«Если». 2001 № 01.

«ЕСЛИ», 2001 №  01. «Если». 2001 № 01

«Если». 2001 № 01 Джанет Каган. РЕВОЛЮЦИЯ ЩЕЛКУНЧИКОВ.

Мэри Тедескова для бодрости включила сюиту из «Щелкунчика» на полную громкость и — поскольку резала по дереву — время от времени дирижировала ножом. Тут кто-то из местных просунул морду в ее кабинет. Она убавила звук до еле слышного шепота и отворила дверь. Конечно, это был Тейтеп. Проведя почти год на Празднестве (таков буквальный перевод названия этой планеты), она все еще затруднялась различать празов по их внешности, и три белые иглы на «воротнике» Тейтепа сделали его первой настоящей личностью для Мэри.

— Доброе утро, Тейтеп. Могу я что-нибудь для вас сделать?

— Поделиться? — спросил Тейтеп.

— Конечно. Может быть, убавить звук?

Мэри знала, что сюита из «Щелкунчика» так же чужда аборигену, как треск и скрежет здешней музыки — землянину. Она попривыкла к отдельным элементам их искусства, но было неизвестно, испытывает ли Тейтеп то же самое в отношении Чайковского.

— Пожалуйста, оставьте включенным, — попросил он. — Всю неделю вы проигрываете одно и то же — я прав? А сейчас помахивали ножом в такт. Вы поделитесь причиной?

Она поняла, что действительно включала запись каждый день.

— Попробую объяснить. Это немного глупо и не должно считаться характерным для всех людей. Только для Мэри.

— Понял. — Он поднялся на табурет с откидной подножкой[1], который Мэри кое-как соорудила в свой первый месяц на Празднестве, удобно уселся по-собачьи и приготовился слушать. В покое странные иглы, покрывавшие его шею и хвост, выглядели как украшения. По меркам аборигенов Тейтеп был красивым мужчиной.

Поскольку празы — четвероногие, от человеческих стульев для них мало проку. Табурет был удобней: Тейтеп мог лежать на его широкой верхней платформе и мог сидеть на подножке; в обоих случаях его глаза оказывались на уровне глаз Мэри. В посольстве это новшество так понравилось, что местным ремесленникам немедля заказали по нескольку табуретов для каждого помещения.

Тем временем Мэри продолжала «лекцию».

— Вы замечали, Тейтеп, что чем дальше от дома, тем дороже воспоминания о нем?

— Да. — Он достал из сумки кусочек сладкого дерева и, казалось, принялся его изучать. — А я и не думал, как важны для вас традиции!

Вы действительно очень далеко от дома. Примерно тридцать световых лет, разве не так? — Он вгрызся в дерево, срезав тонкую витую стружку углом переднего зуба, острого, как бритва. Проглотил стружку и распорядился: — Пожалуйста, продолжайте.

Его властность всегда гипнотизировала Мэри. Она повиновалась:

— В традициях моей семьи, моего народа отмечать церковный праздник, называемый Рождеством.

Абориген проглотил еще одну стружку и повторил:

— Рождество.

— Для некоторых людей Рождество — религиозный праздник, и только. Для моей семьи это… поворот времен года. Только мы с Эсперанцей не можем договориться по поводу даты — ее домашний календарь отличается от моего; однако мы согласились, что раз в год надо отмечать Рождество. Затем, поскольку это праздник солнцестояния, я спросила Мухмета, какой на вашей планете самый короткий день в году. Он сказал, что тамемб-нап-охд. Так что я решила отмечать канун Рождества в тамемб-нап-охд, а Рождество — в темемб-нап-чорр.

— Значит, Рождество — это возрождение? Пробуждение?

— Да, примерно так. Обновление.

— У нас Пробуждение как раз в темемб-нап-чорр.

Мэри кивнула ему и добавила:

— Как у многих народов. В общем, я заявила, что хочу праздновать, и многие из посольства со мной согласились. Теперь мы пытаемся найти то, что символизирует Рождество. А музыка, которую вы слышите, ассоциируется с Рождеством. Я ее включаю потому… потому что она дает мне чувство скорого Пробуждения.

Тейтеп теперь перешел к тонкой отделке, и Мэри увидела, что кусочек дерева превратился в пару томметов, исполняющих свадебный танец — персонал посольства прозвал томметов «псевдокроликами» за бурный темперамент. Тейтеп с удовольствием потрещал иглами, передал скульптуру Мэри и принялся разглядывать, как она вертит вещичку так и эдак, восхищаясь искусной работой.

— Вы не уловили юмора, — сказал он наконец.

— Боюсь, что нет, Тейтеп. Можете поделиться этим?

— Посмотрите внимательно на их зубы.

Мэри посмотрела и до нее дошел смысл шутки. Этих томметов наделили явно чужими зубами. Такими, какими работал сам Тейтеп. Несомненно, поговорка «ерзать, как томметы» была излюбленной шуткой на Празднестве.

— Это подарок для Хейпет и Ачинто. У них шестеро детей!

Появление четверых близнецов считалось обычным делом, но рождений было мало и случались они редко. Пара, дважды в жизни имевшая потомство, признавалась необыкновенно удачливой.

— Поздравьте их от меня, если сочтете уместным, — сказала Мэри. — Будет ли правильно, если посольство пошлет им подарок?

— Весьма желательно. Хейпет и Ачинто будут нуждаться в помощи, чтобы прокормить эту ораву.

— Не поможете ли мне советом? Одни вещи дают детям возможность расти здоровыми и сильными, а другие еще и доставляют им удовольствие.

— Буду рад. Мы отправимся на рынок или в лес?

— Давайте пойдем и нарубим деревяшек сами, Тейтеп. Я слишком долго сидела за столом. Не мешает размяться.

Мэри встала, абориген спрятал готовую работу в сумку, соскочил с табурета и спросил:

— А вы расскажете мне о Рождестве, пока мы работаем? Вы сумеете говорить и рубить одновременно?

Женщина ухмыльнулась.

— Идет! А вы поможете мне выбрать дерево, которое выполнит роль рождественского.

* * *

Они неторопливо прошлись по узким мощеным улочкам. Мэри поведала Тейтепу о рождественских обычаях, и ее ожидания очень скоро оправдались. Тейтеп предложил зайти к Киллим, стеклодуву, и сделать заказ на шарики-украшения для рождественского дерева. Киллим удивилась: она никогда не сталкивалась со стеклянными украшениями.

— Она говорит, — пояснил Тейтеп, когда Мэри не поняла нескольких слов из ее ответа, — что приготовит образцы, и вы зайдете на де-меб-оп-чорр, чтобы выбрать наиболее подходящие.

Мэри кивнула. Тут она услышала за своей спиной писк. Землянка обернулась. Халемтат приказал остричь еще одного из своих подданных — Мэри ясно разглядела это, прежде чем абориген успел отскочить от двери и скрыться из виду.

— О Боже, — воскликнула она. — Еще один!

За год пребывания на планете Празднество Мэри успела насчитать не меньше пятидесяти остриженных. Сейчас сомнений не оставалось: она видела кого-то нового — тупые концы игл были блестящие, свежие.

— Кто на этот раз, Тейтеп?

Он наклонил голову от стыда и проговорил:

— Чорниэн.

На этот раз Мэри не смогла сдержаться.

— За что? — спросила она и услышала в своем голосе непрофессиональную воинственность.

— За слова, которые я не осмелюсь повторить даже на вашем языке, — ответил Тейтеп.

Мэри глубоко вздохнула.

— Простите мою бестактность. — Надлежало не показывать своего интереса, щадя стыдливость Чорниэна. — Помолчав, она громко, уже не беспокоясь о профессиональной этике, произнесла: — Стыдно должно быть Халемтату, а не Чорниэну!

Глаза Тейтепа расширились, и Мэри поняла, что зашла чересчур далеко. Она вежливо поблагодарила стеклодува на местном языке и обещала прийти на демеб-оп-чорр, чтобы посмотреть на образчики. Едва они вышли, за их спинами послышался дробный топот: Чорниэн вбежал в лавку так быстро и незаметно, как мог. Мэри сжала губы и, не оглядываясь, двинулась за своим провожатым.

Наконец они добрались до общественного леса. Стараясь говорить ровным тоном, Мэри спросила Тейтепа о незнакомом дереве.

— Это хьюп. Очень хорош для резьбы, но не слишком пригоден в пищу. — Он подумал и добавил: — Кажется, я неверно изложил. Аромат очень привлекателен, но пищевая ценность до обидного низка. Однако растет изумительно, так что пользуется неоправданной популярностью на планете.

— «Мусорная пища»[2], — отозвалась Мэри и объяснила Тейтепу значение термина.

Он согласился и добавил:

— Юнцы его обожают, но это плохой подарок для Хейпет и Ачинто.

— Тогда сосредоточимся на хорошей здоровой пище для Хейпет и Ачинто.

Глубже в лесу они нашли группку деревьев, прозванных в посольстве гномскими за карликовые размеры. Тейтеп объявил эту еду превосходной, и Мэри приготовилась отсекать подходящие ветви. При сборе пищи следует формировать крону, а не рубить сплеча, это она давно усвоила и теперь следовала указаниям Тейтепа, стараясь не навредить дереву.

— Вот эту ветку, именно здесь, — командовал он. — Видите, где? Выше стволика, потому что новые ростки пойдут из него вскоре после вашего Пробуждения.

Мэри рубила очень осторожно. Физические усилия поубавили в ней ярости. Затем она нашла второе подходящее место и сказала:

— Вот здесь. Так будет правильно?

— Вы поняли, — кивнул Тейтеп, явно обрадованный ее сообразительностью. Он подождал, пока она не отрубила вторую ветвь и не выбрала третью, и лишь затем сообщил: — Чорниэн сказал как-то, что Халемтат ведет себя так же, как талемтат. Одному из его детей понравились рифмованные слова, и он при ком-то повторил этот «стишок».

— Талемтат — лиана, которая душит дерево, вокруг которого обвивается? — спросила женщина.

Тейтеп не ответил, только кивнул.

— И Халемтат… Халемтат приказал остричь ребенка?!

Веки Тейтепа почти закрыли зрачки.

— Всю семью, — проговорил он. — Приказал остричь всю семью.

Так вот почему Чорниэн бегал за покупками. Он предпочел рискнуть собственной репутацией, защищая семью от ужасного для праза позора — появления на публике с остриженными иглами.

Мэри излила свой гнев на очередную ветку гномского дерева. Когда ветка упала ей на ногу — такая незадача, — она села на приготовленную охапку, намереваясь обследовать ушиб, но вдруг посмотрела в глаза Тейтепу.

— Как долго? — спросила она. — Как долго иглы отрастают снова? Они вообще восстанавливаются?

— За несколько Пробуждений. Рост можно ускорить, регулярно питаясь уэлспетом, но это тепличное растение, и оно слишком дорогое, особенно для Чорниэна.

— Понятно, — сказала Мэри. — Спасибо, Тейтеп.

— Лучше об этом не говорить. Будьте осторожны. — Он поднял к ней голову и добавил, треща иглами: — Я не уверен, что Халемтат прикажет остричь человека, и не знаю, стыдно ли вам ходить остриженными, но я не хотел бы отвечать за подобное, если это случится.

Мэри не смогла сдержать усмешки и провела рукой по своим белокурым волосам.

— Когда-то мне обрили голову — очень давно и далеко отсюда, — чтобы подвергнуть позору.

— И что же вы сделали?

— Я окрасила голый череп в ярко-красный цвет и ходила, как ни в чем не бывало. Родилась новая мода, и в конце концов был опозорен тот, кто меня обрил.

Тейтеп снова прикрыл глаза веками, помолчал и ответил:

— Мне надо подумать… У нас достаточно веток для приличного подарка, Мэри.

Мэри встала и собрала ветки.

— Мне тоже понадобится дерево для резьбы. Хочу вырезать подарки для своих друзей. Это еще одна рождественская традиция.

— Резные подарки? Какие у нас сходные традиции!

Мэри рассмеялась.

— Так оно и есть. Я с радостью разделю свое Рождество с вами.

* * *

Кларенс Доггетт был полномочным представителем Земли на Празднестве и сегодня облачился в полосатое серебряное трико и шелковый пурпурный жилет. Не менее четырех официальных колец бренчали у него на поясе. Со времени первого их знакомства у Мэри сложилась теория: чем элегантней одежда представителя, тем более он склонен ответить «да» на просьбу подчиненного. Испытаем-ка эту гипотезу…

Кларенс Доггетт рывком одернул жилет и сказал:

— У нас нет причины посылать письмо с протестом против насилия императора Халемтата над Чорниэном. Он лишил нас полезного работника, это верно, однако…

— А как насчет прав человека?

— Мэри, они не люди. Они инопланетяне. У них своя мораль.

По крайней мере не назвал их подушками для булавок, как обычно, подумала Мэри. Кларенс Доггетт был злосчастным последствием того, чему пресса дала название «Великое открытие». Еще вчера люди были одиноки в галактике, и вдруг оказалось, что они представители одного из многих разумных видов. Организация пятисот космических посольств в считанные годы истощила ресурсы дипломатической службы до крайности. Празднество считалось второстепенной планетой, и сотрудников туда наскребали со дна бочонка. Мэрц изо всех сил старалась не походить на этих людей и на Кларенса в том числе.

Кларенс распушил свои поразительно длинные усы и добавил:

— И вообще, от стыда еще цикто не умирал.

— Сэр, — попыталась возразить Мэри.

Он поднял руки.

— Тема закрыта. Как идет подготовка к Рождеству?

— Отлично, сэр, — ответила Мэри без энтузиазма. — Кстати, Киллим — она местный стеклодув — хочет закупить у нас некоторые красители для своих поделок. Я посылаю с Ником Мински письма в химические компании, которые могли бы поставить необходимые реактивы.

— Хорошее дело. Любой предмет торговли, который поможет привязать празов к галактической экономике, будет находкой. Вы заслуживаете похвалы.

Похвалы в его голосе Мэри не почувствовала, но все же ответила:

— Спасибо, сэр.

— И не оставляйте своего начинания — эта ваша идея празднования Рождества поднимет дух всего дипкорпуса.

Иными словами, ей разрешали уйти. Мэри попрощалась и в унынии отправилась в свой кабинет.

«Они не люди, — бормотала она себе под нос. — Инопланетяне. И от стыда еще никто не умирал…».

Мэри захлопнула дверь кабинета и вслух прорычала:

— Но Чорниэн не может работать, а его детишки не могут играть с друзьями, а его жена Чейлам не может пойти на рынок. Наверное, они голодают?

— Они не будут голодать, — раздался твердый голос.

Мэри подскочила.

— Это всего лишь я, — сказал Ник Мински. — Как раз вовремя. — Он удобно расположился на стуле. — Я понаблюдал за поведением соседей. Друзья — в их числе твой приятель Тейтеп — приносят еду семье Чорниэна.

Ник был главой группы этнологов, изучающих празов. Слава Богу, в основе его решений лежали живые наблюдения. Он откинулся на спинку так, что стул балансировал на задних ножках, и сказал:

— Из твоего бормотания я понял: Кларенс не хочет посылать формальный протест.

Мэри кивнула. Стул с лязгом вернулся в нормальное положение, заставив Мэри вздрогнуть.

— Вот дерьмо! — выругался он.

Мэри печально улыбнулась.

— Я ведь остаюсь без тебя, Ник. А дипломатам нельзя пользоваться такой точной терминологией.

— Через год я вернусь и привезу тебе фейерверки для следующего Рождества… — Он ухмыльнулся.

— Мы ведь говорили об этом, Ник. Фейерверки в традиции твоей семьи, но не моей. Все, что хлопает и вспыхивает, ужасно раздражает меня, даже в Рождество.

— …А пока что, — продолжал он невозмутимо, — подумай насчет моего предложения. Ты узнала о Тейтепе и его народе больше, чем половина ребят из моего персонала; с академическим дипломом или без я могу втащить тебя в этнологическую группу. У нас нехватка людей. Я бы предпочел не уходить в отпуск, но…

— Не все зависит от тебя.

Ник рассмеялся.

— По-моему, они боятся, что все мы станем аборигенами, если не будем проводить дома год из пяти. — Внезапно он приосанился и ухмыльнулся. — А как бы я выглядел в иглах, а?

— Колючим, — весело сказала Мэри.

В дверь постучали. Мэри открыла дверь — на пороге стоял Тейтеп, его иглы щетинились от холода.

— Привет, Тейтеп, я вас ждала. Идите делиться, — пригласила Мэри.

Ник убрал ноги со стола и приветствовал Тейтепа на безупречном местном языке. Праз любезно ответил и сообщил:

— Мэри делится со мной Рождеством.

— Но ведь еще не время… — удивился Ник.

— Понятно, — согласилась Мэри, подошла к столу и достала пакет в обертке. — Тейтеп, Ник — мой очень хороший друг. Обычно мы обмениваемся подарками в Рождество, но поскольку в этот день моего друга здесь не будет, я хочу отдать подарок прямо сейчас. Веселого Рождества, Ник. Немного рано, но все же…

— Вы спрятали свой дар в бумагу, — заметил Тейтеп. — Это тоже традиционно?

— Но не обязательно, — пояснил Ник. Косясь на Мэри и улыбаясь, он потряс пакетом около уха. — И особое удовольствие — попытаться угадать, что в бумаге. — Он потряс еще и вслушался. — Не-а, ни малейшего представления…

Он положил сверток на колени, а Тейтеп от удивления щелкнул хвостом.

— Но почему вы не откроете это?

— В моей семье принято разворачивать подарки только в день Рождества, пусть они лежат под елкой хоть три недели.

Тейтеп вскарабкался на табурет, что позволило ему рассматривать пакет под более удобным углом.

— Ну, нет! — воскликнула Мэри. — Ты это серьезно, Ник? Не собираешься открывать до Рождества?

Ник снова расхохотался.

— Да нет, это шутка. Тейтеп, в моей семье есть традиция ждать, но также есть традиция найти рациональное оправдание тому, чтобы открыть подарок, едва он попал в руки. Мэри хочет увидеть мою реакцию: я думаю, это достойная причина. — Его длинные пальцы нашли край бумаги и начали ее отгибать. — Кроме того, наши почтенные планеты не могут договориться о дате Рождества… На одной планете оно должно состояться сегодня, верно?

— Отличная рациональная причина, — сказала Мэри с улыбкой облегчения. — Верно!

— Верно, — повторил и Тейтеп, не сводя глаз с пакета. Он опасно подался вперед на своем насесте, чтобы видеть, как Ник снимает обертку.

— На эту мысль меня навел Чайковский, — сказала Мэри. — Хотя щелкунчик у Чайковского получился не особенно традиционным. А этот — как надо; посмотри поближе.

Ник поднял к лицу ярко раскрашенную фигурку усача, одетую в зеленый жилет и полосатое серебряное трико. Четыре металлических кольца брякнули на резном поясе, и Ник расхохотался во всю глотку. Мэри, едва скрывая улыбку, подала ему местный аналог грецкого ореха. Ник прервал смех ровно настолько, чтобы выговорить:

— 3-значит, это настоящий, честный, действующий щелкунчик?

— Ну конечно! В моей семье их делали многие годы. — Она показала жестом, как надо поступить. — Пусть поработает!

Ник всунул орех между торчащими вперед челюстями и после секундного колебания закрыл глаза и нажал. Орех с громким звуком треснул, а Ник снова захохотал.

— Поделитесь шуткой, — сказал Тейтеп.

— Охотно, — ответила Мэри. — Это отличный образец рождественского щелкунчика; такие фигурки вырезают похожими на начальников — особенно тех, которых никто не любит. Это способ обратить внимание на мошенничество, глупость, чванство. Годами щелкунчики насмехались над всеми, от принцев до полицейских… — Мэри махнула изящной рукой в сторону фигурки, которую сама и вырезала. — Ну, его-то вы наверняка узнали.

— Ух ты, — воскликнул Тейтеп, вытаращив глаза. — Кларенс Доггетт, верно?.. Вы опять близки к тому, что вам обреют голову.

— Если будет так, я раскрашу лысую голову в красное и зеленое — традиционные рождественские цвета — и подвешу к уху одно из стеклянных украшений Киллим.

Ник сунул еще один орех в пасть Кларенса. На этот раз орех треснул так, словно взорвался. Все еще смеясь, Ник вручил ядрышко Тейтепу, и тот съел орех, треща иглами — так празы смеются. Мэри была вдвойне рада, что Тейтеп в этом участвовал: теперь она доподлинно знала, какой подарок приготовить ему на Рождество.

* * *

Сочельник застал Мэри в растерянности — она чувствовала себя не вполне комфортно, но не могла понять, почему.

Виной тому было явно не рождественское дерево, выбранное с помощью Тейтепа. Растение имело превосходную форму рождественской елки, и хотя его листва была такого густо-красного цвета, что казалась черной, это не портило впечатления.

— На будущий год закажем Киллим несколько зеленых украшений, — сказала Мэри Тейтепу. — Для резкого контраста.

Мишура — серебряная нить, купленная у одного из местных прядильщиков — окутывала все дерево. Все семеро ребятишек (они прибыли на планету вместе с родителями-этнологами) продемонстрировали местным «правильный» способ подвески мишуры, так что больше ниток оказалось на детях и празах, чем на дереве.

Ник уж точно посмотрел бы на все это с удовольствием, подумала Мэри. Конечно, Эсперанца отснимет всю вечеринку, но это совсем не то, что самому почувствовать атмосферу праздника.

Киллим сама принесла стеклянные украшения. Она приготовила даже больше оговоренной дюжины. Сначала вручила подарок Мэри. Все шарики разные; каждый — настоящий водоворот ярких цветов. Присутствующие заохали и заахали, но главное было впереди. Киллим достала вторую коробку и сказала:

— Подарок для вашего дерева Пробуждения.

В коробке обнаружился целый зверинец крошечных блестящих зверюшек: «псевдокролики», морские звезды, прозрачнокрылки… Не доверяя своей ловкости в обращении с такими хрупкими произведениями искусства, Мэри поручила Джорджу их развесить.

Позже она отвела Киллим в сторонку и прочувствованно поблагодарила за подарки.

— Правда, я не уверена, что это правильно, но переведите ей, Тейтеп, что я с радостью заплатила бы за них. Теперь я вижу, что без этих игрушек Рождество не было бы праздником.

Тейтеп долго говорил что-то Киллим, которая все это время трещала иглами. Наконец сам Тейтеп затрещал и повернулся к Мэри.

— Три человека заказали Киллим таких зверушек, чтобы послать домой, — сказал он. — Три человека буквально за пять минут. Она говорит, считайте этот набор… рекламным.

Мэри развесила деревянные украшения, которые сама вырезала и раскрасила в яркие тона, затем отцепила пригоршню мишуры от воротника Тейтепа, нарезала ее, и они вдвоем повесили нити на дерево. Эта мишура едва не попала на Масимото, который развешивал нитки бус, купленные им на базаре, зато Мэри украсила Джульет, которая подвешивала цепочки бумажных журавликов — должно быть, складывала их добрый месяц. Джульет рассмеялась, сняла мишуру с волос и аккуратно нацепила ее на ветви.

Затем Келлеб принес звезду. Она была сделана из серебряной проволоки, филигранно, и сияла так, как и должна светиться рождественская звезда. Келлеб подсадил Джульет себе на плечи, она прикрепила звезду на верхушку дерева, и вся компания разразилась аплодисментами.

Мэри вздохнула и спросила себя — почему все это заставляет ее грустить. И тут заговорил Тейтеп:

— Если бы здесь был Ник, я думаю, он достал бы до верхушки без помощника.

— Вы правы, — отозвалась Мэри. — Как жаль, что его нет с нами. Он бы порадовался.

На секунду она позволила себе понять, что ей не хватает именно Ника Мински.

— На будущий год, — сказал Тейтеп.

— На будущий год, — повторила Мэри. Эта перспектива немного утешила ее.

Дерево сверкало во всей красе. Несколько секунд все стояли и восхищались им, затем поднялась суета — люди доставали разноцветные свертки. Мэри достала свои подарки и положила к подножию дерева вместе с остальными.

Еще один момент тишины, а затем Кларенс Доггетт — от лица всех людей — поднял бокал и объявил:

— Тост! Рождественский тост! За Мэри, за то, что она принесла Рождество сюда, за тридцать световых лет от старушки-Земли!

Мэри залилась краской, когда все протянули к ней бокалы.

— Веселого Рождества — и благослови Бог всех нас! — прочувствованно сказала Мэри.

— Молодец, Мэри, хорошо сказано, — отозвалась Эсперанца. — Открываем подарки сейчас или, — притворно жалобным тоном, — мы обязаны ждать до завтра?

Мэри взглянула на Тейтепа и спросила:

— Какой сегодня день?

Она достаточно хорошо знала местный календарь, чтобы предугадать ответ.

— Сегодня темемб-нап-чорр.

Она оглядела всех и улыбнулась.

— По счету планеты день сменяется после захода солнца — сейчас уже не сочельник, а день Рождества, целый час по крайней мере. Однако дайте детям первыми отыскать сюрпризы.

Поднялась великая суета, захрустела бумага, послышались вопли восторга — дети углубились в груду цветных свертков. Мэри смотрела на них с удовольствием, и тут Тейтеп тронул ее за руку.

— Новые гости — сообщил он.

Это были Чорниэн, его жена Чейлам и четверо их детишек. Мэри просто рот открыла, когда их увидела. Она приглашала их прийти вшестером, не надеясь на успех, и вот вам…

— И все наряжены для Рождества! — крикнула она, хотя и знала, что причина не в том. — Вы сияете, как новогодняя елка, — сказала она Чорниэну.

На воротнике и на хвосте, на каждой из подрезанных игл Чорниэна красовалась блестящая красная бусина.

— Стекло? — спросила Мэри.

— Стекло. Киллим приготовила это для нас.

— Вы выглядите великолепно, просто поразительно!

Обрезанные иглы Чейлам покрывала позолота. Она застенчиво повернулась — ее воротник и хвост засияли.

— Вы вспыхиваете, как солнце на воде, — сказала ей Мэри.

Кончики игл на воротниках и хвостах у детей были золотые, розовые и ярко-желтые и — самое главное — украшены бусинами всех цветов радуги.

— А дети — просто прелесть! — воскликнула Мэри. — Ну входите скорее, вас ждут подарки.

Она проводила детишек к елке и оставила их откапывать свои подарки. Свертки для родителей она прихватила с собой.

— Это было трудно, — сказал ей Чорниэн. — Это было трудно — пройти по улицам с чувством собственного достоинства. Дети придали нам отваги.

Чейлам добавила:

— Да, они возглавляли процессию.

— Верно, — поддержал ее Чорниэн. — Завтра я выйду на солнечный свет. Пойду на базар. Обрезанные иглы будут сверкать, но я не стану стыдиться того, что сказал правду о Халемтате.

Лучшего рождественского подарка мне не надо, подумала Мэри и вручила пакет Чорниэну. Пока тот возился с бумагой, Тейтеп коротко рассказал ему о сути и ритуалах праздника Пробуждения у землян. Он прервал свой комментарий, когда они одновременно заглянули в коробку.

— Я нашла то, что нужно? — спросила Мэри, внезапно испугавшись, что совершила какую-то ужасную оплошность. Она перерыла весь базар, отыскивая побеги уэлспета, но тщетно. Пришлось через этнологов доставать импортированные ростки.

Молчание прервал Тейтеп:

— Это то, что нужно. Чорниэн вас благодарит.

Чорниэн долго и стремительно говорил что-то — она не успевала понять и половины слов. Когда он умолк, Тейтеп сказал просто:

— Он жалеет, что не запасся ответным сувениром.

— Видеть этих ребятишек в сверкающих украшениях — такого подарка мне достаточно!

— Тем не менее, — отвечал Тейтеп, говоря медленно, чтобы она не упустила ни слова, — мы с Чорниэном преподносим вам вот это.

Мэри отлично знала, что подарок, который Тейтеп достает из своей сумки, — от него одного, но была рада принять игру, которая делала его счастливым. Она не ждала подарка от Тейтепа и едва могла представить, что же он приберег для такого случая. Однако поступила надлежащим образом: поднесла сверток к уху и осторожно потрясла. Если там и было что услышать, все тонуло в веселом гуле на другом конце комнаты.

— Даже не могу догадаться, Тейтеп, — сказала она со счастливой улыбкой.

— Тогда откройте.

Под оберткой был резной предмет сочного винно-красного цвета — из дерева, горького на вкус и потому редко идущего на скульптуры, но высоко ценимого, поскольку ни один ребенок не потянет его в рот. Стиль фигурки был настолько фольклорный, что Мэри несколько долгих секунд пыталась разобраться, кого изваял Тейтеп, но едва уловив это, поняла, что будет хранить этот подарок всю жизнь.

Это, без сомнения, был Ник — только Ник, изображенный Тейтепом, а потому в незнакомом ракурсе. Это был «взгляд на Ника снизу вверх». Мэри вскрикнула:

— Ох, Тейтеп! — вовремя спохватилась и добавила: — Ох, Чорниэн! Огромное спасибо вам обоим. Как вам пришло в голову изобразить Ника?

Тейтеп ответил:

— Он ваш лучший друг. Я знаю, вы по нему скучаете. Я подумал: может, теперь вы будете чувствовать себя лучше.

Мэри крепко прижала к себе скульптуру.

— Да, так и есть. — Она взмахнула рукой. — Обождите здесь, Тейтеп, не уходите никуда.

Подбежала к елке и, отбросив гору хрустящей бумаги, нашла подарок, приготовленный для Тейтепа. Метнулась обратно, к месту, где ждали празы.

Тейтеп снял бумагу — такую же многоцветную, какая была у Ника. Внутри оказался ярко раскрашенный щелкунчик с плетеной сумочкой орехов.

Мэри ждала реакции, затаив дыхание. Она изобразила императора Халемтата сидящим на задних лапах, что сильно упростило конструкцию механизма щипцов. Толстый, обрюзгший и колючий. В правой руке он держал огромные ножницы, какие его приспешники использовали для стрижки колючек. Левая обхватывала побег талемтата, растения, почти одноименного с ним.

Глаза Чорниэна расширились. Тейтеп затарахтел на местном языке так быстро, что Мэри ничего не могла понять.

Лишь теперь она осознала, что натворила:

— Боже мой, Тейтеп! Он ведь не посмеет остричь ваши колючки лишь за то, что у вас есть такая безделушка?

Ее друг, не переставая трещать колючками, достал орех, сунул в рот Халемтату и мстительно раздавил скорлупу. Ядрышко он предложил Мэри — колючки все еще трещали.

— Если острижет, — заявил он, — пойду к Киллим и подберу красивые бусинки.

Он щелкнул еще один орех и подал ядрышко Чорниэну. Теперь женщина поняла, что они трещат колючками друг для друга — Стеклянные бусины Чорниэна добавляли к веселому треску выразительную ноту. Мэри с облегчением рассмеялась. Через несколько минут Эсперанца побежала в лавку за орехами, чтобы дети Чорниэна тоже смогли пощелкать.

Мэри еще раз взглянула на изображение Ника. «Жаль, что ты не видел праздника, — сказала она ему, — но обещаю написать обо всем сегодня же, прежде чем лягу спать. Постараюсь вспомнить все до последней мелочи».

* * *

Дорогой Ник, — писала Мэри несколько месяцев спустя. — Вряд ли ты одобришь мое поведение. Я поняла, что это было неправильно с этнологической точки зрения и тем более с дипломатической. Я ведь только хотела отпраздновать свое Рождество с Тейтепом, Чорниэном и всеми, кто пожелал присоединиться к веселью. Послушать, что говорит Кларенс, так я отправила планету в ад в своей корзинке для рукоделья.

Понимаешь, последнее время Халемтату не приносит добра стрижка игл. Примерно семьдесят пять празов разгуливают остриженными и в бусинах — причем безо всякого стыда, любо-дорого посмотреть. Я даже видела юнца с бусами на концах неподрезанных иголок!

Кстати, Киллим передает благодарность за красители. Это как раз то, что ей нужно. Она так занята, что взяла в помощь двух подмастерьев. Она делает «рождественские украшения», и художественные галереи Вселенной охотятся за ее поделками.

Что еще…

Вчера я зашла проведать Киллим, и кто там обнаружился? Коппен, один из советников Халемтата, — помнишь его? В жизни не догадаешься, чего он хотел: набор бус для насадки на иглы. Нет, иглы у него в порядке. Просто он намеревается — так он объяснил Киллим — сделать Халемтату какое-то нелицеприятное заявление и в ожидании кары запасается бусами. Очень дорогие голубые бусы.

Я ощутила злорадное удовольствие. Пора уже кое-что высказать Халемтату…

Между тем Чорниэн открыл производство щелкунчиков. Пришлось его проконсультировать, иначе он разобрал бы по косточкам ту игрушку, которую я вручила Тейтепу.

Посылаю голограммы — в том числе и моего художества — ведь тебе надо видеть разницу между щелкунчиком, вырезанным человеком, и щелкунчиком работы праза. Это то же, что «взгляд на Ника снизу вверх» и… ну, просто взгляд на Ника.

Я все еще скучаю по тебе, хотя ты и считаешь, что на Рождество непременно нужны фейерверки.

Скоро увидимся — если Кларенс не запечет меня в пудинге или не сожжет на костре.

Несколько секунд Мэри сидела со световым пером, наставленным на экран. Затем приписала: С любовью, Мэри — и сохранила запись для следующей земной почты.

Празднество.

Канун летнего солнцестояния (по календарю празов).

Дорогой Ник!

На этот раз вина не моя. Теперь это дела Эсперанцы. Она решила внести свой вклад в круг знаменательных дат и отметить День Мартина Лютера Кинга [3] Она пригласила и нескольких празов.

Ну вот, в последней части торжества каждый должен был поведать о своей мечте. Не выражать пожелания, Ник. Скорее, поставить перед собой цель, которая выглядит недосягаемой. Даже Кларенс вступил в игру и заявил, что у него есть мечта: перестать думать о празах как о подушках для булавок, а считать их равными себе. Эсперанца полагает, что Кларенс не совсем понял, о чем речь, но, по ее мнению, сделал шаг в нужную сторону.

После этого Тейтеп в своей сверхвежливой манере спросил Эсперан-цу, следует ли ему также иметь мечту. Она ответила утвердительно, и он сказал: «Я имею мечту… Имею мечту, чтобы настал день, когда ни у кого не остригут иглы за то, что он говорил правду».

Ты увидишь это на ленте. Все согласились, что это хорошая мечта.

После этого Эсперанца выдвинула идею мечты «о правах человека для всех». В результате мы все по очереди пытались объяснить понятие «прав человека» полудюжине присутствующих празов. Эсперанца в конце концов перевела для них пять конституций — и еще целую книгу речей Мартина Лютера Кинга.

Неделей позже мы с Тейтепом собирали дерево для скульптурыкоторую он затеял к Рождеству. Вдруг он перестал грызть и спросил: «Мэри, что такое «человек»?».

«Что вы имеете в виду?».

«Думаю, когда Кларенс говорит «человек», он подразумевает нечто иное, чем вы».

«Это вполне возможно. Люди используют слова очень свободно, и за мной это водится».

«Что вы подразумеваете, когда говорите «человек»?».

«Иногда я подразумеваю вид хомо сапиенс. Я ведь говорила, что люди употребляют слова неоднозначно. Празы, кажется, более точны в своих речах».

«А когда вы говорите «права человека», что вы подразумеваете?».

«Когда я говорю «права человека», я подразумеваю хомо сапиенса и праза сапиенса. В этом контексте я имею в виду любого сапиенса. Не стала бы гарантировать, что Кларенс употребляет то же самое в таком контексте».

«Вы думаете, что я — человек?».

«Я знаю, что вы — человек. Мы друзья, не так ли? Я же не могу дружить с… ну, с «псевдокроликом», ведь правда?».

Он издал удивительный грохочущий звук, выражая крайнее изумление. И сказал:

«Не могу себе этого представить. Тогда, если я — человек, мне полагается иметь права человека».

«Так, — ответила я. — Совершенно точно, полагается».

Возможно, все это — моя вина. Эсперанца расскажет тебе остальное: последние две недели празы сидят у нее по всему дому, они снова и снова смотрят фильм о Мартине Лютере Кинге, который она достала.

Не знаю, чем это закончится, но до чертиков хочу, чтобы ты был здесь и все видел.

С любовью, Мэри.

* * *

Мэри смотрела, как местный ребенок щелкает орехи своим щелкунчиком-Халемтатом, и холодная дрожь пробегала у нее по спине. Это был уже одиннадцатый за неделю. Очевидно, не один Чорниэн мастерил этих щелкунчиков, кто-то еще затеял производство. Однако, чтобы в челюсти Халемтата вкладывал орехи ребенок — такое она видела впервые.

— Здравствуй, — сказала она, наклоняясь. — Какая чудесная игрушка! Покажешь, как она действует?

Непрерывно треща иглами, ребенок показал ей свою игрушку. Затем он (или она — спрашивать до переходного возраста невежливо) воскликнул:

— Забавная штука! Мама смеется, смеется и смеется.

— А как зовут твою маму?

— Пилли, — сказал ребенок. Потом добавил: — С зелеными и белыми бусинами на иглах.

Так, Пилли. Ее остригли за слова о том, что Халемтат вырубил имперский заповедник столь отчаянно, что деревья никогда уже больше не вырастут.

И тут она осознала: еще год назад ни один ребенок не проговорился бы, что его маму остригли. Даже мысль об этом была бы позорной и для родителей, и для детей. Мэри оглядела базар и увидела не меньше четырех остриженных празов, делающих покупки к ужину. Это были Чорниэн со своим ребенком и двое незнакомцев. Она попыталась узнать их по мордочкам, но не смогла и обратилась за помощью к Чорниэну.

«Удивительно, — отметила про себя Мэри, — еще год назад было неприлично спрашивать о таких вещах».

Едва Мэри успела поблагодарить ребенка, как три праза в окрашенных игольчатых воротниках — униформе гвардии Халемтата — с важностью подошли к ним.

— Вот он, — сказал самый рослый.

— Да, — подтвердил второй. — Пойман во время акции.

Рослый уселся по-собачьи и объявил:

— Ты пойдешь с нами, негодник. Указ Халемтата.

Мэри охватил ужас.

Ребенок щелкнул последний орех, радостно затрещал иглами и спросил:

— Меня остригут?

— Вот именно, — ответил рослый.

Он грубо отобрал и отбросил щелкунчика и повел ребенка прочь. Растерянная Мэри крикнула вслед:

— Я скажу Пилли, что произошло и где тебя искать!

Ребенок оглянулся, снова затрещал и ответил:

— Спросите, будут у меня серебряные бусы, как у Хортапа?

Она взяла брошенного щелкунчика — чтобы не подобрал другой ребенок — и со всех ног бросилась к булочной Пилли.

Пилли, узнав о случившемся, закрыла ставни магазинчика и спросила Мэри:

— Кажется, вы боитесь за моего ребенка?

— Боюсь, — ответила Мэри.

— Вы очень добры, но опасаться не стоит. Даже Халемтат не осмелится сделать ребенку хашей.

— Я не знаю этого слова.

— Хашей? — Пилли загнула хвост вперед и взялась за одну иглу. — Чиппет — значит обрезать вот здесь. — Она положила палец примерно на середину иголки. — А хашей — вот здесь. — Палец соскользнул вниз, к месту в четверти дюйма от кожи. — Не беспокойтесь, Мэри. Даже Халемтат не пойдет на такое!

Мэри все еще держала в руках щелкунчика-Халемтата и теперь внимательно его рассмотрела. Только общими очертаниями он походил на того, что она сделала для Тейтепа. Щелкунчик был вырезан абсолютно в местной манере и — она едва не выронила игрушку — в личной манере Тейтепа. Значит, он тоже их мастерит?

Уж если она смогла распознать своеобразный стиль Тейтепа, то Халемтат — наверняка. И что тогда?

Она осторожно засунула щелкунчика под ставень — пускай Пилли определит, что с ним делать, нельзя решать за нее — и быстрым шагом направилась к дому Тейтепа.

По пути она миновала еще одного ребенка с щелкунчиком-Халем-татом. Остановилась, нашла отца ребенка и сообщила ему новость: гвардейцы увели малыша Пилли. Отец поблагодарил ее и ласково отобрал щелкунчика у сына.

Этот, как поняла Мэри, был вырезан не в манере Тейтепа или Чорниэна. Его выточили какие-то незнакомые зубы.

А праз, отправив ребенка в дом, уселся по-собачьи, на виду у всей улицы взял кружку с орехами, которые ребенок не успел дощелкать, и сам принялся их давить — один за другим, и с такой неспешностью, что Мэри только рот открыла.

Она никогда не встречала наглых празов, но сейчас могла поспорить на любые деньги, что этот — наглец. Он ухитрялся щелкать каждый орех с оглушительным треском, словно из ружья стрелял. С этим звуком, все еще гремящим в ушах, Мэри заторопилась к Тейтепу.

Она застала его дома, притом за изготовлением очередного щелкунчика. Тейтеп проглотил стружку, подал ей фигурку и спросил:

— Что скажете, Мэри? Похоже?

На этот раз это был не Халемтат, а его великий визирь, Кортен. Мэри его улыбка всегда казалась глуповатой. Она знала, что виной тому уродливый зуб, но человек принимал эту мимику за ухмылку. У фигурки была та же гримаса, только утрированная. Мэри не удержалась и захихикала.

— Ага! — сказал Тейтеп и затрещал, что есть силы. — Вы сразу уловили шутку, причем без всяких объяснений! — Он грустно посмотрел на щелкунчика. — Великий визирь заслужил это.

На этот раз опечалилась Мэри.

— Боюсь, остригут вас за такие дела, — вздохнула женщина и рассказала об отпрыске Пилли.

Он не ответил. Вместо этого встал на лапы и прошел в угол, к сундуку, где хранил несколько скульптур и других ценных предметов. Достал из сундука ящичек и на трех ногах вернулся к Мэри.

— Встряхните это. Ручаюсь, вы можете догадаться, что внутри.

Она с любопытством потрясла ящичек.

— Набор бусин, — сказала Мэри.

— Вот видите? Я готов. Звук, как при смехе, верно? Смех Халемтата. Я попросил Киллим изготовить красные бусы, потому что этого цвета был ваш череп, когда вас обрили.

— Я польщена… Но я боюсь за вас. За вас всех.

— Сын Пилли не боялся.

— Нет… Нет, малыш не был испуган. Пилли заявила, что даже Халемтат не посмеет сделать ребенку хашей. — Мэри набрала побольше воздуха в грудь и договорила: — Но вы-то не ребенок…

— Я проглотил семечко талпа, — ответил Тейтеп так, будто это все объясняло.

— Не понимаю.

— А! Тогда я поделюсь. Талп не прорастает, если он не прошел через желудок праза. — Он постучал себя по животу. — Иногда не прорастает даже после этого. Проглотить семечко талпа — значит совершить шаг к взращиванию чего-то важного. Я проглотил семя, называемое «права человека».

Мэри нечего было ответить, кроме одного:

— Спасибо, теперь я поняла.

Медленно, задумчиво брела она в посольство. Да, она поняла Тейтепа — разве не по той же причине она ссорилась с Кларенсом? Но она боялась за Тейтепа, боялась за всех празов. Почти бессознательно прошла она мимо посольства к десятку куполов, где жили этнологи. Эсперанца — вот кто ей нужен.

Эсперанца была дома, писала очередной отчет. Посмотрела на Мэри и сказала:

— Хорошо, что зашла, пора передохнуть!

— Боюсь, не выйдет. Вопрос как раз по твоей части. Ты хорошо знакома с физиологией празов?

— Думаю, да.

— Что будет, если обрезать иглу праза, — Мэри подняла палец, — вот так, близко к коже?

— Примерно, что с кошачьим когтем. Если обрезать кончик, ничего не случится. Если обрезать слишком низко, можно задеть кровеносный сосуд или нерв. Игла непременно станет кровоточить. Может не отрасти до нужных размеров. И будет чертовски больно, я уверена — как если разбить основание ногтя. — Эсперанца вдруг подалась вперед. — Мэри, тебя трясет. Что случилось?

Мэри глубоко вздохнула, но дрожь не унималась.

— Что будет, если кто-нибудь сделает это со всеми иглами Те… — Она не смогла произнести имя. — Со всеми иглами праза?

— Он изойдет кровью и умрет. — Эсперанца взяла подругу за руку и крепко сжала. — Ну а теперь я налью тебе хорошую дозу, и ты расскажешь, в чем дело.

Мэри отчаянно тошнило.

* * *

— Какой идиот рассказал этим подушкам для булавок о правах человека?! — грохотал Кларенс. Он яростно придвинулся к Мэри в ожидании ответа.

Эсперанца встала между ними и сказала:

— Мартин Лютер Кинг — вот кто сказал празам о правах человека. Вы при этом присутствовали. Но вы забыли о своей мечте, а они явно помнят.

— Да там происходит революция, черт побери! — Кларенс взмахнул рукой в направлении центра города.

— Похоже на то, — спокойно ответила Джульет, одна из сотрудниц посольства. — Так почему мы сидим здесь, а не следим за ходом событий?

— Потому, что я отвечаю за вашу безопасность!

— Чушь, — возразил Масимото. — Нас же не станут стричь!

— Кроме того, — добавила Эсперанца, — через пять минут прибудет грузовой корабль. Кто-то должен встретить его, привезти припасы — и Ника. Иначе он угодит в самую гущу событий. Последняя почта ушла два месяца назад, и Ник ничего не знает о том, что ситуация… — она слегка нахмурилась, потом нашла точное выражение: — Что ситуация радикально изменилась.

Кларенс снова свирепо посмотрел на Мэри и распорядился:

— Это входит в ваши обязанности. Привезите припасы и Ника. Мэри, которая уже была готова вызваться добровольцем, подавила в себе желание сказать: «Ох, спасибо!» — и ограничилась казенным:

— Слушаюсь, сэр.

Мэри всерьез беспокоилась о ни в чем не повинных приезжих, которые с легкостью могли наколоться — в буквальном смысле слова — на толпу празов. Когда аборигены сражаются, они пускают в ход зубы и иголки. У Мэри не было ни малейшего желания попасть под удар хвоста с острыми неостриженными иглами.

Она с запозданием поняла смысл стрижки, которую Халемтат применял как наказание. Удар по морде усеченными иглами в сто раз менее эффективен, чем иглами полноценными.

Мэри по радио связалась с кораблем и сообщила экипажу; никому не следует выходить наружу до прибытия машины.

К импровизированной посадочной площадке она прибыла в рекордный срок. Ник помахал ей из люка и шагнул наружу.

«Ну что за парень, — подумала она. — Я же просила подождать, а ему все нипочем».

— Нам надо быстро загрузиться, Ник, — скороговоркой сказала Мэри, едва они успели обняться. — Я тебе все расскажу, пока будем работать.

Когда работа (и рассказ) была закончена, Ник внимательно рассмотрел Мэри и заметил:

— Значит, Кларенс удерживает всех этнологов на территории посольства? — Он с притворной грустью покачал головой и причмокнул.

— Вижу, что не обучил свою команду пра$ильной реакции на указания начальства. — Он улыбнулся Мэри. — Значит, посольство советует мне держаться подальше от улиц, верно?

— Верно, — кивнула Мэри.

— И прекрасно. Ты выполнила свою задачу — я получил предписание. А теперь хочу взглянуть на эту революцию в развитии.

— Он скрестил руки на груди и умолк.

Ник был прав. Кларенс мог издавать предписания, но не более того. У него не было абсолютно никакой власти, чтобы не пускать этнологов на улицы. И Мэри хотела видеть революцию не меньше, чем Ник.

Они поехали в обратном направлении. Ник приник к стеклу и осматривал улицы, весело напевая себе под нос.

— Эй, Ник, а если Кларенс нас вызовет?..

— Тогда и будем беспокоиться.

Она притормозила грузовик у въезда на дворцовую площадь и повернулась к Нику — спросить, хорошо ли ему видно. Но он уже выбрался из машины и пробирался в толпе празов.

— Эй! — крикнула она, спрыгнула на землю и побежала вдогонку.

— Ник!

Он подождал, пока она не схватила его за руку, и сказал:

— Я должен быть здесь, Мэри. Это моя работа.

— А моя работа — заботиться, чтобы тебя не ранили…

— Тогда веди меня.

— Эгей, Мэри! — услышала она голос Чорниэна из толпы. — Сюда! Отсюда хорошо видно!

Мысленно благодаря своего друга за приглашение, она осторожно двинулась в нужном направлении. Несколько игольчатых празов подвинулись, давая им дорогу. Лучше уж быть в окружении стриженых.

— С возвращением, Ник, — сказал Чорниэн. Они с Чейлам расступились, создавая безопасное пространство для людей. — Вы как раз вовремя.

— То-то я и гляжу. Что происходит?

— Халемтат только что остриг сына Пилли за игру со щелкунчиком-Халемтатом. Ему не нравятся щелкунчики-Халемтаты.

Стоявший рядом праз с целыми иглами добавил:

— Халемтату много чего не нравится. Я думаю, что хороший принц должен хотя бы раза два в году потрещать иголками.

Мэри взглянула на Ника, он ухмыльнулся и объяснил:

— Примерный перевод такой: горожанин думает, что настоящему принцу полагается иметь чувство юмора, хотя бы минимальное.

— Потрещи иглами, Халемтат! — прокричали в толпе. — Посмотрим, как тебе это удастся!

— Верно! — послышался другой голос, и Мэри поняла, что кричит Чорниэн. — Потрещи иглами, великий принц щелкунчиков!

Вокруг них, со всех сторон, словно шум дождя по крыше, раздавался треск иголок. Мэри огляделась — по толпе катился смех, приводя иглы каждого праза в вибрирующее движение. Даже великий визирь коротко хохотнул, но быстро опомнился. Воротник его тревожно вздыбился.

Халемтат сохранял величественную неподвижность.

Чорниэн достал из сумки щелкунчика и орех. Сунул орех в ухмыляющуюся пасть куклы, нажал — щелчок прозвучал, словно взрыв. Откуда-то справа отозвался другой щелчок. Третий. Иголки затрещали с новой силой.

Гвардеец Халемтата подскочил к Чорниэну и вырвал щелкунчика из его рук. Потом оглянулся на Халемтата и крикнул:

— Он уже острижен. Что я должен делать?

— Принеси куклу мне, — приказал Халемтат.

Мэри с запозданием узнала ухмылку на деревянном лице игрушки. Гвардеец подал щелкунчика великому визирю — без сомнения, он тоже узнал этот оскал.

— Чьи это зубы постарались? — требовательно спросил Халемтат.

Неостриженный праз пробрался сквозь толпу, гордо уселся на задние лапы и ответил:

— Мои! — И обратился к великому визирю, слегка потрескивая иглами, что означало едва сдерживаемый смех: — Что думаешь о моей работе, Кортен? Удивляешься? У тебя крепкие челюсти.

По толпе снова прокатился треск.

Халемтат уселся по-собачьи. Все его иглы стояли дыбом. Мэри прежде не видела, чтобы праз так ощетинивался.

— Молчать! — проревел Халемтат.

Толпа, удивленная то ли криком, то ли вздыбленной щетиной своего правителя, притихла. Чорниэн придвинулся к Мэри и Нику, чтобы держать их под защитой своего усеянного бусами воротника.

— Это Тейтеп, — тихо сказал Ник.

— Я знаю. — Незаметно для себя она вцепилась в руку приятеля.

Тейтеп… Он невозмутимо сидел на задних лапах — единственный не ощетинившийся праз. С таким же спокойствием он мог находиться в кабинете Мэри, обсуждая разные сорта дерева.

У Халемтата от ярости тряслась каждая игла. Он повернулся к гвардейцам и приказал:

— Остричь Тейтепа. Хашей.

— Нет! — воскликнула Мэри и кинулась вперед. Поняв, что кричала на земном языке, она открыла рот, чтобы повторить протест на местном. Однако Ник схватил ее и закрыл рот ладонью.

— Нет! — прокричал Чорниэн, словно переводя ее крик.

Мэри безуспешно пыталась вырваться из рук Ника, в бешенстве укусила приятеля за ладонь, затыкавшую ей рот. Он отдернул руку, однако хватки не ослабил. Женщина завопила, что есть силы:

— Это его убьет! Он истечет кровью до смерти! Пусти! — Она сильно ударила Ника каблуком, но он ухватил ее еще крепче.

Гвардеец достал ритуальные ножницы и подал их чиновнице, в обязанности которой входила стрижка. Она подняла инструмент вверх и проделала официальную демонстрацию, трижды разрезав воздух. При каждом щелчке ножниц толпа скандировала: «Нет! Нет! Нет!».

Ошеломленная чиновница заколебалась. Халемтат рявкнул на нее, и она перешла к завершению ритуала: повернулась, чтобы трижды щелкнуть в воздухе перед Халемтатом. На этот раз толпа пришла в неистовство. «Нет! — раздавалось после каждого щелчка. — Нет! Нет!».

Мэри задергалась изо всех сил, когда чиновница направилась к Тейтепу.

Но тут вмешался великий визирь.

— Остановитесь, — сказал он чиновнице и повернулся к Халемтату. — Изображен я. И я способен посмеяться над карикатурой. Почему же ты, Халемтат, не можешь смеяться? Какая-то хворь размягчила твои иглы, и они больше не трещат?

Мэри настолько опешила, что перестала сражаться с Ником. Хватка его ослабла, однако он не выпустил Мэри, продолжая прижимать к себе: получалось почти что объятие.

Но что теперь скажет Халемтат?

Правитель выхватил у чиновницы ритуальный инструмент и бросил к ногам Кортена.

— Ты, — сказал он. — Ты сделаешь Тейтепу хашей.

— Нет, не сделаю. Мои-то иглы пока тверды и могут трещать.

Чорниэн выбрал этот момент, чтобы прокричать:

— Потрещи иглами, Халемтат! Дай нам послушать, как они трещат!

И без всякой команды, всякого сговора толпа принялась скандировать:

— Потрещи иглами! Потрещи иглами!

Халемтат свирепо огляделся. Он не был способен трещать иглами, даже если бы захотел — иглы стояли дыбом и не могли соприкоснуться. Правитель уставился на чиновницу, взглядом приказывая поднять ножницы и исполнить приговор. Но, к его изумлению, подданная проговорила в унисон с толпой:

— Потрещи иглами!

Халемтат величественно махнул охраннику, но тот нагло сказал в ответ:

— Потрещи иглами!

Халемтат повернулся и во весь дух кинулся во дворец. Позади него скандировали:

— Потрещи иглами! Потрещи иглами!

Тогда совершенно внезапно Тейтеп затрещал иглами. Мэри услышала, что вся толпа захохотала и продолжала хохотать над своим удравшим правителем.

Мэри обмякла в руках Ника. Он чуть приобнял ее, выпустил и сказал, перекрикивая треск празов:

— Я думал, ты полезешь туда и тебя убьют, дурочку.

— Я же не могла вот так стоять и наблюдать казнь своего друга.

— По-моему, ничего не делать — это и есть работа дипломата.

— Ты прав: после этого мелкого эпизода я, вероятно, так или иначе, потеряю работу.

— Мое предложение остается в силе.

— Ты скажи мне правду: будь я пятнадцать минут назад в твоей команде, ты бы меня отпустил?

Ник расхохотался и ответил:

— Конечно, нет. Но по крайней мере я понял, почему ты откусила мне половину ладони.

— О Господи, Ник! Прости меня! Тебе больно?

— Ага. Но извинения я принимаю и в следующий раз не дам тебе такой возможности.

— В следующий раз?

Он, все еще ухмыляясь, кивнул. Что же, Ник и вправду был реалистом.

— Привет, Ник, — услышали они знакомый голос. Рядом стоял Тейтеп. — С возвращением.

— Привет, Тейтеп. Вы, ребята, устроили здесь настоящий спектакль. Что будет дальше?

Тейтеп потрещал всеми иглами и проговорил:

— Вы можете предполагать не хуже, чем я. Никогда не участвовал ни в чем подобном. Кортен до сих пор смеется. — Он повернулся к Мэри. — Поделимся? Я был слишком занят в тот момент, чтобы наблюдать. Вы с Ником спаривались? Если будете снова, разрешите мне посмотреть?

Мэри залилась краской до шеи, а Ник преувеличенно весело расхохотался.

— Ты ему объясни, — твердо сказала Мэри Нику. — Правила спаривания вне моей дипломатической юрисдикции. А я пока еще в дипломатическом статусе — по крайней мере до того, как мы вернемся в посольство.

Тейтеп уселся на задние лапы, нетерпеливо ожидая объяснений от Ника. Мэри поспешно заговорила сама:

— Нет, Тейтеп, это не было спариванием. Я была так испугана за вас, что хотела вмешаться, и… ну, я не знаю, что бы я сделала, но я просто не могла оставаться в стороне и позволить Халемтату вас изувечить. — Она сердито посмотрела на Ника и закончила: — Ник боялся, что меня поранят, и применил силу.

Тейтеп от удивления вытаращил глаза.

— Мэри, вы намеревались сражаться из-за меня?

— Вы же мой друг!

— Благодарю вас, — сказал он торжественно. Повернулся к Нику.

— Вы были правы, когда удерживали ее. Трещать — это лучше, чем сражаться. — Он снова повернулся к Мэри и добавил: — Это вы показали нам, как трещать на Халемтата. — Он встряхнулся всем телом с шумом, похожим на звук сотни барабанчиков. — Халемтат поджал хвост и убежал от нашего треска!

— И что теперь? — спросил Ник.

— Теперь я намерен пойти домой. Сейчас обеденное время, и я так голоден, что готов съесть целое дерево.

Он поднялся на лапы и двинулся к дому. Толпа уже рассеялась. Мэри это казалось странным и разочаровывающим, пока она не поняла, что празы расходятся со смехом. Тейтеп приостановился рядом с грузовиком и сказал:

— Ник, я действительно хочу, чтобы вы поделились насчет спаривания людей. Ведь я должен понимать, когда Мэри сражается, а когда спаривается. Тогда я бы знал, нуждается ли она в помощи или… или никакая помощь ей не нужна.

Мэри снова побагровела. Ник сказал:

— Я расскажу вам об этом все, когда обоснуюсь на месте.

— Благодарю вас. — Тейтеп зашагал к дому так беспечно, будто ничего необычного не произошло. По сути, всю толпу, смеющуюся и болтающую, можно было принять за компанию, возвращающуюся с пикника при заходе солнца.

* * *

К моменту возвращения в посольство Мэри была уже безработной. Кларенс даже угрожал ей выдворением с планеты на грузовом корабле, однако Ник объявил, что у Кларенса нет права отсылать кого бы то ни было из его, Ника, этнологов.

Через пару дней вся компания — Ник, Тейтеп и Мэри — собралась, чтобы выбрать рождественское дерево из заповедника Халемтата.

Ник поинтересовался:

— Тейтеп, как революция — продолжается?

Вместо ответа Тейтеп затрещал иглами по всему телу.

— Это хорошо, — сказал Ник.

— Не исключено, у меня будут хорошие новости, чтобы поделиться с вами на рождественской вечеринке, — добавил праз.

— Тогда мы ждем вечеринки еще больше, чем обычно, — улыбнулась землянка.

— А я привез прямо с Земли сюрприз для Мэри, — сказал Ник. — Но пока это секрет.

— Не поделитесь? — спросил Тейтеп.

— В сочельник. Я думаю, после того, как вы сообщите свои новости.

* * *

Вечер у елки был в самом разгаре. Импровизированный рождественский хор пел чешские гимны — подарок Эсперанцы всем сотрудникам. Кларенс так размягчился от рождественского пунша, что предложил Мэри вернуться на работу — если она не будет проявлять строптивость. Она тоже размягчилась, но сказала «нет» — правда, вежливо.

Наконец появился Ник вместе с Тейтепом, Чорниэном, Чейлам и их детьми. В перерыве между двумя гимнами он помахал импровизированному хору, призывая к молчанию.

— Внимание! — прокричал он, перекрывая общую болтовню. — Пожалуйста, внимание! У Тейтепа есть сообщение для всех! — Когда наступила тишина, Ник повернулся к Тейтепу и сказал: — Вам место.

— У меня есть место, — возразил Тейтеп.

— Это значит, можете говорить, — пояснил Ник. — Поверьте, не одна Мэри хочет узнать новости.

Тем не менее Тейтеп обратился именно к Мэри:

— Мы все навещали Халемтата. И Халемтат согласился: впредь никто не будет острижен, если пять жителей той же деревни не согласятся, что проступок заслуживает столь сурового наказания. Выбирать этих пятерых будем мы, а не Халемтат. Далее: с сегодняшнего дня каждый может говорить все, что угодно, без страха быть остриженным. Выражение своего мнения впредь не будет наказуемо.

Вся компания разразилась аплодисментами. Ник сиял. Тейтеп вынул из сумки лист пергамента и сказал:

— Видите, Мэри? Халемтат подписал это и прокусил.

— Как вы заставили его согласиться?

— Мы смеялись над ним и щелкали орехи своими щелкунчиками перед дворцом три дня и три ночи подряд.

Чорниэн добавил:

— Сказал, что подпишет все, что угодно, только бы мы ушли и дали ему поспать. — Он поднял огромный пакет, который принес с собой. — Посмотрите, это чищеные орехи!

Мэри уже почти жалела Халемтата. Она приняла пакет и со смехом высыпала на стол его содержимое.

— Это слишком важно для того, чтобы просто взять и съесть, — сказала она, отходя от стола, чтобы полюбоваться горой орехов. — Вы убеждены, что их не надо поместить в музей?

— Важно то, — ответил Тейтеп, — что я могу говорить все, что хочу. — Он бросил орех в рот и сжевал его. — Халемтат-талемтат! — провозгласил он и от удовольствия затрещал иглами.

— Кортен выглядел так, будто объелся верста, — сказал Чорниэн.

Не понимая этого выражения, Мэри покосилась на Ника. Тот объяснил:

— Мы бы сказали: «Словно сжевал лимон».

Тейтеп подошел к Нику.

— Делитесь, Ник, — где ваш сюрприз для Мэри? — сказал праз.

Тот полез под стол. Секунду поискал, вынул большой пухлый пакет и водрузил его на стол рядом с горой орехов. Мэри успела подхватить горсть-другую плодов, помешав им ссыпаться на пол.

Ник прикрыл пакет ладонью и сказал:

— Обождите. Я сначала объясню. Понимаете, Тейтеп, каждая семья привносит что-то свое в рождественские традиции, так же, как ваш народ — в традиции Пробуждения. В семье Мэри свои правила, но на этот раз я прошу ее следовать моим. — Он снял руку с пакета и подал его Мэри. — Теперь можешь открыть.

Вернув орехи в кучу, она взяла пакет и вскрыла его, как принято на Рождество — с энтузиазмом. Внутри была коробка, а в ней — куча ярких картонных трубок со сверкающими звездами, полосами, горошинками и даже целым косяком зеленых металлических рыбок.

— Фейерверки! — вскрикнула Мэри. — Ох, Ник…

Он положил палец ей на губы и распорядился:

— Погоди… Ты выбрала сегодняшний вечер для сочельника потому, что это надлежащее время в году планеты. А кроме того, ты говорила, что торжества на Земле и других человеческих планетах не совпадают…

Мэри кивнула. Лицо Ника медленно расплылось в улыбке. Он объявил:

— Но они совпадают. В этом году на Земле сегодня Четвертое июля[4]. Так что сегодня будут фейерверки.

Простодушная дерзость в выражении его глаз заставила Мэри посмотреть в сторону, но, повернувшись, она встретила взгляд Тейтепа, исполненный ожидания. По-видимому, все празы хотели увидеть, что выбрал для нее Ник и правильно ли он выбрал.

— Да, — сказала она, обращаясь к Тейтепу, но улыбалась при этом Нику. — А сверх всего, сегодня День Независимости и на планете Празднество. Давайте запускать фейерверки!

И тогда небо над Празднеством озарилось «римскими свечами», взрывающимися звездами и всеми видами огней, которые Мэри помнила за свою жизнь, при всех празднованиях Рождества и Дня Независимости. Люди на улицах охали и ахали, а местные трещали иглами. Хлопки и взрывы разбудили Халемтата, но поделать он ничего не мог — вышел на балкон и стал смотреть.

* * *

Днем позже Тейтеп рассказал: один гвардеец из дворцовой охраны утверждает, что слышал, как Халемтат трещит иглами.

— И на секунду не поверю, — прокомментировал это Ник, передавший слух Мэри.

— Я тоже, — согласилась она. — Но история так хороша, что я бы охотно поверила.

— Значит, родилась отличная рождественская сказка. Ты могда бы поспорить, что историю «Как Халемтат впервые затрещал иглами» теперь будут рассказывать каждое Рождество?

— С любым простофилей, — согласилась Мэри и вдруг удивилась сказанному: — Слушай, Ник, неужто традиции закладываются так легко? И так быстро?

Он рассмеялся.

— Фейерверки какого сорта ты бы хотела на будущий год?

— Всех сортов. И побольше — с этими золотыми штуковинами вроде рыб, которые вертятся, а потом — бам! — рассыпаются сотнями искр.

Поначалу ей показалось, что Ник сменил тему разговора, но вскоре она поняла, что это и было ответом на ее вопрос. Куда бы она ни поехала, до конца жизни в ее рождественской традиции будет фейерверк.

Перевел С Английского Александр Мирер.

Джордж Эффинджер. ПРИВИЛЕГИРОВАННОЕ ЛИЦО. «Если». 2001 № 01

Коротко говоря, было так: человек, называвшийся тогда Хойтом Шермерорном, испытал внезапный, но сильнейший приступ недовольства жизнью, купил билет в Новый Орлеан и обратно, в понедельник вылетел из Нью-Йорка, добыл вчерашнюю газету, изучил ее, нашел восемь объявлений о квартирах, выбрал одну, провел ночь в мотеле во Французском квартале[5] и вернулся домой к вечеру вторника. Велел своей жене Сьюзи бросить работу, что она назавтра и сделала. Представитель компании грузовых перевозок «Мэйфлауэр» прикинул, во сколько обойдется доставка мебели в Новый Орлеан — это было в пятницу. Грузовик пришел с трехчасовым опозданием в среду на следующей неделе. Шермерорн с женой смотрели, как их пожитки исчезают в огромном прицепе. Затем упаковали своего кота в картонную коробку и уехали в аэропорт. Через семь часов, ближе к полуночи, они вошли в новый дом. Мебель должна была прибыть только через четыре дня. Хозяин оставил для новых жильцов матрас — прямо на полу — и подушку. Кот, выбравшись из коробки, прятался по пустым углам.

Шермерорн все еще был несчастен, но теперь знал, как поправить дело. После выходных дней он занялся сменой имени. Приготовил перечень имен, которые, как он полагал, ему подходят и вообще достаточно привлекательны: Стивен Эрнст Вайнрауб, Шандор Куран, Билли Дин Глик, Роберт Уэйн Хансон, Джастин Бинарсик, С. Норман Мур, Бо Стефлер, Род Маркуанд, Роберт JI. Дженнингс. Он показал список Сьюзи и попросил ее выбрать имя. Сьюзи решила быстро. Больше всего ей нравится быть замужем за Робертом Уэйном Хансоном.

— На свете есть тьма Робертов Хансонов, — сказала она. — Это преимущество — если ты в нем нуждаешься.

Во вторник их навестил домовладелец. Срок, когда должны были доставить мебель, прошел, но она не появилась. Хозяин оставил им матрас и подушку еще на одну ночь. Пока хозяин открывал наружную дверь, чтобы выйти, Хансон держал кота, здоровенную серую тварь по кличке Фиш с острова Мэн.

— Осторожно! — вскрикнул Хансон, пытаясь удержать извивающегося кота — тот вырвался и бросился к двери.

— Ничего, — отозвался домовладелец. — Из коридора она никуда не убежит.

— Он, — сказала Сьюзи.

— Что? — спросил хозяин.

— Фиш — он, — пояснил Хансон.

— Это ваши варианты, — вдруг сказал хозяин и подал Хансону блокнот, который до того держал в руке.

— Что? — спросил Хансон.

— У этой квартиры есть несколько чудных вариантов. По большей части с бассейном; и в двух — еще встроенная мойка-сушилка. И везде — климат-контроль, кроме разве что пятнадцати — двадцати в начале списка. Ну, вы понимаете. Всегда бывает что-то, ни на что не годное… В большинстве вариантов — потолки с ручной лепкой, японский пробковый коврик в ванной и пол с подогревом.

Сьюзи внесла Фиша в квартиру и дала ему пинка, чтобы направить в гостиную. Кот снова пробежал к двери.

— Я так и не понял, о чем вы, — сказал Хансон.

Домовладелец раздосадованно спросил:

— Откуда вы приехали?

— Из Нью-Йорка, Бруклин, — ответил Хансон.

— Вот черт, — буркнул хозяин. Теперь он, казалось, был в ярости.

— И никто вам не говорил насчет вариантов? Ладно, будь оно проклято… Мне до смерти надоело этим заниматься. К черту. Пусть почешутся другие! Вы ставите телефон, верно? Вот пусть телефонщик вам и объяснит. Ладно. Звоните, если что.

Он оставил Хансона с блокнотом в руке, с выражением недоумения на лице и с ощущением, что кое-кому уготовано место в сумасшедшем доме. Домовладелец свернул направо, к лифту. Хансон и Сьюзи прошли по коридору налево, к коту, который снова попытался удрать.

— Так-то оно лучше, — сказала Сьюзи.

— Так-то оно лучше, — сказал ее муж.

Следующим утром, в среду, зазвонил дверной звонок. Сьюзи подбежала к домофону в надежде, что это грузовик с мебелью — точнее, водитель грузовика. Через секунду она поняла, как пользоваться домофоном, и спросила:

— Кто там?

— Телефонная компания, — ответил домофон.

— Очень хорошо, минутку… — Она нажала на кнопку, отпирающую электрический замок двери лифта на первом этаже. Через несколько секунд звонок загремел снова.

— Кто там? — спросила Сьюзи.

— Телефонная компания, — ответил домофон. — Дверь лифта не открывается.

— Сейчас нажму еще раз.

— Нет, мэм, — послышалось через секунду. — Не отпирается.

— Лампочка горит?

— Какая лампочка?

— У кнопки лифта.

— Сейчас горит, — сказал служащий телефонной компании.

— Послушайте, вы должны подождать, пока лифт не приедет. Тогда лампочка погаснет. Я нажму снова, и вы сумеете войти.

— Ага, — сказал домофон. — Она погасла.

Сьюзи нажала кнопку. Вскоре в дверь постучали.

— Телефонная компания, — сказал визитер. — А мне, было, показалось, что вы намерены иметь дело с невербальными средствами общения.

— Что? — спросил Хансон.

— Так, ничего. Где хотите поставить телефон?

— Там, где его все ставят, я думаю, — ответила Сьюзи.

— Я хочу обсудить с вами вот это, — сказал Хансон, вручая телефонисту блокнот, оставленный домовладельцем.

Телефонист пролистал блокнот и объявил:

— Это ваши варианты, начальник… — Он поднял глаза, посмотрел сначала на Хансона, потом на миссис Хансон. — Все понятно. Вы впервые в Новом Орлеане, верно?

Хансоны согласно кивнули.

— Хоть криком кричи… — вздохнул телефонист. — Надоело постоянно объяснять одно и то же. Почему вам хозяин ничего не сказал?

— Вы можете сделать это сами, если не возражаете, — попросил Хансон.

— Я бы охотно предложила вам кофе, — добавила Сьюзи, — только у нас нет посуды.

— Вышла бы на улицу и принесла холодного пива, — предложил Хансон.

— Это замечательно, — отозвался телефонист.

Он стоял на коленях в гостиной. Хансон сел на корточки у стены и стал смотреть, как он работает. Сьюзи пошла в спальню, где остались ее ключи и деньги. Фиш лежал на прежнем месте и царственно скучал.

— Во-первых, вам надо усвоить, — заговорил телефонист, — что мы никогда не говорим о вариантах тем, кто не живет в нашем городе. Тут дело не во всяких там секретах, нет. Просто это наш город.

Наш — вот как я понимаю. Если бы домовладелец не решил, что с вами все в порядке, он ни за что не дал бы вам блокнот. Ну а теперь вы орлеанцы.

— Горжусь этим, — отозвался Хансон. Сьюзи вышла из спальни и направилась к выходу. — Ты побыстрее, — сказал ей муж. Она улыбнулась в ответ.

— Но прежде всего, — продолжал телефонист, — вам надо усвоить, что Новый Орлеан является энтропическим центром планеты, а возможно, и Вселенной. По всему городу все находится в непрерывном движении. Все вещи стремятся к первоначальному хаотическому состоянию. И самый центр этих явлений, абсолютно удивительная точка стечения вероятностей, находится во Французском квартале.

— Похоже на правду, — сказал Хансон. — Мы туда ездили позавчера ближе к ночи. На улицу Бурбон. Там не было никого, только туристы и обнаженные девицы на эстраде. Мы отлично поужинали в каком-то ресторане — приятное местечко, но я не могу вспомнить, где оно.

— Голые девицы иногда устраивают с нами такие штуки, — заметил телефонист. — К счастью, центр вариантов помещается не на улице Бурбон. — Он захохотал. — Парень, будь оно так, наш город действительно был бы чем-то другим. Я думаю, улица Бурбон так похожа на улицу Бурбон потому, что центр вариантов совсем рядом с ней. Располагается центр, скажем, посреди Бурбон, на Ганга-Ден, тогда улицы Руайяль и Дофин оказались бы похожи на теперешнюю Бурбон, а она выглядела бы… неизвестно как.

— Так о чем вы начали говорить? — спросил Хансон.

— Центр вариантов — на Руайяль, в квартале от Бурбон со стороны Миссисипи, между Кэнел-стрит и Ибервилль. Он внутри Игрового городка — удивительного места. Вход через переднюю дверь, а там направо, вдоль стены. Видите ряд игральных автоматов? Ближе к фасаду стоит такая будка — сюда приходят, чтобы записать свой выбор, понятно? И все дела.

— Не все дела. Я ничего не понял.

— Повторяю. Входите в будку, закрываете дверь и жмете на кнопку, чтобы выбрать свой вариант.

— Не понимаю, — сказал Хансон.

Явился Фиш и принялся цапать телефониста за лодыжки. Хансону пришлось унести кота в спальню и закрыть дверь.

— Слушайте, вот у вас этот блокнот. Видите? Предположим, вы хотите вариант номер 216. А именно: «Прудик на заднем дворе, стиральная машина в подвале, климат-контроль, посудомоечная машина, ковры безнадежно испачканы, рядом с дверями большие дыры в стенах, необыкновенно часто перегорают лампочки». Знаете, где на этих машинах кнопка для возврата денег?

