«Если». 1999 № 04.

Проза.

Лайон Спрэг де Камп. Веер императора.

«Если». 1999 № 04

На пятнадцатом году своего правления Цотуга Четвертый, император Куромона, сидел в Тайном чертоге своего Запретного дворца в прекрасном городе Чингуне. Он играл в сахи со своим закадычным другом Рейронищим.

Одни фигуры были вырезаны из цельных изумрудов, другие из цельных рубинов, а квадраты доски сделаны из оникса и золота. На многочисленных полках и столиках в комнате стояли маленькие статуэтки и прочие безделушки. Здесь были также самые разные шарики для игры: из золота и серебра, из слоновой кости и черного дерева, фарфоровые и оловянные, яшмовые и нефритовые, из хризопраза и халцедона.

В шелковом халате, расшитом серебряными лилиями и золотыми лотосами, Цотуга восседал на кресле красного дерева, подлокотники которого были вырезаны в форме драконов, глаза чудовищ сияли подлинными бриллиантами. Час назад император принял ванну, был умащен благовониями, но, несмотря на это и явно удачную игру, все же не выглядел довольным.

— Твоя беда в том, дружище, — заметил Рейро-нищий, — что в отсутствие реальных опасностей, которые могли бы вызывать беспокойство, ты придумываешь воображаемые.

Император не опровергал его. Тайный чертог для того и существовал, чтобы могущественный властитель мог общаться со своим приятелем, а тот — с ним, как простые смертные, без удушающего дворцового подобострастия.

Не случайно приятель императора Рейро был нищим. Ведь у нищего нет резона интриговать против императора или пытаться убить его, чтобы завладеть троном.

Цотуга был опытным правителем, но милостивым его не решился бы назвать никто. При этом он не отличался большим умом, и именно потому временами на него находили приступы ярости. В таких случаях он подвергал страшным карам своих приближенных. Затем, придя в себя, Цотуга раскаивался и иногда даже назначал содержание семьям неправедно загубленных. Он искренне пытался быть справедливым, но для этого ему не хватало самоконтроля и объективности.

Рейро давно приятельствовал с императором. Хотя нищий был совершенно равнодушен к искусству, если не считать случаев, когда представлялась возможность стянуть и продать какую-нибудь изящную вещицу, он с удовольствием выслушивал бесконечные рассказы императора о своей коллекции, наслаждаясь роскошной дворцовой едой. За время дружбы с императором Рейро уже заработал двадцать фунтов.

— Да неужели! — воскликнул император. — Тебе хорошо говорить. Ведь не тебя по ночам навещает призрак собственного отца, угрожая страшными карами.

Рейро пожал плечами.

— Ты знал, на что идешь, когда решился отравить старика. Это входит в правила игры, дружище. За то, что ты приобрел, я бы охотно перенес сколько хочешь ночных кошмаров. А как выглядит старый Хэрио в твоих видениях?

— Все тем же гнусным тираном. Я просто вынужден был умертвить его — ты знаешь, — потому что иначе бы он развалил империю. Но не вздумай распускать язык.

— Все, что я слышу от тебя, не выходит за пределы этих стен. Но если ты думаешь, что о судьбе Хэрио никто не знает, то обманываешь себя.

— Я полагаю, об этом догадываются. Хотя в случае смерти правителя всегда подозревают, что дело нечисто. Как говорил Дохай, для робкой птички любая ветка змея. — Но, — продолжал император, — это не решило моих проблем. Я ношу под одеждой кольчугу. Я сплю на матрасе, который плавает в пруду из ртути. Я перестал посещать своих женщин, потому что, когда я лежу в их объятиях, любой заговорщик может подкрасться и заколоть меня кинжалом. Должен тебе сказать, императрице, не по вкусу это воздержание. Но все же угрозами и пророчествами Хэрио нельзя пренебрегать. Этот дурак Козима ничего не делает, только заклинает и воскуряет благовония, что, возможно, прогоняет демонов, но не может затупить сталь в руках недругов-людей. Что ты мне посоветуешь, Нищенская Сума?

Рейро поскреб в затылке.

— Есть один старый колдун по имени Аджендра — темнокожий, с носом, похожим на клюв, и круглыми глазами. Он недавно прибыл в Чингун из Малвана. Аджендра зарабатывает на скудное пропитание тем, что продает приворотное зелье а также, погрузившись в транс, отыскивает пропавшие драгоценности и прочую ерунду. Он утверждает, что у него есть магическое оружие такой мощи, что против него никто не сможет устоять.

— Что это за оружие?

— Он не говорил.

— Если оно так могущественно, почему он не царь?

— Как он может сделаться правителем? Аджендра слишком стар, чтобы вести войска в битву. Кроме того, святой орден, к которому он принадлежит — малванские мудрецы называют себя святыми, да только все они мошенники, — запрещает применять оружие иначе как для самообороны.

— Кто-нибудь видел это оружие?

— Нет, дружище, но ходят слухи, что Аджендра пользовался им.

— Да? И что же?

— Ты знаешь соглядатая Нанку?

Император сдвинул брови.

— Прошел слух, что этот человек исчез. Говорят, дурная компания, за которой он следил, узнала, кто он, и разделалась с ним.

Нищий хмыкнул.

— Близко, да не в яблочко. Этот Нанка был отъявленным мерзавцем, он зарабатывал на жизнь, донося о кражах и вымогательствах. Он заявился в хижину Аджендры с простым и здравым намерением свернуть старику шею и завладеть его пресловутым оружием.

— Ну, и?..

— Нанка оттуда не вышел. Патрульный полицейский застал Аджендру сидящим со скрещенными ногами в медитации и не обнаружил ни следа бывшего соглядатая. Поскольку Нанка был здоров, как бык, а лачужка крохотная, труп там спрятать негде. Как говорят: тот, кто роет яму другому, рано или поздно сам в нее попадет.

— Да, — покачал головой Цотуга, — надо будет навести справки. Ладно, на сегодня хватит! Я должен показать тебе свое новое приобретение.

Рейро, издав неслышный стон, приготовился к длительному рассказу об истории и необычайной ценности какой-нибудь безделушки. Однако мысль о дворцовой кухне поддерживала его дух.

— Куда же я подевал эту штуку? — спросил себя Цотуга, обмахивая лоб сложенным веером.

— Какую именно, дружище? — поинтересовался нищий.

— Это топазовая статуэтка богини Амарашупи времен династии Джамбон. Ох, пусть мои кишки покроются язвами! Я становлюсь все более рассеянным день ото дня.

— Хорошо, что хоть твоя голова всегда при тебе! Как говаривал мудрый Ашузири, надежда — обманщица, разум — путаник, память — предательница.

— Я точно знаю, — бормотал император, — что поставил ее на самое видное место. А теперь не могу припомнить, что это было за место.

— В Запретном дворце, наверное, десять тысяч таких мест, — сказал Рейро. — Пожалуй, есть свои преимущества и у бедняка. Когда имеешь мало, не приходится задумываться, где что искать.

— Ты чуть не уговорил меня, я горю желанием поменяться с тобой местами, да долг не позволяет. А черт, куда же подевалась эта чепуховина? Ладно, давай лучше сыграем еще разок. Ты играешь красными, я — зелеными.

Два дня спустя император Цотуга сидел в тронном зале в парадном облачении, которое довершала высокая корона. Этот головной убор, украшенный павлиньими перьями и драгоценными камнями, весил не меньше десяти фунтов. В нем даже было секретное отделение. Из-за тяжести короны Цотуга, когда мог, избегал надевать ее.

Привратник ввел Аджендру. Малванский колдун шел, опираясь на посох. Это был высокий, худой, согбенный старик с белой бородой. Все остальное — лицо цвета красного дерева, грязный тюрбан в форме луковицы, неопрятная одежда и босые ноги — было коричневым. Темная фигура резко контрастировала с золотом, пурпуром, зеленью и синевой торжественного зала.

Надтреснутым голосом, выговаривая куромонские слова с акцентом, Аджендра произнес официальное приветствие:

— Жалкий червь покорно склоняется перед Твоим неописуемым Величием!

И мудрец принялся медленно, с трудом опускаться на колени.

Император сказал:

— Из уважения к твоим годам, старик, я разрешаю тебе не падать ниц. Просто расскажи нам о своем непобедимом оружии, — и жестом приказал ему подняться.

— Ваше императорское величество слишком добры к недостойному. Посмотрите сюда.

Из рваного рукава малванец достал большой расписной веер. Как и все присутствующие, Аджендра не смотрел в лицо императору, поскольку считалось, что тот, кто взглянет на правителя, будет ослеплен его величием и славой.

— Этот веер, — продолжал Аджендра, — был сделан для царя островов Гволинга известным мудрецом Цунджингом. В силу многих случайностей, перечислением которых я не буду утомлять Ваше императорское величество, он попал в недостойные руки вашего покорного слуги.

— По виду веер не отличается от любого другого. В чем же его сила? — спросил император.

— Все очень просто, о высочайший. Любое живое существо, если махнуть на него веером, исчезает.

— О! — воскликнул император. — Так вот какая участь постигла Нанку!

Вид у Аджендры был самый невинный.

— Мерзкий червяк не понимает слов Вашего божественного величества.

— Неважно. Куда же деваются жертвы?

— По одной теории моей философской школы они переносятся в некое высшее измерение. Согласно другой — распадаются на составляющие их атомы, которые, однако, сохраняют взаимные связи, так что по сигналу могут снова воссоединиться…

— Ты хочешь сказать, что можешь отменить действие веера и вернуть пропавших?

— Да, сверхвеликий государь. Нужно сложенным веером стукнуть себя по запястьям и по лбу в соответствии с простым кодом, и — хоп! — пропавший уже перед вами. Не желает ли Ваше величество убедиться воочию, как действует веер? Никакой опасности для испытуемого не будет, поскольку жалкий червь может моментально вернуть его.

— Прекрасно, добрый мудрец. Только будь осторожен и не махни на нас. Кого ты предлагаешь для пробы?

Аджендра оглядел тронный зал. Среди привратников, стражников и чиновников началось движение. Свет мерцал и переливался на позолоченных доспехах и шелковых одеждах, так как каждый стремился спрятаться за колонну или за другого придворного.

— Ну, кто вызовется добровольцем? — спросил император. — Ты, Дзакусан?

Первый министр упал ниц перед троном.

— Великий император, здравствуй вечно! Твой погрязший в пороках слуга в последнее время слаб здоровьем. К тому же у него девять детишек, которых надо вырастить. Он униженно просит своего господина извинить его.

На тот же вопрос другие придворные лепетали нечто подобное. Наконец подал голос Аджендра:

— Если мне будет позволено дать совет Вашему великолепию, может быть, лучше сначала опробовать веер на каком-нибудь животном, скажем, на кошке или собаке.

— О! — воскликнул Цотуга. — Замечательно. Нам известно такое животное. Суракаи, принеси сюда эту поганую собачонку, принадлежащую императрице, это маленькое лающее чудовище.

Посланный тут же унесся из зала на роликовых коньках. Вскоре он вернулся с маленькой мохнатой белой собачкой, которая лаяла не переставая.

— Начинай, — повелел император.

— Недостойный слушает тебя и повинуется, — ответил Аджендра, раскрывая веер.

Лай собачонки оборвался, как только волна воздуха от веера донеслась до нее. Суракаи сжимал в руках пустой поводок. Придворные зашептались.

— Клянусь Небесными Чиновниками! — воскликнул император. — Это впечатляет. Теперь верни собачонку. И страшись, если это у тебя не получится. Императрица не допустит, чтобы ее любимица осталась в другом измерении.

Аджендра добыл из другого рукава маленький томик и начал перелистывать страницы. Затем он поднес к глазу лупу.

— Вот, — сказал он. — Собака. Два раза по левому, три раза по правому, один раз по голове.

Аджендра, держа сложенный веер в правой руке, дважды легко хлопнул себя по левому запястью, потом переложил веер в левую руку и хлопнул по правому запястью, затем один раз по лбу. В ту же секунду собака появилась. Не переставая лаять, она подбежала и к трону и спряталась под ним.

— Прекрасно, — молвил император. — Оставим животное в покое. А это что, сборник шифров?

— Да, великий государь. В книге перечислены все живые существа, которые подчиняются силе веера.

— Ну, давай теперь испробуем его на человеке — каком-нибудь никчемном. Мишухо, нет ли у нас приговоренного преступника?

— Здравствуй вечно, несравненный! — произнес министр юстиции. — У нас есть убийца, которому завтра должны отрубить голому. Привести его?

Преступника привели. Аджендра движением веера заставил его исчезнуть, а затем вернул.

— Ну и дела! — сказал убийца. — Твоего презренного раба подвергли какому-то ужасному заклятью.

— Где ты оказался, когда исчез? — спросил император.

— Я и не знал, что исчезал, великий император! — ответил убийца. — Я почувствовал головокружение и чуть было не потерял сознание на какой-то момент — а потом очутился снова здесь, в Запретном дворце.

— Ты исчезал на самом деле… Мишухо, принимая во внимание услуги, которые этот заключенный оказал государству, замени смертную казнь двадцатью пятью ударами плетью и освободи несчастного. Ну, доктор Аджендра!..

— Я весь внимание, о повелитель мира!

— Какова сила твоего веера? Есть ли у него срок годности, может быть, он нуждается в подзарядке?

— Нет, благородный государь. Во всяком случае, его сила не уменьшилась за столетия, с тех пор как Цунджинг сделал его.

— Действует ли он на большое животное, скажем, на лошадь или слона?

— Не только. Когда внук царя Гволинга, для которого и был создан веер, царевич Вангерр, как-то встретил дракона на острове Баншоу, он смел чудовище с лица земли тремя сильными взмахами.

— Хм. Значит, веер довольно мощный. Теперь, мой добрый Аджендра, я полагаю, тебе следует вернуть назад соглядатая Нанку, на котором ты испытал свое искусство несколько дней назад!

Малванец бросил взгляд на лицо императора. Придворные зашептались, видя явное нарушение этикета, но Цотуга, казалось, ничего не заметил. Мудрец был очевидно удовлетворен тем, что правителю известно об этом исчезновении. Он принялся перелистывать книгу, пока не дошел до слова «соглядатай». Затем хлопнул себя четыре раза по левому запястью и два раза по лбу.

Появился высокий дородный человек в нищенских лохмотьях. Нанка все еще был на роликовых коньках, на которых вкатился в хижину Аджендры. Он не был готов к появлению во дворце, ноги его подгибались, он поскользнулся и упал на мраморный пол из красных, белых и черных квадратов. Император захохотал, придворные позволили себе слегка улыбнуться. Когда соглядатай, весь красный от ярости и удивления, поднялся на ноги, Цотуга сказал:

— Мишухо, дай ему десять плетей за попытку ограбления. Скажи ему, что в другой раз он может расстаться с головой или будет брошен в кипящее масло. Убери его отсюда. Теперь, о достойный мудрец, скажи, сколько ты хочешь за это волшебное устройство и за книгу шифров к нему?

— Десять тысяч золотых драконов, — ответил Аджендра, — и сопровождение до границ моей страны.

— Ого! Не многовато ли для святого и аскета?

— Я прошу не для себя, ничтожного, — молвил малванец. — Я собираюсь построить храм моим возлюбленным богам в родной деревне. Там я проведу остаток дней в медитации о Высших Сущностях.

— Похвальное намерение, — заметил Цотуга. — Пусть оно исполнится. Чингуту, обеспечь доктору Аджендре надежный эскорт в Малван. Пусть сопровождающие получат грамоту от царя царей, удостоверяющую, что они благополучно доставили Аджендру и не убили его ради золота.

— Твой жалкий слуга слушает и повинуется, — ответил военный министр.

Весь следующий месяц дела во дворце шли благополучно. Император сдерживал свой нрав. Зная о волшебном веере, которым теперь владел вспыльчивый монарх, никто не осмеливался сердить его. Даже императрица Насако, хотя и злилась, что ее муж так бессердечно обошелся с ее любимицей, держала острый язычок за зубами. Цотуга вспомнил, где была спрятана статуэтка Амарашупи, и какое-то время был почти счастлив.

Но, как давным-давно, во времена династии Джамбон говорил философ Дохай, все проходит. Настал день, когда министр финансов Яэбу попытался рассказать Цотуге, как действует это чудесное новое изобретение — бумажные деньги. Император настойчиво требовал объяснить, почему нельзя просто отменить все налоги, чтобы людям жилось полегче, и платить по государственным счетам только что напечатанными банкнотами. Цотуга пребывал в раздражении, потому что накануне еще одна из его драгоценных безделушек затерялась.

— Ваше небесное величество! — принялся причитать Яэбу. — Это уже пытались проделать в Гволинге полвека назад! Ценность бумажных денег свелась к нулю. Ни один человек не стал торговать, поскольку никто не хотел получать ничем не обеспеченные банкноты. Они снова были вынуждены вернуться к меновой торговле.

— Мы считаем, что несколько голов, насаженных на шесты, поправят такое положение, — грозно изрек Цотуга.

— Царь Гволинга уже пробовал это средство, — ответил Яэбу. — Но ничего не добился. Рынок оставался пустым. Горожане начали голодать…

По мере того как дискуссия продолжалась, император, который имел весьма слабое понятие об экономике, все больше раздражался и терял терпение. Не обращая на это внимания, Яэбу продолжал приводить доказательства. В конце концов император вспылил:

— Да поразит огонь твою задницу, Яэбу! Мы покажем тебе, как все время повторять своему повелителю «нет», «однако» и «невозможно»! Вон отсюда, любезный!

Цотуга неожиданно выхватил веер, раскрыл его и махнул на Яэбу. Министр исчез.

«Да, — задумался Цотуга, — эта штука, и вправду, действует. Теперь нужно вернуть Яэбу, я ведь на самом деле не собирался уничтожать этого достойного человека. Просто он раздражал меня бесконечными «если», «но» и «нельзя». Ну-ка, посмотрим, куда же я дел книгу шифров? Помнится, я спрятал ее в особом месте, чтобы при случае сразу найти. Но где это место?».

Сначала император заглянул в широкие рукава расшитого шелком халата, которые в Куромоне служили вместо карманов. Там книги не оказалось.

Затем император встал со своего делового трона и отправился в императорский гардероб, где висело на вешалках больше ста халатов. Шелковые халаты для официальных случаев, тонкие на теплое время года и стеганые на зиму. Окрашенные в алый, изумрудный, шафрановый, голубой, кремовый, фиолетовый и все другие цвета, которые только были в распоряжении красильщиков.

Цотуга шел вдоль одежд, ощупывая рукава каждого. За ним следовал хранитель императорского гардероба, приговаривая:

— О божественный властитель! Позволь твоему недостойному слуге избавить тебя от столь низкого занятия!

— Нет, мой добрый Шакатаби, — отвечал Цотуга, — мы никому не можем доверить эту работу.

Цотуга прошел вдоль всего ряда халатов, старательно проверив каждый из них. Затем он начал искать по всему Запретному дворцу, выворачивая ящики письменных столов и комодов, перебирая полки с бумагами и требуя, чтобы ему подали ключи от сундуков и сейфов.

Спустя несколько часов усталость вынудила императора прекратить поиски. Упав на резное кресло в Тайном чертоге, он ударил в гонг. Когда в комнату прибежали слуги, император объявил:

— Мы, Цотуга Четвертый, обещаем в награду сотню золотых драконов тому, кто найдет пропавшую книгу шифров для нашего чудодейственного веера!

Весь этот день в Запретном дворце шли лихорадочные поиски. Десятки слуг в войлочных тапочках сновали кругом, открывая все дверцы, шаря во всех ящиках, перебирая и разглядывая каждую вещь. Наступила ночь, но книга не была найдена.

— Проклятие! — пробормотал Цотуга. — Бедному Яэбу конец, если не найдется эта мерзкая книга. Да и с веером впредь надо быть осторожнее.

Наступила весна, все во дворце шло своим чередом. Однажды Цотуга катался на роликовых коньках по дорожкам дворцового сада вместе с военным министром Чингиту. Император упрекал Чингиту в недавнем поражении, которое куромонские войска потерпели от степных кочевников; министр приводил оправдания, которые Цотуга посчитал лживыми. И тут император вновь вышел из себя.

— Подлинная причина, — рявкнул император, — в том, что твой двоюродный брат, генерал-квартирмейстер, брал взятки, а на важные посты назначал своих никчемных родственников, поэтому наши воины были плохо вооружены! И ты знал об этом! Так вот же тебе!

Взмах веера, и Чингиту исчез. Таким же образом вскоре испарился первый министр Дзакусан.

Вскоре отсутствие министров стало ощущаться. Цотуга не мог самолично надзирать за сотнями чиновников обезглавленных министерств. Государственные служащие все больше погрязали в распрях, безделье, кумовстве и казнокрадстве. Дела в Куромоне шли плохо из-за инфляции, вызванной тем, что Цотуга ввел в обращение бумажные деньги. В правительстве началась неразбериха.

— Вам нужно что-нибудь придумать, государь, — сказала императрица Насако, — не то пираты с архипелага Гволинг и эти степные разбойники разделят Куромон на кусочки. Как апельсин.

— Но что же, во имя пятидесяти семи главных божеств, я могу сделать? — воскликнул Цотуга. — Черт возьми, если бы у меня была книга шифров, я смог бы вернуть Яэбу, и он привел бы в порядок финансы.

— Забудьте об этой книге. На вашем месте я бы сожгла чудодейственный веер, пока он не принес еще больших неприятностей.

— Ты сошла с ума, женщина! Ни за что!

Насако вздохнула.

— Как говорил мудрец Дзуику, тому, кто использует тигра как сторожевую собаку, чтобы охранять свои богатства, вскоре не будут нужны ни богатства, ни сторожевая собака. Во всяком случае, назначьте нового первого министра, чтобы он разобрался в этом хаосе.

— Я просмотрел список возможных кандидатов, но всех отверг. Один связан с людьми, пытавшимися убить меня девять лет назад, другого обвиняют во взяточничестве, хотя прямых доказательств и не имеется, третий слаб здоровьем…

— Есть ли в вашем списке Замбен из Джомпеи?

— Первый раз слышу это имя. А кто он?

— Главный надзиратель за дорогами и мостами в провинции Нефритовых гор. Говорят, он прекрасно умеет управляться с людьми.

— Как ты о нем узнала? — подозрительно спросил император.

— Он двоюродный брат моей первой придворной дамы. Она уже давно превозносит его достоинства. Я особенно не прислушивалась к ее ходатайствам, зная, что государь не любит, чтобы мои придворные использовали свое положение в интересах собственной родни. Но в вашем теперешнем затруднительном положении вы могли бы хотя бы посмотреть на него.

— Прекрасно, пусть его покажут.

Таким образом Замбен из Джомпеи стал первым министром. Бывший надзиратель за дорогами и мостами был лет на десять моложе императора. Красивый, веселый, очаровательный и беззаботный, он скоро сделался популярным при дворе, — если, конечно, не считать тех, кто возненавидел нового фаворита. Цотуга, правда, уличал Замбена в легкомыслии и говорил, что тот с недостаточным уважением относится к тонкостям дворцового этикета. Но Замбен проявил себя как способный администратор, и вскоре государственная машина заработала без сбоев.

Однако, как говорится, самая плохая крыша во всей деревне у кровельщика. Император не подозревал, что Замбен и императрица Насако были тайными любовниками. Впрочем, они стали ими еще до его возвышения. Прежде обстоятельства препятствовали удовлетворению их страсти, они могли лишь изредка встречаться в одном из летних павильонов Насако на холмах.

В Запретном дворце встречаться стало еще труднее. Дворец кишел слугами, которые мгновенно разнесли бы сплетни. Влюбленной парочке приходилось прибегать к «военным хитростям». Как-то раз Насако объявила, что удаляется одна в летний дом, чтобы сочинить поэму. Ко всему прочему Замбен неплохо писал стихи, он заранее сочинил за нее поэму, а затем спрятался в летнем доме, дожидаясь ее прибытия.

— Этого стоило так долго ждать, — сказала императрица, надевая одежды. — Толстый дурак Цотуга уже год не прикасался ко мне, а для женщины с горячей кровью, вроде меня, необходимо часто подбрасывать дрова в огонь. Представляешь, он даже не посещает своих хорошеньких молоденьких любовниц, хотя ему нет еще и пятидесяти.

— Почему? Он до времени одряхлел?

— Нет, просто боится, что его убьют. Какое-то время он пробовал заниматься этим сидя, чтобы иметь возможность оглядываться в поисках возможных убийц. Но с тех пор, как он не расстается с кольчугой, любовные занятия с ним никому не доставляют радости. И он отказался от них совсем.

— Разумеется, мысль об ударе кинжалом в спину угнетает не только дух мужчины. Но если — да хранят императора боги — что-нибудь все же случится с Его небесным величеством…

— Каким образом? — спросила Насако. — Никакой убийца не посмеет и приблизиться к нему, пока у него есть веер.

— Куда он прячет его на ночь?

— Под подушку. И спит, сжимая сокровище в руке. Надо быть по меньшей мере крылатым демоном, чтобы добраться до него, когда он плавает на матрасе по пруду из ртути.

— Против стрелы из далеко бьющего арбалета или выстрела веер бессилен…

— Нет, императора слишком хорошо стерегут, чтобы стрелок мог подобраться достаточно близко, к тому же он спит, не снимая кольчуги.

— Ладно, поглядим, — сказал Замбен. — Тем временем, Нако, любовь моя, не повторить ли нам?..

— Ты несравненный любовник! — воскликнула Насако, сбрасывая одежды, в которые только что облачилась.

В последующие два месяца при дворе отметили, что Замбен снискал подлинное расположение императора. Он действовал так ловко, что вытеснил Рейро-нищего и сам сделался закадычным другом властителя. Замбен даже занялся историей искусств, чтобы восхищаться любимыми безделушками Цотуги со знанием дела.

Недоброжелатели фаворита ворчали, что дружба с министром — это попрание закона. Это нарушает мистическое равновесие пяти элементов, к тому же у Замбена могут появиться узурпаторские намерения, а эта дружба дает ему возможность осуществить их. Но никто не рискнул обсудить эту тему со вспыльчивым Цотугой. Придворные только пожимали плечами и говорили:

— В конце концов, предупредить его — долг императрицы, а если она этого не может, то мы и подавно.

Замбен, не переставая улыбаться, умело руководил правительством в течение дня и приятельствовал с императором по вечерам.

Наконец возможность представилась. Сражаясь с Замбеном в сахи, император поигрывал веером. Замбен уронил фигуру — слона — на пол, и фигурка закатилась под стол.

— Давай я достану, — сказал император, — мне ближе.

Пока Цотуга шарил под столом, у него упал веер. Когда он выпрямился, держа в руках фигурку, Замбен протянул ему веер. Цотуга мгновенно выхватил магический предмет из рук министра.

— Прости мою грубость, — извинился император, — но я вынужден не выпускать веер из рук. Глупо, что я не положил его, когда полез за твоим слоном. Сейчас твой ход.

Несколько дней спустя в летнем доме императрица Насако спросила Замбена:

— Ты заполучил его?

— Да, — ответил Замбен, — подсунуть дубликат оказалось делом нетрудным.

— Тогда чего же ты дожидаешься? Смахни этого старого жирного дурака с лица земли!

— Тихо, моя радость. Я должен быть уверен в поддержке своих сторонников. Как говорится, тот, кто съест тыкву в один присест, поплатится за обжорство. Кроме того, меня мучают сомнения.

— Фи! Неужели ты храбрец только в постели, а как доходит до мечей, трус?

— Нет, я просто осторожен: стараюсь не гневить богов и не глотать кусок, который мне не прожевать. Поэтому я применю веер, только если кто-то попробует причинить мне зло. Зная твоего царственного супруга, я уверен, что скоро он заставит меня прибегнуть к защите.

Настал вечер, когда Замбен, до того не отличавшийся особым искусством играть в сахи, неожиданно выиграл у императора пять раз подряд.

— Проклятие! — воскликнул Цотуга, потеряв пятого короля. — Ты что, брал уроки? Или скрывал свое умение?

Замбен ухмыльнулся и развел руками.

— Наверное, Божественные Чиновники руководили моими ходами.

— Ты… ты… — Цотуга затрясся от гнева. — Я покажу тебе, как смеяться над императором! Вон из этого мира!

Император выхватил веер и махнул им, но Замбен не исчез. Цотуга махнул еще раз.

— Боги, неужели он потерял силу? — вопросил Цотуга. — Или это не настоящий…

Он не докончил фразы, потому что Замбен, раскрыв подлинный чудодейственный веер, махнул им на императора. Несколько позже он объяснял императрице:

— Я знал: когда он обнаружит, что веер не действует, то начнет подозревать подмену. Поэтому ничего не оставалось, кроме как пустить в ход оригинал.

— Что же мы скажем придворным и всему народу?

— Я все продумал. Мы представим дело так, что, разморенный жарой, он в рассеянности махнул веером на самого себя.

— Ты думаешь, это сойдет?

— Не знаю. Но кто отважится проверять, так ли это? Во всяком случае надеюсь, что после недолгого траура ты выполнишь свою часть договора.

— С большой охотой, любовь моя.

Вот так и получилось, что вдовствующая императрица вышла замуж за Замбена из Джомпеи после того, как он по ее приказу отправил в небытие двух своих предыдущих жен. Министр носил теперь официальный титул императора, хотя и не обладал всей полнотой императорской власти. Формально он был консортом при вдовствующей императрице и опекуном и регентом ее наследника.

Что же касается времен, когда четырнадцатилетний царевич Вакамба достигнет совершеннолетия, о них Замбен не беспокоился. Он был уверен, что, как бы там ни было, сумеет очаровать юного императора и сохранить свою власть и привилегии.

Он подумывал о том, чтобы убить принца, но довольно скоро отказался от этого плана. Побоялся, что Насако в отместку убьет его самого, ведь она значительно превосходила его по числу сторонников. Перед ним стояла довольно сложная задача сохранять с ней добрые отношения. Императрица была разочарована, обнаружив, что ее новообретенный муж вовсе не вечно жаждущий страсти фавн, а честолюбивый политик, настолько поглощенный дворцовыми интригами, тонкостями управления и религиозными обрядами, что у него оставалось весьма немного времени и сил, чтобы подкидывать дров в ее огонь. На упреки молодой супруги он ответил, что ему в голову пришла новая идея.

— Что это за идея? — требовательно спросила она.

— Больше, — ответил он, — я не потрачу и минуты на поиски книги шифров. Вместо этого я займусь реконструированием шифра методом проб и ошибок.

— Каким образом?

— Я стану пробовать различные комбинации похлопываний веером и записывать результат. За столетия, пока существует этот веер, с его помощью наверняка были отправлены в небытие сотни разных существ.

На следующий день Замбен в сопровождении шести тяжело вооруженных дворцовых стражников сидел в тронном зале, где не было больше никого, кроме двух секретарей. Замбен хлопнул себя по левому запястью один раз. На полу перед ним появился нищий.

Нищий вскрикнул от ужаса и упал без чувств. Когда же он пришел в себя, то выяснилось, что его отправили в небытие больше ста лет назад в одной рыбацкой деревушке на берегу океана. Попрошайка был потрясен, внезапно оказавшись во дворце. Замбен скомандовал:

— Пишите: один хлопок по левому запястью — нищий. Дайте ему золотой и выведите отсюда.

Два хлопка по левому запястью вернули к жизни свинопаса, и это тоже было зафиксировано. В течение дня были возвращены из иного измерения самые разные люди. Однажды появился рыкающий леопард. Два стражника бросились на него, но он прыгнул в открытое окно и был таков.

Некоторые комбинации похлопываний не давали никаких результатов. Либо они не были связаны с какими-то определенными видами жертв, либо таких существ никогда не касались чары веера.

— Пока все в порядке, — сказал Замбен императрице вечером того же дня.

— А что, если твои опыты вернут сюда Цотугу?

— Клянусь пятьюдесятью семью главными божествами, я об этом не подумал! Но я полагаю, что для возвращения императора необходима сложная комбинация многих похлопываний. Да если я его и увижу, то немедленно отошлю назад.

— Берегись! Я уверена, что рано или поздно веер принесет зло тому, кто им пользуется.

— Не бойся, я буду осторожен.

На следующий день эксперименты возобновились, секретари продолжали составлять список, куда входило все большее число формул. Три удара по левому запястью, потом по правому и по лбу вернули пропавшего министра финансов. Яэбу пребывал в страшном потрясении.

Следом за Яэбу появились осел и ткач. Когда осла поймали и вывели из дворца, а ткача успокоили и, дав денег, отослали домой, Замбен хлопнул три раза по левому и по правому запястью и четыре раза по лбу.

Послышался шум воздуха, и в зале, заняв большую его часть, появился дракон. Замбен, у которого от страха отвисла челюсть, словно прирос к трону. Дракон взревел, и стражники бросились наутек, грохоча доспехами.

У Замбена в мозгу мелькнуло воспоминание о некогда слышанной истории. Несколько столетий назад веер спас царевича Гволинга, Вангерра, от дракона на острове Баншоу. Наверное, это и есть тот монстр.

Замбен принялся разворачивать веер, но от изумления и страха опоздал на несколько секунд. Мощная чешуйчатая голова броском устремилась вниз, челюсти со стуком сомкнулись.

Единственным человеком, который оставался в зале, был один из секретарей, спрятавшийся за троном. Он услышал один-единственный крик. Затем дракон стал протискиваться в окно, ломая оконную раму и, так как отверстие все равно было недостаточно велико, сокрушил довольно большую часть стены. Писец выглянул из-за трона и увидел чешуйчатый хвост, исчезающий в рваной дыре. В тронном зале облаком стояла кирпичная и гипсовая пыль.

Яэбу и Насако стали со-регентами. Лишившись мужа, похотливая вдовствующая императрица завела шашни с красавчиком-конюхом. Яэбу, человек скромного происхождения, не стремился к любовной связи с императрицей и довольствовался тем, что стал первым министром. Он управлял империей несколько неуверенно и не очень ловко, но небезуспешно.

Поскольку в государстве не было императора, хотя бы и номинального, решено было возвести на трон царевича Вакамбу. После церемонии, длившейся целый день, юноша медленно снял с себя украшенную перьями корону.

— Ну и тяжелая, — устало сказал он и ткнул кулаком в царственный атрибут. Яэбу беспокойно засуетился вокруг, приговаривая:

— Осторожнее, мой повелитель! Не повредите священный убор!

Вдруг что-то щелкнуло, и внутри короны отскочил металлический клапан.

— А здесь, оказывается, секретное отделение, — воскликнул Вакамба, — а в нем… что же это такое? Книга. Клянусь пятьюдесятью семью божествами, это, должно быть, книга с шифрами, которую так искал отец!

— Покажи! — в один голос воскликнули Яэбу и Насако.

— Да, это точно она. Но с тех пор как дракон проглотил веер вместе с отчимом, она ни на что не годится. Нужно положить ее в архив к другим диковинам.

Но Насако сказала:

— Нужно попросить Козиму сделать другой чудодейственный веер, тогда книгой опять можно будет пользоваться.

Однако не сохранилось никаких свидетельств тому, увенчались ли усилия придворного мудреца Куромона успехом. Насколько мне известно, книга шифров покоится в куромонских архивах в Чингуне, а те, кто, как Цотуга и Дзакусан, по мановению веера исчезли с лица земли и не вернулись, все еще дожидаются спасения.

Перевела с английского Валентина КУЛАГИНА-ЯРЦЕВА.

Ларри Нивен. Загадай желание.

«Если». 1999 № 04

Его разбудил громкий скрежет. Кто-то, немилосердно дергая и раскачивая, вытаскивал его жилище из песка. Затем выскочила пробка, и убежище залил яркий солнечный свет. Предельно сжатая субстанция, которая звалась Кризераст Ужасный, выбрала именно это короткое мгновение для того, чтобы вырваться на свободу.

Кризераст попытался собраться с мыслями и понять, что происходит, но он спал так долго…

Очень долго. Возле бутылки стоял старик. А вокруг, куда ни бросишь взгляд, расстилалась пустыня. Кризераст, который был выше самых высоких деревьев и продолжал расти, видел лишь бесконечные мили желтого песка, сверкающего в лучах обжигающего солнца. Далеко на юге он разглядел пруд, окруженный чахлыми деревьями, но больше никаких признаков жизни. А ведь когда он скрылся в своем убежище, здесь шелестел кронами великолепный зеленый лес!

Интересно, кто явился на сей раз? Надо же, уставился на Кризераста, не сводит с него глаз — наверное, принял его за облако уплывающего в небо дыма. Судя по ауре, старик знаком с магией, однако давно не прибегал к ее помощи. У его ног рядом с бутылкой лежит обвязанный веревкой золотой слиток (или шкатулка?)…

Золото… Магия этого мягкого металла не подчиняется никаким законам. Его невозможно заколдовать. А некоторых оно сводит с ума — люди почему-то ценят его чрезвычайно высоко. И зачем только незнакомец притащил такую тяжесть в пустыню? Может быть, именно диковинные волшебные свойства золота помогли человеку отыскать путь к месту, где отдыхал Кризераст?

Люди всегда стремились заполучить как можно больше золота. Однажды Кризераст дал троим просителям столько, что те не могли ни унести, ни спрятать свое сокровище. Сам же он с удовольствием наблюдал за тем, как они пытаются решить задачку, не имеющую решения. А потом пришли бандиты и испортили ему все веселье.

Бесформенная белая тряпка окутывала большую часть тела мужчины — открытыми оставались лишь руки с узловатыми пальцами да почти черное от загара лицо. Глаза старика окружала сетка глубоких морщин, а длинный крючковатый нос, обгоревший на солнце и облезлый, напоминал орлиный клюв. Губы незваного гостя были плотно сжаты, он совершенно спокойно наблюдал за тем, как распухает, увеличиваясь в размерах, громадное облако.

Кризераст наконец успокоился — туманная субстанция приняла очертания могучего воина. Он добродушно прорычал:

— Назови себя, о мой спаситель!

— Меня зовут Хромой, — ответил старик. — А ты, я полагаю, ифрит.

— Верно! Я Кризераст Ужасный, но тебе не следует меня бояться, о спаситель. Чем я могу отплатить тебе за доброту?

— Что я…

— Три желания! — проревел Кризераст, который просто обожал порезвиться. — Ты имеешь право на три желания, и я их исполню, если, конечно, мне это будет под силу.

— Я хочу снова стать здоровым, — заявил Хромой.

Ответ прозвучал слишком быстро! Значит, перед Кризерастом далеко не простофиля. Отлично, чем умнее оппонент, тем веселее получаются шутки.

— Чем ты болен?

— Кризераст, ты наделен даром, намного превосходящим способности человека, и в состоянии сам все увидеть. Главное — я хочу быть абсолютно здоровым. И вот еще что… — Собеседник сел на песок и снял с левой ноги тапок. Кризераст увидел, что ступня вывернута внутрь, а ее внешнюю часть украшает толстая мозоль. — Я таким родился.

— Почему ты не вылечил себя сам? Ты же волшебник, я это чувствую.

— Был волшебником, — улыбнувшись, поправил его Хромой.

Кризераст понимающе кивнул. За десятки тысяч лет мировая мана — сила, рождающая заклинания, — практически иссякла. Первыми превратились в миф существа, наделенные самой могучей магией. Ифриты видели гибель богов, были свидетелями того, как лишились своего дара и умерли драконы, как жители морских глубин постепенно превратились в самых обычных обитателей подводного царства, наблюдали за тем, как люди заселяют и преображают Землю.

— Да, когда-то магия обладала могуществом, — согласился Кризераст. — Так почему же ты не исцелил ногу?

— Мне пришлось бы истратить половину всей своей силы. Когда я ею владел, это имело значение. Теперь же я просто не в состоянии поправить свое здоровье.

— Зато сейчас у тебя есть я. Итак, повтори, чего же ты хочешь?

— Стать здоровым.

Похоже, Хромой надеется избавиться от всех болезней, которыми страдают люди. За одно желание? Ну и ну! Впрочем, он выразился достаточно ясно.

— Есть вещи, которых я сделать не могу… — проворчал Кризераст.

— Я ведь не прошу у тебя молодости. Я ставлю только выполнимые условия.

— Существо твоего вида не может быть абсолютно здоровым.

— Хорошо, поправь лишь то, что способен поправить — но не меньше!

Хромой грамотно сформулировал свою волю. Вполне доступно. И недвусмысленно — никак не придерешься.

В пустыне магия еще сильна. Кризераст прекрасно знал, что сумеет изучить организм Хромого и исцелить те болезни, которые обнаружит.

Потерпеть поражение в первом желании… Ладно, это еще не проигрыш. Интересно довести игру до конца. И все же хотелось бы, чтобы с самого начала хоть что-нибудь пошло не так — противник должен получить предупреждение.

Подожди минутку. Подумай. Они стоят посреди голой пустыни. А как здесь оказался человек? По-видимому, к убежищу Кризераста старика привела магия, однако…

Следы уходят на север — две параллельные линии: нога в сандалии и бесформенные, словно кляксы, углубления в песке. Их больше возле трупа умершего от голода животного, примерно в полумиле отсюда. Там какое-то движение… так, понятно — стервятники взялись за дело.

Рядом с дохлым животным валяются седельные сумки. В них (Кризераст присмотрелся повнимательнее) только бурдюки. Три пустых, а в четвертом осталось всего несколько глотков.

Следы тянутся все дальше… Дюны, еще дюны… тоненькая цепочка стала едва различимой, но Кризераст напряг зрение и увидел алое пятнышко на вершине дюны, в двенадцати милях к северу… Глаза по-прежнему сообщали ему необходимую информацию, а вот другие органы чувств молчали. Мана исчезла, как не бывало. Осталась только пустыня — на многие мили ничего, кроме залитого ослепительным солнцем песка.

Кризераст развеселился. Будучи совершенно — даже неприлично — здоровым человеком, Хромой тем не менее умрет. Он погибнет от жажды. Да, конечно, у него имеется еще два желания, но — посмотрим!

— Ты будешь здоров, — весело пророкотал Кризераст. — Правда, придется немного потерпеть.

Он заглянул поглубже, внутрь существа Хромого. Волшебные заклинания когда-то помогали человеку не так сильно страдать от болезней и последствий искривления стопы, однако магия давно иссякла.

Во-первых, мозг и нервная система растеряли часть своей чувствительности. В клетках собралось инертное вещество. Кризераст осторожно убрал его. Морщины вокруг глаз Хромого стали еще глубже — теперь нервная система юноши ощутила боль старика инвалида.

Дальше — кости. Артрит, больные суставы. Кризераст придал им правильную форму. Смягчил хрящи. Выпрямил кости левой стопы. Хромой взвыл и принялся отчаянно махать руками.

Кризераст уничтожил безобразную костную мозоль.

Возраст притупил зрение Хромого. Ифрит вернул глазам своего «спасителя» ясность. Он получал колоссальное удовольствие от собственной деятельности, поскольку задача оказалась совсем не простой, а он любил побеждать, преодолевая трудности. Артерии и вены старика были закупорены, в особенности в районе сердца. Кризераст старательно их прочистил. Органы пищеварения тоже функционировали не на полную мощь… радостно ухмыляясь, джинн привел их в порядок.

Через несколько часов Хромой почувствует волчий аппетит, совсем как подросток. Он будет мечтать только об одном: оказаться за столом, причем немедленно! Вот оно — второе желание.

Органы воспроизводства тоже пришлось подправить. Когда они начнут работать на полную мощь, Хромой непременно потребует гурию. Еще бы — столько лет воздержания. На этом желания иссякнут.

С точки зрения Кризераста, победить в игре под названием «Загадай желание» означало оставить человека (или ифрита, поскольку они нередко развлекались, играя друг с другом) с тем, что у него имелось в начале состязания. Можно, конечно, сделать так, что противник умрет или будет ранен, но такое поведение недостойно настоящего игрока.

Человек корчился от боли. Он повалился лицом в песок и начал задыхаться. Его легкие за шестьдесят лет работы вобрали в себя неимоверное количество пыли и грязи. Кризераст их очистил. И спалил четыре кожных опухоли: крошечные, но яркие вспышки — и дело сделано!

Солнечные ожоги он убрал. А вот морщины — это не болезнь. Так же, как и мертвые волосяные мешочки.

Что-нибудь еще?

Хромой сел, с трудом перевел дух. Постепенно стал дышать ровнее, его лицо осветила довольная улыбка.

— Ничего не болит. Подожди-ка…

— Ты лишился своего волшебного дара, — проговорил ифрит.

— Точнее, его остатков, — махнул рукой человек.

— А раньше ты считался сильным магом?

— Я состоял в Гильдии. И входил в группу волшебников, которые пытались вернуть в наш мир магию, спустив Луну на Землю. Позднее я разочаровался в проекте.

— Луну?! — вскричал Кризераст так громко, что в воздух поднялись тучи песка. Ему еще не приходилось слышать ничего подобного. — Хорошо, что у вас ничего не вышло!

— В конце концов, кое-кому пришлось пожертвовать жизнью, чтобы помешать осуществлению этого безумного плана… Да, я был могущественным магом. Но все когда-нибудь кончается, и я тоже не вечен, однако ты подарил мне еще немного времени, и я тебе благодарен. — Ухватившись за веревку, Хромой поднял золотой слиток и закинул его за спину. — Слушай же мое следующее желание: я хочу, чтобы ты доставил меня в деревню Ксилошан — и обязательно по земле.

— Неужели ты боишься, что я полечу в деревню по воздуху, а прибыв на место, сброшу тебя вниз? — невинно спросил Кризераст.

Классный получился бы финал игры!

— Теперь уже не боюсь, — ответил Хромой.

Здесь, в пустыне, магия еще обладает могуществом, возможно, потому что пески не любят людей, которые не особенно сильны в волшебстве. Там, где появляются люди, заклинания перестают действовать. Вероятно, именно по этой причине на севере словно проходит черта, за которой начинается самый обычный мир. А виноваты, естественно, войны. Сначала противники использовали друг против друга колдовство и сожгли всю ману, имевшуюся в тех краях. И тогда им пришлось сражаться при помощи оружия.

Впрочем, к западу, востоку и югу от пустыни магия тоже постепенно исчезла.

— А где находится деревня Ксилошан?

— На севере, — Хромой махнул рукой, показывая направление. — Поднимись на милю и сразу ее увидишь. Вокруг расположены невысокие холмы, через деревню проходят две хорошие дороги…

Невозмутимость Хромого начала раздражать Кризераста.

Неожиданно почувствовав себя молодым и здоровым, хоть и в облике старика, бывший маг, наверное, возомнил себя властелином Вселенной. С каким удовольствием Кризераст проткнет воздушный шарик, коим является тщеславие наглого человечишки!

— Доставь меня в Ксилошан, не покидая земли.

Отлично. Кризераст не покинет земли.

Джинн не стал подниматься в воздух, он вырос. И, вытянувшись на милю, увидел все, что находилось на севере. Ксилошан оказался деревней с населением около полутора тысяч человек. Если зашвырнуть Хромого туда по параболе…

Кризераст не решился. Это явно убьет Хромого, что, конечно же, неспортивно. К тому же слишком далеко, не хватит магии. Ну и ладно. Еще рано заканчивать состязание и подводить итоги.

Кризераст расхохотался, уменьшился в размере до двадцати футов, а затем подхватил Хромого, засунул его под мышку и помчался вперед. Покрыв двенадцать миль за десять минут (слабовато!), ифрит резко затормозил, а затем опустил Хромого на песок. Тот лежал, с трудом переводя дух. Пальцы его побелели — так сильно он вцепился в веревки, которыми был перевязан золотой слиток (или все-таки шкатулка?).

— Здесь я вынужден остановиться, — заявил Кризераст. — Поскольку не могу посещать места, где нет маны.

Хромой постепенно пришел в себя, отдышался, встал на колени. Через минуту он сообразит, что его крошечный запас воды остался в двенадцати милях отсюда.

— Ну, и каково же будет твое третье желание, мой спаситель? — поторопил его Кризераст.

— Фу! Вот прокатились, так прокатились! Ты уверен, что хотел употребить именно слово «спаситель»? — Хромой огляделся по сторонам и произнес под нос: — Ну хорошо, а где же дым? Миранди!

— Почему я не должен называть тебя спасителем?

— Существа вроде тебя не переносят скуки. Когда возникает необходимость, джинны сами создают свои бутылки, а потом прячутся в них и засыпают. Спят они до тех пор, пока их что-нибудь не разбудит.

— А ты немало о нас знаешь, верно?

— Верно.

— Что ты ищешь?

— Дым. Я его не вижу. Наверное, что-то случилось с Миранди. Миранди-и-и…

— Ты тут не один? Хочешь, я найду твою подружку?

Кризераст уже давно ее отыскал. На вершине одной из дюн виднелось красное пятнышко — какая-то тряпица. А в двухстах шагах к северу стоял маленький навес.

Хромой оказался отличным игроком. Его спутница ждала у границы между волшебным миром и обычным, между деревней Ксилошан и убежищем Кризераста. Ифрит доставил Хромого практически к ее ногам. Точнее, в лагерь, где человека поджидали два вьючных животных и запас воды.

Порыв ветра может засыпать красную тряпку песком…

На месте Хромого джинн был бы счастлив, одержав две столь значительные победы над волшебным существом. Однако человек просто поднял слиток и двинулся вперед. Через несколько мгновений он перешел на бег, увеличил скорость, проверяя, как ведут себя новая нога и здоровое тело.

— Миранди! — закричал Хромой, радуясь вновь обретенной молодости и одновременно опасаясь не найти свою подругу.

Он взлетел на вершину самой высокой дюны, огляделся по сторонам, наградил Кризераста сердитым взглядом и снова побежал вперед.

Небольшой смерч, устроенный джинном, засыпал красную тряпицу песком. Естественно, человек ее не заметил, однако понял, что означает неожиданно утихший ветер.

Кризераст медленно последовал за «спасителем».

Хромой уже добежал до навеса и склонился над лежавшей на песке женщиной. Джинн остановился, поскольку обладал весьма тонким слухом и уловил слова Хромого, произнесенные шепотом:

— Я очень спешил. О Миранди, подожди. Останься со мной, Миранди! Не уходи, мы уже почти на месте.

Кризераст Ужасный только сейчас смог разглядеть старуху. Легкая аура исчезающей магии окутала ее тело. Она была без сознания и жить ей оставалось всего несколько дней. Золотой слиток лежал рядом с ней. Дикая магия — возможно, для какого-то древнего заклинания.

Как-то раз мужчина пожелал заполучить женщину, которая его не любила. Кризераст нашел ее и доставил по назначению, но не сделал ничего для того, чтобы скрыть от ее семьи, куда она подевалась. А потом с удовольствием наблюдал, как родственники несчастной мстили обидчику. Люди чрезвычайно серьезно относятся к своим страстям… Однако сейчас эта женщина не производила впечатления подходящего объекта для всепоглощающей страсти.

Хромой, по-видимому, считал, что Кризераст находится далеко и ничего не слышит. Он потер руки и проговорил:

— Мы уже в конце пути. Бутылка оказалась на месте. И магия тоже. Заклинание сработало. Посмотри на меня, ты видишь? Все получилось!

Миранди открыла глаза и слабо пошевелилась.

— Не обращай внимания на морщины. Я здоров! У меня ничего не болит. Вот, пощупай! — он положил руку женщины на свою левую ногу. — Второе заклинание… он повел себя точно так, как мы и предполагали. Не думаю, что придется… — Хромой поднял глаза и заговорил громче: — Кризераст, познакомься с Миранди.

Джинн приблизился.

— Твоя жена?

— Можно сказать и так. Вот третье желание: я хочу, чтобы Миранди снова была здорова.

Ну, уж это слишком!

— Ты же знаешь, что мы терпеть не можем скуки. С твоей стороны невежливо настаивать на выполнении двух одинаковых желаний.

Хромой поднял с земли золотой слиток, повернулся к джинну спиной и двинулся вперед.

— Я постараюсь соблюдать правила приличия, насколько это возможно, — сердито бросил он через плечо. — Должен напомнить, что ты держал меня под мышкой и нес лицом вниз. Как мне следует к этому относиться — как к оскорблению или, может быть, как к дружеской шутке?

— И вот еще одна шутка. Твоей… спутнице около ста лет. Здоровая женщина, достигшая такого возраста, уже давно была бы мертва.

— Ха-ха. Мертвые не бывают здоровыми. Мне отлично известно, что ты в состоянии выполнить мое желание.

«Интересно, а вдруг он попытается воспользоваться золотом, чтобы меня подкупить? — подумал Кризераст. — Вот будет забавно».

— Кроме того, должен тебе заметить, что на самом деле ты меня вовсе и не спасал…

— Правда? А разве я не спас тебя от скуки? По-моему, ты с удовольствием играешь в игру «Загадай желание», — повернувшись, прокричал Хромой, который успел отойти от Кризераста шагов на двадцать.

По правде говоря, он уже находился в районе, где магия не действовала, а джинн тем временем все пытался отыскать повод, чтобы не выполнять третье желание.

Сейчас Кризераст ничего не мог сделать человеку.

— Придется признать, что ты меня победил. Однако я могу чуть-чуть испортить тебе удовольствие. Произнеси еще хотя бы одно слово, и я убью твою женщину.

Хромой кивнул. Молча расстелил плащ, который достал из седельной сумки, и устроился поудобнее у подножия дюны.

Ни проклятий, ни мольбы, ни попыток подкупить джинна.

— Одно слово, — повторил Кризераст.

Хромой молчал, не делая никаких попыток вступить в спор. Это начинало надоедать.

— Ладно, говори.

— Больше всего мы боялись, что ты окажешься дураком. — В голосе Хромого не слышалось иронии.

— Ну?

— Думаю, нам повезло. Глупый ифрит может быть очень опасен.

Загадки, да и только! Кризераст превратился в черный дым и отплыл на юг, чувствуя себя униженным и побежденным.

Однажды какой-то человек пожелал стать выше ростом. Кризераст удлинил его кости, оставив мышцы и связки прежними. А еще как-то раз женщина захотела, чтобы он сделал ее красавицей. Джинн выполнил просьбу — только подошел к ней с точки зрения ифрита. Мужчины восхищались воздушной и какой-то немного абстрактной прелестью этой женщины, но никто никогда не искал с ней знакомства, впрочем, она и сама бежала мужчин.

Еще ни одному человеку не удавалось одержать над Кризерастом верх! Да еще так легко!

Чего ожидает волшебник? Кризераст в течение многих тысяч лет наблюдал за развитием человечества. Он видел, как колдуны лишили свой мир магической энергии, и, в конце концов, другие, лучшие, существа вымерли или изменились окончательно и бесповоротно. У джинна не было причин любить людей и уж тем более держать слово, данное тому, кого он считал ниже себя.

Бутылка звала… однако Кризераст поднялся в воздух. Высоко, еще выше; три мили, десять. Неужели нигде нет следов его родни? Никого… А как насчет мест, где ослепительно сияет магическая мана? Нет, не видно… Тут и там, повсюду, поселения мужчин и женщин, закутанных в какие-то одеяния, а рядом с ними отвратительные машины. Человек захватил мир!

И все изменилось. Впрочем, не навсегда же. Кризераст Ужасный подождет в своем убежище, пока кто-нибудь или что-нибудь не вытащит его на свет. А вдруг это будет ифрит? Своим ифриты никогда не лгут.

Да будет так! По крайней мере, не придется признаваться в том, что он из злости убил женщину. Пусть ее приятель наблюдает за тем, как она умирает, ей осталось всего несколько дней. Пусть ухаживает за своей подружкой, отдавая последние капли воды.

Вот бутылка. Так, а где…

Где пробка?

В пробке заключалась магия ифрита. Песок ее не спрячет.

А золото — может! Дикая магия скроет волшебство, которым наделена пробка. Вот оно что, золотая шкатулка! Шкатулка — а вовсе не слиток!

В лагере ничего не изменилось. Женщина неподвижно лежала на песке и тяжело дышала.

Хромой сидел у соседней дюны. Он взял из седельных сумок все необходимое и устроился вполне сносно. Золотая шкатулка сияла в лучах солнца у его ног.

— Хорошо, — проговорил Кризераст. — Ты можешь добраться до деревни Ксилошан, и я не в силах тебе помешать. Итак, победа за тобой.

— Зачем мне разговаривать с лжецом? — заявил Хромой.

Ответ напрашивался сам собой.

— Ради своей женщины.

— И ты станешь торговаться с простым человеком?

— Мне нужна пробка. Но я могу сделать и другую.

— Неужели? Мне так и не удалось создать другую Миранди. — Хромой сел. — Мы боялись, что ты попытаешься сжульничать, когда дело дойдет до третьего желания. Но того, что вообще откажешься его выполнить, не ожидали.

Придется сделать новую пробку и бутылку, поскольку они тесно взаимосвязаны между собой. Кризераст в состоянии справиться с этой задачей, но только не здесь и не в пустыне, где мана чрезвычайно слаба. А может быть, подходящего места уже не существует вовсе?

— Отдай пробку, — потребовал он, — и я выполню твое третье желание.

— Я тебе не верю.

— Хорошо, в таком случае, поверь вот чему: я в силах привести в порядок нервную систему твоей Миранди. По правде говоря… да.

Почистить капилляры, восстановить работу сердца. Больше крови начнет поступать в мозг. Так, полный порядок.

Женщина пошевелилась, взмахнула рукой, задышала ровнее.

— Смотри, к ней вернулась чувствительность… — крикнул Кризераст.

— Хромой! — прошептала Миранди. Затем перекатилась на бок и застонала от боли. Увидев огромную человекоподобную фигуру прямо перед собой, женщина внимательно ее изучила, а затем встала на колени и повернулась лицом к северу. — Хромой! Оставайся там, — с трудом выговорила Миранди. — Ты молодец!

Он ее не слышал.

— Итак, к твоей подружке вернулась чувствительность, а кроме того, ее мозг функционирует на все сто, — проревел Кризераст Ужасный. — Теперь твоя Миранди испытывает и осознает боль. А я уж позабочусь о том, чтобы страдания были сильными. Ну как, веришь мне?

— Давай посмотрим, поверишь ли мне ты, — ответил Хромой.

— Я ни за что не отдам тебе пробку. Это должна сделать Миранди. Пусть она меня уговорит.

Уговорит? Как же быть… применить к женщине пытку? Мучить до тех пор, пока она не начнет умолять его остановиться, пообещав выполнить все, что он пожелает. Но, во-первых, это нарушение традиций игры… а во-вторых, Миранди придется пойти и взять пробку… пойти туда, где не действует магия… дурак!

Кризераст съежился, уменьшившись в размере до семи футов.

— Женщина, твой возлюбленный пожелал, чтобы ты снова стала здоровой, — сказал он. — Если я выполню его волю, ты дашь мне то, что он у меня забрал?

— Да, — ответила Миранди.

— И еще: проведи со мной один день. — Оттянуть время. Подождать. Отложить ненадолго последнее мгновение. — Ты только расскажешь мне о мире, который стал для меня чужим.

Она думала медленно, опасаясь подвоха.

— Хорошо, я согласна, если ты дашь мне воды и еду.

Кризераст согласился.

Миранди была намного старше своего приятеля. Кризераст давно уже понял, что когда-то она была могущественной волшебницей. Наверняка план использовать джинна для своих целей придумала именно она.

Он проиграл. Сил не хватало даже на злость. Эта парочка знала об опасности, которой подвергалась Они рискнули. И как смело рискнули! Теперь Кризераст должен вести себя прилично и вежливо разговаривать с женщиной, чтобы она не нарушила своего обещания, когда окажется за пределами его досягаемости, там, где магия бессильна.

— Тогда расскажи мне, как вам почти удалось спустить Луну на Землю, — попросил он. — Только сначала я тебя вылечу. Предупреждаю, будет больно.

И он принялся за работу.

Кости, суставы, сухожилия — он все исправил. Восстановил функцию яичников, возродив их к жизни. Железы внутренней секреции, желудок… Кризераст работал до тех пор, пока Миранди не стала молодой — во всем, кроме внешности.

Хромой предусмотрительно не бросился на помощь своей подруге, которая корчилась на песке от боли.

Однако последнее слово останется за Кризерастом!

…Солнце село. Кризераст развел на песке костер и устроил королевский пир. Хромой оставался на своем месте и жевал сушеное мясо. Его подруга не прикоснулась к вину. Миранди и Кризераст Ужасный приступили к трапезе, потом долго разговаривали, а Хромой издалека прислушивался к их беседе.

Кризераст поведал ей о том, как однажды лудильщик и его жена попросили у него драгоценных камней. Он дал им восемьдесят фунтов самоцветов. У них была одна лошадь и маленькая повозка. Любопытные односельчане примчались к тому месту, где видели окутанного туманой дымкой громадного ифрита, четко вырисовывающегося на фоне неба.

Лудильщик и его жена побросали пригоршни драгоценных камней вдоль дороги и в чахлые кусты, а затем бежали целый день, прежде чем остановились, чтобы спрятать то, что им удалось унести. Прошло сорок лет, и их внуки стали богатыми купцами.

Миранди видела, как умер последний бог, история получилась очень печальной. Она рассказала Кризерасту о том, как изменился мир, в котором могущественные колдуны превратились в художников, ремесленников и музыкантов, а людям пришлось научиться самим ловить рыбу, потому что морской народ исчез навсегда. Она знала о сражениях без волшебных заклинаний и о победах, одержанных лишь силой оружия.

На какое-то мгновение Кризераста охватило неодолимое желание увидеть новый мир. Впрочем, если он осмелится отправиться в края, лишенные маны, то может просто исчезнуть.

Наконец Миранди заснула.

Они проговорили все утро и весь день. Вечером женщина сложила навес, собрала одеяла и, закинув вещи на плечо, пересекла границу между двумя мирами. Больше Кризераст ничего сделать не мог. Вскоре Миранди вернулась, чтобы собрать еду и вино, оставшиеся после вчерашнего пиршества. И снова перешагнула черту, оставив волшебство за спиной.

А как же пробка? Кризераст ждал. Он не станет унижаться.

Миранди взяла золотую шкатулку Хромого и отнесла к границе волшебного мира. Переступит ли она опасную черту? Нет, хитрая парочка догадалась пометить место, где проходит граница. Миранди размахнулась и швырнула шкатулку на несколько футов вперед.

Кризераст поднял ее. Дикая магия обжигала руки. Не найдя крышки, он просто разорвал мягкий металл и достал пробку.

Так, он получил свое. А что поделывают наши голубки? В здоровых телах вот-вот проснется здоровый… ха-ха… дух!

Кризераст поднялся в воздух и устремил на людей веселый взгляд. Он видел, как Хромой и его спутница радостно устремились навстречу друг другу. Вот уже руки их готовы сомкнуться, и губы приоткрыться, и глаза… Но что это? Пылкие любовники разом остолбенели и отпрянули друг от друга. Древний старик и морщинистая старуха…

Кризераст Ужасный лениво зевнул, забрался в бутылку и закрыл за собой пробку.

Перевели с английского Владимир ГОЛЬДИЧ и Ирина ОГАНЕСОВА.

С. М. Стирлинг. Украденные глаза.

«Если». 1999 № 04

Афония-Колдунья долго втягивала в себя воздух[1]. Сидя со скрещенными ногами и выпрямленной спиной внутри своего колдовского круга, она не разжимала глаза, держа руки на бедрах ладонями вверх. В блюдечке из черной яшмы горел ладан; за исключением этого алого огонька, в святилище царила темнота. Горький травяной дух наполнил ее легкие и позволил духовному взору покинуть телесный плен.

У нее была типичная внешность уроженки древней Эллады: серьезность и одновременно безмятежность, полные губы, глубоко посаженные глаза, круглый подбородок. Светлые волосы были уложены на древний манер, что тоже подчеркивало ее классический облик. Потусторонний вид всегда производил впечатление на клиентов: именно так полагалось выглядеть колдунье, хотя отвечать этим требованиям удавалось немногим из них.

Если она и извлекла какой-то урок из своего нищего детства, то заключался он в необходимости уметь потрафить денежным заказчикам.

На протяжении минуты она выдыхала через рот холодный воздух. Он тотчас же превращался в клубящееся белое облачко, не желающее рассеиваться. Через некоторое время в сверкающем тумане замаячили фигуры и послышался отдаленный гул трудноразличимых голосов.

Афония открыла свои гиацинтово-синие глаза и изрекла СЛОВО. Туман моментально рассеялся, голоса зазвучали отчетливее.

Она взирала на двоих мужчин, одного постарше, другого помоложе, находившихся в комнате на другом конце Города. Они расположились на лежанках из сандалового дерева, инкрустированных слоновой костью и обтянутых парчой, и потягивали густое темное вино хефту из изысканных прозрачных бокалов с золотыми узорами. Слуги убрали со столика, разделявшего их, остатки еды, принесли сладкое и молча удалились. Малагирос самостоятельно наполнил бокалы.

Афония автоматически подсчитала затраты. Вино было дороже самих кубков; слухи подтверждали гостеприимство Малагироса. Она не исключала также, что он просто не имеет понятия, сколько все это стоит.

Ей еще не приходилось видеть своего соперника, и сейчас она изучала его с некоторым разочарованием. Она представляла его мелким, щуплым, с редеющими волосами и с носом на пол-лица; этому лицу полагалось быть изрытым оспой и нести печать вины за рождение отца его обладателя в рабстве.

В действительности он был хорош собой, примерно одного с ней возраста — лет двадцати пяти, — с грубоватой физиономией и хитрыми карими глазками. Он был худощав и невысок, зато сложен, как атлет. Темные волосы ложились на плечи изящными напомаженными волнами, на элегантной тоге из шелка горели жемчуга…

Афония нахмурилась и велела себе одуматься. Ярость начинала застилать глаза; магия ясновидения требовала четкости мысли и таяла, как лед, от жара страстей.

«Рабское отродье!» — подумала она. Это было не ругательством, а чистой правдой. Какой-то недостойный субъект нежился в роскоши, в то время как она, дочь благородного семейства, затмевающего древностью сам Город, была вынуждена зарабатывать на хлеб в поте лица!

Она еще раз произнесла СЛОВО, и волшебная сфера снова обрела кристальную ясность.

— Я неизменно ценю твое общество, — изрек Малагирос, учтиво кланяясь своему старшему собеседнику. — Однако ты говорил, что располагаешь сведениями, которыми желал бы со мной поделиться. Не стесняйся. Можешь начать, когда сочтешь нужным.

Бертрос со значением взглянул на молодого хозяина дома и поставил свой кубок с вином на порфировый столик. Пригладив седую бороду и откашлявшись, он неуверенно огляделся.

— Не беспокойся, — с улыбкой подбодрил его Малагирос. — Уверяю тебя, моя соперница не способна побороть чары, защищающие приватность моего жилища.

Бертрос открыл было рот, но снова закрыл и насупленно уставился на свои руки, сложенные на животе.

Хозяин дома сочувственно склонил голову набок.

— Мне известно о вашей с ней дружбе. Если ты сомневаешься, то, сделай мне такую любезность, ничего не говори. — Он искоса посмотрел на собеседника. — Ты ведь не принес мне послание от нее самой?

— Нет! — Бертрос насупился еще сильнее. — Просто мне не дает покоя мысль, что у вас больше сходства, чем различий. Держу пари, что, повстречавшись, вы понравились бы друг другу. У вас немало общего.

— Что общего может быть у меня с девчонкой из трущоб, вбившей себе в голову невесть что? — презрительно спросил Малагирос.

— Начать с того, что оба вы занимаетесь похищением редких магических предметов. Правда, ты делаешь это из озорства, а она ради барыша. И, кстати, почему это она вбила себе в голову невесть что? Я тебя не понимаю.

— Я ее видел. Вполне миловидна, только прическу носит, как статуя Народившейся из Морской Пены. Наверное, занимается в жизни не тем, чем ей следовало бы. — Малагирос усмехнулся.

Бертрос отвел взгляд.

«Итак, он не знает, что я его подслушиваю», — пробормотала Афония, понимая, что ее слышит только Бертрос.

— Нет. Но я до сих пор ничего ему не сказал, — ответил ей Бертрос вслух. — Я ждал, пока ты к нам присоединишься. — Он обернулся к пораженному Малагиросу. — Это не визит, а совещание. Благодаря волшебному амулету, который я захватил с собой, — он показал на предмет, висевший у него на шее под туникой, — Афония слышит наш с тобой разговор.

Глаза Малагироса расширились от негодования, он спустил ноги на пол и сел прямо. Бертросу пришлось повелительно вытянуть руку, чтобы предупредить приступ его гнева, и пустить в ход все свое умение, чтобы охладить пыл молодого собеседника.

— Это соперничество огорчает ваших друзей и весь Город. — Достаточно было упомянуть что-то одно. — Тот, кто потерпит поражение в этом прискорбном противостоянии, должен будет покинуть Город, что само по себе печально. Однако оба вы погибнете, если покуситесь на Глаза! Может быть, побеседуете и покончите с враждой?

— Нет.

«Нет».

Оба «нет» были произнесены со стальной решимостью. Бертрос вздохнул.

— В таком случае позвольте поделиться с вами имеющимися у нас сведениями о потайном храме и культе Ногры.

— Я ценю твое содействие, — тихо молвил Малагирос. — Пока что мне известно одно: храм не может находиться в одном из летучих дворцов, ибо для ритуалов последователям культа нужна земная твердь.

«И это все? Его можно пожалеть, — усмехнулась Афония. — Что касается благодарности за содействие, то она искренна: он всегда в нем нуждается».

Бертрос чуть улыбнулся и с нажимом произнес:

— Нисколько не сомневаюсь: вы оба рано или поздно сами догадались бы о том, что мы намерены сейчас вам сообщить. Причем, судя по прошлому опыту, это произошло бы у вас почти одновременно.

Малагирос скорчил гримасу. То же самое сделала Афония за много миль от него.

— Неподалеку от Императорского дворца расположен небольшой дворец из черного мрамора.

«Неплохо», — заметила Афония.

— В свое время он служил резиденцией послу Эстерхазии. Дворец по-прежнему принадлежит ему, однако сейчас его снимает некий состоятельный торговец из Старого Города. — Печально качая головой, Бертрос извлек из кармана туники карты и записи. — Я бы предпочел, чтобы вы покусились на какой-нибудь менее неприятный культ. Может быть, мы смогли бы устроить для вас соревнование, в котором вам, по крайней мере, не пришлось бы рисковать жизнью?

— Вроде вытягивания соломинок? — Малагирос усмехнулся и пожал плечами. — А вдруг я намерен кое-что доказать?

«Все дело в полном отсутствии у него способностей мага, — фыркнула Афония. — Или в принадлежности к мужскому полу. Мужчины вечно пытаются что-то доказывать».

— Оба вы больны одной болезнью — высокомерием! — не выдержал Бертрос. — Вас ждет столкновение с дурными людьми. Но гордыня, заставляющая вас делать глупости, не меньшее зло.

— Я уверен в своих возможностях, — серьезно ответствовал Малагирос.

«И я».

— Тогда дерзайте, молодые. — Бертрос разочарованно покачал головой. — Главное, возвращайтесь живыми.

Афония внимательно изучила дворец Марка Лициния Севера. Как дворец он был невелик, однако все равно представлял собой внушительную постройку. Его особенностью было открытое пространство между внешней границей владений и внешней стеной главного сооружения; она сочла это традицией, соблюдавшейся в Старом Городе. Главное сооружение в два этажа было полностью сложено из черного мрамора и выглядело одновременно изящно и сумрачно. От него исходил некий запах — не в буквальном, а в переносном смысле, как от старого отсыревшего подвала.

Через каждые десять шагов здесь стояли волшебные светящиеся камни, озарявшие стены дворца. Территория вокруг была неухожена и покрыта зарослями кустов и невысоких деревьев. Это стало для Афонии неожиданностью: обычно обитатели Старого Города проявляли яростную приверженность к порядку и принуждали к покорности даже саму природу.

Стараясь не покидать тень, отбрасываемую деревом, Афония вскарабкалась на стену. Она постаралась превратиться в невидимку: черная одежда, темный платок поверх светлых волос, надвинутый низко на лоб и скрывающий половину вымазанного сажей лица. Она аккуратно ставила ноги в мягких сапожках между ржавыми гвоздями и осколками стекла, торчавшими из стены. Афония свято верила в свою колдовскую неуязвимость, однако не могла избавиться от врожденного пессимизма. Появившись на свет с необыкновенными способностями, она как будто не должна была прибегать к грубой маскировке, вроде черной одежды; с другой стороны, она, потомок древнего рода, зарабатывала на прожитье воровством, что тоже шло вразрез всяким правилам. Что поделать: никто добровольно не расстается с редкостными талисманами, как и с деньгами.

Закрыв ладонями глаза, она шепотом произнесла заклинание. Во второй раз она повторила его, зажав уши, в третий — заткнув нос. Открыв глаза, она воочию увидела чары, оберегающие безобидный вроде бы дом и окружающую его территорию.

Здесь царствовала мерзость. Сверхъестественное чутье предупреждало Афонию об опасной близости зеленого тумана с запахом гниющего мяса. До слуха доносились крики и стоны, от которых дыбом вставали волосы. Внезапно ветерок, которого она не смогла уловить, пронес мимо безглазое привидение в облике молодого человека.

От страха у нее перехватило дыхание. Она читала о подобном колдовстве, но никогда не сталкивалась с ним наяву. Здесь она узрела сочетание двух видов колдовства; для противодействия каждому требовалась кровавая жертва. Ни один маг в Городе не осмелился бы на такое жертвоприношение.

Какое-то время она прижималась к стене. Страх принуждал ее мечтать о жизни в доме, унаследованном от родителей, о покупке оливковой рощи, о преподавании в Академии, даже об изучении философии. Потом она вспомнила голос Малагироса: он посмел непочтительно отозваться о ее прическе и намекнуть, что она ошибочно выбрала профессию…

Афония вынула из ножен на бедре потемневший магический нож и уколола палец. Капля крови упала на лист, оторванный от ветки. Она поводила руками над листом, бормоча загадочные заклинания, а потом дуновением отправила его вниз.

Лист запорхал, как бабочка, выписывая сложные фигуры и вспыхивая на лету. Туман, голоса и привидения устремились за ним, оставив ненадолго узкий проход.

— Здесь достаточно денег, чтобы выкупиться у Марка Лициния вместе с семьей, — сказал Малагирос. — Хватит и на покупку лавки в гавани.

Раб облизнул губы и оглядел тесную, задымленную таверну. По его лбу катился пот. Запах его тела смешивался с запахами рыбы, жира и пролитого вина.

— Это — цена моей жизни, — сказал он с сильным чужеземным акцентом. Волосы у него были цвета вылинявшей пеньки, лицо плоское и курносое. Настоящий варвар!

— Так ли уж дорога твоя жизнь? И хороший ли хозяин Марк Лициний? — Малагирос сильно в этом сомневался: огромные штрафы, которые платил обитатель замка за гибель своих рабов, говорили сами за себя. Город таким образом собирал деньги, необходимые для изгнания зловредных призраков.

Бледно-голубые глазки раба вспыхнули, и он сплюнул на покрытый соломой пол; судя по состоянию соломы, многие здесь вели себя так же.

— Это мой подарок Лицинию. — Раб снова оглянулся. — Вот как мы поступим…

Малагирос усмехнулся. В мешочке, переданном им рабу, позвякивали серебряные монеты. Отдав вору свой амулет, раб удалился, не произнеся больше ни слова. За ним последовала закутанная женщина с ребенком на руках. Любой мог получить убежище в храме, если внес залог в размере суммы, которую уплатил за него хозяин; цена покупки была известна, ибо учитывалась при уплате налогов. Так Город сохранял лицо, а рабы — надежду на освобождение.

На планах Бертроса красовался обыкновенный замок, представляющий собой четыре постройки вокруг двух центральных дворов; однако на планах отсутствовал вход в подвал, который тем не менее существовал.

«Дворец построен на месте прежнего сооружения, — объяснил Бертрос. — Прежний владелец славился своими винными подвалами. Они, судя по всему, были громадными, больше, чем сам дом. По глубине они не уступают высоте теперешнего дома».

Малагирос не сомневался, что вход в подвал располагается в одной из комнат в фасадной части дома. Это должна была быть комната, которой часто пользуется хозяин и куда никому нельзя войти без стука, — например, кабинет.

Он тоже облачился во все черное; длинные волосы связал бечевкой в пучок, на поясе застегнул широкий кожаный ремень с крючками и кармашками. Вытряхнув на ладонь содержимое одного из кармашков, он посыпал себе веки, нос и уши, после чего произнес слова заклинания; зачем самому обладать талантом, если его сущность продается за деньги? Открыв глаза, он увидел ту же мерзость, которая открылась Афонии, и удивленно замигал.

Он полагал, что культ Ногры объединяет обыкновенных богатых дегенератов, усмотревших в экзотической религии свежее оправдание для своей разнузданности.

«Ошибка, — подумал он. — Кем бы они ни были, любительством здесь не пахнет».

Окно было узким и находилось в тени, отбрасываемой разросшимся кустом, заслонившим светильник. Афония положила свои длинные худые пальцы на ставни и закрыла глаза. Спустя несколько секунд она почувствовала дрожь, свидетельствовавшую о могучих чарах, охраняющих сам дом изнутри. Еще через несколько мгновений она почуяла тяжелый, маслянистый запах зла.

