«Если». 1992 № 04.

Александр Свиридов, президент Московской ассоциации врачей. ПЛАТА ЗА ЦИВИЛИЗАЦИЮ.

Может ли все человечество погибнуть от инфекции? Вопрос, который наука до сих пор всерьез не рассматривала. Ведь существовали эпидемии, пандемии, когда человечество не обладало никакими средствами защиты: от чумы, холеры, моровой язвы вымирало огромное количество населения — но не все. Если же высказанную Джоном Браннером идею принять за возможность, сразу возникает, по крайней мере, две проблемы: почему человечество действительно выживает и от чего оно может погибнуть?

Произведения фантастов полны самых реальных вопросов. Причем, авторы чаще всего решают моральные проблемы нашего времени, перенося их в другие миры, окружая другими реалиями. Люди-то остались такими же, как и столетия назад (возможно, чувственность человека с древних времен стала хуже, но уж никак нельзя сказать, что она стала более развитой), и нет никаких оснований думать, что это изменится в будущем.

Обратимся к медицине. Всегда заманчиво попытаться угадать, понять, что было бы, если… Я читаю врачам, которые уже имеют стаж работы, лекций по кардиостимуляции и другим медицинским тонкостям, связанным с техникой. И мне доводилось преподавать в медучилище, где учатся люди совсем молодые, 16–17 лет. И вот я не раз задавал вопрос и опытным врачам, и будущим медикам: как вы думаете, от чего человек умирает? Самый обычный ответ: он стареет. Но ответ бессодержателен, поскольку непонятно, что там стареет, что стирается, как подошва у ботинка (на живом-то, стоит пораниться, еще толще кожа нарастет). Этим наука не занимается. Самое большее, на что она согласна ответить — почему: нарушается ощелачивание, цикл Кребса и т. д.

И другой вопрос, который особенно действует на людей молодых, еще продолжающих донашивать свои детские вещи, из которых они постепенно вырастают. Вот мы появляемся на свет, начинаем расти и очень быстро достигаем «положенного» роста.

Почему рост прекращается? А если бы он продолжался, представляете себе, как бы выглядел человек, скажем, к сорока годам? Это же не просто означает взять и увеличить все вдвое: самая прочность костей должна при этом возрасти многократно; необходимы кости уже не из кальция, а, скажем, из кремния. Но биохимический процесс, заключенный внутри нас, «умеет» делать кости только из кальция… Итак, в оплодотворенной яйцеклетке заложен и сам процесс роста, и ограничитель — когда именно этот рост должен прекратиться: в 21–22 года. Люди пытались противостоять этому: скажем, в средние века в поисках средств омоложения властители переливали себе кровь новорожденных, пересаживали железы от обезьян, искали эликсир жизни. Но — безрезультатно.

Каков оптимальный жизненный срок? По некоторым биологическим данным, он располагается в районе 120–140 лет. Однако за счет интенсивности жизни, неправильности ее, пагубных привычек мы умудряемся закончить век в два раза быстрее. Это при том, что бессмертие, можно сказать, существует на клеточном уровне: пока клетка размножается, она воспроизводит сама себя с тем же набором органелл, хромосом.

Многие специалисты высказывают предположение, что продолжительность жизни зависит от генетических данных. Видимо, в генных «картах» человека можно обнаружить и ген роста, и ген старения. Последний удалить — и… Вечная жизнь? Но я уверен, что, совершив нечто подобное, мы нанесем человеку чудовищный вред, о котором еще и не догадываемся. Вот сознание, наверное, может жить вечно и, если утрясти всякие «мелочи», мы могли бы беседовать с Марком Аврелием. Хотя отнюдь не факт, что оказались бы для него достойными собеседниками… Но, опять же, думаю, что формы вечного существования сознания не таковы, как формы его временного существования. Что-то должно меняться. Этим занимается только религия: есть христианские представления, есть, скажем, метампсихоз буддистов с переселением души и т. д.

К чему мы пришли? Есть некий предел, положенный природой, и чем более изощренно мы защищаемся, тем чаще обнаруживаем такие вещи, с которыми пока справиться не в состоянии.

Но есть и другая сторона вопроса: «неразрешимые» или ставшие таковыми проблемы, созданные самим человеком.