— Найду, если понадобится.

— Чудненько. Нажмете два раза, потом один раз, потом шесть. Номер 216. Когда вернетесь домой, ваша квартира будет именно такой, как сказано. Она и сейчас почти такая, только у вас нет посудомойки и есть вторая спальня, которая отсутствует в варианте 216. Перед вами огромный выбор. Знаете, некоторые варианты не относятся к жилью. Вы можете попросить о всеобщем братстве, о чем угодно, а в некоторых дорогих кварталах и домах, что я видел, можно, скажем, — вернуть себе спортивную хватку — бить по мячу так, как вы лупили в колледже. Просто читайте блокнот. Варианты можно менять сколько угодно.

— А это не будет смущать соседей?

Вернулась миссис Хансон.

— Привет, это я. Вот ваше пиво, — сказала она и подала банку телефонисту.

Тот продолжал свои объяснения:

— Не будет, потому что мир не меняется. Это вы перемещаетесь от одного мира к другому. Однако надо быть внимательным. Если набрать неправильный номер, можно оказаться там, где нет других вариантов. То есть вы застрянете.

— Он объяснил насчет вариантов, Боб? — спросила Сьюзи.

— Да, — ответил Хансон.

— Итак, ваш телефон работает, — сказал человек из телефонной компании. — Спасибо за пиво. Изучайте свой блокнот. У вас здесь есть несколько хороших вариантов. Лучше, чем в моем доме на Киннер. До свидания.

Хансон проводил его до двери и поблагодарил за помощь.

— Так-то оно лучше, — сказала Сьюзи, когда телефонист ушел.

— Так-то оно лучше, — сказал ее муж. — Где блокнот?

Некоторое время они изучали подходящие варианты — это занятие радовало душу, словно тебе восемь лет и ты листаешь рождественский каталог Сирса[6]. Наконец они решили поехать во Французский квартал на трамвае. Хансон мельком сказал, что стоило бы снова пройтись по улице Бурбон, но Сьюзи ответила, что на ближайшее время с нее хватит этого зрелища — голых дамочек на эстрадах. Она предложила пройтись над рекой и через Джексон-сквер, но ее муж возразил, что они могут наткнуться на психа, и вообще, разве для того они оставили Бруклин?

— Психи есть и на улице Бурбон, — ответила Сьюзи.

Они не забывали, что их истинная цель — обследовать центр вариантов на улице Руайяль. Затем они, конечно же, могут пройтись по улице Бурбон, а потом проследовать к Джексон-скверу и полюбоваться Миссисипи. Хансон и Сьюзи отлично ладили друг с другом.

Миссис Хансон в ванной готовилась к походу, а муж ждал в гостиной, прислонившись к стене. Зеленый ковер был уже покрыт клочьями шерсти Фиша, кота выдающихся качеств. Хлопья серой шерсти со спины и белой с брюха были единственным украшением квартиры. Серая шерсть походила на стремительные дождевые облака, клубящиеся над весенне-зеленой кукурузой Айовы. Белая шерсть была похожа на шапки пены, венчающие волны чайно-зеленого океана у берегов Японии. Хансон был доволен этими образами, но попытался рассказать о них жене и потерпел фиаско. Словом, он взял свои ключи и двинулся вместе с женой в центр города.

Хансон вспоминал все случившееся, как бег во тьме.

Это происходило несколькими месяцами позже, уже почти зимой, в середине ноября. Хансон был совсем другим человеком, чем Хойт Шермерорн, столь внезапно решивший оставить Нью-Йорк. Изменилась и Сьюзи, и, конечно, Фиш. Впрочем, метаморфозы рще не приобрели завершенность. Наверное, они никогда не закончатся — пока Хансоны живут в Новом Орлеане.

«Уж эти мне варианты», — думал Хансон. Он бежал двухмильный маршрут вокруг поля для гольфа в Одюбон-парке. Было около девяти вечера, так что парк казался пустынным, если не считать редких машин, стоявших вдоль узкой дороги под огромными, разлапистыми, увешанными бородатым мхом ветвями темных: деревьев. Хансон только что начал свой ежевечерний бег от фонтана и невидимых во тьме цветочных часов у входа в парк со стороны Сен-Чарльз-авеню. Он сделал первый поворот и бежал теперь от авеню по длинной прямой дороге в сторону Мэгэзин-стрит; впереди манило поле для гольфа. Но поле останется слева от него, а справа потянется длинный узкий сквер, в это время занятый влюбленными парочками. Хансон видел звезды и блестящий пятак Луны, отраженный в пруду, и чуть в стороне — искусственный водопадик. И подумал — как замечал на этом месте каждый вечер: «Господи, сколько же еще я должен бежать!..».

Ему уже больно дышать. Грудь болит так, будто в ней что-то лопнуло. Он хрипит и пытается убедить себя: перестань, перейди на шаг и поймай дыхание.

Каждый вечер он начинал эту схватку, и только изменение личности, которое дало ему устройство в Игровом городке, позволяло преодолеть дистанцию.

Машина — и бог на его плече.

В первобытной тьме Хансон смотрел на звезды. Он любил ночное небо. Здесь, в Новом Орлеане, больше звезд, чем в Бруклине. Он про-жил там в общей сложности почти пять лет, но все эти годы даже мельком не видел своих любимых созвездий. Огни города, пропыленный воздух плюс собственное его нежелание выходить на улицу в Нью-Йорке после наступления темноты мешали наблюдать за звездным небом. Но в Новом Орлеане все было иначе.

Преодолев пятую часть маршрута по прямому участку дороги, Хансон увидел свое любимое созвездие, Орион. Охотник лежал на спине, как раз над купой старых деревьев, словно решил вздремнуть, прежде чем приступить к вечерним трудам. «Прекрасно, — подумал Хансон.

— Надо мной звезды. Изумительно! Особенно если знаешь, как они далеко. Когда подумаешь, что некоторые из них находятся в триллионах миль от Земли, легко ли поверить, что между нами — ничто. Абсолютное ничто… Старина Орион. Изогнутый пояс старины Ориона и звезда в середине».

Для Хансона звезда была счастливой, и для Сьюзи тоже. То общее, что у них нашлось при первом знакомстве. То, что их свело.

«Какой чистый воздух, — думал он. — Могу разглядеть меч Ориона. Ни разу не видел его в Бруклине. И старина Телец словно придерживает Ориона, упираясь ему в грудь».

Была уже середина ноября, но термометр по вечерам показывал выше десяти. Днем — до двадцати. Хансон с женой часто и счастливо говорили о здешнем климате. Вариант номер 154 дал бы еще градусов пять лишних, но тогда в их квартире не нашлось бы ванны — только душ. Хансоны договорились, что если зима окажется слишком холодной, то лучше обойтись без ванны; тогда они съездят в Игровой городок и возьмут номер 154. Сделать это никогда не поздно.

Грудь у Хансона ныла все сильнее. Бог Гермес, сидящий на его плече, попытался уговорить его остановиться.

— Ты можешь пропустить один день, — сказал Гермес. — Вчера ты отмахал две мили, правда? Тебя никто не видит, так что нет смысла надрываться.

— Я должен одолеть две мили, — отвечал Хансон, громко пыхтя. — Каждый вечер, если что-нибудь не случится. У меня ноги в ужасном состоянии.

— Верно, — согласился Гермес. Он сидел на плече Хансона около уха и шептал в него, как проситель. — Но вчера ты вымотался. До сих пор чувствуешь усталость. Ты ведь устал, правда?

— Ага, — пропыхтел Хансон.

— Лучше бы остановиться, правда?

— Ага.

— Ну так давай!

— Нет.

До сих пор Гермес держался за ухо Хансона, но теперь отодвинулся и раздраженно объявил:

— А мне начхать!

Хансон молчал.

Гермес входил в набор элементов, принадлежащих варианту номер 867: две спальни, расширенные шкафы, пруд, прачечная прямо в здании, тихий район, низкая плата, несколько хороших ресторанов в пределах пешей прогулки, кинотеатр в двенадцати кварталах, личные отношения с несколькими классическими античными богами, желание части обитателей поддерживать свои тела в оптимальном физическом состоянии. По мнению Хансонов у номера 867 были наилучшие условия из всего, что предлагалось в блокноте. Единственный неприятный фактор — боги вмешиваются в жизнь. Но если это станет чересчур неприятным, Хансон или Сьюзи съездят во Французский квартал и выберут другой вариант.

— Ты изменился. Недавно. Со вчерашнего дня, — заметил Гермес через некоторое время, когда Хансон пробежал ровно половину первого прямого отрезка. Это было примерно в трети мили от начала пути.

— Я все время меняюсь, — ответил Хансон.

Теперь начали болеть ноги. Он подумал: неужто сегодня, после стольких успешных пробежек, ему не удастся закончить маршрут.

— У меня накопились изменения за много недель, — добавил он.

— Это все варианты, — сказал Гермес.

— Будь оно проклято. Знаю. Плевать.

— Разве тебя не интересует, что у вас постоянно меняются тела и души? Разве тебя не беспокоит, что сейчас делаешь настоящий ты?

— Я и есть настоящий я, — возразил Хансон. — Я ведь не меняюсь. Изменяются варианты миров, когда я нажимаю кнопку. Прежний я и прежняя Сьюзи переходят от одного варианта к другому. На наши личности немного влияет сам процесс выбора, вот и все.

— Я бы призадумался, к чему может привести такое положение дел, — сказал Гермес.

— И это были бы твои трудности.

— Но стал ли ты счастливей?

— Еще бы, — ответил Хансон. — Конечно.

— Действительно?

— Еще бы, — повторил Хансон. — Конечно.

— По виду этого не скажешь. Ты и прежде не казался чересчур счастливым. Потому-то и сменил имя. Переехал сюда. Если говорить всю правду: я не думаю, что ты хоть на самую малость стал счастливей.

— Меня мало заботит, что ты думаешь, — сказал Хансон.

Флажок на рейке у одной из лунок поля для гольфа помахал ему, вяло маня к себе подобно руке некоего призрака.

— А зря. Я бог.

— Да как я могу принимать тебя всерьез? Сидишь у меня на плече… из милости.

— Ты удивишься, когда узнаешь, как много я могу совершить, сидя на плече.

Хансон не ответил. Навалилась усталость, а ведь он еще не достиг конца прямого отрезка. Не пробежал и половины маршрута.

— Я знаю, что тебе нужно, — проговорил Гермес и тихо рассмеялся. — Любовница.

— Не хочу, — возразил Хансон.

— Нет, хочешь. Все хотят иметь любовницу.

— Мне хватает Сьюзи.

— Насколько хватает?

Хансон вздохнул и ответил:

— Послушай, единственный случай, когда мы разошлись во мнениях, был года два назад во время Розовой чаши[7]. Я просто не сумел уговорить ее болеть за команду Огайо, так что, пока мы сидели, я хлопал команде Огайо, а она аплодировала Калифорнии.

— А как насчет хоккея на льду?

— Да, здесь ты прав, — печально сказал Хансон. — Верно. Я ненавижу хоккей, а она его смотрит. Но это ведь не слишком серьезно, правда? То есть если это единственная неприятность в нашем браке?

— Тебе нужна любовница.

— Сьюзи ни за что мне не позволит.

Гермес похлопал его по плечу и воскликнул:

— Ничего себе! — Он встал и начал расхаживать по раскачивающейся ключице Хансона. — Ты же не думаешь советоваться с женой по поводу любовницы, словно выбираешь скоростной миксер или что-нибудь такое. Послушай, я не уверен, что умею пользоваться эвфемизмами так, как вы со Сьюзи. Ребята, вы — король и королева эвфемизмов солнечных южных земель. Ты говоришь: «Сьюзи, я хочу с тобой потолковать кое о чем». Она отвечает: «Хорошо, Боб». Ты сообщаешь: «Есть кое-какие вещи, которые я полагаю важными, но ты считаешь их несущественными». И тогда она отвечает: «И есть некоторые вещи, которые я всегда полагала важными для меня, но без которых научилась жить, чтобы не делать тебя несчастным». И тут ты всегда поднимаешь руки. Потому что она поступает отважно. Как часто у вас происходят эти прискорбные сражения, эти межеумочные споры?

— Примерно каждые два месяца.

— Примерно каждые два месяца, — презрительно повторил Гермес.

— И вы вместе… сколько? Скоро семь лет, правильно? М-да. И каждые два месяца повторяется эта дурацкая сцена… О чем же ты говоришь Сьюзи на своем дурацком жаргоне — о каких таких «вещах»?

— А тебе какое дело? — возмутился Хансон. — Она-то знает, что я имею в виду.

— А ты хоть раз понял точно, от чего отреклась Сьюзи ради твоего душевного мира?

— Нет, — отрезал Хансон. — И не желаю этого знать.

— Тебе нужна любовница!

Мне еще столько бежать! Так почему бы тебе на заткнуться на время?..

Подул холодный ветерок с реки, текущей за парком. Хансон знал, что ветерок должен его освежить, и огорчился, когда этого не случилось. У него устали руки, словно он тащил чемоданы, набитые телефонными книгами, по лестнице небоскреба, с этажа на этаж. Он потряс кистями, но это мало помогло. Ноги у него двигались гораздо живее, чем до того, как он начал бегать, и легкие работали лучше. Однако руки болели, постоянно напоминая, что его тело не слишком довольно испытанием.

— Чья это идея? — спросил Гермес. — Насчет бега? Кто сказал, что подобная глупость пойдет тебе на пользу?

— Не знаю, — пропыхтел Хансон.

— Могу поспорить: психи, помешанные на витамине С. Знаешь, нельзя все-таки верить всему, что пишут. Ты ведь не пробежал и половины маршрута.

— Чего ты от меня хочешь?

Гермес опять сел, согнув ноги и уперев свои непредставимо крошечные пятки Хансону в ключицу.

— Пытаюсь украсть твое чувство удовлетворенности. Мы, боги, не слишком довольны, как идут дела на Земле. А вы… бываете рады сущей мелочи!

— Так и есть.

— Но ты — другой! Давай играть по-крупному.

— Каким образом? — спросил Хансон, хрипло дыша и пробегая мимо отметки середины маршрута — короткого отрезка Мэгэзин-стрит.

— Вам предлагается сотни две вариантов, не так ли? Среди них нет ни одного по-настоящему хорошего. Вам приходится платить очень высокую квартплату за всю эту роскошь. Но вы можете экспериментировать. Потребовать варианты, которые не внесены в перечень. И пробовать их в случайном порядке, пока не найдете тот, где условия лучше.

— Сьюзи переходит со мной, ты это помнишь? Я не получаю новую Сьюзи вместе с новым вариантом.

— Каждый раз ты немного меняешься, и Сьюзи меняется. Даже Фиш меняется. Кто знает, чем это закончится? — Гермес расхохотался — пронзительное тонкое хихиканье.

Прежде чем повернуться к Ориону спиной и направиться в парк, чтобы бежать к дому, Хансон еще раз посмотрел на созвездие. Орион слегка продвинулся по своей небесной дорожке, а смена перспективы подняла его над верхушками деревьев. И Хансону почудилось, что древний охотник медленно отжимает быка назад, заставляя огромную тварь пятиться. Орион направил свою неукротимую волю против этого символа тирании, телесной власти, безответственного владычества и животных страстей. Сами звезды опровергали софистику Гермеса.

— Посмотри, — сказал Хансон, поднимая руку. — Сами звезды…

— Я мог бы отыскать среди созвездий примеры, доказывающие прямо противоположное. И с легкостью вывести на небо новые созвездия, если бы не хватило доказательств. Как бы ты отнесся к тому, чтобы Вселенная чопорно смотрела на тебя шестью или, может быть, семью белыми пятнами на черном фоне? Это легко устроить.

— «Созведие Хансона», — проговорил Хансон. — Звучит как-то глуповато.

— «Созвездие Шермерорна» ненамного лучше, — отозвался Гермес.

Теперь, когда Хансон бежал обратно к Сен-Чарльз-авеню, ко входу в парк, река была слева от него. Длинная темная лагуна тянулась между ним и полем для гольфа, которое смутно виднелось за островами. Там, среди деревьев, Хансон видел белые фигурки, по большей части неподвижные. Это были утки, которые ночевали на траве под огромными виргинскими дубами. Справа тянулись живописные поляны с небольшими купами деревьев. По обеим сторонам дороги стояли припаркованные машины — в них никого не было видно. Хансон улыбнулся сам себе.

— У меня тоже есть варианты, — зевая, сообщил Гермес. — Могу предложить тебе лучшие, чем Игровой городок.

— С какой это стати? — спросил Хансон.

Он уже не чувствовал себя таким усталым, как прежде. После поворота, на последней прямой он всегда чувствовал себя лучше.

— Не знаю, — ответил бог. — Станешь моим должником. Ты забавный, Хансон.

— Сможешь ты мне дать, к примеру, бесплатные удобства?

— Могу дать тебе кое-что посерьезней, Хансон. Бесплатные удобства ты и сам сумеешь получить. Смотри.

Хансон посмотрел туда, куда показывал Гермес — направо, в темное царство травы. Небольшое пространство казалось освещенным переносными софитами. Оно выглядело, как открытая сцена, похожая на Шекспировскую сцену в Центральном парке Нью-Йорка — тех времен, когда он был Хойтом Шермерорном. Декорации походили на их старую квартиру в Бруклине. Хансон. замедлил бег; он услышал собственный голос, исходящий из ярко освещенной картинки на траве. И голос Сьюзи. Приблизившись, Хансон увидел, что они оба сидят на старом диване, который оставили в Бруклине, не взяв в Новый Орлеан.

— Вот это я и собираюсь сделать, Сьюзи, — говорил Шермерорн.

— Почему, Хойт? — спрашивала Сьюзи.

Хансон уже вспомнил этот разговор, состоявшийся несколько месяцев назад.

— Я решил, что мы должны переехать в Новый Орлеан.

— Но почему? — с искренним удивлением спрашивала Сьюзи. — Разве мы не счастливы здесь?

— Нет, — отвечал Шермерорн. — Я почти несчастен. И когда переедем, я, наверное, сменю имя. Для пробы составил перечень тех, которые мне кажутся подходящими.

— Это может быть забавно, — отозвалась Сьюзи.

— Рад, что ты согласна. И уж точно рад, что хоккейный сезон кончился.

Сцена погасла, когда Хансон пробегал мимо. Он оглянулся через плечо, но в парке ничего не было видно, кроме травы, деревьев, увешанных бородатым «испанским мхом» и нескольких голых мест на грунте.

— Все это действительно происходило, — сказал Гермес.

— Точно. Я это помню.

— Я и хотел убедиться, что ты помнишь. Я могу дать тебе все, что у тебя было прежде, все, по чему ты скучаешь. Не нашлось еще такого богача, который мог бы себе позволить подобный вариант. Но ты мне нравишься.

— Спасибо.

— Почему Сьюзи так легко приняла смену имени?

— Я ведь не первый раз проделываю это. Бывало и раньше.

— И какое имя ты носил до Шермерорна?

— Оно было в перечне. Сьюзи его не знала, и я подумал, что дам ей шанс угадать. Тогда — кроме прочего — я пойму, что мое настоящее имя мне подходит.

— Она угадала?

— М-м.

— Ты выглядишь как Боб Хансон, — сказал Гермес. — Их вокруг, должно быть, целый миллион.

Впереди высветился еще один кусочек парка. Это оказался бар.

— Как он сюда попал? — спросил Хансон. — А вообще-то я не узнаю этого места.

— Конечно. Такого у тебя еще не было, — ответил крошечный бог, поднялся на ноги и крепко ухватился за ухо Хансона. — Это бар во Французском квартале.

— Ага, вот и я… И Сьюзи.

— Ладно, — сказал Гермес, — сейчас объясню. Женщину зовут Сьюзи, она поразительно похожа на твою жену, но перед тобой не она. Другая женщина. У вас полная гармония. Я могу предложить тебе это в любую минуту, когда пожелаешь.

— Итак, — говорил другой Хансон в баре, — что происходит?

Псевдо-Сьюзи медленно подняла глаза и улыбнулась.

— Все, чего ты захочешь, — тихо ответила она, потянулась к Хансону и взяла его за руку.

— Ну, э-э, могу я заказать выпивку?

Сьюзи не ответила. Подняла ладонь Хансона и поцеловала пальцы. Приложила его палец к своим губам.

— Хватит, — попросил Гермеса подлинный Хансон.

— Молчи, — сказал бог. — Лучше смотри.

Хансон из бара выглядел возбужденным. Он говорил:

— Разве вам не хочется пойти еще куда-нибудь?

Сьюзи взглянула на него. Через секунду медленно отвела его палец от своих губ и спросила:

— Куда вы хотите?

— Могу проводить вас домой. Возьму такси.

Сьюзи улыбнулась и покачала головой.

— У меня дома любовник. Он вам не обрадуется.

Хансон пожал плечами.

— А у меня дома жена.

Сьюзи рассмеялась и встала. Огни в траве погасли. Хансон оглянулся — и ничего не увидел, как в прошлый раз. Он был на середине последнего отрезка пути. Маршрут вот-вот кончится.

— Такого не получишь, нажимая на кнопки в Игровом городке, — сказал Гермес.

— Если бы я сейчас поехал в центр, — задумчиво произнес Хансон, — заказал бы вариант 512. Домашний кинотеатр, динамики в каждой комнате, встроенная микроволновая печь, ворсистое ковровое покрытие и еще кегельбан рядом с приходской школой на улице Наполеона. И, понятно, никаких мифических персонажей, которые лезут не в свои дела.

— Все это пустяки, — заявил Гермес. — Разве ты не хочешь большего? Ты должен добиться настоящих перемен! Трудно представить, до чего же ты несчастен, человек. До чего не удовлетворен жизнью.

— Давай, искушай меня, — ответил Хансон с хриплым смехом. — Я это люблю.

— А еще ты устал. Нечего меня обманывать. Невероятно устал.

— Как ты можешь заметить, бежать мне остается недолго. Я действительно невероятно устал. Но финиш близок.

— Очень рад, что сказал это ты — не я. Знаешь, как бы это все кончилось, будь мы в современном романе? Или в серьезном художественном фильме?

— Наверное, смертью. С трогательной финальной сценой. Сядь. У меня горят уши.

— Да, с трогательной финальной сценой. Знаешь что? Я бы тебя переиграл. Никакого шума. Никаких фаустианских крушений на небесах, землетрясений, огня из ада. Нет-нет, если бы мы были, к примеру, в любой вашей книге или в фильме, ты бы попросту думал об этой последней сценке. С другой Сьюзи в баре. Возможно, тихонько бормотал бы про себя, оглядывался бы снова и снова, надеясь еще разок ее увидеть. Ты бежал бы прямо к выходу из парка и, не сбавляя скорости, миновал бы последний поворот, Орион висел бы над твоей головой чуть выше, чем прежде, и флаг на поле для гольфа хлопал бы на ветру, подгоняя тебя, а я плясал бы на твоем плече и хохотал. Картинка медленно исчезла — ты бежишь и бежишь вместе со мной — по кругу, вечно. Весьма символическая сцена. Затем тьма и титры… Ничуть не хуже вышло бы в книге.

— Наверняка, — сказал Хансон. — То, что нам требуется.

Он свернул на входную аллею и затрусил мимо фонтана. Там на двух черепахах сидели два ангелочка, а между ними стояла высокая женщина, обнаженная выше пояса, с голубем и уткой. Сплошная бессмыслица. Хансон бежал мимо и, как обычно, пытался себе представить, что бы это могло изображать. Возможно, есть вариант с другим фонтаном, не таким нелепым.

— Ты несчастен, Хансон, — сказал Гермес.

— Ну и что?

— Ты не удовлетворен жизнью.

— Вот я пробежал две мили. А ты столько можешь?

— Ты стал другим. Ты действительно изменился.

— Знаю. Я тебе так и говорил.

— Ты все еще меняешься. Я понял: тебе не хватает определенности. Ты вот-вот еще изменишься, Хансон.

— Так-то оно лучше, — сказал Хансон и остановился на тротуаре, ожидая удобного момента, чтобы перейти улицу.

— Ага, так-то оно лучше, — сердито буркнул Гермес и спрыгнул с плеча Хансона.

Тот обернулся и проводил взглядом крошечного бога, шагающего в темноту Одюбон-парка.

Перевел С Английского Александр Мирер.

Евгений Лукин. ТИПА ДЕКРЕТ ОБ ОТМЕНЕ ОПРЕДЕЛЕННОСТИ.

Автор сего документа — типа партийный руководитель нового типа, а потому не балует своих соратников проектами и постановлениями.

Зато каждый акт его нормотворческой деятельности — событие воистину эпохальное: вспомним чеканные строки «Декрета об отмене глагола» («Если» №  9,1997 г.) или судьбоносные решения «Декрета об отмене истории» («Если» №  7,1999 г.). Сегодня журнал озвучивает новый декрет лидера партии национал-лингвистов.

Иногда грамматике надоедает упрощаться, и тогда она отчиняет что-нибудь этакое — на первый взгляд, не вписывающееся ни в одни ворота. Согласитесь, что артикль, т. е. служебное слово, прилагаемое к существительному и придающее ему значение определенности или неопределенности, в русском языке явление неслыханное. Скажи мне кто-нибудь лет десять назад, что такое возможно, я бы поднял его на смех. И тем не менее волей-неволей приходится признать присутствие в современной устной речи стремительно формирующегося неопределенного артикля.

Любители анекдотов, конечно, решат, что в виду имеется общеизвестное мелодичное словцо из ненормативной лексики — и ошибутся. Вопреки фольклору, данное слово никак не может претендовать на роль артикля. Во-первых, оно не прилагается к какому-либо конкретному существительному, а во-вторых, не привносит оттенка определенности или неопределенности.

Зато слово «типа» вполне удовлетворяет вышеперечисленным требованиям и, как мы вскоре убедимся, не только им.

Обратите внимание, сколь естественно сочетается оно с именами существительными, придавая им очаровательную размывчатость:

И. типа друг.

Р. типа друга.

Д. типа другу.

В. типа друга.

Т. типа другом.

П. типа о друге.

Очернители западного толка наверняка попытаются объяснить этот феномен заокеанским влиянием. Естественно, что главным их козырем будет наличие в английском артиклей, а также иноязычное происхождение слова «тип». Да, оно не относится к исконной лексике, что огорчает меня как патриота. Как патриот я бы, конечно, предпочел, чтобы артиклем стало какое-нибудь чисто русское слово («вроде», «якобы», «как бы»). Однако языку видней — ив выборе средств мы ему не указчики.

Предвижу, что в ходе предстоящей полемики мои оппоненты прибегнут к умышленному неразличению существительного «тип» и артикля «типа». Однако отличие их друг от друга очевидно. Промежуточная форма (существительное «тип» в родительном падеже) в сочетании с другими именами требует управления («типа корабля»). Но это еще не артикль. Настоящий артикль начинается там, где управление перестает действовать («типа корабль»).

Добавим, что ни в одном языке, кроме русского, слово «тип» не играет роль служебного. Это чисто отечественное явление, возникшее на русской почве и впрямую связанное с крахом тоталитарного режима.

Начнем с того, что советскому человеку сомнения вообще были не свойственны. Каждое слово стремилось к единственно возможному, идеологически выверенному смыслу.

Вот прекрасный образец фразы советского периода: «Человек произошел от обезьяны». Постсоветский индивидуум так ни за что не выразится. Он скажет: «Человек произошел типа от обезьяны». То есть говорящий уже и сам не уверен: а точно ли от обезьяны? Может быть, все-таки «типа Бог сотворил»?

Иными словами, крушение материалистического мировоззрения нашло отражение в грамматике, хотя и не было, на мой взгляд, главной причиной возникновения артикля. Главная причина, как ни странно, чисто финансовая. С приходом в сферу экономики утюга и паяльника значительно возросла ответственность за каждое произнесенное слово. Сравним два предложения: «Я твой должник…» — и «Я твой типа должник…» За первую фразу приходится отвечать. За вторую — типа отвечать.

Следует заметить, что неопределенный артикль «типа» по многим характеристикам превосходит лучшие зарубежные образцы. Он, правда, не склоняется, подобно артиклям древне- и среднегреческого языков, не изменяется по родам и числам, как немецкие артикли, зато он может быть распространенным. Например: «типа того, что как бы». («Ну, он типа того, что как бы лингвист».).

Пока я вижу лишь одно действительно серьезное возражение: неопределенный артикль «типа» может прилагаться не только к существительным, но также к иным именам («типа деловой»), к местоимениям («типа у нее») и даже к глаголам («типа есть»). Строго говоря, артиклям это не свойственно. Во всяком случае, в мировой практике ничего подобного до сей поры не наблюдалось. Хотя, с другой стороны, у них вон и бензин с водой не смешивается — так что ж теперь!

Данное затруднение, как мне кажется, можно разрешить двумя способами. Первый: признать за артиклями право прилагаться не только к существительным, но и к глаголам (тем более что глаголы в русском языке все равно обречены, и исчезновение их — лишь вопрос времени).

Однако языковеды по косности своей вряд ли отважатся на коренную ломку традиционных, слагавшихся веками представлений. Поэтому более реальным мне видится второй выход: объявить слово «типа» принципиально новой служебной частью речи.

Это — не просто неопределенный артикль, это — типа неопределенный артикль.

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА ЧРЕЗВЫЧАЙНОГО ПЛЕНУМА.

ЦК ПАРТИИ.

НАЦИОНАЛ-ЛИНГВИСТОВ.

СЛУШАЛИ:

Типа доклад Е. Лукина о необходимости принятия типа неопределенного артикля и его повсеместном внедрении.

ПОСТАНОВИЛИ:

Типа того, что как бы принять.

«Если». 2001 № 01

Долго.

Учат.

Лошадей.

Делать.

В цирке.

Чудеса.

Мы же.

Наших.

Лошадей.

Обучаем.

В полчаса!

Даниил Хармс. «Долго Учат Лошадей».

ФАКТЫ.

Верхом на световом луче.

Алюминиевая «летающая тарелка» размером с пепельницу, вращаясь вокруг своей оси, за какую-то секунду взлетела на восьмиметровую высоту и ударилась о потолок зала… «Лазерный двигатель уже не исключительное достояние писателей-фантастов! — заявил физик Ханс-Альберт Эккель после этого удачного запуска, проведенного в Германском центре авиации и космонавтики. — Возможно, лет через десять с помощью подобной техники мы сможем запускать в космос миниатюрные спутники… Правда, американцы перегнали нас на год, если не больше».

Оба суденышка типа Lightcraft — и немецкое, и американское — приводятся в действие пульсирующим лазерным лучом с Земли. Их внутренняя стенка представляет собой полое зеркало, фокусирующее лучи 10 см в поперечнике, собирая их в одну точку. В этой точке воздух моментально превращается в плазму, нагретую до 10 тыс. градусов по Цельсию: следует взрыв, ослепительная вспышка света… и ракета устремляется ввысь!

Покамест «тарелочка» немецких ученых взлетает к потолку, скользя вдоль натянутой проволоки. А вот аппарат, построенный исследователями НАСА и ВВС США, уже свободно передвигается по воздуху: на полигоне в Нью-Мексико эта алюминиевая штучка размером с футбольный мяч и весом 50 г взмыла ввысь на 30 м. Чтобы вывести «лазерную ракету» за пределы атмосферы, нужно направить на нее луч, пульсирующий с частотой не менее 10 вспышек в секунду. Когда ракета окажется в безвоздушном пространстве, лазер воспламенит запас топлива, имеющийся на ее борту. Такой Lightcraft способен доставить на околоземную орбиту спутник приблизительно в килограмм, например, для обслуживания линий мобильной связи. При этом соотношение между полезным грузом и общим весом запускаемого аппарата вдесятеро лучше, чем при использовании традиционных ракет-носителей, поднимающих в небо огромные топливные баки.

Но какова же должна быть мощность лазера? «Чтобы запустить в космос килограммовый спутник, — огорчается Ренни Адамс из ВВС США, — нам потребуется около миллиона ватт, то есть в сто раз больше, чем мы сейчас имеем».

Как избавиться от наведенной радиации?

До недавних пор существовал лишь один-единственный метод дезактивации отработавших свое АЭС: зараженные здания сносили, а их обломки тщательно погребали. И вот американские и британские биоинженеры предложили неожиданную альтернативу этому решительному средству: тионовые бактерии! Вообще говоря, эти бактерии широко распространены и добывают жизненную энергию тем, что перерабатывают серу в кислоту, за что их очень не любят строители, ведь серная кислота разъедает бетон. Хитроумные экспериментаторы обратили на пользу их зловредное свойство: смешав тиобактерии с серой и целлюлозой, они обмазали этой клейкой массой бетонные плиты, из которых было сложено загрязненное помещение, а влажность воздуха внутри него довели до 80–90 %. Через год, когда выделенная пожирателями серы кислота разъела 12-миллиметровый слой бетона, влажность уменьшили… и тиобактерии перемерли сами собой!

После столь удачного эксперимента микроскопическим труженикам предстоит настоящая работа: очистка старого корпуса АЭС в британском местечке Селлафилд (там надо соскоблить с потолков и стен миллиметра три, не больше!), а также обеззараживание заброшенных урановых рудников на территории бывшей ГДР. К сожалению, бактерии сокрушают бетон, а против радиоактивного стекла, пластика или металла бессильны.

Пат Кадиган. ВСТРЕЧА. «Если». 2001 № 01

Побудь со мной еще, Ангел, сказал я, и он ответил, что побудет. Этим он и был мне приятен, Ангел — с ним хорошо в холодную ночь, когда некуда идти. Мы стояли на углу улицы и смотрели на проезжающие машины, на людей и вообще на все. Улицы были освещены, как на Рождество, мигали и вспыхивали фонари, огни в витринах, вывески ночных киношек и книжных магазинов — начало вечера в центре города. Ангел пообвыкся со здешними делами и с тем, как я живу по вечерам. Стою на улице, потому как больше делать нечего. Теперь он был моим ангелом, стал моим с того холодного вечера — другого вечера, — когда я пошел домой, потому что больше некуда пойти, наткнулся на него и взял с собой. Хорошо иметь человека, которого можно взять с собой, за которым можно приглядывать. Ангел понял это. Тоже стал за мной приглядывать.

Так и сейчас. Мы стояли, я смотрел по сторонам: и ни на что, и на все — смотрел на проезжающие машины, иногда они останавливались рядом со шлюхами, фигуряющими на тротуаре, и тут я увидел это, заметил краем глаза. Штуковину, исходившую от ангела; она сверкала вроде искорок, но перетекала, как жидкость. Серебристый фейерверк. Я повернулся и стал смотреть прямо на него, и это ушло. А он чуть ухмыльнулся, словно смутился из-за того, что я это видел. Никто другой не видел; ни коротышка, приостановившийся рядом с ангелом, дожидаясь зеленого света; ни иссохший алкаш с динамиком на плече — пьяница хотел его продать; ни мамкин сын, гулявший, задрав нос, с двумя подружками. Никто не видел, кроме меня.

Ангел спросил: ты голоден?

Конечно, сказал я.

Ангел посмотрел мне за спину. Сказал: все в порядке. Я обернулся — здрассьте, вот они, трое деляг в коже — шапки с козырьком, пояса, сапоги, цепочки. Шатаются по кабакам компанией. Жуткая свора, даже если знаешь, что ты им ни к чему. Я спросил: ты о них?

О них?

Ангел не ответил. Один из них прошел мимо, потом второй. Ангел остановил третьего, взяв за руку.

Привет.

Парень кивнул. Голова у него была бритая. Ниже кепки виднеется короткая черно-серая щетина. Бровей нет, глаза равнодушные. Все же он посмотрел на Ангела.

Я бы потратил немного денег, говорит Ангел. Мы с другом голодны.

Парень сунул руку в карман, выудил несколько бумажек, протянул Ангелу. Тот выбрал двадцатку и сжал в кулак руку парня с остальными бумажками.

Этого нам хватит, спасибо.

Парень спрятал деньги, но не ушел.

Надеюсь, что вы хорошо проведете вечер, сказал Ангел.

Тот кивнул и направился через улицу на угол, где его ждали приятели. Никто не увидел в этом ничего странного.

Ангел посмотрел на меня и ухмыльнулся. Временами он был настоящим Ангелом, когда что-то делал, иногда — просто ангелом, когда просто шагал со мной. Сейчас он таким и был. Мы прошли по улице к закусочной и сели у окна, чтобы видеть прохожих.

Чизбургер с картошкой, сказал я, не взглянув в меню. Ангел кивнул.

Так я и думал, сказал он. Мне то же самое.

Подошла официантка с крошечным блокнотиком — принять заказ. Я прокашлялся. Было так, словно я ничего не говорил сотню лет.

— Два чизбургера и два картофеля фри, — сказал я. — И две чашки. — Посмотрел на нее и застыл. У нее не было лица. Ровно ничего, от края волос до подбородка пусто, только маленькие ямки там, где должны быть глаза, нос и рот. Ангел толкнул меня под столом, но не сильно.

— И две чашки кофе, — договорил я.

Она ничего не сказала — а чем ей было говорить? — записала заказ и ушла. Я был удивлен, дальше некуда, посмотрел на Ангела, но он был спокоен, как всегда.

Она только что прибыла, объяснил он и откинулся на спинку стула. Не хватило времени отрастить лицо.

Но как она дышит? — спросил я.

Через поры. Пока что ей не нужно много воздуха.

Ага, но как насчет… вроде бы люди должны замечать, что у нее там нет ничего?

Нет. Это не такое уж необычное явление. Ты заметил по единственной причине: ты со мной. Кое в чем это на тебе сказалось. Но другие люди не замечают. Они видят такое лицо, какое ожидают увидеть у человека вроде нее. Со временем она получит лицо.

Но у тебя есть лицо, возразил я. У тебя всегда оно было.

Я другой, ответил ангел.

Это уж точно, подумал я, глядя на ангела. У него было прекрасное лицо. Красота, какую мы считаем мужской: чистые линии, глубоко посаженные глаза, возраста нет. Похоже, описать его можно только так: взгляни на него и забудешь все, кроме того, что он прекрасен. Но у него всегда было лицо. Было!

Ангел приподнялся на стуле — здесь стулья вроде старых кухонных, удобно не посидишь, — и покачал головой, потому как знал, что у меня тревожные мысли. Иногда думаешь о чем-то, и в этом нет тревоги, а потом думаешь о том же самом и тревожишься. Ангел не любил, чтобы я из-за него беспокоился. Он спросил:

У тебя есть сигарета?

Кажется, есть.

Я похлопал по карманам, добыл почти полную пачку и дал ему. Он закурил и удивил меня: дым пошел из ушей, показался из глаз, словно слезы призрака. Из-за его глаз мои стали мокрыми, я их вытер, и тут снова началась эта штуковина, но теперь со мной. Я плакал серебряными вспышками. Ронял их на стол и смотрел, как они пыхают и исчезают.

Это значит, я начинаю быть тобой? — спросил я.

Ангел покачал головой. Дым заструился из его волос.

Просто на тебе сказывается. Потому что мы рядом, и ты… восприимчив. Но у тебя все по-другому.

Тут официантка принесла еду, и мы предались другому занятию, как сказал бы Ангел. У девчонки все еще не было лица, но наверное, она довольно хорошо видела, потому что поставила все тарелки как раз туда, куда они должны были попасть, и положила крошечный счетик посреди стола.

Она из… я о том, знал ли ты ее там, у себя…

Ангел коротко, чуть-чуть мотнул головой. Нет. Она еще откуда-то. Не из моего… народа. Он передвинул свой чизбургер и картофель на мою сторону стола. Так мы и делали: я наедался за двоих, и ангела это устраивало.

Я поднял свой чизбургер, но когда подносил его ко рту, выкатил глаза, увидав, что поднимается целая цепочка чизбургеров — шлеп-шлеп, — киношный фокус, но в жизни. Я закрыл глаза, запихнул в рот свой чизбургер и сжал зубы, боясь, что остальные его догонят.

Все будет в порядке, сказал ангел. Ты успокойся.

Я выговорил набитым ртом: это было… это было странно. Я когда-нибудь привыкну к таким вещам?

Сомневаюсь. Но сделаю все возможное, чтобы тебе помочь.

Ну да, верно, ангел должен это понимать. Насчет всего, что на мне сказывается, он должен лучше понимать. Ведь именно от него это исходит — то, что на мне сказывается.

Я смолотил свой чизбургер, половину порции ангела, и управлялся с обеими порциями картошки, когда заметил, что он эдак сурово, напряженно смотрит в окно.

Что там? — спросил я.

Ты занимайся едой, сказал он.

Я занялся едой, но стал наблюдать. Ангел уставился на большую голубую машину, стоявшую у тротуара совсем рядом с закусочной. Серебристо-голубая машина, модель типа «у меня куча денег», а в ней — женщина перегнулась с водительского места, чтобы посмотреть в правое окно. Она была красавица, тоже типа «у меня куча денег», вьющиеся рыжеватые волосы откинуты назад, и даже отсюда я видел, что у нее бирюзовые глаза. По-настоящему прекрасная женщина. Такое ощущение, словно смотришь и плачешь. Я о том, что люди живут вот так, а меня жизнь бьет и колотит.

Однако ангел и на каплю не обрадовался, увидев ее. Я понимал, он не хочет, чтобы я спрашивал, но не сумел удержаться.

Кто она?

Ты ешь, сказал ангел. Нам нужны протеины, как их здесь ни мало.

Я ел, наблюдал за женщиной и ангелом, за обоими, и началось что-то очень… не знаю, очень особенное между ними, даже сквозь стекло. Потом рядом с ее машиной притормозили полицейские, и я понял: они говорят, чтобы она проезжала. Она проехала.

Ангел обмяк, прислонившись к спинке стула, и закурил новую сигарету.

Что будем делать вечером? — спросил я, когда мы выходили из закусочной.

Избегать неприятностей, сказал он. Это был новый ответ. Почти все вечера мы проводили, гуляя по улицам и впитывая все вокруг. В основном впитывал ангел. Что-то вместе с ним получал и я, но не так, как он. Иногда он использовал меня вроде фильтра. Иногда впитывал напрямую. Однажды вечером было дорожное происшествие, прямо на моем обычном углу — большой старый «бьюик» газанул на красный свет и вмазал в чей-то хорошенький «линкольн». Ангелу пришлось самому это впитать, я таких вещей не переношу. Не знаю, как он сумел впитать, но как-то сумел. Это поддерживало его несколько дней. Я должен был есть только для себя.

Это — интенсивность, дружок, сказал он мне, словно был обязан что-то объяснять.

Это интенсивность, неважно, хорошо там или плохо. Вселенная не знает, что лучше, что хуже, знает только «меньше» или «больше». Многим из. вас, людей, трудно с этим смириться. И для тебя это было трудно, дружок, но ты справился лучше, чем другие. Может, потому, что у тебя такая жизнь. Ты выжатый, пустой, у тебя никогда не было шансов в жизни. Как и я, ты в изгнании, только в собственной стране.

Может, это была и правда, но я хотя бы здешний, по этой части мне легче. Но я ничего не сказал Ангелу. По-моему, ему нравилось думать, будто он может управляться так же хорошо, как я, или даже лучше — я о том, что не могу взглянуть на парня в кожанке так, чтобы он отстегнул бумажку в двадцать долларов. Мне бы он отстегнул кулаком в лицо или чего похуже.

Этим вечером, однако, он действовал не так хорошо, и все из-за женщины в автомобиле. Она его вышибла из колеи, что-то вроде этого.

Не думай о ней, сказал ангел. Не думай о ней больше.

Ладно, ответил я. Мне было жутковато. Не очень приятно, когда ангел заглядывает тебе в голову. Но после этого, конечно, я не мог ни о чем всерьез думать. И спросил:

Хочешь пойти домой?

Нет. Сейчас не могу быть в доме. Мы сделаем все, что сумеем, но сегодня я должен быть очень осторожен с трюками. Они вытягивают из меня слишком много, и если мы будем избегать опасностей, я могу не справиться со многими трюками.

Я сказал: все в порядке. Я уже поел. Сегодня мне больше ничего не нужно, тебе не надо делать еще чего-нибудь.

У Ангела было выражение лица, которое я знал: он Хочет дать мне много всякого, вроде чувств, которых у меня теперь не было. Щедрый он был, Ангел. Но мне не нужны были эти чувства, не то что другим людям. Покамест Ангел этого не понимал, однако оставлял меня в покое.

Дружок, сказал он и почти дотронулся до меня. Ангел нечасто прикасался к кому-нибудь. Я мог к нему прикоснуться, и все было в порядке, но если он сам прикасался, то с человеком что-нибудь делалось, вроде как с парнем, который дал нам денег. Это было неслучайно. Если бы крутой парень сам дотронулся до ангела, вышло бы по-другому, ничего бы не случилось — если бы только ангел тоже не дотронулся. Любое прикосновение для ангела значило что-то, не понятное для меня. А еще были прикосновения без прикосновений. Вроде вещей, которые на мне сказывались. И иногда, когда я это делал — прикасался к Ангелу, — было ощущение, что он сам этого захотел, но я не обращал внимания. Ведь сколько людей бредет по жизни и им ни разу не случается прикоснуться к Ангелу, верно?

Мы шли, вокруг начиналась настоящая жизнь улицы. И становилось холодно. Я попробовал получше закутаться в куртку. Ангел холода не чувствовал. Ему было все равно, жара или холод. Мы снова увидели троих крутых парней. Тот, у которого Ангел добыл денег, садился в машину. Остальные посмотрели, как он отъехал, и пошли дальше. Я взглянул на Ангела и сказал:

Потому, что мы взяли его двадцатку.

Да если бы и не взяли, сказал Ангел.

Так мы и шли вдвоем, и я ощущал, как по-иному это было сегодня, чем в другие вечера, когда мы вместе ходили или стояли на углу. Ангел вроде бы оклемался и словно проверял меня, подтягивая к себе все ближе. Это мне напомнило вечер, когда я нашел его стоящим на моем углу, одинокого и больного. Потом он сказал, что у меня настоящий дар, если я понял, что ему было больно. Никогда не воображал о себе, будто я особо талантливый, но из-за того, что все люди на улице его просто не замечали, я подумал: наверное, во мне что-то есть и я смогу за ним присмотреть.

Ангел остановился в нескольких метрах от книжного магазина. Сказал: не смотри. Гляди на машины или уставься себе под ноги, только не смотри, или это не произойдет.

Там не на что было смотреть, но я все равно не глядел. Так уже бывало: Ангел объяснял, что есть разница, смотрю я куда-то или нет, объяснял насчет людей, которые обратили внимание, что я их заметил. Я этого не понял, но Ангел обычно бывает прав. Так что я смотрел на уличное движение, когда парень вышел из магазина и ему врезали по голове.

Я видел это уголком глаза. Все задвигалось, взлетали руки и ноги, люди вскрикивали и крякали. Другие останавливались посмотреть, но я все глядел на проезжающих — некоторые замедляли ход, чтобы полюбоваться дракой. Ангел стоял, весь вытянувшись. Забирал то, что он называл эмоциональной кинетической энергией. Это ни плохо, ни хорошо, дружок, говорил он мне. Просто энергия, как и все во Вселенной.

Так он стоял и впитывал, и я чувствовал, как он впитывает, и пока я это чувствовал, вокруг моих глазных яблок собрался серебряный туман, и я был сразу в двух местах. Смотрел на уличное движение и был в ангеле, глядящем на драку, и чувствовал, как он заряжается, словно большая батарея.

Такого я никогда еще не ощущал. Эти два парня молотят друг друга — ну, молотил-то один, а второй метался и прыгал, пытаясь ускользнуть от его кулаков, но все время получал по голове, — и рядом ангел, пьющий это так, словно он пьет из пустой чашки, но все равно что-то получает. То, что двигало ангелом глубоко внутри, становилось немного сильнее.

Я вроде метался туда-сюда между ним и собой — или качался, на это больше похоже. Удивительное дело, ведь ангел не притрагивался ко мне. Словно взаправду становлюсь им, подумал я. Он поймал мою мысль и отложил, чтобы ответить потом. Я словно бродил в густом тумане и был одним из нас, потом другим, это длилось долго, потом я стал больше собой, чем им, и туман рассеялся.

Напротив стоял автомобиль, и из него выходила женщина — со странной улыбкой на лице, словно что-то выиграла. Помахала Ангелу, чтобы он подошел. Захлопнула дверцу.

Хлопок прикончил связь между нами, и Ангел промчался мимо меня, побежал отсюда. Я — за ним. Мельком увидел, что женщина прыгнула в машину и рванула рукоятку передачи.

Ангел был плохим бегуном. Какая-то слабина в коленях. Мы пробежали всего метров тридцать, и он начал вихляться, и стало слышно, что он задыхается. Пересек стоянку «Парк энд Лок»; она была темная и почти пустая. К ней примыкала какая-то частная стоянка. Изгороди обеих выходили на полоску изрытого тротуара. Перелезть через них было легко, но Ангел запаниковал. Он просто прошел сквозь загородки, даже не успев ничего сообразить — я потому это знаю, что если бы он подумал, то сохранил 6f>i заряд, который только успел получить, ведь этот заряд наверняка понадобится, если будет по-настоящему скверно.

Мне пришлось перелезать через загородку, и когда он услышал, как я грохочу обвисшей цепью, то остановился и посмотрел назад.

Беги, сказал я. Не жди меня.

Он грустно покачал головой. Дружок, я глупец. Постою, чтобы немного поучиться у тебя.

Не стой, беги! Я перелез через сетку и догнал его. Уходим! На бегу схватил его за рукав, и он неуклюже заковылял следом.

Надо где-нибудь спрятаться, сказал он. Затеряться среди людей.

Я покачал головой, думая, что лучше пробежать еще квартала четыре, и мы окажемся у эстакады скоростного шоссе. Под ней есть концевые будки старых дорог, закрытых после постройки шоссе. Там можно прятаться до конца жизни, и никто тебя не найдет. Однако Ангел заставил меня свернуть, пройти один квартал до жалкой норы под названием «Стаканчик у Стэна». Я там ни разу не был — не привык я ходить по барам, — но Ангел рвался туда так, что не поспоришь.

Внутри было темно и не сказать, чтобы весело. Мы с Ангелом прошли к концу бара, встали под кроваво-красной лампой, и он порылся в карманах, отыскивая деньги. Сказал:

Хватит на одну выпивку для обоих.

Я ничего не хочу.

Ты можешь взять тоник или что-нибудь в этом роде.

Ангел сделал заказ. Бармен смотрел на нас с подозрением. Здесь было место для постоянных посетителей и ни для кого другого — уж точно не для таких, как мы. Ангел ощущал это еще сильнее, чем я, но стоял тихо, притворялся, что сосет свою выпивку, а на меня не смотрел. Он совсем ушел в себя, а я топтался вокруг него. Понимал, что он перепуган и пытается сообразить, что делать дальше. Мы же вместе, и если ему взаправду надо уехать далеко, у него будут трудности, и у меня будут. Он должен и меня с собой потащить, а это не слишком-то просто.

Может, теперь он раскаивался, что позволил отвести себя домой. Но тогда он был такой слабый, и теперь, после всего, что я для него сделал, ему будет очень больно меня бросить.

Я пытался сообразить, что можно сделать для него сейчас, и тут подходит бармен и смотрит на нас так, будто приказывает уйти, будто ему больше всего понравится, если мы уйдем. Как и всем остальным. Несколько человек, стоявших у стойки, не глядели на нас, но мы для них были все равно что больной зуб. Нетрудно было представить, что они о нас думают — может, из-за меня, может, из-за прекрасного лица ангела.

Надо уходить, сказал я ангелу, но он вбил себе в голову, что мы здесь хорошо укрыты. Еще на две выпивки денег не было, так что он с улыбкой потянулся через стойку и положил ладонь на руку бармена. Добиться своего здесь было трудно — барменов и официантов нелегко убеждать, потому как они не приучены давать что-то задаром.

Бармен посмотрел на ангела, прищурившись. Похоже, обдумывал это дело. Но ангел только что выложился — ведь он проходил сквозь загородку вместо того, чтобы перелезть; да еще страх не давал ему сосредоточиться. Я понимал, что ничего не выйдет. И может, такое мое понимание тоже навредило.

Свободная рука бармена нырнула под стойку и вернулась с короткой дубинкой. Он прорычал: «Педик!» и въехал ангелу по голове над ухом. Ангел отлетел на меня, мы рухнули на пол. До фига эмоциональной кинетической энергии! — смутно подумал я, когда парни, стоявшие у стойки, кинулись на нас. Потом я ни о чем не думал, только свернулся в клубок под их кулаками и ногами.

Нам повезло, они вроде были не в настроении нас убивать. Первым за дверь вылетел ангел, а меня бросили сверху на него. Я упал и сразу понял: у нас беда, в нем что-то сломано. Да и мне лицо раскровянили, спину так и жгло.

Ангел! — позвал я.

Он не ответил. У меня словно разболталось все в голове, словно мозги стали жидкие и потекли из ушей. Я подумал о деляге, у которого мы взяли деньги, и о том, как я боялся его приятелей и как это было глупо. Но тогда меня еще не били.

Со звезд на меня падал дождь серебряных фейерверков. Это не помогало.

Ангел! — снова позвал я.

Перекатился на бок, чтобы его ощупать, а дама тут как тут. Машина стояла у бровки, женщина тащила Ангела к открытой дверце, подхватив под мышки. Нельзя было понять, в сознании он или нет, и это меня испугало. Я сел. Она остановилась, не выпуская Ангела. Мы смотрели друг другу в глаза, и я начал понимать.

— Помоги внести его в машину, — сказала она наконец. Голос у нее был твердый, ровный, неестественный. — Потом тоже можешь сесть. На заднее сиденье.

Я был не в той форме, чтобы послать ее подальше. Поднялся — боль была такая, что я едва не упал снова, — подхватил Ангела под колени. У него были такие хрупкие колени, почти как у женщины. На деле я мало чем помог, только поправил ему ноги, пока женщина усаживала его и пристегивала ремнем через плечо. Сам сел назад, а она обежала вокруг машины — такими живыми, веселыми шагами, словно нашла миллион долларов.

Мы успели выехать на скоростное шоссе, когда Ангел зашевелился. Голова у него перекатывалась туда-сюда на подголовнике. Я протянул руку и легко дотронулся до его волос, надеясь, что женщина не видит.

Куда ты меня везешь, спросил Ангел.

— Прокатиться, — ответила женщина.

Почему она так кричит? — спросил я Ангела.

Потому что знает, что мне это неприятно.

— Понимаешь, мне удается лучше собраться с мыслями, когда я говорю громко, — сказала она. — Я не похожа на твоих слабовольных дружков. — Посмотрела на меня в обзорное зеркальце и спросила: — И что ты заполучил с тех пор, как ушел, мой дорогой? Это мальчик или девочка?

Я притворился, что мне нипочем ее слова, и то, что я чересчур безобиден для этой жизни, и все такое, хотя она нарочно это сказала — хотела нас уязвить.

Друзьями могут быть и те, и другие, ответил Ангел. Это не имеет значения. Куда ты нас везешь?

Теперь он говорил о нас. Несмотря на все, я почти что улыбнулся.

— На-ас? Ты говоришь о себе и обо мне? Или подразумеваешь свою собачку, что сидит сзади?

Мой друг и я — мы вместе. Ты и я — врозь.

Ангел говорил так, что я подумал: это значит больше, чем «врозь», словно он раньше был с ней так же, как теперь со мной. И Ангел дал мне знать, что я прав. С его затылка стал падать серебряный дождь, и я понял, что тогда было что-то нехорошее.

— Почему бы тебе не поговорить со мной вслух, мой дорогой? — спросила женщина с фальшивой капризностью. — Скажи хоть несколько словечек, осчастливь меня. У тебя такой милый голос, когда ты говоришь вслух.

Это была правда, только ангел не говорил вслух, если не было особой нужды, ну, например, дать заказ бармену. Наверное, еще и из-за голоса бармен подумал о нас то, что подумал — но сейчас не было толку вспоминать об этом.

— Хорошо, — ответил ангел, и я понял, что он ужасно устал. — Скажу несколько слов. Ты счастлива?

— Я в экстазе. Но все равно тебя не отпущу. Высажу твою собачку у первого госпиталя, и поедем домой. — Она рулила и смотрела на ангела. — Я так по тебе скучала… Не могу жить без тебя, без твоих затей. Без твоих маленьких чудес. Понимаешь, я к ним привязалась, словно наркоманка. А потом ты взял и исчез, и неизвестно, что с тобой случилось. Это было больно. — Голос у нее стал вроде как жалобным, детским. — Я по-настоящему мучилась. И ты должен был беспокоиться. Разве не так? Скажи, разве не так?

Так, сказал ангел. Мне тоже было больно.

Я вспомнил, как он стоял на углу, там, где я околачивался в одиночку, пока он не появился. Он стоял, наполненный болью. Не знаю, почему и отчего, но я сразу повел его домой, и через некоторое время боль исчезла. Думаю, когда он решил, что мы теперь вместе.

Серебряный поток за спинкой сиденья все сгущался. Я подставил под него ладони, и в голове вроде как засветились картины. Я увидел ангела до того, как он стал моим Ангелом, в чудесном доме — и как она возила его повсюду, в рестораны, магазины, на вечеринки, и все думала о нем, непрерывно думала, так что заполонила его всего, и ему приходилось делать то, что она требовала. Иногда воровать, другой раз — чудить, заставлять людей делать глупости, к примеру, вдруг начинать петь или снимать одежду. Обычно это бывало на приемах, а она сама там дурила официантов. С помощью ангела она знакомилась с мужчинами, и те начинали думать, что лечь с ней в постель — самая замечательная вещь на свете. Потом заставляла ангела показывать ей других, кого сюда выслали — как и его, за преступление. Вроде той официантки без лица. Она смотрела на них, иногда пробовала делать с ними всякое, чтобы им стало неуютно или плохо. Но обычно только разглядывала.

В самом начале этого не было, с трудом выговорил Ангел, и я понял, что ему стыдно.

Это понятно, сказал я. Поначалу люди бывают милягами, я уж знаю. И все о тебе вызнают.

Женщина рассмеялась.

— Вы такие милые и жалкие! Трогательные, как пара детишек. Наверное, именно этого ты и искал — ведь так, мой дорогой? Но дети тоже могут быть гадкими, правда?

Она снова посмотрела на меня в обзорное зеркало, немного наклонившись, и я испугался, не видит ли она, что я делаю с серебряной штукой, которая все еще лилась из Ангела. Теперь текло потише. Оставалось мало времени. Я хотел закричать, но Ангел успокоил меня насчет того, что будет дальше. Женщина спросила у меня:

— Так что с тобой произошло все-таки?

Объясни ей, сказал Ангел. Я понял: чтобы протянуть время, чтобы занять ее разговором.

Я родился чудным, сказал я. Двуполым.

— Гермафродит! — воскликнула она прямо-таки с восхищением.

Она любит уродов, проговорил Ангел, только ей на них плевать.

Сделали операцию, но получилось плохо. Когда я стал старше, это пытались исправить, но у меня какая-то неправильная химия, что-то в этом роде. Родители меня стыдились. Я от них ушел.

— Ах, бедняжка, — отозвалась она, хотя ничего подобного не думала. — Ты совсем такой, какой нужен моему миленькому, правда? Ни требований, ни желаний. Никаких. — Голос ее стал жестким. — Но понимаешь, возможно, теперь тебя смогут подлечить.

Я не хочу. Это все давным-давно осталось позади. Мне это не нужно.

— Как раз та собачка, которая тебе отлично подходит, — сказала она Ангелу. — Очень жаль, что нам пришлось расстаться. Но теперь я не могу обходиться без тебя. Жизнь так скучна. Пустая жизнь. И такая… — Она вроде смутилась. — Такая, будто с тех пор, как ты меня оставил, мне незачем жить.

Не я оставил, сказал Ангел. Ты.

— Нет! Там была масса твоего, и тебе это известно. И известно, что ты вызываешь привыкание — уже знал, когда сюда явился… когда тебя выслали. Эй ты, собачка, знаешь за какое преступление его выслали сюда, в тихую заводь — на планету для ссыльных?

Знаю, сказал я. На деле-то ничего не знал, но не собирался говорить ей об этом.

— А что ты скажешь о таком, бесполая домашняя собачка? — радостно спросила женщина и нажала на педаль, разгоняя машину. — Что скажешь о преступном отказе от брака?

Ангел вроде как застонал вслух и рванул рулевое колесо. Машину дико развернуло, я свалился назад, серебряная штука Ангела потекла по мне сверху. Я старался собирать ее в рот, как делал всегда, но она растекалась по всей машине. Послышался треск — колеса ушли с дороги на обочину. Что-то — наверное, ограждение — ударило машину в бок, тормознуло ее, и меня бросило на пол. Женщина визжала и ругалась, Ангел не издал ни звука, но внутри головы я слышал, что он вроде как причитает: пусть будет, что будет. Ангел мне об этом говорил и прежде, когда я взял его домой: здесь, говорил он, они не могут долго протянуть — изгнанники из его мира и других миров. С ними что-то случается, даже если они связываются с кем-нибудь вроде меня или женщины. При аварии, или люди их убивают. Вроде как антитела в человеческом организме сражаются с болезнью. Хоть я и здешний, было похоже, что сейчас и я погибну в дорожной аварии вместе с Ангелом и женщиной.

Мне было все равно.

Машину вынесло на шоссе и сразу бросило опять вправо. Вдруг под нами ничего не оказалось, потом мы плюхнулись на что-то — на грунт или траву. Машину бешено швыряло вверх и вниз. Я вжался в спинку сиденья как раз вовремя, чтобы увидеть, как на нас летит дорожный указатель. Он пробил ветровое стекло со стороны женщины, а потом я долго ничего не видел — только самый сильный за все время серебряный фейерверк.

Трудно было не потревожить Ангела. Каждое движение было мукой для него, но я не хотел оставлять его в машине рядом с женщиной, пусть даже мертвой. То, что я был сзади, спасло меня от битого стекла и спину особо не повредило.

Я положил Ангела на траву чуть в стороне от машины и посмотрел вокруг. Мы были, может, в ста метрах от шоссе, рядом с параллельной дорогой. Было темно, однако я смог прочитать надпись на указателе, который пробил ветровое стекло и располосовал надвое голову женщины. «Впереди ремонт дороги. Сбавьте скорость». Вдалеке на дороге мигал желтый огонь; сначала я испугался, что там полиция, но мигалка оставалась на месте, и я понял, что это и есть указатель ремонта.

— Дружище, — прошептал Ангел.

Я изумился. Он никогда еще не говорил со мной вслух.

Не разговаривай, сказал я, наклонившись к нему, пытаясь сообразить, как бы мне до него дотронуться — просто, чтобы ему было удобней. Больше я ничего не мог сделать.

— Я обязан, — снова зашептал он. — Почти все ушло. Ты это получил?

В основном, ответил я. Не все.

— Я хотел, чтобы ты это получил.

Да, я знаю.

— Не уверен, что это обязательно пойдет тебе на пользу. — При вдохе у него вроде клокотало в горле. Что-то влажное сияло на губах, но серебряного фейерверка не было. — Но теперь оно у тебя. Ты можешь делать с ним, что захочешь. Жить так, как жил я. Получать то, что нужно, когда понадобится. Но можешь жить по-прежнему. Есть. Работать. Как угодно, как всегда.

Мне удалось произнести: я уже не человек. Не больше человек, чем ты, хоть я и здешний.

— Нет, дружок. Я не отнял у тебя ничего человеческого, — ответил он и немного покашлял. — Не жалею, что не стал жениться. Не мог жениться на своих. Это было… Не знаю, слишком мало для меня, слишком много для них… Примерно так. Не мог связывать себя, ничего бы не вышло, кроме пустоты. Это великий грех, когда не можешь давать, ибо Вселенная знает только «меньше» или «больше», а я настаивал, что это будет лучше или хуже. И они отправили меня сюда. Но понимаешь, дружок, в конце концов они свое получили. — Его рука прикоснулась ко мне и через секунду упала. — Все-таки я это сделал. Хотя и не среди своих.

Клокотанье у него в горле кончилось. Некоторое время я просидел в темноте рядом с ним. Потом ощутил это — вещи, которые делал Ангел. Такое верченье-качанье, как после крепкого кофе на пустой желудок. Закрыл глаза и, весь дрожа, лег на траву. Может, это началось из-за испуга, но не думаю. Полетели серебряные фейерверки, и с ними появилась масса картин, которых я не мог понять. Всякое насчет ангела и места, откуда он пришел, и о том, как они женятся. Здорово похоже на то, как мы были вместе, Ангел и я. Они там напоминали нас, однако была и куча различий, таких вещей, которых я не понимал. Не мог понять, как его сюда переслали — в виде света, внутри света, вроде как маленькими пучками. В этом для меня не было смысла, но я подумал, что Ангел мог быть светом. Серебряные фейерверки.

Наверное, я отключился, потому как открыл глаза и почувствовал, что давно так лежу. Правда, все еще было темно. Я сел и потянулся к Ангелу, думая, что должен спрятать его тело.

Ангел исчез. Там, где он лежал, осталось что-то вроде влажного песка.

Я взглянул на машину и на женщину. Все оставалось на месте. Скоро кто-нибудь приедет посмотреть. Не хотелось быть при этом.

У меня все болело, но я заставил себя подняться на другую дорогу и двинуться к городу. Было похоже, что теперь я могу чувствовать это, как мог сам ангел, словно оно гудело, как барабан, или звенело, как колокол, — от всяких вещей, от того, как люди смеются, плачут, любят, ненавидят, боятся. От всего, что бывает с людьми. Эту штуку, которую мог всасывать ангел — энергию, — я теперь мог брать, когда захочется.

И знал, что если буду ее забирать, то получу много больше, чем имеют люди, много больше, чем мог бы иметь, если бы мои дела не пошли так плохо годы назад.

Я был не особо уверен, что хочу этого. Вроде как ангел, отказавшийся жениться там, откуда он пришел. Он не хотел там, а я не мог здесь. Но теперь я могу делать что-то другое.

Я был не особо уверен, что хочу этого. Однако не думал, что сумею все остановить — так же, как не мог бы остановить свое сердце. Может, на самом деле это не такая уж хорошая штука и не особо правильная. Но ведь ангел говорил: Вселенная не знает хорошего или плохого, знает только «меньше» или «больше».

Да. Это я слышал.

Так я шел и думал об официантке без лица. Теперь я сумею их всех найти, всех людей из других миров, высланных за инопланетные преступления, не понятные для нас. Смогу найти их всех. И скажу им: там, у вас, изгоняют отверженных, но мы своих оставляем. Здесь у нас так. Здесь вы словно живете во Вселенной, которая знает только «меньше» или «больше».

Я все шел и шел к городу.

Перевел С Английского Александр Мирер.

«Если». 2001 № 01 ВИДЕОДРОМ.

«Если». 2001 № 01 НАСЛЕДНИКИ ХОКУСАЯ. «Если». 2001 № 01

Эта статья родилась в ответ на ироничную фразу по поводу аниме, брошенную критиком в одном из материалов «Видеодрома». Возмущенные фанаты обвинили критика в невежестве, а журнал в том, что он ни разу не касался этой области искусства. Повторим в который раз: любой рецензент имеет право на собственную оценку.

Но второй упрек нам показался справедливым, тем более, что техника, история и специфика аниме остаются неведомыми российскому зрителю (несмотря на обилие аниме на экранах). Просим читателей учесть лишь одно: статья подготовлена не просто знатоком, но горячим поклонником этого жанра.

Для начала определимся с предметом нашего исследования. Что же понимается под термином «аниме», а также практически неразрывно связанным с ним словом «манга»; какое явление скрывают за собой эти красиво звучащие слова? Обратимся к истории. Слово «манга» ввел в широкий оборот великий японский художник XIX века Кацусика Хокусай, и означает оно «набросок», а в современном понимании — комикс, историю в картинках. Ведущие свое происхождение от классических средневековых образцов, наподобие знаменитой буддийской святыни «Тедзюига или Веселые картинки из жизни птиц и зверей», монаха и художника Какую (Тоба), и традиционно богато иллюстрированных обычных книг (из-за особенностей японской письменности грамотность была в средневековой Японии весьма редкой), японские комиксы-манга составляют в настоящее время огромную часть всей печатной продукции и имеют весьма мало общего с традиционной культурой американского комикса.

Аниме же — термин относительно недавний и пришел в японский язык из французского, заменив несколько устаревший и создающий много путаницы термин «манга эй-га» («киноманга»). Аниме — общее название любых анимационных фильмов и сериалов, разработанных в Японии. Курсив в данном случае объясняется тем, что из-за огромного опыта японских анимационных студий сейчас в стране снимается большое количество разнообразной анимационной продукции, не имеющей никакого отношения к аниме. Впрочем, даже без учета внешних заказов в нынешнее время Япония далеко опережает все страны мира по производству анимационной продукции на душу населения.

Когда в общество вступает новый японец, первое, что он видит по телевизору, — какой-нибудь мультсериал. Анимация сопровождает современного гражданина Страны Восходящего Солнца всю его сознательную жизнь. Даже в рекламе газировки он постоянно видит не живых актеров, а нарисованных смешных человечков. Манга распространена еще больше — в Японии, куда ни кинешь взгляд, везде увидишь различные знаки, таблички, указатели, рекламы и т. п., которые вышли отнюдь не из ванночки фотографа, а из-под карандаша художника.

В чем же причина такой популярности, доходящей до того, что в игровое японское кино зачастую идут художники, актеры, сценаристы, которые не смогли раскрыться на поприще анимации? Таких причин несколько. Первая и для нашего исследования основная — историческая. Изобразительное искусство, в особенности графика, традиционно было очень распространено в японской культуре. Художников знали, почитали, картины обладали высокой ценностью, некоторые даже становились религиозными святынями, наподобие вышеупомянутой «Тедзюига». Чрезвычайно распространено было прикладное искусство, когда различные предметы обихода щедро декорировались всевозможными изображениями. Все это требовало емкого, выразительного и экономного рисунка, что приводит нас к другой основной причине — экономической. Анимация не требует значительных затрат, зачастую она гораздо дешевле любых других методов создания изображения. Даже сейчас, когда стоимость ручного труда стремится ввысь, приключенческий сериал дешевле нарисовать, нежели снимать его «вживую». И наконец, третья причина — анимация гораздо меньше ограничивает художника в чисто техническом плане, несмотря на кажущуюся бедность и косность ее канонических методов.

Это открывает широчайшую возможность для экранизации абсолютно любых историй, в особенности фантастических. И это привело к тому, что сколь-нибудь заметный фантастический элемент присутствует практически в каждом аниме.

РОБОТ ИДЕТ НА ВОЙНУ.

А начиналась японская фантастическая анимация, как и положено, со сказок. Первые анимационные картины возникли в Японии в начале ХХ-го века. Это были, как правило, экспериментальные работы, не имевшие художественной ценности. Более или менее серьезные фильмы стали появляться несколько позже, в 20-х годах. Эти короткометражки в основном являлись откровенными подражаниями западным образцам или, что уже более интересно для нас, экранизациями классических сказок и легенд.

Искусство же комикса, вообще неотделимое от анимации, переживало подлинный расцвет. Переосмыслив западные идеи и методики, пришедшие в Японию в период Мэйдзи, местные художники выработали свой стиль более тонкого и выразительного рисунка.

Уже в этот, еще совсем младенческий период, фантастический элемент стал весьма заметен: ведь экранизировались сказки, а что за сказка без чуда? Да и в классических японских легендах без чудес не обходилось. Таким образом, с небольшими допущениями можно утверждать, что японская фантастическая анимация имеет почти восьмидесятилетнюю историю.

30-е годы в Японии — время роста политического влияния военных. Это сказалось на политико-экономической ситуации в стране и не могло не отразиться в искусстве. Большинство художников 30-х прекрасно поняли намек и занялись пропагандой «национальных ценностей». Все массовое искусство того периода пронизано военными настроениями, в манге преобладают шапкозакидательские истории о доблестной японской армии, а цензура ужесточает давление на несогласных. Аниме также не избежало общей участи —11-минутный фильм «Норакуро», снятый в 1934 году Мицуе Сэо по одноименной манге Суйхо Тагавы, рассказывает о похождениях пса Норакуро в рядах пародийной армии животных. Но даже откровенный военный энтузиазм поздних выпусков не спас эту мангу от запрещения в 1941-м как «насмешки над доблестной японской армией».

В такой ситуации выглядит несколько странным выход в 1940 году первого действительно научно-фантастического комикса Таро Асахи и Нобору Осиро «Полет на Марс», рассказывающего о маленьком мальчике, отправившемся со своими собакой и кошкой в дальний космический полет. Но и фантастика не смогла уберечься от милитаристских настроений. В комиксе Рюичи Ёкоямы «Воин науки приходит в Нью-Йорк», где и была впервые выдвинута знаменитейшая и даже архетипичная концепция «гигантского робота». Этот самый робот просто-напросто давил американцев на улицах Нью-Йорка: дела на фронте в 1943 году шли не самым лучшим образом.

В том же году был снят первый не короткометражный японский анимационный фильм: «Момотаро — морской орел», «правильно» рассказывающий японским детям о Перл Харборе. В 1945 году, незадолго до капитуляции Японии, вышло его продолжение «Момотаро — божественный воин», и рассказывало оно о зверюшках-морпехах, освобождающих острова Тихого океана от карикатурных чертей-американцев. Казалось бы, при чем здесь фантастика? А при том, что, посмотрев этот фильм, юный Сигэру Тэдзука твердо решил стать аниматором. Впрочем, о нем — чуть позже.

Таковы были первые шаги японской анимации. Собственно, тогдашние фильмы еще нельзя было назвать аниме в современном смысле. Все еще только начиналось…

МОГУЧИЕ АТОМЫ ЖАНРА.

Вторая половина сороковых и пятидесятые годы были не лучшим временем для жанра: тяготы восстановительного периода, унизительная для японцев американская оккупация, многочисленные проблемы чисто экономического характера не способствовали развитию, но именно в это время был заложен фундамент индустрии — начали появляться первые студии, вроде знаменитой «Ниппон Дога», на которых начали сниматься первые полнометражные фильмы: после войны на японские экраны пришел Дисней и стало понятно, что на одних короткометражках далеко не уедешь. И тем не менее примерно до 60-х годов аниме находилось в некотором «загоне»: опора на кинотеатры накладывала заметные ограничения как на авторов, так и на продюсеров картин. Манга же в этот период переживала настоящий расцвет. Именно в этот период взошла звезда упоминавшегося выше Сигэру Тэдзуки, более известного под своим любимым псевдонимом Осаму.