Внутри дома засело нечто зловещее, однако пока она не могла понять, что именно. К счастью, до него было еще далеко. Прежде следовало открыть окно. Она сжала кулаки и сделала несколько движений, словно обматывая руки щупальцами. После этого она произнесла СЛОВО. Как и многие другие, оно почему-то состояло только из одних согласных. Ставни раздвинулись. Афония сморщилась: ее посетило ощущение, что все тело покрылось сальной пленкой. Она осторожно перешагнула через низкий подоконник.

Ее взору предстала небольшая гостиная, обставленная кушетками на изогнутых ножках и разноцветными скульптурами. «Дешевка», — подумала она, ибо унаследовала от предков умение разбираться в произведениях искусства. Приятное исключение представлял собой гибрид кошки и человека в полный рост, в сияющем шлеме, с изогнутой саблей. Экзотический вид экспоната заставил ее приблизиться и с содроганием удостовериться, что это не скульптура, а чучело.

Стены были разрисованы сатирами, гоняющимися среди цветов за нимфами. Одно из этих изображений пришлось ей особенно не по душе. Через секунду сатир на нем пошевелился. Это был очень мускулистый сатир, и нимфа, которую он успел поймать, не выражала большой радости по этому поводу.

Решив, что действие заговора, обезвредившего здешнюю нечисть, продлится недолго, Афония шагнула к двери. Дверь тоже оказалась под охраной. Это было именно то, что Афония почувствовала еще перед окном, — более сложное колдовство, нежели охрана самого окна.

Интересно! Если маг, напустивший такие чары, хотел задержать нечто в пределах этой комнаты, то она готова была разделить его чувства. Ей очень не хотелось стать объектом погони.

За ее спиной раздалось негромкое рычание. Оглянувшись, Афония увидела, что тот самый сатир с фрески смотрит теперь прямо на нее. У него был облик демона: заросшая шерстью морда, разинутая пасть с острыми зубами. Горящие красные глаза еще не успели заметить незнакомку, о чем говорила несфокусированность взгляда. Зато раздувавшиеся ноздри свидетельствовали о том, что обоняние твари опережало зрение. Раздался новый утробный звук, будто в предвкушении поживы.

Афония стала расколдовывать охранные чары, чтобы, вырвавшись из гостиной, запечатать дверь СЛОВОМ.

Она услышала, как рука демона отделяется от стены: с таким же звуком ползет по сухим листьям змея. Однако заговор уже поддавался ей. Она выпустила свои чувства в помещение за дверью, чтобы разобраться, что ждет ее там — новое колдовство или люди.

Но тут у нее встали дыбом волосы, и она почувствовала, что спина нуждается в защите. Она осмелилась оглянуться. Одно копыто демона уже опустилось на пол, мерзкая лапа тянулась к Афонии. В ноздри женщине ударил запах грязного хорька.

«Там никого нет!» — заверила она себя, распахнула дверь, проскочила в нее и захлопнула за собой. Едва она успела произнести СЛОВО, как что-то врезалось в дверь изнутри. Столкновение сопровождалось грохотом, запахом озона и жалобным стоном.

Оглянувшись, Афония удостоверилась, что не ошиблась: здесь действительно не было ни души. Она наморщила лоб. Надежные источники утверждали, что Марк Лициний содержит многочисленную вооруженную стражу. Где же она?

Малагирос выбрал ярко освещенное окно на фасаде. Никому не придет в голову проникать в дом в таком месте, следовательно, здесь его не ждала бдительная охрана. К тому же легче обвести вокруг пальца охранников, чем незримые чары. У последних нет привычки засыпать. К тому же они не выпили три бадьи вина, доставленные сюда «по ошибке» тремя часами раньше. Опыт подсказывал Малагиросу, что наемники не устоят перед выпивкой, занимаясь таким скучным делом, как несение караула. Они, конечно, проверят, чтобы в вине не оказалось яда и снотворного, однако крепкое вино неплохо действует и само по себе. Люди, состоящие на службе у колдунов, обычно упускают такие вещи из виду.

Окно наверняка охранялось. Ходили слухи, что стража дворца состоит из трех десятков человек. Однако Малагирос несколько часов подряд наблюдал за происходящим с крыши соседней виллы и не заметил признаков жизни. Только прибегнув к специальному средству, он увидел чары, охраняющие дворец, и содрогнулся.

«Люди, должно быть, находятся внутри, — подумал он. — Я бы на их месте не высовывался». Он уже чувствовал сильное беспокойство и опасался, как бы вся затея не потерпела крах.

Взяв себя в руки, он вынул из кармашка на поясе склянку и снял с нее крышку. Намочив палец в масле, обвел контуры окна. Потом написал в воздухе несколько символов. Когда был дописан последний знак, его покинул страх и предчувствие обреченности. Он довольно ухмыльнулся. Чего только ни купишь за звонкую монету!

Просунув лезвие кинжала между ставнями, он приподнял задвижку и без колебаний проник в тускло освещенное помещение. Это была просторная приемная, строго обставленная в стиле Старого Города, без украшений и удобств, свойственных императорскому периоду. Из приемной можно было попасть в коридор, где спал раб, определенно попробовавший доставленного «по ошибке» вина: рядом с ним лежал опорожненный кувшин, на мозаичном полу красовалась густая красная лужица. Вино хефту непобедимо!

Малагирос медленно закрыл ставни и опустил щеколду, после чего некоторое время стоял в темноте, приглядываясь. Раб похрапывал и чмокал во сне губами. Малагирос увидел еще одну дверь, ведущую дальше в дом. Он медленно двинулся туда, ставя мягкие подошвы строго одну за другой.

Следующая комната оказалась парадной столовой, полной кушеток и низких столов, со стенами, украшенными изображениями застреленной дичи и рыбин. Кое-какой свет проникал сюда через стеклянный потолок; была видна галерея, идущая по второму этажу. В столовой царил порядок, кушетки были расставлены вдоль стен, однако сохранялся слабый винный запах — как видно, от пролитого вина, пропитавшего мраморные плиты.

«Кабинет должен примыкать к столовой, — решил Малагирос. — Так хозяину проще развлекать клиентов». Однако дверь в следующую комнату оказалась запертой. Судя по ощущению, она также охранялась заговором.

Вот и отлично! Малагирос опять вооружился баночкой с маслом и нарисовал на двери символы, которые должны были рассеять колдовство и позволить ему войти.

В следующей комнате горел огонек — видимо, на случай, если хозяину потребуется воспользоваться кабинетом среди ночи. В неверном свете Малагирос увидел помещение размером пятнадцать на двадцать шагов. Стены были увешаны полками с инкрустациями из слоновой кости, заваленными свитками. Ближе к столу лежали свежепереплетенные рукописи. Стол был так велик, что рядом с ним стояло несколько стульев. На самом столе не было свободного места от папирусов, пергаментов и нескольких тяжелых пресс-папье; на одном из пресс-папье красовался изумруд с кулак величиной, с резьбой в восточном стиле, изображающей дракона, совокупляющегося с шестирукой обезьяной. Малагирос едва поборол искушение присвоить эту вещицу.

Стена позади стола была украшена мозаикой, изображающей злобного морского зверя, поедавшего корабль и одновременно душившего многочисленными щупальцами команду. Все шесть глаз зверя горели, как раскаленные уголья.

Малагирос улыбнулся. Эврика! Он зажег еще одну лампу и начал искать рычаг, с помощью которого открывалась потайная дверца, каковую, без всякого сомнения, представляла собой мозаичная панель.

Афония пересекла слабо освещенный вестибюль, проникла в одну из комнат напротив гостиной и затворила за собой дверь. Из глубокого кармана штанов она извлекла короткую черную волшебную палочку с серебристыми письменами; палочка была подвешена на шнурке. Она поговорила с палочкой на языке, которому научил ее перед смертью, пользуясь все более редкими просветлениями сознания, ее отец; изъясняясь на этом языке, она всегда испытывала неодолимую тягу чихнуть. Палочка трижды дернулась, а потом приподнялась, грозя сорваться со шнурка, словно собака с поводка.

Двигаясь в указываемом палочкой направлении, Афония выскользнула из комнаты и беззвучно двинулась по коридору. Палочка вела ее по коридорам, пока не ударилась о стену из того же черного мрамора, из которого были сложены внешние стены дома, в том месте, где было вырезано нечто вроде кальмара.

Убрав палочку, Афония встала у стены, подняла обе руки и принялась вычерчивать в воздухе символы. Постепенно глаза кальмара загорелись оранжевым светом. Тогда Афония надавила на них пальцами. Стена разверзлась. В провале показались каменные ступеньки, ведущие в темноту.

Малагирос спустился по лестнице и огляделся. Он стоял на полу из темной плитки, напоминавшей блеском водную пленку. Лампа, с которой он явился сюда, оказалась лишней: вдоль всего прохода через равные промежутки были выставлены волшебные светильники. Малагирос счел это освещение лишним: все стены оказались испещрены неприятными мозаиками на сюжеты культа Ногры. Доминирующим цветом был красный…

Задув лампу, он поставил ее в темный угол под лестницей, после чего упер руки в бока, раздумывая, в какую сторону направиться. При этом он руководствовался тем, где бы сам предпочел разместить потайной храм зловещего божества. Только не под столовой: мало ли что взбредет в голову божеству! Но и не слишком далеко, чтобы его не обидеть.

Он мысленно наложил план, продемонстрированный Бертросом, на то, что увидел сам, и отправился в сторону от жилых помещений.

Наконец коридор уперся в стену. В этом месте можно было свернуть направо или налево. Малагирос избрал левый поворот, полагая, что последователи демонических культов обычно наделены воображением: для того, чтобы посвятить себя такому безумному занятию, надо обладать развитым чувством абсурда.

Коридор закончился дверным проемом, поперек которого были натянуты ожерелья из фаланг человеческих пальцев в оправах из червленого золота. Проем был окружен сплошной резьбой на непристойные темы.

«Непонятно, почему никто не снял этого до меня», — думал он, мысленно грызя ногти. Аккуратно приподняв зловещие ожерелья кончиком ножа, он напряг зрение. Перед ним лежал зал с каменными стенами и блестящим полом из черного мрамора. Посреди базальтового алтаря горел сине-белый огонь, имевший, несомненно, магическое назначение. Над алтарем возвышалась грубо вырезанная статуя с множеством рук и красными фасеточными глазами, отражавшими пламя.

«Ногра!» подумал Малагирос. У него учащенно забилось сердце, во рту пересохло, на лбу выступил пот.

Никакой охраны — ни человеческой, ни волшебной — заметно не было. Он отважно вошел в пустующий храм, позволив опуститься занавесу в двери за его спиной.

Он немедленно понял свою ошибку, но было уже поздно. Зал завертелся вокруг него, и он оказался с противоположной стороны дверного проема. Он шагнул было обратно, но дверь заколебалась и пропала.

Малагирос посмотрел влево и увидел тот же проем, только в другой стене.

Так он ходил взад-вперед долгими часами. Смятение начинало овладевать им. Только расположение идола Ногры оставалось неизменным. Во всяком случае, так казалось Малагиросу. Но он еще не потерял самообладания, чтобы направиться прямиком к нему.

Он попробовал зажмуриться и продвигаться вперед короткими шажками. Когда он открыл глаза, оказалось, что он едва ли не упирается руками в алтарь. Он испуганно отпрыгнул назад.

Теперь Малагирос попытался дойти до стены напротив двери, казавшейся самой близкой. Однако не смог до нее добраться. Он пробовал бежать, идти задом наперед, сосредоточиться на чем-нибудь другом, лежать на спине и отталкиваться ногами — не помогало ничего.

Дважды он едва не дотрагивался до алтаря, но так и не достигал намеченной цели. Чем больше времени он проводил в храме, тем больше затуманивался его рассудок.

«Зачем я здесь? — спросил он себя, напряженно хмурясь. — Я понапрасну трачу время». Чтобы не отвлекаться на Ногру, он отвел взгляд, зажмурился и закрыл лицо ладонями. Кольца на пальцах впились в кожу лица.

Он пришел украсть Глаза! Его бросило в холодный пот. Теперь он был околдован, и колдовство проникало через его глаза. Он терпеть не мог состояние околдованности. Всю сознательную жизнь он оставлял в дураках волшебников, полагавшихся на силу своей магии. Сейчас ему был нанесен удар ниже пояса. Нечестный прием!

«Обмануто зрение, — размышлял он. — Я вижу не то, что есть на самом деле». Он вытащил из кармашка на поясе баночку с веществом, позволяющим преодолевать колдовство и прозревать, забыв, что уже пользовался им. Движение руки, заветное слово…

Зал бешено завертелся. Малагирос рухнул на четвереньки и разразился безудержной рвотой. Через некоторое время он повалился на бок, судорожно ловя ртом воздух. Убрав рукавом магический порошок с век, он прикрыл глаза рукой, надеясь, что уймется головокружение.

В конце концов, полностью лишившись сил, он погрузился в сон.

Афония всматривалась в темноту, куда уходила лестница, словно читала какое-то послание. Ее старания не пропали даром: перед взором женщины поплыли разноцветные узоры.

Значит, ни охраны, ни стражников-демонов, вообще никакого волшебства? Она нахмурилась. Такого попросту не могло быть. Дом кишел магией. Как же получилось, что лестница, ведущая в святая святых, осталась без всякого присмотра?

По телу Афонии бегали мурашки, однако разум оставался холодным. Она готова была поверить, что ступеньки ведут всего лишь в винный погреб; не исключалось также, что божество, по разумению уверовавших в него, обладает способностью само постоять за себя. С другой стороны, она не замахивалась на то, чтобы подражать мыслительному процессу религиозных фанатиков. Она всего лишь скромная колдунья, пытающаяся добыть себе на пропитание в мире жестокой конкуренции. Ладно, если начистоту, то она старается ни в чем себе не отказывать, собирая сочные плоды в тесной толпе себе подобных…

Пьянство и азартные игры были почетным аристократическим времяпрепровождением. К сожалению, ее предки предавались обоим порокам с саморазрушительной энергией…

Афония стала спускаться. Уже на пятой ступеньке из-под ее подошвы вывалился камень, и она в испуге замерла, размахивая руками, чтобы удержать равновесие. В следующую секунду позади нее со скрежетом закрылась черная мраморная дверь, оставив женщину в кромешной тьме. Она стояла, не шевелясь, и напрягала слух, пока в игру не включилось колдовское чутье.

Никакой магии в ловушке, подстерегавшей ее на ступеньке, не было. Просто противовес и цепочка. Ловушка срабатывала, если по лестнице спускался непосвященный. Очень грубо! Впрочем, чего еще ожидать от пришельца с Запада Марка Лициния… Он и ему подобные — невежественная деревенщина, даром что основатели Империи. Город существовал задолго до того, как сюда была перенесена имперская столица.

Она поднялась к двери и попыталась снова ее открыть. Но дверь не поддавалась ни магии, ни силе; Афония всего лишь отбила себе ногу. Видимо, возможность открыть ее с внутренней стороны просто не предусматривалась.

Отвернувшись от двери, она задумчиво уставилась на лестницу. У нее оставалось одно-единственное направление. Вернее, два, если она не сможет побороть отчаяние… Посредине лестницы разверзлась зловещая дыра.

Оттолкнувшись, Афония прыгнула. Перелетая через страшную дыру, она успела подумать: «Что если и на следующей ступеньке меня ждет такая же ловушка?».

Инерция увлекла ее еще на три ступеньки вниз. Остановившись, она оглянулась через плечо и истерически засмеялась. Ей повезло, что последователи Ногры уступали ей по части воображения. Однако в следующую секунду ей вспомнилась колдовская охрана территории вокруг дворца. Последователи Ногры умели проявлять смекалку. Для этого им не требовалась помощь со стороны.

Она продолжила спуск. Лестницу окружали стены, но Афония не могла до них дотянуться, даже раскинув руки. В одном месте проход настолько сузился, что, окажись на ее месте грузный человек, он не сумел бы протиснуться.

Лестница оказалась настолько длинной, что у нее устали ноги. Однако она не торопилась и ощупывала носком каждую ступеньку, прежде чем встать на нее. Ловушек больше не было. Ей уже казалось, что она сдала трудный экзамен; возможно, его сдавали все новообращенные, пропускаемые через тот же проход, прежде чем превратиться в полноправных членов секты. В таком подходе был смысл: предводители культа не захотели бы рисковать жизнью всех своих последователей. В этом остальное человечество отличалось от них коренным образом.

Спуск продолжался так долго, что у нее уже горели огнем ноги и теснило грудь. От пота одежда прилипла к телу.

Сколько же это может продолжаться? Ну и глубина! Еще немного — и ей навстречу выйдет из своей кузницы Железный Прыгун.

Наконец силы окончательно оставили Афонию, и она повалилась на лестницу. Уронив голову на прохладную гладкую ступеньку, она раскрыла рот, слушая, как стучит в висках кровь. Отвернув крышку фляжки, она выпила воды, полив остатком руки и разгоряченное лицо и вытершись платком. Вытянув стонущие ноги, она плотно закрыла глаза.

«Всего на минутку, чтобы успокоиться», — мелькнуло в голове.

— Смотри-ка, Феср, к нам пожаловал воришка!

Малагирос очнулся. Забытье сняло, как рукой. Казалось, из его черепа вынули сверло, и ему мигом полегчало.

Он лежал на боку и поджидал Фесра и его спутника. Пока он слышал только их шаги.

— Ну и вонь! Кажется, тут с нашим гостем произошла неприятность… Кто будет убирать, хотелось бы мне знать? Во всяком случае, не я.

— Какой-нибудь злополучный раб, — устало проговорил Феср. — Тебе-то какое дело, Рабба?

Слыша, как они приближаются, Малагирос решил не шевелиться и дышать ровнее. Прикинув свои шансы, он признал их неважными. Недругов было всего двое, однако в коридоре могло ждать подкрепление. Впрочем, появлению людей можно было и порадоваться: они уведут его из этого проклятого зала. Ему в шею ткнулся кончик меча.

— Вставай! — радостно приказал Рабба.

Малагирос медленно открыл глаза и оглядел обоих. Как ни плачевно было его положение, он не сдержал улыбки.

Многие богачи развлекались, придумывая своим охранникам смешную одежду, но такого Малагиросу еще не приходилось видеть. Слуги были обуты в ярко-красные сапоги до колен, ярко-голубые туники были перехвачены красными ремнями, с плеч свисали красные плащи. На головах красовались сверкающие подобия шлемов. Лица оставались незащищенными; такого стража не стоило труда свалить хорошим ударом кулака в физиономию.

«Неудивительно, что эти чучела не патрулируют территорию, — подумал Малагирос. — Мне бы тоже не хотелось попадаться людям на глаза в таком клоунском одеянии».

Солдаты переглянулись.

— Вежливый мошенник, — сказал Феср, — надо отдать ему должное.

— Или хитрый и опасный, — поправил его Рабба. — Пойдем-ка с нами, — сказал он Малагиросу. — Тебя кое-кто дожидается. — Он весело подмигнул.

Афония пошевелилась во сне и стала сползать вниз по ступенькам. Она очнулась от собственного крика. Дальнейшее падение было без труда предотвращено, но у нее долго не унималось сердцебиение. Потом она выпрямилась и поморщилась — так сильно затекли ноги.

«Я слишком долго спала, — подумала она с тревогой. — Мне следовало быть более прилежной ученицей». Она трижды в неделю посещала женский спортивный зал. Но беготня до изнеможения была скучным занятием по сравнению с настоящей учебой.

Не имея иного выбора, Афония продолжила спуск. В конце концов она добралась до конца лестницы. Дальше шел узкий проход, резко сворачивавший в сторону в десяти шагах от места, где стояла Афония. Здесь пахло плесенью, землей и селитрой, пятнами покрывавшей стены. То были свежие заплаты, нанесенные на древнюю основу.

Вздохнув, она двинулась по извилистому проходу, готовая пустить в ход свои колдовские способности, чтобы не угодить в ловушку. Считанные мгновения — и она остановилась, широко раскрыв глаза.

Афония обладала острым чувством времени. Сейчас она с удивлением сообразила, что близится полдень. Как такое могло произойти? Неужели она так долго спала? Впрочем, боль в ногах подтверждала сигналы, посылаемые инстинктами. Афония сощурила глаза. Бертрос утверждал, что подвал представляет собой второй подземный этаж. Она же прошла по лестнице не одну милю, прежде чем достигла дна…

Женщина обреченно вздохнула. Получалось, что она все же стала жертвой колдовства и погрузилась в забытье, стоя на одном месте и перебирая ногами, словно шла, бежала или спускалась вниз по лестнице.

Она поняла, что колдовство настигло ее, когда она перепрыгивала через дыру в лестнице. В тот момент ее мозг был слишком занят сопоставлением разных возможностей, поэтому она и стала легкой добычей. Рассеиванию колдовских чар способствовал сон.

Ее догадка резко усложнила ситуацию. Она бы предпочла спрятаться и переждать дневное время, когда другие люди бодрствуют, чтобы к ночи возобновить поиски, завладеть Глазами и убраться подобру-поздорову.

Однако в глубине души она не сомневалась, что Малагирос уже побывал здесь, украл Глаза и скрылся. Ей он предоставил привилегию быть пойманной при обнаружении пропажи.

«Как я его ненавижу!» — утомленно подумала она, нехотя продолжив путь.

Изгибы коридора продолжались недолго; вскоре она увидела приоткрытую дверь, из-под которой просачивался свет; из-за двери доносились голоса и смех. Она подобралась ближе и заглянула внутрь.

Мужчины грубой наружности, большинство в сильном подпитии, возились с непотребными женщинами или резались в карты.

Их окружала грязь, из-за нагромождения лавок и столов негде было повернуться, в нишах чадили факелы.

Афония поняла, что натолкнулась на караульных Марка Лициния, отсутствие которых все это время сильно ее удивляло. Видимо, хозяин переплачивал за их нетрудную службу.

В казарме имелась еще одна дверь. Добраться до нее будет нелегко. Чтобы временно стать невидимой, требовался плащ. Его отсутствие приходилось компенсировать высочайшей сосредоточенностью.

Набрав в легкие воздуха, она начала произносить заклинания.

Рабба и Феср провели пленника извилистыми коридорами и велели ему остановиться у кольца в полу.

— Тяни! — приказал Рабба.

Малагирос встал на четвереньки, ухватился за кольцо и дернул. Камень сдвинулся с места, обдав Малагироса запахом затхлости. Под ним разверзлась черная дыра.

— Раздевайся!

Малагирос не спешил выполнять новое приказание Раббы. Тот безжалостно ткнул его в плечо острием меча, едва не пустив кровь.

— Делай, как тебе велят, — посоветовал Феср.

Стражники внимательно изучили каждый предмет его облачения и побросали все в яму, оставив себе только нож, крючки и пояс с магическими зельями.

— Вниз! — радостно приказал Рабба.

Малагирос опасливо заглянул в черную яму. Рабба собирался вторично пустить в ход меч, но вмешался Феср.

— Тут неглубоко. Повисни на руках и прыгай. Не ушибешься.

Покосившись на Фесра, Малагирос понял, что тот руководствуется не состраданием, а лишь желанием обойтись без осложнений. Кивнув, он последовал совету.

Пол ямы оказался ровным и влажным. Феср сказал правду: яма была неглубокой.

Стражники поставили камень на место. В узилище воцарилась кромешная тьма, от которой было недолго спятить. Пленник едва не повалился наземь.

Он заставил себя подобрать с пола и снова натянуть одежду. Потом занялся изучением своей камеры: ощупал каждый камешек в стене. Невысоко над полом Малагирос нашел дыру, в которую могла бы пролезть собака средних размеров.

Он выпрямился и предался невеселым размышлениям.

Вдруг Малагирос заметил, что в темнице прибавилось света. Он поднял глаза в надежде увидеть, как приподнимается каменный люк, но испытал разочарование: камень лежал на прежнем месте. Тем не менее свет в яму откуда-то проникал. Тревожные предчувствия охватили узника.

Откуда-то из-под ног раздался скрежет, и он прижался к стене, глядя на дыру у пола. Снова стало тихо. Малагирос ждал, обливаясь потом и стараясь дышать ровнее.

Чудовище выскочило из дыры настолько внезапно, что Малагирос растерялся, хотя и готовился к любым неожиданностям. При виде гигантской бурой крысы он в ужасе застыл. Крыса кинулась на него, злобно вереща. Ее черные глаза вылезали из орбит, желтые клыки были зловеще обнажены.

Удар пришелся Малагиросу в грудь, но он устоял на ногах, хотя и пошатнулся. Крысиные зубы порвали на нем рубаху, исцарапали грудь, лязгнули перед самым носом. Он ухитрился схватить мерзкую тварь за горло и теперь, крича от боли, не давал ей вцепиться в него со всей силой. Из крысиной пасти ему в лицо летели клочья пены. Он испугался, что зверь болен бешенством.

Малагирос с разбегу врезался в противоположную стену, преследуя цель расплющить крысу. Ему пришлось повторить этот отчаянный маневр еще несколько раз, прежде чем из пасти, утыканной острыми, как бритва, зубами, раздался истошный предсмертный визг. Наконец чудовище заметно ослабело, и Малагирос сумел оторвать его от своей одежды, чтобы с размаху шарахнуть об стену. У крысы треснул хребет. Малагирос с отвращением разжал пальцы, и тварь безжизненно шлепнулась на пол.

В яме опять стало темно.

Афония боязливо вошла в казарму к стражникам. Для них она была невидима, однако ее задача состояла в том, чтобы ни до кого не дотронуться и не издать ни звука. Опасно было также оказаться в луче света, чтобы не отбросить тень. Она имела дело с непроходимыми тупицами, но у света свои законы, и его гораздо труднее обмануть.

Она грациозно обогнула обнявшуюся парочку, пригнулась, чтобы не получить по лбу брошенным кубком, и на цыпочках устремилась к двери. Но тучный заросший охранник, источавший винный и прочие мерзостные запахи, бросился ей наперерез.

— Кто ты? — проревел он, выпучив маленькие красные глазки. — Что ты тут вынюхиваешь?

Афония не растерялась и ткнула его пальцем в середину лба.

— Ты меня не видишь, — сказала она, надеясь заворожить его взглядом.

Он отбросил ее руку.

— А вот и вижу!

Мужлан сорвал с ее головы платок и просиял, сообразив, что за красотка попала ему в лапы. Он оглянулся, в надежде поймать завистливые взгляды. Однако соратники по караульной службе были слишком заняты.

«Попробую выманить его в коридор», — решила Афония. По всей видимости, толстяк оказался невосприимчив к колдовству, поскольку был слишком пьян. Она улыбнулась ему. Воодушевленный, он ухватил ее грубой лапой за талию.

Афонии пришлось по ходу дела менять тактику. Она нанесла ему сокрушительный удар прямиком в нос, опрокинув навзничь, и хотела было перепрыгнуть через распростертое тело, но тот успел поймать ее за ногу и уронил на себя.

— Воровка! — завопил он. — На помощь!

Его нетрезвые товарищи, наподобие старых боевых коней, услышавших боевую трубу, вскинули головы. Не прошло и нескольких секунд, как Афонию держали сразу несколько пар сильных, хотя и нетвердых рук.

Она не пыталась оказывать им сопротивление, так как была совершенно ошеломлена, и не столько фактом своей поимки, сколько тем, что не сработала ее испытанная магия.

— Хозяину захочется на нее взглянуть, — проговорил один.

— Нас ждет вознаграждение, — пробормотал толстяк, размазывая кровь по физиономии. — Хозяин будет доволен.

— Верно, — поддакнул третий, пожирая ее похотливым взглядом. — Бьюсь об заклад, она придется ему по вкусу.

Солдатня разразилась хриплым пьяным гоготом и выволокла Афонию из своей вонючей казармы.

Малагиросу казалось, что он торчит в темной яме уже не один час. Он задремал — или это ему только почудилось: в кромешной темноте нельзя было ручаться, закрывались ли его глаза.

Узник задавал себе один вопрос: придут ли за ним? Под ногами не оказалось костей и прочих останков, которые свидетельствовали бы о печальной участи прежних пленников. Он догадывался, что голод мог заставить крысу подъесть даже кости, однако что-то — куски одежды, клочки волос — должно было остаться… Он старался не давать своим мыслям такого печального хода. Существовала также вероятность, что пленников — или их трупы — было принято вынимать из ямы.

Раз так, ему надлежало сохранять готовность. Он вспомнил о валяющемся где-то неподалеку крысином трупе. Отломав челюсти, он мог бы воспользоваться ими как оружием. Впрочем, узник не сомневался, что чудовище было бешеным, и побаивался порезаться об его зубы. Правильнее было бы заточить кость, выбрав ту, что помассивнее. Эта мысль заставила его содрогнуться от омерзения. В этот момент камень в потолке приподнялся, и яму залило светом, словно расплавленным золотом. Малагирос временно ослеп, но был готов плясать от радости.

Вниз полетела веревка с узлом. В отверстии появилась физиономия Раббы.

— Эй! — крикнул он во тьму. — Где ты там?

Помедлив, Малагирос вступил в круг света. Ему показалось, что Рабба испытал огромное облегчение, обнаружив его живым.

— Вылезай, — скомандовал Рабба. — У главного мага есть для тебя работенка.

Малагирос скептически приподнял бровь, однако обмотался веревкой и стал карабкаться вверх. Выбравшись из ямы, он вгляделся в своих тюремщиков. Феср держал факел и выглядел уже не таким скучающим.

Малагирос заметил, что в коридоре больше не горит колдовской свет, и вопросительно посмотрел на Раббу. Тот держал в руке обнаженный меч, выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

— Смотай веревку и повесь ее сюда, — приказал Рабба, указывая на кольцо в стене.

Малагирос медленно поднялся и, стоя к ним спиной, принялся нарочито медленно вытягивать из ямы веревку.

— Митра! — ругнулся Рабба. — Пошевеливайся, мерзавец! Не заставляй мага ждать, иначе пожалеешь.

— Я знаю, что способно вызвать у меня сожаление, потому и не тороплюсь на встречу к вашему магу, — небрежно бросил Малагирос.

— Я сказал, поторапливайся! — прорычал Рабба, подступая к нему.

Крепко держась за веревку, Малагирос размахнулся и заехал ему по физиономии тяжелой, словно окаменевшей, крысой. Рабба осел, как мешок с зерном. Малагирос нанес еще один удар дохлой крысой. Феср получил удар в висок, сопровождавшийся смачным звуком. Стражник оторопел. Малагирос, бросив крысу, схватил его за голову и ударил подбородком о свое колено, после чего сбросил в яму. Туда же последовал не пришедший в чувство Рабба. Малагирос задвинул каменную крышку, подобрал факел и меч и отправился дальше по коридору.

Пьяная стража Марка Лициния Севера тащила Афонию по извилистым коридорам. Под конец она увидела бронзовую дверь, охраняемую двумя людьми в потешной форме, и невольно прыснула. Не приходилось удивляться, что сменившиеся после караула стражи предпочитают не носить это разноцветное тряпье.

Караульные скрестили копья, преградив пьяной ватаге путь. Завязался спор, в ходе которого двое трезвых пытались отговорить хмельных от мысли нарушить покой человека из Старого Города. Решение принял волосатый толстяк, нанесший несколько сильных ударов ногой в дверь.

Воцарилась тишина. Наконец голос, давший петуха от негодования, спросил:

— Кто смеет меня беспокоить?

Все мигом протрезвели и поняли, что совершили непростительную ошибку.

— Сюда! — раздался визг из-за двери.

Обеспокоенно поглядывая на товарищей, стражники с копьями распахнули двери. Поймавшие Афонию люди поволокли ее вперед с гораздо меньшим воодушевлением, чем раньше.

Зал, в котором они оказались, к изумлению Афонии, сильно напоминал зал императорских приемов, вплоть до украшений из серебра и золота. Его освещали сотни свечей, от запаха которых перехватывало дыхание. Посредине зала стояла увеличенная, размером с кровать, копия трона, на которой восседал тучный человек в льняной тунике. Его тщательно завитые волосы лоснились от пота, близко посаженные глазки метали молнии.

По его левую и правую руку сидели обнаженные женщины. Появление в зале гурьбы мужчин их несколько напугало, но ничуть не смутило.

Внезапно позади трона раздвинулись занавески, и появился пожилой человек. Он метнулся к Марку Лицинию.

— Ты что тут делаешь? — гаркнул Марк. — Свет! — он повелительно махнул рукой, но ничего не добился. Он вскочил на ноги. — СВЕТ! — заорал он.

Результата не последовало. Он обернулся к старику, закусив губу и ожидая объяснений.

— Волшебство кончилось, господин.

— Это я заметил, — фыркнул Марк. — Чем ты занимаешься, Перс? Не иначе, какой-то из твоих экспериментов вышел боком.

— Весь Город остался без волшебства, — ответил маг прежним ровным безразличным голосом. — Небесные дворцы рухнули, иллюзорные дома исчезли, их обитатели разбились, упав на землю. — Он покачал головой. — Это случилось без всякого предупреждения. Волшебство разом перестало действовать.

Марк схватил Перса за плечо.

— Живо! Мы должны… — Он опомнился и покосился на стражников, ворвавшихся в зал. — Что вам здесь понадобилось? — обратился он к ним высокомерно. — По какому праву вы, мерзкие, зловонные свиньи, оскверняете мои покои?

«Только пришелец с Запада, способен, оставаясь жеманным, произносить оскорбления!» — подумала Афония.

Стражники вытолкнули вперед толстяка, который закатывал от ужаса глаза.

— Я… Мы… — Он оглянулся на ораву трусов. — Я поймал воровку. — Он сгреб Афонию за рукав и выволок ее из толпы.

Глазки Марка сузились. Он сделал несколько медленных шагов вперед, раздувая ноздри и бледнея на глазах. Потом, покосившись на Перса, нехорошо улыбнулся!

— Возьмите ее! — приказал он нагим женщинам. — Подготовьте ее к встрече с божеством.

— О, да! — прошипел Перс. — Как вы мудры, мой господин!

«Только Урда, раболепствуя перед властелином, способен в то же время смотреть на него сверху вниз! — подумала Афония, позволяя прислужницам Марка взять себя под руки. — А с этими безмозглыми потаскухами я сумею разобраться. Стоит мне заняться ими, и…».

Одна из них поддела ей подбородок острием тонкого кинжала, усыпанного драгоценностями, и она решила подчиниться без сопротивления.

— Остальным выйти вон! — приказал Марк. Довольно потирая руки, он повернулся к магу и начал шепотом совещаться с ним.

Малагирос крался по коридорам, дергая по пути все двери и не находя ни одной отпертой. Он очень сожалел, что лишился своих отмычек, но был рад, что у него остался факел: все волшебные светильники по какой-то причине погасли.

Он добрался до места, где коридор разветвлялся. Исследовав пыль на полу, он избрал направление, пользовавшееся, судя по наименьшему количеству следов, слабой популярностью, ибо это сулило надежду на незаметное исчезновение из подземелья.

Через некоторое время он попытался открыть очередную дверь, но и она оказалась запертой. Вдруг до него донеслись голоса. Он навалился на дверь всем своим весом, отчаянно дергая задвижку. Из-под его ладоней посыпалась ржавчина, и он понял, что дверь не заперта, а просто приржавела. Он усилил напор, и задвижка начала приподниматься, оглашая коридор противным скрежетом.

Голоса зазвучали ближе; Малагирос знал, что устроенный им шум не остался незамеченным. Он ударил дверь плечом и услышал стон петель. Наконец-то дверь поддалась.

Малагирос закрыл ее за собой и отбежал внутрь помещения, уповая на то, что проходящие по коридору не заметят в щели под дверью отблеск его факела. Оглянувшись на дверь, он успел услышать в глубине комнаты зловещий звук.

В самый последний момент Малагирос заметил летящее в него копье и упал на пол. Копье рассекло воздух у него над головой и воткнулось в перекладину, поддерживавшую потолок.

Окинув взглядом пусковой механизм, Малагирос задумался, зачем было устанавливать такой сложный самострел в пустой комнате. Здесь не было ничего, кроме старых потрескавшихся винных бочек.

Малагирос понял, что самострел был затеей предыдущего владельца. Видимо, тот неустанно боролся с вороватыми слугами. Беглец еще раз глянул на копье. У него был мощный стальной наконечник длиной в восемь дюймов, насаженный на семифутовое древко. Не слишком ли сурово? С другой стороны, владелец двухэтажного винного подвала просто обязан быть фанатиком.

Подойдя к копьеметательному механизму, он понял, что позади него тянется неизведанное пространство. Он просунул в отверстие факел и разглядел внизу помещение, заполненное, как ему показалось, каменными скамьями.

«Храм!» — восхищенно подумал он, сбросил вниз факел и с некоторым усилием пролез следом. Подобрав факел и подняв его над головой, он испытал разочарование: это был не храм, а мавзолей.

«Вот странная мысль — устроить мавзолей под домом!» — подумал он с содроганием. Однако, вспомнив привидения, охранявшие дворец снаружи, он еще раз сказал себе, что пришелец с Запада не из тех, кто опасается зла, сопровождающего духов.

Он стал озираться в поисках выхода. Обнаружив дверь, он поспешно направился к ней, но на полпути замер. Волосы встали дыбом. Малагирос не сомневался, что из одной могилы отчетливо донеслось:

— Ты поплатишься за это, подлец!

Марк Лициний злобно взирал на Афонию, которую подтащили к нему двое мускулистых подручных. Женщины, выведшие ее из тронного зала, опять сидели по сторонам от своего господина и с ненавистью поглядывали на пленницу, потирая ушибы.

«Напрасно они отложили нож», — подумала Афония.

Она стояла с распущенными волосами, спускавшимися до самого пояса и прикрывавшими ее не хуже вуали. Волосы сияли в свете факелов. С нее содрали одежду, заменив ее чем-то бесформенным, доходившим до бедер и сплетенным из цепочек с магическими амулетами, оказавшимися в точности у энергетических точек на теле. Замысел состоял в том, чтобы добиться от женщины покорности, выкачать из нее все силы. Впрочем, теперь никакое волшебство не действовало: Афония отбивалась, лягалась, даже пыталась укусить державших ее верзил.

Как ни сильны были ее гнев и страх, она обратила внимание на то, что дурной вкус Марка Лициния сказался и здесь. И он, и его последователи были облачены в пурпурные атласные накидки, перехваченные на поясе золотыми кушаками с красной шелковой вышивкой. На всех была малиновая обувь с удлиненными носками, украшенными крохотными серебряными колокольчиками. У каждого на лбу красовалось по шесть оранжевых кругов, символизирующих, несомненно, глаза Ногры. На шее висела уменьшенная копия идола с шестью мерцающими красными камешками вместо глаз. Сторонники Марка Лициния копировали, как видно, не только его одежду, но и пищевой рацион: в отличие от стражи, оставшейся наверху, все они были донельзя раскормлены.

Взгляд Афонии упал на алтарь. Он был грубо вытесан из куска известняка; по верхней части сбегали канавки, заканчивавшиеся у отверстия. Под отверстием была вырублена ниша, в которой стояла серебряная бадья, обвешанная стеклянными кубками в серебряных сетках. В середине алтаря лежала колотушка с каменной битой в форме яйца; крест-накрест с колотушкой был положен длинный кинжал.

Афония напряженно сглотнула.

Над алтарем высилась статуя Ногры. То было фантастическое существо с тысячами уродливых бугристых щупальцев. Голова монстра больше всего напоминала смоляной пузырь с шестью горящими красными глазами.

— О, Ногра, — возносил свои молитвы Марк Лициний, — надели своих последователей волшебной силой! Мы молим тебя: лиши этой силы всех остальных. Мы клянемся, что отплатим тебе за помощь, пролив море крови, коей утолим твою ненасытную жажду.

Обернувшись, он уставился на Афонию. При виде ее полуобнаженного тела его глазки похотливо заблестели.

— Ты понравилась божеству, — сообщил он и облизнулся. — В подтверждение этого мне доверена честь запечатлеть на твоих губах божественный поцелуй.

Удар, последовавший в ответ на притязания Марка, заставил его отпрянуть и взвыть от боли.

Потом его глаза мстительно вспыхнули, и он опять подступил к женщине.

— Ты поплатишься за это! — взвизгнул он и с неожиданной силой швырнул ее на алтарь.

«Кто и за что должен поплатиться?» — подумал Малагирос. Ответ был почти готов. Он склонился к говорящей могиле и прижал к крышке ухо. Внизу раздавалось теперь сразу несколько голосов. Один, впрочем, перекрывал остальные.

— Схватить ее! Схватит ее кто-нибудь?!

Малагирос сдвинул мраморную плиту с могилы и увидел деревянную крышку с медной ручкой. Дернув за ручку, он узрел прямо под собой разгневанное и одновременно полное ужаса лицо Афонии. Несколько безумцев в дурацких одеждах удерживали ее на каменном алтаре, тогда как некто темноволосый заносил у нее над головой каменную колотушку, выкрикивая заклинания. То был Марк Лициний в облачении верховного жреца зловредного культа.

Понимая, что ему придется пожалеть о своем поступке, Малагирос тем не менее сжал покрепче меч и спрыгнул в могилу, свалившись прямиком на спину Марку. Его ноги словно погрузились в рыхлое тело. Марк повалился, как куль, и более не поднялся. Рядом с ним свалился маг, изрыгая пену в припадке религиозного безумия.

Малагирос обернулся, двигаясь в автоматическом ритме, освоенном благодаря тысячечасовой практике в спортивном зале. «Сверху-вперед-поворот-назад» — таков был ритуал, который без устали проделывала его разящая рука. Его обуревала паника: он уже представлял себе, как лежит рядом с Афонией на алтаре, побежденный численно превосходящим противником.

Меч в очередной раз пронзил чье-то тело и скрипнул по кости. Эти люди не имели элементарного понятия о самообороне и только мешали друг другу. Один из недругов, толкнув своего соратника прямо на меч, кинулся на Малагироса, размахивая священным кинжалом. Малагирос вырвал меч из тела очередного врага и одним ударом отсек жрецу нижнюю челюсть.

«Жаль, что мне приходится это делать. Лучше бы они разбежались!» — подумал он.

Одна из жриц хотела было вонзить в спину Афонии ритуальный кинжал, но ее выдала тень. Афония развернулась, схватила женщину за обе кисти и повалилась на спину, перекинув напавшую через голову. Ее ноги въехали жрице в живот. Жрица ударилась головой об пол. Несмотря на крики вокруг, хруст ее шейных позвонков услышали все.

Малагирос заколол еще одного человека в пурпурной накидке и, высвободив меч, уставился в безумные глаза своего последнего противника. Все говорило о том, что, невзирая на яркие доказательства обратного, этот тоже верил, что божество обеспечит ему победу над чужаком.

— Уйди, — тихо произнес Малагирос, — не то я тебя убью.

Человек определенно не желал слушать голос рассудка. Он даже улыбнулся.

— Вряд ли, — заявил он.

Малагирос пожал плечами.

— Ты сам сделал выбор.

Человек кинулся на него. Малагирос сделал выпад мечом и поразил его в грудь. Умирающий вскрикнул; из-за спины Малагироса раздался такой же крик, и он, вырвав из тела лезвие меча, мгновенно развернулся. Перед ним стоял, задрав руки, главный маг. Каменная колотушка с грохотом упала на пол.

Малагирос посмотрел через его плечо и встретился взглядом с Афонией.

— Ты его заколдовала? — тихо спросил он.

Она приподняла бровь.

— В этом не было необходимости. Видишь ли, — она сделала рывок, и тело мага повалилось на пол, — самый лучший символ острого ножа, — она показала окровавленный ритуальный кинжал, — это острый нож.

Он усмехнулся и в первый раз посмотрел на нее внимательно.

Афония была обнажена, если не считать густой сети из камешков, свисавших на золотых нитях с ее талии. В свете факелов ее груди поблескивали, как жемчужины. Малагиросу стало трудно дышать.

Она перебросила из-за спины волосы и сложила на груди руки. И ее, и его собственная реакция выбила Малагироса из колеи. Он не сводил глаз с ее раскрасневшегося лица.

— Мне нравится твое платьице, — насмешливо проговорил он.

— У тебя не найдется какой-нибудь накидки? — спросила она. Ее взгляд был сердитым, голос бесстрастным. Она не глядя указала на трупы. — Не могу же я напялить это!

Он вполне мог ее понять: клоунская одежда намокла от крови. Лично он побрезговал бы ей, даже будь она чистой. Сняв с себя тунику, он протянул ее Афонии.

— Ни один не спасся, — заключила она, надевая тунику через голову. — Поднять тревогу будет некому. Теперь у нас одна задача: побыстрее отсюда убраться.

— Не совсем, — возразил он, переводя взгляд с нее на идола и обратно.

Она ахнула. Оба, словно сговорившись, метнулись к статуе, забрались на алтарь и стали ковырять каменную физиономию: он — мечом, она — кинжалом. Каждый завладел тремя глазами.

Малагирос нахмурился.

— Ты несправедлива. Тебе следовало отдать все мне: ведь я спас тебе жизнь.

— Это ты несправедлив, — возразила она. — Иначе вспомнил бы, что это я спасла тебе жизнь.

— Моя жизнь была бы вне опасности, если бы не ты. Вся эта дурацкая ситуация сложилась только по твоей вине. — Он сунул глаза в карман. — Давай-ка побыстрее сматываться. — С этими словами он устремился к одной из дверей.

— Минуточку! — окликнула она его, не отставая. — В каком это смысле «только по моей вине»? О чем ты?

Он сорвал со стены факел и, не отвечая, помчался по коридору.

Она в замешательстве наблюдала, как исчезает за поворотом его мускулистая спина. Возлагая на женщину всю вину, он, конечно же, имел в виду не только события в подвале. «Но кто же положил начало нашему соперничеству, если не он сам?» Все еще недоумевая, она бросилась за ним вдогонку.

В один прекрасный день она обнаружила, что, какой бы волшебный предмет ни привлек ее внимание, за обладание им с ней соревнуется сильный соперник. Она быстро разобралась, кто выхватывает облюбованные диковины у нее из-под самого носа, но так и не выяснила причину. Отец Малагироса был рабом банкира и изрядно преуспел после того, как выкупился. Малагирос раздавал свои трофеи не реже, чем продавал. Тем временем доходы Афонии снизились так резко, что это не могло не вызвать тревоги.

Она поравнялась с ним в тот момент, когда он тщетно пытался открыть очередную дверь.

— Малагирос! Что ты…

— Открой! — бросил он и отошел в сторону, чтобы видеть весь коридор.

Она покраснела, предвидя свою возможную неудачу. К тому же поведение партнера все больше действовало ей на нервы. В одном он оставался прав: им было необходимо вырваться. Подойдя к двери, она мысленно испытала замок, но ничего не почувствовала и прикусила губу. Прибегнув к наиболее мощному волшебстству, обычно отпиравшему любые замки, она едва не всхлипнула, когда и оно не принесло плодов.

— Скорее! — торопил ее Малагирос, сверкая глазами от нетерпения. — Того и гляди, кто-нибудь появится!

— Не могу, — призналась она еле слышно. — Волшебство перестало действовать.

— Что?!

— Это произошло несколько часов назад. Маг Ногры возвестил, что упали небесные дворцы.

Малагирос прищурился.

— Что за новые игры? Никогда не слышал о чем-либо подобном!

— А я слышала, — сказала она со вздохом. — Игры здесь ни при чем. Иногда капитаны в порту жалуются, что волшебство, помогавшее их кораблям плыть по морю без весел и ветра, перестает действовать, и им приходится полагаться на волю волн, пока все опять не возвращается в обычную колею.

Он глядел на нее недоверчиво.

— Это чистая правда.

— Сейчас у меня нет времени, чтобы гадать, правда это или ложь, — заключил он и, разбежавшись, со всей силы ударил по замку ногой. Дверь распахнулась и с оглушительным стуком врезалась в стену.

— Неплохо, — насмешливо проговорила она. — Думаешь, никто и ухом не повел?

— Вини себя, — отрезал он, закрывая дверь. — Это ты не смогла открыть ее бесшумно.

Она сверкнула глазами.

— Не ногтями же ее царапать! Кстати, раз на меня продолжают сыпаться обвинения, то будь добр, объясни, что ты имел в виду, говоря о моей вине?

Он окинул ее ледяным взглядом и зашагал по коридору, куда они попали, открыв дверь.

— Надеюсь, этот путь выведет нас наружу, — бросил он через плечо. — Видишь, куда отклоняется пламя?

Он был прав: пламя факела реагировало на чуть заметный сквозняк.

— Не смей поворачиваться ко мне спиной! — прикрикнула она на него.

— Как ты мне за это отомстишь? Превратишь в жабу? Нет, ведь теперь ты у нас бессильна, — проговорил он с насмешливым сочувствием. — Волшебство перестало действовать. Что же ты предпримешь?

— То же самое, что обыкновенные люди, — ответила она, сверля взглядом его спину. — Наговорю гадостей, а потом пожалею.

— Дневной свет! — крикнул он.

Они ускорили шаг. В одном месте потолок коридора обвалился, и в провале виднелось голубое небо.

Оба подняли головы. У Афонии буквально отвисла челюсть. «Странно, — подумала она. — Раньше я считала это выражение преувеличением».

Над ними нависла высоченная башня, грозившая в любой момент рухнуть и раздавить их. В воздухе плясала густая пыль. Оба заморгали и начали чихать.

Малагирос отбросил факел и сказал Афонии.

— Я выберусь и помогу тебе.

Оказавшись на поверхности, они наперегонки бросились к стене. Оглянулись они один раз, чтобы посмотреть, как воздушный дворец раздавил жилище пришельца с Запада.

— Конец волшебству.

— Увы, — печально согласилась она и упрямо спросила: — Так что ты имел в виду, обвиняя во всем меня?

Он удивленно покосился на нее и фыркнул.

— Весь мир погиб, а тут изволь объясняться… — Его улыбка померкла. — Впервые увидев тебя, я попросил знакомого, чтобы меня представили. Я стоял неподалеку и слышал, как ты ответила, что не желаешь знакомиться с сыном раба.

— О! — Она пристыженно опустила голову, густо покраснела и стала крутить узел на подоле туники, где были спрятаны доставшиеся ей три глаза Ногры. — Моими устами говорила зависть. — Она подняла глаза. — Прости меня.

Взяв его руку, она отдала ему свою долю.

Он улыбнулся, полез в карман и отдал ей свою.

— Без тебя Город был бы скучным, — объяснил он.

Их отвлек оглушительный грохот. Они оглянулись на воздушный дворец, ожидая, что он окончательно развалится, но вместо этого он приподнялся, как споткнувшийся пьяница, и стал медленно подниматься в воздух. Они завороженно наблюдали за этим зрелищем. Потом они почувствовали некую перемену в камнях, лежавших на их ладонях, и не поверили своим глазам.

Алые камни пульсировали и переливались. Дружно закричав, оба вора с отвращением выбросили их. Глаза лопались, как перезревшие плоды, и снова сливались. Малагирос и Афония попятились от этого неаппетитного зрелища и не обратили внимания на чудище, похожее на гиппопотама, появившееся в проломе стены.

Марк Лициний смотрел на них, сжимая в пухлой руке меч. Его туника была забрызгана кровью. Видимо, защитные чары возвратились еще до того, как он испустил дух. Он, шатаясь, шагнул в их сторону и наступил на алую пульсирующую массу, бывшую глазами Ногры.

— Я убью вас, — прорычал он свирепо.

Мерзость, на которую он наступил, поползла по его ноге.

— Ты осквернил мое божество, убил моих друзей, покусился на меня! Эта гадюка меня укусила. Вы за это расплатитесь.

Сделав еще шаг, Марк остановился и издал пронзительный визг. Он подпрыгивал на месте и непристойно извивался, словно в агонии.

Потом он угомонился. Его распахнутые глаза были напрочь лишены белков: они представляли собою сплошную радужную оболочку красного цвета.

— Наконец-то! — зловеще произнес громовой голос. — После шестисот лет окропления кровью, которая была мне совершенно ни к чему, я получил то, чего всегда хотел.

Он довольно провел руками по ногам, груди, животу.

— Теперь у меня есть собственное тело! — Он усмехнулся. — Мой господин был слишком горд тем, что создал меня, а потому не уничтожил даже тогда, когда понял, как я опасен. Он разделил меня на шесть частей и поместил на морде чудовищного идола. Как я ни пытался подсказать своим безмозглым почитателям, что мне нужно собственное тело, ничего не получалось: я был слишком слаб. А теперь в благодарность за содеянное вами я убью вас. Ваша кровь станет моим первым пиром. Однако на этом моя благодарность не завершится: я избавлю вас от вечных мук, которые суждены отныне остальному человечеству.

Тело, бывшее прежде Марком Лицинием, занесло меч и зашагало к несчастным ворам.

— Я чувствую твой талант, ведьма. Но он тебе не поможет. Передо мной ты бессильна, словно былинка.

Афония вскинула руки. «Не могу!» — мелькнуло у нее в голове. Демон, обретший плоть, был слишком могуществен.

Плоть была вооружена хотя и обыкновенным, зато очень длинным мечом. Мгновение — и женщина будет искромсана на части.

На физиономии Марка-Ногры появилось удивленное выражение: Малагирос выступил вперед, держа не менее длинный меч обеими руками. Взмах — и голова монстра свалилась с плеч.

«Видимо, он не смог жить на одной земле с теми, кто не собирался его кормить, — подумал Малагирос, по инерции отлетев на несколько шагов. — Как я погляжу, демонов не обучают искусству обращения с мечом».

— Я убил его! — завопил он.

Но из тела Марка уже лезло наружу оранжевое существо — сам Ногра.

— Дьявол! — проницательно пробормотал Малагирос, пятясь.

Тогда Афония пронзила Ногру мечом из Старого города, произнеся при этом самое могущественное из известных ей заклинаний. Ногра начал пузыриться, словно перезрелый плод, брошенный в огонь. Постепенно он растекся и ушел в землю, оставив после себя трудно различимое пятно.

— Давай-ка поспешим отсюда, — предложил Малагирос, обнимая Афонию за талию. — При воцарившемся повсюду хаосе мы останемся незамеченными, даже в таких странных одеяниях.

— Весьма удачная катастрофа, — ошеломленно пробормотала Афония. Она поймала себя на том, что не возражает, чтобы он сам выбрал направление бегства.

— Я слышала, как ты отозвался о моей прическе, — предупредила она его.

— А я слышал, что ты сказала о моих родителях.

— Почему бы нам не начать все сначала? — спросила она.

— Именно это я и собирался тебе предложить.

Перевел с английского Аркадий КАБАЛКИН.

Публицистика.

Владислав Гончаров. Болезнь, симптом, лекарство?

Фантасты увлеченно играют в «мечи и магию», недаром многие критики находят структурные параллели между литературной фэнтези и обычной детской игрой. Наверное, поэтому сюжеты фэнтезийных произведений столь легко становятся основой компьютерных ристалищ, позволяющих с головой уйти в сказочные миры.

Ну а для тех, кто желает испытать не только голову, но и бренное тело, появились ролевые игры…

В большинстве публикаций о ролевых играх в массовой прессе выпячивается, как правило, экзотический аспект: ну, ездят какие-то чудики в лес, строят там себе замки из корявого валежника да на деревянных мечах и резиновых топорах друг с другом рубятся. В лучшем случае — это повод для дидактических размышлений о деградации нынешней молодежи. Попытки серьезно разобраться в феномене ролевых игр можно сосчитать по пальцам. История ролевых игр в нашей стране настолько обросла слухами и легендами, что по достоверности начинает приближаться к скандинавским сагам.

1.

Меж тем начиналось все очень просто и, не поверите, вполне официально! В середине восьмидесятых годов в Москве под эгидой ДОСААФ и нескольких других столь же солидных организаций работал детский клуб «Торнадо», впоследствии переименованный в «Систему коммунарских организаций «Рассвет». Существовал он на гособеспечении, имел хорошее помещение, штатных инструкторов-руководителей и обширные контакты со множеством других смежных организаций, официальных и неофициальных — клубами самодеятельной песни, любителей фантастики и различными детскими клубами во многих городах страны. Именно «Торнадо» в 1985 году впервые в Советском Союзе начал организацию сюжетно-ролевых игр для детей. Это были мероприятия, состоящие из многоходовых взаимодействий нескольких команд сложной внутренней структуры, каждая из которых (а иногда и отдельные ее члены) преследовала свою определенную цель, не обязательно совпадающую с целями других.

Правила взаимодействия игроков задавались заранее, а общая игровая ситуация обычно бралась из истории или литературы. Жестко заданного сценария не было, хотя ведущие-Мастера, как правило, имели несколько заготовленных вариантов развития событий. «Смерть» игрового персонажа приводила к его выходу из игры, либо — гораздо чаще — игрок просто отбывал условленный штрафной срок. Конечная цель игры состояла в том, чтобы научить ребенка самостоятельно ориентироваться в сложной и противоречивой обстановке, быстро принимать правильные решения, уметь анализировать ситуацию. Причем, все это в условиях, «максимально приближенных к боевым», — в свете тогдашней военно-патриотической направленности игр.

Впрочем, в те времена подобной работой занимались не только в Москве. Детские клубы военно-патриотической ориентации существовали во многих городах. Пример — знаменитая свердловская «Каравелла». Но именно клуб «Торнадо» первым поставил организацию ролевых игр на профессиональную основу и начал систематизировать свои практические наработки.

2.

И вот настало время Дж. Р.Р.Толкина. Впервые «Хоббит» на русском языке был издан еще в 1976 году, в 1982-ом в «Радуге» вышел первый том «Властелина Колец» под названием «Хранители». В 1988 — 1989-ом его снова переиздали, уже вместе со вторым томом — «Две Твердыни», а в «самиздатовских» переводах вся трилогия вместе с «Сильмариллионом» была известна раньше и быстро обросла поклонниками. Наиболее убежденные из них назывались толкинистами[2]. Поначалу они собирались небольшими тусовочками, гордые от сознания своей «посвященности» в нечто, недоступное широким массам. Толкин стал символом иной, запредельной жизни, вход в которую был открыт не каждому — эту «причастность» можно проследить, например, по толкинистским мотивам в песнях Гребенщикова. Впрочем, только лишь «причастностью» и «андерграундностью» феномен тол кинизма вряд ли можно объяснить. Чтобы понять, почему именно «Властелин Колец» стал культовой книгой, необходимо вспомнить кое-какие теоретические работы самого Толкина — в частности, его эссе «О Волшебных сказках». Там он прямо ведет речь о создании вторичных миров и об эскапизме. «Не о бегстве солдата с поля боя, но о бегстве узника из постылой тюрьмы». Расписавшись в нелюбви к современной машинной цивилизации, к прогрессу, порождающему в первую очередь бомбы и пулеметы, а также и к собственно «научной фантастике», Толкин сделал следующий шаг — сплел воедино лучшие образцы мирового эпоса, создав собственный «вторичный мир». Абсолютно сказочный, подчиняющийся совершенно иным законам — но одновременно затягивающий, гипнотизирующий, подчиняющий своей воле.

У нас уже был подобный аналог — мир, в который хотелось сбежать от постылых будней. Это был мир «Полдня» братьев Стругацких. Поэтому не удивительно, что в клубах любителей фантастики вдруг заспорили о деталях мира Толкина, неясностях и разночтениях в истории Средиземья с таким же пылом, с каким спорили о судьбе Льва Абалкина и выясняли, что произошло с Горбовским на Далекой Радуге.

Но мир Стругацких был обращен в третье тысячелетие, а огромная страна вдруг в одночасье потеряла свое будущее. Вектор времени изменился, и Золотой Век, как в общем-то ему и полагается, оказался в прошлом. Научную фантастику теснила фэнтези, а вместе с нею и увлечение медиевистикой — мечи, рыцарские доспехи, турниры и прочая средневековая экзотика. В среде отечественных любителей фантастики новое развлечение вызвало бурю эмоций. Практически сразу во многих городах страны — Красноярске, Уфе, Новосибирске, Москве — появились многочисленные Толкин-клубы, возникавшие обычно при КЛФ. А весной 1990 года в Свердловске (тогда еще не ставшем Екатеринбургом) на ежегодном всесоюзном фестивале клубов любителей фантастики «Аэлита» представители красноярского КЛФ «Вечные Паруса» объявили о готовящихся под эгидой Всесоюзного Совета КЛФ «Хоббитских Игрищах». Итак, свершилось…

3.

Как все это должно было реализоваться на деле, все тогда представляли очень слабо. Разве что уфимский КЛФ «Плеяды» к этому времени имел опыт организации летнего фэновского лагеря «Дошелец», где проводились, в частности, фехтовальные турниры. И еще в 1989 году в Уфе небольшим тиражом вышел первый в стране сборничек толкинистской поэзии — «Песни Алой Книги».

Но, на свое счастье (или несчастье), именно на этой «Аэлите» энтузиасты будущей Игры случайно столкнулись с представителями клуба «Рассвет», имевшими к тому времени профессиональный опыт в организации ролевых игр. Профессионалы задумчиво почесали в затылке — Толкин их заинтересовал, но организовывать игру продолжительностью в несколько дней на удаленной местности и с полутора сотнями участников… Однако они взялись помочь, и в результате в августе 1990 года на реке Мане под Красноярском состоялись первые в нашей стране «Хоббитские Игрища». Собралось около 130 человек. Представители различных КЛФ съехались со всей страны — от Ленинграда до Владивостока и от Харькова до Котласа. Игра прошла на ура — участники до сих пор вспоминают ее с ностальгическим трепетом. Конечно, большинство игроков не имело ни малейшего представления о средневековом фехтовании, мечи и доспехи делались из подручных материалов, а по одежде трудно было отличить игрока от туриста или участника слета КСП. Но энтузиазм перекрыл все — людям хотелось играть, и делали они это с удовольствием.

Впрочем, представители московского клуба «Рассвет» остались недовольны. «Нет, — сказали они. — Так игры не делаются. Зато теперь мы знаем, как надо!» И взялись за организацию следующих «Хоббитских Игрищ».

«ХИ-91», организованные «Рассветом» (перед самой игрой распавшимся на клуб «Город Мастеров» и Центр ролевого моделирования «Бриз»), прошли в самом конце июля 1991 года под Москвой, в районе города Яхрома. На них собралось уже две с половиной сотни игроков. Впечатление осталось двойственным — с одной стороны, техническая организация и профессионализм мастерской группы действительно были на высоте… Но жесткие методы руководства и стремление максимально приблизить к средневековой реальности условия жизни и быта игроков вызвали всеобщее недовольство. К примеру, все продукты для участников распределялись централизованно и «по игре» — это называлось «игровой экономикой». Предполагалось, что такие шаги необходимы для реалистичности атмосферы, а также в целях отвлечения игроков от чисто военных действий в стиле прежней «Зарницы». На практике же экономика для большинства участников игры превратилась в выпас деревянных рогулек, имитирующих коровьи стада, и перебирание крупы, заранее смешанной с мусором. Команды, у которых возникали проблемы с продовольствием, вынуждены были голодать по-настоящему. Убитых в «Стране Мертвых» тоже не кормили — это было дополнительным стимулом рассчитывать свои силы в схватке.

Но в целом действо все же понравилось — и многие игроки из других городов захотели играть сами. Так появились официальные клубы и неофициальные ролевые тусовки в Москве, Питере, Харькове, Казани, Иванове, Ульяновске. А где клубы — там и самостоятельные игры, и уже не только по Толкину. При этом Сибирь и Дальний Восток занялись организацией своих, отдельных игр даже чуть раньше Центра — уж больно далеко до союзной Большой игры. А играть хотелось всем…

4.

Осень 1991 и 1992 годов — время появления региональных игр. Организовывались они по-разному и собирали от двух-трех десятков до полутора сотен участников. Правда, сразу же выяснилось, что разница между игрой-однодневкой и многодневной баталией чрезвычайно велика. Когда игра идет несколько часов, то нет необходимости в организации быта и ночевки, основная роль отводится действию. Многодневные игры куда сложнее — и одновременно реалистичнее, поскольку еда, сон и прочие элементы быта превращаются в часть игры. Поэтому традиционными стали именно массовые игры, число участников которых доходило до трех-четырех сотен, а продолжительность могла достигать недели.

В то же время выяснилось, что устройству быта на подобной игре приходится уделять много времени и сил, что в полевых условиях, да еще усугубленных «военной» атмосферой, усложняет выживание одиночек. Поэтому основная масса игроков пребывает в составе команды, где социальные роли уже распределены и жестко привязаны к игровым: кто-то командует войсками, кто-то готовит еду, кто-то обеспечивает охрану лагеря, кто-то ведет разведку и занимается дипломатией… Словом, граничные параметры большой игры сами, без вмешательства организаторов, приводят в действие механизмы формирования и развития социума. И не только в игре, но и задолго до нее. Если команда готовится целый год, то ее стабильность гарантирует успешное участие во многих играх.

Естественно, в полном соответствии с теорией исторических последовательностей игровой социум быстро приобрел феодальные черты, чему немало способствовал средневеково-фэнтезийный антураж большинства игр. Лагеря превратились в крепости, обнесенные высокими стенами с воротами и дозорными башнями. В зависимости от условий местности, уровня обеспечения и сроков предыгровой подготовки эти стены могли быть «виртуальными», из картона и веревочек. Но порой строились всерьез… На башнях высотой два-три-четыре метра стояла стража, облаченная в средневековые шлемы, кольчуги и калантари. После того, как в ролевые игры пришло немало любителей фехтования, это искусство здесь быстро набрало силу, и доспехи начали создаваться по конкретным историческим образцам, иногда даже и в полный вес (приходилось видеть кольчуги и цельнокованые доспехи весом по 25 кг). Да и одеяние стало гораздо более затейливым: «эльфийские» плащи из занавесок постепенно сделались дурным тоном, а изучение литературы по истории костюма привело к появлению средневековых одежд, которым позавидовала бы иная театральная костюмерная.

Но скоро обнаружилось, что феодализм — это не только благородные рыцари в сверкающе-гремящем доспехе и прекрасные дамы в бархатных платьях. За пределы крепости во время игры без особой нужды и оружия высовываться не рекомендовалось. Да и с оружием ходить в одиночку без риска быть «убитым» решались лишь самые лихие бойцы. Остальным же приходилось сидеть в укрепленном лагере и покидать его только под охраной — например, в составе торгового каравана либо глубокой ночью, когда темнота служила укрытием. Ибо какая же фэнтезийно-средневековая игра может обойтись без орков, разбойников, наемников или просто могущественного маркграфа, которому королевский закон не писан?.. Тем не менее даже столь жесткие условия участников не отпугнули. Просто игровой мир стал практически столь же вещественным, как и реальный «большой» мир, но при этом не растерял очарования волшебной «потусторонности».

Скоро игры перестали быть только Хоббитскими, а затем и сам Толкин отошел на второй план. Да, Средиземье оказалось едва ли не самым ярким из созданных человеческим воображением миров, но нельзя же вечно жить в колыбели… И вскоре игры четко разделились на два основных типа — исторические и фэнтезийные. Организаторы первых строили свой мир и сюжет на основе реальных событий, описанных в хрониках или романах — такие игры были по душе любителям исторических реконструкций. Впрочем, «чистая» история без вариаций быстро приелась, и гораздо большую популярность приобрели магические и мифологические миры, а также известные произведения жанра фэнтези. Нередко мастера брали за основу собственные разработки, а иногда и просто свои неопубликованные романы. Например, весной 1994 года под Харьковом состоялась игра «Сумерки мира» по мотивам получившего впоследствии широкую известность цикла романов Г.Л.Олди. Главными Мастерами игры были, естественно, сами авторы, харьковчане Дмитрий Громов и Олег Ладыженский.

Впрочем, отечественные писатели вообще отличались изрядной симпатией к ролевому движению: на различных играх и околоигровых мероприятиях неоднократно были замечены Сергей Лукьяненко, Елена Хаецкая, Мария Семенова, Алексей Свиридов; маститыми ролевиками числятся известные критики Владимир Борисов, Вадим Казаков, Сергей Переслегин и другие. Появились произведения, написанные по мотивам игровых событий, к примеру, выпущенный в 1997 году издательством ACT роман Алексея Свиридова «Крутой Герой» или вышедшая в том же году в ЭКСМО трилогия «Ищущий битву», «Колесничие Фортуны» и «Закон Единорога», автор которой скрылся под псевдонимом Владимир Свержин.

Однако чаще всего игры служили поводом для написания произведений «извне» — и тогда появлялись вещи, подобные «Лабиринту Отражений» Сергея Лукьяненко. Словом, ролевые игры стали частью отечественной фантастики и фэндома. Таким образом, за три-четыре года субкультура ролевых игр широко распространилась по всей территории бывшего Союза. Естественно, была она очень неоднородной, и у тех, кто столкнулся с разными ее компонентами, зачастую оставались противоположные впечатления.

5.

Первоначально основными участниками были студенты и старшеклассники (и, естественно, педагоги). Чтобы посетить одну-две игры в год, в те времена вполне хватало каникул. Но экономическая и социальная ситуация в стране менялась. С одной стороны, это привело к появлению массы «свободных профессий», а с другой — к отсутствию постоянной работы. Это повлекло за собой определенную «десоциализацию» личности — отныне человек получил возможность свести регулярные контакты с социумом к минимуму, что давало широкую почву для роста эскапистских настроений.

Главным пороком в игровой среде считается эскапизм — уход от реальности в вымышленный, иллюзорный мир. Это можно даже обозвать разновидностью наркомании — но мало ли существует людей, «балдеющих» от компьютерных игрушек типа DOOM? Погрузившись в свою любимую стрелялку, они тоже теряют связь с внешним миром, однако их иллюзорная реальность отстоит куда дальше от «общечеловеческой», чем реальность ролевой игры.

Первоначально по своему социальному составу игровая среда почти не отличалась от фэндома конца 80-х — начала 90-х годов. Тем более, что основная масса людей пришла в ролевые игры именно из КЛФ или КСП — а большинство старых ролевых клубов (во Владивостоке, Хабаровске, Новокузнецке, Уфе, Казани) до сих пор сохраняют форму и структуру КЛФ. Известны, правда, случаи, когда размежевание между фэнами и ролевиками проходило весьма бурно — так, секция ролевых игр КЛФ МГУ «Эгладор» была в 1992 году с шумом изгнана из клуба за фехтовальный турнир в университетском коридоре, посвященный столетию со дня рождения Толкина, а также за кражу пожарного рукава, пошедшего на ножны для мечей. Пришлось «Эгладору» искать себе новое место сбора. Им оказалось здание библиотеки Нескучного сада, но скоро толкинистов изгнали и оттуда, ибо «поклонники жанра фантастики любят проходить сквозь стеклянные двери» (А. Столяров). С тех пор площадка перед зданием библиотеки в народе именуется «Эльфятником».

Приоритеты движения постепенно менялись. Если старый фэндом воспринимал себя частью общества — только больше других ориентированной в будущее, то субкультура поклонников фэнтези, строящих волшебные миры по заветам Толкина, этого уже не ощущала. И ни фэнтези, ни ролевые игры здесь не виноваты. Просто изменилось время. Дух коллективизма был объявлен старомодным пережитком и исчез, но вместе с ним у людей исчезло и чувство общности с тем социумом, в котором они пребывали. Старшее поколение, обремененное семьей и работой, ощутило это куда слабее. А вот у тех, кто не был еще привязан к миру множеством год от года крепнущих нитей, возникла возможность выбора: либо стать никем в «настоящем» мире, холодном и абсолютно равнодушном к тебе, либо самому выбрать мир для жизни и стать его героем.

Отсюда и взялись «ушельцы» — люди, для которых работа или учеба (если они есть), представляют собой лишь вынужденное нелюбимое занятие, а настоящая жизнь начинается только там, где можно превратиться в себя настоящего — эльфийского воителя, светлого мага или на первых порах просто скромного обитателя Волшебной Страны.

Впрочем, быть эльфийским воителем уже не модно. Зато маги в почете всегда. К тому же владение мечом — наука тяжелая и требующая большого труда. А вот магия — дело другое! Недаром по экранам телевизоров и страницам газет ныне бродит несчетное количество экстрасенсов, иные даже с дипломами. Поэтому быть магом куда легче, да и престижнее — вот в ролевой тусовке и объявилось множество молодых людей, вполне искренне почитающих себя могущественными борцами, спасающими людские души, а заодно и весь мир от какого-нибудь сверхчувственного зла.

Хвори ролевого движения на самом деле не более чем свидетельства нездоровья общества в целом. Просто при «высокой насыщенности раствора», группируясь в одном месте и в одной среде, эти симптомы становятся более заметными. Не исключено ведь, что среди нас ходит, учится, работает множество других столь же чудных «ушельцев» — эльфов, инопланетян или воинов давно исчезнувших народов. Возможно, они еще не успели найти друг друга, не обзавелись деревянным мечом, а поэтому еще не из толпы. Впрочем, если вам доводилось ехать из Петербурга в Москву в одном вагоне с футбольными фанатами, то вы согласитесь, что по сравнению с этими молодыми людьми ролевики выглядят пионерами-отличниками на экскурсии в Эрмитаже.

6.

Более серьезной проблемой движения стала та, которую поначалу и заметить было трудно. Как уже говорилось, к середине 90-х ролевое движение образовало некое подобие социума с откровенно медиевистской структурой. Этому способствовал не только средневековый антураж большинства игр, но и сам способ существования ролевых клубов. Главным, что отличало их от КЛФ, была необходимость регулярной практической деятельности, причем явно военизированного характера: подготовка команды для игры, фехтовальные тренировки, закупка и изготовление реквизита — оружия, доспехов, игровой одежды, а также полевого турснаряжения. Все это требовало создания постоянной и жесткой структуры, функционирующей не только во время игры. Феодальная пирамида власти очень быстро стала привычной и выглядела неотъемлемым элементом движения. Но бытие определяет сознание — и социальное разделение постепенно стало восприниматься как само собой разумеющееся. Появилась элита, стоящая из заслуженных «крутых игроков с большим стажем, широкой известностью и почти непререкаемым авторитетом — своеобразное игровое дворянство, вожди, короли и князья, окруженные пышной свитой. Они уже не только выбрали эти роли, но и в быту среди «своих» вели себя соответственно. Тем более, что некоммерческий характер игр давал финансовую возможность организовать действ две-три сотни человек лишь немногим клубам. Кто платит, тот и заказывает музыку, и лидеры крупных ролевых объединений, н игру в феодализм, задали эти правила всем остальным.

Для того, чтобы быть причисленным к элите, стало уже недостаточно собрать свою команду, требовалось получить для себя роль. А мастера все чаще распределяли лучшие и наиболее завидные роли, исходя из собственных симпатий и своей оценки статуса игрока. Поэтому ключевые роли занимали одни и те же люди большее распространение получала пресловутая игровая экономика, которая становилась средством закрепления социального расслоения игроков. Большинство игровых правил требовали, чтобы большую часть команды составляли крестьяне и ремесленники, для которых вся игровая активность обычно вырождалась в набор ритуальных действий, приносящих команде экономические бонусы. А право быть воином и носить оружие имело теперь меньшинство участников игры. К тому же для этого требовалось прохождение специального «экзамена» на владение оружием. При этом в условиях фехтования содержались два взаимоисключающих правила: с одной стороны, оно должно было быть абсолютно безопасным, с другой — максимально реалистичным. То есть удар должен был выглядеть нанесенным в полную силу и быть достаточно ощутимым, а вес мечей — приближаться к реальному, легкие имитации и слабые касания отныне не допускались.

Таким образом, в полном соответствии с законами и традициями феодализма, право на ношение оружия все больше превращалось в исключительно дворянскую привилегию. А сами игры постепенно становились неким подобием компьютерной «Цивилизации», где большинству игроков отводилась роль фишек на игровом поле. Подобная система не могла быть устойчивой — рано или поздно унижающая большинство игроков ситуация должна была привести к образованию альтернативных структур и игр, организованных по иным принципам. Тем более, что качество игр «под вождей» постепенно ухудшалось.

Недовольство «низов» приняло форму мягкой революции — «крутые» игроки стали терять авторитет. Одновременно начала расти популярность малых игр. Выяснилось, что организовать игру на 70—100 человек гораздо проще и дешевле, что в таких условиях легче контролировать сюжет и обеспечить взаимопонимание игроков и мастеров. Игроки же, в свою очередь, получили возможность выбрать из множества игр те, которые им более всего нравились.

Возникли понятия «индивидуальной игры» и «элитарной игры». Первое обозначает, что на этой игре каждый участник обеспечивается индивидуальной ролью и собственной вводной, сюжет же строится на взаимодействии не команд, а отдельных персонажей. Соответственно, боевые действия в игре отходят на второй план, заменяясь хитросплетением интриг — на смену военным приключениям приходят информационные взаимодействия. «Элитарной» называется игра, проводимая строго по приглашениям — мастера сами решают, кого они хотят видеть в качестве игроков.

