Епифанские шлюзы.

I.

«Сколь разумны чудеса натуры, дорогой брат мой Бертран! Сколь обильна сокровенность.

Пространств, то непостижно даже самому могучему разумению и нечувственно самому.

Благородному сердцу! Зришь ли ты, хотя бы умозрительно, местожительство своего.

Брата в глубине азийского континента? Ведомо мне, того ты не умопостигаешь. Ведомо мне,

Что твои взоры очарованы многошумной Еуропой и многолюдством родного моего Ньюкестля,

Где мореплавателей всегда изрядно и есть чем утешиться образованному взору.

Тем усерднее средоточится скорбь во мне по родине, тем явственней свербит во мне.

Тоска пустынножительства.

Россы мягки нравом, послушны и терпеливы в долгих и тяжких трудах, но дики и.

Мрачны в невежестве своем. Уста мои срослись от безмолвия просвещенной речи. Токмо условные.

Сигналы десятским я подаю на сооружениях своих, а они команду рабочим громко.

Говорят.

Натура в сих местах обильна: корабельные леса все реки в уют одели, да и равнины.

Почитай ими сплошь укрыты. Алчный зверь наравне с человеком себе жизнь промышляет, и.

Сельские россы великое беспокойство от них держат.

Однако, зерна и говядины здесь вдосталь, и обильное питание утучнение мне учинило,

Несмотря на мою душевную скорбь об Ньюкестле.

Это письмо не столь подробно, как предыдущее. Купцы, отправляющиеся в Азов, Кафу.

И Константинополь, уже починили свои корабли и готовятся к отлучке. С ними я и посылаю.

Эту графическую посылку, дабы она скорее достала Ньюкестля. А негоцианты спешат,

Ибо Танаид* может усохнуть и тогда не поднимет грузные корабли. А просьба моя невелика,

И тебя с такого дела станет.

Царь Петер весьма могучий человек, хотя иразбродный и шумный понапрасну. Его разумение.

Подобно его стране: потаенно обильностью, но дико лесной и зверной очевидностью.

Однако, к иноземным корабельщикам он целокупно благосклонен и яростен на щедрость.

Им.

На устье реки Воронеж построен мной двухкамерный шлюз с перемычкой, что дало.

Помогу починкам кораблей на суше, не причиняя им большой ломки. Устроил я также большую.

Перемычку и шлюз с воротами, придав ему размеры, достаточные для пропуска воды.

Потом устроил другой шлюз с двумя большими воротами, через которые могли бы проходить.

Большие корабли так, что их можно бы запирать во всякое время в пространстве,

Огражденном перемычкою, и спускать из него воду, когда корабли войдут в него.

И в той работе прошло 16 месяцев. А с тем пришла другая работа. Царь Петер остался.

Доволен трудами моими и приказал строить другой шлюз выше, дабы сделать реку.

Воронеж судоходною до самого города для кораблей в 80 пушек. И эту тягость я снес в 10.

Месяцев, и ничего с сооружениями моими не станется, пока свет стоит. Хотя и слаб грунт.

В месте шлюза и били могучие ключи. Немецкие помпы стали слабосильны от ключей, и.

Шесть недель стояла работа от обильности тех ключей. Тогда мы изготовили машину, коя.

* Танаид — древнегреческое название реки Дон.— (Прим. ред.).

3.

12 бочек воды в минуту истребляла и работала без утиха 8 месяцев, и тогда мы посуху в.

Глубь котлована пошли.

После столь понудных трудов. Петер поцеловал меня и вручил тысячу рублей серебром,

Что немаловажные деньги. Еще сказал мне царь, что и Леонардо да Винчи, изобретатель.

Шлюзов, не устроил бы лучше.

А сурьезность моей мысли в том, что я хочу тебя, любимый мой Бертран, позвать в.

Россию. Здесь весьма к инженерам щедры, а Петер большой затейщик на инженерные дела.

Самолично я услыхал от него, что есть нужда в устройстве канала меж Доном и Окою,

Могучими туземными реками.

Царь желает создать сплошной водный тракт меж Балтикой и Черным и Каспийским.

Морем, дабы превозмочь обширные пространства континента в Индию, в Средиземные.

Царства и в Еуропу. Сие зело задумано царем. А догадку к тому подает торговля и купецкое.

Сословие, кое все, почитай, промышляет в Москве и смежных городах; да и богатства страны.

Расположение имеют в глубине континента, откель нету выхода, кроме как сплотить каналами.

Великие реки и плавать по ним сплошь от персов до Санкт-Петербурга и от Афин.

До Москвы, а также под Урал, на Ладогу, в Калмыцкие степи и далее.

Но туго царю Петеру надобны инженеры для стольного дела. Ведь канал меж Доном и.

Окой немалое дело, и тут потребно усердие большое и пущее знание.

Вот я и обещал Петеру-царю, что позову из Ньюкестля брата Бертрана, а сам устал,

Да и невесту я люблю и соскучился. Четыре года в дикарях живу, и сердце ссохлось, и разум.

Тухнет.

Напиши против сего писания твое решение по такому случаю, а я дам тебе совет, чтоб.

Ехать. Трудно тебе будет, но через пять лет поедешь в Ньюкестль в избытке и кончишь.

Жизнь на родине в покое и достатке. Для сего не скорбно потрудиться.

Передай мою любовь и тоску невесте моей Анне, а через малую длительность я вернусь.

Скажи ей, что я уже питаюсь только кровоточием своего сердца по ней, и пускай она.

Дождется затем прощай меня и глянь ласково на милое море, на веселый Ньюкестль и на всю.

Родимую Англию.

Твой брат и друг, инженер Вильям Перри».

1708 лета осьмаго Аугуста.

II.

Весною 1709 года в первую навигацию в Санкт-Петербург приплыл Бертран Перри.

Путешествие из Ньюкестля он совершил на старом судне «Мери», много раз.

Видавшем и австралийские и южноафриканские порты. Капитан Сутерлэнд пожал.

Перри руку и пожелал доброго пути в страшную страну и скорого возвращения к.

Родному очагу. Бертран его поблагодарил и ступил на землю — в чуждый город, в.

Оширную страну, где его ожидала трудная работа, одиночество и, быть может, ранняя.

Гибель.

Бертрану шел 34 год, но угрюмое, скорбное лицо и седые виски делали его сорокапятилетним.

В порту Бертрана встретил посол русского государя и резидент* английского короля.

Сказав друг другу скучные слова, они расстались: государев посланец пошел домой.

Есть гречневую кашу, английский резидент к себе в бюро, а Бертран — в отведенный.

Ему покой близ морского цейхгауза.

* Здесь — консул. — (Прим. автора).

4.

В покоях было чисто, пусто, укромно, но тоскливо от тишины и уютности. В венецианское.

Окно бился пустынный морской ветер, и прохлада от окна еще пуще говорила.

Бертрану об одиночестве. На прочном и низком столе лежал пакет за печатями.

Бертран вскрыл его и прочитал:

«По повелению Государя и Самодержца Всероссийского, Наук-Коллегия любезно просит.

Аглицкого морского инженера Бертрана-Рамсэя Перри пожаловать в Наук-Коллегию — в Водно-

Канальное Установление, что по Обводному прошпекту помещение особое имеет.

Государь имеет самоличное наблюдение за движением прожекта по коммутации рек.

Дона с Окою — через Иван-озеро, реку Шать и реку Упу, — посему надлежит в прожектерском.

Труде поспешать.

А с тем и Вам следовает быть в Наук-Коллегий наспех, однако допустив себе отдых.

После морского перехода, сколь с чувствами и всей телесной физикой мирно станется».

По приказу Президента,

Главный Уставщик и Юриспрудент.

Наук-Коллегий — Генрих Вортман.

Бертран лег с письмом на широкий немецкий диван и нечаянно заснул.

Проснулся он от бури, тревожно гремевшей в окне. На улице, в мраке и безлюдье,

Беспокойно падал влажный густый снег. Бертран зажег лампу и сел к столу насупротив.

Жуткого окна. Но делать было нечего, и он задумался.

Прошло длинное время, и земля давно встретила медленную ночь. Иногда Бертран.

Забывался и, резко оборачиваясь, ожидал встретить родную комнату в Ньюкестле,

А за окном — ландшафт теплой людной гавани и смутную полоску Европы на горизонте.

Но ветер, ночь и снег на улице, молчание и прохлада в покоях — указывали Бертрану.

На иную широту положения его жилища.

И то, отчего он так долго отнекивался в своем сознании, вмиг застлало его фантазию.

Мери Карборунд, его двадцатилетняя невеста, сейчас, наверно, ходит по зеленым.

Улицам Ньюкестля и носит в своей блузе сиреневую ветку. Быть может, другой ее.

Водит под руку и шепчет убедительно про лживую любовь — то останется Бертрану.

Навеки неизвестным. Он две недели плыл сюда, а что случиться может в этот срок в.

Фантастическом безумном сердце Мери?

И разве может женщина ждать мужа пять или десять лет, растя в себе любовь к.

Невидимому образу? Едва ли так. Тогда давно весь мир уже был бы благороден.

А ежели б в тылу имелась достоверная любовь, тогда бы каждый пешком пошел.

Хоть на луну!

Бертран насыпал трубку индийским табаком.

— Однако, Мери была права! На что ей нужен муж-негоциант или простой моряк?

Она любезна мне и умница большая...

Мысли Бертрана шли стремительно, но чередуясь и соблюдая ясный такт.

— Неукоснимо ты права, маленькая Мери... Я помню даже то, как ты травою пахла.

Я помню ты сказала: мне нужен муж, как странник Искандер, как мчащийся Тамерлан.