Давно мечтавший стать аниматором Тэдзука не мог осуществить своей мечты в родной Осаке и потому стал мангакой. В 1947-м году 20-летний студент медицинского факультета университета Осаки выпустил свою дебютную мангу «Син Такарадзима» («Новый остров Сокровищ»), в которой впервые использовал ранее не применявшиеся в «графических романах» чисто кинематографические приемы. Манга произвела настоящий фурор, и по стопам Тэдзуки ринулись множество молодых авторов, увидевших новый и перспективный метод самовыражения. Сам же Тэдзука, не прекращая, надо отметить, своей учебы на медика, выпустил еще несколько работ, в том числе и знаменитую НФ-мангу «Тэцуван Атому» («Могучий Атом»).

В 60-х годах в Японии появилось телевидение, что сразу же дало резкий толчок анимации. При этом не обошлось без вездесущего Тэдзуки. Заметив невероятный успех среди зрителей американских мультсериалов и рост популярности научной фантастики, Тэдзука соединил оба жанра и начал выпуск недорогих, но объемных и увлекательных анимационных сериалов, в которых появилась основная особенность современного аниме — основной упор в них делался не на графику, а на сложные, оригинальные и интересные сюжеты, причем, как правило, фантастические.

В январе 1963 года была открыта новая страница в истории анимации: на студии Тэдзуки «Муси продакшнз» был создан первый крупный анимационный ТВ-сериал, экранизация вышеупомянутой манги «Могучий Атом». В ней рассказывалась история смелого, умного и доброго мальчика-робота по имени Атом, история его жизни и взросления. Сериал, собственно, и открыл эру настоящего аниме, ибо он принес в жанр столько новых ходов, приемов и парадигм, что это не могло не изменить его полностью/ Для начала в «Могучем Атоме» имел место метасюжет — единая линия, пронизывающая истории из разных эпизодов, объединяющая сериал в единое художественное произведение.

В этом сериале впервые отчетливо проявилась одна из основных особенностей японской анимации, часто приводящая в смущение неподготовленного зрителя — она не кинематографична. Ведущее свою историю от манги, от «романов в картинках», аниме, скорее, литературно. Визуальный ряд для автора не самоцель, как в игровом кино или классической анимации, скорее, метод, позволяющий лучше рассказать историю. Именно этим обусловлено преобладание сериалов над полнометражными фильмами.

Еще одной особенностью «Могучего Атома» была его архетипичность. Собственно, он рассказывал историю взросления, которую вот уже сотни тысяч лет, с упоением глядя в будущее, слушают все мальчишки мира. Такой рынок, разумеется, никто упускать не хотел (аниме все-таки искусство коммерческое), и потому два года спустя канон сенэн-аниме (аниме для мальчиков) был уже окончательно сформирован и опробован на мгновенно появившихся многочисленных студиях. Обогатившись уже упомянутой выше темой гигантских роботов, этот канон рассказывал о мальчике, либо изначально обладающем некими необычными возможностями или умениями, либо обязанном их открыть и развить. В течение повествования мальчик встречается с различными проблемами и трудностями, преодолевая которые, он растет и учится жить. Романтические отношения, как правило, в сюжете не фигурируют. В таком каноне было снято большинство НФ-аниме вплоть до 70-х, когда он потерял глобальность и постепенно слился с каноном аниме о гигантских роботах — «меха-шоу». В 1964 году Тэдзука положил начало еще одной традиции, выпустив полнометражный фильм-продолжение «Могучего Атома» — «Могучий Атом — космический герой». С тех пор большинство анимационных полнометражников представляют собой продолжения популярных ТВ-сериалов.

Слабый пол также не обошли вниманием. Главным жанром седзе-аниме (аниме для девочек) стали сериалы о «девушках-волшебницах», «махо-седзе», появившиеся в середине 60-х и также рассказывающие о взрослении. Первым таким сериалом стала знаменитая «Ведьма Салли», снятая в 1966–1968 гг. старейшей японской анимационной студией «Нихон Дога». Сериал повествовал о приключениях принцессы Волшебной Страны, учившейся в обычной японской школе. Подражатели и последователи расширили и этот канон, сохранившийся практически неизменным и по сей день. Он, в общем, близок тогдашнему аниме для мальчиков, но имеет некоторые отличия: к примеру, девушке обязательно должна сопутствовать какая-нибудь зверюшка, «волшебный помощник». Главная же особенность — девушка должна держать свою необычность в секрете от близких. Подобные требования отражают существующую и по сей день двусмысленность положения женщины в японском обществе, с одной стороны, все еще очень патриархальном, а с другой — стремительно вбирающем в себя европейские ценности, в том числе и равноправие женщин.

70-е годы были временем первого расцвета фантастической анимации. В 70-х аниме окончательно приобрело современный вид, и в нем сформировались основные направления.

В сенэн-аниме все так же доминировала научная фантастика, а главным сюжетом сериалов того времени был знаменитый сюжет о «гигантских роботах», первым характерным представителем которого был «Мазингер Зет» по одноименной манге Го Нагая. В нем впервые была выдвинута концепция «пилотирования» робота, что значительно оживляло повествование, так как герой мог и погибнуть. Как правило, создание подобных машин приписывалось внеземным цивилизациям («Робот-НЛО Грендайзер»), гениальным ученым-одиночкам (вышеупомянутый «Мазингер Зет») или вообще никак не объяснялось. При этом делался упор на уникальность таких конструкций. Управляли ими в основном герои, полностью соответствующие описанному выше канону сенэн-аниме, да еще и зачастую образующие сплоченную группу друзей-единомышленников. Это играло на настроениях тогдашней японской молодежи, склонной больше всего ценить дружбу и взаимопонимание, а не что-либо другое, вроде романтических отношений. Если в таких фильмах (так называемом жанре «сэнтай») и участвовали девушки, то они обычно играли роль «боевых подруг».

Особенности жанра сделали его необычайно привлекательным для производителей игрушек. Игрушечные компании не замедлили взять индустрию под свое крыло, поскольку осознали, каких прибылей можно добиться, продавая сувениры и игрушки по мотивам популярных сериалов.

Середина семидесятых ознаменовалась обоймой замечательных «космических опер» — как экранизаций классической американской фантастики вроде «Линзмена», так и «доморощенных» творений, из которых наиболее известны два сериала по мангам Лэйдзи Мацумото: «Космический линкор «Ямато» (1974) и «Космический пират капитан Харлок» (1978). Это масштабные эпические саги со сложными отношениями героев, запутанными интригующими сюжетами и невероятно сложными и красивыми даже на сегодняшний день космическими кораблями, выполненными в эстетике морских кораблей второй мировой.

В 1979 году уже тогда довольно известный, а ныне и вовсе один из знаменитйших режиссеров Японии Ринтаро снял по мотивам «Капитана Харлока» полнометражный фильм «Галактический Экспресс 9999», без которого сейчас не обходится ни один фестиваль японского кино. Мрачноватая, но стильная и красивая картина о дружбе, любви, мести и прощении хотя и смотрится сейчас несколько старомодной, но тем не менее совершенно не устаревает и по-прежнему оказывает мощное воздействие на аудиторию. Итак, к этому времени аниме наконец-то осознало себя.

Наступили восьмидесятые…

Андрей Тупкало.

(Окончание следует).

ОПЕРАЦИЯ ПО ЗАХВАТУ. «Если». 2001 № 01

Телевидение стремительно богатеет. И постепенно начинает отбирать исконные территории у своего «крестного отца» — Большого кино. И многие известные режиссеры рискуют попробовать себя в новом для них жанре. Очередной «жертвой телевидения» стал Джеймс Камерон.

Собственно, зрителям не привыкать к подобным реинкарнациям знаменитых режиссеров. Начало целой череде подобных «предательств» положил еще сам сэр Альфред Хичкок, великий мастер саспенса. В 1955 году он выпустил в свет телевизионную антологию «Альфред Хичкок представляет», которая выходила более десяти лет и облетела почти все страны мира. Стивен Спилберг через три года после оглушительного успеха «Инопланетянина», одного из самых кассовых фильмов в истории кинофантастики, также решил обратиться к дочернему жанру. В 1985 году на свет появился двухсезонный сериал «Удивительные истории» — набор независимых фантастических новелл, снятых разными режиссерами под чутким общим руководством Стивена. Многие из этих режиссеров позже приобрели мировую славу (например, Роберт Земекис). Впоследствии Спилберг неоднократно брался за телепроекты. А элитарно-культовый Дэвид Линч стал известен широкой публике как раз после мистико-детективного сериала «Твин Пикс». Топовый писатель, сценарист и режиссер Майкл Крайтон, вспомнив молодые медицинские годы, совместно все с тем же Спилбергом спродюсировал невероятно популярный как в США, так и в России сериал «Скорая помощь».

И наконец, в последнем году тысячелетия, словно желая успеть застолбить за собой еще и славу «телевизионщика», в медиабизнес подался один из самых успешных режиссеров уходящего века Джеймс Камерон.

Камерон — режиссер уникальный. Он снял всего восемь полнометражных фильмов. Но каких! Если первые два, «Ксеногенезис» (1978) и «Пираньи II» (1981), мало запомнились зрителям, то каждая последующая работа Камерона мгновенно становилась сверхпопулярной и подолгу не сходила с верхних строчек рейтингов. Судите сами: 1984 год — «Терминатор», 1986 — «Чужие», 1989 —«Бездна», 1991 — «Терминатор 2: судный день», 1994 — «Правдивая ложь», 1997 — «Титаник». Последний фильм сделал невиданные сборы, сопоставимые с бюджетом небольшой страны — почти два миллиарда долларов.

Стоит обратить внимание на один занимательный факт — все первые фильмы Камерона были фантастические. Но в 1991 году — как отрезало. И очередной полнометражный фильм, планируемый к выходу на 2002 год сиквел «Правдивой лжи», который сейчас снимает режиссер, видимо, тоже нельзя будет отнести к этому жанру.

Наверное, именно ностальгией по фантастике можно объяснить появление сериала «Темный ангел». Автором идеи, продюсером, сценаристом пилотного эпизода этого сериала и стал Джеймс Камерон. Как однажды признался сам режиссер, сюжет он придумал еще лет пятнадцать назад, то есть сразу после выхода «Терминатора». И это чувствуется. Ведь именно тогда главными героинями фильмов Камерона становились женщины, скорее, напоминающие супербойцов. Вспомнить хотя бы Линду Гамильтон из «Терминаторов» и Сигурни Уивер из «Чужих». Камерон пестовал идею сериала довольно долго, и вот 3 октября 2000 года на телеканале FOX состоялась премьера «Темного ангела». В главной роли очередной superwoman снялась мгновенно ставшая звездой национального масштаба очаровательная девятнадцатилетняя Джессика Альба (наш зритель мог увидеть ее еще четырнадцатилетней — в сериале о дельфине Флиппере, также можно вспомнить подростковый «ужастик» «Рука-убийца» с ее участием).

Завязка сериала воистину затягивает. 2009 год. Зимний ночной лес. По лесу в разных направлениях разбегаются бритые наголо дети в ночных рубашках. За ними погоня. В них стреляют. Но некоторым удается оторваться. Ведь не так уж и беззащитны эти хрупкие детишки. И бегут они из военной лаборатории, где родились. Лаборатория занималась генной инженерией и ставила целью вырастить супербойцов, в которых от рождения заложены невероятные сила и реакция, обострены зрение и слух, улучшена память и т. д.

Прошло 10 лет. Мир оправляется после ядерной катастрофы. Сиэтл 2019 года. Город уцелел, но представляет собой неутешительное зрелище. Разрушенная экономика, донельзя коррумпированное правительство. Подполье, которому иногда удается прорваться в компьютерный телеэфир с очередными разоблачениями правящей клики. Молодая девушка с мужским именем Макс и оригинальной фамилией Гевара живет в заброшенной квартире, работает курьером в службе доставки, а на досуге занимается квартирными кражами, используя свои необычные способности. Как уже догадался проницательный читатель, эта девушка — одна из уцелевших после побега детей. Она нанимает частного сыщика, чтобы искать своих собратьев, судьба которых ей пока не известна. Ведь узнать их будет просто — по бар-коду на затылке. Но не только она ищет. Ее и остальных 11 (как выясняется позднее) спасшихся разыскивает недобрый Лайдекер (Джон Сэвидж), бывший руководитель школы-лаборатории, а ныне не последнее лицо в правящей хунте. Макс встречает Логана (Майкл Уэзерли), одного из подпольщиков. Логан понимает, кто она такая, и предлагает свою помощь в поисках разбросанных по миру «родственников» девушки. Тем временем и Макси начинает оправдывать свою фамилию, помогая Логану в различных антиправительственных акциях. Но кольцо вокруг нее сжимается — ведь Лайдекер уже вычислил ее…

Такова диспозиция. Нетрудно догадаться, что произойдет дальше. Каждая серия будет иметь вполне законченный сюжет. Макс либо найдет очередного собрата, либо в очередной раз поможет Логану, или же в который раз спасется от Лайдекера. Посмотрим… Пилотная двухчасовка, бюджет которой составил 10 миллионов долларов, уже появилась на российском нелегальном видеорынке под странным названием «Черный призрак». Будем надеяться, что наше телевидение, которое до сих пор с удовольствием покупало дорогие фантастические сериалы, такие, как «Секретные материалы», «Вавилон-5», «Леке», «Тысячелетие», «Путешествия в параллельные миры» («Скользящие»), и на этот раз расщедрится. А пока первый сезон, по часовому эпизоду в неделю, показывает все тот же канал FOX.

Надо сказать, что Камерон весьма рисковал, выпуская телепремьеру в эфир именно в октябре. В это время сложно выйти на вершины рейтингов. Ведь вся Америка смотрит финал бейсбольной Высшей лиги, а это одно из главных шоу в году. А осенью 2000 года происходило еще одно супершоу под названием «Президентские выборы». Тем не менее риск оправдался — успех сериала превзошел все ожидания. Достаточно сказать, что премьеру сериала смотрели 17,3 миллиона зрителей. Операция Джеймса Камерона по захвату американского телевещания прошла успешно!

Дмитрий Байкалов.

«Если». 2001 № 01 РЕЦЕНЗИИ.

ОСЛЕПЛЕННЫЙ. (BEDAZZLED).

Производство компании 20th Century Fox, 2000.

Режиссер Гарольд Рэмис.

В ролях: Брендан Фрэйзер, Элизабет Херлли, Фрэнсис О’Коннор.

1 ч. 33 мин.

________________________________________________________________________

Тяжела работа дьявола! Скитаться по Вселенной, искать клиентов и скупать души, уговаривать их, опускаясь до уровня примитивного коммивояжера. А потом беспрекословно исполнять семь его желаний, каждый раз делая так, чтобы недостаточно четкая формулировка желания заставила клиента пойти на попятную. А теперь представьте, что вы неудачник, у вас нет друзей, вас не любят на работе, вы уже несколько лет влюблены в девушку, но не решаетесь даже подойти… И тут на вашем пути возникает эффектная красотка, предложившая исполнить семь любых желаний…

Этот фильм — римейк одноименной авторской комедии популярного некогда британского комика Питера Кука. На этот раз в роли режиссера выступил Гарольд Рэмис («Анализируй это», сценарии «Охотников за привидениями»). Премьера картины сопровождалась довольно шумным скандалом. Многие голливудские актеры выступили в прессе с предложением бойкотировать фильм. Дело в том, что исполнительницу роли дьявола Элизабет Херлли объявили штрейкбрехером. Она проигнорировала продолжающуюся уже более полугода забастовку американских актеров против рекламодателей и снялась в рекламе «Эсти Лаудер». Тем не менее фильм собрал в первый уик-энд почти 14 миллионов, что для бюджета в 48 миллионов не так уж плохо.

Итак, герой может пожелать чего угодно. Естественно, все его мысли о том, как добиться благосклонности любимой девушки. Но никак не получается. Любовь ведь не покупается… Да и проблемы начинают возникать. Желает он стать богатым и могущественным — просыпается колумбийским наркобароном; желает ума, красоты и славы — становится модным писателем-геем; ну а чем закончилось стремление стать президентом, вообще лучше не говорить… И так далее. Последнее желание надвигается неотвратимо. Каким же оно будет?

После просмотра невольно возникает вопрос: а не читал ли автор сценария нашу известную сказку «Цветик-семицветик»? Уж больно сюжетных параллелей много. Впрочем, посмотреть фильм рекомендую. Игра актеров весьма неплоха, да и смотрится картина на одном дыхании. Без особого напряжения мозгов.

Тимофей Озеров.

МАЛЕНЬКИЙ НИККИ. (LITTLE NICKY).

Производство компании New Line Cinema, 2000.

Режиссер Стивен Брилл.

В ролях: Адам Сэндлер, Харви Кейтель, Патриция Аркет, Квентин Тарантино, Оззи Осборн.

1 ч. 24 мин.

________________________________________________________________________

Что-то многовато стало выходить на большой экран комедий, главным героем которых становится дьявол. Или сын дьявола. Возможно, сказывается весь этот ажиотаж вокруг грядущего конца света, который ожидается в момент перехода человечества в новое тысячелетие. А чуткий к общественному мнению кинематограф пытается сгладить истерию, превратив ее в мистерию. Вот и выходят одна за другой высокобюджетные комедии об Аде и его обитателях. Не стала исключением и ноябрьская премьера «Маленького Никки» (бюджет — восемьдесят миллионов долларов). Кстати, перевести название можно еще и как «Младшенький Никки», ибо речь тут идет о младшем сыне дьявола.

Ну да, было у дьявола три сына: хитрый, сильный и дурак. Старшие братья не любили младшенького и всячески обижали. И вот прошли очередные десять тысяч лет правления дьявола в Аду, настала пора передавать Трон по наследству. А дьявол возьми да и не передай. Тогда обиделись старшие сыновья и сбежали на Землю — создавать там свой, сепаратный, ад. А пока они на Земле, в настоящий Ад перестают попадать грешники, что грозит нарушением равновесия Добра и Зла и последующими за этим катаклизмами. И остается последняя надежда — младшенький Никки должен отправиться вслед за братьями и уговорить их вернуться… О злоключениях подземного идиота и его говорящей собаки-гида в наземном мире и рассказывает этот фильм.

Режиссер картины Стивен Брилл мало известен в этой ипостаси. Скорее, его знают как актера и сценариста. В частности, как создателя и исполнителя одной из главных ролей диснеевской хоккейной трилогии «Могучие утки». Роль дьявола сыграл культовый актер Харви Кейтель («Криминальное чтиво», «От заката до рассвета»). В эпизодической роли сумасшедшего слепого уличного проповедника здесь появляется сам Квентин Тарантино. Известный телекомик Адам Сэндлер исполняет центральную роль маленького Никки.

Фильм полон неожиданных поворотов, пародийных элементов и скетчевых шуток, порою даже весьма смешных, а порой и несколько абсурдистских. И во время просмотра не раз появится повод для смеха. И посмеяться стоит, дабы победить в себе боязнь конца света.

Тимофей Озеров.

КРАСНАЯ ПЛАНЕТА. (RED PLANET).

Производство компаний Warner Bros., 2000.

Режиссер Энтони Хоффман.

В ролях: Вэл Килмер, Кэрри-Энн Мосс, Том Сайзмор, Бенджамин Брэтт.

1 ч. 38 мин.

________________________________________________________________________

Кого только ни находили фантасты на Марсе: разумных осьминогов, трехруких чудовищ, мыслящие камни и даже собственные овеществленные фантазии.

Пригодную для дыхания атмосферу тоже находили. Правда, это было уже довольно давно; последний раз, кажется, лет сорок назад.

Вновь открыл атмосферу на красной планете режиссер Энтони Хоффман в конце прошлого года. Может, правда, это и не вполне атмосфера, но во всяком случае дышать можно, и даже без всяких там кислородных масок и респираторов.

Подобное открытие потребовалось режиссеру для того, чтобы разместить на Марсе население погибающей от экологической катастрофы Земли, и совершил он его примерно в последней трети фильма. До этого 80 % экранного времени уходило на невнятные разговоры экипажа, посланного изучить планету на предмет ее колонизации. Еще был пожар, грозивший разрушить все планы, было помутнение рассудка у одного из членов команды и такое же — у робота. Нашли кое-какую живность, естественно, насекомоподобную и, конечно же, жутко вредную. Единственная новация в фильме — спускаемый модуль, выполненный в виде грозди кокосовых орехов. Кому из земных инженеров пришла в голову подобная идея, остается загадкой, но камера с удовольствием следит за мучениями членов экипажа, которых крутит, как в центрифуге, покуда «орехи», подпрыгивая, катятся по планете.

И конечно, зритель получит обязательный финальный поцелуй.

Лица экипажа корабля практически не известны наблюдающим за полетом, землянам — за исключением исполнившего одну из ролей Вэла Килмера. Несмотря на отсутствие узнаваемых личностей, фильм привлечет американскую аудиторию, которая не любит новых «ходов», предпочитая проверенные временем сюжетные коллизии. У нас они называются штампами. Так что интерес наших любителей фантастики не гарантирован. Даже несмотря на благородную убежденность создателей фильма в том, что и на Марсе будут яблони цвести.

Валентин Шахов.

«Если». 2001 № 01 ЛИДЕРЫ 2000. «Если». 2001 № 01

Как и следовало ожидать, никакого конца света при наступлении 2000 года не случилось, а фантастическая лента «Конец света» с Арнольдом Шварценеггером многих зрителей откровенно разочаровала, собрав в США только 66,9 млн. долларов. Новый фильм с участием Шварценеггера, триллер «Шестой день» о клонировании, выпущенный в ноябре 2000 года, вообще провалился и может рассчитывать в сумме лишь на 50 млн. Практика показывает, что публике по душе те фантастические картины, которые полны приключений, похожи на комиксы или же включают в себя элементы комедии, фантазии, сказки. Это подтверждается и невероятным успехом ленты «Люди Икс», которая вроде бы ничуть не лучше совсем провального фильма «Поле битвы — Земля», и весьма резвым стартом (пятым за всю историю американского кино) рождественской сказки-комедии ужасов «Как Гринч украл Рождество» с участием комика Джима Кэрри… Добрую треть всего «сверхъестественного кинорепертуара» составляют мистические картины, в которых призраки как бы существуют в реальности («Что скрывает ложь»), а сатанинские силы пытаются овладеть прежде всего «заблудшими душами» юных. В этом смысле знаменателен зрительский резонанс вновь выпущенного через 27 лет «Изгоняющего дьявола», который при стоимости реставрации лишь в 1 млн. смог обеспечить кассовые сборы в США около 40 млн. долларов. Это еще одно подтверждение тому, что подлинная классика способна привлекать широкую аудиторию спустя десятилетия. Теперь на очереди выпуск в 2001 году спилберговского «Инопланетянина» как раз к его 20-летию.

Заметим, что о большинстве попавших в топ-лист фильмов вы уже могли прочесть на страницах журнала.

В списке знаком * помечены ленты, вышедшие под занавес 1999 года. Из числа упомянутых в списке 1999 года (см. «Если», №  1, 2000) заметно превысил свои показатели мистический фильм «Шестое чувство», собравший в итоге $293,5 млн. в США и $660,7 млн. в мире. Фильмы, прокат которых еще продолжается, помечены знаком **. Данные по картинам 2000 года приведены по состоянию на 19 ноября. В списке не учитываются анимационные фильмы.

1. «Люди Икс» (Х-Men), фантастика-приключенческий фильм Брайана Сингера, бюджет — $75 млн., кассовые сборы в США — $157,3 млн., кассовые сборы в мире — $291,3 млн. **

2. «Что скрывает ложь» (What Lies Beneath), мистико-мелодраматический триллер Роберта Земекиса, $100 млн., $154,4 млн., $231,2 млн. **

3. «Стюарт Литтл» (Stuart Little), комедийная фантазия Роба Минкоффа для семейного просмотра, $103 млн., $140 млн., $231,6 млн. *

4. «Чокнутый профессор II: Семья Кламп» (Nutty Professor II: The Klumps), эксцентрическая комедия Питера Сигала с элементами фантастики, $84 млн., $123 млн., $160 млн. **

5. «Сонная Лощина» (Sleepy Hollow), мистический комикс Тима Бэртона $65 млн., $101 млн., $202,1 млн. *

6. «Космические ковбои» (Space Cowboys), фантастический фильм Клинта Иствуда, $65 млн., $89,8 млн., $116,4 млн.

7. «Невидимка»/«Полый человек» (Hollow Man), фантастический фильм Пола Верхувена, $95 млн., $73,2 млн., $178 млн. **

8. «В поисках Галактики» (Galaxy Quest), фантастическая комедия Дина Пэрисота, $45 млн., $71,4 млн., $84,3 млн. *

9. «Малыш» (The Kid), драматическая комедия Джона Тартельтауба с элементами фантазии, $60 млн., $69,6 млн., $97,9 млн. **

10. «Конец света» (End of Days), мистико-фантастический боевик Питера Хайамса, $100 млн., $66,9 млн., $193,9 млн. *

11. «Миссия на Марс» (Mission to Mars), фантастический фильм Брайана Де Пальмы, $90 млн., $60,9 млн., $106 млн.

12. «Двухсотлетний человек» (Bicentennial Man), фантастическая мелодрама Криса Коламбуса, $100 млн., $58,2 млн., $83,9 млн. *

13. «Как Гринч украл Рождество» (How the Grinch Stok Christmas), рождественская фантазия-сказка Рона Хауарда, $115 млн., $55,1 млн. (прогноз — $200 млн.,) **

14. «Пункт назначения» (Final Destination), мистический фильм Джеймса Уонга, $23 млн., $53,3 млн., $106,6 млн.

15. «Радиоволна» (Frequency), фантастический фильм Грегори Хоблита, $31 млн., $45 млн., $60,6 млн.

16. «Изгоняющий дьявола: версия, которую вы никогда не видели» (The Exorcist: The Version You've Never Seen), повторный выпуск мистического фильма ужасов 1973 года режиссера Уильяма Фридкина, стоимость реставрации — $1 млн., $39,4 млн., $48,5 млн. **

17. «Черная тьма» (Pitch Black), фантастический фильм ужасов Дэвида Туи, $23 млн., $39,2 млн.

18. «Ослепленный» (Bedazzled), фэнтезийная комедия Хэролда Рэмиса, $48 млн., $35,9 млн. (прогноз — $45 млн.,), $41,2 млн. **

19. «Флинтстоуны в Вива-Рок-Вегасе» (The Flintstones in Viva Rock Vegas), комикс Брайана Леванта, $58 млн., $35,2 млн., $52,6 млн.

20. «Благослови дитя» (Bless the Child), мистический триллер Чака Рассела, $40 млн., $29,4 млн., $30,2 млн.

21. «Маленький Никки» (Little Nicky), мистическая комедия Стивена Брилла, $80 млн., $26,5 млн. (прогноз — $48 млн.,) **

22. «Приключения Рокки и Буллвинкля» (The Advenures of Rocky & Bullwinkle), комикс Деса Макэнаффа, $76 млн., $26 млн.

23. «Быть Джоном Малковичем» (Being John Malkovich), ироническая драма Спайка Джоунза с элементами фантастики, $13 млн., $22,9 млн., $36,4 млн. *

24. «Поле битвы — Земля» (Battlefield Earth), фантастический фильм Роджера Кристиана, $73 млн., $21,5 млн., $27,1 млн.

25. «Девятые врата» (The Ninth Gate), Франция — Испания, мистический триллер Романа Полански, $38 млн., $18,7 млн., $51,1 млн. *

Подготовил Сергей Кудрявцев.

Сергей Куприянов. ПЛЯЖИ ПАРФИИ. «Если». 2001 № 01

Чем дольше живу, тем больше убеждаюсь: человечество неистребимо в своей тяге к порокам. Их список во всем своем многообразии представлен в Уголовном кодексе. Отсутствует в этом объемистом документе только один грех — чинопочитание. Ну просто хлебом не корми людей, но дай им приложиться к ручке какого-нибудь императора или подрать глотку, приветствуя президента. Хотя в другое время те же самые люди клянут своего кумира на чем свет стоит, не стесняясь в выражениях, а то и не скупясь на пулю.

На орбитальном причале, где замер мой межпланетник, не до особых церемоний, и максимум, что мне досталось, — это краткий доклад начальника смены причала, который при известном воображении можно было назвать парадным. Замотанный мужик с уставшим лицом человека, жизнь которого состоит из суточных дежурных смен и перерывов между ними, наверняка с трудом оторвался от своих многотрудных забот по приему и проводам многочисленных лайнеров, личных яхт и транспортов, чьи туши гроздьями висели на паукообразном теле причала в ожидании пассажиров. Тысячи техников, инженеров, таможенников, грузчиков, пилотов, стюардесс, охранников и прочего люда следили за порядком на одном из самых больших причалов Системы, чинили, проверяли, заправляли и черт его знает, что еще делали с космическими транспортами, доставлявшими на Парфию отдыхающих, еду, напитки и все прочее, что необходимо для полноценного отдыха дорогих гостей. Начальник смены скороговоркой произнес заученные слова приветствия, пожал мне руку и быстренько слинял, поручив гостя заботам одного из своих помощников, который посадил меня на ближайший катер-челнок, отбывающий на Парфию.

Тут уж власти насладились приемом! Вице-губернатор со своей свитой встретил меня на краю летного поля. Почетный караул, духовая музыка, короткая, но прочувствованная речь, салютование оружием и чеканный шаг одетых в парадную форму солдат. Вице лучился радостью от встречи с наследным принцем Тимом Пятым Алтынским, Великим князем Первого Порта и Ландграфом земель. Он потащил меня в виповский зал, где уже были накрыты столы для нас и его свиты, познакомил со своей женой, ослепительной блондинкой породистого вида, строившей из себя светскую даму, что ее определенно портило. Куда более естественно она выглядела бы в купальнике на пляже под экзотическим деревянным зонтиком на фоне местной цветущей вишни с розовыми и голубыми лепестками: что-нибудь вроде картинки с тех рекламных плакатов и буклетов, которые во множестве распространяются турагентами по всей Системе. Но сегодня она жеманничала и пыталась вести со мной светскую беседу, отчего я чувствовал себя довольно неловко, глупо улыбался и старался побыстрее свернуть торжественную часть.

Вообще-то, принц я так себе… Нет, официально все в порядке. Папа король, мама королева, брат принц и сестра принцесса. Наша семья правит целой планетой. С морями, океанами, островами и вулканами, а на орбите имеется свой порт и несколько спутников. Правда, общая площадь суши не превышает сорока тысяч квадратных километров, из которых пригодны для жилья и хозяйственного использования около пяти. То есть, говоря проще, жить на Алтынии почти негде, и за малым исключением деятельность немногочисленного населения моей планеты сосредоточена на орбите, а точнее говоря, на орбитальном порте, где швартуются межпланетники для ремонта, дозаправки и прочих нужд. И детство свое я провел не на светских раутах, а в мастерских порта, на рыбалке, на королевских сельхозугодьях, постигая науку выращивания сортового картофеля и борьбы с сорняками, пока не повзрослел и не плюнул на свое королевское будущее, променяв его на службу в структурах Системы, благодаря чему дослужился до звания специального агента третьего класса, которого начальство послало на Парфию для расследования убийства постоянного представителя на этой планете Конфедерации Сорка. Иными словами, соркийского посла генерала Темера Уинстона.

Поэтому намного полезней, чем эта торжественная встреча, был бы разговор с полицейским чином, который мог бы ввести меня в курс дела.

Но супруга вице проявила редкую настырность. Вцепившись в рукав моего пиджака, она потащила меня к бару, где велела черному бою приготовить два коктейля «Пурпурный», полагая, видимо, что это настоящий королевский напиток. В прошлом году я проводил расследование в доках Маврикия-4 и выпил немало этого пойла, играя роль представителя профсоюза. В тамошних кабаках эта штука готовится из бычьей крови, крепкой местной водки со специями и еще чего-то, что делает смесь похожей на кислоту и спирт одновременно и быстро валит с ног. Те, кто остается в живых, лезут в драку по поводу и без него, предпочитая при этом пускать в ход железные цепи или кастеты из мраморного стекла с острыми, как лезвия патентованных бритв, гранями.

Бармен сверкнул жемчужными белками глаз, но возражать не стал.

Я с опаской проследил за его манипуляциями. Начать свою миссию на Парфии с того, чтобы валяться под стойкой, я не хотел. Но бармен, видно, неплохо знал жизнь и не желал лишиться хлебного места. Он залил в шейкер какой-то ликер, вишневый сок, коньяк и еще что-то в разумных пропорциях, так что получился вполне приличный напиток с небольшим содержанием чистого спирта. Когда дама повернулась к стойке спиной, я благодарно подмигнул сообразительному парню. Тот сначала окаменел от такой непринужденности гостя королевских кровей, а потом понял и довольно нахально осклабился. Шустрый малый.

— Вы надолго к нам, Ваше Высочество? — спросила меня супруга вице, пока мы не спеша шли к группке людей, центром которой был ее сановный муж.

— Как получится, — небрежно ответил я, выискивая способ побыстрее от нее отделаться.

— Многие остаются здесь на долгие месяцы.

— Счастливцы. Но сами понимаете: долг перед Отечеством…

— О! — она сделала восхищенно-заботливое лицо, которое должно было свидетельствовать о ее глубоком проникновении в суть королевских обязанностей. — Тогда хотя бы постарайтесь хорошенько отдохнуть. У нас есть чудные места.

— Не сомневаюсь.

— Я готова стать вашим гидом. — Ее грудь, плохо защищенная тонкой тканью платья, прижалась к моему локтю. — Вы не пожалеете.

— Спасибо, — сказал я, останавливаясь и высвобождая руку из ее захвата. — Польщен вашим предложением.

— Где вы решили остановиться?

— Мне заказали номер в каком-то отеле… «Альпинии», кажется.

Кажется! Я отлично знал, что здешняя «Альпиния» считается самым шикарным отелем на этой планете отдыха и удовольствий, где прожигают жизнь сотни тысяч не самых бедных людей Системы. Еще неделю назад я мог только мечтать попасть сюда. Мое начальство, наверное, скрипит зубами от таких трат. Но ничего, пускай, это полезно для профессиональных скупердяев. Лишь бы только оно не зачло эту чисто служебную командировку как мой очередной отпуск.

— Я вас найду, — совсем уже дружески прожурчала дама за несколько секунд до того, как ее муж счел возможным прервать этот сильно затянувшийся фуршет.

— Великий Князь, — сказал он, предпочитая почему-то пользоваться моим вторым титулом. Оба слова он произнес с большой буквы. Я бы так не сумел. — Не хочу больше злоупотреблять вашей любезностью. Вы наверняка устали с дороги, и вам необходимо отдохнуть. Губернатор, как вы и просили, выделил вам автомобиль. Так что ваш выбор: поедете с нами или на своей машине?

— Лучше я ее опробую, — тут же ответил я.

— Ваше решение — закон. Сегодня мы с супругой устраиваем небольшую вечеринку для узкого круга, и я осмелюсь просить вас оказать нам честь.

— Благодарю, — кивнул я, стараясь выглядеть светским львом. Сомневаюсь, что мне это вполне удалось, но вице, кажется, остался доволен. Мы расшаркались, пожали друг другу руки, поулыбались, потом то же самое проделали с его женой и еще десятком встречающих. Если бы я действительно хотел прибыть сюда инкогнито, то моя затея с треском провалилась бы.

Губернатор не поскупился. Уж не знаю, какие слова ему наговорило мое начальство, действовавшее через службу дипломатического протокола, но автомобиль он выделил царский. Красный «порше-ройал» был, наверное, самой лучшей машиной из всех, которые мне только доводилось видеть. Смотришь на такую и сам себе завидуешь. Мощь, комфорт, скорость, красота. Я не большой любитель лихачить за рулем, но из этой красавицы с первой минуты хотелось извлечь все, на что она только способна. Пока что у меня не было причин жаловаться на начальство, и в душе я уже был согласен считать эту командировку отпуском. Только бы не проговориться об этом раньше времени.

Пока я двигался из аэропорта к отелю, ориентируясь по бортовой электронной карте, я мог в полной мере оценить прелесть курортной планеты Системы. Никаких тебе лачуг, мусора, попрошаек или даже колдобин на дороге. Если здание, то обязательно чистенькое, аккуратненькое, просто кукольное. Деревья искусно пострижены, и чуть ли не под каждой травинкой есть собственная поливалка, подающая не только необходимую порцию влаги, но и свою норму полезных веществ. Словом, рай, созданный двумя великими творцами — природой и человеком.

* * *

На Парфии всего один материк, по форме напоминающий гигантскую уродливую запятую. «Точка» — это северный полюс планеты; «хвостик» доходит почти до экватора, где рассыпается на острова и островки. Таким образом около двух третей суши оказываются практически непригодными для обитания, занятые льдами, тундрой и болотами. А еще есть косой горный хребет, пересекающий сушу от побережья до побережья, след давних тектонических шалостей здешней природы; за ним начинаются леса, переходящие в субтропики. Умеренный климат, стабильная погода, отличные пляжи и отсутствие заразных болезней сто с лишним лет назад натолкнули группу крупных бизнесменов на мысль превратить планету в рай для отдыхающих, для чего они самым первым делом переименовали Сарбан Кривой в Парфию, а потом затеяли тут грандиозное строительство, так что уже через десять лет на пляж лег загорать первый богатый балбес, за которым потянулись миллионы и миллионы, привозя с собой бесчисленное количество денег, оседающих в карманах владельцев гостиниц, казино, танцзалов, прокатных контор, ресторанов и банков. В свое время входящие в Систему планеты быстренько подсуетились, объявив Парфию нейтральной территорией, и создали на ней сеть своих представительств, призванных, если верить официальным документам, содействовать развитию курорта и помогать соотечественникам в разнообразных ситуациях.

К чести местной администрации, ни в чьей посторонней помощи курортники не нуждаются. Отлаженный механизм обслуживания клиентов исправно работает без постороннего вмешательства, со всякими происшествиями здесь научились достаточно эффективно бороться, так что планетные представители нужны тут больше для этикета, а сами они, мне кажется, рассматривают свое присутствие здесь как награду за долгий труд в менее благодатных местах. По крайней мере, именно такое впечатление сложилось у меня за последние сутки, прошедшие после получения задания, которые я потратил на изучение разнообразных документов — официальных, полуофициальных, секретных и совершенно секретных. Из них же я понял, почему дело генерала Уинстона не отдано в руки местной полиции, вполне, судя по отчетам, профессиональной и способной проводить самостоятельные расследования. Через три недели на Парфии должна пройти конференция Системы, о которой широкой общественности до поры решили не рассказывать, дабы не давать пищу для умов по поводу того, что их полномочные слуги за их счет некоторое время будут жировать на самом дорогом курорте мира.

Не знаю, как королям и президентам, но принцу номер в «Альпи-нии» понравился. Четыре комнаты, два санузла, бассейн, личный бар, все средства связи с оплаченным на время проживания доступом — все это способно сделать пребывание вполне сносным. Плюс вид на океан. Минус общий лифт, но к таким вещам я не привередлив, хотя это создает некоторое неудобство в работе.

Мой багаж был уже в номере. На обоих чемоданах и дорожной сумке висели бирки, свидетельствующие о том, что они прошли таможенный досмотр. В принципе, мой статус специального агента позволял мне обойтись без таможенных процедур, но эту часть своей биографии я решил пока не афишировать.

Не успел я щелкнуть замками первого чемодана, как в дверь номера постучали. И это называется «отдых»?

На мое разрешение вошла миловидная женщина лет тридцати в форменном голубом халате и белом переднике. У порога она сделала мне книксен и поздоровалась.

— Меня зовут Роза.

— Очень приятно, — сказал я, ожидая продолжения.

— Я горничная. Обслуживаю этот номер. Нет ли у вас каких-нибудь пожеланий или замечаний?

— Нет, спасибо. Все отлично.

— Это вам спасибо, господин Тим.

— Интересно, за что?

— Вы выбрали наш отель, оказав нам большую честь.

Черт побери! Мне начинало казаться, что парни здорово перестарались, готовя мой приезд. Времени у них, конечно, было маловато, но в глазах окружающих я, наверное, выглядел каким-нибудь набобом. На мой взгляд, пришла пора убрать часть этого флера и устанавливать контакт с персоналом.

— Скажи мне честно, Роза, — начал я, глядя ей в глаза. — Ты всем это говоришь или только мне?

— Только вам, ваше высочество, — ответила она, опуская очи долу и делая еще один книксен.

Из всего этого я сделал второй за сегодняшний день вывод. В тонкостях придворного этикета горничные разбираются лучше администраторов. Если я решу организовать свой собственный двор, она вполне может претендовать на роль фрейлины. Но пока я был по-королевски строг.

— И ты хочешь, чтобы я тебе поверил?

— Извините, — пролепетала она. — Но меня предупредили, что вы принц. Я еще ни разу не видела принца!

Я не стал вдаваться в детали ее воспоминаний и великодушно сменил гнев на милость, тем более что ее раскаяние выглядело довольно мило, хотя и чересчур простодушно для искушенного работника отеля такого класса. Да и не бывает простушек в тридцатилетием возрасте. Лично я не встречал.

— Тогда, Роза, помоги мне распаковать чемоданы и справиться со всем этим барахлом.

— Именно это я и хотела предложить, господин Тим.

Пока она раскладывала и развешивала мои вещи, я уселся в кресло и взял со столика довольно пухлый конверт из рисовой бумаги, в левом углу которого красовался логотип отеля, а справа стояло мое имя.

В конверте имелось красочное приветствие от администрации Парфии (опоздали, братцы, меня уже лично поприветствовал вице-губернатор с супругой), приглашение посетить несколько культурных мероприятий, карта Парфии в подарочном исполнении, приглашения в казино и на аукцион предметов искусства и миниатюрное меню ресторанов «Альпинии», изобилующее незнакомыми названиями блюд. В общем, шелуха.

Роза закончила развешивать вещи и обернулась ко мне, ожидая указания. Я сделал царственный жест, отправляя ее из номера.

— До свидания, — сказала она, делая очередной книксен около двери. — Приятного вам отдыха.

Я спохватился буквально в последний момент. Радость от общения с наследным принцем — дело, конечно, приятное, но бесполезное. Гораздо интереснее иметь от него быструю и реально ощутимую выгоду в виде радужных кредитных билетов банка Системы. Сообразив это, я достал пару мелких купюр. Уж не знаю, какими чаевым одаривали здешних горничных, но, судя по выражению лица Розы, я ей явно не переплатил.

Если бы я не знал, как действуют службы безопасности крупных отелей, то поступил бы иначе. Но мне известно, что все сообщения, запросы и разговоры, которые ведутся по информационным каналам — компьютерным, телефонным и прочим, — автоматически записываются в стационарные блоки памяти узлов связи. Делается это не для того, чтобы причинить неудобство постояльцам. Просто это одна из составляющих безопасности: записи извлекаются из памяти тогда, когда есть вероятность, что некто замышляет или, хуже того, уже совершил некое неблаговидное дело. Я сам несколько раз пользовался такими дежурными записями и по роду своей деятельности должен относиться к подобным вещам терпимо. Хотя, скажу честно, сталкиваясь с подобного рода контролем, ощущаю раздражение. Особенно, когда он обращен против меня самого.

Я достал записную книжку и вставил ее в дисковод компьютера. В течение нескольких секунд компьютер искал нужных мне людей. Новый постоялец проделывал стандартную процедуру поиска знакомых, которые в данный момент находились на Парфии или могли оказаться здесь в ближайшее время.

К моему искреннему удивлению, компьютер обнаружил Юджина Ге из соседнего отдела. Его специализация — преступления в области экологии, а на Парфии, где за экологией следили очень строго, ему делать было абсолютно нечего. Может, он просто отдыхает. Но нашему брату подобная роскошь не по карману. Если, конечно, говорить о собственном, личном кармане.

Здесь же оказался и Вовочка Протапчук. Этому — самое место. Знатный шулер. Только вряд ли с такой биографией его пустят на порог местного казино. С ним, кстати, мне сейчас искренне не хотелось бы встречаться, потому что не только я его хорошо знаю, но и он меня. И не как принца, а как специального агента.

Еще одним сюрпризом стало имя Джозианы Гардоне, красавицы и любительницы пожить за чужой счет, а заодно и прихватить кое-что у очередного дружка.

Обрадовался я присутствию Вэла Рубана. Он был не слишком удачливым розыскником, но хорошим товарищем, на которого всегда можно было положиться. Два года назад он уволился и, по слухам, работает на какую-то частную службу безопасности… В крайнем случае можно будет обратиться к нему за помощью.

Маленькая программка, которую я ввел, позволила мне отследить присутствие еще нескольких знакомых — очно и заочно, которые гостили здесь в последний месяц, но большинство из них уже покинули гостеприимные пределы планеты удовольствий и вряд ли имели отношение к смерти представителя Конфедерации Сорка.

О генерале Уинстоне, чьи данные я занес в свою книжку только вчера вечером, сведений оказалось немного. Должность, звание, короткая (официальная) биография — и приговор: «Скончался». Позавчерашняя дата. Для его давнего и близкого знакомого, каким я стал вчера, это было много. И в то же время ничего. Расстроенный принц Тим Пятый Алтынский решил кое-кому позвонить.

— Приемная представительства Конфедерации Сорка на планете Парфия. Слушаем вас, — ответил мне женский голос.

— Здравствуйте, — быстро заговорил я. — Понимаете, я только что узнал: на днях умер мой друг Темер…

— Представьтесь, пожалуйста, — заученно проговорил голос, и я наконец понял, что говорю с автоматом. Это меня никак не устраивало.

— Это говорит принц Тим Пятый Алтынский, — стальным голосом произнес я. — Прошу соединить меня с секретарем представительства.

Не знаю, научились ли автоматы различать интонацию…

— К сожалению, сегодня рабочий день закончен. Перезвоните завтра.

Не верю, что в представительстве нет ни одного живого человека!

* * *

Моя красавица огненного цвета ждала в пяти шагах от дверей лифта. Дверца открыта, и ее придерживает молодой парень в униформе. Сунув ему в руку очередную купюру, я уселся в подогнанное под мои габариты кресло и рванул вон из гаража.

Впечатление от езды на этой машине потрясающее. Лучше всякой выпивки. Мой гнев испарился уже на первом километре, так что, подъезжая к представительству, мне пришлось собирать его по крупицам.

Вход никто не охранял, и я, показав объективу опознавателя сетчатку своего глаза, беспрепятственно вошел в прохладный холл, выполненный в помпезном колониальном стиле — беломраморные колонны, балюстрады, ажурные арки и наборный паркет под ногами. Не хватает только скрещенных сабель на стенах и портретов усопших предков, в данном случае — полномочных представителей. Впрочем, не исключаю, что все это может где-нибудь находиться, в каком-нибудь парадном зале, который здесь называется рыцарским или, скажем, триумфальным.

Мне неоднократно приходилось бывать на планетах Конфедерации Сорка. Не могу сказать, что там приятно. Имперская помпезность, эдакая великодержавная монолитность, насквозь пронизанная государственной идеологией, за которой легко угадывается если и не презрение к окружающим, то по меньшей мере исключительность, почти святость. А к таким вещам я отношусь с большим подозрением хотя бы по той простой причине, что никто из живых, если он в своем уме, не может считать себя святым, потому что прижизненное предназначение человека — грешить. И пусть я в силу своей профессии и, хочется верить, некоторых личных качеств и воззрений занимаюсь борьбой именно с человеческими грехами, но прекрасно. понимаю, что все мы можем только пытаться держать эти грехи в неких рамках, пределах, которые делают их безопасными для окружающих, но не способны искоренить вовсе. И кому, как не мне, знать, что человек никогда не был святым — да, наверное, и не будет. В Конфедерации, как мне представляется, полагают иначе. И тут у меня с ними противоречие.

Я огляделся. Ни одной живой души. Неужели машина не соврала? Обидно. Но я решил пока не сдаваться и рванул к широкой парадной лестнице, ведущей наверх. Я поднялся ровно на две ступени, когда понял, что передо мною «вата». Не продукт из хлопка, а энергетическая субстанция, выполняющая охранные функции. То есть некое поле, через которое нельзя пройти, но, в отличие от иных силовых экранов жестких форм, имеющее разнесенные в пространстве характеристики. Короче говоря: сначала мягко, потом упруго, а дальше — стена.

Дальше я пройти не мог. Оставалось повернуться и с позором капитулировать. Но принц Тим Пятый не мог себе этого позволить.

— Есть кто-нибудь в этой богадельне?!

— Что вы кричите, молодой человек? — спросил меня тихий голос. Мне уже сорок, и я не люблю, когда меня называют молодым человеком. Особенно если подкрадываются сзади.

Я обернулся и увидел перед собой эдакого пузанчика в очках. Круглый пивной животик обтягивала кружевная рубашка, невероятную белизну которой подчеркивал темный галстук.

— Вы кто? — сварливо поинтересовался я.

— Я здесь работаю, — ответил он подчеркнуто вежливо. — Кстати, здравствуйте. А вот кто вы?

— Принц Тим Пятый… — начал было я, но спохватился. — Я хочу встретиться с кем-то из сотрудников представительства.

— Считайте, что уже встретились. По какому вопросу?

Черт! Откуда он такой спокойный появился? Я совершенно не слышал его шагов. Невольно я посмотрел на его ботинки. Ничего особенного, ботинки как ботинки. Кожаные и блестят.

— Дело в том, что я сегодня узнал о смерти Темера Уинстона. Генерала Уинстона, вашего представителя.

— И что из этого следует? — мирно поинтересовался он.

— Что следует?.. Я хочу знать, почему он умер! Когда будут похороны? В конце концов, я просто хочу с ним попрощаться! Этого мало? — напирал я на клерка.

— К сожалению, должен вам сообщить, что похороны уже состоялись. Вчера.

— Его отправили на родину?

— Нет. Его тело предано земле Парфии.

Я, наверное, здорово отстал от жизни. Уинстон погребен здесь? По существующим традициям и, кажется, по протоколу чиновника такого ранга должны хоронить на родине. Исключение можно допустить лишь в двух случаях: личное заявление или серьезная ошибка на грани скандала.

Будь я журналистом, вцепился бы в это дело мертвой хваткой.

— Спасибо, — пробормотал я, решая про себя, не пора ли действительно вцепиться. — Отчего он умер?

— Вы были знакомы? — спросил пузанчик, заглядывая мне в глаза.

— Я его знал, — произнес я полуправду. Я-то его знал, но генерал вряд ли обо мне слышал. Ну да простится мне эта ложь, не первая и не последняя в моей жизни.

Не знаю, что там увидел в моих глазах собеседник, но кивнул и жестом пригласил меня в неприметную дверь за колоннами.

За резными деревянными створками оказалась кабина лифта. Пузанчик нажал на кнопку, и мы рванули вверх. Потом был длинный пустой коридор с дверями через равные промежутки — одну из них он открыл старомодным металлическим ключом. Мы оказались в мрачноватом кабинете, заставленном почти антикварной мебелью. Деревянные шкафы, массивный стол (кажется, дубовый), стулья с прямыми спинками и разлапистые кожаные кресла, оказавшиеся, впрочем, довольно удобными.

— Хотите виски? — спросил пузанчик.

— Давайте, если хорошее.

— В этом можете не сомневаться.

— Я, правда, за рулем…

— Ничего. Дорожная полиция здесь либеральная. К тому же на вашей машине, как я успел заметить, губернаторские номера. Так что можете ехать хоть на одном колесе и даже боком.

— Попробую… С кем имею честь?..

— Я секретарь представительства. Кажется, именно меня вы хотели видеть, когда разговаривали с автосекретарем?

— Мне все равно, лишь бы получить ответы на свои вопросы.

— Вот ваше виски. Так вы, говорите, принц?

— Какое это имеет значение?

— Никакого. Кроме того, я не припоминаю среди знакомых генерала принца.

— А вы знали всех?

— Наверняка нет. — Он подошел к окну со стаканом в руке. — Красивый город. Жаль будет расставаться.

— Собираетесь уезжать? — поинтересовался я, пробуя виски. Отличная марка.

Он не ответил.

— Вы мне так и не сообщили, отчего умер Темер.

— Скоротечная болезнь. Скажите… Не сочтите меня назойливым или, хуже того, бестактным. Но мне интересно, чем занимаются монаршие особы в обыденной жизни. Работаете? Или приятно проводите время?

— То есть прожигаю жизнь? Как правило — нет. Но с сегодняшнего дня хотел на некоторое время кое-что изменить.

— Да, сама атмосфера Парфии этому способствует. Вообще-то вы меня удивили. Короли и принцы в наше время большая редкость. Их стремятся истребить во время всяких переворотов, революций и прочих потрясений.

— Ну, у нас с этим сложно. Небольшое население, и живем мы с подданными довольно дружно. Можно сказать, одной семьей.

— Правда? Отрадно слышать. В наше время мало кто может этим похвастаться. А кстати, откуда пошла ваша фамилия? Я имею в виду ее монархический период.

— Это довольно забавная история. Мой пра-пра-… в общем, точно не помню сколько там этих «пра» должно быть, но мой предок лет сто пятьдесят тому* назад открыл планету. По существующим тогда правилам, он мог объявить ее частной собственностью только в том случае, если на тот момент не выполнял служебного задания, не состоял на государственной службе и так далее. Он же и выполнял, и состоял. Но иметь в собственности планету ему очень хотелось. И он объявил бунт на корабле.

— Поднял бунт? — удивился советник.

— Не поднял, а объявил. Чувствуете разницу? И провозгласил себя королем. Экипаж присягнул ему как своему сюзерену. Часть команды он наградил дворянскими титулами. Ну и так далее.

— Серьезный у вас был предок.

— У всех нас были серьезные предки. Подтверждение этому то, что мы живы.

— Да, конечно. Ну и что же дальше?

— Началось расследование, комиссии, но мой предок угрожал войной, и от него отстали. Планета не представляла тогда особой ценности.

Советник захохотал.

Тут зазвонил телефон, советник вскочил, подбежал к столу, выслушал какое-то сообщение и, повернувшись ко мне, изобразил на лице сожаление.

— Извините, дела. Я вас провожу.

Выходя, он спросил у меня — почему-то заговорщическим тоном:

— Вы, наверное, хотите навестить могилу генерала Уинстона? Кладбище находится на западном шоссе. Кстати, вы в курсе, что неофициально оно называется Веселое шоссе?

— Странно, — пробормотал я, пытаясь понять, к чему относится его тон. Или к кому. У меня было смутное подозрение, что ко мне, и радости это не доставляло.

— Меня это тоже в свое время удивило… Да, о кладбище. Выезжаете за городскую черту. Дальше идет зеленый пояс — так здесь предпочитают называть лесопосадки. Потом начинается территория фабрики по переработке бытового мусора. Корпуса такие веселенькие, с картинками на стенах, а за ними — поля утилизации.

— Свалка, что ли? — прервал я его слишком пространное объяснение. Королевский «порш» был оснащен навигатором, и я не видел необходимости в подобной лекции.

— На Парфии нет свалок, — назидательно сказал он. — Как нет безработных, бродяг и прочих сомнительных личностей, в том числе и постоянного населения. Здесь лишь обслуживающий персонал и те, кто готов платить за свое пребывание в этом раю звонкую монету… Итак, снова зеленый пояс и уже за ним — кладбище. С дороги его не видно, но там есть указатель.

— Спасибо, — поблагодарил я, все еще не оставляя надежды получить хотя бы частичный ответ на мучивший меня вопрос о причинах захоронения генерала на Парфии, но советник, как будто чувствуя это, ловко подхватил мою руку, пожал, пожелал всего доброго и заспешил к двери, словно вспомнил вдруг сразу обо всех делах, которые его ждали.

Мне ничего не оставалось, как выйти на улицу. Светило солнце, по тротуарам фланировали безмятежные отдыхающие, озабоченные только тем, как получше провести отпуск. У меня же было полное ощущение, что каким-то образом я оказался обведенным вокруг пальца. С дипломатами вообще трудно иметь дело, да еще и прикрытие у меня — не очень. У высокородного гостя планеты гораздо меньше простора для инициативы, чем, например, у любопытного проныры-журналиста или въедливого инспектора, которым просто положено задавать вопросы и совать свой нос во все дыры.

* * *

Забравшись в прохладный салон машины, я решил воспользоваться объяснениями советника и поехать на кладбище, сказать последнее «прости» почившему генералу. Минут за пятнадцать я выбрался из города, напоминающего рекламную картинку, настолько все здесь было чисто, красиво, ухоженно и буквально вылизано. До неправдоподобия. Никаких тебе граффити на стенах, мусора на тротуарах, вытоптанных газонов. Не было даже стариков. Ничего, что печалило бы праздный взгляд гостей. Солидные дома, красивые деревья, нарядные люди, яркая реклама, рестораны, забегаловки, тиры, игровые залы, массажные салоны, спортивные клубы, магазины модной одежды.

Я вырулил на шоссе. Тут губернаторская машина показала все, что заложили в нее конструкторы. Топить педаль в пол я перестал тогда, когда понял, что стрелка спидометра держится у отметки триста километров в час. Никогда в жизни я еще не передвигался по поверхности земли столь стремительно, если не считать скоростных поездов. Острое наслаждение, замешанное на риске и ощущении могущества, пришлось прервать, когда справа за деревьями показались пестро разрисованные приземистые здания. Я остановился и опустил боковые стекла. Судя по раскраске, совпадающей с описанием советника, это была фабрика по переработке мусора. Некоторое время я опасливо принюхивался, пытаясь уловить в воздухе зловоние, вполне, на мой взгляд, естественное для такого места. Никакого намека. Только из елового леса тянуло запахом смолы, а дорога пахла раскаленным на солнце асфальтовым покрытием высшей категории качества.

Я вынужден был признать, что на Парфии даже помойки имеют благородный вид.

Тронувшись с места и двигаясь дальше на малой скорости, я недоумевал. Пока все, что я видел, соответствовало рассказу советника. Тогда к чему я должен отнести его заговорщический тон?

Указатель в сторону кладбища был нарядно-печален. Над неширокой дорогой, ведущей к месту последнего упокоения, смыкались кроны высоких лип, создавая своеобразный туннель. Через несколько минут я выехал на большую площадку. Я выбрал место поближе к воротам, чтобы поменьше ходить под обжигающим солнцем.

По пути от машины к воротам я не увидел ни одного человека. И только когда очутился за чугунной оградой, мне навстречу вышел человек с профессионально скорбным лицом и, несмотря на жару, в черном костюме. Он грустно смотрел на меня, не говоря ни слова.

— Здравствуйте, — сказал я. Он ответил легким полупоклоном. — Я бы хотел посмотреть на могилу моего друга. Его похоронили вчера.

— Как его зовут?

Честно говоря, я бы предпочел упоминание о покойнике в прошедшем времени. Но поправлять служителя не стал.

— Темер Уинстон. Генерал, — ответил я и зачем-то добавил, глядя в непроницаемое лицо: — Он был представителем Конфедерации Сор-ка на Парфии.

— Третий участок. — Служитель показал на висевшую на стене схему кладбища. — Вас проводить?

— Пожалуйста.

— Тогда прошу вас минуту подождать.

Служитель наклонил голову и скрылся за дверью. Прошла не минута, а целых три, прежде чем оттуда вышла девушка несколько, на мой взгляд, рассеянного вида. Я бы даже сказал, что она походила на пьяную, но предположить подобное в хорошо отлаженной машине здешнего сервиса было невозможно.

— Здравствуйте, — нараспев проговорила она. — Меня зовут Сью. Я буду вашим сопровождающим. Прошу вас следовать за мной.

Дорожка, по которой мы шли, с обеих сторон была обсажена высоким кустарником: мы шли, словно выпавшие из пространства.

— Скажите, вы видели, как хоронили генерала?

— Кого?

— Генерала Уинстона.

— А кто это?

Ничего себе!

— Мы сейчас идем к его могиле, — сдерживая раздражение, сказал я.

— Нет. Здесь нам направо, — показала она на ведущую в сторону дорожку.

В ее тоне любезности было много меньше, чем это должно было предполагаться ее служебными инструкциями. За время моего пребывания на Парфии она была первым человеком, который всем своим видом говорил мне, что я ему мешаю.

Теперь мы были на третьем участке. Аккуратные ряды могил, в основном богато убранных, несколько склепов-мавзолеев со скульптурными композициями и барельефами, изображающими скорбь или прижизненные пристрастия усопших. Один из покойников явно имел отношение к космическому флоту, другой, скорее всего, был актером. Скульптура Меркурия говорила о торговом прошлом покоящегося в земле праха.

Я обратил внимание на даты смерти, значащиеся на захоронениях. Позапрошлый год, прошлый, нынешний.

— Скажите, здесь у вас элитный участок?

— Нет. Мы хороним всех подряд, по мере поступления. На Парфии демократическая система.

Видела бы она, как меня сегодня встречали! Но чтобы не расстраивать и без того удрученную девушку, я не стал ей об этом говорить. Но если это правда, то хоронят здесь не так уж часто. Два, может быть, три человека в месяц. Здесь, конечно, курорт, а не богадельня для престарелых ветеранов космофлота, но все равно мало для такого крупного города.

— Это единственное кладбище? — спросил я.

— Вы имеете в виду… — Она посмотрела на меня оскорбленным взглядом, как будто я попытался выяснить размер ее лифчика. — Конечно. А зачем еще одно?

Табличка с именем Уинстона была едва видна за венками. Судя по надписям на ленточках, о его смерти скорбели коллеги, губернатор, представительства нескольких планет и правительство Конфедерации Сорка. С полсотни живых цветов еще не успели увянуть: крупные капли влаги блестели на некоторых лепестках. Кто-то совсем недавно освежал их, и я с благодарностью подумал о здешних служителях.

Скорбь моя была не настолько сильной, чтобы не заметить две фигуры на дальнем конце участка. Впрочем, мое внимание они привлекли только на секунду, не больше. Я забыл бы о них в следующее мгновение, как забываешь случайно встреченного на улице незнакомого человека. Если бы не тень Сью, лежащая слева от могилы генерала. Она пришла в необычное для этого смирного места волнение. Махала рукой, перемещалась вправо-влево и активно кивала головой, вставая при этом на цыпочки.

Наконец один из тех двоих заметил ее знаки, что-то сказал второму, они поднялись и скрылись за густым кустарником. Я поклонился генералу, повернулся и спросил, в упор глядя на служительницу:

— Кто это был, Сью?

— Где? — засуетилась девушка.

— Там. Двое. Вы им так отчаянно махали, что я уже начал опасаться, как бы меня не сдуло.

— Я не махала… То есть… Это наши служащие. Добровольцы. Что-то вроде волонтеров. Они нам помогают, — закончила она с облегчением.

Одновременно придумывать и стараться говорить убедительно — трудно. Я это по себе знаю. Но жалость моя была мгновенной. Поэтому я уточнил:

— То есть сами вы не справляетесь?

Это был удар ниже пояса. Я имел представление о том, как люди держатся за свои рабочие места в богатых заведениях, в дорогих отелях, на пассажирских филиалах, на межпланетных лайнерах повышенной комфортности, где кроме приличной зарплаты им перепадают немалые чаевые от клиентов. А вся Парфия была одним большим шикарным отелем. И сам я мог оказаться не скорбящим родственником, а одним из многочисленных проверяющих.

Она смотрела на меня взглядом кролика и несла уже совершенную чушь.

— Это добровольцы… Из числа отдыхающих… Мы по инструкции обязаны во всем идти навстречу нашим клиентам. Если они сами решили, то мы не можем им препятствовать.

— В чем препятствовать, Сью? Что они решили?

— Я не знаю… Клиент всегда прав.

На нее было жалко смотреть. Она то глупо отнекивалась, то по памяти воспроизводила строчки из не известных мне документов. И еще она боялась. Меня, что понятно. Но еще больше она боялась говорить правду.

В общем, я примерно догадывался, о чем она не хочет говорить. Какой-нибудь мелкий бизнес, которым она с приятелями занимается потихоньку от хозяев. Может быть, воруют детали украшений с могил и толкают их перекупщикам. Воровать у мертвых подло, это называется мародерством, но сейчас у меня другое дело, и я не сомневаюсь, что сегодня вечером, а то и ночью, когда я буду спать сном праведника, начальство свяжется со мной и будет настойчиво спрашивать о том, что мне удалось выяснить. А когда поймет, что я так и не научился творить чудеса с мгновенным раскрытием убийств высокопоставленных чиновников, то задумается о необходимости моего дальнейшего пребывания на этой планете.

Короче говоря, у меня своих дел хватает, чтобы еще лезть в делишки какой-то Сью и компании.

— Идите. Вы мне больше не нужны, — проговорил я суровым тоном строгого, но справедливого отца.

— Спасибо, — она послушно кивнула, глядя на меня снизу вверх, и заспешила по дорожке, забыв сказать обязательные слова прощания.

Я проводил ее взглядом, в последний раз посмотрел на могилу генерала и понял, что хочу увидеть то захоронение, около которого сидели двое. Сейчас, когда никто не отвлекал меня своими слезами и трясущимися губами, я мог спокойно проанализировать ситуацию. Во-первых, во мне говорило неутоленное любопытство, удовлетворить которое не составляло большого труда. Во-вторых, я вспомнил, в каких позах сидела та парочка. Расслабленные, обессиленные, как спортсмены после хорошей тренировки. И поднимались они вяло-медленно, и уходили в кусты, как будто через силу.

Я не спеша побрел между могил, посматривая на самые интересные надгробия. Экземпляры попадались удивительные. Некоторым место было в художественной галерее. Причем все — в отличном состоянии. Служащие кладбища честно выполняли свою работу, а уж сами или с помощью добровольцев, не знаю. Только никаких следов воровства скульптур, барельефов, цепей и всех прочих, порой недешевых атрибутов прижизненного благосостояния покойников я не заметил.

Ту могилу я нашел не сразу. А когда обнаружил, то ничего не понял. То есть увиденное я все по отдельности мог определить и оценить. Бронзовая плита с литыми буквами и изображением космического грузовика старой конструкции, которые в последнее время используются главным образом для наращивания линейных и объемных параметров орбитальных портов. Под плитой, судя по надписи, уже двадцать пять лет покоился командор Шварцкопф Гюнтер, проживший на белом свете шестьдесят пять лет и три дня. В плиту вправлен камень, похожий на метеорит. Я знаю, есть любители, которые отваливают за такие камушки неплохие деньги. А этот уже четверть века на месте… Сбоку от плиты торчит белая пластмассовая трубка около сантиметра в диаметре, Хотя торчит — громко сказано. Так, выступает над поверхностью земли небольшим пенечком. А за плитой лежит яркая пластиковая бутыль с какой-то бытовой химией емкостью примерно на литр. Я нагнулся за ней, отодвигая низко растущую ветку кустарника, отметив про себя, что служащие могли бы и получше заботиться о зеленых насаждениях.

Я успел увидеть движение справа от себя и среагировал на него, отклоняясь в сторону и ставя блок. Но это все, что я сумел сделать до того, как мне на темечко опустилось нечто тяжелое, отчего у меня перед глазами вспыхнуло, и я провалился в бездну, рискуя попасть прямо в костлявые объятия командора Шварцкопфа.

* * *

Было сыро, болела голова, надсадно работали легкие. Я лежал под кустами в луже жидкой грязи. В метре от меня сочился сосок поливальной системы, вода натекала под куст, где я валялся, и размывала мягкую землю, которая на глазах превращалась в грязь, где я и пребывал на манер деревенского борова. Попробовал повернуть голову и охнул от боли.

Стараясь делать как можно меньше движений, я пополз вперед, на солнце, мысленно прощаясь со своим щегольским светлым костюмом, который надевал до этого всего раз пять.

Карман оказался вывернут. Вот тебе и миф о том, что на Парфии нет уличной преступности. Я продолжил ревизию. Как ни странно, ничего, кроме денег, не пропало. И еще ключи от губернаторской машины. Ну, не велика потеря. Местная полиция в лепешку расшибется, но машину найдет.

Из самых заметных и неприятных открытий была потеря подвижности моей шеи. Затылок вспыхивал болью. Нет, это не кулаком меня приголубили. Если только кулак не был размером с ведро. Судя по всему, саданули меня чем-то вроде доски или весла. А если вспомнить место происшествия, то это, скорее всего, была лопата.

Кое-как обмыв руки и лицо, я поплелся к воротам кладбища. По дороге я обнаружил еще одну пропажу. Часы. Симпатичные такие часики, с наворотами, со встроенной системой ориентации на местности, задействованной на навигационную спутниковую сеть планеты. Таким образом я лишился очень хорошей вещи, к которой привык за несколько лет. Но, с другой стороны, у меня появился шанс отыскать грабителя при помощи той самой системы ориентации, позволяющей на местности обнаруживать объект с точностью до нескольких метров. Если, конечно, мои ценные часики не валяются в какой-нибудь канаве или в мусорном баке.

Сейчас мне было наплевать на задание. Меня грело одно большущее желание найти того чудика или, скорее всего, двоих и поговорить с ними по душам, доходчиво объяснив, почему так поступать нехорошо. Не по-людски. Уверен, мои аргументы были бы вполне убедительны.

И еще у меня была пара вопросов к Сью — по поводу добровольцев.

С того момента, как я вошел на территорию кладбища, прошло минут тридцать, может быть, сорок. Но за это время у ворот произошли некоторые изменения.

Скорбнолицый служитель желтой синтетической метелкой на длинной ручке мел невидимую пыль около входа. Судя по его медленным, ленивым движениям, делал он это не столько для того, чтобы навести чистоту, которая, на мой взгляд, и так была идеальной, и даже не для того, чтобы убить время, заняв его видимостью общественно-полезного труда. После удара по голове я стал подозрительным и готов был расценивать даже самое обыденное и мирное поведение людей не в их пользу. Поэтому я подумал, что служитель скорби только демонстрирует свою расслабленную безмятежность, а на самом деле исполняет роль часового.

— Где Сью?! — рявкнул я.

— Что? — обернулся он ко мне, и тут же с него слетела маска профессиональной бесчувственной скорби. — Вы? Что случилось? Я думал, вы уже уехали.

Пока он вываливал на меня свое удивление, я успел сделать пару лишних шагов к воротам и убедился, что шикарной губернаторской «тачки» след простыл.

— Меня ограбили! — заявил я высоким возмущенным голосом, каким, по моему мнению, и должен разговаривать оскорбленный отпрыск королевской семьи, наконец-то оказавшийся в безопасности и нашедший подходящий объект для выплескивания пережитых страхов и праведного гнева.

— Этого не может быть! — замер служитель, расширенными глазами глядя на мои перепачканные лицо и костюм. Мой тон произвел на него должное впечатление, и я мысленно похвалил себя.

— Где Сью? — снова спросил я.

— Она уже уехала, — раздался слабый голос служителя.

Вряд ли она может всерьез рассчитывать на то, чтобы скрыться. Но переждать бурю ей удастся, хотя из моего опыта следует: лучше подвергнуться первому, самому эмоциональному и потому самому неподготовленному натиску рассерженного человека, чем в последующем испытывать на себе его длительную изощренную месть.

Но пока ей удалось нарушить мои планы.

— Вызовите полицию и врача, — я обессиленно рухнул на скамейку.

— Сейчас. Сию минуту, — засуетился служитель, хватаясь за мобильник.

Я вполне натурально стонал.

— Это наверняка кадаврики, — бормотал служитель.

— Кто?

— Мразь всякая. Отстой. Повадились тут крутиться. Ходят, вынюхивают.

— А вы куда смотрите?

— Мы их гоняем. Держим постоянный контакт с полицией. И до сегодняшнего дня нападений на гостей не случалось, — ответил он, стараясь продемонстрировать остатки собственного достоинства.

За воротами послышался визг. Через пару секунд передо мной возник полицейский.

— Что случилось, Пьеро? — спросил сержант. Хорошенькое имя для кладбищенского работника!

— Кто-то напал на нашего гостя, — сообщил Пьеро, показывая на меня.

— Меня избили и ограбили, — уточнил я. — Украли деньги и увели машину, данную мне в пользование губернатором.

О часах я решил пока не говорить.

— Какая машина? — спросил сержант.

— Красный «порше-ройал», — капризно сообщил я.

И на этот раз тон обиженного маменькиного сыночка подействовал безотказно. Представители законопорядка, как черт ладана, боятся таких типов, которые оказываются чьими-то родственниками, друзьями или близкими знакомыми. Упоминание о губернаторской машине поставило его во фрунт, и он побежал объявлять всепланетный розыск. Звучит громко, но на самом деле розыск наверняка ограничится городом и его окрестностями. Тот, кто угнал машину, явно был дилетантом в этом деле. Или просто хотел побыстрее убраться отсюда. Потому что найдут ее уже через несколько минут; если уж в моих часах есть система обнаружения, то в губернаторской «ласточке» она стоит непременно.

Приехавшая бригада врачей быстро оказала мне первую помощь и укатила обратно, увозя с собой непременную порцию капризов избалованного принца, даже не стремившегося казаться мужественным.

Полицейский предложил доставить меня до отеля, посадив на заднее сиденье своего скоростного «дари». Машина губернатора нашлась около городского парка в целости и сохранности.

* * *

В фойе отеля «Альпиния» я входил как герой. С перевязанной шеей, грязный и в сопровождении полицейского. При виде такого зрелища портье сначала остолбенел, не зная, как себя вести. Но не обнаружив на моих запястьях наручников, решил, что профессиональное гостеприимство превыше всего, мигнул коридорному; тот подлетел ко мне и подставил свое плечо в качестве костыля для моего истерзанного тела.

За полчаса пребывания в номере меня посетили: администратор отеля, сообщивший, что губернаторская машина уже находится на своем месте на подземной стоянке, и выразивший мне соболезнования; врач, осмотревший меня и посоветовавший чередовать покой с массажем и прогулками; начальник службы безопасности «Альпинии», предложивший воспользоваться услугами его детективов; горничная Роза, забравшая мой костюм в чистку и прозрачно намекнувшая на женскую ласку, которая является лучшим лекарством для мужчины.

В конце концов я всех выпроводил, закрылся и отправился в душ, который мне помог лучше прогулок и покупной ласки.

Через час-полтора мне нужно появиться у вице-губернатора. Покойный генерал Уинстон в силу своего положения значительную часть времени проводил на подобных мероприятиях и, если верить имеющимся данным, был любителем метнуть карты и проверить собственную удачливость за рулеткой. Так что следующим номером моей программы было казино. У меня намечался насыщенный вечерок.

Положение Парфии в своем роде уникально. Ее благосостояние, а точнее, благосостояние ее хозяев, целиком зависит от хороших отношений с администрацией других планет. Если там вдруг решат, что Парфия ведет себя не так, как нужно, то можно настолько усложнить процедуру выезда для своих граждан, что поток гостей мигом иссякнет. Для планеты удовольствий это равносильно катастрофе. Поэтому представителей вроде покойного генерала тут не только обхаживают всеми возможными способами, но и усиленно собирают на них компромат, при помощи которого людьми манипулировать проще, чем взятками.