Круг замкнулся — мы вернулись к принципам, в соответствии с которыми когда-то строил свои игры «Рассвет». Правда, при этом игры потеряли характер «всесоюзных» фестивалей, ушли в тень собственно «Хоббитские Игрища» — на них стали ездить в основном новички. Роль фестивалей взяли на себя конвенты. К сожалению, экономическая ситуация в стране сказалась на них сильнее, чем на играх — постепенно захирел и в 1998 году окончательно исчез «Глипкон», с 1991 года проходивший в Иванове или его окрестностях и в лучшие времена собиравший до 400 участников.

Но, с другой стороны, процветает «Зиланткон», с того же 1991 года организуемый в Казани клубом любителей фантастики «Странники» — в 1997 году на нем оказалось более 600 человек! С 1993 года проводится «Сибкон» в Томске, с 1995 — «Весткон» в Белоруссии, в Гомеле. В том же году в Екатеринбурге появился «Веркон» — «Весенний кон», он же «Эльфийский Новый год». В 1998 году его попытались слить с возрожденной «Аэлитой» (что, правда, не принесло пользы ни тому, ни другому мероприятию). И все это, не считая различных чисто рабочих семинаров по игротехнике, время от времени проводимых тем или иным клубом.

7.

Перемены в движении выявили оборотную сторону всякой революции. С увеличением количества игр попасть на них стало очень просто. Игровые тусовки начали расти как на дрожжах, постепенно утрачивая формы клубов или даже просто организованных команд и превращаясь в нищую сумму одиночек. Низвергнутое «дворянство» ушло в клубы военно-исторической реконструкции — сейчас они в большинстве своем машут железными мечами перед телекамерами на «настоящих» рыцарских турнирах. Но вместе с ними исчезла и значительная часть организованности. Взамен пришли хиппи, которые после распада своей «Системы» искали новую экологическую нишу. Появились и просто люди, приветствующие подобный стиль жизни — у Стругацких они именовались «флорой». Собственно, это еще одно проявление болезни общества, отразившееся в игровой среде, привнесенное в нее извне.

Правда, большинство из нынешних «Людей Радуги» даже к старой «Системе» отношение имели весьма смутное, а основные положения философии хиппи понимали очень просто: «Этот мир — дерьмо, нам он враждебен и неинтересен, жить в нем мы не хотим». Подразумевалось, что работать они тоже не хотят, а желают тусоваться в обществе себе подобных, жить за чужой счет и, по возможности, подводить под все это высокодуховную философскую базу. Бытующие кое-где легенды о том, что именно хиппи стали родоначальниками ролевых игр в нашей стране, не имеет никакого отношения к действительности — движение с таким ярким военизированным оттенком и жесткой организационной структурой само по себе противоречит жизненному укладу и идеологии настоящего хиппи. Поэтому до определенного времени хиппи и ролевые игры соприкасались весьма слабо, и происходило это в основном в Киеве и Санкт-Петербурге.

Массовый же приход «флоры» в ролевое движение начался с середины 90-х, когда ролевиком мог стать любой. Теперь для этого не надо было регулярно ездить через полстраны на «Хоббитские Игры» или на сезонную «регионалку» под Харьковом — достаточно обзавестись плохо оструганным деревянным мечом, вновь вошедшим в моду плащом из занавески, регулярно посещать московский «эльфятник» (либо его аналог в другом городе страны) и лишь в последнюю очередь — пару раз появиться на местной игре.

В игровом движении сейчас новое разделение на два слабо контактирующих друг с другом слоя. На людей, для которых игра является не более чем развлечением (или оправданием растительного «ушельческого» существования), и тех, для кого она служит формой творческого самовыражения. Тексты песен, стихи, музыка, рисунки и проза — это ведь тоже продукт ролевых игр. В связи с этим дать общий и одновременно достоверный социальный портрет игрового движения весьма затруднительно.

«Тусовочная» часть ролевого движения, как уже упоминалось, сегодня в основном состоит из школьников, студентов (зачастую, «вечных») и молодежи без особого рода занятий. «Профессионалы» от ролевых игр, напротив, либо вообще зарабатывают этими играми (что, впрочем, сегодня очень тяжело и поэтому встречается достаточно редко), либо имеют постоянную работу, в основном творческого характера (чистых «технарей» не так уж и много, компьютерщики же технарями себя не считают). Таким образом, подавляющее большинство участников движения можно отнести к интеллигенции, хотя к значительной части их более подошел бы термин «люмпен-интеллигенция».

8.

Итак, между движением ролевых игр и тем, что принято называть фэндомом, и в наши дни сохранилось определенное сходство. Проявляется оно и в стремлении налаживать контакты с себе подобными. Не только личные, но и «системные», для чего лучшим средством являются упомянутые компьютерные сети. К примеру, среди участников некоммерческой сети FIDO любители ролевых игр составляют немалый процент. А еще есть фэн-пресса. Время от времени в разных концах страны появляются различные фэнзины, посвященные ролевым играм и — ныне уже в меньшей степени — толкинистике. Самыми регулярными из подобных изданий сейчас являются московское «Мое Королевство» Алексея Свиридова и уфимский «Orc-Club Journal». К сожалению, прекратили свое существование «Третья Тема» (Владивосток), московские «Фэн-Гиль-Дан» и «Талисман». Выпуск самодеятельных сборников стихов давно уже стал традицией толкинистского и ролевого движения — менее чем за десять лет по всей стране появилось, как минимум, три десятка подобных книжек. Словом, движение живет и развивается, хотя иногда в самых неожиданных направлениях. И даже мнение о том, что ролевые игры переживают кризис, не является чем-то новым — разговоры о кризисе слышны, по крайней мере, с 1992 года, с первых неудачных «Хоббитских».

Было бы интересно сравнить наши ролевые игры с западными аналогами. К сожалению, достоверной информации об этом очень мало и получить ее тяжело — в значительной мере из-за путаницы в терминологии. Дело в том, что под термином РПГ (RPG — Role Play Games) за рубежом обычно подразумевают не те ролевые игры, что у нас именуются «полевыми» (то есть игры на местности), а настольные типа AD&D — Adventures Dungeons and Dragons (достаточно вольный перевод — «Приключения с подземельями и драконами»). Это очень тщательно разработанные стандартные модули для настольной ролевой игры, представляющие собой сюжетный каркас, в рамках которого под руководством ведущего (Dungeon Master или «DM») группа участников до 10 человек совершает (на словах) увлекательные приключения в заранее проработанной корпорацией-изготовителем (она называется «TSR») или лично мастером-ведущим системе мира. С классическим примером подобного мира, созданного для настольной игры, каждый может познакомиться, прочитав известный сериал Маргарет Уэйс и Трейси Хикмена о драконах, выходящий под логотипом «DragonLance» — это и есть беллетризация самого известного AD&D-модуля. Существуют и более примитивные варианты настольных игр подобного типа, и все они в западной прессе именуются «ролевыми», внося тем самым невероятную путаницу.

Впрочем, достоверно известно, что игры, очень похожие на наши, существуют во Франции и других странах Западной Европы. Правда, обычных масштабов наших «Хоббитских» в 400–500 человек они не достигают. Мне доводилось общаться с людьми, которые были на таких играх и привозили фотографии. Больше всего удивила именно внешняя схожесть их игр с нашими. Те же игровые костюмы (правда, не самодельные, а купленные в специальных магазинах), те же мечи (только не деревянные, а из мягкой пластмассы), те же восторженные физиономии. Правда, деревянных крепостей участники не строят, зато иногда для игр арендуют самые настоящие средневековые замки. Тематика же игр, в целом, такая же — Толкин, Конан, другие авторы фэнтези.

А вот в Англии и Штатах, судя по всему, ролевые игры существуют только в виде настольных. Есть коммерческие «театралки» с заранее заданным сюжетом, рассчитанные на простого труженика капиталистического хозяйства, желающего развлечься на уик-энде. Есть рыцарские клубы, турниры и замки (естественно, бутафорские) — для тех, кто увлекается Средневековьем и хочет почувствовать себя настоящим рыцарем. Есть также множество фанатов НФ-сериалов типа «Star Trek» или «Star Wars», для которых массово производится всякая атрибутика, ведутся теле- и радиопередачи, устраиваются коны и прочие театрализованные сборища. Местами это сильно напоминает наших «людей с деревянными мечами», однако вряд ли имеет отношение к ролевым играм.

Порой задают вопрос: зачем это все нужно? Ответ прост — а потому что интересно! В самом деле, ролевая игра на природе, в красивой местности — там, где тебе приходится жить «совсем как по-настоящему» и, может быть, впервые в жизни быть ответственным за себя и за друзей — куда увлекательнее и полезнее, чем тупое сидение за компьютерной игрушкой. И даже «ушелец», грустно и в полном одиночестве грезящий о выдуманных и абсолютно несбыточных мирах, зрелище, согласитесь, куда более печальное, чем тот же «ушелец», но нашедший друзей, занятие и получивший некоторый шанс реализовать свои мечтания. А следовательно, и самого себя — в нашем мире. Ведь творение миров — достойное занятие.

— О-о! — воскликнул Принц. — Вам повезло, сэр брат! Это же знаменитая запретная «Сага о кольце власти»! К сожалению, немногие смогли дочитать ее до конца, не повредившись в рассудке. А те, чей разум оказался не столь крепок, стали наряжаться в одежды героев, мастерить деревянные мечи и щиты, бегать по лесам и полям на потеху добрым поселянам…

Михаил Успенский. «Там, Где Нас Нет».

Проза.

Джордж Мартин. Одинокие песни Ларена Дорра.

«Если». 1999 № 04

Есть девушка, которая странствует между мирами. У нее серые глаза и бледная кожа — так, во всяком случае, гласит легенда, — а в водопаде угольно-черных волос сверкают огненные искорки. Ее лоб украшает диадема из полированного металла — темная корона, которая удерживает волосы и иногда бросает тень на ее глаза. Девушку зовут Шарра; она познала врата.

Начало ее истории для нас потеряно, как и память о том мире, в котором она родилась. Конец? Конец еще не наступил, но, когда он придет, мы о том не узнаем. Нам известна лишь середина, только часть, осколок полузабытого сказания. Короткая повесть о мире, где остановилась Шарра, об одиноком певце Ларене Дорре и о том, как соприкоснулись их жизни.

На одно короткое мгновение возникла долина, охваченная сумерками. Огромное фиолетовое солнце нависло над горными кряжами, его косые лучи безмолвно озаряли густой лес, деревья с гладкими черными стволами и бесцветными призрачными листьями. Тишину нарушали лишь скорбные крики птиц-плакальщиц да журчание быстрого горного ручейка, теряющегося в лесу.

Затем сквозь невидимые врата в мир Ларена Дорра вошла измученная и перепачканная кровью Шарра. На ней было простое платье, когда-то белое, но теперь грязное и рваное. Тяжелый меховой плащ едва держался на плечах. Левая рука, обнаженная и худая, кровоточила тремя длинными узкими царапинами. Девушка возникла на берегу ручья, быстро оглянулась и только после этого опустилась на колени, чтобы промыть раны. Несмотря на стремительное течение, вода показалась ей слишком темной и мутно-зеленой. Однако Шарра очень устала, ее мучила жажда, и она решила рискнуть. Девушка напилась, ополоснула лицо и перевязала руку оторванным от подола куском ткани. Пурпурное солнце уже почти скрылось за горами, когда Шарра нашла подходящее место среди деревьев, улеглась и мгновенно заснула.

Неожиданно она почувствовала, как ее поднимают чьи-то сильные руки. Шарра принялась отчаянно сопротивляться, сообразив, что ее куда-то несут, однако незнакомец лишь крепче прижал ее к себе.

— Тише, — услышала она ласковый голос и в сгущающихся сумерках успела разглядеть худое лицо. — Вы совсем слабы, — произнес мужчина, — а ведь скоро опустится ночь. Нам следует поспешить в замок.

Шарра прекратила сопротивление, хотя знала, что не должна сдаваться. Она устала, ведь ее война началась так давно. Когда?

— Зачем?.. — спросила она и, не дожидаясь ответа, добавила: — Кто вы? Куда мы идем?

— Туда, где вы будете в безопасности, — ответил он.

Шарра услышала плеск, словно незнакомец нес ее через ручей, а впереди среди гор на фоне заходящего солнца разглядела неровные очертания высокого замка с тремя башнями. «Как странно, — подумала Шарра, — совсем недавно его здесь не было».

И ее успокоил сон.

Проснувшись, Шарра увидела наблюдающего за ней незнакомца. Она лежала под теплыми мягкими одеялами в кровати с балдахином. Занавеси были раздвинуты, а хозяин замка устроился в кресле, стоящем в самом темном углу комнаты. В его глазах отражалось мерцающее пламя свечей, подбородок он положил на сцепленные кисти рук.

— Вам лучше? — не меняя позы, спросил он.

Шарра уселась и тут же обнаружила, что обнажена. Быстрая, точно подозрение, ее рука метнулась к голове. Однако темная корона оставалась на месте; холодный металл приятно ласкал лоб. Успокоившись, Шарра откинулась на подушки и натянула одеяло до подбородка.

— Намного лучше, — ответила она и только сейчас поняла, что все раны затянулись.

Незнакомец улыбнулся, задумчиво и печально. У него было сильное лицо с огромными темными глазами — таких Шарре до сих пор видеть не приходилось — и волосы цвета воронова крыла, спадавшие на лоб крупными локонами. И хотя поза хозяина прятала его стать, не вызывало сомнений, что он может похвастаться высоким ростом и великолепным сложением. Поверх костюма и накидки из мягкой серой кожи он набросил меланхолию точно плащ.

— Следы когтей, — задумчиво проговорил он и улыбнулся. — У вас на руке следы когтей. Одежда изорвана. Кто-то вас сильно невзлюбил.

— Что-то, — поправила его Шарра. — Страж, стоящий у врат. — Она вздохнула. — У врат всегда есть страж. Семеро наложили запрет на путешествия между мирами. Но мне они мешают особенно старательно.

Незнакомец опустил руки на подлокотники кресла и кивнул, однако грустная улыбка не покинула его лица.

— Итак, — сказал он, — вы знаете Семерых, и вам известно о вратах. — Он перевел глаза на ее лоб. — Корона… конечно. Мне следовало догадаться раньше.

— Вы и догадались, — улыбнулась Шарра. — Более того, вы знали. Кто вы? И куда я попала?

— В мир, который я мог бы считать своим, — ровным голосом ответил он. — Тысячи раз я давал ему имена, но ни одно из них не показалось мне подходящим. Однажды, правда, я придумал название, которое мне понравилось. Но я его забыл. С тех пор прошло слишком много времени… А вот меня зовут Ларен Дорр, точнее, звали когда-то, когда в этом была необходимость. По крайней мере, свое имя я еще помню.

— Ваш мир, — проговорила Шарра. — Значит, вы король? Или бог?

— Наверное, — не стал возражать Ларен Дорр и весело рассмеялся. — Я тот, кем хочу быть. Здесь нет никого, кто бы мне возражал.

— Как вы исцелили меня? — поинтересовалась Шарра.

Он смущенно пожал плечами.

— Вы попали в мои владения. А я наделен определенными способностями. Не такими, какие имел раньше, но все же…

— Спасибо. — Впрочем, складывалось впечатление, что она ему не очень поверила.

Ларен нетерпеливо взмахнул рукой.

— Тебе кажется, что такое невозможно, — он неожиданно перешел на «ты». — Дело в твоей короне, естественно. Ну, скажем так: ты права лишь наполовину. Пока ты в ней, я не могу причинить тебе никакого вреда. Но зато в моих силах помочь. — Он вновь улыбнулся, его глаза смягчились и приобрели мечтательное выражение. — Впрочем, это не имеет значения. Я никогда не причинил бы тебе вреда, Шарра. Поверь мне.

Казалось, Шарра удивилась.

— Ты знаешь мое имя. Откуда?

Он встал, улыбаясь, подошел к ее постели и присел на краешек. Не ответив на вопрос, взял ее за руку и нежно провел по ней ладонью.

— Да, мне известно твое имя, — проговорил он. — Ты Шарра, та, что странствует между мирами. Столетия назад, когда горы еще имели иную форму, а фиолетовое солнце испускало пурпурные лучи в самом начале цикла, Семеро сообщили мне, что ты здесь появишься. Я ненавидел их, всех до одного, и всегда буду ненавидеть, но той ночью я приветствовал подаренное ими видение. Они назвали твое имя и заверили, что ты обязательно придешь в мой мир. Они сказали еще кое-что, но мне хватило и одного знания, что я тебя увижу. Обещания. Начала или конца, но обещания перемен. Мне любые перемены приносят радость. Я прожил здесь тысячу солнечных циклов, Шарра… каждый из них длится столетия. Один, все время один… А событий, отмеряющих смерть времени, почти не происходит.

Шарра нахмурилась и тряхнула своими черными волосами, и в тусклом сиянии свечей вокруг ее головы возник мягкий красноватый ореол.

— Они так сильно меня опережают? — сказала она. — Неужели им известно то, что должно произойти? — В ее голосе послышалось беспокойство. Она взглянула, на Ларена. — А что еще они поведали?

Он сильно сжал ее руку.

— Что я тебя полюблю, — ответил Ларен Дорр. Его голос по-прежнему переполняла печаль. — Впрочем, я не рассматривал их слова как пророчество. Я и сам мог бы сказать то же самое. Много лет назад — мне кажется, тогда солнце заливало мой мир желтым светом — я понял, что полюблю любой голос, который не будет эхом моего собственного.

Шарра проснулась на рассвете, когда яркие пурпурные лучи солнца ворвались в ее спальню через высокое стрельчатое окно, которого она не заметила вчера, когда ложилась спать. Ларен приготовил для нее одежду: свободный желтый халат, алое, украшенное самоцветами платье и темно-зеленый костюм. Она выбрала костюм и быстро оделась. Прежде чем выйти из комнаты, Шарра выглянула в окно.

Она находилась в башне и смотрела на осыпающуюся крепостную стену и треугольный пыльный двор. Две другие башни, которые заканчивались коническими шпилями, определяли две оставшиеся вершины треугольника. Сильный ветер трепал серые флаги, украшавшие стены, все остальное застыло в неподвижности.

Однако за крепостными стенами Шарра не увидела ничего, даже отдаленно похожего на долину. Замок вместе с двором и кривыми башнями стоял на вершине горы, а вокруг высились скалы, зазубренные пики которых венчали блестящие ледяные шапки, пламеневшие фиолетовым сиянием. Окно было плотно закрыто, но ветер казался холодным.

Шарра распахнула дверь спальни и быстро сбежала вниз по каменной винтовой лестнице, которая вела через двор к главному зданию. Она прошла по бесчисленным комнатам: в иных ничего не увидела, кроме пыли, другие же поражали воображение изысканной роскошью обстановки. Наконец Шарра нашла завтракающего Ларена.

Стол ломился от еды и напитков. Рядом с хозяином пустовало место. Девушка села, взяла бисквит и не смогла удержаться от довольной улыбки. Ларен улыбнулся в ответ.

— Сегодня я уйду, — сказала Шарра. — Мне очень жаль, Ларен, но я должна найти врата.

На лице Ларена Дорра вновь появилось выражение безнадежной печали.

— Ты вчера мне об этом сказала, — вздохнул он. — Выходит, я напрасно ждал столько лет.

На столе стояли мясо, фрукты и молоко, в вазочках лежало несколько сортов печенья. Шарра наполнила свою тарелку, не поднимая на Ларена глаз.

— Я сожалею, — повторила она.

— Останься, — предложил он. — Хотя бы ненадолго. Ты ведь можешь себе это позволить. Я буду петь для тебя и покажу свой мир. — В его широко раскрытых темных глазах застыла просьба, почти мольба.

Шарра заколебалась.

— Ну… врата удается найти не сразу. Но, Ларен, потом я уйду. Я дала слово. Ты понимаешь?

Он улыбнулся и беспомощно пожал плечами.

— Да, конечно. Послушай, я знаю, где находятся врата. Тебе не придется их искать. Останься со мной на месяц. А потом я отведу тебя к вратам. — Он внимательно посмотрел на девушку. — Ты странствуешь уже очень давно, Шарра. Быть может, пришла пора отдохнуть.

Медленно, не спуская глаз с Ларена Дорра, она наслаждалась вкусом плода.

— Возможно, ты прав, — наконец проговорила она, тщательно взвешивая каждое слово. — И у врат меня, естественно, будет ждать страж. Ты мне поможешь. Месяц — это не так уж и много. В иных мирах мне приходилось задерживаться на годы. — Шарра кивнула, и на ее лице появилась улыбка. — Да, пожалуй, так я и поступлю.

Ларен легко коснулся ее руки.

После завтрака он показал ей свои владения.

Они стояли рядом на балконе самой высокой башни, Шарра в темно-зеленом, а высокий Ларен в сером. Они не двигались, Ларен Дорр вращал вокруг них свой мир. Потом он заставил замок взлететь над беспокойными волнами моря, из воды выглядывали змееподобные головы на длинных шеях и наблюдали за проносившимся мимо чудом. Он доставил их в огромную подземную пещеру, озаренную зеленым сиянием, где с бесчисленных сталактитов капала прозрачная вода, а отары слепых белых овец жалобно блеяли под крепостными стенами. Ларен хлопнул в ладоши и улыбнулся — в тот же миг вокруг них поднялись непроходимые джунгли; деревья расталкивая друг друга, устремлялись прямо в небо, землю устилал ковер из гигантских цветов самых причудливых оттенков, весело верещали взобравшиеся на крепостные стены клыкастые обезьяны. Ларен Дорр еще раз хлопнул в ладоши, стены мгновенно опустели а путешественники оказались на песчаном берегу бескрайнего океана, у них над головами парила громадная синяя птица с тонкими словно бумага, крыльями. Он показал ей это и многое, многое другое, а в конце, когда сумерки собрались накрыть мир темным пологом, Ларен вернул замок на вершину холма. И Шарра вновь увидела лес, где среди темных стволов нашел ее Ларен Дорр, и услышала знакомые стенания птиц-плакальщиц, порхающих среди прозрачных листьев.

— Здесь совсем неплохо, — заметила Шарра, обернувшись к нему.

— Верно, — ответил Ларен. Его руки лежали на каменных перилах, он не сводил глаз с раскинувшегося внизу леса. — Однажды я прошел его пешком с мечом за поясом и посохом в руках. Не раз испытывал я истинную радость, открывая новые тайны за каждым следующим холмом. — Он усмехнулся. — Много лет минуло с тех пор! Теперь мне хорошо известно, что лежит за каждым следующим холмом — еще один пустой горизонт.

Он посмотрел на Шарру и пожал плечами — характерный для него жест.

— Наверное, существует ад много страшнее, но этот — мой собственный.

— Тогда пойдем вместе, — предложила Шарра. — Отыщем врата и покинем твой мир. Существуют и другие Вселенные. Возможно, они не такие причудливые и красивые, но там ты забудешь об одиночестве.

Ларен вновь пожал плечами.

— У тебя все так простополучается, — равнодушно отвечал он. — Я уже давно нашел врата, Шарра. И тысячи раз пробовал через них проникнуть. Стражи не пытались удержать меня. Я делал не сколько шагов, передо мной на миг возникал другой мир, и вновь я оказывался в стенах своего замка. Нет, я не в силах отсюда уйти.

Она сжала его ладонь двумя руками.

— Как печально. Так долго жить в одиночестве. Должно быть, ты очень сильный, Ларен. Мне хватило бы нескольких лет, чтобы сойти с ума.

Он с горечью рассмеялся.

— О, Шарра!.. Я тысячи раз сходил с ума. Семеро исцеляли меня. — Он притянул ее к себе. Холодный ветер усиливался. — Пойдем. Мы должны быть в замке до наступления темноты.

Они вернулись в башню, поднялись в спальню, уселись рядом на постели Шарры, и Ларен принес поесть: черное снаружи и красное изнутри мясо, белый горячий хлеб и желтое вино. Они ели и вели беседу.

— Почему ты здесь? — спросила Шарра, запивая еду глотком вина. — Чем ты их оскорбил? Кем был раньше?

— Я почти ничего не помню. Иногда ответы приходят ко мне во сне, — ответил Ларен. — Но теперь я уже не в силах отличить, какие из них правдивы, а какие являются порождением безумия. — Он вздохнул. — Порой снится, будто я был королем, великим властелином в каком-то ином мире, а моя вина состояла лишь в том, что я сумел сделать свой народ счастливым. Мои подданные забыли о Семерых, их храмы пришли в запустение. Однажды я проснулся в своей спальне и обнаружил, что все слуги исчезли. А когда вышел наружу, оказалось, что растаял и мой прежний мир; не стало и женщины, которая делила со мной ложе.

Но меня посещают и другие видения. Часто я вспоминаю, что был богом. Ну, почти богом. Я обладал могуществом и даже создал собственное учение, которое отличалось от того, что проповедуют Семеро. Они боялись меня, но в одиночку справиться со мной не могли. Однако против семерых одновременно у меня не оставалось ни шанса на победу. В конце концов, они вынудили меня вступить с ними в бой, одержали верх и отправили сюда, оставив лишь малую толику прежнего могущества. Жестокая ирония судьбы. Будучи богом, я учил свой народ, что только объединившись, они сумеют победить тьму, а любовь, смех и умный собеседник помогут им в трудную минуту. Семеро лишили меня и любви, и смеха, и умного собеседника.

Но и это не самое худшее. Бывают моменты, когда мне кажется, будто я всегда жил здесь, что я родился в этом мире множество веков назад. И все остальные воспоминания посланы мне для того, чтобы заставить страдать еще сильнее.

Шарра не сводила с него глаз. Ларен Дорр смотрел в пустоту, в далекий мир печальных воспоминаний. Он говорил очень медленно, его голос походил на клубящийся туман, который скрывает предметы, окутывая пологом тайны далекий свет, который не суждено увидеть.

Ларен немного помолчал, и его глаза проснулись.

— О, Шарра, — взволнованно заговорил он, — будь осторожна. Даже твоя корона не поможет, если они решат объявить тебе войну. И бледный младенец Баккалон будет терзать тебя, Наа-Слас насладится твоей болью, а Саагаэль попытается отнять душу.

Шарра содрогнулась. Она взглянула на свечи и обнаружила, что те почти догорели. Как долго длился рассказ Ларена Дорра?

— Подожди, — сказал он, встал и вышел в дверь, которая появилась рядом с тем местом, где раньше было окно.

Как только село солнце, все окна превратились в глухой камень. Вскоре Ларен вернулся. У него на груди на кожаном ремне висел необычный инструмент из черного полированного дерева. Шарре никогда не доводилось видеть ничего подобного. Шестнадцать разноцветных струн, причем под каждой яркая полоса, инкрустированная в гладкое дерево инструмента. Когда Ларен сел, нижняя часть диковинного устройства осталась стоять на полу, а верхушка доходила ему до плеч. Он чуть тронул струны; вспыхнул свет, комната наполнилась звуками музыки, которые тут же стихли.

— Мой спутник, — улыбаясь, проговорил он.

Ларен Дорр снова коснулся своего инструмента, раздался нестройный аккорд, а в воздухе замерцали причудливые узоры.

Он запел:

Я повелитель одиночества,
Мои владения пустынны…

Первые слова прозвучали совсем негромко, голос у Ларена оказался нежным, мелодичным и будто окутанным какой-то призрачной дымкой. Шарра слушала песню внимательно, пытаясь запомнить, но как только Ларен замолчал, она все забыла. Слова задевали ее, касались и проплывали мимо, снова превращаясь в туман. А вместе со словами и музыка — печальная и таинственная, рыдающая и полная неясных обещаний тысяч нерассказанных легенд. По всей комнате разгорелись свечи, мерцающие сферы поплыли по замку — воздух заискрился множеством цветов.

Слова, музыка, свет; Ларен Дорр соткал из них видение.

И тогда он предстал перед Шаррой таким, каким видел себя в снах: высоким, сильным и гордым королем с черными, как у нее, волосами и сверкающими глазами. Сияющая серебряная корона украшала его чело, на бедре висел тонкий, прямой меч. Этот Ларен, молодой Ларен из снов двигался без малейших следов меланхолии в мире великолепных минаретов из слоновой кости и лениво несущих свои воды голубых каналов. Мир вращался вокруг него, друзья и подруги, и одна, особенная женщина, которую Ларен привлекал к себе словами и сполохами цветного огня. А впереди его ждали бесконечные дни, наполненные радостью, смехом и счастьем. И вдруг, неожиданно… Темнота, мрак… он оказался здесь.

Музыка застонала; свет померк; слова стали печальными и потерянными. Шарра видела, как в знакомом, но ныне пустом замке пробуждается Ларен. Вот он бродит анфиладами комнат, потом выходит наружу — и его глазам открывается совершенно чужой мир. Она наблюдала, как он покидает замок, направляясь в сторону скрытого туманом далекого горизонта в надежде, что это всего лишь дым. Он шагает все дальше и дальше, каждый день перед ним открываются новые дали, и огромное тугое солнце испускает красные, оранжевые и желтые лучи, но его мир остается пустым. Наконец он возвращается в замок, свой новый и единственный дом.

Его белоснежные одежды стали серыми и тусклыми, однако песнь не смолкла. Проходили дни, годы, столетия, Ларен уставал, сходил с ума… и не старел. Солнце сияло зеленым и фиолетовым; и варварскими, жестокими бело-голубыми лучами оно заливало землю, но с каждым циклом в этом мире становилось все меньше красок. Так пел Ларен о пустых днях и ночах, когда лишь музыка и воспоминания помогали ему сохранить рассудок, и, слушая его баллады, Шарра ощутила всю полноту его чувств.

Когда же видение померкло, музыка умерла, а нежный голос смолк, Ларен с улыбкой посмотрел на свою гостью. Шарра вдруг обнаружила, что дрожит.

— Благодарю тебя, — тихонько проговорил он.

Бережно взял свой инструмент и оставил ее одну в спальне.

Рассвет следующего дня выдался холодным и облачным, но Ларен повел Шарру в лес на охоту. Они преследовали стройное белое животное — то ли кошку, то ли газель, которая двигалась слишком быстро, и они не могли ее ни догнать, ни даже разглядеть. Шарру это вполне устраивало. Погоня увлекала ее гораздо больше, чем убийство. В стремительном беге по темному лесу с луком в руках и колчаном черных деревянных стрел, которыми ей так и не пришлось воспользоваться, было что-то завораживающее. Оба надели теплые меховые плащи; а Ларен часто улыбался Шарре из-под капюшона, украшенного волчьей головой. Прозрачные и хрупкие, как стекло, листья звонко крошились у них под ногами.

Потом они вернулись в замок, и Ларен устроил в главной обеденной зале грандиозное пиршество. Они улыбались друг другу, сидя на противоположных концах огромного стола, и Шарра наблюдала бегущие за окном над головой Ларена облаками до тех пор, пока окно не превратилось в камень.

— Почему так происходит? — спросила она. — Почему ты никогда не выходишь по ночам из замка?

— Ну, у меня хватает на это причин, — пожав плечами, ответил он. — По ночам здесь нет ничего хорошего. — Ларен взял в руки изысканный инкрустированный самоцветами кубок и сделал несколько глотков горячего вина с пряностями. — Скажи, Шарра, в том мире, где ты родилась, есть звезды?

— Да. Впрочем, с тех пор случилось столько всего… Но я помню. Очень темные ночи, а звезды на небе кажутся булавочными головками света, жесткими, холодными и далекими. Иногда удавалось разглядеть какой-нибудь рисунок. Когда мой мир был еще совсем юным, люди давали имена таким созвездиям и слагали о них легенды.

Ларен кивнул.

— Мне кажется, я бы полюбил твой мир, — сказал он. — Мой прежний немного похож на него. Однако наши звезды окрашены в тысячи цветов и двигаются в ночи, словно призрачные лампады. Временами звезды опускают вуаль, чтобы скрыть свое сияние, и ночи становятся таинственными, будто пронизанными магическим сиянием. Именно в такие ночи я выходил в море под парусом вместе со своей любимой. Прекрасное время для песен. — Его голос снова стал печальным.

Темнота проникла в комнату, темнота и молчание, и Шарра едва различала лицо Ларена Дорра. Поэтому она поднялась, подошла к нему и присела на край стола, рядом с его стулом. Ларен кивнул и улыбнулся. В тот же миг послышалось шипение, и на всех стенах одновременно вспыхнули факелы. Ларен предложил девушке еще вина, и ее пальцы слегка задержались на его руке, когда она принимала бокал.

— Совсем как у нас, — призналась Шарра. — Когда дули теплые ветры, а вокруг никого не было, мы любили лежать рядом под открытым небом, Кайдар и я…

— Кайдар? — Ларен вопросительно посмотрел на девушку.

— Он бы тебе понравился, Ларен. И ты бы ему пришелся по душе, так мне кажется. Он был высоким и рыжеволосым, а в его глазах горел огонь. Кайдар обладал могуществом и несгибаемой волей; он был сильнее меня. Однажды ночью Семеро схватили его, но не убили, а лишь перенесли из нашего мира в иной. Вот я и пытаюсь его найти. Я знаю о вратах, и на мне темная корона, так что им непросто меня остановить.

Ларен пил вино и наблюдал за игрой мерцающего света на металле кубка.

— Существует бесконечное множество миров, Шарра.

— У меня есть время… я, как и ты, Ларен, не старею. Я его найду.

— Ты так сильно его любишь?

Шарре не удалось скрыть промелькнувшую на лице счастливую улыбку.

— Да, — промолвила она, но теперь ее голос казался немного потерянным. — Да. Он подарил мне счастье, Ларен. Мы пробыли вместе совсем недолго, но он действительно сделал меня счастливой. И Семеро ничего не могли отнять. Я радовалась, если просто смотрела на него, или когда он меня обнимал… а еще я так любила его улыбку!

— Понятно. — Ларен Дорр тоже улыбнулся, но она получилась горькой.

Наступила неловкая тишина.

Наконец Шарра повернулась к нему.

— Однако мы отвлеклись. Ты еще не рассказал мне, почему твои окна ночью исчезают.

— Ты прошла долгий путь, Шарра, и до сих пор странствуешь между мирами. Ты когда-нибудь встречала миры без звезд?

— Да. Множество раз, Ларен. Я видела Вселенную, где янтарное солнце сияет для единственного мира, а огромные небеса остаются пустыми всю ночь. Мне довелось побывать в стране черных шутов — там вообще нет неба, а шипящие солнца горят под поверхностью океана. Я бродила по болотам Каррадайна и наблюдала за тем, как маги зажигают радугу, чтобы осветить лишенную солнца землю.

— В моем мире нет звезд, — сказал Ларен.

— Неужели это так тебя пугает, что ты всегда остаешься в замке на ночь?

— Нет. Конечно же, все не так просто. — Он взглянул на девушку. — Хочешь посмотреть?

Шарра кивнула.

Факелы погасли так же внезапно, как загорелись, и комната погрузилась в темноту. Шарра заглянула за плечо Ларена Дорра, который даже не пошевелился. Каменная стена у него за спиной исчезла, словно пыль, и в комнату хлынул свет.

Небо оставалось темным, однако Шарра прекрасно видела, как на его фоне двигается какое-то существо. Оно светилось, земля во дворе, камни крепостных стен и серые флажки — все заливало его яркое сияние. Шарра в недоумении подняла глаза.

И почувствовала, что на нее кто-то смотрит. Чудовище оказалось выше горных хребтов и заполнило собой половину неба. Несмотря на яркое сияние, Шарра поняла, что оно темнее глубочайше го мрака. Страшилище отдаленно напоминало человека, одетого длинный плащ с капюшоном, тьма под ним казалась чернее само пустоты. Лишь тихое дыхание Ларена, биение ее собственного сердца, далекие рыдания птиц… В голове Шарры зазвучал демонический хохот.

Мерзкая тварь взирала на нее сверху вниз, и Шарра ощутила как ее душу наполняет холодный мрак. Застыв на месте, она не могла отвести взгляда от диковинного существа, которое тоже замерло. Потом чудовище повернулось, медленно подняло руку, и рядом возник крошечный человечек с огненными глазами; он отчаянно кричал и звал Шарру.

Она вскрикнула и отвернулась. А в следующее мгновение окно исчезло. Осталась лишь стена, грубый надежный камень, ряд горящих факелов и Ларен, обнимающий ее своими сильными руками.

— Всего лишь мираж, — негромко проговорил он, крепко, прижал к себе девушку и погладил ее волосы. — Я часто испытывал себя по ночам, — задумчиво продолжал он. — Но в том нет никакой нужды. Они приходят по очереди, чтобы поглазеть на меня. Каждый из Семерых. Я много раз видел их черные силуэты на фоне чистого темного неба. Они мучают тех, кого я любил. Я больше не выхожу после наступления темноты. Остаюсь внутри замка и пою, мои окна сделаны из ночного камня.

— Я чувствую себя оскверненной, — все еще дрожа, пробормотала Шарра.

— Пойдем, — сказал Ларен, — наверху есть горячая вода, и ты смоешь холод, а потом я для тебя спою. — Он взял ее за руку и повел в башню.

Шарра приняла горячую ванну, а Ларен настраивал свой инструмент у нее в спальне. Когда она вернулась, завернутая с ног до головы в огромную мохнатую простыню, Ларен уже ждал ее. Шарра уселась на кровать и стала вытирать волосы.

А Ларен преподнес ей видение.

На сей раз он спел ей о другом сне, в котором был богом и врагом Семерых. Могучий мотив, прерываемый молниями и волнами страха, лучи света сливаются, чтобы образовать алое поле битвы, на котором ослепительно белый Ларен сражается с тенями и чудовищами из кошмаров. Их семеро, они окружили его плотным кольцом, со всех сторон атакуя копьями абсолютного мрака. Ларен отвечал им огнем и бурей. Но в конце концов они его одолели, сияние померкло, песня снова зазвучала тихо и печально, видение стало расплывчатым по мере того, как медленно потекли бесконечные столетия.

Не успели смолкнуть последние звуки и погаснуть сполохи разноцветного пламени, как Ларен начал другую балладу, слова которой, очевидно, знал не так твердо. Его тонкие пальцы не раз замирали над струнами, порой возвращаясь к только что прозвучавшим аккордам, а голос неуверенно дрожал, ведь он сочинял новую песню, посвятив ее Шарре. Он поведал о горячей любви и нескончаемых поисках, о мирах, сменяющих друг друга, темной короне и затаившихся в укромных уголках стражах, что ведут войну при помощи острых когтей, обмана и коварства. Он принял каждое слово, произнесенное Шаррой, и использовал его, а потом изменил по-своему. В спальне, где они сидели, рождались красочные картины, на которых обжигающее белое солнце полыхало на дне вечного океана, откуда вырывались шипящие облака пара, и люди древнее самого времени зажигали радуги, стараясь разогнать мрак. А еще Ларен пел о Кайдаре, ему удалось понять, ухватить истинную суть возлюбленного Шарры, вернуть ей огонь, горевший в его глазах, разбудить самые сокровенные воспоминания. Он помог ей снова поверить в то, что она сумеет его отыскать.

Однако музыка смолкла, и в воздухе повис вопрос, который рассыпался множеством осколков многоголосого эха. Оба, Ларен и Шарра, ждали продолжения, и оба знали, что его нет. Пока нет.

Шарра плакала.

— Вот и моя пришла очередь, Ларен, — сквозь слезы прошептала она, а потом добавила: — Благодарю тебя. Ты вернул мне Кайдара.

— Я всего лишь спел песню, — пожав плечами, ответил он. — Прошло немало времени с тех пор, как я сочинял песни.

И снова он оставил ее, легко прикоснувшись пальцами к щеке, а она еще несколько минут стояла, кутаясь в теплую мохнатую простыню. Затем Шарра закрыла дверь на засов и задула все свечи превратив свет в мрак. Она забралась в постель, но еще долго не могла заснуть.

Когда Шарра открыла глаза, сама не зная, почему, стояла глубокая ночь. Она лежала, не шевелясь, и тихонько оглядывала комнату. Ничего. Совсем ничего. Или?..

И тут она его увидела, он сидел в кресле, в углу спальни, положив подбородок на сцепленные пальцы — как и тогда, в первый раз. Его невероятные глаза были широко раскрыты и черны в комнате, наполненной ночью. Он не шевелился.

— Ларен? — тихонько позвала Шарра, еще не до конца уверенная в том, что видит именно его.

— Да, — ответил он, не меняя позы. — Прошлой ночью я тоже за тобой наблюдал, когда ты спала. Я провел в одиночестве так долго, что ты и представить себе не можешь, очень скоро ты меня покинешь. Даже во сне ты для меня чудо.

— О, Ларен, — прошептала Шарра.

Одно короткое мгновение в спальне царила тишина, словно ошни пытались понять, оценить происходящее, рассказать друг другу без слов, что чувствуют. А потом Ларен поцеловал ее.

Оба видели, как приходят и рассыпаются в прах столетия. Месяц, минута — какая разница?

Они проводили вместе все дни напролет, а вечерами Ларен пел свои баллады, и Шарра слушала его. Они разговаривали в сгущающихся вечерних сумерках, а днем купались в озерах с хрустальной водой, в которой отражались пурпурные лучи солнца.

Но вот месяц подошел к концу. В последний вечер, в сумерках они отправились на прогулку в окутанный тенями лес, где Ларен впервые увидел Шарру.

За этот месяц Ларен научился смеяться, сейчас же его снова охватила грусть. Он медленно шел рядом с Шаррой, крепко сжимая ее ладонь, а его настроение было еще более серым, чем ткань шелковой рубашки, облегавшей его грудь. Наконец они оказались на берегу ручья; Ларен уселся на траву, робко притянув к себе Шарру. Они сняли обувь и опустили ноги в прохладную мягкую воду. Вечер был на удивление теплым, дул легкий, шаловливый ветерок, из далека доносились жалобные стоны птиц.

— Месяц, который я просил, истек, — сказал Ларен, не выпуская руки Шарры и не поднимая глаз.

— Да, — согласилась она, и ее тоже коснулась печаль.

— Мне кажется, я забыл все слова, Шарра, — проговорил Ларен. — Если бы я смог создать для тебя видение о мире, когда-то пустом и безжизненном, о мире, в котором вдруг появились ты, и мы, и наши дети. В моем королевстве достаточно красоты, чудес и тайн — только их некому увидеть и оценить. Я могу предложить тебе все, чем владею. Да, здесь злые ночи, но ведь людям и раньше приходилось сталкиваться со злом, в других мирах и в другие времена. Я бы любил тебя, Шарра, как сильно я бы тебя любил! И постарался бы сделать счастливой.

— Ларен… — начала Шарра, но он посмотрел на нее, остановив слова.

— Я мог бы все это тебе предложить, но я молчу. Потому что не имею права. Ты была счастлива с Кайдаром. Только себялюбивый дурак станет просить тебя отказаться от радости лишь для того, чтобы разделить с ним печаль. Кайдар исполнен огня и веселья, а я создан из дыма, песен и боли. Я слишком много времени провел в одиночестве, Шарра. Серый цвет занял прочное место в моей душе. Я не хочу, чтобы твоя тоже лишилась света. И все же, если бы ты пожелала…

Шарра взяла руки Ларена в свои, поднесла к губам и быстро поцеловала.

— Пойдем со мной, Ларен, — предложила она. — Возьмешь меня за руку, когда мы будем проходить врата. А вдруг темная корона сумеет защитить и тебя?

— Я готов сделать все, что ты скажешь. Только не нужно просить меня поверить в невозможное. — Ларен вздохнул. — Тебя ждут бесчисленные миры, Шарра, и я не вижу конца твоего пути. Но уверен лишь в одном — он не здесь. Пожалуй, это к лучшему. Не знаю, если вообще когда-нибудь знал. Мои воспоминания о любви окутаны дымкой, мне кажется, я помню, какая она… и еще — любовь не вечна. Мы оба бессмертны и не стареем. Оставшись вместе, мы рано или поздно наскучим друг другу. И тогда не придет ли на смену любви ненависть? Я не хочу. — Он посмотрел на нее и улыбнулся так печально, что у Шарры защемило сердце. — Полагаю, ты любила Кайдара совсем недолго… Кажется, я и в самом деле пытаюсь с тобой хитрить. Не хочу! Не хочу… Только может случиться так, что, отыскав своего Кайдара, ты его потеряешь. Наступит день, и огонь погаснет, а волшебство умрет. И вдруг тогда ты вспомнишь Ларена Дорра?

Шарра заплакала, и Ларен прижал ее к себе и спросил:

— Нет?

Она коснулась в ответ его руки, и они еще долго сидели, прижавшись друг к другу.

Когда в последних пурпурных лучах появились проблески черного, они поднялись на ноги, и Ларен улыбнулся.

— Я действительно должна уйти, — проговорила Шарра. — Должна. Но мне трудно тебя оставить, Ларен, поверь, так трудно!

— Я тебе верю, — ответил он. — И мне кажется, люблю именно потому, что ты уходишь. За то, что ты не в силах забыть своего Кайдара и свое обещание. Ты — Шарра, девушка, странствующая между мирами. Я полагаю, Семеро должны бояться тебя гораздо больше, чем они опасались того бога, которым когда-то был я.

Прежде чем мир окутал мрак, они оказались за стенами замка чтобы отобедать вместе в последний раз, чтобы спеть и послушать последнюю балладу. Они почти не спали, а перед самым рассветом Ларен снова взял в руки свой инструмент. Впрочем, на сей раз песня была не так хороша, как предыдущие: бесцельные, дрожащие звуки, посвященные странствиям менестреля по какому-то тусклому, серому миру. Ничего особенного с ним не происходило, Шарра никак не могла понять смысла баллады, которую Ларен исполнял холодно и без души. Оба были взволнованы, и прощание получалось каким-то растерянным.

Пообещав встретить ее во дворе, Ларен ушел на рассвете, чтобы переодеться. Когда Шарра спустилась вниз, он, конечно же, ждал ее, снова уверенный в себе и улыбающийся. Он надел белоснежный костюм — обтягивающие панталоны, рубашку с пышными рукавами и тяжелый плащ, который развевался на ветру, точно снежный полог. Впрочем, пурпурные лучи солнца расцветили его алыми сполохами.

Шарра подошла к нему и взяла за руку. Она была в костюме из кожи, на поясе висел кинжал, предназначенный для схватки с стражем. Ее угольно-черные волосы развевались так же свободно, как плащ Ларена, но темная корона по-прежнему украшала лоб.

— Прощай, Ларен, — промолвила она. — Жаль, что я не смогла излечить тебя.

— Это не важно. Я буду помнить тебя долгие столетия и сменяющиеся солнечные циклы, что ждут меня впереди. Теперь я стану измерять время тобой, Шарра. И однажды взойдет солнце цвета синего пламени. Я посмотрю на него и скажу: «Вот первое синее солнце после того, как приходила Шарра».

Она кивнула.

— А я даю новое обещание. Когда-нибудь я найду Кайдара. Если я его освобожу, мы вернемся за тобой и направим силу моей короны и огонь Кайдара против мрака Семерых!

Ларен пожал плечами.

— Ладно. Если меня не окажется на месте, обязательно оставь записку, — сказал он, а потом усмехнулся.

— А теперь — врата. Ты сказал, что покажешь мне врата.

Ларен повернулся и махнул рукой в сторону самой низкой башни — в этом закопченном каменном строении Шарра ни разу не была. В башню вела широкая деревянная дверь. Ларен достал ключ.

— Здесь? — с удивлением спросила Шарра. — В замке?

— Здесь, — ответил Ларен.

Они пересекли двор и остановились возле двери. Ларен вставил в скважину тяжелый металлический ключ и принялся возиться с замком. Шарра в последний раз огляделась по сторонам и почувствовала, как ее душу охватывает печаль. Башни выглядели тусклыми и мертвыми, во дворе царило запустение, а за высокими льдистыми шапками гор раскинулся пустой горизонт. Было тихо, только. Ларен пытался повернуть ключ в замке да холодный ветер вздымал пыль и трепал семь серых флажков на бастионах. Шарра вздрогнула, ощутив прикосновение одиночества.

Наконец Ларен открыл дверь, и глазам Шарры предстала стена клубящегося тумана, лишенного звука и света.

— Ваши врата, миледи, — тихо произнес певец.

Шарра вглядывалась в серый туман, как сотни раз до сих пор. Каким окажется следующий мир? Она никогда не знала заранее. Быть может, ей повезет, и она найдет Кайдара.

Рука Ларена легла на ее плечо.

— Ты колеблешься, — негромко проговорил он.

Шарра положила ладонь на рукоять кинжала.

— Страж, — сказала она. — Всегда должен быть страж! — Ее глаза быстро обежали треугольник двора.

Ларен вздохнул.

— Да, всегда. Иные пытаются разорвать тебя на куски, другие стремятся запутать или заставить выбрать не те врата. Кто-то прибегает к помощи оружия, цепей или обмана. Лишь один попробовал остановить тебя любовью. Но знай: он не произнес ни слова лжи и не спел ни одной фальшивой ноты.

И, безнадежно пожав плечами, Ларен обреченно подтолкнул Шарру к вратам.

Перевели с английского Владимир ГОЛЬДИЧ и Ирина ОГАНЕСОВА.

Лестер Дель Рей. Небо падает.

«Если». 1999 № 04

1.

Дэйв Хэнсон! Властью твоего истинного имени призываю клетки и гуморы, Ка и Оно, Сверх-Я и…

«Дэйв Хэнсон!» Прорвавшись сквозь кромешную тьму, это имя впилось в него, принялось по частичкам выуживать его из пустоты. Нежданно-негаданно он осознал, что жив — и удивился. Вокруг был воздух. Он жадно вдохнул его, и легкие словно обожгло огнем. Странно, ведь он мертв, а тут вдруг начал дышать…

Он взял себя в руки, бросил фантазировать и сделал еще один вдох. Вновь жжение, но уже почти терпимое. Сделав над собой усилие, он принюхался к запахам места, где находился. И вновь удивился — ни намека на едкий лекарственный аромат больницы. Отнюдь: его ноздри опалила ядовитая вонь серы, горящей шерсти и нестерпимо сладких благовоний.

Ему стало душно. Его диафрагма напряглась, что вызвало резкую боль в расслабленных долгим бездействием мышцах. Он чихнул.

— Хороший знак, — раздался мужской голос. — Попутчики смирились и уходят. Способность чихать доступна лишь истинному существу. Но шансов у него все равно маловато — вся надежда на саламандру.

Собеседники мужчины что-то хором промычали в знак согласия. Но гомон умолк, когда послышался дребезжащий старческий голос:

— Тут нужен ярый огонь, сир Перт, не всякой саламандре он по силам. Можно было бы подкрепить его высокочастотным излучением, но оно, осмелюсь заметить, чревато дурным воздействием на предпсихею. Возможно, применение одомашненного суккуба…

— Этим тварям доверять опасно, — возразил первый голос. — Тем более сейчас, когда падает небо.

Фраза растаяла в тумане галлюцинаций и недодуманных мыслей. Когда падает небо? Вся королевская конница, вся королевская рать не может Шалтая, не может Винтая… Нет, не может Шалтая, не может Гайкая… Спросил бульдог у таксика… Бульдог?

— Буль? — прохрипел он. — Бульдог!

— Бредит, — прокомментировал первый голос.

— Да нет же — бульон! Буль-он! — но он сам понимал, что вновь оговорился, и еще раз попытался произнести это слово, еле ворочая языком, спотыкаясь на каждом слоге: — БУЛЬДОШЕР!

Дьявольщина, он что же, разучился выговаривать самые простые английские слова?

Но слова эти были не английские. И к канадскому диалекту французского — единственному иностранному языку, в котором он что-то смыслил, — тоже не имели отношения. Тем не менее здешнее наречие было ему понятно — да он сам только что говорил на нем, запоздало сообразил он. И, между прочим, владел этим неведомым языком превосходно — вот только слова для обозначения бульдозера в этом наречии просто не существовало. Он попробовал раскрыть глаза.

Несмотря на странные запахи, комната — палата? — выглядела успокаивающе обыкновенно. Он лежал на высокой кровати. На спинке, в ногах у него, даже висел какой-то график. Стены безупречно белые. Он медленно сфокусировал взгляд на группе врачей и медсестер — и узрел в их глазах вполне уместную профессиональную тревогу за его здоровье. Правда, вместо приличествующих случаю белых халатов они были одеты в пестрые длинные рясы, усыпанные странными значками, звездочками, полумесяцами и прочими символами, заимствованными не то из астрологии, не то из химии.

Он потянулся поправить очки. И обнаружил, что очков на носу нет! Это открытие доконало его. Сомнений не оставалось: все, включая комнату, — лишь бредовое видение. Ведь он, Дэйв Хэнсон, до такой степени близорук, что без очков собственного носа не видит, что уж там говорить о людях, а тем более деталях их одежды.

Тем временем пожилой мужчина с маленькими усиками наклонился к графику в ногах Дэйва.

— Хм-м… Марс в тригоне с Нептуном… — протянул он, и Дэйв догадался по его голосу, что это и есть тот, кто заговорил первым. — С учетом всех искажений в Скорпионе… хм-м. Знаете, давайте-ка добавим к физраствору еще два кубика кортизона.

Хэнсон попытался приподняться, но его слабые руки оказались ненадежной опорой. Он беспомощно раскрыл рот. Тоненькие пальчики коснулись его губ, синие глаза, полные сочувствия, взглянули на него. Медно-рыжие волосы обрамляли лицо медсестры: лицо с безупречно правильными чертами и прозрачной кожей. Такие лики встречаются раз на миллион — и все равно самим своим существованием заставляют верить в легенду о колдовской силе рыжих волос.

— Тс-с-с, — произнесла красавица.

Он было попробовал выскользнуть из-под ее руки, но она ласково покачала головой. Другой рукой она принялась делать замысловатые пассы.

— Т-с-с, — повторила она. — Отдохни. Успокойся и спи, Дэйв Хэнсон, и вспомни время, когда ты был жив.

Врач что-то резко выкрикнул — что именно, Хэнсон так и не понял, ибо уже погружался в забытье. Он попытался припомнить слова медсестры — что-то о времени, когда он был жив, — можно подумать, так уж давно он умер… Нить мысли ускользала от него. Последний стремительный жест девушки — и его веки смежились, запахи перестали терзать нос, все звуки растворились в тишине. Один раз он почувствовал легкий укол — похоже, ему начали делать переливание. И вновь он оказался пленником своего сознания, наедине с воспоминаниями. По большей части они относились к последнему дню его жизни. Казалось, он заново проживает эти минуты и часы, и даже мысли были те же самые, что и тогда.

Вначале он увидел лицо своего дяди, искаженное злорадной усмешкой. Его дяде, Дэвиду Арнольду Хэнсону, с внешностью повезло: все женщины сходили с ума от его мужественной красоты, все мужчины втайне мечтали в него перевоплотиться. Но в данный момент он показался Дэйву отвратительным злым демоном, специально посланным, чтобы его, Дэйва, мучить. Запрокинув голову, дядя зашелся мерзким хохотом, в тесном кабинете затряслись стены.

— Значит, твоя милашка пишет, что ваша прощальная вечеринка не прошла для нее даром? — торжествующе взревел он. — И ты притащился сообщить мне о своем честном, благородном решении? Ладно, племянничек, ладно, дорогуша, ты поступишь честно-благородно. Ты будешь верен контракту, который подписали мы с тобой.

— Но… — попытался возразить Дэйв.

— Но если ты вздумал его нарушить — перечитай-ка текст. Пока не отработаешь со мной весь год, тебе не причитается ни цента. Так написано — и так будет, — дядя помедлил, выжидая, пока Дэйв до конца осознает услышанное. Он наслаждался всем этим спектаклем и не торопился его закончить. — А насколько мне известно, Дэйв, у тебя не осталось денег даже до Саскатчевана. Валяй, катись — а я уж постараюсь, чтобы ты нигде не нашел работы. Я сестре обещал, что сделаю из тебя настоящего мужчину, и разрази меня гром, если ты не станешь мужчиной. А по закону Хэнсона, это значит: не удирать домой, поджав хвост, если какая-то безмозглая девчонка задумала тебя окрутить. Елки-моталки, да в твоем возрасте я уже…

Остальное Дэйв пропустил мимо ушей. Задыхаясь от бессильного гнева, он выбежал из дядиного кабинета и, спотыкаясь и дрожа, направился было обратно в барак компьютерщиков. Затем, окончательно рассвирепев, сошел с тропинки и зашагал совсем в другую сторону. К чертям собачьим и работу эту, и дядю! Он двинет в город и там — и там сделает то, что сам решил!

Однако — и это было самое ужасное — заявление дяди Дэвида, что Дэйв может распрощаться с мечтой о трудоустройстве, следовало воспринять всерьез. Дэвид Арнольд Хэнсон был из тех, с кем лучше не ссориться. Ни один человек на свете не сумел бы отстоять проект сооружения громадной стены-отражателя вдоль всей Северной Канады — ради улучшения климата в Америке. Но дядя Дэвид сумел. И никто на свете — даже располагая ресурсами двенадцати государств — не смог бы осуществить этот невероятный план. Тем не менее Дэвид построил стену — и она себя оправдала. По личным наблюдениям Дэйва, последняя зима в Чикаго явно свидетельствовала о правоте его дядюшки.

Как почти все жители земного шара, Дэйв преклонялся перед своим гениальным дядей. Он немедленно согласился на предложение работать в его команде. И вскоре жутко разочаровался. В Чикаго дела у него шли вообще-то неплохо. Конечно, ремонтом компьютеров много денег не зашибешь, но работа Дэйву нравилась — и удавалась. Кроме того, у него была Берта. Конечно, не кинозвезда… Зато она обладала вполне симпатичной внешностью и недюжинными кулинарными способностями. Чего еще желать тридцатилетнему мужчине, который всю жизнь был тощим застенчивым коротышкой с рекламных картинок «До применения нашего чудодейственного тренажера\курса лечения»?

Но вот пришло письмо от дяди с приглашением занять место инженера по ремонту компьютеров на очередной стройке — с тройным окладом. О романтике и божественных юных индианках в письме не было ни слова — но Дэйв сам все это довообразил. К тому же деньги ему требовались — раз уж жениться на Берте, надо и домом обзаводиться, — а жизнь на свежем воздухе, среди природы вообще ужасно укрепляет здоровье.

Разумеется, божественные юные индианки на поверку оказались немногочисленными, толстыми, немолодыми тетушками-скво, которые не позволяли белым мужчинам вешать себе лапшу на уши. Природа уже пять месяцев только и делала, что перемежала дождь градом, а снежную крупу — неистовой вьюгой, сопровождая все это туманом. С утра до ночи Дэйв мерз в кабинах тракторов, дыша целебными выхлопами дизелей. Дядя Дэвид, правда, действительно оказался гением строительного дела — вот только Дэйв, похоже, был нужен ему лишь по одной причине: когда великому человеку надоедала вынужденная учтивость в общении с заказчиками, он срывал зло на родственнике. А работа не бей лежачего превратилась в сущий ад, когда старший компьютерщик не вынес лишений и уволился. Отныне Дэйв должен был везти весь воз на себе, что включало даже сбор данных путем полевых замеров.

В довершение всего Берта бомбардировала его отчаянными письмами, умоляя немедленно вернуться и «вступить в союз». А дяде Дэвиду все это — плюнуть и растереть!

Дэйв брел, не замечая, куда ведут ноги — он лишь рассеянно отметил, что спускается в ложбину, где и находилась стройплощадка. Он слышал рев бульдозеров и тракторов на узком уступе прямо над своей головой, но его ухо давно притерпелось к шуму моторов. Затем сверху донеслись отчаянные вопли, но Дэйв и тут не отреагировал — на стройплощадках, которыми руководил Хэнсон, от зари до зари кто-нибудь орал: «Позавчера, позавчера это надо было сделать!» или что-то в этом же роде. Лишь уловив в потоке ругательств собственное имя, Дэйв поднял голову. И остолбенел от ужаса.

Прямо над ним, на краю обрыва качался бульдозер. Земля под его весом крошилась, оползала. Одна из гусениц, нелепо свешиваясь с уступа, деловито крутилась вхолостую. Не успел Дэйв окинуть взглядом всю картину, как уступ рухнул, а бульдозер полетел вниз — прямо на него. Крик Дэйва потонул в рокоте мотора. Он попытался было отскочить, но ноги словно приросли к земле. Тяжелая махина падала в точности ему на голову, ворочая гигантскими челюстями гусениц.

Пучина нестерпимо болезненной агонии и тьма…

Дэйв Хэнсон проснулся. Из его горла рвался крик. Он молотил по кровати слабыми руками, тщетно пытаясь привстать. Но сон о прошлом уже таял. Кошмар, который он принял за смерть, остался во вчерашнем — или Бог его знает каком — дне.

Теперь он был здесь… вот только где это «здесь»?

Само собой напрашивалось предположение, что он находится в самой обыкновенной больнице: чудом остался жив, и вот теперь его тело пытаются залатать. Смутные воспоминания о предыдущем пробуждении следует счесть смесью бреда и реальности. И вообще, откуда ему знать, что положено переживать в реанимации?

Поднатужившись, он умудрился сесть на постели и попробовал приглядеться к окружающей обстановке. Но теперь в палате было темно. Когда его глаза привыкли к сумраку, он разглядел маленькую жаровню, у которой сидел тощий, как смерть, старичок в черной рясе, вышитой переплетенными крестами. На голове у старичка красовалась штуковина типа митры с бронзовой змеей вместо кокарды. Жидкая белая бороденка старика постоянно колыхалась в такт беззвучным движениям губ и загадочным пассам над жаровней. Внезапно огненные языки образовали призму, над которой взметнулось белое пламя.

Дэйв потянулся поправить очки и вновь обнаружил их отсутствие. Однако он в жизни не видел так ясно, как сейчас.

Тут его сумбурные мысли прервало чье-то пение. Голос был, как у сира Перта. Собравшись с силами, Дэйв повернул голову. И закачался на отвратительных волнах головокружения, но все же разглядел, что доктор, стоя на коленях, бурно жестикулирует. Слова, которые пел сир Перт, казались абсолютно бессмысленными. Чья-то ладонь прикрыла Дэйву глаза, и уже знакомая медсестра шепнула на ухо:

— Ш-ш-ш, Дэйв Хэнсон. Это сатер Карф, не мешай ему. Возможно соединение.

Тяжело пыхтя, Дэйв откинулся на подушки. Его сердце бешено стучало. Он не знал, что тут творилось, но был не в силах сопротивляться. Однако все это не бред. Разве у простого честного компьютерщика хватит фантазии на такое?

Воцарилось краткое молчание. Затем голос запел уже что-то иное. Сердце Дэйва за это время набрало обороты, но вдруг екнуло, замерло. Дэйва прохватил озноб. Он поежился. Ни ад, ни рай: кажется, будто все это сошло со старинной картины — был, к примеру, такой древний маг Калиостро… Но Дэйв мог бы поклясться: неведомый язык, который он невесть когда выучил, не имеет никакого отношения к древним. В нем были термины для обозначения электрона, пенициллина и дифференциального исчисления — во всяком случае, он обнаружил их у себя в голове.

Песнопение вновь убыстрилось. Теперь в жаровне пылало тускло-красное пламя, подсвечивая лицо сатера Карфа. Выражение легкого разочарования на этом лице сменилось деловитой сосредоточенностью. В центре красного огненного круга возникло белое пятно — нет, не пятно, а жирный, червякообразный язык пламени. Старик подсадил этого червяка к себе на ладонь, погладил и поднес к телу Дэйва. Червяк, извиваясь, переполз к Дэйву на грудь.

Дэйв в ужасе отпрянул, но сир Перт и медсестра мгновенно навалились на него и удержали на месте. Существо запылало ярче. Теперь оно сияло, точно раскаленная добела металлическая стружка. Старик прикоснулся к нему, и оно, слегка потускнев и замурлыкав, шмыгнуло Дэйву в легкие — прямо сквозь кожу. Вместе с ним в грудь Дэйва хлынуло тепло. Понаблюдав с минуту за происходящим, два врача собрали свои инструменты и повернулись к пациенту спиной. Сатер Карф вытащил голой рукой пламя из жаровни, отпустил в воздух и негромко буркнул какое-то слово. Пламя испарилось, а вместе с ним исчезли и «доктора».

— Волшебство! — воскликнул Дэйв. Конечно, он видел такие фокусы в цирке, но тут цирком и не пахло. Да и тепло зверюшки, угнездившейся у него в легких, отнюдь не было поддельным. Внезапно он вспомнил, что читал в каком-то романе о таком существе — злокозненном, невероятно сильном духе огня, именуемом «саламандрой».

Медсестра, подсвеченная романтичным сиянием Дэйвовой груди, кивнула.

— Естественно, — промолвила она. — А как еще можно создать и приручить саламандру, если не с помощью волшебства? Разве замороженная душа без волшебства оттает? Неужели в твоем мире, Дэйв Хэнсон, не было науки?

Возможно, его закалили пять месяцев дядиного воспитания. А может, зрелище падающего бульдозера навеки отучило его изумляться. Его заинтересовал лишь один факт: девушка недвусмысленно сообщила Дэйву, что он больше не находится в своем мире… Дэйв стал ждать от себя эмоций по этому поводу. Хоть какой-либо реакции на подобное сообщение. Не дождался. Пожал плечами. От этого движения боль растеклась струями по всему телу — но он каким-то чудом стерпел. Саламандра на миг умолкла, но тут же вновь замурлыкала.

— Что это за место, тысяча чертей? — спросил он. Девушка покачала головой:

— Тысяча Чертей? Кажется, вы ошибаетесь. Одни называют этот мир «Земля», другие — «Терра», но «Тысячей Чертей» не зовет никто. Он… ну-у, очень далеко отстоит от пространств и времен, в которых ты существовал. Точно не знаю. Подобные вещи ведомы лишь сатерам. Даже для сиров Двойственность — закрытая книга. В общем, ты не в своем пространстве-времени, хотя некоторые говорят, что это все же твой мир.

— Вы о параллельных мирах? — спросил Дэйв.

— Может быть, — нерешительно согласилась она. — Я не специалист в этом вопросе… Но тебе пора спать. Ш-ш-ш, — ее руки заплясали, совершая замысловатые пассы. — Сон — лучшее лекарство.

— Не надо больше этого гипноза! — запротестовал он. Не прекращая пассов, она сочувственно улыбнулась ему:

— Брось суеверия! Гипноз — бабушкины сказки. А теперь усни. Ради меня, Дэйв Хэнсон. Пожалуйста.

Против его воли веки сомкнулись, губы воспротивились попытке возразить. Утомленный мозг мыслил все медленнее. Но еще миг он размышлял. Кто-то из будущего — не может быть, чтобы это было прошлое — выдернул его прямо из-под бульдозера за секунду до гибели. Другая версия: его хранили в замороженном виде до времен, пока медицина не сделала решительный рывок вперед. Он слышал, что такое возможно.

Вот только какое-то чудное это будущее — если это вообще будущее. Правда, вполне возможно, что ученые вынуждены подчиняться требованиям каких-то мракобесов.

К горлу подступила тошнота. На лбу выступила обильная испарина. Одновременно он испытал что-то вроде паралича: ни застонать, ни шевельнуться. Запертый внутри себя, Дэйв мысленно завопил.

— Бедный человек-мандрагор, — тихо произнесла девушка. — Вернись на берег Леты. Но только не переходи реку. Без тебя мы как без рук.

И Дэйв вновь погрузился в забытье.

2.

Судя по всему, ремонт его тела как-то не заладился. Дэйв постоянно бредил. Иногда умирал и чувствовал себя вселенной, давным-давно умершей тепловой смертью — проще говоря, весь смерзался от абсолютного холода; порой он забредал в фантастические миры — все, как на подбор, жуткие. И все время, даже находясь без сознания, отчаянно пытался не развалиться на части.

Просыпаясь, он всякий раз видел рядом с собой молодую медсестру. Как выяснилось, ее звали Нима. Обычно рядом с ней маячила осанистая фигура сира Перта. Иногда он замечал сатера Кар-фа или еще какого-нибудь старика, которые колдовали над своими странными аппаратами — правда, порой у них в руках бьии вроде бы обыкновенные шприцы и прочие медицинские причиндалы. Однажды он обнаружил на себе «железное легкое» — аппарат искусственного дыхания. Над его лицом витала какая-то паутинка.

Он потянулся было смахнуть ее, Нима удержала его руку.

— Не тревожь сильфа, — приказала она.

Еще один период полуосмысленности пришелся на момент, когда вокруг него воцарилась какая-то суматоха. Происходило что-то важное или опасное. Слипающимися глазами он созерцал, как некие люди торопливо сооружают вокруг его койки сеть. Тем временем в дверь, хлюпая и подтекая, билась какая-то склизкая, массивная тварь. Работники больницы явно были против нее бессильны. Слышались крики «Держи ундину!». Саламандра в груди Дэйва при каждом вопле твари забивалась все глубже и тихо блеяла.

Сатер Карф, игнорируя битву, нахохлился над каким-то предметом — кажется, то был тазик с водой. Похоже, он видел на его дне что-то увлекательное. Внезапно из его уст вырвался крик:

— Сыны Яйца! Их работа!

Он сунул руку в стоявшую подле жаровню, подцепил ладонью пламя и, что-то вереща, плюхнул это пламя в таз, на самое дно. Откуда-то издалека донесся грохот взрыва. Сатер Карф вынул из воды руки — абсолютно сухие. Ундина нежданно-негаданно попятилась. Саламандра в груди Дэйва вновь замурлыкала, и он опять впал в забытье.

Позднее, когда Нима кормила его с ложки, он попытался расспросить ее об этом происшествии, но медсестра лишь отмахнулась.

— Один санитар сболтнул, что ты здесь, — сказала она. — Но волноваться тут нечего. Мы послали двойника, чтобы запутать Сынов, а санитара приговорили к двадцати жизням под началом у строителя пирамид. Тьфу, какой же подлец мой брат! Как только у него совести хватает воевать с нами, когда небо падает?

Затем бред окончательно отступил, но Дэйва это как-то не утешало. Он пребывал в состоянии мрачной апатии и почти все время спал, точно боялся тратить свои скудные силы даже на размышления.

Теперь сир Перт почти не отходил от него. Очевидно, доктор волновался, хотя и старался это скрывать.

— Нам удалось добыть из блондина-гомункулуса немножко тестостерона, — сообщил он. — Это вас вмиг поставит на ноги. Не волнуйтесь, молодой человек, мы вас как-нибудь продержим в живом состоянии до смены Знака. — Впрочем, в его голосе слышались нотки неуверенности.

— Все читают заговоры во твое имя, — доложила Нима. — Вся планета возносит песнопения к небесам.

Смысла этого акта он не понял, но все равно порадовался. Целая планета надеется на его выздоровление! Он немного приободрился — пока не узнал, что песнопения были предписаны по закону и не имели ничего общего с благими пожеланиями.

Когда он очнулся в следующий раз, то вновь увидел «железное легкое». Собственно, его волокли к этому аппарату. Про себя он отметил отсутствие сильфа и тот факт, что у него не было особых проблем с дыханием.

У аппарата возились двое санитаров и еще какой-то мужчина в рясе врача. Каковы бы ни были их методы, он не сомневался, что здесь его стараются спасти изо всех сил.

Он попытался помочь им засунуть его в «легкое», и один из санитаров приветливо кивнул ему. Но Дэйв был все еще слишком слаб. Он поискал глазами Ниму, но та, верно, удалилась по каким-то другим делам — это бывало редко, но все же бывало. Он вздохнул, ужасно жалея об ее отсутствии. От нее было бы куда больше толку, чем от этих санитаров.

Человек в докторской рясе нервно обернулся к нему.

— Брось эти штучки! — приказал он.

Не успел Дэйв спросить, какие именно штучки он должен бросить, как в палату вбежала Нима. Увидев троих мужчин, она побледнела и, вскрикнув, выставила перед собой руку в оборонительном жесте.

Санитары набросились на нее. Один схватил девушку за плечи, другой зажал ей рукой рот. Нима отчаянно сопротивлялась, но что она могла сделать против мужчин?

Человек в докторской рясе решительно отпихнул «железное легкое» в сторону и запустил руку в складки своей одежды. Достал странный нож с двумя лезвиями. Повернувшись к Дэйву, занес нож над ним, целясь прямо в сердце.

— Час вылупления близок, — глухо произнес он. То был голос культурного человека, да и лицо у лжеврача было утонченное — Дэйв заметил это, хотя его взгляд был прикован к ужасному ножу. — Глупцы не способны уберечь скорлупу. Оттянуть миг Рождения мы им тоже не дадим. Ты был мертв, сын мандрагоры, и вновь станешь трупом. Но поскольку вся вина лежит на них, да не преследуют тебя дурные сны по ту сторону Леты!

Нож начал опускаться — но в этот миг Ниме удалось вырваться. Она выкрикнула что-то суровым, приказующим голосом. И вдруг из груди Дэйва выпрыгнула ярко пылающая саламандра, метя прямо в лицо убийце. Зверюшка сияла, словно кусочек солнечного ядра. Убийца отпрыгнул, торопливо делая пассы. Но было поздно. Саламандра налетела на него, всосалась в его тело, озарила изнутри. «Доктор» осел, задымился… и превратился в горстку пыли, которая медленно опала на ковер. Саламандра, развернувшись, направилась к остальным. Но на сей раз она выбрала не «санитаров», а Ниму. Девушка отчаянно пыталась что-то предпринять, ее лицо побелело, руки тряслись.

Внезапно на пороге палаты возник сатер Карф. Его рука взмыла в воздух, выделывая что-то вроде балетных па. С его уст слетели слова — целый поток шипящих и свистящих согласных, слишком быстрый, чтобы Дэйв мог что-то разобрать. Саламандра растерянно замерла и начала съеживаться. Сатер Карф развернулся. Его руки вновь зашевелились. Одна качнулась назад и затем вперед, точно бросая какой-то невидимый предмет. Сатер Карф повторил этот жест. После бросков оба «санитара» упали на пол, хватаясь за шею, и в тех местах, за которые они пытались держаться, образовались складки — полное впечатление, будто затягивалась незримая стальная удавка. Их глаза вывалились из орбит, лица посинели. Повинуясь еле заметным жестам сатера Карфа, к ним двинулась саламандра. Спустя миг от них не осталось и следа. Старик вздохнул. Его лицо собралось в морщины, выдававшие усталость и возраст. Затаив дыхание, он нагнулся к саламандре, приласкал ее, пока она не превратилась в кроткий тусклый огонек, и посадил назад на грудь Дэйва.

— Молодец, Нима, — утомленно произнес он. — Власть над саламандрой тебе пока не по силам, но с этой непредвиденной ситуацией ты справилась прекрасно. Я увидел их в воде, но чуть не опоздал. Проклятые фанатики! В наши дни — и вдруг такое мракобесие!

Он обернулся к Дэйву, чьи голосовые связки все еще не оправились от паралича, вызванного ужасной встречей с ножом.

— Не волнуйся, Дэйв Хэнсон. Отныне все сиры и сатеры будут защищать тебя средствами высшей и низшей магии. Завтра, если небо позволит, Знак сменится — а до тех пор мы закроем тебя щитом. Не для того мы вытащили тебя с того света, не для того мы тебя складывали атом к атому, электрон-призрак к призраку-электрону, чтобы позволить опять убить. Мы уж как-нибудь добьемся твоей окончательной реинкарнации! Даю слово.

— С того света? — за время долгой болезни Дэйв проникся равнодушием к своему прошлому, но теперь вновь заволновался. — Значит, меня убили? А не просто заморозили и перевезли сюда на машине времени?

Сатер Карф недоумевающе уставился на него:

— Машина времени? Ничего подобного. Трактор раздавил тебя, и ты был похоронен. Вот и все. Мы просто реинкарнировали тебя, собрав в кулак все наши магические ресурсы. Не посчитались ни с риском, ни с затратами, ведь небо падает…

Вздохнув, он вышел из палаты, а Дэйв вернулся в пучину своего бреда.

3.

Когда он наутро проснулся, ни бреда, ни жара и в помине не было. Напротив, он чувствовал себя здоровым и бодрым. Сказать по чести, Дэйву Хэнсону в жизни еще не было так хорошо — даже в прошлой жизни.

Он пересмотрел свои выводы насчет бреда: вдруг и это ощущение — лишь галлюцинация? Но для галлюцинации оно было слишком подлинным. Словом, Дэйв решил, что выздоровел.

Правда, это противоречило всякой логике. Ночью он очнулся от мучительной боли и увидел, как Нима отчаянно распевает заклинания и делает пассы над его телом. Дэйв решил, что стоит на пороге своей второй смерти. Ему запомнился один момент, незадолго до полуночи, когда она замерла, точно лишившись всякой надежды. Но тут же, взяв себя в руки, приступила к какому-то ритуалу, хотя совершать его явно опасалась. После этого, насколько ему помнилось, боль утихла.

Сейчас он чувствовал себя просто прекрасно. Словно угадав его желание, в палату вошла Нима. Ласково прикоснувшись к его плечу, она улыбнулась и кивнула:

— Доброе утро, Стрелец. Пора вставать.

Исполненный дурных предчувствий, он попытался сесть на кровати. После такого долгого пребывания в постели даже здоровый человек ослаб бы и задрожал от непривычной нагрузки. Но голова у него не закружилась. Ни капли слабости не было в его теле. Чудесным образом он совершенно выздоровел, а Нима даже не удивлялась. Дэйв опасливо поставил одну ногу на пол и привстал, опираясь на высокую спинку.