Или неукротимый Атилла. А если и моряк, то, как Америго Веспуччи... Ты знаешь.

Много и мудрица, Мери!.. Ты истинно права: если муж тебе дороже жизни, то, пускай,

Он будет интересней и редкостней ее! Иначе ты заскучаешь и несчастье тебя погубит.

Бертран неистово сплюнул табачную жвачку и сказал:

— Да, Мери, слишком ты остра на ранний разум! И я, пожалуй, сам такой жены.

Не стою. Зато как хорошо ласкать такую резвую головку! То мне отрада, что под косой.

5.

Жены живет горячий мозг!.. Но еще посмотрим!.. Затем я и приехал в сию грустнейшую.

Пальмиру! Послание Вильяма непричастно к такой судьбе, но оно сердечному.

Решенью помогло...

Бертран окоченел и стал собираться спать. Пока он воображал Мери и умственно.

Беседовал с ней, над Санкт-Петербургом успела рассвирепеть вьюга и, окорачиваясь у.

Зданий, она студила покои.

Завернувшись в одеяло, укрывшись сверху морской шинелью из чертового вечного.

Сукна, Бертран дремал, и тонкая живая печаль, не переставая, не слушаясь разума,

Струилась по всему его сухому сильному телу.

На улице раздался странный резкий звук, будто корабль треснул по всей обшивке.

От удара льда; Бертран открыл глаза, прислушался, но мысль его отвлеклась от.

Страдания, и он уснул, не опомнившись.

III.

На другой день в Наук-Коллегии Бертран знакомился с замыслом Петра. Прожект.

Был только начат.

Задание царя сводилось к тому, чтобы создать сплошной судовой ход меж Доном.

И Окою, а через то — всего придонского края с Москвою и волжскими провинциями.

Для сего требовалось произвести большие шлюзовые и канальные работы, к прожектерству.

Которых и был призван Бертран из Британии.

Следующая неделя ушла у Бертрана на знакомство с изыскательскими документами,

По которым следовало прожектировать работы. Документы оказались добропорядочными.

И составлены знающими людьми: французским инженером генералмайором.

Трузсоном и польским техником капитаном Цицкевским.

Бертран был доволен, ибо добрые изыскания делали способным скорое начатие.

Строительных работ. Тайная дума Бертрана хоронилась в том предмете, что он очаровался.

Петром еще будучи в Ньюкестле и хотел стать его соучастником в цивилизации.

Дикой и таинственной страны.

А тогда бы и Мери восхотела его мужем своим иметь.

Искандер завоевывал, Веспуччи открывал, а теперь наступил век построек — окровавленного.

Воина и усталого путешественника сменил умный инженер.

Трудился Бертран тяжко, но счастливо — горе его разлуки с невестой в работе.

Припотухало.

Жил он в тех же покоях; адмиралтейских и штатских ассамблей не посещал и.

Знакомств с дамами и их мужьями чуждался, хотя некоторые светские женщины и.

Искали сообщества с одиноким англичанином. Бертран вел работу, как Корабль, — осторожно,

Здравосмысленно и скоро, избегая теоретических мелей и перекатов в своих.

Планшетах.

К началу июля прожект был исполнен, и планы начисто переписаны. Все документы.

Были доложены царю, который их одобрил, а Бертрану приказал выдать награду.

В 1.500 рублей серебром, а впредь жалованье учредить по 1.000 рублей в каждый.

Месяц и назначить главным мастером и строителем всех шлюзов и каналов, что Дон с.

Окой соединить должны.

В тот же час Петр отдал приказы наместникам и воеводам, по провинциям которых.

Шлюзы и каналы строиться будут, дабы они оказали полное воспособление главному.

Инженеру — всем, чего он не потребует. Бертрану же были даны права генерала.

И соподчинение он имел только царю и главнокомандующему.

После официальной беседы Петр встал и имел к Бертрану речь:

6.

— Мастер Перри! Я знаю твоего брата Вильяма, тот завидный речной корабельщик.

И на славу водяную силу братать может искусными устройствами. А тебе, не в пример.

Ему, поручается зело умный труд, коим мы навеки удумали главнейшие реки империи.

Нашей в одно водяное тело сплотить и тем великую помощь оказать мирной торговле,

Да и всякому делу военному. Через оные работы крепко решено нами в сношение с.

Древле-азийскими царствами сквозь Волгу и Каспий войти и весь свет с образованной.

Европой, поелику возможно, обручить. Да и самим через ту всесветную торговлишку.

Малость попитаться, а на иноземном мастерстве руку народа набить.

Через то я поручаю тебе к работам приступить немедля — судовому ходу тому.

Быть!

А что сопротивленье тебе будут чинить — про то доноси мне гонцами — на живую.

И скорую расправу. Вот моя рука — тебе порука! Держи начало крепко, труд веди.

Мудро — благодарить я могу, умею и сечь нерадетелей государева добра и супротивщиков.

Царской воли!

Тут Петр с быстротой, незаконной в его массивном теле, подошел к Бертрану и.

Тряхнул его руку.

Затем Петр повернулся и ушел в свои покои, прохаркиваясь и тяжко дыша на.

Ходу.

Речь царя Бертрану перевели, и она ему понравилась.

Проект Бертрана Перри состоял в следующих частях: построить 33 шлюза из дикого.

И известкового камня; прорыть соединительный канал от деревни Любовки на.

Реке Шати до деревни Бобриков на Дону длиною 23 версты; реку Дон прочистить и.

Углубить для судового хода от деревни Бобриков до деревни Гай, по длине в 110 верст;

Кроме того, Иван-озеро, откуда Дон течет, а также весь канал — валом и земляными.

Дамбами окружить и заулючить.

Всего, стало быть, требовалось устроить 225 верст судового пути, один конец которого.

Был в Оке, а другой внедрялся 110-верстным каналом в Дон. Ширину каналу.

Следовало придать 12 сажен, а глубину 2 аршина.

Строительное управление предусматривалось Бертраном в г. Епифани, в Тульской.

Провинции, ибо в том городе сходилась середина будущих работ.

Вместе с Бертраном должны были ехать еще пять немецких инженеров и десять.

Писцов из Административного Приказа.

День отбытия пал на 18 июля. В тот день к 10 часам утра к покоям Бертрана.

Должны подать дорожные кареты для следования в глухой и терпеливый путь, держа.

Маршрут на неприметный пункт — Епифань.

IV.

Покуда векует на свете душа, потуда она и бедует.

Собравшись для изрядной еды, пять немцев и Перри понадеялись зарядиться.

Пищей на сутки.

И, действительно, животы они набили круто, готовясь для долгого созерцания.

Тогдашних немощных русских пространств.

Уже Перри в дорожный рундучок пачки с табаком укладывал — последнее дело.

Его перед всякой дорогой. Уже немцы письма своим семьям кончали, и младший из.

Них, Карл Берген, вдруг разрыдался от жмущей сердце неудержимой тоски по молодой,

Любимой еще жене.

И тут затряслась дверь от резкого стука казенной руки: так мог стучать посланный.

Либо арестовать, либо известить о милости бешеного царя.

7.

Но то был гонец из Почт-Приказа.

Он попросил указать ему Бертрана Перри, аглицкого капитан-инженера. И пять.

Немецких рук, в родинках и веснушках, указали ему на англичанина.

Гонец нелепо выбросил вперед ногу и почтительно подал Перри некий пакет за.

Пятью печатями.

— Сударь, соизвольте приять посыл из аглицкой державы!

Перри отошел от немцев к окну и вскрыл пакет.

«Ньюкестль, Июня, 28.

Мой славный Бертран! Ты не ждешь этой вести. Мне трудно тебя огорчать, наверно,

Любовь к тебе меня еще не оставила. Но уже новое чувство жжет меня. И жалкий.

Разум мой напряжен, чтобы поймать твой милый образ, который так скорбно обожало.

Мое сердце.

Но ты наивен и жесток — ради наживы золота ты уплыл в дальнюю землю; ради дикой.

Славы ты погубил мою любовь и мою ждущую нежности молодость. Я женщина, я слаба.

Без тебя, как веточка, и отдала свою жизнь другому.

Ты помнишь ли, мой славный Берт, Томаса Рейса? Вот он стал моим мужем. Ты огорчен,

Но признайся, что он очень славный и такой преданный мне! Некогда я отказала ему.

И предпочла тебя. Но ты уехал, и он долго утешал меня в моем ужасе и в моей тоскливой.

Любви по тебе.

Не печалься, Берт! Мне так тебя жалко! Ты думал и вправду мне нужен был мужем.

Александр Македонский? Нет, мне нужен верный и любимый, а там, пускай, он хоть уголь.

Грузит в порту или плавает простым матросом, но только поет всем океанам песни обо.

Мне. Вот что нужно женщине, имей это в виду, глупый Бертран!

Две недели уже, как вышла наша свадьба с Томасом. Он весьма счастлив, и я тоже.

Кажется, у меня ребенок тревожится под сердцем. Видишь, как скоро! Это потому, что.

Томас мой любимый и не оставит меня, а ты уехал колонии искать — возьми их себе, а я.

Взяла Томаса.

Прощай! Не печалься, а будешь в Ньюкестле — навести нас, мы будем рады. А умрешь.

— мы заплачем с Томасом.

Мери Карборунд-Рейс».

Перри, не помня рассудка, трижды кряду почитал письмо. Потом взглянул в огромное.

Окно: разбить его жалко — у немцев за золото куплено стекло. Стол проломить.

— тяжелой вещи в наличности нет. Немцу в физиономию дать — беззащитное.

Существо, а один из них и так плакал. Пока свирепела ярость в Перри, а он колебался.