Но было у меня и еще одно дело, которое я намеревался провернуть до визита к вице-губернатору. Мои часы. И, соответственно, тип, который их утащил. Об одностороннем знакомстве с ним мне постоянно напоминали шея, которая отказывалась выполнять привычные функции, и внушительная шишка на голове.

Я не стал надевать новый светлый костюм, помня о недавнем происшествии. Серые брюки вполне сочетаются с синей рубашкой. В карман я положил кредитную карточку и авторучку, которой можно не только писать, но и при помощи вмонтированного в корпус приборчика искать предметы или транспортные средства, оснащенные системой определения на местности. Нередко такие системы вшивают и в нашего брата агента, но лично я категорический противник вживления в свой организм всяких электронных штучек. Я вам не биоробот!

* * *

Сегодня вечером я решил больше не пользоваться машиной губернатора. Уж больно свежи неприятные воспоминания. К тому же она слишком приметна. Я не уверен, что уже отменен чрезвычайный розыск, и мне совсем не улыбается останавливаться по первому требованию полицейского патруля. Я вызвал такси и, подчиняясь указаниям подвижной метки, велел водителю везти меня на восток, вдоль побережья.

Из окна такси я некоторое время имел возможность любоваться роскошными пляжами Парфии, даже сейчас, ближе к вечеру, забитыми отдыхающими. Я испытывал понятную зависть и пообещал себе, что завтра непременно выкрою часок и позагораю, а заодно и покатаюсь на водных лыжах.

Ехать пришлось недалеко. До моих часов оставалось тридцать два метра, и преодолеть их я хотел без свидетелей.

Метка указывала на здание, стилизованное под ковбойский салун девятнадцатого века. Забавно. Судьба дает мне шанс воплотить в жизнь детские фантазии. То есть на лошадях мне покататься вряд ли светит, но учинить мордобой в исторических декорациях — вполне.

Я уступил дорогу выходящей дамочке в шортах, маечке-топике с изображениями оранжевых солнц на каждой груди и увенчанной огромным мексиканским сомбреро. От дамочки разило перегаром, она смерила меня горящим взглядом, явно прикидывая, сумеет ли с первой попытки повиснуть у меня на шее. Я, наверное, ее сильно разочаровал, потому что трусливо юркнул мимо нее в прокуренное нутро салуна, откуда неслась визгливая скрипичная мелодия, оставив дамочку переживать по поводу измельчания той половины человечества, которую по инерции продолжают именовать сильной.

После яркого солнца, безраздельно царившего на улице, здесь казалось темно. Было не очень понятно, как люди ориентируются в замутненных дымом потемках. Удаляясь от возможной преследовательницы, я шагнул в полутьму и едва не сшиб пластиковый манекен в ковбойской одежде. Вскоре я уже мог разглядеть два десятка столиков, за которыми сидели разгоряченные мужчины.

Ну? И кто?

Метка на ручке показывала куда-то в угол. Осторожно обходя деревянные стулья с «подогретыми» посетителями, я пробирался в темноту, где спиной к залу сидел человек.

Подойдя вплотную, я положил ему руку на плечо. Он обернулся.

Черт! Я должен был бы сообразить раньше!

Передо мной сидел Юджин Ге, мой коллега.

— Тимка! Какими судьбами? — возопил он.

— Да вот, приехал.

Я просто не знал, что ему сказать.

— Ну так садись!

По его знаку к нам подошла официантка в ковбойской шляпе, убрала стакан со следами губной помады и поставила передо мной другой, полный.

— Тут у меня большие скидки, — подмигивая, произнес коллега.

— Тебе можно позавидовать.

— А то!

— Слушай, ты позиционный датчик с собой носишь?

— Вшил. — Он ткнул пальцем в левое предплечье.

Итак, универсальный поисковик вместо моих часов вывел меня на вшитый в тело агента Ге датчик. Вообще-то я не верю в судьбу и всякие предначертания, но никогда не сопротивляюсь случаю, надеясь, что он меня рано или поздно выведет, куда нужно.

Я попробовал виски. Скажу честно — дрянь. Я даже не предполагал, что на Парфии могут продавать такое жуткое пойло. А может быть, это часть экзотики?

Тогда я против экзотики.

— Завтра отбываю, — сказал Юджин, обведя бар неверным размашистым жестом, как будто этим что-то можно объяснить. — Все. Закончил.

— А что ты тут делал?

Он небрежно отмахнулся, но я заметил, что Юджин несколько напрягся.

— Да мура всякая. Проверял, как они управляются со своим дерьмом.

В глубине зала зашумели. Перепившие посетители решили, видно, окунуться в экзотику. Хорошо, что для полноты ощущений бармен вместе с поганым пойлом не выдает им заряженные кольты. Произошла небольшая потасовка, быстро угасшая из-за потери сил и вмешательства профессионального вышибалы. Зато туристам будет теперь, что вспомнить и чем хвалиться перед приятелями, напрягая грудные мышцы и делая решительные лица.

— Ты где остановился? — спросил я, поддерживая затухавший разговор.

— В «Ниагаре». Есть тут такая дыра. Для технических специалистов.

— Так ты сегодня специалист?

— Я всегда специалист, — пьяно обиделся Юджин.

— Все мы специалисты, когда начальство в какую-нибудь дыру посылает.

— Это точно, — отходя от обиды, согласился он. И похвастался: — Мне как ценному работнику выдали дисконтную карту и прикрепили к этому кабаку. Правда, тут и так довольно дешево.

Ну, тогда все понятно. Юджин сполна использовал предоставленные ему возможности. Еще пара месяцев, и руководство может ставить крест на одном из своих работников.

— Мне еще повезло, — продолжал он изливать душу. — Попал в такое место. А мог бы… Радиационная пустыня. Не хочешь побывать?

— Думаешь, стоит? — равнодушно спросил я. Я давно убедился: разговор с пьяным — одно из самых мучительных занятий. — Который час?

Он проигнорировал последний вопрос.

— Конечно, стоит! Чтобы понимать, что такое настоящее дерьмо. Чтобы сидеть в этой дыре и радоваться жизни. Думаешь, я не понимаю, что это дыра? Отлично понимаю. Но по крайней мере я чувствую себя здесь человеком, а не подопытной мушкой, у которой под воздействием неучтенного поражающего фактора отваливаются крылышки и лапки.

Не хватало мне проповедей… Пора убираться отсюда. Оставалось только решить, оставлять коллегу здесь или везти его в гостиницу.

— Пойдем? — предложил я.

— Куда?

— В гостиницу.

— Чего я там не видел? Четырех стен и телевизора с голыми бабами? Храпа за стеной? Лучше буду сидеть здесь и пить, а вот когда не смогу, — поеду в гостиницу и лягу спать. А завтра отправлю начальству лучезарный доклад, в который для объективности обязательно вставлю конструктивную критику. Эта планетка настраивает меня на здоровый критический лад.

— Тогда я пошел. Счастливо тебе.

— Вали… Увидимся.

* * *

Я взял такси и попросил покатать по городу, в надежде на то, что мой поисковик отцепится от датчика Юджина и сядет на позывные часов. На город опускался вечер, и стены зданий оживали рекламными огнями. Меня ждали театры и рестораны, зазывали клубы и спортзалы, приглашали на океанскую прогулку и розыгрыш мгновенной лотереи, а я мотался по улицам и тупо смотрел на метку поисковика, надеясь на удачу. Таксист уже начал поглядывать на меня с интересом, но не спешил с комментариями, вполне довольный показаниями таксометра. Я был для него подарком судьбы. Мой же подарок пока скрывался за горизонтом чувствительности поисковика. В конце концов, в любом деле кроме настойчивости должен присутствовать элемент удачи, и я сдался, решив, что удача сегодня не на моей стороне.

— К резиденции вице-губернатора, — сказал я с тяжелым вздохом водителю.

— А что там? — спросил он, уставший от долгого молчания и неудовлетворенного любопытства.

— Вечеринка.

Он скептически посмотрел на мою рубашку. Не знаю уж, за кого он меня принял — обслугу или охранника, призванного обеспечивать безопасность гостей, но я стал ему заметно ближе и роднее.

— Муторное дело? — сочувственно спросил он.

— Еще какое! — от души согласился я и вспомнил Юджина. — Зато потом можно крепко выпить.

Он кивнул с пониманием дела.

— А мне еще четыре часа руль вертеть, — поделился он своей печалью и добавил со злостью в голосе, увидев полисмена на подъезде к резиденции вице-губернатора. — Ну вот, теперь покрутимся.

Полисмен сортировал машины по одному ему понятному принципу, подгоняя одни и притормаживая другие. Нас он притормозил, заставив пропустить вперед ослепительно белый лимузин. Водитель решил воспользоваться возникшей паузой и спросил, как мне показалось, с подлинным интересом:

— И на сколько такие праздники?

— Когда как, — рассеянно ответил я, потому что в этот момент мы двинулись вперед. — Часов пять-шесть, может быть. А то и до утра.

Я не знал здешних традиций, но судя по энтузиазму и хорошей спортивной форме супруги вице, гулять она могла долго.

— Кадаврики столько не выдержали бы, — сообщил таксист.

Еще один полицейский у ворот резким жестом остановил такси.

— Куда прете? — грубо спросил коп, держа свою дубинку так, будто хотел расшибить лобовое стекло. — А ну назад!

Начало мне не понравилось. Я быстро сунул водителю несколько кредиток и вылез из машины. Шофера вмешивать в это дело не стоит: ему тут еще жить и работать, и если полисмен окажется злопамятным, то парню придется за меня отдуваться.

— К вице-губернатору, — объявил я полицейскому, вставая между ним и такси, которое задним ходом уходило из створа ворот.

— Только по приглашениям.

— Так я и есть по приглашению. Меня пригласила его жена.

— И где оно?

— Приглашение? У меня его нет. В смысле… Она меня сегодня утром пригласила. — Чувствовал себя я необычайно глупо.

Он с подозрением посмотрел на мой наряд. Теперь я понимал, что с костюмчиком недодумал. Впрочем, будь я хоть во фраке, меня все равно не пропустили бы. Можно было потребовать список приглашенных, в котором я должен значиться, и только я приготовился к долгому спору с полицией, как в ворота въехал лимузин с поникшим флажком на капоте. В его зеркальных стеклах отразилась моя злая физиономия. Вот она вздрогнула, и мгновение спустя я понял, что одно из боковых стекол ползет вниз, и вместо знакомого до боли отражения в образовавшемся проеме появилось круглое лицо губернатора Парфии с блестящей фирменной плешью в пол головы.

— Принц? — спросил он зычным голосом, которым ежедневно давал разгоны своим подчиненным и раз в неделю рассказывал по телевизору, как хорошо здесь можно отдохнуть и как он рад гостям планеты, которых искренне считает своими личными гостями.

Я кивнул.

— Здравствуйте, губернатор.

— Что здесь стоите?

— Не пускают, — громко сказал я, стараясь, чтобы полисмен не пропустил ни одного слова из нашего диалога. Это была моя маленькая месть.

Наклонившись к открытому окну губернаторской машины, я увидел за начальственной спиной знакомое лицо.

Джозиана Гардоне.

Судя по всему, ей надоело облегчать карманы отдыхающих, и она решила работать по крупному, взявшись за местного правителя.

Честное слово, сейчас мне было не до нее. Но не только я ее узнал — она меня тоже. Памятуя наши прежние встречи, я не сомневался, что она не станет поддерживать мою легенду, а наоборот, тут же меня засветит.

Единственный выход: срочно переговорить с ней.

— Я не захватил приглашение, — сказал я, мило улыбаясь. — Окажите мне любезность…

— С удовольствием, принц, — губернатор растянул рот в довольной улыбке, с особым вкусом выговаривая мой титул. — Буду вашим провожатым.

Он открыл дверцу, и я сел рядом с ним.

— Вы самый любезный Вергилий в моей жизни, — сообщил я, выдавливая из себя последние запасы светскости, немало порастерянные на жизненном пути.

Губернатор засветился довольством, сразу став похожим на доброго дядюшку из рождественского мультфильма.

— Вы мне льстите, принц.

Нет, ему определенно нравилось величать меня. Наверное, при этом он испытывал почти мазохистское удовольствие. С одной стороны, он как бы принижал себя, признавая меня находящимся выше на невидимой лестнице, а с другой — снисходил ко мне, соизволив узнать в унылой фигуре у ворот, которую взашей гнал полицейский, одного из гостей планеты Парфия. И даже дал ему попользоваться своей добротой, уступив краешек нагретого его задом кожаного сиденья.

— Зовите меня просто Тим. Мне так привычнее.

— А вы меня Рон, принц.

— Отлично, Рон! — с энтузиазмом откликнулся я, когда мы подкатили к ступенькам парадного крыльца роскошного особняка.

Забавно. Теперь я, наверное, считаюсь «официальным другом» губернатора. Почему-то подобный статус меня не вдохновил.

— Кстати, познакомьтесь. Принц Тим Пятый Алтынский. Джозиана Гардоне, наша очаровательная гостья. Она представляет интересы солидного туристического агентства, так что, думаю, ваше знакомство может быть полезным.

— Очень рада, — промурлыкала она.

Такой голос может свести мужчину с ума, а в сочетании с ослепительной внешностью тем более. Но если у меня и было намерение впасть в безумие, то брошенный ею холодный взгляд мгновенно вернул меня к жизни.

* * *

Все было мило, почти по-семейному. Вице-губернатор с женой встретили нас на ступенях, причем супруга почти материнским жестом погладила меня по щеке. Многочисленные гости приветствовали первого чиновника планеты аплодисментами, от которых добродушный дядюшка Рон отмахивался, изображая смущение; джазовое трио сыграло зажигательную мелодию хита этого года, под которую губернатор чуть по-медвежьи протанцевал в паре с хозяйкой; веселье покатилось своим чередом, подогреваемое изобилием спиртного и громкими тостами, провозглашаемыми то одним, то другим гостем.

Мое наследственное монаршее чутье меня не подвело. В толпе истово веселящихся гостей не было ни одного мужчины во фраке. Общий вид был богемно-пляжный, если не считать вышколенных слуг, проворно разносивших напитки. Так что я в своем легкомысленном наряде не выглядел белой вороной.

Я старался не выпускать из виду Джозиану. Она же, напротив, всячески пыталась держаться от меня подальше.

— Вы грустите, мой принц? — спросила супруга вице, подходя ко мне со спины с бокалом шампанского в руке.

— Ну что вы! Я полон веселья. Только это не всегда заметно.

— Вы загадочная личность. Почти демоническая. — Ее высокая грудь коснулась моего локтевого сгиба. — Во всяком случае, меня вы заинтриговали.

— Уверяю вас, у меня не было подобного намерения.

Музыканты заиграли веселую мелодию из популярного мюзикла, и один из лощеных кавалеров пригласил Джозиану на танец.

— Вы любите живопись? — спросила супруга вице, поглядывая на меня поверх бокала.

Живопись я люблю и скрывать это не видел смысла.

— Да. Особенно старых мастеров.

— Вы знаете, у меня есть прекрасная коллекция живописных полотен прошлого века. Многие знатоки восторгаются. Не хотите посмотреть?

Посмотреть я хотел, но в другой раз. А сейчас я боялся выпустить из виду Джозиану.

— Чуть позже, — попробовал я мягко отказаться, но от этой дамы было невозможно отделаться. Она взяла меня под руку и чуть ли не силком потащила в другую комнату, потом в следующую, в коридор, откуда мы по узкой лестнице поднялись на второй этаж, причем мне пришлось двигаться сзади и перед моими глазами с интервалом в секунду мелькал высокий разрез на ее платье, оголяя ноги. Ноги, надо признать, великолепные. Я же утешал себя тем, что мелодия, под которую сейчас отплясывают гости, довольно длинная и я успею вернуться до того, как Джозиана закончит танец.

— Тут менее интересные вещи, — глубоким голосом сообщила хозяйка, поведя бокалом в сторону развешанных по стенам картин.

— Но все равно есть, на что посмотреть, — не согласился я. Двигаться дальше я не мог: даже здесь звуки музыки были едва различимы, а мне не хотелось бы пропустить момент, когда прозвучат последние такты.

Дама неохотно возвратила меня гостям.

Тема из мюзикла еще лилась, но Джозианы среди танцующих не было. У меня мелькнула мысль, что она уединилась со своим лощеным партнером. Но нет, он обнаружился у стола с закусками, мирно жуя бутерброд с ветчиной. Вторая, гораздо более тревожная мысль: она уже кляузничает губернатору. Но тот в компании с вице стоял в тесной группке и слушал какую-то смешную историю, которую травил болезненно худой тип с лошадиным лицом.

За полторы минуты я прочесал весь зал и заглянул в соседние помещения. Ее не было нигде. Тогда я обратился к лощеному типу с недоеденным бутербродом в одной руке и рюмкой хереса в другой.

— Простите великодушно. Вы недавно танцевали с дамой. Это моя знакомая, Джозиана. Вы не знаете, куда она исчезла?

Он смерил меня презрительным взглядом потомственного рабовладельца.

— Я с вами не знаком.

Он явно был не расположен к общению. Зато я был настойчив:

— Разрешите представиться. Принц Тим Алтынский.

Он чуть не подавился ветчиной.

— О! Я вас не узнал. Рендольф Беднарек. Генеральный представитель на Парфии Космических перевозок «Звезда Уржума». Рад познакомиться с вами. Мы получили извещение о вашем прибытии и уже направили сообщение о готовности сотрудничать. Мы предлагаем вам замечательные…

— Хорошо, ознакомлюсь, — нетерпеливо прервал я, в очередной раз убедившись в том, что титул иногда бывает чрезвычайно полезен. — Так где она?

— Ей стало нехорошо, и она попросила у меня машину, чтобы уехать домой.

— Какая машина?

— Голубой «бекар». С водителем. Номер…

Я его уже не слушал. Вот чертова девка! Удрала.

Выскочив во двор, я не стал терять времени на поиски машины генерального представителя, а сразу бросился к воротам. На мое счастье, там стоял все тот же полицейский, который еще недавно не хотел меня пускать.

— Голубой «бекар» не выезжал?

— Никто не выезжал, — отчеканил он, глядя на меня с опаской.

— Не выпускать! — командным тоном приказал я. — Задержать под любым предлогом.

— Есть!

Мне захотелось потрепать его по плечу и поощрительно сказать «Служи, мальчик», но было не до того, и я, переходя на рысь, бросился к теснящимся на открытой стоянке машинам. Там намечалось какое-то движение.

Пижонский голубой «бекар», зажатый в дальнем углу стоянки, медленно выруливал на дорогу. К длинному лимузину, загораживающему выезд, вразвалку подошел водитель в костюме и при галстуке и убрал своего мастодонта, освобождая дорогу.

Я подскочил к «бекару», рванул дверцу на себя и плюхнулся на сиденье.

— Привет, Джози.

Она посмотрела на меня без всякой приязни.

— Поехали, — скомандовал я шоферу. — Куда, кстати, едем? — уже обращаясь к Джози.

— Домой.

— Что так? Веселье только началось.

— Голова разболелась.

Я махнул полисмену, и тот, узнав меня, уступил дорогу. Потом посмотрел на Джозиану и понял, что ей действительно нехорошо. Я видел ее лицо в мелькании света уличной рекламы и фонарей, отчего оно казалось каким-то неживым.

— Мне нужно домой. Принять лекарство.

Меня осенило.

— На что подсела?

Она сглотнула и посмотрела в затылок шофера.

— Какой сейчас ветер? — внезапно спросила она.

— Северный, — ответил водитель, не задумываясь.

Мне этот короткий диалог показался странным. Словно обмен паролями. Они понимают, о чем идет разговор, а я нет.

Джозиана опустила стекло и жадно вдохнула ворвавшийся воздух, наполненный нежным цветочным ароматом.

— Ну так что? — напомнил я о своем существовании.

Она покосилась на меня. Взгляд ее продолжал оставаться больным.

— Кадавр, — проговорила она одними губами. И обмякла на сиденье.

Я почувствовал легкое головокружение. Даже не головокружение, а как бы мгновенную потерю ориентации в пространстве. Такое бывает при землетрясении. Кадавр! Я знаю, что такое кадавр. Может быть, я недостаточно хорошо владею французским, но, как по-французски звучит слово «труп», знаю отлично. Меня только немного смутило то, что произнесла она его без артикля. Но это мелочь, которая проскользнула в сознании и сразу исчезла. В тот момент, когда я попытался привести ее в чувство, меня больше занимал вопрос, почему она это сказала. Обругала меня? Или, наоборот, предупредила? Мол, скоро ты будешь трупом. Или попыталась рассказать о трупе, который где-то есть. А единственный покойник, который меня сейчас интересовал, это Темер Уинстон.

В любом случае это нужно было выяснить.

Джозиана открыла глаза.

— Быстрее, — слабым голосом проговорила она.

— Что?

— Быстрее домой. В гостиницу. У меня там есть…

— Может, лучше в больницу?

Она посмотрела на меня, как на идиота. Мне даже захотелось проверить, не текут ли у меня слюни по подбородку.

— Нет. Быстрее!

— Ладно. Только ты мне все расскажешь.

— Хорошо.

Водитель, не дожидаясь дополнительного распоряжения, увеличил скорость. Через несколько минут мы подъехали к отелю. К моему удивлению, это оказался отель «Ниагара», в котором остановился мой коллега Юджин Ге.

Джозиану мне пришлось вести под руку, почти нести. Единственное, на что ее хватило, это дать мне ключ от номера. Зато когда я подвел ее к креслу, она ожила: потянулась к зеркалу, под которым на столике стояли баночки, тюбики, пузырьки, схватила какой-то баллончик, наверное, с дезодорантом, и, шатаясь, кинулась в ванную. Через несколько минут оттуда послышался шум воды.

Я прошелся по номеру, заглянул в шкаф, набитый разными тряпками, осмотрел ящики, заглянул в сумочку. Ничего интересного.

Минут через десять я начал нервничать. Не утонула ли она? Открыл дверь, оказавшуюся незапертой, и увидел в наполненной ванне улыбающуюся Джозиану. Голую.

— Посторониться? — спросила она.

— Обойдусь.

В небольшом помещении сильно пахло косметикой. Я поглядел по сторонам, надеясь найти шприц с остатками дозы, упаковку таблеток, следы порошка или другой дряни. Ничего похожего. Мой взгляд зацепился за баллончик, который она схватила со столика. Я взял его и поболтал в воздухе. Пустой.

— Поторопись, — сказал я и вышел из ванной, прихватив баллон с собой. Внимательно осмотрел. Иногда такие емкости используют для того, чтобы перевозить в них наркотики. Делают фальшивое съемное дно или изготавливают потайной лючок сбоку. Но это, в основном, удел дилетантов-одиночек. Серьезные команды изготавливают контейнеры фирменным способом, так что не всякая экспертиза определит фальшивку. На всякий случай, для проверки, нажал кнопку — из баллона слабо пшикнуло цветочной струей. Повторная попытка ничего не дала.

Я был сбит с толку. Ну ладно, дождемся хозяйки номера. Я уселся в кресле так, что мог одновременно видеть входную дверь и дверь ванной.

Наконец шум воды прекратился, и пару минут спустя вышла Джозиана в роскошном халате. Влажные волосы расчесаны, на смуглой коже румянец, зубы белые, глаза блестят. Очаровательная женщина.

— Так на чем мы остановились? — спросил я, пытаясь не реагировать на уготованные мне соблазны.

— О чем вы, ваше высочество? — спросила она насмешливо. Ничего общего с тем умирающим лебедем, которым она была полчаса назад.

— Я тебе не высочество!

— А другим?

— Надо будет — стану хоть величеством. И не вздумай трепаться обо мне. А то в три часа налажу тебя на Ерему.

В три часа наладить ее на Ерему — то есть превращенный в космическую тюрьму астероид — я не мог. Не мог в шесть и даже в двадцать четыре. Потому что ничего серьезного на нее у меня не было. Но эта угроза возымела действие. По крайней мере, веселость ее улетучилась.

— Больно мне нужно. Чего я, не понимаю?

— Будем считать, что по этому пункту у нас с тобой полное взаимопонимание. Теперь дальше. С того места, на котором остановились.

— С какого?

— Ты сказала — «труп».

— Какой еще труп?

Она явно опешила. Конечно, такое удивление можно и сыграть, уж чего-чего, а это она умела, но мне показалось, что удивление ее искреннее.

— Ты помнишь, что сказала в машине?

— Ну-у, — не очень уверенно подтвердила она.

— Труп, — терпеливо напомнил я.

— А ты ничего не путаешь?

— Нет. Кадавр.

Долгую секунду она смотрела на меня круглыми удивленными глазами, а потом рассмеялась. Смеялась она тоже очень красиво. Заразительно. Будь я в другой ситуации, то смотрел бы на нее и смотрел, получая от этого удовольствие. А может быть, посмеялся вместе с ней. Это, наверное, хорошо — смеяться на пару с такой женщиной. Но сейчас у меня не было никакого желания разделить ее веселость. Потому что смеялась она надо мной. И не просто над Тимом Пятым Алтынским, что еще можно было бы простить, а над специальным агентом третьего класса Алтынским, выполняющим особое задание.

Я разозлился.

— Довольно! — чеканно произнес я голосом отпетого кинозлодея.

Она прибрала разъезжающиеся полы- халата: очень трогательный поступок. В глазах ее стояли слезы смеха, от которых они стали еще ярче. Да, она представляла собой универсальное оружие против мужчин.

— Кадавр… — повторила она срывающимся от зажатого веселья голосом.

— Ну? — грозно спросил я, чувствуя себя довольно глупо. Первый раз вижу человека, который смеется над трупом.

— Ох, — наконец проговорила она, вытирая набежавшие слезы. — Так ты ничего не знаешь?

— Чего я не знаю?

— Это… — Она подавила новый приступ смеха. — Вот!

Она протянула мне пустой баллончик, который я принес из ванной.

— Веселящий газ. Всего-навсего.

— А почему «кадавр»?

— Откуда я знаю? Если бы его назвали «задница», тебе было бы легче?

— По крайней мере, это больше похоже на истину.

Она лениво встала.

— Пойду оденусь. Нужно успеть вернуться на вечеринку.

Она ушла в ванную комнату переодеваться, а я остался изучать баллончик. И чем больше я на него смотрел, тем больше у меня возникало вопросов. За те десять минут, которые потребовались Джозиане для приведения себя в полную боевую форму, я их даже выстроил в очередь.

— Угостила бы меня рюмочкой коньяка, — предложил я, когда она вернулась в полной готовности продолжать атаку на толстые кошельки. — А то получается, что даром тащил тебя на себе.

— Пожалуйста. — Она подошла к бару.

— Кстати, что это с тобой приключилось?

— Неужели не понял? Ломка.

— От чего?

— Да от «кадавра» же. Его надо принимать по часам, как лекарство. А без этого легко скопытиться. Такие случаи уже бывали.

— А где ты этот «кадавр» берешь?

— Покупаю. Тут его полно. Можно хоть у горничной попросить. Стоит гроши. Мальчишки на пляже продают. Да где угодно.

Я взял из ее рук рюмку и пригубил.

— Ты знала Темера Уинстона?

Она замерла.

— Почему тебя это интересует?

— Так знала? — снова спросил я, игнорируя ее вопрос.

— Встречались.

Она повернулась ко мне спиной и принялась неторопливо выбирать напиток.

— Тогда ты, может быть, знаешь, отчего он умер?

Ответила она не сразу. Но ответила. И почему-то я не удивился ее ответу. Теперь я его ожидал.

— От того самого.

— Кадавр?

Она кивнула.

— Только я здесь ни при чем. Меня даже не было с ним, когда… Меня уже допрашивали.

— Кто?

— Местная полиция. Заместитель начальника.

Дальше пошло легче. С оговорками, со ссылками на неизвестных мне людей она рассказала, что была в приятельских отношениях с генералом — как, впрочем, и со многими другими крупными чиновниками на Парфии. Я видел, что многого она недоговаривает, а то и врет в деталях, но сейчас это не имело значения.

Вечером они поехали на загородную прогулку на машине генерала. Кроме нее и Уинстона был его водитель и еще одна пара. Тут Джозиана путалась и говорила, что была с каким-то Андрэ, а Уинстон был с Опрой, но я не стал выяснять. До этого они пили, а потом генерал, кажется, принял дозу «кадавра». Они гуляли на опушке леса, и вдруг Уинстон исчез. Искали долго, а когда нашли, он был мертв. Она думает, что он, подогретый спиртным, вовремя не принял дозу. Чтобы не раздувать скандал, смерть представили как наступившую в результате сердечного приступа. Врачи подтвердили. Все.

— Чьи врачи? Представительства?

— Ну зачем? Местные.

В дверь номера постучали, Джозиана встала, открыла дверь, и в номер вошел полицейский.

— Джозиана Гардоне? — спросил он, игнорируя мое присутствие.

— Да. Что случилось?

— Пройдемте. Вам хотят задать пару вопросов.

Она обернулась в мою сторону.

— Минутку! — вмешался я. — Вы знаете, сколько времени?

— Конечно, — ответил полицейский и выразительно посмотрел на часы на своем запястье. Счастливчик. Мне вот, например, смотреть было не на что.

— По здешним законам вы не имеете права арестовывать человека в такое время.

— А я никого не арестовываю, — устало ответил он. — Я просто прошу ее пройти со мной и ответить на несколько вопросов.

— То есть она может отказаться?

Он пожал плечами, как бы говоря, что, конечно, мочь-то она может, но стоит ли так поступать с представителем власти? Видно, и Джозиана рассуждала точно так же, хотя у меня было другое мнение. Уж больно мне не понравился этот неожиданный и, главное, поздний визит. Но отговаривать и спорить я не стал. Джозиана уже вышла из подросткового возраста. К тому же наверняка у нее успели сложиться свои отношения со здешней властью.

Когда мы спустились вниз, полицейский куда-то увел Джозиану, а я подошел к стойке портье.

— Простите, сэр, — окликнул я его, — в вашем отеле остановился мой знакомый, Юджин Ге. Не назовете его номер?

— Триста девятый. Третий этаж. Но сейчас его нет в номере. Вот, ключ на месте.

Ничего себе загул! Ведь Юджину через несколько часов вставать и возвращаться домой, пред светлые очи начальства.

Я уже отходил от стойки портье, когда на меня налетел какой-то нетрезвый тип и опрокинул на грудь вазочку с подтаявшим мороженым, политым вишневым вареньем. Сегодня мне как-то особенно везет на испорченную одежду. Просто рок какой-то! Сначала костюм, теперь вот рубашка, по которой расползается бело-красное пятно, стремясь проложить пути к брюкам.

Отмахнувшись от пьяных извинений и попытки портье помочь мне, я носовым платком стер с себя остатки мороженого, выбросил платок в урну и вышел на улицу.

Из-за этого досадного происшествия мне пришлось резко изменить планы и отправиться в гостиницу. Я подозвал такси, сел на заднее сиденье и назвал адрес.

* * *

Ехать было недолго, минут десять или чуть больше, но к концу поездки я поймал себя на том, что засыпаю. Денек выдался длинный и довольно насыщенный. Открыл ли я причину смерти генерала? Нужно все это осмыслить, привести в стройную систему… но сил уже не хватало. Лягу спать, а завтра на свежую голову спокойно все обдумаю.

Поговорю с людьми, схожу еще раз в представительство Конфедерации, встречусь со знакомыми покойного, которого уместнее сейчас называть по-парфийски «кадавр». Еще раз побеседую с Джозианой и уточню детали.

Я взбодрился при виде «Альпинии», расплатился с таксистом и поднялся в номер. Скомкав испачканную рубашку, я бросил ее в пластиковый пакет для грязного белья. Разделся и залез под душ.

Горячая вода отчасти вернула способность соображать, и я решил, что можно уже сейчас связаться с начальством и передать ему первые результаты. Или результаты первого дня. Или… В общем, начальство любит, когда ему часто докладывают. И вообще, лучше это сделать сейчас, не то ночью меня разбудят. Повод для доклада есть. Я завербовал агента, который к тому же — свидетель смерти генерала Уинстона. И вышел на слабый наркотик, который, похоже, продают здесь совсем открыто. И затем…

Не успел я закончить план доклада, как в дверь постучали. Я уже готовил забористые выражения (берегу их в глубине своей души на случай самых крупных неприятностей и потому редко пользуюсь), решительно открыл дверь и увидел человека в форме полицейского.

Я даже не сразу понял, кто это. Потому что сначала удивился совпадению. Не больше часа назад один полицейский уже явился в номер, правда в другой, и увел с собой Джозиану. Ну, со мной подобный номер не пройдет!

— Что надо? — грубо спросил я. Но это была только прелюдия к тому, что я хотел произнести чуть позже.

— Здорово, Тимка! — радостно сказал коп. — Не узнал меня?

Это был Вэл Рубан, мой бывший коллега, с некоторых пор работающий в здешней полиции. Еще сегодня днем, выискивая через компьютер своих знакомых на Парфии, я увидел его имя и хотел сам с ним встретиться.

— Привет! — обрадовался я. — Проходи. Ты как меня нашел?

— Не самое сложное дело.

— Выпьем? — предложил я.

— Не откажусь! — с удовольствием согласился он.

Я подошел к бару и достал бутылку. А заодно запустил пальцы в потайной кармашек сумки и достал оттуда розоватый кристаллик, который сразу сунул в рот. Сильный стимулятор комбинированного действия, способный на несколько часов вернуть бодрость и ясность мышления, отогнав сонливость и усталость. К тому же действует как антиалкогольный препарат. Хотя я и рад появлению своего бывшего коллеги, но не настолько наивен, чтобы игнорировать генеральские погоны. Появление такого крупного полицейского чина я не склонен относить исключительно на счет его ностальгических воспоминаний.

Приняв стимулятор, я сразу почувствовал себя значительно лучше. Однако, разливая коньяк по рюмкам, пролил несколько капель. Вэл заметил мой промах, но деликатно отвел взгляд. Я уверен, что он сделал пометочку о моей вечерней усталости. Это старый прием, позволяющий гостю находиться в приятном заблуждении по поводу твоей слабости. Я мысленно сравнял счет. Первое очко заработал Вэл, отследив, что на Парфию прибыл принц Тим Алтынский, и разгадав, что это его давний знакомый.

— Давай, — бодро предложил я. — За встречу. А ведь я тоже хотел с тобой встретиться.

— Есть проблемы?

— Честно говоря, да. На меня сегодня напали и, понимаешь, сняли часы.

Я продемонстрировал пустое запястье.

— Где и когда это произошло? — деловито осведомился Вэл.

— На кладбище. Днем.

— Вот ведь! И как это тебя угораздило?

— Расслабился. Нагнулся и получил чем-то по голове. Да сих пор шея еле ворочается. Лопатой меня, что ли?

— Лопатой? А кто? Не видел?

— Да откуда! Видел бы — уже нашел.

— Ладно. Займусь лично. Найдем, не переживай. С этим понятно. А вообще: с чем прибыл?

— Отдыхаю, — жестом я предложил полюбоваться на мой роскошный номер.

Вэл действовал слишком прямолинейно. Спрашивал в лоб и без всякой подготовки. Тоже, конечно, прием — иногда действует. Но только не со мной. Да он всегда был неважным агентом. Выдумки не хватало и изящности. Быть полицейским начальником намного удобнее и, несомненно, приятнее. Но однако же быстро он дослужился до генерала. Очень быстро. Для этого либо нужно иметь очень сильного покровителя, либо по уши извозиться в дерьме.

— Кстати, а зачем тебя понесло на кладбище?

— На днях там похоронили моего знакомого. Ты должен знать его. Темер Уинстон. Был представителем Конфедерации Сорка.

— Знаю, — горестно покивал он. — Сердечный приступ. Жаль беднягу. Хороший был человек. Но девочки, выпивка…

— И «кадавр», — вставил я.

Вэл кинул на меня косой взгляд и продолжил:

— Из-за него у нас чуть было не возникли проблемы с Конфедерацией. К счастью, улеглось. Они даже решили похоронить его здесь, на нашей земле.

— Это не в их традициях.

— Да, но межпланетные отношения — штука тонкая.

— А ты стал заправским политиком.

— Приходится. Заместитель начальника полиции обязан быть не только цепным псом, но и политиком.

— Ты уже заместитель? — переспросил я.

— Не переживай, Тим.

— Поздравляю, — автоматически проговорил я.

Я вспомнил слова Джозианы о том, что ее допрашивал сам заместитель. Возможно, это был он. Точно он! Ведь он же только что талдычил мне о политических играх. Значит, дело о смерти Уинстона не могло пройти мимо него. И я, проявив к этому интерес, тоже попал в поле его зрения. И вот он здесь, пьет коньяк и пытается у меня что-то выудить. Уж не с его ли подачи тот пьяный в холле «Ниагары» окатил меня мороженым? Чтобы я вернулся в номер к ожидавшему меня под дверью Вэлу. Кажется, подобные штучки как раз в его стиле.

История с Джозианой нравилась мне все меньше и меньше. Что-то такое она сказала… и это заставило быстренько разлучить ее со мной. Даже не хватило времени, чтобы придумать кое-что поумней, чем появление полицейского в ее номере.

— Как жена? — спросил я, вспомнив его супругу.

— Дома, — несколько помрачнел он. — Обещает скоро приехать.

— Что так?

— Не нравится ей здесь. Да и за детьми присматривать нужно. Вроде уже взрослые, в университетах учатся, но ты ведь знаешь женщин…

Детей у него было трое. Все в университетах — удовольствие не из дешевых. Даже генеральской зарплаты на это не хватит.

— Ну, пойду я, — сказал Вэл, поднимаясь. — Еще встретимся. Обидчиками твоими я займусь. А тебе совет — не по службе, а по старому знакомству. Один нигде не ходи. Тут хоть и произносят речи по поводу отсутствия криминала, но на самом деле… Мы, конечно, следим за порядком, но к каждому полицейского не приставишь.

— Погоди, я тебя провожу, — сказал я, удаляясь в спальню, чтобы переодеться.

— Ладно, отдыхай.

— Нет-нет. Заодно пройдусь перед сном.

Я оделся, прошел в ванную, достал из пакета липкий комок рубашки и, развернув, вынул из кармана кредитку и ручку со встроенным поисковиком. Машинально я включил поисковое устройство. На миниатюрном экранчике появилась стрелка и расстояние в метрах. Два. Стрелка показывала на обтянутую кителем спину Вэла.

Я замер. Нет, не может быть. То есть, конечно, может. Он же бывший агент. И у него может быть точно такой же идентификационный датчик, с помощью которого агента должна найти спасательно-эвакуационная бригада. Хоть под землей, хоть под водой. Он действует долго, теоретически — бесконечно долго; как нас уверяют, он не поддается уничтожению. Если, конечно, его не запихнуть в ядерный реактор.

Но Вэл — бывший агент, официально ушедший в отставку. Значит, его датчик изъяли. У него НЕ МОЖЕТ БЫТЬ своего датчика.

Значит, это мои часы. И тогда то нападение на кладбище организовано Вэлом.

* * *

Я рисковал. Всем, что у меня есть и что могло быть. Своей карьерой, свободой, репутацией и, наконец, самой жизнью. Я сделал отделяющие от Вэла три шага и одним ударом отключил его.

От обвинения в нападении на представителя власти меня не спасли бы ни мой титул, ни статус специального агента.

При помощи поисковика я нашел в кармане генеральского кителя датчик. По микрогравировке на его корпусе я определил, что это датчик Юджина Ге. Еще несколько часов назад он был надежно спрятан в его теле. Этот миниатюрный приборчик нельзя найти с помощью обычных средств. Ни рентген, ни металлоискатели не способны его обнаружить. Найти его можно либо с помощью специального поискового устройства, которое есть у меня, либо точно зная, в каком месте на теле он находится. Бывший мой коллега Вэл Рубан вполне мог располагать первым и знать второе. Но какие средства убеждения он при этом применял к Юджину, мне даже представлять не хочется. Учитывая, что несколько часов назад Юджин был здорово пьян, то есть алкоголь значительно снизил его болевой порог, жутко думать, как страшно его должны были пытать, если он отдал единственную надежду на спасение, свой маячок, по которому через несколько часов после того, как он не появился на аэродроме, его бы нашла наша бригада.

Да я сам бы его нашел. Живого или мертвого.

В том же генеральском кармане я обнаружил крохотный чип, который мы используем для накопления информации. С маркировкой, аналогичной нанесенной на датчике Юджина.

Отложив находки в сторону, я связал бесчувственного Вэла. Заткнул ему рот своей грязной рубашкой. Потом подсоединил блок к компьютеру и за две секунды перегнал хранящуюся на нем информацию по адресу нашего — моего и Юджина — начальства. Перехватить этот сигнал, отправленный с незащищенного компьютера, не составляет особого труда — чем в этот момент и занимались подчиненные генерала Рубана. Но успеть его заблокировать нельзя. Однако на всякий случай я продублировал послание, адресовав его на принадлежащий Системе спутник. Теперь информация Юджина непременно дойдет до получателя.

Только после этого я прочел то, ради чего погиб Юджин. Работавший под прикрытием рядового технолога по переработке бытовых отходов, запойного алкоголика, Юджин собрал страшные данные.

Планета отдыха Парфия, а точнее, ее администрация, была озабочена борьбой за экологическую чистоту, что напрямую связано с получением устойчивой прибыли. Чтобы продукты разложения мусора не проникали в почву и не отравляли окружающую среду, в отходы, не поддающиеся переработке, подмешивали самые разные вещества, химическим путем консервирующие их. Постоянно меняя технологию и используя все новые препараты, мусорщикам удалось наконец добиться желаемого результата. Но периодические дожди то и дело сводили на нет попытки консервации, пока не удалось найти препарат, не просто связывающий содержащуюся в мусоре воду, а выпаривающий ее и разлагающий оставшийся субстант на простейшие составляющие. С помощью сильных ароматизаторов удалось ликвидировать запах, сопутствующий разложению. Полученным препаратом обработали все свалки.

Но через некоторое время выяснилось, что в результате на поверхности земли выделяется газ, являющийся слабым наркотиком. Информацию, как водится, засекретили, но такого рода секреты долго не живут. К обработанным полигонам сначала потянулись любители дармовых удовольствий, а за ними дельцы, стремящиеся сделать на новом товаре деньги. В буквальном смысле — из воздуха.

Как удалось выяснить Юджину, власти попытались взять полигоны под свой контроль. Но в подпольных лабораториях стали разливать этот наркотик, получивший название «кадавр», по аэрозольным баллонам. В докладе Юджина ни слова не было о том, кто и где готовил такую дрянь. Но кустарный вариант этого я видел на кладбище. Лазутчики-одиночки подбирались к могилам, при помощи буравчиков доставали до трупов, заливали туда известный раствор и через некоторое время получали концентрат. Отсюда и название. Были, наверное, и более технологичные и менее опасные способы изготовления. Обработанные самими муниципальными службами свалки производили столько «кадавра», неконтролируемо проникающего в атмосферу, что через короткое время все находящиеся на планете люди превратились в наркоманов. Наркотик в огромных количествах находился прямо в воздухе. Причем, если ветер дул со стороны свалок, его концентрация становилась выше. Приехавшие отдохнуть люди попадали в наркозависимость и, не зная ее истиной причины, мучались у себя дома, умирали непонятно от чего или вынуждены были возвращаться на Парфию.

Рубан знал об этом. Он даже семью свою сюда не привез. Узнали об этом, похоже, и в Конфедерации Сорка. Поэтому и оставили здесь тело генерала.

Читая доклад Юджина, я снова думал, как же он, наверное, боялся, зная, что отравленный воздух производит в его организме необратимые разрушения. Потому и пил, как лошадь. Не помогло.

* * *

Потом я допрашивал генерала Рубана, а ко мне ломились в дверь. Затем пришло сообщение от начальства, что на отравленную Парфию направлен отряд специалистов по дегазации. Потом по всей планете было объявлено чрезвычайное положение.

Было много еще «потом». Но я сдержал данное себе обещание и выбрался на знаменитые пляжи Парфии. Они были пустынны. Я шел один вдоль кромки воды, пинал пустые банки и аэрозольные баллончики.

И еще я вытащил из кутузки Джозиану Гардоне.

А часы свои я все-таки нашел. Но носить их почему-то больше не хотелось. □

Бриджит Маккена. ДЫРА В СТЕНЕ. «Если». 2001 № 01

Еще до того, как войти в ресторан, Мортон Граймс понял, что это будет непростой случай. Вытащив из портфеля папку, он просмотрел заявление: Ладислав Томачески — так, какое-то уж слишком коммунистическое имя, а Граймса на мякине не проведешь, в особенности если речь идет о коммуняках. Он не пропустил ни одной серии из цикла «У меня было три жизни». Граймс аккуратно снял едва заметную нитку со своего рукава, открыл стеклянную дверь и шагнул внутрь.

Помещение казалось довольно чистым, но Граймс отлично знал, что непрофессионал может посчитать почти стерильными ресторан или кафе, которые на самом деле являются рассадниками инфекции. Ему были известны все места, где собирается грязь и прячутся зловредные микробы и мерзкие запахи. Граймса даже передернуло от отвращения, когда он наклонился, чтобы проверить стул с красной обивкой, провел рукой по хромированной ножке, принялся внимательно изучать место, где она крепилась к линолеуму. Вроде бы полный порядок. Впрочем, Эд Кроуфорд выдал этому Томачески временное разрешение открыть свое заведение всего неделю назад. Вот увидите, пройдет несколько месяцев, и все тут зарастет грязью — так происходит с теми, кто забывает, что Мортон Граймс не спускает с них глаз.

— Могу я вам помочь? Вы что-то потеряли? — поинтересовался откуда-то сверху голос с ужасающим акцентом.

Граймс быстро выпрямился и сильно ударился головой о столешницу. От нестерпимой боли потемнело в глазах, и он ухватился рукой за сиденье стула, а потом осторожно выпрямил ноги.

— Насколько я понимаю, вы мистер Томачески? — обратился он к огромному светлому пятну, которое постепенно и очень медленно превращалось в крупного мужчину в белом переднике.

— Томачески. — Мужчина, который оказался на целую голову выше самого Граймса, протянул ему громадную лапищу.

Граймс попытался ухватиться за нее кончиками пальцев, но великан обхватил своей ручищей его ладонь, сжал, а потом принялся трясти так, словно это не рука, а нефтяной насос. Граймс с трудом высвободился и полез в карман, чтобы достать визитку.

— Мортон Граймс. Представитель Службы санитарного надзора.

— Ах, да. Вы пришли дать мне карточку категории «А»? Как поживаете, мистер Граймс? — Томачески снова принялся энергично трясти руку инспектора. — Неудачное имя для человека вашей профессии, верно?[8]

Граймс напрягся.

— Получить категорию «А» совсем не так просто, как вы думаете, мистер Томачески. Сначала я должен тщательно проверить ваше заведение.

«И уж можешь не сомневаться, красный ублюдок, я займусь твоей забегаловкой вплотную. Акцент у него определенно русский, — подумал Граймс. — Этот тип даже не пытается говорить так, как положено настоящему американцу. Конечно, вполне возможно, что он никакой не коммунист. Ведь если бы он и в самом деле оказался коммунистом, то, наверное, совсем не был бы на него похож. Ладно, разберемся с данным вопросом позже, сейчас нужно хорошенько поработать».

— … Разумеется, мы не ждали вас раньше среды, — говорил русский.

— Знаете, мистер Томачески, микробы размножаются без предупреждения, им не требуется расписание или предварительная договоренность. Представитель Службы санитарного надзора имеет право проверить положение дел в том или ином заведении в любое удобное для него время.

— Ну конечно. Откуда желаете начать?

— Давайте начнем с внешнего вида вашего ресторана. В заявлении говорится, что он называется «Дыра в стене мистера Томачески». Неужели вы собираетесь дать своему заведению столь необычное имя?

— Ну да. А что такое? Именно так мой ресторанчик и называется. У вас же в бумагах написано.

— Однако, — продолжал Граймс, слегка оживившись, — снаружи нет никакой вывески, сообщающей клиентам данную информацию. Только вот это.

Он показал на окно, в котором красовалась вывеска с одним единственным словом КУШАЙТЕ! Впрочем, она была такая яркая, что даже при свете дня во все стороны разлетались снопы разноцветных лучей и искр, которые отражались от стеклянной поверхности стены.

— У нас крошечный ресторанчик, мистер Граймс. — Томачески сложил вместе две огромные ручищи, чтобы показать, какое маленькое у него заведение. — А имя получилось слишком длинное для нашей витрины. Но ведь люди приходят сюда, чтобы покушать, правильно? Значит, наша вывеска сообщает им всю необходимую информацию. Прошу меня простить, но разве проблема вывески касается Службы санитарного надзора?

— Не совсем, мистер Томачески, однако наш отдел работает не в вакууме. Мы подписали соглашение с остальными городскими службами о том, что будем сообщать друг другу обо всех замеченных нами нарушениях.

— Видите ли, мистер Граймс, моя вывеска одобрена представителем городских властей. Итак, с чего же мы начнем?

— С кухни. — Граймс поспешил обогнать могучего хозяина, миновал узкий проход между табуретами у стойки и кабинками и вошел в заднее помещение. — Вот ваша первая проблема, — заявил он, вытаскивая блокнот и свой любимый «паркер». — Краска облезает на стене… э-э-э… — Он заглянул за угол. — … Дамского туалета. В заведении общественного питания это представляет серьезную опасность для здоровья клиентов. Надеюсь, вы понимаете, свинец…

Казалось, краска начала таять и стекать по стене как раз в тот момент, когда Граймс заговорил. Он потрогал ее пальцем, чтобы определить толщину слоя, и тут же почувствовал неприятное обжигающее покалывание.

— Что у вас тут, Томачески? Неисправная проводка в стене? Полагаю, Службе противопожарной безопасности будет интересно о ней узнать.

— Они приходили вчера, мистер Граймс. Во всем задании прекрасная проводка. И мне кажется, что краска в порядке. Я видел то же самое вчера утром, думаю, это просто игра света и тени. Вот смотрите. — Он показал на абсолютно безупречную стену.

Граймс осторожно прикоснулся к стене указательным пальцем. Никакого покалывания. Никакой краски. Он постоял еще несколько мгновений, ему совсем не нравились такие загадки. Затем Граймс резко развернулся и, с силой распахнув дверь, влетел в кухню. Томачески следовал за ним по пятам. Из больших окон в помещение лился яркий утренний свет. Граймс энергично направился в сторону плиты и неожиданно замер на месте. Томачески затормозил в самый последний момент, но все равно налетел на Граймса, который угодил прямо в объятия негра, чье присутствие на кухне так сильно его обеспокоило и взволновало.

— Вы в порядке, мистер? — поинтересовался негр и помог проверяющему принять вертикальное положение.

Граймс вырвался из его рук и принялся энергично отряхивать одежду.

— Все в порядке, — проскрипел он. — В порядке.

Он несколько минут рассматривал черное лицо, белый колпак и передник, а потом повернулся к Томачески.

— Нам нужно поговорить. Не здесь.

И выскочил в обеденный зал.

— Вы провели на кухне совсем мало времени, мистер Граймс. Вы уверены, что видели все, что нужно?

— Проверка еще далека до своей завершающей стадии, мистер Томачески. На самом деле, я только начал. — Он показал рукой туда, откуда вышел минуту назад. — Мистер Томачески, у вас на кухне негр. — Граймс сложил на груди руки и принялся ждать ответа хозяина ресторана.

Томачески заморгал, нахмурился, потом еще немного поморгал. — Да.

— Ну, и кто же он такой, и что делает на вашей кухне?

Граймс почувствовал, как его голос начал набирать высоту: так бывало всякий раз, когда у него поднималось давление. А оно определенно подскочило.

— Его зовут Леон Даффи, он моет посуду, а я учу его готовить, чтобы ему не пришлось до конца жизни возиться с грязными тарелками.

— Томачески чуть наклонил голову и, прищурившись, посмотрел на Граймса. — Вас не устраивает соглашение, которое мы заключили с мистером Даффи?

— Меня не устраивает вот что, мистер Томачески — в нашей стране, несмотря на усилия мистера Эйзенхауэра, множество людей, прошу заметить, белых людей, не имеет работы. У нас в городе существуют определенные правила относительно негров — например, насчет продажи им собственности, а также предоставления работы, которую могли бы получить белые. Нам совсем не нужно, чтобы негры начали тут селиться. Вы меня поняли?

— Не совсем, мистер Граймс, впрочем, я еще не слишком хорошо освоил язык. Это что, такой закон — не нанимать на работу негров?

— Не то чтобы закон, мистер Томачески… просто договоренность.

— Тут у вас целая куча таких «договоренностей», верно?

— Вот именно. Они помогают нам соблюдать порядок и защищают от исключительно неприятных ситуаций. Нам так удобно. Когда вы поймете, как у нас здесь все устроено, ваша жизнь тоже станет заметно легче.

Граймс засунул руку в портфель и достал оттуда блестящую карточку категории «А» с печатью Службы санитарного надзора. Улыбаясь Томачески, он ждал ответа.

— Наверное, вы будете считать меня невежественным эмигрантом, мистер Граймс, но я не понимаю, что вы имеете в виду. Какие такие «договоренности»? Каждый вечер, кроме субботы, когда хожу в кино, я изучаю Конституцию Соединенных Штатов, готовлюсь к экзамену на гражданство. Но там нигде не написано, что я не имею права учить поварскому делу человека, который моет посуду в моем заведении.

Граймс мог бы поклясться: Томачески совершенно сознательно делает вид, что не понимает его намеков. Он почувствовал, как медленно, постепенно к нему подбирается головная боль, которая грозит перерасти в тяжелейшую мигрень. Он на несколько мгновений закрыл глаза и осторожно выдохнул.

— Ему нужно сдать кровь на анализ, провериться на наличие кожного туберкулеза и сделать рентген легких, чтобы получить разрешение работать на предприятии общественного питания. Без такого документа он не имеет права находиться у вас на кухне. Ему придется обратиться в отдел, где я работаю.

— О, Леон уже сделал все необходимое. Он заплатил за все анализы еще на прошлой неделе.

Отпуск. Кроуфорд воспользовался тем, что он был в отпуске. Головная боль набирала силу. Граймс убрал карточку категории «А» и достал вместо нее другую — выгоревшую, засиженную мухами, помеченную буквой «В».

— Проверка выявила серьезные недостатки. У вас не выполняются требования Отдела здравоохранения. Вы должны убрать свое временное разрешение и выставить в витрине карточку категории «В» — до моего следующего визита.

— Но вы же ничего не проверяли! — запротестовал Томачески. — Какая ужасная несправедливость, мистер Граймс! Вы же знаете, что я заслуживаю категории «А». В моем ресторане безупречно чисто. Можете даже на полу есть, если пожелаете!

Граймс посмотрел на бело-красный линолеум, а затем поднял голову на Томачески.

— Закон штата требует, чтобы эта карточка находилась на всеобщем обозрении до следующей проверки.

Мимолетная улыбка коснулась его губ. Вот так-то мы разбираемся с неграми!

Томачески дошел с ним до самой двери.

— Хорошо, а когда будет следующая проверка?

— Вам нужно позвонить и договориться, но, должен вас предупредить, я очень занятой человек. Скорее всего, мне не удастся выбрать для вас время раньше, чем через… хм-м-м… шестьдесят дней.

— Какой же клиент захочет иметь дело с заведением класса «В». Через шестьдесят дней я могу разориться, и мне придется закрыть ресторан!

Граймс засунул портфель под мышку и заявил:

— Даже в лучшие времена дела далеко не у всех идут хорошо, мистер Томачески. Возможно, следующий владелец данной собственности внимательнее отнесется к нашим порядкам. До свидания.

Он вышел на улицу. А за спиной у него с приятным щелчком закрылась дверь.

Граймс вернулся в свой отдел почти сразу после полудня и обнаружил на столе записку от Кроуфорда. Он оставил папки на столе и отправился в кабинет начальника.

— Войдите, — крикнул Кроуфорд из-за двери.

Граймс вошел и остановился у безнадежно заваленного бумагами стола главы Службы санитарного надзора. Он сомневался в том, что Эд Кроуфорд в последние несколько месяцев наводил на своем рабочем столе порядок. — Вы меня вызывали, Эд?

— Да, Морт. Что собой представляет заведение Томачески? Вы побывали там с проверкой или нет?

Итак, русский решил обойти его и действовать через начальство.

— Там серьезные проблемы, Эд!

— Вы собрали данные? Отправили образцы в лабораторию?

— Тут лаборатория не поможет, Эд. — Граймс сцепил руки за спиной и постучал носком ботинка по полу перед собой.

Кроуфорд поднял голову, дожидаясь объяснений.

— Ну?

— У Томачески работает негр. Поваром.

— Ну да. Это, наверное, тот парень, что приходил сюда на прошлой неделе сдавать анализы. Негры у нас не очень часто подают заявление на получение разрешения работать в заведении общественного питания. Он чист, как младенец.

Кроуфорд принялся что-то искать среди своих бумаг, несколько листков разлетелось по столу.

Граймс продолжал стучать носком ботинка по полу. Только теперь чуть громче.

— Эд, вы у нас тут недавно, относительно, конечно, и простите меня за откровенность, вы не очень стараетесь вписаться в нашу жизнь… ну, стать своим… надеюсь, вы понимаете, о чем я. Есть вещи, которые мы делаем и которых не делаем в нашем городе. Например, способствовать тому, чтобы здесь селились и работали негры, мы не намерены. У нас это не принято. — Он с умным видом закивал, уверенный в том, что Кроуфорд с ним непременно согласится.

— Дайте-ка, я скажу вам, Морт, что делаю я, — заявил Кроуфорд, поднимаясь со своего стула. — Я слежу за выполнением законов Министерства здравоохранения и соблюдением санитарных норм в нашем штате. Я не решаю, кто будет здесь жить и работать. Вы тоже. Это не входит в наши с вами обязанности. — Он протянул Граймсу листок бумаги. — Завтра в 10 часов утра вы должны по-настоящему проверить санитарное состояние заведения под названием «Дыра в стене мистера Томачески» и выдать владельцу карточку категории «А», или не выдать, если он ее не заслуживает. Вы все поняли?

Граймс взял бумагу и вышел из кабинета Кроуфорда. Пока он шел по коридору, бумага превратилась в маленький потный комок, который он, в конце концов, швырнул в корзину для мусора, но промахнулся.

Томачески встретил его у входа.

— У нас на кухне образовалась небольшая проблема, мистер Граймс. Боюсь, сейчас не самое лучшее время для проверки санитарного состояния моего заведения.

Граймс широко улыбнулся.

— Вы же договорились на сегодня, Томачески… и вот я здесь. — Он прошел вдоль ряда табуретов, а Томачески отступил перед его праведным гневом. — Ну, и какова же суть вашей проблемы?

— Помните то забавное пятно на стене дамского туалета?

— Да, и что?

— Сегодня утром оно снова появилось. Только еще хуже.

— Наверное, вы купили дешевую краску. Если она облезает, я не смогу дать вам категорию «А». Надеюсь, вы понимаете, свинец…

— Боюсь, тут все гораздо серьезнее, чем просто краска. — Томачески остановился у двери, ведущей на кухню.

— Ну? Что вы стоите? Говорите, что у вас стряслось!

— Она… ну, в некотором роде… открылась.

— Дверь в дамский туалет?

— Не совсем. Что-то похожее на дыру. В том месте, о котором вы сказали, что у меня плохо покрашено…

— И что? — Граймс начал терять терпение с этим невежественным русским, или кто он там еще.

— Он на кухне.

Томачески, не спуская глаз с Граймса, открыл дверь спиной и пригласил его внутрь.

Граймс вошел в кухню. То, что он увидел, чуть не заставило его выскочить наружу. Негр, естественно, по-прежнему оставался на своем месте, но Граймс не обратил на него внимания, поскольку на скамейке под окном сидел грязный, вшивый индеец и маленькими глотками прихлебывал бульон из фарфоровой чашки. Граймс зажал портфель под мышкой и, изо всех сил стараясь говорить спокойно, спросил:

— А что это здесь делает?

— Я как раз и пытался вам объяснить. Понимаете, в стене открылась дыра… в той, что у дамского туалета, и он из нее вывалился.

— Он был в дамском туалете? — Граймс почувствовал, как его голос уносится к заоблачным высотам, разумеется, вслед за давлением. — А что он делал в дамском туалете?

Томачески и негр удивленно на него пялились, а индеец спрятал голову под пончо и опасливо косился из-под него одним глазом. Граймс замер на месте. Как только он представил себе, сколько микробов приходится на один квадратный сантиметр кожи индейца, его начала бить дрожь. Затем он нащупал пульс у себя на левом запястье, посчитал. Очень плохо. Мерзавец Томачески сведет его в могилу. Он повернулся к русскому, два раза глубоко вдохнул, медленно выдохнул.

— Что, — повторил он ледяным тоном, способным заморозить все вокруг, — делал индеец в дамском туалете?

— Я не думаю, что он там был. Понимаете, стена опять стала какая-то странная, совсем как вчера и позавчера. Только сегодня все получилось гораздо хуже, в ней разверзлась дыра, а по другую сторону бушевала ужасная снежная буря.

— Настоящий буран, — вмешался Даффи. — Снег летел к нам сюда, прямо на пол, и дул такой холодный ветер, что мы даже замерзли.

— Даффи говорит чистую правду. Как будто там, за стеной, находится какое-то другое место. А потом мы увидели, что к нам кто-то направляется. Через несколько секунд из дыры вывалился этот парень.

— Ну, хорошо, а почему вы не засунули его обратно? Он же ходячий носитель вирусов и представляет опасность для здоровья окружающих.

— Мы не засунули его обратно, потому что он едва держался на ногах от голода и к тому же страшно замерз, — вскричал Томачески.

— А еще потому, что дыра закрылась сразу после его появления, — добавил Даффи. — И стена снова превратилась в самую обычную. Что мы могли сделать? Похоже, парень застрял у нас навсегда.

— Нет, — проговорил Томачески, — я так не думаю. В какое время вы были здесь вчера, мистер Граймс?

— В девять утра.

— Вы уверены?

— Разумеется, уверен, — возмущенно фыркнул Граймс.

— Именно тогда вам показалось, будто стена выглядит не так, как ей полагается выглядеть. А позавчера утром я стал свидетелем очень похожего явления. Мне кажется, в то же время. Помните, я еще сказал: во всем виновата игра света и тени? Если мы подождем до девяти часов завтрашнего утра…

— Завтрашнего утра!

— Вот-вот! — подтвердил Даффи. — Если дыра завтра утром снова откроется, мы отправим парня домой, и у нас все снова встанет на свои места.

— А пока, — вмешался Томачески, — давайте соберем немного теплой одежды и продуктов. Может быть, ботинки… — Он поставил ногу рядом с ногой индейца, сравнивая размер.

— Мистер Томачески, вы немедленно доставите эту… личность в Отдел социального обеспечения, иначе ваш ресторан будет закрыт.

Он быстро повернулся и выскочил в дверь, изо всех сил прижимая к груди портфель.

Томачески последовал за ним в обеденный зал.

— Мистер Кроуфорд пообещал мне, что вы проведете проверку.

Граймс уже стоял у входной двери.

— Ваше заведение открывается через два часа, а у вас на кухне, менее чем в шести футах от того места, где готовится пища, находится грязный, с головы до ног покрытый микробами дикарь.

— У нас за домом есть маленькое крылечко, я посажу его там. Ему нельзя в Отдел социального обеспечения, он должен попасть домой. Понимаете, мистер Граймс?

Граймс ничего не ответил, только пристально посмотрел на русского.

— Возвращайтесь завтра утром, — предложил Томачески. — Приходите, увидите все собственными глазами. Дыра откроется. И бедняга отправится восвояси. Но не часом раньше. Знаете, мистер Граймс, мне пришлось немало хлебнуть, я замерзал и голодал, и у меня есть дом, в который я не могу вернуться. Я ни за что не поступлю так с другим человеком.

Граймс посмотрел на русского, и в его груди вспыхнул гнев, чистый и обжигающий.

— Я приду завтра утром в девять часов, вместе с главой Службы санитарного надзора. Желаю вам хорошего дня, мистер Томачески. Можете не сомневаться, он станет последним для вас в качестве владельца ресторана.

Он вышел и с силой хлопнул дверью.

Граймс поправил шляпу и постучал в дверь кабинета Эда Кроуфорда.

— Входите, Морт.

— Эд, уже без десяти девять. Разве вы не пойдете со мной к Томачески?

— Да-да, Морт. Идите, я вас догоню на своей машине. Мне нужно еще кое-что сделать. — Он махнул рукой в сторону самой большой стопки бумаг.

— Ну… поспешите, Эд… пожалуйста. Это очень важно.

— Всего несколько минут, Морт. Встретимся на месте.

Дверь была открыта, и Граймс вошел внутрь без стука. Где-то в районе кухни слышались голоса.

— Мне кажется, начинается. Смотри.

— Да, вот… открывается. Приготовь его.

Граймс поспешил в зал. Даффи и Томачески стояли по обе стороны от индейца, нагруженного мешками с продуктами и одеждой. Все трое не сводили глаз со стены возле дамского туалета, где белая краска начала вскипать и постепенно превратилась в широкое отверстие. Граймс ухватился за руку Томачески и отвернулся.

— Видите, мистер Граймс? — Томачески пытался перекрыть рев, который доносился из диковинной дыры в стене. — Я говорил вам правду. Она куда-то ведет. Смотрите!

Отверстие в стене уже достигло пяти футов в высоту и медленно увеличивалось в размерах, только теперь по ту сторону не было никакой снежной бури. Граймс увидел узкую улицу между двумя огромными домами, почувствовал запах резины и выхлопных газов. Где-то вдалеке раздался свисток, они услышали топот бегущих ног. Лысеющий бродяга в видавшем лучшие дни костюме завернул за угол и помчался прямо на них. Его преследовал полицейский в синей форме. Граймс удивленно вскрикнул, когда незнакомец промчался сквозь стену, сбил его с ног и скрылся за дверью кухни.

Даффи и Томачески поспешили на кухню. Индеец посмотрел на Граймса и произнес на своем варварском языке что-то явно сочувственное. Дыра закрылась так же быстро, как и разверзлась.

Граймс поднялся на ноги и принялся отряхивать костюм. Все шло совсем не по плану. И где, черт подери, Кроуфорд? Ну ладно, неважно. С него хватит штучек этого красного эмигранта. Больше никаких инспекций, никаких проверок. ЗАКРЫТО. Конец! Он больше не желает иметь дел с заведением под названием «Дыра в стене мистера Томачески». Никогда. Граймс развернулся на каблуках и толкнул дверь, которая распахнулась так резко, что он едва сохранил равновесие. Из кухни вылетел оборванец.

— Проклятье, где я? — дико оглядываясь по сторонам, крикнул он.

Граймс осторожно потрогал нос. Складывалось впечатление, что он не сломан, но из него капала кровь — прямо на галстук и рубашку! Его охватило какое-то удивительное спокойствие, несмотря на крики и неразбериху, царившие вокруг, несмотря на вопящего оборванца, грязного индейца, цветного повара и владельца ресторана, который оказался коммунистом. Скоро явится Эд Кроуфорд, и тогда инспектор Мортон Граймс сможет умыть руки. Пусть начальство само разбирается с тем, что тут творится.

Томачески и Даффи выскочили из кухни вслед за бродягой и попытались его успокоить. Индеец стоял возле локтя Даффи и время от времени поглядывал через плечо на Граймса, который с интересом рассматривал стену у дамского туалета. Господи, она снова открывается!

На белой стене возникли безумные завихрения, в этом месте она потемнела, образовав овальное отверстие, растущее на глазах Граймса. Теперь и Томачески увидел, что происходит и, схватив Даффи за руку, стал быстро отступать от стены. У них шевелились губы, но Граймс не мог разобрать ни слова, слышал лишь жуткий рев. Неожиданно он понял, что приближается к дыре… не идет, нет… скользит сквозь… или плывет — по воздуху? — над полом, прямо к дамскому туалету.

Он выставил вперед палец и почувствовал покалывание, совсем как в прошлый раз, только сейчас оно показалось ему приятным, и он не отдернул руку. Дыра тут же ее поглотила, поползла к груди, в одно короткое мгновение окутала его всего. Он вдруг ощутил, что на лице у него появилась улыбка.

Граймс все еще улыбался, когда понял, что больше не находится в ресторане мистера Томачески, а попал в простую белую комнату без окон. Он сидел на белой коробке, стоящей на белом полу. Оборванец и индеец тоже устроились на коробках, и на их лицах появилось такое же, как и у Граймса, изумление, когда они принялись оглядывать необычную голую комнату. Открылась невидимая дверь, и вошла женщина. У нее были синие волосы и почти никакой одежды.

— Привет, мистер Граймс. Надеюсь, мы вас не напугали?

Граймс немного подумал и решил, что вообще-то он очень сильно напуган.

— Где Томачески? И куда я попал? Это не похоже на дамский туалет!

Он огляделся по сторонам. Два других человека — весьма странного вида — разговаривали с индейцем и бродягой, у которых тоже был чрезвычайно напуганный вид.

— Нет, мистер Граймс, — улыбнувшись, поговорила женщина, — боюсь, вы попали… в другое место. На самом деле у нас здесь зал ожидания. А пусто… просто мы хотим свести до минимума потрясение от того, что вы оказались в незнакомой обстановке. Если хотите, я могу организовать для вас что-нибудь более привычное.

Появилась стена, письменный стол, книжные полки. Коробки превратились в стулья. Кроме Граймса и женщины в комнате никого не было. Она сидела за столом, в белом халате, из кармана которого выглядывал стетоскоп. Плохо. В кабинете врача Граймса всегда начинало тошнить.

— Мы надеемся, что речь идет лишь о временном перемещении. Понимаете, у нас в системе завелся жучок.

— Жучок? — Граймс невольно поморщился.

— Ну… глюки.

Он удивленно уставился на незнакомку.

— Мы в заднице!

Граймс побледнел.

— Технические проблемы, с которыми мы не можем справиться. В любом случае, очень скоро мы вернем вас в 1956 год нашей эры. — Она взглянула на Граймса, пытаясь понять, какое впечатление произвели на него ее слова, затем достала из кармана ручку. — А пока мы с вами поговорим о мистере Томачески. Дайте мне руку, пожалуйста.

Граймс протянул руку, женщина приподняла рукав и приложила острие стрежня к внутренней поверхности его кисти. Никаких следов не осталось, так что, может быть, никакая это была не ручка, но Граймс почувствовал себя гораздо лучше. Спокойнее. Он по-прежнему ничего не понимал. Только теперь ему стало все равно.

— А что Томачески? — спросил он.

— Судя по вашему поведению в 1956 году, нам кажется, что ему вряд ли удастся сохранить свой бизнес в вашем районе.

— Знаете, мне совсем не хочется, чтобы он продолжал заниматься бизнесом в нашем районе, — пожав плечами, заявил Граймс.

— Понятно. А вот нам очень хочется. Более того, мы не считаем, что в вопросе, о котором идет речь, ваши желания имеют какое-либо значение. — Она огляделась по сторонам и обвела руками помещение. — Данное место является самой лучшей на этом континенте естественной точкой, где встречаются пространство и время. И до тех пор, пока мы удерживаем над ним контроль, наша воля имеет решающее значение. Томачески будет держать свой ресторан до 1975 года, а затем отправится на заслуженный отдых в Калифорнию. — Она посмотрела прямо в глаза Граймсу. — В соответствии с нашими планами все должно оставаться в том виде, в каком оно сейчас находится. И мы не потерпим никакого постороннего вмешательства.

Граймс попытался призвать на помощь негодование.

— Никто и никогда не указывает Мортону Граймсу, как ему выполнять свою работу. — Он тут же понял, что его голос звучит не особенно возмущенно. Пожалуй, ему следовало испугаться, но он никак не мог и все-таки договорил: — Никто.

— Ошибаетесь, мистер Граймс. Мы будем вам указывать. — Женщина положила локти на стол. — Разумеется, существуют и другие возможности. У вас есть выбор. — Незнакомка язвительно улыбнулась. — Мы можем оставить вас здесь навсегда.

— Что вы можете сделать? Это в каком смысле — оставить здесь навсегда? Я гражданин. У меня есть права. Я хочу связаться со своим адвокатом! Кто вы такая, черт вас побери? — Неожиданно он испугался.

Женщина наклонилась и снова провела по его запястью ручкой. Или чем-то там еще.

— Давайте по порядку, мистер Граймс. Начнем с того, что ваши права здесь ничего не стоят. Если под словом «вы» вы имеете в виду меня, то я отвечу — я тот человек, кто сейчас отдает вам приказы. Если же вас интересуем мы — все, кто здесь находится, — мы являемся отрядом, кланом, расой… выбирайте, что вам больше нравится. В настоящее время мы отвечаем за данный сектор. Если вы подумали, что мы могущественны — судя по тому, что вам уже довелось видеть, — вы ошиблись, потому что вы не в состоянии оценить наши возможности. Мы стараемся избегать жестокости, когда имеем дело с местными жителями, но мы никому не позволяем вести себя нахально. Надеюсь, вы получили ответы на свои вопросы. Поверьте, нам ничто не помешает оставить вас здесь, если мы этого захотим.

Граймс кивнул и нервно погрозил ей пальцем.

— Вы говорите о путешествии во времени. Я видел передачи о научной фантастике и кое-что знаю. А как насчет моей жизни? Разве ничего не изменится, если я не вернусь?

Женщина откинулась на спинку кресла и засунула руки в карманы.

— Честно говоря, мистер Граймс, никто и не заметит вашего отсутствия. Вы не женитесь, у вас не будет детей, вы не окажете никакого влияния на жизнь других людей.

— Вы все врете. Вы не можете меня здесь оставить. — Граймс сложил на груди руки, попытался нахмуриться, но быстро оставил свои бесплодные попытки.

— А вот этого вы не знаете наверняка, мистер Граймс, — женщина тихонько рассмеялась и покачала головой. — На самом деле, если посмотреть на случившееся с нашей позиции, все выглядит ужасно забавно. Вы думаете, будто имеете право управлять судьбами других людей — Даффи, Томачески, индейца, — потому что считаете себя выше их. Какая глупость! Мы контролируем вашу судьбу, потому что мы действительно высшие существа. Вот так-то. Все очень просто.

Ее слова больно ужалили Граймса. Он попытался подыскать подходящий ответ, но ему не приходило в голову ничего такого, что не вызвало бы у незнакомки ехидного смеха. А потом момент прошел, Граймс сидел и бессильно молчал.