— Не мешкай, — нетерпеливо окликнула его Нима. — Теперь с тобой все в порядке. Ночью мы вошли в твой Знак, — повернувшись к нему спиной, она что-то вынула из тумбочки. — Сейчас придет сир Перт. Лучше, если ты предстанешь перед ним одетым. Кстати, его предписано встречать стоя.

Хэнсон начал уже сердиться на эту неожиданную резкость и бесчувственное равнодушие со стороны девушки. Тем не менее он выпрямился, поиграл мускулами. Его тело ничуточки не затекло. Рассматривая себя, Дэйв не обнаружил ни одного шрама, ни единой ссадины — ничего, что напоминало бы о его тесном общении с бульдозером. Конечно, еще вопрос, был ли этот бульдозер на самом деле…

Он состроил гримасу в ответ собственным сомнениям.

— Нима, где я?

Швырнув на кровать охапку одежды, Нима уставилась на него с плохо скрываемой досадой.

— Дэйв Хэнсон, — отрезала она, — у тебя что, нет других вопросов? Этот я слышу уже в миллионный раз. И в сотый раз повторяю: ты находишься здесь. Оглянись по сторонам, сделай выводы. А мне с тобой нянчиться надоело.

Она выудила из кучи на кровати рубашку цвета хаки и бросила Дэйву.

— Одевайся, и побыстрее, — распорядилась она. — Пока не оденешься, никаких разговоров.

И гордой поступью вышла из палаты.

Дэйв принялся выполнять ее приказания. Он скинул свой «больничный халат», расшитый зелеными пентаклями и растительными узорами (держался халат не на пуговицах, а на серебряной застежке в форме египетского креста), натянул рубашку и продолжал одеваться со все нарастающим изумлением, пока не дошел до обуви. Рубашка и бриджи цвета хаки, широкий плетеный пояс, шляпа с негнущимися полями. А обувь представляла собой высокие (до колена) кожаные сапоги, похожие на «выходной» вариант сапог лесоруба или «упрощенный» — кавалеристский. Впрочем, сапоги пришлись впору и не доставляли неудобств, за исключением ощущения, будто ноги вросли в бетон. Дэйв с неудовольствием оглядел себя. Он являл собой, до самой мельчайшей детали, живое воплощение голливудского мифа о героическом инженере-строителе, который легко может прорыть канал через перешеек или перекрыть бурную реку. Словом, из тех «покорителей», кто строит плотины, пока река бушует, — нет, чтобы подождать пару дней, пока она утихомирится. Среди своих приятелей-инженеров в джинсах и кожаных куртках он выглядел бы не менее экзотично, чем папуас в традиционном воинском наряде.

Тряхнув головой, он пошел искать ванную, где, по идее, должно было иметься зеркало. Одну дверь он нашел, но за ней оказался чулан, доверху заваленный хрустальными призмами и прочим магическим оборудованием. Однако на обратной стороне этой двери и впрямь висело зеркало с огромной табличкой НЕ ВЛЕЗАТЬ. Распахнув дверь настежь, Дэйв уставился на себя. Вначале, несмотря на костюм, он обрадовался. Но вскоре, осознав истинное положение вещей, понял, что по-прежнему бредит. И как бредит-то: ужас!

Вернувшись, Нима обнаружила его застывшим перед зеркалом и, надув губы, поспешила захлопнуть дверь чулана. Но все, что надо, Дэйв уже успел увидеть.

— Мне плевать, где я нахожусь, — заявил он. — Но скажи мне: сам-то я кто?

— Ты Дэйв Хэнсон, — сообщила Нима.

— Ничего подобного, — отрезал он. — Оно, конечно, верно — отец меня именно так назвал, насколько мне помнится. Он терпеть не мог длинных имен. И все-таки погляди на меня повнимательнее. Я свою физиономию брею достаточно лет, так что успел ее изучить. А в зеркале я увидел другое лицо. Не спорю, кой-какое сходство есть. Со спины и в тумане. Подпилить подбородок, удлинить нос, перекрасить глаза из синих в карие — тогда, пожалуй, мой парикмахер назовет меня Дэйвом. Правда, Дэйв Хэнсон на пять дюймов ниже ростом и на пятьдесят фунтов легче. Ладно, лицо спишем на пластическую хирургию после бульдозера, но ведь и тело не мое!

Лицо девушки смягчилось.

— Мне очень жаль, Дэйв Хэнсон, — тихо проговорила она. — Тебя просто не успели предупредить. Процесс реинкарнации шел очень трудно — имей в виду, сейчас даже легкие операции чреваты неожиданными сбоями. И все же мы сделали все, что смогли… но, возможно, переусердствовали с сомой. Если тебе не нравится твой внешний облик — извини. Но лучше иметь такой, чем никакого.

Хэнсон вновь приоткрыл дверь и еще раз взглянул на себя.

— Ну что ж, — заключил он, — могло быть и хуже. Сказать по чести, сейчас я даже симпатичнее… точнее, начну так думать, когда пообвыкну. Просто для больного человека — и вдруг увидеть такое…

— А ты болен? — резко прервала его Нима.

— Ну-у… вроде бы уже нет.

— Тогда зачем объявлять себя больным? Ты здоров — я же говорила, мы вошли в Дом Стрельца. Под своим собственным созвездием люди не болеют. Позор — не знать азов науки!

Ответить на эти упреки Хэнсон не успел, ибо в дверях неожиданно возник сир Перт, облаченный в какую-то необычную рясу, короткую, но строгую, наводившую на мысли о простых честных служащих. И вообще сир Перт как-то изменился. Впрочем, Дэйва это мало заинтересовало. Его взбесил тот факт, что люди здесь появлялись внезапно, будто с неба сваливались. Возможно, они все носили обувь на резиновой подошве или нарочно натренировались передвигаться бесшумно. Взрослые вроде бы люди, а валяют дурака. Свинство!

— Следуй за мной, Дэйв Хэнсон, — распорядился сир Перт. Теперь его голос звучал сухо и резко.

Дэйв побрел за ним, ворча себе под нос. Мало того, что эти дураки ходят на цыпочках, так еще и в своем идиотизме предполагают, что он сейчас бегать будет! Даже не осведомились о состоянии человека, который едва не помер! Ни в одной из известных ему больниц его бы просто так не выписали, вокруг еще несколько часов — да что там, дней! — крутились бы врачи и лаборанты: рентген, анализы крови, замеры температуры… А эти просто объявляют тебя выздоровевшим и приказывают выметаться.

Однако, по справедливости, он был вынужден признать, что правда на их стороне. Таким здоровым и крепким он никогда себя не чувствовал. Насчет Стрельца, конечно, все чушь, но самочувствие действительно отличное. Стрелец — это вроде бы такой знак Зодиака. Берта, помешанная на астрологических сказочках, очень высоко ставила факт рождения Дэйва под этим созвездием, только поэтому, кстати, и согласилась на прощальное свидание. Дэйв презрительно фыркнул. Счастья оно Берте не принесло — и поделом. Не надо верить во всякую ерунду.

Они прошли по сумрачному коридору. Сир Перт остановился перед дверью, за которой оказалась парикмахерская с одним креслом и цирюльником, который тоже словно бы сошел с киноэкрана. То был кудрявый брюнет в белом халате, из кармана которого торчала железная расческа. Держался он так, как и положено мастеру ножниц и гребенки: одновременно нагло и подобострастно. Жизнь научила Дэйва, что именно такие парикмахеры имеют успех у клиентов. Брея щеки Дэйва и подравнивая волосы, он хамски-заискивающим тоном уговаривал его согласиться на массаж головы, предложил бальзам и буквально настоял на выжигании геометрически-прямого пробора. Сир Перт наблюдал за всем этим с насмешливым интересом. Тем временем рыхлая блондинка с «трауром» под ногтями, выдвинув из подлокотника специальный столик, начала делать Дэйву маникюр.

И тут Дэйв заметил, что она старательно складывает обрезки его ногтей в пузырек. Да и парикмахер тоже ссыпал в баночку его волосы. Сир Перт с особым интересом следил за этими операциями. Дэйв нахмурился было, но тут же успокоился. В конце концов, парикмахерская находилась при больнице — должно быть, тут действовали какие-то строгие гигиенические правила.

Наконец парикмахер сорвал с Дэйва простыню и поклонился.

— Приходите еще, сэр, всегда готовы вас обслужить, — проговорил он.

Сир Перт встал и жестом приказал Дэйву следовать за собой. Дэйв мельком увидел в зеркале, что парикмахер передает пузырьки и баночки, набитые волосами и обрезками ногтей, какой-то девушке. Она стояла спиной, но Дэйву показалось, что это Нима.

Сир Перт вывел его в ту же самую дверь, через которую они вошли, — но не в тот коридор. И мозг Дэйва, отбросив все прочие мысли, принялся лихорадочно переваривать этот факт. Этот коридор был ярко освещен и выстлан алыми коврами. Сделав несколько шагов, они оказались перед высокой, изукрашенной арабесками дверью. Сир Перт преклонил голову, и дверь беззвучно распахнулась. Они вошли.

И оказались в просторном зале. Мебели почти не было. Недалеко от двери на подушке сидела по-турецки Нима. Она что-то перекидывала с ладони на ладонь. Кажется, то было недоконченное вязанье — лоскуток с крикливым, слишком ярким узором и спутанный клубок пестрых нитей. На высокой скамье между двух окон восседал дряхлый сатер Карф. Упершись подбородком в посох, зажатый между ног, он пристально смотрел на Дэйва.

Дэйв замялся. За его спиной захлопнулась дверь; сатер Карф кивнул, а Нима, связав нитки морским узлом, молча застыла.

С их последней встречи сатер Карф здорово сдал. Он стремительно состарился, съежился. И лицо его вместо уже привычной Дэйву благородной уверенности в себе теперь выражало обиженную сварливость. Впившись своими выцветшими глазами в стоящего у двери молодого человека, старик заговорил. Его голос дребезжал, чего раньше тоже не было:

— Ну хорошо. Лицом ты не вышел, но никого лучше тебя не нашлось на доступных нам Перепутьях… Подойди ко мне, Дэйв Хэнсон.

Каким бы жалким ни выглядел теперь сатер Карф, его властность никуда не делась. Дэйв попытался было возразить, но его ноги, не советуясь с хозяином, уже шагали. В конце концов Дэйв остановился перед Карфом, совсем как заводной. Дэйв обратил внимание, что поставили его не просто так, а в точку, где его лицо озаряли лучи заката.

Сатер Карф не стал медлить. Он заговорил сухо и отрывисто, точно зачитывал список общеизвестных фактов.

— Ты был мертв, Дэйв Хэнсон. Ты умер, лег в могилу и истлел. Время и судьба рассеяли твой прах, и самое место твоего погребения было забыто. В твоем собственном мире ты был ничтожеством. Теперь ты жив, благодаря усилиям людей, о чьей заботе ты не смел и мечтать. Мы создали тебя, Дэйв Хэнсон. Запомни это и забудь об узах, связующих тебя с иными мирами, ибо этих уз больше нет.

Дэйв медленно кивнул. Во все это было трудно поверить, но слишком многие детали этого мира не могли бы существовать в известной ему вселенной. А его самым отчетливым ощущением было воспоминание о смерти.

— Хорошо, — согласился он. — Вы спасли мне жизнь, или как там назвать то, что я сейчас переживаю. Постараюсь этого не забывать. Но объясните, в какой мир я попал.

— В единственно сущий, по нашим понятиям. Впрочем, это мелочи, — старик вздохнул, и на миг его глаза подернулись туманом задумчивости: казалось, он отправился вдаль по извилистым дорогам собственных размышлений. Затем он пожал плечами: — О связях нашего мира и цивилизации с миром, который знал ты, мы можем судить лишь из теорий… Да и те противоречивы. Правда, есть еще пророческие видения… самых зорких, умеющих увидеть за Перепутьями ветви Двойственности. Пока не появился я, ничего этого не было. Но я научился прокладывать каналы, что для обитателей нашего мира непросто, и переносить по ним живые существа. Так был перенесен и ты, Дэйв Хэнсон. Не пытайся постичь тайны, неведомые даже сатерам.

— Наделенный логическим умом человек всегда может… — начал было Дэйв.

Но тут раздался трескучий смех сира Перта:

— Человек? Это еще куда ни шло. Но кто сказал, что ты человек, Дэйв Хэнсон? Когда же до тебя наконец дойдет? Ты лишь полчеловека. Другая половинка — мандрагора: растение, в силу внешнего облика и символического значения являющееся подобием человека. Из мандрагоры мы изготовляем симулякры, вроде той маникюрши в парикмахерской. А иногда ловим на корень мандрагоры, как на наживку, реальную сущность, и она превращается в человека-мандрагора. Таков и ты, Дэйв Хэнсон! Человек? Нет. Всего лишь подделка. Добротная подделка, не спорю.

Дэйв перевел глаза с сира Перта на Ниму, но та, стараясь не смотреть на него, склонила голову над вязаньем. Дэйв оглядел свое тело и передернулся от отвращения. В его памяти всплыли обрывки полузабытых сказок, ужасные истории о порождениях мандрагоры — альраунах, тварях наподобие зомби, лишь внешне походивших на человека.

Сатер Карф насмешливо поглядел на сира Перта, а затем взглянул сверху вниз на Дэйва. В блеклых глазах старика сверкнула искорка сострадания.

— Все это пустое, Дэйв Хэнсон, — произнес он. — Ты был человеком и властью твоего истинного имени остаешься прежним Дэйвом Хэнсоном. Мы дали тебе жизнь не менее ценную, чем твое прежнее существование. Заплати нам услугой за услугу, и твоя новая жизнь станет воистину благостной. Нам нужна твоя помощь.

— Чего вы от меня хотите? — спросил Дэйв. Ему не верилось, что все услышанное — правда, но больно уж странный мир открывался ему… Если уж они сделали его человеком-мандрагором, то, насколько он догадывался, вспоминая легенды, легко сумеют и подчинить его себе.

— Погляди в окно. Узри небо, — приказал сатер Карф.

Дэйв шагнул к окну и прижался лбом к прозрачному стеклу. Снаружи все еще буйствовал пестрый закат. За окном простирался город, озаренный оранжево-красными лучами, устремленный ввысь, ни на что не похожий. Здания были громадные, с множеством окон. Но все разные: рядом с высокими, стоящими прямо домами громоздились кривые кубики веселеньких расцветок, а над ними на тоненьких стебельках высились фантасмагорические луковицы-купола с минаретами, похожие на окаменевшие тюльпаны. Гарун-аль-Рашид, возможно, не счел бы этот город странным, но современный житель Канады…

— Взгляни на небо, — вновь распорядился старик.

Дэйв послушно поднял глаза.

Лучи заката не были лучами заката. Солнце стояло в зените, ослепительно яркое, окруженное рыжими облаками, озарявшее сказочный город. Небо было какое-то… пятнистое. Несмотря на дневное время суток, сквозь облака просвечивали крупные звезды. Почти вдоль всего горизонта, насколько видел Дэйв, тянулась полоса мертвой, гладкой тьмы — лишь в одном месте маячила блекло-голубая «прогалина». Небо из кошмара, небо, которого просто не может быть…

Дэйв обернулся к сатеру Карфу:

— Что с ним стряслось?

— И вправду — что стряслось? — голос старика дребезжал от горечи и страха. Сидя на своей подушке, Нима на миг подняла глаза — тоже испуганные, встревоженные — и вновь вернулась к своему бесконечному вязанью. Сатер Карф устало вздохнул:

— Знай я, что творится с небом, неужели стал бы вылавливать в навозе Двойственности всяких букашек вроде Дэйва Хэнсона!

Карф встал — утомленно, но с изяществом, заставлявшим забыть о его старости. Смерил Дэйва глазами. Его слова прозвучали как непререкаемый приказ, но в глазах мелькнула мольба.

— Небо падает, Дэйв Хэнсон. Твое дело — привести его в порядок. Смотри же, не подведи нас!

Жестом он приказал всем удалиться, и сир Перт вывел Дэйва и Ниму из зала.

4.

Коридор, по которому они шли на сей раз, был бы на месте даже в Чикаго времен Дэйва. Из-за дверей слышался стрекот пишущих машинок, а под ногами вместо крикливо-роскошных ковров лежал паркет. Дэйв начал было успокаиваться, но тут на глаза ему попались двое уборщиков, которые старательно натирали воском пол. Один полотер, держа другого за щиколотки, возил его косматой мордой по паркету взад-вперед, а тот, не теряя времени, умащал дощечки воском. Паркет блестел, как зеркало, но Дэйва это как-то не обрадовало.

Сир Перт слегка пожал плечами.

— Обыкновенные мандрагоры, — пояснил он. Распахнув дверь одной из комнат, он пригласил Дэйва с Нимой в кабинет, где стояли комфортабельные кресла и письменный стол.

— Садись, Дэйв Хэнсон. Я проинструктирую тебя обо всем, что ты должен знать до того, как приступишь к работе. Сатер Карф сообщил тебе суть задания, но…

— Погодите, — взмолился Дэйв. — Что-то не припомню, чтобы мне такое сообщали.

Сир Перт оглянулся на Ниму. Та кивнула:

— Он четко и ясно повелел тебе отремонтировать небо. Я записала в протокол: вот, посмотри, — и девушка протянула Дэйву свое вязанье.

— Минутку, — проговорил сир Перт. Потеребил усы. — Дэйв Хэнсон, как ты удостоверился своими глазами, небо падает. Необходим ремонт. Ты наша последняя надежда, так гласит пророчество. Твоя ценность подтверждается и тем фактом, что люди из Секты Яйца несколько раз пытались тебя убить. Покушения не удались… Одно, правда, мы едва смогли предотвратить. Но они бы так не старались, если бы их магия не уверила их в твоей способности починить небо.

Дэйв помотал головой:

— Приятно слышать, что вы в меня верите.

— Зная, что ты способен добиться успеха, — вальяжно продолжал сир Перт, — мы полагаем, что ты его достигнешь. На мне лежит неприятная обязанность объяснить, чем обернется для тебя неудача. Я ничего не говорю о том факте, что ты обязан нам жизнью — это дар скромный, и отнять его легко. Я скажу лишь, что бежать тебе некуда. Нам ведомо твое имя, а истинный символ и есть сама вещь. Также у нас есть обрезки твоих волос и бороды; есть стружки с твоих ногтей, пять кубических сантиметров спинномозговой жидкости и соскоб с печени. Благодаря всему этому твое тело в нашей власти, и тебе не вырвать его из наших рук. А через твое имя мы владеем твоей душой, — он пронзил Хэнсона взглядом. — Рассказать, каково будет твоей душе жить в болотной грязи, в корне мандрагоры?

Дэйв запротестовал:

— Право, это лишнее… Послушайте, сир Перт, я не понимаю, о чем вы говорите. Как я могу выполнять вашу волю, когда мне абсолютно ничего не ясно? Давайте будем мыслить логически, хорошо? Меня задавило бульдозером — ладно, раз уж вы так говорите, значит, задавило. Я погиб. Вы вернули меня к жизни при помощи заклинаний и корня мандрагоры; вы можете сделать со мной все, что вам взбредет в голову. Верю и соглашаюсь! В данный момент я соглашусь со всем, что пожелаете — ведь вы знаете, что здесь происходит, а я — нет. Но при чем здесь все эти дела с падающим небом? Если оно падает, если оно вообще способно падать, мне-то какая забота? А если забота есть — почему именно я способен его починить? И каким образом?

— Невежество! — пробурчал сир Перт и тяжело вздохнул. — Непроходимое невежество.

Он уселся на краешек стола и достал сигарету. Или по крайней мере что-то похожее. Щелкнув пальцами, вызвал маленький огонек и прикурил от него. Выдохнул изо рта огромное облако изумрудно-зеленого дыма. Дым лениво повис в воздухе, образуя текучие узоры, а потом начал сгущаться в зеленую гурию. Сир Перт отогнал ее рукой, как муху:

— Треклятые сильфы. Стихии совсем от рук отбились. Тем не менее сир Перт не без удовольствия проводил глазами гурию, которая унеслась, приплясывая. Но тут же посерьезнел.

— В твоем мире, Дэйв Хэнсон, ты был сведущ в искусстве инженерии и входил в число лучших. Твое невежество — хоть ты и считался гением — наводит на печальные выводы относительно устройства твоего мира. Но это не столь важно. Уверен, Дэйв Хэнсон способен быстро обучаться. Ты ведь имеешь представление о составе неба?

Наморщив лоб, Дэйв попробовал дать ответ:

— Ну, атмосфера, кажется, состоит в основном из кислорода и азота; есть еще ионосфера и озоновый слой. Насколько я помню, цвет неба обусловлен рассеянием света — лучи преломляются в воздухе.

— Оставим воздух, — нетерпеливо воскликнул сир Перт. — А само небо?

— Вы имеете в виду космос? Мы только начали выводить туда корабли с людьми на борту. Ну там, естественно, сплошной вакуум. Конечно, мы все равно находимся в сфере влияния Солнца — пояс Ван-Аллена и всякое такое. Также имеются звезды — такие же, как наше Солнце, но гораздо дальше от нас. Планеты и Луна…

— Оказывается, невежество — еще полбеды, — изумленно прервал Дэйва сир Перт. И, уставившись на него, раздосадованно мотнул головой. — Очевидно, твоя родная цивилизация отличалась самыми злостными суевериями. Дэйв Хэнсон, небо вовсе не таково, каким тебе кажется. Выбрось из головы нелепые мифы! Небо есть твердая сфера, окружающая Землю. Звезды похожи на Солнце не больше, чем пламя моей сигареты на лесной пожар. Это огоньки на внутренней поверхности сферы, они движутся, образуя узоры, коими занимается Искусство Звезд. Они ближе к нам, чем к жарким странам юга.

— Форт, — выпалил Дэйв. — Чарльз Форт писал об этом в своей книге.

Сир Перт пожал плечами:

— Тогда зачем заставлять меня повторять? Этот Форт был прав. Мне радостно узнать, что в твоем мире жил хотя бы один разумный человек. Небо есть купол, в котором находятся Солнце, звезды неподвижные и звезды-странницы, также именуемые планетами. Беда в том, что теперь этот купол трескается, точно огромное раздавленное яйцо!

— А что снаружи купола? Сира Перта слегка передернуло:

— Я от всего сердца мечтаю не дожить до дня, когда это станет известно. В твоем мире вы успели открыть такую вещь, как элементы? В смысле — базовые субстанции, которые, будучи скомбинированы, образуют…

— Естественно, — возмутился Дэйв.

— Отлично. Итак, из этих четырех элементов, — Дэйв сморщился, но промолчал, — из четырех элементов состоит вселенная. Есть вещи, состоящие из одного элемента. Другие состоят из двух или из трех. Пропорции могут быть самыми разными, гуморы и духи, например, варьируются, но все проистекает из элементов. Уникальность неба в том, что только оно состоит из всех четырех элементов — земли, воды, огня и воздуха в равных пропорциях. Четыре составляющих, и каждая наделяет смесь своим основным свойством, так что небо есть твердь, как земля, и одновременно выглядит неосязаемым, словно воздух, оно сияет, точно огонь, и не имеет формы, подобно воде. Но сейчас — и ты видел это собственными глазами — небо трескается и падает на землю. И последствия уже ощутимы. Сквозь трещины хлынули гамма-лучи; уже полпланеты охвачено эпидемиями из-за вирусов, которые стремительно размножаются и мутируют. Медицинское Искусство оказывается бессильным. Миллионы хлюпают, чихают, задыхаются и умирают из-за дефицита антибиотиков и надлежащего ухода. Воздушный транспорт под угрозой; буквально сегодня произошло лобовое столкновение рух-стратолета с обломком неба. И птица, и все пассажиры погибли. Но хуже всего пришлось Магической Науке. Дело в том, что звезды жестко закреплены на небесном куполе, а разрушение купола заставляет звезды сбиваться с курса. Магические методы, не требующие учета соединений и противостояний планет, являют собой лишь самый примитивный уровень науки, но теперь мы вынуждены ограничиться лишь этой дедовской магией. Когда Марс в тригоне с Нептуном, Медицинское Искусство почти бессильно — и именно такая встреча планет произошла во время твоей реинкарнации. Фатальный исход был почти неизбежен. А произошла она на семь дней раньше срока.

Сир Перт умолк, предоставляя Дэйву шанс переварить услышанное. Но Дэйв просто-напросто утонул в этом море информации. Голова у него шла кругом. Для себя он поклялся соглашаться со всем, что ему скажут, но с некоторыми параграфами этого бреда его мозг не мог примириться. В то же самое время он не сомневался: сир Перт говорит серьезно — на лице этого нервного толстяка с тоненькими усиками не было и тени юмора. Да и сатер Карф не шутил, это уж точно. Внезапно Дэйв живо вспомнил, как старичок задушил двоих «санитаров» на расстоянии в тридцать футов, даже не прикоснувшись к ним. В нормальном мире такое просто невозможно.

— Вы мне не нальете капельку виски? — промямлил Дэйв.

— Это при сильфе-то? — скривился сир Перт. — Да он ни капли для тебя не оставит. Ну что ж, теперь-то тебе все ясно, Дэйв Хэнсон?

— Ага. За исключением одной мелочи. Что я, по-вашему, должен сделать?

— Отремонтировать небо. Для инженера с твоей репутацией это нетрудно. Ты построил стену длиной с континент, достаточно высокую и прочную, чтобы изменить воздушные течения и радикально улучшить климат; и это в самой холодной, в самой неприспособленной для жизни стране. Мы знаем тебя, Дэйв Хэнсон, как одного из величайших инженеров в истории человечества, столь гениального, что известия о твоей славе донеслись даже до нашего мира по смотровым прудам наших мудрейших историков. В твоем мире есть гробница и памятник с надписью: «Дэйву Хэнсону, для которого не было ничего невыполнимого». Ну что ж, у нас есть почти невыполнимое задание — задание для инженера и строителя. Если бы мы могли положиться на нашу Магическую Науку… но это невозможно; пока небо не в порядке, магия бессильна. Мы верим Истории: для Дэйва Хэнсона нет невыполнимых заданий.

Дэйв уставился на самодовольное лицо своего собеседника и плутовато усмехнулся.

— Боюсь, сир Перт, вы немного ошиблись.

— В таких вопросах мы не ошибаемся. Ты — Дэйв Хэнсон, — сухо парировал сир Перт. — Для Науки истинное имя — величайшая сила. Мы вызвали тебя именем Дэйва Хэнсона. Следовательно, Дэйв Хэнсон — это ты.

— Не пытайся нас обмануть, — вмешалась в разговор Нима. В ее голосе звучала тревога. — Молись, чтобы у нас не было причин сомневаться в тебе. Иначе мудрейшие из сатеров все оставшееся время будут придумывать для тебя невероятные наказания.

Сир Перт энергично кивнул в знак согласия. Затем обвел рукой кабинет.

— Будешь работать здесь. А мне нужно отчитаться перед начальством.

Дэйв проводил сира Перта взглядом. Затем стал рассматривать свой кабинет. Потом отошел к окну и уставился на безумное лоскутное одеяло, которое считалось здесь небосводом. Почем знать, в таком небе все может быть — и трещины тоже. Приглядевшись, он узрел одну такую расселину, а за ней дырочку… то есть маленькое пятнышко неопределенного цвета, но не похожее на тьму. Звезд на этом пятне не было — правда, по его краям мерцали светящиеся точки, и казалось, что пятно их всасывает.

Всего-то делов — починить небо… А может, они хотят еще и море зажечь?

Наверное, для Дэвида Арнольда Хэнсона, прославленного инженера, не существовало невыполнимых задач. Но вот для безвестного мелкого винтика — племянника этого инженера, который зарабатывал ремонтом компьютеров, ровно ничем не выделялся и получил от любящих родителей имя Дэйв… Да, местные маги правильно подобрали имя. Но с работой для этого имени жестоко ошиблись.

Дэйв Хэнсон мог отремонтировать абсолютно все, что работало на микросхемах, неплохо разбирался в технике и даже для собственного удовольствия чинил приятелям часы. Однако в отношении всего остального он был полным профаном. Не по глупости, не из-за нежелания учиться — просто ему в жизни не приходилось изучать строительное дело. Даже на стройке, куда его завлек дядя, он мало следил за работами и почти ничего в них не понимал — разве что данные, которые нужно было вводить в компьютер. Дэйв не умел даже повесить картину на стену: это предполагало такие сложные операции, как забивание гвоздей или, страшно сказать — сверление дырок в стене.

Но, судя по всему, если он хотел оставаться в добром здравии, ему необходимо было сымитировать бурную деятельность.

— Полагаю, у вас есть образцы падающего небесного вещества? — обратился он к Ниме. — И, кстати, что ты тут делаешь, собственно говоря? Я думал, ты медсестра.

Нима нахмурилась, но отошла в угол, где на столике лежал небольшой хрустальный шар. Она принялась что-то бормотать над ним — Дэйв увидел на выпуклой поверхности ее обиженное лицо. Затем Нима обернулась:

— Сейчас тебе пришлют частичку неба. А насчет медсестры — да, естественно, я медсестра. Все студенты-маги проходят курс Медицинского Искусства. Очевидно, столь образованная девушка может работать секретаршей даже у великого Дэйва Хэнсона?.. А насчет того, что я тут делаю… — она опустила глаза, нахмурилась. Ее щеки слегка зарделись. — Творя сонное заклятье, я имела в виду, что ты должен стать здоровым. Но я всего лишь бакалавр магии — даже не магистр. Я оговорилась. И сформулировала это так: «Ты мне нужен здоровый».

— Что? — Дэйв уставился на нее, окончательно вогнав в краску. — Ты хочешь сказать?..

— Поосторожнее! Прежде всего ты должен знать, что я являюсь юридически зарегистрированной девственницей. И в этот тяжкий час не может быть и речи об осквернении моей волшебной крови, — повернувшись к Дэйву боком, она попятилась к двери, ускользая от него. Но тут на пороге возник совершенно голый верзила без лица, державший в охапке огромный и, видимо, тяжеленный кусок пустоты.

— Образец неба, — пояснила Нима. Безликий верзила, кряхтя, подошел к столу и плюхнул на него пустоту, которая глухо задребезжала. На столешнице появилась неглубокая впадина.

Дэйв ясно видел, что на столе находится пустота. Но если пустота — вакуум, то почему же эта была столь тяжелой и плотной. Судя по впадине, на столе покоился щербатый куб двенадцать на двенадцать дюймов, но весил он не меньше двухсот фунтов. Щелкнув по нему, Дэйв услышал звон. Внутри «кубика» испуганно метался крохотный огонек.

— Звезда, — печально протянула Нима.

— Мне нужно помещение для экспериментов, — заявил Дэйв, предчувствуя, что ему предоставят самую глубокую и сырую пещеру, оснащенную магнитами, породистыми летучими мышами, рогами единорогов, целым шкафом хрустальных призм и прочими алхимическими атрибутами. Нима широко улыбнулась:

— Ну разумеется. Мы уже подготовили для тебя стройплощадку. Тебя дожидаются орудия, которыми ты пользовался в своем мире, и все инженеры, которых мы смогли достать или сделать.

А он-то уже собирался волынить, требуя снабдить привычными орудиями труда. Он-то был убежден, что в этом мире нет ни микрочипов, ни генераторов, ни осциллографов — простор для запросов был огромный. Можно было бы крупно поскандалить, настаивая на необходимости установить среднестатистическое сопротивление их небесного вещества. Это было бы даже интересно — потянет ли оно на 300 Ом? Но, судя по всему, валять дурака было бессмысленно. Они считают, что снабдили его почти всем необходимым. Придется быть очень осторожным и требовать только то, что может понадобиться инженеру в их понимании этого слова, а то вдруг заподозрят, что он не Дэйв Хэнсон.

— Я не могу работать с этой штукой здесь, — произнес он вслух.

— Что ж ты сразу не сказал? — взвилась Нима. Она издала особый клич, и в кабинет влетел ворон. Пошептавшись с птицей, Нима нахмурилась и отослала ее. — Наземным транспортом туда не доберешься, а все местные птицы рух сейчас заняты. Ладно, обойдемся собственными ресурсами.

Она выскочила в соседнюю комнату, покопалась в шкафу и вернулась с ковром среднего размера — явно старым, но сохранившим крикливую расцветку. «Бездарная подделка под Турцию», — заключил Дэйв. Распихав по углам мебель, Нима расстелила ковер на полу, пробормотала какую-то невнятицу и уселась на корточки с краешку. Верзила без лица взвалил на спину образец неба и рухнул ничком на ковер. Нима нервно поманила Дэйва, и тот сел на корточки рядом с ней, стараясь не верить своим догадкам.

Ковер неуверенно воспарил над полом. Казалось, ему совсем не хотелось тащить на себе увесистый, оттягивающий материю обломок неба. Нима вновь закулдыкала, и ковер неохотно начал подниматься выше, подвернув передний край. Постепенно разгоняясь, ковер выплыл из кабинета через окно и стал набирать высоту. Они пронеслись над городом со скоростью тридцать миль в час. Их курс лежал к горизонту, где простиралась пустошь.

— Сейчас бывает, что и ковры падают, — проинформировала Дэйва Нима. — Но лишь в тех случаях, когда неправильно произносишь заклятье.

Поперхнувшись, Дэйв покосился на качающийся внизу город. И услышал тихий вскрик Нимы. Раздался оглушительный грохот разрыва. В небе образовалась небольшая дырка. Засвистел ветер, и прямо перед ковром что-то промелькнуло. Воздушная волна задала ковру хорошую трепку. Заглянув за край, Дэйв увидел, что объект угодил в огромное здание. Три верхних этажа превратились в груду щебня. Затем начало мутировать и само здание. Медленно-медленно на его месте вспухло колоссальное облако розового дыма. Ветер унес дым прочь, а люди и мебель градом посыпались на землю. Нима, вздохнув, отвела глаза.

— Бред какой-то! — возмутился Дэйв. — Только-только мы услышали грохот, пяти секунд не прошло — и эта штуковина упала. Если ваше небо даже в двадцати милях над нами, она падала бы гораздо дольше.

— До неба — тысяча миль, — сообщила Нима. — И инерцией оно не обладает — в не оскверненном контактом с землей состоянии. Этот обломок падал дольше, чем обычно. — Нима опять вздохнула. — Час от часу не легче! Погляди на Зодиак. Обвал потревожил планеты. Нас отшвырнуло назад, в прежний дом — из Стрельца! Теперь мы вернемся к старым характерам, а я-то только свыклась со своим!

Дэйв оторвал глаза от свежей пробоины в небе, где медленно таяла кучка звезд.

— К старым характерам? Есть здесь хоть что-нибудь стабильное?

— Конечно, нет. Согласно законам природы, в каждом Доме у нас иной характер — как и у всего мира. А как ты думаешь, почему астрология считается Царицей Наук?

«Прелестный мир», — заключил Дэйв про себя. Впрочем, эта новость кое-что проясняла. Его смутно тревожили перемены в нраве сира Перта, который из заботливого врача превратился в надменного, капризного хлыща. Но что же будет с его здоровьем, если самочувствие тоже обусловлено знаками Зодиака?

Спросить об этом он не успел. Ковер попробовал встать на дыбы, и девушка принялась его уговаривать. Покачавшись, ковер выпрямился и начал снижаться.

— Твоя стройплощадка окружена защитным кольцом, — пояснила Нима. — Оно призвано не впускать никого из тех, кто не знает заклятия или ведет себя враждебно. Ковер тоже не способен его преодолеть. Кольцо нейтрализует все магические действия. Разумеется, мы также разместили по периметру вышки с василисками, которые охраняют территорию с закрытыми глазами, пока не почувствуют приближение нежеланных гостей. Имей в виду, что глядеть на них можно — в камень обращается лишь тот, на кого смотрят они сами.

— Ну, тогда я спокоен…

Нима польщенно улыбнулась и занялась посадочными операциями. Внизу виднелась стройплощадка, скопированная с тех же фильмов, из которых была взята одежда Дэйва. Геометрически-правильные ряды бытовок, зеркальный блеск строительных машин и всюду полный порядок — такого не бывает на стройках. Шагая вслед за девушкой к огромной палатке, в которой мог бы выступать цирк-шапито, Дэйв начал замечать и другое. Тракторы были предназначены для работы на болотистых равнинах, а прицепы, напротив, имели узкие колеса, какие используются на каменистом грунте. Все, что попадалось на глаза Дэйву, оказывалось нелепицей. Он увидел громадный турбинный генератор — его приводили в движение пять десятков людей. А может, мандрагоров. Повсюду были аккуратно расставлены и развешаны самые разнообразные инструменты, в том числе загадочные штуковины антикварного вида. Имелась даже тележка с кинокамерой, вот только рельс нигде не наблюдалось.

Когда они уже подходили к главной палатке, сверху на Ниму спикировал ворон и что-то каркнул ей в ухо. Скривившись, девушка кивнула.

— Меня призывают, — сказала Нима. — Вот твои работники, — она указала на бригады, которые деловито сновали по стройке и бездельничали не покладая рук. Все они были одеты точно так же, как и Дэйв, не считая шляп и сапог. — По большей части это мандрагоры, они существуют колдовским образом, но не имеют душ. Инженеров мы вытаскиваем из Двойственности сразу после смерти, чтобы их знания не улетучились, и немедленно оживляем. Конечно, у них тоже нет истинных душ, но они об этом не знают… Вон тот коротышка — Гарм. Сирза Гарм, ученик сира Перта. Твой прораб. Он вполне реален.

Повернув назад к забору, Нима оглянулась и прокричала:

— Сатер Карф сказал, что дает тебе на починку неба десять дней. Она дружелюбно помахала Дэйву рукой:

— Не волнуйся, Дэйв Хэнсон. Я в тебя верю.

И побежала к своему несговорчивому ковру-самолету.

Дэйв уставился на пестрый небосвод над своей головой. Потом на верзилу без лица, который все еще держал на плечах образец. С готовым строительным городком да еще и с установленным сроком — где уж тут волынить. Он сроду не мог понять, почему от нагревания пластмасса одного вида плавится, а другая лишь твердеет. А теперь извольте — ему нужно выяснить, что стряслось с этим куполом и как его починить. Возможно, срок удастся немного растянуть, найти бы разгадку…

Сирза Гарм оказался угрюмым молодым человеком, чрезвычайно гордым своим статусом будущего сира. Он провел Дэйва по огромному шатру, с гордостью продемонстрировал просторную чертежную (Гарм явно полагал, что в ней чертят магические квадраты). Чертежная была бы небесполезна — найдись здесь хоть один человек, который хоть что-то смыслил бы в чертежах. Инженеров — то есть тех, кого здесь называли инженерами — оказалось четверо. Один из них в пьяном виде свалился с моста и теперь беспрерывно лечился от шока, не выходя из запоя. Второй был «инженером»-химиком и занимался вопросами производства овсяных хлопьев из сушеной сои. Третий отлично разбирался в драгировании каналов, а четвертый был «электронщиком» — в этой области Дэйв и сам все знал.

Дэйв приказал им удалиться. Проделанная над ними магическая операция, а может, отсутствие загадочной «истинной души», превратила их в тупых педантов, крепко цепляющихся за свои прежние представления и способных лишь на то, чтобы выполнять рутинные команды. От сирзы Гарма и то было больше проку.

Впрочем, ненамного. Молодой маг отнюдь не являлся кладезем информации. Напыжившись, он заявил, что небо — величайшая тайна мироздания и разговаривать о нем позволено лишь адептам. Насколько понял Дэйв, Гарм о небе ничего не знал. Дальнейшие расспросы показали, что в этом мире все, что не тайна — досужая сплетня, а что не сплетня — уж верно, тайна. Когда же Гарма слишком уж донимали уточняющими вопросами, он, как ребенок, начинал нервно сосать пальцы.

— Но разве вы не слышали никаких версий, никаких предположений, из-за чего вдруг по небу пошли трещины? — упорствовал Дэйв.

— О да, это всем известно, — нехотя признался сирза Гарм. Вынув изо рта большой палец левой руки, он засунул на его место мизинец правой и глубоко задумался. — То был эксперимент, несравненный по благородству замысла, но злая судьба заставила его обернуться бедой. Один великий сатер заставил Солнце слишком долго простоять на месте, и жар оказался чрезмерным. Проводя аналогию с классическим опытом…

— Какова температура вашего Солнца?

Надолго воцарилось молчание. Наконец сирза Гарм пожал плечами:

— Это великая тайна. Достаточно лишь сказать, что оно не дает подлинного тепла, но лишь знаменует начало сакрального действия в сторону флогистонового слоя. Последний, познав свободу, решает отомстить воздуху…

— Понятно, — Дэйв уставился на Солнце, пытаясь доискаться до истины. Сияющий диск ничем не отличался от того светила, к которому он привык в своем мире — там, где небо не падало. Специалист по цветной фотографии назвал бы температуру этих лучей «5500 градусов по Кельвину», следовательно, Солнце было достаточно горячим — способным расплавить любой известный Дэйву материал. — Ну скажите хотя бы, какова точка плавления этого небесного вещества?

Растолковать сирзе Гарму смысл термина «точка плавления» Дэйв так и не смог. Зато он узнал, что проблему пытались решить разными способами. Например, семь дней делали кровопускания одиннадцати тщательно проверенным девственницам. Смешав полученную кровь с драконьим пером и лягушачьим пухом и заправив подлинным философским щебнем, они пытались использовать ее вместо чернил, дабы начертать правильную схему движения планет. Все кончилось плачевно. Небо в очередной раз треснуло, и его кусок, свалившись в чернильницу с кровью, безвременно оборвал жизнь одного сатера, которому не было и двух тысяч лет от роду.

— Двух тысяч? — переспросил Дэйв. — А сколько же лет сате-ру Карфу?

— Этого никто не знает. Он всегда был сатером Карфом — уже десять тысяч лет, не меньше. Обычно, чтобы достичь уровня сатера, приходится трудиться веками.

Как выяснилось, убитому сатеру очень не повезло. Никому так и не удалось его оживить, хотя при наличии относительно неповрежденного тела воскрешение мертвых было рутинной операцией, подвластной даже сирзам. Отчаявшись, они начали вытаскивать из мира Дэйва специалистов.

— То есть всех, чьи истинные имена удалось разузнать, — честно сознался Гарм. — Строитель египетских пирамид… создатель вашей величайшей науки — дианетики… хитроумный Калиостро — выяснение его истинного имени было сопряжено с почти необоримыми препятствиями… Я был назначен ассистентом к мудрецу, который разгадал тайны гравитации и еще какой-то странной магии — он назвал ее «относительность», хотя проблемы переноски грузов она не решает. Впрочем, это отдельная загадка. Применяя целый спектр средств, мы уговорили его нам помочь, но спустя неделю он сдался, заявив, что задача ему не по силам. Сатеры уже начали подбирать для него самую достойную кару, но по чьей-то халатности он раздобыл сборник заклинаний для начальной школы, придумал на его основе свою новую, дотоле неведомую формулу и отбыл в неведомом направлении.

«Сам Эйнштейн отказался от этой задачи», — мрачно подумал Дэйв. Но его ждала и другая новость — механизмы нельзя было включить из-за отсутствия энергии. Целый час он мастерил портативную электропилу, чтобы отрезать от большого куска неба маленький ломтик. Когда пила наконец заработала, в тот же миг сгорел мотор. Как выяснилось, здесь существовал лишь постоянный ток: маг, подчинив себе электроны проволоки, приказывал им двигаться в одном направлении. Соответственно, двигатели, основанные на переменном токе, тут не работали. С помощью местного электричества можно было бы разве что заниматься электросваркой, но электросварочного аппарата тоже не оказалось.

— Этот прожект идет вразрез с самой логикой, — отчитал Гарм Дэйва. — Если ток будет двигаться сперва в одном направлении, а затем в противоположном, он сам себя нейтрализует. Нет, вы что-то путаете.

Насколько помнилось Дэйву, те же самые недоверчивые замечания слышал и Тесла — и от весьма разумных людей, например, Эдисона. Смирившись, Дэйв согласился воспользоваться местным сварочным аппаратом, в котором сидела дюжина саламандр самого стервозного нрава. Пламя он давал достаточно жаркое, вот только направить его в нужную сторону было сложно. Пока он учился с ним обращаться, наступила ночь. Вконец утомившись, Дэйв поужинал в одиночестве и лег спать.

Следующие три дня ознаменовались тем, что ценой адского труда он сумел кое-что выяснить. Несмотря на уверения Гарма, что небо плавиться не может, Дэйв обнаружил: в пламени сварочного аппарата образец медленно растекается. В жидком состоянии небо становилось агатово-черным, но, остывая, вновь обретало абсолютную прозрачность. Также в жидком состоянии оно становилось невесомым — это Дэйв узнал, когда небо начало испаряться и забрызгало все, включая его лицо и руки. Ожоги были крайне болезненными, но подозрительно быстро зажили. Сирза Гарм, подивившись открытиям, засунул в рот пальцы и удалился размышлять над прогрессом познания — к большому облегчению Дэйва.

После ряда других опытов стало ясно, что сваривать вместе куски неба не так-то сложно. Жидкое небесное вещество охотно сливалось с чем угодно, не брезгуя и самим собой.

Теперь оставалось лишь придумать, как поднять на тысячемильную высоту бригаду сварщиков, дабы они заделали трещины, тогда небо вновь превратилось бы в правильную сферу. Небесное вещество, при всей своей прочности, отличалось ломкостью. Как вернуть на положенные им места звезды и планеты, Дэйв пока не сообразил.

Сирза Гарм охладил его пыл.

— Ваш математик уже выдвигал такую идею, — сообщил он. — Но она неосуществима. Даже большое количество жара не поможет. Видите ли, наверху воздух пропитан флогистоном, и человек им дышать не в состоянии. К тому же — это ведомо каждому школьнику — флогистон имеет отрицательный вес. Поскольку отрицательный вес по определению еще легче, чем нулевой вес, ваше жидкое небо провалится сквозь флогистоновый слой, и ничто, обладающее положительным весом, не сможет сквозь флогистон пробиться. А в дополнение — это установил ваш специалист фон Браун — флогистон тушит пламя ракет.

Дэйв пересмотрел свой взгляд на Гарма: маг все же был кладезем информации, но печальной. По-видимому, оставалось лишь выстроить на всей планете леса до самого неба и послать в качестве сварщиков мандрагоров — им-то дышать не надо. Будь у Дэйва в наличии бесконечно прочный материал, и желательно — в неистощимом количестве, а также бесконечный запас времени и терпения, этим стоило бы заняться.

На следующий день явилась Нима с еще более обнадеживающими новостями. Ее пра-пра-пра и еще много раз прадедушка сатер Карф, к своему огромному сожалению, хотел бы немедленно услышать и распространить среди населения что-нибудь отрадное, ибо маги-пищеумножители перестали производить качественный продукт, и начался повальный голод. В случае невыполнения просьбы Дэйв обнаружит, что его кровь постепенно превратится в яд, после чего он сойдет с ума от нестерпимой боли. Да, кстати, о сумасшедших — Сыны Яйца, те самые, что покушались на него в больнице, уже дважды пытались проникнуть в стройгородок, причем один раз даже под видом мандрагоров, что свидетельствовало об их решимости пойти на любые жертвы. Так что Сыны Яйца твердо намерены его убить, а защищать от них Дэйва становится накладно, ибо положительных результатов нет.

Дэйв прозрачно намекнул, что почти решил задачу, описав в самых общих чертах свой прожект по сварке неба. Нима улетела обрадованная, но Дэйв знал: сатера Карфа так просто не улестишь. И оказался прав. Вечером, когда Нима вернулась из города, Дэйв уже выл от боли — казалось, вместо крови по его жилам тек огонь. Яд прибыл раньше девушки.

Нима положила ему на лоб свою прохладную руку.

— Бедный Дэйв, — проговорила она. — Иногда мне хочется… и не будь я юридически зарегистрирована… Но хватит об этом! Сир Перт прислал тебе эту мазь, которая на время обуздает действие яда, но просит тебя никому не говорить об этом. — (Похоже, у сира Перта восстановился его «пред-Стрелецкий» характер.) — А сатер Карф требует немедленно предоставить ему полную версию проекта. Его терпение на пределе.

Дэйв принялся натирать кожу мазью. Чуть-чуть полегчало. Нима сняла с него рубашку и начала помогать, зачарованно разглядывая мощную грудь Дэйва (одно из благих последствий его реинкарнации). Мазь действовала, но не слишком эффективно.

— Терпение у него на пределе! — вспылил Дэйв. — Да у него сроду терпения не было! Чего он от меня ждет? Что я щелкну пальцами, — тут он щелкнул пальцами, — крикну: «Абракадабра», — тут он крикнул «Абракадабра», — и снесу золотое яичко? На блюдечке с голубой каемочкой?

Дэйв умолк и вытаращил глаза — на его ладони нежданно-негаданно материализовалось белое блюдце. С голубой каемочкой.

Нима восторженно пискнула:

— Почему я не знаю такого метода! Ну-ка, Дэйв, дай попробую, — и она начала шелкать пальцами, старательно выговаривая заклятье, но все ее усилия были тщетны. В конце концов она обернулась к Дэйву. — Покажи еще раз, пожалуйста.

Уверенный, что во второй раз фокус не удастся, Дэйв замялся — ему вовсе не хотелось упасть в глазах Нимы. Но делать было нечего.

— АБРАКАДАБРА! — произнес он, щелкнув пальцами.

Нима ликующе вскрикнула — на его ладони появилось яйцо. Наклонившись, Дэйв недоверчиво рассмотрел его. Яйцо было какое-то странное, похожее на фарфоровые, которые подкладывают под кур-наседок, чтобы те не замечали отсутствия настоящих.

Вдруг Нима попятилась назад. Ее руки взлетели, делая пассы. Но она опоздала. Яйцо на глазах росло. Вот оно разбухло до размеров футбольного мяча, вот достигло человеческого роста, вот заполнило собой почти весь шатер и казалось уже не яйцом, а гигантским резервуаром. Внезапно на боку у него появилась вертикальная трещина, из которой выскочила группа людей в темной одежде. Их лица были закрыты масками.

— Умри! — вскричал один из них. Замахнувшись своим ножом о двух лезвиях, он атаковал Дэйва. Нож опустился.

Двойное лезвие рассекло одежду, кожу, плоть и кости, вонзившись прямо в сердце Дэйва.

5.

Нож вонзился в грудь Дэйва так глубоко, что рукоять надавила на ребра. Дэйв уставился на нее, увидел, как орудие ходит вверх-вниз в такт движениям его легких. И тем не менее Дэйв был жив!

Тут шоковое оцепенение отступило, и нервы, отвечающие за боль, принесли свои известия мозгу. Да, Дэйв был еще жив, но тело в области лезвия нестерпимо саднило. Кашляя и давясь — кажется, собственной кровью, — Дэйв нащупал нож и вырвал его из груди. Из рваной дыры на его рубашке забил кровавый фонтан. Кровь хлынула бурным потоком, но эта река очень быстро превратилась в робкий ручеек, а тот, вспенившись, в тоненькую струйку. Затем кровотечение окончательно прекратилось.

Дэйв разодрал дырку на рубашке пошире, чтобы посмотреть на рану, но та уже затянулась. Вот только боль не утихала, и Дэйв чувствовал, что с минуты на минуту потеряет сознание.

Он услышал крики, шумный спор, но ничего не понял, погруженный в марево своих мучений. Ощутил, что чьи-то руки схватили его и бесцеремонно поволокли по земле. Пальцы стиснули шею так, что стало трудно дышать. За спиной у Дэйва что-то щелкнуло. Он открыл глаза.

Его окружали высокие прозрачные стены чудовищного яйца. Зазор в боку яйца быстро сужался.

Боль немного унялась. От кровотечения осталось одно воспоминание, а легкие, похоже, сумели без посторонней помощи выкашлять кровь и пену. Теперь, когда боль от ранения отступила, Дэйв вновь ощутил в своих венах жжение яда. Да и тиски на горле никуда не делись. Дэйв привстал, пытаясь освободиться. Тиски оказались чужой рукой, крепко обхватившей его шею, но чья это рука, он не видел, а отступать было некуда — в яйце оказалось тесновато.

При взгляде изнутри стенки яйца были довольно прозрачными — сквозь них просматривались размытые контуры предметов снаружи. Земля под яйцом начала как бы растягиваться, разбегаться во все стороны. К яйцу подбежал какой-то человек и принялся колотить в стенки. Вдруг человек стремительно рванулся вверх, как струя фонтана, и словно распух. Он нависал над ним, точно великан в сто миль ростом. А потом и вовсе утерял всякое человеческое подобие. На его месте виднелись лишь гигантские сооружения (носки сапог, догадался Дэйв). Один носок приподнялся над землей, точно человек собирался раздавить яйцо. Короче говоря, яйцо опять съежилось. Раздался нервный голос:

— Хватит уменьшаться, Борк. Сможешь вызвать ветер?

— Держитесь, — высокомерно отозвался Борк.

Яйцо накренилось, стремительно взлетело. Дэйва отбросило вбок, и он, еле удержав равновесие, остолбенело уставился на странные события снаружи хрустальной скорлупки. Они набирали высоту, как реактивный самолет. Вдали виднелся колосс ростом с Эверест — человек, пытавшийся им помешать. Борк радостно хрюкнул:

— Готово. Теперь все в ажуре, — Борк вполголоса пропел какое-то заклятье. — Ладно, не беспокойтесь. Будут знать, как баловаться резонансной магией в защитном кольце. Одно яйцо знает, как бы мы пробились внутрь, если бы не магия. Эх, повезло нам, что мы сунулись в нужный момент. Сатеры небось волосы на себе рвут… Погодите, пальцы отваливаются.

С этими словами человек по имени Борк перестал делать пассы и, скорчив гримасу, затряс руками. Яйцо закружилось волчком и немедленно начало падать, но Борк издал длинный, пронзительный крик и дернул рукой. Вокруг яйца словно сгустился туманный живой вихрь. Дэйву он показался огромным, но на самом деле это, вероятно, было совсем некрупное существо. Яйцо вновь полетело ровно, неуклонно набирая скорость. Дэйв рассудил, что их тащит на себе — или в себе — сильф: уменьшенное яйцо ему как раз по силам.

— А вон и рух! — указал Борк пальцем. Придвинувшись поближе к стенке яйца, он что-то крикнул. Сильф изменил курс, закачался, потом лег в дрейф.

Борк, подтянув к себе несколько исписанных рунами палочек, начал торопливо выкладывать из них какие-то фигуры. Внезапно Дэйв ощутил, что растет. Сильф, съеживаясь, попятился. Теперь они стремительно падали, увеличиваясь на лету. У Дэйва засосало под ложечкой, но тут он увидел, что падает в сторону огромной птицы, которая парила прямо под ними. Это пернатое выглядело как гибрид кондора с ястребом. Размах крыльев — триста футов минимум. Поднырнув под яйцо, птица ловко поймала его на подушкообразное приспособление у себя на спине между крыльев и решительно устремилась на восток.

Борк отодвинул дверь яйца и вышел. Остальные последовали за ним. Дэйв тоже попытался выползти наружу, но что-то его не пускало. И лишь мускулистая рука Борка помогла ему покинуть яйцо. Когда все вылезли, Борк постучал по скорлупе. Как только яйцо съежилось, великан засунул его в карман.

Здесь хотя бы было просторно. Дэйв приподнялся на локтях, осматривая собственное тело. Его одежда превратилась в испачканные засыхающей кровью лохмотья, но сам он чувствовал себя вполне сносно. Даже ядовитое жжение исчезло. Дэйв потянулся к руке, которая все еще сжимала его шею, и начал выворачивать ее.

Сзади раздался изумленный крик, и на него навалилась Нима.

Пристально всмотрелась в его лицо, приникла головой к плечу:

— Дэйв! Ты не умер! Ты жив!

Дэйв и сам не переставал этому дивиться. Но Борк лишь презрительно буркнул:

— Еще бы не жив! К чему нам тащить мертвеца, да еще и тебя в придачу — ты же в него вцепилась и шлепнулась в обморок? Если снежа-нож убивает — это уж наверняка. Люди умирают безвозвратно или вообще не умирают. Стрелец?

Нима кивнула. Великан призадумался, словно производя в уме какие-то вычисления.

— Ага, — произнес он наконец. — Дело житейское. Около полуночи выдалась такая секунда, когда планеты выстроились в комбинацию абсолютного максимума благополучия. И тут кто-то произнес над ним рискованное оздоровительное заклинание, — Борк обернулся к Дэйву, явно догадываясь об абсолютном невежестве своего собеседника в данных вопросах. — Такое раз уже было — давно, еще до этой нынешней кутерьмы со Знаками. Оживили ребятки один труп и обнаружили, что он стал неубивабельным. Продержался восемь тысяч лет или типа того, пока не повздорил с гигантской саламандрой, и та его пришлепнула. Спалила. Один раз ему голову отрубили, так что вы думаете — зажила прямо вместе с топором!

Тем временем птица спускалась к земле. Приземлившись со скоростью сто миль в час, она умудрилась остановиться перед маленьким входом в пещеру, зиявшим в склоне холма. Вокруг простирался густой лес.

Дэйва и Ниму загнали в пещеру. Остальные разбрелись по лесу, внимательно разглядывая небо. Нима прижалась к Дэйву, бормоча, что Сыны Яйца непременно примутся их пытать.

— Ну хорошо, — заговорил наконец Дэйв. — Кто эти сыновья яиц? И чего они на меня так взъелись?

— Это выродки, — сообщила она. — Когда-то они были антимагами-индивидуалистами. Добивались запрета на применение магии во всех случаях, когда есть другие способы. Боролись с сатерами. Магия снабжала их пищей, улучшала мир, в котором они живут, а они ее ненавидели, потому что не могли понять. К ним присоединилась кучка жрецов-отступников. В том числе мой брат.

— Твой брат?

— Это она обо мне, — сказал Борк. Войдя в пещеру, он сел на корточки и ухмыльнулся Дэйву. Судя по всему, лично против Дэйва он ничего не имел. — Я был на побегушках у сатера Карфа, пока тошно не стало. Как твое здоровье, Дэйв Хэнсон?

Дэйв призадумался и, все еще дивясь чуду, честно ответил:

— Замечательно. Даже яд, который они примешали к моей крови, вроде бы больше не действует.

— Ну, это понятно… Значит, сатер Карф уверен, что мы тебя убили — ему, видно, уже доложили. Если он считает тебя мертвым, погони не будет; он знает, что Ниму, хоть она и дуреха, я в обиду не дам. И вообще не такой уж он мерзавец, этот старикан, не чета некоторым сатерам… Ну, Дэйв, вообрази себе, каково это — когда живешь ты, простой нормальный парень, и вдруг какой-нибудь жрец уводит у тебя при помощи магии жену. А потом, наигравшись, присылает обратно, но она уже набралась всяких штучек, заделалась настоящей ведьмой и все хочет чего-то, так как жрец с нее хотельное заклятие не снял. Что за жизнь у тебя будет? Словом, человек желает одного, а магия ему — раз под дых! Конечно, они нас кормили. Попробовали бы не кормить — после того как отняли поля и скот и приучили всех тянуться за подачками, вместо того чтобы зарабатывать на хлеб честным путем. Они нас обратили в рабство. Если ты передоверяешь кому-то ответственность за свою судьбу, ты раб, как ни крути. Сатерам в этом мире живется прекрасно, если они сумеют сделать так, чтобы яйцо не разбилось.

— Что это за бред насчет яйца? Борк пожал плечами.

— Не бред, а самый что ни на есть здравый смысл. Зачем вокруг планеты небо-скорлупа? Вообще-то есть одна легенда. Тебе ее надо знать, может, она и для твоей жизни что-то значит. Давным-давно — а возможно, далеко-далеко — жили-были два мира. Один назывался Ялмез, а другой — Земля. Два мира, разные, независимые, друг от друга, на своих разветвленных тропках во времени. Так повелось со дня сотворения вселенной. Один был миром правил и законов. Дважды два не всегда равнялось четырем — но чему-нибудь да равнялось непременно. Немножко похоже на твой мир, верно ведь? Другой мир… ты назвал бы его хаосом, но и в нем имелись кое-какие законы, только их надо было еще уметь предсказать. Дважды два тут равнялось «как повезет». Впрочем, иногда такой вещи, как произведение двух чисел, просто не было. Тела вместо массы покоя имели массу суеты. По твоим меркам, это был не мир, а полная анархия. И жить там, я так понимаю, приходилось несладко. Борк выдержал скорбную паузу.

— Да и у нас все к этому идет, — произнес он наконец. — Похоже на то… Ну, одним словом, люди там все равно жили. Люди всегда устраиваются. И вот вообрази себе два обитаемых мира, каждый на своей темпоральной тропе, или на своей вероятностной траектории, или как там бишь ее… Ну ты, наверное, уже понял, что вероятные миры с течением времени раздваиваются и расходятся все дальше. Дело житейское. Но эти два мира СЛИЛИСЬ.

Дэйв вздрогнул. Борк испытующе поглядел на него.

— Да, так оно и случилось. Две темпоральные тропы встретились. Две противоположности сплавились воедино. Только не проси разъяснить, как это было: дело давнее, и точно я знаю только одно — факт, как говорится, имел место. Два мира столкнулись и соединились, из них получился наш мир — в книжках это событие называется «Битва за рассвет». Собственно говоря, из-за этой «битвы» вышло так, что оба мира потеряли свое истинное прошлое, а их гибрид сумел стать только таким, каким уже был — период перемен куда-то делся…

У Дэйва голова пошла кругом.

— Ну хорошо, — пробурчал он. — Допустим, это объясняет, почему здесь действует магия, но небо-то здесь при чем? Борк почесал в затылке:

— Верно, непонятно, — признался он. — Я всегда гадал, бывают ли планеты без скорлупы. Кто его знает! Но у нашей планеты такая скорлупа есть — и она, родимая, трескается. Сатерам это не по вкусу, они хотят остановить этот процесс. А по-нашему — пусть трескается побыстрей… Моя история о двух дорогах, которые соединились, тебе ничего не напоминает, Дэйв Хэнсон? Нет? Ну как же: мужской принцип закона и женский принцип каприза — они слились и «снесли» оплодотворенное яйцо! Две вселенные совокупились: получилась планета-клетка, заключенная в скорлупу. Яйцо! Мы — яйцо вселенной. И когда из яйца вылупляется «птенец», не надо его удерживать!

«А ведь этот парень не похож на фанатика, — отметил Дэйв про себя. — Может, он и чокнутый, но к бредовой истории с «птенцом» подходит серьезно, это уж точно. Правда, кто ж их разберет, этих сектантов…».

— И кто же вылупится из вашего яйца? — спросил он вслух. Великан небрежно пожал плечами:

— Разве яйцо знает, чем станет — курицей или муравьем? Естественно, нам это неведомо. Дэйв задумался.

— И нет даже догадок?

— Никаких, — отрезал Борк. Дэйву показалось, что Борк несколько разнервничался — видимо, даже фанатики были не совсем уверены, что им действительно хочется покидать яйцо.

Борк, остыв, вновь пожал плечами:

— Удел яйца — треснуть, — произнес он. — И все тут. Мы это предсказывали уже… сейчас подсчитаю… уже лет двести тому назад… Сатеры смеялись. Теперь они уже не смеются — зато пытаются предотвратить неизбежное. Что случается с цыпленком, когда ему не позволяют вывестись из яйца? Он остается цыпленком? Или погибает? Конечно, второе. А мы погибать не хотим. Нет, Дэйв Хэнсон, мы не знаем, что будет дальше, но зато мы знаем, что этому нельзя мешать. Против тебя я ничего не имею, но я не могу допустить, чтобы ты совершил непоправимую глупость. Вот почему мы пытались тебя убить. Извини, но я бы тебя прямо сейчас прикончил снежа-ножом, чтобы уж не оживить. Но пока не могу.

Дэйв решил прибегнуть к логическим аргументам:

— Но сатеры хотя бы спасли мне жизнь… — тут Дэйв растерянно осекся, так как Борк вытаращил на него изумленные глаза и оглушительно захохотал.

— Что?.. Ну, Дэйв Хэнсон, ты даешь!.. Да сатеры сперва подстроили твою смерть! Чтобы тебя оживить, им требовалась благоприятная звездная карта в момент смерти, вот они и организовали тебе несчастный случай!

— Ложь! — возмущенно вскрикнула Нима.

— Ага, конечно, — с притворным смирением протянул Борк. — Ты, сестричка, сроду их защищаешь. А еще ты сроду была маленькой паршивкой, хоть я тебя и обожаю. Иди сюда.

Схватив Ниму за плечи, он выдернул у нее один-единственный волосок. Нима визжала и царапалась, потом попыталась отобрать волос у брата. Но Борк стоял, как скала. Без видимого усилия отстранив Ниму одной рукой, он начал выделывать пассы пальцами другой руки. Затем произнес какое-то имя — причем совсем не похожее на «Нима». Девушка притихла и задрожала.

— У входа ты найдешь метлу, сестричка. Возьми ее, вернись назад и забудь, что Дэйв Хэнсон жив. Он умер на твоих глазах, и мы уволокли тебя вместе с трупом. Ты сбежала, прежде чем мы добрались до нашего лагеря. Властью узла, завязанного мной на твоем истинном волосе, и властью твоего тайного имени — да будет так!

Хлопая глазами, Нима принялась осматриваться по сторонам. Тем временем Борк сжег волос с узлом. Невидящий взгляд девушки скользнул по Борку и сфокусировался на метле, которую ей радушно поднес один из фанатиков — на него, впрочем, Нима даже не взглянула. Она схватила метлу. К ее горлу подступили рыдания.

— Дьявол! Отступник проклятый! Зачем ему надо было убивать Дэйва! Зачем?..

Она выбежала на поляну, и вскоре ее голос затих вдали. Дэйв не вмешивался. Он полагал, что Борк заколдовал Ниму ради ее собственного блага. И правильно: лучше ей во всем этом не участвовать.

— Так, на чем нас прервали? — спросил Борк. — Ага, я пытался обратить тебя в нашу веру, и, судя по всему, неудачно. Если честно, мне неизвестно, это они тебя убили или кто-либо другой, но таковы их методы. Верь мне: я был самым молодым сиром, которого приняли учиться на сатера… Словом, ты им понадобился — и они тебя раздобыли.

Дэйв поразмыслил над этой версией. Она казалась ничуть не менее вероятной, чем какая-либо другая.

— А почему меня? — спросил он.

— Потому что ты можешь починить небо. По крайней мере, так думают сатеры, и я должен с прискорбием признать, что кое в чем они смыслят больше, чем мы.

Дэйв решил раскрыть Борку свою тайну, но тот оборвал его.

— Да знаю я твой большущий секрет. Ты не инженер — его истинное имя было длиннее. Мы это знаем. Наши пруды откалиброваны получше сатеровых, и городской воздух их не загрязняет. Но есть закон подтверждения ожиданий. Если пророчество гласит, что произойдет нечто выдающееся — это действительно происходит. Правда, не всегда так, как ожидалось. Пророчество не осуществляется — оно само себя осуществляет. Их привлекла надпись на памятнике — естественно, твоему дяде, но истинное имя оказалось твое, так как его друзьям сокращенная форма понравилась больше. Такое вот совпадение: им подвернулось неправильное истинное имя. Но заметь, пророчества, рожденные совпадениями, самые надежные. Это уже научный закон. Подобная надпись в сочетании с нашими предсказаниями означает, что именно ты — а не твой дядя — совершишь невыполнимое. А следовательно, что же нам с тобой делать?

Общение с Борком почему-то успокоило Дэйва. Их взгляды на мир были похожи — чего не скажешь о тех, кого Дэйв уже успел узнать. Да и само похищение уже казалось ему спасительным. Сыны Яйца вырвали его из когтей сатера Карфа. Ухмыльнувшись, Дэйв откинулся на стену пещеры.

— Раз я бессмертен, Борк, что вы можете сделать? Великан улыбнулся:

— Залить твое тело лавой по самый нос и швырнуть в озеро. Там ты будешь жить — в состоянии перманентного полуутопления. Тебя ждут несколько не очень приятных тысячелетий. Конечно, это не так противно, как существовать с невредимой душой в облике болотной травки, но зато затянется подольше. И не думай, что сатеры не смогут изобрести кары еще хуже. У них есть твое имя — здесь твое тайное имя всякая собака знает — и частицы твоего тела.

Да, беседа определенно приобретала неприятный оборот. Дэйв задумался.

— Я могу остаться здесь, присоединиться к вам. Я ведь все равно никак не могу помочь сатерам.

— В конце концов твою ауру засекут. Они тут скоро будут рыскать. Конечно, если бы ты действительно уверовал, можно было бы что-то придумать. Но, боюсь, ты не захочешь, — Борк встал и направился к выходу из пещеры. — Я не хотел, чтобы ты видел воспарения, но теперь передумал. Если ты все-таки желаешь к нам присоединиться, пойдем. Может, когда посмотришь, раздумаешь. Тогда я еще что-нибудь изобрету.

Дэйв вышел вслед за великаном на поляну. Несколько человек, оказавшиеся там, подозрительно покосились на Дэйва, но смолчали. Лишь один — Дэйв узнал в нем главаря, который замахивался на него снежа-ножом — набычился.

— До воспарений осталось всего ничего, Борк, — пробурчал он.

— Знаю, Мейлок, — кивнул Борк. — Я думаю, Дэйву Хэнсону стоит посмотреть. Дэйв, это наш вождь — Рез Мейлок.

Дэйв не испытывал горячей любви к своему неудавшемуся убийце. Похоже, Мейлок относился к нему не лучше — но протестовать не стал. Было заметно, что Борк как самый умелый колдун пользовался некоторыми привилегиями. Они пересекли поляну, прошли по лесу и вышли на другую поляну, поменьше. Группа человек в пятьдесят смотрела в небо, явно чего-то ожидая. Вокруг, глядя на этих наблюдателей и стараясь не поднимать глаза вверх, толпились другие. Над поляной в небосводе зияла прореха — странно бесцветная, гладкая. Когда она, двигаясь вместе с куполом, приблизилась к зениту, люди с задранными головами начали петь. Воздев руки с растопыренными, неестественно вывернутыми пальцами, они застыли в ожидании.

— Не нравится мне это, — шепнул Борк Дэйву. — Вот из-за чего у нас кишка тонка сражаться с сатерами. Правда, есть и другие причины…

— А что дурного в молитвах? — удивился Дэйв. — Ну, поклоняетесь вы своей скорлупе…

— Увидишь. Когда-то все к этому и сводилось — к молитвам. Но уже несколько недель, как запахло делами покруче. Они думают, это благой знак, но я что-то сомневаюсь. Ага! Гляди!

Теперь небесная дыра находилась прямо над их головами. Стенания молящихся становились все пронзительнее. Мейлок, стоявший на противоположном краю поляны, опасливо попятился в кусты, стараясь не смотреть в небо. Казалось, его отсутствие заметил один Дэйв. Вой усилился.

Один из наблюдателей медленно воспарил над поляной. Его скованное судорогой тело поднялось на высоту одного фута… на десять футов… на сто футов в воздух. Ускорившись, он пулей взлетел вверх. За ним начал подниматься второй… третий… Не прошло и двух секунд, как добрая половина молившихся со свистом унеслась к дырке в небесах. Все они растворились вдали.

И молельщики, и те, кто стоял в стороне, выждали еще несколько секунд, но больше никто не взлетал. Вздыхая, люди начали покидать поляну. Дэйв встал, но Борк жестом задержал его.

— Иногда… — таинственно произнес он.

Они остались вдвоем. Но Борк чего-то ждал, задрав голову. И тут Дэйв увидел в небе какую-то точку. Она стремительно неслась к земле. Это оказалось тело одного из воспаривших. У Дэйва засосало под ложечкой, но он приказал себе не трусить. Не замедляя полета, тело упало. Оно рухнуло в центре поляны — вопреки ожиданиям Дэйва, почти бесшумно.

Подбежав к разбитому всмятку телу, они с первого взгляда убедились, что воспаривший мертв.

Лицо Борка помрачнело.

— Если ты хочешь присоединиться к нам, тебе надо знать худшее. Но кажется, для нашей веры у тебя нервишки слабоваты. Воспарения длятся уже некоторое время. Мейлок клянется, что они доказывают нашу правоту. Но я видел уже пять упавших трупов — этот шестой. Что это значит? Они мертворожденные? Нам это неизвестно. Оживить его, чтоб ты поглядел?

Дэйв кинул взгляд на лицо мертвеца, искаженное запредельным ужасом, и едва подавил тошноту. Никаких воскрешений ему видеть не хотелось, но желание узнать небесную тайну оказалось сильнее. Дэйв кивнул.

Борк достал из складок своей рясы набор фиалов и каких-то странных приспособлений.

— Дело плевое, — заметил он. Щелкнув пальцами, развел в воздухе над сердцем покойника крохотный костер и начал сыпать в него порошки, предварительно разводя их в жидкости, похожей на кровь. Наконец он выкрикнул чье-то имя и произнес приказ. Раздался оглушительный взрыв, затем послышалось шипение, сквозь которое прорвался взывающий голос Борка.

Тело мертвеца, восстав из клочьев, вновь казалось невредимым. Дергаясь, точно деревянный, он поднялся. Его лицо оставалось застывшей маской.

— Кто зовет меня? — спросил он глухим, каким-то негнущимся голосом. — Почему меня зовут? У меня нет души.

— Мы зовем, — ответил Борк. — Расскажи, что ты видел в небесной дыре.

Из уст мертвеца вырвался стон, его руки метнулись к глазам. Беззвучно шевеля губами, он тяжело задышал. Затем прозвучало одно-единственное слово:

— Лица!

Мертвец упал на траву, вновь изодранный смертью. Борк едва сдержал дрожь.

— С другими была та же песня, — сообщил он. — Больше его оживить не удастся. Даже самыми мощными заклинаниями душу не вернешь.

Дэйва трясло.

— И зная это, вы все равно боретесь с ремонтом неба?

— Процесс вылупления всегда кажется страшным, если глядеть изнутри скорлупы, — ответил Борк. — Ну как, по-прежнему хочешь к нам? Нет? Так я и думал. Ну ладно, пошли назад. Пока я мозгую, что с тобой делать, можно и перекусить — одно другому не мешает.

Когда они вернулись в пещеру, Мейлока и большинства сектантов там не было. Борк принялся колдовать над какими-то объедками, громогласно проклиная расположение планет, заклятье не клеилось. Наконец объедки превратились в полную миску какого-то кисло пахнущего варева. Попробовав его, Борк скривился, но молча начал есть. Дэйв, несмотря на голод, не смог себя заставить притронуться к этой «пище».

Он подумал. Потом щелкнул пальцами и вскрикнул «Абракадабра!». И лишь выругался: на ладонь ему шлепнулось что-то мокрое и скользкое, похожее на пучок морской капусты. Следующая попытка обогатила его одной обмякшей рыбиной, которая скончалась неделю назад. Третий раз оказался успешнее — целая гроздь бананов. Правда, они чуточку переспели, но некоторые были вполне съедобны. Полгрозди Дэйв вручил Борку, который радостно отвлекся от своего творения.

Борк с задумчивым видом сжевал бананы. Затем криво усмехнулся.

— Новая магия! — воскликнул он. — Может, в этом тайна пророчества? Я думал, ты вообще в магии ни бум-бум.

— Правильно думал, — признался Дэйв. От сознания, что шальной фокус опять удался, по его спине поползли мурашки. Впрочем, хотя результаты этой магии были непредсказуемы, но все-таки имели смутное сходство с задуманной целью.

— Ладно, озеро исключается, — рассудил Борк. — С твоей неведомой мощью ты в итоге все-таки сбежишь. Решено. Есть одно местечко, где тебя никто искать не станет — и слушать тоже не станет. Ты будешь одним из миллионов: хитрее тебя не спрятать, это уж точно. Надсмотрщики не дадут тебе перебежать к сатерам. Правда, я надеюсь, что ты и сам не хочешь с ними встречаться.

— А я-то уж начал думать, что ты ко мне хорошо относишься, — пожаловался Дэйв. Борк ухмыльнулся:

— Верно, Дэйв Хэнсон. Вот почему я подобрал тебе лучшее убежище, какое только мог выдумать. Конечно, это ад — но все остальное еще хуже. Давай-ка раздевайся и напяливай эту повязку.

Борк протянул Дэйву какую-то тряпку, явно наспех оторванную от рясы.

— Валяй, скидывай все с себя, а то я спалю на тебе одежду саламандрой. Ага, молодчина. Теперь обвяжи тряпкой поясницу. Спереди пусть свисает кусок. Постарайся не привлекать к себе внимания. Судя по небу, планеты благоприятствуют телепортации. Давай шевелись, пока я не передумал!

Дэйв не разглядел, что именно проделал Борк. Просто прямо перед его носом полыхнуло пламя.

Спустя секунду он стоял, закованный в цепи, в длинной веренице людей, которые волокли на себе тяжелые камни. Удар бича ожег его плечи. На горизонте маячила недостроенная пирамида. Очевидно, Дэйв стал одним из рабов-строителей.

6.

