чтоб не слышать этот горячий шепот, в чем-то убеждавший свою лапушку. Видно, не одной княгине помешала молодая пара, раздалась грубая ругань, и девушка, испуганно хихикнув, видимо, бросилась в сторону. Теперь уже Ефанде не давала покоя мысль о том, чей голос слышался на рассвете. С утра она приглядывалась к гридям внимательней обычного, пытаясь понять, кто из них гулял под окном терема, но так и не поняла. Зато мысли о чьей-то горячей любви отвлекли от тяжелых раздумий о себе.

– Где княжич?

Испуганно ойкнув в ответ, Светанка низко склонила голову, затеребила ленту в косе, точно виновата перед княгиней в том, что Игоря князь Олег с утра с собой на торг увел.

– Ну?! – Брови Ефанды сурово сдвинулись к переносице. Она не терпела, когда не отвечали сразу. Девушка вскинула на нее синие глаза:

– С князем на торгу с утра…

Княгиня, фыркнув, как кошка, повернулась, чтобы уйти, но почему-то вдруг резко остановилась, девичий голос показался очень знакомым. Так и есть, это ее уговаривал ночью мужской голос. Ефанду словно чем по сердцу полоснуло, заходили желваки на скулах, тяжело было видеть рядом чье-то счастье. Спасло бедную Светанку появление на теремном дворе князя Олега с княжичем. Гомон сопровождавших их людей отвлек княгиню от девушки, а та поспешила убраться с глаз суровой варяжки.

Игорь подошел к матери похвастать детским мечом, который ему купил князь. Глаза мальчика восторженно блестели, он больше всего любил оружие, особенно мечи.

– Посмотри, он, как у гридей, только меньшего размера!

Ефанда обратила внимание на другое: князь запасается оружием, его уже много в детинце, значит, скоро уходит? Сердце сжало тоскливое предчувствие. Брат не желает с ней разговаривать, сын уже почти чужой, даром что вон игрушку показывает… Одна, всегда одна…

Она повернулась и стала подниматься по ступенькам в терем. Во дворе звенели молодые голоса, гриди князя расседлывали лошадей, бряцая оружием. Один из голосов смутно кого-то напомнил. Кого? Конунга Геррауда? Нет, Ефанда никогда не слышала его молодого голоса, только старый. Сердце защемило, так разговаривал совсем молодой варяг Харлоф, чьи светлые кудри и рослая фигура не давали заснуть юной Ефанде. Когда отец понял, на кого заглядывается дочь, а потом и застал ее со своим дружинником, Харлофу пришлось туго, едва ноги унес, а девушку надолго посадили под замок, выручил только брат, сосватавший сестрицу за своего конунга. Ефанда долго плакала по ночам, вспоминая грубые и ласковые одновременно руки возлюбленного, его горячий шепот, смущавший и вызывавший волну истомы. И вот теперь снова этот голос, точно наваждение.

Ефанда оглянулась, пытаясь найти глазами говорящего. Им оказался гридь князя. Парень был высокого роста, стройный и русый. Княгиня остановилась на крыльце, точно разглядывая происходящее во дворе, но сама краем глаза все косила на красавца. Стоявшие рядом звали того Ратмиром.

Ратмир… Значит, не варяг, имя славянское. Вдруг вспомнилось, как ночью под окном девушка, смеясь, называла милого именно так. Бледные щеки княгини на миг вспыхнули огнем, значит, это он шептался под соловьиные трели с той длиннокосой девчонкой?! Почему-то подумалось: «Как она посмела?!» Ефанде даже в голову не пришло, что чтобы слюбиться гридю с девушкой, совсем не обязательно спрашивать чьего-то согласия. Забыла княгиня, как сама была такой же горячей и как крепко любила. Резко повернувшись, она снова заторопилась в свою ложницу.

Но покоя не было, вопреки воле возникало то видение парня с русыми кудрями, то синие глаза девушки, то чудился их жаркий шепот под окном. Ночью никто не шептался, но Ефанде не спалось. Промучившись до утра, она велела позвать к себе Светанку. Девушка шла к княгине с ожиданием беды. Обычно хозяйка не замечала челядь и если уж велела позвать кого-то определенного, это ничего хорошего не обещало.

Предчувствие не обмануло. Ефанда сидела на своем ложе, зло сверкая глазами, казалось, опущенная голова Светанки и ее покорный вид только сильнее разозлили хозяйку.

– Ты с гридем под окном по ночам тискаешься?! – Ефанде с трудом давалась славянская речь, не привыкла, потому Светанка не очень поняла, о чем она. В испуганных синих глазах задрожали слезы. И снова девушке повезло, в ложницу заглянула ближняя девка, позвать княгиню к князю Олегу в трапезную.

Это было для Ефанды сейчас важнее разборок с девушкой, она только махнула рукой:

– Иди, после позову!

Ефанда решила плыть с братом и сыном, а там как будет, все одно, в Ново Граде ей жизни нет, в Ижоре тоже. Но князь словно забыл о ней. Напоминать самой не хотелось, и у княгини снова начало расти раздражение. Как всегда, это выливалось на ближнюю челядь. Она вдруг снова вспомнила о девушке, шептавшейся с парнем ночью, велела позвать к себе, но той и след простыл. Ключница, сказавшая, что Светанку отослали в Ладогу к княгине Силькизиф, чуть было сама не отправилась в поруб. Только сообщение, что это сделано по распоряжению князя, остановило Ефанду от крутых мер. Она не знала, что ключница обманывает, Светанка сама попросилась с глаз подальше от княгини, и Олег тут ни при чем. Просто опытная Тороша пожалела девушку, понимая, что княгиня сгноит ту за что-то, вот и отослала бедолагу к Силькизиф. Ефанда чуть злорадно подумала, что теперь светловолосому гридю не с кем шептаться в кустах сирени, хотя и понимала, что не одна Светанка молода и хороша собой.

Гриди готовились к уходу с князем основательно, по всему было понятно, что обратно возвращаться никто не собирается. Ратмир вместе со всеми который день приводил в порядок оружие, уже почти не вспоминая о синеглазой девушке, которая вдруг исчезла с княжьего двора. Жизнь была простой и понятной, еще не одна девушка встретится на его пути, он молод и пока не собирался брать жену, все впереди. Парень не ведал, что его судьба очень скоро и круто изменится, и виной тому именно та ночь, проведенная в кустах сирени под соловьиные трели.

Ефанда с тоской наблюдала за сборами, которые велись во дворе. Вдруг ей на глаза снова попался тот самый гридь, послышался его голос, снова тоскливо заныло сердце, вспоминая первую любовь, захотелось, чтобы этот голос звучал только для нее. Ключница Тороша была немало удивлена, когда хозяйка вдруг потребовала привести к ней гридя по имени Ратмир. Сам Ратмир был удивлен еще больше Тороши.

Когда гридь, чуть согнувшись, чтобы не зацепить притолоку, шагнул в ложницу, княгиню снова полоснуло по сердцу, уж очень славянин был похож на варяга Харлофа! Ефанда велела его позвать, но не могла придумать, о чем станет говорить, потому какое-то время молча смотрела на парня. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, не понимая, зачем понадобился хозяйке. Наконец княгиня опомнилась, поведя рукой в сторону лавки подле себя, велела сесть. Ратмиру подумалось, что ручка у княгини белая и нежная, сразу видно, что не полощет белье в студеной воде, не ухаживает за скотиной, не носит тяжелых бадей или дров. Все верно, на то она и княгиня.

– Ты откуда?

Вопрос удивил парня, зачем это знать княгине?

– Из Гнездова, княгиня.

Ефанда с трудом вспомнила, что Гнездов на волоке от Ловати к Днепру. Ей было все равно, откуда парень, спросила, только чтобы что-то сказать и услышать его голос в ответ. Голос действительно был очень похож на голос варяга Харлофа, от этого снова защемило в груди, тоскливо заныло сердце, а ум напомнил, что жизнь прошла, кончена, осталось только вспоминать молодые годы. И вдруг внутри у нее все встрепенулось. Нет, не кончена! Она не виновата, что брат выдал ее замуж за старого Рюрика, что не узнало ее тело молодой горячей ласки, что не шепталась вот так вдоволь с любым в сиреневых кустах! И княгиня посмотрела на Ратмира таким откровенным, зовущим взглядом, что парня бросило в жар. Перед ним сидела совсем не старая красивая женщина, хотя и чуть поблекшая в стенах княжьего терема. Но было хорошо видно, что сердце ее горячо, полно желания любить и быть любимой. И он в ответ смотрел в глаза хозяйки не отрываясь.

Услышав ее чуть захрипевший голос: «Ночью… придешь… тайно…», только кивнул, не задумываясь, что будет дальше. Ефанда опомнилась первой, отвернувшись, чуть махнула рукой:

– Сейчас иди…

Ратмир вышел из ложницы с пунцовыми щеками и остановившимся взглядом. Тороша, решив, что княгиня выпытывала, где Светанка, с тревогой бросилась к нему:

– О чем спрашивала?!

Парень перевел на нее непонимающие глаза и пробормотал:

– Ни о чем… велела прийти…

Глаза ключницы сузились. Ай да княгинюшка! Ну пусть лучше так, чем бедную девку мучить. Может, отогреется сердцем, всей челяди легче станет. Закивала головой:

– Приди, коли велела, приди…

С того дня не единожды побывал в ложнице княгини гридь Ратмир, пока не попался на глаза князю Олегу. Глаза варяга побелели от злости:

– Ты!..

Спасла парня сама Ефанда, выскочила из ложницы, встала перед ним, точно могла заслонить собой рослого красавца, хотя была ему только по плечо.

– Не тронь!

Олег оторопел, сестра не просто слюбилась с гридем, но и защищала того перед князем! Он круто повернулся и ушел, не зная, что делать. Одним ударом он мог бы убить парня, но это был дружинник, и его убийство означало бы спор с остальными. И князь взял в себя в руки, постаравшись усмирить гнев, сейчас совсем ни к чему разлад в дружине. А что делать с зарвавшимся гридем, он решит позже на спокойную голову.

Решение пришло к утру, велел кликнуть к себе Несвуда.

– Что за парень Ратмир?

Вопрос удивил бывалого воеводу, парень как парень, не лучше других воев, но и не хуже. Статен, хорош собой, но и ратник тоже неплохой.

Олег, не глядя на воеводу, мотнул головой:

– Отправишь подальше.

– От чего подальше? – не понял Несвуд.

Глаза князя вдруг стали насмешливыми:

– От княгини подальше!

Мысленно воевода ахнул: ай да княгинюшка, видать, слюбилась с парнем, да попалась на глаза князю! Но он кивнул:

– Сделаю, княже.

Немного погодя Ратмир уже жаловался Ефанде, что его отсылают в Ладогу. Та, вспомнив, что в Ладоге Светанка, пошла пунцовыми пятнами от злости. Брат не просто лишал ее новой любви, но и отдавал зазнобу сопернице!

До вечера она возбужденно вышагивала по ложнице, пытаясь придумать, что предпринять, потом вдруг велела Тороше снова позвать Ратмира. Ключница опасливо покосилась в сторону ложницы князя Олега, но Ефанда грозно прикрикнула:

– Делай что велю!

Ратмир уже был не рад, что приглянулся княгине, первый любовный пыл прошел, и парень хорошо понимал, чем ему грозит нечаянная страсть вдовы. Длань князя Олега тяжела, хотя гридь и не челядин, но поплатиться за бурные ночи в ложнице княгини может жестоко.

Но Ефанда не стала обниматься с парнем, напротив, она была хотя и возбуждена, но собранна.

– Поедешь, но не в Ладогу, а к Аскольду!

– Зачем? – не понял Ратмир. К Аскольду собирается князь Олег, обнаружив его там, вряд ли пожалует за самоуправство.

Княгиня жестом подозвала любовника поближе и почти зашептала в ухо:

– Предупредишь Аскольда, что Олег собирается к нему! Не воеводой, я в то не верю. Пусть подготовится.

Ратмир отшатнулся, Ефанда предлагала ему пойти против князя, мало того, предать его! Такое каралось жестоко по любым законам.

Княгиня, поняв, что парень готов отступить совсем, схватила его за руку, снова горячо зашептала:

– Иначе он тебя сгноит в Ладоге, а меня в Ижоре! Езжай, предупреди! Если что, останешься у Аскольда, хуже не будет…

Ратмир, которому совсем не хотелось в Ладогу, но и на Днепр тоже, засомневался. Почувствовав его слабинку, Ефанда пустила в ход все свое женское обаяние – и к утру парень был готов отправиться уже куда угодно. С рассветом конь уносил гридя подальше от детинца Ново Града. За пазухой лежали две золотые гривны, данные княгиней на дорогу.

Но верхом вокруг Ильмень-озера слишком долго и трудно, потому гридь только отъехал от града подальше и нанял лодью, чтобы пересечь озеро побыстрее…

Ефанда провожала Ратмира в лихорадочной суете, а стоило тому уехать, как накатили опасливые мысли. Что будет с ней, если брат узнает о том, куда, а главное, зачем уехал его дружинник? Судьба самого Ратмира ее беспокоила меньше.

Глава 26.

– Навались! – Зычный голос воеводы перекрывал шум пристани. Дружинники наваливались, и дело шло быстрее.

Вдруг к Несвуду подошел невзрачный человечек в свалявшейся шапчонке, которую, видно, не снимал круглый год ни в жару, ни в стужу, и что-то возбужденно затараторил, показывая рукой в сторону дальнего плеса. Воевода сначала даже отмахнулся, из-за малого количества зубов доносчика понять его было трудно, но потом вдруг прислушался. Мужичок говорил что-то о гриде, найденном на берегу в беспамятстве. На днях бесследно исчез опальный Ратмир. Невелика потеря, воин был хотя и хороший, но больше занимался девками, а потом и княгиней, но вот это и беспокоило воеводу.

Несвуд отошел с человечком в сторону, чтоб попытать без посторонних ушей.

Через некоторое время они с Олегом уже ехали в дальнюю избушку мужичка, чтобы посмотреть на его находку. Мужичок промолчал о найденной при дружиннике золотой гривне, ведь никто не видел, как он эту гривну спрятал. Зато ожидал награду за самого парня, видно же, что непростой воин, у простых не бывает при себе золота.

Князь шагнул через порог, сильно согнувшись, чтобы не расшибить голову о притолоку, ему и в самой избе было тесно. В углу на лавке на куче тряпья лежал человек. И не подходя ближе, Несвуд понял, что это пропавший Ратмир. Он не понимал только одного, почему известие о том, что парня нашли ильменские рыбаки, так встревожило князя. Ну пытался малый удрать, чтоб избежать немилости князя, эка невидаль! Олег же вел себя чуть странно, подошел к лавке, долго вглядывался в лицо гридя, потом тронул того за плечо.

Ратмир открыл глаза и в ужасе попытался сесть, но не смог. Не повезло парню, слишком охочими до золота оказались его лодочники, чудом остался жив, будучи выброшенным ими из лодьи. Князь был гневен, он буквально впился взглядом в лицо парня:

– Куда шел?! Кто тебя послал? Княгиня? К Аскольду?

Не смог солгать Ратмир, да если бы губы и солгали, то глаза выдали, уж очень пронзителен был княжий взор. Ратмир хорошо помнил, что Ольга называли волхвом, значит, может призвать гнев богов, ежели ему солгать. Но не сказал гридь правду, как ни было страшно, просто закрыл глаза, уронил голову на грудь.

Князь больше спрашивать не стал, резко повернувшись вышел за дверь, Несвуду рукой махнул:

– Кончай! Предатель он!

С гридем ясно, тот хоть и не по своей воле попал в такой передел, но князя предал, значит, смерть заслужил. А вот что делать с сестрой, Рольф не знал. Будь это жена Силькизиф, не задумался бы, но Ефанда – Рюрикова вдова, ее просто так со связанными руками в Ильмень-озеро с лодьи не сбросишь. И дружине сейчас объяснять ничего нельзя, не то все поймут, куда и зачем собрался Ольг. Все же пока доехал до княжьего двора, уже принял решение – пусть себе отправляется в Ижору, но только после того, как он сам с дружиной уйдет из Ново Града.

На теремном крыльце увидел вдовую княгиню. Ее лицо, как всегда, было мертвенно-бледно, но сейчас на нездоровой белизне от тревожного волнения выступили красные пятна. Ефанда сама не могла понять, почему ей так неспокойно с тех пор, как затих топот копыт Ратмирова коня. Никто не знал, куда девался гридь, все думали, что в Ладоге. Княгиня надеялась, что, даже оказавшись в беде, Ратмир ее не выдаст. Ошиблась, хотя и крепкой была вынужденная любовь парня, и даже смог он устоять перед князем, но любушку свою выдал невольно. Олег не стал даже разговаривать с сестрой, боялся, что ударит предательницу, только проходя мимо, прошипел, точно рассерженный гусак:

– В Ижору собирайся!

Ефанда не на шутку испугалась, с чего это князь так зол на нее? Бросилась расспрашивать Несвуда, с которым тот показался на дворе, но воевода благоразумно молчал. Оставался один человек, через которого она могла уговорить брата изменить решение, – сын. Мальчик немало удивился просьбе матери передать князю, что хочет поговорить, но выполнил. У наставника скулы заходили под загорелой кожей, промычал сквозь зубы, что сам к княгине придет после захода солнца.

Ефанда ждала брата, как всегда, меряя ложницу быстрыми тревожными шагами и ломая пальцы рук. Догадался? Или что узнал? Что Рольф с ней сделает, если узнал? При этом она совершенно не думала о судьбе самого посланника, что стало с Ратмиром, если князь знает правду, женщину даже не беспокоило.

Тяжелую поступь князя Ефанда узнала бы из тысячи других. Олег, шагнув в ложницу, даже не стал ее приветствовать, просто прошел и сел на лавку у оконца. Пламя свечи ходуном заходило от движения крупного тела, заколебалось, отбрасывая страшные тени на стены. Сестра все еще раздумывала, как себя вести – преклонить ли повинную голову, покаяться, или держаться гордо, как подобает княгине, пусть и вдовой. Знать бы наперед, что известно брату, а что нет. Но по хмурому загорелому лицу варяга было трудно о чем-то догадаться. Сузив глаза, он с минуту просто изучал сестру, точно не видел ее каждый день уже много лет. Та не выдержала:

– Здрав будь, княже…

У Олега изумленно приподнялась бровь – сестра крайне редко говорила по-славянски, а тем более звала его князем, для нее и он и Рюрик конунги. Но изумление быстро сменилось привычной насмешкой:

– Стараешься привыкнуть к славянской речи? Привыкай…

Это дало возможность Ефанде задать вопрос, в ее душе уже затеплился робкий огонек надежды:

– Почему в Ижору, князь? Ингорь с тобой в Киев? Я с сыном…

Выражение глаз Олега мгновенно сменилось, они стали жесткими, если не сказать злыми. Такого больше всего боялась сестра, все хорошо знали, что металл во взгляде князя ничего хорошего не предвещает.

– Чтоб ты при любой возможности меня предавала?!

– Я… – растерялась Ефанда, – что ты?.. Я…

– Ты одного гридя отправила или еще кто пошел? Лучше сразу скажи, не то, если перебежчиков поймаю, шкуру на твоих глазах спущу!

Княгине стало совсем худо, значит, Ратмир сказал, от кого шел… Глаза забегали по углам, костяшки тонких пальцев снова защелкали. Она пыталась придумать ложь и не могла, красные пятна на щеках слились в один жгучий румянец. Такого с ней не бывало со времен юности. Олег не стал дожидаться, пока сестра придумает ответ, встал и шагнул к двери, а Ефанда все еще кусала губы и лихорадочно подыскивала слова. Уже открыв дверь, князь вдруг повернулся и с тихим укором попенял:

– Хотя бы спросила, что с гридем…

Но той было совсем не до судьбы Ратмира, на волоске висела своя собственная, бросилась вслед за братом:

– Он сам! Я никуда не посылала! Меня оговаривает, чтоб шкуру свою спасти!

Лицо Олега перекосила гримаса брезгливого гнева:

– Гридя твоего тати на Ильмене сгубили, а про тебя перед смертью даже мне не сказал, я сам понял!

Ефанда мысленно ахнула – Ратмир ее не выдал, знала бы, так отказывалась от всего. Но теперь уже поздно, Рольф обо всем догадался и такого не простит.

В ложнице раздался звериный рык разъяренной женщины. Челядь испуганно притихла, такой княгиня все же бывала редко, теперь на глаза не попадайся.

Ефанда хорошо понимала, что брат не простит ей предательства, поэтому даже не удивилась, когда тот вдруг позвал к себе. Мысленно она уже приготовилась к переезду в Ижору. Но князь завел разговор не о том. Рольф говорил, что сбережет земли для Ингоря, только пока никто не должен знать о том, чей он сын, даже сам мальчик. Придет время – все откроется. Перепуганная Ефанда ничего не понимала, ей казалось, что все разговоры для отвода глаз, что ее просто оставят здесь и убьют, а единственное спасение – стать женой Рольфа.

Женщина вдруг вцепилась в его рукав:

– Возьми меня! Сделай меня своей женой! Я лучше Силькизиф!

Олегу стоило усилий оторвать от себя побелевшие от напряжения пальцы сестры. Отбросив ее на ложе, он со злостью прошипел:

– Дура!

Княгиня метнулась следом за уходившим из ложницы князем, воздевая руки к небу:

– Я проклинаю тебя! Ты убийца! Ты убил Рюрика! Ты убил Ингоря! Ты убил меня! Ты убил всех!!!

С этого дня княгиня вдруг тяжело занемогла, она металась по ложнице в бреду, выкрикивая несуразности, звала сына и мужа, проклинала князя. Ефанда всегда была слаба здоровьем, а теперь просто сгорела в одночасье.

Хоронили ее по-княжески. Ингорь как ни сдерживался, не плакать не смог. Князь был молчалив и суров, казалось, оборвалась последняя ниточка, связывавшая его с родиной и прежней жизнью. Теперь не было груза тайны, захочет – скажет Ингорю, а нет – так и не узнает мальчик ничего. Словенка, что когда-то принимала и мальчика у Силькизиф, и девочку у Ефанды, давно живет под присмотром и не скажет ни слова. Но легче от этого не становилось. Даже мертвая Ефанда точно висела грузом на ногах Олега. Возможно, это ускорило его решение уйти из Ново Града. Он сам завоюет земли для своего сына, хотя и эти бросать не собирается!

На Волхове собирали караван лодей. По виду вроде торговые, иных у новоградцев и нет, они не воюют, только слишком много людей и мало товара. Зато на каждой оружия и больших шкур навалено. Шила в мешке не утаишь, знали уже новоградцы, что уходит князь с дружиной до волоков, а там на Ловать и как судьба ляжет. Дивились тому немало, и что Ольг город оставляет вдруг, и что сам торговый караван поведет в Царьград, и что оружия столько берет. Может, и не поверили новоградцы, что князь торговать уходит, но товар ли везет или воевать кого – это его дело.

Варяжская дружина уходила почти вся, остались только те, кто завел себе в Ново Граде семьи. Это пугало и радовало ильменцев одновременно. Пугало потому, что хотя и жесток князь, тяжела его длань, а все под ним спокойнее. А ну как не вернется, что тогда? Снова искать себе главу?

Над Ново Градом гудело било, не набатное, просто сзывное. Двое рослых бирючей по очереди с размаху ударяли огромными деревянными колотушами по кругу из выделанной воловьей кожи, что натянут на здоровенный деревянный обруч. В хорошую погоду звук от него слышен на всю округу, но этот звук не беспокоит. Другое дело набат, в случае беды бьют в железную доску железным же куском частыми ударами. Даже в ковне такой звук от простого отличат, несмотря на свой немолчный перезвон. Люди выходят из домов, бросая даже спешные дела, и торопятся к Детинцу. Многие улицы в городе уже выстланы дубовыми досками, так ходить легче в любую распутицу. Леса вокруг много, не жалеют его новоградцы, где улицы побогаче да старосты кончанские поразворотистей, там грязь месить и после осенних дождей не надо. На Торговой стороне и дома крепкие, и тыны высокие, и улицы выстланы. На той, где Детинец, не везде чисто, но там князь с дружиной, вот вроде и кичатся жители, а зря, хотя у князя и дружина, но сила за Торгом, им живет город.

На вече людство старается встать не просто по концам, но даже по улицам. Избранные старосты следят за порядком, слишком шумных и ретивых задвигают назад, чтоб не мутили народ без толку, дали дело решить. Ближе к князю стоят бояре, у них своих людей много, крикнут что велено, голоса бояр всего слышнее. Но новгородские бояре не кичатся достатком, больше ценят дело, потому даже на вече явились в простом одеянии, в каком делами занимались.

Затихло било, значит, людство собралось, время князю показываться, слово свое молвить. Хотя и так новоградцы знают, что князь поведет речь о том, что уходит с караваном на Непру, интересно только, кто за него останется? Не сын же Рюриков Ингорь, тот мальчонка совсем.

Киндей степенно беседовал о видах на торг с соседом по улице Берёгой, когда услышал, как загудел народ, видно, князь появился из своего терема. Так и есть, Ольг, окруженный варягами, шагнул на крыльцо. Стоило ему поднять руку, приветствуя горожан, как вече враз затихло, приучены слушать князя внимательно, он зря людей звать не станет. Ольг стал говорить своим зычным голосом, что уходит с караваном, что берет с собой княжича, потому как пора и ему свет за Детинцем поглядеть, ума-разума набираться. Бывалые люди усмехнулись, Ольг княжича Ингоря не потому с собой берет, чтоб мир поглядел, а потому, что за него боится. Нашелся один, кто шумнул, мол, вернется ли князь обратно в Ново Город? Все затихли, интересно было услышать ответ. Ольг усмехнулся:

– Поживем – увидим. Но Ново Город не оставлю! Узнаю, что снова друг на дружку всерьез налезаете, приду и виноватых, и правых голов лишу!

Князь обвел притихший Новгород тяжелым взглядом, не обещавшим ничего хорошего ослушникам. Никто и не сомневался, что угрозу выполнит, только сразу в горячих головах заупрямилась мысль, что будет князь далеко-далеко… Вещий нахмурил брови:

– За меня пока остается боярство во главе с Добритой. Перед ним главы преклоните, с него спрос будет. Как жизнь повернет – не ведаю, но городу жить, как жили!

Князь еще говорил, точно задания распределял на свое отсутствие. И то верно, купец, когда в дальний путь уходит, тоже так распределяет. Сбор объявил через два дня, с собой не звал, точно и впрямь не торговый караван собирал. Но у новгородцев и своих дел полно, послушали и отправились работать.

Киндей подошел к боярину Твердиславу, что к купцам ближе стоял, спросил, к княжьему ли каравану примкнуть или самому отправляться? Тот кивнул на княжьего купца Раголда, что всегда его товары в Царьград возил:

– Спроси лучше у него.

Раголд действительно знал о княжьих думах больше других, но зря ничего не говорил. Свей хотя и молод, но умен и сметлив, Киндея оглядел с ног до головы, точно изучая, кивнул:

– Подойди завтра, поговорим.

Ингорь смутно помнил сборы, он еще тосковал по умершей матери, князю было не до него, и княжич маялся неприкаянным по теремному двору без дела один-одинешенек. Вот тогда он понял, насколько сидел за материной спиной, а теперь остался сиротой.

Но Олег не бросил Ингоря, наоборот, делал вид, что идет при нем простым воеводой. Только глупого мог обмануть такой ход, любому видно, как семенит маленький Игорь за огромным Ольгом на полшага сзади, как боится отстать, потеряться. Вот эту необходимость все время догонять, заглядывать в глаза и запомнил навсегда Игорь. Как он одновременно ненавидел князя Олега и боялся, что его попросту бросят! Ненависть осталась с ним до конца жизни. Князь Олег всю свою долгую жизнь учил Игоря, старался сделать из него сильного князя и одновременно слишком оберегал. Эта заботливость сыграла с Игорем злую шутку, нельзя научиться ходить, не набив шишек. Князь набьет их после смерти наставника, когда учиться уже будет поздно, а потому шишки поломают ему жизнь.

Глава 27.

В Гнездове их встретили спокойно, все же в дружине Олега было немало кривичей, да и не ждали худого. Князь вошел во град один, Ингоря оставил в лодье. Только потом привезли мальчика в детинец, показали кривичам. Не слишком глянулся тем княжич, бледный, худой, глядел испуганно, точно спрятаться за спину своего большого родича норовил.

Ингорю Гнездов тоже не понравился, любопытных глаз много, таращатся на него, как на невидаль какую. Даже ножкой топнул, чтоб увели от людей скорее. Олег рассмеялся:

– Привыкай, княжич. Князь всегда на людях, учись так смотреть, чтоб вокруг тебя глаза долу опускали!

Хорошо Олегу, он большой, сильный, а Ингорь маленький и слабый…

Князь старался не задерживаться и все делал вид, что идет к грекам караваном, чтоб не успели Аскольду донести. Для этого даже товар кой-какой в Гнездове взяли.

Дальше двинулись к Любечу. Услышал Ингорь случайно, как воевода Торлоп говорил Олегу про детинец Любеча, что на горе стоит, брать трудно будет. Князь согласился, но был уверен в победе. И еще услышал тогда Ингорь то, что понял много позже – Олегу сообщили, что жена Вадима Храброго, убитого Рюриком, осталась жива и схоронилась с его малюткой-сыном. На эти слова князь ответил, что тоже ведает, потому и взял Ингоря с собой, а не оставил пока в Ново Граде. Мальчик не понял, о чем шла речь, но запомнил, что Вадимов сын для него угроза.

Любеч и впрямь пришлось воевать, но варяги быстро взяли детинец, многих порубили, город пограбили и сожгли. Олег скрипел зубами и старался быстрее увести дружину из Любеча. Торлопу он выговаривал, что нельзя оставлять за спиной обиженных. Тот захохотал во всю глотку:

– Ты прав, Ольг! Надо вернуться и всех добить!

– Всех не добьешь, а те, кто останется, соберут вокруг себя других недовольных и ударят в спину!

Воевода только отмахнулся:

– Отобьемся, князь!

К Киеву подошли рано утром. Оставив большую часть дружины прятаться за поворотом реки, Олег пересадил самых сильных варягов в две лодьи, укрыл их шкурами, как тюки с товаром, и, наказав Торлопу не соваться раньше времени, а главное, беречь Ингоря, уплыл с Раголдом к городу.

Ингорь не понял, почему воевода Торлоп остался, а купец Раголд ушел с князем. Торлоп в ответ усмехнулся:

– Хитер твой князь, хочет обманом Аскольда на берег выманить, точно это Раголдов купецкий караван, а не вои в лодьях.

Для Ингоря потянулись тревожные часы ожидания. Наконец на реке показалась лодья с сигналом, что можно подплывать. Олег справился с Аскольдом и Диром без дружины, а вот в город войти без своих воев не решился.

– Княже, по реке лодьи плывут!

Аскольд вскинулся:

– Откуда? Что так испугался?

Славич мотнул головой в сторону севера:

– Из Ново Града…

– И что? – удивился Аскольд. – Варяги? Чего трясешься?

Тот помотал головой теперь уже отрицательно:

– Не-е… торговые, да только сердце что чует.

Аскольд уставился на Славича как на что диковинное, недолго смотрел так, потом оглушительно захохотал:

– Ты что, девка на выданье, чтоб в своем доме гостьбы пугаться? – Махнул рукой. – Пусть плывут!

Все же вышел поглядеть на лодьи. Ничего важного, на реке стояли купеческие лодьи новоградцев, на таких много ходят. Только мимо не пошли, а встали. Тоже не диво, в Киеве торги не хуже ильменских, а то и лучше. Кликнул к себе Славича:

– Узнай, пойдут ли мимо либо у нас постоят. Не то я оружие-то фризское погляжу, ежели есть.

Славич исчез, но недолго был, вернулся, зашептал, делая страшные глаза:

– Княже, заходить не хотят. Мечи фризские есть, да только…

– Ну что?! – Аскольд начинал злиться на Славича.

Тот чуть повел плечом:

– Нет у них товара особо на лодьях. Не купцы они.

– А лодьи точно новоградские?

– Да, княже, там Рюриков сын – Ингорь болезный, просит к себе выйти, мол, в город ходить не хочет, мимо поплывет. А тебя просит прийти, чтоб увидеться, давненько не встречались. И князя Дира тоже.

– И-инго-орь… – протянул Аскольд. – Куда плывет?

– Говорит, что с купцами, мол, свет поглядеть хочет. Спрашивал, пропустишь ли через свои земли?

Аскольд довольно усмехнулся, одичал совсем братец в своих лесах ильменских, пусть по свету поплавает. Кивнул:

– Позови Дира.

Немного погодя в терем к князю, высоко поднимая длинные ноги, вошел Дир. Рядом с кряжистым невысоким Аскольдом Дир выглядел еще более худым и нескладным. Аскольд сказал о лодьях на реке и просьбе Ингоря о встрече. Дир кивнул:

– Я ведаю о том. Не ходи, княже, пусть сам сюда будет. Только без дружины.

– Кого бояться?! – разозлился вдруг Аскольд. – Хворого мальчишку, с которым десяток купцов? Забыл, какой младший сын у Геррауда?

Дир допил квас, поднесенный заботливой Красавой, наложницей Аскольда, и, отирая усы, покачал головой:

– Ингорь-то слаб, да Рольф у него силен. Слышал, что он в Ново Граде сильно стоит, ни один находник без страху для себя не сунулся, боятся. И кривичей, и чудь, и весь, всех, кто вокруг, под себя подмял. Ингорь у него за пазухой сидит.

У Аскольда характер резкий, вскочил, зубами заскрипел, по гриднице побежал. Дир другой, спокойный, хотя и тощий, нескладный, стоит, смотрит. Побегал брат, чуть успокоился, а как говорить стал, снова распалился:

– Про Ольга ведаю не хуже тебя, да только не в чистом поле стоят, а у нас под стенами. Чего бояться? Они вон с купчишками, а у нас дружина рядом!

– То-то и оно, что у нас под стенами… С чем стоят?

Аскольд дернул щекой, тоже что-то чуял недоброе. Только хотел Славича звать, чтоб Ингоря в крепость привел, как тот сам на пороге:

– К тебе купец, княже.

Другой бы на месте Дира взъярился, что Славич обращается только к Аскольду, но Дир точно мимо ушей пропустил, что возьмешь с неразумного?

– Какой купец?

– Новоградский…

– Один?

Кивнул Славич:

– Един, княже.

– Ну, зови… – удивился тот.

В гридню, склонившись перед притолокой, шагнул купец. Дир мысленно удивился, экие они все у Ольга немаленькие, под себя подбирает? Аскольд тоже глядел на рослого купца с опасением, купец ли?

– Ты кто?

Тот согнулся, сколь рост позволял, протянул князьям что-то в богатое корзно завернутое:

– Я купец новоградский, а изначала свейский, Раголд. То моя лодья у берега стоит. С дарами к вам, князи.

– Что это? – кивнул на подношение Аскольд.

Купец, не разворачивая, подал сверток на вытянутых руках, точно не слышал вопроса:

– Прими, княже, с поклоном.

Аскольд кивнул Славичу:

– Возьми.

Тот подскочил, суетливо стал разворачивать, стоя чуть боком, чтоб Аскольду видно было, что там. Как сбросил корзно, ахнули оба князя – на руках у Раголда лежали клинки от мечей! Без рукоятей, но какие! И без пробы было ясно, что лучшей фризской стали, что звенеть станут, ежели тронешь, что пополам согнутся и выпрямятся без следа…

Не вынес Аскольд, шагнул ближе, рукой тронул, глаза заблестели. Потом опомнился, усмехнулся:

– А пошто без рукоятей? Меч без рукояти одна насмешка…

Раголд, который все заметил, и жадный блеск в глазах Аскольда, и его старание не показать купцу, что рад подарку, смиренно склонил голову, вроде как перед князем, а в действительности, чтоб не заметили хитрой усмешки. Все получалось пока, как они с Олегом мыслили.

– Князь, рукоять к клинку твои мастера лучше наших сделают, не стали мы опережать их.

Дернулся Аскольд, бросил быстрый взгляд на Дира, точно говоря: «Ну а ты боялся!», хмыкнул:

– А клинок откуда? Фризский?

Раголд снова смиренно склонил голову, одним движением кивнул, не то согласился, не то отказался, и не поймешь, только Аскольд довольно захохотал. Конечно, фризский! Это узорчатая ковка, по клинку так и бегут полосы при движении, точно змеи извиваются. Не стал ему Раголд говорить, что тот клинок Сирко со своими кузнецами делал, что уже и лучше умеют, не узорчатой ковкой ковать, а сразу лить булат такой, чтоб гнулся пополам да не ломался. Ни к чему знать секреты Олега Аскольду с Диром.

Аскольд велел Славичу забрать клинки, тот унес, почтительно, на вытянутых руках, уж больно красивы были! Князь, подобрев от подарка, махнул рукой на лавку, приглашая Раголда сесть, и вдруг хитро прищурил глаза:

– Ты купец ли?

– Купец, – серьезно кивнул тот, снова глядя прямо в глаза киевскому князю.

– А в Киеве бывал?

– Бывал, – кивнул тот.

– Наших купцов кого знаешь?

Понял Раголд, что проверяет Аскольд его, усмехнулся:

– Знаю, княже. Гугню, Воиста, Борича, Бората…

Аскольд смекнул, что купец может просто называть имена, какие слышал, когда киевские купцы на Ильмень приходили.

– А они тебя?

Снова склонил голову Раголд:

– И они меня знают. Позови любого, кто здесь есть, скажут, что вместе шли от Ильменя до Хазарии. А еще расскажут, как мою лодью Перун громом поразил средь степи на реке.

Дир вспомнил:

– Так то твою? Слыхал я про такое!

Аскольд снова забеспокоился:

– А как же ты жив остался?

– Со мной купчишка персидский был, верно помыслил, что негоже под высоким ветрилом в грозу оставаться. Только успели на берег выбраться…

Раголд рассказывал спокойно, прямо держа голову, глаза не пряча. Аскольд глянул на Дира, тот кивнул, было такое.

– Чего хочешь? Куда идешь?

Раголд сел, куда князь указал, говорить стал:

– Иду к грекам. На лодье у меня сын Рюриков Ингорь. Просил, чтоб к себе звал, свидеться хочет.

Снова блеснули глаза Аскольда недоверием:

– Пусть сам придет, недалече стоит.

Раголд все так же спокойно покачал головой:

– Недужный он, крепко недужный. Потому лежит.

Дир осторожно поинтересовался:

– А Олег с ним?

– Олег? Нет, князь в Гнездове остался.

– А что так? – Глаза Аскольда буравили Раголда.

– Недобре нас на волоке встретили, пришлось силой брать, вот Олег и решил дальше не ходить, волок держать.

– А Ингорь чего ж к грекам?

Раголд понизил голос, точно тайну выдавая:

– Недужен он. А там излечить могут.

Захохотал Аскольд во все горло, за ним и Дир не сдержался. Ай и наследник у Рюрика! Столь лет под Олегом сидит да все недужит! Весь в мать свою Ефанду, та тоже слабая была.

Махнул Аскольд рукой:

– Скажи, сейчас будем, пусть ждет.

Раголд, уже встав, вдруг добавил:

– Не обессудь, княже, потчевать нечем, походом идем, без яств, пиров не держим. Ингорь только повидаться хочет, может, попрощаться, свидитесь ли когда…

– Иди, – махнул ему Аскольд.

Немного погодя от стен крепости к стоящим у берега лодьям двинулись два человека в богато украшенных корзнах – киевские князья спешили поглядеть на своего хилого и немощного соперника, что сидел в Ново Граде под присмотром Олега.

Того, что случилось потом, не ожидал никто. Вместо тюков с товаром, укрытых от дождя, под шкурами оказались вооруженные вои, викинги не просто схватили Аскольда и Дира и посекли их, они по свежим следам ворвались в Киев. Город, враз оставшись без князей, и не успел понять, как оказался во власти сильного, хитрого Олега.

Киевляне смотрели на нового князя, задирая головы, – велик, мощен. Выжигать не стал, дани не потребовал, чего хочет, непонятно. Киевские бояре собрались по зову князя, ждали, что скажет, какую виру потребует за свой приход. Что Аскольда с Диром убил, то мало кого беспокоило, и без них найдутся, князь своего посадит.

Олег вышел к боярам твердой поступью, рядом с ним Ингорь казался мелким, хотя был тоже высок для своих лет и строен. Сразу было ясно, кто за кем ходит. Хищные, цепкие глаза князя обежали сидящих перед ним людей, ни одного не нашлось, кто выдержать взгляд смог, все свои очи долу опустили. Хмыкнул Олег в усы, но так, чтоб не услышали, сказал, что убиты Аскольд и Дир, что им тризну справить надобно. Так сказал, точно и не он убил, точно заслуга это. И снова посмотрел, ожидая сопротивления. Но никто не противился, все вмиг поняли, что перед ними Хозяин, что под него голову клонить надобно. Воли княжеской покорились, ждали, что дальше скажет. А Олег объяснять ничего не стал, распорядился, чтоб тризну готовили, а про то, что с Киевом дале будет, не сказал.

Побоялись киевские бояре, что потравит их на тризне пришлый новоградский князь, только Олег и это предвидел. Сказал, чтоб сами тризну правили, он вмешиваться не станет. Жутковато было боярам, слыхали они про то, что в Ново Граде князь вместе с Рюриковичем сидит точно волхв, все наперед знает.

После тризны снова собрал Олег бояр да воевод киевских, навис над ними своей тушей, глазами сверкнул. Затаились те, ждали, что скажет, а он молчит, точно сам ждет, кто первый не выдержит. Дождался, крякнул боярин Улеб, осторожно спросил:

– Не гневись, княже, спросу. Далече плыть-то собрался?

Олег смотрел на него так, словно внутрь влезть хотел, боярин на что уж не маленький, а даже съежился под этим взглядом, мысли мелькнули: «Волхв он, как есть волхв!» Не торопился отвечать новоградец, оттого киевлянин добавил:

– Может, помощь в чем нужна? Скажи, соберем враз…

Загудели киевские бояре, верно сказал Улеб, хитро. Вроде и князя не обидел, и спросил, надолго ли к ним.

Да только ответил Олег не то, что ждали, захохотал так, что у бояр уши позакладывало:

– Далече?! Помощь?! Ну, сбирайте, пригодится… А идти никуда не пойду, здесь останусь! – Показал на Игоря: – Вот вам Рюриков сын, он княжить станет! – Скромно потупил глаза: – А я при нем посижу до срока, пока не подрастет.

Никого не обманули опущенные долу глаза Олега, в них читались жесткая воля и усмешка. Хозяин пришел в Киев! И покорился ему славный град, почуяв твердую руку и ясный ум. С тех пор и до смерти Олега ни разу не пожалели киевляне, что встали под князя, хотя и жесткой рукой правил, много голов полетело да много хребтов поломал.

Еще одному дивились те, кто знал Олега, – тот немного погодя как в Киев пришел, стал спрашивать, где капище Перуново. Показали, князь туда отправился один, никого не взял. По Киеву слух пополз, мол, волхв он. Только никто против не был, Аскольда за веру чужую не любили, а этот хотя по крови и чужой, а по вере свой получался. К волхвам с поклоном пошел, то киевлянам сразу на сердце легло.

А Олег встал перед огнем, как и в Ново Граде, смотрит на пламя, точно советуется. Не заметил, как приблизился к нему согбенный старец, тоже молча встал неподалеку от князя. Долго Олег сам с собой или с Перуном разговаривал, а когда отвел глаза от пламени, даже вздрогнул:

– Старче… не тебя ли в Ново Граде видел?

– Может, и так… – скрипучим голосом протянул старик.

– Как же ты раньше меня в Киев поспел?

Усмехнулся волхв:

– А я и вышел раньше.

– Знал, что приду?

– Ведал про то.

– А что дальше делать, знаешь?

Чуть слышно ответил старик:

– Ты и сам ведаешь. Когда нужно будет, помогу. Про Русь не забывай, остальное получится.

– Говорят, что суров я слишком, старче?

Снова загадкой ответил волхв:

– Сердце свое слушай, подскажет…

С тех пор часто наведывался к капищу Олег, просто сидел ли или жертвы приносил, следил за ним издали седой волхв. Князь ничего у того не спрашивал, уже научился не задавать зря вопросов, себя слушал, понимал, что волхв подойдет, если что сам не так сделает. Пока не подходил.

Глава 28.

Откуда к Олеговой дружине прибился франк Карл, никто и сказать не мог бы, даже он сам. Только полюбили его дружинники за рассказы складные. По всему видно, что прошел Карл много дорог, много знает и помнит, хорошо рассказать может. Не с караванами прошел, просто есть люди, которым тошно дома сидеть, меряют шагами землю, с любопытством глядят, как другие люди живут. Такой и Карл, ему все интересно, и про королей ведает, и про простой люд, и про богов чужих тоже, умен, сказывает ладно… Однажды Олег, подойдя к костру, у которого Карл рассказывал свою очередную байку, остановился и прислушался. Дружинники освободили князю место, заметил его и франк, но не остановился, лишь голову склонил в знак приветствия, речь свою забавную продолжил. Послушал его князь, потом велел к себе привести. Поговорил, расспросил и позвал к княжичу наставником, чтоб и тому про жизнь рассказывал. Только сразу предупредил, что не красивых слов ради зовет, а чтоб Ингорь уму-разуму учился. Карл согласился, хотя и слышал, что крут князь, но верил в его ум.

Не только наставником и учителем Ингорю стал Карл, часто с самим князем спорил, горячился, не считал Олег зазорным спрашивать о том, про что не знал. Но и Карл, если не был в чем сведущ, тоже честно сознавался. Понимал умный франк, что въедливый Олег раскусит, ежели наврешь с три короба, лучше честно сказать, что не знаешь.