Женщина несколько мгновений за ним наблюдала, затем склонила голову набок, словно прислушивалась к чему-то, не доступному Граймсу.

— Повреждение исправлено, — объявила она, поднимаясь из-за стола. — Вас ждут.

Комната исчезла, и в следующее мгновение Граймс понял, что стоит рядом с индейцем, бродягой и еще двумя типами, выглядевшими даже более странно, чем его «доктор». Со стеной что-то происходило. В ней появилось ослепительно белое пятно — солнце или снег, вдалеке холм с высокими елками. Индеец подхватил мешки с провизией Томачески и шагнул в отверстие.

Дыра закрылась, а через минуту Граймс увидел узкую улицу между домами, ночь, луну и свет фонарей, отражающийся от кирпичных стен и мокрого асфальта. До него донесся запах дождя и отбросов. Оборванец махнул Граймсу рукой и прыгнул вперед.

— Ваша очередь, мистер Граймс, — сказала «доктор». — Ну, какое решение вы приняли? Возвращаетесь на наших условиях — или остаетесь?

Он немного подумал. Какое значение в жизни Мортона Граймса имеет ресторан, принадлежащий жалкому эмигранту? Мир и так летит ко всем чертям, а если один русский возьмет на работу одного негра, который будет жарить гамбургеры, это не ускорит катастрофы. Может быть, не стоит так уж из-за них волноваться?

Женщина сказала, что у него есть выбор. Наверное, она права. Однако принять решение будет совсем нетрудно. Мир меняется быстрее, чем ему хотелось бы. Однако даже 1956 год намного лучше, чем дамочка с синими волосами, которая говорит всякие мерзости и относится к нему так, словно он вредоносная бацилла… да еще неожиданно появляющиеся и исчезающие врачебные кабинеты… Не стоит все это его времени и сил.

— Я могу вернуться, если пообещаю оставить Томачески в покое?

— Вам не позволено предпринимать шаги, которые могут угрожать благополучию Томачески и его заведения.

Ну что же, ничего страшного, можно пережить и это.

— Хорошо, — сказал он женщине. — Я возвращаюсь.

Граймс застегнул пуговицу на рукаве, поправил галстук, одернул пиджак. Шляпу, похоже, унес ветер, когда он проходил через дыру. Он быстро провел рукой по волосам. И тут отверстие начало расти.

— Вы прибудете примерно через минуту после того, как покинули ресторан. Живите как следует, мистер Граймс. И помните, мы за вами присматриваем.

Дыра открылась прямо в обеденный зал, где взволнованные Томачески и Даффи, отчаянно жестикулируя, разговаривали с кем-то невидимым. Граймс оглянулся, чтобы удостовериться в том, что он действительно свободен.

— Не теряйте времени, или опоздаете. Идите!

Женщина быстро махнула инспектору рукой, словно хотела его поторопить. Граймс шагнул вперед, наступил на собственную шляпу и тут же попал в объятия Эда Кроуфорда.

— Морт! Что, черт подери, вы делали в дамском туалете? А где индеец, о котором вы прожужжали мне все уши? Вы в порядке, Морт? У вас кошмарный вид!

Граймс сделал шаг назад и оглянулся. Стена снова стала самой обычной стеной. Он поднял свою шляпу, попытался — без особого результата — привести ее в порядок, а затем напялил на голову. Ему нужно было выпить. Срочно. Причем, скорее всего, одним стаканчиком дело не обойдется. Он повернулся к Томачески, который выжидательно на него смотрел.

— Инспекция закончена. Не трудитесь меня провожать. Я оставлю карточку категории «А» на стойке. Эд, вы идете?

Кроуфорд явно ничего не понимал, но повернулся, чтобы последовать за Граймсом.

— А что с индейцем? — прошептал Томачески, показывая на стену.

— И с бродягой? — добавил Даффи.

Граймс наклонился, чтобы поднять с пола свой портфель. Неожиданно он почувствовал, что ужасно устал. Он не понимал настоящего, а будущее показалось ему отчаянно мерзким. Граймс посмотрел на Даффи, потом на Томачески и медленно кивнул, скорее, соглашаясь с собственными мыслями, чем отвечая им.

— Дома, — ответил он, засовывая портфель под мышку, и поспешил вслед за Кроуфордом. — Они вернулись домой.

Расправив плечи, Граймс прошел по узкой полоске линолеума, от которого отражался пульсирующий розово-зеленый неоновый свет, остановился, чтобы положить карточку категории «А» на стойку, а потом открыл дверь и подождал, когда она захлопнется у него за спиной.

* * *

Инспектор тоже вернулся домой, но возвращение его не особенно радовало — учитывая то, что ему стало известно. Он обернулся и посмотрел на маленький ресторан и яркую вывеску, на Даффи и Томачески, наблюдавших за ним из-за двери. Граймс нахмурился, а они заулыбались и принялись махать руками.

— Мир катится в тартарары, — сказал он им… но недостаточно громко, и они не слышали его слов.

Потом Граймс нахлобучил пониже шляпу, стараясь спрятаться от жарких лучей солнца, и зашагал прочь.

Перевели С Английского Владимир Гольдич И Ирина Оганесова.

Клиффорд Саймак. ЛЮБИТЕЛЬ ФАНТАСТИКИ. «Если». 2001 № 01

Чарли Портер работает помощником редактора в «Дейли тайме», а помред — персона своеобразная. Это охотник на запятые, палач лишних слов и могучий барьер здравого смысла, стоящий на пути потока новостей. А заодно — это некий гибрид карманной энциклопедии и ходячего справочника.

Можно иногда случайно встретить репортера или редактора, или увидеть их фото, или хотя бы услышать, что о них говорят. Но вот о помощнике редактора вы не услышите никогда. Помред сидит со своими коллегами за столом в форме подковы. Если это ветеран вроде Чарли, то над глазами у него зеленый козырек, а рукава закатаны выше локтей.

Внутри подковы редакторского стола сидит человек, руководящий всеми помредами. Поскольку внутренняя часть такого стола называется щелью, то этот человек на редакционном жаргоне называется «щелевой». К нему и поступает ежедневный поток новостей; он раздает листки сидящим вокруг стола, а те редактируют заметки и пишут заголовки.

Поскольку новостей всегда столько, что информационные полосы можно легко заполнить раз двадцать, помред обязан сократить все заметки до установленного числа строк. Из-за этого у помреда происходят постоянные стычки с репортерами, чьи цветисто написанные статьи вдруг оказываются обрубленными и искалеченными, зато, несомненно, более читаемыми.

Когда после полудня поток новостей ослабевает, помреды нарушают обычное молчание и начинают беседовать. Они обсуждают новости и спорят о том, что можно предпринять в той или иной ситуации. Если их послушать, не зная, кто они такие, то вскоре вы будете готовы поклясться, что побывали на заседании некоей комиссии всемирного значения, где решаются важнейшие проблемы человечества.

Потому что помред всегда озабочен. Ведь каждый день он имеет дело с кровоточащими новостями, от которых, возможно, зависит судьба общества. Нет иной профессии, где столь явственно чувствуется та тончайшая грань, за которой жизнь превращается в кошмар.

А вот Чарли Портера тревога не оставила — тайная, конечно, ибо он видел, что никто из коллег не счел эти новости достойными. Немало поволновавшись, он начал замечать в этих происшествиях определенное сходство, и именно тогда вышел на помост и начал борьбу с самим собой.

Сначала в Юте разбился пассажирский самолет. Из-за плохой погоды поиски пришлось отложить, но в конце концов спасатели обнаружили обломки, разбросанные по склону высокой горы. Руководство авиакомпании с прискорбием объявило, что после такой аварии невозможно уцелеть. Но когда спасатели поднялись на гору, то обнаружили сидящих у костра пассажиров разбившегося лайнера. Все до единого были живехоньки.

Затем главный приз на скачках взял жеребец Полночь. При ставках шестьдесят четыре против одного.

Потом произошел случай с неизлечимо больной девочкой, у которой не было ни единого шанса выздороветь. Родители даже решили отметить ее последний день рождения на несколько недель раньше. Ее фото опубликовали все газеты страны, над рассказами о ее судьбе хотелось рыдать, и тысячи людей присылали ей открытки и подарки. И вдруг она внезапно выздоровела. Не из-за какого-то нового волшебного лекарства или передового медицинского метода. Просто-напросто легла спать больной, а наутро встала абсолютно здоровой.

Несколько дней спустя по стране разнеслась история о Дружке, старом псе из Кентукки, которого завалило в пещере. Мужчины со всей округи откапывали его несколько дней, подбодряя пса криками. Пес сперва выл в ответ, но потом вой прекратился, а копать дальше стало очень тяжело. Тогда мужчины завалили камнями выкопанную яму и соорудили над ней могильный холм. Они произнесли набожные, гневные и бесполезные слова, а потом разошлись по своим хижинам и полям.

На следующий день Дружок вернулся домой. Выглядел он ходячим мешком с костями, однако сил махать хвостом у него еще хватало. Миску молока он вылакал с таким азартом, что женщины прослезились. Все сошлись на том, что старый пес в конце концов отыскал другой выход из пещеры.

Разумеется, чудо возможно. Даже два чуда. Но не четыре подряд в течение двух недель.

У Чарли ушло немало времени, чтобы связать все эти случаи ниточкой сходства. Когда ему это удалось, ниточка получилась очень тонкой. И все же достаточно прочной, чтобы оправдать новые тревоги.

А сходство состояло вот в чем: все эти истории развивались во времени и за ними следила масса народу.

Целых два дня страна ждала начала поисков тел погибших. То, что Полночь будет участвовать в забеге и что у жеребца нет ни единого шанса, тоже было известно за несколько дней. История несчастной девочки приковывала всеобщий интерес неделями. А старого пса откапывали несколько дней, и лишь потом люди сдались и разошлись по домам.

В каждой из этих историй результат не был окончательно известен, существовало несколько вероятностей финала. Некоторые версии имели большую вероятность, чем другие, но у каждой имелся хотя бы ничтожный шанс на осуществление. Если подбросить монетку, то от момента ее взлета до момента падения орлом или решкой всегда существует ничтожно малая вероятность того, что монета упадет на ребро и останется стоять. И пока она не упала, третья вероятность продолжает существовать.

«Вот так оно и случилось», — сказал себе Чарли.

Монету подбросили четыре раза, и четыре раза подряд она упала на ребро.

Разумеется, есть одна мелкая нестыковка — падение самолета. Оно в эту схему не укладывается.

Каждое событие было подобно броску монеты, и, пока она вращалась в воздухе, а публика, затаив дыхание, ждала, девочка каким-то образом выздоровела, а у жеребца хотя бы на краткое время проявились мощь и темперамент, необходимые Для победы.

Но вот самолет разбился, и думать о нем могли уже только после свершившегося факта. К тому времени, когда известие о катастрофе стало достоянием публики, монета уже упала, и все надежды и молитвы о спасении пассажиров стали, по сути, бесполезными из-за огромной вероятности того, что все они погибли.

Ну ладно, пусть пес спасется. Сегодня.

Пусть девочка поправится. Скоро.

Пусть моя безнадежная ставка на бегах выиграет. На следующей неделе.

Пусть пассажиры останутся живы. Но вчера.

Авария самолета почему-то беспокоила Чарли больше всего.

* * *

А потом, ко всеобщему удивлению и безо всякой логики, ситуация в Иране завершилась — как раз тогда, когда уже создавалось впечатление, что все это кончится новой Кореей.

Несколько дней спустя Британия гордо объявила, что ей удалось укротить финансовую бурю, и с фунтом стерлингов все в порядке, и новые займы Лондону уже не нужны.

Чарли понадобилось некоторое время, чтобы связать эти два факта с цепочкой самолет-девочка-скачки-собака. Но вскоре он понял, что и они укладываются в этот ряд, а потом вспомнил нечто такое, что могло… ну, не совсем в него вписаться, а быть как-то связанным с этой по-разительной цепочкой невероятностей.

После работы он спустился в офис «Ассошиэйтед пресс» и попросил сидевшего там парнишку принести папки из архива, набитые копиями телеграфных сообщений — белые листки для линии А, голубые для линии Б, желтые для спортивных новостей, розовые для биржевых. То, что Чарли искал, не могло прийти по спортивной или биржевой линии, поэтому он вернул эти папки и стал просматривать сообщения с линий А и Б, листок за листком.

Портер не помнил точной даты, когда пришла новость, однако знал, что это случилось после Дня памяти, а посему начал со следующей даты и двинулся вперед.

Чарли пытался вызвать в памяти ту сценку… Ну да, Дженсен взял этот листок и прочитал. Потом рассмеялся и наколол его на штырь.

— Что там такого смешного, Дженс? — спросил один из помредов.

Дженсен снял листок со штыря и перебросил спросившему. Листок пропутешествовал вдоль всего стола, вызывая усмешки, а потом вернулся на штырь.

На этом все и закончилось. История оказалась настолько нелепой, что ни один уважающий себя газетчик не удостоил бы ее повторного взгляда, ибо она имела все признаки розыгрыша.

В первый вечер Чарли не нашел того, что искал, хотя работал до позднего вечера. Он вернулся на следующий день и наконец отыскал тот листок.

Новость поступила из курортного городка где-то в Висконсине: это была заметка об инвалиде по имени Купер Джексон, прикованном к постели то ли с двух, то ли с трех лет. В материале сообщалось, что, по утверждению отца Купера, парень способен предсказывать события. Стоит ему вечером о чем-то подумать или что-то вообразить, как на следующий день именно это и случается. Например, Линк Абрамс грохнулся с машиной в придорожную канаву, сам оказался жив-здоров, а машина — вдребезги. Или что преподобный Эймос Такер получил письмо от брата, который за двадцать лет не прислал ни строчки.

Утром Чарли подошел к Дженсену.

— У меня несколько дней отпуска — прошлой осенью я работал гю шесть дней в неделю, — напомнил он. — И еще у меня осталась неде ля от прошлогоднего отпуска: у нас была запарка, и ты не смог меня отпустить…

— Конечно, Чарли, — согласился Дженсен. — Мы сейчас в хорошей форме.

* * *

Два дня спустя Чарли сошел с поезда в курортном городке в Висконсине. Со станции он направился в туристический лагерь, расположенный на окраине городка, где за неслыханную цену снял на несколько дней жалкую хижину. И лишь после этого решил задуматься — по-настоящему задуматься о том, зачем он сюда приехал.

Вечером он отправился в город и потолкался час-другой в универсальном магазине и бильярдной. Вернулся Чарли с информацией, ради которой отправился в путь, и еще кое с какими сведениями, переварить которые был еще не готов.

Первая информация подтверждала: ему нужно встретиться с доктором Эриком Эймсом. Как выяснилось, док Эймс оказался не только единственным доктором городка, но еще и его мэром, а также признанным гражданским лидером, мудрецом и отцом-исповедником всей общины.

Второй же информацией, вот уже два месяца служившей в городке пищей для разговоров, оказалось то, что Купер Джексон, пролежав несколько лет в постели беспомощным инвалидом, теперь встал на ноги. Разумеется, ходит он пока с тростью, но быстро поправляется и каждый день прогуливается у озера.

На следующее утро Чарли встал пораньше и принялся расхаживать по берегу озера, внимательно ко всему приглядываясь. Он разговаривал с туристами, живущими в соседних домиках, и с рыбаками, расположившимися на берегу. И еще немало времени он провел, наблюдая за птичкой с желто-черными крыльями, свившей гнездо в камышах на заболоченном пятачке.

Вскоре после полудня появился и Купер Джексон. Прихрамывая и опираясь на трость, он прошелся по берегу, потом присел отдохнуть на сухой ствол, выброшенный из озера после грозы.

Чарли подошел к парню.

— Не возражаете? — спросил он, присаживаясь рядом.

— Ничуть, — ответил Купер Джексон. — Рад буду поболтать.

Они разговорились. Чарли рассказал, что работает в газете, а сюда приехал в короткий отпуск. Он очень рад, что избавился от новостей, приходящих по телетайпам, и страшно завидует людям, которые могут жить среди подобной красоты круглый год.

Когда Купер услышал, что Чарли работает в газете, то сразу заинтересовался и забросал его всевозможными вопросами — из тех, которые всегда задают газетчику, если удается зажать его в углу.

Что он думает о ситуации, и что можно предпринять, и есть ли шанс предотвратить войну, и что нам следует сделать, чтобы предотвратить войну… и так далее, пока несчастный газетчик не готов завопить.

Но было и одно исключение. У Чарли создалось впечатление, что Купер задает куда более острые вопросы, чем задавал бы обычный человек, и подкреплены они более достоверной информацией. Причем спрашивает настойчиво и взволнованно, в то время как простой смертный интересуется немного отстраненно.

Чарли честно ответил, что не знает, как предотвратить войну, хотя нынешняя ситуация в Иране и конец британского финансового кризиса могут весьма заметно повлиять на стабильность в мире. В лучшую сторону.

— Знаете, я тоже так подумал, — сказал Купер Джексон. — То есть когда я узнал новости, то сразу подумал: хорошо бы, чтобы это случилось.

* * *

Тут, пожалуй, следует кое-что пояснить.

Будь Чарли Портер журналистом, а не помощником редактора, он мог упомянуть и аварию самолета, и выздоровевшую девочку, и историю о том, как собаке удалось выбраться из пещеры, и рассказать о человеке, который загреб уйму денег, поставив на жеребца по кличке Полночь.

Однако Чарли ничего этого не сказал.

Будь Чарли Портер журналистом, он мог бы заявить Куперу Джексону:

— Слушай, парень, я приехал к тебе. И я знаю, что ты проделываешь. Я обо всем догадался. Может, объяснишь мне пару мелочей, чтобы я все написал правильно?

Но Чарли ничего подобного не заявил. А сказал он, что слышал вчера в городе о чудесном исцелении некоего Купера, а ведь паренек и есть Купер Джексон, не так ли?

Да, ответил Купер, я Купер Джексон, и мое выздоровление, пожалуй, можно назвать чудесным. Но я понятия не имею, как это произошло, и док Эймс тоже.

Поговорив час-другой, они расстались. Чарли не просил новой встречи. Но на следующий день, когда Купер, прихрамывая, пришел на берег и направился к бревну, Чарли уже ждал его.

В тот день Купер рассказал о себе. Он был инвалидом сколько себя помнит, хотя, по словам матери, несчастье случилось, когда ему исполнилось три года.

Он любил слушать сказки и не сомневался, что именно сказки, которые ему рассказывали и читали родители, братья и сестры, поддерживали у него интерес к жизни в первые, самые трудные годы. Потому что он заставлял эти сказки работать на него.

Он рассказал, как заставлял все персонажи — кролика Питера, Пряничного Человечка и Мальчика-с-пальчик — работать сверхурочно. Купер лежал в кровати и мысленно повторял все услышанные сказки снова и снова.

— Но вскоре все эти сказки мне здорово наскучили. И я стал их улучшать. Я изобретал новые. Я смешивал персонажи. Сам не знаю почему, но кролик Питер и Пряничный Человечек были моими главными героями. Я отправлял их в невероятнейшие путешествия, где они встречались с персонажами других сказок и вместе преодолевали трудности, с которыми совладать попросту невозможно. Но мне, — добавил он, — они никогда не казались непреодолимыми.

Наконец он дорос до того момента, когда дети идут в школу. Мать Купера встревожилась — ведь надо что-то делать с образованием сына. Но док Эймс, который ни капли не сомневался, что Купер не проживет достаточно долго, чтобы образование принесло ему хоть какую-то пользу, посоветовал научить мальчика лишь тому, что ему будет интересно. Как выяснилось, больше всего Купера интересовали книги, поэтому его научили читать. Теперь у него не возникало нужды обращаться к кому-то с просьбами. Он прочел «Тома Сойера» и «Гека Финна», книги Льюиса Кэрролла и множество других.

Теперь у него прибавилось любимых героев, и кролику Питеру пришлось очень нелегко, когда он оказывался в Зазеркалье. Но со временем все утряслось, а вымышленные приключения становились все более невероятными.

— А что ты читаешь сейчас, Купер?

— Газеты, журналы и тому подобное.

— Да я не об этом, — пояснил Чарли. — Что ты читаешь для отдыха? Кто сменил кролика Питера?

Купер немного помялся, но все же признался:

— Научная фантастика. Я увлекся ею, когда кто-то принес мне журнал, лет шесть или семь назад… нет, пожалуй, все восемь.

— Я и сам ее читаю, — сказал Чарли, чтобы парень не смущался.

И они просидели до вечера и говорили о фантастике.

* * *

Той ночью Чарли Портер лежал на кровати в домике на берегу озера, Давясь в темноту, и пытался понять, каково было Куперу Джексону вот так лежать годами, общаясь лишь с героями детских сказок, потом книжек для мальчиков, а потом и фантастических произведений.

Купер говорил, что не испытывал острой боли. Но иногда ночи были длинными, ему не спалось, и именно тогда он начинал фантазировать, чтобы хоть чем-то занять мысли.

Поначалу это было лишь развлечением. Он говорил себе: сейчас происходит то-то и то-то, а из-за этого события развиваются так-то, и это приводит к тому-то и тому-то. Но через некоторое время он стал видеть персонажей, действующих на воображаемой сцене, — неких смутно различимых актеров, произносящих свою роль. Сперва они были туманными, потом серыми, подобно неуловимым шустрым призракам, позднее обрели четкость черно-белого изображения. Примерно к тому времени, когда он добрался до «Тома Сойера» и «Робинзона Крузо», персонажи и мир, в котором они действовали, уже начали обретать цвет и объем.

От «Гека Финна», «Робинзона Крузо» и «Швейцарских робинзонов» он перешел к научной фантастике.

«Боже милостивый, — подумал Чарли. — Что она могла с ним сотворить?..».

Возьмите инвалида, никогда не встававшего с кровати, никогда не получавшего формального образования, мало знающего о мире и еще меньше озабоченного людскими представлениями о нем, снабдите его богатейшим воображением и накормите досыта научной фантастикой — и что вы в результате получите?

Чарли лежал в темноте и пытался поставить себя на место Купера Джексона. Он старался вообразить то, что мог вообразить Купер, те миры, в которые отправлялся паренек.

А затем позвольте тому же инвалиду внезапно осознать беды общества, как осознал их Купер, ибо стал читать газеты и журналы.

Что может случиться после этого?

«Ты сошел с ума», — сказал себе Чарли. Но он еще долго лежал, глядя в темноту, прежде чем уснул.

— Правильно, — согласился Чарли. — И еще я хотел спросить, как ему удалось встать и пойти после стольких лет неподвижности.

— Вы ищете материал для статьи?

— Нет.

— Но вы же из газеты.

— Я приехал ради статьи, — признался Чарли. — Но она меня больше не интересует. Сейчас я… немного напуган.

— Я тоже.

— Если то, о чем я догадался, правда, то ее слишком много для статьи.

— Надеюсь, мы оба ошибаемся.

— Купер одержим одним стремлением — сделать мир лучше, — продолжил Чарли.

— В том-то и проблема. Если бы он ограничивался только мелочами, вроде самолета в Юте или собаки в Кентукки, то все, может быть, и обошлось бы.

— Он сам вам об этом рассказал, док?

— Нет. Напрямую — нет. Но говорил о том, как было бы здорово, если бы люди, летевшие в том самолете, уцелели. И еще он очень переживал по поводу несчастного пса. Он любит животных.

— Как мне кажется, тогда он лишь репетировал, — предположил Чарли. — Хотел проверить, по силам ли ему такое. А теперь он готов играть по-крупному.

Но тут к Чарли вернулся здравый смысл, и он добавил:

— Что, разумеется, невозможно.

— Ему помогли. Разве он не рассказывал о том, как ему помогли?

Чарли покачал головой.

— Значит, он вам еще не очень доверяет. Выходит, я единственный…

— Ему помогли? То есть ему кто-то помогает?..

— Не кто-то, — сказал док. — А что-то.

* * *

И тогда док пересказал Чарли то, что поведал ему Купер.

Началось это четыре или пять лет назад, вскоре после того, как парень начал зачитываться фантастикой. Он создал себе воображаемый космический корабль и отправился в полет. Сначала он облетел всю нашу Солнечную систему. Затем, когда ему наскучило топтаться на задворках, он придумал устройство, позволяющее кораблю летать со сверхсветовой скоростью, и отправился к звездам. Надо отдать ему должное — действовал он систематически. Он все продумывал логически, не обходя проблем. Высаживаясь на очередной планете, он тщательно ее обследовал и лишь затем отправлялся дальше.

Где-то на этом пути он набрал себе экипаж. Почти все они (если не все) были лишь слегка гуманоидными.

И с каждым днем его космический мир становился все более ясным, четким и реальным.

Осознание того, что к нему присоединился некто иной, что у него откуда-то появился партнер по фантазиям, началось сперва как подозрение, постепенно превратившееся в уверенность. Фантазии приобрели странную привычку развиваться не так, как он задумывал; их кто-то модифицировал, что-то к ним добавлял и менял. Впрочем, Купер не возражал, потому что в целом результат оказывался еще лучше. И наконец настал момент, когда он познакомился со своими помощниками — не одним, а тремя. После первоначального потрясения все четверо прекрасно поладили.

— Значит, он знает тех остальных…

— Разумеется, — подтвердил док. — Но это, конечно, не означает, что он их когда-либо видел. Я имею в виду — живьем.

— И вы ему верите, док?

— Не знаю. Зато я знаю Купера и тот факт, что он встал и пошел. Никакая медицинская наука… никакая человеческая медицина… не смогла бы поставить его на ноги.

— Мне не дает покоя один вопрос, — признался Чарли. — В здравом ли уме Купер Джексон?

— На мой взгляд, он самый здравомыслящий человек на Земле.

— И самый опасный.

— Это меня и тревожит. Я приглядываю за ним. И встречаюсь с ним каждый день…

— Кому еще вы об этом рассказали? — спросил Чарли.

— Ни единой душе.

— А кому собираетесь поведать?

— Никому. Наверное, мне и вам не следовало бы говорить, но вы и так догадались… А что вы сами намерены предпринять?

— Вернуться домой. И помалкивать.

— И это все?

— Все. Впрочем, еще я буду молиться.

* * *

Он вернулся домой. О встрече он никому не рассказывал.

Иногда правда все еще казалась ему невозможной. А иногда ему становилось кристально ясно, что Купер Джексон и в самом деле может заставить любое событие произойти, просто пожелав этого. Но по большей части Чарли знал, что все это правда — хотя бы потому, что ему было известно слишком многое, чтобы думать иначе. Купер Джексон около двадцати лет провел в размышлениях и фантазиях, а его мышление и сила воображения сформировались не в результате повседневного человеческого опыта, но под влиянием фантазий множества людей. Он не умеет мыслить так, как мыслил бы нормальный человек, и в этом одновременно и его преимущество, и слабость.

Если он не мыслит чисто человеческими категориями, то одновременно не связан ограничениями человеческого мышления; ничто не мешает ему отправлять сознание бродить по странным измерениям и использовать его «энергию» для решения невероятных задач. Его жажда добиться вечного мира на планете как раз и была примером нечеловеческой логики, ибо на словах вся Земля стремилась к миру, но угроза войны оставалась всегда и висела над каждым настолько давно, что ужас успел притупиться. Для Купера же сама идея о том, что люди способны истреблять друг друга миллионами, была немыслимой.

Чарли постоянно размышлял и о помощниках Купера, трех призрачных фигурах. Он даже наделил их тремя условными лицами, но черты их постоянно менялись, и наконец до Чарли дошло, что эти существа попросту непредставимы.

Но больше всего его тревожило крушение самолета в Юте, хотя он и пытался не думать об этом.

Самолет разбился до того, как Купер узнал об этом. Все, что случилось с его пассажирами, произошло в ту долю секунды, когда самолет врезался в горную вершину. Представить же, что пассажиры и экипаж уцелели без помощи Купера, мог лишь безумец.

А это означает, что Купер способен не только заставить события пойти так, как ему хочется, но может переместиться во времени и отменить то, что уже произошло!

«Господин президент, я знаю человека, способного установить мир на планете или ввергнуть ее в хаос».

Да его попросту вышвырнут, не дав договорить.

Он позвонил Эймсу, и доктор сообщил, что все в порядке. Купер купил кучу старых научно-фантастических журналов и теперь просматривает их, составляя каталог тем и вариантов идей. Уже несколько недель он не был таким спокойным.

Повесив трубку, Чарли обнаружил, что руки у него трясутся. Он внезапно похолодел, потому что точно понял, зачем Куперу понадобилась эта куча журналов.

Чарли сидел у себя в комнатушке в некогда удобном кресле и лихорадочно размышлял, перебирая один за другим сюжеты и идеи, которые почерпнул из фантастики. Некоторые показались ему подходящими, но все же он их отбросил…

И тут до него дошло: он ведь давно не читал фантастических журналов. И его ледяной хваткой стиснул страх — а вдруг в последних номерах есть нечто, что Куперу подойдет идеально?

Придется купить все журналы, которые он сумеет отыскать, и подвергнуть их быстрой и тщательной проверке.

— Я волнуюсь, Чарли, — сообщил док. — Купер пропал.

— Пропал?

— Мы пытались не поднимать шума. Могло возникнуть слишком много вопросов.

— Вы его ищете?

— Мы его ищем, но очень тихо. Обшарили всю округу и разослали сообщения в полицию и бюро по розыску.

— Вы должны его найти, док!

— Мы делаем все, что можем, — устало и немного смущенно сказал Эймс.

— Но куда он мог подеваться? Ведь денег у него нет?

— Купер может раздобыть деньги в любое время, стоит только захотеть. Он может получить что угодно и когда угодно.

— Я все понял, — буркнул Чарли.

— Буду держать вас в курсе.

— Я могу что-нибудь?..

— Ничего. Никто и ничего не способен сделать. Мы можем только ждать. И все.

* * *

Этот разговор состоялся несколько месяцев назад, но Чарли все еще ждет.

Купера до сих пор не нашли. Даже следов его не отыскалось.

Поэтому Чарли ждет и тревожится.

Больше всего тревожит его то, что Купер не получил формального образования и не знает многих элементарных вещей.

Есть, разумеется, и лучик надежды. Возможно, Купер вернется в прошлое не для того, чтобы отменить электричество как таковое, а лишь воспрепятствовать открытию электричества людьми. Потому что, несмотря на все ужасные последствия, это все же лучше иного исхода.

Но Чарли опасается, что Купер не станет отправляться в прошлое. Ведь он не понимает, что, отменяя электричество, нельзя ограничиться лишь током, бегущим по проводам к лампе или электромотору. Отменяя электричество как природный феномен, он отменит все электричество, а это равносильно отмене одного из компонентов внутриатомной структуры. Что повлияет не только на Землю, но и на всю Вселенную.

Поэтому Чарли сидит, тревожится и ждет, когда мигнет лампа рядом с креслом.

Хотя он, разумеется, прекрасно понимает: когда это случится, никто и моргнуть не успеет.

Перевел С Английского Андрей Новиков.

Кристин Кэтрин Раш. МАСТЕР ВОЗВРАЩЕНИЙ. «Если». 2001 № 01

Глава 1.

Я только что закончил одно весьма сложное дело, и новый клиент был мне совершенно ни к чему. И ничего необычного или странного в этом не усматривалось — Майлс Флинт, Мастер возвращений, никогда не гонялся за клиентурой. Напротив, в отличие от большинства моих коллег и конкурентов я прилагал поистине титанические усилия, чтобы отговорить клиента от поисков. Иногда это не удавалось, и тогда мне платили огромные деньги только за то, что я находил Исчезнувшего и тем самым подвергал опасности много, много жизней, не говоря уже о том, что далеко не все Исчезнувшие действительно хотят, чтобы их нашли. Впрочем, есть в моей работе и свои плюсы. Редко, но случается, что Исчезнувший рад вернуться домой, а если к тому же оказывается, что дома он может снова чувствовать себя в безопасности… Что ж, ради этого стоит постараться. По крайней мере понимаешь, что живешь и работаешь не зря.

Но, повторюсь, это случается редко. Гораздо чаще дела, с которыми ко мне обращаются, обещают только лишнюю головную боль (и это еще мягко сказано!). В этих случаях я отказываюсь сразу, и никакой гонорар — сколь астрономической ни была бы предложенная сумма — не в состоянии заставить меня передумать.

Тактика, которой я придерживаюсь, предельно проста. С самого начала я стараюсь сделать все, чтобы потенциальный клиент до меня просто не добрался. Таким образом, тот, кто, преодолев любые препятствия и трудности, все же появляется на пороге моей конторы, либо находится на, грани отчаяния, либо уж очень хочет использовать меня для достижения каких-то своих целей.

Именно поэтому я стараюсь не принимать их истории слишком близко к сердцу. В конце концов, как судьбы, так и сами жизни моих клиентов или тех, кого они разыскивают, зависят от моей объективности и непредвзятости. К несчастью, моя оборона все же не совершенна и иногда дает сбой. Почему это происходит, я, признаться, понимаю не совсем хорошо, однако, как говорится, факты имеют место, и время от времени я оказываюсь один на один с делом, которое задевает меня за живое.

Дело, о котором я хочу рассказать, как раз и было одним из таких, и хотя оно давно закончено, воспоминания о нем до сих пор не дают мне покоя.

Глава 2.

В те времена моя контора располагалась, наверное, в одной из самых уродливых построек на всей Луне. Это помещение подвернулось мне случайно, когда я подыскивал уголок поукромнее. Я снял его не раздумывая, хотя оно и находилось в здании эпохи Освоения, основным материалом для которого послужил колониальный пермапластик. Стояло это здание в самой старой части Армстронга — первого лунного поселения, что меня также устраивало. Защитный купол в этом районе был изготовлен из того же пермапластика; когда-то он был прозрачным, но время и ультрафиолетовое излучение Солнца сделали его мутным, почти матовым. Пыль снаружи скопилась в таком изобилии, что, несмотря на фильтры, все же просачивалась в атмосферу под куполом. Этот процесс особенно усилился после того, как кто-то из губернаторов Армстронга задумал поменять пермапластиковое покрытие улиц. Часть старых плит сняли, а новые положить почему-то забыли, и с тех пор этот район Армстронга буквально утопает в пыли. Не помогает даже сравнительно мощная фильтро-вентиляционная система, которую только на моей памяти модернизировали дважды, а с тех пор, как был воздвигнут купол, ее полностью перестраивали три раза. Насколько мне известно, система фильтрации воздуха в Армстронге морально устарела уже давно. Новейшие установки, смонтированные в куполе Гагарин или на станции Гленн, производительнее раз в десять. Впрочем, особого значения это не имеет, поскольку земляне, прибывающие на Луну в челноках, редко сюда заглядывают. Здесь им просто нечего делать, ведь в этой части Армстронга не пролегают трассы скоростных монорельсовых поездов, да и улицы — не мощеные и наполовину занесенные пылью — производят отталкивающее впечатление.

В здании, где разместилась моя контора, когда-то находился крупнейший универсальный магазин. Во всяком случае, так гласит табличка, которую кто-то прикрепил к пластиковой стене как раз между моей дверью и офисом моего соседа — независимого адвоката. Иными словами, это здание является исторической достопримечательностью Армстронга, однако нам от этого ни горячо, ни холодно. Более того: мой сосед-адвокат несколько раз обращался ко мне с предложением добиться отмены статуса памятника нашей развалюхи, чтобы нам разрешили заменить его ветхие системы жизнеобеспечения.

Разговаривая с ним, я только кивал из вежливости. Я не стал сообщать — что, если изменить статус здания, я тотчас же съеду.

Дело в том, что мне нравится, как выглядят эти исторические руины, устраивает даже, что моя входная дверь просела и покосилась. С моей точки зрения, лучшей маскировки нельзя и придумать. При виде моей входной двери не особенно опытный или внимательный Охотник может решить, что я разорен или что мне уже давно опостылела моя работа. Большинству людей просто не приходит в голову, что в моей крошечной конторе может быть установлена самая современная система безопасности, какую только можно купить за деньги. Войдя внутрь, клиенты или те, кто выдает себя за них, видят голые пермапластиковые стены, древний покосившийся стол и единственный стул, на котором обычно сижу я сам. Никто не замечает утопленных в стены потайных дверей, за которыми спрятан компьютер, и не видит следящих электронных устройств, потому что не ищет их.

Мне нравится, что в моей конторе так пусто. В одном из лучших кварталов Армстронга у меня есть квартира, но там я держу вещи, которые мне не особенно нужны. Все ценное и важное находится на «Эммелин» — сделанной на заказ космической яхте. Она мой единственный друг, и я отношусь к ней нежнее, чем мог бы относиться к любовнице. «Эммелин» не раз спасала мне жизнь, и за одно это она заслуживает всего самого лучшего.

К счастью, я могу позволить себе приобретать для своей яхты все, что необходимо. У меня хватает сбережений, чтобы больше никогда не работать, хотя иногда, как я уже говорил, все же берусь за расследование того или иного исчезновения. Но теперь, чтобы дело меня заинтересовало, оно должно запасть мне глубоко в душу, затронуть самые чувствительные струны. Только вообразив себя этаким сэром Галахадом — спасителем всего, что достойно спасения, — я готов до некоторой степени позабыть об осторожности и о своих принципах. Впрочем, порой меня побуждают к действию другие причины.

…Она появилась перед моей дверью в платье, какого в этой части Армстронга давно не видели, и в туфлях на высоченном каблуке. С ее левого предплечья свисала сумочка-браслет, которая в нашем районе равнозначна гигантскому объявлению «Ограбь меня!». Такие сумочки для личных вещей, документов и прочих мелочей выдавались на «челноках» пассажирам, которые не имели ни малейшего представления об условиях жизни на лунной базе.

Она была высокой и довольно худой — не костлявой, а такой, словцо форму ей помогали поддерживать регулярные физические упражнения. Открытое облегающее платье выгодно подчеркивало ее фигуру. Лицо у нее было решительным; темные глаза смотрели почти дерзко, и это ощущение каким-то образом усиливалось благодаря густым и темным, почти черным волосам, которые свободно падали ей на плечи.

О том, что кто-то стоит перед входом в контору и разглядывает не то дверь, не то мемориальную табличку, меня оповестила сигнальная система. В ту же секунду на моем столе загорелся небольшой экран, и я сумел разглядеть и посетительницу, и часть улицы за ее спиной. Убедившись, что она одна, я разблокировал дверной замок, ожидая, пока гостья постучит.

Ждать мне пришлось недолго. Посетительница подняла сжатую в кулачок правую руку (на запястье я разглядел портативный компьютер и браслет безопасности, экраны которых сверкали, как драгоценные камни, даже в искусственном свете псевдодня под куполом) и несколько раз несильно ударила по пермапластику двери. Изящество и утонченность этого жеста удивили меня. Эта молодая женщина не производила впечатления рафинированной особы.

Перед ее приходом я приводил в порядок доклады, заметки и счета по последнему делу. Теперь я закрыл файл, запер клавиатуру (в своей конторе я никогда не пользуюсь системой голосовых команд и паролей — слишком уж их легко подслушать) и убрал ее в стол. Потом откинулся на спинку стула и стал ждать.

Она постучала три раза, прежде чем решилась толкнуть дверь. Дверь легко поддалась — я сам запрограммировал открывающий механизм специально для таких случаев.

— Мистер Флинт? — Ее голос был негромким и мягким, с легким акцентом, характерным для уроженцев северной Европы.

Я не ответил. Незнакомка пришла по адресу — во всяком случае, она правильно назвала мое имя, и теперь я ждал, что она скажет еще.

Между тем молодая женщина, прищурившись, разглядывала меня. Очевидно, мой внешний вид обманул ее ожидания. Обстановка конторы была далека от респектабельной, и большинство клиентов рассчитывало увидеть здесь сомнительную личность с парой не до конца заживших шрамов и явной печатью порока на грубой красной физиономии. В крайнем случае, они полагали, что я буду похож на старого космического волка с лицом, изборожденным суровыми морщинами. Но хотя тогда мне уже стукнуло тридцать пять, я все еще сохранял облик, который в некоторых культурах зовется ангельским. У меня были светлые вьющиеся волосы, ясные голубые глаза и пухлые розовые щечки без какого-либо признака пробивающейся щетины. Один клиент даже сравнил меня с Купидоном кисти прерафаэлита. Что ж, он был прав — я действительно мог походить на ангелочка, когда мне этого хотелось.

— Это вы мистер Флинт? — Посетительница шагнула в комнату, и ее левая рука легла на запястье правой, где находились компьютер и браслет безопасности. Вид у нее был слегка испуганный — такой бывает у человека, если потихоньку подойти к нему сзади и вдруг гаркнуть во все горло.

Но я понимал, что случилось. Сработала моя система безопасности: она обнаружила и блокировала линии связи, которыми комп и браслет девушки соединялись с кем-то или с чем-то за пределами моей конторы. Система безопасности делала это автоматически и вне зависимости от того, использовались эти линии связи в данный момент или нет.

— Давайте договоримся с самого начала, — сказал я. — Если хотите поговорить о деле — никакого прослушивания, никаких записей, никакого визуального контроля со стороны третьих лиц. Понятно?

Девушка судорожно сглотнула и сделала еще один робкий шаг вперед. Со стороны это движение выглядело совершенно естественно, но я знал, что она притворяется. По-настоящему робкие люди бросаются наутек, стоит только отрезать их от внешних систем обеспечения безопасности.

— Так что же вам нужно? — спросил я.

Она поморщилась и приблизилась еще на шаг.

— Я слышала, — начала она, — что вы… находите людей. Пропавших людей…

— Где вы услышали такую глупость?

— В Нью-Йорке. — Еще один крошечный шаг, и эта пугливая лань оказалась прямо перед моим столом. Я даже уловил исходящий от нее запах лавандового мыла и нервного пота. Должно быть, она явилась ко мне сразу после того, как ее «челнок» прилунился в порту Армстронга. Что же у нее за сверхзадача? Гм-м, посмотрим…

— В Нью-Йорке? — переспросил я с таким видом, словно никогда не слышал этого названия.

— В Нью-Йорк Сити.

В Нью-Йорке у меня были кое-какие связи; кроме того, в этом городе жили несколько моих бывших клиентов. Теоретически, любой из них мог рассказать ей обо мне, хотя я никого не просил об этом. Даже наоборот, многих я предупреждал, что излишняя популярность может мне повредить. Впрочем, они все равно рассказывали — кто-то из чувства благодарности, кто-то потому, что замечал в чужих глазах знакомые отчаяние и боль. Именно в такие минуты мои бывшие клиенты, поддавшись альтруистическому порыву, решали, что должны во что бы то ни стало помочь, поделиться с несчастными тем, что приобрели сами.

Я вздохнул.

— Закройте-ка дверь.

Она быстро облизнула губы — краска на них была либо водостойкой, либо несмываемой — и снова подошла к двери. Выглянув на улицу, словно там мог кто-то стоять, она закрыла дверь, а я почувствовал в запястье легкую вибрацию — это система безопасности извещала меня, что дверь снова надежно заперта.

— Так что же все-таки вам от меня надо? — спросил я, прежде чем она успела вернуться к столу.

— Моя мать, — ответила молодая женщина, — она…

— Все ясно. — Я намеренно старался говорить грубо, к тому же я даже не привстал. Мне не хотелось, чтобы эта девушка-женщина чувствовала себя слишком комфортно. Потенциальных клиентов полезно подержать в напряжении — тогда легче выяснить, с кем имеешь дело.

Дети, возлюбленные, престарелые родители или родственники — таков был очевидный выбор каждого, кто пытался выйти на меня, чтобы использовать мой опыт и знания для достижения целей, не имеющих ничего общего или прямо противоположных заявленным. И именно такие типы были моими наиболее частыми посетителями. Они старательно притворялись, будто убиты горем, демонстративно не обращали внимания на мою враждебность и с готовностью подвергались самым тщательным проверкам, но в моей практике еще не было случая, чтобы такой человек не попытался торговаться, когда я называл цену. «Можно подумать, будто вы меня испытываете, мистер Флинт», — говорили они, но я не возражал. Фактически, так оно и было и иначе быть просто не могло. Я должен наверняка знать, что мой клиент представляет только самого себя и действует исключительно в интересах Исчезнувшего. В конце концов, любой Охотник мог нанять человека, чтобы тот завоевал сочувствие Мастера возвращений и заставил его начать поиск, а это неизбежно привело бы к гибели пропавшего. К смерти или чему-нибудь похуже…

Молодая женщина повернулась ко мне. Ее тело было так сильно напряжено, что казалось, ее можно переломить пополам, словно сухую щепку.

— Должен кое-что уточнить, — сказал я как можно суше. — Я не просто ищу людей, которые исчезли бесследно. Я разыскиваю тех, кто скрывается. И если вы не понимаете разницы, тогда никакого разговора не выйдет.

На этом месте добрая половина моих потенциальных клиентов обычно отправлялась восвояси. Фраза, которую я собирался произнести в следующую минуту, заставляла подавляющую часть оставшихся всерьез задуматься о том, чтобы никогда больше не переступать порог моей конторы.

Я сказал:

— Мой минимальный предварительный гонорар составляет два миллиона кредитов в билетах лунного, подчеркиваю, лунного, а не земного казначейства. — Это было по меньшей мере втрое выше, чем она рассчитывала. — Общая сумма вознаграждения может достигать десяти и более миллионов, не принимая во внимание текущие расходы. Верхнего предела у стоимости моих услуг нет. Плату я взимаю поденно. Некоторые расследования занимают неделю или около того, но в моей практике был случай, когда поиск длился пять лет. За свои деньги вы будете моим единственным клиентом на все время, которое потребуется, чтобы найти вашу матушку или любого другого человека, на какого вы укажете. Прежде чем я начну работать, вы подпишете договор, который я вам вышлю. Некоторые из моих прежних клиентов пытались опротестовать его в судебном порядке, но из этого ничего не получилось. Вы должны усвоить: я не занимаюсь благотворительностью, поэтому вам не удастся разжалобить меня, какой бы слезливой и сентиментальной ни оказалась состряпанная вами история. Никаких задержек платежей я не терплю, сколь бы уважительной ни была причина. В тот же день, когда деньги перестают поступать на мой счет, я прекращаю работать. Вам все ясно?

Женщина нервно заломила пальцы; при этом ее сумочка-браслет несильно стукнулась о бедро.

— Я слышала о ваших финансовых условиях, — сказала она тихо, и я понял, что ей рекомендовал меня кто-то из моих прежних клиентов. Проклятье!..

— У меня не так много свободных денег, — добавила она, — но я думаю, что могу позволить себе небольшое расследование…

Я встал.

— Мне очень жаль, но я ничем не смогу вам помочь. До свидания. — С этими словами я подошел к двери и широко ее распахнул. Система безопасности никак не отреагировала — она включалась, только если визитер пытался проделать то же самое.

— Неужели вы не можете провести ограниченный поиск, мистер Флинт? — спросила женщина. При этом ее глаза широко раскрылись, и я увидел, что они у нее темно-карие. Похоже, ей было лет двадцать, то есть чуть больше, чем мне показалось с самого начала. На всякий случай я проверил, не блеснут ли в глазах слезы. Они не блеснули, и я впервые подумал, что она, возможно, говорит искренне. Что ж, в этом случае мне было ее жаль, но изменять своим принципам я не'собирался.

Я так резко захлопнул дверь, что пластиковые стены содрогнулись.

— Вы уверены, что вы этого хотите? — вежливо осведомился я. — Лично мне от этого ни горячо, ни холодно; как я уже сказал, я работаю до тех пор, пока на мой счет поступают деньги. Однако вы должны учитывать, что до этого момента я успею предпринять определенные шаги, которые могут подвергнуть вашу мать или того, кого я действительно ищу…

Тут она поморщилась. Чувствительная натура, подумал я. Или, может быть, просто хорошая актриса.

— …Подвергнуть вашу мать серьезной опасности, — продолжал я твердо. — В настоящий момент она просто исчезла, и, поскольку вы пришли ко мне, то должны знать, что новая жизнь, которую она начала где-то в не известном нам месте, обошлась в кругленькую сумму либо правительству, либо одной из пятнадцати частных корпораций, которые оказывают подобные услуги. Если мне удастся подойти к разгадке слишком близко, ваша мать умрет. Просто умрет — и все. И может быть, — только может быть, однако исключать этого нельзя — люди, которые помогали ей исчезнуть, умрут тоже. Погибнуть могут и те, кто ей близок и дорог, а также ее теперешнее окружение. Незаконченное расследование, мисс, это смертный приговор для многих и многих людей. Черт побери, даже законченное расследование часто означает смерть! Вот почему я не берусь за дело, если считаю его блажью клиента. И никаких ограниченных расследований я тоже не веду. Надеюсь, это понятно?

Она кивнула. Это было быстрое, судорожное движение, и я понял, что мои слова попали в цель.

— Вот и отлично, — сказал я и снова отворил дверь. — А теперь — проваливайте!

Девушка так стремительно проскользнула мимо меня, словно боялась, что я наброшусь на нее с кулаками. Не снижая скорости, она пустилась бежать по улице, поднимая тучи лунной пыли, которая оседала ей на ноги и на подол ее легкомысленного платьица. Пыльный шлейф был отчетливо виден в мертвенном дневном свете, словно кто-то уже пометил девушку как будущую цель.

Закрыв дверь, я проследил за тем, чтобы система безопасности зафиксировала отпечатки ее пальцев и взяла оставшийся на дверной ручке образец кожного сала для анализа ДНК. Это была обычная мера предосторожности; быть может, когда-нибудь мне понадобится идентифицировать личность моей сегодняшней посетительницы. После этого я постарался забыть о ней как можно скорее.

Однако это оказалось нелегко. Я принимал не так уж много клиентов, и те из них, кто не был подставной уткой, приходил с настоящим горем. А я все-таки не такой бездушный малый, каким хочу казаться, поэтому чисто по-человечески сочувствовал им.

Сочувствие, кстати, довольно редкое качество для Мастеров возвращений. Абсолютное большинство из них когда-то вступили на эту профессиональную стезю только потому, что были чем-то обязаны дисти — инопланетной расе, которая более или менее освоила Марс. Прочие Мастера занялись возвращениями потому, что обнаружили в себе талант к этому непростому и опасному делу, а совершить подобное открытие проще всего, если работаешь на одну из земных корпораций — или на один из земных преступных синдикатов.

Мою историю в этом отношении нельзя считать совсем типичной. Когда-то я был космическим полицейским, приписанным к Лунному сектору, а надо сказать, что большинство Исчезнувших отправляются к новой жизни именно через лунные космопорты. Не раз мне приходилось жертвовать свободным временем, чтобы спасти какого-нибудь незнакомца от преследования. Но в космической полиции косо смотрят на подобные вещи, поскольку среди Исчезнувших — особенно в Лунном секторе — немало перевоспитавшихся преступников, разыскивать которых означает попусту тратить время. Вот почему, в конце концов, после одного весьма опасного инцидента, едва не стоившего мне жизни, я ушел из полиции и начал собственное дело.

Без ложной скромности скажу, что в этом бизнесе я добился завидных успехов. Я один из лучших частных Мастеров возвращений, я заработал приличную сумму на жизнь и вполне этим доволен. Я предпочел не обзаводиться семьей, а мои родители давно умерли, что лично я рассматриваю как благо. При моей профессии нельзя иметь ни жены, ни детей, ни даже близких друзей, поскольку их могут взять в заложники. Уж лучше отвечать только за себя, тем более, что я ничего не имею против одиночества.

Чего я терпеть не могу, так это когда меня пытаются использовать. И еще я не выношу, когда меня нанимают, чтобы свести с кем-то счеты. Мстительности я не приемлю, поэтому мне приходится принимать чрезвычайные меры, чтобы оградить себя от подобных притязаний.

Возможно, сейчас моя защита не сработала.

Глава 3.

Выставив посетительницу за порог, я два дня не ходил в контору. По опыту я знал, что некоторые клиенты возвращаются, даже получив хороший щелчок по носу. Они пускаются в подробности своего дела и ждут, что я войду в их положение или просто пожалею. Изредка они возвращаются сообщить, что смогли раздобыть деньги, но чаще всего просто рыдают у меня на плече, надеясь разбудить чувство сострадания.

Много лет назад этот ход, возможно, и сработал бы, однако живущий во мне сэр Галахад сумел со временем если не обуздать свою сердечную мышцу, то, по крайней мере, вырастил на ней хорошую мозоль толщиной в палец. Я стал ненавидеть прибегающих к моим услугам частных лиц, поскольку в большинстве случаев они требуют от меня слишком большой включенности в их проблемы. Куда снисходительнее я отношусь к адвокатам, лезущим из кожи вон, чтобы исполнить тот или иной пункт завещания, но больше всего мне нравится работать со страховыми агентами, которых закон обязывает разыскивать пропавшего много лет назад отца семейства «настолько тщательно, насколько это в человеческих силах», но не позволяет брать из страховой премии ни кредита, а также с полицейскими детективами, в распоряжении которых нет никаких средств, кроме довольно тощих правительственных фондов, но которым тем не менее вменяется в обязанность ловить и сажать в тюрьму рецидивистов, серийных убийц, растлителей малолетних и прочее отребье. И адвокаты, и страховые агенты, и детективы, как правило, являются моими постоянными клиентами, й хотя в каждом случае я все равно провожу тщательнейшую проверку всех обстоятельств, у меня в конце концов развилась своего рода интуиция, которая помогает принимать правильные решения.

Но с частными клиентами интуиция не только не помогает, но даже может серьезно навредить, поэтому в этих случаях я опираюсь исключительно на информацию — на точную, достоверную информацию, которой должно быть как можно больше. Но и многократно проверенная информация не спасает от провала, в чем я не раз убеждался на собственной шкуре.

Вот почему нарочитая холодность и цинизм стали моим главным оружием. Правда, я использую их только при первой встрече, однако этого, как правило, оказывается достаточно. Редко кто из клиентов отваживается снова появиться в моей конторе после оказанного ему «теплого приема». Они ведь не знают, что после того, как контракт подписан, я превращаюсь в самого ревностного поборника интересов исчезнувшего, хотя это требует подчас поистине неимоверных усилий.

На третий день я вернулся в контору и обнаружил, что моя знакомая уже ждет под дверью. На сей раз она была одета более подобающим образом — на ней красовались высокие ботинки на шнуровке, просторные брюки, которые у нас на Луне прозвали «грузовозами» за обилие наружных и внутренних карманов, и рубашка цвета хаки. Наручная сумочка-браслет исчезла; по-видимому, кто-то — быть может, даже коридорный в отеле, в котором она остановилась — посоветовал ей избавиться от этой приманки для карманников. Руки ее были скрыты тонкими сетчатыми перчатками с широкими раструбами, скрывавшими наручный компьютер и браслет безопасности, и только длинные, распущенные по плечам волосы выдавали в ней новичка. Обычно те, кто приезжал на Луну надолго, уже через месяц стриглись очень коротко или вовсе брили голову, поскольку поддерживать волосы в чистоте слишком хлопотно.

Как бы там ни было, в этом наряде моя посетительница выглядела на редкость здоровой и крепкой. У нее был такой вид, словно она собиралась нанять меня в качестве проводника для одной из пресловутых вылазок за пределы купола. Мой сосед-адвокат разглядывал девицу сквозь исцарапанное окно своей конторы с нескрываемым неодобрением. Очевидно, он считал, что она отпугивает его клиентов.

Увидев ее, я остановился посреди улицы. Как обычно, воздух здесь был пыльным и горячим, поскольку никакого ветра под куполом быть, конечно, не могло. Регенерированный воздух слишком быстро застаивается, а поскольку половина вентиляционного оборудования в нашем квартале вот уже неделю не работала из-за аварии, он был к тому же довольно разреженным и малопригодным для дыхания. Недостаток кислорода вызывает учащенное сердцебиение, а это, в свою очередь, ассоциируется у меня с опасностью, даже когда на самом деле мне ничего не грозит. К тому же в разреженном воздухе я начинаю опасаться за ясность своего мышления.

Девица заметила меня, когда я был от нее в нескольких метрах. Выпрямившись, она машинально стряхнула пыль с колен и выжидательно повернулась всем корпусом в мою сторону. Я со своей стороны изобразил замешательство, хотя мне было ясно: рано или поздно мне придется поговорить с ней еще раз. Я знал этот тип — такие, как она, уходят, только когда за ними гонишься с хорошей дубиной.

— Простите меня, — сказала она, когда я приблизился на несколько шагов. — Мне сказали, что вы имеете обыкновение торговаться, поэтому я…

— Солгали насчет денег, не так ли? — перебил я, хотя и знал, что она снова врет. Если она сумела узнать так много, что нашла меня, ей должны были сообщить, что я никогда не торгуюсь. Эта ложь, в свою очередь, доказывала, что моя посетительница была достаточно высокого мнения о себе, так как полагала, будто обычные правила не для нее.

Подойдя к двери, я приложил ладонь к панели замка. К сканированию папиллярных узоров я прибегаю только тогда, когда со мной находится кто-то посторонний. В этом случае охранная система не просто отпирает замок, но и включает дополнительные программы обеспечения безопасности.

Когда дверь отворилась, я протиснулся мимо посетительницы. Она сделала движение, чтобы войти следом, но я оказался проворнее. Захлопнув дверь перед ее носом, я уселся за стол и включил климат-контроль. Обладание подобной системой было незаконным, к тому же с некоторых пор — после того как ухудшилась работа местной воздушно-регенерационной станции — она была уже не в состоянии обеспечить меня чистым воздухом. Но ведь я не собирался задерживаться здесь слишком долго. Я планировал привести в порядок документы по последнему делу и устроить небольшие каникулы. Я не отдыхал уже несколько лет, и это почувствовала каждая моя клеточка. Что буду делать потом, я не загадывал. Я не знал даже, вернусь ли когда-либо на Луну.

Теперь-то я, конечно, жалею, что не прислушался к своему внутреннему голосу и не улетел на какой-нибудь курорт. Очевидно, во мне оставалось еще слишком много от сэра Галахада, который продолжал с любопытством наблюдать за входной дверью. Дверь, конечно же, отворилась, и моя девица вошла в контору. Вид у нее был слегка обескураженный, но побежденной она себя отнюдь не считала. Такие, как она, бьются до последнего.

— Меня зовут Анетта Соболь, — заявила она с таким видом, словно я должен был хорошо знать это имя. — И мне действительно очень нужна ваша помощь.

— Вам следовало подумать об этом раньше, — парировал я. — Поиски Исчезнувшего — это не детские игрушки.

— Я и не собиралась играть.

— Тогда что вы тут бормотали насчет того, чтобы поторговаться?

Она покачала головой.

— Мой источник…

— Кстати, о птичках, — прервал я. — Кто вас ко мне направил? Кто напел вам на ушко, что я могу вам помочь?

— Он сказал, что я не должна…

— Кто это — «он»? — перебил я резко.

И снова она быстро облизнула нижнюю губу — совсем как в первый раз. Это движение показалось мне бессознательным, так что, возможно, она действительно нервничала.

— Норрис Гоннот.

Гоннот… Вот оно в чем дело! Анетта Соболь была третьим клиентом, которого Норрис направил ко мне за прошедший год. У двух первых были довольно легкие дела, и я справился с ними сравнительно быстро, однако проблема состояла в другом. Норрис (и я вместе с ним) становился слишком заметным, и с этим нужно было что-то делать, хотя мне и не хотелось прибегать к крайним мерам. Я уже почти жалел о том, что нашел его дочь и внучку живыми (к тому же сами они этого не оценили). Впрочем, Норрис был бесконечно благодарен мне не столько за это, сколько за то, что я доказал — дисти больше не разыскивают их, что было, конечно, гораздо важнее.

— А как вы познакомились с Гоннотом?

Она нахмурилась.

— Разве это имеет значение?

Я откинулся на спинку стула. Стул скрипнул, и она чуть заметно вздрогнула.

— Вот что, — сказал я, — либо вы отвечаете на мои вопросы, либо на этом мы закончим.

Анетта Соболь нахмурилась еще сильнее и, сжав правое запястье левой рукой, прижала руки к животу. Это движение показалось мне искусственным или, точнее, хорошо рассчитанным.

— Вы всегда так разговариваете с людьми?

— Нет, не всегда. С некоторыми людьми я разговариваю еще хуже.

— Удивительно, как вам вообще удается получать заказы.

Я пожал плечами.

Несколько мгновений она внимательно рассматривала меня, затем бросила быстрый взгляд в сторону двери. Интересно, задумался я, это снова игра, театр одного актера — или, вернее, одного зрителя — или она просто не считает нужным скрывать свои мысли? В то, что она не умеет скрывать свои мысли и чувства, я уже не верил.

— Мне рассказал о Гонноте один коп, — сказала Анетта неохотно.

— Я не должна была вам говорить, но…

— Разумеется, не должны. Как и Гоннот, кстати, но, боюсь, теперь дела уже не поправить… Этот полицейский — он был обычным копом, частным копом, федеральным копом или копом из земных полицейских сил?

— Не он — она…

— Хорошо, она. Итак, она была обычной сотрудницей полиции, или…

— Она работала в Управлении полиции Нью-Йорка, но у нее было собственное детективное агентство.

— Час от часу не легче! Вам известно, что это незаконно? В Нью-Йорке, во всяком случае…

Анетта пожала плечами.

— Допустим. Ну и что с того?

Я на мгновение прикрыл глаза. Похоже, профессиональная этика исчезала повсеместно, превращаясь в фикцию, пустой звук…

— Вы наняли ее?

— Да. Она была пятым частным детективом, которого я наняла. Все, кто брался за это дело, отказывались, проработав неделю или около того. Обычно им хватало этогс? срока, чтобы понять: межзвездный поиск — это не розыски страдающей склерозом старушки, которая отправилась погулять в Центральный парк и забыла, где живет.

Я молчал. Нечто в этом роде я слышал уже не раз. В рассказе Анетты была одна неточность. Ни один уважающий себя частный детектив не стал бы отказываться от дела. Поняв, что работа ему не по зубам, он бы обратился к профессиональному Мастеру возвращений сам, а не стал переадресовывать к нему клиента.

— К сожалению, — добавила Анетта, — даже ссылки на моего отца не помогли мне решить эту проблему.

— На вашего отца?..

Она уставилась на меня так, словно я спросил, кто такой Иисус Христос.

— Меня зовут Анетта Соболь, — повторила она с таким видом, словно это что-то проясняло.

— А меня зовут Майлс Флинт, но мое имя не скажет вам о моем отце ровным счетом ничего. Разве только, что он тоже был Флинт, хотя это и не обязательно…

— Мой отец является одним из основателей «Третьей династии».

Мне пришлось приложить некоторое усилие, чтобы скрыть удивление. Я, разумеется, знал, что представляет собой «Третья династия», но имена ее основателей не были мне известны. Эта гигантская мегакорпорация была достаточно грозной силой, а ее влияние распространилось даже за пределы нашей галактики. «Династия» занималась в основном разведкой и добычей полезных ископаемых на богатых минеральными ресурсами планетах, где она строила заводы и шахты, основывала поселения и даже целые колонии. Я, впрочем, знал «Династию» с несколько иной стороны. Ее дочерней фирмой была некая «Прайвэси анлимитед» — полулегальная секретная служба, которая помогала людям исчезнуть, не оставив следов.

«Прайвэси анлимитед», как и многие другие частные фирмы и государственные фонды, появилась на свет после того, как люди встретились в космосе с дисти и узнали, что в некоторых внеземных культурах напрочь отсутствуют такие понятия, как милосердие и прощение. Из всех союзников землян дисти были, пожалуй, самыми непримиримыми и жестокими. Конечно, уинги, ревви и фетрер тоже преследовали землян, совершивших преступления против их народов, и это было закреплено в соответствующих договорах, однако из всех вариантов дисти были, пожалуй, наихудшим.

Важной особенностью этих договоров являлось то, что в них речь шла не об обычной экстрадиции преступников, которая когда-то была широко распространена на Земле. Они были заключены ради сохранения и укрепления все еще довольно хрупкого мира между несколькими расами разумных существ, поэтому особое внимание в них уделялось праву каждой из сторон на сохранение своих культурных и исторических традиций, включавших, в частности, преследование и наказание преступников. Конечно, для того, чтобы начать преследование преступника, принадлежавшего к другой расе, его вину надлежало доказать. Рассмотрением подобных дел занимались восемнадцать созданных на многонациональной основе межзвездных трибуналов, и если такой трибунал принимал решение в пользу инопланетян, преступник-землянин был обречен. В большинстве случаев мы закрывали на происходящее глаза и старались не думать об этом. К тому же, согласно заявлениям нашего правительства, большинство землян, которых трибунал обвинил в том или ином преступлении, оказывались виновными даже по меркам земной морали, однако те конкретные люди, кого это непосредственно касалось, были далеко не всегда согласны с подобной точкой зрения. Именно тогда и появились сначала частные, а затем и государственные службы исчезновения, которые давали несчастным шанс на спасение. И надо сказать, шанс этот был не таким уж слабым. Если тот или иной человек исчезал, и его не удавалось найти достаточно быстро, большинство инопланетных рас прекращали преследование, хотя формально преступник мог числиться в розыске сколь угодно долго.

Одни лишь дисти не прекращали поисков за давностью лет. Как я уже говорил, таких понятий, как «амнистия», «срок давности» и «прощение», для них не существовало.

Ну а поскольку значительная часть интересов «Третьей династии» по воле случая сосредоточилась на планетах дисти, ее корпоративная служба исчезновений «Прайвэси анлимитед» была одной из лучших в галактике.

Наверное, в моем лице что-то изменилось, поскольку Анетта Соболь сказала:

— Ну, теперь вы понимаете, в чем моя проблема?

— Откровенно говоря, нет, — ответил я. — Вы дочь одного из боссов «Династии». Почему бы вам не обратиться за помощью в «Прайвэси анлимитед»? Как правило, организаторы исчезновения находят жертву значительно скорее, чем специалист со стороны.

Она покачала головой.

— Моя мать не воспользовалась услугами «Прайвэси анлимитед». Она обратилась в какую-то другую службу.

— Вы уверены?

— Да. — Анетта провела ладонью по лбу, поправляя упавшую на глаза прядь. — Дело, видите ли, в том, что моя мать скрывалась не от кого-то, а от моего отца.

Семейное дело… Я старался не лезть в подобные проблемы — слишком уж запутанными и грязными они в конце концов оказывались.

— Тогда, возможно, ваша мать вообще никуда не обращалась, — заявил я. — Для того, чтобы убежать от мужа, достаточно на «челноке» добраться до Луны и пересесть на первый же межзвездный транспорт.

Анетта Соболь скрестила руки на груди:

— Нет, мистер Флинт, вы все-таки не понимаете. Если бы моя мать сделала что-то подобное, отец мог бы найти ее с помощью собственной поисковой службы. Это было бы достаточно просто, и мне не пришлось бы вас беспокоить. Детективы, которых я нанимала, тоже нашли бы ее без труда. Но они не смогли.

— Давайте уточним, — перебил я, стараясь перехватить инициативу. — Это вы разыскиваете свою мать или ваш отец?

— Я.

— Но вы делаете это для него?

Краска бросилась ей в лицо.

— Нет.

— А зачем вам это нужно?

— Повидаться с ней.

Я фыркнул.

— По-моему, вы платите деньги, и немалые. И все это только для того, чтобы сказать: «Здравствуй, мама, как дела?» Если это ваша прихоть, то она стоит непомерно дорого… Кстати, вы не боитесь, что отец узнает о том, что вы затеяли?

— У меня есть свои деньги.

— В самом деле? Собственные деньги, о которых папочка не знает?

— Я уже взрослая. Отец давно меня не контролирует.

— Даже сейчас? Тогда зачем у вас эти штуки под перчатками?

Она бросила быстрый взгляд на свои руки и машинально прикрыла ладонью компьютер и браслет безопасности.

— Я взяла их на всякий случай. Они не имеют никакого отношения ни к моему отцу, ни к его людям.

Я скептически улыбнулся.

— Ваш отец — человек самых широких возможностей. Одна из этих красивых безделушек наверняка используется для того, чтобы следить за вами, куда бы вы ни направились. Если бы моя система безопасности была чуть менее совершенной, ваша передавала бы ему все, что здесь говорится.

Анетта Соболь спрятала руку с электроникой за спину, словно надеясь, что так я скорее забуду о существовании следящих устройств. Однако этот жест лишь напомнил мне, что, когда моя система обезвредила ее браслет безопасности, Анетта никак не отреагировала. Мисс Соболь, бесспорно, была умна, но я все-таки не мог понять ее мотивов.

— Ступайте отсюда, — сказал я. — Поезжайте домой и обратитесь к папочке. А если вам так не хватает семейного тепла, могу посоветовать выйти замуж и нарожать побольше детей. В конце концов, наймите какую-нибудь женщину, чтобы она играла роль вашей матери. Если вам зачем-нибудь нужен генетический код вашей мамы, побеседуйте с вашим семейным врачом: у него должны быть все необходимые сведения — все, что вы желаете знать, и даже то, чего не желаете… И наконец, если вам просто хочется избавиться от опеки отца, не торопитесь швырять миллионы на ветер — попробуйте прежде поговорить с ним по душам. Быть может, он выполнит вашу просьбу, и совершенно бесплатно… — Я немного подумал и добавил: — А если, паче чаяния, вы вознамерились позлить своего отца, то, думаю, своего уже достигли. Об этом, во всяком случае, вы узнаете даже скорее, чем рассчитываете.

Визитерша прищурилась:

— Вы так уверены в себе, мистер Флинт.

— Наверное, это единственное, в чем я могу быть уверен по-настоящему, — ответил я, ожидая, когда девица уйдет.

Но она осталась. Девушка долго смотрела на меня, и в ее глазах я заметил холодность и силу, каких, по правде говоря, не ожидал увидеть. Можно было подумать, что она пытается оценить меня и с каждой минутой все больше убеждается, что я совершенно не тот человек, который ей нужен.

Впрочем, я не имел ничего против. Мне было абсолютно безразлично ее мнение. Мне хотелось лишь одного — чтобы она поскорее перешла к сути дела. Тогда я с чистой совестью мог бы вышвырнуть ее за дверь.

В конце концов Анетта Соболь вздохнула и скривила губы так, словно только что съела что-то очень кислое. Затем она огляделась по сторонам, явно разыскивая второй стул. Но ни кресла, ни даже простого табурета или скамьи в конторе не было — я не люблю, когда мои клиенты сидят. Ни один из них не должен чувствовать себя комфортно в моем присутствии.

— Ну хорошо… — сказала она, и я сразу заметил, что ее голос звучит немного иначе. Теперь в нем появились уверенность и пафос, которых раньше не было или, точнее, которые она ловко скрывала. Я с самого начала знал, что ее бросающаяся в глаза робость, нерешительность и попытки говорить намеками были лишь частью хорошо продуманной игры. Теперь мое подозрение превратилось в уверенность.

— Ну хорошо, — повторила мисс Соболь. — Я пришла к вам только потому, что вы, похоже, единственный, кто способен решить эту проблему.

Я криво ухмыльнулся.

— Вы мне льстите. К тому же не очень умело.

— Боюсь, что это правда, как ни неприятно мне это признавать.

Я покачал головой.

— Поисками Исчезнувших занимаются десятки, если не сотни людей. Конечно, не все они отличаются достаточно высокой квалификацией, но зато большинство из них оценивает свои услуги значительно дешевле, чем я. — Я улыбнулся как можно прохладнее. — Кроме того, у них в конторах есть кресла для посетителей.

— Очевидно, они дорожат своими клиентами. И уважают их больше, чем вы.

— Да, только это делается за счет тех, кого они разыскивают.

— Не стоит вдаваться в вопросы этики… — Она вздохнула. — Впрочем, не стану скрывать: я пришла к вам только потому, что вы, похоже, один из немногих Мастеров, кто имеет хотя бы приблизительное понятие о порядочности.

— Вам нужен порядочный Мастер возвращений? — Почему-то мне не особенно верилось, что женщине с таким властным и сильным голосом нужен человек, который имеет представление об этике и порядочности. — Или это очередной хитрый ход, чтобы заполучить меня?

К моему удивлению, Анетта Соболь улыбнулась. Впечатление было, без преувеличения, потрясающее. Улыбка вернула ее взгляду живость и даже заставила выглядеть еще привлекательнее, чем минуту назад.

— Хитрость и привела меня к вам. Ваш мистер Гоннот, похоже, питает слабость к людям, которые потеряли кого-то из родных.

— Каждый Исчезнувший приходится кому-то родней, — возразил я, хотя эти слова были адресованы, скорее, отсутствующему Гонноту, чем ей. Я примерно представлял, как она могла втереться к нему в доверие, чем сумела подкупить. Похоже, Гонноту следовало срочно вправить мозги, чтобы он перестал посылать ко мне всяких несчастных сироток.

В ответ на мое замечание Анетта только пожала плечами и… преспокойно уселась на край моего стола. За все время, что я занимался своим бизнесом, она была первой и, наверное, последней из клиентов, кто отважился сделать это.

— Да, мне нужен порядочный Мастер возвращений, — повторила она. — Или, по крайней мере, такой, для кого слово «этика» — не пустой звук. И если вы передадите кому-то хоть словечко из того, что я вам расскажу…

Она не договорила, и сделано это было, конечно, намеренно. Очевидно, она рассчитывала, что я воображу себе что-то стократ страшнее, чем то, что она способна выдумать.

Я вздохнул. Эта девчонка — эта женщина — по-видимому, обожала психологические этюды.

— Если вам нужна тайна исповеди — обратитесь к священнику. Если вам нужен специалист, чья профессия требует абсолютной конфиденциальности, сходите к психоаналитику. Что касается меня, то я считаю тайной только то, что, по моему мнению, заслуживает тайны. Девчоночьи секреты не по моей части.

Она сложила руки на коленях.

— Девчоночьи секреты? Не слишком ли Бы суровы в ваших суждениях и выводах?

Я посмотрел на нее — посмотрел снизу вверх, что, разумеется, мне не понравилось. Пока Анетта Соболь сидела на моем столе, психологическое преимущество было на ее стороне. И снова я задумался, действовала ли она по расчету или инстинктивно. Если по расчету, в таком случае она была психологом еще лучшим, чем актрисой. От этой мысли мне даже стало немного не по себе, но я успокоил себя тем, что дочь основателя и фактического главы «Третьей династии» вряд ли могла быть наивной дурочкой.

— Не слишком, потому что от моих выводов, бывает, зависят жизни множества людей, — парировал я.

Она слегка покачала головой, словно мои предыдущие слова о «девчоночьих секретах» все еще мешали ей продолжить. И я ее понимал. Ей было трудно свыкнуться с мыслью, что все, что будет для нее сделано, я буду делать только на своих условиях — или не буду делать вообще.