Утреннее солнце злобно таращилось на пустыню. Едва рассвело, но воздух уже так разогрелся, что легко можно было видеть тепловые волны, перебегающие по барханам. Разбуженный ударом бича, Хэнсон проснулся. Надсмотрщики орали и расталкивали рабов пинками. И над всем этим расстилалось рваное, лоскутное одеяло небес.

Хэнсон встал, даже не поморщившись от финального удара бичом. Он оглядел свое тело, отметив про себя, что вчера за несколько часов адского труда умудрился каким-то образом обзавестись ровным приятным загаром. Этот факт его не особенно удивил. Его сознание тоже, так сказать, «загорело», обрело способность стоически выносить удары судьбы. Он больше не строил догадок. Он принимал все, как есть. А еще он решил сбежать отсюда при первой же возможности — и странным образом не сомневался в успехе.

Правда, тому способствовала и несравненная выносливость его нового тела. Случись ему выполнять подобную физическую работу в своем мире, он упал бы замертво уже через час. Здесь же ему все было нипочем.

Не все рабы встали с песка. Двое даже не шевельнулись. Хэнсон подивился, что на них не подействовал этот зверский «будильник», но приглядевшись, понял, что они мертвы.

Тут их увидел надсмотрщик, в ярости бегавший вдоль рабской колонны. Судя по всему, этого типа колдовским путем доставили сюда прямиком из Древнего Египта. Души у него, разумеется, не было, но многолетний опыт работы позволял ему легко обходиться без нее.

— Мошенники! — вскричал он. — Лодыри, подонки, трутни! От работы увиливать! — и он, сердито бухнувшись на колени, оттянул пальцем веки мертвецов. Собственно, тут и проверять было нечего — обмякшие, воскового цвета тела исключали возможность обмана.

Сняв с покойников оковы, надсмотрщик пнул Хэнсона.

— Двигайся! — взревел он. — Сам Менее пришел, а он не такой добряк, как я.

Хэнсон присоединился к общей веренице, гадая, как тут обстоят дела с завтраком. Черт подери, неужели они думают, что люди способны вкалывать по шестнадцать часов в день на голодный желудок? Вчера вечером еды не дали, только мех с водой. Утром, как выяснилось, и воды не полагалось. Неудивительно, что двое соседей Хэнсона умерли от перенапряжения, избиений, да просто с голоду…

Надсмотрщик не соврал — Менее находился здесь. Хэнсон увидел его еще издали — тощий долговязый человек в набедренной повязке, накидке и золотом головном уборе. Как и все крупные, средние и прочие начальники на строительстве пирамид, он носил на поясе бич, но не пользовался им. Менее, точно ястреб, застыл на вершине невысокого песчаного холма — неподвижный, молчаливый. Рядом с ним стоял какой-то субъект пониже ростом — толстобрюхий коротышка с тоненькими усиками. Египетский головной убор шел ему, как корове седло. Несомненно, это мог быть лишь сир Перт!

Больше Хэнсону глазеть не позволили: бич рассек его плечи, врезаясь в тело до самой кости. Он побрел вперед, не обращая внимания на крики надсмотрщиков. Даже боль от бича не могла заставить его забыть о сире Перте. Неужели Борк напортачил, и сатеры знают, что Хэнсон еще жив, и прислали сира Перта на его розыски? Впрочем, эта версия казалась маловероятной, ибо сир Перт не обращал на вереницы рабов ровно никакого внимания. И вообще — иди-найди одного человека среди трех миллионов! Скорее всего, — предположил Хэнсон, — сир Перт проверяет местных проверяльщиков. Инспекция сверху.

И что же он тут инспектирует? Очевидно, строительство пирамиды было затеяно все с той же целью — хоть как-нибудь отремонтировать небо. Он уже слышал, что сатеры наколдовали себе строителя пирамид; Хэнсон просто не ожидал, что это приведет к таким вот практическим последствиям.

Дэйв окинул окрестности изучающим взглядом. Вчера вереницы рабов носили камни и щебень. Сегодня бригады невольников играли роль живых тягачей. Огромные, обтесанные со всех сторон глыбы обвязывали длинными веревками и подкладывали под них круглые бревна. Затем рабы начинали тянуть и толкать глыбы, и эти каменные параллелепипеды, неуклонно продвигаясь вперед, ложились на заранее приготовленный фундамент из щебня. Поворошив свою память, Хэнсон пришел к выводу, что еще вчера вечером этих глыб не было. Их будто наколдовали…

Разумеется, наколдовали. Но если можно магическим образом переносить сюда камни, к чему все эти рабы и жестокие надсмотрщики? Почему бы не наколдовать сразу все задуманное сооружение, каково бы оно ни было?

Бич снова хлестнул спину Дэйва, и в его уши ввинтился разъяренный голос надсмотрщика.

— Эй ты, лодырь безголовый! Сам Менее на тебя смотрит. А ну давай… Что за черт?

Надсмотрщик схватил Хэнсона за плечо, развернул к себе. На Дэйва уставились огромные вытаращенные глаза. Надсмотрщик наморщил лоб:

— Точно, я тебя запомнил! Уже два раза всю спину тебе ободрал! И ни тебе шрама, ни кровинки!

Хэнсон скрипнул зубами. Он не хотел привлекать к себе внимание, пока сир Перт рядом.

— На мне… на мне все быстро заживает.

Это была чистая правда. То ли наколдованное сатерами для него тело, то ли заклятье, произнесенное Нимой в нужную долю секунды, наделили его раны способностью затягиваться чуть ли не прежде их появления.

— Магия! — скривился надсмотрщик и так пихнул Хэнсона, что тот растянулся на песке. — Опять эта магия чертова! Магические камни плавятся, когда их ставишь на место! Магических рабов не берет бич! А еще хотят, чтоб мы сделали работу, которая самому Тоту не снилась! Честный труд им ни к чему. Нет, они тут со своей магией-шмагией под ногами мешаются! Анубис ихнюю медь! Нормальные каменные топоры им не с руки — подавай стальные и демон еще знает какие! Скалы магией ворочают — нет бы взять честные веревки, которые усыхают, и честное дерево, которое разбухает. А толку от этой магии чуть! Все гонят, гонят, гонят, торопят, да лучше пусть меня на дыбу вздернут за опоздание, чем эта спешка. Ишь вы! Совсем обнаглели! — и надсмотрщик сорвался на звериный гневный вой, так как остальные рабы, пока он был занят Хэнсоном, решили передохнуть. Надсмотрщик побежал вдоль колонны, работая бичом.

После этой истории Хэнсон старался не высовываться. Пусть раны мгновенно заживали и побои не представляли угрозы для его жизни, но усмирять боль его новое тело не умело. Он страдал от голода, жажды и прочих неудобств не меньше, чем другие. Может, он и умел выносить здешние условия жизни, но любовью к ним не проникся.

Ценой сотни умерших рабов и десятка обломанных об их спины бичей один каменный блок был установлен на место, прежде чем солнце взобралось по пестрому, отливающему медью небосводу в точку зенита. Пришло время долгожданной минутной передышки. Вдоль длинных верениц шли какие-то люди, раздавая что-то рабам. Еда, — понадеялся Хэнсон.

И ошибся. Когда раб с корзинкой подошел поближе, Дэйв увидел в ней вместо пищи какое-то мелкое крошево. Раб накладывал его деревянной ложкой в жадно протянутые ладони «строителей». Хэнсон с подозрением понюхал свою порцию. Дурманящий, тошнотворно-сладкий аромат.

Гашиш! А может, опиум, героин, анаша — Хэнсон в этих делах не смыслил. Но что наркотик — несомненно. Судя по тому, как алчно глотали его другие рабы, зелье не было им в новинку. Хэнсон благоразумно сделал вид, что отправил свою дозу в рот, а затем незаметно просыпал порошок сквозь пальцы на песок. Похоже, наркомания была удобным средством успокоить рабов, чтобы они забыли и боль, и страхи, заставить их пресмыкаться перед хозяевами и разбиваться в лепешку ради этого бесценного, убийственного пайка.

Едой и не пахло. Перерыв длился ровно столько времени, сколько потребовалось разносчикам на раздачу наркотиков. Минут десять — пятнадцать. Затем вернулись надсмотрщики с их окриками и бичами.

Рабов перегруппировали для выполнения новых заданий. Хэнсон оказался в бригаде из дюжины человек. Они принялись обвязывать веревками каменный куб двенадцатифутовой высоты. Валы уже были подложены под камень. Канаты болтались свободно. Два раба подсадили Хэнсона на спину к третьему. Он уцепился за край куба. Рабы подтолкнули его, и Хэнсон, забравшись наверх, схватил веревки, которые ему швырнули.

С этой высокой точки он увидел нечто новое — невероятные масштабы стройплощадки. То была не какая-то там дохлая пирамида Гизы, не простецкая царская гробница. Основание пирамиды измерялось не ярдами, а километрами, и вершина, судя по всему, должна была находиться на соответствующей высоте. Не верилось, что на всей планете найдется достаточно камня, дабы ее достроить. Насколько у Дэйва хватало глаз, пустыня была черна от многострадальных рабов.

Похоже, эти идиоты решили выстроить пирамиду до неба, подумал Хэнсон. Другого объяснения для этого колоссального проекта не существовало. Точно обезумевшие от гордыни жители Вавилона, они строили башню до небес. Очевидно, проект был обречен (Менее это наверняка понимал).

Видимо, когда верховные колдуны этого мира поняли, что не могут решить проблему неба, у них началась форменная истерика — так курица, увидев подъезжающую машину, суматошно мечется взад-вперед по мостовой. Сатеры переворошили все миры и эпохи, разыскивая всех, кто считался гениальными строителями, инженерами и конструкторами — и даже не удосужились выяснить, какова вероятность успеха при таком раскладе. Масштабы древнеегипетской пирамиды должны были впечатлить их до глубины души. Они приволокли к себе Хэнсона, Менеса, Эйнштейна, Калиостро (последнего — по каким-то своим загадочным причинам, поскольку этот деятель в жизни ничего не построил) и, видимо, еще тысячу человек. И всех снабжали материалами и техникой, вместо того, чтобы бросить все силы на обеспечение горстки самых надежных строителей. Должно быть, магия очень сильно облегчила жизнь сатеров — до такой степени, что у них больше не хватало духу самим браться за невыполнимые задачи. Конечно, проект с пирамидой выглядел нелепо, но ради невероятной цели следует перепробовать все невозможные средства.

Может быть, предположил Дэйв, они упустили нечто тривиальное в собственном арсенале. Логика подсказывает, что магические проблемы необходимо решать магическими же средствами, а не методами, позаимствованными из других миров. В голове Дэйва мелькнула какая-то смутная догадка — намек, проблеск мысли: что-то следовало сделать, в чем-то крылась причина неудач… Скорее всего, то была лишь игра воображения…

— Эй! — снизу ему махал какой-то раб. Хэнсон глянул вниз. Кричавший позвал другого раба, влез ему на спину и, подхваченный Хэнсоном, забрался наверх. Громко пыхтя, он произнес:

— Слушай, твоя шкура — твое личное дело, но лучше займись чем-нибудь. — Он подобрал веревочную петлю и передал ее Хэнсону, мастерски имитируя натужные усилия.

В это время мрачный надсмотрщик, двигаясь медленно и скованно, направился в их сторону. Собеседник Хэнсона затрясся от ужаса:

— Мандрагор!

Глянув на древнее морщинистое лицо надсмотрщика-мандрагора, Хэнсон не смог сдержать дрожи. На него надвигалась воплощенная бесчеловечность. Дэйв принялся бегать по глыбе, спуская вниз веревки, пока мандрагор не повернулся и не удалился своей деревянной походкой. Бич надсмотрщика с ритмичностью метронома хлестал всех попадавшихся на его пути рабов.

— Спасибо, — произнес Хэнсон, обращаясь к рабу. — Интересно, каково это — быть настоящим мандрагором.

— Мандрагоры — они разные, — охотно пустился в объяснения раб, оказавшись весьма образованным собеседником. — Некоторые не менее реальны, чем мы с тобой. Понимаешь, когда магам нужен кто-то, кого они не в силах просто вызвать — прямая трансляция тела обычно искажает структуру мозга, и мыслители уже никуда не годятся. А уж сейчас, когда небо падает, вообще труба… Короче, они добывают его имя и частичку души, а потом реконструируют его тело на базе корня мандрагоры. Привязывают к этому телу душу — и получается почти нормальный человек. Иногда даже лучше, чем был в жизни. Но в настоящих мандрагорах, как этот, ничего людского нет. Уродливые, гнусные симулякры. Гадкая это работа — делать мандрагоров. Мне она никогда не нравилась, даже когда я на сирзу учился.

— Так ты здешний? — удивился Хэнсон. Он-то думал, что его собеседник тоже призван с того света.

— Тут здешних много. На эту стройку мобилизовали массу народу из тех, кто не был нужен сатерам. А мой случай вообще особый. Похоже, ты мне не веришь — думаешь, они не посмели бы послать сюда ученика сирзы? Вот смотри: мне удалось протащить с собой один учебник, по которому я учился.

Раб осторожно вытащил из-под набедренной повязки тоненькую книжку и тут же засунул ее обратно.

— Эти книжки дают только тем, кто доучился до бакалавра, — вздохнул он, но тут же беспечно пожал плечами. — Ох, сроду не умел я держать язык за зубами, вот и поплатился. Работал ассистентом в ревиватории и спьяну сболтнул кое-что насчет одной большой шишки из воскрешенных. Вот и угодил сюда.

— Хм-м-м, — несколько минут Хэнсон молча возился с веревками, размышляя о вероятности совпадений. И решил, что в этом мире совпадений пруд пруди. — Не тебя ли сатер Карф приговорил провести здесь двадцать жизней?

Раб изумленно вытаращил глаза.

— Верно. Я умирал всего четырнадцать раз — еще шесть жизней трубить осталось. Но… дьявол, быть того не может! Они так надеялись, что ты-то все обязательно уладишь! Только не говори, что и ты здесь из-за моей болтовни.

Хэнсон успокоил его. Затем, приглядевшись к собеседнику, опознал его во второй раз.

— Слушай, это не ты валялся рядом со мной мертвый сегодня утром?

— Вполне вероятно… Меня зовут Барг, — он встал, испытующе оглядел веревочную сетку, в которую теперь была заключена глыба. — Вроде надежно. Угу, сегодня утром я помер — вот почему сейчас у меня пока силы есть. Эти надсмотрщики нас не кормят, экономят еду и время. Легче нас морить, а потом воскрешать и опять запрягать в работу. Тем, кого вызвали с того света уже мертвыми, попроще; если нет души, помирать легко.

— Тут вроде и индейцы есть, — отметил Хэнсон, только сейчас обратив внимание, что рабы принадлежат к самым разным расам и народам.

Барг кивнул:

— Ацтеки из какого-то там Теночтитлана. Двадцать тысяч. Их принесли в жертву всех сразу — не знаю уж почему. Они, бедные, думают, что в рай попали. Говорят, что по сравнению с их работой дома тут просто отдых. Сатеры любят одним заклинанием вызывать большие толпы — так они вытащили жертв некоего Тамерлана. Проверив узел на веревке, Барг уселся, свесив ноги с края глыбы. — Вот что: стой здесь и командуй, куда толкать. Только поосторожнее. Тот надсмотрщик следит за тобой. Смотри, чтоб веревки не давали слабину, а мы попробуем эту дуру сдвинуть.

Барг попытался соскользнуть по каменной стенке. Что-то затрещало, Барг выругался. Свисая на одной руке, другой распутал свою набедренную повязку и вытащил книжечку:

— На, побереги до вечера. У тебя складок на повязке больше — легче спрятать. — Торопливо сунув Дэйву свое сокровище, он исчез за краем глыбы.

Убрав книжку подальше, Хэнсон вновь начал имитировать бурную деятельность. Надсмотрщик-мандрагор поначалу не спускал с него своего тяжелого взгляда. Но вскоре тварь переключилась на другие объекты.

Рабские бригады внизу взялись за веревки. Хэнсон приготовился к старту. Послышался громкий свист бичей и разноголосые стенания. Кто-то начал выбивать дробь на маленьком барабане, задавая ритм рабам. Медленно-медленно исполинский каменный параллелепипед сдвинулся с места. Веревки натянулись.

Одной половиной своего мозга Хэнсон следил за веревочной сеткой, другая же половина разрывалась от самых фантасмагорических версий. Мандрагоры и люди-мандрагоры, зомби из прошлого, массовые воскрешения! И небо, которое обваливается огромными кусками. Ну полный бред!..

И, словно в ответ, наверху что-то ослепительно вспыхнуло. Тело Хэнсона среагировало так, как повелели ему инстинкты. Рука прикрыла глаза, защищая их от света. Но, поборов себя, Хэнсон сощурился и уставился в щелку между пальцами на щербатый небесный свод. На долю секунды ему показалось, что солнце превратилось в сверхновую звезду.

Он ошибся, но не слишком. С солнцем действительно что-то было неладно. Оно то разгоралось, то гасло, стреляя во все стороны толстенными огненными протуберанцами. Оказывается, оно зависло на краю гигантской новехонькой дыры. Качалось и дрожало, явно теряя равновесие.

Вся орда рабов в панике завыла. Их вопль был таким пронзительным, точно агонизировала вся планета. Большинство, побросав веревки, принялось разбегаться куда глаза глядят, топча друг друга. К этой охваченной паникой толпе присоединились и люди-надсмотрщики. И лишь мандрагоры продолжали нести вахту, хлеща бичами всякого, кто попадался под руку.

Хэнсон упал ничком на камень. Сверху донесся дикий рев: что-то огромное рассекало воздух, производя небывалый грохот — так звучала бы непрерывная череда атомных взрывов, помноженная на треск рвущейся по швам бесконечности. Все это завершилось таким громом, будто по барабанным перепонкам Хэнсона ударил молот самого бога Тора.

Да, небо вновь дало трещину, и весь купол заходил ходуном.

Но самое ужасное было не в этом.

Солнце проскочило в дыру и неслось к земле!

7.

Дэйву показалось, что падение светила длилось целую вечность. Провалившись в дыру, оно натолкнулось на слой флогистона и как-то замялось, сплевывая пухлые сгустки пламени. С жуткой медлительностью оно разогналось и устремилось вниз. В отличие от небесного вещества, солнце подчинялось известным Хэнсону нормальным законам инерции. Приближаясь, оно постепенно разрасталось. Слышался рев. Казалось, солнце нарочно целится в пирамиду.

Зной усиливался. Еще задолго до того, как светило вошло в нормальную атмосферу, Хэнсону начало казаться, что его жарят заживо. Кровь в его жилах словно забурлила и вскипела. Гигантские ожоговые волдыри вздувались, заживали и вновь вздувались на его коже. Дэйв завопил от боли — и услышал вокруг себя миллион воплей. Затем чужие крики начали затихать, слабеть, и Дэйв понял, что рабы умирают.

Сквозь щелку между пальцами Дэйв следил за зловещим приземлением солнца. Ослепительный свет выжег сетчатку его глаз, но регенерация произошла мгновенно. Дэйв вычислил на глазок траекторию солнца, дивясь своему хладнокровию и еще более поражаясь тому факту, что мучительная боль не отняла у него способности мыслить.

В итоге, уверившись, что солнце упадет в нескольких милях южнее, Дэйв перекатился по раскаленной поверхности каменной глыбы и спрыгнул с ее северного края. Бухнувшись на песок, он явно что-то себе сломал, но спустя миг обнаружил, что вновь может дышать свободно. Даже в тени глыбы было страшно жарко, но все-таки терпимо, по крайней мере, для Дэйва.

На лету солнце крошилось, и его обломки сыпались на землю. Одна такая крошка, упавшая рядом с Дэйвом, опалила его невероятным огнем, от которого негде было укрыться. Затем грохнулось и само светило. Ударная волна сбила Дэйва с ног. Приподнявшись на локтях, он выглянул из-за глыбы.

Солнце упало неподалеку от горизонта, взметнув в воздух тучи песка и земли. Его шипение показалось Дэйву оглушительным. Начался дождь из горячего пепла и мусора.

Оглядевшись по сторонам, Дэйв удостоверился, что на стройплощадке не уцелел никто. Все три миллиона рабов погибли. Те, кто спрятался за камнями, прожили дольше других, но это лишь продлило их муки. Что уж тут говорить, если даже почти бессмертный организм Дэйва был на пределе. Если верить Борку, подобные тела бессильны даже перед огнем саламандр, тем более смертоносны крошки солнца, катившиеся по песку. Единственный выход — постараться как можно дальше удрать от места падения светила.

Собрав волю в кулак, Дэйв заставил себя покинуть импровизированное укрытие, У подножия глыбы валялась куча мехов с водой, которые все еще сжимал в своих объятиях обгоревший труп раба-разносчика. Вода выкипела, но, к счастью, не вся. Слив жидкость из нескольких мехов в один, он через силу выпил кипяток, мучительно обжигавший глотку. Иначе он бы далеко не ушел, погибнув от обезвоживания.

Дэйв побежал. Песок под его босыми ногами казался раскаленной сковородкой. Спину припекал страшный, хуже всех бичей, жар. С каждым шагом он чувствовал, что может потерять сознание, но заставлял себя не останавливаться. Медленно-медленно погребальный костер, на котором сгорало солнце, скрывался за горизонтом. Любой нормальный организм погиб бы от этой жары в пятнадцать минут, но Дэйв пока справлялся. Он ориентировался по звездам, сиявшим в осколках неба. Дэйв старался держать курс на район, где раньше была жизнь, какие-то цивилизованные поселения. Спустя несколько часов огненные языки уже не взметались над горизонтом — правда, ослепительное зарево оставалось. Хэнсон обнаружил, что его бессмертное тело далеко не всесильно. Оно не могло обходиться без отдыха. Хэнсон стонал от усталости.

Он умудрился вырыть в песке неглубокую ямку, свалился в нее и заснул. То был сон вконец измотанного человека, когда отключается даже ощущение времени. Сколько он проспал — несколько минут или часов, — определить было невозможно. Солнце исчезло, звезды выстраивались в нестабильные новые созвездия. Не стало ни ночи, ни дня, ни способа измерить ход времени.

Дэйва разбудил ураганный ветер, обрушивший на него колючую тучу песка. Шатаясь, Дэйв встал и побрел навстречу ветру, прочь от того места, где упало солнце. Зарево над горизонтом сияло даже сквозь сплошную завесу песчаной бури. Там же высился столб пара (должно быть, он шел от расплавленных, испарившихся скал), похожий на грибовидные облака времен Дэйва. Пар растекался во все стороны, явно достигая флогистонового слоя, и отражал зарево назад к земле. Этот огромный столб перегретых газов над солнцем и был причиной урагана.

Дэйв заставлял себя передвигать дрожащие ноги. Среди песка начали попадаться островки зелени. Судя по всему, планета была обречена — солнца нет, от неба остались одни ошметки. Его предположение, что солнце этого мира находится снаружи небесного купола, не оправдалось — оказывается, оно, как и все прочие небесные тела, было частью скорлупы. Во время своих опытов Дэйв открыл, что упругое небесное вещество невозможно расколоть одним мощным ударом, но, действуя осторожно, в него можно ввести сгустки иного материала — к примеру, звезды. Ему самому удалось засунуть в образец руку по самое плечо. Очевидно, таким же образом и солнце плыло сквозь небо.

Тогда почему же купол-скорлупа не плавился? На этот вопрос Дэйв не мог ответить. Скорее всего, солнце двигалось слишком быстро, и небо на его пути не успевало толком разогреться. А может, флогистоновый слой рассеивал жар.

Сияющее облако на дымной ножке все увеличивалось в размерах, отражая тепло и свет назад к земле. И это был шанс: хотя бы какая-то часть одного из полушарий не остынет. К тому же облако помогало ему не сбиться с пути.

Уже изнемогая от усталости, Дэйв вышел на границу плодородных земель. Ему попалась деревня, но она была пуста, и Дэйв обошел ее, чтобы не видеть гнусных деяний мародеров. Планета близилась к гибели, но цивилизация, похоже, уже погибла. В полях за деревней он увидел полуразрушенный сарай. И, благодаря судьбу, нырнул в дверь.

Полоса везения на этом не кончилась. Первая же попытка наколдовать еду увенчалась успехом. После щелчка пальцами и знаменитой «абракадабры» на полу сарая материализовался грязный горшок с горячей жирной похлебкой. Столовых приборов у Дэйва не было, но он вполне обошелся руками. Доев похлебку, он приободрился и, вспомнив о гигиене, даже вытер руки о набедренную повязку. Неведомая ткань выдержала солнечный жар с честью, не хуже, чем тело Дэйва.

Тут Хэнсон насторожился — его рука нащупала под повязкой какой-то предмет. Учебник студента-мага! Бедняга Барг так и не отмотал свои двадцать жизней — видимо, кроме этой книжки, от него ничего не осталось. Хэнсон уставился на нее и с некоторым удивлением прочел название. «Прикладная семантика».

Усевшись поудобнее, он начал перелистывать книгу, гадая, какая связь между семантикой и магией. Семантику он изучал в колледже, так что имел о ней некоторое представление. Но вскоре Дэйв обнаружил, что местная дисциплина к земной почти не имеет отношения.

Учебник открывала аксиома: «Символ — это вещь». На базе этого утверждения доказывалось, что любая часть целого, подобная этому целому, эквивалентна ему; что каждая семерка относится к классу всех семерок — словом, эта простая аксиома была базисом подробной, вполне разумной теории магического подобия. Хэнсон удивился отменной логичности этой системы. Приняв на веру аксиому (а здешняя жизнь отучила его сомневаться), Дэйв разобрался в книге с большой легкостью. Очевидно, здесь этот предмет считался сложным: автор книги постоянно стремился все разжевать и пояснить. Но Хэнсон, которому в свое время пришлось постигать науку электронно-дырочных переходов в транзисторах, понимал все с полуслова.

Вторая часть книги была посвящена работе с истинными именами. Разумеется, идеальным символом — и, соответственно, истинным целым — был знак «тэта». Тут же описывался простой ритуал присвоения тайного имени. Очевидно, любой человек, открывший принцип или изобретший устройство, мог дать ему имя — подобно тому, как родители нарекают своих детей. Использование этого имени подчинялось определенным законам. К сожалению, как только Хэнсон начал постигать суть, книга закончилась. Видимо, продолжение следовало…

Дэйв отшвырнул книгу. Его била дрожь, до него вдруг дошло, что его тайное имя известно всем и каждому. Чудо, что он вообще еще существует. Отринуть одно имя и принять другое можно было при помощи некого ритуала, но то была мистерия высшего уровня, оставшаяся за пределами данного учебника.

Утром он решил наколдовать себе еще немного еды, а также одежду — на случай встречи с цивилизованными людьми. Пища получилась съедобная; правда, овсянку он никогда не любил, но тут было не до жиру. Похоже, он постепенно совершенствовался в искусстве наабракадабривания задуманного. Правда, с одеждой повезло меньше. Все вещи получались его размера, но он не представлял себя ни в кольчуге и наголенниках, ни в кружевной ночной рубашке. Наконец ему удалось обзавестись чем-то сносным, но пришлось закрыть глаза на то, что визитку прошлого века не носят с джинсами и крикливой блузкой в цветочек. И все же в одежде Дэйв опять почувствовал себя человеком. Впрочем, визитку он вскоре бросил — в ней было слишком жарко.

Он шел быстрым шагом, высматривая в окрестностях признаки жизни и размышляя о законах прикладной семантики, ономастической магии и теории подобия. Теперь он начал понимать, как Эйнштейну удалось, воспользовавшись учебником магии, сделать решительный рывок вперед, на который были не способны даже сами сатеры. Жизнь здесь была слишком уж легкой. Эффективная магия сама тормозила свое развитие, подавляя желание совершенствовать ее методы. Любой грамотный теоретик из мира Хэнсона мог бы натянуть нос местным. Наверное, именно поэтому сатеры и принялись вылавливать в других мирах людей, которые не чурались невыполнимых задач.

На пути Дэйву встретились еще две брошеные деревни. Делать в них было абсолютно нечего. Он вступил в лесистую местность типа той, где скрывались Сыны Яйца. Мысль о них заставила его к замедлить шаг. Но вокруг все было спокойно — ни малейших признаков населения. Леса сменились травянистой равниной. Отшагав по ней несколько часов, Дэйв увидел впереди созвездие огней.

Подойдя поближе, Дэйв обнаружил, что, по-видимому, это горят лампы дневного света. Перед ним оказалось несколько ржавых железных сооружений, похожих на соединенные вместе авиационные ангары. Все это было окружено проволочной сеткой. На дверях проходной имелся щит с лаконичной надписью «Проект №  85». В сумеречном свечении неба Дэйв разглядел ухоженный газон и людей на нем, которые стояли кучками, явно ничего не делая. Почти все они были в белых комбинезонах, и лишь двое носили заурядные деловые костюмы.

Хэнсон решительно вошел в двери, делая вид, что спешит по срочному делу. Он опасался, что стоит ему остановиться, как начнутся расспросы. Он хотел не отвечать на праздные вопросы, а добиться, чтобы ответили ему.

В маленьком холле-проходной никого не оказалось, но из-за боковой, ведущей наружу двери слышались голоса. Войдя в нее, он обнаружил дворик побольше и новую толпу бездельников. И все же здесь должен был найтись кто-то, кто знал бы о событиях больше, чем Дэйв.

Хэнсон знал, что в перспективе ему непременно придется выбирать между Борком и сатерами — если только он не найдет способа спрятаться от обеих противоборствующих групп. В данный момент он был относительно свободен — впервые со дня своего появления здесь. И Дэйв был твердо намерен выжать из этой свободы как можно больше.

Его никто ни о чем не спрашивал. Дэйв замедлил шаг, прошел мимо компании — его словно не замечали. Он присел на землю неподалеку от группки из шести человек, которые казались пободрее прочих. Похоже, они предавались воспоминаниям о минувшем.

— … два тридцать восемь в час — это сверхурочные, а во вторую смену — вдвое больше. Да, жить было можно! И каждую субботу, как часы, генерал приезжал из Мурока и хвалил нас, называя героями тылового фронта! А за то, что мы его слушали, нам еще приплачивали!

— Оно конечно, но вдруг бы ты захотел уволиться? Мало ли с начсмены характерами не сошелся или еще чего… Пошел бы ты, взял расчет… И тут же — раз, повестку на фронт. Нет, мне в сорок шестом больше нравилось. Платили, конечно, пожиже, но…

Хэнсон навострил уши. Из этого разговора он извлек больше информации, чем предполагал. Он встал и заглянул в окно ангара. Там стояли ярко освещенные лампами, никому не нужные недостроенные вертолеты.

Похоже, здесь тоже ничего толком не выяснишь. Очевидно, это были воскрешенные — люди, которых вызвали из его собственного мира и заставили работать. Они могли выполнять свои обязанности и все помнили, но по дороге сюда утратили нечто главное, то, что делало их людьми. Оставалось лишь поискать среди них либо человека-мандрагора с душой, либо кого-то более или менее сохранившего человеческое подобие. В то же самое время Дэйву стало любопытно, зачем сатерам понадобились воздушные суда. Взять хоть радиус полета, хоть высоту — птицы рух все равно намного превосходили вертолеты.

Дэйв отыскал человека, который казался умнее своих товарищей. Тот лежал на земле, сцепив руки на затылке и уставившись в небо. Время от времени он морщил лоб, точно изумляясь местному небосводу. Когда Хэнсон плюхнулся на землю рядом с ним, человек нехотя повернул голову:

— Привет. Новенький?

— Ага, — согласился Хэнсон. — Что здесь происходит? Человек привстал и мрачно присвистнул.

— А леший их знает, — сообщил он. Для зомби его голос был слишком эмоциональным; должно быть, в реальной жизни в своем мире это был весьма энергичный тип. — Мы, парень, мертвецы. Умерли и попали сюда. Нам говорят: делайте вертолеты. Ладно, делаем вертолеты, горбатимся по-черному, чтобы успеть в срок. Но только первая машина сошла с конвейера, как вырубилось электричество. Главный инженер садится на единственный готовый вертолет и айда в главную контору — правду искать. Так и не вернулся. С тех пор и загораем, — человек сплюнул на землю. — Зачем только эти придурки меня оживили после того, как наш завод взорвался!..

— На кой ляд им понадобились вертолеты? — спросил Хэнсон. Техник пожал плечами.

— Без понятия. Но, знаешь, кое-что я начал просекать. У них какие-то заморочки с небом. Наверное, они приволокли нас сюда по ошибке. На этом заводе делали большегрузные вертолеты «Небесные когти». Должно быть, эти кретины приняли название за чистую монету. Я только одно знаю: пять полных недель мы работали «за так». А электричества больше не будет — ТЭЦ у них курам на смех. Котлы шипели и сопели своими клапанами, а огня-то в топках не было! Только какой-то дед сидел в углу и обменивался масонскими рукопожатиями с кадилом. Хэнсон указал на ангары:

— А что же это там горит, раз электричества нет?

— Говорят, «ведьмины огни», — пояснил техник. — Большая экономия на проводке. Они… стоп, а это что за гусь?

Человек задрал голову. Хэнсон последовал его примеру. Над их головами со скоростью реактивного самолета несся какой-то объект.

— Кусок неба падает? — предположил Дэйв. Сборщик вертолетов презрительно фыркнул.

— Куда падает — вбок? Такого даже здесь не бывает. Знаешь, брат, не нравится мне это местечко. Тут все наперекосяк да наизнанку. Для вертолета, который мы достроили — мы его «Бетси-Энн» назвали, — нет горючего. Но старикан, что возился с кадилом, просто подошел к нему, поманил пальцем и говорит: «Запускай мотор, «Бетси-Энн» — и еще какую-то белиберду приплел. Тут мотор взревел, и они с инженером умотали с двойной скоростью. «Бетси-Энн» так не разогналась бы даже на чистейшем топливе. Эй, вот оно опять! Да-а, на «Бетси-Энн» что-то не похоже.

Загадочный объект вновь промчался над заводом в обратном направлении — сбавив высоту и скорость. Сделав гигантский кривой круг над ангарами, он вернулся. На вертолет этот объект никак не походил; если он что и напоминал, то, скорее, ведьму на метле. Объект подлетел поближе, и Хэнсон разглядел, что это действительно женщина верхом на метле, летящей зигзагами. Тут во-дительница метлы спланировала к земле…

И совершила посадку на одну точку ярдах в двух от собеседников. Кончик палки ударился о грунт, женщина перелетела через метлу и приземлилась на четвереньки. Но тут же встала, глядя в сторону ангаров.

Это была Нима. Ее лицо походило на маску — но с живыми, измученными глазами. Она принялась оглядываться по сторонам, внимательно рассматривая каждого из присутствующих.

— Нима! — вскричал Хэнсон.

Резко обернувшись, она взвизгнула. Ее кожа посерела, глаза стали вдвое больше. Нима сделала один робкий шажок в сторону Хэнсона… замялась…

— Иллюзия! — хрипло прошептала она и, потеряв сознание, рухнула на землю.

Не успел Дэйв ее поднять, как она пришла в себя. Уставившись на него, Нима задрожала.

— Ты не умер!

— А что в этом хорошего — при нашем-то раскладе! — спросил Дэйв, впрочем, без особого сарказма. Сейчас, когда мир дышал на ладан, лицо этой девушки и ее стройное юное тело были единственным фрагментом реальности, о котором стоило подумать всерьез. Дэйв решительно схватил ее за плечи и притянул к себе. Берта у него таких сильных чувств никогда не вызывала.

Нима умудрилась увернуться от губ Дэйва и выскользнуть из его объятий.

— Но у них был снежа-нож! Дэйв Хэнсон, ты не умирал! Сложно наведенная иллюзия! Это все Борк! Тьфу, подумать только, я чуть с горя не умерла, а он тут развлекается! Ах ты… ах ты, человек-мандрагор!

Дэйв застонал. Он и сам почти забыл, кто он на самом деле, и ему не хотелось, чтобы рабочий об этом узнал. Он обернулся посмотреть на реакцию своего недавнего собеседника и, разинув рот, обалдело огляделся.

Огни вертолетного завода больше не горели. Собственно, и завода-то никакого не было. Люди исчезли. На месте ангаров и изгороди тянулась голая земля. Посреди пустоши что-то сверкнуло — маленький заводной вертолет.

— Что такое?

Торопливо оглядевшись, Нима вздохнула.

— Такое сейчас везде. Наверное, они создали этот завод по закону идентичности из этого вот заводного вертолета. «Заводной вертолет» и «вертолетный завод» — только буквы переставить и одну заменить. Но Зодиак пошел вразнос, и все подобные творения возвращаются в свою изначальную форму, если не поддерживать их постоянными заклинаниями. Но даже заклинания иногда бессильны. Большинство объектов испарилось, когда упало солнце.

Хэнсон припомнил человека, с которым разговаривал до появления Нимы. Он мог бы подружиться с таким человеком до того, как смерть и воскрешение его искалечили. Несправедливо, когда человек, чей характер даже зомбированием не сломаешь, вмиг исчезает без следа. Но тут Дэйв вспомнил, как определил свое здешнее положение сам его собеседник. Возможно, на том свете ему лучше.

Дэйв неохотно переключился на свои собственные проблемы.

— Нима, если ты думала, что я умер, что же ты здесь делала?

— Не успела я вернуться в город, как меня словно какая-то сила потянула тебя искать. Я решила, что схожу с ума. Пробовала тебя забыть, но тяга становилась все сильнее и сильнее, — Ниму пробил озноб. — Как я летела — просто мрак какой-то! Ковры больше не работают, метла еле тянет… Найти тебя я не надеялась — и все равно летела. Уже три дня так болтаюсь.

Разумеется, Борк не знал о заклятье Нимы: «Дэйв мне нужен здоровый». Очевидно, оно продолжало действовать даже, пока Нима считала Дэйва погибшим, словно указующая на него стрелка компаса. Ну что ж, она его нашла, и Дэйв об этом не жалел.

Он вновь поглядел на равнины, на адское огненное зарево, висящее над горизонтом. Прижал к себе Ниму. Ощутил всей кожей, как ее упругое, нежное тело отзывается на его немой призыв.

Но в последний момент она отшатнулась.

— Не забывайся, Дэйв Хэнсон! Я юридически зарегистрированная девственница. Моя кровь необходима…

— Для заклятий, которые все равно не действуют, — зло процедил Дэйв. — Небо больше не падает, крошка. Оно уже обвалилось. Практически целиком.

— Но… — Нима замялась, затем опасливо пододвинулась к нему. В ее голосе звучала растерянность. — Да, верно, наши заклятия не работают. Даже на элементарную магию нельзя положиться. Мир сошел с ума, волшебство утратило силу…

Дэйв вновь притянул ее к себе, ощутил прикосновение ее рук, но тут на землю за их спинами плюхнулось что-то невероятно тяжелое, и послышались исполинские, жуткие, громоподобные шаги.

Обернувшись, Хэнсон увидел огромную птицу рух, которая совершила посадку и теперь неслась прямо на них. Птица затормозила, едва не раздавив парочку.

С ее спины спустилась лесенка из каких-то гибких волокон. По лесенке начали слезать люди. Первыми на землю соскочили мандрагоры в форме сатерского воинства, до зубов вооруженные зловещими тесаками и острыми пиками.

Последним спустился Борк. Широко ухмыляясь, он подошел к Ниме с Хэнсоном.

— Привет, Дэйв Хэнсон. Надо же, выжил! Как и моя девственная сестричка, без чьих летательных упражнений я бы тебя не нашел. Ну, пошли. Рух уже нервничает!

8.

Мощные крылья огромной птицы с силой молотили воздух. Ветер свистел в ушах. Внизу стремительно проносились леса и реки, а вокруг бушевали воздушные течения, но на спине птицы рух было относительно комфортно. С высоты было видно место, где упало солнце. Оно валялось на дне широченного кратера, медленно погружаясь в грунт. Окрестности были искорежены кратерами поменьше, куда угодили обломки светила. Теперь Хэнсон прикинул, что в диаметре небесное тело имело около трех миль.

Птица скользила над унылой местностью, истерзанной сильными ветрами. В мутном, зловещем свечении грибовидного облака равнина казалась еще печальнее. Вдруг путники увидели, как два человеческих тела стремительно пронеслись в сторону небесных прорех.

— Вот и еще кто-то воспарил, — заметил Борк. — Явно не яйцепоклонники. Воспаривших все больше и больше. Какая-то сила выдергивает их наружу — и так по всей планете.

Затем обвалился кусок купола площадью этак в половину квадратной мили. Птица рух хрипло каркнула и, яростно заработав гигантскими крыльями, увернулась от летящего обломка. В его кильватере образовалась воздушная яма, куда путники и ухнули — на несколько тысяч футов вглубь. Птица рух с большим трудом выровняла полет.

Птица прошла на бреющем полете над каким-то городом. В нем происходила гнусная вакханалия. При виде рух люди, забыв о низменных страстях, схватились за оружие. Снизу со свистом прилетела стая стрел — к счастью, припоздавшая.

— Они думают, во всем виноваты маги, — пояснил Борк, — а потому обстреливают все, что движется. Не стоит сейчас водить дружбу с сатерами, верно?

Нима демонстративно отодвинулась от брата.

— С тонущего корабля бегут только крысы!

— Когда я сбежал, никто и помыслить не мог, что корабль тонет, — напомнил ей Борк. — Между прочим, если бы ты не хлопала попусту глазами, а обратила внимание, куда мы летим, то поняла бы — я вернулся в экипаж! Я помирился с сатером Карфом, и в этот тяжкий час наш прадедушка был рад мне до безумия!

Нима обрадованно заулыбалась, а Хэнсон недоверчиво нахмурился.

— Это еще зачем? — спросил он. Борк посерьезнел:

— Один покойник, вернувшийся после воспарения, добавил к сказанному другими некое слово. Нет, я не буду отягощать твою душу этой вестью; хватит того, что это знаю я, к своему ужасу. Но теперь я твердо уверен: вылупления надо избежать любой ценой. Я и раньше кое в чем сомневался — не то, что наш друг Мейлок, который тоже слышал слова мертвеца, но стал вдвое фанатичнее прежнего. Возможно, вылуплению уже нельзя помешать, но я человек и не желаю поддаваться судьбе. Поэтому, хотя мне по-прежнему не нравятся многие дела сатеров» я вернулся к ним. Вскоре мы будем в лагере Карфа.

Куда ни кинь, всюду клин, рассудил Хэнсон. Раньше его мучала необходимость выбора между двумя путями. Теперь, когда они слились в один, альтернативы не оставалось: если даже Борк порвал с Сынами Яйца, связываться с ними просто опасно. Дэйв уставился на небо, отметив про себя, что добрая половина купола уже обвалилась. Уцелевшие части явно держались на честном слове. По-видимому, теперь было уже не важно: что он будет делать, на чьей стороне выступать — жизнь этой планеты подходила к концу.

Когда они добрались до величественной столицы — точнее, до ее жалких развалин, — стало значительно темнее. Погребальный костер солнца остался далеко на западе. Заметно холодало.

Птица рух снизилась к городу. Редкие прохожие поднимали к небу глаза и грозили кулаками, но обошлось без обстрела. Должно быть, у людей не хватало сил даже на ненависть. Несмотря на мрак (от электрических фонарей осталось одно воспоминание) Хэнсон сумел кое-что разглядеть. У него сложилось впечатление что сохранились лишь самые старые и уродливые здания. Честный камень и металл еще держались — в отличие от творений магии.

В одном из уцелевших домов, похоже, размещалась больница. Площадка перед ней была устлана людскими телами — по большей части, неподвижными. То ли мертвы, то ли в обмороке. Кряжистые мандрагоры носили трупы к огромному костру, пылавшему на соседней площади. По-видимому, здесь буйствовала эпидемия, против которой уже не находилось никаких средств.

Они полетели дальше, за городскую окраину, к стройплощадке, которую когда-то выделили Хэнсону. Рух начала снижаться, что позволяло увидеть некоторые подробности. На городском пляже собралась толпа. Люди намеревались изжарить на костре русалку, но вместо этого передрались. Вероятно, запасы еды иссякли не вчера и не позавчера.

Городок строителей тоже находился в плачевном состоянии. Целый ряд бытовок смела воздушная волна от падения огромного куска неба. Он валялся тут же, посверкивая несколькими звездами. Чуть подальше пылал яркий желтый огонек. Вероятно, сюда каким-то образом залетела крошка солнца. Ударившись об утес, она разбилась на множество осколков. Благодаря им на территории городка было относительно тепло и светло.

Палатки сгорели, но на месте главного «шапито» высилось новое здание. Очевидно, оно было построено наскоро из камней и срубленных деревьев без помощи какой-либо магии. Этот исполинский шалаш при всей своей неказистости в данных экстремальных условиях был замечательным укрытием. У шалаша Хэнсон увидел толпу ожидающих магов. Их было без малого сто, в том числе сатер Карф и сирза Гарм.

Мандрагоры согнали тычками Хэнсона вниз по лестнице к новостройке. Сатер Карф, жестом отослав их, обернулся к Хэнсону. Лицо старика походило на непроницаемую маску. С их прошлой встречи он, казалось, постарел на тысячу лет… Наконец Карф поднял руку в вялом приветственном жесте, вздохнул и медленно опустился на стул. Его лицо утратило свою железную целеустремленность, разрушаясь на глазах. Теперь он выглядел отчаявшимся больным стариком.

— Почини небо, Дэйв Хэнсон, — монотонно проговорил он. Маги за его спиной сердито зашумели, но сатер Карф лишь медленно покачал головой, не сводя глаз с Хэнсона.

— Нет. Что толку грозить суровыми карами, что толку пытать, если еще день, максимум неделя — и все окончательно пойдет прахом? Что толку выяснять причины дезертирства — ведь времени нет… Отремонтируй небо, Дэйв Хэнсон, и требуй любой награды. Теперь, когда астрология утратила материальность, мы бессильны. Отремонтируй небо, и мы наградим тебя сокровищами, о каких ты и не мечтал. Мы даже можем, изыскав способ, вернуть тебя в твой мир. Теперь ты практически бессмертен. Мы можем наполнить твою жизнь всевозможными наслаждениями. Алмазы — столько, что хватит купить целую империю! Если же захочешь насладиться местью, ты узнаешь мое тайное имя и имена всех присутствующих здесь. Можешь делать с нами все, что угодно. Только ПОЧИНИ НЕБО!

Хэнсона потрясли эти слова. Он ожидал от сатера Карфа гнева. Собирался чего-нибудь наврать, например, что хотел изучить методы Менеса. Или что заблудился. Но ответа на мольбу не заготовил.

Все это было полным безумием. Он ничего не мог сделать, тем более, когда требовали невозможного. Но при виде умирающей планеты и сатера, забывшего былую гордость, Хэнсон почувствовал, что ему уже не столь важно, умрет ли он вместе с планетой. Конец неотвратим… но необходимо дать им хоть какую-то надежду.

— Попробую, — произнес Дэйв. — Я постараюсь, но для этого надо собрать всех людей которых вы вызвали сюда для решения этой задачи. Собрав все их знания воедино, мы, если посчастливится, успеем найти ответ. Сколько понадобится, чтобы доставить их сюда?

Из толпы выступил сир Перт Хэнсон считал его погибшим при разрушении пирамиды, но его знакомец каким-то чудом выжил. Пухлое лицо сира Перта осунулось, усы разлохматились, но сам он был невредим. Сир Перт печально покачал головой:

— Большинство исчезло вместе со своими объектами. Двое сбежали. Менес погиб. Калиостро сумел нас одурачить. Остался лишь ты. Мы даже не можем снабдить тебя рабочими — кроме тех, кого ты видишь здесь. Народ нам больше не повинуется, ведь мы не можем накормить его.

— На тебя вся надежда, — поддержал сира Борк. — Они собрали все уцелевшее строительное оборудование и магические предметы. И все лишь ради твоего возвращения.

Хэнсон уставился на магов. Оглядел коллекцию никчемных безделушек и приборов, которую для него приберегли. Открыл рот, и над стройплощадкой раскатился его скорбный хохот, насмешка над их надеждами и над самим собой.

— Поди ж ты, Дэйв Хэнсон, спаситель миров! Вы, сатер Карф, подобрали правильное имя к неправильному человеку, — горько произнес он. Быть самозванцем ему уже надоело, и наказания он не боялся. — Вам требовался мой дядя, Дэвид Арнольд Хэнсон. Но друзья звали его Дэйвом — и выбили на памятнике это имя. Я же получил это имя при крещении, вот вы меня и вытащили. Наверное, дядя тут тоже ничего не сумел бы сделать, но я абсолютно проигрышный вариант. Я даже собачьей будки не в состоянии соорудить. Какой из меня инженер-строитель? Просто компьютерный оператор и ремонтник.

Дэйву и самому было больно разрушать их надежды. Но, к его удивлению, старый сатер невозмутимо выслушал его слова. По его лицу скользнула легкая тень задумчивости, но не разочарования.

— Все это я уже слыхал от моего внука Борка, — сказал сатер Карф. — И все же на памятнике было твое имя, и с его помощью мы тебя наколдовали. Древнее пророчество гласит, что мы найдем решение в начертанном на камне имени, именно так мы нашли тебя. Следовательно, по законам магической логики человек, для которого нет невыполнимого, это ТЫ. Возможно, мы ошиблись в направленности твоего таланта, ну так что ж?.. Все же именно тебе суждено починить небо… Кстати, что за диво такое — «компьютер»?

Дэйв покачал головой, жалея старика с его бредовой идеей.

— Всего лишь аппарат. Как он устроен, объяснить сложно, а толку от него здесь не будет.

— Прошу, утоли мое любопытство. Что такое компьютер, Дэйв Хэнсон?

Нима умоляюще сжала плечо Хэнсона. Он пожал плечами и начал про себя переводить компьютерные термины на местный язык. Ему вспомнились старинные вычислительные машины.

— Аналоговый компьютер — это машина, которая задает условия, математически подобные условиям какой-то задачи, и затем путем ряда операций создает график — предсказание результата, который дадут реальные условия. Если время и интенсивность прилива изменяются в соответствии с положением некоего небесного тела, мы можем создать механизм, повторяющий своим движением очертания орбиты тела. Если факторов много, мы создаем механизм для каждого фактора, повторяющий периодические колебания этого фактора. Все они взаимодействуют между собой так, чтобы соблюдалось взаимное соотношение факторов, аналогичное реальному. Такая машина позволяет вычертить график приливов на много лет вперед… О черт, все это гораздо сложнее. Суть в том, что компьютер берет изначальные факты и обрисовывает результаты. Теперь все это делается при помощи электроники, но принцип тот же.

— Понимаю, — произнес сатер Карф. Дэйв не поверил старику, но был искренне рад, что не придется вымучивать из себя более подробных объяснений. К тому же как знать — может, старик что-то и понял. Задумавшись на минуту, сатер Карф удовлетворенно кивнул: — Твой мир был мудрее, чем я думал. Этот компьютер — замечательный научный прибор, верный слуга законов природы. Мы применяли те же методы, хоть и не столь замысловатые. Но основа все та же — принцип магического подобия.

Дэйв начал было возражать, но сам же осекся, ибо задумался. В чем-то старик был прав. Возможно, наука не так уж оторвана от магии, как кажется, и между законами двух известных Хэнсону миров есть связующее звено. Ведь что делает компьютер? Он задает сходные с реальными условия, «полагая», что результаты вычислений совпадут с действительностью. А магия берет некую символическую частицу вещи и производит над ней манипуляции, которые должны повлиять на реальную вещь. Точка. Вся разница в том, что наука предсказывает, а магия делает — но последствия одни и те же. В мире Дэйва основным правилом логики была аксиома: «Символ не есть вещь», и действия, произведенные над символами, приходилось, сопя и пыхтя, переводить в реальную работу с реальными объектами. А здешний порядок вещей, как это ни смешно, был гораздо логичнее: когда символ равен вещи, можно сэкономить на всех этапах между замыслом и результатом.

— Значит, вина лежит на всех нас, — заключил сатер Карф. — Мы должны были изучить твой мир получше; но и ты мог быть откровеннее. Тогда бы мы нашли для тебя компьютер, и ты создал бы должный портрет нашего неба в компьютере и заставил его прийти в порядок. Но что теперь жалеть? Мы тебе помочь не можем, так помогай себе сам. Сделай компьютер, Дэйв Хэнсон!

— Это невозможно.

Лицо старика внезапно исказилось от гнева. Он вскочил.

Взмахнул рукой, будто что-то швырнул в Дэйва. Ничего не произошло. Сатер Карф, сморщив губы, покосился на руины неба.

— Дэйв Хэнсон, — пронзительно вскричал он, — властью, непреходящей властью имени твоего, имени, которое едино с тобой, держу тебя в моей голове, а шею твою — в моей руке…

Дряхлые пальцы внезапно сжались в кулак, и Хэнсон ощутил, что на его горле защелкнулись тиски. Он попытался высвободиться — безуспешно. Старик что-то пробурчал: тиски исчезли, зато чьи-то когти вонзились в печень Хэнсона. Еще какая-то тварь начала подгрызать его седалищный нерв. Дэйву показалось, что у него выдирают клещами почки.

— Ты сделаешь компьютер, — приказал сатер Карф. — И ты спасешь наш мир!

От мучительной боли у Хэнсона подгибались коленки, но он уже не был прежним слабаком. Бесконечные часы работы под палящим солнцем. Острие снежа-ножа. Злой бич надсмотрщика. Он узнал, что боли нельзя избежать, но ее можно вытерпеть. Его фантастическому телу все возможные пытки были нипочем, а разум научился игнорировать мучения. Дэйв сделал в сторону сатера Карфа шаг. Затем второй. Приближаясь к старику, он сжал руку в кулак. Внезапно послышался смех Борка:

— Брось, сатер Карф. Клянусь всеми законами, на сей раз ты связался с личностью. Отступись, или я освобожу его для справедливого поединка.

Глаза старика полыхнули злым огнем. Но тут же он, вздохнув, успокоился. Боль покинула тело Хэнсона, а сатер Карф устало опустился на стул.

— Почини небо, — сухо произнес старик.

Хэнсон попятился, шатаясь и пыхтя. Но все-таки кивнул сатеру.

— Ладно, — спокойно произнес он. — Борк прав — человек должен бороться с судьбой, даже если нет никаких шансов. Я сделаю, что смогу. Я создам этот хренов компьютер. Но когда все будет готово, я подожду ТВОЕГО истинного имени!

Сатер Карф неожиданно рассмеялся.

— Хорошо сказано, Дэйв Хэнсон. Когда пробьет час, ты получишь мое имя. И все, что пожелаешь, в придачу. И всю скудную помощь, которую мы можем сейчас тебе оказать. Сир Перт, еды Дэйву Хэнсону!

Сир Перт скорбно помотал головой:

— Еды нет. Ни крошки. Мы надеялись, что уцелевшие планеты образуют благоприятное соединение, но…

Дэйв Хэнсон обвел своих помощников тоскливым взглядом.

— О черт! — произнес он наконец. И щелкнул пальцами. — Абракадабра!

Похоже, он уже набил руку, ибо получил именно то, что загадал. На его ладони материализовался целый говяжий бок — не вынеся тяжести, Дэйв положил его на землю. Маги бросились на мясо голодной стаей. Увидев их восторженные лица, Хэнсон окончательно осмелел. Сосредоточившись, он повторил свой незамысловатый ритуал. На сей раз с небес, как снег, повалили хлебные батоны — совершенно свежие, именно того сорта, который он задумал. Кажется, он сам стал магом, виртуозом нового волшебства, работавшего вне зависимости от неба. Сатер Карф удовлетворенно улыбнулся:

— Вижу-вижу — резонансная магия. Чертовски ненадежная при обычных обстоятельствах. Скорее искусство, чем наука. Но в тебе чувствуются недюжинные природные способности к ней.

— Так вы знаете эту магию? — Дэйв наивно считал, что трюк с «абракадаброй» невероятно далек от местных традиций и методов.

— Мы владели ею раньше. С распространением более прогрессивных способов большинство ее позабыло. Слоги колеблются с той же звуковой частотой, что и твой мир — с частотой, с которой все еще колеблешься и ты. Твоя магия не действует на вещи этого мира — да и мы, пользуясь ею, не сможем ничего добыть из твоего. Конечно, здесь мы использовали другие слоги… — сатер Карф задумался. — Но если у тебя получится таким образом достать этот ваш компьютер или его детали…

Шестнадцать абракадабр спустя Дэйв стоял над горкой бесполезного барахла и ругался, на чем свет стоит. Сначала он получил транзисторы. Потом — возможно, от усталости или напряжения — утратил над собой контроль, и в его ладони посыпался мусор: антикварные электролампы артикула 201-А, теодолит, хрустальная ваза, набор школьных резисторов. Но главная беда была с аккумуляторами. Сколько он ни напрягался, получались лишь разряженные.

— Электрические заряды не выдерживают переноса — как и душа, — печально констатировал сатер Карф. — Надо было тебя сразу предупредить.

В этом мире электричества не было, а заклятия больше не действовали. Собирай не собирай компьютер из доступных деталей — с энергией-то швах…

Тут небо над их головами шумно треснуло, и еще один обломок, обвалившись, полетел в сторону города. Сирза Гарм с ужасом уставился вверх.

— Марс! — прохрипел он. — Марс упал. Теперь соединениям конец!

Гарм весь напрягся, и его тело медленно воспарило над землей. Дикий вопль вырвался из его глотки, но вскоре затих, ибо Гарм стремительно унесся в небо — прямо к свежей дыре. Вскоре он исчез из виду.

9.

Шли часы, а планы Дэйва то и дело менялись. Он проверял идею за идеей — и находил каждую из них неприменимой. Что до эмоций, то в его душе царил полный сумбур, и неудивительно, так как звезды в уцелевших осколках небосвода окончательно взбесились. Дэйв то погружался в пучину беспросветного отчаяния, то вдруг поднимался на гребень безудержного оптимизма.

Он чувствовал: где-то на рубеже между наукой, которую он изучал в своем собственном мире, и применяемой здесь практической магией, должен быть найден ответ.

Самой большой проблемой было множество факторов, которые требовалось учесть. Солнце, семь планет, три тысячи неподвижных звезд. Всем им нужно было задать должный курс. В математической модели неба не должно было быть ни одного изъяна.

Хэнсон учился своему ремеслу в мире, где в трудных случаях было принято добавлять к замысловатой конструкции еще одну схему. Теперь же от него требовалось создать как можно более простой компьютер-симулятор. Электроника, очевидно, была исключена. Он решил было сделать несколько механизмов-самописцев по образцу начальных вычислительных машин, чтобы они вычерчивали на бумаге подобие непрерывного гороскопа, но в конце концов отказался от этой идеи. Для создания такого механизма не было ни времени, ни возможностей.

Нужно было искать решение, исходя из наличных ресурсов, ибо магия могла снабдить его далеко не всем необходимым, а здешние обитатели вообще ничего не умели делать — слишком уж они зависели от волшебства. Сейчас, когда продолжала работать лишь самая примитивная магия, сатеры были бессильны. Имена еще действовали, резонансная магия — в своих пределах, конечно, — давала определенные результаты, да и основные принципы теории подобия пребывали в неизменности, но толку от этого не было. Сатеры находились в настоящей кабале у «второго величайшего принципа» (закона магического инфицирования), а он был тесно увязан со знаками Зодиака, Домами и движением планет.

Тут Дэйв сообразил, что оказался в порочном круге пустой суеты, и заставил себя вновь сосредоточиться на конкретной проблеме. Обычно от компьютера требовались мощность, гибкость, умение оперировать изменчивыми условиями. Но в данной ситуации Дэйва вполне устроил бы компьютер, способный управиться с одним-единственным набором факторов. Он должен был повторить траектории местных небесных тел и смоделировать общее состояние небесного купола. Все теоретически возможные курсы учитывать было необязательно — разобраться бы с нормальными орбитами…

И тут до Дэйва наконец-то дошло, что он заново изобрел модель — единственную вещь, которая по определению является идеальным аналогом своего прототипа.

Он вновь задумался о магии. Сделай куклу, похожую на какого-то человека. Проткни ее булавкой — и этот человек умрет. Сделай модель вселенной, заключенной в пределах данного небесного купола, и все изменения, которые ты в нее внесешь, преобразят реальность. Символ — это вещь, а модель — самый что ни на есть символ.

Он начал чертить модель о трех тысячах звезд, плывущих по своим орбитам, размышляя, каким бы простым способом заставить их двигаться. Остальные зачарованно наблюдали за ним. Вероятно, они считали, что он рисует какое-то графическое научное заклинание. Один лишь сир Перт решился подойти поближе и приглядеться к линиям чертежа. Внезапно он ткнул пальцем в вычисления:

— Здесь повсюду два числа — семь и три тысячи. Полагаю, семь — это планеты. Но что означают три тысячи?

— Звезды, — раздосадованно рявкнул Хэнсон. Сир Перт покачал головой:

— Ошибка. До того, как у нас начались неприятности, их было всего две тысячи семьсот восемьдесят одна.

— И, наверное, у вас зафиксированы орбиты каждой? — спросил Хэнсон, даже не надеясь, что точное количество звезд облегчит его задачу.

— Разумеется. Это неподвижные звезды — то есть они кружатся вместе с небом. В противном случае, разве звались бы они «неподвижными»? Толщу неба преодолевают лишь солнце и планеты. Звезды же являются частью купола и плывут над землей синхронно.

Дэйв фыркнул, насмехаясь над собственной глупостью. Замечание сира Перта сильно упрощало дело — значит, для всех звезд и неба понадобится только один управляющий рычаг. Но над конструкцией агрегата, перемещающего солнце и планеты, все равно предстояло попотеть. Будь у него время для проб и ошибок… Но времени-то как раз и не оставалось.

Дэйв порвал чертеж и взялся за дело сызнова. Так, понадобится стеклянный шар с точками вместо звезд и рычажным механизмом, передвигающим планеты и солнце. Что-то типа планетария.

Вновь подошел сир Перт, окинул рисунок взглядом. Озадаченно нахмурился:

— Зачем тратить время на рисование этих движителей? Если тебе нужна модель для установления должных орбит, у нас здесь есть лучший из когда-либо созданных планетариев. Мы взяли его с собой из столицы, ведая, что он понадобится для ремонта неба, для коррекции темпа и положения небесных тел. Подожди!

И сир Перт убежал, прихватив с собой двоих мандрагоров. Спустя несколько минут послушные рабы вернулись, еле волоча нечто громадное в защитном пластиковом чехле. Сир Перт сорвал чехол — и перед Хэнсоном предстал планетарий. Точнее, модель планеты и неба.

То был настоящий шедевр прикладного искусства. Огромный полый шар из тонюсенького стекла почти в восемь футов диаметром изображал небо. Он был инкрустирован драгоценными камнями, обозначающими звезды. Внутри стеклянного шара Хэнсон увидел модель планеты. Часовой механизм имел алмазные шестеренки. Планеты и солнце описывали свои круги снаружи шара, двигаясь по паутине из проволочек. Вместо источника энергии использовались гири — как в старинных часах-ходиках. Очевидно, все это было создано ручным трудом: неслыханное для здешней культуры изделие.

— Сатер Фарет трудился над ним всю жизнь, — с гордостью сообщил сир Перт. — Гениальная конструкция, которая может показывать положение всех тел, каким небо было или будет, хоть тысячу веков тому назад, хоть тысячу веков спустя — надо лишь покрутить вот эти ручки. Она способна работать много лет, исходя из заданных позиций.

— Мастерски исполнено, — отметил Хэнсон. — Ничем не уступает лучшим творениям моего мира.

Сир Перт удалился, упиваясь похвалой, а Хэнсон застыл перед моделью. Он не солгал сиру Перту — изделие и вправду было великолепным. Но самим своим существованием оно вконец уничтожило все его теории и надежды. Ему ни за что не удалось бы создать модель, равную этой. А ведь, несмотря на ее точное подобие местной вселенной, небо продолжало рассыпаться вдребезги!

К Хэнсону подошли сатер Карф и Борк. Они выжидающе уставились на него, но Хэнсон молчал. У него просто опустились руки. Оказывается, все уже было перепробовано до него, но безуспешно.

Старик положил руку ему на плечо. Сатер сгибался под грузом прожитых веков, но эта усталость не могла побороть необыкновенной твердости духа.

— Что-то не в порядке с планетарием? — спросил он.

— Да все с ним в порядке, черт бы его подрал! — воскликнул Хэнсон. — Вам был нужен компьютер, так вот он! Вводите в него данные — час, день, месяц, год, крутите ручки, и планеты будут двигаться по своим законным траекториям, как положено реальным планетам. Даже графики расшифровывать не надо. Что еще нужно от аналогового компьютера? Но ведь на небо эта штуковина почему-то не влияет!

— Так ведь она для этого не предназначена, — удивленно отозвался сатер Карф. — Подобная сила…

Тут он осекся, вперив глаза в Хэнсона. На лице старика изобразилось что-то вроде благоговения.

— Погоди-ка… Пророчество и памятник не лгали! Ты выполнил невыполнимое! Ты, Дэйв Хэнсон, ничего не смысля в законах подобия и в магии, понял суть проблемы. Каким образом это стекло подобно небу: по принципу метафоры, по принципу инфици-рования или как истинный символ? Часть может быть символом целого. По волосу с твоей головы я могу смоделировать тебя и получить над тобой власть. Но свиная щетинка для этого не сгодится! Ибо она не есть истинный символ!

— А если мы заменим эти изображения кусочками настоящего вещества? — спросил Хэнсон. Борк задумчиво кивнул:

— А что, может получиться. Говорят, ты выяснил, что небесное вещество плавится. Ну, этого добра у нас по всему городку накидано… Любой, кто изучил начала алхимии, может выдуть из него шар того же размера, что находится в планетарии. Звезд тоже наберем, наколем кусочков. Отполируем и воткнем в нужные места на куполе. С солнцем, конечно, работать опасно, и все-таки давайте попробуем выточить из какой-нибудь крошки маленький шарик — вместо того, большого.

— А планеты? — спросил Хэнсон, чувствуя, что приободрился. — Осколок Марса добыть нетрудно, он упал недалеко. А остальные шесть?

— То, что длительное время ассоциируется с вещью, приобретает природу этой вещи, — наставительно проговорил сатер Карф, точно обращаясь к непонятливому ребенку. — Правильные цвета, металлы и драгоценные камни помогут нам создать подобия планет… Но их нельзя будет повесить снаружи неба, как в этом планетарии, они должны находится в толще купола, как в природе.

— Может, вставить в каждую из них по железке, а на проволочки-траектории поместить магниты? — подал идею Хэнсон. — Или холодное железо вредит вашим заклинаниям?

Сатер Карф недовольно фыркнул. Борк, напротив, широко ухмыльнулся.

— Железо? С чего вдруг? Ты, наверное, наслушался деревенских бабок. Правда, если траектории пересекутся — а это часто бывает, — у тебя появятся проблемы. Магниты подействуют на обе планеты сразу. Лучше сделать одинаковые планеты — всех по паре — и два одинаковых солнца. Одну планету вставляешь в небо, а другая пусть скользит по проволочке снаружи. Ведомая планета потянется за ведущей.

Хэнсон кивнул. Надо будет сделать несгораемые нити, чтобы солнечное вещество их не спалило. Он лениво задумался о том, какой получится эта новая вселенная — с проволочками снаружи неба, по которым будут скользить крохотные дубликаты планет… интересно, будет ли реальность слепо копировать модель? Впрочем, о чем он задумался? В любом случае за небесными дырами, в которых скрываются «воспарившие», таится кое-что похуже. Дэйв рассудил, что не готов мучиться метафизическими вопросами — с него хватает реальных.

Глобус в центре планетария наверняка был сделан из земных материалов (а то из чего же?), а также разрисован изображениями континентов и океанов. Его, разумеется, заменять не надо. С этим предположением Хэнсона все согласились, и он удовлетворенно кивнул: значит, можно сэкономить время. Правда, система осей и опор, поддерживающая глобус в центре планетария, вызвала у Дэйва массу сомнений.

— Ну, а это? Как мы удержим земной шар посередине?

Борк пожал плечами:

— Вот придумал проблему!.. Выточим опоры из небесного вещества.

— А из полюсов реальной вселенной будут торчать самые реальные стержни? — ядовито поинтересовался Хэнсон.

— Почему бы и нет? — искренне изумился Борк. — Между планетой и небом всегда были такие колонны! Иначе мы давно бы упали к черту!

Хэнсон крепко выругался. Мог бы и сам догадаться! Еще диво, что опорами служили обыкновенные стержни, а не слоны с черепахами, И эти идиоты позволили Менесу замучить до смерти миллионы рабов, сооружая пирамиду до неба?! Кто им мешал воспользоваться уже существующими колоннами?

— Но есть одна существенная деталь, — сообщил сатер Карф после минутного размышления. — Чтобы сделать символ конгруэнтным вещи, нужно заклясть его истинным и тайным именем вселенной.

Внезапно Хэнсон вспомнил легенды о тетраграмматоне и сказки, в которых всегда все шло прахом из-за отсутствия одного-единственного элемента.

— Правильно ли я понимаю, что этого имени никто не знает, а если знает, боится произносить? Старик оскорбленно надулся.

— Нет, Дэйв Хэнсон! Неправильно! С тех самых пор, как наш мир выкарабкался из Двойственности, эту тайну знал один — сатер Карф! Ты мне сделай машину, а о заклятьях я уж как-нибудь сам позабочусь!

Хэнсон впервые обнаружил, что при всей своей лени маги способны работать — когда нет другого выхода. И если речь идет об их собственной специализации, они проявляют себя отличными мастерами. Под руководством сатера Карфа городок мгновенно ожил, превратился в очаг нервной, но осмысленной деятельности.

Кусочек солнца был добыт (попутно спалив нескольких мандрагоров) и обточен до шарообразной формы — что погубило еще нескольких зомби. Но заодно маги разжились источником жара и расплавили небесное вещество. Хэнсон не мог не признать, что стеклодувы здесь отменные. Правда, это было ясно и по замысловатому алхимическому оборудованию, которое валялось тут и там. Как только с планетария сняли стеклянный шар, расколов его надвое, явился какой-то толстощекий сир с длинной трубкой в зубах и принялся практиковаться на жидком небесном веществе. С невозмутимостью настоящего мастера он создавал совершенно невероятные штуки — Хэнсон немного разбирался в работе стеклодувов. В небосводе с оглушительным грохотом появилась еще одна трещина, но и тут стеклодув даже бровью не повел. Не отрывая губ от трубки, он выдул шар и опоры вокруг глобуса. Все это хозяйство отлично вписалось в паутину проволок, по которым скользили планеты. Наконец сир отколол хвостик жидкого неба от кончика своей трубки. Образовалась крохотная дырка, которую стеклодув аккуратно заделал при помощи солнечной крошки, насаженной на железный прут.

— Интересный материал, — заключил он, точно все его профессиональные проблемы сводились лишь к свойствам незнакомого сырья.

Крохотные, старательно начищенные сколки звезд были уже готовы. Маги начали осторожно лепить их к стенкам шара. Звездочки немедленно погрузились в небо и весело замерцали. Планеты тоже были готовы. Их поместили в толщу купола. К каждой прилагался двойник, насаженный на веревочку. И тут пришла очередь миниатюрного солнца. Наблюдая за его погружением в небесное вещество, Хэнсон весь дрожал — ведь все расплавится! Но страхи оказались напрасными. Очевидно, реальное солнце не должно было плавить небо, когда находилось на положенном месте, так и маленькое солнце планетария не причиняло вреда куполу. Удостоверившись в этом, Хэнсон проложил дополнительный ломтик неба между этим солнцем и его копией на проволоке, которая управляла своим дубликатом благодаря симпатической магии. Дэйв осторожно повернул рукоятку, и два маленьких солнца послушно заскользили по своему курсу.

Хэнсон отметил про себя, что гири были на месте. Надо будет приставить к ним человека, чтобы тот вовремя заводил механизм, а потом приспособить какой-нибудь моторчик. Но это уже проблемы будущего. Он наклонился к регуляторам. Сатера Карфа уже позвали, чтобы он установил точное расположение планет для этого момента, но Хэнсон и сам примерно знал, как их расставить. Он начал крутить одну из ручек. В этот момент подошел сатер.

Что-то сдвинулось. Но тут ручку заело. Послышалось жужжание свободно проворачивающихся шестеренок. Похоже, безголовые мандрагоры, перенося планетарий, растрясли механизм. Хэнсон наклонился к крохотным алмазным шестеренкам. Цепь передачи съехала со своего места!

Сатер Карф также уставился на механизм, бормоча непонятные фразы, которые явно не имели никакого отношения к заклинаниям. Затем старик выпрямился, не переставая сыпать проклятиями.

— Исправь! — потребовал он.

— Попробую, — с сомнением в голосе отозвался Хэнсон. — Но вам лучше отыскать человека, который делал планетарий. Он лучше меня…

— Его убило осколком солнца после первой же трещины. Исправь это, Дэйв Хэнсон! Ты утверждал, что можешь ремонтировать такие машины.

Хэнсон вновь наклонился к механизму. Один из магов дал ему алмазную лупу, которая увеличивала примерно в сто раз и к тому же не требовала фокусировки. Дэйв уставился на горку изломанных шестеренок, затем покосился на небо, благо в «шалаше», где он находился, вместо фасада было открытое пространство. От купола оставалось еще меньше, чем казалось Дэйву. Тут уже речь шла не о дырах — но о почти сплошной пустоте. В прогалах смутно виднелись какие-то тени… Дэйв торопливо отвел глаза. Его била дрожь.

— Мне нужны подходящие инструменты, — заявил он.

— Потерялись при переезде, — обескуражил его сир Перт. — Вот все, что мы могли собрать.

И показал Дэйву кучу инструментов, которые явно принадлежали механикам сельхозтехники. Правда, среди этого разнокалиберного металла имелись довольно маленькие плоскогубцы и шило. Дэйв в отчаянии замотал головой.

— Чини! — вновь вскричал сатер Карф, глядя на небо. — У тебя десять минут — не больше!

Пальцы Хэнсона перестали трястись, как только он дал им работу: он пытался сделать импровизированные инструменты из проволочек. Механизм планетария — подлинный шедевр ремесленного труда — сам по себе проработал бы хоть миллион лет, но его создатель никак не предполагал, что творение однажды уронят. А так, по всей видимости, и случилось. Подобраться к механизму было сложно: очень уж компактным был планетарий. По-настоящему его бы следовало осторожно разобрать на части, а затем вновь собрать, но время поджимало.

Вновь раздался грохот падающего неба. Земля под ногами заходила ходуном.

— Землетрясение! — прошептал сатер Карф. — Конец близок!

Внезапно раздались громкие крики. Отвлекшись от шестеренок, Хэнсон увидел, что на окраине лагеря приземляется целый косяк птиц рух. Стоило птицам ступить хоть одной ногой на землю, с их спин торопливо сыпались люди в темных рясах, с замысловатыми масками на лицах. Впереди, размахивая своим ножом, бежал Мейлок — главарь Сынов Яйца.

Его звучный голос разносился над всей округой:

— Час вылупления близок! К планетарию! Разбейте бесовскую машину! Это ее тень я видел в воде! Сломайте ее, пока Дэйв Хэнсон не успел свершить свою магию!

Сторонники Мейлока издали боевой клич, а окружавшие Хэнсона маги испуганно завизжали. И вдруг старый сатер Карф выбежал из здания навстречу атакующим, размахивая железным прутом, на который была наколота крошка солнца. Его властный голос перекрыл панические вопли толпы.

Дэйв потянулся за увесистым молотком, чтобы последовать за сатером. Старик, не оглядываясь, почувствовал его намерение и приказал:

— Исправь механизм, Дэйв Хэнсон!

Дэйв признал его правоту. Обороняться мог любой, но опыт обращения с такими механизмами был лишь у Дэйва. Он вернулся к работе. Маги толпой повалили за сатером Карфом, потрясая всем, что могло сойти за оружие. Волшебство уже не действовало, а потому в ход пошли палки, камни, молотки, столовые ножи — все, что не утратило эффективности в час упавшего неба.

Дэйв Хэнсон корпел над шестеренками, подбадривая себя руганью. Сверху раздался новый грохот — еще кусочек неба отвалился. Заметно стемнело, облака, отражавшие солнечный свет, как-то разом потускнели. Земля нервно затряслась. Еще одна цепь выскочила из своих пазов. Хэнсон подцепил шилом капельку солнца и поднес ее к механизму. Он едва не обжег руки, но зато проверил свою прискорбную догадку. Механизм окончательно вышел из строя — отремонтировать его Дэйв уже не успеет.

Дэйв закрыл корпус, в котором таился часовой механизм, и установил шило с солнцем на кончике так, чтобы оно более или менее освещало планетарий. Как всегда, умения, которые он вынес из своего мира, не принесли ему удачи. Раз так, долой их — в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Попробуем местный «устав».

Он хотел было позвать сира Перта или сатера Карфа, но времени было в обрез. Да и вряд ли бы они услышали его оклик в грохоте битвы.