Своим арифметическим рассудком, его лютость сама нашла себе выход.

— Герр Перри, у вас рот не в порядке! — сказали ему немцы,

— А? Что такое? — уже обессилев, и чуя грусть спросил Перри.

— Вытрите рот, герр Перри!

Перри с трудом вырвал трубку из впившихся в нее зубов. А зубы, сжав трубку,

Так уперлись в свои гнезда, что порвали десна, и из них текла горькая кровь.

— Что случилось, герр? Несчастие дома?

— Нет. Кончено, друзья...

— Что кончилось, герр? Ну, пожалуйста, скажите!

— Кровь кончилась, а десны зарастут. Давайте ехать в Епифань!

8.

V.

Путешественники тянулись по Посольской дороге, что через Москву до Казани.

Доходит, смыкаясь за Москвой с Калмиюсской Сакмой — татарской дорогой на Русь.

По правой стороне Дона. На нее и следовало путникам сделать поворот, чтобы затем.

Через Идовские и Ордобазарные большаки и малые столбы достигнуть Епифани —

Своего будущего местожительства.

Встречный ветер, вместе с дыханием, выдувал горе из груди Перри.

Он с обожанием наблюдал эту природу, такую богатую и такую сдержанную.

И скупую. Встречались земли — сплошные удобрительные туки, но на них росла непышная.

Растительность: худая изящная береза и скорбящая певучая осина.

Даже летом так гулко было пространство, как будто оно не живое тело, а отвлеченный.

Дух.

Изредка в лесу обнажалась церковушка — деревянная, бедная, со знаками византийского.

Стиля в своей архитектуре. Под самой Тверью Перри заметил даже дух.

Готики на одном деревенском храме, при протестантском постном убожестве самого.

Здания. И на Перри задышала теплота его родины — скупой практический разум.

Веры его отцов, понявшей тщету всего неземного.

Огромные торфяники под лесом прельщали Перри, и он чувствовал на своих.

Губах вкус неимоверного богатства, скрытого в этих темных почвах.

Немец Карл Берген, — тот, что плакал в Санкт-Петербурге над письмом, — думал.

О том же. На воздухе он отживал, возбудился, забыл на время молодую жену и.

Объяснил Перри, глотая слюну:

— Энглянд — это шахтмейстер*. Рюссланд — торфмейстер! Верно я говорю, герр.

Перри?

— Да, да, точно, — сказал Перри и отвернулся, заметив страшную высоту неба над.

Континентом, какая невозможна над морем и над узким британским островом.

Изредка, но изрядно путешественники ели в попутных селениях, Перри пил целыми.

Жбанами квашонку, в которой он нашел немалый вкус и способствование дорожному.

Пищеварению.

Минувши Москву, инженеры долго помнили ее колокольную музыку и тишину.

Пустых пыточных башен по углам Кремля. Особо восхитил Перри храм Василия.

Блаженного — это страшное усилие души грубого художника постигнуть тонкость.

И — вместе — круглую пышность мира, данного человеку задаром.

Иногда перед ними расстилались пространные степи и ковыльные земли, на которых.

Не было и следа дороги.

— А где же Посольский тракт? — спрашивали немцы ямщиков.

— А вот он самый, — указывали на круглое пространство ямщики.

— А сего незаметно! — восклицали немцы, вглядываясь в грунт.

— Так трахт одно направление, а трамбовки тут быть не должно! Он до самой.

Казани такой — все едино! — поясняли, поелику возможно, ямщики иноземцам.

— Ах, это знаменито! — смеялись немцы.

— А то как же! — всерьез подтверждали ямщики, — оно так видней и просторней!

Степь в глаза — веселья слеза!

— Весьма примечательно! — дивились немцы.

— А то как же! — поддакивали ямщики, а сами ухмылялись в бороду, дабы никому.

Оскорбительно не было.

* Шахтмейстер — горнорабочий (нем.).

9.

За Рязанью — обиженным и неприютным городком — уже редко жили люди.

Тут шла бережная и укромная жизнь. Еще от татар остался этот страх, испуганные.

Очи ко всякому путнику, потаенность характера и заулюченные чуланчики, где таилось.

Впрок небогатое добро.

С удивлением вглядывался Бертран Перри в редкие укрепления с храмишками.

Посредине. Окрест таких самодельных кремлей жили местные люди в кучах избушек.

И видно было, что это — новосельные люди. А раньше все хоронились в уюте земляных.

Валов и деревянных стен, когда татары по степному разнотравию достигали сих.

Районов. Да и жил в тех крепостцах все более казенный народ, учиненный сюда князьями,

А не полезные хлебопашцы. А теперь — разрастаются селитбища, а по осени.

И ярмарки гремят, даром что нынче царь то со шведами, то с турками воюет и страна.

От того ветшает.

Вскоре путешественники должны повернуть на Калмиюсскую Сакму — татарский.

Ход по обочине Дона на Русь.

Однажды в полдень ямщик махнул кнутом без нужды и дико свистнул. Лошади.

Взяли.

— Танаид! — крикнул Карл Берген, высунувшись из кареты. Перри остановил.

Экипаж и вышел. На дальнем горизонте, почти на небе, блестела серебряной фантазией.

Резкая живая полоса. Как снег на горе.

— Вот он, Танаид! — подумал Перри и ужаснулся затее Петра: так велика оказалась.

Земля, так знаменита обширная природа, сквозь которую надо устроить водяной.

Ход кораблям. На планшетах в Санкт-Петербурге было ясно и сподручно, а здесь, на.

Полуденном переходе до Танаида, оказалось лукаво, трудно и могущественно.

Перри видел океаны, но столь же таинственны, великолепны и грандиозны возлежали.

Пред ним эти сухие косные земли.

— На Сакму! — крикнул передовой ямщик. — Ухватывай ее в укос! Штоб к ночевке.

На Идовском большаке быть беспременно!

Овсяные кони схватили и понесли полной мочью, в соучастие нетерпеливым.

Людям.

— Окоротись! — закричал вдруг передовой ямщик и для признака задним поднял.

Кнутовище.

— Что вышло? — спохватились немцы.

— Стражника взять забыли, — сказал ямщик.

— Какой методой? — уже покойно спросили немцы.

— За нуждой в отвершек на постое побежал — глянул, а его нету на заднем причале!

— Эх ты, бурмистр бородатый! — резонно выразился второй ямщик.

— Да вон он лупит степью, плешивый чин, за ширинку держится! — успокоился.

Виноватый ямщик.

И странствие тронулось, держа курс на полдень — на Идовские и Ордобазарные.

Большаки, а оттуда — на малые епифанские столбы.

VI.

Работа на Епифани взялась сразу.

Малоизвестный язык, странный народ и сердечное отчаяние низложили Перри.

В трюм одиночества.

И лишь на работе исходила вся энергия его души, и он свирепел иногда без причины,

Так что сподручные прозвали его Каторжным Командиром.

10.

Епифанский воевода занарядил всех мужиков воеводства: кто камень ломал и.

К шлюзам подвозил, кто на канале землю рыл, кто реку Шать чистил по живот в.

Воде.

— Что ж, Мери! — бормотал Бертран, бродя ночью по своему епифанскому покою,

— таким горем меня не взять! Покуда есть влага в сердце — спасусь! Построю.

Канал, царь денег много даст и — в Индию... Ах, как жаль мне тебя, Мери!..

И, путаясь в страдании, тяжких мыслях и в избыточных силах своего тела, Перри.

Грузно и безумно засыпал, тоскуя и взывая во сне, как маленький.

Около осени приехал в Епифань Петр. Он остался недоволен работами:

— Скорбь в рундуке разводите, а не тщитесь пользу отечеству ускорить, — сказал.

Царь.

Действительно, медленно шли работы, как ни ожесточался Перри. Мужики укрывались.

От повинности, а лихие головы сбегали в безвестные места.

Охальные местные люди вручили Петру челобитные, в коих велся учет злому начальству.

Петр приказал повести дознание, откуда выяснилось, что воевода Протасьев.

За большие поборы освобождал слободских мужиков от повинностей, а поверх всего.

Миллион рублей себе нажил на всяких начетах и требовательных ведомостях с казны.

Петр приказал Протасьева бить кнутом, а потом сослал его на Москву для дополнительного.

Следствия, но он там досрочно с печали и стыда умер.

По отъезде Петра, когда срамота еще не забылась, другая беда нашла на епифанские.

Работы.

Карл Берген ведал работами на Иван-озере, — валом земляным его огораживал,

Чтобы воду в нем поднять до нужной судоходной глубины.

В сентябре Перри получил от него рапорт, где указывалось:

«Пришлые люди, особливо московские чиновники и балтийские мастера, волею Божьею.

Чуть не все лежат больны. Великий им упадок живет, а болят и умирают больше лихорадкою.

И пухнут. Простолюдин же местный терпит, но при всякой тяжести и спехе работы.

В болотной воде, коя прохладна стала близу осени, бунт норовил учинить. Заключу сие тем,

Что тако и далее пойдет, без начальников и мастеров мы очутиться можем. А затем жду.

Спешных приказов главного инженера-строителя».

Перри уже знал, что балтийские мастера и техники-немцы не только болеют и.

Умирают в болотах Шати и Упы-реки, но также и бегут по тайным дорогам на родину,

Ухватывая великие деньги.

Перри боялся весеннего половодья, которое грозило разрушить начатые и беспомощные.

Сооружения. Он хотел довести их до безопасного состояния, чтобы полые.

Воды особого вреда им не причинили.

Однако, того достигнуть было трудно — технические чиновники умирали и сбегали,

А мужики того пуще мутились и целыми слободами не выезжали на работу.