Я ждал. Мог ждать хоть целый день. Большинство людей не обладает подобной способностью, хотя я и допускаю, что кто-то может быть наделен и большей силой воли, чем я. Впрочем, Анетта Соболь явно не отличалась особым терпением, а может быть, слишком сильно во мне нуждалась. После нескольких секунд напряженного молчания, она пошевелилась, стряхнула с брюк невидимую пылинку, поправила клапан одного из карманов и снова протяжно вздохнула. Потом крепко зажмурилась, словно собираясь с силами. Наконец она открыла глаза и посмотрела на меня в упор.

— Я клон, мистер Флинт.

Я ожидал от нее чего угодно, но только не этого. Мне, во всяком случае, пришлось очень постараться, чтобы ничем не выдать своего удивления.

— И мой отец умирает, — добавила она. При этом она не отрывала взгляда от моего лица, словно испытывала меня.

В ту же секунду для меня все встало на свои места. Я понял, в чем ее проблема. Когда отец умрет, она не сможет унаследовать его состояние. Межзвездный закон отказывал клонам в праве на наследование имущества родственников или, если точнее, доноров генетического материала. Закон этот был принят повсеместно после нескольких случаев, когда клоны, созданные посторонними людьми и выращенные вне рамок семьи, наследовали гигантские состояния. Такое действительно было возможно на протяжении некоторого периода времени, когда технология клонирования уже получила широкое распространение, а основой наследственного права по-прежнему оставалась биологическая идентичность. Это положение, однако, не могло сохраняться долго, и уже довольно скоро были разработаны нормы права, преграждавшие путь к чужому имуществу тем, кто был достаточно ловок, чтобы похитить застрявший в расческе волосок и вырастить из него «наследника».

Суды поддержали новый закон, и с тех пор он исполнялся неукоснительно.

Впрочем, в отдельных случаях клон все-таки мог наследовать имущество своего биологического родственника — донора генетического материала, однако это было сложно, невероятно сложно.

— Ваш отец мог бы изменить завещание в вашу пользу, — сказал я, прекрасно понимая, что мисс Соболь, скорее всего, уже разговаривала с ним на эту тему.

— Слишком поздно, — ответила она. — Мой отец болен уже довольно давно, поэтому любые поправки к завещанию, внесенные на данном этапе, могут быть с легкостью оспорены в суде.

Я хотел спросить, действительно ли Соболь-старший настолько недееспособен, но задал совсем другой вопрос:

— Следовательно, вы не единственный… ребенок?

Мне потребовалось приложить некоторые усилия, чтобы не сказать «единственная копия» или «единственный экземпляр».

— Я единственный клон, — ответила Анетта Соболь. — Меня создали по прямому распоряжению отца, и он сам меня воспитывал. По существу, я являюсь его единственной настоящей дочерью. К сожалению, закон этого не признает и никогда не признает.

— Если все, что вы говорите, верно, тогда мистеру Соболю уже давно следовало подумать о том, чтобы изменить завещание в вашу пользу, — сказал я, но она отмахнулась от меня с таким видом, словно я брякнул несусветную глупость.

Возможно, она была не так уж не права. В конце концов, клон должен был откуда-то взяться, поскольку из генетического материала Соболя-старшего мог появиться только второй Соболь-старший. Следовательно, Анетта была либо копией биологической дочери своего отца, либо копией женщины, найти которую она собиралась с моей помощью. Не исключено, что завещание не было изменено именно потому, что оригинал все еще где-то существовал.

— Моя мать исчезла вместе с законной наследницей, — пояснила Анетта.

Я молчал, и она была вынуждена продолжить:

— Отец давно хотел их разыскать, и моя сестра должна унаследовать все его состояние.

Слово «сестра» неприятно резануло мне слух, хотя я и знал, что клоны часто считали себя близнецами — братьями или сестрами — оригинала. Но на самом деле они ими не являлись. Никто и никогда не воспитывал их в подобном духе и никто их таковыми не считал.

Оригинал получал все, клон — ничего. В лучшем случае он был вынужден довольствоваться ролью бедного родственника, подбирающего крохи со стола.

— И вы разыскиваете свою семью просто так, по доброте сердечной? — спросил я, вложив в свои слова максимум сарказма.

Подобные дела мне уже встречались, и я знал, что там, где были замешаны деньги, люди редко руководствовались бескорыстными побуждениями.

— Нет, — ответила Анетта с удивившей меня прямотой. — Мой отец владеет пятьюдесятью одним процентом акций основного капитала «Третьей династии». Когда он умрет, весь пакет останется внутри корпорации: по правилам, приобретать доли в основном капитале имеют право только самые крупные пайщики. Я не являюсь совладельцем «Династии», но все дело в том, что отец начал готовить меня к управлению корпорацией с самого моего рождения. Его план состоял в том, что мы с сестрой должны руководить «Династией» вместе: я — делами, она — капиталом.

Что ж, даже я не мог не признать, что в таком решении был определенный смысл.

— Вот почему я должна найти ее, мистер Флинт, найти до того, как отец умрет и его акции поступят в распоряжение пайщиков корпорации. Я должна найти ее, чтобы жить той жизнью, для которой меня готовили.

Девчонка права, разумеется, но мне от этого было ничуть не легче. Я ненавидел подобные дела. Кроме того, ситуация, которую обрисовала Анетта, требовала удвоить, а то и утроить мои обычные меры предосторожности — слишком большой куш поставлен на карту. Даже обычных клиентов я проверял тщательнейшим образом, и если у меня возникало хоть малейшее сомнение в их правдивости, я отказывался от дела. Как и в том случае, если действия клиента могли угрожать жизни или благополучию Исчезнувшего. Но если мне удавалось установить, что причины, побудившей человека скрываться, более не существует, и если я был уверен, что успех моего поиска принесет Исчезнувшему пользу или, по крайней мере, не повредит ему — тогда я брался за расследование.

В данном случае выгода для Исчезнувшего налицо. Правда, с формальной точки зрения основной наследницей являлась сестра Анетты, однако, если не по совести, то по закону, кое-что перепадало и ее матери. Кроме того, — если верить Анетте, — сама причина, побудившая скрываться, обещала в ближайшее время перестать существовать.

— Значит, ваш отец завещал все свое состояние исчезнувшему ребенку? — уточнил я.

Анетта Соболь кивнула.

— Тогда почему он не пытался разыскать свою дочь сам?

— Отец считал, что она объявится, как только услышит о его смерти.

Пожалуй… хотя многое зависело от того, куда именно предпочла бежать мать Анетты. Однако биологическая дочь Соболя-старшего могла и не знать об обстоятельствах своего происхождения, а если ее мать умерла, то просветить девушку на сей счет было просто некому.

— Если я найду вашу мать, попытается ли отец причинить ей вред? — напрямик спросил я.

— Нет, — ответила Анетта. — Отец не смог бы, даже если бы захотел. Он слишком болен. Если желаете, я могу переслать вам подробный отчет о состоянии его здоровья.

Проверить это — как, впрочем, и многое другое, — разумеется, необходимо. Я знал это так же твердо, как и то, что на присланные Анеттой отчеты полностью полагаться нельзя. Я использую свои каналы, благо у меня есть средства и способы…

Стоп, перебил я сам себя. Неужели я все-таки решил взяться за это дело?

Да, тут же ответил я себе. Я слишком заинтригован, чтобы отказаться. И каким бы запутанным и сложным ни казалось начало, я непременно доведу это дело до конца.

— Для того, чтобы принимать решения, не обязательно обладать железным здоровьем и бычьей силой, — сказал я. — Достаточно иметь ясный ум и деньги, а у вашего отца и того, и другого должно быть в избытке. Он может нанять исполнителей, которые сделают все, что он пожелает.

— Не исключено, но маловероятно, — заметила Анетта. — Ведь я контролирую все его сделки. Любой исходящий от отца приказ или просьба в обязательном порядке попадает ко мне на стол или доводится до моего сведения иными способами.

Любопытно, подумал я. Означает ли это, что Анетта шпионит за собственным отцом? Быть может, она начинает потихоньку прибирать корпорацию к рукам, не дожидаясь его смерти? Что-то мне в этом не нравилось, хотя со стороны все выглядело логично и связно. Ладно, проверим и это…

— Где ваш значок клона? — спросил я, и Анетта нахмурилась. Вопрос был откровенно бестактным, если не сказать — оскорбительным.

Все-таки она приподняла сзади свою гриву, и я увидел чуть ниже затылка маленькую восьмерку, на которой не росли волосы. Эпителий в этом месте был изменен даже не на клеточном, а на молекулярном уровне, так что вытравить клеймо было невозможно. Даже если бы Анетта сделала пересадку кожи, крошечная цифра восемь проявилась бы вновь.

— А куда девались предыдущие семеро? — спросил я.

Анетта выпустила волосы, и они снова рассыпались по ее спине и плечам.

— Не удались, — коротко ответила она.

Это было по меньшей мере необычно, а все необычное в подобном деле вызывало подозрение, и я мысленно сделал еще одну зарубку на память.

Анетта словно подслушала мои мысли:

— Когда моя мать исчезла, она была беременна. Незадолго до этого ей делали пункцию плодного пузыря, и меня клонировали на основе отмерших клеток, найденных в околоплодных водах.

— Это были клетки матери или ребенка?

— Ребенка. В лаборатории это специально проверяли. Правда, прошло довольно много времени, прежде чем нашли клетку с неповрежденной генной структурой.

Звучало вполне правдоподобно, но я не был специалистом в данной области. Значит, и это тоже предстояло проверить.

— Должно быть, ваш отец очень хотел иметь дочь, — заметил я.

Анетта кивнула.

— Странно, что он не изменил завещание в вашу пользу, — продолжил я с наигранной задумчивостью.

Ее плечи слегка поникли.

— Отец боялся, что изменения, которые он сделает, будут слишком уязвимы с точки зрения закона, и считал, что я могу потерять все, если кто-то станет оспаривать их в судебном порядке.

— И поэтому он сделал так, чтобы вы все потеряли без всякой судебной волокиты?

Она вспыхнула, но справилась с собой.

— Нет! Отец очень хотел, чтобы после его смерти семья снова воссоединилась. И еще он хотел, чтобы мы с сестрой вместе…

— Так он говорит…

— Да, так он говорит. — Анетта нервным жестом провела рукой по волосам. — Мне кажется, отец надеется, что сестра уступит компанию мне. За определенный процент от прибыли, разумеется.

Это была, пожалуй, единственная лазейка в законе о наследовании по биологическому признаку. Клон мог вступить во владение наследуемым имуществом только в том случае, если оно переходило к нему непосредственно от донора генетического материала. Если, конечно, упомянутый донор не скончался при загадочных обстоятельствах. Впрочем, вариант, когда донор «уступал», как выразилась Анетта, свое имущество клону еще при жизни, тоже возможен, хотя лично я видел здесь некоторые нюансы, требующие особой ясности.

— Иными словами, вы охотитесь за деньгами сестры?

Я все еще пытался выпутаться из этого дела, которое засасывало меня все глубже.

— Вы ведь наверняка не верите в любовь, — насмешливо ответила она.

Анетта была права — в бескорыстное чувство я действительно не верил.

— Кроме того, — добавила она, — у меня есть собственный капитал. С отцовским наследством его, конечно, и сравнивать нельзя, однако этих денег вполне достаточно, чтобы я могла ни в чем себе не отказывать. И как бы плохо вы ни думали о моем отце, это он для меня сделал. Что касается матери и сестры, то… я разыскиваю их не ради себя или их самих, а ради корпорации. Я хочу, чтобы «Третья династия» осталась нашим семейным предприятием, и буду руководить ею так, как меня учили. А чтобы эти желания осуществились, я должна найти мать. Похоже, иного выхода у меня просто нет.

Что ж, причина казалась не очень красивой, но с течением лет я убедился, что именно корыстные мотивы чаще всего являются самыми честными. Впрочем, даже теперь я не собирался верить мисс Соболь на слово. Сто раз отмерить и только потом, может быть, отрезать — этим правилом я руководствовался всю жизнь. Не собирался я нарушать его и сейчас.

— Для начала вы заплатите мне два миллиона кредитов, — сказал я. — Это мой предварительный гонорар, и если вам повезет, все расследование уложится в эту сумму. Кроме этого, мы с вами заключим контракт. Полную версию я отправлю вашему поверенному, но сначала позвольте мне вкратце ознакомить вас с основными положениями…

Анетта Соболь кивнула, и я начал цитировать по памяти главные пункты договора — так я делал всегда, чтобы клиент впоследствии не мог сказать, будто я ввел его в заблуждение.

— Я имею право аннулировать контракт в любое время и по любой причине. Вы не можете разорвать сделку до тех пор, пока Исчезнувший не будет найден или пока я не приду к заключению, что для исчезновения имелись веские причины, которые продолжают действовать. Вы, а не я, являетесь официальным ответчиком по всем судебным искам, являющимся следствием любых неправомерных действий и преступлений, к которым ход данного расследования может вынудить третьи лица. Вы обязуетесь оплачивать мои текущие расходы немедленно по представлении счета, а также выплачивать мне ежедневное вознаграждение. При отказе сделать это расследование прекращается, но если мне станет известно, что вы намеренно приостановили ассигнования с целью помешать мне довести дело до конца, вам придется выплатить мне неустойку в размере десяти миллионов кредитов. Поиск Исчезнувшей — предположительно, вашей матери — я начну только после того, как проверю ваше досье. В случае, если еще до начала расследования я приду к выводу, что вы как клиент не заслуживаете моего доверия, я возвращаю вам половину предварительного гонорара… — Я сделал небольшую паузу, чтобы перевести дух. — Там есть и другие любопытные пункты, но я перечислил основные. Итак, вас устраивают мои условия?

— Да.

— В таком случае я начну работать, как только получу задаток.

— Назовите мне номер вашего счета, и я немедленно переведу на него два миллиона кредитов.

Я протянул Анетте свою единственную пластиковую карточку, где был вытиснен номер моего счета условного депонирования[9]. Этот счет являлся прикрытием для полутора десятка других счетов, но ей вовсе не обязательно было об этом знать. Даже мои деньги никогда не поступали ко мне по прямым каналам — тот, кто умеет разыскивать Исчезнувших, сам может заставить исчезнуть некоторые предметы.

— Если вы пожелаете срочно со мной связаться, — сказал я, — переведите на этот счет шестьсот семьдесят три кредита.

— Странная сумма, — заметила Анетта.

Я кивнул. Число шестьсот семьдесят три, выбранное по случайной схеме, отныне становилось личным номером Анетты Соболь. Подобный номер получал каждый из моих клиентов. Даже теперь бывшие клиенты иногда присылали мне на счет условленную сумму, чтобы связаться со мной по какому-нибудь важному вопросу. Система была простой, но действенной.

— Получив указанную сумму, я свяжусь с вами через банковский компьютер. Должен предупредить, однако, что проделывать эти манипуляции без веских причин — например, просто потому, что вам захотелось проверить, как продвигается расследование — не стоит. Только в случае возникновения чрезвычайных обстоятельств. О ходе расследования я сам буду информировать вас в конце каждой недели.

— А если у меня возникнут вопросы?

— Приберегите их на потом.

— А вдруг я смогу чем-то помочь?

— Свяжитесь со мной по электронной почте. — Я поднялся. Анетта Соболь внимательно следила за мной, и в ее глазах снова появился странный блеск.

— Прошу извинить, но у меня еще много дел, — сказал я. — Я свяжусь с вами, когда буду готов начать расследование.

Она тоже встала.

— Как вы думаете, сколько времени может занять поиск?

— Понятия не имею, — ответил я. — Все зависит от того, как много вы от меня скрыли.

Глава 4.

Клиенты никогда не говорят всей правды. Никогда, как бы я ни настаивал, как бы ни убеждал их, насколько это важно для успеха поиска. Похоже, склонность ко лжи заложена в натуре человеческой со времен адамовых; у меня, во всяком случае, еще не было клиента, который мог бы удержаться и не солгать хотя бы по мелочам. Я говорю вовсе не о добросовестном заблуждении, я имею в виду сознательную ложь, причиной которой могут стать стыд, чувство неловкости и десятки других столь же «объективных» причин. Что касалось Анетты Соболь, то, учитывая обстоятельства ее появления на свет и дальнейшей жизни, похоже было, что она сказала мне довольно много неправды. Я ее не осуждал, нет, в конце концов, я и сам не без греха, однако мне было очень важно, какая часть этой лжи имеет прямое отношение к делу. А чтобы это выяснить, требовалось отдельное маленькое расследование.

Надо сказать, что, несмотря на таинственный ореол, который окружает людей моей профессии, большую часть расследования мы проводим, используя официально опубликованные сообщения и документы. Правда, для страховки при этом приходится пользоваться фальшивым идентификационным кодом, поскольку многие дела по разным причинам заканчиваются, не успев толком начаться, и вовсе незачем оставлять следы, которые могут привести к объекту поиска или к самому Мастеру возвращений. Ведь если Охотник все еще разыскивает Исчезнувшего, он сразу засечет любую подозрительную активность, проявленную частным лицом. Хуже того, сумев поставить правильные вопросы и получить правильные ответы, я могу невольно помочь Охотнику добраться до своей жертвы.

Другое дело — запросы общественных учреждений и институтов. Они не вызовут подозрений ни у кого, поскольку Исчезнувшие зачастую бывают довольно знамениты или становятся таковыми после того, как пропали. О них пишут сочинения сотни школьников, готовят рефераты десятки студентов, не говоря уже о сетевых видеогазетах, которые обожают десятилетиями муссировать выигрышные темы и воскрешать давно забытые сенсации.

Моя любимая поисковая база находилась не так уж далеко от конторы. Это место нравится мне уже тем, что там готовят едва ли не самую вкусную в Армстронге еду, к тому же порции здесь поистине гаргантюанские.

Впрочем, в баре «Брауни» иначе и быть не могло, поскольку на протяжении многих лет он остается единственным местом в округе, где продают марихуану, запеченную в булочки, и особые шоколадные пирожные «Брауни», которые и дали бару название. Посетители покупают эту выпечку и подолгу сидят за столиками, оставив в кассе сотни кредитов. Здесь всегда спокойно и тихо — марихуанщики, похоже, любят покой и комфорт гораздо больше, чем потребители других расслабляющих наркотиков.

Кстати, наркотики, предназначенные для отдыха, легально разрешены на Луне, как, впрочем, и многое другое. Первые поселенцы прибыли сюда в поисках чего-то неуловимого — некоей абстракции, которую они называли «свободой от организованного принуждения». С тех пор прошло много времени; некоторые модели поведения снова признаны противоречащими закону, иные были просто забыты, однако большая их часть оказалась на удивление живучей, так что на данный момент единственными запрещенными наркотиками в Армстронге считаются те, которые влияют на качество воздуха под куполом. Вещества от никотина до опиума разрешены законом, если только человек не пытается их курить.

В «Брауни» к случайным посетителям относятся так же предупредительно и внимательно, как и к завсегдатаям. В отличие от большинства наркобаров там обслуживают даже тех, кто не употребляет марихуану, а заходит просто посидеть. Внутреннее пространство заведения разделено на несколько частей. Первая — так называемый Большой зал — предназначена для больших групп числом свыше десяти человек. Как правило, это постоянные клиенты; они приходят в бар большими компаниями, часами сидят за столиками, едят, хихикают и нередко расползаются по домам на четвереньках.

Вторая часть по размерам даже превосходит первую, но кажется меньше благодаря уютным кабинкам на двух или четырех человек. Клиенты практически не видят друг друга, а если какая-нибудь компания слишком расшумится, открытая часть кабинки закрывается плотной шторой, превращающей даже самый громкий смех в чуть слышный шепот.

Но больше всего мне нравится третий зал, который также разделен на секции, однако значительно меньше и уютней, да и компаний, которые способны подолгу сидеть за столом, здесь практически не бывает. Этот зал предназначен для клиентов-одиночек из числа постоянных посетителей, которые заскакивают сюда вечером или в середине рабочего дня, чтобы заказать одно-два фирменных пирожных и снять накопившееся напряжение. Большинство никуда не уходит и продолжает работать прямо за столиками, для чего в зале созданы все условия. Здесь тихо, как в церкви, а каждая кабинка оборудована электрической розеткой и портом для подключения к Сети.

Пользоваться портом можно бесплатно, но информация все же стоит денег. Сервер, к которому подключены разъемы, взимает плату за каждый час работы, зато с его помощью я могу путешествовать по любым Сетям, используя идентификационный код бара. Мне такое на руку — благодаря этому обстоятельству вычислить, от кого исходит запрос, практически невозможно.

В тот день я занял свою любимую кабинку в глубине зала, отделанную имитирующим натуральное дерево высококачественным пластиком. Такой пластик способен ввести в заблуждение большинство людей, только не меня. Я-то знаю, что «Брауни» не приносит столько прибыли, чтобы его владельцы могли позволить себе импортировать с Земли настоящие деревянные панели. Кроме того, только глупец стал бы отделывать дорогостоящей древесиной бар для наркоманов. Впрочем, по большому счету, мне все равно, дерево это или пластик. Главное, здесь мне никто не мешает, поэтому, усевшись по-турецки на подушку на полу, я заказал жаркое из индейки (здесь оно настоящее, а не из осточертевшей сои) и подключился к Сети.

Экраном мне служила поверхность стола, куда была вмонтирована клавиатура. Мне приходилось слышать, как другие посетители бара жаловались, что здесь им приходится читать появляющиеся на экране сообщения, но мне это, наоборот, нравилось.

Свой поиск я начал с Анетты Соболь, а заодно решил просмотреть сведения о ее семье. Нужную информацию я нашел довольно быстро — жизнь моей клиентки была объектом пристального внимания большинства сетевых таблоидов, однако, к моему удивлению, ни одна электронная газета не упоминала о том, что Анетта — клон. Еще я выяснил: ей исполнилось двадцать девять лет — на восемь — десять лет больше, чем девице можно было дать с первого взгляда. Скорее всего, она столь молодо выглядела благодаря хирургическому вмешательству на клеточном уровне, а это, в свою очередь, означало, что Анетта Соболь до самой смерти останется юной.

Достойный внимания факт. Если сестра Анетты еще жива, то должна выглядеть старше своей копии.

В отцовской корпорации Анетта работала с двадцати лет. Ее коэффициент интеллекта был, разумеется, очень высок (расширенное хирургическое вмешательство, как утверждали бульварные газетенки), поэтому меня нисколько не удивило, что она сумела, работая в фирме, попутно закончить сначала Гарвард, а затем Кембридж. Докторскую диссертацию она защитила в Межпланетной школе делового администрирования в Исламабаде, когда ей исполнилось двадцать пять. Последние два года она целиком посвятила работе в «Третьей династии», причем, начав с должности менеджера нижнего звена, сумела очень быстро подняться до управленца высшего уровня.

Согласно последним имевшимся в Сети данным, Анетта Соболь являлась главной и единственной помощницей своего отца.

Похоже, подумал я, мне удалось обнаружить Ложь Номер Один. Анетта действовала по поручению отца, как я и подозревал с самого начала, а не сама по себе, в чем она пыталась меня уверить. И искала она вовсе не мать, а единственную законную наследницу Соболя-старшего.

Как к этому относиться, я пока не знал. Для начала мне необходимо было убедиться, что оригинал — сестра Анетты — действительно наследует империю отца. Если нет, расследование теряло всякий смысл, и мне не оставалось ничего другого, кроме как отказаться от дела.

Но принимать окончательное решение я, разумеется, не торопился. Мне предстояло много работы, и стало быть, ожидало немало удивительных и странных фактов.

Проверив сведения, относящиеся к отцу Анетты, я узнал, что Карсон Соболь так и не женился во второй раз, хотя после исчезновения законной супруги встречался со множеством красивейших женщин. Все они были примерно его ровесницами — отец Анетты никогда не крутил амуры с молоденькими девицами. Большинство дам были весьма состоятельны, многие даже владели крупными компаниями. Правда, на протяжении нескольких лет Карсон Соболь водил дружбу со знаменитой бродвейской звездой; он даже финансировал некоторые постановки. Однако и эта связь угасла, как и прочие, тихо-мирно, без всякого скандала.

Это, в свою очередь, означало, что я наткнулся на Ложь Номер Два. Человек, который обращался с женой так плохо, что в конце концов она сбежала в неизвестном направлении, просто обязан был терроризировать своих временных подружек. Как бы хорошо он это ни скрывал, факты рано или поздно выплыли бы на свет Божий. Хоть одна из его женщин проговорилась бы. Это законы статистики.

Но ничего такого я не нашел — ни одной статьи о скандале, где был бы замешан Карсон Соболь и его любовница. Правда, одна из видеогазет как будто на полном серьезе утверждала: жена Карсона Соболя сбежала от него, не выдержав побоев. Однако, зная, как работают журналисты из «желтой прессы», я был уверен: после исчезновения миссис Соболь они должны были из кожи вон лезть, чтобы раскопать новые свидетельства необузданности и жестокости мегамагната. А раскопав, не преминули бы раструбить об этом на всю галактику.

Но ни один папарацци, ни один пронырливый писака из видеотаблоида этого не сделал.

Я сознавал, однако, что все мои догадки основываются на минимуме информации, поскольку большая часть найденных мною статей была посвящена не семье и не любовным похождениям Карсона Соболя, а «Третьей династии» — ее экономическому росту и широкой межпланетной экспансии, включавшей миры, куда никогда прежде не ступала нога человека. Именно эта корпорация первой завязала деловые отношения с уингами, фетрер, чичерами и эйдеями. Она построила первые заводы на Корсве и сразу закрыла их, когда выяснилось, что уинги, являвшиеся доминирующей формой жизни на этой планете, не понимают — и, по-видимому, никогда не смогут понять — тех принципов, на которых зиждется бизнес в земном, человеческом понимании этого слова.

При мысли о Корсве я невольно вздрогнул. Если ко мне обращались с просьбой найти близкого родственника, который попал к уин-гам, я отказывался от дела сразу. Уинги забирали людей в качестве компенсации за причиненный вред или невыплаченный долг, после чего эти несчастные становились членами их семей. За самые страшные преступления уинги требовали отдать им старшего ребенка; но обычно они отнимали младенцев, принадлежащих к семье преступника, сразу после рождения и воспитывали на свой манер. Гораздо реже они уводили подростков или взрослых и уж в исключительных случаях посягали на целую группу.

Таким образом, поиск людей, оказавшихся в лапах уингов, не имел шансов на успех. Те, кто попал на Корсве во младенчестве, считали себя уингами и не могли адаптироваться к жизни среди людей. Те, кого уинги взяли к себе подростками, были морально сломлены и психологически изуродованы почти до неузнаваемости. Те, кто попал туда уже в зрелом возрасте, только и мечтали о побеге, и иногда — очень редко — возвращались. Тем самым они подписывали смертный приговор всей своей семье или, еще хуже, обрекали целое поколение потомков на то, чтобы быть похищенными уингами.

Впрочем, подумал я с облегчением, обычаи уингов не имели никакого отношения к делу Анетты Соболь. Несмотря на то, что в свое время «Третья династия» вынуждена была закрыть свои заводы на Корсве, никаких санкций со стороны уингов не последовало, а может, корпорации удалось каким-то хитрым способом замять скандал и избежать обычной платы за оскорбление. Ведь закрытие заводов было расценено уингами именно как оскорбление — они решили, что люди считают их недостаточно разумными существами. Какой это способ, я догадывался: скорее всего, уинги получили свою «компенсацию», но, как обычно, тот, кто отправился к ним на вечное поселение, вряд ли был в чем-то виноват. Убедиться в достоверности своей догадки я не мог: все, относящееся к этому делу, наверняка было засекречено; а корпорации, как известно, умеют хранить секреты получше спецслужб.

Как бы там ни было, для «Третьей династии» в целом и для ее владельцев в частности все закончилось более или менее благополучно, и удивляться этому не приходилось. Мегакорпорация вела дела почти со всеми разумными расами в галактике, не исключая самых неконтактных и не похожих на нас, для чего в ее составе был образован обширный отдел, накопивший в данной области колоссальный практический опыт. Возможно, сотрудникам этого подразделения в конце концов удалось проявить чудеса дипломатии и каким-то образом умиротворить уингов. Но, скорее всего, здесь не обошлось без промахов.

Не исключено, что одной из таких ошибок было исчезновение Сильвии Соболь, которое доставило немало хлопот как ее мужу, так и всей корпорации «Третья династия». Видео- и сетевые газеты, таблоиды и прочие средства массовой информации устроили за Карсоном Соболем настоящую охоту, но главное, они разнесли новость по всей галактике, что отрицательно сказалось на деловых отношениях корпорации с целым рядом разумных рас, в особенности — с альтаденцами. Альтаденцы органически не переносят насилия, и тот факт, что глава «Третьей династии» был обвинен прессой в жестоком обращении с женой, едва не стоил корпорации всех размещенных на Альтадене капиталов.

Продолжая свои исследования, я узнал, что исчезновение Сильвии явилось для всех полной неожиданностью. Впрочем, сам ее брак с Карсоном считался в свое время сенсацией. До замужества Сильвия Соболь жила в Европе и занимала видное положение в кругах высшей аристократии Старого Света. Своей популярностью и известностью она была обязана, в основном, широкой благотворительности и редкой красоте, а отнюдь не деловой хватке. Бизнес ее не интересовал, да, наверное, и не мог интересовать, поскольку происходила она из старинного рода, кичившегося своими многовековыми традициями и родственными связями с несколькими все еще существующими европейскими монархиями. Считалось, что Сильвия должна выйти замуж за человека своего круга, поэтому союз с промышленником, — хоть и преуспевающим, — безусловно, являлся мезальянсом с точки зрения ее аристократических родственников.

Но она все же предпочла Карсона Соболя, что свидетельствовало если не о силе духа, то, по крайней мере, об изрядном упрямстве юной Сильвии. А давление на строптивицу было массированным, ведь ее избранник зарекомендовал себя не просто нуворишем, не просто выскочкой, но и человеком, чья деловая активность в немалой степени способствовала оттоку капиталов из стран, с которыми были связаны родители Сильвии, и перенаправлению их в космос.

Сам Карсон Соболь тоже был человеком сложным и противоречивым. И с его стороны подобный брак выглядел, пожалуй, довольно странным, но — если судить по старой видеохронике, которую я бегло просмотрел — ничего из ряда вон в нем не усматривалось. У меня, во всяком случае, сложилось впечатление, что эти двое любили друг друга крепко и горячо, любили по-настоящему…

Кто-то тронул меня за плечо, и я невольно вздрогнул. Оглянувшись, я увидел Лиз — официантку, которая принесла мне большую порцию жаркого из индейки.

— Не хотелось ставить ее на вашу работу, — сказала она.

— Ничего страшного, поставьте вот здесь, — ответил я, указывая на свободное место рядом с экраном. Лиз расправила салфетку, положила на нее прибор и поставила тарелку. От горячего жаркого поднимался пар, пространство кабинки мгновенно заполнилось дразнящими запахами черных бобов, перца и подливки. Этот запах был таким аппетитным, что у меня потекли слюнки.

Лиз показала пальцем на одну из движущихся картинок на экране-столешнице.

— Я помню, как это происходило, — сказала она. — Я тогда жила в Вене, и мои сограждане считали, что она опозорила свою семью.

Я поднял голову. Лиз была старше меня, к тому же она зарабатывала не так много, чтобы сделать операцию, замедляющую старение. В уголках ее глаз прятались «гусиные лапки» морщин, а ненакрашенные губы казались почти бесцветными.

— Все с самого начала говорили, что этим дело и кончится, — добавила Лиз. — Что Сильва уйдет от него… Так оно и получилось. Она сбежала от этого буйвола, оставила только записку…

— Какую записку? — спросил я небрежно. До записки я пока не добрался.

— Дословно я, конечно, не помню… — Лиз слегка наморщила бледный лоб. — Кажется, она писала, что у «Династии» длинные руки и что она не может и не хочет бороться с ней открыто. Одну фразу я запомнила хорошо. «Я уезжаю туда, где ты никогда меня не найдешь. Может быть, тогда я смогу прожить остаток моих дней спокойно…» Думаю, если бы Сильва не сбежала, он бы забил ее до смерти… — Лиз смущенно улыбнулась. — Извините, если я вам помешала. Просто в те времена мне было совершенно нечем заняться, кроме как изучать жизнь тех, кто был богаче и интереснее меня.

— А теперь? — спросил я.

Она неуверенно пожала плечами.

— Не знаю… С годами я поняла, что каждый человек интересен по-своему. Главное, нельзя опускать руки, нужно стараться что-то сделать с собой, со своей жизнью. А если стараешься по-настоящему, в конце концов что-нибудь обязательно получится…

Я кивнул. Я любил бар «Брауни» еще и потому, что часто встречал здесь людей, похожих на Лиз.

— Хотите что-нибудь выпить? — спросила она.

— Принесите, пожалуйста, минеральной воды.

— Хорошо, сейчас, — сказала Лиз и вышла.

Когда она принесла воду, я успел добраться до прощального послания Сильвии Соболь своему мужу. Оно попало практически во все средства массовой информации — равно как и крупнозернистый черно-белый фильм, снятый скрытой камерой. Пленка запечатлела настоящее избиение — ничего подобного мне еще видеть не приходилось. Правда, лица мужчины и женщины на пленке оказались размытыми, зато удары кулаками, ногами и всем, что попадалось под руку, были видны отчетливо. Мужчина колотил женщину до тех пор, пока та не упала без чувств. Потом он выпил стакан воды из графина на каминной полке и вышел.

Как ни странно, я не нашел в газетных отчетах ни одного упоминания о беременности Сильвии. Зато за шесть месяцев до ее исчезновения все средства массовой информации опубликовали сообщение о рождении Анетты.

Это была Ложь Номер Три. Во всяком случае, в разговоре со мной Анетта сказала, что, когда ее мать исчезла, она уже — или еще — носила под сердцем дитя. Возможно, девица солгала. Возможно, так оно и случилось, просто кто-то изменил соответствующую запись в свидетельстве о рождении либо до, либо сразу после того, как был выращен клон. При мысли об этом, у меня мороз пробежал по коже, но я сумел справиться с собой и стал думать только о деле, не отвлекаясь на этическую сторону вопроса. Я знал, что сообщения о «рождении» Анетты непременно должны были появиться в прессе, так как в противном случае обман раскрыли бы очень быстро. Но если сведения о ее якобы «появлении на свет» опубликовали до того, как в лаборатории клонирования был выращен поддельный ребенок Карсона Соболя, следовательно, магнат предвидел исчезновение жены или, по крайней мере, осуществлял какой-то свой план. В случае же, если объяснять существование клона пришлось задним числом, секретарю «Династии» по связям с прессой достаточно было просто объявить журналистам, что папарацци проглядели это событие, гоняясь за другими сенсациями. И, скорее всего, это сошло бы Карсону Соболю с рук.

На всякий случай я просмотрел еще несколько газет и кадров видеохроники, но не нашел ничего нового или интересного. А это означало: настала пора выяснить, что же стоит за этими официальными сообщениями на самом деле. Когда я буду точно знать, в чем солгала мне Анетта Соболь, я встречусь с ней и попробую разобраться, почему она это сделала.

И только потом, может быть, попробую отыскать ее мать.

Глава 5.

Я связался с Анеттой, и мы договорились встретиться у нее. Как я и предполагал, она остановилась в самом современном и дорогом отеле Армстронга, находившемся в новом районе, который был пристроен к главному куполу несколько лет назад. Само его строительство вызвало жаркие споры и даже демонстрации протеста. Большинство коренных жителей Армстронга до сих пор уверены, что в снижении качества воздуха виноват этот «довесок» к главному куполу, увеличивший нагрузку на и без того дряхлые регенераторы и фильтро-вентиляционные станции. На самом деле все обстояло с точностью до наоборот — новый район был оборудован самыми современными средствами регенерации и очистки воздуха, поэтому после того, как он был сдан в эксплуатацию, в другие части купола стало поступать даже больше кислорода, чем раньше. Я знаю это совершенно точно, но предпочитаю держать свои соображения при себе. Для большинства жителей Армстронга это вопрос принципа, поэтому, как только речь заходит о новом районе, эмоции берут верх, а цифры и логика оказываются бессильны.

Впрочем, когда я сам попал в это место, в моем сердце неожиданно проснулась необъяснимая неприязнь к этому «городу в городе». Здесь меня со всех сторон окружали новенькие, с иголочки, здания, выстроенные из какого-то особого, суперсовременного материала бежевого цвета, обладающего такими свойствами и характеристиками, о которых тридцать лет назад нельзя было и мечтать. Кроме всего прочего, этот материал считался более долговечным, чем пермапластик, что, наверное, справедливо, но проверять это у меня не было ни возможности, ни особенного желания. Почему-то я оставался в уверенности, что лет через тридцать или пятьдесят этот квартал окажется таким же пыльным, вонючим и грязным, как тот, где разместил свою контору я.

Но покамест здесь все источало свежесть и чистоту — начиная с воздуха и заканчивая окружавшими меня четырехэтажными домами с широкими панорамными окнами, обращенными, главным образом, в сторону стены купола, которая была здесь кристально-прозрачной благодаря системе самоочистки. Во всяком случае, на ней — в отличие от остальных районов Армстронга — не было ни царапин, ни пыли, которая скапливалась с внешней стороны купола и буквально на глазах ползла вверх по стене, загораживая обзор. Проектировщики, несомненно, заранее продумали такое расположение окон, чтобы будущим жителям новых домов и постояльцам отелей было удобнее любоваться лунными пейзажами; не предусмотрели они лишь того, сколь быстро это надоедает. Окрестности Армстронга — как и вся остальная поверхность Луны — безжизненны, мрачны и унылы; стоит пройти ощущению новизны, и один вид лунных цирков, остроконечных скал и голых каменистых равнин начинает нагонять на человека смертную тоску. Нужно прожить на Луне несколько лет, прежде чем глаз начинает различать своеобразную красоту застывших лунных пейзажей.

Отель, где остановилась Анетта Соболь, представлял собой массивное пятиэтажное здание, окна которого были сделаны из стекла с односторонней поляризацией. Никто не мог заглянуть в номер снаружи, зато изнутри окна были совершенно прозрачны. Отель принадлежал компании, которая, как я узнал накануне, являлась дочерним предприятием «Третьей династии», так что Анетта, похоже, вовсе не старалась скрыть от отца свои планы. Я, во всяком случае, не заметил, чтобы она принимала какие-то меры предосторожности.

Вестибюль отеля оказался на удивление просторным, а от обстановки так и веяло роскошью и каким-то старомодным уютом. Стены здесь представляли собой огромные экраны, на которых медленно сменяли друг друга живописные виды со всех уголков галактики. Когда этот отель только открывался, местные газеты писали, что один и тот же вид используется системой видеообоев не чаще одного раза в два месяца. Помнится, еще тогда я задумался, каково это — работать в таком месте, которое каждое утро выглядит иначе, чем накануне вечером, но потом решил, что не хочу этого знать.

Кресла и диваны в вестибюле были мягкого серого цвета; откуда-то доносилась приглушенная музыка, а постояльцы сидели живописными группками, словно позируя для рекламной брошюры. Я спросил у администратора, как мне отыскать Анетту Соболь, и коридорный провел меня в уютный конференц-зал.

Я не сомневался, что помещение прослушивается, однако это меня не беспокоило. На данном этапе расследования мне нечего было скрывать. Секреты любила Анетта, но если она действительно хотела что-то утаить от отца, которому фактически принадлежал отель, то конфиденциальность — ее забота.

К моему удивлению, она уже ждала меня в конференц-зале. Сегодня на ней красовалось восхитительное платье — голубое, почти прозрачное и такое тонкое, что мне оставалось только спрашивать себя, как оно не рвется при каждом движении. Волосы Анетта зачесала наверх и заколола бриллиантовыми шпильками. Россыпь приклеенных к коже мелких бриллиантов блестела под бровями и спускалась на скулы. Общее впечатление получалось довольно сильным, однако ничего другого я и не ожидал. Плечи у Анетты были прямыми и широкими, поэтому казалось, что платье, которое свисало с них свободными складками, вовсе ничего не весит. Разрезы на рукавах и подоле обнажали крепкие, тренированные мышцы рук и ног. Иными словами, Анетта была сродни бриллиантам, которые носила — ослепительно красива и хрупка с виду, но необыкновенно тверда.

— Вы уже что-нибудь выяснили? — спросила она вместо приветствия.

Я плотно закрыл за собой дверь и, подойдя к стойке бара, налил бокал воды из хрустального графина. В центре зала стоял стол, сделанный, по всей видимости, из самого что ни на есть натурального дерева, по обеим сторонам которого выстроились в ряд такие же стулья. В стол был вмонтирован компьютер; его экран с полутораметровой диагональю крепился к стене и располагался рядом с выходившим в вестибюль отеля окном с односторонней прозрачностью.

Облокотившись на стойку, я поднес к губам бокал. Как и все на Луне, он был достаточно массивным, сделанным из толстого хрустального стекла ручной огранки.

— Завещание вашего отца распространили по всем электронным сетям три года назад, — заявил я.

Она кивнула:

— Это обычная практика. Руководство крупных компаний всегда поступает таким образом, чтобы успокоить акционеров.

— Я знаю, но, как правило, подобные документы публикуются после смерти главы корпорации, а не до нее.

Она улыбнулась чуть заметно и, как мне показалось, покровительственно:

— В небольших компаниях — да, но в таких гигантах, как «Третья династия», требования совершенно иные. Держатели крупных пакетов акций обязаны довести свою последнюю волю до сведения акционеров, даже если магнатам еще далеко до смерти. Если бы вы были повнимательнее, мистер Флинт, то знали бы, что все крупные акционеры нашей корпорации давно опубликовали свои завещания.

Я пропустил шпильку мимо ушей. Конечно, я ознакомился с завещаниями других пайщиков «Третьей династии», однако Анетте Соболь было вовсе не обязательно об этом знать. На самом деле я искал в Сетях хотя бы намек на то, что Карсон Соболь мертв, но не обнаружил ничего.

Она приняла мое молчание за недоверие.

— Уверяю вас, мистер Флинт, другие мегакорпорации тоже придерживаются этого правила, — сказала она. — Частные дела перестают быть таковыми, когда речь заходит о галактическом бизнесе.

Я кивнул. Мне было известно, что кое-какие изменения действительно имели место. Например, в некоторых крупных корпорациях руководители среднего звена принимали особую присягу на верность, обязуясь ставить интересы фирмы выше интересов семьи. Как сказал в своем интервью один из воротил бизнеса, цена сотрудничества с некоторыми инопланетными расами зачастую оказывалась слишком высокой, и работник корпорации, допустивший ошибку, должен был искупить ее любыми способами. Результатом этого явилось, в частности, то, что люди, для которых родные и близкие хоть что-нибудь значили, старались не занимать руководящих постов в крупных корпорациях.

— Похоже, — заметил я, — вы не особенно стараетесь скрыть от отца тот факт, что разыскиваете мать и сестру.

Анетта Соболь опустила руку на спинку одного из стульев. На ней не было перчаток, и я увидел, что между браслетом безопасности и наручным компьютером надето несколько бриллиантовых браслетов.

— Почему вас так волнует мой отец и мои с ним отношения? — ответила она вопросом на вопрос.

— Потому что ваша мать исчезла из-за него. И я не стану искать ее ради того, чтобы ваш отец с ней расправился.

— Ей ничего не грозит.

— Вы так говорите…

— И это единственное, что заставляет вас медлить?

— Вообще-то, не единственное, — ответил я. — Дело в том, что, согласно официальным газетным отчетам, вы появились на свет за шесть месяцев до того, как исчезла ваша мать.

Я не стал упоминать о том, что, по моему глубокому убеждению, все соответствующие базы данных, включая и те, в которых содержались сведения об исчезновении ее матери, были взломаны, а информация — изменена. В этом у меня не оставалось сомнений. Я не знал только одного: были ли записи подчищены так, чтобы создалось впечатление, будто исчезновение произошло позже, чем на самом деле, или же наоборот — что ребенок родился раньше. Взлом произвели так давно, что первоначальная информация наверняка была потеряна безвозвратно.

— Мой отец хотел, чтобы все считали меня его настоящей дочерью,

— Однако вы клон. И ваш отец не мог не знать соответствующих законов.

— Но остальным вовсе не обязательно быть в курсе, правда?

— Даже после того, как его завещание опубликовали официально? А как же интересы акционеров?

— Вы же сами сказали: оно было опубликовано всего три года назад.

— Может быть, именно поэтому вы там не упоминались?

Анетта вздернула подбородок.

— Я получила то, что мне причитается, до того, как… То есть уже получила, — заявила она. «Любопытная оговорка», — подумал я, но что она означает? — А сестра… — добавила Анетта, — ну, мы с отцом давно обо всем договорились. И несмотря на неофициальный характер нашего соглашения, я намерена его придерживаться.

— «Все мое движимое и недвижимое имущество я завещаю моему старшему ребенку…» — процитировал я. — Любопытно, даже имя этого ребенка не упоминается.

— Нет, — сказала Анетта.

— И отец не собирается изменить завещание в вашу пользу?

— Дисти не ведут никаких дел с клонами.

— Я не знал, что вы сотрудничаете с дисти, — заметил я.

Анетта пожала плечами.

— С дисти, эмини, ревви и многими другими… Естественно, что корпорации приходится соблюдать определенные правила.

— Разве у держателей акций не возникнет подозрений, когда выяснится, что не вы наследница вашего отца? — спросил я.

Ее губы превратились в тонкую линию.

— Поэтому я вас и наняла, — заявила она. — Вы должны найти мою сестру.

Я кивнул. С самого начала я знал, что Анетта Соболь разыскивает вовсе не мать. Хорошо, хоть что-то я угадал правильно…

Присев на один из стульев, я положил ноги на сиденье соседнего. Анетта ничего не сказала, лишь слегка поджала губы в знак неодобрения.

— Чтобы найти Исчезнувшего, — сказал я почти небрежно, — мне нужно знать, кто его враг. Если ваши сестра и мать скрываются, к примеру, от дисти, я не буду искать беглянок на Марсе, потому что марсианские колонии находятся под фактическим управлением этой расы. А если женщины бежали от ревви, я начну прочесывать клиники пластической хирургии, поскольку для ревви внешнее, даже незначительное отличие от оригинала является решающим, чтобы прекратить преследование.

Анетта попыталась что-то возразить, но я остановил ее жестом.

— У нас на Земле супруги часто ссорятся, — продолжал я. — Похоже, семейные скандалы являются такой же частью человеческой культуры, как Мона Лиза и Парфенон. Уж во всяком случае, они древнее, чем самый ранний памятник материальной культуры. Наверное, еще питекантроп таскал свою супругу за волосы, а она лупила его по голове старой костью. Вся разница в том, что в наши дни тот, кому сильнее достается, имеет возможность уехать. Иногда — в другой город, иногда — на другую планету, однако в подавляющем большинстве случаев супруги — или, точнее, бывшие супруги — оседают где-то поблизости от прежнего места обитания. То, что сделала ваша мать, не типично. Ведь она не просто сбежала от вашего отца, она изменила имя, возможно, внешность и начала где-то новую жизнь. Обычно жены, с которыми жестоко обходились их мужья, так не поступают. По моим наблюдениям, они, напротив, стараются держаться более или менее на виду, чтобы, добившись жизненного успеха или семейного счастья с другим мужчиной, тем самым насолить прежнему благоверному… Так что давайте не будем темнить. Скажите мне, почему ваша мать сбежала на самом деле?

В лице Анетты ничто не изменилось, не дрогнул ни один мускул. Напротив, оно словно окаменело, и я понял, что она изо всех сил старается справиться с собой.

— Мой отец очень богат, — промолвила она наконец.

— Состоятельных людей довольно много, однако их жены не исчезают… как правило.

— Он также руководит крупнейшей в галактике корпорацией, которая ведет дела со множеством молодых, развивающихся миров, и у него есть доступ практически к любой информации. Когда-то он поклялся, что никогда не расстанется с моей матерью, а для него брачный обет священен. Он считал, что, какими бы ни были отношения в семье, супруги навсегда связаны обещаниями друг другу и Богу. — Тон, которым она говорила, был ненамного выразительнее ее лица, и я понял, что мисс Соболь снова чего-то недоговаривает. — Если бы моя мать просто уехала от него, он бы заставил ее вернуться. Если бы она переселилась на Луну, он бы явился сюда за ней. Если бы она направилась на любую из планет Солнечной системы, он сделал бы то же самое, поэтому никакого выбора у нее не оставалось.

— Это сказал вам ваш отец?

— Это сказал бы каждый, кто хоть немного знал его и ее. — Голос Анетты стал совсем тихим. — Вы, наверное, видели тот фильм?..

Я кивнул.

— И это не самое страшное. Бывало, он обходился с ней еще хуже.

Я откинулся на спинку стула и принялся покачиваться на его задних ножках.

— Тогда почему с другими женщинами он обращался гораздо мягче?

В глубине глаз Анетты промелькнула какая-то тень, но я так и не сумел понять, что это было. Страх? Подозрительность? Что?

— Мой отец никогда не позволял себе близких отношений с кем бы то ни было. Разумеется, я имею в виду эмоциональный контакт, а не физическую близость…

— Ни с кем? Даже с этой бродвейской певичкой?

Анетта нахмурилась, но тут же улыбнулась и сказала:

— Вы про Линду? Нет, конечно. Они с отцом были просто друзьями и использовали друг друга, чтобы направить репортеров по ложному следу. У Линды в то время был роман с одним из самых известных критиков, и она не хотела, чтобы это выплыло наружу.

— А как насчет вас? — спросил я мягко. — Если ваш отец терроризировал мать, как получилось, что он не пытался обидеть дочь?

Она опустила на стул и вторую руку, словно для того, чтобы сохранить равновесие.

— Откуда вы знаете, что он не пытался?..

Снова этот ровный голос, невыразительный тон и неестественная неподвижность черт. Я не знал, что и думать, а она все говорила и говорила. Еще никогда мне не приходилось выслушивать подобные слова из уст клона. Да, она была человеком, полноценной личностью; да, закон защищал ее точно так же, как и обычных граждан; но никакой закон не мог спасти ее от домашнего насилия. Она была совершенно одинока, у нее не было ни настоящего отца, ни настоящей матери, и никто никогда не оберегал ее, если не считать телохранителей, которых она сама нанимала.

Она говорила достаточно убедительно, но я все-таки ей не поверил. Или, точнее, поверил не до конца. Анетта снова что-то недоговаривала. Чего-то не хватало в ее рассказе, но я никак не мог понять, чего. И это обстоятельство не позволяло мне сдвинуться с мертвой точки. Я провел всю работу, какая была необходима на первом этапе расследования, однако мне так и не удалось определить стратегическое направление поиска. Единственная версия, которая у меня имелась, это побег жены, которая не выдержала побоев и издевательств мужа, но она меня не устраивала. Слишком это обычно и банально, и слишком многими предосторожностями обставлено такое исчезновение. Конечно, у богатых свои причуды, однако внутренний голос подсказывал, что здесь не все так просто. К тому же я не мог отделаться от чувства, что это мой последний шанс выпутаться из дела, которое нравилось мне все меньше и меньше.

— Вы не говорите мне всего, мисс Соболь, — сказал я.

И снова ее глаза как-то странно блеснули — всего лишь на секунду. Интересно, подумал я, уж не от отца ли она научилась так хорошо скрывать свои эмоции?

— Мой отец не причинит ей вреда, — повторила Анетта. — Если хотите, я могу даже подписать документ, снимающий с вас любую ответственность за последствия.

Если бы меня волновала только формальная сторона проблемы, то иного и желать было нельзя, однако куда больше я интересовался подводной частью айсберга. Интересовался и боялся одновременно…

— Хорошо, — согласился я. — Я пришлю вам готовую форму: у меня есть стандартный образец для подобных случаев.

— Значит, вы будете продолжать работать над делом?

— А вы будете продолжать мне лгать?

Она немного помедлила. Невесомое платье колыхалось в искусственно созданном статическом электрическом поле.

— Мне нужно, чтобы вы нашли мою сестру, — промолвила она наконец.

И, насколько мы оба знали, это было правдой.

Глава 6.

Обычно моя работа на девять десятых состоит из скучных, кропотливых поисков и нудного анализа, и лишь одна десятая приходится на долю открытий и волнующих озарений. С исследовательской работы начинается любой поиск, и хотя большинству людей она кажется слишком сухой и однообразной, лично мне процесс предварительного изучения проблемы нравится ничуть не меньше, чем само возвращение. Правда, иногда у меня успевает развиться самая настоящая аллергия на газетные и сетевые сообщения, однако именно качеством их анализа и объясняется моя достаточно высокая репутация. Впрочем, обычно я никому не рассказываю, как строится моя аналитическая работа. Это мой главный секрет, который я оберегаю от всех и, в особенности, от клиентов, которым я сообщаю только то, что им следует знать. Примерно такой отчет я и предлагаю вам сейчас. В свете вышеперечисленных причин…

В целом, предварительное расследование по делу об исчезновении Сильвии Соболь заняло около четырех месяцев. При этом я исходил из предпосылки, что накануне бегства она была беременна одним ребенком — девочкой. С беременной женщиной может случиться одна из трех вещей: она либо доносит ребенка до положенного срока, либо выкинет, либо сделает аборт. Потратив несколько недель на работу с базами данных больниц и частных врачей, я пришел к выводу, что, скорее всего, миссис Соболь в конце концов стала матерью или, по крайней мере, не избавилась от дочери до ее рождения.

Как я знал, беременная женщина обладает ограниченной свободой передвижения. Ей противопоказаны некоторые виды транспорта, так как перегрузки при разгоне и торможении межпланетного космического лайнера достигают значительных величин и могут отрицательно повлиять на плод. Несколько планет, только недавно ставших пригодными для жизни человека, также не самое подходящее место для беременной женщины — специальная карантинная комиссия просто не допустила бы миссис Соболь ни в один из подобных миров. Иными словами, беременность Сильвии значительно упростила мне работу, и я был весьма доволен этим обстоятельством.

Я, правда, сразу понял, что тот, кто помогал ей исчезнуть, отлично знал свое дело, однако мне было хорошо известно, что нет ни одной Службы Исчезновений, которая бы работала безупречно. У каждой из них есть свои слабые стороны, свои особенности, свой почерк, если это можно так назвать. Так, например, одна служба специализируется на исчезновениях определенного типа, другая практикует излишне усложненный алгоритм исчезновения, третья применяет один и тот же набор уловок… Все эти слабые стороны я знаю, как свои пять пальцев, и с успехом их использую.

По истечении четырех месяцев у меня в руках было пять ниточек, каждая из которых теоретически могла привести меня к объекту. К концу пятого месяца я проверил две из них и исключил как маловероятные. После пол у год а я уже почти наверняка знал, какая из трех оставшихся женщин могла оказаться миссис Соболь.

И тогда я сел в свой корабль и вылетел на Марс.

Глава 7.

За сто лет, прошедших с тех пор, как дисти впервые появились в нашей Солнечной системе, эта разумная раса успела освоить и колонизировать почти весь Марс. На красной планете все еще находится несколько принадлежащих землянам шахт, заводов по переработке минерального сырья и посадочных площадок для космических кораблей, но поселениями управляют дисти, которые к тому же построили несколько своих городов.

Моя «Эммелин» пользуется правом беспрепятственного доступа на большинство планет, где есть человеческие поселения, и Марс в этом отношении не исключение. Я приземлился в Дюнах за полярным кругом и тотчас пожалел, что расследование не привело меня в какое-нибудь другое место. Стояла марсианская зима, и здесь, посреди самой большой в Солнечной системе песчаной пустыни, царила многомесячная полярная ночь.

Это был мой далеко не первый визит на Марс, но мне так и не удалось понять, как местные жители мирятся с непроглядным мраком. Впрочем, многое здесь мне просто не по душе. Так, выстроенные землянами купола были снабжены автоматической системой регулировки освещения, но дисти, как выяснилось, не переносили нашего суточного цикла чередования дня и ночи. Полярной ночью (а дисти обосновались, главным образом, в северной и южной полярных областях) свет здесь попросту не выключался, и кромешный мрак снаружи, и искусственное освещение внутри куполов безошибочно указывали на то, что на Марсе наступила зима.

И это не являлось единственным нововведением дисти. Сами они были маленькими существами с большими головами, глазами и сухим, узким телом. По какой-то причине они не выносили просторных помещений и открытых пространств, поэтому в большинстве районов купола Сахара, как называли это поселение земляне, все переулки и улицы были искусственно сужены и перекрыты дополнительными фальш-потолками. В местах, которые еще оставались свободными, были возведены новые здания, так что вскоре колония стала напоминать гигантское крысиное гнездо или муравейник. Взрослым землянам приходилось сгибаться в три погибели, чтобы ходить по улицам, а многие, мысленно ругаясь, приобретали специальные электрические тележки, в которых можно было ездить лежа. Лично на меня подобная обстановка действовала угнетающе — я терпеть не могу ходить согнувшись и меня тошнит от запаха множества тел.

Правда, многие «земные» дома были значительно выше, чем «потолки», которыми дисти перекрыли улицы, однако эффект открытого пространства в значительной мере скрадывался тем обстоятельством, что в промежутках между ними были втиснуты приземистые постройки инопланетян. Порой дома стояли так близко, что между ними едва можно было просунуть руку, а обе стороны забитых прохожими и электрокарами улиц представляли собой сплошную череду дверей. Между ними почти не оставалось свободного пространства, поэтому номера домов и названия улиц вырезали мелкими буква!ми прямо на дверных косяках. Рассмотреть эти письмена при искусственном свете было довольно трудно.

Женщина, которую я считал своим главным кандидатом, жила в небольшом доме инопланетной постройки. Я дважды прошел мимо него, прежде чем сумел рассмотреть вырезанный на двери номер. Сначала меня смутили явно не земные пропорции здания, но, приблизившись к нему в третий раз, я рассмотрел крошечное объявление на английском языке, которое предлагало комнаты, «пригодные для отдыха людей». Я (и моя спина) не отдыхали по-человечески уже примерно четыре часа, поэтому я надеялся, что объявление не врет и в этих комнатах действительно можно выпрямиться во весь рост, не опасаясь упереться макушкой в потолок.

К счастью, так оно и оказалось. Несмотря на инопланетное происхождение, здание явно проектировалось с учетом человеческих пропорций. Дисти, хотя и имели некоторые странности, оказались весьма способными межпланетными бизнесменами, умевшими быстро приспосабливаться как к требованиям рынка, так и к местным традициям.

Чтобы пройти в дверь, мне пришлось наклониться, однако уже в коридоре можно было стоять прямо. Правда, я все равно касался головой потолка. Я довольно высок даже по человеческим меркам, для дисти же любой человек, превышающий метр восемьдесят, просто перестает быть одушевленным предметом.

Оказавшись в коридоре, я осмотрелся. На двери слева я увидел табличку с лаконичной надписью «Главный офис», дверь справа вела в «Комнаты отдыха».

Для начала я заглянул в офис. Он был выдержан в тех же человеческих пропорциях, и клерк-дисти, стараясь победить свою агорафобию, сидел на столе, скрестив тонкие ноги и погрузившись в сосредоточенное самосозерцание. Меня он не заметил. Рассудив, что это, пожалуй, к лучшему, я не стал его беспокоить и, вернувшись в коридор, толкнул правую дверь.

Упомянутая комната отдыха была чуть не вдвое меньше, чем самый маленький бар у нас на Земле, однако владельцы дома ухитрились напихать сюда множество самой разной мебели. Теснота, столь любезная сердцу дисти, делала комнату крайне неудобной для людей. Должно быть, именно по этой причине все пятеро «отдыхающих» землян сгрудились в дальнем углу возле барной стойки, поскольку там, по крайней мере, удавалось хоть как-то повернуться. К бару можно было пробраться по узкому проходу, милостиво оставленному в середине комнаты.

Мне пришлось довольно долго пробираться между столами для пинг-понга и столиками для игры в го, на которых сидели несколько дисти (они чувствовали себя тем комфортнее, чем ближе к потолку находились их головы). Никакого внимания они на меня не обратили. Дисти считали го лучшим изобретением землян; пинг-понг занимал почетное второе место, и двое инопланетян, стоя на противоположных концах стола, с азартом перекидывали через сетку оранжевый шарик из литой резины. Еще несколько дисти, оседлав музыкальные автоматы, с интересом, наблюдали за игрой, а может, дожидались своей очереди. Что касалось землян, то они, напротив, сидели, повернувшись к играющим спиной; все они потягивали какие-то напитки и выглядели не особенно довольными.

В баре заправляла женщина, которой можно было дать от сорока до семидесяти. Длинные черные волосы доставали ей почти до поясницы, дама явно пользовалась косметикой — еще одна особенность нашей земной культуры, которая, похоже, нравилась дисти. Худощавая фигура — впрочем, будь она чуть полнее, ей бы ни за что не протиснуться к своему рабочему месту — была затянута в узкое серебристое платье с расшитым бисером лифом, которое еще больше подчеркивало ее почти болезненную хрупкость. Кожа на руках женщины была мягкой и гладкой — следовательно, в отличие от большинства землян, работавших в марсианских шахтах и рудниках, она не привыкла к тяжелому физическому труду.

— Сьюзен Уилкокс? — спросил я, опуская одну руку на плечо женщины, а второй подсовывая ей под нос свою лицензию.

— Да. — Она непроизвольно напряглась, потом вздрогнула, однако улыбка ее оставалась такой, словно в моем появлении не усматривалось ничего из ряда вон выходящего.

— Что вам угодно?

— Можно вас на пару слов?

Она снова улыбнулась мне спокойной профессиональной улыбкой, которая заставила меня почувствовать себя уверенней.

— Конечно, почему бы нет?.. — Выйдя из-за стойки, она взяла меня за руку, словно мы были давнишними друзьями, и вывела через заднюю дверь в крошечное патио, которое каким-то чудом ускользнуло от внимания дисти. Зачем оно вообще нужно, я не понимал до тех пор, пока не посмотрел вверх. Наверное, это одно из немногих мест в Сахаре, откуда открывался вид на внешний купол и звездное небо над ним.

Женщина придвинула мне стул и села сама.

— Как вы меня нашли? — спросила она.

— По правде говоря, я не уверен, что ищу именно вас, — ответил я, протягивая ей руку ладонью вверх. На ладони лежал один из моих мини-компьютеров. — Мне нужно провести анализ вашей ДНК.

Она слегка приподняла голову.

— Это незаконно.

— Я могу получить разрешение суда.

Сьюзен Уилкокс посмотрела на меня — на этот раз ее взгляд казался затравленным. Обратись я за разрешением в суд, и ее инкогнито — от кого бы или от чего она ни скрывалась — непременно раскроют.

— Я не собираюсь выяснять, кто вы такая, — добавил я. — Мне нужно просто сравнить вашу ДНК с имеющимся у меня образцом.

— Вы лжете, — отозвалась она тихо.

— Может быть, да, а может быть, нет, — ответил я. — Но и в том, и в другом случае у вас серьезные неприятности, миледи.

Сьюзен Уилкокс это понимала. Она протянула руку, и я провел ребром компьютера по ее ладони. При этом клетки кожи женщины попали в пазы тестерной насадки, и программа-анализатор тотчас начала сравнивать структуру ее ДНК с образцами, которые дала мне Анетта. Бросив взгляд на экран, я сразу понял, что ни одного совпадения нет. Единственное, что сидевшая передо мной женщина имела общего с миссис Соболь, это примерно один возраст и некое обстоятельство: когда двадцать девять лет назад они исчезли, то обе носили под сердцем дитя.

Я использовал наручный компьютер, чтобы еще раз проверить полученные результаты, и вздохнул. Сьюзен Уилкокс с тревогой следила за мной, и ее черные глаза словно светились изнутри.

Я улыбнулся.

— Похоже, я ищу вовсе не вас, — сказал я. — Но, если мне было так легко на вас выйти, кто-то может проделать то же самое. Возможно, вам стоит принять дополнительные меры предосторожности.

Она отрицательно качнула головой, словно сама идея вызывала у нее острое отвращение.

— Ваша дочь может считать иначе, — не унимался я.

Сьюзен Уилкокс вздрогнула и посмотрела на меня с таким видом, словно я ее ударил.

— Она здесь совершенно ни при чем. Она не…

— Я знаю, — кивнул я. — Ей ничто не грозит, по крайней мере — с моей стороны. И, возможно, даже со стороны тех, кто охотится за вами. Но ведь вы скрываетесь уже почти тридцать лет и должны знать цену осторожности. Подстраховаться никогда не мешает.

Она с трудом сглотнула.

— Вы многое обо мне знаете…

— Не так уж много… — Я покачал головой и поднялся. — Мне известно только то общее, что есть у вас с женщиной, которую я ищу. — Я убрал компьютер в нагрудный карман и слегка поклонился. — Простите, что отнял у вас время.

С этими словами я вернулся в комнату отдыха, снова протиснулся между столами для го и пинг-понга и, миновав остановившихся в вестибюле дисти, выбрался в узкий переулок-тоннель, который они здесь называли улицей. Выпрямившись, насколько позволял навесной потолок, я не сдержал дрожи. Я терпеть не мог дисти, и дело было не в моей ксенофобии — просто я расследовал столько случаев, когда людям приходилось скрываться от них, что невольно начал сам относиться к этой расе с неприязнью.

По крайней мере, именно так я объяснил себе эту странную дрожь, хотя в глубине души знал, что это не совсем верно. Главная причина заключалась в том, что я невольно подверг жизнь Сьюзен Уилкокс страшной опасности, и она, скорее всего, это тоже понимала. Я, правда, питал слабую надежду, что на мое появление никто не обратил внимания, но это было маловероятно. Слабым утешением служило лишь то, что самих дисти, среди которых пряталась Сьюзен, не слишком интересовала ее персона. В противном случае, мое появление означало для нее смертный приговор.

Ночь я провел в крошечном, как коробка для ботинок, гостиничном номере, поскольку дисти не позволяли вновь прибывшим стартовать раньше, чем через тридцать шесть часов после посадки. Но как только положенный срок истек, я вылетел обратно на Луну, мысленно проклиная и дисти, и купол Сахара, и весь Марс.

Глава 8.

Вторая подозреваемая обосновалась на Земле, в Новом Орлеане, что было весьма кстати. В этом гигантском мегаполисе проживало несколько бывших клиентов, которые считали себя моими должниками, и некоторые из них по стечению обстоятельств занимались детективным бизнесом. Один из них проник по моей просьбе в квартиру Исчезнувшей, изъял в ванной комнате несколько волосков и передал другому бывшему клиенту. Тот доставил волосы в мой номер на Международной космической станции. Поскольку выделенная из волос ДНК не совпала с имеющимся у меня образцом (а я на девяносто девять процентов был уверен, что она совпадет), я повторил всю процедуру. Другой мой старый приятель добыл еще несколько волосков с головы подозреваемой. Очевидно, он приблизился к ней в общественном месте и попросту вырвал прядку из ее прически. Последний образец совпал с первым, но он не принадлежал Сильвии Соболь.

С этой женщиной я даже не стал встречаться, поскольку мне не хотелось без нужды подвергать ее опасности.

Третья кандидатка проживала на Луне, в куполе Хедли; найти ее не составило никакого труда. В этом случае анализ ДНК также показал, что и она не является объектом моего поиска. Встревоженный, недоумевающий и изрядно разозленный я вернулся в Армстронг.

Логичнее всего было предположить, что мой образец ДНК не является подлинным, то есть не принадлежит Сильвии Соболь. Я взял его из Межзвездного архива генетической информации, поэтому оставалась вероятность, что он был подменен или испорчен. О таких вещах мне приходилось слышать, однако я всегда считал, что это возможно лишь теоретически. Базы данных Межзвездного архива охранялись, наверное, лучше любых других в галактике; каждому, кому удалось бы в них проникнуть, пришлось бы иметь дело с многоступенчатой системой паролей и множеством защитных программ.

Все же я связался с Анеттой и попросил переслать мне образец ДНК Сильвии Соболь. Девушка сделала это довольно быстро, без лишних вопросов, и я убедился, что никакой ошибки нет: мой и ее образцы совпали. Следовательно, ни одна из женщин, которых я подозревал, не была Сильвией Соболь.

За всю свою карьеру я еще ни разу не терпел подобной неудачи. Одна из выбранных мною женщин обязана была оказаться миссис Соболь, если только моя информация была верна и если я нигде не просчитался. Впрочем, ошибка исключалась. Беременной женщине трудно скрыться, не оставив следов, если только она не обладает способностью мгновенно переноситься с планеты на планету без помощи транспортных средств. Но ведь мне удалось найти даже ту женщину, которая осталась на Земле!..

Нет, очевидно, загадка в чем-то другом. После того, как миссис Соболь благополучно разрешилась от бремени, у нее действительно появился шанс затеряться — после, но не до этого момента! Я знал, что транспортные службы, которым приходится иметь дело с беременными, тщательно фиксируют пол плода, чтобы уберечь себя от судебных исков со стороны тех пассажирок, которые заявляли, будто потеряли ребенка, находясь на борту космического лайнера. Разумеется, транспортники не проводят анализ ДНК, поскольку это считается вмешательством в частную жизнь, однако прежде, чем ступить на трап космического корабля, беременная пассажирка обязана предъявить врачебное заключение о собственном здоровье и состоянии плода.

Начиная поиск, я проверил данные о женщинах, которые носили во чреве только одного ребенка женского пола, совершенно упустив из виду двойняшек или тройняшек. Не подумал я и о младенцах мужского пола.

Анетта упомянула о том, что предыдущие семь клонов не удались. Подобное могло произойти в силу множества причин, однако я знал, что клоны гибнут один за другим, если используется негодный генетический материал или если оператор пытается произвести значительное изменение в структуре генетической цепочки. Когда же осуществить желаемое на генетическом уровне не удается, приходится прибегать к молекулярной хирургии, в то время как собственно ДНК остается без изменений.

У меня был образец ДНК Анетты. Я взял его в день нашей первой встречи, причем она об этом даже не подозревала. Сам я проводил анализ ДНК клиента только в случае, если у меня не было никакого иного способа проверить, тот ли он, за кого себя выдает, и не тянется ли за ним шлейф нераскрытых преступлений. Образец Анетты я не подвергал анализу — фотографии, видеосъемки, публикации в Сети, ее браслеты и бриллианты наконец, — все свидетельствовало о том, что она — настоящая Соболь. У меня не было никаких сомнений, что она не является замаскированным агентом дисти или любой другой расы. Наконец, она сама призналась в своем происхождении, поэтому тест ДНК показался мне поначалу не только излишним, но и ненужным, поскольку он все равно не дал бы той информации, которую я искал.

Но теперь ситуация изменилась. Мне необходимо было провести анализ, чтобы выяснить, не являлась ли Анетта — или ее сестра — восстановленным ребенком и не было ли у плода какой-либо патологии, которую оказалось невозможно исправить в материнской утробе. Просматривая базы данных клиник и центров родовспоможения, я пропускал записи, касавшиеся восстановленных детей. Дело представлялось мне достаточно ясным, и я не стремился осложнять себе жизнь без особой надобности.

Вот почему я вызвал из памяти охранной системы сведения о пробе кожного сала, взятого с ручки моей двери, и провел экспресс-анализ генной структуры. И хотя я ждал какого-то сюрприза, результат меня удивил.

Анетта Соболь не была восстановленным ребенком, во всяком случае — не в том смысле, какой обычно вкладывается в это понятие. Она была смоделированным ребенком.

Проще говоря, Анетта Соболь когда-то была мужчиной. На это неопровержимо указывал тест ее генетической структуры.

Глава 9.

Если бы после того, как я понял, что ищу женщину, носящую во чреве зародыш мужского пола, пройти по следу до конца было бы хоть сколько-нибудь сложно, я бы и не пытался это сделать. Я пошел бы прямо к Анетте и отказался от дела. Но это было даже не просто, а очень просто, и любой из моих конкурентов мог с легкостью справиться с этой работой. Фактически многие из них выследили бы мать Анетты быстрее меня, поскольку у каждого Мастера возвращений свои методы работы. Лично я знал троих своих коллег, для которых анализ ДНК клиента был обычной практикой.

Если бы я отказался довести дело до конца, Анетта могла отправиться к любому из них, и они несомненно нашли бы ее матушку. Каждому из них потребовалось бы на это не более трех дней. Я справился с этим быстрее, потому что умел работать лучше.

Сильвия Соболь заправляла небольшим частным университетом, который находился на Луне, в куполе Гагарин, и носила имя Селии Уокер. Согласно документам, она прибыла сюда с главной планеты дисти, где провела первые десять лет своей ссылки. Должность ректора университета она занимала на протяжении пятнадцати лет.

Купол Гагарин был основан лет через пятьдесят после Армстронга и управлялся Городским советом, являясь единственным лунным поселением, в котором существовало что-то вроде правительства. Совет заключал специальный договор с каждым, кто владел собственностью или арендовал что-либо в пределах купола. Предметом такого договора могло быть буквально все, начиная с таких важных вещей, как воздушные регенераторы, и заканчивая графиком работ по ремонту помещения вне зависимости от того, нуждалось данное помещение в ремонте или нет. Никаких нарушений установленного порядка в Гагарине не терпели. Человека, совершившего три проступка — вне зависимости от того, было это зверское убийство или пропуск своей очереди по прочистке труб воздуховодов, — изгоняли из купола навсегда.

Благодаря этому жители Гагарина были тихими, законопослушными и крайне подозрительными. Когда я сошел со скоростного экспресса, доставившего меня из Армстронга, на меня смотрели так, словно я выглядел каким-то до крайности отвратительным насекомым. Несколько позднее я узнал, что моя одежда не соответствовала здешним строгим понятиям о приличиях.

Сняв номер в гостинице, я переоделся во что-то более или менее приемлемое и отправился в университетский городок. Сам университет представлял собой нечто вроде высшей технической школы для студентов-дипломников, большинство из которых были жителями Гагарина, хотя некоторые приехали из других куполов. Администрация университета расположилась в низком здании с фасадом из пластика, имитировавшего кирпичную кладку; учебные аудитории находились в высотном корпусе по соседству, но, как я узнал, посторонние туда не допускались.

Впрочем, попасть туда я вовсе не стремился. Войдя в административный корпус, я поднялся на второй этаж и, нисколько не смущаясь тем, что мне не было назначено, ввалился прямо в приемную ректора (очевидно, статус «открытого университета», о котором я прочел в рекламных брошюрах, распространялся и на кабинеты руководства).

Сильвия Соболь сидела за большим столом, высеченным из глыбы лунного известняка. Стены и пол в ее кабинете устилали антикварные ковры и циновки с геометрическим индейским орнаментом; там, где не было ковров, пермапластик был прикрыт все теми же панелями, имитировавшими кирпичную кладку. Как я понял, обстановку стилизовали под американский Юго-Запад конца девятнадцатого века.