Терпение природы и даже «второй природы», человеком созданной, небезгранично. Все можно истратить, исчерпать. И возможно наступление такого момента, когда мы не Сможем предупредить цепную реакцию изменения лица Земли. Примеров того, что это может произойти, человечеству дано немало: исчезнувшие животные, растения. Однако опыты с ДДТ не отвадили нас от экспериментов с другими химическими веществами, теми же фреонами. Далеко простирает химия руки свои вдела человеческие. Куры, откормленные антибиотиками, — сколько лет мы их ели! Даже бабушки в деревнях кормили цыплят таблетками пенициллина (лучше растут), а потом у детей, которые ели курятину, возникала «внезапная» аллергия. На Западе контроль за подобными вещами сейчас гораздо строже, но еще в 1985-86 годах СССР получал венгерских и голландских кур, выращенных по старой технологии и забракованных Европейским сообществом. Не было у нас подобных стандартов, и фирмы никаких законов не нарушали…

Все чаще человечество болеет и страдает от собственных поступков, уподобившись змее, которая пожирает свой собственный хвост. Мы пьем, курим, пользуемся транспортом… и погибаем от алкоголизма, рака, дорожных происшествий. От всего не убережешься, и вопрос не в том, стоит ли овчинка выделки, а в том, что надо менять образ жизни. Когда я ем такой исторически достоверный продукт, как хлеб (это не сервелат, который надо было изобрести), — я же не знаю, на каких удобрениях всходили колосья, что туда добавили пекари, чтобы каравай был пышным, какие микроэлементы содержала вода, которой замешивали муку. Человечество вследствие своего образа жизни нажило множество болезней, я бы сказал, немедицинского характера. Язва, гипертония, остеохондроз порождаются «нормальным» для современного горожанина образом существования. Конечно, в разных странах он разный. Американцы, положим, выглядят лучше нас, но они обожают пить таблетки, подсчитывают, сколько чего употреблено, едят только то, что приготовлено в специальной печке, а не, упаси Боже, на костре. И какое потомство будет у человека, выросшего на ранжированной диете, в искусственной среде, человека, в логическом смысле на 90 % искусственного?

Неизвестно, потому что продукты неприродные. Возможно, и не слишком жизнеспособное.

На своем историческом пути человечество набрело на такую чрезвычайно опасную болезнь, как СПИД. Все помнят, когда только о нем узнали, было даже и некоторое злорадство по поводу того, что это болезнь «гомосексуалистов, наркоманов и проституток», что это-«у них». Теперь СПИД стал болезнью людей, живущих нормальной гетеросексуальной жизнью. На самом-то деле задача не в том, чтобы осудить своего ближнего, а в том, чтобы спасти его. Кроме всего прочего, СПИД, на мой взгляд, пример того, как можно экологически загадить среду. В Кении сейчас около 63 процентов жителей являются носителями этого вируса. В нашей стране такого количества и не нужно, достаточно 15–20 процентов зараженных, чтобы Россия не справилась с этой нагрузкой никогда. Будем жить, как в средние века люди жили с сифилисом или туберкулезом, считая, что ничего страшного — проваленный нос, золотуха… Мы же ничем не сможем помочь этим людям, не сможем обеспечить им даже минимальный прожиточный минимум — койку, еду. Это при условии, что дальнейшее распространение заразы прекратится, что вряд ли произойдет быстро, хотя ленивое массовое сознание настроено именно так: ну, СПИД, об этом так много говорят, наверное, скоро будет таблетка. Мне как врачу прекрасно известно, что пациент, который всю жизнь курит, пьет, объедается — он надеется и требует, чтобы врач его за день, ну, за два вылечил. Разгреб проблемы, копившиеся десятилетиями. Люди должны понимать, что большинство болезней неизлечимы, во всяком случае, следы свои они оставляют навсегда; это правда, а не профессиональный цинизм. И в определенном смысле СПИД есть результат развития цивилизации, а постановка вопроса в повести Браннера «Жестокий век», когда люди из будущего являются подобно древнему «богу из машины», чтобы спасти нас от нас самих, — вполне фантастическая. Но что мы можем сделать, рассчитывая на себя?