Карл с тех пор до самой смерти Олега был при Ингоре, даже когда тот женился, учил и его жену Ольгу. И сам учился, расспрашивал купцов, людей из чужих стран…

Кривичей в Гнездове взяли без боя, все же в рати таких тоже много было, а вот Любеч сопротивлялся, но этот захват Ингорь помнил плохо. Его интересовало оружие варягов, их повадки, нравилось смотреть, как слаженно гребут, но самого боя поглядеть не дали. И в Киеве потом тоже подале от берега в лодье держали, чтоб резни не видел, мал еще был. Когда они пришли в Киев, Олег его не трогал, только киевлянам показал как князя, Рюрикова сына. На северян Олег без молодого княжича ходил, но к древлянам с собой взял, чтоб видел, как земля воедино собирается. Учил, видя, что не понимает пока княжич, но надеялся, что западут его слова в сердце мальчика, что позже, когда время придет, вспомнит молодой князь, чему его учил старший.

Снова с замиранием сердца наблюдал мальчик военные сборы, ждал, как будут рубиться мечами, как станут свистеть стрелы, полетят головы непокорных. Но Олег другому учил, что держать установленный порядок надо разумно, где силой, а где и лаской, людей до неистовства не доводить. Отмахивался от таких речей наставника Ингорь, ему хотелось самому взять в руки меч и, размахивая им, нестись на лихом коне.

Едва от Киева ушли, повстречались им непокорные и в своих землях, пускали стрелы и уходили глубже в лес. Те стрелы урона не нанесли, но Ингорь распалился, спрашивал Олега, почему не отвечает тот. Князь настойчиво убеждал:

– Убьешь нескольких, остальные разбегутся, а ночью, собравшись вместе, нас и вырежут, свои земли пройти не успеем.

– Ты трус! – кричал ему Ингорь. – Отец бы давно всех побил!

Качал головой Олег:

– Ингорь, побить недолго, да потом только и будешь защищаться. Ты пойми, на славян хоть какими походами ходи, если останутся живы, спрячутся в лесах, отсидятся и снова возьмутся за свои боевые топоры и дубины. Правь по совести и справедливости, они тебе дань сполна платить станут и воев в рать дадут. И в лес спокойно выехать сможешь, не опасаясь, что в спину стрелу, как дикому зверю, пустят.

Олег действительно правил кнутом и пряником, куда отправлял дружинников да сам ходил, наказывая, в других местах судил по справедливости, не жалея богатых и не давая спуску никому, а куда и хлеб отправлял, помочь в голод. Ежели беда какая у племени, от хазар или еще от кого, так и дань уменьшал, чтоб на ноги встать могли.

Глава 29.

Наконец дружина выехала из Киева. Сначала пошли перелески и дубравы, но постепенно леса становились все гуще, обступали со всех сторон, тревожно чернели, не позволяя видеть, что там дальше. Чужой лес – он всегда и темнее, и глуше, это в своем каждое дерево знаешь, каждый ручей, а в дальних землях, кажется, и дубы другие, и реки не те, и полянки меньше. Но главное, за каждым кустом мог ожидать их противник. Олег высылал вперед маленький отряд на разведку. Те выискивали дорогу, определяли места ночевок, а однажды не вернулись к нужному времени. Князь с воеводами тревожно о чем-то переговаривались, стало ясно, что отряд попал в засаду и пора готовиться к возможному нападению. Но до самой земли древлян обошлось, хотя ушедшие дружинники так и не вернулись, пропали, точно погибли в болоте. Может, так и было?

Когда дошли до земли древлян, их заставы быстро донесли своим князьям про Ольгову дружину. Не захотели те подчиниться князю, приняли бой. Невелики были силы древлян против киевских, но бились упорно, понимая, что если не выстоят, подомнет под себя киевский князь раз и навсегда. Олег оставил Ингоря на пригорке под надежной защитой наблюдать сечу, а сам двинул дружину вперед. Мальчик, привстав в стременах, с раздувающимися ноздрями и заалевшим лицом широко раскрытыми глазами наблюдал за боем.

Олег постарался биться на большой поляне, следя за тем, чтобы его дружина не углублялась в лес. Это было разумно, древляне наверняка оставили там засаду. Заманить киевского князя поглубже не удалось, его всадники, повинуясь приказу, долго держали древлян на расстоянии перестрела, не позволяя побить своих коней из-за кустов и почти не отвечая на вызов. Когда было выпущено уже достаточно много стрел впустую и древляне начали их экономить, князь кивком головы что-то показал Торлопу. Варяг кивнул и осторожно двинулся вперед. Его сотня следом. Из кустов снова полетели стрелы, но гораздо реже, было похоже, что древляне все же поистратились. Одна лошадь пала, всадник едва успел соскочить с нее. В ответ на это Торлоп с товарищами резко вскинули свои луки, и туча стрел полетела в обратном направлении. Из кустов, окаймляющих поляну, раздались вскрики. Олег довольно кивнул: попали! Древлянский князь Людок не выдержал засадного сидения и вывел своих навстречу киевлянам. Ожидавший этого Олег поднял руку и зычным голосом гаркнул:

– Князь Людок, я, князь Олег, воевода князя Игоря, пришел к тебе за данью. Не губи зря своих и моих людей, согласись платить ее по праву, и мы уйдем.

В ответ со стороны древлян раздался дружный хохот. Людок возразил:

– По какому праву ты требуешь дань, варяг?! Земля древлянская старше киевской, и наш род старше полянского! Мы должны иметь с полян дань! Ты ее привез?

Больше Олег вести переговоры не стал, он коротко приказал:

– Вперед!

Варяги были на лошадях, а многие древляне пешими. Воевать пешему с конным тяжело, тем более с конным варягом. Но и без коня дружина Олега грозна. Сам князь бился рядом со своими дружинниками. С высоты своего роста он рубил и колол тех, кто оказывался рядом, пока у его коня не посекли ноги. Древлянин, придумавший, как спустить огромного варяга на землю, тут же пожалел об этом, поскольку первым принял удар уже пешего Олега. Князь просто снес ему полчерепа со злости из-за загубленного коня, даже шлем не спас. Вот тут пригодились мечи, выкованные в лесах Плескова ковалями Сирка! Если б он только знал, что его оружие будет повернуто против своих же славян!

Мечи не подвели киевских дружинников, дружина Людока стала быстро редеть, выкошенная Олеговыми воинами. Киевский князь снова пытался воззвать к Людоку:

– Останови своих воев, не клади зря их жизни!

В ответ тот оскалился:

– За одну жизнь моих мы возьмем по две ваших, прежде всего твою!

Он бросился на Олега, как норманнский берсерк, тот сразу понял, что если противник и не добирает в умении владеть мечом, то его одержимость может перекрыть это неумение. Но ярость и гнев одинаково лишают разума что зверя, что человека. Ослепленный ими уязвим гораздо больше того, за которым холодный расчет. Олег не стал отбивать сумасшедшей силы удар Людока, просто увернулся от него, меч древлянина лишь скользнул по кованому оплечью варяга. Зато сам Людок слегка потерял равновесие и вместе с ним драгоценные мгновения, позволяя князю обернуться и ответить на удар. В следующее мгновение Олег оценил качество брони Людока, его меч тоже не смог прорубить кольчугу древлянина, правда, оставил на ней заметную вмятину. Невольно Олег подумал о синяке, который будет на теле. Зато об этом не думал соперник, не до того. Новый его бросок Олег уже принял клинком, два меча столкнулись в воздухе и, не сумев перебороть друг дружку, разлетелись в разные стороны. Нападать прямо древлянин больше не стал, понял, что напрямую не пересилит рослого варяга. Но и гонять себя по кругу, как привязанную лошадь, Олег ему не дал, после двух-трех ложных выпадов ответил сильнейшим ударом, выбившим меч из рук Людока. Древлянский князь не растерялся, выхватил клинок у лежащего в снегу сородича и снова бросился на киевлянина. Сколько бы продолжался этот бой, неизвестно, но тут на помощь Людоку пришел один из его дружинников. Олег, каким-то чутьем уловивший движение за спиной, едва успел увернуться от второго меча. Уворачиваясь, он пригнулся и одновременно полоснул клинком вправо чуть ниже щита. Нападавший свалился, заливая снег кровью, а на помощь теперь уже Олегу пришел Торлоп. Вдвоем с одним Людоком они могли бы справиться быстро, но князь вдруг приказал:

– Брось меч!

Людок в ответ расхохотался, явно не собираясь ни сдаваться, ни отступать. Олег с Торлопом напали одновременно, они не посекли древлянина, тот смог отбиться, но вот ответить уже не мог. Два рослых варяга спокойно оттесняли его к кустам, охватывая, как загнанного зверя. Людок и тут доказал, что его просто так не возьмешь. Продолжая отбиваться от наседавших киевлян, он издал клич, по которому на выручку своему князю бросились все еще остававшиеся в живых древляне. Забыв о самих себе, они прорывались ему на помощь. Олег продолжил загонять Людока, а Торлопу пришлось развернуться, чтобы защитить их спины. Но киевляне тоже подтянулись к своему князю, и сеча просто переместилась к Олегу. Людока все же зарубили, только не сам Олег, а один из его дружинников. Просто обошел сзади и полоснул клинком, отрубая руку ниже кольчужной сетки.

Полегли почти все древляне, какие стали биться, хотя и Олеговых взяли немало. Когда бой закончился, Олег дал знак, чтоб Ингорь подъехал ближе. Тот с восторгом оглядывал поляну, жадным взглядом впивался в каждого поверженного воя, хотя ему и не понять, где Ольговы, а где древляне, считал, что все это противник. Потому его еще сильнее удивили слова наставника.

Олег обвел рукой место рати с телами погибших, где еще не отошедшие от запала боя его дружинники искали своих, и вздохнул:

– Смотри, Ингорь, вот худшее, что может быть на земле славянской.

– Почему? – изумился мальчик. – Мы же победили, и наших не много полегло.

– Не в том сказ, что наших или ненаших. Здесь все славяне, все наши. Это самое худшее, когда славяне славян бьют. Не набежники, не чужие, а свои. И погибли древляне не в бою с врагами, а со своими братьями. Смерть каждого из побитых, древлянин ли, мой ли дружинник, на моей совести, не смог договориться или власть так показать, чтоб сразу поняли, что покориться надо. Запомни, худшее дело против своих славян воевать.

Ингорь хотел напомнить, что сам Олег варяг, предки у него вообще в норманнах есть, но глянул в его потемневшее лицо и не решился. Только все равно решил, что такие речи признак слабости. И даже не заметил, что остальные дружинники, даже варяги, внимательно князя слушают. Слушали и раненые, но уцелевшие древляне. Их Олег приказал не добивать, а помочь, да если смогут идти, отпустить. Так и сделали.

То ли это помогло, то ли еще что, только уже на следующий день вышли к Олеговой дружине послы от древлян с поклоном и просьбой не воевать больше, к себе позвали. Князь согласился, а своей дружине напомнил, чтоб не чинили разбоя на древлянской земле, мол, все, что в дани получат, дружине отдаст, потому с самими древлянами не задираться. «Любой народ требует уважения, тогда с ними разговаривать легко и просто. Зачем грозить да разорять, они и так уже поняли, что мы сильнее, дань сами дадут, а добро помнить будут».

Удивило Ингоря и поведение Олега у самих древлян, он шел не как захватчик, но как победитель. Карл, который учил мальчика всяким премудростям, толкнул его в бок локтем:

– Учись, княже, глянь, как Ольг себя держит!

Фыркнул Ингорь, чему радуется, князь хоть и кланяться не стал, но за стол с древлянами сел, меду их выпил да разговоры ведет. И чего говорить, когда побиты они?! Можно все взять, разорить, сжечь и уйти. Так хазары поступают, Ингорь слышал рассказы про них не раз, потому и боятся степняков все хуже огня. А если за одним столом сидеть, разве станут тебя бояться? Сказал о том Карлу, тот усмехнулся:

– А князю и не надо, чтоб как степняков боялись и ненавидели.

– А что надо? – удивился отрок.

– Чтоб боялись, но уважали. Князь суд по совести чинит, дань тоже по совести берет, а ежели добром подчиниться не хотят, так и побить может, сам же видел. Вот и договариваются сейчас, чтоб больше таких ратей не было.

Снова фыркнул, не зная, что ответить, Ингорь. Карл добавил:

– Молод ты еще, потом поймешь, что если против своих славян воевать да дружинников терять, то против врагов-набежников некем обороняться будет. Прав Олег, много раз прав, князь должен быть не столько храбр, сколько мудр, люди любить и подчиняться станут. – Видя, как поморщился от таких речей Ингорь, покачал головой. – И в спину не ударят, когда от врага отбиваться придется. Подумай о том.

Ингорь понимал, что, может, Олег и прав, но ему так хотелось горячей сечи, ярких побед с разгромом противника, многими побитыми врагами и большим количеством награбленного. Рассказывал же Карл про Атиллу с его гуннами, которые топили всех в реках крови и которого до сих пор вспоминают с содроганием. Вот это слава, не то что у Олега!

Там же у древлян увидел Ингорь, что Олег и жестоким быть может. В их лесах хорошие ловы были, решил князь поохотиться перед своим уходом обратно в Киев, Ингоря с собой взял. Охота задалась, хорошего оленя взяли, лису да по мелочи много кого, дружинники довольно галдели на поляне вокруг добычи, Олег стоял довольный. У Ингоря от верховой езды щеки разгорелись, глаза блестели, он с раздувающимися ноздрями глядел на то, как освежевывают тушу оленихи. И вдруг княжича резко толкнул в сторону в снег стоящий рядом дружинник. Не успел Ингорь возмутиться, как полетел на землю и услышал, как закричал Олег кому-то:

– Взять!

Оказалось, что дружинник увидел, как натянул лук против княжича спрятавшийся за деревом древлянин, но успел оттолкнуть Ингоря. Древлянина поймали, и вот тогда все увидели настоящий гнев князя, он был страшен. Самого виновного разорвали меж двух деревьев, а его село сожгли, обратив всех жителей в рабов. Олег снова собрал древлянских бояр и объявил, что если еще кто попробует убить княжича, то племя будет истреблено полностью. Те молчали, понимая, что их вина за сородича. С решением Олега наказать виновных согласились, правильно, ведь княжич никому плохого не сделал.

Ингорь навсегда запомнил побелевшее лицо Олега, его бешеный взгляд, раздувающиеся ноздри, сжатые на рукояти меча пальцы. Страшен во гневе князь, это запомнили все, и древляне в том числе.

У самого княжича долго болело ушибленное при падении плечо, дружинника же Олег щедро отблагодарил за спасение Ингоря. Древляне прислали во искупление своей вины дары и красивых девушек, но князь все отправил обратно со словами, что жизнь княжича не купить подарками. Надолго после того притихли древляне, головы не поднимали, помня свою вину.

Зато другие племена – северян и радимичей – Олег данью обложил легкой. На вопрос, почему, ответил, что они с хазарами граничат, ни к чему на границах владений недовольных иметь. И снова не все понял Ингорь, ведь только что князь говорил, что негоже иметь сопротивление под боком…

Карл объяснил, мол, одно дело рядом, куда успеть можно, да и сопротивлялись древляне, их только ломать и можно, а другое дело далече и по-доброму. Вятичей же князь и трогать не стал, договорился о мире с их воеводами и на том остался. Про вятичей Карл пояснил, что их вообще по лесам выловить тяжело, точно варягов в море, пока бегать станешь, половину своей дружины в болотах потеряешь. Пусть лучше миром живут рядом, дойдет и до них очередь.

Ингорю все это не нравилось, хотелось битв, ярких побед, моря крови… Карл вздыхал:

– Мал ты еще, княже, подрастешь, поймешь, как лучше.

Бесконечные напоминания о его малолетстве и неразумности страшно злили Ингоря, где-то глубоко оседали раздражение и желание все сделать по-своему.

Постепенно князь установил сроки и то, как ходить в полюдье. По полгода с ноября до апреля отсутствовал Олег в Киеве, объезжая племена, творя суд и собирая дань. Сразу же оказалось, что объехать всех невозможно, тогда он велел местным князьям самим собрать что для Киева положено и доставлять поближе к тем местам, где проходить станет. Сначала князья были весьма недовольны, но потом, видно, сообразили, что так им же лучше, Олег не мог уследить за всеми, а дань поставлялась от дыма. И сколько тех дымов, каждый малый князь считал сам.

В полюдье князь отправлялся с большим числом людей, двигалась и дружина, и большое число помощников. Надо было дань не только забрать с племен, но и привезти в Киев. Сначала выходили к непокорным древлянам, до них был всего один день пути от стольного града. Здесь заходили в города Искоростень, Вручий и иногда в Малин. Все, что собрали, отправляли сразу же еще не замерзшей водой по Ужу в Днепр. Пока ходили по древлянам, а князь старался здесь показать свою силу, чтоб боялись, на реках вставал лед.

Дальше двигались уже по замерзшим рекам, либо берегом, если лед еще плохо держал, на Любеч. Здесь жили по берегам дреговичи. Оттуда шли на Смоленск к кривичам. После Смоленска шли к Ельне и уже заканчивали Черниговом. Так проходило время до весны, по воде спускались по Десне к Днепру. Набранное после Искоростеня до Смоленска оставляли там же, по весне от кривичей ладьями все сплавят к Киеву по воде, так удобнее. И верно, не везти же все с собой, и так в полюдье отправлялась тьма народа. Вперед уезжали те, кто готовил становища для остановки, запасали еду для людей и корм для лошадей, охраняли припасы от татей, ждали князя с дружиной.

Полюдье кормило всех, в него ходивших, зиму, оно же давало запасы и на лето. Не всегда племена собирали дань честно либо вообще артачились, тогда в дело вступала княжеская дружина. Это Олег любил меньше всего, он устанавливал порядки очень твердой и жесткой рукой, но старался избегать прямой рати с племенами.

И вдруг нашел выход – заставил князей клясться по роте, чтоб знали от бога свою ответственность за повоз. Помогло, то ли князя боялись, то ли и впрямь клятву блюли. Варяги говорили первое, славяне второе. Сам Олег на этот счет молчал.

Быстро и хорошо наладили и сбыт дани. Собранное в полюдье и присланное Ново Градом надо было успеть за теплые месяцы отправить, а того лучше продать на рынках Царьграда, Итиля, в Булгарии, отвезти через Краков далее на Дунай или уж совсем далеко с караванами к арабам. Для всего этого требовалось огромное количество лодей. Еще в Ново Граде Олег понял, что заботиться о лодьях для летнего похода надо с осени, летом рубить их будет поздно. А ведь нужны еще ветрила, значит, толстина, значит, лен, конопля и для ужищь – корабельных канатов тоже…

Киль лодьи делали из одного дерева, так прочнее, и многие сотни дерев рубились и свозились к воде, чтоб сделать однодревки. По велению Олега целые веси и села занимались этим делом, делали лодки, растили льны и коноплю, ткали толстину, крутили ужища. И собирали лодьи в Ново Граде и Смоленске, Чернигове, Любече, Вышгороде, чтоб по весне поставить их на воду и погнать к Киеву. А там дальше по Днепру мимо страшных порогов до самого моря. Крепкие должны быть лодьи, чтоб выдержали и пороги, и морские ветра, и обратное плаванье. Но славяне свое дело знали, лодьи выходили крепкие.

Глядя на вереницу судов, вытянувшихся по реке вдоль киевского Подола, готовых к отплытию, Олег усмехался, указывая Карлу:

– Что, видел ли где-нибудь такое? Ты вот про франков все знаешь, а они про нас знают?

Карл качал головой:

– Нет, княже.

– То-то и оно! – возмущался князь. – А надо, чтоб знали! Знали, что мы богаты, есть у нас многое, есть чем торговать!

И неизменно добавлял:

– Но чтоб понимали и то, что сильны, что свое добро и свои земли защитить от любых набежников сможем!

Больше всего князя интересовали не франки, которые далече, а ромеи, с которыми торговля шла бойкая. Чего не знал, спрашивал. Если не знали те, кого спрашивал, звал других, а нет, так и наказывал купцам разузнать. Карл дивился интересу князя и радовался.

Многое знал Карл про франков да греков, про саксов да арабов, про дальние страны, а вот про славян – мало. Но не стеснялся в том сознаться и с любопытством расспрашивал людей сведующих. Только очень быстро понял, что историю славянскую лучше всех те же волхвы знают, к которым князь ходит.

Долго маялся Карл, не решаясь спросить у Олега, можно ли и ему на капище сходить, с волхвами поговорить. Боялся гнева княжьего, может, чужому и вовсе нельзя туда приближаться. Потом стал осторожно выспрашивать о том, чего не знал, про богов славянских, про племена, про города древние. Когда Олег понял, что теперь уж не Карл его учит, а он Карла, захохотал. Но ответил, что расспросить лучше у волхвов. Франк даже обрадовался, не нужно просить, князь сам упомянул.

Олег вздохнул:

– Ох, и любопытен ты! Пострадаешь когда-нибудь за это! Так и быть, спрошу, можно ли тебе прийти.

Старый волхв ответил, долго не думая, что любого человека, который не праздно интересуется, всегда рад видеть. Чужеземцу не все открыто будет, и свои не все знают, но то, что молодому княжичу передать сможет, это расскажут непременно.

С тех пор на капище зачастил и Карл, подолгу сидел рядом со старцем, его речи слушал. Сам говорил мало, только спрашивал. А что потом рассказывал Ингорю – про то только он и знал. Но мало одному рассказать, чтобы другой все понял и запомнил, если человек сам не захочет, никакое учение в нем долго не задержится.

Ингорь не хотел, ему не слишком нравились рассказы про славянских богов и обычаи, про то, как раньше жили и где селились. Другое дело – про Атиллу или готов… Франк напоминал, что из-за гуннов у славян осталось только семь родов, спасшихся в глухих лесах, но княжич только фыркал, ему было неинтересно слушать про славян. Другое дело скифы! Лихие наездники, смело воевавшие со всеми подряд, будоражили воображение мальчика.

Глава 30.

Шуй, купец, не единожды ходивший в самые разные земли с самыми разными товарами, наконец решился. Он хорошо знал Хазарию и положение дел в ней, всегда страдал от необходимости платить в Итиле десятину и дрожать от возможности угодить на невольничий рынок за малейшую провинность перед местными чиновниками. Шую очень хотелось нет, не спокойной жизни, а уверенности. Он готов быть снова и снова идти с караванами на край земли, но должен был знать, что обязательно вернется, не сгинет в бескрайних просторах хазарских степей. Шуй уже несколько раз слышал от купцов о новом киевском князе, слышал о его стараниях сделать Киев крепким. В первый раз это едва не стоило бедняге купцу жизни, об отказе киевлян платить дань Хазарии чиновнику в Итиле сказали как раз тогда, когда перед ним стоял, ожидая разрешения начать торговлю, несчастный Шуй. Гнить бы косточкам купца в канаве хазарской столицы, не окажись случайно тут же знакомый хазарин-иудей. Только сверкнул на Шуя глазами чиновник, только рот открыл приказать бросить беднягу в яму, как иудей, увидев Шуя, рассмеялся:

– Это же не киевлянин! Он только скору возит киевскую, а так наш, иудей из Корсуни.

– Из Корсуни? – удивился чиновник. – Где твой дом в Корсуни?

Знакомый иудей Ягуда сказал первое, что пришло в голову, но, к счастью, Шуй не просто бывал в Корсуни, а имел там друзей, поэтому легко назвал один из домов, где его всегда хорошо встречали.

Удалось откупиться от чиновника дорогими подарками, почти все отдал тогда Шуй, только бы уйти живым из Итиля. Понял тот чиновник, что купец славянин и не из Корсуни, потому и выманил у него скоры сколько хотел. Шуй постарался быстро убраться восвояси, отдав товар за гроши, только что не в убыток, местным торговцам, но обиду на хазар затаил нешуточную. Только что он мог, простой купец, в его ли власти воевать с Хазарией? Потому, когда услышал в третий раз про сильного киевского князя Олега, решился-таки пойти к нему.

Олег, привыкший с юности, что удобство для сильного воина – дело если не последнее, то совсем уж не первое, не особо заботился и об удобстве тех, кто жил рядом. Дружинники князя не жаловались, они привыкли к тому же, а вот бояре да князья, что пришли в Киев вслед за князем или были еще при Аскольде, норовили построить себе новые хоромы – удобные и просторные. Олег не перечил. Сам он остался в тереме, первые камни которого закладывал, может, еще сам Кий. На первом ярусе от больших сеней по обе стороны расходились длинные узкие переходы. В самих сенях все время есть княжьи дружинники – гриди, мимо них не пройдешь. Это не потому, что князь боится, так было заведено еще при самых первых князьях, Олег не стал менять. Гриди встречают тех, кто зачем-то идет к князю или его ближним, и провожают.

Мало кто старается беседовать с Олегом в тереме, его можно застать там только с рассветом или уж в совсем плохую погоду. Даже заморские гости или послы норовят перехватить князя на бегу, он и дела многие решает так же – споро, не отрываясь от своих занятий. Иначе не успеть. Привык Олег вставать до света и засыпать, когда уж весь город погружен в ночную тьму. Те, кто знает князя хорошо, стараются пристроиться к его шагу с утра и иногда бегают следом до полудня, пока не дождутся своей очереди сказать надобность. Так и мечется по Киеву и окрестным землям за Олегом немалая толпа разных людей. Но он никого и ничего не забывает.

В сенях и переходах нижней части терема стоят тяжелые светильники, такие же висят под потолком, каменный пол местами с канавками, протертыми множеством ног. Здесь пахнет сыростью и звуки шагов гулкие, но глухие, точно камень сначала отталкивает их от себя, а потом, опомнившись, забирает и гасит. Один из переходов ведет в княжескую трапезную, там ежедневно князь ест со множеством народа, сказывается варяжская привычка держать пиры со всей дружиной. Только теперь не столько дружинников за столами, сколько разных людей, с которыми у князя дела. Дружина не в обиде, Олег не забывает старых друзей, старается, чтобы дружина была всегда сыта и не имела ни в чем надобности. Тех, кто сильно посечен в боях или просто состарился, князь селит в гридне и поит-кормит со своего стола. Оставшиеся на службе, видя такое, спокойны – если и станут немощны, то, пока Олег жив, им околеть в нищете не грозит.

Второй ярус князь сначала был вынужден расширять, чтобы поместить Ингоря и его наставника, но потом сделали и большую палату, где Олег принимал послов и гостей, приходивших в Киев, потом туда снесли оружие и доспехи прежних правителей, чтоб все видели, что город славен древними воинами, там встали княжьи знамена. Позже наверх перебрался и сам Олег, из верхнего яруса высоко стоящего терема ему были хорошо видны город и река, и хорошо думалось.

Сегодня к Олегу с утра пристал низенький толстенький купец, из тех, что ходили на восток, чаще к хазарам. Олег уважал гостей не только за умение найти свою выгоду, но и за бесстрашие, иногда отчаянное, ведь идти далече с товаром всегда было опасно. Это сродни участию в набегах, только на драккаре вокруг тебя вооруженные товарищи, и сам ты с мечом и в латах, а купцы хотя и тоже с мечами, но не так вооружены.

Олег уже хорошо разбирался в людях, умел заметить, когда человеку важна не только собственная выгода, но и выгода земли, его взрастившей или приютившей. Этот купец был таков, начал что-то говорить о том, что притесняют гостей в Хазарии, мол, не только его, не о себе речь ведет, а вообще. И что Хазария слабеет…

Олег не стал слушать его разговоры в тереме, вдруг позвал с собой. Купец быстро согласился и засеменил за князем сначала вон на крыльцо, а потом и с княжьего двора.

Шуй едва поспевал за князем, Олег по привычке шагал широко, маленький купец быстро перебирал своими кривенькими ножками, бежал почти вприпрыжку, но все одно – начал отставать. Заметив это, князь удивленно оглянулся, смерил взглядом низенького толстенького Шуя и вдруг от души расхохотался:

– Присядем, что ли. Чтоб ты рысью не несся.

Шагнул к поваленному дереву, пригляделся, оставил купцу место пониже и примостился сам.

Шуй взобрался на ствол, но там, где он был достаточно толстым, чтобы выдержать его тушку, ноги купца не доставали до земли, пришлось сидеть так неудобно, рискуя в любой момент свалиться. И снова Олег пожалел купчишку, хотя и не любил разговоров в тереме, а позвал в дом.

Купец только что пришел с караваном с Итиля и, слышав про интерес князя к торговым делам, решил явиться к нему, вдруг что перепадет. Недавно сел в Киеве князь Олег, но уже всем известно, что держит он полян твердой рукой. Шуй не первый день жил на свете и не один десяток раз ходил с караванами в дальние земли, он с первого взгляда на Олега понял – это Хозяин, ему нужно служить! Хитренькие черные глазки-бусины Шуя перебегали с места на место, стараясь все увидеть, все схватить, все запомнить. Это заметил и князь, но когда его глаза встретились с глазками Шуя, купец не опустил свои, стойко выдержал жгучий властный взгляд князя. А ведь выдерживали далеко не все, наоборот, мало кто. Олег привык, что через несколько мгновений человек опускал очи долу, а этот бочонок на коротких ножках честно смотрел, не отводя своих бусинок. Князь усмехнулся, что ж, поговорим, посмотрим, на что ты способен.

Шуй присел на указанную князем лавку и отер вспотевший лоб тыльной стороной ладони, мелкие бисеринки пота выступили у него от быстрой ходьбы, легкие, придавленные круглым животом, с трудом справлялись со своей задачей, пыхтящее дыхание купца выдавало его усталость даже больше этих капелек. Олег снова усмехнулся, не так давно его самого ни одна лошадь, кроме разве любимого Фарси, которого забили по его приказу, не могла нести, а сейчас вот стал почти как все. Князь мысленно явно умалял свои размеры, лошади-то его уже несли на своей спине, но ростом и объемами он значительно отличался от окружающих. Большой князь, очень большой.

– Ну, рассказывай, что видел, что слышал.

Шуй глотнул поднесенного девкой меду и, откашлявшись, принялся рассказывать Олегу про Хазарию. Уже после первых слов взгляд князя стал пристальным и требовательным, он как бы предупреждал, что если начал говорить, то теперь уж ничего скрывать не смей. Шуй даже слегка поежился, недаром он слышал, что новый киевский князь волхв, и то верно, будто внутрь глядит, ничего не утаишь.

Глава 31.

Хазария, Хазария… Давнее проклятье славян и всех, кто рядом с ней. В ее столице Итиле пересекались торговые пути с севера и запада на восток и юг, хазары сидели на караванных путях и в полной мере этим пользовались. На богатейших рынках хазарской столицы можно было купить самые лучшие меха, ткани, мед, оружие, дорогую посуду, все, что производили Запад и Восток. Богатым был и рынок рабов, особенно много на нем продавалось славян. Туда со всех сторон привозили дань, собранную с подвластных народов безжалостными тадунами, наместниками на завоеванных землях. Пройти с караваном на Восток, минуя Итиль, было невозможно, приходилось платить десятину Кагану и еще торговать на местном рынке. Этот порядок казался незыблемым.

Кроме того, хазары были бичом для соседних с ними славянских племен из-за бесконечных набегов, хищные ватаги хазарских наездников, привыкших жить грабежом и только им, часто налетали на мирные селения, сея кровь и страх, уничтожая их огнем и мечом.

После прихода в Киев Олега поляне перестали платить дань хазарам, и те обязательно наведаются в полянские земли. Об этом предупреждал князя Шуй, но понимал, что Олег и сам про то ведает. Другое хотел донести он до князя, но опасливо огляделся, чтоб не услышал кто, что говорить станет. Олег усмехнулся одними глазами, мотнул большой головой:

– Не бойся, здесь чужих ушей нет. Говори.

И снова расписывал богатства и жестокость беспокойных славянских соседей Шуй, не зная, как приступить к основному. Олег уже понял, что купец хочет сказать что-то очень важное, но то ли не решается, то ли не знает как, потому помог ему сам:

– Не тяни! Говори сразу дело, про то, что Итиль – богатый город, я уже слышал.

И Шуй стал говорить, что Итиль, да и вся Хазария уже подточена изнутри, она поражена болезнью, хотя внешне это еще не заметно. И не в том дело, что после нападения на нее стодвадцатитысячной армии арабов под предводительством Мерована Кагану пришлось подчиниться и даже принять ислам. Каган вообще превратился в символ, а царем стал Обадий, один из хазарских беков, после него так и повелось. Но Обадий допустил другую ошибку – только что арабы попытались насадить в каганате ислам, и часть населения последовала за своим живым божеством, а новый царь стал иудеем и принялся также активно насаждать уже свою веру. Это привело к междоусобицам. Нынешний царь тоже иудей…

Олег возразил:

– Слышал, что в Итиле любую веру терпят и с Византией дружат, а те христиане.

Шуй заюлил, но, наткнувшись на требовательный взгляд Олега, пояснил:

– То раньше так было, мусульмане терпели христиан, а иудеи нет. Оттого и с Византией ссориться стали…

Олег хмыкнул, да, Хазария богата, но чужим богатством. Сами хазары живут только набегами да кочуют со стадами. Те, у кого скот есть, с ранней весны до поздней осени движутся за свежей травой со своими юртами по кругу по степи, им Итиль и не нужен. А те, у кого скота нет, сидят в пыльном, грязном городе в жару и стужу. Шуй прав, в Хазарии нет и не может быть единства, про то они еще в Ново Граде с Раголдом говорили, в Итиле множество языков и религий не только из-за большого количества гостей со всего мира. Сам народ не знает единой веры, в столице живут рядом и мусульмане, и иудеи, и христиане, и язычники, и вообще непонятно кто. Но и в Ладоге тоже намешано, только там все едины были, а, если верить Шую, в Итиле все рядом и каждый сам по себе. Храмы отдельные – мечети, синагоги, христианские храмы и за городом языческие капища… Пусть себе, да только и суд разный, для иудеев свой, для мусульман свой… Все разное – базары, бани, кладбища. Народ рядом, но не един.

Шуй, желая проверить, понял ли князь его намеки, глянул тому в лицо, но увидел только жесткие насмешливые глаза да сжатые губы. Ничего не поняв, купец осторожно добавил:

– Слабеть стала Хазария, княже, изнутри слабеет.

Олег кивнул:

– Понял про то. Плохо, когда на земле живут рядом да не дружно.

Купец видел, что не все говорит Олег, решил подтолкнуть:

– В поход на них надо, пока меж собой не дружат, и прихлопнуть! – он выразительно шлепнул одной пухлой ладошкой о другую. В ответ князь расхохотался:

– Твоими руками только хлопать! – И тут же стал серьезным. – Не-ет… пока со мной одни поляне да древляне, на хазар идти рано.

Шуй расстроился, он так надеялся, что сильный князь, о котором уже услышали далече, пойдет на Итиль, разобьет проклятых хазар и даст свободно торговать на Итиле. Олег понял его обиду, снова усмехнулся и поманил к себе, ближе к столу. Отодвинул на нем все в сторону и стал угольком из печи чертить прямо по тщательно выскобленным доскам.

– Смотри, тут мы, – он показал на изгиб Днепра на рисунке. – Тут древляне, тут уличи, тут северяне, тут вятичи, тут радимичи, тут кривичи, это дреговичи, это… – Князь резкими движениями обводил разные круги, обозначая места, где живут называемые племена. Шуй, который с караванами исходил все вокруг, поражался точности его знаний и только кивал. Да, он понимал, что до хазар далековато, но не настолько, чтобы они сами не могли подойти к Киеву. Но Олег показывал ему другое, хазары торгуют чужими товарами, в большой степени теми, которые берут у подвластных им славян как дань. Если перестать платить дань хазарам, это сильно подорвет их торговлю.

– Но тогда они сами придут за данью!

Олег довольно откинулся на стену:

– Вот то-то и оно! Пусть идут! Аскольд служил хазарам, их тадуном у полян был, а я не плачу дани! Хазары по степям бегают, за ними угнаться тяжело, а взять сейчас Итиль не могу, сил не хватит. И за спиной останутся те же уличи да вятичи. И из Киева уйти нельзя, здесь еще власть не так крепка…

Князь точно размышлял сам с собой, Шуй, однако, загрустил, слишком осторожным оказался этот с виду сильный князь, боится из Киева шагу ступить. Так ничего не завоюешь, а всем известно – не завоюешь ты, завоюют тебя. Олег словно понял его мысли, вроде на них ответил:

– Сначала в Киеве укрепиться надо, потом соседей рядом примучить, чтоб мне дань платили, а не хазарам, а уж потом…

А что потом, не сказал, только добавил слова благодарности за сведения, что принес, позвал своего человека, сказал, чтоб выплатили деньги хорошие за помощь, да посоветовал связаться с Раголдом:

– Ведаешь про такого свейского купца?

Шуй кивнул:

– Знаю такого. Только он сейчас у греков.

– А ты его там видел?

– Видел.

– Когда?

– В это лето… – слегка растерялся от княжеского напора Шуй.

– Ты же у хазар был? – Глаза Олега стали стальными.

Но купец не растерялся:

– Был. Я из греков к хазарам. – Тут Шуй понял, что насторожило князя, тоже усмехнулся. – Не лгу я, княже, был в это лето и в Константинополе, и в Итиле. Есть тому свидетели. И не лазутчик я, к тебе по своей воле пришел.

– Почему? – снова вперился в него Олег.

Шуй слегка повел плечом:

– Сильный ты, все говорят. Только…

– Что? Ну, не молчи, худо будет!

Купец поднял голову, понимая, что или победителем отсюда выйдет, или вообще не выйдет:

– Аскольд по всей земле походами ходил. При нем воинская слава была. И тебе надо…

– Зачем? – Олег снова сел, уж больно возвышался над маленьким Шуем. – Аскольду воинская слава надобна была, а мне государство. Я земли в единый кулак собрать должен.

Теперь уже Шуй задал этот вопрос:

– Зачем?

– Чтобы не били поодиночке. Если бы были вместе поляне да радимичи, вятичи да кривичи, словене да дреговичи, да все остальные, разве смогли бы что хазары с нами сделать?

Уже выходя, Шуй не удержался и поинтересовался:

– Княже, позволь спросить?

– Спрашивай, – разрешил Олег. Ему понравился этот любопытный, лезущий пусть и не в свое дело, но умный купец. Его надо использовать, как и Раголда, он многое знает и понимает. Хороший помощник будет.

– Слышал я, что ты дань платишь варягам?

– Плачу! – хохотнул князь. – И ты туда же? Плачу, потому как бегать за ними по всему Варяжскому морю недосуг, дружину сильную в Ладоге держать не с руки, а самому там сидеть тем более. Пусть лучше свое возьмут да не трогают ильменских и пути торговые. Вот и за хазарами бегать не с руки, но дань платить не стану и другим не дам. Пусть лучше мне платят.

– А может, лучше тоже заплатить?

– Нет! – отрезал князь. – Здесь время прошло! Да и сам сказал, хазары живут той данью. Не станем платить, и пропадут злодеи, а? – Махнул рукой: – Иди, недосуг мне, дел много. Из Киева не уходи, пока с Раголдом не встретишься.

Шуй шел из княжеского терема, крепко задумавшись, так, что даже налетел на какого-то варяга. Тот дорогу уступать не стал, сильно толкнул и ожидал ответного пинка, чтоб завязалась драка, но купец был настолько озадачен речами Олега, что молча отодвинулся в сторону и, обойдя дружинника, отправился дальше. Все равно ему несдобровать, если бы вслед не кинулся посыльный от князя, мол, забыл плату получить! Дружинник поглядел на маленького толстенького Шуя и теперь уже почтительно сам уступил ему дорогу, видать, этот пузатый бочонок на кривых ножках – княжий человек.

А княжий человек через четыре дня встретился с приплывшим в Киев Раголдом и до конца своей жизни стал лазутчиком князя Олега, прежде всего для связи с Итилем.

Глава 32.

В Киеве текла обыденная жизнь, и ничто не говорило о возможном походе. Князь занимался хозяйством – затевал стройки, возводил новые амбары для хранения дани, укреплял крепостные стены, следил за расширением пашни, устройством новых медуш, сбором съестного, поступлением припасов от ближних данников. И все время наказывал своей дружине не задевать людей, решать все миром и по справедливости.

Ингорю были совсем не интересны заботы Олега, он привык к мысли, что удел князей – военные походы, что правитель должен завоевывать новые земли, бить врагов, а Олег хоть и ходит на соседей, но не бьет их, а только дань платить заставляет. Конечно, хитрость – это хорошо, наставник сначала все разведывает, вернее, не он, а его купцы. Вон Раголд сходит с товаром к соседям, посмотрит, князю расскажет, тот подходящий момент выберет, нагрянет, встанет с дружиной так, чтоб отрезано племя от своего капища оказалось, и по-доброму предлагает, чтоб дань ему платили, а не хазарам. Соседние племена очень долго не думают, хазары, они где, а Олег с дружиной варяжской тут стоит. Если и погибает в таких походах кто, так или по собственной дури, или по недоразумению.

Олег рад, что дружина цела, что очередных данников под себя взял, а Ингорю скучно, где же сеча, где звон мечей? В глубине души считает он наставника своего немного трусом. Хотя и крупный Олег, и на мечах бьется лихо, и силищи много, а воевать почему-то не хочет. И его, Ингоря, возле себя, как малое дите, держит. Сколько раз уж мечтал Ингорь, лежа без сна, что вот скоро уже повзрослеет, сам править станет, пойдет в поход на Византию, как Аскольд ходил… Вот еще чуть-чуть и скажет Олегу, что хватит, готов сам княжить… Но утром видит Олега, чувствует на себе его пронзительный взгляд, слышит разумные речи, понимает, что князь всегда прав, словно знает все наперед, и опускает глаза, бормочет: «Да, княже…».

На княжий двор с улицы донесся какой-то гомон. Ингорь тревожно вскинулся, но люди во дворе вели себя спокойно. На вопрос, что за шум, дружинник ответил полусонным голосом:

– На капище снова какого-то бога повезли…

Это возмущало Ингоря страшно. Как может князь свозить в Киев божков всех подвластных племен?! Зачем?

Однажды уже говорили о том, Олег объяснил, что ставит их всех вместе, чтоб видели, что все ровня.

– Какая ровня? Ты их завоевал, они тебе дань платят!

– Ингорь, у славян заведено почитать тех богов, на земле которых находишься.

– Ну и почитали бы себе. Зачем же в Киев на холм везти?! – не мог угомониться княжич. А старший князь терпеливо втолковывал, что мало людей завоевать, подчинить, надо еще и в своих союзников при том обратить. Для того и идолов свозят в общее капище, чтоб молились вместе, чтоб не чувствовали себя хуже других, чтоб видели, что их богов уважают. А раз богов чтят, не сбросили, не повергли, значит, и самих людей тоже.

– Пусть видят, что я считаюсь с их богами, уважаю их веру…

Вот и стояли на киевском холме привезенные с дальних капищ древние идолы. А про князя народ говорил, что он Верховный волхв, и верил в князя не меньше, чем в самих идолов.

Только одного не было на киевском капище – Чернобога. Навсегда запомнил Олег то, что рассказывали ему волхвы еще в Ново Граде, не трогал Чернигов, не пытался попасть к святилищу на Болдиной горе…

Олег напоминал, что молодому Ингорю Ярилой бы интересоваться не мешало. Княжич только плечом дергал, Ярило – бог любви и страсти человечьей и всего живого. Молодые в Ярилину ночь всегда жгли костры на пригорках и миловались, считалось, что в такую ночь все меж собой женихи и невесты, потому ласка не возбранялась. Славяне верили, что Ярила на зиму уходит, даже хоронили его – состарившегося, плешивого, а весной снова вернется. «И чего в том хорошего?» – спрашивал Ингорь. Старший князь хохотал:

– Девку себе найди на такую ночь по душе, тогда и узнаешь, что хорошего!

Олег даже попробовал свозить Ингоря к Ярилину святилищу на Ярыни, что у древлян. И день для того выбрал лучший – когда славили бога плодородия, бога всего живого, бога молодых. Туда со всех концов славянских земель собрались молодые парни и девушки поклониться. Где-то Ярилой наряжали парня, где-то молодую девицу, но всегда они сидели на белых конях и в белой одежде, украшенные ржаными колосьями, венками цветов…

Князя и особенно княжича, конечно, сразу заметили, и хотя на этом празднике все равны, на Ингоря стали заглядываться молодые девушки. Сначала он смущался такого внимания, хмурил брови и даже краснел, но всеобщее веселье и молодой задор вокруг сделали свое дело – княжич тоже заулыбался. Олег с удовольствием смотрел на сына, вот чего ему не хватает – молодого задора, блеска в глазах, румянца на щеках. Князь постарался держаться в стороне, чтобы не мешать Ингорю, тот, казалось, и забыл о нем. Все верно, так и нужно, когда празднуют бога любви, старшим не место.

Пришло время выбирать себе молодого Ярилу, наряжать его, чтоб возглавил шествие. И тут точно кто подсказал, выбрали княжича! Ингорь смутился, пытался отказаться, но его больно ткнул в бок молодой дружинник князя:

– Нельзя отказываться, княжич! Обидишь.

Олег с удовольствием смотрел на сына, одетого в белоснежную рубаху, в венке из колосьев с вплетенными туда цветами, сидящего верхом на белом коне. Стало понятно, что совсем не слаб тот и не хил, что высок ростом, статен и широк в плечах, отцовская стать брала свое, пробиваясь со временем сквозь материнское. Глаза князя довольно блестели, он не сразу заметил внимательный взгляд Карла, который тот переводил с отца на сына. А когда увидел, смутился, крякнул:

– Вырос княжич, а?

Карл, который вдруг понял, насколько похож Ингорь на самого князя, не смог ничего ответить. Олег вдруг предложил:

– Пойдем, расспросим про Ярилу.

Наставник княжича согласился, пусть Ингорь побудет один, без присмотра, который ему надоел, пусть поиграет молодое ретивое.

Им рассказали, что Ярынь – любимое место Ярилы, хотя его святилища по всем славянским землям стоят. А поставили его здесь давным-давно, когда далекие предки еще шли с Дуная. Тяжело перешли Угорские горы, потеряли почти весь скот, и нечем было детей кормить, многие погибли от болезней. Тогда попросили бога Ярилу, чтоб помог им. И тот помог – силой любви все живое вдруг приплод дало. И детей народилось больше, чем людей погибло, и весь скот приплод дал, вся птица, а посевы завалили урожаем… С тех пор в древлянской земле чтят Ярилу – бога любви, рождения, продолжения всего живого.