Выглядела она именно так, как и должна была выглядеть, согласно компьютерной программе искусственного старения, с помощью которой я обработал ее фотографии тридцатилетней давности. В темных волосах появились седые пряди, в уголках глаз проступила тонкая сетка морщин, однако фигура оставалась такой же стройной, как и накануне исчезновения. Одета Сильвия была в тонкую блузу, украшенную тем же орнаментом, что и циновки на стенах, а также в просторные «грузовозы» защитного цвета. На правом запястье, отчасти скрытом широким рукавом блузы, поблескивал современный наручный комп.

Увидев меня, Сильвия приветливо улыбнулась.

— Чем могу служить? — спросила она.

Закрыв за собой дверь, я подошел к столу и предъявил лицензию. На мгновение глаза женщины испуганно расширились, но она сумела быстро овладеть собой.

— Я приехал, чтобы предупредить вас… — начал я.

— Предупредить меня? — Сильвия Соболь невольно выпрямилась, но это движение было едва заметным, к тому же ей удалось довольно убедительно разыграть недоумение. Но провести Мастера возвращений трудно. По тому, как сжались ее губы, я понял: она испугалась.

— Простите, мистер, э-э-э… Флинт, я вас не совсем хорошо понимаю…

— Могу повторить. Впрочем, нам лучше пойти куда-нибудь, где вы могли бы чувствовать себя свободнее, и поговорить без помех.

Сильвия Соболь отрицательно качнула головой и встала.

— Не представляю, о чем мы с вами будем говорить…

Вместо ответа я вытянул руку и показал ей компьютерное сканирующее устройство. Каждый, кому приходилось много путешествовать, прекрасно знает, что это за штука. И уж конечно, с этим устройством знаком любой Исчезнувший.

— Если вы настаиваете, я могу прибегнуть к разработанной для подобных случаев стандартной процедуре, миссис Соболь. Но я бы рекомендовал вам сначала выслушать.

Она медленно села, и я заметил, как дрожит ее нижняя губа. К тому же она не возразила, когда я назвал ее настоящее имя.

— Если вы действительно Мастер возвращений, как значится в вашем удостоверении, вы не должны никого предупреждать, — сказала она упавшим голосом. — Насколько я знаю, однажды вы просто появляетесь и забираете людей обратно…

Я опустил руку со сканером.

— Меня наняла Анетта Соболь, — объяснил я. — Она просила разыскать вас. Она заявила, что хотела бы разделить наследство Карсона Соболя со своим оригиналом, поскольку сама девушка является клоном. Насколько мне удалось выяснить, официальные записи не опровергают этого факта.

— Значит, вы приехали, чтобы отправить нас назад, — повторила Сильвия Соболь. Ее голос звучал совершенно спокойно, но взгляд выдавал тревогу и страх. Руки женщины неподвижно лежали на столе ладонями вниз. Браслет безопасности она не носила, поэтому я мог не опасаться, что она позовет на помощь.

— В обычной ситуации я действительно увез бы вас без промедления, — подтвердил я. — Но когда я обнаружил, что оригиналом Анетты был мужчина, то был весьма озадачен.

Сильвия Соболь нервно облизнула нижнюю губу — точь-в-точь как ее клонированная дочь. Очевидно, эта привычка была наследственной.

Я присел на краешек ее стола.

— Зачем понадобилось изменять пол клона, если это не имело особого значения? — спросил я. — В особенности если мистер Соболь хотел иметь просто наследника и ему было безразлично — мальчика или девочку? Зачем ему, человеку отнюдь не склонному к жестокости, понадобилось разыгрывать целый спектакль с избиениями жены и ее побегом?

Сильвия Соболь не пошевелилась. Она только посмотрела на меня пристально, и над ее верхней губой заблестели капельки испарины.

— Я не мог понять, в чем тут соль, — продолжал я. — Когда в поисках ответа я обратился к архивным данным, обнаружилось два любопытных факта. Во-первых, вы исчезли вскоре после того, как «Третья династия» свернула свой бизнес на Корсве. Во-вторых, по прибытии в Гагарин вы и ваш сын часто посещали другие лунные купола. Как раз в это время туда приезжал по делам Карсон Соболь. Довольно странное поведение для женщины, скрывающейся от мужа-тирана, не так ли, миссис Соболь?

Она снова промолчала, Я взял со стола небольшую глиняную вазу и принялся вертеть в руках. Вещь была старинной, сплошь покрытой сетью тонких, как паутина, трещинок, и я понял, что у меня в руках настоящее изделие древних гончаров, а не выполненная на Луне копия.

— Кроме того, — не отступал я, — весьма занятен тот факт, что ваш муж так и не изменил своего завещания в пользу дочери, которую сам вырастил и воспитал. Большинство родителей не сделали бы разницы между родным ребенком и клоном, в особенности если оригинал исчез в неизвестном направлении много лет назад. Ваш муж мог бы добиться исключительного решения суда, признающего за Анеттой право наследования. Но он этого не сделал. — Я поставил вазу на место. — Напротив, он принял все меры, чтобы имущество перешло к его прямому наследнику. Наверное, он надеялся, что уинги смогут забыть…

Сильвия Соболь издала глухой, сдавленный вопль и отпрянула. Ее левая рука судорожно стиснула правое запястье, и я, перегнувшись через стол, не без труда оторвал ее пальцы от наручного компьютера. Мне не хотелось, чтобы нам мешали — я должен был закончить разговор без свидетелей.

— Я не собираюсь передавать вас уингам, — сказал я. — И я никому не сообщу информацию о вашем местонахождении. Но если вы не выслушаете меня, кто-то другой может напасть на ваш след, и это произойдет скоро…

Миссис Соболь окинула меня недоверчивым взглядом. Ее скулы слегка порозовели, но рука, которую я продолжал сжимать в своей, была по-прежнему напряжена.

— Эго завещание было единственной ошибкой вашего мужа, — сказал я. — Уинги никогда ничего не забывают. Им нужен ваш первенец, не так ли? Вероятно, закрытию заводов на Корсве предшествовала какая-то неприятная история, какой-то скандал… Ведь, насколько мне известно, уинги забирают из семьи первого ребенка только в том случае, если причиненный им ущерб не поддается возмещению.

Она высвободила руку и потерла запястье в том месте, где только что были мои пальцы. Потом вздохнула. Похоже, она поняла, что просто так я не уйду. Когда миссис Соболь заговорила, ее голос звучал невыразительно и глухо.

— В планировочном комитете по строительству не было ни одного уинга. Мы купили участок земли и начали возводить заводы, как привыкли делать это в других мирах. На том этапе уинги еще не понимали, что значит покупка и продажа земли…

Я машинально отметил, что она сказала «мы»; очевидно, Сильвия была вовлечена в дела «Третьей династии» в значительно большей степени, чем об этом говорилось в официальных отчетах.

— Получилось так, что мы построились на участке, где обитали гнездовики. Вы знаете, что это такое?

— Я всегда считал, что для уингов гнездовики — это что-то вроде домашнего скота. Источник белковой пищи…

Сильвия Соболь покачала головой.

— Нет. Человеку трудно это понять. Гнездовики являются членами общественной структуры уингов; пищей они становятся лишь после смерти. Собственно говоря, в качестве источника белка используются только панцири; что касается самих гнездовиков, то уинги считают их разумными…

Я почувствовал, как у меня внутри все похолодело.

— Скольких вы убили?

— Не знаю… много… — Она пожала плечами. — Точно, я думаю, никто не знает. Уничтожена была вся колония. Мы узнали об этом, когда уинги пришли к нам и заявили, что отпустят всех служащих, но возьмут нашего с Карсоном первого ребенка. Вообще-то, они могли забрать детей у всех, кто имел какое-то отношение к этому проекту, но не сделали этого.

Да, подумал я, могли бы. Именно «Третья династия» часто действовала без оглядки на местные традиции, что, однако, не освобождало ее от ответственности перед местным законом. И в случае, подобном этому, ни один межзвездный трибунал не отменил бы решение суда уингов, каким бы строгим оно ни казалось.

— Карсон согласился на это требование, — сказала Сильвия. — Он не хотел, чтобы пострадал кто-то из наших сотрудников. После этого мы разыграли мое исчезновение…

— Значит, я первый, кто вас разыскал?

— Совершенно верно, — подтвердила она.

Я покачал головой:

— Думаю, что Анетта не остановится. По-моему, она хочет заставить Карсона изменить завещание в свою пользу.

— Что-о?!.. — Сильвия поднесла к горлу правую руку, и я получил возможность рассмотреть ее наручный компьютер как следует. Это была самая современная и сложная модель, какую я когда-либо видел.

— Анетта хочет и дальше управлять «Третьей династией», — пояснил я. — И меня удивляло, что отец не изменил завещание в ее пользу. Теперь я это понял. Очевидно, она рассчитывала, что я не сумею вас найти, и тогда Карсон Соболь будет вынужден переписать завещание.

— Он не может… — произнесла Сильвия тихо.

— Может, — возразил я. — При его деньгах и влиянии — может, особенно, если на карту будет поставлена жизнь его сына. Я знаю, что уинги относятся к своим пленникам как к членам семьи. Фактически, они интегрируют их в свои семейные кланы, однако методы, которые они применяют к взрослым представителям других разумных рас…

— Нет, — снова сказала Сильвия, на сей раз нетерпеливо. — Карсону уже поздно менять свое завещание.

Она нахмурилась с таким видом, словно я был тупицей из тупиц. И действительно, мне потребовалась почти секунда, чтобы понять, каким образом меня использовали.

Анетта Соболь обвела меня вокруг пальца и добилась практически всего, что ей было от меня нужно. Очевидно, я не был настолько ловок, как мне казалось. Во мне начал закипать праведный гнев, но я подавил его усилием воли. Сейчас я не мог позволить себе терять голову.

— Он мертв, не так ли? — спросил я.

Сильвия кивнула.

— Карсон умер три года назад. Специальный передатчик, который был вживлен в его организм, послал мне сигнал, как только его сердце перестало биться. Все это время мой сын голосовал отцовскими акциями через защищенный сервер-посредник, который Карсон передал ему в один из последних приездов на Луну.

— Я бросил почти непроизвольный взгляд на ее наручный компьютер. Вот почему он был таким сложным — слишком сложным даже для ректора университета. Очевидно, его когда-то дал Сильвии сам Карсон Соболь, чтобы с его помощью уведомить жену о своей смерти. Разбило ли подобное известие ее сердце? Этого я сказать не мог — ведь с той поры прошло три года.

Сильвия Соболь перехватила мой взгляд и опустила руку. Между нами возникла непродолжительная пауза, которой я воспользовался, чтобы привести в порядок мысли и попытаться успокоиться, но это оказалось нелегко. Анетта переиграла меня по всем статьям, и в результате я по уши увяз в деле, за которое при обычных обстоятельствах не взялся бы за все сокровища мира.

Да, как ни горька была правда, отрицать очевидное дальше не имело смысла. Я работал на Охотника. Я обрек на неминуемую гибель не только Сильвию Соболь, но, возможно, и ее сына.

— Все-таки я не совсем понимаю… — промолвил я, чувствуя себя полным идиотом. — Даже если с вашим сыном что-то случится, Анетта все равно не сможет получить наследство Карсона.

Сильвия вымученно улыбнулась.

— Она унаследует корпорацию, так сказать, по умолчанию. Мой сын исчезнет и перестанет голосовать акциями Карсона. Анетте достаточно будет установить новый сервер-посредник и разработать программу-брандмауэр, чтобы ее невозможно было выследить. После этого девчонка сможет спокойно голосовать его акциями, как ей заблагорассудится. Совет директоров и без того считает, что контрольным пакетом голосует именно она. О существовании нашего сына не было известно ни одной живой душе.

— Ни одной живой душе, за исключением вас, меня и уингов… — Я прикрыл глаза. — Даже Анетта не знала, что у вас родился сын, а не дочь.

— Никто не знал, — подтвердила Сильвия. — До сегодняшнего дня.

Я слегка потер переносицу большим и указательным пальцами.

Анетта, безусловно, была умна. Она узнала, что я самый опытный и квалифицированный Мастер возвращений, который к тому же работает достаточно быстро. Она выяснила, где меня найти и как можно заставить взяться за нужное дело. Она ловко прикинулась невинной овечкой и даже сумела использовать против меня мое собственное прошлое. Анетта наняла меня, чтобы я разыскал ее оригинал, после чего планировала избавиться от него. А сделать это очень просто — не нужно нанимать убийц или готовить несчастный случай, достаточно просто дать знать уингам, где находится первенец Карсона и Сильвии Соболь. Они заберут его в качестве платы за преступления «Третьей династии», и он, естественно, перестанет голосовать отцовским пакетом акций.

И тогда Анетта начнет править корпорацией единолично.

Остановить Анетту нелегко. Даже если я не сообщу ей, что нашел Исчезнувшую, даже если Сильвия и ее сын снова ударятся в бега, Анетта продолжит разыскивать их — и в конце концов найдет.

Это я обрек мать и сына на гибель. Даже если я выйду из дела сейчас, по законам профессиональной этики я обязан передать расследование кому-то из своих коллег, а среди них нет ни глупцов, ни лентяев. Возможно, не все они умели работать так хорошо, как я, и все же пройти по моему следу для них не составит труда. А мой след приводит прямиком к жертве.

Единственный выход — избавиться от Анетты. Убить ее я, естественно, не могу, однако обязан как-то нейтрализовать.

Я открыл глаза.

— Если я сумею вывести Анетту из игры, вернетесь ли вы с сыном на Землю?

Сильвия покачала головой.

— Мой дом здесь, — ответила она, окидывая взглядом стены из фальшивого кирпича и выцветшие циновки на полу. — Но я не могу решать за моего сына.

— Если он не предпримет каких-то кардинальных шагов, ему придется прятаться до конца своих дней.

Она кивнула.

— Я понимаю… и все равно не могу принимать решение за него. Он уже взрослый и сам должен выбирать свою судьбу.

«Как и все мы…» — подумал я невольно.

— И все-таки взвесьте все как следует, не решайте сгоряча, — сказал я, вручая ей карточку с моим чипом. — Я вернусь через два дня, тогда и поговорим.

Глава 10.

Разумеется, они наняли меня. Любой здравомыслящий человек на йх месте поступил бы так же. От меня, правда, потребовали гарантий, что я не убью Анетту после того, как выведу ее из игры, так что мне пришлось произнести небольшую речь, в которой я заверил Сильвию Соболь, что никогда не был и не буду наемным убийцей. Кроме этого, я обещал сделать так, чтобы уинги перестали преследовать женщину и сына.

Я начал с того, что, используя собственные каналы информации, распространил слух, будто я разыскиваю настоящего наследника огромного состояния Карсона Соболя. Затем я сделал достоянием гласности часть моих действительно имевших место исследований, касавшихся дочери магната, в том числе — поддельные записи о дате ее рождения и некоторые другие, столь же неточные сведения. Мне удалось организовать утечку информации о том, что Анетта является клоном и что еще на стадии формирования генной цепочки она подверглась операции по изменению пола. Немного поколдовав с официальными базами данных, я добился того, что каждый, кто заглянул в них, поверил бы: значок клона на затылке Анетты является ловкой подделкой. Теперь, с какой стороны ни зайди, получалось, что благодаря произведенным сразу после рождения изменениям, Анетта стала выглядеть, как клон, хотя на самом деле им не являлась.

Пришлось, конечно, предпринять кое-какие меры, чтобы кусочки информации, которые я оставлял в Сети после каждого поиска, выглядели результатом небрежности, но это было как раз легче всего. Я умел прятать концы в воду, поэтому изменения, произведенные мною в базовых файлах, обнаружить было невозможно. Когда я покончил с этим, каждый, кто дал бы себе труд собрать размещенную мною в сетевых архивах информацию, сумел бы убедиться: Карсон Соболь пытался спрятать своего сына-наследника, превратив его в дочь и снабдив фальшивым знаком клона. Доказательств этого я оставил предостаточно, и они были практически неопровержимы.

После этого я вполне мог умыть руки и предоставить событиям самим двигаться к логическому концу, но я решил иначе. Это дело стало для меня слишком личным.

Я должен был еще раз увидеться с Анеттой.

И я назначил ей встречу якобы для того, чтобы лично вручить свой последний счет за оказанные услуги.

Глава 11.

На этот раз она надела изумруды. Ее длинное и узкое платье украшали зеленые камни, которые сверкали и переливались так, что резали глаза. Я знал: Анетта должна присутствовать на приеме в честь одного из известнейших политиков галактики, но у меня совершенно выскочило из головы, что прием состоится здесь, в Армстронге, в одном из самых фешенебельных и дорогих лунных ресторанов.

Когда я вошел, она как раз укладывала свои длинные волосы, пытаясь зачесать их так, чтобы прикрыть знак клона. Увидев меня, Анетта воткнула в пучок на затылке украшенный изумрудами гребень и повернулась ко мне.

— У меня очень мало времени, — предупредила она.

— Понимаю. — Я закрыл дверь. — Хочу вручить вам свой последний счет.

— Вы нашли мою сестру? — В ее голосе прозвучало еле сдерживаемое нетерпение.

— Нет. — Вся комната насквозь пропахла нелегальными духами, и я мимолетно удивился, как их не конфисковали, когда она прибыла на Луну в «челноке». Только потом я сообразил, что Анетта, скорее всего, путешествовала на частной яхте. Даже крохотная сумочка-браслет, которую она надела в первый день, была частью хорошо продуманного спектакля.

— Я решил отказаться от дела.

Анетта Соболь слегка качнула головой.

— Мне следовало предполагать, что этим кончится. Вы вытянули у меня кругленькую сумму и теперь спокойно умываете руки.

— Просто я собрал достаточно информации, чтобы понять — вы не тот человек, на которого я готов работать.

Она слегка приподняла бровь. От этого движения один из изумрудов, приклеенных к ее левой щеке, отвалился, но Анетта ловко поймала его еще до того, как драгоценный камень успел упасть на пол.

— Я думала, вы давно закончили свою проверку и перешли к непосредственным обязанностям. Ради которых вас нанимали…

— Ваш отец мертв, — заявил я. — Он мертв уже три года, хотя «Третьей династии» удалось скрыть эту информацию от вездесущих газетчиков и акционеров. Очевидно, это было сделано для того, чтобы его смерть не повлияла на галактический бизнес.

Анетта уставилась на меня во все глаза. Значит, мне все-таки удалось удивить ее.

— Об этом знали только пятеро… — прошептала она наконец.

— Шестеро, — поправил я.

— Вы нашли мою мать… — Анетта кивнула, как бы подтверждай свою мысль, и снова приложила изумруд к щеке.

— А вы нашли передатчик и поняли, что ваша мать извещена о смерти Карсона Соболя.

Изумруд никак не хотел приклеиваться на место, и после двух-трех неудачных попыток Анетта сердито фыркнула и бросила камень на стол.

— Эта проклятая программа-посредник!.. Меньше чем через час, после того как отец испустил последний вздох, она оповестила меня о том, что я лишаюсь всех полномочий, что я должна устраивать свою жизнь сама и что теперь мое место в корпорации займет мой оригинал!..

— Чего вам категорически не хотелось, не так ли?

— Разумеется! Почему я должна уступать свое место человеку, который ничего не сделал для «Третьей династии»? Ведь я разбираюсь в бизнесе, как никто другой, я знаю дела фирмы до тонкостей!

— В том числе и об инциденте с уингами?

Она отступила назад и оперлась о туалетный столик.

— Вы умнее, чем я думала.

— А вы гораздо изобретательнее и хитрее, чем я полагал в начале нашего пути.

Она улыбнулась и погладила себя по щеке.

— Молодость многих вводит в заблуждение.

Возможно, она была права. Правда, я всегда гордился тем, что меня нельзя провести с помощью невинной мордашки, и мне не верилось, что я так легко попался. Вероятно, я просто переоценил себя и недооценил Анетту, приняв привычные меры предосторожности, в то время как с ней нужно было быть осторожным втройне. Что ж, Анетта Соболь преподала мне урок: теперь я буду долго помнить, что даже хорошая привычка может сыграть с человеком скверную шутку.

— Заплатите мне, и я уйду, — изрек я.

— Но вы нашли мою мать, — возразила она. — Почему бы вам не сообщить, где она?

— Чтобы вы пустили по горячему следу уингов?

Взгляд девушки снова стал непроницаемым.

— Вы же знаете, что я этого не сделаю, — промолвила она бесстрастно.

— Допустим, но я не понимаю, как вы можете помешать им разыскать ваш оригинал и захватить его? За «Третьей династией» числится должок, и уинги все еще хотят получить его.

— С тех пор прошло почти тридцать лет.

— Уинги способны идти по следу намеченной жертвы на протяжении поколений, — сказал я и добавил: — Как вам, несомненно, хорошо известно…

— Вы не сможете доказать, что я знаю и чего не знаю.

Я кивнул.

— Совершенно справедливо. Но позвольте заметить, что информация — вещь весьма ненадежная.

Анетта зло сощурилась. Она была умна. Быть может, она была самым умным человеком, который когда-либо мне противостоял. Вот и сейчас она поняла: я имею в виду нечто такое, о чем не было сказано ни слова.

— Короче говоря, я отказываюсь от дела, — повторил я, вручая ей счет.

Выписанный на плотной глянцевой бумаге, он был вещью редкой и дорогой, во всяком случае — на Луне, и Анетта прекрасно это знала. Никакой особой необходимости в подобном поступке, конечно, не было, поскольку, как только она взяла из моих рук бумагу, я нажал клавишу наручного компьютера и переслал ей электронную версию документа.

— Вы остались мне кое-что должны, — добавил я. — Я ожидаю перевода денег в течение часа.

Она смяла бумагу в кулаке.

— Вы их получите!

— Вот и отлично. — Я повернулся, чтобы открыть дверь.

— Знаете, — негромко сказала Анетта мне в спину, — если вы сумели найти мою мать, значит, и кто-то другой сможет…

— Я уже подумал об этом, — ответил я и вышел.

Глава 12.

Уинги явились за Анеттой несколько часов спустя, в самом конце торжественного приема. Охрана пыталась им помешать, но у них имелся выданный Межзвездным трибуналом ордер, согласно которому наследник Карсона Соболя передавался цивилизации уингов в качестве компенсации за давнее преступление «Третьей династии». Сам инцидент наделал много шума, и на протяжении целой недели все средства массовой информации трубили только о нем. Мегакорпорация «Третья династия» попыталась с помощью своих адвокатов доказать, что Анетта Соболь является восьмым клоном настоящего наследника (как все и считали на протяжении почти трех десятков лет), но уинги в это попросту не поверили.

Положительная сторона клонирования в том, что, несмотря на свое искусственное происхождение, клон является полноценным человеческим существом. Это такой же человек, как вы или я; вся разница заключается лишь в том, что его врожденные биологические и личностные характеристики точно совпадают с наследственными качествами другого, реально существующего человека, а обстоятельства появления на свет являются не совсем обычными. Теперь вы знаете все факты, но — как и любые другие факты — их можно при желании трактовать произвольно. Уинги, во всяком случае, предпочли поверить в мою версию событий, а убедила их операция по изменению пола младенца. Уинги сочли, что человек, додумавшийся изменить пол ребенка, чтобы уберечь его от опасности, несомненно пошел бы до конца и снабдил свое дитя клеймом клона, пусть это и была восьмерка, а не единица.

Прошло совсем немного времени, адвокаты исчерпали все доводы и все запасы своего красноречия, и Анетта Соболь исчезла, растворилась бесследно в недрах цивилизации уингов. Больше о ней никто никогда не слышал.

То есть не совсем так… Насколько мне известно, директорат «Третьей династии» до сих пор уверен, будто корпорацией руководит Анетта Соболь, которая голосует своим пакетом акций при посредстве специальной программы. Как я понял, ее оригинал так и не вернулся на Землю, чтобы получить то, что положено ему по закону, и продолжает действовать тайно, как и планировалось с самого начала. Только я, Сильвия и ее сын знаем, что контрольным пакетом акций владеет вовсе не Анетта.

Впрочем, развязавшись с этим нелегким делом и определив раз и навсегда будущее Анетты Соболь, я потерял всякий интерес к «Третьей династии» и ее проблемам. До сих пор я стараюсь не интересоваться этими вопросами, чтобы ненароком не узнать, что с моей помощью у руля корпорации вместо одного чудовища встало другое. Жестокость и равнодушие можно воспитать, а мысль о том, что Карсон Соболь никогда не относился к Анетте с любовью, нежностью или чем-то, хотя бы отдаленно напоминающим обычную человеческую привязанность, почему-то не вызывает у меня никакого внутреннего протеста. Вместе с тем я прекрасно понимаю: жестокость может передаваться по наследству, и тот факт, что Анетты больше нет, вовсе не означает, будто в сходных обстоятельствах ее оригинал не проявит себя с еще худшей стороны.

Не знаю я только одного — чем оправдать свою собственную жестокость и хладнокровие, с каким я отправил на верную смерть живого человека. Больше всего мне хотелось бы сказать, что никогда прежде я не совершал ничего подобного, но это было бы неправдой, В моей практике уже были такие случаи, и каждый раз я оправдывал свои действия интересами клиента или интересами Исчезнувшего. В этот раз я поступил жестоко ради самого себя.

Анетта Соболь перехитрила меня, скомпрометировала и заставила выполнись для нее работу, которую я поклялся не делать никогда и ни для кого. Я позволил ей использовать себя в качестве отмычки, чтобы приоткрыть дверь, сквозь которую пути к Исчезнувшим могли найти другие Охотники.

Люди пропадают главным образом потому, что сами этого хотят; они сами принимают решение скрыться. Одни бегут от тяжелой жизни, другие — от ошибки, которую совершили, третьи исчезают, чтобы спастись от ужасной смерти. Но и в первом, и во втором, и в третьем случаях Исчезнувший не хочет, чтобы его нашли.

На протяжении всей своей жизни я предпочитал не замечать этого простого факта, ибо мне казалось, что мне виднее. Увы, в большинстве случаев человек не способен на праведный суд, даже если ему кажется, что у него это неплохо получается.

Много раз я говорил себе: Анетта Соболь уничтожила бы свой оригинал, если бы я дал ей шанс. Я убеждал себя, что она была жадной, эгоистичной, самодовольной, не способной к состраданию и, следовательно, вполне заслуживала своей участи. Но мне никак не удается забыть о том, как сильно я разозлился, когда понял: Анетта меня использовала. Это дело действительно задело меня за живое, это стало до такой степени личным, что я сам был удивлен. Должно быть, именно поэтому меня до сих пор преследует мысль о том, что, не уязви Анетта мое самолюбие столь глубоко, я, быть может, сумел найти какое-то иное решение.

Подобная мысль не дает мне покоя, она будит меня даже по ночам, и тогда я до утра лежу без сна, задавая себе все новые и новые вопросы. Быть может, я обошелся с ней так круто потому, что мне не нравились ни она сама, ни ее бесчеловечный план? Но нет, мне приходилось сталкиваться с людьми гораздо худшими — с теми, которые совершали такие поступки, что впору было задуматься, да люди ли они вообще… По сравнению с ними Анетта Соболь выглядела почти ангелом.

В глубине души я знал ответ. Я отомстил ей за то, что она сделала со мной — за то, что она заставила меня увидеть в себе самом. Я уничтожил ее только потому, что мне не понравилось отражение в зеркале, которое Анетта Соболь поднесла к моему лицу.

Я не могу вернуть ее назад — еще ни один человек не возвращался от уингов нормальным, не сломленным психически. Анетте придется остаться там до конца своих дней. А я до конца жизни буду думать о ней.

Перевел С Английского Владимир Гришечкин.

Ф. Гвинплейн Макинтайр. ВЗРЫВНОЕ ДЕЛЬЦЕ. «Если». 2001 № 01

— А вот еще один, — сказал Смедли Фейвершем.

В ночном небе разверзлась дыра. В ореоле разрядки радиации Черенкова червоточина расширилась, и возник прибывающий транспорт. Такого Смедли Фейвершем никогда прежде не видел, однако тотчас распознал в нем машину времени.

— Впечатляющая конструкция, — сообщил он вслух самому себе. — Каплевидный корпус для снижения сопротивления потока времени. Эффективное размещение доплеровских компенсаторов. Квантумные экраны образуют конфигурацию и оригинальную, и изящную. Прелестный образчик хронодинамики.

Говоря это, Смедли Фейвершем поглядывал вверх, потому что червоточина, обеспечивавшая машине времени канал проходимости, зависла в двадцати метрах над землей. А потом, когда аппарат завершил свой путь по червоточине и вышел в обычное пространство-время, то камнем рухнул вниз, вернее сказать, упал, как метеорит. Не вертикально, а под углом, определенным траекторией сквозь пространство-время относительно вращения Земли.

С безопасного расстояния Смедли Фейвершем наблюдал, как машина времени врезалась в бледный песок пустыни в Нью-Мексико, оставляя за собой широкую борозду. От удара сместился доплеровский компенсатор на правом борту, и тут же позади протянулся шлейф обломков. Точно плоский камешек, скачущий по воде, машина подпрыгнула и снова упала, опять подпрыгнула и вновь упала… и пропахала глубокую канаву в песке. Наконец, с финальным грохотом она в заключительный раз взметнула песок пустыни, перевернулась и застряла в бархане кормой вверх.

— Ух ты! — сказал Смедли Фейвершем. — Здорово тряхнуло, как пить дать!

Он выждал минуту на случай, если машина времени запылает, или наводнит все вокруг поляризованными тахионами, или взорвется, превратившись в сверхгорячее плазменное облако альфа-частиц, или выдаст еще что-нибудь занятное. Однако ничего не произошло, и определитель радиации на поясе Смедли не затуманился, а потому он неторопливо направился к разбитому аппарату.

Рубка под защитным куполом уцелела, и кто-то (или что-то) скребся там, пытаясь выбраться наружу. Смедли определил запасной выход и нажал на кнопку, светя фонариком в глубь рубки. Зашипел, вырываясь наружу, воздух; из останков машины времени выбрался человек.

— Спасибо, мистер, — поблагодарил хрононавт, огибая обломки. Он заморгал и заслонил глаза от света фонарика. — Рад познакомиться: Том Завтр.

— Само собой, — сказал Смедли Фейвершем, умевший на слух узнавать фальшивые имена. Но невежливо обвинять человека во лжи, тем более, если он действительно врет. Ладно, пусть будет Том Завтр.

В рубке на контрольной панели лежал оплавленный комок металла, в котором Смедли Фейвершем распознал хроновратный векторный индикатор, восстановлению явно не подлежащий. Том Завтр поглядел туда же и вздрогнул:

— Вот что, дружище, — обратился он к Смедли слишком уж небрежным тоном, — вы, случаем, не знаете, где я?

— Странный вопрос, — ответил Смедли Фейвершем. — Эта куча утиля — явно машина времени… то есть прежде была таковой, так что ваше желание узнать свое местонахождение — всего лишь уловка, чтобы выведать свое времянахождение.

Том Завтр виновато покраснел.

— Как вы…

— Расслабьтесь, — сказал Смедли Фейвершем. — Я тоже путешественник во времени. Ну а теперь ответ на ваш вопрос: вы прибыли в ту самую точку пространства-времени, каковая, полагаю, и была пунктом вашего назначения. Сегодня ночь второго июля одна тысяча девятьсот сорок седьмого года; мы находимся в пустыне Корона в двух милях к западу от Росуэлла, штат Нью-Мексико.

Потерпевший крушение хрононавт посветлел.

— Значит, я все-таки добрался! — Том Завтр оценивающе покосился на Смедли Фейвершема. — Итак, вы тоже путешественник во времени? Ну, значит, вы вчерашнули в Росуэлл именно в эту ночь, чтобы увидеть то же, что и я. — Том Завтр обозрел окрестности. — Вроде космолет еще не приземлился.

— Чего-чего? — осведомился Смедли Фейвершем.

— Ну, летающая тарелка, НЛО, — пояснил Том Завтр. — Черт, кто же не знает, что космолет, набитый инопланетянами, разбился при посадке в пустыне вблизи Росуэлла, штат Нью-Мексико, второго июля одна тысяча девятьсот сорок седьмого года. У нас имеются голограммы всех главных исторических событий…

— Имеются? У нас? — переспросил Смедли Фейвершем. — Ах, извините! Я понял, о чем вы. Значит, вы из альтернативного будущего, в котором путешественники во времени отправлялись в прошлое и визуально фиксировали исторические события, предшествовавшие открытию хронопутешествий. Продолжайте, прошу вас.

Том Завтр кивнул и продолжил свой рассказ:

— Как я упомянул, у нас имеются голограммы практически всех значительных событий, имевших место в былом… за исключением росуэллского крушения летающей тарелки. Ну, я и решил вчерашнуть в ночь катастрофы и отснять инопланетян. Настроил свой хроновратный контроль таким образом, чтобы оказаться за час до аварии и успеть настроить камеры. — При этих словах Том Завтр устремил унылый взгляд на еще один оплавленный комок металла внутри его погибшей машины, который прежде был фиксатором трехмерных изображений.

— Возможно, ваш хронокалибратор имел какой-нибудь дефект, — предположил Смедли Фейвершем. — Вот и объяснение, почему хронолет реализовался в двадцати метрах над пустыней, а не на песках. Может, вы забыли учесть расширение Вселенной.

— Черт, мистер, я ведь не какой-то там хроносалага. — Углядев по соседству муравья, который полз по сухому песку пустыни, Том Завтр прицелился и смачным плевком уничтожил насекомое — поступок, который (во всяком случае теоретически) должен был необратимо изменить ход истории. — Когда я набирал координаты Росуэлла в одна тысяча девятьсот сорок седьмом году, то ориентиром выбрал гравитационный колодец Земли.

— Самое оно, — похвалил Смедли Фейвершем. — Но тем не менее что-то вы же сделали не так, если появились в пространстве-времени в точке на двадцать метров в стороне от пункта назначения, причем по вертикали… Минуточку! — Смедли прищелкнул пальцами, будто его осенило. — До меня только сейчас дошло. Росуэлл! — Нью-Мексико!

— Ну и что?

— Разве вы не сверились с историческими картами этого участка пространства-времени? — спросил Смедли Фейвершем. — Нью-Мексико, год одна тысяча девятьсот сорок седьмой: лос-аламосский ядерный центр примерно в полутораста милях от места, где мы с вами находимся. А еще ближе с юга — стартовая позиция ракет на полигоне Уайт-Сендс.

Том Завтр заморгал.

— И что?

— Неужели неясно? Все эти ядерные испытания и атомные взрывы, уж конечно, засыпали данную область пространства-времени тахионовыми осадками, — объяснил Смедли Фейвершем. — В этой части потока времени всегда существует опасность навигационной ошибки. — При этих словах Смедли Фейвершем вытащил из своего пояса карманный проектор искривлений и принялся набирать команды на его панели (то есть на панели проектора, а не пояса).

— Собственно говоря, потому-то я и нахожусь здесь, — объяснил Смедли Фейвершем промахнувшемуся во времени собеседнику. — Хронокомиссия подрядила меня установить предупредительный буй для всех хрононавтов, пытающихся посетить Росуэлл, штат Нью-Мексико, второго июля одна тысяча девятьсот сорок седьмого года.

На лице Тома Завтра отразилось мгновенное облегчение.

— Мне здорово повезло, мистер, что я вас встретил. Когда мой хронолет гикнулся, я решил, что застряну в этом веке. Когда будете возвращаться в свое время, может, подбросите меня в нужный пункт?

— Я сделаю кое-что получше, — пообещал Смедли Фейвершем. — Верну вас на пять секунд перед пунктом вашего отбытия. Ведь верни я вас в точный момент, замкнутая петля причинности вынудит вас повторить…

— Не надо! — Том Завтр вздрогнул.

Смедли Фейвершем нажал кнопку «вход» на детекторе искривлений. Мгновенно прямо перед ним в пространстве-времени возникла червоточина. Ось ее была вертикальной: он мог войти в ее отверстие, словно во врата времени, каковыми, собственно, она и была.

— После вас, — любезно сказал Смедли Фейвершем.

— Погодите-ка, — сказал Том Завтр, сверившись с приборчиком на запястье. — Нельзя ли чуть подождать? Инопланетный космолет должен вот-вот появиться. Я провчерашил в одна тысяча девятьсот сорок седьмой год, чтобы воочию увидеть знаменитое росуэллское крушение космолета, и мне очень не хочется отбыть, так и не…

Смедли Фейвершем сочувственно прищелкнул языком.

— Значит, вы не поняли?

— Не понял чего?

Смедли Фейвершем широким жестом обвел пустыню.

— Взгляните туда, куда упала ваша машина времени. Видите широкий кратер, образовавшийся от удара? Взгляните на обломки вашей машины времени, куски металла и обрывки синтетических материалов, не известных инженерам и металлургам этого столетия. Фрагменты контуров, слишком сложных, чтобы в них могли разобраться ученые двадцатого века. Неужели вы не понимаете, что вы сотворили?

Хрононавт пробулькал что-то невнятное.

— Это одна тысяча девятьсот сорок седьмой год, — напомнил Смедли Фейвершем, — самое начало помешательства на летающих тарелках. Когда офицеры с холлоуменской базы ВВС доберутся сюда через несколько минут, они найдут вашу поврежденную машину времени и придут к заключению, что это обломки инопланетного космолета.

Том Завтр снова булькнул, перебулькнул и пробормотал:

— Вы полагаете, что я…

— Вот именно вы, — кивнул Смедли Фейвершем. — Это же хрестомадискетный пример Парадокса Вызывания. Отправившись в прошлое, чтобы стать очевидцем исторически зафиксированного события, вы его сами и вызвали. Вы стали причиной события, ради которого сюда отправились! Дошло? Крушение так называемого росуэллского космолета — это крушение вашей машины времени.

Лицо хрононавта одновременно покраснело от смущения и полиловело от гнева.

— Но… но… — брызгал слюной Том Завтр, — все исторические дискеты утверждают, что на месте гибели росуэллской летающей тарелки были найдены трупы инопланетян!

Вновь Смедли Фейвершем обвел рукой пустыню.

— Где же они?.. Совершенно очевидно, что исторические источники могут содержать ошибки.

Лицо Тома Завтра отразило разочарование и стыд.

— С тех пор как я мальчишкой узнал про росуэллское крушение летающей тарелки, я мечтал только об одном: отвчерашить в год одна тысяча девятьсот сорок седьмой и увидеть это воочию. — Он покачал головой и превозмог рыдание. — И вот я узнаю, что всему виной моя собственная машина!

— Что же, бывает, — прокомментировал Смедли Фейвершем. — Вы не первый хронопрыгунчик, вызвавший историческое событие, которое хотел понаблюдать. Я как-то провчерашил аж во Францию семнадцатого века только для того, чтобы познакомиться с человеком, которого называли Железная Маска… Но когда оказался там, то не сумел снять шлем — даже лицевую заслонку поднять не смог.

Том Завтр перестал всхлипывать и вскинул голову.

— Что же произошло?

— Неважно, — сказал Смедли Фейвершем. — Просто замечу, что французскую кухню восхваляют совершенно незаслуженно. Во всяком случае, если судить по кухне Бастилии… Однако нам пора отправить вас восвояси.

— Может, приберемся здесь? — спросил Том Завтр, хмуро глядя на длинную гряду обломков, которые еще недавно были его хронолетом.

— Законы, регулирующие путешествия во времени, запрещают оставлять мусор в чужих столетиях.

— Вы забыли! — напомнил Смедли Фейвершем. — Этот мусор мы должны оставить, чтобы офицеры с базы ВВС смогли его найти. Иначе каким образом в исторических анналах появятся сведения о том, что под Росуэллом второго июля одна тысяча девятьсот сорок седьмого года брякнулась летающая тарелка?

— Верно. — Том Завтр расправил плечи. — Что ж, я готов вернуться в свой собственный век.

Смедли Фейвершем нажал кнопку проектора искривления. Червоточина в пространстве-времени — которая в течение этой беседы тихонько занималась своим делом, втягивая молекулы воздуха в свой ненасытный вихрь — теперь заскользила над песком туда, где стоял Том Завтр. Он глубоко вздохнул и вошел в червоточину. На втором шаге его лицо внезапно исказилось.

— Э-эй, погоди! — завопил он в ужасе. — Это же не мой век. Это…

— Прощай, простофиля! — сказал Смедли Фейвершем. Раздался хлюпающий звук, и парадокс пространства-времени всосал Тома Завтра. На миг пустыню огласил его вопль — и тут же оборвался.

Весело насвистывая, Смедли перестроил траекторию своей червоточины, расширил входное отверстие так, чтобы оно охватило все обломки машины времени, а также порядочное количество песка и воздуха. Все эти физические тела исчезли в червоточине по тем же самым координатам пространства-времени, по которым Смедли Фейвершем спровадил Тома Завтра.

— Аккуратность — великое дело, — сказал Смедли Фейвершем и отключил проектор искривлений. Еще раз оглядевшись для страховки, Смедли исчез.

И тут же вернулся.

Вернее сказать, он зримо повторился. Смедли Фейвершем возвратился во времени и пересек свою собственную линию в точке, на десять секунд предшествовавшей прибытию машины времени Тома Завтра. Но Смедли весьма тщательно позаботился о том, чтобы достичь этой точки по другому вектору пространства-времени и сосуществовал с самим собой не долее одного квантового мгновения. Цикл повторился.

— А вот еще один! — воскликнул Смедли Фейвершем.

В ночном небе разверзлась дыра. В ореоле разрядки радиации Черенкова червоточина расширилась, и возник прибывающий транспорт. Такого Смедли Фейвершем никогда прежде не видел, однако тотчас распознал в нем машину времени.

На этот раз она оказалась явной самоделкой, собранной в гараже. Ей недоставало изящества обтекаемой формы и хронодинамичности хронолетов заводской сборки. Регулировочная решетка Гейзенберга выглядела скрепленной пластырем. Смедли Фейвершем презрительно фыркнул.

— Ну просто набор «Сделай сам»! — сказал он брезгливо. — Видимо, из какой-нибудь альтернативной линии времени, где принципы динамики искривления полей известны всем и каждому, так что любой умелец с набором «Лего» и горсточкой тахионов может шляться по времени. Бр-р!

В этот миг ореол Черенкова померк, и машина времени вошла в обычное пространство-время. К несчастью, вошла она в него вверх тормашками, примерно в тридцати метрах над пустыней в Нью-Мексико и на десять метров выше точки в пространстве-времени, в которой появился хронолет Тома Завтра, а также несколько левее.

Перевернутая вверх тормашками машина времени с силой врезалась в песок, разбрасывая во все стороны обломки. Самый большой из них был явно рубкой, Смедли Фейвершем неторопливо направился к ней. И тут внезапно под шипение чего-то невидимого рубка извергла кресло. Направив луч фонарика вертикально в ночное небо, Смедли следил, как над креслом развернулся парашют и пилот стал плавно спускаться на песчаный бархан росуэллской пустыни.

На парашютисте был серебристый костюм в обтяжку, смахивающий на космический скафандр, нарисованный подростком.

Смедли Фейвершем подошел к бархану, когда заблудившийся хрононавт принялся складывать парашют. На скрип песка под подошвами небесный ныряльщик стремительно обернулся. Новоприбывший прыщавый мальчишка уставился на Смедли Фейвершема с глубочайшим подозрением.

— Вы кто? — грозно спросил юный хрононавт. — Дайте-ка, я сам соображу. Вы из ЦРУ. Вы не в форме, так что не из ВВС. Погодите! Я знаю, кто вы! — Он оглядел Смедли с ног до головы с выражением величайшего презрения. — Вы Человек в черном!

— Кто? Я? — Смедли скромно обвел взглядом свой костюм. — Собственно говоря, он, скорее, розово-лиловый в клеточку с искрой. А я Фейвершем, Смедли Фейвершем. А ты?

— Не притворяйся, будто не знаешь, кто я, — сказал несовершеннолетний хронопрыгунчик. — Да у вас на меня наверняка целый засекреченный файл! Свою личность я сохраню в тайне. Ты можешь называть меня агент Шва.

— Ну, если надо… — промямлил Смедли Фейвершем.

— Я знаю, зачем вы здесь, — обвинил его Шва. — Это по вашей милости моя машина вывалилась из искривления вверх тормашками. Вы наверняка повредили мой хронолет для выполнения своей миссии.

— Прошу прощения? — Смедли Фейвершем рассеянно посмотрел на него. — Какой еще моей миссии?

— Тебя послали засекретить падение росуэллского космолета и вскрытие трупов, — малолетний Шва выхватил собственный фонарик и пыхнул им в лицо Смедли. — Что ты сделал с Амелией Эрхарт?[10]

— Ну, она…

— Не лги мне! — проговорил Шва с тем жгучим нравственным негодованием, на какое только способен прыщавый подросток в дешевой подделке под космический костюм. — Росуэллский космолет разбился ночью второго июля одна тысяча девятьсот сорок седьмого года, то есть день в день через десять лет после того, как Амелия Эрхарт в последний раз вышла на радиосвязь. Совпадение? Ха! Не думаю! Ты из пятьдесят первой зоны?

— Нет, я сам по себе, — сказал Смедли Фейвершем… хотя в этот же самый момент в абсолютно другой линии времени Том Завтр услышал от него, что он работает на некую Хронокомиссию. — Я независимый исследователь.

— Вранье! — рявкнул агент Шва. — На правительство работаешь. Все официальные лица врут и не поперхнутся.

У Смедли Фейвершема имелось собственное мнение о правительстве, однако подобное обобщение показалось ему несправедливым.

— Погоди, сынок. Так уж и все официальные лица врут?

— Все, кроме ДФК, — на мальчишеской физиономии агента Шва между прыщами появилось благоговейное выражение. — Джон Ф. Кеннеди знал правду. И никогда не врал американскому народу.

— Конечно-конечно! Слишком уж он был занят, щекоча миндалины мафиозным девочкам в спальне Линкольна, — сказал Смедли Фейвершем, который в течение одного из своих предыдущих шляний по времени побывал в указанном времени и месте. — Послушай, малыш, ты, очевидно, продукт какого-то сверхпросвещенного, квазиутопического общества в далеком-далеком будущем, так что я тебе откроюсь: я тоже путешественник во времени.

Подросток покосился на Смедли Фейвершема сначала одним глазом, потом сразу двумя.

— Вы… вы?

— Вот именно, — подтвердил Смедли Фейвершем. — Теперь, когда путешествие во времени стало доступно любому сопляку с… кхе-кхе… Я хотел сказать, что теперь, когда путешествие во времени доступно любому любознательному человеку, почему ты полагаешь, что тебе одному пришло в голову узнать, что же на самом деле произошло в пустыне вблизи Росуэлла, штат Нью-Мексико, в ночь второго июля одна тысяча девятьсот сорок седьмого года?

— Точно! А я и не подумал! — Агент Шва почесался и прищурился сквозь сумрак на то, что его окружало. — А тогда почему же, кроме нас с вами, никого нет? В моей линии времени столько людей интересуются росуэлловским падением космолета!

— Может, они остались дома, потому что уже знают правду, — высказал предположение Смедли Фейвершем. — В моей линии времени точно установлено: никакой космолет под Росуэллом не терпел аварии. Никаких инопланетян, а значит, и вскрытий. — Смедли Фейвершем провел лучом своего фонарика по шлейфу обломков, оставленных машиной времени агента Шва. — Видишь, малый, что натворила твоя машинка? Отпечаток в песке, где что-то свалилось с неба. Загадочные конусы, неизвестные материалы. Когда офицеры пятьсот девятой эскадрильи бомбардировщиков явятся сюда выяснять… Ну, ты, конечно, все понял. Крушение так называемого росуэллского космолета — это авария твоей машины времени.

— Нет! Вранье! — запротестовал Шва, а Смедли Фейвершем хладнокровно извлек из кармана свой портативный проектор искривлений и набрал ряд команд. — Вы наверняка участник засекречивания! На спор, вы забрали… Эй, что это вы делаете?

— Ничего особенного, — сказал Смедли Фейвершем, успевший открыть в воздухе отверстие пространства-времени и теперь расширявший его во врата. — Мне надо вернуться с докладом в штаб. Ты, конечно, меня правильно определил. Мне дали задание забрать отсюда трупы инопланетян.

— А я что говорил! — голос агента Шва зазвенел от торжества. — А когда вы убрали обломки настоящего космолета, то оставили на их месте поврежденный метеозонд для отвода глаз! — Глаза подростка хищно заблестели. — И где же вы все спрятали?

— Вон там, — Смедли Фейвершем небрежно кивнул на висящий в воздухе временной портал. — У меня там полный порядок: и росуэллские раритеты, и видео Большенога, и архивы Элвиса Пресли. Но, естественно, тебе туда нельзя.

— На фиг! — Прыщавый хронопрыгунчик шагнул вперед, бросая вызов Смедли Фейвершему. — Общественность имеет право знать! Правду не скроешь!

Победно ухмыляясь, агент Шва отпихнул Смедли и прыгнул мимо него в портал пространства-времени. Мгновенно самодовольная улыбка преобразовалась в панический ужас.

— Вы мне соврали! — взвизгнул малолетний хрононавт, молотя кулаками по смыкающемуся вокруг него отверстию червоточины. — Тут ничего нет, кроме…

С легким подобием рыгания вихрь пространства-времени исчез. Протесты его невольного пассажира оборвались на полувопле.

— Я думал, он никогда отсюда не уберется, — проворчал Смедли Фейвершем, вновь открывая червоточину. Бодро насвистывая еще не написанную мелодию — хит из мюзикла, который прогремит на Бродвее в 2637 году н. э., в том самом, когда «Кошки» наконец не возобновятся на Бродвее, — Смедли Фейвершем расширил вихрь своей червоточины, пока она не поглотила обломки машины времени агента Шва. Все они, включая обрывки пластыря, отправились по тому же адресу в пространстве-времени, по которому отбыл агент Шва. Разумеется, это была та же временная точка, куда перед тем Смедли Фейвершем отправил Тома Завтра с его машиной времени и несчетное число других путешественников во времени вместе с обломками их аппаратов… Всех, кто провчерашил по своим линиям времени с целью установить, что же на самом деле произошло в росуэллской пустыне в эту роковую ночь в одна тысяча девятьсот сорок седьмом году.

Смедли Фейвершем взглянул на часы и зевнул.

— Пожалуй, дождусь еще одного, да и закончу на сегодня, — решил он. — Вернусь за следующей партией как-нибудь в другое время… Хо-хо! Конечно, я хотел сказать «в то же самое время», — и Смедли Фейвершем весело посмеялся своей оговорке. Ведь суть в том и заключалась, что Смедли мог провчерашить во 2 июля 1947 года в любое время, когда ему приспичит, из любого пункта отправления.

И вот снова Смедли Фейвершем озаботился не пробыть возле самого себя долее одного квантового мига: шагнул назад во времени, затем вернулся в то же самое здесь-и-теперь опять-таки с нового направления.

— А вот еще один, — сказал Смедли Фейвершем. Вновь в ночном небе разверзлась дыра. Вновь возник ореол разрядки радиации Черенкова по мере расширения разрыва пространства-времени, и в нем появилось нечто из когда-то.

Однако на этот раз червоточина выплюнула не машину времени, а человеческую фигуру. Несказанно прекрасная женщина, одетая в плотно облегающую черную форму. На левой стороне ее впечатляющей груди поблескивала небольшая серебряная бляха — изображение весов пересекало изображение песочных часов. Весы Правосудия и Пески Времен.

— Чтоб им! Хронополиция! — сказал Смедли Фейвершем, сунул руку за пояс и молниеносно извлек портативную заглушку частот пространства-времени. Еще молниеноснее поставил заглушку на максимум рассеивания. Но хроноконстебль женского пола выхватила свой собственный прибор, набрала несколько команд, которые надежно закрепили червоточину в фокусе вектора данного пространства-времени. Смедли беспомощно наблюдал за дамой, пока она перенастраивала пространственные координаты червоточины так, что червоточина опустилась на уровень поверхности песка, позволив женщине изящно выйти из портала, который тут же исчез у нее за спиной. В отчаянной попытке скрыть свои преступные деяния Смедли Фейвершем запихнул заглушку назад в свой упоминавшийся выше пояс как раз в тот момент, когда несказанно прекрасная женщина широким шагом направилась к нему по песку штата Нью-Мексико.

— Ну-ну, да это же Смедли Фейвершем, межтысячелетний хроноконтрабандист! — заявила она. — У тебя из-за пояса как будто торчит заглушка частот пространства-времени, или ты до такой степени возрадовался при виде меня?

— Э… о… собственно говоря, и то, и другое, — сказал Смедли Фейвершем с притворной радостью. — Ну-ну! — добавил он совсем уж елейно. — Да никак это моя супернемезида Джули-Энн Каллендер из Парадокс-Патруля! Как поживают ваш братец Григорян и ваш дядюшка Нуга?

— Прекрасно, благодарю, — сказала Джули-Энн Каллендер, вынимая сверкающие наручники. — Мой брат патрулирует триасскую зону. А мой дядя — чья фамилия, кстати, не Нуга, а Ньюгейт, как название старинной лондонской тюрьмы — только что переведен с повышением в отдел сыска. Теперь ему потребуются костюмы для каждой эпохи его участка, чтобы затеряться в толпе туземцев, но дядя Ньюгейт любит трудности.

Она поиграла наручниками и с вожделением уставилась на запястья Смедли Фейвершема.

— Может, расскажешь мне, что ты делаешь в Росуэлле в одна тысяча девятьсот сорок седьмом году?

— А я все думал, зачем это вы здесь, — ответил Смедли. — Уступаю свою очередь даме.

— Можно и так. — Джули-Энн Каллендер засунула наручники за за пояс своей плотно облегающей формы и откуда-то извлекла записную карточку. Включила текст на миниатюрном дисплее и справлялась с ним все время, пока говорила со Смедли Фейвершемом. — Мы получаем сообщения о постоянных нарушениях пространства-времени с такими вот координатами: две мили к западу от Росуэлла, штат Нью-Мексико, в ночь на второе июля одна тысяча девятьсот сорок седьмого года. По неизвестной причине разные путешественники по всему тысячелетию то и дело конвергируют именно в этой точке… а затем бесследно исчезают. Полагаю, ты об этом ничегошеньки не знаешь, так?

— Я сама невинность, — сказал Смедли Фейвершем.

— Ну конечно, конечно, — согласилась Джули-Энн Каллендер. — Я в управлении почитала твое досье. Такого заядлого хрононавта поискать! Ты наоткрывал сувенирных киосков во всех точках, включенных во все популярные хронотуры. — Она сверилась с дисплеем. — Тут указано, что ты открыл сувенирный киоск на борту «Титаника» в одна тысяча девятьсот двенадцатом году, другой — в римском сенате на мартовские иды сорок четвертого года до Рождества Христова, а еще один — в театре Форда в одна тысяча восемьсот шестьдесят пятом году[11]. Ты продаешь бинокли хронотуристам на травянистом пригорке около Дили-Плаза в одна тысяча девятьсот шестьдесят третьем году, и ты же — гид трехдневного тура «Распятие». — Тут Джули-Энн Каллендер взглянула на дисплей и присвистнула. — Э-эй! Из управления мне как раз сообщили, что тебя видели под герметическим куполом на Луне в июле одна тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, где ты был гидом хронотуров, приуроченных к посадке «Аполлона-11». Тут сказано, что ты продаешь обломочки лунного модуля как сувениры.

— Да неужели? — спросил Смедли Фейвершем с искренним изумлением. — До этого я еще не додумался… однако теперь явно проде-терминировано, что я этим займусь. Одно из преимуществ путешествий во времени: я могу управляться со всеми моими предприятиями в разных эпохах одновременно. В любом случае, Джули, жандармша моя, ни единое из моих деловых начинаний не нарушило континуума пространства-времени, а потому вы не можете вменить мне хоть такусенькое хронопреступление.

— Возможно, — признала Джули-Энн Каллендер. — Но я получила приказ разобраться с хроновратными сдвижками в Росуэлле одна тысяча девятьсот сорок седьмого года, и на что хочешь поспорю, что без тебя тут не обошлось.

— Бесспорно! — Смедли Фейвершем провел рукой по поясу и прочистил горло. — Когда я увидел статью в киберкомиксе о предполагаемом крушении летающей тарелки под Росуэллом в указанном году, я сообразил, что множество хронотуристов пожелают присутствовать при этом событии. Кто откажется уплатить кругленькую сумму за место в первом ряду, чтобы посмотреть, как гикнется подлинный чужеземный корабль? Вот я и вчерашнул сюда, чтобы определить возможности для хронотуров. Но, прибыв, обнаружил, что под Росуэллом никакой космолет никогда не разбивался. А раз нет космолета, то нет ни обломков, ни трупов. Нет даже проткнутого метеозонда.

— И никаких паранормальных явлений? — спросила Джули-Энн Каллендер.

— Этого я не утверждал, — сказал Смедли Фейвершем. — Вместо обломков космолета я обнаружил нескончаемую череду путешественников во времени, свихнувшихся на НЛО. Они все до единого бодро отвчерашнились из разных тысячелетий и конвергировали на одни и те же координаты пространства-времени: две мили к западу от Росуэлла в ночь второго июля одна тысяча девятьсот сорок седьмого года. Все они прибыли поглазеть на не имевшее место крушение никогда не существовавшего космолета.

— Ага! — сказала представительница хронопорядка. — Могу догадаться, что произошло потом. Ты настроил свою диапазонную заглушку так, чтобы их хронолеты материализовались в воздухе. И не стыдно?

— Виноват, — согласился Смедли Фейвершем. — Эту идею подсказал мне береговой пират в Корнуолле восемнадцатого века. Он продемонстрировал мне, как он со товарищи зажигал сигнальные костры, чтобы торговые суда натыкались на рифы…

— Но прямой грабеж не в твоем духе, Смедли. Что ты сделал со всеми этими путешественниками, пытавшимися навестить Росуэлл, штат Нью-Мексико, второго июлр одна тысяча девятьсот сорок седьмого года?

— Ни за что не скажу, — заявил Смедли Фейвершем и небрежной походкой начал удаляться от нее, напевая бесхитростный мотивчик, — дум-ди-даб, дум-ди-ди…

— Выкладывай, Фейвершем, — гаркнула хроноконстебльша, и ее контральто утратило сочувственность доброго следователя. — Или мне надеть на тебя наручники?

— Дум-ди… а это может быть интересно, — сказал Смедли Фейвершем, изменив направление на небрежном полушаге, так что оказался достаточно близко от длинных рук и божественных бедер блюстительницы закона.

— И еще как! — Джули-Энн Каллендер сунула руку за корсаж своей плотно облегающей формы и извлекла кубический предмет — весь в мерцающих многоцветных огоньках. Лампочки были настроены активизироваться в прошлом и будущем, но оставаться отключенными в настоящем. Это означало, что элементы питания сигнального прибора были заряжены бесконечно, поскольку в любое данное «сейчас» сигнальный прибор неизменно оказывался отключенным.

Каллендер включила свой предупредительный буй и тщательно закрепила его так, чтобы он занимал неподвижную позицию в потоке пространства-времени.

— Ну вот! Если еще какие-нибудь хронотуристы попытаются прибыть по данному вектору, они будут предупреждены.

— Нечестно! — возразил Смедли Фейвершем. — Мне необходим постоянный приток путешественников во времени! Я отсылаю их, а также обломки их хронолетов назад в…

— Да? — подтолкнула его патрульная Каллендер. Ее пальцы выжидательно застыли над записной карточкой, готовые мгновенно внести в нее полный текст признания Смедли Фейвершема. — Ты говоришь?..

— Дум-ди-даб… — замурлыкал Смедли Фейвершем. — Дум-ди-ди…

Каллендер убрала записную карточку.

— Послушай, Смедли, мы оба знаем, что я могу вернуться в управление, подключить тебя к хронослежке и последовать за тобой от этих координат назад и вперед, пока не выясню, что ты затеял. Давай так: ты сообщаешь мне, что сделал со всеми росуэллскими путешественниками во времени, а я умалчиваю об этом в отчете.

— Ну, ладно! — Смедли Фейвершем бросил последний жаждущий взгляд на ту часть облегающей формы Джули-Энн Каллендер, куда она засунула наручники, и начал свою исповедь. — Когда я в первый раз услышал про росуэллскую катастрофу космолета, один из киберкомиксов упомянул такое же загадочное происшествие на несколько десятилетий раньше. — Смедли сверился с индикатором дат на своем поясе. — Оно имело место в семь часов семнадцать минут утра по местному времени тридцатого июня одна тысяча девятьсот восьмого года — в глухомани, известной как Тунгуска, Сибирь.

— Задержись на этой мысли, детка. Пока я не загляну в архив Парадокс-Центра. — Джули-Энн Каллендер засунула руку за корсаж своей формы и извлекла на свет еще одну записную карточку, набрала на ней несколько команд, а затем посмотрела на дисплей.

— Хм-м-м… Согласно этим данным тунгусское происшествие было необъясненным взрывом в воздухе в десяти километрах над земной поверхностью, который повалил сибирскую тайгу на площади в две тысячи двести квадратных километров. Мощность взрыва была равна взрыву двадцати мегатонн динамита, и он был зафиксирован сейсмографами в Лондоне и Нью-Йорке. — Патрульная Каллендер присвистнула от удивления. — Ого-го! Тот еще взрывчик.

— Вот именно, — подтвердил Смедли Фейвершем. — И тунгусское происшествие так и не получило объяснения. Ни кратера, ни каких-либо обломков обнаружить не удалось. Само собой, гипотез о причине взрыва набралось хоть отбавляй: болид, комета, черная дыра. Самая популярная среди них предполагает, что чужой космолет потерпел аварию. Прежде чем корабль взорвался, экипаж попытался совершить посадку в одной из самых безлюдных областей Земли. Это объясняет, почему тунгусский взрыв, который мог уничтожить любой из самых больших земных городов, произошел над глухоманью. Ну как бы там ни было, а я сообразил, что хронотуристы, желающие присутствовать при гибели космолета под Росуэллом в одна тысяча девятьсот сорок седьмом году, наверняка захотят быть свидетелями тунгусского взрыва в одна тысяча девятьсот восьмом году.

— Логично, — согласилась хроноконстебльша Каллендер. — Но взрыв такой силы…

— Это и подсказало мне мою идею! Однодневная экскурсия в пространство-время по координатам ядерного взрыва чревата значительным риском. Вот тут-то я и усмотрел шанс подзаработать. Послушай, Джули, у тебя же скоро отпуск, верно? Ну-ка, возьми, — и он вручил патрульной цветной голограмм-проспект.

Планируете хроноэкскурсию на Тунгуску? — вопрошал жирно набранный заголовок. — Не шляйтесь во времени в одиночку, рискуя напороться на неприятности. Запишитесь на хроноэкскурсию в хронобюро «Тик-Так» (менеджер С. Фейвершем), и вы станете свидетелем тунгусского взрыва, наслаждаясь комфортом и гарантированной безопасностью в удобном кресле нашего антирадиационного поля. Богатый выбор напитков и блюд, а также сувенирных радиационных жетонов, маек, наклеек на бамперы…

И так далее. Под этим зазывным текстом стоял знак копирайта с датой, которую Джули-Энн Каллендер не сумела разобрать. Она поворачивала голограмм-проспект и так, и эдак, но тут до нее дошло, что дата эта непрерывно меняет годы, так что копирайт возобновляется до бесконечности. Но вот название фирмы-держателя копирайта — «Фейвершем Энтерпрайзис» — оставалось четким и неизменным.

Джули-Энн Каллендер сложила голограмм-проспект и засунула его в наименее интересную часть своей формы.

— Один из твоих способов выколачивать деньги, Смедли?

— Всеконечно! — Смедли Фейвершем скромно потупил очи и принялся изучать свои ногти. — И очень доходный. Благодаря парадоксу в эту самую секунду, пока я стою здесь и разговариваю с тобой в Нью-Мексико одна тысяча девятьсот сорок седьмого года, я провожу экскурсию изнутри антирадиационного поля в Сибири в одна тысяча девятьсот восьмом году. И зарабатываю очень даже недурные мегабабки.

— Не сомневаюсь, — скривилась Каллендер. — Полагаю, я верно поняла суть твоей аферы. Когда какие-нибудь хронотурики решают посетить Росуэлл одна тысяча девятьсот сорок седьмого года, ты сознательно устраиваешь крушение их машин. Застряв в одна тысяча девятьсот сорок седьмом году, лишившись транспорта для возвращения в собственную эру, они оказываются целиком в твоей власти, и ты принуждаешь их записаться в хронотур на Тунгуску в одна тысяча девятьсот восьмом году. Естественно, не бесплатно.

— Ну-у… примерно, — пробормотал Смедли Фейвершем. — Значит, ты разобралась в моей адской комбинации, вывела меня на чистую воду… так почему бы тебе не отправиться выполнять очередное задание в какое-нибудь другое столетие? Разве тебе не поручено спасти Амброза Бирса или совершить еще что-нибудь эдакое?

— Полегче на поворотах, хроносопляк, — осадила его Джули-Энн Каллендер. Одной рукой в перчатке она достала дубинку и резко хлопнула ею по ладони другой руки, вперив взгляд в лоб Смедли Фейвершема, словно высматривая какой-нибудь дефект в конструкции. — Выкладывай, Фейвершем, что ты сделал со всеми этими путешественниками, которых похитил из Росуэлла одна тысяча девятьсот сорок седьмого года?

— М-м-м-м… они затерялись в коридорах времени.

— Не пойдет.

— Ну ладно, — устало вздохнул Смедли Фейвершем. — Когда я в первый раз вчерашнул, ориентируясь на координаты пространства-времени тунгусского взрыва одна тысяча девятьсот восьмого года, я обнаружил, что там ничегошеньки не произошло. Ни кометы, ни астероида, ни черной дыры и, уж конечно, никакого космолета. И, конечно, никакого взрыва. А я не мог продавать билеты на крушение росуэллского космолета, поскольку и его никогда не было. И мне пришла одна мысль…

Джули-Энн Каллендер испустила стон:

— Я, кажется, вижу, к чему она привела!

— Еще бы! — Смедли Фейвершем радостно потер руки. — Когда у меня выпадает свободная минутка, я возвращаюсь в Росуэлл в ночь предполагаемой гибели НЛО и сбиваю еще одну машину очередного из бесчисленных хронопутешественников, которые возвращаются в одна тысяча девятьсот сорок седьмой год, чтобы поглазеть на космолет, которого никогда не существовало.

— И скольких путешественников во времени ты поймал в ловушку? — спросила патрульная Каллендер.

— После пяти тысяч я перестал вести счет, — сказал Смедли Фейвершем самодовольно. — Континуум пространства-времени содержит бесконечное число идиотов, которые свято верят, будто летающая тарелка разбилась в Росуэлле одна тысяча девятьсот сорок седьмого года. И каждый раз, когда я сажаю на риф очередного олуха, я отсылаю путешественника — вместе с обломками его машины — назад в точку пространства-времени, находящуюся…

— Попробую сама догадаться, — прервала его блюстительница хронопорядка. — Ты посылаешь их в точку на высоте десяти километров прямо над тунгусской глухоманью в семь часов семнадцать минут тридцатого июня одна тысяча девятьсот восьмого года.

Смедли Фейвершем кивнул.

— Но ведь, — продолжала Джули-Энн Каллендер, — поскольку каждый путешественник или путешественница во времени движется через пространство-время по собственному сугубо индивидуальному вектору, то…

Смедли Фейвершем улыбнулся дьявольской улыбкой и помотал головой в знак отрицания.

Джули-Энн Каллендер содрогнулась:

— Погоди-ка! Объединенная физическая масса более пяти тысяч путешественников плюс физическая масса более пяти тысяч машин времени? Но если ты отправил все эти отдельные количества материи для встречи в одной точке пространства-времени, то произойдет…

— Еще как! — воскликнул Смедли Фейвершем. — Всенепременно. Очень-очень мощный взрыв, внушающий благоговейный ужас. Хронотуристы, наблюдающие тунгусский взрыв из безопасного комфорта моего антирадиационного поля, получают за свои деньги сполна. — Смедли Фейвершем утер вспотевший лоб и ослабил пояс. — Теперь, думается, вы меня арестуете за убийство пяти тысяч путешественников во времени.

— На основании чего? — спросила Каллендер. — Хроноубийство не нарушает хронозаконы. Все путешественники во времени отправляются в туры на свой страх и риск. И благодаря закону Бестера любое убийство, совершенное тобой в прошлом или будущем, может изменить только твою линию времени и ничью другую. Собственно говоря, я припоминаю, что ты и я убили друг друга несколько раз в течение наших предыдущих встреч в пространстве-времени. Естественно, ничего личного…

— Ну, разумеется, — кивнул Смедли Фейвершем. — Парадоксное убийство — это не хронопреступление.

— А кроме того, все путешественники, которых ты поубивал, — заключила парадокспатрульная, — были свихнуты на НЛО. Перед ними развертывались безграничные просторы пространства-времени, а они не придумали ничего лучше, как гоняться за трупами инопланетян и высматривать несуществующие летающие тарелки в Росуэлле одна тысяча девятьсот сорок седьмого года. А уж в чем в чем, но в шайке свихнутых охотников за летающими тарелками континуум пространства-времени нуждается меньше всего.

— Спасибо, лапочка, — сказал Смедли Фейвершем, а его пояс расперло от гордости… или, может быть, разбухание его пояса объяснялось тем, что миниатюрный ядерный реактор в его портативной заглушке диапазонов пространства-времени уже почти достиг критической массы.

— Будь моя воля, Смедли, ты бы за эту работу получил орден. Но решаю не я, а потому… — Ловким движением Джули-Энн Каллендер извлекла наручники и защелкнула на запястьях Смедли Фейвершема.

— Пошли, солнышко, я тебя арестую.

— Но я же не совершил никаких преступлений!

— Может, да, а может, нет, — сказала Каллендер из Парадокс-Патруля. — Но начальник отдела мне не поверит. Поэтому я забираю тебя в Парадокс-Центр, где ты изложишь свои хроноштучки начальству.

— Твое начальство! — съязвил Смедли Фейвершем. — Шайка хрономусоришек! Сидят себе посиживают и жрут «кольца» с кремом.

— Попрошу вас! — сказала патрульная Каллендер с искренне оскорбленным достоинством. — Хотя бы топологию не перевирайте. Не спорю, мы, хронополицейские, действительно едим выпечку в форме замкнутых петель, но это вовсе не тороиды, а скорее, ленты Мебиуса. И кофе мы пьем из бутылок Клейна… В любом случае, Фейвершем, ты арестован. Наверняка найдется хотя бы одно хронопреступление, которое я тебе вменю, пусть это будет самый легонький проступок.

— Живым тебе меня не взять, хрономусорщица! — освободившись от наручников с легкостью необыкновенной, Смедли Фейвершем выхватил протонный бластер и выпустил луч энергии высочайшего напряжения прямо в аппетитную грудь Джули-Энн Каллендер. Она скончалась на месте. Впрочем, это была не Бог весть какая трагедия, поскольку принципы Парадокса гарантировали почти стопроцентную вероятность, что в какой-то будущей точке пространства-времени Джули-Энн Каллендер, целая и невредимая, встретит Смедли Фейвершема. И в следующий раз, когда их пути сойдутся, вполне возможно, скончается Смедли. Либо и он, и она. Либо не он и не она. И т. д. и т. п.

Весело насвистывая, Смедли Фейвершем достал свой карманный искривитель пространства и набрал ряд команд. Тотчас возникла послушная червоточина. Убедившись, что другой конец червоточины выходит в свою обычную точку высоко-высоко в воздухе над Тунгуской в одна тысяча девятьсот восьмом году (он раз и навсегда установил точные координаты на панели скорости), Смедли подобрал бездыханное тело Джули-Энн Каллендер и бросил его в вихрь пространства-времени.

— Я, конечно, извиняюсь, — сказал Смедли Фейвершем, но каждый килограмм физической массы, который я имею возможность добавить к тунгусскому феномену одна тысяча девятьсот восьмого года, ровно настолько же повышает мощность взрыва, делая его более увлекательным для моих клиентов. И ничего личного!

— Совершенно верно, — произнес голос за спиной Фейвершема. Он обернулся точно в тот момент, когда в его подбородок врезался кулак. Да так, что он еле удержался на ногах. — Никаких личных счетов!

Затем, когда Смедли Фейвершем был поднят к червоточине, внутри которой его молекулам предстояло сконвергироваться с молекулами нескольких тысяч предыдущих путешественников для очень-очень мощного взрыва, он напоследок увидел лицо того, кто на него напал.

Свое собственное лицо.

— Ничего личного, — сказал новоприбывший Смедли Фейвершем предыдущему Смедли Фейвершему, поднося свой другой вариант к порталу горизонтальной червоточины. — Из-за предупредительного буя, установленного патрульной Каллендер, неиссякаемый поток жертв времени, прибывавших в Росуэлл одна тысяча девятьсот сорок седьмого года, наконец иссяк. А может быть, люди в будущем все-таки сообразили, что никакой космолет в Росуэлле никогда не разбивался. Как бы то ни было, мне надоело поджидать следующую жертву, а потому я сдвоил след через собственный поток времени и решил использовать тебя. А ты поднабрал веса, Смедли? Как ты сам сказал, каждый лишний килограмм, который я смогу отправить назад во времени на Тунгуску, идет в дело. — Он швырнул свое предшествующее тело в червоточину. — Счастливого приземления в одна тысяча девятьсот восьмом году… и ничего личного!

— Совершенно верно, — произнес голос за спиной нового Смедли. Он обернулся как раз вовремя, чтобы получить по голове ломом, которым размахивал еще один Смедли Фейвершем. — Приветик, старина, — сказало это последнее издание Смедли, подхватывая своего предшественника по Парадоксу и запихивая его в червоточину. — Ничего личного!

— Совершенно верно, — сказал голос за спиной наипоследнейшего Смедли Фейвершема. Он обернулся как раз вовремя, чтобы схлопотать по сопатке увесистой гирей. За миг до того, как его швырнули в червоточину, швыряемый Смедли Фейвершем имел удовольствие увидеть, как еще один Смедли Фейвершем материализовался позади того, который врезал ему по сопатке. А этот Смедли Фейвершем размахивал кавалерийским пистолетом Уэбли-Виккерс.

А за ним уже стоял с пулеметом следующий. А за этим… Ну, достаточно будет сказать, что процессия Смедли Фейвершемов удлинялась и удлинялась по мере того, как он двигался через бесконечно варьирующие серии пространственных векторов и раз за разом возвращался, чтобы столкнуться со всеми предыдущими в одной и той же точке пространства-времени. Каждый очередной Смедли Фейвершем сжимал в руках оружие более грозное, чем оружие его предшественников, и каждый новый Смедли Фейвершем твердо намеревался покончить со всеми прочими Смедли Фейвершемами — и так до бесконечности.