Нобелевский лауреат Илья Пригожин сделал важнейшее открытие, касающееся не только биохимической области, в которой он работал: о том, что будущее если не программируемо, то выбираемо. Если процесс движется в одном направлении, то другие исключены. И есть ключевые зоны, в которых возможен выбор. Я не слишком оптимистично отношусь к возможности прикладного применения пригожинского открытия, потому что сомневаюсь, что человечество сможет овладеть всей полнотой информации для принятия решения; темп движения таков, что условия меняются быстро, аналитикам не угнаться. Трудно переделать автомобиль во время движения. Тем не менее, возможность выбора все же есть. Приведу такой простой пример (хотя это аналогия). Человечество осознало опасность СПИДа. Здесь было два возможных подхода — либо пытаться его лечить, либо пытаться изолировать больных.

Подобным образом мы поступаем с животными: их разбивают на группы, какие-то группы обязательно окажутся здоровыми, им — все наше внимание, других же просто забивают. Конечно, речь не идет об уничтожении людей, их можно было бы изолировать, организовать для больных прекрасные хоспесы и дать им спокойно дожить — но никаких контактов с обществом. Теоретически такой путь был возможен (кстати, СПИД, как и Чума Дж. Браннера, возможно, возник в одном месте). Но как же разрушенные судьбы тех, кто связан с больными? А сокрытие болезни? И еще вопрос — а не появились бы люди, которые стали заражать себя в знак протеста такому общественному подходу?..

Выбран первый путь. Ученые — лучшие ученые разных стран, часто друг другу не близких, даже враждебных — объединились. Вирусологи, иммунологи, биохимики, генетики работают «в одной упряжке», и, действительно, прогнозируется создание лекарства через пять-шесть лет. Эти прогнозы небеспочвенны, хотя никто не знает, с какими еще научными проблемами столкнутся исследователи. Возможно, поиски отсрочатся. Что дальше? Будет ли нарастать количество больных? И вообще, что произойдет быстрее — вымрем мы или найдем лекарство?

Человечество верит в лучшее. Хотя этого никто не гарантировал.

Эта проблема, как и свойственно всем глобальным проблемам, позволила иначе взглянуть на самих себя: а как мы относимся к больным? Что умеем сделать для себя, а не только для них, чтобы болезнь окоротить? Способны ли, скажем, быть верными в супружестве — ведь это профилактика, и очень серьезная. Как жить правильно? Нет, не социально — об этом все утопии, в том числе и новейшего эс-эн-говского времени: как жить правильно казахам, якутам, молдаванам… здесь рекомендациям несть числа. Я о другом. Как цивилизованно жить правильно, в каком направлении должна развиваться культура? Одному человеку и даже «отдельно взятой стране» этого не осилить, получится, как в шутке Задорнова о том, что «первый таксомоторный парк в порядке эксперимента перешел на левостороннее движение». Но лишь только возникает общая грозная опасность, люди начинают договариваться. На это вся надежда…

Александр КУЛЬБЕРГ, член-корреспондент Российской Академии медицинских наук:

Особенность генетики высших организмов, к которым мы все принадлежим, в том, что она фантастически консервативна. Сколько-нибудь значительные изменения в клетке появляются в условиях чрезвычайных воздействий, а дают о себе знать только в последующих поколениях. Мутации четко фиксируются как генетические болезни: они наследуются. Изменения есть, но ни в коем случае нельзя говорить, что эволюция нашего современника качественно отличается от эволюции человека, жившего 300–400 лет назад. Однако надо иметь в виду, что только 20 % генофонда люди получили от своих предков, начиная от одноклеточных и кончая млекопитающими. Основная часть генофонда получена от вирусов. Эта часть пребывает в «спящем» состоянии, в нас как бы встроен мощный тормоз, который не дает этим генам активизироваться. Только очень сильные внешние воздействия способны «разбудить» эти гены: пример — лейкозы жертв Чернобыля.

Но человек связан не только с безумными событиями и результатами своей собственной деятельности, но и с тем, как эти события влияют на весь живой мир. Когда мы читаем, что возник, увы, «парниковый эффект», углекислотный «зонтик» и т. п., и от этого человеку стало плохо, — это, можно сказать, явление антропоцентризма. Потому что плохо стало прежде всего гигантской массе одноклеточных, а ее скорость изменения генофонда невероятно высока по сравнению с нашей. Допустим, в загаженную речку налили еще какой-то грязи. Там масса микробов. Они в ответ произведут вещество, агент, который окажет защищающее действие на их поверхность. Но стоит человеку глотнуть такой воды (а мы пьем воду разной степени очистки) с травмированными микробами, и «те» скомандуют «нашим» внутренним микробам, необходимым для пищеварения: ребята, там что-то страшное — закрывайтесь! После чего часть бактерий погибнет, часть перейдет в «околожизнь» — анабиоз, а кончится все это дисбактериозом, то есть несварением желудка, язвенными процессами.