Наклонившись к полу, он разыскал капельку небесного вещества, которую стеклодув отломил с трубки перед тем, как запаять последнее отверстие. Затем Дэйв разжился стружками звездных осколков и отходами, полученными при работе над планетами. К этому месиву Дэйв подмешал немножко грязи с того места, где упала капелька солнца — грязь эта до сих пор слабо светилась. Он абсолютно не был уверен в правильности своих выводов из текста «Прикладной семантики», но знал, что ему нужен знак силы. В данном случае — символ символа. Возможно, эта сляпанная наспех поделка все же послужит заменой планетария.

Крепко зажав получившийся комок в пальцах, он коснулся планетария и попытался припомнить формулу наречения истинным именем. Сбиваясь и импровизируя, Дэйв все же произнес эту формулу до конца:

— Я, создатель твой, нарекаю тебя… (Боже, как эту штуку обозвать?)… нарекаю тебя Румпельштильсхен и приказываю тебе повиноваться мне, когда я зову тебя именем твоим.

Стиснув в руке комок, он попытался сформулировать приказ, который не обернулся бы еще худшими несчастьями: сказки, читанные Дэйвом в детстве, научили его быть осторожным с волшебными просьбами. Наконец, губы Дэйва прошептали самый простой приказ, который он мог придумать:

— Румпельштильсхен, отремонтируй сам себя!

Из недр механизма послышались жужжание и скрежет. Хэнсон издал торжествующий вопль. Не успел он хорошенько рассмотреть шестеренки, чудесным образом вернувшиеся на свои места, как сатер Карф оттеснил его и начал спешно крутить рукоятки.

— Осталось меньше минуты! — прохрипел старик. Пальцы сатера скакали от регулятора к регулятору. Затем он распрямился и начал делать над планетарием пассы столь быстрые, что за ними невозможно было уследить. Зазвучали таинственные фразы — несомненно, ритуальные приказания на священном языке магов. И вместо кода одно-единственное слово: цепочка звуков, неподвластных голосовым связкам нормального человека. Хэнсон ощутил, что каждый атом в его теле рвут с корнем и завязывают узлом. Буквально вся вселенная издала дикий крик. Огромный пылающий диск, вынырнув из-за горизонта, пулей взлетел в небо — это солнце вернулось на положенное ему место. Невидимые обломки неба, валявшиеся вокруг, тоже устремились вверх — доказательством тому были воздушные волны от их взлета и дырки в потолке. Хэнсон схватился за свой карман, но комок из небесных и земных веществ никуда не собирался отбывать. И крохотная капля солнца по-прежнему сияла на острие шила.

С помощью алмазной лупы Хэнсон смог рассмотреть, что глобус в центре планетария меняется. Некоторые места нежданно украсились нарисованными облаками. Зеленые пятна лесов и синие просторы океанов чуть-чуть задрожали — казалось, ветер раскачивает деревья, и волны набегают на берег.

Задрав голову, Хэнсон удостоверился, что в небе царил полный порядок. Солнечные лучи мирно озаряли землю. Интенсивно синий купол небосвода стал абсолютно гладким — последние трещины затянулись прямо на глазах Дэйва.

Как только взошло солнце, бой в стройгородке прекратился. Добрая половина магов недвижно лежала на земле. Уцелевшие сгрудились в кучу у здания, где стояли Дэйв и сатер Карф. Сыны Яйца благодаря своей большой численности понесли меньше потерь, но внезапный рассвет и исцеление неба совершенно сбили их с толку. И тут раздался хриплый голос Мейлока: — Еще не все потеряно! Ломайте машину! Яйцо должно треснуть!

Он рванулся вперед, размахивая ножом. Сыны Яйца последовали за ним. Маги, смыкаясь все теснее, начали отступать под нависающую крышу здания, чтобы защитить планетарий. Среди них Дэйв увидел Борка и сира Перта, израненных, но настроенных решительно.

Едва взглянув в лицо сатера Карфа, Хэнсон уверился, что Мейлок был прав: все свершения Дэйва находятся под угрозой. Было очевидно, что магам не выстоять под натиском Сынов. Слишком много людей уже пало, а воскрешать их было некогда.

Сатер Карф ринулся в самую гущу схватки, но Хэнсон остался на месте. Он вставил в глаз алмазную лупу и схватил пальцами солнечную каплю с шила. Пришлось держать ее у самого сияющего кончика. Кожу заметно припекало. Подчинив себе свои дрожащие пальцы, Дэйв медленно ввел руку в шар из небесного вещества, целясь солнечным угольком в точку на глобусе, которую уже присмотрел при помощи линзы. Его большой и указательный пальцы двигались бережно, с ювелирной размеренностью — сказывался опыт работы с практически невидимыми проволочками хрупких приборов.

Тут Дэйв перевел взгляд с модели на действительность. В пяти милях от лагеря в воздухе зависло нечто пылающее и горячее. Дэйв осторожно повел рукой, опираясь для верности на проволоку — траекторию какой-то планеты. Воздушный костер придвинулся еще на одну милю — потом еще на одну. Теперь стало видно, что костер зажат между чудовищным кончиком пальца и высоченной стекловидной горой — ногтем.

Маги подались внутрь здания. Сыны Яйца разразились паническими воплями. Нелепо дергаясь, кошмарный огонь вновь придвинулся. На долю секунды завис над пустынным лагерем… и исчез.

Хэнсон начал осторожно протаскивать руку сквозь скорлупу модели, тихо подвывая. Другая его рука крепко сжимала комок-символ в кармане. До Дэйва внезапно дошло, каких ужасов теперь может натворить любой, кто додумается воспользоваться планетарием. — Румпельштильсхен, приказываю тебе не впускать ни одну Руку, кроме моей, и не повиноваться прикосновениям к регуляторам, если это делаю не я.

Дэйв надеялся, что эта защитная уловка окажется достаточно эффективной.

Высвободив руку, он швырнул капельку солнца в угол. Пальцы ныли от напряжения — очень уж сложную задачу он им задал. Большой и указательный почернели от ожога, но уже начинали подживать.

Снаружи валялись Сыны Яйца — точнее, их обгорелые трупы. Крыша «шалаша» загорелась, но маги уже стали ее тушить. Над своей головой Дэйв услышал шаркающе-журчащие шаги. Неужто ундина? Значит, магия опять действует?

Борк отвернулся, чтобы не смотреть на своих бывших товарищей. Его явно мутило — и все же он ухмыльнулся Хэнсону.

— Дэйв Хэнсон, для которого нет ничего невыполнимого! — проговорил он нараспев.

Хэнсон нашел глазами Ниму. Она подбежала к нему, и Дэйв взял ее за руку, а затем дружески сжал плечо Борка. Они дрожали от усталости и волнения.

— Пошли отсюда, — распорядился Борк. — Найдем укромное местечко и дадим тебе еще одно невыполнимое задание. Посмотрим, не наколдуешь ли ты нам нормальный обед и бутылку такого забористого пойла, чтоб даже сильфы попадали с ног.

Дэйв справился и с этой задачей.

10.

Время, как известно, творит чудеса. За три дня в мире, где вновь заработала магия, можно свершить многое. Планеты вновь тихо-мирно кружили по своим орбитам. Солнце находилось в Доме, наиболее благоприятном для волшебства. Во вселенной царил порядок.

Еды хватало на всех. Людей расселили в наскоро наколдованных домах, эпидемии прекратились, своеобразная торговля и промышленность планеты вновь ожили. Уцелевшие и воскрешенные граждане с азартом занялись восстановлением разрушенного. Конечно, многих уже не удалось вернуть. О тех, кто воспарил и вылупился, ничего не было известно, но о них все равно предпочитали не говорить. Побежденные Сыны Яйца — если кто-то из них вообще выжил — больше не осмеливались заявлять о себе.

Все эти три дня Хэнсон много работал, на него была возложена забота о планетарии. Именно Хэнсон, повинуясь указаниям магов, крутил рукоятки, дабы установить наиболее благоприятное расположение небесных тел в момент проведения какой-нибудь масштабной магической операции. Планетарий временно поместили в отреставрированной Палате сатеров в столице. Уже строилось новое здание Палаты — исключительно из природных материалов и вручную, — но это была работа на многие месяцы.

Теперь, когда самое напряженное время миновало, Хэнсон проводил досуг с Борком и Нимой.

— Еще неделька, — разглагольствовал Борк. — Может, и быстрее уложимся. А потом бригады магов разъедутся наводить порядок на остальной части планеты. Ну как, Дэйв Хэнсон, доволен ты своей победой?

Хэнсон пожал плечами. Он и сам не знал, доволен или нет. Сатеры диктовали ему новые координаты небесных тел, но в их взглядах сквозило нечто, от чего Дэйву становилось не по себе. Некоторые мероприятия, свидетелем которых он становился, его не очень устраивали. Судя по всему, память у магов была крепкая, и они не забыли обид, нанесенных им в дни разрухи.

Дэйв попытался выкинуть все это из головы. Притянул к себе Ниму Она уютно устроилась на его коленях, пожирая его восторженными глазами. Но старые привычки все еще давали себя знать.

— Не надо, Дэйв. Я юридически зарегистрированная дев…

Тут Нима осеклась. Покраснела. Борк захихикал.

В дверном проеме возник сир Перт, сопровождаемый парой мандрагоров. Он указал на Хэнсона и, глядя куда-то вбок, сообщил:

— Тебя вызывают на Совет сатеров.

Дэйв заметил, что сир Перт чувствует себя явно не в своей тарелке.

— Зачем? — спросил Борк.

— Пора вручать Дэйву Хэнсону награду, — пояснил сир Перт. Слова звучали заманчиво, но сир Перт вновь отвел глаза.

Хэнсон встал. Он и сам уже гадал, когда всплывет вопрос о награде. Борк с Нимой тоже поднялись.

— Никогда не верь сатерам, — пробормотал Борк.

Нима попыталась было возразить, но смолкла. И нахмурилась, разрываясь между прежними учителями и новой любовью.

— Вызов распространялся лишь на одного Дэйва Хэнсона, — сурово произнес сир Перт, когда к нему приблизилась вся троица. Но Хэнсон схватил Ниму и Борка за руки. Сир Перт, пожав плечами, пошел сзади. Очень тихо, чтобы не слышали мандрагоры, он Шепнул Дэйву на ухо:

— Остерегайся, Дэйв Хэнсон.

«Значит, предательство», — подумал Хэнсон, ничуть не удивившись. Ему еще повезло, что у него есть трое друзей. Теперь, когда кризис миновал, сатеры вряд ли испытывают благодарность к человеку-мандрагору, который превзошел их своими талантами. Очевидно, высокомерие было присуще им испокон веков. Хэнсон сделал свое дело — и больше не нужен. И все же Дэйв, напустив на себя невозмутимый вид, спокойно направился к дверям огромного Зала Совета.

Когда Дэйва ввели внутрь, он увидел все семь десятков главнейших сатеров под председательством Карфа. Дэйв прошагал по центральному проходу между рядами, не глядя на сидящих, увлекая за собой Борка и Ниму, и остановился прямо перед стариком. Послышались протестующие крики, но никто не посмел остановить Дэйва. Приподняв голову, Дэйв заметил в глазах нависающего над ним сатера Карфа что-то вроде растерянности. На миг в них сверкнула искорка дружелюбия и уважения, но тут же погасла под натиском какого-то иного чувства. Когда же Хэнсон заговорил, с лица старого сатера исчезли последние намеки на былую теплоту.

— Давно пора, — сухо сказал Хэнсон. — Когда вы хотели, чтобы я спас ваш мир, вы щедро обещали мне всякие награды. Но прошло уже три дня, а о награде ни слова. Сатер Карф, я требую твое тайное имя!

Нима испуганно вскрикнула, зато Борк одобряюще стиснул локоть Хэнсона. Разгневанные сатеры роптали все громче, но Дэйв лишь возвысил голос:

— И тайные имена всех присутствующих! Это тоже входило в условие сделки.

— Дэйв Хэнсон, ты мнишь, что сумеешь воспользоваться этими именами? — спросил сатер Карф. — Думаешь, ты сможешь вот так просто стать нашим властелином даже тогда, когда все наши знания будут обращены против тебя?

Честно сказать, Хэнсона посещали те же сомнения. Почти на всякую магию имелась контрмагия, а он не изучил ничего, кроме учебника для начинающих. И все же Дэйв решительно заявил:

— Я думаю, что твое имя поможет мне наложить руку на все ваши сердца. И вообще — какая разница. Я требую законную награду.

— И ты ее получишь. Слово сатера Карфа крепко, — отозвался старик. — Но мы не оговаривали дату, когда тебе будут сообщены эти имена. Ты сказал: «Когда компьютер будет готов, я подожду твоего истинного имени!», а я обещал, что ты получишь его, «когда пробьет час», но не уточнил, что это будет за час. Так что ты БУДЕШЬ ЖДАТЬ или соглашение будет нарушено тобой — не мной. Так что перед смертью ты непременно узнаешь наши имена, Дэйв Хэнсон… Нет, слушай меня!

Сатер быстро взмахнул рукой, и Хэнсон ощутил, что его губы сковало нечто вязкое, не позволяющее говорить.

— Мы обсудили вопрос о награде для тебя, и ты ее непременно получишь, — продолжал сатер Карф. — В точном соответствии с тем, что я тебе обещал. Я согласился вернуть тебя в твой мир целым и невредимым. И ты туда вернешься.

Вязкий кляп ненадолго стал пожиже, и Хэнсон смог выговорить несколько слов:

— Какой мир может быть у человека-мандрагора? Болото, где растут корни?

— У человека-мандрагора — да. Но не у тебя, — в голосе старика звучало что-то вроде добродушной насмешки. — Я никогда не заявлял, что ты человек-мандрагор. Тебе это сказал сир Перт, но он не знал всей истины. Нет, Дэйв Хэнсон, ты был слишком нужен нам. Мандрагоры уступают настоящим людям, а ты был нам нужен в лучшем виде. Тебя вытянули колдовством из твоего мира: атом за атомом, Ка, Оно, душу — всего целиком. Действуя согласованно, группа высших магов способна перенести из другого мира даже душу. Ты был нашим величайшим успехом. Сознаюсь, попытка чуть не сорвалась. Но ты не человек-мандрагор.

У Хэнсона словно камень с души свалился. Он и сам не подозревал, до какой степени стыдился своего «происхождения».

— Я обещал, что мы можем наполнить всю твою жизнь всевозможными наслаждениями, — напомнил Дэйву сатер Карф. — Также мы уверили тебя, что ты получишь алмазы — в количестве, достаточном для покупки империи. Все это Совет готов тебе предоставить. Готов ли ты получить свою награду?

— Нет! — поспешно выкрикнул Борк. Едва вымолвив это слово, великан-маг скорчился от боли, но его собственные пальцы вделывали пассы, которые явно отражали все попытки заткнуть ему рот заклятиями. — Дэйв Хэнсон, твой мир был миром непреложных законов. Там ты умер. И никакая магия не изменит того факта, что в своем мире ты мертв.

Хэнсон уставился на сатера Карфа. Старик, перехватив его взгляд, кивнул головой.

— Верно, — неохотно признался он. — Человечнее было бы не предупреждать тебя об этом, но в том не моя вина.

— Алмазы для покупки империи — в руках трупа, — сказал Хэнсон. — Жизнь, полная наслаждений… чего легче исполнить, если эта жизнь закончится еще до своего начала. Великое наслаждение вы мне приготовили, сатер Карф! Вырвать у тебя твое имя перед самым возвращением назад? На миг ощутить себя победителем? — Хэнсон скривился. — Не нужно мне ваших фальшивых наград и лицемерных обещаний!

— Я не был согласен с такой интерпретацией награды, но большинство проголосовало «за», — произнес сатер Карф и медленно, точно нехотя, поднял руку. — Уже поздно, Дэйв Хэнсон. Готовься к получению обещанного. Властью имени…

Рука Хэнсона нырнула в карман и сжала комочек небесного вещества. Он попытался раскрыть рот, но обнаружил, что губы вновь скованы вязким клеем. На долю секунды он поддался панике: как же произнести необходимые слова?

Но тут же его мысли упорядочились, и он постарался произнести невысказанные слова про себя. Кто сказал, будто заклинания надо обязательно произносить вслух? Правда, маги считали это общим законом, но в этом мире незнанием закона ты мог изменить закон. Как минимум, он утешится сознанием, что боролся за жизнь до последнего.

«Румпельштильсхен, я приказываю солнцу закатиться!» Он телепатически ощутил что-то вроде сомнения, а затем перед его мысленным взором завертелись алмазные шестеренки. Солнечный свет за окнами стал оранжевым, потускнел… и погас. Огромный зал, освещенный лишь парой-тройкой ведьминых огней, погрузился в сумрак.

Голос сатера Карфа, декламирующий какие-то непостижимые слова, оборвался. На миг наступила тишина, но тут же воздух разорвали панические вопли. Старик вопросительно глянул на Хэнсона. По его морщинистому лицу скользнула тень улыбки.

— К планетарию! — приказал он. — Воспользуйтесь ручным управлением!

Хэнсон выждал, пока, по его разумению, посланные к планетарию маги не взялись за ручки. В этот момент он вновь сжал комочек в кармане и мысленно продиктовал приказ:

— Румпельштильсхен, пусть солнце взойдет на западе и сядет на востоке!

Некоторые сатеры уже подбежали к окнам. Их испуганные стенания были громче прежнего. Спустя минуту вернулись остальные, крича во всю глотку, что рукоятки не поддаются — к ним даже прикоснуться невозможно!

Планетарий по имени Румпельштильсхен рьяно выполнял приказания, а вселенная повиновалась своему символу.

Старый сатер Карф каким-то образом умудрился призвать к порядку перепуганную толпу, которая была собранием авторитетнейших сатеров планеты.

— Хорошо, Дэйв Хэнсон, — спокойно произнес он. — Верни солнце на место. Мы согласны на твои условия.

— Вы их еще не слышали!

— Тем не менее, — твердо ответил сатер Карф, — мы согласны. Если ты решишь вновь искорежить небо, возможно, даже тебе не удастся починить его сызнова. — Сатер тихо хлопнул в ладоши, и по залу разнесся звон колоссального гонга. — Освободите помещение. Разговор об условиях состоится в конфиденциальной обстановке.

Никто не возражал. Через минуту Хэнсон, Борк и Нима остались наедине со стариком. Солнечный свет струился в окна, по синему небу плыли пушистые облака.

— Ну-с? — спросил сатер Карф. Его губы чуть заметно улыбались, и в глазах, если Хэнсону это не почудилось, прыгали веселые искорки, хотя Дэйв не видел никаких причин для смеха в условиях, которые излагал старику.

Во-первых, он, естественно, решил остаться здесь. Ему больше некуда было деваться — впрочем, он в любом случае предпочел бы этот мир. Здесь было чему поучиться. Если уж один учебник для Начинающих завел его так далеко, то шанс всесторонне изучить Местную магию и совместить ее с методами, которые он вынес из своего собственного мира, — это же беспредельные возможности! К тому же этот мир нуждался в усовершенствованиях. Применение магии следует ограничить той сферой, в которой она работает наиболее эффективно. Но люди пусть обеспечивают себя сами — выращивают зерно и тому подобное. Также их надо защитить от магов — позднее можно будет разработать целый этический кодекс.

— У тебя будет столько времени, сколько тебе нужно, сатератор Хэнсон, — сказал ему сатер Карф. — Это твой мир — в буквальном смысле этого слова, так что не спеши. С чего ты хочешь начать?

Хэнсон задумался. Пальцы Нимы сжали его руку. Хэнсон ухмыльнулся.

— Думаю, я начну с того, что сделаю вашу правнучку юридически зарегистрированной женой и отправлюсь с ней в долгое свадебное путешествие, — рассудил он. — После всего, что вы устроили, отдых не помешает.

Он взял Ниму под руку и повел к дверям Зала Совета. За спиной Дэйв услышал хохот Борка и тихий смех сатера Карфа. Но когда, дойдя до порога, он оглянулся, их лица уже стали серьезными.

— Мне он тоже нравится, дед, — говорил Борк. — М-да, похоже, маги все-таки были правы. Ваше пророчество сбылось. У него могут быть легкие неприятности из-за того, что столько народу знает его имя, но он ведь Дэйв Хэнсон, для которого нет ничего невыполнимого. Зря вы не учли всех последствий всесилия.

Сатер Карф кивнул:

— Да, наверное. Возможно, Борк, и твои соратники были правы. Похоже, наш мир вылупился из яйца, — и подняв глаза, сатер Карф глянул на стоявших в дверях.

Хэнсон ненадолго задумался над этими загадочными словами, пока закрывал дверь и выходил с Нимой на улицу. Конечно, ему надо будет что-то предпринять в связи со своим именем, но последняя фраза Карфа осталась для него непостижимой. Затем он выбросил ее из головы. «Еще будет время для праздных размышлений», — решил он.

Много тысячелетий и несколько вселенных спустя Дэйв Хэнсон вспомнил слова старого сатера. К тому времени, разумеется, они стали ему кристально ясны. И никто больше не осмеливался произносить вслух его истинное имя.

Перевела в английского Светлана СИЛАКОВА.

Литературный портрет.

Вл. Гаков. Великий Мастер: жизнь как роман.

Начиная с 1975 года, Ассоциация американских писателей-фантастов на своих ежегодных съездах наряду с регулярной «Небьюлой» присуждает и нерегулярную — «Великий Мастер» (Grand Master Award). Номинанты обычно присутствуют в единственном числе, а кандидатуры утверждаются заранее руководством Ассоциации. Потому что эта премия — особая, ею награждаются писатели безусловные, те, чей общий вклад в развитие жанра невозможно не отметить.

Достаточно перечислить первые девять имен: Роберт Хайнлайн, Джек Вильямсон, Клиффорд Саймак, Спрэг Де Камп, Фриц Лейбер, Артур Кларк, Айзек Азимов, Альфред Бестер, Рэй Брэдбери и Эндрю Нортон.

Одиннадцатым «Великим» в 1991 году стал Лестер Дель Рей[3]. Хотя написал он не так много, как остальные великие, его вклад в научную фантастику трудно переоценить. Ведь кроме писателя Дель Рея был еще редактор и издатель, достойный преемник великого Кэмпбелла.

Его жизнь была столь же богата перипетиями, испытаниями и драматическими поворотами, сколь обильным оказалось полученное при рождении ожерелье имен. Потому что «Лестер Дель Рей» — всего лишь благоразумно подстриженный псевдоним Рамона Фелипе Сан Хуана Марио Силвио Энрико Смита Хиткурт-Брейса (это имя) Сиерры-и-Альвареса-дель-Рея-и-де-Лос-Уэрдеса (а это фамилия).

Родился он 2 июня 1915 года в городке Клайдсдейл, в штате Миннесота. Мать умерла спустя несколько дней после родов. Что касается отца, то фермер и плотник Франсиско Сиерра-и-Альварес… и так далее к моменту рождения сына успел разменять шестой десяток, трижды состоял в браке и потерял руку в Американо-Испанской войне.

Мать ребенку заменила старшая сестра. Но женской заботы в доме явно недоставало, и однажды отец предложил молодой няне, ухаживавшей за сыном, остаться у них. Так у мальчика появилась мачеха.

Бедность была ужасающей. Хибара, в которой они жили, буквально кишела паразитами, так что в детстве Лестеру частенько приходилось проводить ночи во дворе, засыпая под прохудившимся тентом. Еды вечно не хватало, а ко всему прочему прибавились еще и специфические проблемы с мачехой. С другой стороны, суровое детство выковало характер. Когда Лестеру едва исполнилось четыре года и мачеха вознамерилась было заняться его воспитанием, мальчик схватил большой кухонный нож и, угрожая им, продержал ее во дворе дома до прихода отца. С тех пор в семье установилось негласное правило: Лестер подчинялся отцу и более никому.

Отец не получил формального образования, однако отличался уважением к наукам и сам, как смог, объяснил сыну основы теории Дарвина и алгебры.

В школе Лестер буквально заболел чтением. Он поглощал все без разбору, хотя времени на книги оставалось в обрез. В первое же лето после окончания начальной школы (Лестеру как раз исполнилось 12 лет) отец разрешил сыну поработать все лето в заезжем цирке. Подросток делал все, о чем его просили: убирал манеж, заменял разбитые молочные бутылки-цели в импровизированном тире… Платили, конечно, мало, зато впервые в жизни Лестер наслаждался ежедневным трехразовым питанием!

Затем он перепробовал многое. Собирал фрукты в штате Вашингтон, развозил воду сборщикам урожая и дровосекам в соседнем штате Айдахо, был чистильщиком сапог в Чикаго и продавал газеты с лотка… Он побывал в Калифорнии, где работал поваром в мексиканском ресторанчике, и в самой Мексике. А чуть позже ему в руки попалась приключенческая книжка, в которой рассказывалось о романтичной жизни на далекой Аляске, и воодушевленный паренек тут же устроился стюардом на пароход, отправлявшийся в страну приключений.

В молодости, когда душа так жаждет романтики, а окружающая действительность, увы, убивает на корню самые возвышенные грезы, Дель Рей приобщился и к научной фантастике. Он до дырок зачитал Жюля Верна, Герберта Уэллса и подряд всего Берроуза. А когда в руки Лестеру попал истрепанный номер одного из научно-фантастических журналов, перед ним словно открылись небеса. На дворе стояла осень 1929 года, и не пройдет и десяти лет, как имя самого Дель Рея появится в оглавлении аналогичного журнальчика…

Но до этого еще много чего случится. В 1930 году, подрабатывая у бутлеггеров в Мексике, будущий писатель познакомился с девушкой и тут же предложил ей выйти за него замуж. Ему тогда только что исполнилось пятнадцать, но Дель Рею удалось каким-то образом настоять на регистрации брака. Однако семейная жизнь Лестера Дель Рея закончилась трагически: спустя три месяца его жена упала с лошади и скончалась на месте от полученных ран…

Юноша вернулся в отчий дом, где с помощью друзей каким-то чудом раздобыл справку об окончании средней школы, так что среднее образование будущего писателя, редактора, а впоследствии и преподавателя колледжа фактически так и осталось незаконченным.

Тем не менее «липовая» бумажка давала возможность поступить в университет. Столичный родственник пообещал внести за него плату в престижный Университет Джорджа Вашингтона и вдобавок пригласил молодого человека пожить у него дома.

Знакомство с Джорджем Нэппом, который принял его как сына, в значительной степени способствовало и карьере писателя-фантаста. Издатель узкопрофессионального журнала местных железнодорожников, Нэпп в свободное время сам баловался… ну, конечно, научной фантастикой! — и даже опубликовал несколько рассказов и один роман, «Лицо воздуха» (1912).

Правда, занимаясь в университете журналистикой, слушая параллельно курсы естественных наук и подрабатывая у дяди машинописью, Лестер так и не смог решить, чем заниматься дальше. Математика ему оказалась не по силам, а журналистика наскучила, так что, проучившись лишь два года, он бросил университет. Случилось это в 1932 году. К счастью, пригодился накопленный в дядиной газете опыт «машинистки», и Лестер получил работу секретаря и счетовода в одной столичной фирме. В годы начинавшегося кризиса это было немало, и молодой человек проработал в фирме до 1937 года.

Жизнь между тем буквально забрасывала его сюрпризами — как приятными, так и трагическими.

Например, как-то после работы он зашел в игорное заведение с сотней долларов в кармане, а вышел с огромной в те годы суммой — шестью тысячами! Выигрыш позволил ему купить маленький ресторанчик и снять первую в жизни собственную квартиру.

Однако удача как пришла, так и испарилась, и вскоре ресторан пришлось продать. А тут, как гром среди ясного неба, пришло ужасное письмо, посланное соседями родителей. Вся его семья, кроме сестры, погибла в автокатастрофе. Новость подкосила его, и если бы не экстренное вмешательство врачей, настоявших на операции, возможно, американская научная фантастика так никогда бы и не узнала о Лестере Дель Рее.

Жизнь была спасена, но лечение и похороны родственников съели последние средства, и в 22 года Лестер Дель Рей оказался на улице — без жилья, без работы и без денег…

Чего он только ни перепробовал, чтобы свести концы с концами: продавал журналы, разносил почту, мыл посуду в ресторане. Это приносило от пяти до шести долларов в неделю; на жизнь в те годы хватало, но будущее выглядело абсолютно беспросветным.

Единственным «лучом света» оставалась литература. Лестер Дель Рей открыл для себя английскую и американскую поэзию — Киплинга, Суинберна, Бернса, Мильтона, Лонгфелло. Попробовал писать стихи сам, но быстро охладел к этому занятию, решив, что не обладает поэтическим талантом.

Но помимо стихов юноша увлеченно осваивал научную фантастику. Такие журналы, как «Amazing Stories» или «Weird Tales», стали постоянным чтением молодого Дель Рея. От «Astounding Stories», в котором постоянно выступал с мрачными пророческими фантазиями уже успевший прославиться Джон Кэмпбелл, писавший под псевдонимом Дон Стюарт, Лестер был просто без ума.

Однако он еще не предполагал, что сам станет писать рассказы в журнал, которым к тому времени железной рукой будет править редактор Кэмпбелл. Все произошло случайно. Как-то в разговоре с приятельницей Лестер раскритиковал один из опубликованных в журнале рассказов и в ответ на резонное предложение («Ты лучше знаешь, как нужно писать рассказы? Вот и напиши — да так, чтобы тебя опубликовали!») азартно заявил: «Спорим!».

Так в один присест был написан «Верный», который появился в апрельском номере журнала «Astounding…» за 1938 год. Кэмпбелл сократил рассказ новичка почти вдвое, но Лестер был счастлив. К тому же полученный гонорар — 40 долларов — пришелся как нельзя кстати…

На русском языке рассказ был опубликован под названием «Верный, как пес». Что, в общем, соответствует сути. История эволюционировавших и ставших почти разумными псов и последнего человека на Земле что-то напоминает, не так ли? Да, это прототипы героев саймаковского «Города»: другой Великий Мастер американской научной фантастики и не скрывал, что толчком к одному из лучших его произведений послужил рассказ-дебют Лестера Дель Рея.

В творчестве верного последователя дела Кэмпбелла оказались органично сбалансированы коммерческая составляющая, изобретательность сюжета и неистребимая вера в науку. Дель Рей идеально соответствовал тому, что редактор журнала «Astounding…» понимал под настоящей science fiction. Неудивительно, что на протяжении первых десяти лет новый «птенец гнезда кэмпбеллова» публиковался только в этом издании (выпустив общим числом более 40 произведений).

Уже второй опубликованный рассказ Дель Рея, «Елена Лав», вышедший в том же 1938-м, стал классикой научной фантастики роботах. Сюжет рассказа для того времени был революционным: андроиду, управляемому миниатюрным атомным реактором, имплантировали эмоции — да еще женские! После чего механическая «героиня» начала и вести себя по-женски, в конце концов приучив своего создателя к мысли, что она является его женой. Но еще более революционным явился психологизм, которым наделил свою героиню Дель Рей: в те годы немногие авторы американской science fiction могли похвастать, что им удаются художественные образы, а не только парадоксальные и научно выверенные идеи и гипотезы…

Разумные роботы, обладающие творческим вдохновением даже грезящие о несбыточном, выступают в качестве центральных персонажей и в рассказе «Хотя спящие умирают» (1944), в рассказе «Реинкарнат» (1940) представлен один из первых киборгов НФ. Дель Рей хорошо усвоил заветы Кэмпбелла: проблемы, связанные с техникой, у него рассматриваются под этическим углом зрения, на первом плане — психология героев.

Из произведений короткой формы Лестера Дель Рея я выделил историю последнего селенита, которому для продолжения существования необходима… медь («Крылья ночи», 1942), лиричный рассказ «И снова в путь…» (1951) (переведены на русский язык), а кроме того — изящную новеллу «Корпорация «Грядущее» (1941), которая свидетельствовала, что в американской научной фантастике появился и новый язвительный сатирик. Герой последнего рассказа — фанатичный пуританин. Попав после смерти на небеса, он отказывается верить своим глазам: рядом с ним разгуливают под небесными кущами те, кого герой в земной жизни считал закоренелыми грешниками! Другой пример более чем вольного обращения с религиозными и мифологическими сюжетами — рассказ «Свирели Пана» (1940), герой которого, греческий бог с рожками и копытами, вынужден зарабатывать на жизнь игрой в джаз-ансамбле, после того как умер его последний жрец на Земле…

Дель Рей стал живым классиком жанра, опубликовав свой первый роман «Нервы» (1942).

О чем там шла речь? О ситуации более чем реалистической — на наш сегодняшний взгляд. Авария на атомной электростанции грозит снести с лица земли половину Соединенных Штатов. Весь мир поставлен на грань глобальной ядерной катастрофы. А единственный человек, способный справиться с неуправляемой реакцией, заживо похоронен в радиоактивных дебрях…

При чем же здесь фантастика? А при том, что все эти ужасающие перипетии были детально описаны задолго до того, как рядовые американцы, а за ними и весь мир узнали о проекте «Манхэттэн». Это одно из самых художественных, психологичных и реалистически достоверных произведений американской sciencefiction.

В 1954 году Дель Рей в соавторстве с Фредериком Полом (под общим псевдонимом Чарлз Шаттерфилд) опубликовал в журнале короткую повесть «Больше никаких звезд». Повесть понравилась читателям, и Дель Рей предложил соавтору переделать повесть в роман. Но в те времена соавторы за дело не взялись, а затем, когда идея возникла вновь, Пол был занят другими проектами и, в конце концов, разрешил соавтору самостоятельно делать с их текстом все, что придет в голову. И Дель Рей в одиночку дополнил и переписал повесть и выпустил ее в 1963 году под названием «Небо падает».

Когда я напомнил Фреду Полу об этой истории, он признал, что искренне жалел, что «зевнул» произведение, которое сделало бы честь любому автору. («В отместку» Пол позже экспроприировал псевдоним Шаттерфилд, опубликовав под ним несколько своих сольных рассказов…).

Произведений, подобных роману «Небо падает», тонко балансирующих на грани между «твердой» science fiction и свободной от ограничений фэнтези, да еще сдобренных иронией, да еще и с лихо закрученным сюжетом, в американской фантастике немного, и повесть по праву вошла в «золотой фонд» фантастической прозы.

В дальнейшем Дель Рей писал много и неровно. Под псевдонимом Чарлз Шаттерфилд (и другим — Эдсон Мак-Канн) им опубликовано несколько произведений в соавторстве с Фредериком Полом, в частности, заметный для своего времени роман «Предпочтительный риск» (1955). А под своим «именем» (напомню, что Лестер Дель Рей на самом деле звался Рамоном Фелипе… и так далее!) и под псевдонимами Эрик Ван Линн и Филип Сент-Джон — произведения для детей: «Затерянные на Марсе» (1952), «Ракетный жокей» (1952), «Атака из Атлантиды» (1953), «Битва на Меркурии» (1953), «Шаг к звездам» (1954) и другие.

Кстати, вниманию дотошных библиографов: если вам встретится упоминание о таких романах Лестера Дель Рея, как «Взбесившийся робот» (1965), «Ракета из бесконечности» (1966), «Бесконечные миры Можетбыть» (1966) «Как все устроено» (1966), «Туннель сквозь время» (1966) «Опасная осада» (1966) и «Космические заключенные» (1968) и даже если будете держать эти книги в руках, не верьте глазам своим. На самом деле все указанные романы написаны писателем Полом Фэйрманом по сюжетным разработкам Дель Рея. А его поздний роман, вышедший как бы в соавторстве с Рэймондом Джоунсом — «Слезы подождут» (1978) — фактически написан одним Джоунсом, использовавшим тему ранней повести Дель Рея «Потому что я ревнив к людям» (1954).

Среди сольных романов Дель Рея выделяются, на мой взгляд три. «Охраняйте вашу планету (1953) — это одно из лучших произведений американской НФ колонизации иных космически миров. «Одиннадцатая заповедь (1962) представляет собой пример язвительной социальной сатиры, причем, направленной в адрес римско-католической церкви не далекого будущего. Наконец, драматична сюжетная коллизия в романе «Теле-Пат» (1971): его герой, обнаружив у себя экстрасенсорные способности, одновременно узнает, что всех телепатов в будущем ожидает неотвратимо безумие…

Все время, пока развивалось и эволюционировало научно-фантастическое творчество Лестера Дель Рея, он продолжал работать и «вне» литературы. В годы войны — рабочим-металлистом на авиационном заводе компании «Макдонелл» в Сент-Луисе; затем литературным агентом в одном из самых известных агентств США, специализировавшихся на научной фантастике, «Скотт Мередит». И наконец, сделал себе имя как талантливый журнальный редактор, возглавлявший в разные годы до десятка подобных периодических изданий научной фантастики — «Space Science Fiction», «Science Fiction Adventurer», «Fantasy Fiction» (на пару с Гарри Гаррисоном), «Rocket Stories» и другие. Кроме того, Лестер Дель Рей в начале 70-х преподавал курс фэнтези в Нью-Йоркском университете.

Его личная жизнь сложилась непросто. Кроме упомянутого первого брака, скоротечного и закончившегося трагедией, писатель женился еще трижды: во второй раз на будущей жене Даймона Найта, в третий — на бывшей жене Гарри Гаррисона. Наконец, четвертой женой Дель Рея стала его коллега, профессиональный редактор Джуди-Линн Бенджамен, которая, несмотря на врожденный физический недостаток (она на всю жизнь осталась карлицей), до самой своей смерти в 1986 году пользовалась всеобщим уважением в мире научной фантастики…

Последняя жена Дель Рея работала главным редактором научной фантастики в издательстве «Баллантайн», где ее супруг создал и возглавлял самостоятельное подразделение, фактически, самостоятельное издательство, которое так и называлось — «Дель Рей букс». Из недр его вышли книги десятков новых талантливых авторов, без которых сегодня немыслима картина американской научной фантастики и фэнтези последних двух десятилетий. И когда Дель Рей покинул издательство, а случилось это в 1991 году, он уходил не только как «Великий мастер» научной фантастики, но и как ее Великий Редактор.

Умер он в 1994 году.

Еще в конце 1970-х годов Дель Рей написал историю американской «журнальной» научной фантастики XX века, мощный толчок которой дал его духовный учитель Джон Кэмпбелл, — «Мир научной фантастики: 1926–1976. История субкультуры». Это одна из самых добротных и ясно написанных книг такого рода. Иного и быть не могло: писал-то не сторонний наблюдатель, а человек, который сам стал яркой и значительной страницей этой истории.

Вл. ГАКОВ.

БИБЛИОГРАФИЯ ЛЕСТЕРА ДЕЛЬ РЕЯ.

(Книжные издания — фантастика).

1. Сб. «А некоторые были людьми»(«And Some Were Human», 1948).

2. «День гигантов» («Day of the Giants», 1950).

3. «Затерянные на Марсе»(«Marooned on Mars», 1952).

4. Под псевд. Филип Сент-Джон — «Ракетный жокей» («Rocket Jockey», 1952; выходил также под названием «Пилот ракеты» («Rocket Pilot»)).

5. «Охраняйте вашу планету» («Police Your Planet», 1953; сокращен вариант выходил под псевд. Эрик Ван Линн, а исправленное и дополненное издание 1975 года — под псевд. Лестер Дель Рей и Эрик Ван Линн).

6. «Атака из Атлантиды» («Attack from Atlantis», 1953).

7. Под псевд. Эрик Ван Линн — «Битва на Меркурии» («Battle on Mercury», 1953).

8. «Шаг к звездам» («Step to the Stars», 1954).

9. Под псевд. Филип Сент-Джон — «Ракеты в никуда» («Rockets to Nowhere», 1954).

10. «МиссиянаЛуну» («Mission to the Moon», 1956).

11. «Нервы» («Nerves», 1956).

12. Сб. «Роботы и подкидыши» («Robots and Changelings», 1957).

13. «Пещера копий» («The Cave of Spears», 1957).

14. «Бляха позора» («Badge of Infamy», 1959).

15. «Мятежная Луна» («Moon of Mutiny», 1961).

16. «Одиннадцатая заповедь»(«The Eleventh Commandment», 1962).

17. «Застава на Юпитере» («OutpostofJupiter», 1963).

18. «Небопадает» («The Sky Is Falling», 1963).

19. Сб. «Смертные и чудовища» («Mortals and Monsters», 1965).

20. «Теле-Пат» («Pstalemate», 1971).

21. Сб. «Боги и големы» («Gods and Golems»,1973).

22. Сб. «Ранний Дель Рей» («Early Del Rey», 1975).

23. Сб. «Лучшее Лестера Дель Рея» («The Best of Lester Del Rey», 1978).

24. В соавт. с Рэймондом Джоунсом — «Слезы подождут» («Weeping May Tarry», 1978).

25. Критическая работа — «Мир научной фантастики: 1926–1976 История субкультуры» («The World of Science Fiction: 1926–1976 The History of a Subculture», 1979).

Факты.

Самый мощный магнит во Вселенной.

Нейтронная звезда SGR 1806-20, пребывающая в 40 тыс. световых лет от нашего Солнца, привлекла внимание интернациональной команды астрономов удивительно вялым вращением вокруг собственной оси. Причиной феномена оказалось уникальное магнитное поле звезды, резко ее тормозящее: мощность этого поля в квинтиллион раз больше, чем у Земли, и в сотни раз превышает показатели типичных нейтронных звезд!

Согласно классическим представлениям, нейтронизация вещества связана с гравитационным коллапсом светила и превращением его в сверхновую после того, как запасы ядерного горючего подходят к концу. Нынешнее открытие подтверждает выдвинутую несколько лет назад гипотезу о существовании особого вида нейтронных звезд, названных МАГНЕТАРАМИ: в момент их рождения (т. е. когда гаснущее светило вспыхивает сверхновой!) образуется необычайно мощное магнитное поле; сей процесс сопровождается так называемыми космическими молниями, то бишь короткими импульсами мягкого гамма-излучения.

Посмеяться и крысы любят.

Стоит лишь пощекотать лабораторных крыс — и те начинают хихикать… Оригинальное открытие принадлежит психологам Яаку Панксеппу и Джеффри Бургдорфу из Bowling Green State University (США). Правда, смех грызунов человеку не слышен, поскольку зверьки испускают ультразвуки, не доступные нашему уху. Забавные крысиные смешки, зафиксированные специальной аппаратурой, — первый достоверный факт, свидетельствующий о том, что смеяться умеют не только люди и некоторые виды обезьян, но и некоторые животные. По мнению Панксеппа и Бургдорфа, простейшие формы смеха выработались у низших млекопитающих задолго до становления приматов! Особенной смешливостью, как установили первооткрыватели, отличаются молодые крысы. Кстати, крысята издают очень похожие звуки, играя друг с другом: вполне вероятно, что «хихиканье» помогает им отличать дружеские прикосновения от агрессивных.

Машина сама нажимает на тормоза.

В критической ситуации у водителя часто сдают нервы, он теряется и давит на тормозную педаль слишком слабо, а в результате легковушка среднего класса, идущая со скоростью 100 км/час, проезжает еще 73 м. Новый прибор по имени «Тормозной ассистент», выпущенный компанией «Мерседес-Бенц», при той же скорости сокращает тормозной путь до 40 м! Как работает эта система? Первым делом она определяет временной промежуток, который обычно требуется водителю, чтобы нажать на тормоза. Узнав, как владелец машины ведет себя в спокойной обстановке, «ассистент» постоянно следит за временем его реакции, и стоит лишь человеку за рулем слишком поспешно ударить по педали, как прибор, моментально вмешавшись в работу гидравлической системы, включает максимальное торможение.

Проза.

Лиза Голдстайн. Новая игра.

«Если». 1999 № 04

Часы вот-вот пробьют полночь. Две женщины и мужчина, все трое в преклонных летах, с кряхтением взбираются по лестнице старого дома. Когда-то здесь гнездились многочисленные офисы, а теперь царит запустение.

Лили, с виду самая молодая в троице, несет прямоугольный сверток. Таких женщин, как она, обычно можно встретить в торговом центре или в церкви, хотя одета она довольно безвкусно и, пожалуй, старомодно. На второй женщине, Грейс, длинное пальто из бархата небесной голубизны, отделанное изумрудным шелком и кружевами цвета слоновой кости. Ее седые волосы собраны на затылке в тугой узел, на плече устроилась полосатая кошка в цвет волос хозяйки.

Кольер — так зовут мужчину — преодолевает одну крутую ступеньку за другой, опираясь на массивную трость. Все до одной лампочки на лестнице перегорели, но трость Кольера сама испускает золотистое сияние. Он лыс, только над ушами еще сохранились белые завитки, похожие на овечью шерсть. Он останавливается, чтобы отдышаться, и поправляет сползшие на кончик носа круглые очки в золотой оправе.

Поднявшись на третий этаж, троица направляется к кабинету в конце коридора. Лили торопится и наступает на край пальто Грейс. Кошка поворачивает голову на звук рвущейся ткани и тихо мяукает. У двери кабинета Лили открывает сумочку, достает массивный старинный ключ и поворачивает его в замочной скважине.

Потом она зажигает свет. Все трое замирают в дверном проеме. Обстановка кабинета исчерпывается старым ободранным столом и шатким стулом. Кабинет зарос пылью: она лежит толстым слоем на всех горизонтальных плоскостях, в том числе и на полу. Из распахнутой двери тянет сквозняком, и пыль затягивает в углы, где, подобно далеким туманностям в ночных небесах, сбивается в лохматые комки. Кошка обиженно чихает.

Лили опускает на пол сверток и распахивает окно. За окном, как ни странно, раскинулся не лес таких же, как это, безликих нежилых зданий, а небольшой сквер — единственный клочок зелени на весь городской центр. Лили произносит какие-то неразборчивые слова, и вся пыль вылетает в окно.

— Они запаздывают, — отмечает Лили.

— Скорее, мы поторопились, — возражает Кольер. Он трясет свои часы и прижимает их к уху. — В последние десятилетия все вообще получается кое-как.

— Зато мы не опаздываем, — настаивает Лили. — В прошлый раз мы так и не дождались конца…

— Подумаешь! — вступает в разговор Грейс. — Давайте начнем игру. Они скоро появятся.

Лили аккуратно усаживается на пол, подтыкая под себя юбку. Вытащив из свертка коробку с игрой, она начинает расставлять фишки. Грейс сгоняет кошку со своего плеча и тоже садится, чинно укладывая вокруг себя полы длинного пальто.

— Боже! — Она подносит к глазам порванный край. — Когда это случилось?

Двое других не отрывают взгляд от доски. Кольер бросает кости.

— Вчера вечером я побывала в баре для одиноких, — сообщает Грейс.

— Не может быть! — восклицает Лили. — Тебя впустили?

— Еще как! В конце концов, мне не дашь больше…

— Девяноста, — подсказывает Лили. Вся троица дружно смеется.

— Я просто наблюдала за посетителями, — продолжает Грейс. — Например, там сидела одна парочка… В общем, под конец вечера они были безумно друг в друга влюблены. Это так просто! Они и не подозревали, что с ними может такое случиться.

— Грейс! — Лили укоризненно качает головой. — Как ты посмела?

Грейс легкомысленно пожимает плечами.

— Это было до того забавно! Они и подумать не могли… Я не сумела побороть соблазн.

— И напрасно, — вмешивается Кольер. — Сегодня ты быстро утомишься.

— В былые времена я могла бродить по улицам ночи напролет, — произносит Грейс мечтательно. — Люди, конечно, не понимали, что с ними происходит…

— Тогда ты была моложе, — ядовито бросает Лили. — Кольер прав, Грейс. Напрасно ты так поступила.

Некоторое время они играют молча. Кольер завоевал Австралию и готовится наголову разгромить силы Лили. Но внезапно до их слуха доносится звон колокола. Игра прерывается. Все трое молча считают удары. После двенадцатого воцаряется тишина.

— Полночь, — объявляет Грейс.

Троица спешит к окну. Им не терпится: команда соперников позволяет себе опаздывать! Лили первая замечает ее приближение.

— Боже правый! — восклицает она. — Они что, решили всполошить весь город?

— Ох уж это хвастовство! — качает головой Кольер. — Полное отсутствие сдерживающих центров…

С черного неба на сквер спускается синий воздушный шар в желтую полоску. Подхваченный порывом ветра, он перелетает на другую сторону улицы и ударяется о припаркованный у тротуара автомобиль. Срабатывает сигнализация, и ночную тишину вспарывает истошная сирена.

Шар отлетает обратно и опускается посреди газона. Из корзины вылезают трое — двое мужчин и женщина — и привязывают свой летательный аппарат к дереву. Даже на расстоянии видно, что эти трое одеты не в пример лучше, чем Грейс и ее спутники, их движения гораздо увереннее и энергичнее. Грейс знает, что эти различия появились давно — много лет, десятилетий, а то и столетий назад.

Она вздыхает. Может быть, в этом году им наконец-то улыбнется удача, и они снова начнут выигрывать?

Вторая команда шагает к заброшенному зданию. Минута-другая — и компания входит в открытую дверь на третьем этаже.

— Привет всем! — говорит Рег, широко улыбаясь. Это крупный кудрявый шатен с ровными белыми зубами.

— Решили разбудить весь город? — повторяет Лили, указывая на открытое окно, за которым колеблется полосатый воздушный шар.

— Нет, конечно, — отвечает Рег с неизменной улыбкой. — Не волнуйся, Лили. Никто ничего не заметит.

Виктория заходит в кабинет следом за ним и раскланивается с присутствующими. В дверях она снимает большие летные очки и встряхивает длинными рыжими волосами. В них поблескивают серебряные нити; Грейс помнит время, когда волосы у Виктории были, как новая медная монетка.

Потом Грейс негромко ахает и пытается спрятаться за спиной у Лили. Следом за Викторией в кабинет входит Джон. Он остался таким же красавцем, каким она его запомнила, — подтянутым, смуглым, полным нерастраченной энергии. Годы не оставили на нем никакого отпечатка. Много лет назад Грейс и Джон любили друг друга. Потом они перенесли игру в Соединенные Штаты — и все изменилось. Где они играли прежде? В Лиме? Нет, кажется, в Шанхае.

— Наверняка разбудили всех на площади в несколько квадратных миль, — твердит свое Лили, не обращая внимания на Грейс. — Вот-вот сюда нагрянет полиция. Придется нам в этом году забыть об игре.

— Перестань, Лили, — произносит Рег. — Какая полиция? Вы что-нибудь слышите?

Улица снова погрузилась в безмолвие. Стихла даже визгливая охранная сирена.

— Они поступают так, чтобы доказать, что им все нипочем, — ворчит Кольер. — Я же говорю, хвастуны!

— Ну хватит, — машет рукой Рег. — Вы готовы играть?

Лили убирает доску обратно в пакет. Виктория достает другую, настоящую доску. Она раскладывает ее долго и в конце концов занимает половину кабинета. Все шестеро игроков усаживаются вокруг истинной доски.

Грейс оказывается соседкой Виктории, которая продолжает вынимать из своего рюкзака всевозможные предметы. Портативный компьютер Виктория пристраивает у себя на коленях.

Грейс никогда не понимала Викторию: единственной ее страстью всегда оставалась математика. Или все же не единственной? Кажется, в свое время она увлекалась Кольером… Потом его заслонил Джон.

Кольер бросает кости, и Грейс заставляет себя сосредоточиться на игре. В первом круге выигрыш остается за первой командой. Рег косится на Викторию, приподнимая брови. Судя по всему, противник в растерянности, и это вселяет в Грейс надежду. Вдруг нынче игра пойдет иначе?

По доске катятся кости, из колоды выпрыгивают карты. Над крышами Мадрида ненадолго появляется комета. В Мехико выздоравливает и начинает ходить парализованный попрошайка. В Кервиле колеблется при полном безветрии трава. В лондонском Тауэре появляется новая грань у знаменитого королевского алмаза. Каирскому мулле снится божественное откровение, и он просыпается в тревоге: смысл сна ускользает от него.

— Семь! — уверенно произносит Лили, полагаясь на интуицию.

Во Владивостоке жмурится кошка.

Грейс снова овладевает рассеянность: она вспоминает другие встречи, другие века. Неужто минули тысячелетия со времени их первой партии, когда они раскладывали камни и фигуры на берегах Нила? У Виктории наверняка есть ответ; надо будет ее спросить, когда они отыграют партию этого года.

Все это длится настолько давно, что она уже не помнит смысла игры. Кажется, в ней соревнуются интуиция и разум, традиция и новизна. Так звучит, во всяком случае, объяснение Лили. Кольер — тот уверен, что в игре спорят противоположные типы мышления, основанные на приоритете левого или правого полушария. Он как-то подметил, что они трое — левши, тогда как соперники — правши. У Грейс собственная теория: она назвала бы происходящее состязанием между прямолинейностью и гибкостью, но когда однажды попыталась облечь свое объяснение в слова, ее никто не понял, даже собственная команда.

Хотя какое все это имеет значение? В свое время Лили пыталась ее одернуть. Лили одержима желанием продолжать выигрывать в том же стиле, что и раньше, в незапамятные времена.

«Главное — власть, — всегда напирала Лили. — Главное — контроль! За доской решается, кто будет управлять миром в наступающем году».

«Помните красный спортивный автомобиль, в котором они прикатили несколько лет назад? — сказала однажды Лили. — А сотовый телефон? Вот что они себе позволяют! А мы все ветшаем и ветшаем».

«Спортивный автомобиль? — удивленно переспросила Грейс. — На что нам спортивный автомобиль?».

Лили удостоила ее всего лишь презрительного взгляда.

Тем временем фигуры на доске из плоских превращаются в объемные. Первая стадия игры завершена, и противники становятся еще серьезнее: каждый чувствует, что заглядывает за край Вселенной. Грейс вытягивает карту, слышит выстрел и издает стон.

В Зондском проливе бушует шторм. В Санта-Фе падает со стены картина. Житель Сиднея забывает собственное имя.

Сосредоточенность обеих команд так велика, что ее не выдерживает даже здание, в котором они находятся: оно меняется на глазах, проходя через разные стадии своего возведения. Со стен стекает краска, обнажается штукатурка, потом выступает голый бетон.

Грейс еле сидит; чтобы не упасть, она упирается ладонью в пол, почему-то засиявший свежим лаком. Она чувствует страшную усталость, но боится признаться в этом Лили и Кольеру. Ее глаза широко распахнуты, но мозг погружается в дремоту. Неужели она совсем одряхлела, неужели ее место теперь — в доме престарелых? Больше всего на свете она страшится оказаться в инвалидной коляске, расписаться в своей беспомощности, предаться воспоминаниям, которые будут восприниматься окружающими как старческие бредни… Ей снится партия (когда это было — несколько лет или доброе столетие тому назад?), в которой ее команда в последний раз стояла на грани выигрыша, а еще — совсем давние времена, когда они путешествовали втроем по всему миру, вызывая всеобщее уважение и любовь…

Она вздрагивает от воя сирены и растерянно моргает.

— Полиция! — мрачно оповещает Лили и отбрасывает карты. — Добились своего? Кто-то увидел ваш дурацкий шар и вызвал полицию.

— Очаровательно! — шепчет Грейс, возвращаясь к действительности. — Выходит, старый город еще не совсем покинула жизнь!

— Нам надо срочно уходить, — вскакивает Рег. — Виктория!

Виктория изучает доску, запоминая расположение фигур, потом кивает и собирает в рюкзак все: кусочки кварца и слоновой кости, рубины, золотые слитки, портативный компьютер, наконец саму доску. Грейс запахивается в свое длинное одеяние, собирает волосы в узел на затылке, зовет кошку. Та запрыгивает ей на плечо. Все шестеро поспешно выходят из комнаты, торопятся по коридору к лестнице.

При спуске трость Кольера светится слабее, чем раньше, при подъеме. Они выходят из здания, обходят его сзади. В сквере их ждет воздушный шар. Сирены завывают все громче.

— Полезайте! — командует Рег нетерпеливо. — Все, полетели.

— В этой штуковине? — Лили морщится. — И не подумаю! По-моему, вы специально привлекли полицию, чтобы испортить игру. Увидимся на будущий…

Завывание разом стихает.

— Они подкатили к подъезду, — шепчет Рег. Всех шестерых чуть не валит с ног порывом ветра. — Полезайте же! Это наш последний шанс. Как полиция поступит, по-вашему, с тремя стариками, которые предъявят удостоверения личности вековой давности?

— Что же в этом дурного? — мечтательно шепчет Грейс.

Рег смотрит на нее, как на умалишенную.

— Даю вам последнюю возможность, — говорит он. — Джон, полезай в корзину. Когда все будут готовы, мы с Викторией отвяжем веревки.

Грейс, Лили и Кольер переглядываются. До их слуха долетают голоса: полицейские громко переговариваются по рациям, проникая в здание. Наконец Кольер произносит:

— Почему бы и нет?

Грейс пожимает плечами. Джон ставит на землю скамеечку, и они забираются в корзину.

— Думаете, это ловушка? — шепчет Лили, обращаясь к своей команде. Тем временем Рег и Виктория тоже оказываются в корзине. Джон наполняет шар горячим воздухом.

— Не знаю, — тихо отзывается Грейс, размышляя о ломаной траектории, описываемой воздушным шаром в полете. Она с первой минуты чувствовала странное родство с этим летательным аппаратом. — Возможно, это пойдет на пользу нашей игре.

Они взмывают в черное небо. Полицейские высыпают в сквер, один из них тычет пальцем вверх, указывая на шар. Другой хватает скамеечку для ног, которую беглецы забыли в спешке, и со злостью зашвыривает в кусты.

Шар медленно скользит над городом. Грейс только сейчас окончательно приходит в себя и любуется узкими улочками, маленькими домиками, автомобильчиками, куда-то бегущими даже в этот поздний час, машет рукой игрушечным людям в игрушечных домиках. Ей вспоминаются прежние безумные ночи, прежние славные победы. Она дышит полной грудью.

В опасной близости от них пролетает самолет. Только сейчас Грейс замечает, что сидит рядом с Джоном, даже прислоняется к нему из-за тесноты в корзине.

— Гляди! — показывает она.

— Тут совсем рядом аэропорт, — отзывается Джон, корректируя курс. — Ты не поможешь мне наблюдать за небом, Грейс? Когда придет наша очередь, нас позовут.

— Конечно! — Несмотря на холодный ветер, Грейс тепло. В первый раз за очень долгое время она рассчитывает на поворот к лучшему, хотя и не осмеливается смотреть на Джона.

Даже Лили и Виктория работают вместе: возвращают доске тот вид, который у нее был до появления полиции. Все шестеро забиваются в углы корзины, уступая место доске. Грейс приходится еще теснее прижаться к Джону.

— Вертолет, — предупреждает она. — Слева.

Джон кивает и слегка меняет курс.

Лили и Кольер возобновляют игру. Их противники — Рег и Виктория.

— Двадцать, — произносит Виктория, побегав пальцами по клавиатуре. — Тринадцать.

— Вы только взгляните! — не выдерживает Грейс. — Сколько всего понастроили вдоль автострады! А ведь здесь ничего не растет, нет ни капли воды.

— Прогресс, — удовлетворенно произносит Рег, не отрываясь от игры. Джон снова берет курс на яркие огни. Под корзиной раскинулся город — несравненно более обширная игральная доска с тысячами мерцающих фигур. Ночь совершенно безмолвна. Грейс кажется, что у нее выросли крылья.

— Твой ход, Грейс, — зовет ее Кольер.

Грейс с трудом отрывается от захватывающего зрелища внизу и вытягивает карту. Регопять улыбается, словно заранее знает исход игры. Грейс плотнее запахивает пальто.

— Помнишь Шанхай? — спрашивает ее Рег. — Тогда нам тоже хотели помешать. Солдаты нагрянули, что ли?

Грейс непроизвольно краснеет. Ей трудно сосредоточиться на игре. Лили часто предупреждала ее, что Регпойдет на все, лишь бы отвлечь ее и выиграть. Она знает, что цель разговора о Шанхае — напомнить о тех временах, когда они с Джоном любили друг друга.

— Твой ход, Рег, — резко бросает Лили, но Джон услышал их разговор.

— Нет, это было не в Шанхае. Гораздо позже.

— Правда? — Регпереворачивает карту. — А я думал, что как раз тогда вы с Грейс сбежали.

— Прекрати! — умоляюще произносит Грейс и в первый раз смотрит Джону в глаза. — Уйми его, ты же приличный человек! Хотя я никак не могу взять в толк, что ты делаешь у него на службе. — Зардевшись, она по наитию передвигает кусочек нефрита.

Над Атлантикой начинается снегопад. Игроки делают ходы молча, одна Виктория, щелкая по клавишам, произносит цифры.

— Потому и остаюсь с ним, — произносит Джон, откашлявшись, — что я приличный человек и уверен в том, что мы правы.

— Рассказывай! — Лили презрительно отмахивается.

— Вы только взгляните, сколько мы всего сделали с тех пор, как начали выигрывать! — не унимается Джон. — Медицина — взять хоть вакцины, пенициллин. Связь по всему миру, самолеты, компьютеры…

Слова Джона напоминают Грейс о том, как она впервые воспользовалась телефоном. Это случилось всего несколько лет назад. Она позвонила тогда переехавшей соседке. Голос соседки звучал очень чисто, словно она находилась с ней в одной комнате. В голове Грейс стала созревать идея — нечто совершенно новое, о чем никто не помышлял с тех самых пор, как они начали игру.

Но Лили своим криком едва не губит ее озарение.

— А все остальное? Вы опускаетесь на воздушном шаре в центре крупного города — и никто, кроме полиции, не обращает на вас внимания! Никто ничему не удивляется, никого больше не интересуют чудеса. А всему виной вы и ваши компьютеры! Перечислите лучше то, что вы умертвили.

Грейс очень не хочется упустить ценную мысль, и она говорит торопливо, чтобы не позволить мысли стереться:

— Почему бы нам не объединить усилия? Кто заставляет нас соперничать? Никто никогда, от самого начала времен, на этом не настаивал. Смотрите, как ловко мы вместе удрали от полицейских! Если бымы сплотились…

Остальные, кроме Джона, смотрят на нее, как на безумную. Игра замерла. Наконец Лили выдавливает:

— Я говорила, что ты легко утомляешься.

— Погодите, — подает голос Джон. — В ее словах есть резон. Вдруг все это наше соревнование — всего лишь неоправданное дробление целого? Что произойдет, если мы станем работать вместе? Чего мы достигнем?

— Просто они видят, что проигрывают, и хотят прервать игру, — фыркает Рег.

— Ничего подобного! — возмущается Грейс и швыряет кости на доску, чуть не плача.

— Не надо, Грейс! — Лили обнимает ее. — Перестань!

— Если хочешь, можем вернуться домой, — предлагает Кольер. То, что он недоговаривает, подозревают остальные: нынешнюю игру они тоже проиграют.

— Нет, все в порядке. — Грейс подбирает кости. — Никогда еще не оставляла партию недоигранной!

Они возвращаются к доске. Лили делает ход, который раньше проглядела, и с торжеством взирает на Рега, словно желая сказать: твой замысел не сработал! В Квебеке проваливается в сточную решетку монета.

Но прежняя тенденция берет верх, и Виктория побивает все карты Грейс.

В Монголии возводится плотина. Над рейнским городком проносится облачко.

Регделает завершающий победный ход, вскакивает в корзине и испускает крик триумфа.

На востоке уже брезжит заря. Виктория начинает собирать фигуры: ее команда опять завоевала право оставить доску у себя до следующего года.

— Мы можем высадить вас там, где вам захочется, — предлагает Рег.

— Где-нибудь подальше от автострады, — просит Лили. — Не под фонарями.

— Как скажете, — отзывается Рег.

Шар начинает снижаться. Внизу раскинулись девственные земли. Твердь стремительно приближается. Удар! Лили помогает Кольеру покинуть корзину. Грейс никак не встанет с пола и недоуменно морщит лоб.

— Грейс? — тихо окликает ее Лили.

Грейс передает Кольеру кошку, выбирается из корзины, потом подает руку Лили. Воздушный шар взмывает вверх, стремительно уменьшаясь в размерах на фоне светлеющего неба.

— Проклятье! — Лили грозит кулаком шару, сравнимому теперь с листом, гонимым ветром.

— Не беда! — кряхтит Кольер, тяжело опускаясь на землю. — На будущий год мы им покажем.

— Правильно, — говорит Грейс и гладит кошку, занявшую привычное место у нее на плече. Потом она выпрямляет спину, ощущая внезапный прилив сил. Целый год на обдумывание нового предложения, которым она одарила мир, его развитие и оттачивание, на репетицию подачи, чтобы и остальные смогли оценить блестящую идею. Начало положено: Джон как будто уже на ее стороне.

— Да, в будущем году мы повторим попытку, — сдержанно произносит она.

Перевел с английского Аркадий КАБАЛКИН.

Видеодром.

Тема.

Станислав Ростоцкий. Призрак бродит по экрану…

Призраки появились на экранах даже раньше самого кинематографа. Задолго до изобретения братьев Люмьер, во времена Французской революции Этьен Робер демонстрировал почтеннейшей публике свой оптический аттракцион «Фантасмагория», ставший прообразом кинофэнтези, в котором благодаря «волшебному фонарю» призраки возникали и исчезали на полупрозрачных экранах.

Сколько именно снято фильмов о неприкаянных душах, с полной определенностью сказать трудно. Во всяком случае авторитетная поисковая база Internet Movie Database выдает на запрос «призрак» 250 названий. На самом деле, их, разумеется куда больше. Здесь можно обнаружить картины самых разных жанров: от любовной истории и психологической драмы (ярчайшим примером этого своеобразного «духотворческого мейнстрима» может служить знаменитый «Призрак» Джерри Цукера с Патриком Суэйзи, Деми Мур и Вупи Голдберг) до разнузданной эротической истории (практически любой из фильмов неутомимого испанца Джесса Франко). От детской сказки до леденящего кровь ужаса. И, разумеется, нельзя обойти вниманием все экранизации «Гамлета», «Кентервилльского привидения», к слову, в одной из последних киноадаптаций этой замечательной новеллы Оскара Уайльда в роли привидения снялся Патрик Стюарт, известный любителям фантастики как капитан Пикард из сериала «Звездный путь: новое поколение». И, конечно же, произведения Эдгара По… Но все-таки чаще всего призраки появляются на экране в двух ипостасях: смешные и страшные в напряженно-мистических или, наоборот, комедийных фильмах. В обоих жанрах существуют свои классические примеры, свои мэтры, да и просто показательные работы, пройти мимо которых нельзя не только восторженным мистикам, но и просто любителям хорошего кино.

КОГДА ЗАХВАТЫВАЕТ ДУХ.

Самым известным кинопривидением всех времен был и остается, пожалуй, «Призрак оперы». Он попал на экраны со страниц одноименного романа Гастона Леру, вышедшего в 1910 году и сразу же получившего невероятную популярность. Мятежный дух проклятого композитора Эрика обитает в гулких подвалах Парижской Оперы и, несмотря на потустороннее происхождение, сгорает от вполне земной страсти к певице Кристине. На пути к сердцу возлюбленной он не останавливается ни перед чем… Первый исполнитель роли Призрака в фильме Руперта Джулиана 1926 года, звезда жанра ужасов начала века Лон Чейни по сию пору остается самым выразительным и бесподобным. Впрочем, его герой был фигурой скорее романтической и вызывал скорее сочувствие, нежели страх. В последующих многочисленных киноверсиях романа Призрак почти всегда становился все более отталкивающим и жестоким. Историей композитора интересовались столь известные представители жанра, как ведущий постановщик английской киностудии «Хаммер» Теренс Фишер («Дракула» с Кристофером Ли и серия картин о Франкенштейне) и Брайан Де Пальма, придумавший на основе сюжета Леру мистический рок-мюзикл «Фантом в Раю», высоко отмеченный на фестивале странного и фантастического кино в Авориазе. В недавней версии Дуайта Литтла роль Эрика сыграл Роберт Инглунд, прославившийся исполнением роли Фредди Крюгера во всех «Кошмарах на улице Вязов». И, наконец, в 1998 году на экраны мира вышла новая версия «Призрака в опере», поставленная самим Дарио Ардженто — классиком изысканно-кровавого кинокошмара.

Восемнадцать лет назад автор картины «2001: космическая одиссея» Стэнли Кубрик создал едва ли не лучший фильм ужасов всех времен — «Сияние». Стивен Кинг, чей одноименный роман положен в основу этой потрясающей картины, был чрезвычайно недоволен кубриковской версией. И не так давно даже спродюсировал повторную телеэкранизацию, где все акценты были, по его мнению, расставлены куда более определенно. Автору, конечно, виднее. Но как бы там ни было, «Сияние» до сих пор остается одним из немногих голливудских фильмов, которые действительно способны напугать. Писатель Джек Торранс (фантастическая во всех смыслах роль Джека Николсона) проводит вместе с семьей зиму в отеле, отрезанном снежными заносами от внешнего мира. Постепенно Джек попадает под влияние призраков, в изобилии населяющих отель, и сходит с ума. Несмотря на то, что потусторонние силы то и дело обретают видимое и порой весьма отталкивающее воплощение, самое главное здесь — образ незримого зла, пропитавшего огромное пустое здание, постепенно превращающееся из шикарного отеля в мрачный склеп, полный кровавых тайн и «скелетов в шкафу»…

Если Кубрик подходил к идее призраков философски, предполагая, что потусторонние силы лишь будят тьму внутри человека, то итальянские мастера страшного кино: Марио Бава, Лючио Фульчи, Микеле Соави — частенько видели в духах обыкновенных (хотя и бесплотных) маньяков-убийц, правда, только пришедших Извне. В «Седьмых вратах ада» Фульчи, например, в подвале самого обыкновенного, на первый взгляд, особняка, воспряли ото сна демонические силы. И горе тем, кто попытается встать у них на пути. Гнетущего напряжения более чем достаточно, но самое главное здесь — отталкивающе-подробные сцены убийств, расчленений и мутаций. Впрочем, при желании и тут можно разглядеть весьма своеобразную поэтичность…

В 1982 году в жанре фильмов ужасов, вообще, и в поджанре «призрачного» кино произошла настоящая революция. Тоб Хупер снял «Полтергейст», известный также как «Буйство духов». Герои фильма — обыкновенная американская семья, вселяющаяся в дом, построенный на месте кладбища. Духи умерших не прощают кощунства и мстят новоявленным жильцам, начиная, как и полагается, с детей. Продюсером «Полтергейста», а по некоторым сведениям, не указанным в титрах, режиссером, выступил Стивен Спилберг. Картина имела огромный успех и обзавелась двумя прямыми продолжениями, которые были неплохи сами по себе, но явно не дотягивали до уровня оригинала. Но самое главное — судьба создателей ленты наглядно демонстрирует, что с потусторонними силами лучше не заигрывать. Легче всего отделался Тоб Хупер: после «Полтергейста» не так много его фильмов имели успех. Другим повезло куда меньше. Сразу после выхода ленты погибли актриса Доминик Данн и юный Оливер Робинс. Чуть позже из жизни ушли Джулиан Бек и Уилл Сэмпсон, сыгравшие в «Полтергейсте 2». А после третьей серии не стало исполнительницы главной роли Хизер О'Рурк. Волей-неволей призадумаешься…

В восьмидесятые годы призраки появляются в фильмах самых разнообразных направлений, превращая чистый жанр в причудливый коктейль. Среди них выделяется «Город духов» Ричарда Говернора. Не самый известный фильм привлекает внимание прежде всего тем, что привидения здесь действуют в атмосфере типичного вестерна. Главный герой попадает в таинственный городок, населенный призраками эпохи Дикого Запада. Здесь есть и шериф, и бандиты, и салунные певички, но все они не совсем настоящие и готовы в любой момент рассыпаться в прах. Однако привидениям подвластны не только прошлое, но и будущее, что и продемонстрировал Уэс Крейвен в своем «Электрошоке». Это своего рода «технократический» вариант истории о неупокоенном духе. После казни на электрическом стуле маньяк-убийца (а по совместительству телемастер) не умирает, а остается в «посюстороннем» (нашем) мире в виде кровожадного призрака, способного управлять электрической энергией и передвигаться по высоковольтным проводам и телевизионным кабелям. Демонам, как видно, тоже не чуждо чувство времени и технического прогресса. Критики явно незаслуженно обругали этот фильм, снятый создателем легендарного Фредди Крюгера. Как ни крути, а кино зрелищное, весьма страшное и оригинальное. А чуть позже режиссер Рэчел Талалей пошла еще дальше: в ее картине «Призрак в компьютере» дух злодея получил возможность проникать в компьютерные программы и даже путешествовать по Интернету…

ЭТИ ЗАБАВНЫЕ ПРИВИДЕНИЯ.

Эталонной комедией о привидениях до сих пор является фильм 1978 года Уоррена Битти и Бака Генри «Небеса могут подождать». Этот фильм не имеет ничего общего (кроме названия) с классической картиной Эрнста Любича, но зато является римейком великолепной фантастической комедии 1941 года «Прибыл мистер Джордан» Александра Холла. Герой фильма, футболист (Уоррен Битти) случайно умирает на пятьдесят лет раньше положенного срока. На небе ему места пока не находится, и душа возвращается обратно на Землю. Но теперь уже она вселяется в тело богача, отравленного собственной женой… Разумеется, такая подмена не может пройти гладко, так что у зрителей есть прекрасная возможность посмеяться, наблюдая очевидное несоответствие «формы» и «содержания».

Призраки могут не только любить, но и драться, причем иногда делают это очень смешно и эффектно. Доказательством тому «Кунг-фу с призраками» — еще один любопытный жанровый гибрид. На сей раз мистика соединена с комическим кунгфу в лучших традициях Джеки Чана, исполнившего главную роль. Его персонаж, недотепистый послушник храма Шаолинь, вынужден каждую ночь проводить в монастырской библиотеке и общаться с призраками, изучая с их помощью тонкости боевых искусств. А если уж говорить о восточной традиции в «призрачном кино», то кроме фильма Ло Вэя нельзя не вспомнить знаменитую серию фильмов «История китайских призраков», дилогию Ронни Ю «Невеста с белыми волосами» и многие другие ленты, основанные на средневековых китайских преданиях. Впрочем, назвать их «смешными» можно с большой натяжкой. Но зато восточные единоборства в «спиритуальном» духе продемонстрированы во всей красе.

Впрочем, если и был в жанре потусторонней комедии настоящий шедевр, то это, разумеется, «Охотники за привидениями». Фильм Айвена Райтмена — самая смешная и, пожалуй, самая популярная мистическая лента Голливуда. Компания приятелей решает подзаработать, организовав фирму по изгнанию духов. И, как это ни странно, в современном Нью-Йорке работы для них оказывается более чем достаточно. Великолепный актерский состав (Дэн Эйкрод, Билл Мюррей, Гарольд Рэмис, Рик Моранис, Эрни Хадсон, Сигурни Уивер) и впечатляющие даже по нынешним временам спецэффекты сделали этот фильм настоящим всепланетным хитом, кажущимся сегодня своего рода квинтэссенцией развлекательного кино восьмидесятых годов. Именно благодаря «Охотникам за привидениями» в массовой культуре закрепилось привычно-карикатурное изображение призраков в виде полупрозрачных субстанций-облачков с потешными физиономиями. Пять лет спустя появилось продолжение, «Охотники за привидениями 2», по традиции уступающее первоисточнику, но тоже достойное внимания. С тех пор на телевидении появился мультсериал с теми же героями, а в специализированной прессе то и дело появляются сообщения о возможности скорого появления третьей серии.

Оригинал, эксцентрик и выдумщик Тим Бэртон («Эдвард Руки-Ножницы», «Бэтмен», «Эд Вуд»), всегда отличавшийся повышенным интересом к потустороннему, пошел несколько другим путем и снял по-настоящему изобретательную и изысканно-чернушную комедию о духах, также достойную называться безусловной классикой жанра, — «Битлджус». Погибнув в автокатастрофе и став бесплотными духами, супружеская пара (Алек Болдуин и Джина Дэвис) вынуждена прибегнуть услугам странного духа по имени Битлджус (бенефис Майкла Китона), специализирующегося на «экзорцизме наоборот», то есть на изгнании из домов живых людей. Невероятное количество выдумок и затей (одно только изображение чистилища, где привидения всех мастей ждут своей участи, дорогого стоит) было по достоинству оценено как публикой, так и профессионалами, и фильм стал обладателем «Оскара» за лучшую работу гримера. Но все же наиболее необычно выглядит вовсе не дух или демон, а вполне реальная девочка, помешанная на мистике, в исполнении совсем тогда еще юной Вайноны Райдер.

Большая часть вышеупомянутых картин — своего рода исключения из правил, вершины мастерства и выдумки. Но среди фильмов о привидениях есть и свои середняки, проходные, но симпатичные ленты. Вроде «Папаши-привидения» Сиднея Пуатье. Непритязательная, но смешная комедия о вдовце-бизнесмене (Билл Косби, один из популярнейших телевизионных комиков Америки), погибшем в результате дорожной аварии, но даже после смерти не оставившем попытки разобраться в делах и воспитать трех своих отпрысков. Забавно, но не более того. И, уж конечно, не стоит ждать от этого фильма серьезного исследования потусторонней жизни. Привидение здесь — не более чем очередной объект насмешек.