Одному же Бергену не управиться с такими злодеяниями и болотную мороку не залечить.

Тогда Перри, чтобы хоть одно зло усечь, издал по работам и всем окружным воеводствам.

Приказ: под смертною казнью, чтобы иноземцев — канальных и шлюзных.

Мастеров — нигде не пропущали и в подводы под них никто не наряжался и лошадей.

Бы не продавали и в ссуды не давали.

А под приказом Перри поставил подпись Петра — для устрашения и исполнения:

Пускай потом царь поругает, нельзя же ехать к нему в Воронеж, где он флот на.

Азов снаряжал, чтобы подпись его получить и два месяца времени упустить.

Но и так пристрожить мастеровых людей не удалось.

11.

Тогда Перри увидел, что зря таким штурмом он работы повел и столь многочисленных.

Работных, служилых и мастеровых людей в них сразу втравил. Следовало бы.

Начать работы спрохвала, чтобы дать народу и мастеровым к труду такому притерпеться.

И очухаться.

В октябре работы стали вконец. Немцы-инженеры клали все силы на то, чтобы.

Людской охраной сооружения и заготовленные материалы снабдить, но и то не удавалось.

Через это немцы слали с каждой оказией Перри рапорты, чтобы их он уволил с.

Работ, ибо их царь запороть может, когда приедет, а они неповинны.

Однажды епифанский воевода пришел к Перри в воскресенье.

— Бердан Рамзеич! Каку штуку я тебе принес! Непостижное охальство!

— Что такое? — спросил Перри.

— А ты погляди, Бердан Рамзеич! Да ты вдумайся в документ втихомолку, а я так.

Посижу... Штой-то дюже бездомовно у тебя, Бердан Рамзеич! Да што сказать — жен у.

Нас по тебе нету. То я вижу и тому сочувствую...

Перри развернул грамотку:

ПЕТРУ ПЕРВОМУ АЛЕКСЕИЧУ Русскому Садодержцу и Государю.

«Мы, холопы твои и крестьяншики наши, в той год у твоего, великий государь, канавного.

И слюзного дела приставлены неотлучно были, во время пахотное и жатвенное и.

Сенокосное в домишках своих не были и ныне по работе ж и за тою работою озимого хлеба.

Не сбирали, а ярового не усеяли и сеять некому и нечем и за безлошадьем ехать не на чем, а.

Который у нашей братьи и крестьянишек наших старого припасу молоченой и немолоченой.

Хлеб был и тот хлеб служилые и работные люди, идучи на твою, Великого Государя, службу.

И на Епифань на работу, много брали безденежно, а остальной волею Божьей от мышей поеден.

Без остатку, и многое нам и крестьянишкам нашим такие служилые и работные люди.

Обиды и разоренье чинят и девок до времени всех, почитай, оскоромили».

— Чуешь, Бердан Рамзеич? — спросил воевода.

— Как это попало к вам? — удивился Перри.

— А так — дуриком: у писаря моего две недели каки-то холуи чернил допытывались.

Аль состав просили сказать за окорок ветчинный. Токмо писарь мой Жох и сам.

Вотчинник — чернила дай, а сам в слежку, да так и дознался и грамотку проведал...

Ведь окромя воеводского приказу в Епифани чернилов нету и составные краски никому.

Неведомы!..

— Неужели мы так народ и вправду умучили? — спросил Перри.

— Да што ты, Бердан Рамзеич! Эт у нас народ такой охальник и ослушник! Ему.

Хоть ты што — он все челобитные пишет да жалобы егозит, даром што грамоте не.

Учен и чернильного состава не знает... Вот, погоди, я их умещу в тесное место! Я им.

Покажу супротивщину чинить и царю без угомону писать... Ведь это наказанье Господне!

И зачем их слова обучали говорить? Раз грамоты не разумеют, и от устных слов.

Надобно отучить!..

— А вы имеете донесения, воевода, с Иван-озера? Целы там те колонны пеших.

Рабочих и подводы, коих вы из Епифани со стражниками погнали?

— Каки колонны? Это што я на Спас послал? Куды тебе, Бердан Рамзеич! Стражник.

Один, — тому десять дён, — прискакал оттыльча, сказывал, что пешие все на Яик.

И Хопер убегли, а семьи их, истинно, по Епифани с голоду маются. Отдыху от баб не.

Вижу, а окромя — вояка стервь доносом норовит меня унять... Стерегусь государя,

Бердан Рамзеич! Нагрянет — порке без оглядки предаст. Уж ты заступись, Бердан.

Рамзеич, аглицким богом тебя прошу!..

— Хорошо, заступлюсь, — сказал Перри. — Ну, а конные подводы работают на.

Иване?..

12.

— Што ты, Бердан Рамзеич! Кони пеших упредили: все по степям и неприметным.

Хуторам разбеглись и утаились. Да разве сыщешь? Только то не к добру — лошади.

Извелись на работах и к пахоте боле непригожи, а многие пали кончиной в степи...

Тах-то, Бердан Рамзеич!

— Да! — воскликнул Перри и сжал руками свою твердую худую голову, в которой.

Сейчас не было, никакого утешения.

— Так что ты думаешь делать, воевода? — спросил Перри. — Ведь мне рабочие.

Нужны! Как хочешь делай, — давай пеших и конных, а то шлюзы весной смоет, а.

Царь — мне не спустит!

— Как хошь, Бердан Рамзеич! Голову мою бери — в Епифани одни бабы остались,

А в остальной воеводской земле — разбой свищет. В свое воеводство показаться.

Не могу, куды там рабочих сыскать! Мне одна тропка: от народа голову сберег — царь.

Снесет!

— Это меня не касается! Вот тебе наряд, воевода, на неделю: на Иван-озеро поставить.

500 пеших, 100 конных; на шлюз, что при деревне Сторожевой Дубровке, 1.500.

Пеших и 400 конных; на Нюховской шлюз 2.000 пеших и 700 конных; еще на Любовской.

Канал, между Шатью и Доном, 4.000 пеших и 1.500 конных, да на Гаевской шлюз.

Конных 100 и пеших 600. Вот, бери наряд, воевода! Чтоб вся эта рабочая сила была.

Поставлена в одну неделю! Не сделаешь — отправлю рапорт царю!..

— Слухай меня, Бердан Рамзеич!..

Перри перебил:

— Больше не слушаю. Нечего тебе мне страдать и песни петь — я не невеста!

Чтоб были рабочие, а жалобы мне не нужны! Ступай в воеводство и делай мне живых.

Людей!

— Слухаю, Бердан Рамзеич, слухаю, сударь! Токмо ни хрена не выйдет, вот тебе.

Покойница-мать...

— Ступай в свое воеводство! — раздраженно сказал Перри.

— Дозволь тогда, Бердан Рамзеич, хучь камень дикий возкой до весны оставить. Он.

И пужает мужиков — дюже тяжесть агромадна да и ломка на Люторце неспособна...

— Дозволяю, — ответил Перри, догадавшись, что сейчас ему не до новых работ,

Впору сделанное от разлива уберечь:

— Только ты ступай, воевода! Очень ты речист, а на дело хитер без смысла!

— Благодарим за камень! Прощевайте, Бердан Рамзеич!

Воевода негромко выговорил еще несколько слов и удалился.

Последние слова он сказал на местном языке, по-епифански, поэтому Перри ничего.

В них не понял. А если б и понял, то добра бы в них себе не увидел.

VII.

На зиму все пять немцев-инженеров тоже приехали в Епифань. Они обросли.

Бородами, постарели за полгода и явно одичали.

Карла Бергена грызла жестокая скорбь по своей германке-жене, но он подписал.

Договор с царем на год, а ранее уехать было нельзя: в ту пору лиха была русская расправа.

Поэтому молодой немец дрожал от ужаса и семейной тоски, и работа у него.

Валилась из рук.

Остальные немцы тоже заплошали и жалели, что приехали в Россию за длинными.

Рублями.

Один Перри не сдавался, и сердечная печаль по Мери находила себе исход в его.

Лютой энергии.

13.

На техническом совете с немцами Перри выяснил, что положение с недоделанными.

Шлюзами грозное. Весенние воды могут начисто снести сооружения, особенно.

Же Люторецкой и Муровлянской шлюзы, откуда еще в августе сбежали все рабочие.

По последнему наряду Перри епифанский воевода ничего не поставил: то ли.

Злая воля в том его была, то ли правда — рабочих согнать нельзя было.

Обсудив работы, инженеры не выдумали, как уберечь шлюзы от весны. Перри.

Знал, что царь Петр приказывал в Петербурге инженерам, которые строили корабли,

Чтобы они надевали черные погребальные балахоны. Если спуск и пробное плавание.

Нового корабля проходили отлично, царь давал инженеру-корабельщику награду сто.

Либо более рублей, смотря по емкости судна, и личными руками снимал с инженера.

Смертный балахон. Если же корабль давал течь и кренился без причины, еще пуще.

Того — тонул у берега, царь предавал таких корабельщиков на скорую казнь — на снос.

Головы.

Перри не боялся утраты своей головы, однако, допускал ее, но немцам ничего не.

Говорил.

Потянулась великорусская зима. Епифань засыпалась снегом, окрестности окончательно.

Замолчали. Казалось, что люди здесь живут с великой скорбию и мучительной.

Скукой. А на самом деле — ничего себе. Ходили друг к другу на многие праздники,

Пили самодельное вино, ели квашеную капусту и моченые яблоки и по разу.

Женились.

Загнанный скукой и одиночеством, один из немцев — Петер Форх — женился.

Рождеством на епифанской боярышне — Ксении Тарасовне Родионовой, дочери богатого.