Карл удивился:

– А я слышал, что хоронят его потом?

– И то верно. Ярило – бог яри, если его не хоронить, то он заселит всю землю своим приплодом, опутает корнями, побегами, стволами. Жить негде станет. Вот и хоронят Ярилушку до новой весны, когда его снова встречать будем.

– А не обидно это богу? – Карлу до всего надо докопаться, он не оставит в покое, пока не расспросит. Олег покосился на волхва, как бы не обиделся на глупые вопросы. Но кудесник только улыбнулся одними глазами, пусть спрашивает, это хорошо, когда знать хотят.

Молодежь оглядывается на все цветущее и радующееся жизни вокруг и сама радуется. Это время, когда миловаться не возбраняется, старшие понимают молодой зов, понимают Ярилину силу, помнят себя в молодости… А если забыли, так Ярила всем напомнит, на то он и бог любви и жизни.

Где был княжич той ночью, Олег не расспрашивал, незачем. Только с первыми лучами солнца Ингорь вернулся точно хмельной, глянули старшие на него понимающе, а друг на друга с улыбкой. Хорошо, что привезли княжича к молодым на праздник, нечего ему среди взрослых дружинников сидеть.

Олег брал с собой Ингоря на торжище еще в Ново Граде, но тот был слишком мал и помнил только, что шумно, людно и непонятно. И в Киеве старший князь старался показать княжичу, чем живет торг.

Кого и чего здесь только не было! Русские купцы развешивали и раскладывали скору, мех искрился на солнце, переливался, манил запустить в него пальцы, прижаться щекой.

Греки предлагали ткани, тонкие, почти прозрачные. Осторожно выкладывали на яркое сукно драгоценные камни, брали их толстыми пальцами с рыжими волосками на верхних фалангах, поворачивали, чтобы побежали от граней солнечные зайчики во все стороны. За игрой света завороженно следили не только раскрасневшиеся на морозе боярыни, но и купцы с севера. Женщинам хотелось, чтоб купили, а купцы прикидывали возможный барыш от перепродажи.

Сами свеи предлагали то, что нравилось Ингорю больше всего, – оружие. Мечами он готов был любоваться весь день. Олег отводил княжича и к русским кузнецам-мечникам, показывал их работу. Но Ингорь презрительно морщился, хотя и по их клинкам точно змеи ползли при каждом движении, а сам булатный клинок гнулся пополам, точно прутик, и выпрямлялся со звоном. Все равно княжичу казалось, что славянам не достичь того, что умеют за морем. Этим он очень сердил Олега. Однажды князь показал ему клинок не на торжище, а в княжьем тереме. Булат был хорош, узорчатая ковка буквально играла, клинок звенел, когда к нему прикасались.

– Смотри, какой мне клинок привезли. Хорош?

Ингорю, который видел выходившего из терема свейского купца, и в голову не пришло, что такое чудо могли сделать на Руси, он стал хвалить булат. Когда Олег услышал все хвалебные слова, какие ждал, он назидательно произнес:

– Его выковали русские мастера близ Плескова. Такие клинки берут не хуже фризских. Так что не ругай огульно своего и не хвали без разбора заморского!

Посрамленный княжич обиженно поджал губы, но все равно мыслей не изменил.

Также Ингорю нравились арабские купцы, их еще называли персидами. Персиды носили на головах странные шапки – вокруг остроконечного колпачка или просто вокруг головы был намотан большой кусок блестящей ткани. В такой шапке зимой зябко, а в дождь мокро, может, потому персиды появлялись только в теплое время. Ингорь спрашивал Карла, как же они дома-то? Тот отвечал, что в их землях зимы не бывает, всегда тепло, а дождь льет редко. Княжич не верил, как это может не быть зимы? А как же снег? И его не бывает, отвечал наставник и рассказывал о землях, где у людей черная, как сажа, кожа и не отмывается. А еще есть, где глаза у людей узкие, как щели. Чуден мир, разные люди живут на свете.

Персиды привозили всякие диковины, у них были еще более тонкие, чем у греков, паволоки, пахучие порошки, иногда очень горькие или жгучие, но если добавить немного в еду, то она становилась вкуснее. Ингорю не давали даже притронуться к таким порошкам, пока не попробует сам купец. Однажды персид взял в рот щепотку и рухнул замертво. Карл объяснил Ингорю, что это был яд, таким человека извести можно, если захочешь. Со всеми купцами, что были вместе с умершим, разделались дружинники Олега тут же, а Ингорь на всю жизнь запомнил, что у купцов есть такое средство.

Самому Олегу больше нравились ряды, где торговали русичи. Ингорь не мог понять почему. Там продавали обычные вещи, кроме скоры еще воск, мед, рыбу, зерно, льны, железные изделия… Старший князь с удовольствие наблюдал, как это охотно раскупают греки да свеи, да другие. Потом вдруг хмурился, точно что вспомнив, что-то тихо говорил Карлу, тот согласно кивал.

Но Ингорь недолго приглядывался к лицу наставника, его привлекали клетки с птицами. Княжичу очень нравилось выпускать птах на волю. Когда открывалась дверца клетки, птица еще немного сидела, словно не веря в свое счастье, потом какая тихо, бочком подбиралась к окну на свободу, какая бросалась сразу. Оказавшись снаружи, любая птица немедленно взмывала вверх, чтоб не посадили обратно. Ради этого мига стоило птаху сначала поймать и посадить в клетку, чем Ингорь иногда и занимался с приставленными к нему боярскими отроками.

Выпускать птиц любил и сам Олег, поэтому каждый их поход на торжище заканчивался свободой для нескольких птах. Хитрые мальчишки быстро прознали про это и стали приносить клетки с птицами прямо на княжий двор, зарабатывая таким образом. Особенно старался косоглазый рыжий Перх, пока Олег не понял, что он приносит уж в который раз одного и того же скворца. Оказалось, и впрямь мальчишка подобрал его еще птенцом, выходил и приручил, отпущенный скворец тут же возвращался домой, а Перх чуть погодя снова нес его княжичу. Олег посмеялся, щедро заплатил хитрецу, но велел на двор больше не пускать, хотя тот принес другую птицу.

Еще одной заботы Олега никак не понимал Ингорь. У князя бывали странные люди, а однажды он показал княжичу кусок тонко выделанной телячьей кожи с нанесенными на него краской знаками. Такие знаки Ингорь видел и на деревянных дощечках. И на браслетах, и на рукоятях мечей, и на бересте… На браслете они означали чей, как и на кадушках и другой утвари, на дощечках и кусках бересты чаще всего записывали долги ради памяти. Эка невидаль… Ингорь знал, что греки использовали ради того тонкую телячью кожу. Зачем? Долги не вечны, для них сойдет и береста, а виру лучше на дощечке.

Но Олег сказал, что это пергаменты, которые рассказывают, что было раньше. Снова пожал плечами Ингорь – у него есть Карл, который знает все, не Карл, так другой сыщется, те же любимые Олегом волхвы. Князь нахмурился:

– У тебя есть Карл, а у других нет. Да и все ли он знает, все ли ты упомнишь? Волхвы про свои земли да народ запоминают, им чужие ни к чему. А в Царьграде давно события записывают. Великое дело – пергаменты, они могут правнукам рассказать про нас и нашу мудрость передать.

Сам Олег внимательно разглядывал значки на телячьей коже, словно те могли поведать о чем-то. Княжич сколько ни всматривался, ничего, кроме нескольких знакомых буквиц, не увидел. Ингорь решил для себя, что просто князь волхв, и ему открыто, что от других скрыто. Зато Карлу пергаменты тоже понравились, наставник увлеченно сравнивал два из них. Олег пояснял что-то про ромеев. Ингорю было неинтересно, но он не рискнул уйти без княжьего позволения и поневоле прислушался.

Олег спорил с Карлом о каких-то солуньских братьях, горячился, доказывая, что их письмена видел еще у Ильменя, когда только пришел с Рюриком. Карл не верил, что такое может быть, говорил, что солуньские братья-монахи придумали и начертали эти буквицы.

– Врут твои монахи! Все врут! Потому и не люблю их. Давно русичи такими буквицами пользовались. Что не на пергаменте писали, так незачем, а писаное сам видел. Просидел твой Константин в Корсуни сиднем, научился у тамошних славян их письму, да потом за свое и выдал! Не люблю! Чтоб не показывались более твои монахи на моей земле, не то велю меж двух берез рвать!

Карл возражал, что монахи не его, что они ничего плохого не делают, а что свою веру хвалят, так каждый своему богу молится и дары приносит. У славян тоже много богов.

Ингорь не раз слышал спор князя с Карлом об этой вере, Олег не желал допускать на свою землю любых проповедников, грозил расправой. На вопросы Карла, почему, ответил, что не в вере дело, племена, с таким трудом собранные, развалятся снова, если их заставлять новым богам молиться.

– Не время расшатывать то, что едва установилось! Славян сейчас скрепляет вера в одних богов, и то разных. А коли другую веру утверждать мечом стану, так совсем против меня пойдут. Ни к чему это!

Ингорь видел, как замер после таких слов Карл, точно услышал какую-то очень мудрую мысль. Сам княжич удивился, в Киев приходили разные люди, разным богам поклонявшиеся, почему нужно запрещать кому-то учить своей вере славян?

По тому, как горячился Олег, Ингорь понимал, что князя очень задевает разговор, и решил потом расспросить Карла и про солуньских братьев, и про их веру.

Случай выдался не скоро, но когда спросил, нахмурился сначала Карл, даже помрачнел, потом стал объяснять.

Про братьев рассказал, что это были два монаха из Солуни, Константин и Мефодий. Константин, когда постриг принял, стал Кириллом зваться. Ингорь про постриг не понял, но решил выпытать потом. Карл сказал, что они христианской веры, верят в единого бога, и чтобы записать вот такие пергаменты на славянском языке, придумали буквицы. Олег же твердит, что те буквицы славяне давно знали, мол, Константин, когда в Корсуни жил, у тамошних славян научился, а сказал, что сам придумал.

– Я и впрямь видел такие буквицы на старых браслетах и дощечках, да много на чем, – удивился Ингорь.

Карл кивнул – все верно, Кирилл скорее всего буквицы перенял и ими свои пергаменты начертал.

– Почему вы его то Кириллом, то Константином кличите?

– Я ж тебе сказал: он постриг принял и назвался Кириллом.

– Что принял?

Пришлось Карлу объяснять княжичу, кто такие монахи, хотя и сам наставник не все толком знал. Услышав, что человек может добровольно отказаться от земных радостей, Ингорь удивился:

– Так они волхвы? Но Олег тоже волхв.

– Нет, они не волхвы, и волхвы их ненавидят.

– Понятно… – протянул княжич, хотя понял только одно – Олег – волхв и потому не любит христиан. А если князь кого-то не любит, то горе тому.

Ингорь был свидетелем, как по знаку Олега на торжище зарубили иудея-ростовшика, что давал купцам одну гривну серебра, а возвращать требовал две. Князь не раз грозил наказать таких, но купцам было нужно серебро, а иудей богател, и все надеялись, что Олег не узнает про их дела. Князь казнил ростовщика и приказал не пускать на торг тех, кто брал у него серебро. Говорили, что прознал, потому что волхв, но Ингорь понимал, что про иудея рассказал Раголд.

Когда прогнанные купцы пришли просить у князя пощады и принесли богатые дары, чтобы загладить свою вину, Олег дары отправил волхвам, а сам допытывался у купцов, почему к иудею пошли?

– Как же без того, княже? Чтобы здесь товары купить, у иудея серебро брали, на него скору, меды, воск, да много чего покупали, везли к ромеям, там продавали и другие товары брали. С них потом долг и возвращали.

Купцы боялись укорить князя, что лишил их возможности брать в долг, а значит, покупать товары в Киеве. С чем тогда идти в Царьград?

Олег усмехнулся:

– Вам товар нужен или серебро? Почему у иудея просите, а не у меня?

– Как же? – растерялись купцы. Неужели сам князь станет давать серебро в долг?

– Серебра не дам! – отрезал Олег. – А скоры да всего остального дам. Кто будет товар, что из дани, возить, с того при обратном торге не десятину стану брать, а вполовину меньше.

Загудели купцы, переглядываются, поверить в то, что услышали, не могут, а Олег глазами заблестел:

– Ну, кто с моим товаром в Царьград пойдет? Но запомните: узнаю, что в долг с двойным возвратом даете, – шкуру спущу!

Ингорь не сомневался, что никто не рискнул ростовщичеством заниматься, Олега боялись и верили, что он волхв. Сам княжич понимал, что Олег просто умен, не надо быть волхвом, чтобы понять, чем человек богатеет, если караванов не водит, а на торге сидит. Князь не любил тех, кто жил чужим трудом.

Совсем по-другому разговаривал Олег с мастерами, в ковню если и входил, то лишь по разрешению ковалей, смотрел уважительно, спрашивал без конца, что не знал, головой качал. Так же и у других, мог подолгу стоять даже над горшечниками, следя за их ловкими руками. Уважительное отношение князя поднимало мастеров в глазах остальных, а ему добавляло людское уважение, всяк понимал, чтобы сделать что хорошо, много труда вложить надо. Не раз Олег твердил о том и Ингорю, княжич соглашался, но считал работу уделом низших. Удел князя – власть, походы, завоевания!

Олег все головой качал:

– Без мастеров не будет и у князя ни меча, ни щита, ни порошней… Помрешь голодным и раздетым.

Ингорь в детстве горячился:

– Я у них мечом отниму!

– А меч где возьмешь?

– Вот! – показывал княжич свой детский меч, старательно выкованный для него Сирком.

– А его кто сделал?

Позже такие разговоры прекратились, Ингорь вырос и стал понимать, что сила князя не только в его дружине, но и в тех, кто дружину кормит, одевает и вооружает. Но все равно считал для себя зазорным возиться с мастерами, если только они не приносили хорошее оружие.

Сам князь Олег мастеровым не был, с детства не приучили, а потом не до того стало.

Глава 33.

Так и текла жизнь в заботах да хлопотах, в думах о детях, о внуках… Наверное, так и должно быть? У живых и должны быть такие заботы…

Сирко редко видел князя, но всякий день про него слушал, все же Киев – град стольный, здесь все княжьей волей полнится. Одно нравилось киевлянам – мир стоял на земле русской, не без стычек, а все ж между собой не воевали. Видно, и впрямь русичам рука сильная нужна. Город рос, торги хорошие были, а когда хорошо, кто же против?

Однако стал поднимать голову древний Ново Град. Он всегда был силен, когда-то, понимая, что может и не усидеть на княжьем столе в строптивом городе, Олег ушел оттуда, удачно захватил Киев, но про Ново Град не забывал. Новогородцы платили дань варягам по триста гривен в год от имени всей Руси. Это было, конечно, городу накладно, вот и поползли недовольные разговоры, что надо от Киева отделиться. Если уж и платить дань, так самим за себя, что Киев Новгороду не нужен, и сами проживут.

Эти слухи доходили до стольного града и до княжьего дворца. Многие даже стали гадать, как скоро князь дружину на непокорный город поведет, мол, пора уже, а то когда и впрямь восстанут, поздно будет. Но князь молчал. Почему? Ингорь снова изводился мыслью о слабости наставника, жалел, что не в его руках сила, рвался придушить Ново Град.

Однако подходило к концу лето, а Олег делал вид, словно и не беспокоит его строптивый город.

Ближе к осени, когда уже поздновато было отправляться в дальний путь, обратно не вернешься, князь вдруг позвал к себе Раголда, успевшего сходить к грекам по первой воде. О чем с ним беседовал, как всегда, никто не слышал, только старый купец вдруг снова засобирался в дорогу. Это удивило всех, кто его знал, но Раголд никому ничего не объяснял. Тоже как всегда.

А засобирался вдруг купец на север через Ново Град. Его отговаривали, мол, забыл, что дальше Ладоги уже не пройти, Нево по осени бурным становится, неровен час и на дне оказаться можно? Раголд ответил, что в Ладоге и перестоит зиму. Решили, что хитрит купец, хочет первым из русичей до Хедебю или Бирки по весне добраться. Тот не отказывался, но и не подтверждал.

Так и вышло, Раголд дошел только до Ладоги, там встал с товаром и ждал весны. Но и весной, как советовал князь Олег, свой товар дальше не повез, и продавать не торопился. Даже ладожане не могли понять, в чем дело. Но из Ново Града стали вдруг приходить странные вести, торг был наполовину пуст – со стороны волоков от Днепра не шли суда! То есть в сторону Киева уходили свободно, а обратно – никого!

Первыми опомнились свеи и норманны, прознав, что к Ново Граду и ходить незачем, а дальше могли не все, те, у кого драккары сидели глубоко и кому волоки смерти подобны, бросились скупать все, что было у ладожских купцов. Тут Раголд сообразил, почему Олег велел свои товары сбывать не сразу, а лишь когда цены пойдут вверх! Быстро продав с огромной прибылью все, что имел, купец отправился восвояси.

В Ново Граде он застал страшную картину – торг был наполовину пуст! Со стороны волоков от Днепра пришли лишь несколько суденышек и принесли ужасные для новгородцев вести. Киевский князь перехватил всех купцов и заставил торговать на Подоле! Как ему это удалось сделать? Не силой, нет, он просто предложил торг без десятины, и сам стал скупать много товара по хорошим ценам. Большинство купцов легко поддались на такое предложение. Кроме того, по Киеву поползли слухи, что в Новгороде свирепствует страшная зараза, и князь-де, останавливая суда, пытается скрыть от всех этот самый мор. Такие слухи отбили желание соваться к Ильменю у сомневающихся. Подол торговал и за себя, и за новгородский торг.

Новгородцы зашумели, сначала грозили стереть с лица земли Киев, а князя повесить на кривой березе. Но шел день за днем, а лодей с юга все не было. Многие понимали, что и Олег долго не выдержит, что надо просто переждать. Но как ждать, если тухнут рыба и мясо, если скорой завалены все склады, если упали цены на все, если стоят полупустыми причалы? И новгородцы сдались, они отправили к Олегу бояр с согласием по-прежнему платить дань варягам и быть под Киевом, как договорились.

Раголд шел вместе с теми боярами и видел, как пустует волок, как грозят им оставшиеся без работы люди, словно виноват не князь Олег, а новгородцы. Еще до Киева им встретились кое-какие купцы и рассказали, что в Киеве якобы поймали троих татей, которые распускали слух о страшном море, и по приказу князя жестоко с ними расправились на виду у всего Подола. Только дома Раголд узнал, что слух распускали люди Олега, а казненные никакого отношения к этому не имели, это были просто три татя-душегуба, которых воевода поймал за черным делом, лишил языков, чтоб не смогли себя оправдать, изуродовал лица, чтоб их не узнали, и лишь потом прилюдно казнил на Подоле.

Но Ново Граду это мало помогло, пока князь сам не повел караван лодей в сторону Ново Града, заморские гости на север двинуться не решились. Только сделал он это после повинной, какую принесли новгородские бояре, да поклялись более не выступать против Киева ни словом, ни делом.

А тогда Раголд подходил к Киеву со стороны волоков и раздумывал, что же такое замыслил князь Олег еще осенью, когда отправлял его в Ладогу? Это только он сказать может. Не терпелось верному помощнику рассказать князю о панике, царившей на торге в Новгороде.

Вон уже показался Вышгород, дальше Днепр круто поворачивает налево, это неспокойное место, там в него вливается река Десна, и обе реки точно спорят, кто из них главный. Ветры тоже борются на этом стрежне. Но стоило Днепру победить Десну, взяв верх, он сразу поворачивал направо, и ветер стихал, поверхность воды становилась голубой, в ней отражались стоящие по берегам леса, луга вдоль речки Почайны, и горы, на которых стоял Киев. Он вырастал, постепенно увеличиваясь, и сначала точно парил над рекой, а потом начинал над ней нависать. С Днепра был хорошо виден частокол стен Горы, со многими башнями, воротами, рвами… И над всем блестели крыши княжеского терема. Внизу, на самой Почайне, на Подоле, высился деревянный Волос – бог скотницы – торговли. У Волоса много дел, но для Подола главное – торговля, потому огромный идол стоял посреди торга на холме, и ему ежедневно, ежечасно приносили богатые жертвы, чтоб торговля спорилась.

Все причалы Почайны забиты судами с опущенными ветрилами, с первого взгляда становилось ясно, что их много больше, чем всегда. Новгородские бояре зубами скрипели, понимая, что это дело рук киевского князя, готовы были загрызть его, как дикие волки, да не доберешься.

А князь встретил их почти ласково, сам рассказал про тех татей, что мором новгородским людей пугали, головой качал… Но Раголд видел, как лукаво блестят его глаза. После все выправил Олег, сам с торговым караваном отправился и обещал каждый год ходить. Поняли новгородцы, что победил их князь, показал, что будет, если запрет Днепр, ведь Ново Град торгом живет, а торг идет больше всего по Днепру. С варягами у него договор, а греки далеко, новгородцам на помощь не придут, незачем, скоры и воска и в Киеве хватит. Никогда больше при жизни Олега Новгород против него головы не поднимал и позже на скуфь вместе с ним ходил. Сумел киевский князь поставить на колени великий город, который сам же и поднимал когда-то, без войска и человеческих жертв. Правда, никому не рассказал о своей хитрости. Зачем? Кто умен, и так все понял, а глупому сколько ни объясняй – проку не будет. И еще он очень уважал новгородцев, всегда свое уважение к великому городу подчеркивал и ни разу не напомнил про попытку бунтовать.

– Разве ты мало силен, что платишь дань варягам? – Ингорь даже не заметил, что говорил не от своего имени тоже, а только об Олеге как о единоличном правителе.

Олег круто обернулся к нему, вышло не слишком ловко из-за грузности. Глаза князя смотрели недоуменно:

– Тот, кто просит мира, должен платить дань!

– Почему ты просишь мира, княже? Уже давно встали крепости в Ладоге и Ново Граде, загородились многие селища по пути из варягов, сколь городов из них выросло… Пусть воюют, отобьемся! Мы и сами воевать варягов можем! Отец спуску никому не давал!

Князь встал, грузно прошелся по горнице, пламя двух больших свечей заколебалось от его движения, по стенам заскакали огромные тени. Стал объяснять, как неразумному дитяти:

– Отбиться можно, да только нужно ли? Подумай, что легче – держать большие дружины на Волхове или заплатить, чтобы Ново Град не трогали?

– Кто платить станет? Дань собирать нужно.

Олег сел, усмехнулся:

– Ново Град и платит. Сам берет с соседей и платит! – Устало потер шею рукой, вздохнул: – А дружина для другого нужна…

Глава 34.

Зима выдалась нехорошая, сначала, когда снега намело по колено, люди радовались – с хлебушком будут. Но только успел пройти Корочун, и день стал перебарывать ночь, как закрыли солнышко тучи, и вдруг потеплело. Точно Зима-Морена раньше времени весне свое место уступила. Радоваться бы теплу, а пахари печалятся. Снег стал рыхлым и ноздревато просел, весной уже давно ручьи побежали бы, но пока рано, и в натоптанных людьми и скотиной местах вода вперемежшку со снегом превратилась в кашу. Мужики хмуро оглядывали поля, худо, если снег выпадет после морозов, но так тоже плохо. Внизу под сугробами он подтаял, зеленые ростки стоят в воде. Ударят морозы, и превратится вода в лед, погубив всходы, а нет, так сгниет все, что осенью посеяли. Вот и вздыхали пахари – погибнут озимые… Тогда одна надежда – на яровые…

Яровые… Их название от Ярилы – весеннего веселого бога, что разбудит спящую пока под снегами Мать Сыру Землю своими горячими поцелуями. Только надо, чтобы вовремя это сделал. Опоздает – и не успеют густые травы вырасти, спелые колосья созреть. Поторопится – и заморозит Зима-Морена все вокруг, пока ее время, она хозяйка. Все должно быть вовремя, всему свой срок.

Корочуна в этом году гнали яро, старались. Огни горели не только на Подоле, а по всему Киеву. Люди верят в то, что в эту самую длинную зимнюю ночь боги света сходятся в битве с тьмой. Победит свет – будет на земле тепло и светло в свое время, а нет – так погибнут все в холоде и голоде. Заснеженная землица не проснется, не родит щедро, не даст плодов, без света и тепла не распустятся листья на деревьях, не вырастут травы… Потому надо помочь богам света пересилить богов мрака. Вот и шли с оружием в поля или к идолу Перунову жечь костер, поднимали страшный шум, чтобы испугать силы мрака, прогнать Корочуна, того, который дни все укорачивал. Когда это удавалось сделать, праздновали, весело и опять шумно, ходили по домам, где хозяева уже открывали двери настежь, кричали, что прогнали Корочуна, прогнали мрак и холод… Колядовщиков щедро угощали за такую весть, без солнышка, без тепла людям не жить. Сам князь щедро одаривал, он же тоже хозяин и в доме, и во всем Киеве.

Корочуна-то прогнали, день хоть на воробьиный скок, а увеличился, но за что-то обиделись Мать Сыра Земля и Сварог на людей, раньше времени снег нагрели. Нашлись те, кто стал говорить, что это кара за то, что своих ближних уграм отдали… Недовольных было много.

Тогда ничего не предвещало беды, Киев рос и богател, уже не трогали киевлян хазары, только на пограничные земли рисковали набегать. В самом городе шумел торг, как грибы после дождя появлялись новые дома ремесленников, полнились причалы на Почайне, тесно стало у пристани, столько купцов со всего света приходили, чтобы торговать на Подоле… Весной, когда князь Олег по первой чистой воде еще не вернулся с полюдья, в Киеве оставался Ингорь с воеводой Торлопом, у киевских ворот появились измученные, оборванные люди. Это были свои, поляне, они бежали от нахлынувших непонятно откуда угров. Угры воевали славянские земли издавна, слыли свирепыми и сильными воинами, но никогда не ходили табором!

В Киеве, созывая горожан, набатом загудело било. По рассказам бежавших выходило, что на сей раз угры идут всем народом. Сначала их табор, сметая все на своем пути, двинулся степью на полудень, но вдруг повернул к Киеву! Угры не оставляют ничего, они кочуют с шатрами и повозками, им не нужны города и все, что нельзя унести с собой.

Город охватила паника. Эти кочевники совсем недавно были под хазарами, а хазар и всех степняков киевляне еще не забыли! Торлоп предложил немедля отправить гонца к князю Олегу, чтоб поторопился со своей частью дружины в город и по пути собрал древлян и других, предложил раздать оружие посадским… Но Ингорь не слушал разумных речей, ему выпала такая возможность показать себя! При чем здесь Олег? Это даже хорошо, что тот пока не пришел. И не нужны князю посадские! А что оставшаяся дружина мала, так это не главное, у них князь удалой!

Торлоп смотрел на Ингоря, горестно качая головой. Он не послушал княжича и отправил гонца к Олегу, а Ингорь в тот же день вышел с малой частью дружины навстречу уграм, оставив воеводу в Киеве. Кончилось дело плохо, не многие вернулись домой, сам княжич въехал в городские ворота, низко опустив голову.

Игорь вывел за стены Киева совсем небольшую часть дружины, надеясь, что только его демонстрация силы и уверенности в себе заставит угров отступить от города. Под молодым князем, чувствуя нетерпение всадника, ходуном ходил не слишком еще привыкший даже к седлу гнедой конь. Щеки самого Игоря покрылись багровыми пятнами, глаза блестели, уж очень хотелось спровадить набежников до появления наставника, чтобы тот не успел вмешаться. Такая торопливость сыграла с Игорем плохую шутку. Угры, похоже, не ожидали отпора от почти беззащитного Киева, надеясь, что из-за отсутствия в городе большей части дружины и самого князя Олега киевляне будут сидеть тихо. Но сказалась готовность опытных воинов, их засады были всегда начеку, вовремя предупредили Альмоша о приближении малой дружины. Угорский князь только плечами пожал – что себе думает этот мальчишка? За его спиной едва наберется три десятка всадников против нескольких сотен угров. Хочется, чтобы побили? Побьем.

Честно говоря, Альмошу совсем не хотелось ссориться с князем Олегом, он уважал сильного и мудрого правителя русов, много слышал о нем. Будь в Киеве сам Олег, Альмош никогда не стал бы и приближаться к городу. Князь позвал к себе воеводу и приказал малую дружину русов потрепать, но не убивать, тем более сберечь молодого князя. Родогар кивнул с усмешкой, князь Альмош хочет поучить киевлянина? Да, согласился Альмош, только поучить.

Игорь, поднявшись в стременах, беспокойно оглядывался. Они доскакали почти до самых веж, уже были хорошо видны не только кибитки, но и лица людей возле них, а угры ничего не предпринимали в ответ. Вокруг костров не было видно воинов, только женщины и дети. Где Альмош с всадниками? С кем биться? Вдруг Деденя испуганно показал князю назад:

– Вон!

Игорь повернулся и почувствовал, что на челе выступил холодный пот. По меньшей мере сотня всадников спокойно стояла позади них, напрочь перекрывая отход к крепостным стенам Киева. Кроме того, со стороны леса тоже показались всадники, прикрывшие собой костры с сидящими возле них людьми. Дружину Игоря просто взяли в кольцо, ни вперед, ни назад. Игорь хотел что-то сказать, но голос не слушался. Наконец ему удалось проглотить вставший в горле комок и срывающимся голосом кликнуть:

– Вперед! За наш Киев!

Голос предательски сорвался, и в конце вышло почти по-петушиному, но воины были готовы выполнять приказ, отданный и таким голосом. Странно получалось – вместо нападения на угров они с боем пробивались к собственным крепостным стенам. Дружине попытались помочь оставшиеся на стенах дружинники, но было слишком далеко, и пущенные стрелы не долетали до угров. Игорь досадливо подумал, что зря теряют стрелы. Видно, это сообразили и сами киевляне, потому что метать их без толку перестали. Князя подхлестывало понимание того, что киевляне видят его нелепое положение. Игорь первым направил коня на угров.

Их могли бы уничтожить полностью, но почему-то этого не сделали. Угры словно уходили от сильного столкновения, только сопротивлялись – и все. Игорю это вскружило голову, показалось, что его действительно боятся. Окрыленный такой мыслью, Игорь направил коня к ближайшему угру. Рослый всадник спокойно ждал приближения молодого князя. Альмош с усмешкой наблюдал, как горячится неопытный киевлянин, прекрасно понимая его состояние, сам был таким когда-то. Давным-давно. Хочешь небольшой учебы? Ты ее получишь!

Наскок киевлянина он отбил с легкостью, будь тот более внимательным, понял бы, что противник предвидит каждое движение, и постарался разнообразить выпады. Но Игорю казалось, что еще мгновение – и враг будет повержен. Он снова направил коня на угорского князя. И снова тот легко отбил удар киевлянина. Княжич начал злиться, гнев помимо простой горячности вообще застил ему глаза. Противника тоже начало раздражать упорство киевлянина, Альмош решил, что пора показать мальчишке, кто тут настоящий боец. Следующую атаку Игоря Альмош встретил уже мечом, хотя меч против копья – оружие неподходящее. Угру удалось увернуться от прямого удара копьем, а вот подсечь противника – нет, сказалась все же выучка Игоря в дружине. Княжич, вывернув копье, в свою очередь, отбил удар соперника. «Ого! – удивился Альмош. – Научили!» Конь Игоря хорошо понимал намерения хозяина и разворачивался быстро. Княжич уже немного успокоился и при следующем столкновении все же смог показать что умеет, его копье не задело всадника, зато серьезно ранило его лошадь. Та подсела на переднюю левую ногу, едва не выбросив хозяина из седла. Только огромный воинский опыт позволил Альмошу не оказаться на земле под копытами коня противника. Он все же соскочил, понимая, что кобылка не сможет дальше держаться, и остановился, ища взглядом другую. Но Игорь настиг его раньше, чем к угорскому князю после его свиста успела подбежать лошадь кого-то из павших угров. Пришлось отбиваться от наседавшего киевлянина. На счастье угра копье Игорь из рук выпустил, поэтому бился мечом. Биться пешему против конного тяжело, Альмош отступал, оттесняемый конем Игоря. Тому сообразить бы, что нельзя подпустить новую лошадь к сопернику, да не хватило опыта. Почуяв сзади конскую морду, Альмош усмехнулся, сделал резкий выпад, на мгновение отгоняя Игоря, и тут же оказался в седле! Теперь они бились на равных. Но киевлянин не собирался уступать даже такому опытному бойцу! Только тот вдруг снова свистнул со всей силы и, рассмеявшись княжичу прямо в лицо, внезапно метнулся в сторону. Прекратили биться и остальные. Игорь застыл в недоумении.

Некоторое время он вместе со своими молодыми дружинниками почти гонялся за уграми по всему полю, пока не обнаружил, что скоро просто останется один. Большинство его воев погибло, а угров никак не становилось меньше. Мало того, по какому-то ему неведомому знаку угры вдруг собрались вместе и просто исчезли с поля боя так же неожиданно, как и появились. Путь к крепостным воротам был открыт, но не взят с боем, а уступлен врагом! Игорь тревожно оглянулся на костры. Все всадники, только что бившиеся против него, так же спокойно, как недавно перед стенами Киева, теперь стояли перед своими вежами. Альмош словно говорил: путь свободен, я не мешаю, уходи.

Игорю ничего не оставалось делать, как направить остатки дружины обратно в город. Помня, что с крепостных стен было хорошо видно это непонятное сражение, князь въехал в ворота, низко опустив голову.

Вслед за остатками дружины к Киеву подтянулись и угры. Они не стали ни нападать, ни даже плотно осаждать город, просто встали вежами вокруг, точно чего-то выжидая. Киевляне тревожно смотрели на костры, зловеще пылающие на фоне черноты ночи. Всех спасло появление князя Олега. Нет, он не бросился в бой на угров, тех было много больше, но князь смог как-то договориться с главой угров Альмошем.

Олег сидел, уставившись на пламя свечи немигающим взором. Ингорь, который решил сам отразить набег угров, позорно проиграл бой и с трудом успел вместе с частью дружины удрать за крепостные стены Киева. Теперь угры со своими шатрами стоят прямо у города, их видно не только с крепостной стены, а даже с верхних ярусов высоких теремов. Стоят, наводя ужас на киевлян, давно их никто не осаждал! Пограбили всю округу, пожгли и растащили все, что поляне не успели припрятать или унести. Да и как успеть, если накатили кочевники, как вода на берег в половодье, только и было времени, что за крепостные стены самим спрятаться.

Молодой князь со своей дружиной хотел их сдержать, да не сумел, мало опыта еще, а удали не хватило, вот и сидит теперь старший, ломает голову, как татей от города отогнать. Только соседей-славян примучил, стал твердой рукой порядок на славянских землях держать, как вон какая напасть! Весь Киев гудел – что делать, чем откупиться? Да и выкуп возьмут, а город все одно сожгут. Они кочевники, им киевские дома не нужны, а коли нет надобности, так сжечь – и весь разговор. Вместе с домами и головы киевлян полетят. Никогда осаждающие, взяв город, жителей не щадили, так что, прячься, не прячься, а с жизнью прощайся.

Ростислав с беспокойством поглядывал на Олега, понимая, что спрашивать о чем-то опасно. После позорного поражения Игоря от угров и его бегства под защиту крепостных стен Киева князь сам не свой. Сначала думали, что он на Игоря зол, но Олег выговаривать младшему князю не стал, о другом задумался. О чем? Про то лишь сам Олег ведает.

А старший князь пытался разгадать головоломку.

Угры должны были пройти мимо, но вдруг свернули и оказались в киевских землях. Они не просто осадили Киев, а пошли по округе, забирая все что можно. Это не хазарские набеги, от которых отбиться можно, это нашествие, когда весь народ идет. Русь только начала вставать на ноги, только стала собираться воедино, у нее нет возможности отбиться от целого народа. Все верно продумал угорский князь Альмош… Что делать? Сдаваться на милость победителей?

Олег вдруг резко вскинулся, пламя свечи колыхнулось, по стенам трапезной метнулись огромные тени. Ростислав забеспокоился:

– Что, княже?

– Почему они идут?

– Угры? – удивился Ростислав. – Свернули к нам, почуяв, что не имеем много сил. Пока.

Последнее «пока» он добавил, чтобы скрасить горечь слов. Ожидал, что князь взъярится, не любил Олег таких слов, но тот… отмахнулся:

– Не про то я! Почему они всем народом идут?

– Многие народы ходили… а они кочевники, – чуть растерялся от вопроса Ростислав.

Но, похоже, Олегу не были нужны его ответы, князь мыслил вслух. Ростислав замер, он знал о способности князя-волхва общаться с богами прямо вот так – разговаривая с самим собой, но видел впервые.

– Где сядут? У нас не хотят, потому грабят. Дальше пойдут? Куда? Им помощь нужна будет? Идут-то в сторону Болгарии… Что дань возьмут, то не главное, надобно далее думать…

Ростислав даже дыхание задержал, чтоб не спугнуть мысли князя, а тот вдруг резко обернулся к нему:

– Позови Раголда! Сейчас!

Свей Раголд пришел быстро, точно ждал за дверью. Может, так и было?

Кивнув ему на лавку у стены, Олег отправил Ростислава проверять дружину на крепостной стене. Тот понял, что от него секреты, но не противился. Да и как? Олег не любит, когда перечат.

О чем говорил князь со свеем, того никто не знал, только уже к утру Раголд вместе с еще четырьмя богато одетыми людьми отправился в сторону табора угров, стоявшего под самыми крепостными стенами Киева. За ними несли большие короба с подарками Альмошу. Русь откупалась? Не удивительно, не можешь сопротивляться, поспеши откупиться. Несколько дней ходил Раголд с Шуем от киевских стен к шатрам и обратно, потом угры сняли свои шатры, и табор отправился дальше. Вместе с уграми уходили заложники – дорогие Олегу и всему Киеву люди, но шли не в положении рабов, а в залог крепчайшей дружбы. Князь отправил вместе с ними и самое дорогое – своего сына Олега, рожденного Нежаной! Может, потому согласились сами киевляне с необходимостью отправить и своих сыновей? Дали уграм все, что те просили для дальнего перехода, и обещали платить дань многие лета.

Когда, наконец, огромный кочевой табор двинулся в сторону Угорских гор, вздохнули славяне хотя и горестно, но свободно. Не разорили угры славянские земли, так, примучили только. Но если сами славяне просто задумывались, какой ценой Олег откупился от угров, то его воеводы спросили, и Ингорь тоже.

– С чего это угры с нами крепчайший мир заключили? Стояли у нас под стенами, могли и пожечь совсем, а тут вдруг уйти согласились?

Ингорь, помня, что виновен в том, что угры до стен Киева дошли, только глазами стрелял, а Торлоп прямо спросил. Олег поднялся во весь рост, прошел по гридне, сел, поглядел на Ингоря:

– В том, что табор до Киева допустил, не виню, их много было. Хотя и не все сделал, как надо бы. А почему ушли? Им помощь надобна.

– Что?! – воеводы не верили своим ушам. Помощь уграм? Тем самым, что только что стояли под стенами их города? Что князь говорит?

– Да, Альмош народ свой увел в чужие земли, к Болгарии. Ему тяжело будет без другов. Русь поможет…

Торлоп ахнул:

– Это условие твоего крепчайшего мира, княже?!

Олег только кивнул. Никто не мог вымолвить ни слова, князь снова оказался прозорлив на много лет вперед. Отвести беду от Руси за обещание помогать потом – это мог только волхв! А глаза самого князя снова перебегали с одного на другого, его воеводы уже знали, что это – князь ищет того, кто до конца понял сказанное. Значит, не всё пока увидели. Такой нашелся, оружейник Сирко – не из знатных, а умница, вскинулся:

– А тебе, княже, други против Болгарии?

Довольно блеснул взор Олега:

– И не только…

Когда воеводы стали выходить из трапезной, кликнул к себе Ингоря, тот потупился, решил, что выговаривать станет, но Олег не стал, напомнил:

– Не забывай про этот договор. О том никто, кроме нас, не знает, но ты блюсти должен, ежели не хочешь, чтоб Альмош против тебя выступил. Помни об этом.

– Княже, как ты понял, что Альмошу твой союз выгоден будет?

– Молодец, ладно мыслишь. А понял потому, что он всем миром шел, где сядут, там и воевать станут. Кто ж потерпит, чтоб на его землях вдруг такой табор встал? Или рядом. Ныне союзника на долгие годы получил, не упускай.

Ростислав, который слышал и то, что наказывал Олег сыну, и то, как мыслил сам с собой, вздохнул – слаб Ингорь рядом с Олегом, еще очень слаб. Или просто у них князь действительно волхв? Ему боги свои мысли говорят?

Сам Олег, поговорив с сыном, отправился к старому волхву. Тот ждал, сидя на камне.

– Здрав буде, старче, – Олег поклонился поясно, не посчитал зазорным перегнуться перед стариком.

– И ты здраве, князь.

Глаза волхва довольно блестели. Олег понял, что тот уже все знает.

– Правильно ли поступил?

– Верно, лучше друга найти в том, кто под твоим домом стоит с силою, чем враждовать с ним. Все ли поняли?

– Поняли, – согласился Олег. – Будет с того польза Руси?

– Будет, князь. Все, что с разумом делаешь, все на пользу будет. Твой разум крепок, не давай норову его опередить. И сыну про то скажи.

– Молод он еще, – вздохнул Олег.

– Не то говоришь, – поморщился волхв, – не то.

Но отец готов видеть в сыне дитя и в зрелом возрасте, не принял совета Олег, а зря. Горестно поглядел ему вслед волхв, про себя все слышит князь, разумно поступает, а как про сына, так точно и не Олег перед ним. Покачал волхв головой, а как в пещеру пошел, вышли к нему двое других, долго о чем-то спорили, потом отправились со своими богами разговаривать, что-то просили, дары подносили. А что боги ответили, то только волхвам и ведомо.

Глава 35.

Будильные петухи еще не пропели свои песни, но Киев не спал, весна не давала спать всему живому. В зарослях весь вечер пели соловьи, маленькие птахи точно полоскали горлышко заливистыми трелями, заставляли биться сердца у молодых от нежности, а у старых от воспоминаний, звали из дому.

Олег искоса смотрел на Ингоря, княжичу по годам жениться пора, а он на девок и не глядит. Карл твердит, что хуже, если б ни одну не пропускал, но Олегу все одно не нравится. Пробовал поговорить с Ингорем, да только его молодой князь боялся еще больше девок, пришлось, как всегда, просить Карла. Тот напомнил, как возили княжича на Ярилин праздник. В ответ Олег попенял, что надо было сначала научить…

Наставник развеселился, спросил, не привести ли ему для Ингоря какую красавицу, чтоб всему научила? Олег стукнул кулаком по столу, отчего Карл испуганно затих:

– И приведи! Только такую, чтоб в душу ему не запала, а научить научила. И не виляй, как лисий хвост, с тебя спрошу, ежели что!

Карл хмыкнул в усы:

– А то с кого же…

Олег всегда отличался отменным слухом, и Карл не сомневался, что тот услышал, но князь промолчал. Стало понятно, что его действительно беспокоит семейное счастье Ингоря.

Наставник справился с задачей быстро, стал кивать молодому князю на крепких девок, что заглядывались на него, прекрасно зная, кто это. Ингорь сначала фыркал, как кот, тогда Карл прибег к помощи Услады. Девку он взял в дом для себя, она давно уж не была девкой, имела ядреную фигуру и не была глупа. Прежде чем отправить красавицу в ложницу к молодому князю, Карл поговорил с той, объяснив задачу. Услада недаром имела такое имя, повела плечом, озорно блеснув глазами:

– А ну как я князя завлеку насовсем?

Девка сидела рядом с ним на лавке, расчесывая пшеничную косу. Карл ловко схватил ее за волосы, не обращая внимания на крик, пригнул к своему колену и зашипел почти в ухо:

– Вот потому тебя и шлю… Ежели жить захочешь, так научишь молодого князя всему, что уметь должен, и забудешь о нем. Да чтоб он про тебя не вспоминал. Поняла?!

– Ой-ой-ой! Отпусти! Поняла, ну поняла же!

Потирая голову и шею, которые пострадали от руки Карла, она тихо поинтересовалась:

– А потом меня куда?

– Что? – удивился Карл.

– Куда меня? – Услада уже привела себя в порядок, встала перед княжьим наставником, уперев руки в бока. – Учить-то князюшку недолго, чай, придется.

– А… – сообразил Карл. – Не знаю, видно будет.

Услада вдруг опустилась перед ним на колени, обхватила ноги, горячо зашептала:

– Карлуша, а может, кого другого найдешь? Мы же с тобой так хорошо ладим, а?

Карл вздохнул, у него самого не лежало сердце Усладу к Ингорю в ложницу отправлять, да только никого другого не мог, опасно было, эта молчать будет, да и способная…

Услада, поняв, что отказаться не удастся, вздохнула, одернула платье и встала.

– Когда идти-то?

– Да хоть сегодня.

– А сам княжич знает?

Снова вздохнул Карл:

– Нет.

Когда красавица была уж у двери, вдруг добавил ей вслед:

– После ко мне зайдешь… расскажешь…

Но по взгляду, который задержал на пышных бедрах Услады, было понятно, что не только для доклада наказал зайти. Та усмехнулась.

Ингорь, войдя в ложницу, обнаружил там крепкую красивую девку. В первую минуту растерялся, но потом вспомнил, что она прислуживает Карлу, и чуть помотал головой:

– Карл… к себе в ложницу пошел…

Та шагнула ближе к князю, не отрывая взгляда от его глаз, расплела косу. Пшеничные волосы рассыпались по плечам. Девушка медленно распустила ворот рубашки и чуть толкнула его вниз, оголив белое плечо. Ингорь почувствовал, как его обдало горячей волной, а сердце бешено забилось. Он не мог оторвать взгляда от синих глаз красавицы и только сторонним зрением замечал, что рубашка ее скользнула вниз, обнажив полную грудь с темно-красными крупными сосками. Девушка осталась нагой. Ингорь стоял, не зная, что ему теперь делать. С одной стороны, руки сами тянулись к прекрасному крепкому телу, с другой – мысль лихорадочно подсказывала, что красавица зашла не туда, что кто-то может войти в ложницу…

Видя нерешительность князя, Услада взяла все в свои руки. Она потянула Ингоря за собой на ложе, укрытое мягким мехом, стала снимать с него одежду. Уткнувшись лицом в ее грудь, князь, наконец, дал себе волю. Он перестал думать о том, что кто-то войдет…

Позже, убедившись, что Ингорь заснул, Услада осторожно убрала со своей груди его руку и нашарила на полу рубашку. Со вздохом она кое-как оделась и выскользнула за дверь. Ложница Карла была за соседней дверью. Наставник ждал.