Кстати, каждая из рекомендаций Минздрава по ПДК, предельно допустимым концентрациям, имеет в виду одно вещество. А их смесь? Ведь те же микроорганизмы, переродившись, «помогают» вскрыть онкогены, контролирующие опухолевые процессы, провоцируют лейкозы… Между прочим, классический лейкоз дает вирус, мало чем отличающийся генетически от вируса СПИД. Он даже в тех же клетках размножается. Так что среда обитания, которую мы так активно портим, мстит за себя…

Как выглядит картина в историческом развитии? Из статистики мы знаем, что в 30-х годах «средний» пациент с таким всем известным заболеванием, как фурункулез, проводил на больничной койке 7-10 дней. Из лекарств тогда был только красный стрептоцид. Теперь, через 60 лет, когда в арсенале врачей десятки самых эффективных препаратов, люди болеют по нескольку недель! О чем это говорит? Во-первых, резко снизилась естественная сопротивляемость. Во-вторых, достижения педиатрии дали возможность спасти очень ослабленных детей и ввести в наше сообщество множество людей с наследственно сниженным иммунитетом. Ныне здравствующий лорд Кельвин, представитель известной английской аристократической фамилии, подарившей миру выдающихся ученых, сам блестящий химик, в книге «Химическая эволюция», в частности, говорит: в свое время человечество будет вынуждено самым серьезным образом осудить Луи Пастера за то, что он когда-то создал основу для борьбы с инфекционными заболеваниями… Естественная селекция сократилась, ропуляция неимоверно разрослась. Несколько лет назад я писал в статье «Экология и СПИД» о том, что если бы иммунитет в среднем был высоким, вероятность заражения была бы существенно меньшей. Кстати, характерная динамика в Америке: при том, что количество инфицированных СПИД растет, умирать от этой болезни стали меньше. Зараженные люди хотят жить полноценной жизнью, борются за свои права. Их боятся, даже травят… Отчасти по этой причине в обществе растет тревога, истерия, которая — мы специально занимались этим вопросом — снижает иммунореактивность. И при случайном контакте такой человек скорее всего окажется жертвой.

Наша лаборатория иммунохимии проводила исследования общей иммунореактивности в рамках бывшего СССР по методике, дающей высокую степень достоверности (шифрованные тесты дали 100 %-ное «попадание» в диагностике): получилось, что примерно четверть населения нездорова. Речь идет о пограничном состоянии — люди не больны, но «всегда готовы» к этому. Перейдем к проблемам футурологии. Как в этой ситуации спастись? Оптимистом здесь быть невозможно, поскольку речь должна идти об изменении образа жизни, стратегии человечества, и это должно носить коллективный характер. При существующих социальных условиях трудно на это надеяться. Тем не менее, если возможен прогресс, он прежде всего в растущем внимании каждого человека к самоограничению. Речь не идет о таком грубом вмешательстве в жизнь людей, как оскопление или наложение гигантских штрафных санкций за рождение ребенка по примеру Китая. Но и лекарствами делу не поможешь, потому что невозможно вылечить мириады одноклеточных организмов. Можно победить одно заболевание — тут же появится что-то еще. Мы говорили об этом с Робертом Гэлло, человеком, который впервые обнаружил СПИД в Америке, и я спросил: «Как ты думаешь, ведь это только икс-заболевание, будет ли игрек?» — «Уже появился. Называется это «синдром хронического утомления», поражает женщин в самом активном детородном возрасте. Нежелание действовать, апатия, вялость, астения». Итак, кажется, включились тормоза БИОЛОГИЧЕСКОГО ОГРАНИЧЕНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПОПУЛЯЦИИ. Решение вопроса только в небольшой степени зависит от медиков, оно лежит в области этики, области гуманитарной. Здесь вопрос роста самосознания. Но это уже совсем другой разговор.