Торговца солью. Отец ее имел свой обоз в сорок подвод, который странствовал.

Меж Астраханью и Москвой с двадцатью чумаками, снабжая солью полночные провинции.

А в молодости Тарас Захарович Родионов и сам чумачил. Петер Форх переселился.

К тестю и вскоре пополнел от мирной жизни и заботливого питания.

Все инженеры, под началом Перри, до самого нового европейского года усердно.

Занимались составлением исполнительных чертежей, смет на израсходованные материалы.

И рабочие руки, а также прожектировали всякие способы безопасного пропуска.

Весенних вод.

Перри написал царю рапорт, где изложил всю историю работ, указал на роковую.

Нехватку рабочих и усумнился в конечном благополучии. В копии свой рапорт.

Перри направил аглицкому послу в Санкт-Петербург — на всякий случай.

В феврале в Епифань прибыл царский курьер с пакетом Перри:

БЕРТРАНУ ПЕРРИ.

ГЛАВНОМУ ИНЖЕНЕРУ-СТРОИТЕЛЮ.

Епифанских шлюзов и каналов.

Меж Доном, и Окой реками.

«Слух о твоей неспособной работе дошел до допреж твоей челобитной. Из сей незадачи.

Я усматриваю, что тамошний епифанский народ — холуй и пользы своей не принимает,

А сверх того и тебе следовает круче волю мою гнуть и утруждать сподручных втугачку,

Дабы никому не было под стать на ослушание решиться: будь то мастер-иноземец или.

Черный люд.

Обсудив круг мыслей, до Епифанских шлюзов касающихся, я порешил учредительные.

Меры на нонешнее лето.

Воеводу твово я прогнал и епитимью ему назначил — с Азова брандеры на Воронеж.

Гнать по мелям великим. А новым воеводой посылаю тебе Гришку Салтыкова — человека.

14.

Твердого и ходовитого, мне известного и лихого на скорую расправу. Он тебе будет первый.

Помощник по пешей и гужевой силе.

Кроме того, я объявляю епифанское воеводство на военном положении, а мужеское население.

Забираю в солдаты сплошь. Затем я шлю тебе поручиков и капитанов отборного.

Свойства, кои с ротами епифанских рекрутов и ополченцев придут на твои работы, а ты.

Считайся полным генералом, а помощникам и сподручным мастерам также раздай подобающие.

Чины, коих с них станет.

В иных смежных воеводствах, кои работам твоим под стать, также я военное положение.

Учредил».

Ежели в нонешнем лете прогадаешь со шлюзами и каналами — тогда гляди сам. Что.

Ты британец — отрадой тебе не станется».

Перри обрадовался такому ответу Петра. Успех работ после таких епифанских.

Реформ был теперь обнадежен. Лишь бы весна особо не нагадила и прошлогодний.

Труд не пошел прахом и убытками. В марте Перри получил из Ньюкестля письмо.

Он прочел его как весть с того света, до того заржавело его сердце к своей минувшей.

Судьбе:

Бертран.

«В новогодний день умер мой первенец, мой сын. Все тело мое болит при воспоминании.

О нем. Ты прости, что я тебе пишу, чужому теперь человеку, но ты верил в мою искренность.

Ты помнишь, я тебе говорила — кому первому отдаст женщина свой поцелуй, того.

Она помнит всю жизнь. И я тебя помню и поэтому пишу о своем потерянном даре — маленьком.

Сыне. Он был мне дороже мужа, дороже твоей памяти и дороже себя. О, во сколько.

Раз дороже всех моих кровных драгоценностей! Не буду писать о нем тебе, а то заплачу и не.

Кончу и второго письма. Первое я тебе послала месяц назад.

Муж мне стал совсем чужой. Он много работает, ходит по вечерам в морской клуб,

А я одна и мне так скучно! Единственное мое утешение — чтение книг и письма к тебе,

Которые я тебе буду писать часто, если ты не обидишься.

Прощай, дорогой Бертран! Ты мил мне, как друг, и словно далекий родственник, в тебе.

Мое чувство нежных воспоминаний. Пиши мне письма, я буду очень рада их получать. В.

Жизни меня держит только любовь к моему мужу да память о тебе. Но мертвый мой.

Мальчик в моих сновидениях зовет меня разделить с ним его мучения и его смерть. А я все.

Живу, бессовестная и трусливая мать.

Мери.

N.B. В Ньюкестле жаркая весна. По-прежнему в ясные дни виден берег Европы за проливом.

Этот берег всегда мне напоминает тебя, и оттого мне еще тоскливее бывает.

Помнишь ли ты стихи, которые писал мне в своем письме когда-то!

...Возможность страсти горестной и трудной,

Залог души, любимой божеством...

Чьи это стихи? Помнишь ли ты свое первое письмо ко мне, где признался мне в любви,

Стыдясь сказать мне в лицо роковые слова, я тогда поняла мужество и скромность твоей.

Натуры, и ты мне понравился».

После письма Перри охватила человечность и нежное чувство покоя: быть может,

Он был доволен несчастьем Мери — судьба обоих теперь уравновесилась.

Не имея в Епифани близкого знакомого, он начал ходить в гости к Петеру Форху;

Пил там чай с вишневым вареньем и беседовал с женой Форха — Ксенией Тарасов.

15.

Ной — о далеком Ньюкестле, теплом проливе и о европейском береге, который виден.

Из Ньюкестля в прозрачные дни. Только о Мери Бертран ни с кем не говорил, скрывая.

В ней источник человечности и общительности.

Шел март. Епифанцы постились, заунывно звонили в православных храмах, а на.

Водоразделах уже почернели поля.

Хорошее душевное расположение Перри не проходило. Мери на письмо он не.

Ответил ничего, да и мужу ее не понравятся его письма; писать же общие вежливые.

Слова ему не хотелось.

Немецких инженеров Перри разослал по наиболее опасным шлюзам для руководства.

Работами по пропуску вешних вод.

Мужики теперь ходили в солдатах. А новый воевода, Григорий Салтыков, лютовал.

По воеводству без спуску и милости; тюремные дома были туго населены непокорными.

Мужиками, а особая воеводская расправа, порочная хата тож действовала.

Ежедневно. Кнутом вбивая разум в задницу мужиков.

Рабочих, и пеших и конных, теперь было вдосталь, но Перри видел, сколь это.

Непрочно: каждый час мог вспыхнуть бунт, и не только все побегут с работ, но и сооружения.

Будут злостно разрушены вмах.

Но весна выдалась недружная: днем текло малыми порциями, а ночами прихватывало.

Через шлюзы вода исходила, как сквозь худое ведро; поэтому немцы и дежурные.

Рабочие успевали затыкать талой землей сочащиеся щели в водоспусках, и.

Особых разрух не происходило.

Перри был весьма доволен и чаще навещал одинокую теперь супругу Форха, беседуя.

С ее отцом о чумаках-солевозах, татарских нашествиях и о сладких травах старых.

Ковыльных степей.

Наконец, разгорелась летним огнем провинциальная прелестная весна, а затем.

Стихла молодость природы. Наступила зрелость и злоба лета, и вся жизнь по земле.

Затревожилась.

Перри решил к осени все каналы и шлюзы закончить. Он соскучился по морю,

По родине, по старику-отцу, жившему в Лондоне.

Грусть отца по сыну измерялась пеплом из его трубки: от тоски по сыну отец.

Неугомонно курил. Он так и сказал на прощанье:

— Берт! Сколько мне табаку сжечь придется, пока я увижу тебя...

— Много, отец, много! — ответил Бертран.

— Да уж не берет меня никакой яд, сынок! Скоро, наверно, жевать табачный лист.

Начну...

В начале лета работа пошла спешно. Напуганные царем мужики усердно трудились.

Однако, иные ветхопещерники бежали и укрывались в дальних скитах. А некоторые.

Неуемные головы сшептывались меж собой и увлекали цельные роты на Урал и.

В Калмыцкие степи. За ними учреждали угон, но толку от него никогда не случалось.

В июне Перри поехал по работам. Скорость их и успешность он нашел достаточными.

А Карл Берген совсем обрадовал его. На Иван-озере, на самом низком дне, он обнаружил.

Бездонный Колодезь-окно. Оттуда поступало в озеро столь много ключевой.

Воды, что ее хватит на дополнительное питание каналов в мелководные сухие годы.

Следует только на Иван-озере подсыпать прошлогодний земляной вал еще на сажень,

Чтобы собирать из колодца в озеро больше воды, а затем пускать эту воду в каналы по.

Особому спуску. Когда надобность в том явится.

Перри одобрил изобретение Бергена и приказал тот колодезь желонкой расчистить.

И опустить в него большую железную трубу с сеткой, чтобы колодезь не заилился.

Вновь. Воды тогда в озеро будет подтекать еще больше, и водный путь в засуху не.

Обмелеет.

16.

Страх и сомнение ужалили гордость Перри, когда он возвращался в Епифань.

Петербургские прожекты не посчитались с местными натуральными обстоятельствами,

А особо с засухами, которые в сих местах нередки. А выходило, что в сухое.

Лето как раз каналам воды не хватит, и водный путь обратится в песчаную сухопутную.

Дорогу.

По приезде в Епифань, Перри начал пересчитывать свои технические числа. И.

Вышло еще хуже: прожект составлен был по местным данным от 1682 года, лето которого.

Изобиловало влагой.

Поговорив с местными людьми и тестем Форха, Перри догадался, что и в средние.

По снегам и дождям годы каналы будут так маловодны, что по ним и лодка не.

Пройдет. А про сухое лето и говорить нечего — одна песчаная пыль поднимется на.

Канальном русле.