– Ну?

– Что ну? – усмехнулась Услада. – Молодой еще, а так ничего, научим…

– Ты не очень-то!

– А не ты ли меня к нему отправил?

Утром Ингорь проснулся позже обычного, в узкое оконце уже бил солнечный свет. Рядом на ложе никого не было. Он даже головой затряс, пытаясь сообразить, не померещилась ли ему нагая красавица. Но увидел на полу ленту, которой была заплетена ее коса, и зарделся от горячих воспоминаний.

Весь день он ходил как чумной, все чудились под руками упругие груди, запах волос, горячие ласки… Вечером в ложнице никого не было, Ингорь даже вздохнул с облегчением, не зная, как вести себя, если красавица появится снова, и одновременно страстно желая ее появления. Но стоило ему улечься, как дверь тихонько отворилась, и к его ложу шагнула Услада.

Девушка посещала молодого князя еще с десяток ночей. Все это время она ничего не говорила, только горячо обнимала, целовала да помогала ему освоить мужскую науку. И все это время Карл делал вид, что ни о чем не догадывается. Ингорь вставал позже обычного, когда Олег с Карлом уже давно были заняты каким-то делом, разговаривал невпопад, непонятно чему вдруг улыбался.

Наконец это надоело старшему князю, тот спросил у наставника, в чем дело. Карл объяснил. Олег сначала смотрел на него, широко раскрыв глаза, а потом расхохотался:

– Услада, говоришь? Пришли-ка ее нынче ко мне. Пусть князюшка отдохнет, не то скоро с ног валиться станет. Горячая девка?

В тот вечер Услада в ложнице Ингоря не появилась. На следующий тоже. Зато Олег выглядел с утра вполне довольным. Ингорь пробовал открыто спросить у наставника, где красавица. Тот усмехнулся:

– Она у Олега. После него спит весь день. – И вдруг вздохнул. – Это не мы с тобой…

У Ингоря зарделись уши, но больше спрашивать не стал. А немного погодя наставник завел разговор о том, что пора жениться.

Ингорь невесело усмехнулся:

– На ком?

Карл поглядел на него с прищуром:

– Ты никак девку жалеешь? Таких у тебя много будет. Она для ложа, а не для женитьбы, запомни про то. Жениться надо на лебеди белой, чтоб нетронутой была, а Услада вчера с тобой или со мной была, а нынче вон с князем. Надоест – и другому отдаст.

Ингорь вспомнил про девицу на перевозе, та вот так не пришла бы в ложницу, скорее уж с обрыва бросилась. Его задумчивость заметил Карл, спросил. Ингорь вдруг и рассказал о Прекрасе, что несколько лет назад его близь Плескова отшила, когда приставать пробовал. Карл сначала хохотал, потом вдруг стал серьезным. Ингорь, которого смех наставника обидел, не хотел больше ничего говорить, но пришлось, Карл пообещал все разузнать про красавицу.

Слово свое сдержал, уже на следующий день вдруг исчез. Олег сказал, мол, поехал в Плесков по делам. По тому, как пристально посмотрел на него князь, Ингорь понял, по каким делам отбыл наставник, и снова зарделся. Олег засмеялся:

– Ежели и впрямь хороша девка да скромна, женись, хотя и не княжеского роду. – И вдруг положил руку на плечо Ингоря: – А Усладу не жалей, она тебя чему надо научила, пока хватит. Она для взрослых мужчин, которым жениться не надо… Твое дело наследников родить, тебе не такая нужна.

Ингорь хотел спросить, в чем разница, но промолчал, только щеки горели.

Карл явился довольно скоро и не один. Привез-таки красавицу Прекрасу. Олег глянул на девицу своим пристальным взором, который мало кто из мужчин выдерживал. Девушка зарделась как маков цвет, но глаз не отвела. Князь довольно ахнул:

– Ишь какова! Глаза не прячет!

Прекраса, у которой в глазах стояли слезы, горделиво вскинула и без того высоко поднятую голову:

– Что мне прятать? Я вины ни в чем за собой не знаю!

Олег навис над ней своей массой:

– Так-таки ни в чем?!

Девушка чуть испугалась, но головой замотала.

– А сердце у князя молодого кто похитил?! – Олег дождался растерянности во взгляде будущей невестки и хохотнул. – На перевозе, а? До сих пор забыть не может.

Князь повернулся в Карлу с Ингорем:

– Хороша! Молодец! А что не княгиня, так на то и ты, женишься – станет княгиней!

Только тут Прекраса поняла, для чего привез ее сюда этот Карл. Внимательно глянув на Ингоря, она вспомнила, как совестила молодого парня тогда на перевозе, но кто же мог подумать, что этот приставала ее запомнит!

Дальше все было как во сне. Свадьба, многочисленные гости, даже первая ночь, которой она очень боялась… Но Ингорь оказался опытным, ласкал так, словно занимался этим каждую ночь. Правда, Прекраса о том не задумывалась, ей все было внове в княжьем тереме.

Глава 36.

Услада же по-прежнему жила в тереме у князя Олега и даже чувствовала себя там хозяйкой. Холопкам приказывала так, словно и не ровня ей. Умна оказалась, с князем беседы вела не только ласковые, но и разумные, о чем он с воеводами говорит, внимательно слушала, а потом уже в ложнице и свой голос подавала.

Когда это случилось впервые, Олег недоуменно уставился на Усладу, не веря своим ушам. Та сначала смутилась, но быстро поняла, что князь в хорошем настроении, и рискнула договорить. А говорила дельно, потому Олег даже прислушался. После этого разрешил ей не уходить далеко, когда разговоры серьезные в трапезной ведет, оставалась Услада за завесочкой, слушала, все примечала, а позже рассказывала князю, что заметила. Но если со слугами была требовательной, то с князем всегда свое место знала, хватило ума у нее не лезть, когда не спрашивают. Может, за это и любил ее Олег вопреки всем недовольным? А те снова припомнили, что Олег не боярскую дочь взял, хотя на сей раз и киевлянку. Но князь не женился, просто держал красавицу у себя.

А вот Прекраса в дела мужа и тем более свекра не лезла, вела себя, как и подобало скромной девушке, только что вышедшей замуж – рукодельничала, разговаривала только с мамками, при чужих опускала глаза долу. Карл даже удивлялся, и куда девался тот самый гордый взгляд, который был у красавицы, когда ее только привезли на княжий двор?

Заметив, что оглядывается, хотя и несмело, молодая княгиня, точно ищет что, к ней метнулась Вятишна:

– Что, княгинюшка, что?

Прекраса, не привыкшая к такому обращению, смутилась, зарделась:

– Там… мое пряслице где-то… брала с собой…

– Есть, есть, видела, – засуетилась мамка, переваливаясь утицей, поспешила за дверь, вернулась споро, неся в руках пряслице с начатой куделью и веретено.

Прекраса улыбнулась вещам как родным, это все, что осталось с ней от родимого дома. Как-то сложится жизнь с князем? Хотя он и добр, и старший князь Олег давеча глядел на нее ласково, точно на дочь свою, но страшно Прекрасе, а тут свое, привычное…

Уверенно взяла в руки веретено, проверила на нем петельку, что нити не дает разматываться, присела на край лавки. Попыталась привычным жестом воткнуть нижний конец пряслица в отверстие лавки… и не смогла. Не было его у лавки в горнице князя Игоря! Не пряли здесь.

Растерянно оглянулась Прекраса на мамку Вятишну, точно спрашивая, как быть. Та не сразу сообразила в чем дело, а как поняла, вспеснула пухлыми руками:

– Ахти! Скажу Устею, чтоб дырку-то сделал. И то, не прял же князюшко… – от смеха вокруг ее глаз побежали морщинки-лучики.

Прекрасе отчего-то стало легче, тоже улыбнулась. Вятишна засуетилась:

– Сейчас донце принесу, у Алтеи возьму и принесу.

И правда, принесла быстро, подала и встала чуть в стороне, с удовольствием наблюдая, как привычно прядет молодая княгиня, как уверенно движутся ее руки. Убирая полное веретено, снова довольно заулыбалась – тонкопряха Прекраса.

А той очень хотелось пить – пришлось то и дело лизать пальцы левой руки, чтобы нить из кудели скользила легче, поэтому во рту пересохло.

Вятишна сметливая, догадалась, подала Прекрасе напитку брусничного. Княгиня благодарно улыбнулась, рядом с такой заботливой мамкой стало совсем спокойно.

Олегу невестка понравилась, кроткая, но себя в обиду не даст, держится скромно, но речи ведет умные. Хорошую жену себе Ингорь выбрал. Иногда подолгу засиживался у молодых князь вместе с Карлом, старался привлечь в беседу Ингоря с Прекрасой, чтоб уму-разуму учились. Им же славянами править. Карл рассказывал поучительные истории про королей да дальние земли, Олег про свое, что успел повидать да узнать. Прекраса слушала, иногда рот раскрыв, а Ингорю скучно было. То ли оттого, что уже знал это, то ли не любил истории про мирную жизнь, его, как и в детстве, больше увлекали рассказы про воинские походы да жестокие битвы.

Ингорь, казалось, улучил момент, когда у Олега было хорошее настроение, а за ним самим не было огрехов, за которые стыдно в глаза смотреть. После свадьбы Олег вообще не слишком прижимал воспитанника, давал время с молодой красавицей женой побыть, глядел на них с Прекрасой ласково. Все понимали – ждет старший князь от молодых скорей наследника, а у тех, как назло, никого уже второй год. Вокруг шептаться стали, мол, то ли красавица пустая, то ли князек слабоват. Не мог не слышать такого шепота Ингорь, досадно ему было, вроде все делали они с женой, старались, да только не получалось хотя бы и девчонку родить, не было детей у молодых.

Боярин Невид, который как-то вслед за Прекрасой из Плескова к ним перебрался, в уши нашептывал, что ежели б сами жили, может, что и сладилось, а то все под присмотром. Ингорь и сам не мог сказать, зачем привез с собой Невида, но быстро привязался к нему. Боярин понимал его тайные мысли, хотелось Ингорю уйти из-под ока наставника, давно хотелось, если не совсем, так хоть с молодой княгиней на время. Все казалось, что останься он один – и все получится не только с Прекрасой, но и вообще в жизни. Робел, как только думал об Олеге, не то что видел его.

Хотел сегодня попросить уехать в Ладогу, что ли…

Но Олег махнул рукой воспитаннику:

– Вернусь, поговорим. Ежели не срочно?

Тот быстро замотал головой:

– Нет, я так… просто поговорить хотел…

Князь согласился:

– Ну, добре. Вернусь – поговорим, – и тронул поводья своего коня, направляя его к городским воротам. Стража услужливо отскочила в сторону, Олегу боялись заступить дорогу, хотя и не ездил быстро, конь не выдюжил бы, но все одно – не любил, чтоб кто впереди на пути был.

Ингорь с досадой глядел вслед князю Олегу, только хотел поговорить про то, где им с Прекрасой жить, так чтоб самим, а тот снова собрался… поохотиться. Какая охота среди дня, с чего это вдруг?

Конечно, князь не охотиться ездил, у него была очередная беседа с купцом или кем другим, кому на княжьем дворе показываться ни к чему. После того, как отучил за собой подглядывать, повесив трех человек в назидание остальным на городских воротах, стал звать на беседу к капищу. Сначала тот же Раголд боялся, потом привык и уже спокойно кланялся славянскому богу Перуну, присаживался и беседу вел, не оглядываясь. Только волхвы и знали, с кем встречается князь и о чем говорит, но тем и рассказывать не нужно, так ведают про все.

Карл спрашивал Олега, почему тот поклоняется славянским богам, Олег отвечал, что у славян же и научился. У них есть обычай – в какой земле находишься, тем богам и дары неси. Правильно, ведь в каждой земле свои боги правят. Олег своих покровителей нашел среди славянских – Перуна да Велеса.

А с Ингорем Олег в тот день так и не поговорил, как вернулся – навалились срочные дела, да и воспитанник не рискнул подойти. Вспомнил князь об отложенном разговоре только на следующий день, стал младшего спрашивать, про что беседовать хотел. Ингорь не ожидал того, перед людьми говорить не хотелось, замялся. Но недаром Олега вещим кликали, кивнул, за собой позвал в гридню, остальные тут же ушли, никто к князю на глаза без дела не лез.

Глаза Олега смотрели ласково, интересовался, как Прекраса, здорова ли, весела ли? Ингорь только кивал коротко, все не знал, как приступить к основному. Но снова старший все без слов понял, сам предложил:

– Может, вам поехать куда самим пожить? А то все на виду, на виду…

По тому, как споро замотал головой воспитанник, понял, что попал в точку.

– Куда хочешь? В Ново Град опасно, там еще Вадимовых много, не слишком любят Рюрика вспоминать. Может, в Ладогу? Людей разных много, дружина там у меня хорошая, да воеводой старый Олаф сидит.

– Да, – согласился Ингорь.

– Ну вот и добре, завтра же и сбирайтесь. Поживете в тереме, где мать твоя жила, только не давай Прекрасе скучать, молодые женщины любят мужей дома видеть. Чтоб не было, как у меня с Силькизиф. – И вздохнул: – Наследник нужен.

Вроде все решили, а младший князь не уходил, Олег понял, что еще что-то спросить хочет да боится.

– Ну, что ты еще хочешь?

– Верно ли говорят, княже, что ты сына Вадимова пригрел? – решился наконец Ингорь.

Глаза Олега впились в его лицо:

– Кто тебе сказал? Невид?

Не смог отказаться Ингорь, кивнул. Да, про то ему боярин сказал под страшным секретом, что жив сын у Вадима, что Олег его спас. Зачем?

Вздохнул Олег, опустился на лавку.

– Что спас, не откажусь. Донесли, что прячутся жена и отрок Вадима недалече, приказал спрятать в лесах, чтоб не убил кто. Умный малец вырос, взрослый уже, а женка померла, она и тогда уже хворая совсем была. Поболела и померла. Чего ж не спрашиваешь, как братца-то звать?

Меньше всего интересовало Ингоря имя соперника, больше хотелось спросить другое – зачем Олег его в живых оставил.

– Стемидом кличут, – сам продолжил князь, – в Плескове под этим именем жил. Да не бойся, он тебе не соперник, Рюрика словене звали, а он тебе княжить завещал, никто же не оспаривает. Пусть живет Вадимов сын, он тебе не помеха.

Олег поднялся во весь рост, голос его стал грозным, как и вид.

– А Невиду скажи, чтоб и не мыслил что против Стемида. Узнаю про то, сам голову оторву. И тебе тоже. Ты князь киевский и всех славянских земель, что я собрал! Только ты! Стемид тебе не мешает, его не тронь, слышишь? И так отца его зря сгубили. Для тебя все делаю. Рожайте скорее с Прекрасой наследника, и ему все останется. Пока я жив, тебя никто не обидит, и твою семью тоже.

У двери гридни обернулся и уже тише добавил:

– А советчиков худых гони от себя. И помни одно – для меня нет никого тебя дороже, потому как…

Но почему, так и осталось недосказанным. Ингорь и сам понимал, что для Олега он дороже всего, что князь для него старается. Хотя еще дороже для Олега сама Русь, одержим он мыслью собрать славян в сильное государство, которое вровень с остальными сильными встанет. Правильно понимает все князь – без единства силы не будет, что славян потому бьют, что врозь они, правильно всех в кулак собирает. Это и те, кого примучивает, тоже понимают, хотя и со скрипом, а подчиняются. Ингорь вдруг подумал, что позови Олег славян в Великую скуфь, и пойдут ведь, есть у князя не только сила в дружине, но и вера в него у людей тоже есть. Самому Ингорю такого не добиться, для этого не просто кровь княжеская нужна, а властность княжеская. У Олега хоть отбавляй, тот лишь глазом поведет, все бегут исполнять и невысказанное, а Ингорю иногда не один раз повторить надо, чтобы сделали.

Уплыл Ингорь с женой в Ладогу на какое-то время, но прожил недолго, как понесла Прекраса, так и обратно вернулись. Скучно там, все делом заняты, а он без дела, да и Прекраса рада вернуться, все же первый ребенок будет, как одной?

Олег вести обрадовался, на невестушку наглядеться не мог, наказал, чтоб берегли пуще глаза, пылинки сдували. Но слуги и без того ей шагу самой ступить не давали, под ноги ковры раскидывали, чтоб не застыла невзначай. Не любила молодая княгинюшка такой заботы, тяготилась ею, все же не княжеских кровей была, воли хотелось. Без мамок-нянек побегать по траве-мураве, погреться на солнышке, а тут печи в ложнице жарко натоплены, хотя на дворе и тепло, духота за закрытыми дверьми, вокруг всегда люди, норовят подхватить, поддержать, когда и не надо. Она, здоровая, молодая, сильная, должна ходить под руки, как старуха. Тоскливо княгинюшке, ох, тоскливо. Раньше с Ингорем миловалась, а как тяжелая стала, так мамки и князя к ней не подпускают, чтоб дитю урон не нанес. Ладно бы ночью, так ведь и днем поговорить не дают, мол, у него речи все с заботами княжьими, расстроить может, ахнет Прекраса, да и случится что с дитем. От этого одиночества совсем тошно, надоели гудошники с плясунами, надоели байки одни и те же каждый день про королевичей да про то, какой княжич красивый да стройный, умный да пригожий родится. Только одна из старух и сказала, что девка будет, но на нее так шикнули, что больше голос не подавала, князьям наследник нужен, а не девчонки!

Ингорь как узнал, что отцом станет, загордился, в Киев вернулся победителем, точно подвиг какой совершил. Олег в усы посмеялся, но воспитанника похвалил, порадовался. На радостях и Невида разрешил вернуть.

Глава 37.

Киеву сильно досаждали хазары, хотя и чувствовали, что власть уже не та, но согласиться с таким положением никак не могли. Славянских данников становилось все меньше, а нападки степняков все ожесточеннее. Нет, Хазария не давила всей силой, но ежедневно, ежечасно понемногу трепала окраинные веси, заставляя людей уходить все дальше в леса. Находились те, кто говорил, мол, так и нужно – уйти подальше, степняки совсем глубоко в лес не сунутся, сидят же себе вятичи да радимичи глубоко спрятавшись, платят дань понемногу, и ничего… Князь, впервые услышав такие речи, даже удивился – так можно и до самого Ильменя удирать, а то и дальше к морю. Но разговоры не прекращались, нашлись те, кто открыто предлагал снова платить дань хазарам, как делали прежде, только чтобы набегами не мучили. Вот на это Олег уже взъярился:

– За свои земли постоять боитесь?! Готовы в любые норы залезть, все с себя отдать, только чтобы никто не тронул лишний раз? Не бывать этому! У нас силы не меньше, чем у какого хазарского бека. Итиль сейчас не осилим, а вот с набежниками воевать будем!

Если честно, то поляне побаивались князя даже больше хазар, потому поспешно согласились воевать разорителей, робко надеясь, что делать это придется варяжской дружине Олега.

Не вышло, зря надеялись. Князь сразу заявил, что варяги дружинников, набранных из славян, только научат тому, что умеют, а вот за мечи придется браться самим. С Олегом не поспоришь, пришлось и воинскую науку прилежней осваивать…

Степняки нападали не абы когда, их стоило ждать у днепровских порогов во время прохода там торговых лодей. Князь и решил встретить врагов там. Для этого с ранней весны принялся гонять не только варяжскую часть дружины, но и набранных в нее полян, кривичей, дреговичей да других, кто пришел.

Степняки воюют как? Нападают быстро, разоряют все, что не могут забрать, убегают также быстро, захватив с собой рабов и добычу. Стрелами бьют издали. Если осилить не могут, то скорее уйдут, чтобы напасть в следующий раз. Потому и воевать против них тяжело, налетели, как вихрь черный, и ищи ветра в поле… У хазар есть и города, и крепости, и веси, да только далеко они от Руси, туда не доберешься. А набеги совершают конные отряды из ближних, быстрые и неуловимые. Размышляя, как справиться с этой напастью, Олег задумался над тем, чтобы заставить хазар биться в открытом ближнем бою. Выход был один – выманить степняков подобно Аскольду к себе и там бить.

Наступило время отплытия каравана. Все видели, что князь что-то задумал, а вот что – не говорит. Каждая пятая ладья в караване нагружена странно – товара почти нет, зато шкур от дождя много. Конники, что всегда сопровождали купцов, не слишком хорошо вооружены, на что Олег надеется, чтоб хазары испугались одного известия, что князь сам с караваном? Это испугало бы кого другого, только не степняков, им что князь, что смерд – все одно, добыча. Князь даже лучше, с него навару взять можно больше. Степняк уважает только того, кто его бьет.

Когда дошли уже до порогов и вытащили товары из лодей на берег, чтобы перетащить посуху и нагрузить снова, дозорные донесли, что по степи движется большой отряд хазар. Олег скомандовал воинам спрятаться под шкурами, остальным за лодьями, а сам с конниками куда-то исчез. Паники не было, но страх сжал сердце каждого, все понимали, что это угроза не просто разорения, а хазарского полона. Небольшая часть воинов заняла оборону.

Хазары действительно налетели вихрем, осыпая тучей стрел. Если бы не щиты, которыми загодя укрылись, половина дружины полегла бы на первых минутах. Князя с его частью дружины не было видно, тех дружинников, что сопротивлялись, нападавшие перебили достаточно быстро и, не встретив достойного сопротивления, поспешили добраться до товара. Для этого почти все спешились, выставив только нескольких всадников для наблюдения за степью. И тут произошло неожиданное – раздался резкий крик какой-то птицы, и из-под шкур, которым тюки накрывали для защиты от воды, в хазар полетели стрелы! Причем было видно, что били по сговору, одни в людей, другие в их коней, чтоб уходить было не на чем. Выпустив тучу стрел, славяне откинули шкуры и ввязались в ближний бой с нападавшими. Вскочить на коней удалось только троим степнякам, остальные поневоле вытащили свои мечи. Хазары воинской науке хорошо обучены, если б не учеба по весне, туго пришлось бы русичам. Но не только учеба пошла впрок, само вооружение тоже изрядно помогло. Это была задумка Асмуда – вооружить ратников боевыми топорами. Хазарские щиты хороши, удар меча держат, а вот секира прорубает его за два-три удара, кроме того, ею можно и колоть, как копьем. А князя с его конниками все не было видно…

Бой разгорелся нешуточный, повсюду раздавались звон мечей, крики и буханье топоров. За шумом битвы не сразу услышали, что князь с конниками уже подоспел, охватывая хазар большим полукружьем, и теперь крушил ненавистных, не давая бежать тем, кто опомнился. Зажатые с двух сторон, оставшиеся пешими, потерявшие боевой задор степняки, видно, не надеялись уйти подобру-поздорову и теперь старались отдать свои жизни подороже.

Кривец увидел, как под князем пал конь, Олег оказался на минуту придавленным его спиной, пока выбирался, над ним навис хазарин со своим мечом. Правая рука князя все еще была зажата, а степняк уже занес клинок. Завершить удар не смог – его рука вдруг отделилась от туловища и полетела на землю, так и зажав сомкнутой кистью рукоять меча. Это пущенный тренированной рукой дреговича Осташа топор начисто снес хазарину руку до самого рукава кольчуги. А Кривец уже помогал Олегу выбираться из-под трупа его лошади. Вокруг отчаянно бились остальные дружинники, бились с остервенением. Если хазары одного племени, то все они кровники русичам. В каждом русском роду были те, кто пострадал от степняков, каждому было за кого припомнить проклятым.

На равных с остальными бился и Игорь. Олег постоянно косил взглядом, ища сына, и удовлетворенно хмыкал – княжича не зря учили лучшие воины дружины, он умело владел мечом и не пугался хазарских оскаленных рож и их воинского умения. Молодец княжич!

Осташ, размахивая захваченным хазарским мечом направо и налево, заметил, как красиво и сильно бьется сам князь. Ни одного лишнего движения, каждое наносит урон противнику, чаще всего смертельный. Олег и мечом умудрялся крошить хазарские щиты. Осташ даже подумал, что его меч, верно, специально под него ковали. Князю достался необычный соперник, он бился… левой рукой, держа щит в правой. Причем хазарин-то привык к праворуким соперникам, а вот для князя было неловко. Довольно долго Олегу не удавалось справиться, но наконец он вдруг резко перенес свой щит направо, подняв почти на уровень лица, и одновременно его меч скользнул под щитом, выбивая хазарское оружие кверху. Обратным движением князь полоснул мечом хазарина по ногам и одновременно сильно толкнул своим щитом его щит. Отлетевший назад и обезоруженный степняк рухнул наземь, прикрыться он уже не успел. Следующий удар Олега образовал большую дыру не только в панцире противника, но и в его груди.

На Игоря напал немолодой уже хазарин с лицом, наискось пересеченным шрамом, видно, немало побился в своей жизни. Копьем степняк метил в лицо княжича. Игорь успел подумать, что хочет попасть в глаз, и когда его собственное копье уже почти коснулось щита хазарина, резко опустил голову. Хазарское оружие с каким-то присвистом скользнуло по шелому княжича, голову чуть повело, но защита выдержала. Зато копье Игоря пробило не только хазарский щит, но и тело за ним. Снова Игорь отстраненно подумал, что плоха степняцкая броня… Он дивился сам себе, в сечи точно раздвоился, один Игорь разил копьем, потом, когда оно застряло в теле хазарина и вытащить сразу не удалось, вынул из ножен за спиной большой меч, стал рубить им… А второй наблюдал со стороны, оценивая действия первого и даже что-то подсказывая. Это было странное чувство, которое прошло, как только бой закончился, и которого Игорь поначалу даже испугался.

Когда бой закончился, на земле валялись больше сотни хазар убитыми и ранеными. Все же нескольким удалось бежать, но это уже мало беспокоило князя, его люди, следившие за степью все дни, донесли, что по каравану ударил основной отряд. Немного хазар остались охранять их собственный обоз – и все, близко никого больше нет. Олег о чем-то распорядился сотнику, всадники по знаку своего старшего тут же соколами взлетели в седла и умчались. Видно, добивать этот обоз – понял Кривец. Русичей полегло тоже немало, их стали собирать, чтобы похоронить со славой. Князь внимательно оглядывал убитых, никто из них не был поражен стрелой или мечом в спину, каждый встретил смерть, как и положено воину, лицом к лицу. Слава героям!

Пусть хазары разбиты не все, только отряд одного из беков, пусть были и те, кому удалось бежать, Олег даже велел не догонять, они расскажут остальным о силе русичей. Это главное – пусть степняки знают, что за русские караваны, за русских людей есть кому постоять, что у них надежная защита. Чем больше степняков будет об этом знать, тем меньше их станет налезать на Русь.

Карл, знавший, казалось, обо всем, рассказывал князю об устройстве Византийской империи. Вопросы, которые задавал Олег, часто ставили в тупик даже самих греков. Дома им казалось, что все само собой разумеется, но у князя они вдруг начинали понимать, насколько сложно держать в подчинении и править огромной империей. Византийцы утверждались в мысли, которая совсем не устраивала князя – о богоданности императора, мол, потому и правят успешно, что богом на трон посажены.

Олег фыркал, сердился и требовал понятных объяснений, как управляют большим количеством ремесленников, как собирают налоги, как организовывают армию… Даже Раголд, много раз бывавший в Царьграде, не мог полностью удовлетворить любопытство князя, он хорошо знал купеческие дела и не касался других. Олег попросил подобрать человека, который мог бы специально все разузнать в Царьграде. И тогда Раголд предложил своего друга Хореня. Тот уже стал опытным купцом, хорошо говорил не только по-гречески, но и на латыни, был знаком со многими влиятельными купцами и чиновниками в Константинополе. После этого почти два года провел Хорень в Византии, а потом многие дни удовлетворял любопытство князя, которое совсем не было праздным.

Олег заставлял присутствовать при почти ежедневных рассказах Хореня и княжича Ингоря, чтобы учился править многими народами. Ингорь понимал, что эти разговоры полезны, но в ложнице ждала молодая жена, и мысли княжича витали далеко от Византии. Князь не настаивал, чтобы он слушал внимательно, а Карл старался запомнить все, чтобы немного позже, когда понадобится, пересказать своему воспитаннику то, что тот пропустил мимо ушей.

Рассказы Хореня о христианской религии Олег отмел сразу:

– О том говорить не станем. У них своя вера, у нас своя. И менять ни к чему.

Но говорить приходилось, уж очень была завязана вся жизнь империи с религией.

Рассказы о роскошных императорских дворцах, о пиршественном столе из чистого золота, вокруг которого вставали 36 диванов, о золотых блюдах для еды, о безумной роскоши, царившей в императорских покоях, и не только в них, Олег пропускал мимо ушей, только кивая на Ингоря:

– Ему расскажешь, княжич любит про злато слушать…

А вот про систему передачи власти сам слушал внимательно. Когда Хорень сказал, что сначала византийцы императора выбирали, поднимая на щите в знак своего выбора, а теперь он сам назначает преемника, князя больше всего заинтересовало, как этого преемника определяют. Услышав, что император выбирает из своих детей, рожденных в Пурпурной спальне Пурпурного дворца, Олег громко хохотал:

– А если княгиня не успеет до дворца добежать, по дороге где родит, так что же сыну, пропадать, что ли?

Карл поправил:

– Императрица…

– Какая разница! А если сыновей несколько и все в этой… ложнице родились?

– На то, князь, другой выход есть. Император еще при жизни определяет, кто станет править после него. И не одного сына готовит, а двоих. Заранее, еще детьми их коронуют, сыновья становятся соправителями, чтобы потом не было свары за власть… Соправителями могут быть и братья, и отец с сыном…

– Как у нас, – вдруг заявил Олег.

Карл с Хоренем недоуменно уставились на князя, тот хмыкнул и быстро поправил сам себя:

– Ну, у нас же Рюрик оставил сына еще при жизни править… А я – соправитель.

И Карл, и Хорень подумали, что скорее уж наоборот, да и соправителем Ингоря назвать нельзя, так, просто княжич… А Олег быстро перевел разговор на наследников Карла Великого, мол, вон как после него передрались из-за власти… Карл не согласился, ведь у Великого наследник был назначен, но братья воспротивились. Князь кивнул:

– Правильно, а если бы еще при жизни сделал его соправителем, то не противились бы.

– Ой ли? Власть, она и не то делать заставит, – вздохнул наставник Ингоря.

Разговор получился тяжелым, хорошо, что Ингоря в тот вечер не было в трапезной, где шла беседа.

Зато Олегу понравился рассказ о том, что император мог жениться на простолюдинке, не опасаясь недовольства окружающих.

Князь смеялся при описании придворных церемоний. Хорень старательно запоминал, как падают ниц все вокруг, завидя императора, как до мелочей расписан каждый шаг, каждый поклон, каждое слово правителей Константинополя, и теперь веселил Олега такими сведениями. Олег даже не сразу поверил, что нужно упасть на пол и поцеловать ступню императора, пришлось Раголду подтверждать, что Хорень не выдумывает.

– Бедняги! Кто же такое придумал, чтобы поступать только по росписи, каждый шаг сначала выучить, а потом шагать!

Услышав, что сами императоры и придумали, князь удивился:

– Для чего?

– Чтобы подчеркнуть свою власть…

– Вла-асть? Да тем ли власть подчеркивается? Если она у тебя есть, то какая разница, за каким столом сидишь – высоким или низким?

– Высоким стол называется не из-за высоты, княже, а потому, что за ним император с императрицей и те, кого он хочет возвысить, а другие за поперечным…

– А дружина?

Хорень даже смутился, как сказать, что дружина вообще не сидит за одним столом с императором, ее дело нести охрану…

Олег сам понял смущение рассказчика, хмыкнул:

– Зачем ему дружину с собой за стол сажать? Если заниматься только пирами, то и воеводы не всегда под рукой нужны… Но это не для нас.

Задумался Олег после рассказа о «греческом огне». Он уже слышал о таком от Раголда, тот едва не погиб, пытаясь увезти эту смесь в Ново Град, Перун поразил его лодью, и та вмиг сгорела. Секрет «греческого огня» византийцы скрывали не только от чужих, но и от своих тоже, ничего разузнать не удавалось. Одно понял князь Олег, что греки умеют метать горшки со смесью только на определенное расстояние. Если держаться чуть дальше, то его можно не опасаться.

Понравилась князю организация фем, когда на границах Византии человек получал участок земли, но при этом становился воем, и защищал не только свою землю, а прежде всего границу. На Руси земли и так немало, нужды давать наделы воям не было, но князь долго выспрашивал про фемы, видно, мысля что-то свое.

Вообще же, когда Карл сказал, что у греков есть чему поучиться, Олег возразил, что поучиться есть чему у всех народов, а греки просто очень разумны, стараются жить не как получится, а организованно. В этом и впрямь есть чему.

Особо понравилась князю организация торговли и ремесла, в чем византийцы преуспели много больше Руси.

Понравилось Олегу и то, что при всей своей напыщенности византийские императоры не чурались сами участвовать в торговых и даже ремесленных делах. Конечно, они не стояли с молотом в ковне и не месили тесто, закатав рукава, но им принадлежало немало разных мастерских.

– Правильно, князь должен сам понимать, как дела делаются…

– Князь должен быть воином, его дело водить в походы дружину, а не возиться с купцами да ремесленниками! – Ингорь не решился заявить это в лицо Олегу, но сказал Карлу. Старый франк покачал головой:

– Ингорь, я понимаю, что ты молод и потому тебе хочется вести дружину в бой. Князь тоже был таким в твои годы, немало повоевал и бед людям принес. Но человек меняется, не всякий, конечно. Князь стал мудрым, и ты станешь…

– Что ты мне о мудрости его твердишь? Мудрый… мудрый… просидит со своей мудростью всю жизнь в Киеве сиднем. Боится даже на хазар сходить! Где та удаль, о которой ты говоришь? Ровно и не варяг он, а слабый грек-чиновник, который радеет за своих купчишек.

– А зачем на хазар? Степняков себе не подчинишь, а дань с них взять?.. Стоит ли эта дань гибели воев? – Карл точно не заметил, что Ингорь назвал наставника слабым чиновником.

Ингорь фыркнул:

– Вы просто два старика! Вам бы дома сидеть!

Он едва успел договорить, как Карл вдруг поднялся, резко бросив подопечному:

– Обнажи свой меч!

Ингорь даже замер от неожиданности, но франк уже обнажил свой, и не оставалось ничего, кроме как ответить. Княжич мысленно усмехнулся: «Развоевался старик…» Вслух же спросил:

– А не боишься, что князь накажет за такой бой?

Карл недобро фыркнул:

– Кого, тебя или меня?

– Обоих… – пробормотал Игорь, уже понимая, что зря разозлил наставника. Биться со стариком всерьез он не собирался и теперь прикидывал, как окончить этот поединок, не обидив Карла.

Но первый же выпад старого франка едва смог отбить, стало ясно, что Карл владел мечом не хуже, чем словом. И где только научился?

– Я тебе покажу стариков! – Карл двигался вокруг стола с необычайным проворством. Ингорь довольно быстро понял, что соперник равен ему в ловкости. Положение было нелепым, всерьез бить своего наставника княжич не мог, но и уступить тоже. Однако молодость и неопытность взяли свое, Ингорь начал злиться и пропускать удары Карла, тот же оставался совершенно спокоен. Несколько раз меч младшего попал по столу и по толстой балясине. От удара в стороны полетели отколовшиеся щепки. Франк укоризненно покачал головой, что разозлило Ингоря еще больше. Все разрешил сам Карл, он вдруг неожиданным выпадом ловко выбил меч из рук Ингоря и остановился, назидательно заявив:

– Никогда не зови нас с князем стариками! Если такое услышит Олег, то головы не снесешь! И про этот бой никому не говори.

Ингорь, конечно, промолчал, но от князя не укрылись следы от меча. Олег внимательно посмотрел сначала на щербины, потом на Ингоря и поинтересовался, чья работа. Тот пожал плечами, не зная, что ответить. Карл тоже пожал плечами, но только с недоумением:

– О чем беспокоиться, князь? Я показывал княжичу несколько ударов, каким меня научил Харальд, помнишь? Ему тоже уметь стоит…

Олег чуть недоверчиво покосился на начавшего краснеть воспитанника и пробурчал:

– Другого места не нашли?

Ингорь для себя решил действительно попросить франка показать эти удары, но сразу этого не сделал, а потом забылось.

А князь все слушал и слушал тех, кто рассказывал, как в Византии эпарх организует работу гильдий ремесленников, подробно расспрашивал, как держатся цены, как поощряют одних и наказывают других…

На вопрос, сделает ли все, как у греков, вскинул брови:

– Как у греков? Зачем? Мы Русь, у нас свои порядки. – И усмехнулся: – А поучиться у царьградцев есть чему. Недаром столько лет правят, значит, умно…

Еще Олег смеялся над царьградцами, что воспитали на свою голову младшего сына болгарского царя Бориса Симеона. Тот десять лет проучился в Царьграде в школе, а как домой вернулся и после брата Владимира власть получил, так и стал со своими учителями воевать. Симеон, видно, хорошо знал византийцев, потому как воевал успешно, то и дело под царьградскими воротами стоял.

Посмеялся князь над рассказом о незадачливых воспитателях, а зацепочка в голове осталась, что можно, если надобность будет, с Симеоном против греков и договориться. Раголд видел, как прищурил Олег глаза, понял, что тот что-то придумал, но спрашивать не стал, надо будет, сам скажет.

Не в первый раз заводил этот разговор старый Олаф, но князь снова поморщился. Варяг пересказывал недовольство своей части дружины, мол, у княжича жена славянка не может родить ему наследника, одни дочери. Дочь тоже хорошо, но на коня не сядет и меч в руки не возьмет.

– К чему ты клонишь?

Олаф чувствовал себя рядом с князем хотя и не слишком вольно, но его не боялся, как другие. Он пришел в Ладогу, как и сам Олег, с Рюриком, был уже стар и достаточно мудр. Он давно углядел в Ингоре Олегова сына, все понял, потому как видел Рюрика и самого Олега еще молодыми, но никому ни словом не обмолвился. И не понимал Олега, можно же взять еще жену…

– Дружина недовольна….

Олег вперился в него бешеным взглядом:

– Недовольна?! Плачу мало?!

Олаф спокойно выдержал взгляд, отрицательно помотал головой:

– Не о плате речь, князь. Надо, чтоб княжич еще одну жену взял. Варяжку.

– Зачем? – изумился Олег.

– Сына родит, – чуть в сторону ответил Олаф.

Олег захохотал:

– А если снова дочку? – Но тут же махнул рукой: – Ладно, поищи…

Олаф искал не слишком долго, привез будущую княгиню, но только не в Киев, а почему-то в Вышгород. И попросил Олега самому приехать поглядеть. Князь возмутился, но старый варяг чуть загадочно улыбнулся.

Когда Олегу, наконец, уже в Вышгороде сказали, что невесте только десять лет, его гневу не было предела. Но Олаф снова хитро улыбнулся:

– Она молода, князь, но хороша собой и породиста. Пока подрастет, может, и у Ингоря сын родится. А так всем хорошо…

Олег фыркнул, но на девочку взглянуть пошел. Олаф увидел то, на что рассчитывал. Князь сразу понял правоту варяга, ярко-синие глаза будущей невестки смотрели с вызовом и властно, несмотря на ее молодой возраст, красива, речи говорит умные… Звали ее, как и самого князя, – Хельгой. Да, эта будет хорошей княгиней.

И Олег велел пока устроить Ольгу в Вышгороде, пусть взрослеет, а если захочет, то учить, как раньше учили самого Ингоря. А там видно будет.

Ингорь не был против еще одной жены, но когда узнал, как та молода, тоже смеялся. Так и стала в вышгородском тереме жить никому пока ненужная молодая жена княжича. И только мудрый Карл, заботам которого сначала поручили девочку, изрек:

– Она будет княгиней. Еще какой!

Олег внимательно посмотрел на наставника:

– Что, увидел что?

– Умна, – кивнул тот. – Не по-женски умна.

– Учи, – согласился Олег. А через несколько дней вдруг позвал к себе франка и протянул что-то завернутое в тряпицу. Карл осторожно развернул. На ладони лежал оберег. Фигурка женщины на нем была сплошь окружена змеями, они лучами расходились во все стороны не только от головы, но и от тела. Черты и резы под изображением франк прочитать не смог, князь пояснил сам:

– Это матица Дна.

И все равно Карл не понимал.

– Волхвы сказали, что это самый сильный оберег славянский. Дна – родильница, от нее и героя Геракла родились скифы, а уже много-много после от них пошли славянские роды.

Карл, разглядывая богиню, почему-то промолвил:

– Точно реки бегут…

И впрямь змеи словно текли от тела Дны. Князь усмехнулся:

– Ишь ты, точно подметил! Дна – река, в ее честь и Днепр зовут, и другие реки.

– И Днестр, и Дон, и Дунай? А мне зачем даешь? Передать кому? – Франк хорошо знал свою роль посредника между князем и княжичем.

Олег стал совсем серьезен.

– Сбереги пока, после отдашь княгине для внука.

Если б только князь Олег знал, насколько окажется прав! Именно Ольге предстоит вписать много замечательных страниц в историю страны, которую он создал. Но это уже следующая история…

Глава 38.

Чуткое ухо уловило клич, поданный с высоты, то извещали о своем отлете на зимовку журавли. Князь поднял голову, но долго не мог разглядеть косяк, высоко взяли. Но вот заметил, со вздохом проводил взглядом.

Раньше князь сбегал вниз бегом, едва успевали за ним гриди, теперь спокойней ходит. Не оттого, что важен стал, такого не было у Олега. Просто годы дают о себе знать, не молод уже.

Другой давно бросил бы все, ведь выполнил, что хотел. Славян под своей рукой собрал, хотя и сидят племена со своими князьям да своими городами, но дань платят исправно и воев в рать дают при надобности. Ингорь вырос, возмужал, можно и престол ему передать, да только… Знал Олег, что давно недовольные за его спиной шепчут, мол, жаден до власти, вот и Ингоря за собой до сих пор держит. Да, он любил власть, но не за людское поклонение, а за то, что делается, как ему нужно. Замыслы у Олега славянам не во вред, не столько ради дани, ее и в Ново Граде хватило бы, сколько из-за объединения племен. Он часто разговаривал с умным Карлом, франком, когда-то поверившим, что Олег не просто сиделец до поры до времени при малолетнем Ингоре. Карл хорошо знал историю своего тезки – Великого Карла – короля франков, собирателя Европы, часто рассказывал о нем князю. Много длинных зимних вечеров провели они за беседами и с Хоренем, специально ездившим в Царьград, многое понял для себя Олег, многое потом исполнил. Ингорю те беседы не нравились, он старался уйти, старший и не неволил.

Не было у Олега больших походов до сих пор, и мир был на славянской земле, даже с подвластными племенами старался жестоко не воевать, чуяли его силу, сами признавали, без сечи. Богател Киев, текла к нему дань, что раньше хазарам платилась, Ново Град свою исправно отдавал варягам, и к Волхову никто не совался, так разве что изредка мелкими набегами, кои предусмотреть невозможно. Да и времена викингов прошли, варяги тоже охотней на службу в княжьи дружины шли, чем разбоем промышляли. Хазары, хотя данников в славянских землях потеряли, осторожничали, получили от угров то, что им Киев выплатил, и пока большого разора не чинили. Мир стоял на славянской земле, долгожданный мир.

Только не ради набитых закромов собирал все князь, а торговать собранной данью все тяжелее становилось, в Константинополе русским купцам воли не давали, десятину брали, как в Итиле, да и сами греки свою дань платить перестали. А кому платить? Аскольда давно нет уж, с новым князем ни об чем не сговаривались. Хотя и без них не бедствовал Киев.

Выходит, добился Олег чего хотел, можно и на покой, не молод уж, седьмой десяток, и Рюриков сын взрослый, а князь все в своих руках держал, потому и говорили, что жаден до власти. Но то завистники говорили, а близкие люди знали, что есть у Олега еще одна задумка. Ингорь в число таковых не входил. Он как женился на Прекрасе, детей никак не было, потом княгиня родила, но не наследника, а дочь. Девочка крепенькая, но дочь из дома уйдет, не ей престол передавать. Прекраса снова тяжелая, и снова повитухи шепчут, что девочка будет…

У самого Олега сыновей, что Силькизиф от его дружинников родила, в живых уж нет. Старший Асмунд умер еще в отрочестве, а младший Геррауд, что в честь Рюрика назван был, утонул, провалившись в полынью вместе с лошадью, уже взрослым. Дочери все замужем и далече – у норманнов да свеев, да у франков, отца забыли. Об Олеге маленьком как о своем наследнике он почему-то и не вспоминает. Услада, не успев выносить ребенка, померла. Сначала князь виновных искал, все в страхе затихли, только никто виноват не был. Красавица вышла разгоряченная после жаркой баньки на улицу, ее и прохватило. Все при князе было, сам же уговаривал не делать этого. Людишки снова притихли, ожидая, что князь начнет буйствовать, но Олег молчал.

Здесь Ингорь наследовать Рюрику один будет, это хорошо. Карл рассказывал, как меж собой наследники Великого Карла передрались. Так недолго все, что отец собирал, растащить. Будут ли наследники у Ингоря и сколько их будет?

У Олега еще одна задумка осталась. Он даже сам себе не сразу признался в том, чего хочет. А хотел не просто славян под свою руку собрать, но чтоб и другие государства их признали, чтоб та же заносчивая Византия говорила на равных, а не просто данью за набег откупалась. Хотел Олег сыну не только союз племен оставить, но государство, которое в мире признали бы.