Ну, а самым популярным привидением среди маленьких зрителей несомненно является «Каспер». Сначала он веселил малышню в мультсериале, а в 1993 году Брэд Сиберлинг поставил полнометражную игровую версию похождений «маленького дружелюбного привидения». В старый дом, кишащий призраками, приезжает овдовевший парапсихолог (Билл Пуллман) и его дочь (Кристина Риччи). Разумеется, истинные — бесплотные — хозяева особняка начинают назойливо беспокоить непрошеных гостей. Но, на счастье, среди больших и довольно-таки хулиганистых привидений присутствует и забавный малыш Каспер, который не только налаживает отношения между двумя мирами, но и помогает своей новой подружке в трудную минуту. Знаменитый американский кинокритик Леонард Малтин выставил этому фильму низшую оценку, посчитав загробный сюжет слишком мрачным для детской аудитории. Но фильм как был смешным и милым, так им и остался. Картина имела большой успех во всем мире, так что спустя некоторое время появилось два продолжения, снятых специально для кабельного телевидения и видеопрокатов, но уже с другими актерами. Спецэффекты, впрочем, остались на прежнем высоком уровне.

Станислав Ростоцкий.

Адепты жанра.

Сергей Кудрявцев. Мастер пограничных положений.

Многие любители фантастики с недоумением спросят: «А кто это?». Строгие ревнители чистоты жанра удивятся: «Причем же тут Питер Уир?». Однако если внимательно вглядеться во все его работы, сделанные режиссером и в Австралии, и в США, то неожиданно выяснится следующее. Они не только тяготеют к чему-то мистическому, запредельному, непознаваемому, но и обращаются к тем героям, которые находятся на грани реального и возможного.

Безусловно, у Питера Уира (кстати, его фамилия Weir созвучна со словом weird: «weird fiction»— сверхъестественная фантастика), есть лишь одна, самая первая лента с чисто фантастическим содержанием — «Автомобили, которые сожрали Париж» (1974). Действие фильма происходит в постапокалиптическом будущем. Хотя, по сути, это в большей степени «черная комедия» об обитателях затерянного где-то в австралийской глуши допотопного городка с названием Париж. Его жители, пытаясь выжить и найти хоть какие-то средства для пропитания, готовы устраивать автокатастрофы, а потом продавать по дешевке груды покореженного металла. Наиболее эрудированные зрители даже могут не без изумления обнаружить некоторые отголоски этой истории в двух сериях недавней культовой сюрреалистически-фантастической картины «Тэцуо: железный человек» японца Синьи Цукамото.

Определенный допуск вероятностного развития событий, доведенный до изумительного совершенства в «Пикнике у Висячей скалы» (1975), одной из самых загадочных и красивых картин в истории мирового кино, присутствует и в последней ленте режиссера «Шоу Трумена» (1998), имевшей очень большой успех в прокате США.

Да и в фильмах «Галлиполи» (1981), «Год опасной жизни» (1982), «Свидетель» (1985) и «Москитное побережье» (1986) с их, казалось бы, приключенчески-зрелищной природой действия все же важнее то обстоятельство, что персонажи оказываются в «пограничном положении» между миром, который им давно знаком, и пугающей неизвестностью. Действие может разворачиваться где-то на войне у Дарданелл, в охваченной политическими волнениями Джакарте, в обособленной резервации эмишей или еще дальше от урбанистической цивилизации, на одном из островов Центральной Америки. Впрочем, и герой «Зеленой карточки» (1990), француз композитор, почему-то желающий непременно обосноваться в Нью-Йорке и идущий ради этого на фиктивный брак с американкой, является своего рода «пришельцем». Забавно, что исполнитель этой роли знаменитый Жерар Депардье буквально через год начнет сниматься в картине «1492: Покорение рая», где открытие нового континента преподнесено почти в качестве инопланетной экспедиции.

Есть ли принципиальная разница в том, жив человек или мертв? Кто-то бесследно исчезает во время невинной летней прогулки, кто-то непостижимо спасается в авиакатастрофе, не зная, кем теперь считать себя. Существует ли он в полностью выдуманной действительности, построенной в огромном павильоне ради создания популярного телешоу с реально живущим и ничего не подозревающим героем, или сам амбициозно и дерзко пытается сотворить «вдали от шума городского» абсолютно новый мир в противовес зашедшей в тупик человеческой (но бесчеловечной) цивилизации? Бежит назад к природе или же боится ее темных, таящихся в глубине подсознания разрушительных сил? Постигает, что только «Дух веет, где хочет», а нематериальные сущности (память, культура, искусство…) могут образовывать свои «общества», хранилища мыслей и чувств человечества, или сам теряется в межнациональном мегаполисе, превращается лишь в безличный автомат, якобы живой придаток к бездушному документу?

Получается, что все эти вопросы вполне уместны в литературной и кинематографической фантастике. А вот Питер Уир предпочитает всегда балансировать на грани между жанрами и стилями, серьезным философским и обманчиво авантюрным кино. Да и он сам, задолго до своего явления в Голливуд (наряду практически со всеми представителями «австралийской новой волны» 70-х годов), и в родной Австралии был как бы человеком не от мира сего, И тем не менее сохранял никем не оспариваемую лидирующую роль лучшего режиссера поколения.

Можно найти приметы этой «посторонности» Уира в том, что еще в 1966 году, сначала бросив изучение искусства и права (вот еще парадокс разных пристрастий будущего режиссера) в Сиднейском университете, а потом покинув и фирму отца, занимавшегося с недвижимостью, 22-летний Питер отправился в вольный «trip» по Европе. В те бурные годы понятие «trip» означало не только путешествие, но и отрыв от действительности, в том числе благодаря наркотическим видениям. Неизвестно, чем увлекался молодой австралиец в этом странствии по Старому Свету, однако, вернувшись уже в следующем году на свой Зеленый континент, он начал снимать короткометражные фильмы с симптоматичными названиями: «Последний экзерсис графа Вима», «Жизнь и времена преподобного Бака Шопа». От этого веет чем-то староанглийским, таинственностью в духе готических романов. И в безусловном шедевре «Пикник у Висячей скалы» всего лишь 31-летний Питер Уир покорил «своей странностью, отсутствием объяснений и деликатностью — но тревожащей, беспокойной — наполненных солнцем образов, что способствовало открытию фантастического кино Австралии», как писал французский критик Жан Тюлар. А в специальном журнале «Фантастический экран», тоже издающемся во Франции, тогда, в конце 70-х, была напечатана статья Брайана Макфарлейна, посвященная Уиру.

На самом деле есть немалый искус в том, чтобы интерпретировать «Пикник у Висячей скалы» чуть ли не как произведение о «близком контакте третьего вида». Три ученицы женского колледжа и их учительница исчезли во время прогулки у известной Висячей скалы, изумительного места для отдыха. Все случившееся приобретает некие метафизические черты: в День святого Валентина, праздника всех влюбленных, происходит нечто страшное и непонятное, но умиротворяющая природа по-прежнему пребывает в величественном неведении, вечном покое. И все же накапливающаяся тревога разряжается грозой, а потом наступает оглушительная тишина, и мир становится еще непостижимее. Согласно моде, все следовало бы объяснить с позиции уфолога. Что-то неведомое вторглось в девственную рощу у скал и похитило невинные беззащитные создания. Но подобная трактовка значительно упростила бы замысел режиссера. «Пикник у Висячей скалы» — удивительная кинопоэма, триумф импрессионистского стиля, нежнейшая игра света и тени. Хотя своеобразный вариант «Загородной прогулки» и «Завтрака на траве» кажется еще восхитительнее благодаря тому, что почти буквально присутствующая в воздухе загадка заставляет отнестись к этому фильму как к пророческому, словно режиссер переносит нас в 1901 год, по-настоящему первый в новом столетии, когда как раз и происходит действие картины. Мы пугаемся грядущего, которое нависло над нами, словно мрачная дождевая туча. В этом смысле «Пикник у Висячей скалы» оказывается своеобразной антиутопией.

Спустя 23 года после создания этой картины Питер Уир выпустил своего рода «Пикник у Морской гавани»: ведь в фильме «Шоу Трумена» вымышленный городок Сихейвен (буквально — Морская гавань) отнюдь не строили в павильоне, а запечатлели в подлинном флоридском местечке Сисайд (то есть Морское побережье). Реальность подчас призрачнее самой богатой фантазии. Уже в имени и фамилии главного персонажа (Трумен Бербэнк — Трумен звучит почти как True Man, то есть «настоящий человек», а в калифорнийском городке Бербэнке находятся несколько голливудских киностудий) заложен парадокс, который становится определяющим и для всей ленты: настоящее соседствует с «киношным», подлинность сочетается с вымыслом.

Страховой агент Трумен Бербэнк вот уже 30 лет, с момента своего рождения, находится под пристальным вниманием телекамер. Герой не знает о том, что является истинной звездой телесериала под названием «Шоу Трумена», транслируемого «в прямом эфире без купюр 24 часа в сутки, 7 дней в неделю для телезрителей всей Земли». И все-таки легкомысленный и беспечный Трумен начинает подмечать какие-то странные мелочи и подозрительные нестыковки, косвенно подтверждающие те вроде бы безумные фразы, которые однажды произнесла на берегу моря его несостоявшаяся возлюбленная Лорин (на самом деле — актриса Сильвия Гарленд, вот еще один кинематографический намек!): «Все это — ложь, а мы только играем свои роли».

То есть вслед за Шекспиром герой «Шоу Трумена» обнаруживает в конце концов, что вся действительность вокруг на самом деле «сочинена». Некий до поры до времени невидимый кукловод, телемагнат Кристоф, управляет всем нереальным миром, помещенным в большой павильон недалеко от Голливуда. Управляет до тех пор, пока Трумен Бербэнк не вздумает открыть «новые горизонты» и не наткнется на нарисованное небо. И он сбежит из этого «рая на Земле», не желая слушать увещевания своего Телеотца и положив конец шоу собственного имени.

Питер Уир благоразумно не прельстился ни язвительной сатирой, ни еще недавно модным «постмодернистским пастишем», ни лукавым заигрыванием с мифами и маниями по-голливудски. Он сделал поистине интеллигентное, тонкое произведение, которое каждый волен понимать и трактовать по-своему. У режиссера получилась еще одна антиутопия, теперь уже начала XXI века. Как же его не считать после этого настоящим фантастом?

Сергей КУДРЯВЦЕВ.

Питер Линдсей УИР (р. в 1944 г.).

(краткая фильмография).

1974 — «Автомобили, которые сожрали Париж» («The Cars That Ate Paris»).

1975 — «Пикник у Висячей скалы» («Picnic at Hanging Rock»).

1977 — «Королевство Люка» («Luke's Kingdom», телефильм).

1977 — «Последняя волна» («The Last Wave»).

1979 —«Водопроводчик» («The Plumber», телефильм).

1981 —«Галлиполи» («Gallipoli»).

1982 — «Год опасной жизни» («The Year of Living Dangerously»).

1985 — «Свидетель» («Witness»).

1986 —«Москитное побережье» («The Mosquito Coast»).

1989 — «Общество умерших поэтов» («Dead Poets Society»).

1990 —«Зеленая карточка» («Green Card»).

1993 — «Бесстрашный» («Fearless»).

1998 — «Шоу Трумена» («The Truman Show»).

Рецензии.

Вампиры. (Vampires).

Производство компании «Largo Entertainment» (США), 1998.

Сценарий Дона Джейкоби. Продюсер Сэнди Кинг.

Режиссер Джон Карпентер.

В ролях: Джеймс Вудс, Дэниэл Болдуин, Шерил Ли, Томас Иен Гриффит. 1 ч. 43 мин.

После выхода новой картины Джона Карпентера на большой экран рецензенты придумали для нее определение: «вестерн о вампирах». Если брать чисто внешнюю сторону дела, то так оно и есть (в чем любой желающий может убедиться сейчас, когда эта лента выпущена в России на лицензионной видеокассете). Действительно, команда вампироборцев, по мандату Ватикана очищающих захолустные городки штата Нью-Мексико от кровососущей нечисти, весьма смахивает то ли на отряд бравых шерифов, то ли на банду грабителей банков — словом, на кого-то из типичных обитателей Дикого Запада. Другое дело, что вместо «кольта» у наших героев элегантный деревянный кинжал, а вместо «смит-энд-вессона» — арбалет, стреляющий дротиками с металлическим тросом на конце (за этот трос упыря выволакивали из его логова, дабы под прямыми солнечными лучами он вспыхнул, точно порох). Сюжет закручен вокруг «дуэли» лучшего вампироборца Джека Кроу (Вудс) и матерого кровопийцы Валека, бывшего католического священника (Гриффит). 600 лет назад последнего обуяли бесы; их пытались изгнать — и ошиблись в выполнении ритуала; в результате на Земле объявился первый вурдалак… Как видим, Джон Карпентер дает свое объяснение феномену вампиризма, и именно оно привносит в фильм некоторую претензию на глубину и выводит его за рамки сугубо коммерческого кино. Почему? А вы представьте на секундочку, что режиссер сделал бы упырей инопланетянами или же тривиальными посланцами преисподней, — в таком случае «Вампиров» следовало бы расценить как эффектно снятый, но заурядный боевик. Однако Карпентер твердо знает: мучающие нас демоны — это мы сами, наша «темная» сторона. Он уверен: все зло в мире творится человеческими руками… Свою убежденность режиссер стремится донести до максимально широкой аудитории — не потому ли он раз за разом обращается к жанру ужасов, выказывая исключительную верность избранному пути? И многие Карпентера слышат — не потому ли его картины нередко становятся «культовыми»?

Александр РОЙФЕ.

Пришельцы-2: Коридоры времени. (Les visiteurs II: Les couloirs du temps).

Производство компаний «Gaumont», «Cinecomic», «France 3 Cinema» (Франция), 1998.

Сценарий Кристиана Клавье, Жана-Мари Пуаре. Продюсер Ален Терзиян. Режиссер Жан-Мари Пуаре.

В ролях: Кристиан Клавье, Жан Рено, Мюриэль Робен, Мари-Анн Шазель. 1 ч. 58 мин.

Фильм-первооснова «Пришельцы» (1993) не только стал у себя на родине культовым, заняв второе место во французском прокате среди всех лент, когда-либо снятых в этой стране, но еще и заставил французских социологов всерьез задуматься над главными персонажами этой картины. На их примере анализировались особенности галльского национального характера, несмотря на то, что речь шла о чисто развлекательной кинематографической юмореске! Недаром дебютант в фантастике, известный французский комедиограф Жан-Мари Пуаре («Папочка ушел в Сопротивление», «Твист снова в Москве», «Операция «Тушенка») по окончании работы над «Пришельцами» поставил еще одну фантастическую комедию «Между ангелом и бесом» с тем же самым Клавье, а теперь вернулся к продолжению своего самого удачливого детища. Два путешественника во времени вынуждены «прокатиться» из родного Средневековья в пугающий XX век. Ибо оруженосец Жакуй среди украденных им и спрятанных в будущем драгоценностей скрыл и волшебный талисман, имеющий власть над плодовитостью графа де Монмирая в его браке с красавицей Френегондой. Без талисмана и думать не стоит о продлении рода, а ведь графу доподлинно известно, что в грядущих веках у него есть потомки. Да и коридоры времени, проторенные Жакуем и Монмираем, попросту не терпят временных парадоксов и не желают закрываться. «Семь казней египетских» предрекает великий волшебник, старец Эусебиус. К тому же сквозь эти самые коридоры проваливаются горе-пришельцы из XX века, которым жизнь во времена святой инквизиции и кровожадного герцога-разбойника де Люиньи ну совершенно противопоказана. А в довершение всех горестей выясняется: в нашем времени драгоценности опять украдены.

Как и первая часть, фильм представляет собой очень неплохую альтернативу поднадоевшему голливудскому конвейерному потоку фантастического киноюмора. И хотя, в отличие от своего предшественника, он вряд ли войдет в исторические анналы кинематографа, однако два часа развлечения гарантирует.

Игорь ФИШКИН.

Игрушечные солдатики. (Small soldiers).

Производство компаний «Universal Pictures» и «DreamWorks SKG» (США), 1998.

Сценарий Теда Эллиота, Зака Пенна, Адама Рифкина и др. Режиссер Джо Данте.

В ролях: Дэвид Кросс, Кирстен Данст, Грегори Смит, Томми Ли Джонс (голос) и др. 1 ч. 48 мин.

Маленькие комично-злобные твари, мешающие людям жить, всегда привлекали известного американского режиссера Джо Данте, славу которому принесли знаменитые «Гремлины» — существа, захватившие целый город. И вот перед вами их очередная инкарнация.

Могучая фирма, производящая баллистические ракеты, решила порадовать американских детишек игрушечными солдатиками нового поколения. Благодаря встроенному суперпроцессору игрушки величиной с локоть ребенка могут не только двигаться и разговаривать, но самообучаться и даже строить себе подобных. Сценарий игры прост: солдаты «элитного спецназа» должны отлавливать и уничтожать страшноватых на вид, но боязливых и миролюбивых монстров-горгонитов. Сын владельца игрушечного магазина, 14-летний Алан, случайно заполучает опытную партию новых игрушек. Высвободившиеся спецназовцы немедленно начинают искать разбежавшихся горгонитов. А когда мальчик спасает одного из монстриков, солдаты объявляют войну подростку, а заодно и всему роду человеческому. То, что происходит дальше, сильно напоминает рассказ Стивена Кинга «Сражение», снятый с великолепными спецэффектами от ILM. Только масштабы разрушений побольше и конец, естественно, благополучный.

Однако Джо Данте не был бы самим собой, если бы не попытался выйти за рамки стандартного сценария американского семейного (именно семейного, несмотря на то, что цензура из-за многочисленных сцен насилия игрушек над игрушками присвоила фильму категорию PG-13) боевика. Фильм изобилует блестящими пародийными и сатирическими эпизодами. Режиссер, которого на обложках русских пиратских кассет упорно именуют Дэвидом Линчем, откровенно издевается над новым американским штампом: хайнлайново-верхувенским «звездным рейнджером» с квадратным подбородком, бычьей шеей и единственной мыслью «убей Чужого». Кстати, картина, несмотря на отсутствие голливудских звезд (кроме, разве что, Томми Ли Джонса, великолепно озвучившего майора Хазарда), с небольшим по современным меркам бюджетом в 40 миллионов, так понравилась зрителям и уже окупилась более чем два раза. Наверное, есть еще надежда, что американцы не разучились смеяться над собой.

Тимофей ОЗЕРОВ.

Экранизация.

Вл. Гаков. Сталкеры на обочине.

В одной из главок «Комментариев…», опубликованных в этом выпуске «Если», Борис Натанович Стругацкий рассказывает о работе соавторов над киносценариями. Поэтому в сегодняшнем номере журнала мы решили посвятить постоянную рубрику «Видеодрома» экранизациям произведений братьев Стругацких и попросили написать об этом критика Вл. Гакова, — близко знавшего Аркадия Натановича. При всей понятной субъективности заметок они отражают ожидания и настроения того времени. Мы рекомендуем читателям отложить на бремя эту статью и прочесть ее непосредственно перед тем, как углубиться в литературные воспоминания Б. Стругацкого.

Экранная судьба произведений братьев Стругацких настолько неоднозначна и противоречива, что вряд ли найдутся хотя бы два поклонника их творчества, которые придут в ее оценке к общему знаменателю.

Как бы то ни было, за произведения Стругацких брались абсолютно разные режиссеры: от Тарковского до Сиренко. Зрителям известны лишь вышедшие фильмы (их немного), но со слов Аркадия Натановича я мог бы значительно расширить этот список «жертв Зоны».

А как мы, ревностные «абстругционисты», ждали эти картины! Хотя к концу семидесятых, когда отечественная кинофантастика стала прибавлять по крайней мере в количестве, ожидание это было двояким: и хотелось, и кололось. Последнее особенно болезненно ощущалось каждый раз после выхода на экраны очередного советского научно-фантастического «блокбастера» с надраенными, как самовары, звездолетами и такими же «звезданутыми» бодро-комсомольскими физиономиями космонавтов…

Увы, время тогда было не для Стругацких. Читатель постарше, вероятно, еще не забыл о баталиях, гремевших в литературной фантастике конца семидесятых. И хотя имя Стругацких как лидеров отечественной НФ было бесспорно даже для начальства, представить себе, с какими трудностями — не техническими, а скажем так, «организационными» — столкнется безумец, решивший поставить фильм по произведениям братьев, было достаточно легко.

Тем неожиданнее оказались две первые ласточки — картины, снятые «по мотивам» их произведений. Как полагается, обе буквально пролезли на экран: первая, используя маневр «захода с фланга», вторая — нахальной и дерзкой «психической атаки».

Я имею в виду снятый режиссером Г.Кромановым на эстонской киностудии (на флангах оборона противника была слабее!) «Отель «У ПОГИБШЕГО АЛЬПИНИСТА» и многократно терзаемый, откладываемый, переснимаемый — но идущий напролом, неодолимый фильм Андрея Тарковского по «Пикнику на обочине». Во втором случае клин вышибался клином: проблема Тарковского в глазах начальства отодвигала на обочину проблему Стругацких.

«Отель «У ПОГИБШЕГО АЛЬПИНИСТА» восприняли спокойно, без восторгов, но и без ругани. Может быть, потому что сам литературный первоисточник оказался в творчестве братьев произведением эпизодическим, проходным. Убрать из книги тайну «чада» (интриговавшую нас едва ли не больше, чем происхождение загадочного господина Мозеса со товарищи) да умного сенбернара Леля, поднявшего ножку на красавца-викинга (ясное дело, «железяка инопланетная»!), и что останется?

Постановщики фильма решили не геройствовать и преисполненных достоинства фиг в кармане не держать, но и не халтурить. В результате получился образцовый детектив с фантастическим «бантиком», в меру красивый и в меру «экзотичный»: в те времена для создания атмосферы «заграницы» достаточно было наприглашать прибалтийских актеров, раздобыть хотя бы один импортный автомобиль и расставить по столам без меры бутылки «Джонни Уокера»… Научной фантастики в картине — с гулькин нос, фирменным юмором братьев пришлось пожертвовать, зато что касается «саспенса» с ожившими мертвецами, то его наворотили даже с избытком. В конце концов, если не считать неудачного, вызывающего смех в зале финального лыжного пробега, получилась рядовая, воспринимавшаяся без активного раздражения картина. Никакая не кинофантастика, конечно, и никакие не Стругацкие, но… в те времена смотреть можно было с интересом.

А вот с фильмом Тарковского, который давно и мучительно ждали, история получилась прямо противоположная. Заметим, фильм вышел в том же 1979 году.

Ну, во-первых, нужно знать, что тогда означала для нас каждая новая лента Тарковского. Скандал, шедевр, сенсацию, восторг, разочарование, переворот, Шевардинский редут, последний день Помпеи, неизбежную премию в Каннах и столь же гарантированный временный запрет. На премьеру в Дом Кино за пригласительные билеты драка шла даже в здании ЦК на Старой площади. И хорошо помню завистливые взгляды из очереди: ведь в руке у меня был пропуск в рай, искомый клочок бумаги, выданный поутру аж самим А.Н. — с оглядкой, в конвертике: «Только никому ни слова — понял? Телефон второй день обрывают…

Хотя в среде любителей фантастики особенно радостных ожиданий не наблюдалось. Главным образом потому, что хорошо помнились опыты великого кинематографиста над произведением великого писателя Лема. А также обратили внимание на скупо просочившиеся в печать размышления Тарковского по поводу того, что он собирается ставить и как он себе это представляет. Правда, осторожный оптимизм внушала случайная информация о том, что на сей раз сценарий писали все-таки «братья по разуму». Из бесед же с Аркадием Натановичем я знал, что иду смотреть фильм Тарковского, а о «Пикнике…», по его словам, нужно забыть — для пущего душевного спокойствия.

И все же, даже не ожидая от новой картины ничего хорошего, большинство из нас надеялось: все равно это будет прорыв. Прорыв Стругацких на большой — в том числе мировой — экран. И к массовому читателю, путь к которому хотя никогда окончательно не закрывался, но в конце семидесятых был все же изрядно затруднен. Наконец, прорыв Стругацких к читателю «нефантастическому», коему, как нам тогда казалось, мешает принять и полюбить их творчество лишь стереотип: «Фантастика?! Разве это литература…

А вышел все-таки очередной фильм Тарковского. Что само по себе обязано было стать событием в отечественной и мировой культуре. От Стругацких, на мой взгляд, в картине остались лишь некоторые обрывки диалогов, как и любой литературный текст, только мешавшие Тарковскому…

Сейчас, по прошествии двух десятилетий, когда раны от первого удара затянулись, когда нет уже ни того мира, ни тех страстей — и Аркадия Стругацкого, и Андрея Тарковского, и всей великолепной тройки исполнителей — Кайдановского, Гриценко, Солоницына, — я готов признать очевидное.

Что перед нами одна из вершин творчества одного из крупнейших режиссеров XX века. Что картина, если отнестись к ней без предвзятости, временами завораживает. Что мысли и образы, которыми она оперирует, запоминаются надолго. Хотя и не являются близкими лично мне; подозреваю, что большинству поклонников творчества Стругацких тоже, а может быть, и самим братьям, несмотря на все их устные и печатные заявления на сей счет («Мы работали с гением, а гений — это, знаешь ли…» — не раз говаривал Аркадий Натанович. После Чернобыля слова «зона» и «сталкер» благодаря Тарковскому стали пророческими, а роль Александра Кайдановского — просто гениальна.

Но осталась вся эта история пикником на обочине творчества других, не менее талантливых и думающих людей. Братьев Стругацких.

Однако в 1979 году жизнь, как следовало догадаться, не остановилась, и уже спустя три года, в 1982-м, телезрителей порадовал двухсерийными «Чародеями» режиссер Константин Бромберг, до того прославившийся «Приключениями Электроника». Порадовал — пишу безо всякой иронии, потому что массовому зрителю фильм действительно понравился. И не прекращает нравиться уже без малого двадцать лет. Достаточно вспомнить, как в последние новогодние праздники за эту добрую и бесхитростную сказку-мюзикл с песнями-шлягерами Евгения Крылатова и Леонида Дербенева дрались ведущие телеканалы, изрядно помятые кризисом!

Другой вопрос, что в «Чародеях» углядеть какую-то связь с остроумным, бурлящим «Понедельником…», привнесшим в фольклор моих сверстников не меньше фраз и словечек, чем несравненные Ильф и Петров, — это все равно как дойти до буквы К в стенгазетном заголовке «За передовую магию!». Но, к счастью, кажется, никто и не отнесся к этой милой и абсолютно стерильной новогодней ленте как к «фильму по Стругацким».

Затем наступило тоскливое безвременье, когда историческое время тикало от похорон до похорон очередных генсеков. Все застыло в ожидании — в том числе и роман кинематографа со Стругацкими.

Новый виток их отношений начался, как и следовало ожидать, как только стало можно. Но тут же выяснились два попутных обстоятельства, не приходившие в голову не только нам, поклонникам творчества братьев, но и всей передовой и, как ей казалось, думающей интеллигенции.

Во-первых, для последней стало настоящим откровением, что плоды их, «детей оттепели», революции нагло и деловито хапнут обыкновенные отморозки — тоже из «зоны», но не фантастической… Литература как дело принципиально не денежное (не те деньги!) еще оставляла островки-отдушины для «старых советских», но уж в кино, тем более фантастическом, музыку заказывали «новые русские».

Вторым же откровением стало исчезновение отечественного кино вообще. Вместе с породившей его страной, культурой и самой советской интеллигенцией, изумленно и загипнотизированно наблюдавшей, как все с отвратительно хлюпающим звуком погружается известно во что.

Тем не менее отчаянные головы еще пару-тройку ходок в Зону совершить успели. Правда, искали они там, как и раньше, что-то исключительно свое, понятное и ценное им одним.

Нельзя же всерьез числить фильм Андрея Сокурова «Дни затмения» (1988) по разряду «экранизаций Стругацких»! Разве только в обидном для режиссера смысле обыграть название его картины… Да, если знать, что начальным толчком послужила повесть «За миллиард лет до конца света», тогда, конечно, какие-то туманные ассоциации просматриваются. (Как и в последующей картине Сокурова: отгадать, что это — экранизация «Мадам Бовари», не смог бы, держу пари, и сам Флобер!) Отечественное кино, вполне вероятно, и выиграло, зато ждавшие с нетерпением сталкера любители Стругацких в очередной раз остались ни с чем.

В «Искушении Б.» Аркадия Сиренко все-таки можно узнать отголоски «Хромой судьбы» или, по крайней мере, отпочковавашийся от повести сценарий под названием «Пять ложек эликсира». Фильм прошел по экранам как-то незаметно, а жаль — он вышел хотя и камерным, но в меру драматичным, не пошлым и не слишком заумным (или, чтобы никого не обижать, не слишком «авторским»). Во всяком случае, это картина «по Стругацким», хотя и никакая не кинофантастика, если понимать под ней прежде всего фантастическое действо на экране, декорации, спецэффекты и тому подобное…

Последнее — не вопреки, а вдобавок к идеям, нравственным коллизиям, психологической драме и прочим атрибутам настоящего искусства — просто обязано было присутствовать в экранизации едва ли не самого любимого и органичного произведения Стругацких — повести «Трудно быть богом».

Ожидали этого события мы, наверное, с момента выхода книги в свет. Уже в середине семидесятых Аркадий Натанович говорил о том, что режиссеры хотят, но начальство не может. Братьев даже упрекали: ну куда вы лезете, мы вот Чухраю (не сыну — пэру!) завернули затею с новой «Аэлитой»: экспорт революции, нас не поймут…

Уже в годы горбачевской перестройки возник на горизонте не самый последний в Европе режиссер — немец Петер Фляйшман. С той же навязчивой идеей экранизировать повесть Стругацких, разумеется, так, как он ее понимал. В те времена наше киношное начальство было озабочено уже не проблемами идеологическими, а денежными, и проекту дали зеленый свет. Но все равно волынка тянулась не один год, пока наконец братьям это не надоело окончательно: они продали права на экранизацию.

И вот наконец в 1989 году на свет родилось многострадальное дитя с «лицом восточно-западноевропейской национальности». Как сказано в справочнике-каталоге «Домашняя синематека. Отечественное кино, 1918–1996»: «Боевик по одноим. фантастической повести бр. Стругацких».

Действительно, лишь фантастический боевик, хотя и не самый плохой. Во всяком случае, намного лучше того, что можно было ожидать от подобной интернациональной сборной солянки. Судите сами: поставлена картина немцем, в основном, на студии Довженко; сценарий написали немец, француз и Даль Орлов, оператор Павел Лебешев, актеры советские, польские, французские, немецкие. Кого там только нет! Однако фильм смотрится, сюжет закручен, декорации и антураж в меру фантастичны. Арканар так вообще придуман с эстетическим вкусом, редким в фантастическом кино, где обычно экзотические миры других планет строят «в лоб» — были б деньги. А отдельные сцены, вроде финальной, когда за усыпленным Руматой опускается корабль с орбиты, действительно берут за живое, подавляя всякое желание побрюзжать («И это — Стругацкие?! Это — Румата, барон Пампа?!..»).

Но, увы, понять из фильма, кто такие эти далеко ушедшие от варварства земляне, чем они живут и что побуждает их спасать мир, погрязший во тьме и невежестве, решительно невозможно. Пока снимался фильм, мир, в котором одном только и могла возникнуть подобная книга, канул в небытие. А как в обществе, ныне существующем, решается проблема «возвышения» недоразвитых аборигенов до вершин развитой потребительской цивилизации, всем хорошо известно. И куда уместнее, логичнее были бы не все эти хитроумные «легенды» и «прикрытия» эмиссаров с Земли, а просто дюжина космических канонерок, свергающих с трона местных «плохих парней», и образцовый оккупационный режим с повсеместным внедрением азов демократии и рынка…

Вл. ГАКОВ.

ФИЛЬМОГРАФИЯ.

1979 — «Отель «У ПОГИБШЕГО АЛЬПИНИСТА» (реж. Г.Кроманов).

1979— «Сталкер» (реж. А.Тарковский).

1982—«Чародеи» (ТВ, в 2-х сериях, реж. К.Бромберг).

1988 — «Ани затмения» (реж. А.Сокуров).

1989 — «Трудно быть богом» (СССР/ФРГ реж. П.Фляйшман).

1990 — «Искушение Б.» (реж. А.Сиренко).

От редакции. В своих литературных воспоминаниях Б. Стругацкий говорит о восьми фильмах, снятых по произведениям соавторов. По нашей просьбе Борис Натанович уточнил: два «недостающих» в обзоре — это картины чешских кинематографистов по «Малышу» и польских по «Отелю… Однако ни критику, ни редакции, ни самому автору эти фильмы не известны.

Внимание, мотор!

Арсений Иванов. Новости со съемочной площадки.

Новости из мира фантастического кинематографа приходят разные. Бывают (очень часто) отвратительные, попадаются (регулярно) вполне терпимые, при желании можно найти (но с трудом) хорошие. А вот эта новость может быть отнесена к категории «странных». Знаменитая студия покойного кукольника Джима Хенсона начала в Дублине съемки киноверсии классического романа Джорджа Оруэлла «Скотный двор» (он же «Звероферма»). Все бы ничего, да только до сих пор студия Хенсона исправно поставляла исключительно лучезарные фильмы, самыми известными из которых были «Маппет-шоу», многочисленные персонажи столь любимой детьми «Улицы Сезам» да макеты «говорящих» животных в картине «Малыш» («Babe»). При этом пресс-апаше студии на каждом углу клянется, что на героев «Малыша» новые куклы хенсоновцев будут абсолютно не похожи. Но если не на говорящих свинок и овец, то на кого же тогда?

Неутомимый Стивен Кинг впервые в своей карьере написал специально для телевидения оригинальный сценарий. Разумеется, немаленький. Так что американские телезрители вот-вот смогут насладиться мини-сериалом «Буря столетия» («StormoftheCentury»), съемки которого ведутся ударными темпами. Действие сериала будет протекать в маленьком городке, на который ни с того ни с сего налетела буря. Да не простая, а мистическая. Во всяком случае одновременно с ней в городок вваливается загадочный незнакомец, помахивающий тростью с набалдашником в виде серебряной волчьей головы… До конца года писатель обещает превратить сценарий в полноценный роман.

Новые «Звездные войны» еще не вышли, а в кинокосмосе уже вовсю ведутся боевые действия. Когда-то компьютерная фирма «Origin» не смогла договориться с Лукасом и вынуждена была самостоятельно придумывать сюжет для своего космического боевика. Так родилась одна из самых знаменитых компьютерных игр в истории — «Wing Commander». Успех был настолько велик, что «Origin» принялась штамповать продолжения, продавая все новые миллионы коробок с игрой по всему миру. И вот интересы автора «Звездных войн» и «Origin» опять пересеклись. На 1999 год запланированы премьеры первой части «Звездных войн» и киноверсии того самого «Wing Commander». Причем создатели «Командира звена» свое детище выпускают на экраны раньше — предположительно в марте.

Игры, впрочем, бывают разные. Например, ролевые, основанные на жестком своде правил и законов. В мире существует много систем таких правил, но самая популярная — Dungeons&Dragons («Подземелья и драконы»). Она настолько известна, что согласно этим правилам не только играют, но и пишут романы (иногда даже неплохие). Рано или поздно должны были попытаться снять кино. И вот по сообщению «Hollywood Reporter» киноверсию мира Dungeons&Dragons с относительно небольшим бюджетом в 28 миллионов долларов будет ставить режиссер-дебютант Кортни Соломон по сценарию Топпер Лилиен и Кэрролл Картрайт. Они сочинили историю о злобном колдуне, который пытается лишить трона юную императрицу, потому что она верит в равноправие (создатели свода правил D&D удавились бы, услышав о таком!).

Напоследок еще одна новость о будущей экранизации не самого литературного фантастического материала. Речь идет о комиксах «Человек-паук», мультипликационная версия которых хорошо известна детям наших читателей, У «Человека-паука» есть одно важное преимущество перед аналогичными произведениями — его хочет снимать Джеймс Камерон («Бездна», «Чужие», «Терминатор» и т. д.). По плану к следующему Рождеству «Человек-паук» должен зажить новой жизнью на киноэкране. Камерон предупредил, что меньше чем в 120 миллионов вряд ли уложится. Ну да после «Титаника» ему в Голливуде никто ни в чем не откажет.

Арсений ИВАНОВ.

Конкурс.

Банк идей.

Наши читатели любят и умеют спасать человечество. Лишнее подтверждение тому — более сотни откликов на призыв о помощи, раздавшийся со страниц журнала «Если». Учитывая, что в каждом письме в среднем содержалось три варианта решения, редакция получила более трехсот рецептов спасения земной цивилизации. Естественно, мы не в состоянии изложить все подробности масштабных кампаний и локальных операций, иначе «Банк идей» занял бы весь номер. Попытаемся, как обычно, сгруппировать версии на основе общих параметров.

Но сначала напомним условия задачи.

Земля будущего. Хотя человечество по-прежнему разделено на страны (правда, под началом мирового правительства), земное сообщество переживает период благоденствия — за счет того, что несколько десятилетий назад был открыт эффект телепатии. Естественно, войны невозможны, преступления ликвидируются в зародыше. Люди и народы стали ближе и понятней друг другу.

Однако, как оказалось, телепатия имеет неожиданные негативные последствия. Часть людей, склонных к депрессиям и психопатиям, неосознанно объединили свои тревоги и ушли в глубочайшую кому. Подобное явление получило название «телестасис». Люди, пребывающие в нем, полностью выключены из общества, они лишились всех функций, кроме самых элементарных. Однако их коллективный психоз втягивает в свою орбиту все новых и новых людей, даже психически здоровых, но с повышенной эмоциональностью. От мощного, сладостно разрушительного импульса страха, исходящего из телестасиса, практически нет защиты; для него не помеха ни расстояние, ни экраны. И конечно же, более всего телестасис воздействует на детей, вовлекая их в пучину бессознательного ужаса. Уже три процента человечества находятся в телестасисе, и с каждым днем их число растет…

Президент планеты созывает ведущих специалистов всех стран — социологов, философов, физиков, антропологов, — дабы решить эту проблему. Задача кажется безнадежной, и высокое собрание готово на крайние меры. Правда, в составе Совета есть простой врач-психиатр, попавший сюда в достаточной мере случайно. Он сознает, что никакие медикаменты не помогут, но решение приходит неожиданно, и в этом ему помогают другие члены Совета, которых он сумел понять и почувствовать…

Мы не будем останавливаться на различных изоляционистских теориях типа гигантского корабля, отправленного в бесконечный полет, или высылки больных на отдаленную планету, тем более, что сами конкурсанты, указав на такую возможность, считают ее антигуманной и потому не подлежащей серьезному анализу. Начнем с самой экзотической версии — назовем ее ПЕРЕВЕРТЫШИ.

Читатели И.Кигин из Саратова, Ю.Леонтьева из Новороссийска считают, что источником телестасиса являются сами члены Совета. Профессионалы, озабоченные решением проблемы и сознающие свою несостоятельность, нагнетают в обществе атмосферу бессилия, и неустойчивые психологические типы замыкаются в телестасисе, защищаясь от ауры безнадежности. Таким образом, ответ на вызов времени полностью укладывается в библейскую максиму: «Врачу, исцелися сам!» Однако некоторые конкурсанты полагают, что члены Совета являются агентами иной цивилизации, и тут мы переходим к следующей версии.

Действительно, никак нельзя исключать возможность ВТОРЖЕНИЯ. Представим себе Т-инопланетян, которые «питаются» отрицательными эмоциями — для них это источник энергии (М.Тимохин, Красноярск; Н.Волхонова, Оренбург; Р.Жулькин, Пенза; Д.Григорьев, Ржев). Жутковато, конечно. Но чего только ни бывает в Глубоком Космосе… Правда, есть мнение, что телестасис, напротив, представляет собой ментальный щит, поднятый над планетой группой наиболее восприимчивых к угрозе землян, которые и составляют искомые 3 % населения (С.Шишков, Тверь). Но в любом случае ответ предельно ясен: «Борьба с чужаками до победного конца!» (Стоит упомянуть, что в рамках этого варианта ряд читателей все-таки соскользнули в жанр фэнтези, хотя мы определенно дали понять, что задача решается средствами НФ. В ход пошли вампиры, посчитавшие, что отрицательные эмоции будут пободрее крови, ушедшие в телестасис зомби и прочая нечисть.).

Немало читателей предлагают членам Совета занять ПОЗИЦИЮ НЕВМЕШАТЕЛЬСТВА. А почему, собственно, попавшие в телестасис люди непременно несут на себе печать болезни? Ведь эффект телепатии был открыт недавно, его побочные воздействия не изучены, его последствия не известны. Так, может быть, телестасис — это своего рода «куколка» перед обретением человечеством неизведанных возможностей (И.Смирнов, Уфа)? А возможно, это уже новое состояние homosapiens, защищенное от вмешательства извне (А.Антипов, Тула)? Или это вообще наиболее здоровые представители вида, которые научились блокировать проникновение чужих мыслей и идей в свое сознание (Е.Денищенко, Ростов-на-Дону) и сейчас, перестраивая свои тела, готовятся к новому витку эволюции (Г.Фатеев, г. Мариинск Кемеровской обл.)? Словом, такой вариант развития событий предполагает классическое решение: «Не навреди!».

Приверженцы высоких технологий увлеклись ТЕХНИЧЕСКИМ решением проблемы. По мнению М.Куликова и А.Недогонова (г. Шахты Ростовской обл.), специалистам стоило бы поработать над созданием передатчика, испускающего антиимпульсы страха. Ретрансляционную сеть, излучающую положительные эмоции, сконструировали И.Марин из Самары, Д.Лосева из Новгорода и другие читатели. Оригинальную модель телепатического усилителя разработал В.Мельник из г. Борисова, Беларусь. Читатель А.Волков из п. Львовское Калининградской обл. предложил изящное решение, основанное на следующем постулате: из состояния комы способна вывести только игра. Стоит запустить в телестасис суперигру с «25-м кадром», как больные выйдут из ступора. О пользе игр размышляет С.Мякин из С.-Петербурга, Т.Трофимов из Воронежа и другие читатели (особенно активно эта версия разрабатывается в письмах, поступивших в редакцию по Интернету).

Иные, напротив, убеждены, что техника в данном случае не помощник, бороться с болезнью необходимо сугубо психологическими методами — недаром по условиям задачи решение находит именно врач. С.Грибок (Москва);

В.Ткачук (Киев) и другие предлагают различные способы лечения — от традиционных (гипноз, психотерапия, всепланетный сон) до новаторских (например, нейро-лингвистическое программирование).

Можно, конечно, и вовсе отказаться от телепатии, тем более, что ряд читателей не ждет от нее ничего хорошего: это вторжение в частную жизнь, постоянный ментальный шум и вообще «нарушение основного закона Конституции — гарантии свободы мыслей (свободомыслия)». К сожалению, борцы за права человека оказались сторонниками самых жестких методов — вплоть до поголовной лоботомии населения и локальных войн как шокового средства извлечения людей из телестасиса.

Любители спасать мир в одиночку предлагают решение, основанное на роли ЛИЧНОСТИ в истории. С их точки зрения, проще всего найти сверхтелепата или сформировать группу подобных людей для воздействия на больных (Ю.Пушкарев, Саратов; В.Вилюгина, Мурманск и другие). Развивая эту тему, А.Бунин из г. Лиски Воронежской обл. предлагает отыскать нового мессию, который поведет за собой человечество. Вера способна победить страх, подарить надежду и вывести людей из комы.

Некоторые конкурсанты строят свою версию на том факте, что в состав Совета входят ПРОФЕССИОНАЛЫ, представители различных специальностей. По мысли Д.Феникса из Москвы, они вынуждены бороться с самим мирозданием. Импульс страха — это «ментальное щупальце Вселенной», «обрубить» которое можно лишь совместными усилиями философов, социологов, антропологов, физиков, когда каждый специалист вносит свою лепту… Чуть менее космичен И.Тинк из Тулы, который полагает, что заболела ноосфера планеты, но выход предлагает весьма неожиданный: либо отправиться в прошлое, дабы изменить ход событий, либо посетить будущее, чтобы найти у потомков рецепт спасения.

Упомянем конкурсантов, которые — каждый в какой-то части — приблизились к решению, найденному самим автором. (А читатели, следящие за конкурсом, могут суммировать данные и, совершив еще одно интеллектуальное усилие, найти ответ.) Конкурсант из Сызрани (фамилии на конверте нет) рекомендует всему населению планеты пройти специальную подготовку в «центрах борьбы с воздействием телестасиса». С.Режабек и В.Зайцев из Ростова-на-Дону советуют создать «группы телепатической поддержки», которые смогут психологически поддерживать людей, «находящихся на грани впадения в телестасис»; и к тому же было бы не лишним показывать обществу актеров, симулирующих телестасис, чтобы добиться эффекта привыкания/выздоровления. С.Тулупов из Кемерова предлагает разделить телестасис на «простейшие составляющие», которыми можно оперировать, не опасаясь «психологической инфекции». А.Чирков из г. Карпинска Свердловской обл. и Д.Серковиц из Донецка настаивают на том, что сами члены Совета должны погрузиться в телестасис, чтобы привнести туда свои эмоции.

И наконец версия, которую выдвинуло — как основную или среди прочих — абсолютное большинство наших читателей. Это идея СПЛОЧЕНИЯ. Остается только гадать, почему автор рассказа прошел мимо такого простого, логичного и благородного решения… Итак, здоровая часть населения должна объединиться, чтобы создать антистасис. Как подготовить к этому граждан Земли, не столь уж важно: пусть это будут «школы ценителей добра», или «корпус милосердия», или «центры смехотерапии» — но в урочный день и час все здоровые люди постараются излучать добро, радость, веселье, и с телестасисом непременно будет покончено!

Жюри конкурса полагает, что это самое надежное решение. Поэтому мы считаем, что нынешний этап завершился полной победой наших читателей, которые даже в условиях кризиса гораздо более оптимистичны и полны веры в человека, нежели американский автор в свои благополучные семидесятые годы. И если человечество действительно столкнется с подобной угрозой, у него будет реальный план спасения — нынешний номер «Если».

К сожалению, мы не можем наградить призами всех конкурсантов и потому премируем лишь тех участников, кто разгадал замысел автора и назвал ключевое слово. Вы найдете его в тексте рассказа.

М. Пез. Телестасис.

Стэн Уайкофф сидел в дальнем конце стола. Во главе размещался президент вместе с личным секретарем. «Что я тут делаю? — в панике подумал Стэн. — Разве мне по рангу находиться в такой компании?» На аудиенцию к президенту был вызван Кричевский — прославленный профессор сравнительной социологии из Московского университета, Ямагата из Японского университета — один из знаменитейших философов, Ренуа — ведущий антрополог Франции, Стюарт известный американский физик. Здесь присутствовали посланцы со всех концов планеты, способные противостоять катастрофе. Как затесался в их общество он, простой психиатр, состоящий в штате президентской администрации?

Селма, сидевшая по правую руку от президента, бросила на Стэна быстрый взгляд. Лицо ее было бесстрастно, пальцы без намека на дрожь положили ручку под прямым углом к блокноту. То, что она о нем помнит, придавало Стэну уверенности. Это она добилась для него приглашения на совещание, и он, зная об этом, был ей благодарен, хоть и испытывал страх. Оправдает ли он ее ожидания?

Он осторожно коснулся своим сознанием ее. Его послание содержало знак вопроса. Он почувствовал, что она уловила сигнал и мысленно шлет ему улыбку. Но и только. «Нет, не сейчас», — мысленно ответила она ему. И замкнулась, но только на защелку, а не на пудовый замок. Это его успокоило.

Президент откашлялся.

— Господа! — начал он. — Я созвал вас для совместного анализа наступившего кризиса и выработки программы действий, способных решить проблему. Полагаю, вам известен размах происходящего. Мистер Риан, мой секретарь, доведет до вашего сведения недостающие детали. Масштабы катастрофы и угроза, которую она представляет для цивилизации и человечества как такового, столь велики, что мы просто обязаны найти решение. — Он обвел глазами стол. Сейчас он выглядел стариком — усталым и отчаявшимся. — Каждый из вас — непререкаемый авторитет в своей области, — продолжал президент. — Вместе вы представляете все главные сферы познания, имеющие отношение к сложившейся ситуации. Если мы кого-то и что-то упустили, вы как комитет вправе призвать любого специалиста. Именем президента планеты гарантирую вам любую помощь.

Очевидно, вы предпочтете общаться в речевом режиме. Позволю предложить вам воздерживаться от телепатии вплоть до выработки решения. Как члены комитета вы представляете слишком большую ценность и потому должны избегать риска. — Президент улыбнулся, но никакого юмора в его улыбке не промелькнуло — только страх.

— А теперь, господа, я предоставляю слово мистеру Риану, который будет далее председательствовать на совещании вместо меня. Смело обращайтесь к нему с любыми вопросами.

Присутствующие встали. Президент покинул зал. Риан занял председательское место в полной тишине. Это был худой брюнет с глубоко посаженными глазами, смотревшими взволнованно и напряженно. Стэн знал его как прекрасного организатора; будучи помощником президента, Риан обладал большой властью.

А еще он был отцом Селмы.

Риан попросил внимания и кратко обрисовал положение. Мир впадает в кому. Телепатия, сначала вызывавшая бурный восторг, превратилась в проклятие. Конечно, будучи идеальным средством связи, она решила вековые проблемы человечества. Войны остались в прошлом, преступность и зло как таковое практически искоренены. Казалось, человечество вступило в Золотой век.

Но на пороге всеобщего благоденствия замаячил зловещий призрак. Телестасис! Существовала кучка людей, мучимых одиночеством и ужасом. Страхи детства оставили на их душах такие глубокие шрамы, что даже всеобщее телепатическое дружелюбие не принесло исцеления. Их неврозы каким-то образом слились и достигли кризисной точки. За помощью они бросились не к остальному человечеству, но замкнулись в кругу себе подобных. Отказавшись от индивидуальных страхов, они нашли спасение в единении. То был союз, где все мысли бесконечно вращались вокруг одного центра — невроза.

Здесь, словно в водовороте, любая частица существовала только как компонента целого. Эти люди перестали быть индивидуальностями: тела их, принявшие позу зародыша, застыли и продолжали жизнедеятельность лишь благодаря заботе полных горя друзей и помощи врачей. Однако их коллективное сознание слиплось в один зловещий ком, превратилось в вихрь общей одержимости — настолько сильный, что даже лучшие психиатры во всеоружии мощнейшей телепатии оказались бессильны.

Группа эта, как глубокая воронка, втягивала в себя посторонних, подпитываясь чужими тревогами и страхами. Со временем она достигла такой силы, что превратилась в неодолимый магнит даже для заурядного невротика. Еще немного — и простого страха перед телестасисом окажется достаточно, чтобы быть затянутым в безумный водоворот.

Даже сейчас, слушая Риана, Стэн ощущал у себя внутри пульсацию телестасиса. Он слышал его сладкозвучную мелодию и ужасался его титаническому биению. По привычке он не впускал его в свое сознание: главная дверь оставалась на крепком запоре. Но телестасис подобен половодью: его сила слишком велика, чтобы просто отмахнуться от него. Он бился в запертую дверь могучими волнами, его призыв был исполнен нестерпимого соблазна. Даже профессионального психиатра подмывало отпереть дверь, чуточку приоткрыть ее, чтобы хоть краешком глаза взглянуть, что за сила бесится по ту сторону. Беда обладала коварным очарованием.

До Стэна донеслись слова Риана:

— …Вот в чем суть проблемы, господа. С чёго начнем?

Как член президентской администрации Стэн был знаком с засекреченными данными. Он знал, что каждый тридцатый взрослый человек уже принял позу зародыша, взгляд его остекленел, дыхание замедлилось, реакция на внешние раздражители иссякла. Итак, три процента населения уже поглощены телестасисом, и доля эта неуклонно возрастает. Проблема начинает принимать катастрофический масштаб. Как долго сможет продержаться отдельный индивид, учитывая нарастающее давление и напряжение?

— Можно? — подал голос японец Ямагата, церемонно поклонившись и растянув губы в улыбке. — Простите за подобный вопрос… В чем, собственно, проблема?

— Проблема? — повысил голос Риан. — Я думал, что ясно ее обрисовал. Вам известны масштабы происходящего.

— Извините, вы не поняли, — произнес Ямагата. — Проблем здесь множество. За которую из них нам надлежит взяться в первую очередь?

— В каком смысле? — нахмурился Риан.

— Чего от нас ждут? Решения, как остановить процесс? Достаточно ли просто сделать так, чтобы перестали появляться новые жертвы? Создать лекарство, смонтировать особый экран… Я пока не утверждаю, что это осуществимо, а только прошу обозначить направление. Или задача в том, чтобы каким-то образом разрушить телестасис и вернуть всех несчастных в наш мир? А может, довольно будет, если мы научимся растить новое поколение людей, застрахованных от этой напасти? Найдем метод, как ликвидировать реакцию Кейли-Стимпсона? Будьте добры, сориентируйте нас!

— Ликвидировать реакцию Кейли-Стимпсона? — Риан был ошеломлен. Названное явление представляло собой краеугольный камень телепатии: дети, формирующиеся в одной среде со взрослыми телепатами, приобретали телепатические способности в подростковом возрасте или в юности. Телепатия стала достоянием человечества внезапно, по чистой случайности. У двух людей пробудились дремавшие доселе способности; пользуясь ими, они повлияли на находившихся рядом с ними детей. Благодаря реакции Кейли-Стимпсона дети, став взрослыми, ощутили в себе те же возможности. Хватило полувека, чтобы выросло целое поколение телепатов: реакция Кейли-Стимпсона не знала преград.

Только теперь дети становились первыми жертвами телестасиса…

— Да… — проговорил Риан. — Можно было бы пойти и на это. Лучше так, чем допустить, чтобы все… ушли в телестасис.

Кричевский подался вперед. Это был гигант с черной бородой и угрюмым выражением лица. Вынув изо рта сигарету, он откашлялся.

— Проблема очень проста, — пробасил он. — Реакцию Кейли-Стимпсона нельзя остановить, даже если отправить детей на Луну или на Марс. Мы провели соответствующие эксперименты. Работы Чебышева и его коллег говорят сами за себя. Что касается самой телепатии, Новиков испробовал различные способы ее экранирования — все тщетно. Мы даже не знаем природы телепатии и не способны от нее защититься. Против реакции Кейли-Стимпсона мы бессильны. Следовательно, от телестасиса тоже не уберечься. Тут никакой экран не поможет! — Бородач ударил по столу кулаком, раздавив свою сигарету. Этот рак, именуемый телестасисом, не остановить, поэтому в нашем распоряжении остается одно-единственное средство. — Он вызывающе обвел глазами слушателей.

— Какое же, позвольте полюбопытствовать? — спросил Ямагата.

— Телестасис — рак нашего времени! — рявкнул Кричевский, прожигая японца взглядом. — Он представляет собой неконтролируемый, то есть злокачественный рост клеток-убийц в общественном организме.

Кричевский мрачно опустил глаза и произнес:

— Если ты хирург, изволь жертвовать частью ради целого. Необходимо проявить жестокость к отдельной клетке ради жизни всего организма. Мы обязаны уподобиться хирургам, иначе сгинет все человечество.

Смысл предложения Кричевского дошел до присутствующих не сразу. Когда Стэн понял, что русский предлагает убить всех, угодивших в телестасис, он пришел в ужас. Ведь это же люди! Да, для остального человечества их души мертвы, их индивидуальности перестали существовать. Но истребить людей, заявляя, что их уничтожение — средство спасения остальных, значило вообще отказать им в человеческой сущности!

Он огляделся, желая понять реакцию остальных. Все молчали. Некоторые сохранили невозмутимость, на лицах других застыл ужас. Иные прятали глаза.

Уайкофф осторожно пустил в ход свое чутье, намереваясь разобраться в их отношении получше. Однако контакт не состоялся: все присутствующие были настороже, охраняли свое сознание от вторжения. Одно это говорило в пользу того, что план Кричевского не так уж неприемлем для них. Чувство отвращения пробило бы защитные экраны. Видимо, многие еще до того, как Кричевский взял слово, приготовились к чему-то в этом роде. Сейчас они выжидали.

— С вашего позволения, — снова подал голос Ямагата, — я учитывал и такую возможность. Если другого пути не отыщется, придется пойти этим. Но сначала надо разобраться, действительно ли отсутствуют иные решения. Разве не для того нас здесь собрали, мистер Риан?

Стэнли перевел взгляд на председательствующего. Риан посерел, его пальцы, сжавшие зажигалку, мелко тряслись.

— Мы не убийцы! — выкрикнул он. — Должна существовать альтернатива! — Он нервно затушил в пепельнице только что зажженную сигарету.

Ренуа, француз-антрополог, попросил слова.

— Да, господа, необходимо найти иное средство. — Его лицо заострилось, рот кривился, руки отчаянно жестикулировали. — Возможно, мощные седативы? А что, если усыпить их на время? Быть может, пробуждение выведет их из комы?

— Уже испробовано, — возразил Кричевский. — Мне известно о двух попытках — в самом начале, когда это еще не превратилось в кошмар. Никакого толку! Чего ради себя обманывать?

— Раз отпадает этот способ, значит, надо искать другой. Воздействовать на нынешнюю аномалию нам мешает объединенная мощь впавших в телестасис. Но ведь так было не всегда. Когда-то в лечении психозов врачи использовали радикальное средство, родственное хирургии, — шок. Электрический, химический, медикаментозный. Может быть, прибегнуть к этому сейчас?

— Валяйте, если вам так легче. Предпочитаете убивать душу, оставляя жить тело? — презрительно фыркнул Кричевский. — По мне, это одно и то же: они все равно станут овощами, лишатся ощущения собственного «я», своих чувств. По-моему, это ничем не отличается от заурядного убийства. Раз вам так проще, пожалуйста. Главное, не сидеть сложа руки.

— С вашего позволения, — проверещал Ямагата, — по-моему, вы правы. Но существуют иные, не менее важные факторы. Сами мы не сможем осуществить этот план. Придется убедить соответствующих людей. А убедить их покуситься на душу, не трогая тело, будет, наверное, легче. Хотя с чисто этической точки зрения разница, наверное, невелика. Нам предстоит принять нелегкое решение. Позвольте выступить с предложением, господин председательствующий: давайте какое-то время поразмыслим на эту тему. Может быть, объявить перерыв и возобновить дискуссию завтра?

Во взгляде Риана, обращенном на японца, не читалось ни единой мысли. Он встряхнулся, выходя из транса, и слабым голосом ответил:

— Согласен. Если таков единственный ответ, который мы можем предложить, то необходима уверенность, что альтернативы не существует. Вправе ли мы так поступить? Хватит ли у нас мужества сделать такое предложение президенту? Пока что я в этом сомневаюсь. Давайте соберемся завтра в десять утра.

После этой тирады Риан выбежал из зала, словно его тошнило. Некоторые приглашенные тоже поспешили удалиться. Оставшиеся разбились на небольшие группки, обсуждая нелегкое решение.

Стэнли подошел к Селме, редактировавшей свои записи. Он был потрясен и испытывал состояние, близкое к ступору. Уничтожение — прекращение жизни всего организма или только мозга — трех процентов человеческой расы было слишком ужасным «методом лечения». Тем не менее его не покидало отвратительное чувство, что иного варианта не существует: только так можно помешать водовороту телестасиса поглотить весь род людской. Ведь мощь телестасиса возрастала не по дням, а по часам. Сколько времени сможет противостоять этой напасти даже самый здравомыслящий человек? Раз телестасис представляет собой реальную угрозу для всего человечества, то разве вправе они шарахаться от любого средства, даже самого бесчеловечного, коль скоро оно сулит избавление? Стэнли все больше укреплялся в страшной мысли, что решение будет именно таким.

Вечером он повел Селму прогуляться в небольшой парк на втором уровне. В парке было тихо, лишь изредка вскрикивала ночная птица да раздавался смех гуляющих. Темноту прорезал только неяркий свет, указывающий направление тропинок. Люди больше не боялись темноты.

Они долго гуляли, потом нашли скамейку и присели. Стэнли откинулся на подушки, Селма положила голову ему на плечо и позволила обнять себя. Они сидели молча, слушая, как играет листьями ветерок, и вдыхая аромат цветов, наполняющий воздух. В этой безмятежной обстановке забылся даже грозный напор телестасиса.

Но так продолжалось недолго. Вскоре Селма поежилась, выпрямилась и сказала:

— Объясни мне, Стэн. Я не понимаю… Почему телестасис так опасен?

— Что ты имеешь в виду? — неохотно спросил Стэн.

— Почему люди впадают в транс? Почему теряют способность думать? Казалось бы, телепатическое соединение должно только способствовать мыслительному процессу. Почему же вместо интенсификации мозговой деятельности наступает ее паралич? Смотри: увеличение компьютера делает его мощнее. Разве с мозгом не происходит того же?

— Говоря о компьютере, всегда нужно помнить, чего именно ты ждешь от его усовершенствования. Маленький переносной компьютер тоже выполняет все необходимые операции почти с той же скоростью. Единственное его отличие от суперкомпьютера — количество обрабатываемой информации. Как быстро он ее принимает и как быстро выдает ответ? Как быстро становится доступным хранимая единица информации? Вот ключевые вопросы. Телестасис быстро принимает информацию — ведь в него входит столько глаз, ушей, нервных окончаний, но эффективность усвоения равна нулю. Все сливается в одну массу, в которой пропадают отдельные элементы. Передача данных тоже становится невозможной: ведь все рты и приводящие их в действие нервы связаны воедино.

А ведь мы еще не ответили на самый главный вопрос. Мышление — это взаимосвязь накопленной информации. Представь, может ли одно тело, именуемое телестасисом, управлять столькими единицами памяти? Как это происходит в мозгу? Информация, накопленная в памяти, кодируется и в таком виде становится доступна. Мы только приступаем к расшифровке этих кодов, но уже кое-что о них понимаем. Не существует двух индивидуумов, пользующихся одинаковой системой кодирования. Сходство встречается, и очень часто, но полное совпадение никогда. Представим, что телестасис «хочет» поразмыслить, скажем, об электрогенераторе. Он шлет некий код, являющийся верным для одного-единственного индивидуума, и память этого индивидуума высылает в ответ требуемую информацию.

Но память другого откликается иначе — информацией об энергии Солнца. Третий полностью добавляет свои познания о метаболизме растения. Путаница накапливается, наступает полный хаос. В такой обстановке не возможна ни одна связная мысль.

— Гм-м… Наверное, ты прав, — отозвалась Селма. — Но почему телестасису не завести собственный код? Тогда он мог бы по крайней мере контролировать то, что испытал сам.

— Я думал об этом, — сознался Стэн. — Может, когда-то это и произойдет. Но пока что рост слишком стремителен. Наверное, это, как ребенок до рождения: он тоже быстро растет, в его мозгу устанавливается такое количество новых взаимосвязей, что он не в состоянии научиться пользоваться своим мозгом. Неродившийся младенец ничего не может запомнить — во всяком случае, так, чтобы из этого вытекала какая-то польза для его последующего сознательного существования. Слишком быстро все изменяется. Может, и с телестасисом происходит нечто подобное?

— Младенец во чреве человечества, — закончила за него Селма.

— Вот-вот… — грустно согласился Стэн. — Младенец с заранее предрешенной судьбой. Ему суждено убить свою мать, причем еще до того, как он научится жить самостоятельно, и тем совершить самоубийство.

Оба замолчали. Все так же, храня молчание, они встали и побрели назад. Они держались за руки, но сердца обоих были полны печали.

* * *

Заседание началось в назначенный час. Риан, занявший председательское кресло, выглядел осунувшимся, словно провел бессонную ночь. Он объявил заседание открытым, и люди, прежде молчавшие, взялись без видимого продвижения вперед повторять то, что уже прозвучало накануне.

После обеда Кричевский не выдержал.

— Хотелось бы мне знать, зачем мы здесь сидим и переливаем из пустого в порожнее? Ведь никто из вас не может предложить ничего нового! — Он уже не говорил, а ревел, глаза сверкали, борода встала дыбом. — Давно ясно, как следует поступить!

— Прошу меня извинить, но не слишком ли вы торопитесь? — спросил Ямагата. — Ведь это далеко не простой вопрос. У всех нас есть родные и друзья, ставшие жертвами телестасиса. А вы предлагаете обречь их на гибель!

Кричевский сгорбился, замолчал и наконец произнес:

— В телестасис угодила моя жена. Единственная женщина, которую я любил. Но ее больше нет. Она мертва. — Его голос дрогнул. — Моя маленькая Соня лежит неподвижно, как труп, ее лицо ничего не выражает. Говорю вам, это смерть! Сейчас, в эту минуту, она мертва, хотя вы зовете это жизнью. Ее уже нет. Я реалист и не верю в сантименты.

— Месье, — молвил Ренуа, — мы вам искренне сочувствуем. Вероятно, вы правы. Вероятно, нет смысла обсуждать все это в десятый раз. Мы и так знаем, как следует поступить, ибо другого выхода нет. Наверное, эта мысль посещала и самого президента. Подозреваю, ему заранее известно, каковы будут наши рекомендации. И все же взглянуть в лицо истине нелегко, а исполнить такое решение еще труднее. Давайте признаем, что иного способа нет. Давайте согласимся, что телестасис надо уничтожить, устранить. Это не закрывает, а только открывает тему: как такое сделать, как организовать. Обсуждая подобные вопросы, мы привыкнем к самой этой мысли.

— Неужели все как один согласны? — Риан вскочил. Его лицо, даже губы стали белыми, как мел. — Неужели никто не может предложить ничего, кроме массового истребления? — Он налег на стол. Его лицо собралось в морщины, тело сотрясала дрожь. Внезапно голова его откинулась, ноги подкосились, руки вытянулись по швам. В зале возникла паника: люди повскакивали с мест и в ужасе отшатнулись. Телестасис!

— Отец! — закричала Селма и попыталась удержать падающее тело. В мозгу Стэна раздался тот же крик, только еще более громкий, отчаянный, страшный. Он не прервал своей мысли. С пронзительным ощущением, что он поступает так, как давно надо было поступить, он ринулся в сознание Риана, цепляясь за исчезающие на глазах нити его индивидуальности. Откуда-то издалека до него донесся крик Селмы:

— Нет, Стэнли! Только не ты!

Но он не остановился.

Стэнли оказался в извилистом тоннеле; навстречу ему неслась темнота. Он чувствовал, как растворяются его собственные мысли, как ревущий ветер грозит развеять саму его душу. То был распад, сопровождающийся осознанием гибели.

СЕЛМА. Эта мысль была ясной, острой. В ней одной сосредоточилось все его сознание. КАК? ПОЧЕМУ? Уже спрашивая, он знал ответы. Она находилась здесь, с ним. Позади нее проступали Кричевский, Ямагата, плохо различимый Ренуа. То была живая цепочка над водоворотом. Риан, Стэнли, Селма, Кричевский, Ямагата… Им было все труднее сопротивляться вихрю, тянущему их вниз. Ниточка, удерживавшая их на весу, растягивалась и становилась тоньше на глазах. Мгновение — и она лопнет…

Лопнула! Он стал сразу многими и увидал… Зрелище было лишено смысла. Он услыхал… Каждый звук отдавался разнообразным эхом разной силы. Смысла не было и в этом.

Хотя… Да или нет? Да, смысл был. Он разглядел стол — искаженное, донельзя абстрактное подобие стола. То был стол-куб, видимый сразу со многих углов. В дальнем конце стола сидел человек — он сам. Собрав остаток сил, он ринулся в этого человека.

Борясь с обмороком, он опасливо огляделся. Селма, дрожа, заняла свое место, Риан сидел на полу и ошалело крутил головой, Кричевский вытирал пот со лба, Ямагата изучал свои руки, забыв про ритуальную улыбку, Ренуа комкал сигаретную пачку.

— Ну, старина, — проговорил кто-то, но Стэн был слишком слаб, чтобы определить, кто именно, — напугал же ты нас! Мы уже решили, что ты нас покинул. — Эти слова показались Стэнли ужасно забавными, и он мысленно покатился со смеху. Его плечи заходили ходуном; еще немного — и он потерял контроль над собой, согнулся пополам и разразился безумным хохотом. При этом он сознавал, что ему вторят остальные. До слуха донесся чей-то голос:

— С ума сошли! Что тут смешного?

Взяв себя в руки, он оглядел соседей. Их мысли потянулись к нему — удивленные, испуганные.

«Что это было?» — мысленно спросил Кричевский.

«Случайность или открытие?» — беззвучно подхватил Ренуа.

«Не знаю, — ответил им Стэнли. — Мы на что-то наткнулись. Так и подмывает предложить попробовать еще раз, чтобы получше разобраться».

«Я старый человек, — настигло его телепатическое послание Ямагаты, — и предпочитаю считать себя философом. Я сочту личным несчастьем, если не узнаю об этом больше».

Остальные присоединились к нему, даже Риан, хотя его раздирал страх.

«Тогда вперед!» — позвал он, посылая им свою мысль и чувствуя их мысли, адресованные ему и друг другу. Он попытался погрузиться сразу во всех — и внезапно попытка увенчалась успехом. Он снова увидел стол-куб сразу с нескольких углов, услышал разложенные звуки, удивился странным сигналам, посылаемым его осязанием. Он чувствовал общее сознание, которое было частью его и частью которого был он сам. Он понимал, в каком напряжении находился Риан, как он опасался провала, считал себя обреченным. Он познал боль Кричевского, его любовь к жене и горечь, оставленную в душе ее уходом в телестасис. Еще оказалось, что Селма любит его так сильно, как он и не подозревал. Он проник в самую суть всех шестерых.

Его охватило чувство своего могущества, огромный восторг. Но где мысли? Он сделал попытку хоть о чем-то помыслить, но потерпел фиаско. И все же чувство небывалого довольства превосходило все остальное. Борясь с сожалением, он усилием воли вернулся в свое тело.

— Кто-нибудь соблаговолит объяснить мне, что происходит? — взмолился один из присутствующих жалобным голосом.

— Извольте, — откликнулся Ямагата. — За происходящее несет ответственность господин, сидящий в конце стола. Думаю, честь представить необходимые объяснения принадлежит ему.

— Что ж… — изрек Стэнли и тут же стал центром внимания. — С одной стороны, все просто, с другой — сложно. Видите ли, мы — господа Риан, Ямагата, Кричевский, Ренуа, мисс Риан — построили собственный телестасис…

— Верно, — вставил Риан. — Я побывал в телестасисе, и Стэнли вернул меня назад. Внезапно передо мной появилась мысль Стэнли. Я попытался за нее уцепиться, но тщетно: она меркла, превращалась в ничто. Потом раздался какой-то щелчок, и вместо бурного потока я оказался в… Словом, ощущение стало совсем другим.

— Вот как смотрю на это я, — продолжил Стэн. — Телестасис — это огромный водоворот. Мы висели над ним. Потом он перестал нас затягивать, и мы угодили в другой водоворот, поменьше — свой, отдельный. Он так мал, что в нем мы не потеряли контроля над собой. Каждый из нас сохранил ощущение собственной личности. Мы смогли по собственной воле освободиться и снова обрести индивидуальность. Восхитительное ощущение!

— Действительно! — просиял Ренуа. — Никогда еще я не чувствовал подобного восторга! Какая власть, какая мощь!

— Власть над чем? — спросил кто-то. Француз пожал плечами.

— Конкретно — ни над чем, — сказал Стэн. — Пока это просто власть, и нам еще предстоит научиться ею пользоваться. Пока что микротелестасис, если вы согласны так это называть, — это нечто новое, требующее изучения. Нам надо собрать нашу память, организовать мышление. Когда это произойдет, мы добьемся успеха.

— Все это весьма интересно, — изрек напыщенный англичанин, — но мы, кажется, обсуждали, как быть с телестасисом. Давайте не будем отвлекаться на психологические авантюры. Перед нами по-прежнему стоит центральная проблема.

— Ошибаетесь! — пророкотал Кричевский. — Эти авантюры, как вы выразились, уже сняли центральную проблему. Я больше не боюсь телестасиса.

Стэнли вздрогнул: а ведь русский прав! Он по-прежнему слышал рев телестасиса, но дверца в мозгу, удерживавшая его страх, теперь распахнулась. За нею находился телестасис. Он мог выйти на берег кипящей реки и наблюдать за водоворотом — с жалостью, любопытством, но без прежнего страха.

— Да! — вскричал он. — Мы действительно нашли решение. Это как прививка: организм получает слабую, контролируемую дозу инфекции, чтобы впредь знать, как справиться с настоящей болезнью. Только перед нами не болезнь: телестасис губителен, микротелестасис — нет. Действует он так же, и тот, кто побывал в микротелестасисе, получит «имунную защиту» от настоящего.

— Верно! — восхищенно подхватил Риан. В первый раз со вчерашнего дня он смог перевести дух и светился от радости. — Двадцать лет я не чувствовал себя в такой безопасности, как сейчас. — Он уже мог планировать дальнейшие действия. Сначала все погружаемся в микротелестасис, делаем себе, так сказать, прививку, потом выходим обратно все вместе и беремся за остальных. Это продолжается до тех пор, пока весь мир не вздохнет с облегчением. Вот и ответ на угрозу всеобщего телестасиса!

— Да, вот и ответ! — повторил Кричевский воинственным тоном, но тут же смешался. — Мне пришло в голову… Как вы думаете, нельзя ли использовать это открытие для спасения людей, впавших в телестасис? — Теперь его взгляд был не яростным, а умоляющим.

Глядя на него, Стэнли понял, что имеет в виду русский.

— Не знаю, — тихо ответил он. — Но надежда есть. Мы попытаемся. Когда все это примет должный масштаб, когда наберется достаточно людей, знакомых с микротелестасисом, мы попробуем.

Все присутствующие согласно закивали. Глядя на них, грозный Кричевский с трудом сдержал слезы.

— Прошу прощения, — напомнил о себе Ямагата. — Меня посетила последняя интересная мысль. Все мы собрались здесь благодаря колоссальному кризису, вызванному телестасисом. Причиной кризиса, как мы с вами знаем, послужила реакция Кейли-Стимпсона, превратившая землян в расу телепатов. И я — полагаю, не я один — ломаю голову, почему это произошло? Как случилось, что у человечества появилась такая потенциально смертельная особенность — эта самая реакция Кейли-Стимпсона, ведущая к телестасису? Ведь в нем заключен заряд самоубийства всего человеческого рода, а сам по себе он бесполезен. Вот какие мысли давно не дают мне покоя.

Теперь, однако, я должен пересмотреть свои убеждения, ибо возможности, заключенные в микротелестасисе, попросту безграничны. Трудно обозреть сразу все, можно только поразиться открывающемуся диапазону. Не означает ли это, что реакция Кейли-Стимпсона всегда была направлена именно на микротелестасис, тогда как полный телестасис — всего лишь отклонение от столбовой дороги?

Если так, то, открыв микротелестасис, мы нащупали путь эволюции к Человеку Будущего. Будем же считать иронией истории, что стартовой площадкой для открытия послужило явление небывалой смертоносной силы — телестасис!

Поразмыслив в тишине над словами японца, Стэн пришел к выводу, что он прав. Из планетарной беды и впрямь родилось спасение рода человеческого. И не насмешка ли это мироздания — гибель и спасение, произрастающие из общего корня?

Перевел с английского Аркадий КАБАЛКИН.

Итак, ключевое слово — прививка. Быть может, некоторые читатели будут разочарованы подобным решением задачи, но мы ведь предупреждали, что рассказ представляет собой традиционную НФ семидесятых, когда искали логичные, а не извилистые решения. И в этом смысле «телепатическая прививка» против болезни представляется наиболее простым и убедительным ответом, на который оказался способен именно врач, причем врач-психиатр.

Осталось назвать имена победителей, разгадавших замысел автора: И.Курехин (С.-Петербург), И.Самохвалов (Томск), А.Григорович (Минск), Н.Липягин (г. Подольск Московской обл.). Спонсор этого этапа конкурса — московское издательство «АСТ» — вручает призерам пять последних книг своих известных серий «Координаты чудес» и «Век Дракона».

А мы просим конкурсантов не расслабляться, ибо их ждет очередная задача. Вот ее условия.

Главный герой, провинциальный аптекарь, живущий в тихом городке, после внезапной болезни, похожей на грипп, начинает испытывать приступы непонятной рассеянности. Из поля зрения выпадают самые обычные вещи: может, например, «исчезнуть» очешница, которая, как всегда, лежит на журнальном столике, или портсигар, привычно уместившийся на камине. Предметы на месте, но персонаж их просто не видит, созывая всю семью на поиски. Желая помочь отцу, сын накрывает «пропадающие» вещи листками бумаги с надписью, что под ними, и аптекарь обнаруживает некую последовательность..

Продолжая «расследование», герой находит забытые семейные реликвии: кусок янтаря с мелкими вкраплениями, статуэтку древней богини, альбом с фотографиями… Пытаясь привести в надлежащий вид один из этих предметов, герой совершает неожиданное открытие…

Вопросы:

ЧЕМ ВЫЗВАНЫ СТРАННЫЕ СОБЫТИЯ В ЖИЗНИ ГЕРОЯ и КАКОЕ НЕВОЛЬНОЕ ОТКРЫТИЕ ОН СОВЕРШИЛ?