«Тогда я отца-то, пожалуй, больше не увижу! — подумал Перри. — И в Ньюкестль.

Я не поеду и берега Европы не посмотрю!..».

Единственная надежда осталась на ключ на дне Иван-озера. Если он даст много.

Воды, то ею можно будет прокормить каналы в суховейные годы.

Но это открытие Бергена все же не возвращало тихого покоя душе Бертрана,

Какой он имел после письма Мери. Втайне он не верил, чтобы колодезь Иван-озера.

Способен был помочь обильной водой, но укрывал свое отчаяние за этой маленькой.

Надеждой.

Сейчас на Иван-озере шла постройка особого плота, с которого подводный колодезь.

Пробурят глубже и вставят в него широкую чугунную трубу.

VIII.

В начале августа Перри получил от Карла Бергена служебный рапорт. Принес.

Его воевода Салтыков:

— Вот, ваше превосходительство, тебе писуля пришла. Ребята мои сказывали,

Что мужицкая гнида вся с Татинского слюза анамеднись молчком ушла. Так я тебе.

Спокой нащет слюза того даю: завтра баб тех, коих мужики убегли, всех сгоню на Татинку.

А бегунов словлю и военно-полевому суду отдам. Снесу головы, тады поумнеют.

Видно тах-то!..

— Я с тобой согласен, Салтыков! — сказал помертвевший от забот Перри.

— Так стало, ты, ваше превосходительство, тады те смертные казни подпишешь?

Упреждаю тебя, теперча ты тут всему делу голова...

— Ладно, подпишу... — ответил Перри.

— А еще, генерал, завтра у меня дочерины смотрины. Один ухажер московской,

Купецкий сын, мою Феклушу в дом себе примает на супружество. Так ты приходи.

Потчеваться...

— Благодарю. Может зайду. Спасибо, воевода.

Салтыков ушел; Перри разодрал пакет Бергена:

Конфиденциально.

КОЛЛЕГА ПЕРРИ!

«С 20 по 25 июля производилось бурение подводной скважины на Иван-озере — для углубления,

Уширения и прочистки ее. По вашей задаче, следствием должен быть сильный.

Приток подземных вод в Иван-озеро.

Бурение остановлено на десятой сажени по причинам, сказуемым ниже.

В 8 часов вечера 25 июля желонка перестала таскать вязкую глину и вынималась с сухим.

Мелким песком. При сей процедуре я присутствовал неотлучно.

17.

Отчалив от бурильного плота, чтобы достигнуть берега по случайной нужде, я обнаружил.

Торчащую траву над горизонтом воды, которой раньше не замечал. Ступив на береговое.

Сухопутье, я услышал, что завыла собака, по местному прозвищу Плюшка, что питается с.

Солдатского котла. Это меня немало смутило, несмотря на мою веру в Бога.

Солдаты-рабочие доказали мне, что с полудня и до сей поры вода в озере убывает. Подводная.

Трава оголилась, и показались два невеликих островка по середине воды.

Солдаты были в ужасном страхе и говорили, что мы озерное дно сквозь продолбили.

Трубой и озеро теперь исчахнет.

Действительно, на берегу явно был заметен вчерашний урез воды, а также нонешний,

И разница была на полсажени ниже.

Воротившись на борт плота, я приказал бурение кончить и немедля начать забивку.

Скважины. Для сего мы опустили в подводный колодезь чугунную крышку аршин в поперечнике,

Но ее сразу утащило в подземную глубину, и она пропала. Тогда начали забивать в скважину.

Обсадную трубу, набитую глиной. Но и ту трубу засосала скважина, и она утащилась.

Туда. И сосание то длится посейчас, и вода из озера гнетется туда безвозвратно.

Сему объяснение простое. Бурильной желонкой мастер пробил тот водоупорный глинистый.

Пласт, на котором вода в Иван-озере и держалась.

А под тою глиной лежат сухие жадные пески, кои теперь и сосут воду из озера, а также.

Железные предметы влекут.

И дальше не ведаю, что и делать, о чем и прошу ваших приказов».

Душа Перри, не боявшаяся никакой жути, теперь затряслась в трепете, как и.

Подобает человеческой натуре. Бертран не выдержал такого роста горя и жалобно заплакал,

Упершись лбом в стол.

Судьба его нагоняла всюду: он утратил родину, потом Мери, теперь случилась.

Неполадка работ. Он знал, что не выберется живым из этих просторных суходолов.

И не увидит больше ни Ньюкестля, ни Европы на том берегу, ни отца с трубкой, ни.

Мери в последний раз.

Пустая низкая комната звучала от неистового скрежета зубов и плача Перри. Он.

Опрокинул стол и метался в тесноте, воя от хлынувшего страдания и потеряв всякий.

Характер. Сила горя свирепела в нем и запечатлевалась как попало и без всякого надзора.

Со стороны разума.

Смирившись затем, Бертран улыбнулся и устыдился такого бесстыдного отчаяния.

Потом вынул книжку из чемодана и начал читать:

Артуръ Чемсфильдъ.

ЛЮБОВЬ ЛЕДИ БЭТТИ ХЬЮГЪ.

Романъ.

В 3-х томахъ и 40 частяхъ.

«Сударыня! Любвеобильное сердце мое, терзаясь и стеная, взывает к вам с ангельской.

Мольбою: предпочтите меня всем светским мужчинам или возьмите из.

Груди сердце сие и скушайте его, как жидкое яйцо! Мрачный вихрь сотрясает своды.

Моего черепа, и кровь пылает, как жидкая смола! Нюжли не приютишь, сударыня.

Бэтти? Нюжли не боишься надгробной тоски над чужеродным тебе, но верным человеком?..

Мистрис Бэтти, я знаю, что мистер Хьюг застрелит меня из старого ружья лежалым.

Порохом, как только я приближусь к вашему дому. Пускай то случится! Пускай.

Обличится роковая моя судьба!

Убийца я домашних очагов! Но сердце ищет милости под комбинезоном любимой,

Где бьется ее сердце под холмами наивных грудей!

18.

Бродяга я неприютный! Но благосклонности прошу у вашего солидного супруга!

Мне наскучило любить лошадей и прочих животных, и я ищу любви у более квалифицированного.

Существа — женщины».

Перри замер в нечаянном, но глубоком и свежем сне, а книга свалилась — навсегда.

Не прочитанной, но интересной.

Наступил вечер; комната остыла, потускнела и наполнилась воздыханием неясных.

Лучей тайного и захолустного неба.

IX.

Прошел значительный год — долгая осень, длиннейшая зима и робкая редкостная.

Весна.

Наконец, внезапно распустилась сирень — эта роза русской провинции, дар.

Скромных палисадов и признак неизбежной деревенской мечты.

Вся группа работ, что именуется Государственным Доно-Окским Водным Ходом,

Была совершена.

Предстояло многолетнее плавание небольших и значительных судов, кои к лицу.

Сухопутной стране.

Зной водворился с мая. Сначала поля заблагоухали телами юных растений, а.

Потом, в июне, оттуда понесло прахом вянущих листьев и остротой скисающих от.

Жаркого мора цветов: не было дождя.

На испытание шлюзов и каналов государь прислал французского инженера, генерала.

Трузсона, с особой коллегией при нем из трех адмиралов и одного инженераитальянца.

— Инженер Перри! — заявил Трузсон. — По приказанию государя-императора.

Предлагаю вам через неделю весь путь от Дона до Оки привести в судоходное состояние!

Я имею полномочия его величества освидетельствовать все водные сооружения,

Дабы обнаружить и установить их добротность и целям государя соответствие.

— Слушаю! — ответил Перри. — Водный ход будет готов через четыре дня!

— О, это знаменито! — провозгласил довольно Трузсон. — Исполняйте, инженер,

И не задерживайте наше отбытие в Санкт-Петербург!

Через четыре дня затворы водоспусков были опущены, и вода начала накопляться.

В шлюзовые плесы. Однако накоп был столь незначителен, что и в глубоких местах.

Более аршина не получилось. Кроме того, когда вода, запертая шлюзами, чуть поднялась.

В реке, то подземные ключи перестали биться. На них налег тяжелый пласт воды.

И задушил их.

На пятый день вода в междушлюзные пространства совсем перестала добавляться.

К тому же был зной, бездождие и из балок не было никакого подтока.

С Шати-реки от Муровлянского шлюза пущена была байдара, груженная лесом,

С осадкой в пять четвертей аршина. Отплыв от шлюза на полверсты, она села на мель.

На самом фарватере.

Трузсон и его испытательная коллегия ездили на тройках по обочине водного.

Пути.

Из крестьян, кроме нужных рабочих, никого не было на открытии водного хода.

Мужики не чаяли, когда эта беда минует Епифань, а по воде никто не собирался плавать;

Может, пьяный когда вброд перейдет эту воду поперек и то изредка: кум от кума.

Жил в те времена верст за двести, потому что сосед соседа в кумовья не брал — бабы.

Не дружили.

19.

Трузсон ругался по-французски и по-английски, но то была немощная ругань. А.

По-русски он не умел. Поэтому даже рабочие на шлюзах не пугались генерала — не.

Понимали, чего кричал и брызгал ртом этот русский генерал из иноземцев.

А что воды мало будет и плавать нельзя, про то все бабы в Епифани еще год назад.

Знали. Поэтому и на работу все жители глядели как на царскую игру и иноземную.

Затею, а сказать — к чему народ мучают — не осмеливались. Только епифанские бабы.

Жалели мрачного Перри:

— Удобен да статен, пралич, и не стар будто, а с бабами не жирует. Не то скорбь.

Кака гложет, не то бабу свою схоронил — кто ж его знает, не сказыват... А уж дюже.