И как ни ломал голову, одно выходило – в поход на Византию идти, не на хазар, как Шуй и другие подговаривают, а на греков! Но здесь одной варяжской дружины мало, чтоб Царьград на колени поставить, надо Великую скуфь собирать. Варяги в том интерес имеют, Киев тоже, а остальные? Просто за князем вряд ли пойдут, это значило бы поставить под угрозу развала все, чего добился. Значит, все, кто пойдет, должны быть заинтересованы в походе, это возможно, если не просто дань поделят, от Византии полученную, но и ту, что потом будет, тоже делить надо. Олег до богатства не жадный, да и Византия богата, выдюжит, только князь, впервые так подумав, усмехнулся – Византию еще воевать надо.

Вот и не отпускала Олега мысль, как этот поход устроить так, чтобы и добыча была, и людей не терять.

В таком деле ему всегда помощь Раголда с его товарищами нужна, поплыли купцы с товарами на разведку, не просто торгуют княжьим добром, но и смотрят, расспрашивают, узнают…

Ночью по Киеву разнесся тревожный звук била – стража била набат, поднимая горожан с теплых сенных мешков на полатях. Вскинулись многие, било звучало не одно, били во всех концах.

Олег одним из первых выскочил из ложницы, словно и не спал вовсе:

– Что?! Пожар? Хазары?!

Ему навстречу попался гридень с побелевшим перепуганным лицом:

– Князь… там…

Олег тряхнул его за плечи своими большими ручищами:

– Что?!

Но молодой дружинник только махнул в сторону двора:

– Там…

Толку от него не было. Князь бросился на крыльцо и замер от увиденного, как и те, кто был во дворе. По всему небу над Киевом полыхал пожар. Но это был пожар небесный! Ничего не горело у людей на земле, а над их головами огненные столбы ходили, точно борясь между собой. Такого киевляне не помнили, всех обуял ужас и восхищение одновременно. Всполохи горели стоймя самыми разными цветами, небо играло и переливалось. Постепенно во дворы высыпало все население Киева, люди стояли, задрав головы вверх, женщины ахали, прижимая руки к груди, мужчины почесывали затылки.

В одном дворе тоскливо завыла собака, ей ответила вторая в другом конце, потом третья… Горожан обуял ужас, животные воют не к добру, небесная красота грозила чем-то страшным.

Князь отправился на капище. Киевляне не удивились, куда, как ни к волхвам, идти сейчас. По тому, что князь распорядился готовить животных для жертв, поняли, что дело плохо, гневаются боги! Гадали киевляне, за что. Живет князь по Прави, да и весь город тоже, зря никого не обижают… И все же ропот пошел по Киеву, что это Олегу за убийство Аскольда. Люди легко поддаются на такие речи, скоро город гудел, что князь-де не славянин, на капище на Горе все боги в ряд стоят, которому теперь жертвы приносить станет? Перуну? Так не воюет давно. Велесу? Святовиду? Который из них разгневался?

На все вопросы ответил сам князь. Олег вернулся с капища скоро, киевляне только успели собраться на вече. Мрачен был, чернее тучи Перуновой. Смотрел на собравшихся людей и думал, что стоит одному крикнуть, что боги гневаются на него, Олега, за Аскольда, и с горожанами не справится даже варяжская дружина. Напряжение нарастало, князь заметил, как Торлоп положил руку на рукоять меча, за ним еще несколько гридней. Олег сделал знак, чтоб убрали, и шагнул вперед. Его голос, и без того сильный, загремел, зарокотал над толпой. Олег использовал всю силу, сейчас князя-волхва должны услышать все! Сейчас или никогда! Если проиграет, то уйдет, но не как из Ново Града, тогда он успел вовремя понять, что пора дальше, а вообще в небытие.

И Олег заговорил о гневе богов, о том, что жертвы будут принесены всем, о том, что эти жертвы помогут обратить божий гнев на врагов славян… Говорил спокойно и уверенно, а внутри билась одна мысль, только бы не спросили… только бы не спросили…

Спросили. Из толпы раздался крик, что надо принести самые большие жертвы – человеческие…

Это было то, чего так боялся князь, но волхвы предупредили, что если киевляне потребуют, то придется. Мало того, это был более страшный выбор – Олег варяг – и жертвы будут варяжьи. Князю предстоял выбор между пришедшей с ним дружиной и теми, кто стоял сейчас вокруг. Дружина может не простить Олегу своих соплеменников – и тогда беда. Но и Киев может не простить. Волхвы обещали прекращение небесного огня, если Киев успокоится.

Раздумье было мгновенным. Князь кивнул, соглашаясь! Толпа ахнула, а Олег продолжил говорить, что киевляне, да и вся Русь чтят роту, что уже нет войн меж собой, что на славянских землях мир… И тут стоящие рядом люди зароптали. Князь не сразу разобрал, о чем, а поняв, вдруг… захохотал по своей привычке во все горло. Его люд ворчал, что давно не было сечи! Что это гневается Перун! Пришлось напомнить, значит, не было слез на глазах матерей и жен, что не оставались дети сиротами, а дома пустыми… Киевляне постепенно замолчали, они понимали, насколько прав князь, не убивали врагов, но ведь и сами не гибли в боях. Потом загудели снова, но теперь гул шел одобрительный.

– А Перун? Ему принесем самые богатые жертвы.

Весь день горели жертвенные костры больших и малых капищ по всей Руси, но ночью небесный огонь полыхал снова. И только на третью ночь по городу разнесся вздох облегчения – всполохи стали гаснуть и словно уходить в сторону греков!

В ложницу к Олегу заглянул Ростислав. Князь не спал, он беспокойно мерил шагами ложницу, сразу вскинулся:

– Что?

Ростислав довольно заулыбался:

– Уходит огонь, княже…

– Гаснет? – не понял Олег.

– Не-е, – замотал головой гридень, – уходит к грекам.

– Что? – Князь отодвинул его в сторону и бросился на крыльцо.

Ночь была ясная и морозная, снег под ногами даже посвистывал, дыхание вырывалось изо рта клубами пара, но на улицах и во дворах множество людей стояло, задрав головы и не замечая пощипывания мороза. Небесный пожар над Киевом и впрямь затихал, смещаясь в ту сторону, где лежал за степями и горами Царьград.

Олегу хотелось крикнуть: «Наконец-то! Вот оно!» Но он только облегченно улыбнулся и озадаченно поглядел на людей у костров и во дворах:

– Не померзли бы…

Ответил довольный Торлоп, он тоже стоял без шапки, задрав голову:

– Ничего… не померзнут!

К утру обмороженных оказалось немало, хотя никто не жаловался.

Пожара в небе над Киевом больше не было, но жертвенные костры горели еще долго. А князь снова собрал горожан и объявил, что боги приняли жертвы, и что действительно пора собирать Великую скуфь для большого похода. Правда, куда пойдут, не сказал. Но сейчас все пошли бы куда угодно, люди поверили, что Олег и впрямь волхв, он смог умилостивить богов и погасить небесный костер. Тот хотя и был красив, его всполохи переливались всеми цветами радуги, но боязно видеть такое в небе.

Князь снова долго беседовал с волхвами.

– Ты сделал свой выбор. Это твоя клятва по роте. Назад пути нет.

– Это из-за Аскольда? За меня киевлянам такое?

Седой волхв усмехнулся:

– Нет. Это предупреждение тебе. Не успокаивайся, ты не свершил главного.

– Что главное? Русь собрал… Что еще? Степняков воевать? Зачем?

– Наказать нарушивших роту против славян…

– Кого?

Думать пришлось самому, и князь решил – пора. А что пора, не сказал никому, даже Ингорю.

Все думали, что князь снова поехал к богам беседовать, дорога лежала к капищу, туда за ним никто не рискнул следовать. Однажды нашелся такой умный, прокрался за Олегом, чтоб подглядеть, так долго потом болтался на столбе у городских ворот всем в назидание, пока вороны не склевали. Больше никому в голову не приходило повторить, все знали – если князь поехал сам, значит, не суйся. Олег хоть умен и справедлив, а очень жесток, ежели поперек него что делают. Потому и боятся его все, а народ любит, у князя заступ всегда найти можно, особо если не виноват. Знают, что Олег – волхв, потому обмануть никто не пытается, тех умных, какие пробовали, уж давно птицы склевали.

Но князь ехал не к капищу, сегодня ему нужен был Раголд, тот уже сильно постарел, но еще крепко держался на ногах, хорошо соображал и верно служил своему князю. Такие разговоры князь старался в тереме не вести, уходил с нужными людьми подальше даже из города, помнил, что и у стен могут быть уши. Вроде поохотиться, хотя все понимали, что не птицу пострелять порой в непогоду вдруг отправляется Олег, да и редко когда добычу привозит. Когда поговорить было нужно с теми, кого князь с секретами отправлял, так договаривался о встрече на лесной полянке, каждый знал свою. Может, потому никто и не ведал, откуда у Олега сведения обо всех соседях.

Купец ждал недалече от капища в условленном месте.

– Будь здраве, княже. – Раголд наклонил голову, приветствуя своего покровителя, наклонил в меру – ни слишком низко, Олег не любил угодничества, но и не слишком мало – князь все же перед ним. Умел хитрый и умный купец держать нужную дистанцию, не юлить и не льстить, но и не злить Олега, князю цену знал, уважал очень, но и себе тоже.

Разговор у Олега с Раголдом пошел про византийские дела да про торговлю русских купцов, что у греков хиреть начала. Раголд вздохнул, он хорошо понимал князя, русским купцам нужна уверенность в том, что в Константинополе их не пустят по миру нищими. Сам не единожды рассказывал, как притесняют славян в византийской столице. Но понимал он и другое – не так просто с греками сладить, они себя хозяевами чувствуют не только в Византии, а по всему морю. Потому что богатые, вон то хазар прикупят, то еще кого.

– Пришла пора и с Болгарией договариваться. Симеон Великий на престол твердо встал, – Олег не впервые открыто говорил о своих планах Раголду, знал, что даже на колу не выдаст своего князя купец. Вернее и надежней человека трудно сыскать, много раз ходил Раголд по заданию Олега в разные земли, он умел разговорить людей, увидеть то, что другие и не заметили бы, везде интересовался не только товарами и выгодой, но и тем, как живут, как защищены, с кем дружат… Опасно было такие речи вести в Константинополе, но и там Раголд был хорошим лазутчиком, а иногда выступал и переговорщиком. Только Олег берег своего купца, никогда не заставлял зря рисковать, понимая, что второго такого может и не найти.

– У Симеона с греками ныне договор, – Раголд был, как всегда, осторожен.

Князь согласился:

– Да, но против нас заодно с ними не выступит.

– Княже, до греков ли нам? От хазаров еще не отвоевались, в Итиль вон ходить страшно, так и боишься, чтоб на невольничий рынок рабом не угодить.

– А к грекам в Царьград?

– К тем проще, хотя и там норовят обмануть. Обижают наших купцов, княже, ох, обижают. С других и десятину не берут, а в Царьграде, как в Итиле – вынь да отдай! Ладно бы бедствовали, а то ведь богатые…

Услышав такие слова, Олег усмехнулся:

– Богатые, говоришь? То хорошо, больше дани спросим.

Они шагали, ведя коней на поводу, Олег жалел своего. Хотя это был уже совсем не тот Рольф Пешеход, вполовину осталось, но все равно велик и грузен. Пришлось и Раголду рядом с князем грязь весеннюю сапогами месить. А сапоги новые, не притоптались еще, ноги горят местами. Покосился Олег на купца-разведчика, видел, что тяжко тому, но молчит, пожалел беднягу, свернул к поваленному дереву. Раголд обрадовался, у князя усмошвец добрый, обувь такую шьет, что ноги и не чуют, что на них надето, а он не шил, пожадничал, взял у купца, да, видать, малы, к вечеру ноги не идут от натуги. И лет Раголду уже немало, впервые к князю пришел совсем молодым, а теперь все волосы седые. Купец попытался посчитать, получалось, что они с князем более сорока лет, когда к Рюрику пришел, сразу почуял, что Олегу, а не Рюрику говорить надо, он хозяин. Ради Олега готов Раголд снова и снова плыть, ехать, идти хоть на край света, потому что знает – не пропадут труды даром.

Князь присел на лежавшее дерево осторожно, точно пробовал, выдержит ли. Правильно, он всегда так, осторожен, хотя и неистов. Ствол выдержал, только жалобно скрипнул под тяжелым телом. Раголд пристроился рядом на пенек. Олег поводья своего коня отпустил, никуда не денется, объезженный, а купцу свою кобылку привязать пришлось, ту все еще на волю тянет.

– Так, говоришь, богатые? – повторил Олег, хотя и сам об этом хорошо знал.

Раголд снова вздохнул:

– Княже, у них хитростей много. На кораблях к Константинополю сейчас не подойдешь, не то что при дедах наших.

– Почему? – Глаза князя прищурились, почуял вызов.

– Поперек входа в бухту Золотой Рог цепь натянута да под воду опущена, как только неприятель покажется, ту цепь и поднимают.

– Хм, крепкая цепь-то?

– Крепкая, княже. Пробована другими, не порвешь.

Олег хлопнул рукой по колену, глаза смеялись:

– А мы рвать и не станем, пусть висит. Обойдем!

– Как обойдем? – не понял Раголд. – Она поперек входа в залив натянута.

– Я не глухой, слышал про то, – и все равно смеялся князь, точно придумал что, – а мы посуху, волоком, как при Гнездове!

Купец даже рот раскрыл, как такое самому в голову не пришло?! Русичам-то не привыкать ладьи таскать на бревнышках. А Олег продолжал:

– Хореня отправлю к болгарам с Симеоном говорить, чтобы пропустили нас берегом.

– У них с греками договор… – осторожно возразил Раголд.

– То не помеха, – отмахнулся от замечания князь. – Договор для вида, болгары пропустят. Да чтоб не только пропустили, а провиантом и подводами помогли. Да бревен наготовили, – хмыкнул он, не удержавшись, – не с собой же тащить.

Купец головой повел:

– Думаешь, получится, как у Аскольда, княже?

– Как у Аскольда?! Больше возьмем и заставим купцов наших пустить беспошлинно торговать в Константинополе! Расскажи-ка еще про город…

Пока обратно возвращались, рассказывал Раголд про столицу византийскую. Меж делом и про бани упомянул, что хороши. Олег удивился, мол, помыться негде без того, что ли.

– Не… там не просто моются, а собираются поговорить, там все новости узнать можно.

– Хорошее место, – кивнул Олег. – Почаще туда ходить нашим купцам надобно.

Но Раголд только вздохнул в ответ. Олег скосил на него внимательные глаза:

– Что?

От князя ничего не скроешь, еще раз вздохнул Раголд:

– Дорого для русских купцов ходить туда. Часто не пойдешь, разору много.

– Только для русских? А свои?

– Для своих нет. И для каких других тоже.

По тому, как кивнул Олег, понял, что если возьмут Константинополь, то будут русские купцы в банях хоть весь день проводить. Князь понятливый, и Раголд прав, бани – место для таких, как он, тех, кто собирает информацию. Там не только цены на товары на следующий день узнать можно, но и вообще обо всем.

Уже около самых ворот решился спросить Раголд:

– Княже, а кто пойдет? Дружины на Царьград маловато, не тот город уже.

Олег остановился, видно, не хотел о том в крепости говорить.

– Все пойдут. Великую скуфь собирать стану, от всех городов! Пора Руси не поодиночке действовать набегами случайными, а силу свою показать, чтоб знали, что мы есть, знали, кто мы! И пусть все думают, что против хазар готовлюсь!

– А оружие?

Хитро-весело прищурились княжеские очи:

– И это есть! Много мечей булатных припасено в лесах плесковских, много стрел наготовлено для луков крепких!

Ахнул Раголд: ай да князь! Долго готовился, да теперь и правда силен!

– Кто дружину поведет?

Удивился Олег вопросу:

– Сам пойду! Кому ж еще?

Хотел было Раголд сказать, что и Ингорь не мал уже, а сам Олег не молод, только не пришлось спрашивать, недаром князя волхвом кличут, и без спроса все понял.

– Ингорь слаб, хотя и взрослый уже! Не ему с греками тягаться. Тем паче скуфь собирать.

И молодо вскочил на коня, бедняга пошатнулся, но на ногах удержался. Олег похлопал его по шее:

– Ну-ну… потерпи.

Глядя вслед статному, крепкому, хотя и немолодому князю, въезжавшему в киевские ворота, Раголд только головой покачал – да, не в Олега Ингорь, не тот! А сам купец, уже с трудом взобравшись на свою лошадь, поехал в обход, ни к чему всем видеть, что они с князем часто беседуют, мало ли чьи глаза то приметят, в Киеве тоже греки торгуют. Неровен час, потом встретишь такого где в Византии или Болгарии…

Глава 39.

Не только Олегу рассказывали купцы да бывалые люди про богатый Царьград. Ингорь тоже частенько слушал про константинопольские торжища, про развеселую жизнь столичного византийского града.

Но если старшего князя интересовали цены на товары да то, не обижают ли русских купцов и где выгодней торговать – в Царьграде или в Итиле, то младшего волновали рассказы о богатых рынках оружия, о множестве мест, в которых рекой течет вино, и очень красивые женщины продают свою любовь за деньги. Сначала Ингорю было не по себе от рассказов Невида про блудниц, но жаркий интерес, хотя и старательно скрываемый, побуждал его снова и снова заводить разговор про Царьград. Боярин быстро понял, что тайно интересует княжича, своя-то жена снова на сносях, а Олег наложниц не привечает. Сам живет только с одной дочерью смерда, взятой где-то в Плескове, но княгиней не назвал, и Ингорю блудничать не дает. Хотя и не запрещает.

Сначала Невид пересказывал княжичу то, что слышал от других, все вперемежку – и про мечи дамасской стали, и про красивые камни, что горят на свету, и про блудных доступных за деньги женщин… Потом однажды стал нашептывать Ингорю, что он, Невид, сможет привести такую и не одну даже здесь. Краси-и-вая… сил нет, любить умеет, как ни одна славянская жена не сможет, потому как научена удовольствие мужчине доставлять. Княжич смутился, вспомнив про Усладу, хотел было отказаться, но природа взяла свое, и отвез его боярин в свой терем тайно. Женщина оказалась не одна, их было три, все черноглазые, черноволосые, с тонкой талией и крутыми бедрами, ласкались, что твоя кошка, удовольствие доставить действительно умели. Княжич и забыл, где находится, а Невид с персидским купцом довольно потирали руки, слыша вздохи и ахи за дверью ложницы.

С того дня тайные посещения Невидова терема вошли у Ингоря в привычку.

Но нет ничего тайного, что не стало бы явным. Олегу донесли, что княжич пропадает у боярина в тереме, возвращается как не в себе. А потом сказали, зачем ходит. Олег задумался, вроде понятно – у Ингоря Прекраса снова на сносях, а мужчине нужна женщина, только зачем же за деньги покупать у Невида персидских наложниц, возьми свою из красивых славянок, как Услада, и живи открыто. Позвал к себе Ингоря. Тот пришел, опустив голову, точно чуял, о чем речь пойдет. Но князь ни корить не стал, ни выговаривать, только кивнул кому-то из своих ближних холопов, тот вышел, а вместо него в гридницу вошла девушка. Статная, хотя и тоненькая, такой Прекраса была, пока первую дочь не родила, глаза, что твой омут, только темно-серые, коса соломенного цвета с руку толщиной по спине вьется, румянец на щеках ярче наливного яблочка – хороша, слов нет.

– Нравится девка? – Глаза Олега блестели лукавством.

Ингорь кивнул, уже понимая, про что князь.

– Бери, твоя будет, чтоб с блудницами не путался. Поселишь в дальнем тереме, пока Прекраса не родит. Да и потом пусть живет. Иди! – коротко махнул рукой князь, и было непонятно, кому из них предназначалось это «иди». К двери сунулись оба, но девка тут же благоразумно отступила, освобождая путь княжичу, тот тоже встал. Олег расхохотался:

– Идите уж оба.

С тех пор Ингорь жил с Любашей, а Невид, скрипя зубами, отказал персидскому купцу в услугах рабынь. Князь ничего ему даже не выговорил, хотя мог стереть с лица земли, понимал, что нужно было подумать о том, что Ингорь молодой мужчина, а не только княжич. До свадьбы о том подумал, а теперь вот не сразу, хорошо, что вовремя узнал про Невидовы услуги…

Мысленно клял Ингорь Невида, с таким советчиком недолго и в беду попасть. Хотя понимал, что боярин прав, но Олегу сказать не рискнул.

У Прекрасы родилась уже третья дочь, Ингорь совсем голову повесил, даже в этом у него не все ладно получается. Олег понял, чем озабочен наследник, позвал к себе обедать. Удивился Ингорь, не так часто вдвоем ели, Олегу все некогда, забыл уж, как младший князь и выглядит, не то что поговорить. Сначала князь про жену и дочек расспрашивал, Ингорь хмурился, но рассказывал. А потом Олег вдруг стал говорить про себя, мол, было у них с Силькизиф три дочери, и лишь потом пошли сыновья. Про то, что сыновей Силькизиф не от него родила, промолчал. Говорил, а сам смотрел на Ингоря и сомневался, что и Ефанда от него родила, уж больно не похож тот, одно пятно и выдает.

Ингорь тоже молчал, хотя от Невида слышал, что жене Олеговой сыновей его дружинники родить помогли. Старался князю в глаза не смотреть, чтоб не выдать себя, чтоб не понял тот, что он все знает. Но то ли все же выдал, то ли Олег просто так сказал, только похолодел Ингорь от его слов:

– А чужим не верь, особо ежели про твою жену что худое говорить станут. Жене верь, а другим нет.

А Невид все в уши нашептывал. Не любит его Прекраса, хотя любезен с ней боярин, ох как любезен. За что не любит? Говорит, мол, лживый, всегда готов в спину нож всадить и доброго не посоветует. Ингорь и сам чувствует, что не всегда правду говорит Невид, да только боярин понимает его лучше всех, точно мысли какие подслушивает. Может, наоборот, Ингорь думает, как ему Невид подсказывает? Но Олег все оберегает, как маленького, и учит, а боярин старается доказать, что сам править должен, пора, мол, на ноги вставать, не все под наставником ходить, не на всю жизнь его при Ингоре Рюрик оставлял. Да только не даст Олег вместо себя сесть, пока живой.

Услышав впервые такие речи, Ингорь испуганно замахал руками:

– Что ты, что ты! Уймись! Князю плохого не пожелаю!

Боярин удивленно расширил глаза, тоже замахал руками:

– О чем подумал?! Я и в мыслях не имел Олегу худого пожелать! Зачем?

В первый раз на том разговор и кончился, только заметил Ингорь, что не испугом блестели глаза Невида, а интересом, словно пробовал боярин молодого князя, как поведет себя, что скажет?

А еще не раз напоминал Невид Ингорю и о живущем где-то сопернике – маленьком сыне князя – Олеге, мол, надо все же узнать, где тот. Боялся Ингорь таких речей, ох как боялся.

Шло время, осторожно, исподволь внушал боярин Ингорю мысль, что пора самому княжить. Привык к ней молодой князь, стал всерьез подумывать, как от наставника своего потребовать того, что отец завещал. Так привык, что если и не твердил ему про то Невид, то сам заводил такую беседу. Боярин этих речей уже пугался, знал, как крут Олег, Ингоря-то любит, ему все простит, а вот советчиков ждет кол заостренный…

Спасло Невида то, что Олег стал Великую скуфь для похода собирать из подвластных да союзных племен. Все свои дружины прислали – и ильменские словене, и древляне, и тиверцы, и уличи, и вятичи, и кривичи, и весь – все. Но самой крепкой была, конечно, княжья дружина – варяжская.

Сначала Ингорь и не мыслил дома отсидеться, уже мечтал о ратных подвигах, да Невид вдруг стал говорить, что это на руку, мол, уйдет Олег против хазар, надо остаться. Если Олегу Доля, так пока Итиль воевать будет, Ингорь здесь в силу вступит, а ежели Недоля и сгинет князь в степях, так ничего не поделаешь… Тошно было от таких мыслей Ингорю, но понимал, что прав Невид, по-иному у Олега власть не отобрать, просто убить, как Аскольда, нельзя, за ним дружина, за ним народ. Любят Олега, хотя и варяг он, а стал более русичем, чем многие, в Киеве рожденные. Только объявить Олегу, что не пойдет, никак не мог. Услышал про то Невид, руками замахал:

– Что ты, князь, как дитя малое! Зачем говорить про такое? Перед самым походом вроде занедужишь, чтоб оставил тебя Олег сам, чтоб вроде и не твоей волей…

А вообще ему не до Невида – князь все время по своим землям разъезжал, переговоры вел, кого к себе звал, к кому сам ездил. С купцами договаривался, те большие деньги дали на его будущий поход. Воеводы головы подняли, хотелось уже рати большой, не все же по своим славянским землям ходить, где Олег каждого человека бережет, что своего, что чужого. Зашевелилась Русь, собираться на рать стала.

Неспокойно было Ингорю в Киеве, пока Олег собирал Великую скуфь да в поход ходил, ох как неспокойно. Чего боялся, ведь хотел же сам остаться княжить? Хотел, да только как ушел князь со своей дружиной, оставив Ингорю малую часть для защиты, так побоялся тот, что найдутся желающие захватить сам Киев, пока нет хорошей дружины у города. Холодело все внутри при одной мысли о появлении под крепостными стенами очередных угров с их табором. Знал, что некого сейчас пугаться, а боялся. Это Олег как-то смог с ними договориться после того, как Ингорь бой проиграл. Старший пообещал уграм содействие в будущих войнах. Почему согласился Алмош, Ингорь так и не уразумел. Неужели можно верить обещаниям варяга помочь? Да и сам-то он кто? Только наставник при нем, Ингоре! Дальше Рюрикову сыну решать, жить в мире с уграми или нет, исполнять Олеговы обещания или не исполнять.

Молодой князь распалял сам себя такими мыслями, все казалось, вот сейчас заявит Олегу, что прошла его пора править, уж немаленький, и женат Ингорь… Сколько раз в мыслях проговаривал эти слова, а видел Олега и тушевался.

Все были уверены, что пойдут на хазар к Итилю. Только сами хазары сидели спокойно, будто ждали славян у себя дома с какой ловушкой. Этого боялось большинство подвластных Олегу племен, да и он понимал, что могут бросить его союзники, только первых хазар увидят, хотя много крови попили у них набежники. Много лет не давали покоя степняки русичам, особенно соседним с ними племенам. Много домов и нив пожгли, много народа порубили и в полон забрали…

Но Олег снова удивил всех. Когда готовы были уже выступить, собрал князей да воевод и сказал то, чего не ожидали, – на Царьград пойдем! Какое-то время собравшиеся молчали, глядя то на князя, то друг на друга. Первым спросил вятичский воевода Свул:

– Зачем нам греки? На хазар же собирались…

Вот тут и показал себя Олег:

– Хазария ныне не слишком сильна.

В ответ раздался гул голосов:

– Вот и бить ее надобно!

– Чего же ждать? Когда на ноги встанет?

– Пора бить хазар, княже…

Олег покачал большой головой:

– С Хазарией мир, они нас пока трогать не станут, побоятся. – Остановил рукой поднявшийся было шум, оглядел князей и воевод. Эти люди умели воевать, на лицах многих шрамы, волосы седы, а глаза властные, горят, таких ничем не испугаешь. Продолжил чуть мягче, жесткости свое время. – Хазар сейчас побьем, что с того иметь будем? Один раз дань получим, а чтоб все время платили, у нас сил пока не хватит. А греки свою дань не платят уже который год, наших купцов притесняют, торговать не дают.

Снова ропот прошел, мол, дань Византия только Киеву платила, а купцов и в Итиле притесняют. Получалось, что князь под свои интересы скуфь собирал?

Заблестели у Олега глаза:

– Византия богатая, дань всем городам платить станет! А торговать нам выгодней у греков, чем в Итиле. Там наши товары более нужны, а главное – нам их. У персидов много того, что нам самим ни к чему, охранять же путь от них к Варяжскому морю только для того, чтобы чужие гости через наши земли вольно ходили – невыгодно.

Кто-то подал голос:

– Десятину с них брать надо, как с наших берут!

Олег кивнул в сторону ильменских словен:

– Это только Ново Граду сходно да тем, кто на волоках сидит. Пусть берут, не жалеют. А вам-то что? Греки роту нарушили, их наказать пора! – Славяне точно от сна очнулись. И верно, клялись ведь греки перед русичами дань платить, сколь земля держаться будет, и купцов русских не обижать. Но время прошло, и забыли ту клятву. И впрямь роту нарушили. Глаза князя обежали лица древлян, дулебов, тиверцев… Хлопнул большой ладонью о стол, точно решение припечатал, чтоб возразить никто не смог. – А с греков дань на всех поставим, и немалую! И торги пойдут тоже для всех выгодные.

Но засомневался воевода Тороп:

– Царьград еще воевать нужно, чтоб дань платили… А у них бухта цепью перегорожена. Да и у нас на лодьи мало народу поместится. Куда ж остальные?

Его забота была понятна большинству. На судах уйдет варяжская дружина Олега да еще кое-кто, им и добыча будет? А остальные как же, зачем сбирались, вооружались?

Олег опустился на свое место, уже заметно успокоившись, видно, боялся, что не пойдет с ним скуфь.

– Про то задумки есть хорошие. На конях пойдем.

– Через болгар?! – ахнул за всех воевода Старой. – Сколь людей погубим?! У Симеона с греками договор.

Князь довольно усмехнулся:

– Со мной тоже. Болгары нас пропустят и помогут по пути. А воевать вместе с нами против Царьграда не станут, чтоб свой договор не рушить.

– А цепь в бухте? К городу не подойдешь.

– Мне купцы сказывали, не в горах стоит Царьград-то. Ровно рядом?

– Ну-у… – протянул недавно побывавший там Увор.

– Вот и пойдем лодьями волоком посуху прямо к стенам, нам ли бояться?

Ахнули воеводы в ответ, а Олег уже весело добавил:

– Под парусами пойдем!

После этого обсуждали, кто за кем и как пойдет. И только под конец совета задали вопрос, который всех интересовал:

– А не боишься Киев оставлять? Кто в Киеве будет?

Олег сделал круглые глаза:

– Как кто? Князь киевский Ингорь Рюрикович. Я от него воеводой Великую скуфь поведу! Это его придумка про волок с парусами, – и зачем-то добавил, – и про болгар тоже.

Никто не поверил таким словам, видно было, что Ингорь слышит все впервые, как и сами воеводы. Усмехнулись те в усы, но возражать не стали. Всем известно, как оберегает Олег доверенного ему Ингоря, пуще ока своего бережет. Зря только, пора молодому князю и самому в брань вступать. Хотя уже попробовал с уграми, еле потом расхлебал Олег.

У самого Ингоря сердце сладко защемило и одновременно испуганно замерло – вот она, долгожданная самостоятельность! И хворым сказываться не надо.

Когда воеводы уже разошлись, Олег кликнул Ингоря:

– Я твоего Невида отправил по делу в Плесков, потом вернется.

– Зачем? – изумился молодой князь.

– Нужен был в Плескове очень. Велел ему поскромнее ехать, неровен час попадется татям каким, да он не послушал…

До Ингоря дошло:

– Он уже уехал?! Когда?

– Да, только что. – Олег положил большую руку на плечо Ингоря. – О нем не жалей, плохой советчик. С тобой хорошая дружина останется, варягов на время еще позвал, обидеть не дадут. Сам справишься ли? В Ново Граде пока Стемид побудет, чтоб не помешали…

При одном упоминании о правнуке Гостомысла у Ингоря скулы свело. Зачем Олег пригрел такого соперника Ингорю?! Князь точно прочитал мысли Рюриковича, ответил без вопроса:

– Его не бойся, он тебе не соперник. Стемиду власть не нужна. Рожайте скорее с Прекрасой наследника.

Ингорь последние слова точно и не услышал:

– Ему, может, и нет, а при нем найдутся!

Поморщился Олег:

– Ингорь, я уже немолод, учись сам себя защищать.

И поднял нехорошую волну в сердце Ингоря:

– Вот я и защищаюсь! Его в поруб надо, а ты в Ново Град сажаешь!

Отвел старший глаза, вздохнул с тоской:

– В поруб, говоришь? Хорошо, со мной пойдет. Если Доля, так со щитом будет, а Недоля, то тризну справим. Не вой он, хотя и умен, язык вон греческий знает, а не вой…

Невид не знал, радоваться или печалиться. Его вдруг кликнул к себе князь. Никогда Олег не разговаривал с боярином один на один. Зачем зовет? Но не идти нельзя, и не захочешь, так приведут.

Олег внимательно смотрел на прячущего глаза Невида.

– Что глазами пол лижешь? Натворил чего, боишься поднять?

Ну что за человек, от одного голоса князя боярина бросало в дрожь. Робко поднял глаза, стараясь все же смотреть мимо княжьих. Тот усмехнулся и позвал сесть на лавку. Вопреки тяжелым ожиданиям Невида вдруг поинтересовался доверительным голосом, точно тайну какую выдавал:

– Ты плесковский?

– Да, – кивнул боярин, гадая, что будет дальше.

– Турова знаешь в Плескове?

– Кто ж его не знает…

– К нему вхож? Так, чтобы не княжьей волей, а сам от себя?

– Вхож… – осторожно протянул Невид.

Князь кивнул, точно соглашаясь с чем-то. Взял со стола ларец хорошей работы и снова подсел к боярину на лавку.

– Пойдешь к нему, передашь вот это. Только так, чтоб знали трое – я, ты и он. И сам в ларец не лезь! Понял?

– Чего ж не понять… Когда идти?

– Сейчас. – Глаза князя смотрели строго и почему-то насмешливо. – Выполнишь – награжу, не сможешь – накажу!

Невид шел домой, держа завернутый в овчину ларец, и гадал, почему князь выбрал для такого поручения именно его. Решил – потому, что плесковский. И вдруг заметил, что за ним топает здоровенный варяг. Невид попросту испугался:

– Ты… чего это ты?

Тот пожал плечами:

– Князь велел охранять тебя.

– А-а… – протянул Невид, не зная, радоваться или печалиться такой княжьей заботе.

Варяг отправился с Невидом и в Плесков. У него была своя лошадь не хуже невидовской, мало того, дружинник посмел советовать боярину не надевать хорошей шубы, лучше взять скромный тулуп! Невид взъярился:

– Не тебе меня учить!

Тот пожал плечами:

– Я предупредил…

Почему-то от его усмешки боярину стало не по себе, и он велел собираться еще троим своим холопам повыше ростом и покрепче плечами. Варяг, выделенный князем, снова усмехнулся:

– Тебе нашей защиты мало?

Глава 40.

До самого волока добрались по замерзшему Днепру быстро, там пришлось немало потрудиться, пробираясь по заснеженному лесу, хотя дорога была наезженной, но прошедший ночью густой снег наделал основательных сугробов.

Как ни старался Невид проскочить до Ловати за день, не успели, пришлось ночевать в лесу. У боярина росло беспокойство, хотя вокруг было достаточно охраны, все чудилось, что нападут. Он пристроился у огня, закутавшись в тулуп, прижимая к себе драгоценный ларец. Тот же варяг, его звали Эйнаром, подсел ближе, посоветовал:

– Ты бы, боярин, поспал чуток, нам завтра весь день идти, чтоб на Плесков свернуть.

– Зачем сворачивать? – насторожился Невид. – До Ново Града пойдем, а там к обозу пристанем.

– Какому обозу?! – возмутился Эйнар. – Тебе велено идти одному и тайно.

Невид с тоской вздохнул и оглянулся вокруг. Не слишком уютно было в темном лесу даже под варяжской защитой.

На следующий день они действительно свернули, не доходя до Ильменя. Что-то не давало покоя Невиду настолько, что он вдруг решил заглянуть в ларец. Отвернувшись от всех, он осторожно поддел ножом крышку, стараясь не оставить следа. Удалось. Невид с бьющимся сердцем заглянул внутрь: все же выведывал княжью тайну, и в ужасе замер – ларец был пуст! Мысли боярина заметались, он пытался осознать, зачем Олег отправил его с пустым ларцом в такую даль? Уже понимал, но не верил собственному пониманию.

Над ухом раздался насмешливый голос варяга:

– Тебе ж велено не открывать? Ай-ай-ай…!

Невид закричал-заверещал, призывая своих, и почти сразу затих, удушенный наброшенным на шею кнутом. Один из Невидовых холопов, возница, осознав угрозу, бросился в лес, петляя, как заяц. Двое других взялись за оружие. Они оказали достойное сопротивление варягам, но двоим против троих пришлось туго. И те, и другие были хорошо вооружены, биться умели, но варяги изготовились быстрее, потому один успел нанести холопу упреждающий удар, сильно поранив руку ниже кольчужной брони.

Эйнар крикнул:

– Бросай оружие! Князь велел!

Холопы, уже хорошо осознав, что в живых их вряд ли оставят, не подчинились. Им мог бы помочь третий, удравший в лес, у него за спиной был лук, а в туле полно стрел, но возницы и след простыл. Кони топтались по едва наезженной дороге, увязая в рыхлом снегу.

И тут им навстречу показались еще трое всадников, один из холопов закричал, подзывая:

– Нашего боярина убили! Помогите!

Всадники одеты недружинно, скорее просто чья-то охрана. Подскочили быстро, в бой ввязались, да только на стороне варягов. Эйнар успел, в свою очередь, крикнуть:

– Боярина Невида тати убили! Бей их!

Варяга послушали больше, чем холопа, и скоро все было решено. Глядя на порубленного холопа, Эйнар покачал головой:

– Тебе ж сказали, чтоб бросал оружие…

Он попросил встречных довезти убитого боярина до ближайшей веси, дал денег, чтоб похоронили с честью, а сам с товарищами бросился догонять сбежавшего возницу. Негоже оставлять в живых ненужного свидетеля. Тот с перепугу ломил по лесу так, что следов и искать не пришлось. И догнали быстро. Возница сопротивления почти не оказал, был бит первой же стрелой, пущенной варягом. Стрелу потом аккуратно выдернули, а самого бедолагу оставили.

Олег мерил тяжелыми шагами свою ложницу, ему было не по себе, вспомнил пророчество волхва про смерть сыновью. К чему это? Знать бы… Сам себя остановил – и что? Даже если знать будет, то что? Изменить нельзя… Или можно? Почему-то никогда не спрашивал, надо спросить, только некогда. Ладно, после похода.

Мысли вернулись к тысяче дел, которые предстояли в ближайшее время. Тоску князя-отца вытеснили заботы князя-воина. Он был отцом не только двух человек – Ингоря и Олега, он был отцом Великой скуфи, собранной по славянским землям, где каждый воин чей-то сын, брат, муж, отец. Он не имеет права думать только о своих сыновьях, сейчас он должен думать о тех тысячах, что пойдут по его воле на Царьград и могут по его же воле погибнуть, если он ошибется. И гибель каждого, даже самого простого, дружинника станет горем для кого-то, ждущего его дома.

Таких мыслей никогда не понимал Ингорь, как может воевода жалеть своих воев?! А самому Олегу они стали приходить в голову после долгих сидений у пламени на капище. Раньше Рольф тоже не жалел погибших, такова судьба, они отправлялись в Валгаллу, если были героями, или просто исчезали, если оказывались слабыми.

– Старею? – сам себя спросил князь.

Если бы его мысли слышал Карл, тот ответил бы:

– Мудреешь.

Старый франк тоже говорил, что ценен каждый человек. За это его недолюбливал Ингорь. Мысли князя вернулись к старшему сыну. Ах, если б можно было сказать ему, кто отец! Ничего, вот победят Византию, привезет Олег огромную дань, тогда и скажет. Если вернутся с победой, то Ингорь будет гордиться отцом, обязательно будет…

Рассвет застал князя все еще вышагивающим по ложнице. Слышавшие его шаги дружинники решили, что князь просто переживает за начало похода. И то верно, не к древлянам дань собирать идет, на греков собрались…

Олег позвал к себе Хореня. Тот уже научился не загадывать, зачем понадобился, за столько лет привык к самым неожиданным поручениям. Так и на этот раз. Князь отправлял его… к болгарскому царю Симеону. И еще к одному привык Хорень – не ломать голову над тем, почему Олег что-то делает, хорошо знал, что поймет позже. Одно спросил:

– Разузнать что? Или договориться?

– Договориться, – кивнул Олег.

– О чем велишь договариваться, князь?

Олег вздохнул, его рука привычно для русичей полезла чесать затылок, тут же вернулась обратно.

– Договорись, чтоб Симеон нас через свои земли к ромеям пропустил…

Хорень ахнул:

– Да ведь у него договор с Царьградом!

Олег упрямо набычил голову:

– Про то помню, да только Симеону Царьград точно кость в горле, всегда готов против выступить.

– Думаешь, с нами пойдет? – поосторожничал Хорень.

– Пойти не пойдет, а помощь оказать может. Главное, чтобы ромеи раньше времени ни о чем не пронюхали. Если конники смогут одновременно с нами подойти к городу со стороны Болгарии, то царьградцам туго придется.

– Князь, город силен не только защитниками. Сами царьградцы, может, и слабы, но сидят за крепкими стенами, имеют огонь, который мечут в корабли, да еще и Суд цепью замыкают.

Олег коротко кивнул, встал и, задумчиво глядя в открытое окно, проговорил:

– Обо всем этом знаю и помню. Ромеи сейчас надвое разорваны, им не до нас, с персидами воюют. Весь флот в море ушел, да не Русское, а греческое. А огонь они метать смогут только со стен. К ним и подходить не будем. А цепь? Посуху обойдем!

– Как это посуху? – не совсем понял Хорень, но не успел князь ответить, как закивал головой, показывая, что догадался. – Волоком?

– Волоком, – согласился Олег. – Вот и договоришься, чтоб еще и дерева Симеон дал, не тащить же от самого Киева!

– Все сделаю, князь, быстро обернусь!

– Если сам не вернешься, пока мы до Царьграда доберемся, то кого пришли, чтоб я знал, что ты договорился.

Уже на следующее утро рыжий конь уносил Хореня от Киева. Рядом с ним ехали крепкие сильные парни – защита от татей. От степняков защищаться бесполезно, их столько, что лишь дружина справится, да и то не всегда. Дорога предстояла тяжелая, поэтому все четверо были в полном вооружении, а к седлам приторочены большие кожаные сумы – не всегда стоит полагаться на мечи, иногда златом можно путь быстрее проложить, чем клинками. Этому Хореня научил Раголд. Сам свей уже второй год сидел в Царьграде и регулярно присылал к князю своих вестников.

Сторожевой у ворот покачал головой вслед всадникам – и куда поехали? Через степь дорога опасная. Видно, княжье поручение выполняют, вон как торопятся… Он задумчиво поскреб рукой затылок, почему-то вздохнул и кряхтя отправился на свое место к вратам – стоять срок. Когда был помоложе, тоже хотелось вот так скакать, выполняя княжий наказ, только со временем стал медлительным и неповоротливым, и теперь такое желание поутихло. Все же пыль позади коней навеяла ему чуть грустные размышления о собственной жизни, о том, что так и пройдет она никому не нужной… Но долго думать сторожевой просто не мог, много мыслей не помещалось в его голове, потому, завидев, как в луже наподалеку ворона пристроилась вымачивать засохший хлеб, он сразу забыл и о конниках, и о никчемности своей жизни.

А Хорень с товарищами уже скрылись из вида. Самой неприятной могла оказаться встреча со степняками. С ними не было войны, они побаивались русского князя, но и договориться тоже не удавалось. У степняков сорок родов, и каждый сам по себе, можно договориться с тридцатью девятью, а последний вдруг нападет. Причем и нападали-то плохо – исподтишка, налетят, кого побьют, кого в полон заберут, веси пограбят, пожгут – и снова ищи ветра в поле! А уж четверых свадников оставить лежать среди ковыля и того проще. Еще хуже, если в полон сгребут. Вот и озирались киевляне по сторонам. Скакали с небольшими перерывами до самого вечера. Пока солнце стояло высоко, сложили небольшой костер, зажарили на нем подбитого зайца, после старательно прикопали и костер, и остатки трапезы, чтоб по следам не нашли их степняки, если вдруг наткнутся. Небольшие речки не переходили сразу, а если была возможность, некоторое время двигались по мелководью. Это тоже, чтобы сбить со следа. Хотя хорошо понимали, что, взяв след, степняки его уже вряд ли потеряют. Но надежда все же теплилась.

Хорень не раз подумал о том, что они едут по краю степи, а каково же тем, кто пересекает ее всю?

Уже почти добрались до владений Симеона, когда случилась нежеланная встреча. Им нужно было пересечь большое поле, за ним перелесок и дальше река, за которой болгары. Посреди поля вдруг услышали сзади свист и топот – их догоняли. Хорень прикинул расстояние, отделявшее от противников, и понял, что до перелеска могут не успеть. Все равно выхода не было, припустили как могли. Кони буквально распластались на лету, неся на себе прижавшихся к холкам людей. Но и у степняков лошади не медленные. Хорень, не поднимая головы от лошадиной гривы, оглянулся. Догонявших шестеро. Это все или просто остальные отстали? Раздумывать некогда, мимо просвистела печенежская стрела.

– Ах ты ж… – выругался Хорень своим любимым ругательством. Хорошо, что в броне кольчатой ехали, не то худо могло обернуться.

До перелеска успели, а вот переправляться даже не стали, не то прямо в воде побьют стрелами. Развернулись, решив встретить врага лицом. В подлеске стрелы пускать неудобно, степняки убавили ход, хорошо понимая, что влететь на всем скаку прямо в заросли не смогут, кто знает, что там ждет? Русичи затихли, притаились. Когда шестерка догонявших приблизилась на перестрел, Хорень кивнул головой, и в степняков полетели одна за другой стрелы. Били боевыми со срезнями, лучше не подпустить к себе близко сейчас, чем потом биться на мечах. Трое из шестерых сразу повернули обратно, видно, были без защиты, но остальные закружили, чуть отступив. Видно, прикидывали, откуда именно били русичи и ушли ли сразу или остались в перелеске. Была надежда, что и нападать не станут, уйдут. Но тут все испортил конь Хореня! Вот сколько раз давал себе слово сменить его на кобылу, но уж больно вынослив Рыжко, не раз выручал хозяина своей скоростью. Кобылка под одним из степняков заржала, и ей немедленно откликнулся рыжий красавец Хореня. Степняк махнул рукой в их сторону, показывая, что русичи никуда не делись. Пришлось принять бой. Но четверо против троих – это уже не так тяжело, только бы не вернулись остальные и не привели подмогу!