Поскольку вопросы имеют самый общий характер, дадим конкурсантам косвенную подсказку. Несмотря на «приземленный» антураж рассказа, его финал не менее глобален, чем только что прочитанное вами произведение М.Пеза.

Призером может стать не только конкурсант, отгадавший авторский замысел, но и тот, кто предложит оригинальную, логически непротиворечивую версию, вытекающую из условий задачи.

Разыгрывается пять призов — комплект книг издательства «АСТ».

Ответы принимаются до 10 июня 1999 года.

Крупный план.

Александр Ройфе. Анатомия справедливости.

Блистательный и неожиданный роман написал волгоградский фантаст Евгений Лукин. Блистательный — потому что его «Зона Справедливости» (совместный выпуск издательств «АСТ» и «TerraFantastica») представляет собой литературный продукт высшего качества: персонажи произведения разнолики и жизненны, интрига захватывает, спектр решаемых автором задач простирается от бичевания сегодняшних социальных язв до размышлений о глобальных вопросах бытия. А неожиданный — потому что собственно фантастический элемент в романе минимален, к тому же писатель впервые позволил себе оставить несколько сюжетных линий незавершенными. Это, разумеется, вполне сознательный ход (во внезапную утрату одним из лучших фантастов страны профессиональной квалификации как-то не верится). Более того, ход очень смелый (у «Зоны Справедливости» не только подчеркнуто открытый финал — автор, рискуя вызвать читательский гнев, даже не дает однозначного объяснения описываемым событиям). Что ж, попробуем разобраться, оправданна ли такая смелость.

Действие романа разворачивается в крупном российском городе, в центре которого стоит старый дом. В одной из четырех его подворотен (остальные три закрыты для прохода) после полуночи воплощается в жизнь ветхозаветный принцип «Око за око, зуб за зуб». Выглядит это так: любой, кто оказывается в указанной подворотне в указанное время, на собственной шкуре ощущает физическую боль, которую причинил другим. Ты обычный человек? Отделаешься парой-тройкой подзатыльников и зуботычин. Ты хулиган? Тебя изобьют так, что родная мать не узнает. Ты убийца? Отправишься вслед за своими жертвами… Кстати, с гибели в подворотне криминального авторитета Полтины все и начинается. Чтобы дружкам покойного не мешали его поминать, створки ворот, установленных в соседних арках, разваривают, и неведомая сила, творящая «адекватную справедливость», вырывается в город…

С каждым днем она берет под контроль все новые и новые кварталы; от нее нельзя спрятаться за стенами зданий; постепенно расширяется временной диапазон ее действия. Однако неприятней всего то, что воздается не только подлецам, но и «насильникам поневоле» — наряду с убийцами умирают и милиционеры, и даже ветераны Великой Отечественной. Увы, причин происходящего мы так и не узнаем: автор, предложив на выбор несколько версий, обрывает действие в тот момент, когда в город вводят войска. Что ж, своя логика в этом есть. Так ли уж важно, «чем все закончится», если предельно ясна главная мысль произведения: справедливость, лишенная любви, перестает быть справедливостью. Примерно о том же некогда написал поэт: «Правда, сказанная злобно, лжи отъявленной подобна». К счастью, роман Лукина держится не только на вековечных истинах и хитросплетениях сюжета. Восхищает талант, с каким воссоздана реальная жизнь реальных людей. Куда бы ни занесла судьба главного героя, специалиста по компьютерной верстке Алексея Колодникова, — в квартиру гадалки, в тюремную камеру или во двор к соседям-доминошникам, — везде мы встречаем полнокровных персонажей, как и он сам. Вот его истеричная жена и сын, начинающий бандит, — под влиянием загадочных событий они оперативно «перековываются» в свидетелей Иеговы. Вот журналист — убийства в подворотне для него только возможность «раскрутить» свою газету. Вот электрик из «нехорошего» дома — с виду рубаха-парень, в критическую минуту он «линяет» из города, никого не предупредив о грозящей опасности… Самое удивительное, что автор не обличает, не упрекает этих героев в малодушии и эгоизме. Нет, он всегда любит их и пытается понять. И его отказ изображать мир при помощи двух красок — черной и белой — лишний раз свидетельствует о писательском мастерстве…

Да, но как же быть тем, кто не может смириться с мнимой «недоделанностью» романа? Тут два варианта. Либо ждите продолжения, надеясь, что его напишут. Либо придумайте это продолжение сами. В любом случае — вам зачтется.

Александр Ройфе.

Критика.

Рецензии.

Николай Басов.

НЕУЯЗВИМЫХ НЕ СУЩЕСТВУЕТ.

Москва: Армада, 1998. — 443 с. (Серия «Фантастический боевик»). 13 000 экз. (n).

МИР ВЕЧНОГО ПОЛДНЯ.

Москва: Армада, 1998. — 411 с. (Серия «Фантастический боевит). 20 000 экз. (n).

Басов — современный плодовитый автор. Его последние книги — пример того, как плодовитость порой влияет на качество произведения.

В романе «Неуязвимых не существует» автор предлагает очередную версию нашего общего нерадостного будущего. В «балканизированном» пространстве бывшего СССР власть поделена между маньяками-диктаторами, марионеточными парламентами и преступными группировками. На этом фоне разворачивается история героя-супермена, этакого «универсального солдата». Впрочем, он по-своему даже порядочен, если не сказать «человечен». Продажные спецслужбы крохотной Московии сдают героя харьковскому диктатору-киборгу. Эти обстоятельства определяют и дальнейшую схему развития сюжета. Кодекс воинской чести обязывает героя справиться с почти невыполнимым заданием, несмотря на то, что все — и свои, и чужие — стараются ему помешать. Попутно спецагент со звучным именем Валер решает возникающие промежуточные задачи — раздобыть деньги, прижав наркомафию; освободить жену, попавшую в лапы охранки; спасти непутевого друга-единомышленника, и т. п. Все эти задачи он решает с блеском, по ходу истребляя разнообразных мутантов, киборгов, андроидов, ментатов, механических псов, солдат противника и собственных продажных коллег. Этому способствует генетически присущая герою паранормальная способность на интуитивном уровне разбираться с замысловатой техникой будущего, размягчать кости, высвобождаясь из тюремных оков, и менять внешность. Если не считать сцены в харьковской тюрьме, где герой долго и со вкусом измывается над троллем-мутантом, в романе меньше крови и грязи, чем во многих мочиловках того же разряда.

Другая книга — «Мир вечного полдня» — лежит в иной грани. Сама по себе идея искусственной среды обитания не нова — достаточно вспомнить «Мир Кольцо» Ларри Нивена или «Град обреченный» Стругацких. Басов перенес в свой мир городок середины 60-х, со своими райкомами, парткомами и спецслужбами. Это могло бы послужить источником веселых придумок и полупародийных ситуаций. Но единственный удачный розыгрыш состоит в том, что автор до самого конца заставляет читателя теряться в догадках, что же перед ним — серьезный роман или пародия. Если воспринимать всерьез, то мы столкнулись с уникальным явлением — ностальгически-трогательной фантастической робинзонадой. Судя по стилистике, дидактике и манере «подавать» ключевые идеи в форме диалогов или популярных лекций, она прорвалась к нам из тех же 60-х. Разве что тогда в подобных эпопеях, проходивших в Детгизе под рубрикой «Для младшего и среднего школьного возраста», райкомовское начальство было хорошим, а теперь — наоборот, плохое, да и сам коммунизм вовремя прозревшие герои кроют почем зря. Отважные подростки, соскочившие на страницы романа прямиком из назидательной, еще «достругацкой» приключенческой литературы, спорят с нехорошим капитаном ГБ, сражаются с гигантскими богомолами и устанавливают контакт с трехногами, которых автор, сославшись, впрочем, на Уиндема, называет триффидами.

Если не слишком придираться к логике и стилю повествования, это целомудренная детская фантастика былых времен с четкими понятиями о добре и зле и стандартным набором «ужасных опасностей и страшных приключений». Вопрос только в том, насколько заинтересуют приключения Ростика и его друзей нынешних подростков, взращенных в лучшем случае на Бэтмене и Кинг-Конге?

Мария Галина.

Джон Бонансинга. Черная Мария.

Москва: ACT, 1998. — 448 с. Пер. с англ. В. Львова. 7000 эк. (n).

«Черная Мария» — это название грузовика. Но это хороший грузовик, потому что на нем едет хороший парень и его хорошая напарница. А есть еще плохая машина, поскольку в ней сидит старая ведьма, практикующая вуду и прочую дрянь. Эта самая ведьма наложила заклятие на одного человека, который теперь не может остановиться, иначе умрет. Вот он и колесит по американским дорогам, пока бензин не кончится. Такова экспозиция романа. А дальше все, как водится — дальнобойщик Лукас и его сменщица Софи Коэн случайно выходят на связь с несчастным, обреченным на непрестанное движение, и пытаются помочь ему. Однако при первом же контакте и на них переходит проклятие, поэтому, как только скорость снижается ниже определенного предела, возникают убийственные боли…

Словом, возьмите старую вещь Кинга «Кристина», смешайте ее с более свежим фильмом «Скорость», добавьте для вкуса немного из «Кэндимена» — и у вас получится «Черная Мария».

Мы знаем, как трепетно американцы относятся к своим автомобилям, но фетишизация достигла, кажется, высот маразма. Что самое забавное — при всем идиотизме сюжета роман читается на одном дыхании, а по прочтении возникает ощущение, будто только что просмотрел фантастический фильм. Крепкий ремесленник порой лучше занудного экспериментатора.

Павел Лачев.

Джулия Джонс. Измена.

Москва: ACT, 1998. — 640 с. Пер. с англ. Н. И. Виленской — (Серия «Век Дракона»). 10 000 экз. (n).

Быть может, любителям фантастики такой комплимент покажется несколько сомнительным, но одно бесспорно: Джулия Джонс творит в лучших традициях литературы реалистической. И дело не в отсутствии фэнтезийного антуража — его в романе предостаточно, — просто сказочный мир отступает на второй план, и читатель, затаив дыхание, следит за героями. Не теми, что Герои-без-страха-и-упрека, а просто героями, для которых грязь, кровь и предательство — естественная среда обитания. Ведь мир Джонс — это не идиллическая утопия и не арена для нескончаемых побед добра над злом.

Безумная ненависть принца Кайлока, которую он испытывает ко всем без исключения представительницам прекрасной половины, получает прямо-таки фрейдистское объяснение. Действительно, наследный принц не имеет ни малейшего отношения к правящей династии Харвеллов, так как его царственная мать не отличалась особой щепетильностью в отношениях с мужчинами.

Тем легче Кайлоку устранить единственное препятствие на его пути к трону — но будь король и его настоящим отцом, рука принца все равно бы не дрогнула над спящим. И это лишь начало в бесконечной цепи предательств и измен, превращающих правление Кайлока в царство зла.

Однако не Кайлок является воплощением зла. Зло — в душах людей. Зло, которое доблестные герои предпочитают игнорировать, скопилось на острове Ларн. Там молодых парней превращают в оракулов, обрекая их ради священного дара пророчества на медленную и мучительную смерть и сумасшествие.

Именно Ларн породил Джека — пекаря, писца и солдат, который в свой темный час рождения получил необузданную силу стихийной магии; он сам не в силах совладать с ней. Это его крест и его единственное оружие. Основной конфликт романа Джулии Джонс — не борьба добра и зла, ибо добра в ее мире не наблюдается. Это столкновение двух зол, меньшего из которых нет, а победа способна принести лишь разочарование.

Константин Белоручев.

Алекс Орлов. Операция «Одиночество».

Москва: Армада, 1998. — 537 с. Пер. Д. Варунина — (Серия «Фантастический боевик»). 12 000. (n).

Был в свое время такой жанр — книга «про войну». И кино — тоже «про войну». Ребятишки, размахивая руками, показывали потом друг другу — «А этот ему — тра-та-та-та! А он — его — бабах!! А в это время эти из кустов — тиу-тиу-тиу!» Да простит меня читатель, но так ярко вспомнить детство заставила меня именно книга простого американского парня Алекса Орлова. Столетия мирной жизни земной космической федерации прерваны внезапным вероломным нападением соседней империи (так и хочется написать — III Рейх и план «Барбаросса»). Весьма слабо готовый к войне военный космофлот Земли оказывает, однако, отпор — и война затягивается. Главный герой и четверо его спутников — пилоты Патруля — проходят всю войну от первого до последнего дня. Защита и перехват конвоев, рейды на вражеские базы, дежурство в патруле достигаются регулярной гибелью всех непостоянных членов команды (среднее время жизни — меньше одного задания, или 5–7 страниц). Основное внимание в книге уделено техническому оснащению противоборствующих сторон. Тщательно и с любовью выписаны все до единого типы истребителей, крупных кораблей, наземных машин, основных систем оружия. Если кто чего не понял — в конце книги приводятся ТТД — хоть зачет по ним сдавай. Опять-таки — какая же война без шпионов? Способ внедрения не блещет новизной — подстроенные побеги. Разоблачают всех. Для пущего эффекта и благородного негодования введена мясная ферма, на которой пленных людей откармливают на консервы. Что еще? Император врагов просто списан с Адольфа Гитлера, даром что с собачьей головой, как и вся его раса. Кстати, вспоминается легендарный призыв времен «культурной революции» в Китае — «Размозжить собачьи головы!».

Вот в эдаком ключе построен сюжет книги. В конце, правда, автор вспоминает, что надо бы побороться за мир — и списывает у Гаррисона некое иносущество, которое по своим внутренним соображениям (шумно-де ему) оказывается зачинщиком этой войны. Естественно, главный герой обычным ножиком режет главного гада на кусочки, и война кончается, а с ней и книга. Самое смешное, что все это читается легко и с интересом, написано динамично и неплохим языком. Даже обидно за простого американского парня: на что тратит безусловные способности?

Вадим Санджиев.

Кристофер Сташефф. Маг, связанный клятвой.

Москва: ACT, 1998. — 624 с. Пер. с англ. Е.А. Тарасова — (Серия «Век Дракона»). 4000 экз. (n).

Оригинальностью сюжета роман Сташеффа не отличается. По крайней мере, концепция параллельного мира, где несколько зарифмованных строк мгновенно превращаются в магическое заклинание, будто списана со всем известной трилогии Л. Спрэга Де Кампа и Ф. Прэтта, повествующей о приключениях Гарольда Ши. Вспоминается также и не менее знаменитая трилогия А.Д. Фостера о чародее с гитарой.

Итак, Мэт Мэнтрин, недоучившийся студент, находит свое призвание в магическом мире. Казалось бы, чего бы ему еще желать — пост придворного мага далеко не последнее место в королевстве Меровенс. Но тут, как всегда, все карты путает злодейка-любовь. Мэт без ума от своей повелительницы, королевы Алисанды. Никаких проблем вроде не должно быть: королева отвечает доблестному магу взаимностью. Но вот беда с этими королевами — подавай им короля, не меньше! Другой бы на его месте смутился и отступил, но Мэт бодро начинает поиски ближайшего вакантного престола. Поскольку такового в обозримой близости не предвидится, бесхозным объявлено соседнее королевство — Ибирия. Тем более что законная династия свергнута, и теперь Ибирией управляет черный маг. А с ним любому уважающему себя герою положено бороться.

Добиться руки даже принцессы нелегко, а когда речь идет о королеве, то подвиги во имя любви оказываются вообще за гранью реальности. Даже фантастической… При этом Мэту трудно рассчитывать только на собственную рифмованную магию — без войск Алисанды все равно не обойтись. Тем более что злобный и противный маг-узурпатор терроризирует соседние королевства всякой разной нечистью типа огнедышащих червей.

Но в самый ответственный момент Мэту на помощь приходит несуразный призрак короля свергнутой династии…

Константин Белоручев.

Лоуренс Уотт-Эванс, Эстер Фриснер. Корона на троих.

Москва: ACT, 1998. — 448 с. Пер. с англ. М.Б. Вайнштейн — (Серия «Век Дракона»). 13 000 экз. (n).

Без сомнения, Лоуренс Уотт-Эванс является одним из самых перспективных американских авторов. Он пишет легко и непринужденно, с искрометным юмором и, главное, знает, когда остановиться.

Талант Уотт-Эванса проявляется еще и в том, что писатель без труда находит оригинальные повороты для сюжетов, которые вряд ли считались новыми еще во времена Аристофана.

В обычной королевской семье произошло счастливое событие. Королева Артемизия, которой порядком успели надоесть похотливые притязания вечно пьяного царственного супруга, родила наследника. Однако это событие оказалось омрачено маленькой неприятностью — наследников оказалось трое. А согласно кровавым варварским законам это предзнаменование было настолько дурным, что избавиться следовало не только от тройни, но и от главной виновницы этого события.

В спешном порядке королева отправляет «лишних» младенцев, Данвина и Вулфрита, подальше от спившегося короля Гуджа. Как и полагается, дети попадают в приличную крестьянскую семью. Но практически сразу же эти малолетки исчезают…

Одним словом, вскоре ребята оказываются в самом центре головокружительных интриг, где переплетаются государственные интересы и родственные разборки. Их Уотт-Эванс описывает с присущим ему мастерством. И так — на протяжении полутора десятков лет и трех сотен страниц.

Казалось бы, все уладилось после смерти Гуджа. Новым королем должен стать Арбол, старший из троих.

Только вот во время коронации принц превращается в девушку. И вот тут начинает гудеть вся Гудрантия. Варварам-то подавай лишь короля!

Узнав про неожиданное появление царственной девственницы, в столицу заявляются сразу два дракона и тут же начинают делить долгожданный деликатес.

Разумеется, разрубить гордиев узел генеалогической неразберихи Уотт-Эвансу раз плюнуть. Спрашивается: на что иначе нужны были два молодца-богатыря, братцы царственной Арбол? Ответ правильный — как раз на этот случай. Тем более, что варвары согласны терпеть зараз двух королей, но не одну королеву.

Константин Белоручев.

Филипп Керр. Решетка.

Москва: ACT, 1998. — 480 с. Пер. с англ. В. Абашкина. 7000 экз (n).

Если читатель поверит аннотации к этому роману и, особенно, обложке — то наверняка решит, что перед ним традиционный «ужастик». Первые же главы укрепят его в этом мнении — новое здание, возводимое в неблагоприятном месте и без учета рекомендаций геоманта (хотя действие происходит в современной Америке, небоскреб построен с учетом пожеланий клиента), загадочные смерти и все такое… Но любителя хоррора постигнет жестокое разочарование: «Решетка» — добротный научно-фантастический роман, а все загадки и тайны получают вполне логичное объяснение (в рамках внутренней логики, разумеется).

Если кто-то видел не очень свежий американский фильм «Башня», то он смело может отложить роман в сторону. Правда, при этом он кое-что потеряет, поскольку в фильме отсутствуют многие нюансы противостояния персонажей своему «мучителю», а Митч, герой романа, все же более колоритный персонаж, чем хиппующий герой фильма.

Острый сюжет и динамика романа делают его не скучным для чтения. Мораль, однако, слегка притянута за уши — такую защищенную систему, о которой идет речь, всякие пустяки из строя вывести не могут, а рассуждения автора о некоторых современных научно-технических проблемах выдают его некомпетентность. О чем идет речь? Увы, достаточно одного-двух слов, и вся интрига станет прозрачной. А этого не может себе позволить ни один порядочный рецензент.

Павел Лачев.

Хроника.

Курсор.

«Ветер времени» одолел ветер перемен! Возродился легендарный волгоградский КЛФ «Ветер времени» — один из старейших клубов любителей фантастики в нашей стране. На первом заседании клуба его бессменный президент Борис Завгородний вручил писателю Евгению Лукину приз за вклад в фантастику.

К новому роману в жанре «космической оперы» приступил московский писатель Сергей Лукьяненко. Условное название — «Танцы на снегу». Одновременно он продолжает работу над второй частью известного романа «Холодные берега». С первой частью читатели могли ознакомиться в «Если» №  3 за прошлый год.

Хол Клемент — Великий Мастер! Ассоциация писателей-фантастов США в 1998 году присудила звание «Великого Мастера» Гарри Клементу Стаббсу, более известному под псевдонимом Хол Клемент. Торжественная инаугурация состоится в мае сего года в Питсбурге во время вручения премий «Небьюла». Хол Клемент, опубликовавший свой первый рассказ в 1946 году, известен нашим читателямкак автор твердой НФ по книгам «Огненный цикл», «Экспедиция «Тяготение» и др.

Рэй Брэдбери на московской сцене! Российский молодежный театр порадовал любителей фантастики «Марсианскими хрониками». Режиссер-постановщик Алексей Бородин представил на суд зрителей мрачный гротеск. Как утверждает режиссер, «Марсианские хроники» Брэдбери у него ассоциируются с «Бесами» Достоевского и «Окаянными днями» Бунина.

Два заседания клуба «Стожары» прошли в феврале. В первую пятницу месяца с любителями фантастики встретился московский писатель Владимир Покровский, лауреат литературной премии «Странник-98», полученной им за рассказ «Люди сна». Вторая встреча (в третью пятницу) была посвящена своеобразному творческому отчету главного редактора издательства «АСТ» Николая Науменко. Выяснилось, что, невзирая на известные экономические трудности в стране, издательство тем не менее намерено продолжать выпуск фантастики, в том числе и классики НФ.

Игрушки серии «Star Wars» предполагают пустить в продажу к премьере новых фильмов Лукаса. Четырехдюймовые фигурки персонажей первого эпизода по команде со специального микрочипа смогут разыгрывать сцены из фильма, при этом общаясь между собой.

«Дюна» возвращается в нормальном переводе! Наконец-то ценители творчества Фрэнка Херберта получат вполне адекватное представление о культовой саге всемирно известного фантаста. Одно московское издательство начинает переиздание «Дюны» в переводе П. Вязникова[4].

Премию имени Дж. Типтри-мл. получил Рафаэль Картер за рассказ с двусмысленным названием «Congenital Agenesis of Gender Ideation», опубликованный в антологии «Звездный свет-2». Премия выдается за научно-фантастическое или фэнтезийное произведение, посвященное проблемам взаимоотношений мужчин и женщин.

In memoriam.

7 февраля скончался один из самых знаменитых деятелей кинофантастики — режиссер Стэнли Кубрик (26.07.1928). Его шедевры «Доктор Стрейнджлав…» (1963), «2001: Космическая одиссея» (1968), «Заводной апельсин» (1971), «Сияние» (1980) явились вехами развития мирового кинематографа.

Агентство F-пресс.

Исполнилось 70 лет одному из самых популярных отечественных фантастов — Владимиру Дмитриевичу Михайлову. Уже его первые публикации — «Особая необходимость», «Черные журавли», «Люди Внеземелья» — в начале 60-х годов вывели Михайлова в ряды лидеров «Золотого века» советской научной фантастки. Большую популярность принесли ему произведения «Дверь с той стороны», «Сторож брату своему», «Тогда придите и рассудим» и другие романы из цикла о капитане Ульдемире. В 80-х годах Михайлов был главным редактором рижского журнала «Даугава», многие страницы которого в то время были отданы фантастике советских авторов. Последние книги Владимира Дмитриевича «Посольский десант», «Вариант «И», повесть «Путь Наюгиры», недавно опубликованная в «Если», свидетельствуют о том, что писатель не сдает своих позициий. Мы поздравляем юбиляра и желаем дальнейших творческих успехов!

Редакция.

Лаборатория.

Борис Стругацкий. Комментарии к пройденному (окончание).

(Окончание. Начало в №  11–12, 1998 г.; № №  1–2, 3, 1999 г.).

1985–1990 годы.

«ОТЯГОЩЕННЫЕ ЗЛОМ». Впервые над этим романом мы начали думать еще в октябре 1981-го, когда возникла у нас с братьями Вайнерами странная, нелепая даже, но показавшаяся нам плодотворной идея написать совместный фантастический детектив. Чтобы состоял этот детектив из двух частей — «Преступление» и, сами понимаете, «Наказание». Чтобы в части «Преступление» (условное название «Ловец душ») описывалась бы совершенно фантастическая и даже мистическая ситуация, как по некоему райцентру российской глубинки бродит никому не знакомый Бледный Человек и скупает живые человеческие души. Причем, никто не знает (да и знать не хочет), что это, собственно, означает вообще и как, в частности, понимать словосочетание «живая человеческая душа» в последней четверти двадцатого века. Писать эту часть должны были АБС — как специалисты по мистике-фантастике, а на долю Вайнеров приходилась при таком раскладе часть «Наказание», где Бледного Человека отлавливает милиция и соответствующие органы возбуждают против него уголовное дело. Что это будет за уголовное дело, в чем, собственно, можно обвинить «ловца душ» и по какой статье УК РСФСР судить, не было ясно никому из соавторов, и именно поэтому профессионалы Вайнеры очень всеми этими мистико-юридическими проблемами заинтересовались.

В ноябре 81-го придуманы были и Сергей Корнеевич Манохин, астроном (область интересов — теория двойных и кратных объектов во Вселенной), и маленький бледный человечек Агасфер Кузьмич Прудков, загадочный «ловец душ», и место действия — город Ташлинск, дальний аналог того райцентра Ташла (Оренбургской области), где АН и БН побывали в эвакуации в 1942—43 гг. И многочисленные определения души были выписаны про запас, и составлен был проект типовой расписки о передаче таинственному Агасферу Кузьмичу души («Особой материальной субстанции, не зависящей от тела», по определению Советского энциклопедического словаря). И многое другое было заготовлено для того, чтобы приступить к написанию части «Преступление» (она же — «Ловец душ»). Собственно, тогда был составлен подробный план этой повести вплоть до того момента, когда за Агасфером Кузьмичом приезжает милиция. Но на этом работа с «Ловцом душ» прервалась — АБС занялись «Хромой судьбой».

По записям в дневнике невозможно определить тот момент, когда «Союз четырех» распался окончательно и навсегда. Некоторое время в дневнике еще попадаются заметки, предназначенные вроде бы для «Ловца душ», но в дальнейшем использованные в «Хромой судьбе». Например: «У Манохина привычка — всем встречным и поперечным дает (мысленно, конечно) клички. «Ойло союзное». «Клепсидра»… Потом мы сосредоточились на «Хромой судьбе» целиком и полностью, затем взялись за «Волны», потом начали и закончили сценарий «Пять ложек эликсира», и только лишь в феврале 1985 года снова возник в наших рабочих записях Агасфер Кузьмич.

Во время встречи в Москве, которая началась 15 февраля 1985 года, обсуждается совершенно новый замысел: что стало бы с человечеством, если бы оно вдруг лишилось чувства страха. Плюсы и минусы страха. Определение страха… Генезис страха… Отдельные фразы: «Свита дьявола — смертные, но бесстрашные, как бессмертные… «Антихрист. Проба. Или уступил ангелу, уверенному, что все беды людские — от страха…».

Возникает и обдумывается даже такая идея: сделать повесть 3-й книгой «Понедельника…» Двадцать лет миновало, в Соловце возведен дом-небоскреб, все события описываются с точки зрения сына Саши Привалова — современного, практичного до цинизма, но тем не менее после окончания МГУ двинувшего «по магии» (против всякого желания отца). НИИЧАВО уж не тот, что раньше: «несуны» тащат все, что плохо лежит; процветает принцип «ты — мне, я — тебе»; на Кристобаля Хунту работают одни только зомби да капризные привидения; у Эдика Амперяна постоянно в ходу портативный реморализатор, а Хунта соорудил для своих нужд огромный, стационарный… И в этих вот условиях, приближенных к боевым, Кристобаль Хозевич во взаимодействии с Агасфером Кузьмичом проводят эксперимент по «обесстрашиванию» научного контингента. При этом выясняется: первое, что делают «обесстрашенные», — это перестают работать вообще… И итоговая запись 17.02.85: «Осознание огромного и безнадежного отставания от мирового уровня — во всем».

Очередная идея продолжить «Понедельник…» в очередной раз была отброшена. Но на протяжении всего 1985-го в дневнике идут записи, из которых видно, как АБС постепенно приближаются к окончательной формулировке новой своей литературной задачи.

«Поскребите любое дурное свойство человека, и выглянет его основа — страх». С.Соловейчик (НМ, 3, 1985) «Обстоятельная подготовка к Страшному Суду… Герой взят в качестве секретаря-переводчика, ему обещано исполнение желания изменение законов природы. Он заступается за человечество, и ему предлагают «искупить его грехи»… История нового Христа…» «Суд над человечеством. Разбираются случаи из жизни: подлость, низость, корыстолюбие, нищета духа. В т. числе странные истории из жизни японцев, новогвинейцев (каннибалов) и т. д. — другая мораль, другие нормы». «Имена Демиурга: Гончар, Кузнец, Ткач, Плотник… Гефест, Гу, Ильмаринен, Хнум, Вишвакарман, Птах, Яхве, Мулунгу, Моримо, Мукуру». И вот наконец:…у гностиков Демиург — творческое начало, производящее материю, отягощенную злом» (Е.М.Мелетинский, Миф. Словарь, т.1, стр. 366). «Вариант названия: ОТЯГОЩЕННЫЕ ЗЛОМ».

К этому моменту одна из линий романа становится нам ясна окончательно, и мы принимаемся ее активно разрабатывать и даже (начиная с 25 января 1986 года, в Ленинграде) писать. Это история Второго (обещанного) пришествия на Землю Иисуса Христа. Он вернулся, чтобы узнать, чего достигло человечество за прошедшие две тысячи лет с тех пор, как Он даровал людям Истину и искупил их грехи своей мучительной смертью. Он видит, что НИЧЕГО существенного не произошло, все осталось по-прежнему, и даже подвижек никаких не видно. И Он начинает все сначала, еще не зная пока, что Он будет делать и как поступать, чтобы выжечь зло, пропитавшее насквозь живую разумную материю, Им же созданную и так любовно слепленную много тысячелетий назад.

Наш Демиург совсем не похож на Того, кто принял смерть на кресте в древнем Иерусалиме — две тысячи лет миновало, многие сотни миров пройдены Им, сотни тысяч благих дел совершены, и миллионы событий произошли, оставив — каждое — свой рубец. Он сделался неузнаваем. (Обстоятельство, вводящее в заблуждение множество читателей: одни негодуют, принимая нашего Демиурга за неудачную копию булгаковского Воланда, другие — попросту и без затей — обвиняют авторов в проповеди сатанизма, в то время как наш Демиург на самом деле просто Иисус две тысячи лет спустя.).

Сейчас, листая рабочие дневники, я обнаружил вдруг, что совсем позабыл, оказывается, как писался этот наш роман! Оказывается, мы сначала почти до конца (а может быть, и не «почти», а действительно до самого конца) написали всю линию Манохин-Агасфер-Демиург и лишь потом вышли на идею заслуженного учителя города Ташлинска — Г.А.Носова — с его печальной историей современного Иешуа Га-Ноцри. Только 27 февраля 1987 года в дневнике появляется запись:

«40 лет спустя». Учитель, проповедующий права людей, живущих в свое удовольствие и никому не мешающих. Общество его ненавидит. Уходят ученики, грозят родители, директор, РОНО, Академия Педнаук. Мир 20… года».

А уже в середине марта приняты все принципиальные решения: история Демиурга и есть рукопись Манохина, «попавшая к автору от его Учителя, найдена при сносе древней гостиницы при обсерватории»; «все апостолы-соискатели предлагают улучшить человечество путем ампутаций»; Демиург ищет Великого Терапевта. «Все они хирурги или костоправы, и нет среди них ни одного терапевта» (парафраз слов умирающего генерала иезуитов из «Виконта де Бражелона»); история борьбы и гибели Настоящего Учителя становится сюжетным стержнем нового романа… Этот новый и окончательный вариант романа мы начинаем писать в конце апреля 1987 года, а последнюю точку в чистовике ставим 18 марта 1988-го.

Это был последний роман АБС, самый сложный, даже, может быть, переусложненный, самый необычный и, наверное, самый непопулярный из всех. Авторы, впрочем, считали его как раз среди лучших — слишком много душевных сил, размышлений, споров и самых излюбленных идей было в него вложено. Здесь и любимейшая, годами лелеемая идея Учителя с большой буквы — впервые мы сделали попытку написать этого человека, так сказать, «вживе» и остались довольны этой попыткой. Здесь старинная, годами лелеемая мечта написать исторический роман — в манере Лиона Фейхтвангера и с позиции человека, никак не желающего поверить в существование объективной и достоверной исторической истины («Не так все это было, совсем не так»). Здесь даже попытка осторожного прогноза на ближайшие сорок лет — пусть и обреченного изначально на неуспех, ибо нет ничего сложнее, чем предсказывать, что будет с нами на протяжении одной человеческой жизни (то ли дело строить прогнозы лет на пятьсот вперед, а еще лучше — на тысячу)…

Любопытно сегодня, с высоты последних лет XX века, смотреть на эти прогностические упражнения авторов, честно пытавшихся в меру своих сил и способностей нарисовать правдоподобную и по возможности содержательную картинку российской жизни третьего десятилетия. XXI века. Эта картинка рисовалась уже в самый разгар перестройки, когда нам ясно стало, что серьезные изменения неизбежны и надвигаются, но нам тогда и в голову не могло прийти, насколько радикальными они будут. Говоря сегодняшними терминами, АБС предполагали, что Россия (на самом деле, СССР, конечно) пойдет по «китайскому пути»: постепенная, очень медленная либерализация экономики под неусыпным контролем слегка реформированной, но по-прежнему всемогущей КПСС. Более радикальные перемены нетрудно было, разумеется, себе представить — и раскол Партии, и сам распад СССР, и даже новую гражданскую войну, — но почти инстинктивное неверие наше в резкие исторические переломы было слишком сильно. Такие переломы всегда казались нам возможными, но чрезвычайно маловероятными, и уж в особенности маловероятным всегда казался нам практически одномоментный (в историческом масштабе) развал могущественной государственной машины, создававшейся десятилетиями, основательно проржавевшей, конечно, абсолютно бесперспективной и уже начинающей сбоить, но еще вполне и до отвращения жизнеспособной и самодостаточной.

Мир, каким он у нас стал «сорок лет спустя», существенно отличается даже от сегодняшнего. Он гораздо более стабилен, спокоен, более сыт и доволен собой. Он менее свободен, но тоталитарность его не бросается в глаза — перестройка не прошла для него даром. Горком партии по-прежнему является в этом мире авторитетом номер один, но влияние его сильно смягчено и облагорожено по сравнению с годами застоя.

Короче говоря, попытка среднесрочного прогноза нам, скорее, не удалась. Но иногда, наблюдая нынешние события, эту страшную, роковую, холопскую тягу нашу к стабильности любой ценой, к пресловутому «порядку», к «твердой руке и железной метле», — наблюдая все это, я без всякого удовлетворения думаю: «Черт побери, а может быть, ошибившись в частностях, АБС угадали-таки конечный результат? Где, в конце-то концов, гарантия, что горком партии не вернется к нам опять на протяжении ближайшего поколения?..

«ЖИДЫ ГОРОДА ПИТЕРА, или НЕВЕСЕЛЫЕ БЕСЕДЫ ПРИ СВЕЧАХ». На протяжении многих лет Стругацкие мечтали написать пьесу. Первое упоминание об этой сладостной мечте я обнаружил еще в письмах начала 60-х.

27.12.61 — АН: Идея №  2 — мысль написать пьесу. Давай попробуем, а? На современную тему… Давай, Боря, а? А пьеса у нас с тобой преотлично бы пошла, уверяю тебя…».

Но мы не попробовали. То есть АН сам, на свой страх и риск, пробовал, и неоднократно. Но либо не удавалось довести до конца, либо удавалось, но получалось «типичное не то» — вроде пьесы «Без оружия» по мотивам «Трудно быть богом». Написанная АН практически в одиночку, на взгляд БН она совсем не удалась, и не стоит, наверное, жалеть, что она так и не увидела (кажется) сцены, хотя какие-то театры вроде бы за нее брались, что-то там колдовали, репетировали, но не получалось у них ничего с этой пьесой.

4.11.66 — АН: «…Перед спектаклем Высоцкий сводил меня познакомиться с Любимовым. Очень понравился он мне. И в частности тем, что попросил поработать для них. Мы ему страшно нравимся, родственные души. Он не навязчив, просто просит посмотреть его работы и подумать, получится ли у нас что-нибудь. Проклял я, что ты не в Москве. Надо выписать тебе командировку, чтобы ты приехал специально на театр. Пьесу будем писать!..

И Володя хорош (Высоцкий, то есть). Он бы отлично сыграл Румату».

Подобных писем от АН было получено множество. Но не получилось с этой пьесой, ничего не вышло и из наших попыток войти в контакт с театром и поработать для сцены; чем дальше, тем меньше оставалось у нас энтузиазма по этому поводу, и в конце концов мы, отчаявшись создать для театра что-нибудь путное, махнули рукой на эту идею, полностью сосредоточившись на киносценариях.

Похоже, сама судьба хотела, чтобы именно ПЬЕСА стала последней работой АБС.

Первые обстоятельные наметки, хотя еще вполне приблизительные, появляются в дневнике 6 октября 1989 года во время краткого наезда БН в Москву. Условное название — «Ночь страха». Уже есть среди будущих героев и еврей, получающий повестку, которая начинается словами «Жиды города Москвы!..» В общем и целом сюжет с первого же захода определился вполне, и даже последняя немая сцена была придумана — с непрерывно звонящим телефоном, на который все молча смотрят, и никто не решается взять трубку.

Первая половина названия — «Жиды города Питера» — была принята позже, а вторую мы позаимствовали из старых записей конца 1988 года. Собственно, идея пьесы возникла именно тогда: «1.12.88. Б. прибыл в Мск обсуждать ситуацию. Пьеса: «Веселенькие беседы при свечах».

Позднее кое-кто приписывал нам особую проницательность: АБС, якобы, предвидели и описали путч 1991 года. Это и верно, и неверно.

В самом конце восьмидесятых было уже совершенно очевидно, что попытка реставрации должна воспоследовать с неизбежностью: странно было бы даже представить себе, что советские вседержители — партийная верхушка, верхушка армии и ВПК, наши доблестные «органы», наконец, — отдадут власть совсем уж без боя. Гораздо труднее было представить себе ту конкретную форму, в которую выльется эта попытка повернуть вспять, и уже совсем невозможно было вообразить, что эта попытка окажется такой (слава Богу!) дряблой, бездарной и бессильной. Дракон власти представлялся нам тогда хромым, косым, вялым, ожиревшим, но тем не менее все еще неодолимым.

Другой вопрос казался нам гораздо менее тривиальным, когда мы писали свою пьесу: а нужно ли ИМ совершать путч вообще — двигать танки, вводить войска, сгонять арестованных на стадионы по методике генерала Пиночета? Может быть, вполне достаточно только припугнуть нас хорошенько, и все мы тут же послушно (с отвращением к себе и к своей судьбе, бормоча проклятия в адрес поганой власти, но послушно и безотказно, как всегда) встанем по стойке смирно?

В реальности оказалось намешано всего понемножку — и беззаветного бунта, и покорности, и равнодушия, и радостной готовности подчиниться, но одно АБС угадали точно: отношение к происходившему молодежи. Молодежь с удивительным единодушием сказала перевороту либо «нет», либо, в крайнем случае, «плевать!» И это было лучшим доказательством тому, что Старый мир прекратил существование свое в прежнем, привычном обличье. Новое поколение, ничего не зная о Новом мире, без колебаний отвергло Старый. Как это, впрочем, обычно и происходит с каждым новым поколением, только далеко не каждому поколению выпадает оказаться на взлете своем именно в эпоху перемен.

Мы закончили пьесу в начале апреля 1990 года, и уже в сентябрьском номере «Невы» она была опубликована. Своеобразный рекорд, однако. Напоследок.

Надо сказать, мы совсем не планировали ее для театра, и полной для нас неожиданностью оказалось, что пошла она широко: Ленинград, Москва, Воронеж, Новосибирск… Был момент, когда она шла в доброй дюжине театров. В Киеве ее (с разрешения авторов) поставили под названием «Жиды города Киева», в Ленинграде (или уже в Петербурге?) сделали остроумную публицистическую телепередачу, когда сцены из постановки перемежались вполне документальными разговорами на улицах Питера — наугад выбранным прохожим задавали вопрос, как бы они поступили, получивши повестку соответствующего содержания…

Было довольно много хлопот с названием. Звонили из разных театров, произносили речи об опасности антисемитизма, просили разрешения переменить название, оставить только «Невеселые беседы при свечах». Мы отказывали дружно и решительно. Название пьесы представлялось нам абсолютно точным. И дело здесь было не только в том, что название это перекидывало прочный мостик между страшным прошлым и нисколько не менее страшным виртуальным будущим. («Жиды города Киева!» — так начинались в оккупированном Киеве 1942 года обращения немецко-фашистского командования к местным евреям: приказ, собрав золото и драгоценности, идти на смерть). Ведь все наши герои, независимо от их национальности, были в каком-то смысле «жидами» — внутри своего времени, внутри своего социума, внутри собственного народа — в том же смысле, в каком писала некогда Марина Цветаева:

…Жизнь — это место, где жить нельзя:
Еврейский квартал…
Так не достойнее ль во сто крат
Стать Вечным Жидом?
Ибо для каждого, кто не гад,
Еврейский погром —
Жизнь…

Эти слова, написанные много лет назад, и по сей день остаются в значительной мере актуальными — как тогда, как всегда. И, мне кажется, так же и по тем же причинам все еще остается актуальной наша пьеса.

КИНОСЦЕНАРИИ. Некоторые из сохранившихся киносценариев представляются мне (и представлялись в свое время обоим авторам) неудачными — например, сценарий по «Жуку в муравейнике», опубликованный в свое время в журнале «Уральский следопыт». Некоторые безвозвратно утеряны: такие, скажем, как самый первый, писанный по роману «Страна багровых туч» еще в начале 60-х, или, скажем, сценарий «Бойцовый кот возвращается в преисподнюю», который мы делали для Одесской киностудии, — он был зарублен Госкино по стандартному обвинению в «экспорте революции» (именно из него впоследствии произросла повесть «Парень из преисподней»).

Обоих вышеназванных сценариев, впрочем, ни чуточки не жалко. А вот самый первый вариант сценария по «Трудно быть богом» — жалко. У него своя, со специфическими хитросплетениями и неожиданными поворотами история, его несколько раз начинали и бросали; были моменты, когда дело, казалось, совсем уже на мази: еще немножечко, еще чуть-чуть, и фильм начнут снимать… но каждый раз возникало какое-нибудь препятствие (иногда — вполне исторических масштабов, вроде вторжения в Чехословакию в 1968-ом), и все надежды рушились, и все вновь откладывалось до морковкина заговенья. Сценарий добрых два года влачился по всем Ленфильмовским инстанциям (от редсовета к худсовету), не пропуская ни единой. В обсуждениях его принимало участие множество людей, причем не только редакторы и кинокритики, но и знаменитые литераторы — Вера Панова, выступавшая «против» с резкостью и жесткостью, меня, помнится, поразившими, и Александр Володин, заступавшийся за сценарий решительно, блестяще и неизменно. Но в результате этих редакционных перипетий все без исключения экземпляры сценария (очень, на мой взгляд, недурного), который писался вместе с Алексеем Германом и специально для Алексея Германа, пропали безвозвратно.

Безвозвратно утрачены почти все варианты сценария фильма «Сталкер». Мы начали сотрудничать с Тарковским в середине 1975 года и сразу же определили для себя круг обязанностей. «Нам посчастливилось работать с гением, — сказали мы тогда друг другу. — Это значит, что нам следует приложить все свои силы и способности к тому, чтобы создать сценарий, который бы по возможности исчерпывающе нашего гения удовлетворил».

Я уже рассказывал и писал раньше, что работать над сценарием «Сталкера» было невероятно трудно. Главная трудность заключалась в том, что Тарковский, будучи кинорежиссером, да еще и гениальным кинорежиссером вдобавок, видел реальный мир иначе, чем мы, строил свой воображаемый мир будущего фильма иначе, чем мы, и передать нам это свое, сугубо индивидуальное видение он, как правило, не мог, — такие вещи не поддаются вербальной обработке, не придуманы еще слова для этого, да и невозможно, видимо, такие слова придумать, а может быть, придумывать их и не нужно. В конце концов, слова — это литература, это высоко символизированная действительность, совсем особая система ассоциаций, воздействие на совсем иные органы чувств, в то время как кино — это живопись, это музыка, это совершенно реальный, я бы даже сказал — беспощадно реальный мир, элементарной единицей которого является не слово, а звучащий образ.

Впрочем, все это теория и философия, а на практике работа превращалась в бесконечные, изматывающие, приводящие иногда в бессильное отчаяние дискуссии, во время коих режиссер, мучаясь, пытался объяснить, что же ему нужно от писателей, а писатели в муках пытались разобраться в этой мешанине жестов, слов, идей, образов и сформулировать для себя, наконец, как же именно (обыкновенными русскими буквами, на чистом листе обыкновеннейшей бумаги) выразить то необыкновенное, единственно необходимое, совершенно непередаваемое, что стремится им, писателям, втолковать режиссер.

В такой ситуации возможен только один метод работы — метод проб и ошибок. Дискуссия… разработка примерного плана сценария… текст… обсуждение текста… новая дискуссия… новый план… новый вариант — и опять не то… и опять непонятно, что же надо… и опять невозможно выразить словами, что же именно должно быть написано СЛОВАМИ в очередном варианте сценария…

Всего получилось не то семь, не то восемь, не то даже девять вариантов. Последний мы написали в приступе совершеннейшего отчаяния, после того как Тарковский решительно и окончательно заявил: «Все. С таким Сталкером я больше кино снимать не буду»… Это произошло летом 1977-го. Тарковский только что закончил съемки первого варианта фильма, где Кайдановский играл крутого парня Алана (бывшего Рэдрика Шухарта). Фильм при проявке запороли, и Тарковский решил воспользоваться этим печальным обстоятельством, чтобы начать все сызнова.

АН был с ним на съемках в Эстонии. И вот он вдруг, без всякого предупреждения, примчался в Ленинград и объявил: «Тарковский требует другого Сталкера». — «Какого?» — «Не знаю. И он не знает. Другого. Не такого, как этот». — «Но какого именно, трам-тарарам?!»— «Не знаю, трам-трам-трам-и-тарарам!!! ДРУ-ГО-ГО!»…

Это был час отчаяния. День отчаяния. Два дня отчаяния. На третий день мы придумали Сталкера-юродивого. Тарковский остался доволен, фильм был переснят. И вот именно тот сценарий, который мы за два дня переписали и с которым АН помчался обратно в Эстонию, был положен в основу фильма.

Кроме того, сохранился третий (или четвертый?) вариант сценария — он опубликован в НФ в 1981 году. И сохранился (чудом!) самый первый вариант — он известен под названием «Машина желаний», хотя, мне кажется, что самое первое, условное название было все-таки «Золотой Шар».

Мне кажется, знатокам и любителям как повести «Пикник на обочине», так и фильма «Сталкер» небезлюбопытно сравнивать, насколько первый вариант киносценария отличается от самой повести, а последний вариант — от первого.

Вообще говоря, история написания киносценария есть, как правило, история жесткого взаимодействия сценариста с режиссером. История беспощадной борьбы мнений и представлений, зачастую несовместимых. Сценарист, как мне кажется, обязан в этом столкновении творческих подходов идти на уступки, ибо кинофильм — это вотчина именно режиссера, его детище, его территория, где сценарист существует в качестве хоть и творческого, но лишь наемного работника.

На протяжении тридцати лет нам приходилось иметь дело с разнообразными типами, вариациями и разновидностями кинорежиссеров. Самый среди них распространенный — бурно-кипящий, говорливый, абсолютно уверенный в себе энтузиаст. Он стремителен. Он, как гром с ясного неба, возникает вдруг из небытия, обрушивает на автора ворох соблазнительнейших предложений и остроумных, льстящих авторскому воображению идей и так же стремительно, подобно молнии, исчезает опять в своем небытие — навсегда и без всякого следа. Таких у нас было множество.

Если же говорить о серьезных режиссерах, то они все были очень не похожи друг на друга. Они были такие же разные, как и их фильмы.

Андрей Тарковский был с нами жестким, бескомпромиссным и дьявольски неуступчивым. Все наши робкие попытки творческого бунта подавлялись безо всякой пощады. Лишь однажды, кажется, удалось нам переубедить его: он согласился убрать из фильма «петлю времени» (которую мы сами же для него и придумали — монотонно повторяющийся раз за разом проход погибшей некогда в Зоне бронеколонны через полуразрушенный мостик). Этот прием почему-то страшно его увлекал, он держался за него до последнего, и только соединенными усилиями нам удалось убедить его в том, что это банально, общеизвестно и тысячу раз «было». Он согласился наконец, да и то, по-моему, только оттого, что ему пришлась по душе наша общая идея: в Зоне должно быть как можно меньше «фантастики» — непрерывное ожидание чего-то сверхъестественного, максимальное напряжение, вызываемое этим ожиданием, и — ничего. Зелень, ветер, вода…

Александр Сокуров, снявший замечательный фильм «День затмения», был, напротив, мягок, уступчив, готов к компромиссам, его совсем нетрудно было убедить и переубедить. Сценарий проходил по начальственным инстанциям долго, трудно, даже мучительно, идиотские вопросы и рекомендации сыпались градом («Какие именно работы ведут ученые? Почему сверхцивилизация агрессивна? Убрать бытовые сцены и карлика!!!»). Авторы (теперь уже опытные, битые, многажды пытанные), скрипя зубами, переделывали сцены — режиссер оставался спокоен и тих. Просто он ТОЧНО знал, что там будет в конце концов и на самом деле — в его кино, в объективе камеры, на пленке, на экране. И когда настал момент, он предложил свой, выношенный и любимый вариант (сделанный для него Юрием Арабовым) и именно по этому сценарию отснял фильм — значительный, мощный, превосходный в своем роде, но очень далекий и от исходной повести «За миллиард лет до конца света», и от последнего варианта авторского сценария.

Мне приходилось работать с Григорием Кромановым («Отель «У ПОГИБШЕГО АЛЬПИНИСТА») — это был тоже человек, скорее, мягкий, но в то же время отнюдь не уступчивый. У него явно была своя позиция, свой образ снимаемого кино, и фильм в результате получился неплохой, особенно для тех лет. Жалко только, что не удалось нам убедить его отказаться от финальной «дьявольской гонки» роботов-андроидов на лыжах: нам казалось, что это невозможно снять сколько-нибудь достоверно — так оно, к сожалению, и вышло.

Безусловно интересно было работать с Константином Лопушанским. Но я знаю его, главным образом, по работе над фильмом «Письма мертвого человека», сценарий которого на девяносто процентов написал Вячеслав Рыбаков, а БН был там, скорее, на подхвате — «для придания весу». (Прекрасно помню несколько последних авральных дней, когда до окончания всех сроков остается всего ничего, киноматериал уже отснят, но еще не смонтирован, и совершенно непонятно, как его монтировать; начальство требует, чтобы фильм был антивоенным и «антиядерным», но чтобы в то же самое время ядерной катастрофы и духу не было; и вот мы втроем — Лопушанский, Ролан Антонович Быков и БН — трое суток подряд, по четырнадцать часов в сутки, сидим, запершись в номере Быкова в ленинградской «Астории», и думаем, и сочиняем, и мучаемся в поисках хитрого и одновременно простого хода, чтобы вырулить из тупика… Толку, впрочем, от этого мозгового штурма оказалось чуть; понадобился еще один мозговой штурм — с участием Арановича и Германа, — чтобы довести материал до ума.) А когда, много лет спустя, АБС написали сценарий «Туча» специально по заказу Лопушанского, дело не пошло — сценарий оказался «не тот», а как сделать, чтобы он стал «тот», ни авторы, ни режиссер так и не сумели придумать.

Аналогичная история произошла со сценарием «Пять ложек эликсира». Мы писали его специально для хорошего знакомого АН — белорусского режиссера Бориса (кажется) Ивченко. Я уже толком не помню, в чем там было дело — то ли Минская киностудия «Беларусь» заартачилась, то ли режиссеру сценарий не показался, но в результате фильм (под странным названием «Искушение Б.») был снят лишь несколько лет спустя совсем другим режиссером и на совершенно другой киностудии. Неплохой, между прочим, оказался фильм. Отличные актеры. Точная режиссура… Крепкая «четверка», на мой взгляд, что, согласитесь, немало. (Как говаривала наша мама, старая учительница: «Четверка — хорошая отметка. Ее надо заслужить».).

А вот с Константином Бромбергом мне работать не пришлось, я вообще едва с ним знаком. Первый вариант сценария по «Понедельнику…» был написан очень давно для студии Довженко в Киеве. Неплохой был сценарий, и сначала он пошел было в студии на ура, но потом там образовалось, как водится, новое начальство и объявило его издевательством и клеветой на советскую науку. А вот фильм «Чародеи» задумывался режиссером как мюзикл (песенки для него писал наш любимый Юлий Ким — я так и не понял, почему эти песенки не попали в фильм). Мюзикл получился недурной. Сначала он мне, признаться, не понравился, но посмотревши его пару раз, я к нему попривык и теперь вспоминаю его без отвращения. Кроме того, невозможно не учитывать простого, но весьма существенного обстоятельства, что на протяжении множества лет этот мюзикл регулярно идет по ТВ под Новый Год. Значит, нравится…

Я прикинул сейчас: за тридцать лет АБС написали в общей сложности десять полнометражных сценариев. Плюс добрую дюжину короткометражек и мультяшек. Плюс еще одну дюжину (насколько мне известно) полнометражных сценариев написали с нашего ведома и одобрения всевозможные сценаристы-доброхоты, среди которых были и любители, и матерые профессионалы. А реализовалось из всего этого многообразия потенциальных возможностей восемь фильмов — пять сняты были у нас и три за границей. Не густо. Правда, история пока еще не прекратила течение свое — регулярно на моем горизонте продолжают возникать (для того, чтобы тут же исчезнуть) энергичные энтузиасты со своими ультрарадикальными предложениями. Я наблюдаю за всеми этими перипетиями, разумеется, не без интереса, но ничего особенного от них более не жду. Вероятность появления действительно хорошего кинофильма невелика. А времена самой интересной (с Алексеем Германом) и самой плодотворной (с Андреем Тарковским) работы уже миновали, и думается мне, навсегда.

С.ЯРОСЛАВЦЕВ, или КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ОДНОГО ПСЕВДОНИМА. Почему, собственно, «С.Ярославцев»? Не помню. Понятно, почему «С»: все наши псевдонимы начинались с этой буквы — С.Бережков, С.Витин, С.Победин… Но вот откуда взялся «Ярославцев»? Совершенно не помню.

В нашей замечательной стране, где бухгалтерия не выдаст автору ни единого рубля гонорара без предъявления самых исчерпывающих сведений о паспорте, месте жительства и о количестве детей, — в этой удивительной стране нашей сохранить тайну псевдонима, казалось бы, совершенно невозможно. И тем не менее следует признать, что «загадка С.Ярославцева» выдержала испытание временем более чем удовлетворительно.

Разумеется, тысячи читателей почти догадывались, who is who, сотни были весьма близки к правильному ответу, но только, может быть, десятки знали этот ответ точно. Лично мне приходилось встречаться с четырьмя основными гипотезами по поводу личности С.Ярославцева.

1. С.Ярославцев — это А. и Б. Стругацкие, пытающиеся таким вот образом, с помощью псевдонима, продраться сквозь цензурно-редакторские рогатки.

2. С.Ярославцев — это А.Стругацкий без какого-либо участия Б.Стругацкого.

3. С.Ярославцев — это Б.Стругацкий без какого-либо участия А.Стругацкого.

4. С.Ярославцев — это некий молодой начинающий писатель Имярек, рукописи которого А. и Б. Стругацкие (из чистого альтруизма, во имя Литературы, Святой и Великой) «причесывают, доводят до кондиции, а затем — проталкивают в печать».

Помнится, мне доставляло известное удовольствие с непроницаемым лицом выслушивать такого рода версии, а потом отвечать в манере Рэдрика Шухарта: «Комментариев не имею… Это была такая забавная игра.

Но в том, как эта игра начиналась, не было абсолютно ничего забавного. Все три произведения С.Ярославцева были задуманы и разработаны в исключительно неблагоприятное и тяжелое для АБС время, в интервале 1972–1975 годов, когда новые договора не заключались, а те, что были заключены раньше, не исполнялись, перспективы и горизонты решительно затянуло туманом, и вопрос «Как жить дальше и зачем?» встал перед нами во всей своей неприглядной определенности.

В январе 1972 года мы начали писать сценарий мультфильма под названием «Погоня в Космосе». Сценарий этот сначала очень понравился Хитруку, через некоторое время — Котеночкину, но потом на него пала начальственная резолюция (в том смысле, что такие мультфильмы советскому народу не нужны), и он перестал нравиться кому бы то ни было. И вот тогда АН взял сценарий и превратил его в сказку. Так появился С.Ярославцев — девяносто процентов А.Стругацкого и десять процентов А. и Б. вместе взятых.

Примерно в то же время мы придумали сюжет про человека, сознание которого крутилось по замкнутому кольцу времени. В этом сюжете изначально было много любопытных позиций: тщетные попытки героя вмешаться в историю… предупредить генералиссимуса насчет войны… Жданова — насчет блокады… ну хотя бы родного отца — насчет ареста! Идея неслучайности, предопределенности, неизбежности истории мучала нас, раздражала и вдохновляла. Сохранилась запись в дневнике, относящаяся ко второй половине 1979 года: «Человек, проживший много жизней. Давно понял, что историю изменить нельзя. Сейчас находится в стадии активного альтруизма — спасает отдельных хороших людей. Но ничего в людях не понимает и спасает подонков и ничтожеств…» Ничего подобного напечатать в те времена, разумеется, было нельзя, и тогда АН взял этот сюжет и написал все, что только и можно было в те времена написать, — историю Никиты Воронцова. И это было второе произведение С.Ярославцева.

23 января 1975 года в нашем рабочем дневнике появляется запись: «Человек, которого было опасно обижать», и на другой день: «Имя ему — Кимм». Первый сюжет был разработан тогда же, причем достаточно подробно — хоть садись да пиши. Кроме Кимма, который обладал загадочной способностью помимо воли своей наносить ущерб людям, вознамерившимся нанести ущерб ему самому, были там у нас: гангстер Шевтц (наемный убийца), некий сенатор, ученый генерал из ВПК («генерал-чума»), священник, культурист-мазохист… Действие, вполне бурное и исполненное захватывающих приключений, должно было протекать в курортном городе некоей маленькой страны — не то Греции, не то Мальты…

В дневниках отдельные упоминания этой темы, идейки и предложеньица «по поводу», фразы, замечания, наметки встречаются неоднократно. Например: «Не сделать ли для ХС спец. главу — «Охота на василиска» — погоня за человеком, которого было опасно обижать» (самое начало 1984-го). А в самом начале 1986-го: «Василиск — человек, который страшно мстит обидчику, сам того не желая, инстинктивно, зачастую не зная об этом. Представить себе мир, где василиски редки, но обычны (как, скажем, мастера спорта или доктора наук)». В «Отягощенных злом» мы даже в какой-то мере реализуем образ такого «василиска»-громобоя, но все это — лишь скольжение по поверхности. До настоящего дела руки у нас все еще не доходят.

Основательно мы возвращаемся к этому сюжету снова лишь в мае 1990 года. В дневнике записано: «Обсуждали Несчастного Мстителя». И дальше: «Нужна биография НМ, с родословной, подробно. История, как человек обнаруживает в себе дьявола». Теперь нашего героя звали Ким Волошин, и главные события повести должны были разворачиваться сегодня, сейчас и у нас в стране. Никаких Греций, никаких Мальт, никаких сенаторов — заштатный российский городок, обком-райком, милиция, УКГБ… И должно было это все называться теперь «Бич Божий» — мы не знали тогда, что произведение с таким названием уже существует.

Мы обсуждали новый сюжет на протяжении всего 90-го года. Будь на то моя только воля, мы обсуждали бы его и дальше — мне казалось, что времени впереди еще навалом, куда спешить?.. АН думал иначе. Может быть, он что-то предчувствовал. Может быть, догадывался. Может быть, знал. Здоровье его уже заметно пошатнулось тогда, но он перемогся и заставил себя работать — сел и к началу лета 1991 года закончил последнее произведение С.Ярославцева «Дьявол среди людей». Третье и последнее.

Вот, по сути, и вся история этого псевдонима — короткая история длиною в двадцать, без малого, лет.

Vita brevis, ars longa.

С.ВИТИЦКИЙ. Происхождение этого псевдонима лежит на поверхности. Традицию основал АН еще в незапамятные времена. Надо было опубликовать под псевдонимом какой-то перевод, и АН выбрал «С.Бережков» — просто потому, что жил тогда на Бережковской набережной. Совершенно аналогично БН, живший на улице Победы, не мудрствуя лукаво, при необходимости варьировал все свои псевдонимы, перебирая соответствующую цепочку: «Победа — Виктория — Виктор — Витя».

Задуман «Поиск предназначения» был давно, но теперь нет уже возможности установить, когда именно. И нет возможности проследить даже основные этапы работы. Вот они — разрушительные последствия всеобщей компьютеризации: бумажные архивы исчезли, теперь все — на диске, и если нет предусмотрительно проставленной даты, то уже и не установишь, когда именно был написан тот или иной текст.

Последний раз я обращался к наброскам по поводу романа «ИЗ ПЕТЕРБУРГА В МОСКВУ» (название, естественно, условное) в конце июня 1991-го, но когда я эти наброски начал впервые делать, когда сама мысль о новой вещи появилась, теперь уже установить невозможно.

Многое из придуманного ранее вошло впоследствии в «Поиск предназначения», но сам этот роман начал формироваться заметно позже:

«…Человек обнаруживает (заподозривает), что некая сила ведет его по жизни, оберегая от опасностей и направляя в некоем (непонятном) направлении.

1941, август. «Взорвался» следователь, который вел дело Амалии Михайловны — хотел ее засадить, а ее судьба — спасти мальчика. С этого эпизода и начинается расследование.

1942, январь. «Счастливый мальчик». Людоед разорван в клочки, все думают, что от прямого попадания, но мальчик-то знает, что ни снаряда, ни осколка не было. Эта история прошла мимо следствия, но послужила толчком для понимания ситуации мальчиком.

1950, август. Поступление на физфак. Единственный преподаватель, который настаивал (и настоял бы!) на приеме, вдруг — у окна — разлетается на куски. Всех потом посадили за теракт, но герой в атомники не попал и, следовательно, уцелел.

1958, ноябрь. Страшно и непонятно («словно болт проглотил») погиб писатель Каманин (значительная фигура в Ленинграде), пришедший в восторг от его рукописи. И герой не стал писателем. На писателя и рукопись выходят через редакцию журнала «Красная заря», куда герой отнес рукопись. Рукопись — роман-воспоминание на тему «Как, собственно, удалось мне уцелеть?».

1965, декабрь. То же произошло с ученым, которому передал шеф героя по матинституту его работу. Ученый, побеседовав, решил двигать героя на международные конференции и «взорвался…».

И т. д., и т. п., и пр. По сути, это уже законченный план будущего романа. Последняя дата входа в этот файл — 27.12.92, после чего я, видимо, уже начал работать собственно над текстом.

Писался роман трудно и долго. Черновик закончен был в августе 1994-го и потом правился еще неоднократно в течение примерно полугода. Ко мне все время приставали (да и сейчас пристают время от времени) с вопросом, как мне пишется в одиночку. Ответы «трудно», «дьявольски трудно», «медленно и мучительно» вопрошающих не удовлетворяют. Я придумал несколько сравнений, вот самое точное из них: представьте, что много лет подряд вы с напарником пилите двуручной пилой огромное бревно, но теперь напарник ушел, вы остались в одиночестве, а бревно и пила никуда не делись, надо пилить дальше… Те, кому приходилось пилить толстые стволы двуручной пилой в одиночку, меня понимают.

Еще меня не раз спрашивали, а зачем, собственно, вообще понадобился Б.Стругацкому псевдоним? Предостерегали: псевдоним помешает коммерческому прохождению романа. Просили (издатели): нельзя ли где-нибудь на той же обложке под «С.Витицким» поставить хотя бы петитом «Б.Стругацкий»… Мне все эти разговоры были вполне понятны (время такое: продаются не столько книги, сколько имена), всем своим советчикам и просителям я искренне сочувствовал, но не мог позволить себе действовать по-другому.

Много-много лет назад мы с АН договорились, что каждый из нас, если случится публиковать что-либо серьезное в одиночку, будет делать это только под псевдонимом. АН следовал этому правилу неукоснительно, как же могу я позволить себе нарушить старый договор? И в то же время делать из своего псевдонима мрачную тайну я тоже отнюдь не собираюсь: каждый, кто хотел узнать истину, мог это сделать без каких-либо трудностей и хлопот.

Я очень рад, что С.Витицкому удалось не только начать, но и закончить свою работу. Ниоткуда не следовало, что это получится вообще, и уж совсем непонятно было, удастся ли, даже доведя свою работу до конца, сохранить приличный уровень. Кажется, удалось. Слава Богу. Но бревно никуда не делось — вот оно, всегда передо мной. И пила на месте. Надо пилить дальше. Однако, противу некоторых ожиданий, второй роман осилить в одиночку еще труднее, чем первый. Если подумать, ничего странного или удивительного здесь нет: типичный для начинающего писателя «синдром второго романа». Второй роман всегда писать на порядок труднее, чем первый. И если первый свой роман С.Витицкий писал — словно груженый воз перед собою толкал, то теперь это выглядит в точности так же, но только воз приходится толкать уже в гору.

И в заключение — некоторые итоги. Некие окончательные суждения о самой процедуре литературной работы, некие практикой доказанные теоремы, имеющие чисто прикладной характер. Если угодно — основные принципы и заповеди литературного труда, к которым АБС постепенно пришли и которым следовали по возможности неукоснительно. Кое-кто сочтет их самоочевидными или даже тривиальными, но тем не менее мне захотелось здесь и сейчас их заново и для всех сформулировать — по возможности кратко и ясно.

Первое. НАДО БЫТЬ ЩЕДРЫМ. Надо помнить, что щедрость — писательская щедрость, щедрость воображения — всегда окупается. Не надо бояться отставить идею, которая кажется дьвольски соблазнительной, но по какой-то причине сопротивляется своей реализации. Надо уметь отбросить ее без колебаний, пусть полежит в архиве в ожидании своего часа. Каждая такая идея уже сделала свое дело — самим фактом своего появления на свет. Она уже осветила для вас какой-то уголок бытия, и в этом уголке теперь всегда будет светло. Дурацкую идею отбросить не жалко, она никому, кроме вас, не нужна. А достойная идея обязательно к вам вернется со временем и в самый нужный момент. Как вернулась к АБС идея «нашего человека на Тагоре» — через два года после своего возникновения, или идея «человека играющего» — спустя без малого двадцать лет.

Второе. НИКОГДА НЕ ОТЧАИВАТЬСЯ! Следует привыкнуть к мысли, что кризис, так мучительно переживаемый и кажущийся мертвенным тупиком, это на самом деле прекрасно! Надлежит помнить: если не получается, не идет, заколодило, значит, начались настоящие роды! Ведь роды — как скажет вам любая мать — это всегда мучительно, трудно и больно. Конечно, приятно и радостно писать, когда текст словно бы сам собою выливается из-под пера. И далеко не всегда легко и весело рожденная повесть легковесна или плоха. Это верно. Но всякая повесть, родившаяся в муках и в отчаянии, всегда какая-то особенная. Она всегда не такая, как все то, что было до нее, и не такая, как то, что будет после. Она — любимая, и навсегда.

И наконец, «тройное правило», о котором все знают и которое всегда — в бесплодных поисках MensuraZoili— забывают. НАДО БЫТЬ ОПТИМИСТОМ. Как бы плохо ни написали вы свою повесть, у нее обязательно найдутся читатели — многие тысячи читателей, которые сочтут эту повесть без малого шедевром. В то же время НАДО БЫТЬ СКЕПТИКОМ. Как бы хорошо вы ни написали свою повесть, обязательно найдутся читатели, многие тысячи читателей, которые будут искренне полагать, что у вас получилось сущее барахло. И, наконец, НАДО БЫТЬ ПРОСТО РЕАЛИСТОМ. Как бы хорошо, как бы плохо ни написали вы вашу повесть, всегда обнаружатся миллионы людей, которые останутся к ней совершенно равнодушны, им будет попросту безразлично — написали вы ее или даже не начинали вовсе.

Dixi et animam levavi.

Библиография.

Personalia.

ГОЛДСТАЙН, Лайза.

(GOLDSTEIN, Lisa).

Американская писательница Лайза Голдстайн (род. в 1953 г.) окончила Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, после чего полностью посвятила себя литературному труду. Ее дебютом в фантастике стала литературная фэнтези в духе латиноамериканского «магического реализма» — «Рыжий маг» (1982). Действие романа, завоевавшего Американскую книжную премию (что для дебютантки — редчайший случай), развертывается в венгерской еврейской общине накануне второй мировой войны, а главный герой — раввин, обладающий сверхчувственными возможностями, но не способный внять предупреждению рыжеволосого чужака (тоже мага и чародея в своем роде) о том, что надвигаются орды убийц и погромщиков. В дальнейшем Голдстайн писала мало, но каждая ее книга, обычно созданная на стыке научной фантастики и философской фэнтези, неизменно приковывала внимание ценителей серьезной литературы. Таковы ее романы «Годы грез» (1985), действие которого перенесено в декадентский Париж 20-х годов, «Маска для генерала» (1987), где, наоборот, сюжет развертывается в Америке недалекого будущего, находящейся под властью военного тирана, и «Туристы» (1989). Немногочисленные рассказы писательницы составили сборник «Дневные голоса» (1989). (Рассказ, опубликованный в «Если», — последний на сегодняшний момент в творчестве автора.) Лайза Голдстайн является также владелицей одного из крупнейших специализированных «фантастических» книжных магазинов в Калифорнии. Магазин имеет название, навеянное первым сборником Рэя Брэдбери, — «Темный карнавал».

ДЕ КАМП, Спрэг.

(См. биобиблиографическую справку в №  3, 1992 г.).

«Разносторонне образованный, рассказчик от природы, Гражданин Мира, Спрэг Де Камп не похож на обычного автора научной фантастики: он пришел в эту литературу не из фэндома, никогда не ограничивал себя какими-либо жанровыми рамками, писал о чем угодно и печатался где угодно…».

«Джон Клют. Иллюстрированная Энциклопедия Научной Фантастики».

ДЕЛЬ РЕЙ, Лестер.

(DELREY, Lester).

(См. биобиблиографические данные в статье Вл. Гакова в этом номере).

«На протяжении всей своей писательской карьеры, начавшейся в 1938 году, Лестер Дель Рей медленно, но постоянно прибавлял в мастерстве. Подобно большинству авторов своей эпохи, он все время стремится вызвать у читателя воодушевление при виде полной загадок Вселенной и для этого сначала строит виртуозный сюжет, а уж только потом обрамляет его колоритными, полными выдумки деталями. А слабость его заключается в определенной сентиментальности и кажущейся «некритичности» по отношению к тому миру, который он описывает».

Питер Бригг.

МАРТИН, Джордж.

(См. биобиблиографическую справку в №  1,1995 г.).

«На поверхностный взгляд, Мартин казался неисправимым романтиком, чьи идеи и образы составляли необычайно широкий и колоритный спектр: в его произведениях вампир и звездолет мирно соседствуют друг с другом… Элементы научной фантастики, фэнтези и «готического романа» образуют экзотический, ударяющий в голову коктейль, который многим кажется чересчур крепким, а другим вполне приемлемым. Однако под обманчиво пестрой тканью скрывается серьезность намерений, достойная Бенфорда или Бишопа».

Брайан Олдисс. «Шабаш На Триллион Лет».

НИВЕН, Ларри.

(См. биобиблиографическую справку в №  9, 1994 г.).

«Соединив профессиональное видение естественных наук с более любительским пониманием законов человеческого поведения, Нивен построил «либертарианскую» модель будущего, за счастье жить в котором многие положили бы головы… В этом мире случаются и угрозы, однако в целом это подлинная Вселенная Открытых Дверей. Все, что нам требуется, чтобы комфортно жить в ней, это разум, воля, подручные инструменты и немного помощи от наших друзей».

Джон Клют. «Иллюстрированная Энциклопедия Научной Фантастики».

СТИРЛИНГ, Стивен Майкл.

(STIRLING, Steaven Michel).

Канадец Стивен Майкл Стирлинг, несмотря на свою англосаксонскую фамилию, родился в 1954 году во французском городе Метце, а образование получил в Оттаве. Его дебют в фантастике — роман «Снежный брат» (1985) — положил начало серии фэнтези под общим названием «Пятое тысячелетие». Однако известность Стирлингу принесла вторая серия романов, на сей раз — увлекательная «альтернативная история»: «Марш по Грузии» (1988), «Под желтым знаменем» (1989) и «Каменные псы» (1990). В этом варианте истории британские лоялисты после победы Американской революции бежали не в Канаду, а в Южную Африку, где создали мощную цивилизацию — расистскую, феодально-кровавую, но чрезвычайно эффективную; Доминион Драка даже участвует в «альтернативной» второй мировой войне (в союзе с США против Гитлера) и устраивает разгром фашистским ордам не где-нибудь, а в… Грузии! Правда, результатом победы «прогрессивных сил» стало повсеместное распространение в Европе рабства… Нескрываемая симпатия к «военнофантастической» тематике закономерно привела молодого фантаста к соавторству с такими «круто правыми» писателями, как Джерри Пурнелл и Дэвид Дрейк.

Предваряя автобиографический очерк в дополненном издании справочника «Писатели-фантасты XX века» (1995), Стивен Стирлинг сообщил: «До сих пор я писал как фэнтези (серия о Пятом Тысячелетии), так и строгую научную фантастику. И в обоих жанрах я пытался придерживаться жесткого реализма, уделять внимание крепкому сюжету, детально продумывать фон и описывать таких героев, чтобы их образы органично «вырастали» из окружающей ситуации, а не ситуация выдумывалась под них. Научная фантастика и фэнтези представляют собой (должны представлять!) литературу возможностей, и мне хотелось бы описывать в своих произведениях людей, не похожих на нас, раз уж им пришлось столкнуться с проблемами, которые нам не известны».

Подготовил Михаил АНДРЕЕВ.

Примечания.

1.

Читатели уже знакомы с любопытной идеей К.Сташеффа, подаренной им своим коллегам-фантастам (см. рассказ Брайана Томсена «Ловушка» в «Если» №  12, 1997). Суть в том, что в мире, где наряду с физическими законами действует волшебство, блуждает некий «антимагический» циклон — наподобие наших природных. Предлагаемый рассказ С.М.Стирлинга — новая картина этого мира. (Прим. ред.).

2.

Многие из них придерживаются наименования «толкиЕнисты», в том числе и автор этой статьи. Однако в традициях редакции журнала фамилия Толкин употребляется без «е». (Прим. ред.).

3.

В последующие годы титул получали не менее известные фантасты: Фредерик Пол, Джек Вэнс, Пол Андерсон… (Прим. авт.).

4.

Читатели «Если» могут вспомнить его ироничную заметку «Лампы рта его», посвященную некачественным переводам.

Оглавление.

«Если». 1999 № 04. Проза. Лайон Спрэг де Камп. Веер императора. Ларри Нивен. Загадай желание. С. М. Стирлинг. Украденные глаза. Публицистика. Владислав Гончаров. Болезнь, симптом, лекарство? 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. Проза. Джордж Мартин. Одинокие песни Ларена Дорра. Лестер Дель Рей. Небо падает. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. Литературный портрет. Вл. Гаков. Великий Мастер: жизнь как роман. Факты. Самый мощный магнит во Вселенной. Посмеяться и крысы любят. Машина сама нажимает на тормоза. Проза. Лиза Голдстайн. Новая игра. Видеодром. Тема. Станислав Ростоцкий. Призрак бродит по экрану… КОГДА ЗАХВАТЫВАЕТ ДУХ. ЭТИ ЗАБАВНЫЕ ПРИВИДЕНИЯ. Адепты жанра. Сергей Кудрявцев. Мастер пограничных положений. Рецензии. Вампиры. (Vampires). Пришельцы-2: Коридоры времени. (Les visiteurs II: Les couloirs du temps). Игрушечные солдатики. (Small soldiers). Экранизация. Вл. Гаков. Сталкеры на обочине. Внимание, мотор! Арсений Иванов. Новости со съемочной площадки. Конкурс. Банк идей. М. Пез. Телестасис. * * * Крупный план. Александр Ройфе. Анатомия справедливости. Критика. Рецензии. Николай Басов. Джон Бонансинга. Черная Мария. Джулия Джонс. Измена. Алекс Орлов. Операция «Одиночество». Кристофер Сташефф. Маг, связанный клятвой. Лоуренс Уотт-Эванс, Эстер Фриснер. Корона на троих. Филипп Керр. Решетка. Хроника. Курсор. Лаборатория. Борис Стругацкий. Комментарии к пройденному (окончание). Библиография. Personalia. Примечания. 1. 2. 3. 4.