Горемычен на лицо — аж жутко...

На другой день нарядили сто мужиков мерщиками. Мужики пустились прямо.

Вброд. Только у самых шлюзовых плотин они малость плыли, а то вброд всюду тянулись.

В руках они несли шесты, и десятские зарубали на них глубины, а больше мерщики.

Меряли голенями и потом отсчитывали четвертями, а в четверти у иных были.

Пол-аршина. Пятипалая рука тогда имела мощный мах в пальцах и мерным работам.

Не способствовала.

Через неделю все водные ходы были промерены, и Трузсон посчитал, что и лодка.

Не везде пройти может, а в иных местах и плота вода не подымет.

А царь приказал глубину устроить, чтобы десятипушечным кораблям безопасно.

По ней плавать можно было.

Коллегия Трузсона составила испытательную ведомость и зачитала ее Перри и.

Его сподручным немцам.

В ведомости говорилось, что каналы, а равно и шлюзованные речки, не гожи.

Для плавания и кораблевождения по причине малости вод. Затраты и труды надо.

Почитать напрасными и никому не впрок. Далее того предлагалось распорядиться.

Воле царя.

— Да, — сказал один адмирал из приспешников Трузсона, — учредили водяной.

Ход! Вечное посмешище установили, великие тяготы народные расточили!.. Испозорили,

Изглумили государя вдрызг, — у меня и то изжога началась от таких дедов!..

Ну, теперча гляди, немцы! И ты, агличанский чудотворец, теперь кнута жди — да.

Это еще милость!.. Страхота сию ведомость царю доложить — морду хлобыстать.

Почнет!..

Перри молчал. Он знал, что прожект был исполнен по изысканиям того же Трузсона,

Но все равно ему спасаться теперь не к чему.

На другой день, на восходе солнца, Трузсон уехал со своими людьми.

Перри не знал, куда ему деть привычную работоспособность, и гулял в степях.

Целыми днями, а вечерами читал английские романы, но другие, а не «Любовь Бетти.

Хьюг».

Немцы сгинули через десять дней после Трузсона. Воевода Салтыков снарядил за.

Ними угон, но угонные стражники еще не вернулись.

В Епифани из немцев остался только женатый Форх, как любивший супругу человек.

Воевода Салтыков учредил за Перри и Форхом неявный надзор, но то было известно.

И Перри и Форху. Салтыков ждал каких-то приказов из Петербурга и на глаза.

Перри не показывался.

Перри одичал сердцем, а мыслью окончательно замолчал. Начинать что-нибудь.

Делать серьезное было ни к чему. Он знал, что его ждет расправа царя. Однако в кратком.

Смысле он написал британскому посланнику в Петербург, прося его вызволить.

Подданного британского короля. Но Перри чувствовал, что воевода не пошлет его.

Письмо с очередной оказией или запакует его в казенную сумку и направит в Тайный.

Петербургский Приказ.

20.

Через два месяца Петр прислал нарочного с секретным пакетом. Царский курьер.

Ехал в карете, за каретой мчались мальчишки, и пыль за ними расцвечивалась.

Радугой от вечернего солнца.

Перри стоял в тот час у окна и видел весь этот скорый ход собственной судьбы.

Он сразу догадался, с чем приехал посланец, и лег спать, чтобы скоротать ненужное.

Время.

На другой день, на заре солнца, к Перри постучали.

Вошел воевода Салтыков:

— Аглицкий подданный, Бердан Рамзеич Перри, объявляю тебе волю его императорского.

Величества: с сего часа ты не генерал, а штатский человек и сверх того преступник.

На государеву расправу ты пешеходом гонишься в Москву со стражниками.

Собирайся, Бердан Рамзеич, освобождай казенное помещение!..

X.

В полдень Перри шел по среднерусскому континенту и созерцал встречные травинки.

За спиной его был мешок, а рядом стражники.

Дорога ожидала дальняя, и стражники были добры, чтобы не тратить зря душу.

На злобу.

Два стражника были родом из Епифани. Они сказали Перри, что завтра с утра.

Начнут пороть в пыточной хате немца-остальца — Форха. Царь будто другой никакой.

Казни ему не назначил, а только дать дюжую порку и выгнать в Неметчину.

Дорога в Москву оказалась столь длинна, что Перри забыл, куда его ведут, и так.

Устал, что хотел, чтоб его поскорее довели и убили.

В Рязани епифанские стражники переменились. Новые стражники сказали Перри,

Что как бы войны с аглицкой державой не было.

— А что так? — спросил Перри.

— Петр-государь, сказывают, пымал у царицы на спальных снастях полюбовника,

А тот аглицким посланцем окажись! Петр-царь ему голову отруби да царице ее в.

Шелковом чувале и пришли!..

— Неужели так? — спросил Перри.

— А ты думал? — сказал стражник. — Видал нашего царя? Громадный мужчина!

Сказывают, он тому посланцу руками голову оторвал, будто куренку какому! Шуточное.

Ли дело? Только я слыхал, из женчины царь народ на войну не тронет...

Под конец дороги Перри не чувствовал ног. Они у него распухли, и он шел, как.

В валенках.

Один стражник — старик — на последней ночевке ни с того ни с сего сказал.

Перри:

— И куды мы тебя ведем? Может, на мертвую казнь!.. Нонешний царь горазд на.

Всякую лютость... Я б убёг на глазах! Пра! А ты идешь цыплаком! Кровя, брат, у тебя.

Дохлые — я б залютовал во как и в порку не дался, тем более в казнь!..

XI.

Перри привели в Кремль и сдали в башенную тюрьму. Ничего ему не говорили,

И Перри перестал пытать судьбу.

В узкое окно он всю ночь видел роскошь природы — звезды — и удивлялся этому.

Живому огню на небе, горевшему в своей высоте и беззаконии.

21.

Такая догадка обрадовала Перри, и он беспечно засмеялся на низком глубоком.

Полу высокому небу, счастливо царствовавшему в захватывающем дыханье пространстве.

Перри проснулся сразу, не помня, как он заснул. Проснулся он не сам по себе, а.

От людей, которые стояли перед ним и негромко говорили, не будя заключенного, но.

Он сам проснулся, почуяв их.

— Бертран Рамзей Перри, — сказал дьяк, вынув бумажку и прочтя имя, — по.

Приказу его величества, государя императора, ты приговорен к усечению головы.

Больше мне ничего не ведомо. Прощай. Царствие тебе Божье! Все ж ты человек!

Дьяк ушел и задвинул снаружи наглухо двери, не сразу управившись с железом.

Остался другой человек — огромный хам, в одних штанах на пуговице и без рубашки.

— Скидавай портки!

Перри начал снимать рубашку.

— Я тебе сказываю — портки прочь, вор!

У палача сияли диким чувством и каким-то шумящим счастьем голубые, а теперь.

Почерневшие глаза.

— Где ж твой топор? — спросил Перри, утратив всякое ощущение, кроме маленькой.

Неприязни, как перед холодной водой, куда его сейчас сбросит этот человек.

— Топор! — сказал палач. — Я без топора с тобой управлюсь!

Резким рубящим лезвием влепилась догадка в мозг Перри, чуждая и страшная.

Его природе, как пуля живому сердцу.

И эта догадка заменила Перри чувство топора на шее: он увидел кровь в своих.

Онемелых, остывших глазах и свалился в объятия воющего палача.

Через час в башне загремел железом дьяк.

— Готово, Игнатий? — крикнул он сквозь дверь, притулясь и прислушиваясь.

— Обожди, не лезь, гнида! — скрежеща и сопя отвечал оттуда палач.

— Вот, сатана! — бормотал дьяк. — Такого не видал вовеки: пока лютостью не.

Изойдет — входить страховито!

Зазвонили к «Достойно» — отходила ранняя обедня.

Дьяк зашел в церковь, взял просфорочку для первого завтрака, и запасся свечеч.

Кой — для вечернего одинокого чтения.

* * *

Епифанский воевода Салтыков получил в августе, на яблошный спас, духовитый.

Пакет с марками иноземной державы. Написано на пакете было не по-нашему, но три.

Слова — по-русски:

БЕРТРАНУ ПЕРРИ ИНЖЕНЕРУ.

Салтыков испугался и не знал, что ему делать с этим пакетом на имя мертвеца. А.

Потом положил его от греха за Божницу — на вечное поселение паукам.

22.

Епифанские шлюзы — Впервые в журнале «Молодая Гвардия», 1927, № 6.

В письмах (1926—1927 г. г.) из Тамбова в Москву, Платонов, «губернский мелиоратор.

», развернувший работы по осушению болот, по очищению рек Черная Калитва,

Тихая Сосна, наживший немало врагов-сослуживцев — из-за своей чрезмерной,

Вненормативной активности, «ненужной» талантливости! — несколько раз сообщает.

Жене М. А. Платоновой о «Епифанах», т. е. о повести «Епифанские шлюзы», о работе,

Посвященной «Волгодонскому каналу Петра I». Он не обозначает жанра произведения,

Пишет то, «что выйдет»:

«Работаю над Епифанами...

Очень мало исторического материала, опять придется лечь на свою «музу»: она.

Одна еще мне не изменяет...

«Епифанские шлюзы» написаны, не веришь?.. Петр казнит строителя шлюзов.

Перри в пыточной башне в страшных условиях. Палач — гомосексуалист. Тебе это не.

Понравится. Но так нужно.

Нравятся тебе такие стихи:

Любовь души, заброшенной и страстной,

Залог души, любимой божеством...

Спутал, забыл, очень старо, но хорошо. Это писал Перри, когда был женихом.