Одного степняка посекли стрелой еще на подходе, двух других вчетвером одолели быстро. Но Хорень не видел троих отставших. Это могло означать только одно – ускакали за подмогой. Бросились к реке, не дожидаясь подхода других степняков. Привычные к переправам кони воды не боялись. Хорень только крикнул одному из дружинников, чтоб зашел к своему с другой стороны, переправляться с конем надо от него сзади, чтоб течением не затащило под конское брюхо. Парень не сразу сообразил, на этом потеряли время, но переправиться до появления степняков успели. А вот выйдя на берег, почти сразу столкнулись с другими конниками. Вскинуть луки не успели, Хорень закричал, чтоб опустили. Всадники были не степняцкого вида, наверное, болгары. На их счастье так и оказалось.

Увидев на другом берегу два десятка вооруженных конников, степняки посвистели, посвистели, но постарались убраться восвояси.

Хорень облегченно вздохнул:

– Пронесло…

Оказалось – рано обрадовался. Встречные явно не собирались потчевать киевлян хлебом-солью, наоборот, постарались взять в кольцо. Это совсем не понравилось Хореню, тем более что силы были неравны, а Рыжко и еще двух коней всадники уже теснили в сторону от хозяев. Рыжко – конь умный, сразу в руки не дался, рванул и был таков. Хорень с тоской подумал, что ловить его теперь надо долго. Но особо размышлять было некогда. Всадник на гнедой кобылке, видно, старший, почему-то по-гречески крикнул, чтоб бросали оружие. Хореня удивило – откуда здесь ромеи? Но уж лучше ромеи, чем степняки, потому он приветственно поднял руки, показывая добрые намерения:

– Позволь приветствовать тебя, не знаю, кто ты!

Незнакомец вполголоса пробурчал уже по-славянски:

– Сейчас узнаешь!

«Все-таки болгары», – мелькнуло в головах у русичей. Хорень показал своим, чтоб не сопротивлялись, негоже поднимать мечи на хозяев, если явился в их дом с просьбой о помощи.

Все было бы спокойно, если б болгарам не пришло в голову зачем-то связать русичей. Вот этого Хорень терпеть уже не собирался. Он ловко увернулся от одного дружинника, боднув того головой в поддых, врезал второму в скулу и вмиг оказался у коня старшего:

– Ты пошто нас вязать приказал?! Мы в Плиску едем!

– Ты на моей земле стоишь и моих же людей бьешь?! Взять его! – разозлился болгарин.

«Ну, это мы еще посмотрим!» – подумал Хорень и, схватившись за стремя болгарина, ловко обеими ногами отбил бросившихся на него сзади. Это дало ему время повернуться и занять боевую стойку, как когда-то учил Рунар. В следующие несколько минут болгары на себе испробовали силу рук и ног Хореня и качество варяжской науки. Хорень почему-то подумал, что сделал бы Раголд, окажись он в таком положении. Наверное, принялся бы петь соловьем, расписывая, как хороши кони у болгар, как сильны они сами, как велик болгарский царь Симеон. Он и сам был бы не против попеть, только вот не давали… Всадников было много, они уже сумели стащить одного из русичей с коня, заломили ему руки, Сбыш пока сопротивлялся, но и на его руках повисли трое, третий дружинник Заман отбивался от наседавших четверых. Но больше всего досталось самому Хореню. Против него ополчились почти все оставшиеся.

Болгары разозлились уже всерьез и окружили Хореня плотным кольцом. Биться против десятка сильных дружинников было бессмысленно, но просто так сдаваться тот не собирался. Для себя русич решил – убить не убьет, но синяков наставит обязательно. Не желая крови, он не вынимал меча, зато ногами и кулаками действовал просто убийственно. Первый же удар лишил возможности жевать и что-то говорить ближайшего болгарина, другой оказался не промах, сумел увернуться, но Хорень уже знал, как справляется с особо рьяными Раголд, сумел подглядеть, потому вывернутая кисть была самым легким последствием.

Русич раскидывал болгар одного за другим, но их было слишком много. Потому все же наступил момент, когда его самого уложили лицом на траву и вывернули руки за спину. Поняв, что сопротивляться бесполезно, Хорень смирился. Когда его связанного, наконец, подняли, болгарин со свернутой челюстью не смог не воспользоваться таким положением. Если бы не реакция Хореня, отработанная в десятках боев с Рунаром и другими, быть бы и ему криволицым, но он сумел увернуться, отпрянул в сторону, потянув за собой державших за руки, и в ответ пнул обидчика ногой в пах. Тот завопил от боли. Бой прервал старший болгарин, он скомандовал:

– Прекратить! Отведите их в стан! А этого, – болгарин показал кнутом на Хореня, – ко мне!

Русич понял, что теперь спуску от болгар не будет. Учеба Рунара здесь не поможет, придется применять науку Раголда. «Ко мне» оказалось шатром на краю лесной поляны. Болгарин спешился и шагнул в него, не оборачиваясь. Дружинники попытались втолкнуть следом и Хореня, предварительно пнув посильнее, но тот предусмотрительно отшатнулся, и очередной болгарин под смех товарищей полетел наземь. Все же его пнули, но Хорень даже не обиделся, сам поступил бы так же, если не круче. Он постарался чуть загладить вину перед болгарами, примиряющее приветствовав сидевшего в шатре крупного мужчину с седой прядкой у левого виска, безошибочно признав в нем старшего.

Тот, что командовал всадниками у реки, наклонившись, что-то объяснял сидевшему, зло косясь на Хореня. Старший внимательно смотрел, оценивал, и было непонятно, нравится ли ему неожиданный гость или нет. Скорее всего нет, решил про себя русич, кому ж понравится, если твоих людей бьют? Наконец, старший кивнул, и второй болгарин вышел, все так же косясь на русича. Хорень с некоторым удовольствием заметил, что, проходя мимо, болгарин постарался держаться подальше от его ноги, видно, помнил удар в пах, заставивший его дружинника согнуться пополам.

Старший все так же внимательно разглядывал русича. Его вид пленника не пугал. Да и чего бояться, меч отобрали, руки связаны за спиной, вокруг воины. Вот встреться они один на один, тогда можно и побояться… Хорень так задумался, представляя, как бился бы с этим человеком в честном поединке, что даже забыл, где находится.

– Кто вы, откуда? – Глаза болгарина буравили, точно он старался влезть не только в голову, но и в душу Хореня. Тот спокойно объяснял (и не такое видали!):

– Мы русичи, из Киева.

– Куда ехали?

Хотелось ответить, что и едут, но Хорень вспомнил, что их оставили без коней и оружие отобрали. Без своего меча киевлянин чувствовал себя точно босым на угольях, но старался сдерживаться.

– Едем к вашему царю Симеону Великому.

Произнося эти слова, Хорень подчеркивал и уважение к болгарскому правителю, и свою осведомленность о происходящих событиях. Далеко не все и не везде знали, что князь Симеон вдруг объявил себя царем всех болгар. Но, похоже, его знание дела на противного начальника болгарской дружины, встретившей русичей на границе, не произвело впечатления. Хорень вздохнул: все верно, он и сам бы не поверил, если бы вдруг на него из реки выбрались четверо и объявили, что едут на беседу с князем Олегом. Нет, не поверил бы, сначала, пожалуй, потряс бы голубчиков хорошенько.

– У меня есть охранный княжий знак. Он в суме, привязанной к седлу рыжего коня.

Болгарин усмехнулся:

– Ага, еще объясни, что твой конь сам с этой сумой уехал прямо к Симеону.

– Чего? – не понял Хорень.

– Да ускакал твой жеребец! – с досадой объяснил болгарин.

Хорень даже замер.

– Как это ускакал? Куда?

– Конь чей, твой? Вот с тебя и спрос.

Этого только не хватало, в суме не только княжий знак, но и много золотых монет! У Хореня хватило ума не говорить об этом болгарину, не то возьмутся ловить Рыжка или вообще стрелой побьют.

– Дай мне его позвать, услышит – прибежит.

– А еще кого тебе позвать? Посидишь под стражей, пока я не решу, что с вами делать!

Хорошо хоть держали всех четверых вместе. Дело близилось к ночи, Хорень все больше переживал о своем коне и не только из-за сумы у его седла. На вопрос, нельзя ли решить все сегодня, болгарин только расхохотался:

– Хочешь, чтоб сегодня повесили? Сейчас, только веревку найду.

Но вешать не стал. Их поместили в какую-то полуразваленную мазанку, в прорехи которой было хорошо видно не только небо, но и всю округу. Никто не позаботился о том, чтобы принести им еды или хотя бы воды.

Немного поскучав, Хорень все же начал думать о том, как выбраться. Даже если сбежать удалось бы, то куда? Без лошадей, без оружия на чужой земле делать нечего. Позади степь, туда соваться смерти подобно. Вокруг болгары, которые почему-то не верят ни одному его слову. Тут он увидел неподалеку девушку, почти ребенка, с бадьей в руках. Сообразив, что она несет воду, вдруг присвистнул. Девушка обернулась, но тут же подал голос их страж:

– Чего свистишь?!

– Да пить хочется, мочи нет. Красавица, не дашь ли водички испить?

По тому, как закивала головой девчушка, понял, что та несла воду им. Стражник допустил, но смотрел строго, потому русичи пили медленно, с прихлебом, точно вкусней воды никогда не пробовали. Девушка явно хотела что-то сказать, почуяв это, Хорень показал глазами Сбышу: «Отвлеки!» Тот подсел ближе к стражнику и завел разговор о… болгарках, принялся нахваливать как только мог. Видно, задел за живое, парень перестал наблюдать за остальными русичами и отвернулся к Сбышу.

Девочка сразу зашептала Хореню, признав в нем главного:

– Там рудый конь пасется на полянке. Не ваш ли?

Русич ахнул:

– Мой!

В голове сразу заметались мысли: бежать, добраться до Симеона или до своих на Рыжке! Но он тут же рассудил здраво, если он сбежит, то завтра повесят всех остальных. Нет, воля ценой гибели товарищей не годилась. Тогда Хорень зашептал:

– Сможешь к нему подойти и забрать суму?

Девочка засомневалась:

– Подпустит ли?

Русич сунул руку за пазуху и вытащил краюху хлеба, это было любимое лакомство Рыжка – хлеб, пахнущий хозяином.

– Его зовут Рыжком. Дай хлеб – подпустит.

Девочка кивнула и быстро спрятала краюху себе под передник. Вовремя, потому что стражнику надоело обсуждать достоинства соплеменниц, и он недовольно обернулся к русичам:

– Эй, вы скоро?!

Хорень, вытирая рукавом губы, крякнул:

– Хороша болгарская водица, лучше, чем сами хозяева…

Стражник обиделся:

– Я тебе сейчас!

Но Хореня это не смутило, он расхохотался:

– Да нет же, и сами болгары тоже хороши! Лучше степняков проклятых.

Похоже, парня примирило проклятие в сторону печенегов, но не очень, он еще немного поворчал. Зато словесная перепалка отвлекла его от девочки, та смогла унести краюху для Рыжка незамеченной.

Оставалось ждать, сможет ли девочка проскользнуть незамеченной, подпустит ли ее конь, даст ли снять суму. Не заржет ли, как недавно в лесу в ненужный момент. Тянулись бесконечные минуты, казалось, время просто остановилось, звезды – искры от копыт Хорстова коня – замерли на местах вместо того, чтобы как обычно двигаться вокруг главной звезды – Матки. Хорень понимал, что это только кажется, когда ждешь, время тянется, как нецеженый мед, и никак его не подогнать.

Вдруг они услышали, как кто-то скребется у одной из прорех в стене. Поняв, что это девочка, Хорень подобрался ближе, стараясь не шуметь, и прижался лицом к щели. С другой стороны услышал горячий шепот:

– Я взяла суму, только как вам передать, меня больше не пустят…

Русич сунулся носом в стенку, зашептал в ответ:

– Возьми в суме большую бляху, это княжий знак, просунь его мне через щель.

Девочка делала все очень тихо, но вот в прорехе показалась большая круглая бляха, на которой ковалями искусно выбит трезубец Рюриковичей – княжий знак, всегда помогавший Хореню в нужный момент.

– Спасибо. Остальное спрячь до завтра. И Рыжка уведи куда-нибудь. Сможешь?

– Да…

И исчезла, будто и не было ее.

Утром, выспавшись, болгарин решил разобраться со вчерашними пленниками. Их вывели всех сразу, окружили, чтоб не смогли даже рвануться куда в сторону. Сколько ни крутил Хорень головой, девочки не увидел.

– Ну, не нашелся твой конь с княжьим знаком? – усмехаясь, поинтересовался болгарин.

Неожиданно для него Хорень кивнул:

– Нашелся и конь, и знак. Коня я отправил обратно в Киев, он дорогу сам найдет, а знак – вот он!

На его ладони блестела бляха. Нельзя сказать, чтоб болгарина очень обрадовала находка русича, но он все же подошел посмотреть. Хорень знак в руки ему не дал, отвел свою. Тот долго разглядывал, потом недовольно хмыкнул, видно, предвкушал, как повесит пойманных, да не удалось. Потом он объяснил, почему так жестоко обращался с русичами:

– Ромеи повадились не только от своих границ ходить под видом купцов и разных других людей, но и через степь. Разведывают все, а потом против нас же используют.

– Неужели мы похожи на ромеев? – подивился Хорень.

Болгарин усмехнулся:

– Я с тобой вчера по-ромейски специально заговорил, а ты все понял. Откуда ты ромейский знаешь?

Хорень расхохотался, его знание разных языков обычно помогало, а тут вот чуть не привело на березовый сук.

– Я с купцом столько земель исходил, столько языков знаю, что могу за кого хочешь сойти.

Глаза болгарина вдруг стали жесткими, Хорень понял, что пошутил неудачно, и попробовал оправдаться:

– Да не переживай, мы и правда русичи, идем к Симеону по воле своего князя Ольга, что Киевом правит.

– Зачем? – снова подозрительно поинтересовался болгарин.

– Ну вот, начал сначала! Если бы я всем встречным рассказывал о том, зачем меня куда-то посылают, то князь меня языка лишил бы давным-давно. Не серчай, не могу сказать, правда, не могу. А меч мой отдай, негоже оружия лишать.

Болгарин махнул рукой, и кто-то из его людей принес меч Хореня, но без ножен. Тот возмутился:

– А ножны где?!

Нашлись и ножны, правда, не тотчас. Остальным их оружие вернули без потерь.

Похоже, у болгарина осталось недоверие к русичам, но завоевывать его дружбу у Хореня не было никакого желания. Гораздо важнее сейчас было найти вчерашнюю девочку и добраться, наконец, в Плиску.

Девочка объявилась сама, она вела в поводу Рыжка. Конь, видно, признав ее своей, послушно перебирал ногами, словно подстраиваясь под ее шаг. Болгар несколько смутило такое явление, видно, ночью искали коня, да ничего не вышло. Хорень ласково потрепал Рыжка по холке, погладил крутую шею, конь косил влажным глазом, ожидая куска хлеба, а не увидев, дважды боднул головой, словно соглашаясь. Русич присмотрелся к спасительнице. Утром она показалась еще более юной и беззащитной.

– Тебя как зовут?

– Ганкой…

– С кем живешь?

– Я у родичей, – совсем смутилась та, – сирота.

– А отец, мать где? – Хореню всегда было очень жалко детей-сирот, хорошо знал по себе, каково это, был ничьим, с десяти лет по людям.

Девочка окончательно смутилась. Краска, залившая ее щеки, сделала личико совсем русским, Хорень понял, что она славянка.

– Отец давно помер, а мать недавно степняки убили…

– Ты не отсюда родом?

– Я здесь родилась, а мать у меня из Чернигова. Была…

Она так походила на дочь, которой у Хореня никогда не было! Почему-то он представлял себе дочку именно такой – юной, нежной и очень красивой. Вдруг его озарила мысль – забрать девочку для своего сына невестой! Но как везти ее к Симеону? И Хорень жарко запросил:

– Ты дождись, когда мы возвращаться станем, дождись, ладно?

Та удивленно кивнула, по-детски пухлые губы прошептали:

– Дождусь…

Пока они не отъехали совсем далеко, Ганка все смотрела вслед. Хорень тоже то и дело оборачивался. Девочка запала ему в душу, и русич знал, что обязательно выполнит свое обещание – вернется и заберет Ганку в Киев.

Глава 41.

Князь Олег недаром провел столько вечеров за разговорами о Византии и Константинополе, не зря его посыльные старательно запоминали каждый выступ, каждый изгиб береговой линии у бухты Золотой Рог, не однажды прошли на конях берегом вдоль моря и с караванами от Мессемврии до Константинополя. Будь византийцы менее самоуверенны, они обратили бы внимание на слишком пристальное изучение города русскими купцами и их помощниками, но заносчивые греки не считали славян способными так хитрить. Дорого поплатились. К весне князь Олег знал про Царьград, казалось, все, что ему было нужно. Когда он уже стал собирать Великую скуфь, из Царьграда пришли известия о том, что в Византии неспокойно, снова на нее наседают арабы, и войско вынуждено выступить против. С арабами сговорился мятежный Андроник Дука, что во главе провинциальной знати. Олег довольно крякнул – самое время выступать против, у Византии тяжба с арабами, разлад с Болгарией и неспокойно дома. Если добавятся русские, со всеми сразу не справиться…

И князь заторопил скуфь.

Хорень уже неделю сидел в Плиске. Город ему не понравился, он был много меньше и беднее Царьграда, правда, не выдавал себя за что-то большее. Это лучше, чем прикрывать отваливающейся штукатуркой облезлые стены, делая вид, что те из мрамора. Люди оказались приветливей. Даже суровый болгарин, встретивший их на границе, все-таки поверив русичам, стал набиваться в друзья. Но Хореню не очень хотелось дружить с Симфорианом. Услышав впервые его имя, русич поразился:

– Это по-каковски?

Тот чуть обиделся:

– Это по-гречески, значит «содействующий».

Хорень мысленно фыркнул: чему это он содействует? А вслух зачем-то поинтересовался:

– А по-человечески тебя как зовут?

И тут же стал себя мысленно корить. Вот сколько учил его Раголд не выказывать своего удивления или недовольства от чужих имен или обычаев! Никакого толку! Зачем, спрашивается, было обижать болгарина?! Мало ли кому не понравится его собственное имя? Снова не удержался.

Процедив сквозь зубы: «Это мое имя, полученное при крещении…», Симфориан удалился, обиженно поджав губы, и больше к Хореню не подходил.

Болгары те же славяне, говорят понятным языком, разве что некоторые слова перевирают. Раголд сказал бы, что неизвестно кто перевирает, может, русичи. Обычаи схожи, а вот богов славянских променяли на ромейского. Как могли Перуна да Волоса на распятого бога сменить?! Рассказы о расправах над ослушавшимися передавались шепотом, видно, боялись болгары чего-то, очень боялись. Отец нынешнего царя Симеона, князь Борис, собственного старшего сына не пожалел, когда тот против его воли пошел, ослепили князя Владимира и в темницу бросили. После того и остальные притихли. Нынешний царь с детства в новой вере, он много лет учился в Царьграде ромейскому уму-разуму. Хорошо, видно, научили, царь Симеон умен, телом крепок и хитер, ох, хитер! Хорень еще в Царьграде про него слышал, что Симеона полугреком зовут. Но болгарин как править стал, так покоя своим учителям и не дает. Стонут от него ромеи. Совсем недавно снова под стенами Царьграда стоял с войском. Да и зовет он себя царем всех болгар и греков, точно у царьградцев своих императоров мало!

Хореню Симеон определенно нравился, он так же крепок, как Олег, лжи и изворотливости не терпит, смотреть велит прямо в глаза. Непривычным тяжело, но тем, кто с Олегом знаком, только так и подходит. Болгарский царь долго изучал княжий знак, поданный Хоренем, бережно держа его на ладони, потом довольно хмыкнул и так же уважительно вернул. За это русич даже простил болгарину его христианскую веру. Того, кто уважает чужое, стоит уважать в ответ.

– Чего хочет князь Олег? – Симеон усмехнулся в усы. – Не знак же мне показать ты приехал?

Хорень кивнул:

– Да, царь, только говорить велено с глазу на глаз.

В ответ на эти слова богатырского сложения воин, стоявший рядом с Симеоном, взялся за рукоять меча. Царь жестом остановил его, внимательно посмотрел на Хореня и кивнул:

– Пойдем, поговорим. Только меч отдай пока Леониду, чтоб ему спокойней было.

Конечно, Хореню совсем не хотелось оставаться безоружным, да и свой меч никому отдавать непозволительно… Но иначе его с царем наедине не оставили бы, и наука Раголда взяла верх над учебой Рунара, Хорень протянул меч вместе с ножнами рослому защитнику Симеона. Тот принял оружие так же уважительно, как прежде царь княжий знак. Это Хореню уже понравилось, понял, что не лишился он оружия, а просто отдал на хранение.

– Говори, зачем князь киевский прислал?! – Голос Симеона резок и довольно груб, как у варяга, проведшего полжизни на руме драккара, а не как у царьградского вельможи. Все верно, царь уже не первый год сам дружины в походы водит. Хореню такие нравились, правитель должен быть воином.

– Князь помощи просит…

– Помощи? – удивленно вскинул брови царь. – Чем я могу помочь киевскому князю? Против угров выступить? Так у него с уграми договор…

Глаза Симеона хитро блестели, все верно понял про угров. Но Хорень отрицательно помотал головой, ничего не отвечая. Раголд учил, что если не хочешь выглядеть просителем, намекни и дай собеседнику нужное самому тебе предложить. Не слыша ответа, царь продолжил:

– Степняки замучили?

И снова Хорень молча помотал головой.

Симеон сощурил глаза, даже встал, прошелся и снова остановился перед тоже поднявшимся на ноги Хоренем. Немного постоял, глядя ему прямо в глаза, и снова спросил:

– Чего хочет?

Хорень понял, что играть в кошки-мышки уже достаточно, царя можно и разозлить. Чуть отвел глаза и попросил:

– Пропусти через свои земли русские дружины на конях…

Симеон даже не спросил, куда, видно, догадался, только хмыкнул и снова пошел по комнате. Глядя на остановившегося у окна болгарина, Хорень думал, что если Симеону вдруг придет в голову сообщить о такой просьбе ромеям, то князю будет тяжело даже просто унести от Царьграда ноги, ромеи сильны, как никто другой. Но он почему-то верил царю Симеону.

– Когда пойдет?

– Скоро.

– Еще что нужно?

– Если поможешь чем по дороге… Да, еще деревья крепкие ближе к ромеям дашь?

Симеон с изумлением обернулся к русичу:

– Это зачем?

Хорень чуть пожал плечами:

– Ромеи бухту Золотой Рог цепью закрывают, а князь ладьи на катки, как на волоке, поставит и обойдет ту цепь посуху.

Еще с минуту болгарин все так же изумленно смотрел на Хореня, потом покои огласил его раскатистый хохот:

– Ай да князь! Передай – помогу, грех не помочь!

Симеон распорядился дать русичам на дорогу свежих коней и сопроводить до самого Киева. От лошади Хорень отказался, свой Рыжко хорош, а вот запасы стрел пополнили с удовольствием, свои-то порастеряли в стычке со степняками. Еще попросил ехать той же дорогой, какой сюда добирались. Сопровождавший их Драган удивился:

– Есть другая, быстрее и удобнее.

– Нет, мне туда надо, и поскорее.

Болгарин только плечами пожал, слово гостя – закон, тем более такого, о котором сам царь печется.

Еще через три дня они подъезжали к веси, где русичей от петли на березовом суку спасла девчушка по имени Ганка. Хорень уже представлял себе, как привезет девушку домой, как вложит ее тоненькие пальчики в крепкую руку повзрослевшего сына и скажет, что как вернется Изяслав из похода с князем Олегом, так и справят свадьбу. А до тех пор станет жить Ганка в доме дочерью любимой.

Он так размечтался, что чуть не пропустил поворот едва видной дорожки, что вел к веси.

И тут ехавший первым Сбыш что-то закричал, показывая рукой в сторону лесной поляны. Хорень не сразу понял, что именно, вернее, не захотел понять. Глаза уже видели струйки дыма, еще поднимавшиеся над пепелищем, головешки, присыпанные серым пеплом на месте недавно стоящих изб, а разум не хотел принимать этой картины! Весь была совсем недавно сожжена, и следы вокруг не оставляли сомнений кем. Постарались степняки, видно, отомстили жителям за спасение русичей. Хорень спрыгнул с коня, подбежал к одному дому, к другому, словно надеясь, что следующий остался целым среди этого пожарища. Но виднелись лишь брошенные вещи, разбитые горшки, дико выла собака на привязи возле груды черных бревен. Сбыш поспешил к ней. Бедная псина сильно обгорела, но стоило ее отвязать, как тут же пустилась наутек подальше от останков своего бывшего дома.

Хорень остановился, беспомощно оглядываясь. В голове билась одна мысль: «Не успел!» Вдруг Драган подвел к нему перепачканного сажей мальчонку и седую старуху, согнутую жизнью пополам. Те что-то лепетали, не сразу и разберешь. Оказалось, что из веси в живых остались только они да дед, который уж и ходить не может. Других степняки или убили, или угнали с собой в полон.

– А Ганка? – Голос Хореня предательски дрогнул.

– Ганку забрали, забрали Ганку, – закивала головой старуха. – Очень она их главному понравилась, сказал, много золота возьмет за такую…

В руке Хореня хрустнул кнут. Накатило что-то такое, отчего горло свело и не отпускало. Это он попросил девушку не уходить, дождаться! И кто угодно мог сейчас объяснять, что ей и идти-то было некуда, все равно бы жила в веси, как многие другие, Хореню казалось, что это его вина…

К русичу подошел болгарин, положил руку на плечо:

– Пора, надо ехать…

Тот и сам понимал, что надо, но не мог. И вдруг в нем точно что-то зажглось, весь встрепенулся:

– Проводи моих воев до Киева, как Симеон обещал.

– А ты?

– Я поеду Ганку искать!

– Куда поедешь? Где искать станешь?

Хорень покачал головой:

– Не знаю пока, но найду и выкуплю!

Болгарин, уже узнавший в чем дело, покачал головой:

– Не кори себя, она все равно жила бы в этой веси, другого дома у нее нет.

– Я мог забрать ее с собой в Плиску, но оставил здесь!

Драган осторожно поинтересовался:

– У тебя нет жены?

– Я не для себя, я для сына…

– Сын найдет себе другую.

Но Хорень не мог смириться с гибелью девочки, ведь она спасла им жизнь. Он снова махнул рукой:

– Езжайте без меня! Князю передайте, что найду Ганку и вернусь.

Драган вздохнул:

– Ну, поехали, хоть до степи проводим.

Но тут попросил Сбыш:

– Возьми меня с собой, пригожусь.

– Я, может, и сам не вернусь, кто знает, – невесело усмехнулся Хорень.

– Ну так вместе пропадать станем, вдвоем легче.

Возвращавшимся в Киев он отдал свой княжий знак, чтобы передали Олегу. По нему князь поймет, что слова верные и что Хорень жив. У степняков этот знак ни к чему. Он не заметил, что Драган вернул знак Сбышу:

– Пригодится.

От Хореня прискакал гонец, сообщил о согласии царя Симеона помочь. Хорень передал, что сделал все тайно, Симеон пропустит скуфь через свои земли, не чиня преград и даже помогая. А сам отправился спасать какую-то девочку. В другое время князь бы допросил гонца с пристрастием, но сейчас было не до того.

Пришла пора выступать. Еще и еще раз заставлял Олег своих воевод проверять, готовы ли их вои, все ли предусмотрели, нет ли очень недужных, от которых могут заболеть и другие. Последний вопрос смутил бояр, о том никто не подумал. Если человек болен, так и останется дома, но как спросил князь, так и сами задумались. А если пойдет? Проверили, и впрямь троих пришлось обратно отправить, маялись двое из них животом давным-давно, таких лучше с собой не брать. Еще один весь в лишае, голова наполовину лысая, потому и в тепле под шапкой прятался. Обычно это мало кому мешало, но в походе головной зуд совсем ни к чему, отправили малого к волхвам, чтоб избавили от хвори, в дальних странах обретенной.

И оружие, и лошадей, и лодьи проверяли старательно. Сами вои нетерпеливо перебирали ногами, точно застоявшиеся кони перед боем, давно уж не было хороших боев. Одно дело за свою землю стоять, такому мало кто рад, и совсем другое – чужое добро воевать. Если человеку удача, так много наберет, кто прогуляет, прокутит, а кто и в семью добро притащит… Женщины не знали, радоваться иль плакать походу, все же боязно, не на праздник идут – на рать, не все вернутся. Как знать, кому Доля, а кому Недоля? Только каждая верила, что ее милому Доля, что увидит суженого целым и невредимым через сколько дней и ночей. Но скоро ли то будет? Куда идут? Все думали, что на хазар, иначе зачем же князю пригонять столько лошадей от степняков? Воеводы молчали, точно воды в рот набрали, но никто и не спрашивал, с кем же воевать, как не с проклятыми итильцами, которые столько кровушки славянской попили за многие годы?!

Но киевляне и не только они ошиблись. То есть конница ушла берегом Днепра, князь сам провожал, проверял, все ли в порядке. Потом и ладьи отчалили, прикрывшись висящими по бортам щитами. Только на левый берег Днепра конница переходить не стала, так и шла правым. Дружинники засомневались – не на болгар же идем? На большом привале князь сошел с ладьи, отправился к конной части дружины, велел собрать к себе тысяцких и сотников да самых бывалых воев.

Шли люди, понимая, что сейчас и скажет, что задумал. Правы оказались, князь перед ними речь держал, да только удивительную. Говорил, что не на хазар идут, а на Царьград, что ладьи морем пройдут, а конные берегом. Не выдержали вои, зароптали, что впереди Болгария, много народу поляжет, пока до Мессемврии дойдут, стоит ли? Князь спокойно всех выслушал, потом головой помотал, голос его жестким стал:

– О том подумал. С Симеоном договор есть, через свои земли пропустит без урона и даже поможет чем нужно. Вам след только поторопиться, чтоб почти вровень с нами к Царьграду поспеть. У ромеев ныне их конница далече, с арабами воюет, должно успеть город осадить, пока обратно не вернется.

Дружинники только переглядывались, волхв, он и есть волхв! Одна помеха на пути к Царьграду – болгарский царь Симеон, но если тот не против, так иди хоть всей Русью. Расходились к своим сотням, возбужденно галдя, в очередной раз прав князь оказался, видно, и впрямь ему боги славянские помогают, даром что варяг. Но дивились не княжьему всевиденью, к этому вроде даже привыкли, а его уму-разуму. Жесток князь? Да. Властен? Конечно, иначе не удержал бы столько племен своей рукой. Но славяне смирились и с его жестокостью, и с его властностью. Так дети готовы покориться своему отцу, потому как знают, что отеческая рука, хотя и держит семью строго и твердо, но никогда в беде не оставит, на помощь придет. А что строга, так нельзя без того, без строгости семья расползется, развалится.

Болгары действительно пропустили, хорошие переходы через свои горы показали, лошадьми помогли взамен павших степных, провиантом. А уж к концу пути, когда дошли до Мессемврии, вдруг еще и катки, какие славяне на волоках между реками используют, с собой дали. Подивились конники, но взяли, видно, князь что задумал, его разве угадаешь…

Воевода торопил и торопил – князь уйдет далеко, можно не успеть к сроку.

Русичи шли уже уверенно, впервые столкнувшись с ромеями, они почувствовали свое превосходство – те воевали только по правилам и по сравнению со славянами очень плохо владели луками, если византийцев не подпускать на близкое расстояние, то их можно побить стрелами всех до одного.

И все же они чуть опоздали. Князь со своими уже стоял под стенами Царьграда. Поняв это, конные отряды рванули к городу так, что византийцы едва успели закрыть ворота перед мордами их лошадей. Со злости, что не удалось с наскока въехать в богатый город, поднеся таким образом подарок князю, да и самим себе, Якун приказал грабить округу.

Русичи, никогда не бывавшие в Царьграде, с интересом смотрели на раскинувшуюся перед ними водную гладь. Медлительные волны с шелестом набегали на прибрежную гальку, откатывались назад, унося с собой небольшие камешки. Кони, пробовавшие по привычке потянуться к воде, фыркали и, мотая мордами, отступали. Дружинники смеялись: «Что, негодна ромейская водица? То-то же, своя лучше!», точно кони забрались в такую даль по своей воле, чтобы напиться из моря. Нашлись те, кто принялся играть с волнами, то наступая на них, то убегая.

Послышались крики приказов, сотники разбирали своих людей, показывая, кому где расположиться, чтобы и за Царьградом смотреть внимательно, и отдохнуть хорошо после долгой дороги.

Конечно, греки заперли бухту своей цепью, будучи уже предупреждены херсонцами о приближении русских моноксилов. На сей раз в Константинополе большой паники не было, бухта заперта, русским лодьям оставалось попытаться обойти город со стороны Мраморного моря, а там их ждали метательные орудия с «греческим огнем». Византийский флот не был ни большим, ни сильным – незачем. Поэтому город просто закрылся и ждал, когда по врагу можно ударить губительным залпом, сжигая его корабли.

Но русские тоже чего-то ждали, они не стали обходить город, зато начали грабить округу, жгли церкви, разоряли богатые поместья вокруг Константинополя, монастыри. И вдруг со стороны суши на город нахлынули конные отряды руссов! Лев VI едва успел распорядиться перекинуть часть своей охраны на укрепление парадных городских ворот. Он метался по Большому дворцу, не веря собственным ушам: руссы подошли к городу не только с моря, но и по берегу! Прошли через земли Болгарии! Симеон, которого воспитывали в Константинополе и в духе Константинополя, посмел позволить руссам пройти к византийской столице?! Если бы в тот момент болгарский царь Симеон Великий попался византийскому императору Льву, то был бы испепелен одним его взглядом!

Но Симеон был далеко, а руссы стояли со своими кораблями у входа в Золотой Рог и со своими отрядами под стенами Константинополя. Конечно, столица Византии сильна, ее стены не сокрушат стрелы руссов, но это даст повод противникам императора и его соправителя выступать против его власти, усомниться в богоданности правителя Византии!

Но руссы не только не стали обходить город по Босфору, они принялись что-то делать со своими суденышками. На крепостных стенах Константинополя росло беспокойство. Моноксилы руссов были слишком далеко, чтобы в них можно метать горшки с «греческим огнем» без специальных машин, а те построены на дальних стенах; стены, что у бухты, защищать ни к чему, там цепь. И тут случилось страшное – русские суденышки вдруг подняли паруса и… покатились по земле, как по воде! Вернее, почти так, медленно, но верно приближаясь к стенам города. Вот теперь Константинополь охватила настоящая паника! В городе еще помнили рассказы о прежнем разгроме, учиненном этими варварами, кроме того, те, кто смог скрыться от нынешних, рассказывали страшные вещи. Варвары, они и есть варвары, они не щадили дорогих имений, грабили богатые дома и уводили людей в плен… Пленных превращали в живые мишени, стреляя в них из луков, вбивали в головы металлические гвозди и деревянные клинья, так, что черепа раскалывались на потеху мучителям…

Князь, узнав о жестокостях, творимых с поверженными, разъярился! Одно дело звереть в бою, у врага хоть зубами сердце вырывай, но если тот повержен, а тем паче не сопротивлялся, то мучить не сметь! Этот приказ Олега не слишком понравился воям, но князя побаивались и открыто мучить население прекратили. Только князь узнал о том не сразу.

Город ужаснулся, и ко Льву с Александром немедленно отправилась делегация с требованием откупа от страшной беды. Император и его соправитель и сами подумывали об этом, ведь часть войска ушла из города и пока вернется, он будет разграблен, а в армии Византии слишком много славян, те встанут на сторону победителя…

Олегу не пришлось долго ждать, стоило поставить лодьи на колеса и поднять паруса, как царьградцы запросили мира. От города пришло посольство с просьбой не губить город, а взять что захочет. Посланные явились с богатыми дарами и угощением. Олег смотрел на греков, склонивших голову перед ним, русским князем, и пытался понять, почему они так быстро сдаются. Давая себе время подумать, князь внимательно слушал витиеватую длинную речь послов, а затем ее перевод Стемидом. И вдруг заметил взгляд, который один из ромеев буквально метнул на принесенные яства, как бы проверяя, попали ли они кому нужно.

Так вот оно что! Хотят отравить его и ближайших к нему людей? О таких случаях рассказывал Раголд. Когда Стемид закончил, стоявший рядом дружинник протянул руки, чтобы забрать тяжелый поднос у грека-слуги. Князь остановил его, показав, чтобы не прикасался. Все замерли в ожидании. Руссы потому, что верили, что Олег волхв и знает, что делать, а греки потому, что почуяли неладное.

Князь велел вернуть предложенные яства императорам, потому что они отравлены! Руссы ахнули в один голос, а дружина схватилась за оружие. Олег снова остановил их жестом и, усмехаясь, ждал, пока греческий толмач переведет своим. По растерянности, последовавшей за его словами, князь понял, что угадал. Ай да Раголд, хорошо сделал, что когда-то рассказал о такой хитрости проклятых ромеев!

Греки ушли восвояси, забрав и отравленное угощение. Олег вслед сказал, что долго ждать не станет, чтобы быстрее думали о мире, не то начнется рать! Уже через некоторое время из крепостных стен вышли новые послы с приглашением в город. Князь отказался и решил отправить туда пятерых своих послов. Кроме Карла и Стемида пошли еще Фарлоф, Вельмуд и Рулав. Напутствуя их, Олег потребовал все переговоры вести Карлу, а переводить Стемиду, ничего лишнего не говорить, ничего не есть и не пить.

Провожая переговорщиков в Царьград, князь не подавал виду, как переживает за них, греки могли сотворить что угодно, хотя он и предупредил, что если с послами что случится, то город сровняют с землей. Потянулись томительные минуты ожидания. Олег приказал больше пока не разорять земли вокруг, хотя разорять было уже нечего. Послы вернулись еще засветло, Карл потом рассказал, что очень уж хотели есть, а тронуть что царьградское боялись, помня об отраве и наказе князя. Ромеи просили мира, соглашались выплатить огромную дань, которую потребовал русский князь, и уговаривали отойти от города и не чинить больше разора округе. Олега удивило, почему Лев и Александр так просят отойти от городских стен. Карл объяснил, что один вид русских кораблей под стенами и рассказы о зверствах дружинников приводят царьградцев в такой ужас, что в городе готово начаться восстание. Князь пробормотал:

– Это нам ни к чему…

Вельмуд стал уговаривать Олега, что, напротив, пусть паникуют, восставший город проще захватить и разграбить.

– Нам не нужно ни захватывать, ни грабить!

– Почему?

– Они и так дадут такую дань, какую захочу, но если пограбим, то не станут пускать наших купцов торговать так, как нам нужно.

Варяжская часть дружины недовольно заворчала, услышав про такие слова князя, но Олег пообещал, что дружина в обиде не останется, и все затихли.

На следующий день к ним снова пришли послы из Царьграда. Тут князь смог оценить византийское умение выкручиваться из любых бед, речи уходили, как вода в песок, послы забалтывали любое слово, витиевато и тяжело разговаривая, то и дело вспоминая о божественности императорской власти. Олега начало злить такое поведение ромеев, сначала едва не отравили, теперь просят отойти от города, но сами ничего для этого не делают. Он хорошо понимал, что даже его приказ не чинить зла грекам долго не сдержит дружину. Сейчас обходилось без крови, воля князя сильна, но Олег начинал сердиться и сам.

И все же без крови не обошлось. Когда стояли с послами на берегу, вдруг дернулся в сторону сначала Олег, следом и Раголд. Только Олег просто оглянулся, а купец стал падать. Из его спины торчала стрела, выпущенная одним из греков. Ромей узнал купца, все время шнырявшего по торжищам да баням, понял, чем тот занимался, и не смог сдержаться. Лучник оказался метким.

Раголд только захрипел, а князь, коротко бросив: «Взять! Живым!», подскочил к своему другу-лазутчику. Изо рта старого товарища текла кровь. Он слабо улыбнулся Олегу:

– Не… удалось… на покой…

Глаза Раголда закрылись. С минуту Олег сидел, опустив голову, вокруг все затихли, как перед грозой. Собственно, так и было. Опустив с колена на землю безжизненное тело купца, князь выпрямился и, так же ни на кого не глядя, скомандовал:

– Кол, и потоньше! Послов не отпускать!

Греки похолодели, понимая, что за этим последует. Хотя Олег потребовал один кол, но кто знает, что ему придет в голову потом. Слишком бережно он обращался с погибшим купцом.

Кол врыли в землю рядом с холмом, насыпанным над Раголдом. Хотя тот и был свеем, а тризну по нему устроили, как по славянину, слишком долго служил славянским племенам, сам стал одним из русичей. За тризной по помощнику Олега наблюдали и послы, и тот самый лучник уже с кола, на который был медленно надет у всех на виду, и жители Царьграда с крепостных стен. Олег знал, что послы обо всем расскажут в городе, поэтому не просто убил лучника, а заставил долго и страшно мучиться. Его крики всю ночь разносились по окрестностям, как только он затихал, приставленные люди обливали мученика водой, приводя в себя, и продвигали на колу. Послов от места казни не отпускали, не позволяя даже отвернуться.

К утру на послов было страшно смотреть, один из них тронулся рассудком. Князь, позвав их к себе, коротко объяснил, что грек казнен за то, что убил его друга и помощника, что дольше русичи переговоры вести не будут, если ромеи на договор не пойдут, их всех ждет то же самое – князь жестом показал в сторону кола с безжизненным телом на нем. Через день обещал отменить свой запрет мучить пленных. Больше ничего объяснять было не нужно.

Ромеи согласились на все требования русских, обещали выплатить огромную дань, чтобы только их войско убралось восвояси. Олег горько усмехнулся – Раголд своей смертью ускорил решение споров. Правда, Карл утверждал, что ускорила казнь грека.

И все равно переговоры шли медленно, даже согласившись, греки упорно отвоевывали уступки. Тогда Олег позвал к себе Карла и о чем-то долго говорил с ним. Утром князь отвел лодьи обратно в воду, и так уже долго стояли на суше на колесах, и велел конникам тоже чуть отойти от стен. Все ждали, что же будет. Вернувшийся с переговоров Карл, довольно блестел глазами, было понятно, что не зря они вечером допоздна секретничали с князем.

Утром Олег собрал воевод, пришедших с ним, и объявил, что греки согласны выплатить дань по 12 гривен на каждый ключ на все 2000 русских кораблей, стоящих у Золотого Рога. Чуть выждал, пока не совсем довольно загудят воеводы, ведь сначала хотели много больше, и эта дань давалась только на корабли… Раздались даже голоса, что лучше бы уж разграбить богатый город… Тогда князь добавил, что византийцы теперь будут выплачивать уклады на все города, принявшие участие в походе. Кроме того, греки согласились платить слебное послам и даже купцам месячину по целых шесть месяцев. Это помимо торговли без десятины! А на обратную дорогу даже поставлять им пищу и снасти для судов – ветрила, якоря и другое… О таких условиях могли только мечтать остальные купцы. Правда, греки выговорили, чтобы купцы приходили только через одни ворота, чтобы в город входили только при чиновнике, чтобы всех их учитывали… Но это были уже мелкие уступки, чтобы под видом купцов не являлись ненужные люди и чтобы не кормить даром кого попало.

Ромеи выполнили все требования русских, согласились на выплату огромной дани и уплаты ее в следующие годы на все города. Договор был заключен.

Глава 42.

Византийские императоры – Лев VI и его брат, соправитель Александр, – вышли из константинопольских ворот навстречу князю Олегу. Тот отказался даже въезжать в сдавшийся город, греки не настаивали. Был вынесен большой крест. Олег с насмешкой и любопытством смотрел на одетых в яркие пурпурные одежды императоров и их свиту. Эти люди правили огромной империей и считались на своей земле представителями бога, но на князя не произвели никакого впечатления. Он вдруг озорно подумал, что если сейчас неожиданно окружить их с мечами, вынутыми из ножен, то императоры помрут от страха. По всему было видно, что люди привыкли не к походной жизни, а к дорогим одеждам, мягкой постели и вкусной еде.

Помня свою привычку с давних лет смотреть на всех сверху вниз из-за роста, Олег и на холме встал чуть повыше византийцев, получалось, что византийские императоры пришли на поклон к русскому князю! Греки же во все глаза смотрели на князя в сверкающих шлеме и броне, который держался прямо и насмешливо. Меч князя был подстать его росту – значительно больше остальных, кроме того, булат тщательно начищен и блестел на солнце, постоянно отвлекая на себя внимание всех. Остальные руссы тоже надели дорогие доспехи и взяли такое же оружие.

По знаку Олега начал говорить Карл. Он по-русски произнес условия договора, Стемид перевел, потом все зачем-то повторил константинопольский толмач. Все это время Олег, не отрываясь, смотрел на императоров, совсем не потому, что были уж очень интересны. Князь хорошо знал, что большинство не выдерживает его пристального жгучего взгляда. Эти двое тоже не выдержали, сначала один, а потом и второй заерзали, точно им что уронили за шиворот. Стемид, заметив это, созорничал, он говорил медленно, даже чуть растягивая слова, пока Карл не ткнул его рукой в бок. Когда пришло время клясться, византийские императоры целовали крест, преклонив колено. Олег встал почти рядом с крестом, и снова благодаря маленькой хитрости князя получалось, что колени преклонили перед ним. Византийцы, всегда не смевшие подходить к своим императорам на расстояние двух шагов, это было запрещено, остались в замешательстве чуть в стороне, рядом стоял только патриарх.