Мери Карборунд. Потом она стала женой другого. Потом прислала в Епифань из.

Нью-Кастля неизвестное письмо, его положил за икону к паукам епифанский воевода,

А Перри умер в Москве. Шлюзы не действовали. Народ не шел на работы в глухих.

Местах. Вот тебе Епифанские шлюзы...» («Живя главной жизнью: В кн. Платонов Андрей.

Государственный житель. М., 1986, с. 552, 553-554).

В отдельном письме Платонов «вспомнит» куда более точно те стихи, что «написал.

» Перри в далекую Англию еще не наказанной, «догматичной, несокрушимой,

Как резец, как «карборунд», невесте: «Возможность страсти, горестной и трудной...».

Вспоминать и уточнять, видимо, не было особой нужды: Платонов попросту досочинил.

Цитату, вверенную им своему герою, из ранней поэмы — кого? угадать почти.

Невозможно? — И. С. Тургенева. Да, из его ранней поэмы «Параша» (1843). Вводить.

Ее в число источников повести неутомимого эколога планеты, певца умных машин.

Платонова весьма трудно, несколько непривычно. И все же...

У Тургенева эти неожиданные в платоновском космосе строчки, обращенные романтиком-

Гегельянцем к своей героине, варианту пушкинской Татьяны, звучат все же.

Иначе:

Но взгляд ее задумчиво-спокойный.

Я больше всех любил: я видел в нем.

Возможность страсти горестной и знойной,

Залог души, любимой божеством.

«Знойность», конечно, не входила в число добродетелей платоновской женщины,

Вечно антисексуальной: он сделал страсть и «горестной и трудной».

Но все остальное в повести, в диалоге, споре Перри и Мери? Странно, но перекличка.

Мотивов действительно углублена и ужесточена.

23.

О каком «залоге», да еще пропавшем, идет речь? Почему, на наш взгляд, именно.

И эти две строчки и вся драма усадебной тургеневской девушки Параши, тоже дурно.

Распорядившейся «залогом», уникальной возможностью страсти горестной и знойной,

Так глубоко тронула Платонова?

Согласно тургеневской философии 40-х годов, — а он только что вернулся из Германии,

Отчизны Канта, Гегеля, — в человека вкладывается божеством (конечно, гегелевским.

«абсолютным духом») некий дар, залог, волшебный огонь, возможность свершить.

Подвиг любви, творчества, прожить жизнь в состоянии, как говорили романтики, «святого,

Благодатного страданья», не утратить, не распылить этого святого дара, частицы.

Мировой силы любви (мирового эроса) в среде житейской пошлости, обыденности.

Тургеневская Параша не стала «женщиной небывалой», предпочла обыкновенный.

Брак, житейский расчет, обменяла свой залог на заурядно-счастливый брак. И в финале.

Поэмы Тургенев пишет: «Но все же мне слышен хохот сатаны...» Сатана смеется над.

Богом, вложившим доверчивой Параше такой чудесный залог в слабую, грешную человеческую.

Душу. От кого ты, слепец, ждал чуда, подвига, величия?

Автор слышит этот хохот, скорбит над проигрышем Бога и не хочет видеть замужнюю.

«Прасковью Николаевну», вполне испортившую себя:

Но — Боже! то ли думал я, когда.

Исполненный немого обожанья,

Ее душе я предрекал года.

Святого, благодатного страданья!

В повести Платонова в силу разных причин «пропадают» целых два божественных.

Залога. Вначале Мери Карборунд признается Перри, что ей нужна семья, дом, любовь.

Попроще: «Я женщина, я слаба без тебя, как веточка, и отдала свою жизнь другому». Затем.

Сам Перри, убедившись, что шлюзы не состоялись, тоже ощущает: и его дар гения,

Инженера, и его «залог» здесь, в России, тоже пропали. Не ему суждено победить судьбу.

Под этим российским загадочным небом. Не случаен в повести образ «страшная высота.

Неба над континентом» и сам взгляд жителей Епифани на стройку: «на работу все жители,

Глядели как на царскую игру и на иноземную затею, а сказать — к чему народ мучают.

— не осмеливались». И здесь сатана может посмеяться над Богом. Впрочем, сатана.

И смеется над сыном Божьим в сатанинском облике душителя, палача-гомосексуалиста,

«огромного хама», обходящегося без топора: «У палача сияли диким чувством и какимто.

Щемящим счастьем голубые, а теперь почерневшие глаза».

По сути дела в повести свершаются две трагедии, исходная причина которых.

Односторонность, мелочное, тщеславное решение человека, его мелкие расчеты, явно.

Разрушающие цельность души, залог божества в ней. Обе трагедии уводят мысль и.

Чувство писателя далеко за пределы и условного Нью-Кастля, где рассчетливо-эгоистичная.

Мери была сурово наказана утратой того, что «дороже всех моих кровных.

Драгоценностей» — маленького сына, — и Епифани, где честолюбец Перри, разрушитель.

И убийца домашних очагов, видит, как иссыхает Иван-озеро, как в скважину,

Неразумно пробитую трубой, вода уходит. И не просто уходит: «гнетется туда безвозвратно.

».

Позднее, в статье «О социалистической трагедии», опубликованной лишь в 1991.

Году, Платонов скажет о неумолимом возмездии за любой эгоизм, дисгармонию,

За слепую суетливую растрату самой «возможности страсти, горестной и трудной»:

«Надо не высовываться и не упиваться жизнью: наше время лучше и серьезнее, чем.

Блаженное наслаждение. Всякий упивающийся обязательно пропадает и гибнет, как.

Мышонок, который лезет в мышеловку, чтобы «упиваться» салом на приманке. Кругом.

Нас много сала, но каждый кусок на приманке».

24.

Трудно согласиться с вульгарно-политизированным, измельчающим замысел.

Писателя, систему его тревог за человеческие решения и влечения выводом, привязкой.

По времени, современного толкования повести: «Строительная гигантомания.

«отца народов» (т. е. создание Магнитки, Уралмаша, сотен машиностроительных, танковых.

И автозаводов — В. Ч.), стоившая жизни миллионам (?!) людей, служит самым.

Убедительным комментарием к цитатам из Платонова» (Громов-Колли А. Заметки об.

Исторической реальности, условном прототипе и проблематике повести «Епифанские.

Шлюзы», в сб. «Страна философов» Андрея Платонова, вып. 2, с. 216).

Безусловно, любопытны и многие традиционные указания на первоисточники.

Повести: реальные материалы работы англичанина, капитана Перри («Перрия») по.

Прорытию шлюзового канала, соединяющего бассейны Волги и Дона (их собрала.

Т. А. Никонова в давнем «Комментарии к повести А. Платонова «Епифанские шлюзы».

В кн.: Творчество Платонова. Воронеж, 1970) и произвольные версии Л. Аннинского о.

Главном конфликте повести — о «столкновении европейского сознания с россами, которые.

«дики и мрачны в невежестве своем», о бездуховности европейского, точечного.

Арифметического сознания» Т. Перри, якобы променявшего на закон свободу своего.

Духа» (Аннинский Л. Запад и Восток в творчестве Андрея Платонова. «Народы Азии и.

Африки», 1967, М., с. 104-105).

Более точна оценка главного конфликта повести, данная Е. Толстой-Сегал:

«Платонов, обратившись к «петровской» теме, находит оригинальную позицию:

Он не склонен объяснять гибель героя — честного инженера — англичанина Перри, не.

Смогшего осуществить смелый замысел Петра — канал между Доном и Окой, — ни.

Действием «стихийных косных сил», ни вмешательством «европейских чуждых сил»...

«Утечка» (т. е. неполная стыковка, дисгармония между европейским разумом и «азиатской.

» стихией» — В. Ч.) происходит в цепи передач между идеей и действительностью:

Идея искажается, а действительность разрушается... Фатализм Перри проистекает.

Из того же саморазрушающего импульса, что и влюбленность в дикую страну: по.

Сути дела, это та же завороженность дикостью, как и у «попутчика» (того же писателя.

Б. Пильняка — В. Ч.), вглядывающегося в «стихию», или «спеца», обольщенного размахом.

«преобразования природы» (Толстая-Сегал Е. «Стихийные силы»: Платонов и.

Пильняк (1928—1929). В сб. Slavica Hierosoly-mitana. Vol. III. Jerusalem, 1978, s. 95).

Эта традиция — оценивать повесть как героическую, «вовлеченную» в летописание.

Славных дел Петра, как своеобразное продолжение платоновских работ по обводнению.

Области, созданию дешевых водных путей, — мешает все же увидеть тот смысл,

Который заключен и в гибели Перри, и в жизненной катастрофе Мери. Почему-то комментаторы.

Почти не обращают внимания на то, что реальный Перри вовсе не погиб в.

Застенке, а свободно уехал в Англию. А столь злополучные каналы в повести, составляющие.

Якобы «историческую канву событий» (Т.А.Никонова), оказывается, были успешно.

Построены и какое-то время действовали, пропустив до 300 судов.

Андрей Платонов — лучший, не умозрительный комментатор своих произведений.

Трагический финал «Епифанских шлюзов», «утечку» счастья, равновесия, возможного.

И свершившегося на стыке техники и природы, он объяснил предельно ясно:

«Между техникой и природой трагическая ситуация. Цель техники — «дайте.

Мне точку опоры, я переверну мир». А конструкция природы такова, что она не любит,

Когда ее обыгрывают... Природа держится замкнуто, она способна работать лишь.

Так на так, даже с надбавкой в свою пользу, а техника напрягается сделать наоборот...

Мы лезем внутрь мира, и он давит нас в ответ с равнозначной силой» («О социалистической.

Трагедии»).

25.