Когда поверженная сторона поклялась, князь, все это время усмехавшийся, вдруг стал серьезен. Он медленно снял шлем и вынул из ножен меч. За Олегом последовали воеводы, приведшие свои дружины. Руссы клялись на оружии перед своими богами – Перуном и Велесом. Это выглядело даже устрашающе. Они не преклоняли колен, напротив, подняли оружие на вытянутых руках, точно демонстрируя его Перуну, стояли единой дружиной вокруг своего князя, грозно звучали и слова их клятвы. Олег постарался, чтобы его голос был слышен далеко. Руссы гордились своим князем, его вид был запоминающимся, пусть ромеи навсегда поймут, что нарушать эту клятву смерти подобно! Князь клялся по роте. Не было ничего важнее и торжественнее этой клятвы, даже византийцы поняли, что Олег никогда не нарушит ее, настолько сурово и величественно та звучала. Дружина вслед за князем обошла вокруг поставленных идолов Перуна и Велеса и, наконец, вложила мечи в ножны. И было непонятно, для чего здесь греки, руссы клялись будто сами себе и своим богам.

Мало того, принеся клятву, Олег не стал разговаривать с императорами, не склонил перед ними головы ни до, ни после, даже не пригласил в свой шатер, просто повернулся и отправился к лодье, точно давая знак остальным, что пора собираться домой. Оба византийских правителя, помявшись несколько минут в недоумении, тоже направились к себе. Можно было бы все списать на невежество варваров, если бы не условия договора, слишком многое вытребовали себе эти руссы. Нет, они вели себя не как дикари, не разорили город, взяли не только дань, заставили признать себя, заставили предоставить их купцам права, какие были далеко не у всех других… Льву очень хотелось скорее забыть этот позор, стереть даже воспоминание о нем. Первым, что приказал император, вернувшись во дворец, было не упоминать об этом «мелком происшествии» ни в каких записях! Главное – они отвели от города такую беду, как эти варвары, что не чтут истинную веру! Лев вздохнул, хоть бы уже скорее убрались восвояси…

Руссы не заставили себя долго упрашивать, подняли паруса и уплыли, увозя богатые дары и угощение, на сей раз неотравленное. Часть судов греки снабдили парусами алого цвета. Это казалось немыслимым, но сейчас императоры были готовы нарядить в пурпур и самого князя, только бы руссы скорее уплыли!

Всадники двинулись в разные стороны. Хорень постарался не оборачиваться, по опыту знал, что оглядываться только хуже. Отныне их со Сбышем жизнь зависит только от них самих. А еще от удачи. Будет удача – смогут разыскать в безбрежной степи Ганку, а если нет?

В степи всадник с коня видит все вокруг далеко, но и его самого тоже видно. Об этом помнят и те, кто хоронится, и те, кто ищет. А еще людей выдаст огонь костров, следы от костровищ и птицы. Хореню со Сбышем сейчас особо тяжело, нужно найти хазар и не попасть в их плен самим, не то не только девушку не спасешь, а и сам погибнешь зря. Для начала они внимательно осмотрели все следы от переправы, на которой чуть сами не попались степнякам. Те, видно, поживились в веси хорошо, следов было много, но чуть дальше они разделялись. Хорень задумался – по какому следу идти? Сбыш показал ему на не успевшую встать в полную силу траву из-под тележных колес, которая уходила на полудень. Все верно, добычу повезли туда, наверняка туда же отправились и пленники. Хорень тронул Рыжка:

– Поехали. Они не могли уйти далеко.

Теперь надо быть особо осторожными. Степняки, конечно, не хоронятся, как другие, но и не движутся без оглядки. Судя по следам, все же шли быстро. Понятно, торопились отдалиться от болгарской речки, чтоб соплеменники не бросились догонять своих плененных из веси. Хорень не раз слышал, что хазары, да и все другие жители степи, нападают быстро и так же быстро уходят, стараясь рассыпаться по бескрайним просторам бесследно. Пока следы показывали, что идут все вместе и гонят пленников. Теплилась надежда догнать, а там будь что будет. К седлу Хореня приторочена сума с большим количеством золотых монет, товарищи отказались взять то, что князь давал на всех. Это будет выкуп за Ганку, если, конечно, придется выкупать. О том, что будет, Хорень старался пока не думать, сначала надо найти.

На второй день они увидели сначала недавнее костровище. Даже если старательно загасить огонь и затоптать место, где он горел, трава все равно и через год выдаст след опытному воину. На месте прошлогоднего костровища растет больше сорная трава, она скорее других осваивает сожженное место. А здесь никто и не скрывался, угли загасили, и ладно. И направление движения угадывать не требовалось, трава не успела полностью выпрямиться после колес тяжелогруженных телег.

И все же догнать степняков успели только к концу следующего дня, когда те устроились на ночной привал. Небо еще не начало темнеть, и на нем не появилось ни одной звездочки, а хазары уже принялись устраиваться на ночлег. Хорень гадал – то ли слишком тяжело нагружены, то ли кого-то ждут. Когда вдали показались составленные кругом телеги и костры между ними, стало ясно – у набежников какой-то праздник. У костров суетились люди, оттуда тянуло дымком с запахом жареного, уже можно было различить отдельные возбужденные голоса. Хорень сделал знак Сбышу, чтоб остановился. Подъезжать ближе опасно.

Хазары радовались удачному набегу и предстоящему празднику – у князя родился сын, наследник! Дойдя до большого ручья со сладкой водой, они решили здесь и устроить привал, совершенно не боясь преследования болгар. Разведчики, вышедшие вперед перед набегом, сообщили, что дружинники ушли из веси в сторону Плиски уже больше месяца назад и пока возвращаться не собираются. Даже если за ними и кинется в погоню какой-нибудь мелкий отряд, то такой разбить будет просто. Но болгары не торопились освобождать своих соплеменников, может, еще и не знали о набеге.

Обычно в степи не разводят костров в ночи, но только не хазары, идущие большим количеством. Остальные боятся, чтобы огонь в темноте не увидели враги, эти не боялись никого. Привычно составили телеги кругом, заслоняя костры и шатер посередине, тут же забили говядов и две лошади, которых гнали от веси, и освежевав, принялись пристраивать над огнем. Князь Колтей ходил меж кострами, довольно поглядывая. Все хорошо, болгары ушли вместе с русичами, которых не смог догнать передовой отряд к Плиске, тем самым открыв хазарам проход к веси. Хоть и не очень велика весь, но поживились хорошо. Главное, взяли пленников – молодых и здоровых девушек, сильных парней, которых дорого продадут на рынках в Итиле. Ради торговли надо торопиться, совсем скоро похолодает, гнать невольников станет тяжело, часть из них может просто не дойти. Терпеть убыток Колтею не хотелось, но и думать об этом сейчас тоже. Любимая жена родила ему крепкого сына, в этот вечер главным была именно радость от такого подарка судьбы.

Предстоял пир, потому телеги поставили очень широко, душа требовала простора. Пленников, связанных и избитых, оставили под присмотром троих хазаров совсем рядом с телегами, чтоб в любой момент в случае необходимости вмешаться. Хазары хорошо знали, что славяне не подчиняются просто так, и девушки лучше изуродуют себе лица, чем пойдут в гарем по доброй воле. Воины уже зажарили тушу говяда, разделали ее и теперь занимались кониной. В воздухе смешались запахи жареного мяса, конского пота, дыма от костров и еще много чего. Князь был доволен – это запах праздника, удачи и хороших надежд.

Постепенно из всех костров остался только один – в центре, остальные загасили за ненадобностью. Хазары собрались вместе и шумно поздравляли своего князя с долгожданным сыном. Вдруг гвалт разом прекратился. Все почему-то повернулись за спину Колтея. Обернулся и сам князь и почти уткнулся лицом в морду рыжего коня. Конь чуть всхрапнул, но назад не подался. Наоборот, посылаемый волей всадника, пошел, оттесняя Колтея все ближе к костру. Это было настолько неожиданно, что в первую минуту все растерялись. Потом вокруг поднялся гвалт, хазары похватались кто за что, кто за мечи, кто за копья. Князь чуть растерянно спросил:

– Ты кто? Чего нужно?

Человек на лошади, видно, знал язык степняков, потому что спокойно ответил:

– Я Хорень из Киева, князь. А пришел за девкой, зовут Ганкой. Верни!

И так твердо это сказал, что ни у кого не возникло даже сомнения, что вернуть надо. Князь уже огляделся и увидел, что всадник один. Что за сумасшедший? Приехать прямо в стан с требованием кого-то вернуть! Но у Колтея сегодня было хорошее настроение, он вдруг кивнул:

– Слезай с лошади, садись к огню. У меня сын родился, я сегодня добрый.

Хорень склонил голову:

– Поздравляю, князь, с сыном. Пусть будут счастливы его дни так же, как твой сегодня. Пусть хранят его боги всю жизнь.

Колтею понравились слова незнакомца, он снова махнул рукой:

– Садись к огню, говорить будем.

Мгновение Хорень раздумывал, он оставил Сбыша в кустах с навостренными самострелами, которые могли выстрелить, стоило дернуть длинную веревку, сразу из нескольких мест. Велел внимательно наблюдать, если хазары начнут с ним биться, тогда чтоб дернул. Но биться никто не собирался. Слезать с коня не хотелось, но и сидеть дальше было нелепо, и Хорень решился. Колтей блестел глазами:

– А ты храбрый, мне такие нужны. Оставайся со мной.

Ему бы взъяриться, но вспомнил науку Раголда и усмехнулся:

– Мне сначала надо дело сделать.

– Какое? – снова хитро сощурился хазарин. Остальные притихли, наблюдая за необычной беседой.

– Сказал же: девку забрать и домой отвезти.

– А где твой дом?

– В Киеве.

Колтей недоверчиво протянул:

– В Ки-и-еве… А как сюда попал? Почему девку у нас ищешь?

– Твои ее из веси угнали недавно. Верни.

Но хазарина не так просто провести, недоверчиво хмыкнул:

– Ты из Киева, а твоя девка почему-то здесь в веси?

Хорень решил схитрить:

– Я ее оставил у родни погостить, когда туда ехал. Обратно вернулся, а веси уже нет.

Колтей вскинулся:

– Так это ты моих людей у речки перебил? А если я тебя сейчас прикажу убить?

Хорень помотал головой:

– Не прикажешь.

– Это почему? – изумился хазарин.

– У тебя сегодня праздник, у тебя сын родился!

Колтей захохотал в голос, его поддержали даже те, кто не слышал, о чем говорил этот странный русич, просто смеялся князь, значит, смешно.

– Так и быть, я тебя не стану убивать сегодня. Я до завтра подожду!

«Что вы все, сговорились, что ли?! То болгары «завтра», то теперь хазары!» – разозлился Хорень, но вслух продолжал льстить князю. Не пришло время показывать учебу Рунара, пока помнил про Раголда.

– Убьешь меня, тебе мало прока будет. А я девку выкуплю.

Конечно, это было нелепо – предлагать выкуп, находясь среди хазар. Кто мешал им забрать вот прямо сейчас и выкуп, и самого Хореня в полон? Но Колтей почему-то спросил другое:

– Да зачем она тебе? Другой не найдешь, что ли?

Русич вздохнул:

– Нет, не найду.

Разговор зашел в тупик. Но князь вдруг довольно заблестел глазами – придумал забаву. Это будет хорошее продолжение праздника!

– Будешь биться с моим воином. Если победишь – отдам тебе девку просто так, без выкупа. А нет – сам пойдешь в полон!

Вокруг раздался хохот, хазарам очень понравилось предложение князя, предстояло интересное развлечение. Все уже понимали, кого выпустит Колтей против этого сумасшедшего русича. Хорень тоже понял безвыходность своего положения. Победит – и никто не помешает князю все же приказать его убить, а проиграет – уже известно, что будет. Куда ни кинь – всюду клин, говорят русичи. Но деваться было некуда, он согласно кивнул, не показывая своих тяжелых мыслей. Пришла пора науки Рунара…

Им быстро освободили достаточно места для поединка. Поскольку небо уже почернело и за пределами светового круга от костра была почти ночь, то биться стали пешими. Что ж, это даже лучше, ведь на коне степняк сильнее, чем на земле, – вздохнул Хорень и тут же понял, что рано обрадовался. Против него вышел хазарин на полголовы выше, из которого можно было сделать если не трех, то двух уж точно Хореней. Его меч был явно длиннее, а кулаки крепче. Глядя на огромного соперника, Хорень старался вспомнить, для чего весь этот бой. Так советовал Рунар, если знаешь, зачем бьешься, то победить легче.

Соперник не стал особо играть с русичем, хотя мог бы. Он сразу пошел напролом, видно, в небольшой его голове просто не помещалось достаточно ума, чтобы погонять Хореня хотя бы по кругу. Это было хорошо, сберегло русичу силы. Первый же удар великан нанес с придыханием:

– Кха!

Хорень успел отскочить влево и тут же вынужден был броситься обратно, несмотря на толщину, в неуклюжести противника обвинить было трудно. Мысленно выругавшись своим любимым ругательством: «Ах ты ж…», Хорень, в свою очередь, бросился на хазарина. Достать не удалось, но нервы пощекотал. Главным было не допустить прямого удара, меч Хореня явно не выдержал бы, уж слишком силен противник и бьет двумя руками. Уворачиваться удавалось довольно долго, но хазарин не выказывал никаких признаков усталости, рубил и рубил обеими руками, то и дело «кхакая», и Хорень почувствовал, что надо что-то придумывать, иначе просто свалится сам.

Он бьется двумя руками, значит, не сможет взять, например, нож… В следующую минуту Хорень умудрился на ходу вытащить свой нож, благо тот не был засунут за сапог, а находился всего лишь за поясом. С трудом увернувшись от очередного удара, он вдруг резко выпрямил левую руку. Блеснувший в свете костра нож не все и заметили, а огромный хазарин схватился за плечо, из которого торчала одна рукоять! Его меч валялся в степной пыли на утоптанной многими ногами земле. Следующее мгновение, казалось, растянулось на целую вечность. Словно во сне, Хорень увидел, как к нему кидаются сразу несколько человек, сам метнулся в сторону князя, и тут же Колтей оказался зажатым его крепкой рукой с приставленным к горлу мечом:

– Тронете – убью князя!

Князь хрипел из-под руки:

– Не троньте его… Чего ты хочешь?

– Сказал же: девку забрать.

Хорень, хорошо понимая, что могут напасть сзади, держал Колтея так, чтобы в случае своего падения непременно перерезать тому горло. Это поняли все и освободить своего князя не пытались. Сам Колтей решил схитрить:

– Хорошо, иди, тебе покажут пленников.

– А ты не проводишь ли?

– Куда?

– Сначала к пленникам, потом до ближайшей балки…

Хазарин прошипел:

– Хитер…

Праздника явно не получилось, все испортил этот сумасшедший русич! Зря он надеется уйти живым, теперь ему пощады не будет, шкуру спустят узкими полосками… Колтей даже придумал новое развлечение. Если он так дорожит этой девкой, то с нее спустят кожу сначала, а потом и с него самого. Или наоборот? Князь еще не решил. А пока он согласился показать Хореню пленников. Хазары принесли горящие ветки, чтобы было видно в темноте, и освободили проход. Хорень, все так же ведя Колтея с прижатым к шее клинком, осторожно двигался к темной толпе славян, ждущих своей участи. По пути он соображал, как быть. Встать надо было так, чтобы стрелы, которые выпустит Сбыш, не убили ни князя, ни кого из пленников, ни его самого. Кажется, получилось. Хорень понимал, что на него все же попытаются напасть, поэтому, чуть отойдя от костра, скомандовал:

– Скажи, чтоб за нами не шли, не то плохо будет.

– Кому плохо? – прохрипел Колтей.

– Тебе плохо, дурень, – по-славянски пробормотал Хорень и вдруг крикнул: – Эй!

Это был знак Сбышу. Вмиг несколько стрел вонзились в хазарские тела. Раздались крики, все замерли. Хорень снова приказал:

– Вели всем стоять на своих местах. В поле много моих лучников, у костров всех хорошо видно, перебьют, как зайцев.

И все же Колтей не до конца поверил:

– А чего же не перебили?

– Мне нужна только моя девка. Остальные не мои.

Хазарину пришлось смириться. Они боком подошли к пленникам. Измученные насилием и голодом люди едва держались на ногах. Медлить было нельзя, и Хорень позвал:

– Ганка! Ганка!

Ответа не последовало. Тревожно вглядываясь в почти черные лица, он снова позвал. Откликнулась старуха, космы которой были в крови, позже Хорень понял, что никакая она не старуха, просто вмиг поседела от ужаса:

– Ганку еще вчера увезли с двумя другими…

– Куда? – вскинулся Хорень.

Ответил ему Колтей:

– Продал своему родственнику.

Теперь Хореня ничего не держало возле хазарских костров, кроме вот этих умоляющих глаз связанных и избитых женщин. Хорошо понимая, что их ждет, женские очи молили:

– Помоги! Спаси!

Но что он мог один против сотни хазар? Хорень свистнул, давая знак Рыжку, и рванул в темноту, зажимая рот Колтею, чтоб тот не смог крикнуть. Князь оказался упрямым, сладить с ним было трудно, и русич стукнул хазарина кулаком по голове:

– Да не шуми ты!

В полном переполохе никто из хазар не заметил, что Хорень успел еще и выбросить пленникам нож. Русич не стал далеко тащить своего пленника, слишком тяжел, поспешил укрыться сам.

Когда он добрался до Сбыша, тот уже готов был броситься на помощь. С трудом переводя дыхание, Хорень рассказал, в чем дело. Он постарался прибить Колтея покрепче, чтоб не скоро очухался, но и без него с рассветом хазары начнут на русичей охоту. И Ганки здесь нет, значит, надо уходить. Но как уйти, оставив столько славян в плену у степняков?

Хорень думал довольно долго, очнулся от тяжелых мыслей, только услышав знакомое пофыркивание – Рыжко в темноте нашел своего хозяина! Русич одними губами прошептал:

– Ай, молодец!

Конь дважды боднул головой, соглашаясь с Хоренем.

Ночью вокруг хазарского стана вдруг завыли волки. Первыми дрогнули и забеспокоились кони. Они не чуяли волчий запах, но голос! Сами хазары вскочили с мест, испуганно озираясь. Серые хищники, казалось, издевались, они то замолкали, то начинали свою страшную песню снова. Что привело вдруг волков к стану хазар? Жутковатый вой заставил многих залезть под шкуры подальше, натянуть их на головы, чтобы не слышать. Охрана сможет отогнать волков, если те вдруг вздумают напасть. Но ярко горит костер, вряд ли хищники рискнут подойти ближе. Пленники испугались больше, они за пределами светового круга, им первым встречать опасность. Но почти сразу успокоились. Из рук в руки передавался острый нож, которым быстро перерезались связывающие руки и ноги путы. Все понимали, что и нож, и волчий вой неспроста, и связывали это с появлением странного русича, искавшего Ганку. Девушку и еще двоих увез еще два дня назад другой хазарин, их переправят на рынок Византии, остальные идут в Итиль. Об этом говорили между собой хазары.

Постепенно вой затих, люди уже немного успокоились и забылись тревожным сном. Они все еще пахли пожаром, устроенным в веси при нападении, потому не сразу осознали, что пожаром пахнет и сейчас. Когда вскинулись – горела степь уже вокруг стана! Причем новые огоньки загорались и загорались, захватывая поставленные телеги в страшный круг. Испуганно заметались, заржали кони, завизжали женщины-пленницы, закричали и сами хазары. Они бросились спасать кто что: кто своих коней, кто полуживого князя, кто награбленное. Но вырваться из огненного кольца удалось не всем, только тем, кто сообразил бежать в сторону пленников, там огонь почему-то оставил проход, через который большинство славян вдруг исчезло непонятно куда. Бросившихся следом хазар из темноты били стрелами. Первые лучи солнца осветили страшную картину на месте стана: большинство хазар нашли свою смерть от стрел или в огне, раненые молили о помощи, но помогать было некому. Князь Колтей лежал, простреленный навылет. Пленников и след простыл. Еще ночью Хорень сразу велел уходить к себе как можно быстрее.

Чуть раньше они со Сбышем очень вовремя пробрались к самому стану. Трое парней из пленных уже перерезали веревки и готовились бежать, чтобы привести подмогу. Они-то и помогли покричать волками, а потом бросали горящие пучки сухой травы вокруг стана хазар, стараясь не выпустить никого за это страшное огненное кольцо.

Хореня со Сбышем рассвет застал далеко от места ночного боя. Они торопились найти хазар, увезших девушек. Женщины из пленных подтвердили, что Ганку с подружками повезли на полудень сразу после брода, потому уж, наверное, далеко уехали. Хорень скрипел зубами, ведь именно по этому следу они не поехали! Сбыш постарался успокоить:

– Зато людей от полона спасли!

Они гнали и гнали коней в сторону границы с Византией…

Глава 43.

Киев ждал.

После полудня на реке появились первые лодьи. Даже издали можно было понять, что плывет князь-победитель, тяжелогруженные суда сидели в воде по самые борта. У некоторых из них паруса были ярко-красными, у других обычными кропинными.

Киевляне встречали своего князя восторженно, уже знали, что с великой данью плывет.

Еще четыре дня назад в город пришли первые конники, что возвращались берегом. Рассказывали, что не просто победил Олег царьградцев, прибил к их воротам свой щит в знак того, что город повержен, и заставил византийских императоров договор с ним заключить. Обязались греки дань великую выплатить и впредь давать на все города, какие в походе участвовали, ежегодно. В последнее киевлянам верилось с трудом. Такого еще не бывало, чтоб на всех участников похода и дальше дань платилась. Выходило, что не зря скуфь на Византию ходила, не зря славяне князю Олегу поверили?

По рассказам дружинников получалось, что русские свои суда на колеса поставили, да и двинули посуху, как по воде, к Царьграду, до смерти испугав тем греков! А как князь их угощение есть отказался, заявив, что оно отравлено, так и совсем поверили греки, что Олег не простой смертный. Дань дали великую, впредь платить согласились, только чтоб не губил весь город. Но князь в Царьград даже не зашел, заставил их царей к себе выйти и клятву перед ним принести, а сам клялся перед Перуном и своим мечом. Теперь купцы могут свободно торговать в Царьграде, и ежели кто обиду русским учинит, то горько поплатится за это. Рассказывали и о казни грека, убившего княжьего купца.

Гудел Киев, как встревоженный улей, уж больно все гладко получалось. Но как увидели первые лодьи, поняли, что не соврали те конники и впрямь их Олег победитель! Радости не было конца, народу из скуфи погибло немного, князь своему правилу верен остался – людишек берег, больше умом брал, добычу поделил меж городами честно, всем досталось по количеству участников. В тот момент, может, и пожалели те, кто дома остался да переждать решил.

Сам князь Олег ходил по Киеву довольный, с воеводами да князьями племен говорил ласково, потом позвал каждого к себе, о чем беседовал, про то лишь они и знали, одарил из своей добычи дополнительно, отпустил домой с милостью. Ни у кого из них больше душа не повернулась против князя-победителя, не обманул Олег в своих посулах, поделил добычу честно, как и дань будущую. Если и дальше не обманет, так можно под его рукой ходить.

На княжьем дворе готовили большой пир, дело того стоило. В палатах не могли поместиться все, а на пир мог прийти каждый, кто ходил в скуфи или просто был рад возвращению русичей. Поэтому столы поставили и на дворе, обильно постелив на землю пахучие травы с лугов над Оболонью.

Княжья челядь сбилась с ног, обнося пировавших яствами. Олег был доволен, постарались на славу, столы ломились от дичины и рыбы, от всякой птицы и от вызревших в своих садах и привезенных из Царьграда овощей. Рекой лились заморские вина, но люди лучше пили свои меды. Князь усмехнулся, когда это увидел. И то верно, за время похода ему сказали, как делают это самое их вино, мол, давят виноград, чтоб сок получился, потом тот сок скисает, бродит… Совсем другое дело – мед. Меды варят, и у каждого свой секрет, Олегу старый Веркула-бортник подробно пересказал. Сначала медовые соты заливают теплой водой и тщательно процеживают, потом в большом котле варят этот цеженый мед с хмелем. Только надо не лениться, пену, которая так и лезет, старательно снимать, чтоб ни капельки не осталось. Как остынет это варево, в него добавляют хмель, солод, травы всякие, и мяту, и лист вишневый, и чабрец, и ягоды… У каждого свой секрет, оттого и меды один на другой не похож. И еще один, главный для всех секрет есть, если не видел кто, а только по рассказам, так непременно сварит мед на огне и тем испортит. А его выливают в огромные дубовые бочки, от этого еще духу прибавляется, и бросают туда раскаленные камни. На огне нельзя, совсем не тот мед будет…

Если медовар не ленится да секреты знает, то никакому вину с русскими медами не сравниться. Олеговы медовары не ленивы и князю угодить готовы, секретов не раскрывают, а напитком делятся щедро.

Осматривал князь столы и радовался щедрости русской земли. Здесь тебе и огромные, много больше человеческого роста осетры, и тетерева, и оленина, и гуси, и лебеди, и вон кабаны целиком, только успевай куски отрезать… Умеют люди и еду вкусную приготовить из того, что Мать Сыра Земля подарила. Столы от яств ломятся, все и попробовать невозможно.

Чтоб не скучно дорогим гостям было, старались гудочники да ложечники, играли свирели, били бубны… Звенели кубки и чары, сначала все провозглашали здравицу за победу да за князя, потом и просто так пить стали. Гомонил, шумел тысячей голосов княжий двор, сначала воеводы да бояре, купцы да мужи разных земель сидели чинно, а остальные приходили и уходили, потом все смешалось, то ли меды разобрали, то ли веселье, начали вспоминать поход да всякие случаи, стали брататься, обниматься, и уже не разберешь, где сотник княжий, а где гридень, где купец новгородский, а где киевский… Только князья да бояре и старались держаться гордо, чтоб их ни с кем не спутали.

Сам князь на здравицы про себя давно рукой махнул, больше пил с дружиной, что славу земле русской принесла.

Не только Гора гуляла, велел князь раздать из запасов своих щедро и всему городу, каждый мог прийти и поесть вкусно, да выпить, сколько в него войдет. Из медуш выкатили огромные бочки и только успевали разливать большим черпаком во что подставляли.

Пир шел в Киеве днем, чтобы не было беды от зажженных светцов или другого огня. Но и после его окончания всю ночь зорко следила стража, чтоб не вспыхнул где пожар, не занялся чей дом из-за нерадивого хозяина, упившегося от радости.

И снова подивились славяне, когда уже в себя пришли, обо всем подумал князь Олег, точно и впрямь волхв. Сгорели все-таки три дома, но стража не зря следила, остальным заняться не дали. Да и про один из тех говорили, что его завистник поджег, пока хозяин на пиру был.

Перед тем как распустить скуфь, снова собрал князь Олег всех на берег у киевских стен, говорить стал. Напомнил про договоренность перед походом, про то, как воевали ромеев, как на Царьград по земле на кораблях ходили, как выплатили византийцы все, что потребовали русские; что едва увезли ту дань, столько ее было; что договорились о ежегодной дани на все города и племена, в скуфи участвующие… Много что припомнил князь, согласно гудели собравшиеся, но Олег еще говорить стал. Теперь уже про то, что не соберись они все в одну скуфь Великую, не справиться бы с греками, не было бы такой победы, что только единой силой они сильны, что если друг с дружкой не воевать, а миром всем вместе выступать, то любого ворога одолеть можно и никому самим дани не платить.

Снова зашумели люди, стали выкрикивать, что это при нем, Олеге, можно всем вместе, что это он решает все честно…

Прищурил глаза князь:

– А я вас не казнил ли? Или не наказывал?

– Да ты, княже, за дело… Ежели за дело, так и не жалко… Пусть круто, только бы справедливо…

Карл тихонько ткнул в бок Ингоря:

– Слушай, княжич, что люди говорят, запоминай!

Ингорь зло сомкнул губы, надоело ему такие нравоучения выслушивать. Все одно твердят – князь хотя и крут, но справедлив, силен, за таким нестрашно… Точно других слов не знают!

А Олег продолжал:

– Помните, славяне, пока мы вместе – мы сила, врозь же били и бить будут. При мне ли, без меня ли – все едино, держитесь вместе, никто не одолеет. И любому князю, что над вами будет, то самое накажите, а станет раздор чить, гоните от себя в шею!

Ответом ему был довольный раскатистый хохот. Прав князь, как всегда, прав, на то он и Вещий.

Олег смотрел на стоящих перед ним людей и думал, поняли ли, запомнят ли, ведь он уже немолод, можно бы и на покой…

Но на покой не удалось, только с делами разобрался, Карл со Стемидом стали нашептывать что-то про договор с Византией. Олег сначала отмахивался, потом разозлился – чего же во время похода молчали?! Однако выслушать пришлось.

Стемид объяснял, показывая греческие письмена, что византийцы как бы даровали русским хрисовул.

– Ну и что?

– А то, княже, что это вроде дара, что ли, – Стемид упрямо склонил голову.

Олег зашагал по своей привычке по гридне.

– Подарили, говоришь? А как такое с другими они делают? Не одни же мы с Царьградом воюем?

– Есть с кем они договора подписывают на равных.

Олег фыркнул:

– Выходит, обманули нас?

Карл попробовал осторожно объяснить, понимая, что могут полететь их со Стемидом головы:

– Не совсем так. Мы же никогда договоров не писали, а тут дань великую взяли, клясться заставили…

– Не крутись, говори прямо – обманули?

Карл вздохнул, чего уж тут, все одно – Олег не отстанет, вон как взглядом по ним полоснул!

– Ладно, не в том беда, что обманули, хорошо, что вы хоть сейчас поняли…

– Так ведь все, что хотели, получили, только называют это греки хрисовулом, даренным правом значит.

Отмахнулся Олег, надолго о том забыл, но где-то внутри засело, видно, что не на равных все же с греками, стал время от времени со Стемидом о том заговаривать, вроде думать, как теперь исправить.

Немало времени прошло, снова вернулся к этому разговору Олег. Сам позвал Карла со Стемидом и предложил… договор с греками переписать! Старый франк удивился:

– Да кто ж договоры просто так переписывает, княже?

Снова хитро сощурились глаза князя, оба советчика уже хорошо знали, почему, видно, придумал что Олег. Так и было.

– Надо, чтоб греки поверили, что снова скуфь собираю. А против кого – тайна, пусть посомневаются…

Долго рядили после этого, велел князь греческим купцам осторожно оружейные склады показать, чтобы поняли, что запасы делает вроде как для будущего похода. Как поверят, так и съездить в Царьград с новым договором.

– Только на сей раз все вперед продумайте, чтоб промаха не было!

Карл со Стемидом с того времени только договором и занимались, все боялись упустить чего, понимали, что князь хоть и не казнит, а по головке не погладит, если что не так сделают.

Глава 44.

Цареградский торг гудел множеством голосов, предлагая все возможное и невозможное. У Сбыша, который топал позади Хореня, даже голова закружилась, столько ею вертел.

– Где ж здесь можно что найти? – почти с тоской произнес русич. Хорень хмыкнул в усы:

– Найдем! Если здесь, то отыщем.

Он не раз бывал на рынках Византии и прекрасно знал, где и что продается. Конечно, ромеи делают вид, что не торгуют людьми, но это только для непосвященных, торгуют, и еще как! От 10 номисмов за ребенка до 50–60 за умелого взрослого или красивую девушку. 50 номисмов у Хореня еще были, если не хватит, он рассчитывал взять в долг у знакомых купцов. Только сразу отправляться к ним не стал, сначала стоило найти Ганку, хазарин, уверявший, что продал ее ромею за целых 100 номисмов, мог и солгать. Хореню не хотелось сейчас думать над тем, что он сделает в случае обмана с тем хазарином.

Сбыша пришлось подгонять, слишком увлекало того происходящее вокруг. Сам русич торопился, словно что-то почувствовав. Они столько дорог прошли, стольких врагов побили, со столькими людьми побратались… Если сейчас окажется, что Ганку только вчера продали куда-нибудь в кабак развлекать пьяных вояк, то Хорень просто разнесет весь рынок, достанется и Царьграду!

Наконец они добрались до места, где стояли пригнанные на продажу. Мужчины, женщины, дети, они располагались согласно своей ценности – отдельно сильные и крепкие юноши, способные стать хорошей тягловой силой в хозяйстве, если, конечно, будут подчиняться; отдельно женщины, которым предстояло заниматься домашними делами купивших их; отдельно дети, чья цена была минимальной, ведь неизвестно, что из ребенка вырастет, да и когда еще… Отдельно красивые девушки, предназначенные на потребу сластолюбцам. Завидев таких, Хорень со Сбышем прибавили шаг. И все же Хорень, пожалуй, мог пропустить ту, которую искал. Ганку заметил Сбыш, он дернул старшего за рукав, показывая на стоявших чуть в сторонке славянок:

– Смотри!

Это действительно была Ганка, привязанная еще к одной девушке. И без того худенькая, сейчас она просто просвечивала насквозь.

– Сколько ты хочешь за эту девчонку?

Ганка вздрогнула и обернулась на голос. Глаза ее обрадованно заблестели, еще мгновение – и девушка бросится на шею Хореню! Этого русича Ганка узнала бы даже с закрытыми глазами стоящего в толпе сотен других людей! Но тот смотрел в сторону так, словно и не видел не только радости Ганки, но и ее саму. И торговал он вторую славянскую девушку – Живу, с которой Ганка последнее время спала, укрывшись одним рваным одеялом, и ела из одной плошки. Ела, если давали. Они не хотели выполнять распоряжения сначала хазарина, который привез их в Константинополь, а потом и торговца живым товаром, купившего славянок у хазар. Потому строптивых били и морили голодом. Наверное, убили бы, если бы не надеялись получить за красивых девушек много золотых монет. Но надежда выгодно продать товар с каждым днем таяла, потому что покупатели понимали, что непослушные девчонки не станут работать в кабаках на потеху жаждущим, а значит, доход с них будет маленький.

Хозяин девушек, почувствовав, что наконец сможет сбыть товар, принялся нахваливать Живу как только мог. Купец равнодушно осматривал достоинства славянки, морщился, сбивая цену, потом перевел глаза на Ганку:

– А за эту?

Понимая, что может потерять выгодного покупателя, хозяин вдруг объявил, что продаст вполовину дешевле, всего за 70 номисмов, но только если купец возьмет обеих. Тот в ответ так же лениво-разочарованно протянул:

– Куда мне обе?

– Хороши девки, хороши! – засуетился ромей. – Бери обеих, не пожалеешь!

Хорень махнул рукой:

– Ладно, беру!

Сунул в руку ромею монеты и кивнул девушкам, чтоб следовали за ним. Владелец заверещал, что просил больше, это не произвело на русича никакого впечатления, он сонно обернулся и пожал плечами:

– Не хочешь? Возвращай деньги.

Глядя на покупателя, ромей согласно закивал головой, отдать обратно уже полученные номисмы рука не поднималась. Он утешил себя, что хоть ничего не потерял, купил-то у хазарина дешевле, за десятку, да их еще и кормить надо…

А Ганка с Живой семенили вслед за Хоренем, едва поспевая из-за связанных ног, но не решаясь попросить развязать. Ганка не могла понять, почему русич ее не узнает и зачем купил? Тот вдруг остановился и, обернувшись, вынул из-за сапога нож:

– Давайте, разрежу путы.

Голос девушки дрогнул:

– Ты нас искал?

Хорень кивнул:

– Искал. Я же обещал тебе, что вернусь и заберу, а ты не дождалась…

Глаза русича блестели лукаво, Ганка поняла, что тот в хорошем настроении, и в ответ улыбнулась. Впервые за много месяцев.

На следующий день они уже плыли в Киев. Глядя на Хореня, работавшего вместе с другими огромным веслом, Ганка вдруг заметила, что прядь на его виске стала совсем седой.

Раголда уж не было в живых, и Хорень где-то по дальним землям бродил, но купцы, каким доверять можно, нашлись. Назвали греков, таких, чтоб показ оружия не бесполезен был, что в Константинополе к императорскому двору близкие, куда надо вхожи. Исподволь, осторожно с ними разговоры про русское оружие вели, ромеи хитрые, надо, чтоб не заподозрили, что им специально работу ковалей показывают. С кузнецами тоже договорились, тут Зорень помог, он давно вместо отца мечников возглавлял.

Все как надо прошло, купцов тех вроде втайне сводили к мечникам, булат показали. Как бы случайно и склады с готовыми мечами на глаза попались, да запасы стрел для луков… Заторопились вдруг купцы обратно в Византию.

А князь, как узнал, что в Константинополь собираются, к себе позвал. Испугался старый грек Филимер, слышал о князе, что тот волхв, хотя и был другой веры, а испугался. Только Олег не просто кликнул, он людей за купцами прислал, как тут не пойдешь? Шли в княжий терем и с жизнью прощались, понимали, что если ведомо Олегу про их поход к мечникам, то в живых не оставит. Уже и жалели, что соблазнились на предложение русского купца Невоя булат одним глазом глянуть…

Олег встретил почти ласково, долго расспрашивал про торги, не обижают ли, про выгоду, про то, какие товары привозили, да что вдруг скоро домой собрались. Филимер ответил, мол, семейные дела зовут. Олег закивал согласно, попросил передать императору Льву и его соправителю Александру пожелания добра и процветания, а еще подарки. Только подарки надо чуть подождать, а потому задержаться. Глядя в стальные насмешливые глаза киевского князя, Филимер думал, кому пришло в голову сказать, что они почти синие и веселые? Подождать, конечно, согласились, только просили недолго. Олег пообещал… мечников поторопить. От этих слов снова похолодело внутри у греков, но князь глядел все так же довольно.

Как шли из княжьего терема на свой двор, и не помнили, только там уже повалились без сил на лавки, стали на себе вороты рвать, чтоб воздуха свежего глотнуть. Не понимали – то ли пронесло грозу мимо, то ли отложило на время.

Оказалось – пронесло. Князь подарки задержал всего на три дня, мечники закончили рукояти у двух великолепных мечей, и купцов позвали к Олегу снова. На сей раз предупредили, что за дарами для императоров византийских.

Мечи были хороши! Таких Филимер отродясь не видывал даже среди фризских. И убранство рукоятей им не уступало. Показал Олег оружие, велел завернуть, приобнял за плечи Филимера и стал что-то по-русски говорить. Грек хотя и понимал язык, все же не зря столько лет торговал в Киеве, а с перепугу враз слова забыл. Князь поглядел на него все так же насмешливо, кликнул толмача, велел перевести на греческий, чтоб понятней было. Говорил о приветах императорам, о том, чтоб не забывали силы русской, что дружина его всегда наготове, ежели Византии помощь нужна против какого врага, то пусть только пожалуются, русских ныне многие боятся…

Уходили ромеи к себе в Константинополь с богатыми дарами и тяжелым сердцем. Так и слышался вкрадчивый голос князя, точно не помощь он предлагал, а силу показывал. Филимер и так понимал, что не та уже Русь, не тот Киев, что когда-то были, сильный князь у власти, недаром Лев и Александр вынуждены с ним договариваться… Почти два года прошло, Киев только богаче да сильнее стал.

Одного так и не смог сделать Олег – сказать Ингорю про свое отцовство, так и не решился. Сколько раз уже и рот раскрывал, а слова не шли. Князь корил себя за слабость, тысячу раз обещал сказать сегодня же, но видел сына и молчал.

Была у князя тайная радость – Альмош, чуя скорую свою смерть, у угров не полагалось править старому, не помирал князь своей смертью – убивали или ослепляли, скрытно от всех вернул Олегу сына. Приехал в Киев альмошский посланец Сарыч, привез ребенка втайне. Того снова поселили у Зореня с Младой, строго-настрого наказав не открывать пока своего родства.

Князь никому не сказал про это, но к кузнецу наведался, подарки богатые привез и Зореню, и Младе, и детям. По двору все глазами искал, Млада чуть не заплакала, виноватой себя чувствовала:

– Прости, княже, уехали они с Зоренем на дальние ловы к моим родителям. Туда не опасно ездить, да и не одни поехали…

Оправдывалась, точно и впрямь ребенка страшной опасности подвергла. Олег остановил:

– Чего оправдываешься? Верно сделали, главное – здоровы?

– Здоров, здоров, – заторопилась уверить Млада. Они не произносили имени, и так оба понимали, о ком говорят.

Через несколько месяцев после отъезда греческих купцов, с которыми в Царьград подарки передал, Олег позвал к себе Карла со Стемидом. Позвал не в терем, а на капище. Оба понимали, что разговор будет тайный и серьезный, и уже догадывались о чем пойдет речь.

Олег насмешливо сверкнул глазами на ставших друзьями переговорщиков:

– Ну, теперь-то все продумали? Или мне еще придется императорам мечи раздаривать? Дошли греки-то? Не пропали труды Зореня даром?

– Дошли, княже, слышали мы про то, что Льву подарок понравился, – с удовольствием доложил Карл.

– А мне что ж не сказали?

– Да… как-то недосуг… – чуть растерялись оба.

– Недосуг… – заворчал князь. – Ну, говорите, готовы в Царьград отправиться с новым договором?

– Мы-то да, а как греки? – засомневался старший.

Олег смотрел на него во все глаза:

– Гре-е-ки? А что, греки? Как они могут быть готовы, если и не подозревают о вашей задумке? Придете и увидите, – вдруг с удовольствием закончил он. – Давайте говорить о том, что изменить в прежнем договоре надобно, только не упустите чего…

За следующий год Карл со Стемидом побывали в Константинополе дважды, убедились, что Филимер все правильно увидел и правильно пересказал, что ромеи про русские лодьи под своими стенами не забыли, нового похода князя Олега как огня боятся, знают, что хитер и что силен. Только и сами греки тоже хитры, ежели б не были готовы послы ко всяким их каверзам, то снова оплошали бы. Но на сей раз все взвесили, все предусмотрели, когда везли домой уже новый договор, все там учли, князь Олег доволен будет.

Никто даже из их родных не знал, зачем эти двое в Царьград то и дело плавают, все думали, что сговариваются против Хазарии или еще кого. Был и сговор, только не такой, как думали, Олег снова показал, что может предвидеть все наперед и договариваться о том, что и в голову никому не придет!

Глава 45.

– Ингорь, ум правителя не в том, чтоб оружием бряцать громко.

– Как не в том?! Ты сам сколь походов совершил? Это говоришь ты, который щит к вратам Царьграда прибил? – Ингорю было обидно, точно насмехается над ним Олег. Иногда он совсем не понимал старшего.

Фыркнул тот в усы, как кот, ежели его разозлить:

– Договорить не даешь! Дослушать не хочешь! Князь должен уметь слушать. И мыслить быстро впереди того, что случиться может.

Опустил голову Ингорь, прав, как всегда, прав Олег, на то он и Вещий, всегда в суть глядит, то видит, об чем другие помыслить не успевают. Но оттого и тошно Ингорю, что в такие годы все сосунком при сильном Олеге остается, зарождается внутри нехорошее чувство, боится его Ингорь, ох как боится… Сам себя боится.

А Олег продолжает поучать, словно можно в сына мысли свои вложить на много лет вперед:

– Никогда не кричи о военном союзе, пусть все видят только дань и торговлю. – Предупреждая вопрос, поднял палец вверх. – Иначе подготовятся заранее.

Подошел к двери в гридню, велел позвать воеводу своего нынешнего Свула, но Ингорю показал, чтоб не уходил.

Когда воевода явился, велел обоим сесть ближе и снова стал говорить:

– Пойдете в Табаристан к Абесгуну, город богатый, дани много взять можно. – Олег обернулся к Ингорю: – Ты же давно в бой рвешься, вот и веди дружину, Свул с тобой воеводой пойдет.

Растерялись оба, Свул решился спросить первым:

– Абесгун за хазарами, княже, все поляжем, пока дойдем. Хазары хоть и слабее стали, но все равно сильны.

Князь кивнул:

– Про хазар не забыл. Мои послы с греками сговорились, а те с хазарами, чтоб пропустили нас миром. На обратном пути половину дани заберут.

Засомневался Свул:

– Кто ж им мешает всю забрать и нас положить?

– А я на что? Не вся же дружина пойдет. Да и греки не рискнут, понимают, что ежели вас тронут, то я от Константинополя и камней не оставлю. Что я в Киеве останусь – все знать будут. Пора Ингорю самому славу добывать.

Княжич не знал, радоваться или печалиться, с одной стороны, Абесгун не Царьград, там славы Олеговой не сыщешь, с другой – сам рать поведет, можно с добычей хорошей вернуться. Пока он о возможной славе размышлял, Свул осторожно выяснял, на каких условиях Олег с греками договорился. Князь рассмеялся:

– Мы купцам царьградским наше оружие, что я для Абесгуна делал, показали, чтоб своим императорам про то поведали. Лев готов нас хоть куда отправить, только бы опять под парусами под их стены не пошли! Ему нужно, чтобы мы арабам помешали, хотел нас в свое войско вставить, да мы не глупее. Туда пойдете, куда нам нужно, а грекам просто не помешает. Там арабов повоюете, они нас не ждут.

И все равно сомневался Свул:

– А ну как греки с хазарами сговорятся? Туда нас пропустят, а обратно… – Он прихлопнул одной ладонью о другую, вроде комара раздавил.

– Я же в тереме сидеть не стану, выйду ближе к морю. Ежели вам помешают, то и грекам худо станет. Они о том знать будут, чтоб не было желания против что делать…

Поход на Табаристан оказался удачным, хазары, хотя и скрепя сердце, а пропустили давних противников через свои земли, у Каспия русские дружины никак не ждали, кто мог подумать, русичи с хазарами договорятся? Помог Константинополь. С каким удовольствием хазары уничтожили бы этих новоявленных друзей Византии! Но, скрепя сердце, открыли свои военные заслоны, пропуская русские суда волоком от Дона к Итилю. Русские дружины на 16 судах прошли через владения Византии в Крыму и земли хазар, чтобы вдруг появиться в Табаристане. Дань взяли большую, даже после дележа с Итилем много осталось. Ингорь чувствовал себя победителем!

Встречая его в своем лагере, где стоял в ожидании, Олег тоже блестел глазами, хорошо получилось, он смог-таки организовать сыну удачный поход! Хотя и переживал, пока тот не вернулся, действительно стоял аж за порогами, чтоб не появилось желания ни у степняков, ни у греков предать договор, но теперь все это казалось неважным. Главное – княжич вернулся живым и с победой!

Не знал князь, какую головную боль сам себе придумал. Не прошло и месяца, как Ингорь снова заговорил о таком походе! Олег даже не сразу его понял. Зачем? И как? Степняки пропустили только из-за договоренности, в другой раз этого не будет, а через хазар просто так не пройдешь. Но младший князь, почувствовавший вкус победы и совершенно не думавший, что для нее сначала понадобилась хитрость старшего, стоял на своем:

– Пойду!

Олег уже устал, хотелось закончить дела с греками и уйти на покой, хотелось внуков, а их не было, хотелось, наконец, самому учить сынишку Олега, как не смог научить Ингоря. Пока это делают хотя и хорошие, но чужие люди, так безопасней. Ингорь с Прекрасой как чужие, молодой князь еще жену взял, может, там будет? А хуже всего то, что в поход собирается, будто и не понял, что это Олег победу подготовил.

Карл ворчал, как старая бабка, что князь зря потакает княжичу, что во второй раз хазары на такое не пойдут, да и с греками сейчас совсем не про то говорить надо! Олег хмуро возразил ему:

– Ты с греками свои переговоры веди, как и решили, с хазарами другие договорятся. Пусть идет!

– А ты снова дозором стоять будешь, чтоб не обидели? – фыркнул Карл.

– И буду! – разозлился Олег. – Тебе не понять!

Тут франк сказал то, чего Олег никак не ожидал:

– Княже, сыну свой ум не дашь, как ни старайся…

И второй раз пропустили хазары русские ладьи, теперь их было много больше, Олег послал все свои. Ждать на сей раз не стал, ушел в Киев, поэтому Ингорь вернулся домой, совсем уверенный, что теперь обойдется и без наставника!

Но в отличие от старшего князя делиться добычей со всеми не стал, а потому, когда вдруг объявил, что в следующем году в третий раз пойдет на Абесгун, воеводы один за другим от него отвернулись. Только Свул покачал головой:

– Не испытывай свою Долю, князь.

Ингорь больше заметил, что воевода назвал его князем, чем то, что именно сказал. Олег попробовал образумить Ингоря, твердя, что нельзя повторять один и тот же успех, что немного погодя будет другой поход… В ответ услышал, что теперь сам знает, куда ему идти и с кем воевать.

– Заключай свои мирные договоры, ты на них мастер!

А Олег все занимался хозяйством, стараясь при этом вводить младшего в дела почаще. Староват стал князь, хотя и силы много, и боятся недруги по-прежнему, но видно, что устал, что чего-то ждет…

Давно уже младший собирает за него дань, но перед каждым полюдьем Олег долго убеждает Ингоря быть мудрым и справедливым, а воеводам втайне дает наказ следить, чтоб княжич лишнего не брал. Почему? Словно чего боится Олег. Всю жизнь боится за Ингоря. Может, оттого, что волхв? Им боги свои законы жизни устанавливают, людским не всегда подвластны.

Прошли месяцы после похода, все вернулось на место, и Ингорь снова чувствовал себя неразумным отроком перед князем. И ничего с этим не удавалось поделать.

Глава 46.

Стемид только что вернулся из Константинополя, куда плавал вместе с четырнадцатью другими послами. Все условия русских греки выполнили, поверив, что не только Абесгун может разгромить Олег, и принимали их с честью. Перед отъездом сам император Лев VI почтил пышной трапезой и богатыми подарками, среди которых были и злато с серебром, и тонкие паволоки с драгоценными сосудами… А после того показали русским послам святыни Константинополя, церковную красоту, множество палат, заполненных драгоценными реликвиями…

Все, казалось, было хорошо, но Карл ворчал. На вопрос Стемида, почему, ответил, что, во-первых, на приеме был только один император, а не все трое, где же Александр и младший Константин? Во-вторых, в договоре Олега все равно называют светлостью, светлым князем, а не царем, как, например, короля франков.

Стемид посмеялся:

– Во-первых, князю про то не говорили – голову оторвет. Во-вторых, пусть хоть горшком назовут, да в печь не сажают. Они и светлого князя нашего боятся как огня!

Как прибыли домой, подивились, Олег велел им просто так к нему в палаты не ходить, ждать, когда позовет. Сначала Карл со Стемидом испугались – неужто князь про их оплошность знает? Но Карла в тот же вечер к Олегу позвали тайно, вернулся франк оттуда веселый, сказал, чтоб платье праздничное надели да выглядели бодро.

Олег устроил послам прием пусть и не такой пышный, но тоже торжественный. Те не сразу поняли почему. Карл объяснил, что во всех государствах так бывает, когда послы возвращаются, их принимает глава государства с великой честью. Князь постарался, чтоб на приеме были и греческие купцы, пусть передадут своим императорам, что и русский князь знает, как себя вести!

Когда Карл подтвердил привилегии русских купцов в Константинополе, старый Филимер постарался порадеть и о себе, не был бы ромеем, если б промолчал:

– Дозволь, князь, сказать, что императору было бы приятно, если бы и ты византийским купцам такие же права дал…

Князь захохотал:

– Дам!

Все замерли, хотелось крикнуть: «Что ты говоришь, княже?! Зачем?!», но никто не рискнул. А сам Олег встал и, подойдя к купцу, похлопал его по плечу, глаза блестели, даже Филимер уже знал, что это не предвещает ничего хорошего.

– Дам, если лодьи греческих императоров встанут у меня в Почайне под стенами!

Вернувшись на место, Олег еще и добавил:

– Или сами императоры придут с товаром! Вот им дам!

Русские вокруг от души хохотали, Филимер вымученно улыбался, мысленно кляня эту варварскую страну и ее варварского правителя. Слишком много унижения испытал хитрый грек за этот прием. И, конечно, ничего не передаст императорам, скорее скажет, что князь велел нижайше кланяться… Грек посмотрел в глаза Олега и понял, что не скажет, в тот момент он, христианин, поверил, что киевский князь волхв, что все знает и видит наперед.

– Передашь ли мои слова? – Казалось, не только глаза Олега буравят купца, но и его голос проник внутрь. Филимер едва не перекрестился. В тот момент он дал себе слово, что, несмотря на большую выгоду, никогда не придет в Киев с товаром!

А над рассказами про храмы константинопольские Олег посмеялся:

– Ну, мы же не Царьград, нам и капищ своих хватит! Ни к чему нам их соборы с каменьями драгоценными…

Став вдруг серьезным, князь добавил уже тише и для своих:

– У нас своя вера есть, и нам византийская не нужна! Своей держаться надо!

Карл понял, что пока Олег жив, проповедникам путь на Русь заказан. Жить всем можно, а вот чужой вере учить не даст. Здесь князь – кремень, видно, не зря с волхвами знается и сам Верховный волхв!

А вообще, заметили и Карл и Стемид, что устал Олег, сильно устал. Неудивительно, много лет уже князю, никого в живых нет, с кем в Ладогу пришел, стары даже те, кто много позже с ним из Ново Града в Киев перебрались. Может, теперь уйдет князь на покой? Только кому власть передаст? Ингорю? Наверное, ему. Что дальше будет?

Все вдруг поняли, что побаиваются, столько лет жили, твердо зная, что будет завтра, верили в мудрость княжескую. Если Олег править перестанет, точно осиротеет Русь.

Стемид старался об этом не думать, он вдруг хорошо понял, почему Олег так долго держит все в своих руках. Ингорь не так силен, это видят все, много врагов вокруг, Вещего Олега боятся, если того не станет, головы сразу поднимут. Тут он укорил сам себя – думает так, точно князь помирать собирается! Нет, Олег еще силен, еще долго править будет… И понял, что обманывает сам себя, Олег сделал дело, ради которого столько лет у власти был, – есть Русь! Есть Земля, с которой считаются многие, объединил-таки Олег север и юг где мечом, где уговорами в одно целое. Пусть в каждом городе свой князь, но они едины, это и скуфь показала. Признала гордая Византия Русь, еще как признала, а что королем не зовут, так не то главное. Сможет ли Ингорь хотя бы удержать все, что ему Олег оставит?

О том, что тоже имеет право на власть, потому как тоже правнук Гостомысла, Стемид даже не думал. Много лет жизни сначала у Сирка, а потом вместе с Карлом приучили его к мысли о служении верой и правдой киевскому князю, а не к тому, чтобы самому таким стать.

К Ингорю сунулся купец-перс, о чем-то быстро-быстро зашептал, князь только отмахнулся:

– К Олегу иди, я не понимаю.

Купец едва заметно хмыкнул и стал говорить уже по-русски, с перетягом, но если прислушаться, то понять можно. Предлагал коня красоты невиданной. Ингорь удивился:

– Чего же ко мне? На то князь есть.

И разобрал в полушепоте купчишки то, что обожгло сердце:

– А ты не князь разве?

Блеснули из-под навороченной на голове тряпки (чудные у них шишаки все же!) черные хитрые глаза и тут же опустились вниз, не поймешь, то ли смеется, то ли и правда смущается. Пухлой ручкой в сторону двора повел, приглашал смотреть. Ингорь вскинулся мысленно, и то верно, он князь, дернул плечом и пошел за персидом.

Конь и впрямь хорош, шея длинная, выгнута, что твоя радуга после дождя, ноги тонкие, но крепкие, гарцует, косит влажным черным глазом. Такой не для Олега, не выдержит. Ингорь шагнул к красавцу, трепетной рукой провел по крутой шее, погладил шелковую блестящую гриву, потрепал холку. Конь стоял весь напряженный, слегка вздрагивая, готовый шарахнуться в сторону, переступал стройными ногами. Но от рук Ингоря не ушел, точно почуял хозяина.

Князь обернулся к купцу:

– Что хочешь?

Понимал, что такой конь не для русских дорог с бесконечными перелесками и оврагами, что собьется скоро, не выдержит, но отказаться от этакой красоты не мог. Купец снова хитро улыбнулся:

– В дар предлагаю. Только тебе и подходит, для Олега-коназа не подойдет, ему тяжелый нужен, а этот красивый…

– В да-ар… – Ингорь понимал, что такие подарки просто так не делаются. Но купец поднял-таки на него свои черные глаза-бусины и повторил:

– В дар, коназ.

Глаза смотрели честно-честно, только в самой их глубине таилось что-то такое, отчего Ингорю стало страшно, и все равно он согласно кивнул, принимая дорогой подарок. Но чтобы не остаться в долгу, спросил:

– Что еще есть? Я куплю что-нибудь.

Купил Прекрасе украшения, себе кое-что, купец и не торговался, цену сбавлял, стоило Ингорю что в руки взять, словно не торговать пришел, а и впрямь дарить. Ингорю и самому это не нравилось, но он упрямо соглашался с купцом во всем.

Прекрасе его покупки не глянулись, ни перстни с большими яркими камнями, ни шейные украшения, ни даже тонкие, как воздух, платы, усмехнулась:

– На что они мне? Когда холодно, не накинешь, а жарко, так и они не нужны.

Ингорь разозлился, говорит, точно под дудку Олега! Тот всегда берет только то, что носить можно или по-другому применить. Такого коня ни за что не взял бы, он годен лишь для красоты, но на Ингоря напал дух противоречия. Почему? Может, глаза купца околдовали?

На следующий день Олег спросил как ни в чем ни бывало:

– Ты коня купил?

У Ингоря дух противоречия за ночь успел утихнуть и теперь молодой князь побаивался выговора за неразумность от старшего. Потому только кивнул. Но Олег спокойно заметил:

– Говорят, красавец?

– Хорош! – это не смог сдержаться воевода Ивор, который покупку, вернее, дар, видел.

– Молодец! У князя должен быть лучший конь. На меня не гляди, обо мне другой сказ, сам знаешь, как я коня выбираю, чтоб не упал, как садиться стану.

Ингорь ожидал чего угодно, только не таких слов, даже нерешительно поднял глаза на Олега:

– Ты не против, княже?

– Я? – удивился тот. – Ты сам князь, чего же меня спрашиваешь про коня-то? Это про дела государственные спрашивать надобно, а про лошадей своих да про женщин сам, пожалуй.

Ингорь хотел сказать, что женил-то Олег его по своей воле, но постарался уйти, чтоб не вступать в опасные разговоры. С Прекрасой они как чужие, Олег здесь не виноват, не он красавицу жену для Ингоря выбрал, да и к Ольге силой не гонит, даром что в угоду дружине жениться заставил.

Языки пламени плясали перед глазами, бросая отсветы на камни вокруг костра, одновременно прогоняя мрак возле самого огня и делая темноту вокруг более глубокой. Отойди немного в сторону, и тьма не покажется такой страшной, а когда сидишь у огня, кажется, что за границей светового круга непроглядно. Так и в жизни, если смотреть только на свет, то ничего не увидишь за его пределами, точно яркое пламя делает человека слепым.

– Что ты сказал?! – Олег не мог поверить своим ушам. – Мне пророчествовали смерть от любимого коня, и я его забил. Фарси столько лет уже мертв, а я живу. Теперь ты говоришь то же самое о сыне?! Хочешь поссорить меня с Ингорем?! Я скорее тебя убью, чем его!

Лицо князя покрылось багровыми пятнами, он много лет слушал волхва, много лет советовался с ним, но никогда вестник богов не открывал ему тайны смерти, Олег уже и ждать перестал. А тут вдруг сам поведал да как!

– Лжешь! – Голос Олега хрипел.

Волхв угрюмо покачал головой:

– Я не боюсь смерти, княже. И не волен изменить что. А Фарси правильно забил, он тебе еще пригодится…

Олег не обратил внимания на слова о коне, его смутило другое – волхв предсказал смерть от руки сына и стоит на своем.

– Ты много лет меня не слушаешь… Не перечь, про сына не слушаешь. Я тебе говорил, что нельзя вложить в него свой ум, он сам должен до всего дойти?

– Говорил, – мрачно подтвердил князь. – Но я всегда хотел его защитить, оставить сильную богатую страну…

– Смог. Защищал, земли славянские собрал, за то тебе честь будет от всех после живущих, а вот от сына – нет. Ему уж немало лет, а он все во вторых ходит. И много вокруг наушников, что против подговаривают.

– А ты откуда знаешь? Откуда, здесь на горе сидючи?!

Волхв и отвечать не стал, только головой покачал.

Тяжело было Олегу после того разговора, понимал, что прав старец, да только умом понимал, а сердцем верить не хотел, что сын руку на него поднять сможет.

– Во вторых сидит! Я ли ему воли не давал? Сколько лет пытался не вмешиваться, все по другим племенам ходил, ему примучивал, ему дань собирал и в Царьград как воевода для него ходил, в Киеве оставив. И что? Пока за ним глаза нет, он не дело творит!

Олег не заметил, что разговаривает в ложнице сам с собой. И вдруг увидел прямо на стене силуэт волхва! Тот стоял, чуть насмешливо взирая на мечущегося князя из-под седых густых бровей.

– Ты?!

– Тише, князь, не ровен час услышат. Вот то-то и оно, что все за него решаешь столько лет.

– А что мне, после исправлять все?!

– Ты ли не ошибался? Мало исправлял?

– Правду говоришь, – опустил голову Олег. Тяжело было понимать, что старался для Ингоря, а тот иногда ненавидит. Почему? За что? Неужели так до власти рвется?

Волхв и без вопроса ответил:

– Не столько к власти, сколько самому все делать.

– Что мне делать, подскажи.

– Откройся сыну.

И договорить не успел волхв, взвился Олег:

– Нет! Столько лет скрывал! Нет!

Строгие глаза старца с горечью глядели на ученика, много сил в него вложил, многому научил. Вещим считают, в том волхва заслуга, умеет князь наперед все дела продумывать, это редко кому дано. Сам точно сын волхву стал, но не может его старец от одного защитить – от сыновней нелюбви. Ингорь давно своей очереди княжить ждет, хотя и слаб, надо бы Олегу допустить, чтобы беды не было, но тот все хотел вот еще это доделать, а потом это, а потом то… Теперь поздно, не все сказал старый волхв князю, знал он о тайных мыслях сыновьих, знал, что недолго осталось жить Олегу. Попробовал по-другому своего ученика защитить:

– Ты помнишь, Рюрик на родину ушел?

Олег вскинулся, даже отвечать не стал, только глаза спросили: «И мне туда же?» Но помолчал и другое ответил:

– У меня родина здесь, я без славянской земли себя не мыслю. Здесь умереть должен! А Ингорю волю дам. Хочет в третий раз идти на Абесгун, пусть идет. Только договор кончу с Византией и уйду, пусть сам дальше…

Снова покачал головой волхв:

– Не гоже то, князь, через хазар больше ходить не надобно, а с греками доделай, как сказал.

Дернулся Олег:

– Что? Ведаешь что? Про Абесгун?

– Ингоря к хазарам не пускай. Пусть воеводы идут. Все, боле ничего не скажу! – как отрезал и исчез. Олег знал, что бесполезно спрашивать, не скажет. Сидел, почти согнувшись, хорошо, никто не видел…

А волхв с болью смотрел на крупную фигуру своего ученика, пришел его конец, ничего тут не поделаешь, и так слишком много вестник богов сказал, слишком много…

Глава 47.

По ночам киевляне с замиранием сердца вглядывались в небо. Они еще не забыли небесные всполохи, которые красовались в темноте, было это перед самым походом князя на греков. Тогда Вещий смог разгадать, что означало послание богов, а что теперь? На заход солнышка появилась яркая звезда, точно копье. Она не падала, но и не исчезала. По Киеву пошел ропот, что такой знак не к добру, грядет большая беда, кровопролитие. Знающие люди от греков говорили, что большой крови в городе не миновать. Тревожно ныли сердца киевских матерей, беспокойно сжимались при мысли о детях. Тяжело вздыхали старики, они не помнили таких звезд… Тревожные думы не оставляли и Вещего, потому приказал младшему князю из Киева без позволения ни ногой! Киев напряженно ждал беды…

Все произошло на охоте, куда вдруг позвал старший князь младшего. Ингорь был на Олега обижен, дружина ушла на Табаристан без него, князь все сделал, чтобы не отпустить сына. Объявил, что без него не сможет принять послов, которые должны вот-вот вернуться из Царьграда! Ингорь взбесился – нашел причину не пускать в поход! Дурные мысли полезли в голову и без советчиков, стало казаться, что князь просто не хочет его побед. Ведь у самого-то таких походов не было, ходил только всей скуфью, а он, Ингорь, вон как одной дружиной справился!

Охота не задалась, мало того, Олега подранил матерый секач, того убили, но ногу князя заливала кровь. Олег был уже немолод, это сказалось, пришлось не только прекратить охоту, но и позвать старого Олафа, чтоб справился с княжьей раной. Они выехали с малым числом челяди, потому в избе, куда привели Олега, были только втроем. Олаф перетянул ногу, приложил нужные травы, и кровь быстро затихла. Князь морщился, но вида, что больно, не подавал, сказывалась старая закалка.

Ингорь, не в силах сдержаться, снова завел разговор про Абесгун, стал выговаривать, что не дает ему князь воли, что это ему надобно Русью править… Олаф хотел сказать, что Русь надо было сначала собрать, но промолчал, не его дело князьям указывать, и продолжал перевязывать рану Олега.

– Я – князь, я, а не ты! – Голос младшего почти звенел, он, наконец, смог потребовать то, что давно хотел, смог сказать все, что столько лет обдумывал наедине с собой! – Мне Рюрик власть оставил, а не тебе! Я – сын Рюрика, а ты только мой наставник! Ты…

Как от удара, оглянулся на Ингоря Олег и увидел его расширенные глаза. Сын, не отрываясь, смотрел на большое пятно на бедре отца. Поняв его мысли, Олег усмехнулся, теперь уже нечего скрывать, теперь можно ответить правду, если спросит. Если… Не спросил, отвел взгляд, потом скосил еще дважды, но не спросил. Не будь рядом Олафа, Олег сам сказал бы то, чего так боялся Ингорь.

Княжич замер на полуслове, не договорил, лишь дернул плечом и вдруг вышел вон почти бегом. Олег решил поговорить с сыном вечером, но тот неожиданно уплыл в Ново Град, якобы навестить семью, Прекраса жила с девочками там в бывшем тереме Рюрика. Только был Ингорь мрачнее тучи, ни с кем говорить не хотел, ни на кого не глядел. Прекрасе, чтоб на глаза не попадалась, велел уйти в дальний терем, потом передумал и ушел туда сам. При себе оставил только ближних слуг.

Все затихло, как перед бурей.

Олег в Киеве залечил рану на ноге и вдруг стал тоже собираться в Ново Град к младшему князю. Никто не мог понять, что случилось, снова поползли слухи о беде, какую предвещала та копейная звезда в небе…

Ингорь метался по терему, скрипя зубами. То, что он увидел, объяснило все – и постоянную заботу князя о нем, и то, что столько лет до власти не допускал, и что всегда говорил, будто Стемид ему не соперник… При воспоминании о Стемиде Ингорю стало совсем плохо. Ведь тот настоящий правнук Гостомысла! Если сам Ингорь сын Олега, то прав у Стемида много больше, чем у него. Пока Олег жив, никто посягать на место Ингоря не посмеет, хотя и постарел князь, а боятся его по-прежнему. Но это пока жив Олег. А после его смерти? Тот же Стемид потребует себе Ново Град? Или вообще все? Как мог Олег пригреть такую змею за пазухой для Ингоря?! Вырастил, к себе приблизил…

Кто еще знает эту тайну? Олаф? Вряд ли, иначе не так смотрел бы на Ингоря. Недаром Олег никогда не показывал свое тело, всегда был в портах! Кто? Или только сам Олег? Только Олег?!

А еще есть Стемид, который настоящий правнук Гостомысла, тот отца своего не забыл, и у него сын, а у Ингоря одни дочки. Даже болгарка, которую привез Хорень, и та сына родить не может! Наследников нет, сам Ингорь давно кашляет. Кому такой князь нужен станет, если Олег будет править еще несколько лет? Как узнают, что он, Ингорь, не Рюрикович, сразу все головы поднимут, и древляне, и те же северяне… Что делать?!

Молодой князь понимал, что старший все делал для его благополучия, но сейчас мысли занимало не это, а то, что будет, если хоть кто-то узнает про происхождение Ингоря! Сейчас он даже не задавался вопросом, как такое могло получиться, думалось только об одном. И с самого дна поднималось нехорошее чувство, пугающее, страшное…

Старший князь тоже приплыл в Ново Град. После своего ухода отсюда он несколько раз бывал в городе и всегда радовался его росту. Вот и сейчас, едва показались зубья башен Детинца, довольно заблестели глаза Олега. Не зря они старались, вон какие встали пристани, какие торговые ряды, даже с реки видно, что город богатый…

Княжью лодью признали издали, навстречу бросился его новгородский посадник, ломая голову над тем, что случилось. Только два дня как приплыл Ингорь, мрачнее тучи, забился в дальний терем, даже к жене ни ногой, теперь вот Олег… Но князь успокоил, велел о себе не хлопотать, только в тереме, где невестушка с дочками живет, приготовить дальние покои, пока он сам по городу ходить станет. Про Ингоря и не спросил.

Олег и впрямь отправился осматривать Детинец, довольно качал головой, хмыкал себе в усы. И на торжище тоже, ходил по рядам, вспоминал, как начинал Русь отсюда, как Ингоря водил на людское умение посмотреть, порадоваться; удивлялся, сколь выросло торжище, как гостей заморских, да и своих славянских прибавилось… Любовался причалами со множеством ладей под разными парусами, бегущими с тяжелой ношей на спинах рабами, что эти ладьи разгружали… И то верно, каждый тюк – это товар, это богатство Ново Града, богатство Руси. С удовольствием топал ногой по деревянным настилам на улицах – молодцы новгородцы, догадались, как с извечной грязью бороться! В Киеве такого нет, надо Ингорю подсказать, чтоб перенял. Стал Олег спрашивать у старосты кончанского, как настилали. Тот сначала перепугался, а ну как ругать князь начнет, потом понял, что не из праздного любопытства интересуется, рассказал про хитрости новгородские. Олег довольно хмыкал, много еще про что расспрашивал, доволен был Ново Градом сильно. Хотя и Киев уже встал, большой, крепкий, но там княжья власть, а здесь больше купцы командуют. И то верно, торговлей да ремеслами живет Ново Град, потому их голоса на вече главные.

Долго ходил Олег по старым местам, радовался и печалился одновременно. Жизнь пролетела в делах и заботах и не заметил как. Кажется, совсем недавно водил маленького Ингоря к кузнецам булат показывать, а вот уж и у него в волосах седина пробилась. Сам Олег давно серебряный. И снова на коня сесть не может, теперь не потому, что кони не держат, как в молодости было из-за грузности, не потому, что секач ногу подранил, а потому, что лет уже много, пора и с внуками возиться…

У Прекрасы одни дочки, тоже ничего, девочки, они очень разумные бывают. А у кузнеца Зореня его сын Олег растет. Хотя нет, уже не у Зореня, объявил малец вслух, что княжий сын, пришлось далече увезти. Ничего, пройдет время, и заберет его князь к себе, этот уже правду знает. Поймет ли, простит ли? Олег для себя решил, что власти младшему Олегу давать не станет, если захочет сын ее, то сам себе и добудет. Власть, она тяжела даже для самого сильного и не всем полезна. Ингорь до нее рвется, а того не поймет никак, что власть – это прежде всего заботы, бессонница от мыслей, так ли делаешь, прав ли… Младшему князю все кажется, что Олег лишь славу имеет, а того не видит, сколько для этой славы нужно сделать!

Стоя на высоком берегу у Волхова, Олег тяжело задумался. Как получилось, что ничему он сына и не выучил? Земли воедино собрал, сильной Русь стала, признали ее многие, богатую страну оставляет, а с Ингорем точно чужие. Может, прав волхв, своего ума не вставишь? Но он старался быть примером, быть сильным, мудрым, справедливым… Старался, чтобы Ингорь видел его труды и заботы, чтобы привыкал к ним постепенно, научился мыслить по-хозяйски. Что оберегал его всю жизнь, так то понятно, какой же отец свое дитя не бережет? И тут усмехнулся Олег, младшего тоже вон сберег, только по-другому. Как лучше? Знать бы заранее… Может, надо было бежать с Ингорем подальше от Рюрика, тот в Ново Граде долго сидеть не стал бы, его здесь ничего не держало. А Киев Олег мог и без Рюрика завоевать. Выходит, ему Рюрик ради Ингоря нужен был? Значит, надо было давно сыну признаться, еще когда здесь, в Ново Граде, сидели. Как знать, если б не звал все это время Рюриковым сыном, может, и по-другому слушал бы его речи Ингорь?

Из задумчивости Олега вывел подскочивший Путятич. С этим купцом князь еще в свою бытность в Ново Граде хорошо знался. Давно уже Путятич не ходил за моря сам, но на торге много товаров держал. Он одним из первых понял, что торговать можно и незаморским, а своим, славянским. Понравился этим Олегу, тот ему помог на ноги встать после пожара да возврата помощи не потребовал.

Голос старого купца дрожал радостью:

– Княже… Позволь поглядеть на тебя…

Олег обернулся. Путятич был ростом не мал, князь никогда не смотрел на него, как на других, сверху вниз, но и того, и второго время слегка согнуло. Все равно стояли вровень. Седые волосы купца трепал ветер.

– Э-э… поседел…

– А и ты не помолодел, княже, – возразил ему Путятич.

В тот вечер они долго вспоминали былые дни, тех, кто жил в Ново Граде, кто его ставил и поднимал. Рассказывал Путятич про древний Словенеск, что когда-то стоял на Волхове, про славян, которые то приходили сюда, то снова почему-то уходили.

– Как ты мыслишь, княже, долго ли теперь здесь просидим?

Олег твердо ответил:

– Теперь навсегда! Никуда больше Русь отсюда не уйдет!

Слезы выступили на глазах у Путятича, а Олег вдруг озорно блеснул глазами из-под седых бровей:

– Не то мы зря с тобой здесь торжище поднимали?

– Не зря! – засмеялся старый товарищ.

Ночь Олег провел без сна, говорил себе, что устал, пора остановиться, нельзя объять всего земного… И вспоминал, до самых утренних петухов вспоминал.

Жизнь точно делилась на две части – до Руси и с ней. Сейчас первая казалась чужой, а происходившее словно не с ним. Или будто здесь проснулся и жить стал, а до того спал и неясные сны видел. А ведь немало лет рядом с тем же Рюриком прожил, в набеги с ним ходил, даже в той же Ладоге бывал прежде, но не задевало, смотрел на все как завоеватель, думал только о дани, о выгоде. Но он и сейчас о выгоде думает… только как-то по-другому.

Когда все началось? Когда родился Ингорь? Олег заглянул глубоко в свое сердце и вдруг понял, что нет. Давно уже не ради Ингоря старается, а ради всей Руси. А тогда просто испугался, за себя испугался. Он был под Рюриком, а тот силен, и Рольф хотел только одного – чтобы Рюрик скорее ушел в свой Скирингссал, чтобы ему руки не связывал. И все равно не то… вот когда Раголд начал ему про богатые земли славянские рассказывать, вдруг захотелось не просто с них дань брать, а свой порядок навести. Когда по-настоящему себя хозяином в Ново Граде почувствовал, это было еще при Рюрике, уже не смог больше жить без этого ощущения силы и власти, сознания, что делают так, как он распорядится. И не викинги на румах, не рабы на дворе под плетьми надсмотрщиков, а вольные люди, способные постоять за себя с оружием в руках! Сначала было опьяняюще, но этот хмель быстро прошел. Славяне хотя и притихли, почуяв твердую руку, но скоро дали понять, что долго насилие над собой не потерпят. Тогда он решил уйти в Киев, даже не о Киеве думал, просто знал, что в Ново Граде не останется.

Многой кровью далась ему победа! Сначала Аскольдовой, тогда он был еще варягом, хитрым, жестоким. Он и сейчас хитер и с врагами жесток, но тогда враги были всюду, зря он думал, что славяне вот так легко подчинятся чужаку. Олегу тяжело дался Киев, хотя и выглядело все просто. Дружина желала грабить, а он вдруг понял, что если хочет остаться, то должен управлять. Труднее всего оказалось со своими, но боевые соратники подчинились его воле первыми. А ведь они могли вернуться домой, а Олег нет.

Потом были древляне и остальные племена, но князь уже изменился, он видел ужас гибели соплеменников от рук своих же. Странно, это не впервые, многие люди гибли на его глазах, и никогда это не тревожило сердце. Какая разница, соплеменники они или нет? Когда изменились его мысли? Неужели там, на капище у волхвов? Но ведь те ничего не говорили, только советовали внимательно прислушиваться к себе… Значит, это в нем самом родилось понимание, что поднимать меч против врагов – это защита, а против своих – преступление? И это у варяга, привыкшего разить мечом, не задумываясь, кто перед ним?

Он стал Верховным волхвом, так и не узнав многих тайн, которые должен знать даже простой волхв, и все равно люди верят, что он Вещий, что знает обо всем наперед… Научился уважать чужих богов и понимать волю своих, славянские боги стали для него своими, помогали. Помогали? Но он не просил помощи, просто старался делать добро тем, кто их почитал. Да, бывал жесток, очень жесток, и по его вине лилась людская кровь, но без жестокости в этом мире не бывает власти, иначе сразу решат, что слаб, а слабым не подчиняются.

Олег остановил сам себя – подчиняются не только силе или жестокости, но и уму. Много лет прошло, пока он научился подчинять умом. Его боятся? Да. Больше враги, меньше свои. Это хорошо, Русь давно уже не воюет. Даже когда на Византию ходили, сумел малой кровью обойтись, хитростью взял. Умом взял. Сумеет ли так же Ингорь?

Мысли вернулись к сыну. Ведь сделал все, о чем мечтал еще в Ново Граде, когда ушел Рюрик. Стал Хозяином, собрал огромные, богатейшие земли, заставил с собой считаться. Ингорю оставляет великую страну, а как удержать – не научил…

Все чаще хочется вспоминать не победы, а ошибки. Глупости, зачем их вспоминать? И так всякий раз, поняв, что допустил ошибку, долго думал, что сделал неправильно. И научился предусматривать каждый шаг заранее, а все считали, что боги подсказывают. Наверное, так и было, ведь они вкладывают свои мысли людям.

Боги… Первой его победой было признание славянских богов. Спросив совета у волхвов, он сделал первый шаг к своей победе. Над кем? Над судьбой? Над собой?

Он не пустил на славянские земли тех, кто учил чужим богам, за это его считали жестоким. Но иначе нельзя, если раскачать веру у только что завоеванных людей, они скинут власть. Он видел, что люди готовы жертвовать собой ради спасения идолов, и не стал тех уничтожать. Наоборот, свозил в единое капище и ставил всех вместе. Сначала его не понимали, потом привыкли, но не было несогласных, и не потому, что княжья воля, а потому, что он все делал с уважением. И это тоже была победа. Разве можно было позволить такое разрушить? Разрушить доверие к нему как отцу-защитнику, как Верховному волхву?

В какой момент общее заступило личное? Когда русские вдруг стали его детьми? Не потому, что стар уже, не потому, что у него власть, а потому, что думает о них как о своих детях. Может, и власть потому, что отец?

А Ингорь нет. Как получилось, что, родившись от Олега, будучи воспитанным Олегом, Ингорь все взял скорее у Рюрика? Зря Геррауд оставил мальчика на попечении Рольфа, из него вышел бы отличный викинг, помешанный на море и походах. Но жизнь не повернешь вспять, что было, то прошло.

Жила бы без него Русь? Конечно, как без любого другого. Не княжьей волей жизнь людская течет, но его волей изменилась, люди продолжают верить своим богам, пахать свои поля, растить своих детей, но они стали другими. Он старался, он много лет старался подчинять, но и защищать, требовать, но и помогать. Просто уже много лет он жил с этой землей одной жизнью, каждый день, каждый час, ее заботами, ее болью и ее радостью.

Олег вдруг подумал, что если бы снова пришлось прожить свою жизнь, он снова пришел бы на эти земли и стал русским князем, даже без Рюрика, даже без Ингоря. Это его судьба, его Доля. И он благодарен богам за такую Долю. Потому что кроме сына Ингоря есть еще тысячи и тысячи русских сыновей, имен которых он даже не знает и никогда не узнает. А вот они его имя запомнят! От сознания этого Олегу вдруг стало легче, он не зря пришел на эту землю, он сумел стать для нее полезным.

Но за всю ночь перед его глазами не появился силуэт волхва. Что это значит? Он думает все правильно или его конец близок? А ведь волхв предрек страшное… Нет, о том лучше не думать, никому не дано знать свой конец! Даже ему, Вещему…

Когда сообщили, что Олег тоже приплыл в Ново Град, Ингорь понял, что не сможет сразу даже встретиться с отцом. От понимания, что это его отец, внутри все свело. Бросился князь на улицу, ноги сами понесли на торжище, среди шума и гама торговых рядов, казалось, можно забыться.

Но здесь сразу вспомнилось, как ходил среди люда с князем, как тот показывал оружие, меха, воск, как радовался гостям и тому, что у славян торговля бойко идет… Метнулся Ингорь от воспоминаний в сторону, туда, где персиды свой товар предлагали. Здесь русичей почти и не встретишь, сюда все больше свейские купцы ходят, чтобы купить у персидов да в своих городах продать. Все верно, на том торговля стоит. Меж их товаров чуть отвлекся, разглядывал дорогие поделки, почти прозрачные ткани, тонкое стекло, красивые браслеты, перстни… Вдруг услышал вкрадчивый голос:

– Тебе для женщины перстень нужен, княже?

Ингорь вздрогнув, поднял глаза и увидел перед собой улыбку того самого персида, что подарил коня. Его глаза все так же буравили точно насквозь. Ингорь отрицательно мотнул головой, совсем не собираясь беседовать с купцом. Но тот ловко пролез между товарами и вмиг оказался под боком у князя.

– Вот красивейшие кольца. Есть височные, есть на пальчики… Может, князь хочет для мужчины? И такие есть… Себе или кому-то?

Тут на глаза Ингорю попались порошки, что маленькими горками насыпаны у другого купца, и он с ужасом вспомнил, как однажды ребенком чуть не попробовал один такой. Хорошо, что оказавшийся рядом раб остановил. Олег заставил купца самого взять в рот тот порошок, купец не посмел отказаться и под бешеным взглядом князя лизнул. Ингорь, широко раскрыв глаза, смотрел, как персид вдруг дернулся и, захрипев, повалился наземь! Все торговавшие рядом купцы были казнены в тот же день, хотя Олег и понимал, что они не виновны, но простить возможной гибели Ингоря не смог. Раб, остановивший руку мальчика, был щедро награжден князем и стал свободным. Ингорь вспомнил, что теперь это воевода Старой!

Заметив явное смятение князя при виде порошков, персид зачастил, что есть разные.

– И те, что для вкуса, и те, что для… – Голос купца понизился почти до шепота. Не удивительно, Олег не поощрял торговлю ядами.

Ингорь почти бегом бросился прочь. Долго ходил по рядам, стараясь унять бешено колотившееся сердце и все больше понимая, что внутри зреет страшное решение. Через некоторое время снова оказался в районе торговли арабских купцов.

Тот самый персид увидел его издали и сразу оказался рядом. Ингорь тихо велел:

– Приди в дальний терем. Сегодня.

И даже не заметил, как тот исчез. Умеют восточные купцы делать все тихо…

Олег, хотя и пришел в Ново Град, но про Ингоря ничего не спрашивал, точно и не было того в городе. Все равно князю донесли, что княжич один в дальнем тереме, даже Прекрасу отправил в другой.

Князь велел позвать невестку. Прекраса родила уже четверых девочек и теперь жила с мужем врозь. Ингорь взял еще одну жену, но там вообще не было детей, Ольга пока слишком молода. Третья, дочь степняка, с черными как ночь глазами и тонким станом, жила совсем дикаркой, ни с кем не зналась и чахла с каждым днем.

Прекраса ждала от свекра расспросов о муже и не знала, как объяснить его поведение, но Олег ничего спрашивать про Ингоря не стал, наоборот, сказал, чтоб не трогала пока. Говорил о дочках, о том, как живется, звал в Киев. Прекраса видела, что князь просто устал, что его что-то гложет. Отчего это – понять не могла. Она слышала про удачные походы Ингоря, знала и про новый договор Олега с Византией. Хотя не понимала, зачем нужен новый, но твердо верила, что князь делает все как лучше.

Вдруг она тихонько спросила Олега:

– Не сердись, княже, позволь спросить?

– Говори, – согласно кивнул Олег.

– Ты много потрудился на славу свою и земли Русской, может, пора на отдых? – спросила и испуганно сжалась, а ну как ответит, чтоб не лезла не в свое дело!

Не ответил, наоборот, согласно кивнул:

– Пора. Пора Ингорю Русь передать, чтоб правил ею безраздельно. Пусть уж сам… дальше пусть сам…

И такая тоска слышалась в голосе князя, что на глаза Прекрасы сами собой навернулись слезы. Она всегда сердцем чуяла, что несчастен князь, но он был так силен, за ним никому не страшно, а теперь точно самому помощь нужна. Пальцы женщины легли на большую руку Олега, тот вздрогнул от прикосновения, потом сжал ее тонкую кисть, подержал немного, отпустил и, вздохнув, поднялся с лавки, на которой сидели.

На следующий день Прекраса не выдержала и решила пойти поговорить с мужем. Она думала, что это разлад с Ингорем не дает покоя Олегу, и хотела просить младшего первым сделать шаг к примирению. Понимая, что Ингорь не станет с ней ни о чем говорить, Прекраса не предупредила о своем приходе. Княгине никто не посмел заступить дорогу, тем более что шла она к мужу. Но уже у самой ложницы Прекраса услышала голос Ингоря и остановилась, не зная, входить ли, нет ли. Мало ли с кем князь? Оставшись за дверью, она прислушалась. В ложнице был мужчина, он тихим вкрадчивым голосом убеждал Ингоря, что… яд легко растворится в вине, даже не испортив вкуса, и подействует мгновенно! Не успев сообразить, о чем речь, Прекраса отпрянула от двери, ей совсем не хотелось, чтоб муж подумал, что она подслушивает, тогда поговорить с ним вообще не удастся.

Пришлось вернуться в сени и спросить, кто у князя. Ближний холоп лениво ответил, что какой-то купец. Прекраса удивилась, почему это купец говорил о яде, но вслух ничего не сказала. Можно узнать у Ингоря чуть позже. Действительно, немного погодя из терема вышел персид в накрученной на голове тряпке и быстрыми шажками удалился. Прекраса снова отправилась к мужу.

Тому появление женщины совсем не понравилось, он закричал, чтоб шла к себе и не мешала. Прекраса попробовала спросить про старшего князя, но об Олеге Ингорь слушать не захотел совсем! Только хмыкнул, что о его приезде знает и сегодня встретится, князь звал на ужин.

Прекраса возвращалась в свои покои, как побитая собака, было обидно за себя, за князя Олега, за все неурядицы последних времен… Никакой ужин не спасет отношения Ингоря к Олегу… И вдруг ее прошиб холодный пот! Ингорь пойдет на вечернюю трапезу к Олегу? А персид объяснял ему, что яд совсем не портит вкус вина и действует мгновенно?! Нет, не может быть! Ингорь не может так поступить с князем Олегом! Нет!

Но, промаявшись некоторое время у себя в тереме, Прекраса не выдержала и бросилась к старшему князю. Уже поднимаясь по ступеням крыльца, она чуть не столкнулась с мужем, едва успела спрятаться за дверь. Следом шел сам Олег. Прекраса попыталась задержать его за руку, но того уже звали, и женщина только шепнула:

– Не пей вина, княже…

Огромные синие глаза Прекрасы умоляли Олега послушать ее совета. Она не смогла объяснить, почему просит, но надеялась, что волхв и сам поймет.

Олег позвал Ингоря, чтобы сказать, что устал, что уходит на покой, пусть князь принимает власть в свои руки. Но разговора снова не вышло, только вспомнили про Абесгун, куда Свул ушел без Ингоря, как тот взвился от злости. Стал почти кричать, что может и сам разобраться, как ему поступать, что должно было идти с дружиной, без него не справятся…

Олег спокойно смотрел на него усталыми грустными глазами, он уже решил для себя, что ничего не скажет сыну, если тот не спросит сам. Объявит, что уходит, и все. А в голове стучало предупреждение: «Не пей вина, княже…» Прекрасушка… Нелегка у тебя судьба, не смогла ты родить Ингорю наследника. Может, еще будет, не старые же вы. А что другую взял, это тоже поправимо, у славян часто не по одной жене, помается с другой и поймет, что ты лучше…

Олег так задумался о невестке, что даже не услышал вопроса сына. Того такое невнимание разозлило, снова князь смотрит на него, как на несмышленого мальчишку. Все твердят, что это добрый отцовский взгляд. От мысли про отцовский у Ингоря даже в висках застучало, лучше бы не вспоминал!

Старший князь стал говорить про то, что на Руси сделать нужно, что пока не так, точно дела передавал, но младший уже не мог его слушать. Отвернувшись, он достал из-за пазухи перстень…

Понял ли Олег движение сына? Ведь волхвом же был!

Сын протянул ему чашу не с медом, а с заморским вином, какое на торжище взял, и, не отрываясь, смотрел, станет ли пить. Олег точно снова услышал шепот Прекрасы: «Не пей вина, княже…» И выпил. Ингорь прятал глаза, вскидывал теперь урывками, искоса.

Князь ждал немедленной смерти, но ничего не случилось, только нутро огнем обожгло. То ли Ингорь не смог высыпать весь яд, то ли сам Олег оказался очень крепким, но не погиб он. Меркло в глазах, бежал мороз по коже, а Олег усмехался, глядя в лицо сыну. Досидел до конца, встал и сам в ложницу вышел, шагал ровно, чтоб не заметили, что плохо ему. Ингорь остался на месте, точно его чем к лавке прибили.

Только закрыв дверь, Олег дал себе волю, боль скрутила так, что зубами скрипел, воду пил жадно, обливаясь, мычал, зарывшись лицом в меха, чтоб не слышал никто: «За что, сыне, за что?!» До утра метался, а как стало светло, потребовал лодью и несколько старых друзей с собой. На вопрос, куда идет, от Ингоря только отмахнулся, не в силах с ним разговаривать. Последней, кого увидел князь в Ново Граде, была Прекраса, стоявшая на высоком берегу. Олег пересилил боль, сводящую нутро, приподнялся и слабо махнул ей рукой, прощаясь. Уплыли с Олафом и еще тремя дружинниками вниз по Волхову, князь лежал на боку, смотрел на текущую воду, и никто не смел задавать ему вопросов. Такого с Олегом не бывало, все в ужасе затихли.

Дошли только до Ладоги, дальше не смог, попросил встать к берегу и пошел туда, где когда-то забили любимого коня Фарси. Олаф держался чуть в стороне, знал, что если не зовет Олег, самому лучше не подходить.

Нога князя оперлась на лошадиный череп. Немногие кони, как Фарси, могли легко нести грузного князя, Олег усмехнулся – надолго пережил беднягу, давно того забили после слов волхва.

Из-под камня рядом с черепом выскользнул безобидный ужик, пополз в траву, извиваясь всем телом. Совсем потемнело в глазах Олега, понял, что догнала его смерть, вспомнил последние слова волхва, точно увидел его на крутом берегу напротив. Подкосились ноги, князь стал падать. К нему уже бежал верный Олаф:

– Что с тобой, княже?!

И тут сослужил Олег последнюю службу сыну. Если поймут, что отравил его Ингорь, худо тому будет. Оглянулся на Олафа, прохрипел:

– Змея… уклюнула…

Тяжело умирал Великий Олег, варяг, пришедший за данью и ставший настоящим русским князем, собравший многие племена воедино и державший Русь сильной рукой; умевший воевать и договариваться о мире; умевший терпеливо ждать нужный момент и нападать вероломно и внезапно; умевший продумывать свои действия не только на завтра, но и на много дней вперед… Но главное, принесший долгожданный мир на славянские земли. За все это прозвали его Вещим.

В древнерусской истории еще немеряно загадок, подобных тем, о которых я рассказала. Есть и совсем мрачные, и смешные… Почитайте на досуге, очень развивает и ум, и самосознание. И патриотично, наконец!