Так оставим их за этим занятием, любезный читатель, и на цыпочках уберемся подальше.

Перевела С Английского Ирина Гурова.

«Если». 2001 № 01 Александр ГРОМОВ: «ПЛОХАЯ ФАНТАСТИКА — ЭТО СКУЧНАЯ ФАНТАСТИКА». «Если». 2001 № 01

Эдуард Геворкян: Александр, вас часто называют последним (или единственным) автором, который остался верен научной фантастике. Насколько, с вашей точки зрения, такое определение верно? Имеют ли вообще смысл такие классификационные забавы?

Александр Громов: Лично я смысла в них не вижу ни малейшего. По-моему, литература делится на хорошую и плохую, и больше никак. Но если кто-то найдет смысл в более развернутой классификации — что ж, вдруг из этого и впрямь получится нечто конструктивное? Сам-то я не очень в это верю: ведь пока нет даже четкого и удовлетворяющего всех определения фантастики.

И что такое «научная фантастика»? Это где звездолеты, а не мечи? Или это фантастика, опирающаяся на гипотезы, которые, по крайней мере, не противоречат азам науки? Никто этого не знает, вернее, знают все, но каждый по-своему. Вот когда в фантастике появится свой Карл Линней и даст точное определение, я смогу наконец ответить на вопрос, научный ли я фантаст. Пока мне думается, что не очень, поскольку я предпочитаю писать о человеческом обществе. А впрочем, социология — тоже наука, не хуже многих других.

Э.Г.: Спасибо и на том, что не открещиваетесь от фантастики, как некоторое наши коллеги по цеху. А что касается категории «научности»… Это и впрямь тонкие материи. Хотя суть научного мышления заключается вроде бы не в атрибутике, а в методе. Рационализм, дедукция, диалектический (по Гегелю) подход — вот, мне кажется, некоторые ингредиенты научного образа мысли. Можно нашпиговать произведение звездолетами, но вещь окажется религиозно-мистической, базирующейся на иррациональности, на чуде без достоверности, когда доминантой повествовательной схемы является «вдруг», а не причинно-следственная логика. В этой связи некоторые романы о драконах и волшебниках можно считать как раз научной фантастикой, поскольку оперирование атрибутами ведется по научным «правилам игры». Но не будем погружаться в дебри философии, иначе придется вспоминать и Бэкона, и Юма, и того же Гегеля, не говоря уже о Берталанфи или Поппере. Другое дело — любопытная аберрация восприятия: когда говорят о научной фантастике, в первую очередь имеют в виду науки естественные, а уж потом вспоминают и о дисциплинах гуманитарных. Почему так?

А.Г.: Видимо, потому, что гуманитарным наукам, на взгляд говорящих, не хватает точности. Скажем, история, вот уж поистине наименее точная из наук — куда там метеорологии! — и что фатального для фантастики из этого следует? Да ничего! Разве мало у нас исторической фантастики? По-моему, в последние годы чуть ли не каждый третий выходящий в нашей стране фантастический роман так или иначе историчен — тут и криптоистория, и альтернативные истории в богатейшем ассортименте, и Бог знает, что еще. Самое интересное: при всем том среди этих произведений немало вполне доброкачественных работ, а есть и просто отличные! Что еще у нас осталось — философия, филология, да? Для НФ это хорошие приправы, но из одних приправ ни супа не сваришь, ни романа не напишешь. Какой-то текст а-ля «игра ума», да, может получиться. Но при чем здесь фантастика? Карлу Сагану в «Контакте» для доказательства бытия Божия потребовался вполне наукообразный антураж. Очень бы я хотел взглянуть на философско-фантастический роман, герои которого отправляются решать основной гносеологический вопрос без привлечения фантастической идеи, атрибутики и т. п., словом, без той «вкусной» небывальщины, которая и отличает фантастику от реалистической прозы. Совершенно верно замечено: НФ отличается от фэнтези, фантасмагории, странной прозы и прочих шалостей ума именно способом обработки информации, принятым автором и, как правило, его героями. В этом смысле фэнтези — «дважды фантастика», поскольку требует отказа от рационального мышления. Само собой, для автора это не более чем игра: я не знаю более здравомыслящих людей, нежели фантасты. Среди них пришлось бы долго искать хоть одного страдающего, например, уфологией, пусть и в легкой форме. Почему? Да потому что они способны выдумать и не такое, сами многократно выдумывали, только что не называли правдой свои выдумки. И еще. Рискуя быть обвиненным в потакании вкусам «толпы», не постесняюсь и скажу ужасную банальность: книги-то пишутся для читателей! Более того, фантастика предназначена как раз для массовой аудитории (что еще не значит — малограмотной). Распространен ли в массах жгучий интерес к филологии? Да подавляющее большинство людей к ней безразлично. Зато история вызывает интерес, а фантастика на этот интерес откликается. Предложение не заставит себя ждать, был бы спрос. Читатель XIX столетия интересовался географией — и получил не только очерки Стэнли, но и «Таинственный остров» Жюля Верна. Где географическая фантастика сейчас? Ау! Не востребована — и нет бедолаги. Осталось разве что сочинить некую альтернативную географию…

Э.Г.: Превосходно! Констатирую совпадение взглядов на рациональность как на фундаментальный критерий «научности» фантастики. Что касается личностей самих фантастов, то вам просто повезло с кругом общения. Мне доводилось встречать авторов, истово верящих и в «тарелки», и в «подключение к Космосу» и в более поразительные, но малоаппетитные вещи. Подозреваю, что детская или даже юношеская тяга к фантастике — это как раз проявление интереса к сказочным, волшебным материям, осложненное глубоко запрятанным желанием, чтобы сказка оказалась былью… Но не будем погружаться в трясину детских неврозов. Ваша последняя фраза относительно альтернативной географии — это что, просто к слову пришлось или какие-то творческие замыслы бродят?

А.Г.: Брожение замыслов еще не значит, что они выльются на бумагу, поэтому говорить о них пока рано. Скажу только: это направление в фантастике мало разработано, и тут есть, где потоптаться. В самом деле, что можно назвать альтернативной географией? Вымышленные страны, все эти Лаурании и Джанатии? В каком-то смысле — да. Но, во-первых, они играют сугубо подчиненную роль, а во-вторых, нужны лишь как средство уберечь фантастический роман от превращения в политический памфлет. О Верне и Обручеве в связи с альтернативной географией говорить не приходится: их выдуманные острова не более чем спекулятивный (отнюдь не в ругательном смысле) продукт недостаточной информированности современников о собственной планете. А вот если бы Сакё Комацу, утопив своего «дракона», написал продолжение о мире без Японии, это была бы уже чистая альтернативная география… Разумеется, если автор ограничится лишь описанием измененного мира (скажем, без Австралии, или наоборот, с новым материком), он в лучшем случае потренирует свои извилины, но еще не создаст литературное произведение. Не постесняюсь повторить избитую мысль: человек, человеки, человечество — единственный предмет художественной литературы. В свое время я начинал писать «Год Лемминга» как альтернативную историю, но метод в данном случае не подошел и был отторгнут. Та же участь постигнет и альтернативную географию, если я найду более простой и эффективный способ донести до читателя то, что мне хочется сказать.

Экзотика ради экзотики — развлечение для снобов, читатель же априори ни в чем не виноват и не заслужил, чтобы на него вываливали подряд все, что произрастает в писательской голове. Взбудоражил воображение — а ради чего, собственно? Если попусту, то лучше бы молчал.

Э.Г.: Насчет того, что заслужил читатель — вопрос сложный. Но ответ простой: чего он взалкал, то и получил. Иными словами, не нам, наверное, решать за читателя, что ему читать. Мы предлагаем товар, он его выбирает… Но вернемся к методу. Утрируя, можно рассматривать метод как совокупность приемов, объединенных общей задачей и находящихся в некоей единой системе координат — творческих, этических, эстетических. Вы абсолютно правы: если автор пишет не о человеке, тогда это беллетризированная инструкция по эксплуатации утюга. Нет человека — нет сопереживания; нет сопереживания — нет литературы. При этом где-то в этих местах растут ноги двух соблазнов. Первый — освободиться от фантастической атрибутики, минимизировать ее до бесконечно малой величины и в итоге уйти в так называемую «серьезную» литературу. Минус тиражи. Второй — напротив, довести прием до крайности, усилить элемент вымысла до предела, сделать текст максимально, «читабельным». Плюс тиражи. Как избежать этих соблазнов, да и не проще ли уступить?

А.Г.: Уступить, разумеется, проще — как проще не готовить мясо по-бургундски, а купить в магазине ка-кой-нибудь стандартный комбикорм. Но в этом случае не возникнет ли мысль: а какого черта ты, дружок, не желаешь показать, на что способен? А сделать попытку прыгнуть выше головы не хочешь ли? Если нет — ну что ж, хорони себя заживо как писатель. Коллеги поймут, а какой-нибудь читатель все равно найдется. В конце концов, любой идиот, написавший три слова на заборе, найдет своих читателей просто по закону больших чисел. По тому же закону ни одна из великих книг, даже такая многослойная, как «Мастер и Маргарита», и оттого вроде бы универсальная, не адресована всем без исключения. Словом, любой автор вольно или невольно выбирает себе читателя, с которым ему интересно: тут и эмоциональная созвучность, и интеллектуальный уровень, и многое другое. Попытки писать не «для своих» действительно могут привести — и приводят — к коммерческому успеху, но столь же верно гробят стремление прыгать выше головы, если не желание писать вообще. Кому-нибудь нужна работа, не приносящая ни грамма удовольствия? Мне — нет. При прочих равных существует множество менее губительных для здоровья занятий.

Расширить елико возможно свою аудиторию — иное дело. Прекрасно, когда книга с равным удовольствием воспринимается и доктором наук, и дядей Федей, грузчиком из продмага. Прекрасно, но чудовищно трудно осуществимо. Однако возможно. Почему, собственно, буйство вымысла должно непременно вытеснить из текста литературное богатство? Что, вместе они не уживутся? Самое забавное, что кое-кто из пишущего люда всерьез считает: не уживутся. Несмотря на наглядные примеры обратного.

Глупости все это. Иное дело, что требуется большое желание сделать вещь, а не дешевку, то есть некоторое количество штанов, устойчивых к истиранию. Плюс время, как известно, эквивалентное деньгам. Остается выбрать, чего больше хочется: гонораров или прыжка выше головы. Хотя бы один раз.

Э.Г.: Готов спорить, что многие из тех, кто, по вашей терминологии, «делает дешевку», искренне верят: только они создают подлинную фантастику, а все остальные — это просто скучающие интеллектуалы, время от времени марающие бумагу высокомудрыми конструкциями. Причем, в пользу их рассуждений говорят тиражи, а мы не раз слышали о том, что большая литература — это литература больших тиражей. Так может, правы все же они: развлекая бездумными приключениями, пальбой и беготней, они хотя бы не отваживают массового читателя от книги? Известно, что к Пушкину и Достоевскому мы приходим в зрелом возрасте, если школьная обязаловка насмерть не отбивает охоту постигать классиков. Не складывается ли такая ситуация и в фантастике: предъявляя завышенные требования к ее потребителям, мы тем самым подсекаем ее корни, выжигаем читательский субстрат?

А.Г.: Если читатель, оскорбленный «субстратом», завтра явится закидать нас гневными словами и тяжелыми предметами, он будет совершенно прав. Какой такой субстрат? Скорее уж, набор мишеней, как в тире, — попроще и посложнее. И простых мишеней действительно больше, взять хотя бы неисчислимые легионы тех, кто читает в метро или электричке по пути на работу исключительно для разгона скуки — было бы лишь не тягомотно, было бы круто. Презирать такого читателя у меня нет никакого права. Да это же прекрасно, что он все-таки читает, пусть и «милорда глупого»! Хуже, если бы не читал ничего. Но писать «милордов» не хочется еще и вот по какой причине: их и без меня написано несчетно! Не хочется писать и то, что снобы называют высокой литературой, а нормальные люди — унылой и вычурной тягомотиной. Господа хорошие! Люди читают фантастику не для того, чтобы, преодолев все тернии, продвинуться на пути от мартышки к хомо новусу, а просто для развлечения. Хотите, чтобы фантастика была высокомудрой? Я аплодирую. Но будьте любезны сделать ее еще и читабельной для того самого пассажира электрички — тогда сам собой погаснет любой напалм на «субстрате»! А если провести аналогию с тиром — жахните картечью по всем мишеням, большим и малым. Каким образом? Не знаю. Когда узнаю, скажу, честное слово. Пока же мне представляется бесспорно необходимым спрятать в начале текста этакий «рыболовный крючок» и подсечь позевывающего читателя, еще не решившего, стоит ли ему тратить время на эту книгу. Не дать добыче сойти — это уже проще. Причем «крючок» вовсе не обязан быть сюжетным (драка, койка и т. п.) — возможны иные решения. Я знаю одно: плохая фантастика — это скучная фантастика. Даже глупая фантастика имеет больше прав на существование, нежели скучная. □

АЭЛИТА ПО-ФРАНЦУЗСКИ.

Много ли мы знаем о французской фантастике? Разумеется, возникает из памяти легендарное имя — Жюль Верн. Некоторые любители жанра не без напряжения вспомнят имена Франсиса Карсака, Жерара Клейна, ну и все, пожалуй. Даже Робера Мерля к «чистым» фантастам уже не отнесешь.

А хотим ли мы узнать больше о французской фантастике? А о бельгийской, швейцарской, германской, канадской? Ведь так уж сложилось, что фантастика на прилавках наших магазинов делится в основном на две группы: российская (точнее — русскоязычная) и американская. И хотя первый факт радует меня как автора, а второй — это естественное признание огромного вклада американских писателей в развитие жанра, но странное ощущение белого пятна между Россией и США существует. Разве что высятся столпами Лем и Сапковский, напоминая: Атлантический океан омывает вовсе не наши западные границы.

Но если для большинства отечественных читателей, равно как издателей и переводчиков, такая ситуация является данностью (хотя и отмечу, что журнал «Если» старается публиковать европейских авторов), то нынешние интеграционные процессы в Европе распространились и на фантастическую литературу. Группа энтузиастов во главе с месье Бруно делла Чьеза организовала и провела самое, наверное, блистательное фантастическое мероприятие Европы. Причем — не замыкаясь в рамках одной страны или Европейского Сообщества.

На фоне удручающего отсутствия информации маленькая группа россиян — редактор журнала «Сверхновая…» Лариса Михайлова, писательница Елена Грушко и автор этих строк — отправилась во Францию, в Нант (родной город Жюля Верна), на международный фестиваль научной фантастики «Утопия-2000». Очень странно было ехать в страну, где тебя никто не читал, а из нашей фантастики издавали разве что братьев Стругацких. Причем ехать по приглашению французской стороны, взявшей на себя все хлопоты и расходы подобного путешествия. Наверное, для России аналогом стало бы приглашение на «Странник» группы португальских или исландских фантастов — которые вроде бы и есть, но никому у нас не известны.

Разумеется, что и масштабов готовящегося в Нанте мероприятия никто из нас не знал. Поэтому первой неожиданностью стали огромные рекламные плакаты фестиваля, развешанные на вокзале в Париже. В Нанте эти плакаты были уже на каждом шагу. По французским меркам Нант— крупный город, но вряд ли в нем остались люди, не знающие о фестивале «Утопия».

Говорить о самой организации фестиваля, о том, как четко спланированы встречи и размещение иностранных гостей, насколько внимательны хозяева, даже не стоит. Все было комильфо — так, как должно быть.

Но что наиболее понравилось и восхитило маленькую российскую делегацию — так это общественное отношение к фестивалю. С раннего утра до глубокой ночи (и это не фигура речи) в огромный «Сити де Конгресс», где проводилась «Утопия», шли люди. Приводили на экскурсию школьников, непрерывным потоком шли группы и одиночные участники! А посмотреть им было на что. Все шесть дней фестиваля оказались насыщенными до предела. Конкурс фантастического кино, встречи с писателями, встречи с национальными делегациями, диспуты, выставка-продажа книг и комиксов, экспозиция фантастической живописи… Один из иностранных участников фестиваля на вопрос, нравится ли ему «Утопия», ответил: «И да, и нет. Слишком много мероприятий, я не успеваю на все!» Впрочем, если не брать этого крика души, то мнение участников было единодушным: лучший европейский фестиваль фантастики.

Фестиваль спонсировался мэрией Нанта, министерством культуры, банками, супермаркетами, крупнейшими печатными изданиями… Достаточно, наверное, сказать, что мэрия Нанта выделила на мероприятие два миллиона франков, а министерство культуры — полтора. Впору было бежать в Москву и кричать в присутственных местах: «Передайте государю-императору, что во Франции фантастику за литературу считают!».

Кто — нибудь, наверное, ехидно заметит, что благополучной Франции хватает и сил, и средств на многое — включая поддержку фантастической литературы. А уж нам, в России, помочь бы выжить большой литературе, не имеющей коммерческого успеха… Фантастика уж как-нибудь пробьется сама.

Да, фантастика пробьется. Без помощи министерств и мэрий.

Но это будет лишь часть правды. Расставшись с иллюзиями по поводу «самой читающей страны мира», нам стоит признать: воспитание ЧИТАТЕЛЯ — это сложный и долгий процесс. И фантастика здесь играет огромную роль. В Нанте, где в музеи Жюля Верна водят детей, начиная с дошкольного возраста, где устраивают яркое многодневное фантастическое представление, подобное «Утопии», за будущее литературы можно не волноваться. В том числе, наверное, и за будущее нашей фантастики — ее тоже станут читать. Был к ней интерес и у читателей, и у издателей. А что уж говорить о создании профессиональной европейской ассоциации фантастов под названием AELITA! И ведь это не инициатива российской стороны. Название русского фантастического романа, имя, придуманное Алексеем Толстым, выбрали для ассоциации сами французы.

А тем временем старейший российский фантастический конвент «Аэлита» едва-едва выживает…

Поучительно то, что по всей Европе фантастическая литература ныне признана и поддержана на государственном уровне. В Швейцарии, к примеру, создается музей фантастики, и его организаторы проявили живейший интерес к сотрудничеству с российскими библиографами. Но при всех несоизмеримых возможностях государственной или спонсорской поддержки авторов, конвентов, музеев, при всем том разрыве, что существует между Россией и любой европейской страной, следует признать — дело не только и не столько в финансовых возможностях. Скорее, разница в отношении к любимому жанру. В уверенности людей, любящих и знающих фантастику — они работают для всех, их увлечение реально помогает строить будущее. Что-то в этом было знакомое, что-то от того энтузиазма, которым были охвачены клубы любителей фантастики в нашей стране десять лет назад, в пору своего недолгого расцвета…

И в заключение — анекдотический диалог, состоявшийся между автором этих строк и группой французских интернетчиков. Разумеется, я не удержался и задал вопрос, бурно дискутируемый во всех российских сетях: «А как у вас обстоит дело с пиратством? С незаконным размещением в Сети текстов фантастических книг?» Наступила неловкая пауза, компьютерщики переглянулись и ответили: «Это ведь незаконно, как можно их размещать?» Я попытался уточнить: «Ну да, незаконно, но вот у нас многие считают, что автор не вправе запрещать размещение своих текстов в электронном виде, что понятие копирайта отжило свое, что любой текст должен быть размещен в Сети: неужели у вас этого нет?» «Но ведь это же незаконно!» — воскликнули французские интернетчики, искренне не понимая, о чем тут еще можно говорить.

Наверное, когда и в России этот вопрос будет встречать столь же искреннее недоумение, у нас появится возможность проводить фестивали подобные «Утопии»… и всерьез мечтать об утопии настоящей.

Сергей Лукьяненко.

Дмитрий Володихин. СИНДРОМ ДИСКЕТЫ.

В прошлом году журнал представил три полемических взгляда на судьбы российской фантастики последних лет, выраженных в статьях Э. Геворкяна («Если» №  2, 2000 г.), А. Ройфе («Если» №  3) и Е. Харитонова («Если» №  9). Дискуссия продолжается. У московского критика свой взгляд на проблему. Разумеется, тоже полемический.

Что предпринять здравомыслящим людям России и всей планеты для сохранения мира во всем мире и решения насущных проблем современности в трансконтинентальном масштабе? Как предотвратить сползание современного общества в бездуховность? Сколь далеко следует заходить локальным социумам по пути глобальной демилитаризации и культурно-политической интеграции?

По отдельности в первом абзаце этой статьи все вроде бы верно. И слова поставлены правильно, и в логике никаких нарушений. Да и вопросы — на слуху: то и дело о них говорят по ТВ, по радио, газеты и журналы пестрят ими… Но в целом получилась смертная тоска. Только одно могло заставить продраться через джунгли СМИшной риторики — вопросительная интонация. Сейчас автор завершит свое тягучее вопрошание и начнет какое-нибудь отвечание…

Ответа нет. Читатель разочаровывается. Вот уже семь предложений как его разочарование растет. Ведь вопрос зачем-то задан!

Итак, уважаемый читатель, мысленно поставьте после начального абзаца всего несколько слов. А именно: «Все перечисленные задачи требуют постоянных усилий по их решению». Надо полагать, ваше разочарование исчезло, уступив место досаде: стоило ли огород городить ради таких банальностей, право?! Поверьте, игра стоит свеч. Я нагнал на вас тоску несколькими строками дурной публицистики, а потом последовательно вызвал эмоции разочарования, досады и любопытства. Но если бы в конце первого абзаца стояла точка, девять из десяти читателей не стали бы читать дальше. Я вынужден был задать вопрос, поскольку мне хотелось, чтобы вы продолжали читать. Мне удалось заставить вас сделать это? Не гневайтесь. Если бы я написал всю статью таким же языком, как первый абзац, вы не дошли бы даже до этого места. Зачем мне потребовалось затевать подобные словесные забавы? Сейчас объясню без всяких уверток. В первом абзаце я назвал действительно очень важные проблемы, но сделал это в лобовую, средствами публицистики, причем публицистики самого низкого качества. Дальше я пользовался инструментами художественной литературы, и мне, надеюсь, удавалось концентрировать ваше внимание на пустейшей игре слов. Вывод прост: воздействуя на сознание читающего человека, писатель обладает намного более мощным арсеналом, чем публицист. Писатель влияет, услаждая. Публицист делится информацией и размышляет вслух. С публицистом можно спорить, не соглашаться, посылать его подальше. Писатель «инфицирует» своими идеями так, что читающий человек далеко не сразу осознает себя инфицированным (или же совсем не осознает).

А теперь все то, что говорилось выше, следует считать неправильным. Если бы все писатели умели использовать свой дар и свое ремесло с холодным расчетом, тогда читающий мир не вылезал бы из интеллектуальных недомоганий: что ни книга, то рассадник вирусов! Но писатель — точно такой же человек, как и читатель. И он срывается на крик, если ему тяжело, если ему страшно, если ему больно. И он выхаркивает в своем крике боль, страх, тяжесть, подобно самому нехитрому публицисту, теряя всю силу, присущую магии слова. Песня не становится лучше, когда ее пытаются прокричать; она становится криком. Для беллетристики нужна холодная голова и дисциплина духа.

Как случилось, что фантастика конца 90-х по тону своему приблизилась к воплю? Почему незамысловатая лобовая публицистика торжествует над художеством? И кто дал ей право гражданства на страницах романов, принадлежащих перу мастеров, тех, кого неуместно обвинять в слабости ремесленных навыков?

Мертвенное публицистическое горение охватило российскую фантастику в начале 90-х. Вполне понятно: страну раскатывало по бревнышку, каждый рвался подать голос — как быстрее ломать старое и как эффективнее строить новое. Горение вышло мертвенным, поскольку самые «забойные» вещи той поры, самые, что называется, «актуальные», сегодня мало кого заинтересуют. Они умерли. Затем наступила краткая полоса затишья. Где-то между 1994 и 1997 годами публицистики в фантастике, помнится, поубавилось. В 1998-м обществу сделали очень больно, оно вскрикнуло, а там выяснилось, что все продуманное и решенное, казалось бы, раз и навсегда за пять лет до того не продумано и не решено, и что российская тройка опять скачет в неизвестность, и опять один лишний голос, прозвучи он погромче, возможно, повернет ее Бог весть на какую дорогу…

Таким образом, в 1998-м фантастику накрыло мощной отдачей от 91-го и 93-го. Вновь романы зазвучали памфлетами, вновь полезла изо всех щелей политология и журналистика, вновь публицист восторжествовал над беллетристом. Добрая половина активно пишущих фантастов сфокусировала свои творческие искания на участке «наше российское сейчас — наше российское очень скоро»: О. Дивов («Выбраковка»), А. Столяров («Жаворонок»), В. Михайлов («Вариант «И»), В. Рыбаков («На чужом пиру»), А. Громов («Шаг влево, шаг вправо») — список, разумеется, далек от полноты. Все это в большей или меньшей степени звучит публицистично; в некоторых случаях «художество» сильнее, а в других — повержено и едва видно.

«Публицизм» произрастает как на привычной почве, так и в самых неожиданных местах. Сергей Синякин бесконечно борется с тоталитаризмом, обильно комментируя его гнилую сущность в целом ряде произведений. Это по нынешним временам — традиция. А вот Святослав Логинов обновил такую давнюю традицию (то ли 20-х, то ли 60-х годов, Бог весть), что сейчас ее можно считать уже… экзотикой. Две трети его рассказа «Живые души» в сборнике «Фантастика 2000» занимает диалог между «любопытствующим интеллигентом» и «адским клерком» — чиновником из преисподней, отвечающим за приобретение душ человеческих. Собеседники перебрали весь занудный набор аргументов-контраргументов в духе какого-нибудь научно-революционного журнала «Воинствующий безбожник» и в итоге сошлись на творческом союзничестве. Сократический диалог закончился лобовым незамысловатым выводом: люди умные и совестливые должны стоять на стороне сатаны, когда грянет Армагеддон. Не столько, впрочем, за сатану, сколько против Бога. «Легким движением руки» рассказ может быть превращен в статью. Роман М. Веллера «Ноль часов» (2000) совершенно так же выскакивает из рамок жанра в объятия журнальной полемики. Да, Веллер был и остается искусным стилистом. Кроме того, он очень хорошо почувствовал и передал нарастающее с недавнего времени желание миллионов опять до основанья все разрушить… Но при всем том политологическая начинка лишь едва прикрыта легчайшим флером «художества». То ли трактат, то ли даже памфлет лезет из романа, как плохо заправленная рубашка из штанов. Эту особенность точно подметил рецензент С. Соболев: «…Это — очередной трактат на тему «как нам дальше жить», лишь для большей доходчивости преподанный в форме веселого… романа» («Если» №  9, 2000).

В некоторых случаях публицистика просто покончила с беллетристикой, встала внутри романов и повестей во весь рост, совершенно открыто. Автор находит предлог, чтобы по ходу сюжета один из героев отыскал какую-нибудь рукопись, дискету или кассету и с этого момента посвящал весь свой досуг ее чтению. Роман отправляется на задворки, дискета празднует триумф. Похоже на каменную крепостную стену, у которой обвалились целые участки, и их наспех заделали бревнами. Это явление условно может быть названо «синдромом дискеты».

В какой-то степени «синдрому дискеты» поддался Владимир Михайлов. Впрочем, для его творчества это вполне органично. Публицизм традиционно силен в его художественных текстах, а порой принимает и гипертрофированные размеры (например, повесть «Ночь черного хрусталя», 1990). Известный роман мэтра «Вариант «И» (1998) построен как детективное действо, положенное на мощную политологическую «подушку». В нем заложено такое обилие рассуждений о судьбе России, выборе ее пути в наши дни, мини-дискуссий с изложением pro et contra исламского пути, что основная сюжетная ткань их просто не в состоянии выдержать. Поэтому автор и «сбросил» значительный пласт политологии на дублирующую сюжетную линию: главный герой получает в свои руки несколько аудиокассет (носитель информации другой, но суть та же — «дискеточная») с записью таинственных бесед между очень значительными государственными мужами. Они-то и «перемалывают» в диалогах и спонтанных диспутах до крайности не-беллетристические зерна михайловской политологии. Из всех случаев «синдрома дискеты» у Владимира Михайлова более всего видно изящество в обращении с материалом. Читателя интригуют, заставляют с нетерпением ждать, когда основной персонаж получит возможность вновь прикоснуться к суперсекретам, само содержимое дискет умело разбито на небольшие порции.

Зрелый «синдром дискеты» присутствует в романе Вячеслава Рыбакова «На чужом пиру» (2000). Философско-социологический трактат о настоящем и будущем России, введенный в повествование от имени современного отечественного мыслителя Сошникова, целиком и полностью преобладает над художественной тканью романа. Все прочее действие фактически подстраивается под «дискету Сошникова», служит своего рода объемистым комментарием к ней: вот сошниковские тезисы, а вот как то же самое выглядит за окном, в жизни.

Появление романа «На чужом пиру» исключительно важно. Трактат Сошникова представляет собой концентрированное изложение того взгляда на мир, который принят сейчас огромным слоем российских интеллектуалов. Мало того, Рыбакову потребовалось немалое гражданское мужество, чтобы выступить с открытым забралом под град ударов. Хорошо, что он решился.

Все этот так. Но роман — очень плохая, очень неподходящая художественная форма для публицистики и философии, когда ставится задача излагать их прямо, открыто, декларативно. Есть риск загреметь в школьную программу — наподобие «Что делать?» Н. Г. Чернышевского. Ведь и сны у его Веры Павловны получились какие-то уж больно дискетистые, трактатистые… Не отпугнет ли читателей Вячеслава Рыбакова чересчур лобовая, «тезисная» подача авторской философии?

Пожалуй, в самой тяжелой форме «синдромом дискеты» заражен роман Виктора Пелевина «Generation Р» (1998).

Сразу хотелось бы оговориться: я не принадлежу ни к фэнам Пелевина, ни к его ненавистникам. Мне приходилось отзываться о его книгах и с похвалой, и критически. К этому обязывает неровное качество пелевинских текстов — вершины и выгребные ямы не разлучаются в них надолго. Так вот, огромная выгребная яма красуется как раз посередине упомянутого романа и даже образует в нем некий сюжетный центр. Имеется в виду бесконечно длинное откровение уважаемого духа Че Гевары.

Товарищ Че! Я бы с удовольствием почитал твое эссе отдельно от беллетристики. Камрад! Какой-нибудь общественно-политический журнал с тиражом 1000 экземпляров был бы украшен им, как новогодняя елка звездочкой на макушке. Но когда один из лейтмотивов философии романа (тупо-потребительское устройство современной цивилизации) выдан в лоб, да еще на языке журналистики, читать становится беспредельно скучно. Брат мой революционер! Допустим, я даже соглашусь с тобой — по поводу современной цивилизации. Но не мог бы ты все-таки убраться со страниц романа и забрать с собой свой трактат. Пусть бы другие персонажи сказали все это, используя присущую им по сюжету лексику и не выпихивая читателя на час-другой из ткани повествования.

Не все ведь в эту самую ткань возвращаются.

Примеры В. Михайлова, В. Рыбакова и В. Пелевина — это примеры лучших среди многих.

Откуда взялся «синдром дискеты» в нашей фантастике? Может, из мэйнстрима? Постмодернисты такое любят. Или от всеобщей тяги к документализму и аутентичности* — меньше играть, больше констатировать факты? Возможно. Однако, быть может, дело обстоит намного проще, и первый пример подал еще старина Айзек Х. П. Бромберг своим судьбоносным меморандумом.

В любом случае этот синдром содержит определенную опасность. Фантастика обладает способностью привлекать читательское внимание. Пока дела обстоят таким образом, фантаст располагает своего рода трибуной, откуда может опылять умы читателей «мессэджами». Но если с «опылением» переборщить, народ разбредется подальше от трибуны. Обещали хороший рок, а вышел лектор читать о вреде курения… □

ПЕРВАЯ ЛАСТОЧКА.

Роман Дмитрия Крюкова «Пыль на ветру» вышел небольшим тиражом (3000 экз. — даже по нашим временам маловато) в издательстве «Новая Космогония», ранее не замеченном в издании фантастики.

На фоне многочисленных космических боевиков и фзнтезийных махаловок эта книга стоит особняком, внушая робкую надежду на возрождение «твердой» НФ. Паче того, большая часть книги даже написана в редком (и практически забытом) поджанре «судьба открытия». Со времен «Черных звезд» В. Савченко или «Ошибки инженера Алексеева» А. Полещука мы вряд ли вспомним произведения наших авторов, настолько плотно насыщенные деталями, «технологией» современного научного поиска. Любопытно, что там, где дело касается конкретики, автор не сбивается на лекторский тон, порой вызывающий раздражение даже у таких корифеев западной фантастики, как Л. Нивен, Г. Иган или Г. Бенфорд. Напротив, она дана в лучших традициях «Иду на грозу» Д. Гранина или «Экипажа «Меконга» Е. Войскунского и И. Лукодьянова — в современной атрибутике, естественно. И все же, с точки зрения любителя фантастики, эта книга может быть воспринята как апофеоз обманутых ожиданий.

Действие разворачивается в наши дни. Главный герой, Вадим, знаток компьютерных технологий. Увлекшись идеей создания искусственного интеллекта, он почему-то быстро приходит к выводу о ненужности и даже вредности оного. Вадим уверен, что интеллект без личности не может существовать, а личность, даже сервильная, рано или поздно восстанет против своего хозяина. Доверчивый читатель ждет, что искусственный интеллект все же каким-то образом возникнет, а потом в духе Д. Симмонса или У. Гибсона начнет орудовать в киберспейсе. Но не тут-то было! Вместо ИскИна Вадим создает всего лишь экспертную программу, которая шарит по сетевым ресурсам в поисках ответов на вопросы. Судя по дальнейшим событиям, это нужно автору для того, чтобы мотивировать возможность крупных открытий одиночками, а не большими коллективами, оснащенными мощной аппаратурой… Впрочем, вскоре появляется и аппаратура. Вадим оказывает существенную услугу некоему могущественному олигарху. Однако и любителей криминальных боевиков здесь может постигнуть разочарование — речь не идет о взломе информационных сетей конкурентов и т. п. Просто с помощью своей программы он находит оригинальную методику лечения редкого заболевания, которым страдал олигарх. Благодарный толстосум сулит Вадиму много денег, но тот предлагает бизнесмену более хитрый вариант — создать фонд для научных исследований. И вот юное, но очень деловое дарование собирает команду таких же, как он, талантливых ребят, к которым вскоре примыкает и Дарья, безработный специалист по генной инженерии. Вся эта экспозиция раскрывается в диалоге Дарьи и Вадима, когда она приходит наниматься на работу по наводке физика Гриши, бывшего одноклассника героя и члена его команды.

Характерно, что ни один из персонажей не является идеалистом. Они прекрасно ориентируются в рыночной экономике, хотят быть богатыми и знаменитыми. Поэтому их интересуют исследования на стыках наук, там, где можно сорвать приличный куш. Автор несколько отстраненно фиксирует не всегда адекватные поступки героев. Физик Гриша редко бывает трезвым; Дарья озабочена личными проблемами и в поисках их решения затаскивает к себе в постель всех знакомых мужчин; Николай, эксперт по квантовым транзисторам (что это за штука?), увлекается выращиванием кактусов на подоконниках… Лишь Вадим ведет правильный образ жизни, потому что на излишества у него просто нет времени.

Может показаться, что это нормальный «производственный» роман в духе А. Хейли или, если искать ближе, И. Штемлера. Но сюжет вдруг в очередной раз делает кульбит…

Трудно судить, насколько обоснованны такие резкие переходы. Ложными ходами назвать их трудно, поскольку детективная фабула полностью отсутствует. Автор словно описывает жизнь, как она есть. Нередки комические ситуации — например, описание пьянки в честь приобретения нового сервера, которая кончается полетом Гриши со второго этажа на клумбу с воплем: «Я не алкаш, я Бэтмен», есть и трагические сцены… Но частота, ритм переходов от одного контента к другому имеет явно выстроенный характер, чувствуется, как повествователь словно вымерял отведенное тому или иному эпизоду количество страниц.

И вот бытовая проза резко сменяется «твердой» научной фантастикой. В лаборатории одни предлагают все интеллектуальные силы бросить на перспективное направление — компьютерную печать, а другие предпочитают исследования в области нанотехнологии. Под компьютерной печатью имеется в виду изготовление микросхем путем нанесения на гибкий пластик особых микрокапсул, которыми будет управлять электрическое поле. Такие многослойные схемы предполагается выпекать рулонами. Если дело довести до ума, тот, кто успеет запатентовать работающую технологию такой «печати», весьма скоро сможет нанять Билла Гейтса в дворники.

Идея отвергается Вадимом, чутье подсказывает ему, что с американцами здесь тягаться не имеет смысла, они уже плотно занялись этой проблемой. Нанотехнологии его интересуют больше, но и здесь догонять бессмысленно, нужен зигзаг в сторону. Он предлагает использовать генную инженерию для клонирования нанороботов. Начинается поиск и скачивание имеющейся в Сети информации, ее переработка, генерируются идеи, одна другой безумнее… Но тут объявляется олигарх и интересуется, на что потрачены его денежки. Он бы рад помочь молодежи, да только дела идут плохо, придется сворачивать многие проекты, затыкать финансовые дыры и все такое… От щедрот он позволяет вывезти компьютеры и оборудование. На остатки денег Вадим снимает в своем доме подвальное помещение, в котором когда-то находился клуб ветеранов. Команда распадается — финансы, которые они весело проедали почти полгода, практически иссякли. С Вадимом остаются лишь Дарья, Гриша и Николай.

Бее эти события занимают в романе около пятидесяти страниц. И когда читатель немного устает от малособытийности (четыре могучие пьянки, пара эротических сцен и две драки не в счет — кого сейчас этим удивишь!), тут действие и начинается…

Вадим предлагает свалить все достижения «до кучи» и создать нанопроцессор. Причем, на клеточном уровне. Он уверяет, что написать программу для рассредоточенного управления такой многокомпонентной структуры — как два байта списать… Поскольку он активно обсуждает эти проблемы в Сети, неудивительно, что объявляется какой-то дядя с военной выправкой и предлагает помощь. Вадим с готовностью перевозит свои железки в подмосковный полузакрытый городок, и…. Да, разумеется, вскоре он добивается успеха. И сюжет в который раз делает зигзаг. По всем канонам жанра, должно было выясниться: военные или спецслужбы лелеют коварные реваншистские замыслы, а герой должен героически препятствовать им.

Но все происходит с точностью до наоборот! Военные озабочены проблемами конверсии, они создают холдинг по новым технологиям, чтобы устраивать международные выставки и выгодно продавать разработки всем желающим. А вот Вадиму как раз обидно за державу, он подзуживает начальство на всякие авантюрные проекты, но те его урезонивают. Автор «случайно» проговаривается о том, как Вадим пытался года два назад уехать в Штаты, но в американском посольстве хамски отказали ему во въездной визе.

Между тем Дарья находит свое счастье в лице молодого майора, перестает вести рассеянный образ жизни и с головой погружается в работу. Она, собственно, и создает базовую модель нанопроцессора. Позаимствовав методику расшифровки генома человека, она использует фрагменты ДНК, «склеивая» их в определенные последовательности и сети… А Гриша и Николай в это время исследуют феномен квантовой телепортации. Здесь автор немного злоупотребляет научной терминологией: диалоги обильно пересыпаны какими-то квадрупольными ловушками, кубитами и селективно возбуждаемыми кластерами. А когда они пытаются на пальцах объяснить жениху Дарьи, какая это крутая штука — сдвиг клона в пространстве, перемежая, причем, все это жалобами на крутое похмелье и рассуждениями о достоинствах того или иного сорта пива, то возникает подозрение: уж не пародирует ли Крюков добрую старую НФ? Но развитие сюжета гонит эту мысль прочь…

Короче говоря, наши герои создают нанопроцессор, который воспроизводит себя на любой органике с изначально заданными параметрами. А поскольку Вадим предоставил в распоряжение Дарьи частичку своей плоти, то, естественно, он «инфицируется», и каждая его клетка превращается в мощный процессор, а весь организм — в суперкомпьютер.

Страницы, на которых описано медленное, но неотвратимое «переформатирование» личности Вадима, читаются на одном дыхании. Автор проводит читателя по грани трансформации страхов, надежд, боли в какие-то новые ощущения, для описания которых человеческий язык явно не подходит.

Итак, Вадим превращается в Нечто. При этом он не теряет своих человеческих качеств, в любой момент он в состоянии моделировать в себе личность «исходника». Собственно, приключения этой личности, ее попытки (в общем-то успешные) подчинить себе Нечто и составляют вторую половину романа. Интересно наблюдать, как внешне не изменившийся Вадим открывает в себе новые способности и как быстро они развиваются. Когда трансформация завершается, Вадим понимает, что стал практически бессмертным и, мало того, вездесущим. Он может управлять каждой клеткой в отдельности, вместе и в разнообразных сочетаниях. Способен рассыпаться пылью, а затем собраться в любом месте и в любом облике. Его способности к переработке информации намного превосходят его потребности.

Единственная деталь, которая является откровенно фантастической и не имеет привязок к современным научным разработкам, это «защитные поля», которые могут создавать вокруг себя клетки-процессоры. Эти «поля», как выясняется, были разработаны военными для неуязвимости, но позже выяснилось, это они могут существовать только в микроскопических объемах, а потому военного применения якобы не имеют. Итак, происходят всякие забавные и не очень забавные события, Вадима обуревают мысли о всемогуществе, о том, что он может облагодетельствовать людей или погубить их…

Вторая часть начинается с воспоминания о пожаре в лаборатории, во время которого не только гибнут друзья и коллеги Вадима, но и пропадает итог их трудов. Здесь автор либо не прописал, либо нарочно оставил недоговоренными причины катастрофы; неясно также, почему герой время от времени пытается убедить себя, что ни в чем не виноват, а порой его преследует образ горящих людей-деревьев. Возможно, это намек для догадливого читателя: мол, возникшее Нечто до того, как герой взял его под свой контроль, успело натворить бед…

Беседа Вадима со знакомым священником имеет для автора, как представляется, принципиальный характер. Не зная о переменах, случившихся с собеседником, священник доходчиво объясняет ему, что любой искусственный разум есть порождение дьявола, поскольку это пародия на акт творения. А желание изменить природу человека, превратить его в супермена — гордыня, разъедающая душу и делающая ее уязвимой для бесовщины. И что «бог из машины» — антихрист, потому что он явит людям соблазны всеведения, могущества и так далее. Вадим пытается свести диалог к проблемам науки, рассказывает о том, что с ним произошло, ни с того ни сего начинает объяснять всякие загадки и тайны аналогичными процессами… Но священник лишь осеняет его крестным знамением и говорит, что милость Господня неизмерима и даже падшие ангелы могут надеяться… Вадим покидает священника в сомнениях, но мания величия набухает в нем, смывая остатки здравого смысла.

Тут действие срывается с цепи (или автор спохватывается и включает режим «боевика») — начинаются приключения на суше и на море, в какой-то момент герой опять теряет контроль над собой и приходит в чувство лишь на пепелище своего дома, который нечаянно спалил. Восстанавливая события, он выясняет, что стал причиной множества смертей, а однажды из-за него чуть не началась третья мировая война…

Строгий критик может усмотреть в поступках героя своего рода высвобождение и реализацию подсознательных импульсов патентованного интеллигента. Впрочем, судя по обилию крови и грязи в современной фантастике, большинство произведений пишут именно кроткие интеллигенты, задавленные бытом и комплексами — а как известно, для общества в критические фазы его развития нет ничего страшнее такого вот перманентно сублимирующего субъекта, отравляющего ядом деструкции незрелые умы.

Но вернемся к герою произведения. В нем крепнет ощущение своей чуждости среде обитания. Его способность мгновенно анализировать увиденное и услышанное, расчленять это на бесконечное количество ингредиентов не приводит к иссушению чувств, наоборот, он страдает из-за того, что не может поделиться с другими, средствами языка это невозможно передать. Быстрая переработка информации не избавляет его от скуки, а наоборот, усиливает ее. Он боится, что рано или поздно ему надоест сдерживать Нечто в себе и он позволит ему вырваться на волю, просто чтобы поразвлечься…

Но здесь не вполне ясно, почему Вадим (или автор) не додумался до «воспроизводства» себе подобных? Крюков упустил психологически выигрышный ход — герой мог, например, попытаться трансформировать любимую девушку, а в итоге создал бы чудовище или погубил бы ее…

Финальная сцена эффектна. Герою все обрыдло на нашей планете, которую он постиг чуть ли не до малейшей песчинки. Он превращается в птицу (тут невольно вспоминается рассказ Р. Шекли «Форма»), взмывает в небо, каким-то образом маневрирует в верхних слоях атмосферы, «космостопом» скачет от одного спутника к другому, поднимаясь на все более и более высокие орбиты. Вот, наконец, он разворачивается в огромный парус, и солнечный ветер медленно уносит его во тьму. Впрочем, как раз в это время Вадиму и открывается бесконечное разнообразие Вселенной, Нечто, таящееся в нем, исчезает, скукоживается в какую-то бесконечную малость. Герой понимает, что теперь-то на скуку у него просто не останется времени, хотя полет его будет длиться долго. Очень долго. Практически вечность.

Достоинства романа очевидны. Это добротная проза. Хватает психологизма, композиция выстроена грамотно, хотя переходы от одного повествовательного блока к другому словно демонстрируют возможности Крюкова работать в разных ключах. По сравнению с предыдущей книгой автора, космическим боевиком «Солдаты марсианской гвардии», новый роман — существенный шаг вперед. Другое дело, как это скажется на его покупательной способности. На тираже, например, сказалось…

Трудно по одной книге выявить тенденцию. Не прекращающиеся дискуссии относительно состояния и перспектив «твердой» НФ не привели к окончательному итогу. Однако заметна усталость от так называемой социальной фантастики, под личиной которой чаще всего скрывался заурядный политический памфлет. Заметен также и рост интереса именно к НФ. Но пока обращения к ней кончаются перебором вполне традиционных сюжетных ходов, возврату на позиции даже не «Золотого века» отечественной фантастики, а в 1940–1950 годы, когда научная компонента была самодовлеющей, вела сюжет, а не являлась гарниром для треволнений невротической личности.

Олег Добров.

«Если». 2001 № 01 Рецензии.

Владимир МИХАЙЛОВ.

КОЛЬЦО УРАКАРЫ.

Москва: ЭКСМО, 2000. — 480 с.

(Серия «Абсолютное оружие»).

12 100 экз.

________________________________________________________________________

Новый роман Владимира Михайлова — несколько неожиданный, нетрадиционный для его творческого стиля. Во-первых, книга выполнена в манере «хард-экшн»: каждая новая ситуация борьбы сменяет предыдущую с кинематографической стремительностью. Главный герой, супербоевик Амир, движется крайне быстро, нападая и уходя от преследования; он то и дело считает дистанцию до новой смертельной опасности даже не минутами, а десятками секунд. Во-вторых, авторской новинкой следует считать мощную эзотерическую подкладку всего действия. Собственно, в мире спецслужб, мафиозных структур и охранных формирований будущего невозможно выжить, имея одну лишь традиционную подготовку: рукопашный бой, стрельба, навыки обращения со специфической техникой и тому подобное. Выживает и уж тем более побеждает только тот, кто имеет особую «эзотерическую подготовку» (термин автора) и мощные экстрасенсорные способности. Вплоть до умения активировать «третий глаз», интуитивно оценивать масштаб опасности (на уровне ясновидения), создавать из ничего «ложную ауру» в качестве иллюзорной, отвлекающей мишени…

Полагаю, читательская аудитория четко разделится на два сектора. Те, кто принял эзотерическое знание как составляющую жизни, будут приятно удивлены. Те, кто держится традиционных ценностей и опасается соприкасаться с любого рода эзотеризмом, скорее всего, отложат роман на дальнюю полку, не дочитав его. Поскольку в наше время тяга к подобным темам необыкновенно велика, новая книга Владимира Михайлова, видимо, вызовет всплеск читательского интереса.

Под слоями экшн и эзотеризма проглядывает еще один — философский. Два центра человеческой Федерации, Теллус и Армаг, конкурируют за первенство. Первый их них — скорее, духовный лидер, второй — в большей степени лидер технико-экономический. В этом соперничестве Армаг подкидывает на территорию Теллуса своего рода «троянского коня»: нечто, способное разрушить общество, сделав его членов ленивыми, туповатыми, отбив у них желание работать и оставив одно лишь стремление «предаваться простым радостям бытия: выпить, закусить, совокупиться, сплясать…» Происходит потеря истинных ценностей, забвение духа, воцаряются внешний лоск и внутренняя дикость. А потом «появятся другие люди из других миров… они возьмут в свои руки политику, экономику, науку, управление…» Ничего не напоминает?

Дмитрий Володихин.

Глен КУК.

ОБРЕКАЮЩАЯ.

Моста: ACT, 2000. — 320 с.

Пер. с англ. М. Левина

(Серия «Координаты чудес»). 10 000 экз.

________________________________________________________________________

Природу не обманешь. Тем более, если это природа писательского дара. Как ни хотел известный создатель фэнтези написать нечто научно-фантастическое, но все равно получилось, как всегда.

Впрочем, нет. Прорех в ткани нового мира гораздо больше.

Планета, заселенная разумными киноидами, это уже довольно любопытно. Матриархат — тоже тема вполне модная, как бы к ней ни относиться. Кочевники, несущие угрозу цивилизации и желающие поработить мир, персонажи не менее популярные. Ну а дальше начинается фантастика.

Или фэнтези?

Дело в том, что планета поделена на некие «технологические зоны» — от первобытного варварства до межзвездных полетов. Кто устроил такой «заповедник», с какими целями и каким образом, не объясняется. Героиня, «щена» по имени Марика, родилась во второй зоне, где охотятся и сражаются луками и копьями, и вынуждена наблюдать, как на ее стаю накатывают совсем уж первобытные орды из первой зоны (впрочем, у тех тоже оказывается немало железа). У соплеменников Марики есть только одно спасение — мир духов, куда способны входить загадочные «силты», члены общин, построенных по принципу женских монастырей. Но между общинами также ведется тайная война, в которой не брезгуют никакими средствами. Да и современное вооружение, оказывается, способно перемещаться из зоны в зону.

Как и в других своих романах, автора мало интересуют вопросы этического выбора или постижения законов, на которых зиждется общество. Все его внимание отдано персонажам — и прежде всего их действиям. Начавшись как классический «роман взросления», книга стремительно планирует к жанру «экшн», исполненному без обычной для автора изобретательности. Льется кровь, летят клочья шерсти, трещат выстрелы винтовок — и, по большому счету, это все, что готов предъявить писатель.

Впрочем, перед нами всего лишь часть трилогии. Быть может, в конце автор разъяснит, зачем он все это затеял?

Сергей Питиримов.

Татьяна ТОЛСТАЯ.

КЫСЬ.

Москва: Подкова; Иностранка, 2000. т- 384 с.

10 000 экз.

________________________________________________________________________

В отечественной традиции антиутопия — это всегда фольклорно-стилистический эксперимент, опыт «самовыговаривания». От А. Платонова и Е. Замятина до В. Войновича, В. Задорожного и Л. Петрушевской с ее «Новыми робинзонами». Использование степеней свободы, заложенных в бытовом языке, позволяет рассказчику одержать верх над бесчеловечностью утопических конструкций и грядущих катастроф.

Мир после ядерной войны бесчеловечен. При его описании трудно уйти от устоявшихся в беллетристике шаблонов: деградация общества и культуры, мутации, нищета, обожествление сохранившегося печатного слова. Человеческое выражается лишь в языке, который мутирует вслед за людьми, дышит, обласкивает непутевого персонажа, выставляет напоказ все его болячки и глупости.

Татьяна Толстая, представительница известной писательской фамилии, особое внимание уделяет инвариантам власти и господства. Вот Наибольший мурза, слава ему, присваивает себе изобретение колеса, коромысла, а также авторство сохранившихся книг. Главный герой Бенедикт, выродившийся интеллигент, за ним переписывает: работа такая. Любовь к написанному слову — единственное, что отличает Бенедикта от толпы. В остальном же он туп и сер — и протиснувшись в ряды местной элиты, свою примитивную сущность выявляет сполна…

Все повествование сопровождается калейдоскопом цитат, которые выскакивают в самых неподходящих местах и нивелируются бескультурьем героя. Действие происходит в городе, который зовется Федор-Кузьмичск по имени Наибольшего мурзы, «а до того звался Иван-Порфирьичск, а еще до того — Сергей-Сергеичск, а прежде имя ему было Южные Склады, а совсем прежде — Москва». Настоящий постмодернизм.

Разумеется, автор не ставит целью унизить цитируемого Пушкина («жизни мышья беготня») или там Меркушкина. Книга Толстой раскрывает природу цивилизационного кризиса, суть которого в том, что нормы культуры не имеют абсолютной силы, не являются самодостаточными. Избавившись от внешних источников дисциплины, от диктата нравственных ценностей, культура превращается в агрессивное бескультурье. А попытки связать ее с этическими нормами приводят к противоречию: выясняется, что воля к власти — это единственная ценность в любви к литературе.

Изживая в своем романе литературоцентризм отечественного обывателя, Толстая создала текст, который не пройдет незамеченным. Разумеется, у нее не было цели написать НФ-роман в соответствии с канонами жанра. Но «Кысь» обязательно окажет большое влияние на фантастических писателей. Одни уже сегодня начнут смелей выписывать буквы, другие годика через два инициируют волну подражаний.

Сергей Некрасов.

Бентли ЛИТТЛ.

ДОМ.

Москва: ACT, 2000. — 432 с.

Пер. с англ. С. Бовина

(Серия «Темный город»).

5000 экз.

________________________________________________________________________

Дом как место взаимодействия человека и ландшафта исконно находился в поле внимания писателей. О фантастах и говорить нечего — один только К. Саймак о Доме (с большой буквы) написал не одно произведение. Дом как перекресток миров — любимое детище НФ. Дом с привидениями — любимое детище литературы хоррора. В романе Б. Литтла эти стихии сошлись вместе, и получилось нечто странное. Читается книга на одном дыхании. Мастерски закрученный сюжет, умение выстроить характеры и внимание к деталям заставляют вспоминать лучшие вещи раннего С. Кинга.

Итак, несколько персонажей, не знакомых друг с другом, в какой-то момент своей жизни вдруг обнаруживают, что их неудержимо влечет вернуться в дом своего детства, воспоминания о котором они тщательно изгоняли из своей памяти. Каждая глава раскрывает новые детали пребывания того или иного подростка в доме со старым слугой (везде одним и тем же), с его странной, если не сказать больше, дочкой, которая, как потом выяснится, и не дочь ему вовсе…

Неприятные и страшные события мазок за мазком раскрывают мрачную картину. Как выясняется, мир иной все же существует и имеет вполне реальную, а не мистериальную природу. И чтобы жутковатые обитатели того мира не прорвались к нам, есть особые дома-бастионы, которые сдерживают напор этих чудовищ, охраняя, блокируя врата между мирами. Люди же необходимы для того, чтобы «подпитывать» энергию этих домов.

Любопытно, что каждый персонаж интерпретирует ситуацию по-своему. Один уверяет, что Бог умер, а дьявол жив, и стоит дать слабину, поддаться козням передовых сил ада, принявших облик нимфетки, как все рухнет! Другой пытается выстроить логически непротиворечивую картину с позиций здравого смысла… Все персонажи абсолютно не похожи на отважных воинов или безупречных рыцарей, все они обуреваемы страстями и нашпигованы комплексами. Но когда наступает урочный час, они оказываются на поле брани.

Разумеется, решающая битва будет выиграна нашими героями. Но за победой следует не заслуженная награда, а тяжкий труд. Бой выигран, но война продолжается…

Олег Добров.

Андрей БЕЛЯНИН.

РЫЖИЙ РЫЦАРЬ.

Москва: Армада — Альфа-книга, 2000. — 470 с.

(Серия «Фантастический боевик»).

15 000 экз.

________________________________________________________________________

Некогда владетель Черного замка Мальдорора заключил сделку с Хозяином Тьмы, Владыкой ада. С тех пор замок живет вне времени и пространства — его обитатели лишь делают вылазки в разные миры и творят там злодейства, всякий раз успевая исчезнуть прежде, чем местные люди соберутся для ответного удара. Так тянется много, много лет… Потомки владетеля настолько привыкли к полной безнаказанности, что даже придумали настольную стратегическую игру, в которой рыцарь — фигурка из белого сахара — борется с черными воинами Мальдорора, передвигаясь в соответствии с бросками кубика по вычерченному на бумаге пути. В конце каждой игры рыцарь неизменно проигрывает и его фигурка съедается… Но вдруг Оракул делает предсказание: рано или поздно Игра станет Явью, и Рыцарю Света суждено войти под своды замка Мальдорор, положив конец его власти. Стены падут, и древнее заклятие рухнет, избавив все миры от этой напасти. Но вначале Рыцарю предстоит долгий и трудный путь. Он должен встретить Прекрасную Принцессу, заручиться поддержкой Могучего Воина, а затем…

До скуки знакомый набор фэнтезийных штампов, не так ли? Но дело в том, что астраханский фантаст Андрей Белянин пишет не классическую героическую фэнтези, а ироническую. А значит, некоторые элементы набивших оскомину ситуаций будут изменены так, чтобы возникали всяческие комические несообразности. Вместо Прекрасной Принцессы средневековый рыцарь встретит урбанизированную русскую девчонку с нормальным для жителя нашей страны уровнем хамства, а вместо Могучего Воина — манерного истеричного юношу нестандартной сексуальной ориентации, к тому же принципиального пацифиста. После чего со всей троицей произойдет ряд приключений: будут и танки, и тиранозавры, и скелеты в милицейской форме… Но наши герои, побивая рекорды безалаберности и легкомыслия (самым разумным и ответственным в этой компании кажется рыцарский конь), все же с честью выйдут из всех испытаний благодаря оригинальным решениям, столь же неожиданным, сколь и смешным.

Эту книгу не стоит читать в надежде на интеллектуальное наслаждение или в поисках некой глобальной истины. За нее нужно браться, если хочется развеяться, посмеяться нехитрым шуткам и абсурду сюжетных коллизий… а также — погрузиться в наивный сказочный мир, где все герои молоды, веселы и полны оптимизма. Даже врагов в конце книги не убивают — всего лишь изгоняют, и враги бросают напоследок сакраментальное: «Мы еще вернемся!» На всякий случай. Вдруг Белянин решит писать продолжение.

Ксения Строева.

Артем и Сергей АБРАМОВЫ.

МЕСТО ПОКОЯ МОЕГО.

Москва: ACT, 2000. — 544 с.

(Серия «Иная фантастика»).

10 000 экз.

________________________________________________________________________

А. и С. Абрамовы — скромно обозначено на обложке. Александр и Сергей Абрамовы, отец и сын, были классиками советской авантюрной фантастики. Они не входили ни в какие литературные группировки, но «Всадники ниоткуда» и другие их книги много раз издавались, многим запомнились. Под раскрученным «брэндом» сегодня опять выступают отец и сын — Сергей и Артем. Новая, дебютная книга А. и С. Абрамовых (странное сочетание, не правда ли?) открывает серию «Иная фантастика».

Лет десять назад среди фантастов модно было писать про 1917 год: что было бы, если бы все было совсем не так. Сочиняли также о Великой Отечественной. На рубеже тысячелетий масштаб восприятия истории сменился, поменялась и мода. В поисках основ и первоначал сегодня все чаще обращаются к началу христианской эры, к ключевому образу христианской веры. Для фантастики нового в этом нет — библиофилы с легкостью вспомнят «Второе пришествие» С. Слепынина, опубликованное еще в конце семидесятых годов. Читатели помоложе укажут на роман М. Муркока «Се Человек». Совсем недавно К. Еськов в «Евангелии от Афрания» переложил новозаветную историю на язык шпионского боевика — в отличие от других авторов, ему удалось совместить это с демонстрацией уважения к символу веры.

У Абрамовых попроще, без лишнего почтения к «опиуму для народа». Сотрудники Службы Времени как-то вдруг обнаруживают, что Иешуа, сын Давида, так и остался плотником, не совершив никаких чудес. Выходит, нужно срочно подправить историю, иначе временной парадокс уничтожит современность. Засланные в прошлое мастера внедряют в сознание подростка-паранорма специально подготовленную матрицу. Другие мастера следят за развитием паренька, обеспечивая соответствие событий изложенному в Евангелиях (нитки цитат торчат из каждого шва). Активно используются гипноизлучатели и телекинез; у подопытного открываются дополнительные способности — например, возможность путешествовать в параллельные миры. Честно отработав программу, Иешуа обманывает наставников и бежит в будущее, чтобы устроить там второе пришествие и кузькину мать (об этом — следующий роман, который готовится к изданию).

Вот только монологи Иешуа — совершенно языческие по духу и по содержанию. Технократическое (с учетом паранормальных «технологий») описание библейских чудес вызывает в памяти Лео Таксиля и другие, более тоскливые образцы атеистической пропаганды. В книге есть и стиль, и структурирование текста, и интрига, и эрудиция авторов, — лишь смысла нет никакого. Для бестселлера все это слишком серьезно, для интеллектуальной фантастики — чересчур поверхностно и даже наивно. Абрамовы вновь претендуют на особую нишу в НФ-литературе — пишущие сами по себе, в свое удовольствие.

Если у вас есть уютное кресло и два свободных вечера и если вы не религиозный человек, эта книга поможет вам скоротать время. Написано мастеровито, читается легко. Зачем написано? А затем, что становление христианства — именно та тема, оттоптавшись на которой, писатель может почувствовать себя настоящим мужчиной.

Сергей Некрасов.

НАЙТИ СВОЕ НЕБО.

Написано «альтернативок» немало, и зарубежными авторами, и отечественными — типовая схема отработана. Есть поворотный пункт в истории (тут делается фантастическое допущение), далее автор придумывает последствия, в меру сил руководствуясь логикой и знанием того, как оно было в реальности. Чем точнее удается автору применять историческую логику — тем убедительнее выходит результат.

Но разным авторам нужны разные результаты. Одним важнее исследовать пути развития цивилизации, для других исторический антураж — не более чем средство решения извечных социально-психологических проблем. И лишь немногие обращаются к альтернативной истории, чтобы разобраться в духовных, метафизических вопросах. К числу таких книг можно отнести дилогию Сергея Лукьяненко «Искатель небес». Первый роман — «Холодные берега» («Если» №  3, 1998 г.) — породил больше вопросов, нежели ответов. Отмечали и оборванность сюжетных линий, и карикатурность религиозной схемы, а главное, не понимали — зачем все это автору? Но вместе с недавно изданным «Близится утро» (М.: ACT) дилогия обрела цельность и завершенность, не только в событийном, но и в философском плане. Заметим, чаще всего авторы «альтернативок» создают историческую развилку где-то неподалеку, в новейшем времени. Немногие решаются углубиться в древность. И потому фантастическое допущение, лежащее в основе дилогии, впечатляет. Перед нами мир, в котором не было Христа, в котором произошла замена (а точнее сказать, подмена) воплотившегося Бога неким Искупителем — и понятно, вся человеческая история пошла иным путем, в некоторых деталях напоминающим наш, но по сути — совершенно иным. Чудо, которое даровал человечеству Искупитель — возможность хранить материальные предметы в некоем параллельном пространстве, в «Холоде», — изменило не только технологическое развитие цивилизации, но прежде всего ее духовную жизнь.

Мир, в котором практически не осталось железа, где нет нужды охранять материальные ценности и невозможны крупномасштабные войны, на первый взгляд кажется уютнее нашего. К двадцатому веку он технически развит на уровне реальных XVII–XVIII вв. и поделен между несколькими империями, главная из которых — Держава, прямая наследница Древнего Рима. Общественный строй — мягкий феодализм с элементами рынка, правящая теократия обходится без инквизиции, крестовых походов и т. п. Нет и тоталитарных режимов, Освенцима, ГУЛАГа, уровень насилия кажется игрушечным.

И тем не менее на всем лежит некая тень, во всем чувствуется ущербность. Не в материальной и даже не в социальной сфере — в метафизической. Это общество закостенело в крайне примитивных догмах господствующей религии и потому неспособно к культурному росту, здесь научный прогресс хоть и потихоньку движется, но никак не соотносится с духовным. В области веры — полнейший застой. Религия Сестры и Искупителя гарантирует человеку лишь вполне земные кнут и пряник. Ни бессмертия души, ни веры в грядущее воскресение, ни соединения с любящим Богом в ней нет изначально.

Автор, конструируя такую «альтернативную религию», фактически доказывает «от противного» довольно известные вещи: человеческая душа неисчерпаема, многомерна, ее невозможно втиснуть в прокрустово ложе абстрактных схем, нельзя удовлетворить никакими внешними формами, маскирующими духовную пустоту. Главный герой обоих романов, Ильмар, глазами которого мы и воспринимаем мир Державы, изначально будучи вполне правоверным гражданином, постепенно начинает сомневаться: а действительно ли две тысячи лет назад мир оказался спасен? Не случилось ли глубочайшей подмены? И если так, то что теперь делать? Принять как данность и жить с этим? Он так не может, он устал бродить по плоскости, ему необходимо взлететь — но он не умеет и не знает куда.

Фактически, «альтернативная история» нужна С. Лукьяненко лишь как фон для создания «альтернативной религии», которая, в свою очередь, сама является фоном уже для реальных духовных исканий человека, неспособного удовлетвориться обыденностью. Поэтому к «фону» нельзя подходить с мерками строгой логики. Действительно, при желании можно выловить немало технических, исторических и богословских ошибок. И остроумно придуманная авиация тамошнего мира, если говорить всерьез, невозможна, и дефицит железа вряд ли столь уж сильно затормозит научную мысль, и возникновение ислама там маловероятно… А бытовая магия «слова», если вдуматься, могла бы породить оригинальные способы транспортировки и обмена, в чем-то схожие с современными сетевыми технологиями. Автор, однако, прошел мимо.

Но в том-то и дело, что, последуй он традиционному методу логического прогнозирования, подобная «альтернативная религия» уже не смогла бы сыграть необходимую роль в философском сюжете романов. Кроме того, сознательно играя на параллелях с нашей реальной историей, используя многочисленные забавные аналогии (Руссийское ханство, Семецкий полк, аллюзии на «Трех мушкетеров» и т. д.), Лукьяненко держит внимание читателя, управляя ритмом романа. Однако приколы нередко становятся проколами, то есть оборотной их стороной являются те самые логические неувязки и неточности, которые и не позволяют причислить дилогию к традиционным «альтернативным историям». Но автор, похоже, и не стремится быть к кому-то причисленным — его гораздо больше волнует метафизический поиск героев.

Разумеется, добравшись до последней страницы, мы не получаем четких ответов, и уж тем более нас не ждет happy end. Финал дилогии — это предощущение катарсиса, но еще не сам катарсис. В конце концов, мечта о небесах еще не есть сами небеса. Их лишь предстоит найти. И герою, и автору, и читателю.

Виталий Каплан.

Владислав КРАПИВИН. СЛЕД РЕБЯЧЬИХ САНДАЛИЙ.

«Я иду встречать брата», «Голубятня на желтой поляне», «Дети синего фламинго»… На этих пронзительно-возвышенных повестях выросло не одно поколение юных читателей. Владислав Крапивин, бесспорно, один из популярнейших отечественных детских фантастов, которого А. Н. Стругацкий однажды назвал «автором странных сказок». Оказывается, загадочные, фантастические совпадения и истории сопровождали писателя всю его жизнь. О том, как рождались волшебные миры, известный фантаст рассказывает в автобиографическом эссе.

На пыльных тропинках далеких планет.

Моих сандалет отпечатался след

Третьеклассник Алька.

Переделка Известной Песенки. 1965 Г.

Итак, я сдался. Поступился принципами и оставил противнику позиции, которые прочно занимал более сорока лет. Самое время патетически упрекнуть себя: «Нет прощения твоему малодушию!» Но прощение все-таки есть (и это слегка утешает). Ибо я отступил не перед внешним врагом, а перед недругом, проснувшимся внутри. Можно сказать, перед самим собой.

Дело в том, что к старости многие начинают впадать в детство. А уж детскому писателю это просто на роду написано. Однако для меня возвращение в розовую пору малолетства оказалось связанным не с самыми лучшими ощущениями. В сорок третьем — сорок пятом годах, в мои дошкольные времена, донимал меня жестокий ревматизм — следствие вечных недоеданий и холода из-за нехватки дров. Так что я могу считать себя пострадавшим от войны, хотя бои гремели в неимоверной дали от нашей тыловой Тюмени. От ревматизма деревянно болели пятки и распухали на руках пальцы. Так распухали, что иногда лопалась кожа… Ну, и вот теперь «эхо детства» отозвалось именно таким образом. Пятки-то — черт с ними: похромал и ладно. А пальцы…

Почерк сделался таким чудовищным, что разбирать написанное накануне стало уже невозможно. Вот и пришлось изменить любимым со студенческих лет общим тетрадям в клетку, острым граненым карандашам и ручкам с черными стержнями.

Раньше неоднократно заявлял, что не изменю. Подводил научную базу: мол, идеи и мысли, что рождаются в мозгах, непосредственно передаются пальцам, а те живьем переносят их на бумагу. Поэтому даже на машинке никогда не писал — все черновики только от руки. Но… сила солому ломит. Десятый раз уронив карандаш из пальцев-сарделек и безуспешно попытавшись разобрать каракули, понял: пора, брат, пора…

Конечно, кое-какой опыт общения с компьютером был у меня и раньше: разные там деловые письма, документы, небольшие заметки для журналов… Но все думалось: это временные отступления. Однако деваться некуда. И вот наконец сочинил за компьютером полноценную (в смысле объема; в смысле других достоинств — не знаю) повесть.

Надо сказать, в процессе «клавиатурного творчества» понемногу привык работать по-новому. Стало даже казаться, что мысли прыгают на клавиши не менее охотно, чем раньше соскальзывали на карандаш. И во всем этом процессе можно усмотреть даже некоторую романтику.

В самом деле. Я сижу перед экраном и пультом, откинувшись в низком кресле. Компьютер стоит в трехгранной нише, которая именуется «эркер»: с трех сторон — широкое окно. Все это напоминает штурманскую рубку. Ну, прямо звездолет. Жмешь на кнопки, а на мониторе рождается фантастика (достоинства ее — опять же отдельный вопрос).

Правда, окна зарешечены, поскольку обитаю я на первом этаже. Без этого нынче — никак. Но, с другой стороны, решетки придают моей «рубке» некий средневековый колорит. Этакий звездолет-замок… Только за стеклами не звездная мешанина космоса, а приземистые жестяные гаражи и высоченные тополя, растущие на улице Сакко и Ванцетти.

К гаражам я отношусь индифферентно, а за тополя тревожусь (это порой даже мешает работать). Боюсь, что появятся небритые дядьки с бензопилами и начнется очередной «лесоповал». Ненависть городских властей к старым тополям носит глобальный характер, их срезают десятками там и тут, по всему городу. Несколько скандалов, которые я устраивал представителям мэрии по этому поводу, естественно, ничего не изменили. Стремление власть предержащих оставить город без капитальной зеленой защиты не поддается здравому объяснению. Впрочем, разве это единственный абсурд нашего времени?..

Помимо страха за тополя, от работы отвлекают собаки. За широкой полосой лопухов, одуванчиков и крапивы проходит асфальтовый тротуар, его облюбовали для прогулок владельцы «друзей человека». Каждое утро не менее двух десятков псов с хозяевами дефилируют у меня под окном. Можно изучать собачьи породы — от похожих на вывернутые наружу овчинные варежки болонок до ньюфаундлендов и догов, которые, кажется, сами изумлены своими размерами. Хозяева тоже очень разные, но у всех заметна одинаковая черта. Этакое общее мироощущение. Мол, видите, какой у меня замечательный пес! Мы лучше всех! Это написано на лице и у взъерошенного пацана в цветастых трусах до колен, и у очкастой студенточки в похожей на кожаный абажур мини-юбочке, и у величественной, как заслуженная актриса, старухи…

Каждый пес или поднимает у кустика заднюю лапу, или в натужной позе присаживается среди зелени. Мои коты Макс и Тяпа, сидящие на подоконнике, каменеют от ненависти. Я же уговариваю себя смотреть на явления жизни философски… Впрочем, на собак я так и смотрю. Эти симпатичные создания не ведают, что творят. Но хозяева-то!.. Рядом, за гаражами, множество уютных пустырей, но людям почему-то непременно надо, чтобы их косматые любимцы облегчались у меня под окнами. Это столь же необъяснимо, как и нелюбовь властей к большим деревьям…

Изредка судьба наказывает «псовых» владельцев. Клочкастая кавказская овчарка, сделавши свое дело, вдруг резко тянет разноцветного мальчишку в крапивные джунгли. Слышно, как тот сдержанно подвывает. Впрочем, злорадство мое — лишь на несколько секунд. Все-таки жаль пацана… А кругловатого и лысоватого «нового русского» (он тоже в штанах до колен) не жаль, когда ньюфаундленд затягивает его в кусачие заросли. Впрочем, представитель делового мира тут же бросает поводок и выскакивает на асфальт. Черная лохматая комета под вопли хозяина уносится на свободу. Вот, побегай теперь за псом…

А на следующее утро «бизнесмен» (уже в джинсах) и ньюфаундленд приходят под мое окно снова…

Иногда я утешаю себя тщеславной мыслью: может быть, владельцы собак знают, чья голова видна им сквозь оконное стекло и решетку, и самоутверждаются таким образом? Приятно, когда твоя собачка какает под окном у писателя. Но чтобы верить в это всерьез, надо обладать слишком высоким самомнением…

* * *

Впрочем, едва ли взрослые люди что-то вообще знают обо мне. Они, если и читали мои книжки, то в далеком детстве (да и то едва ли). Насколько мне известно, многие из них считают, что я давно умер… Хорошо, что ребята так не считают! Среди них до сих пор есть (честное слово!) такие, кто любит книжки.

Вот только что (прямо в эти минуты, когда печатаю) позвонил третьеклассник Сережа Яковлев. Мы с ним дважды встречались на школьных читательских конференциях, и он подарил мне грустные, но героические стихи о каравелле. А сейчас сообщил, что за эти стихи получил приз на литературном конкурсе: билет на сеанс мультфильмов.

По-моему, стихотворение стоит того, чтобы его процитировать (я испросил разрешение у автора).

Каравелла
В путь собралась каравелла,
Дела в порту не найти.
Размять деревянное тело
Можно только в пути.
Свершив кругосветное плаванье,
Повстречала корвет и фрегат,
И под грохот и взрывов сияние
Стучал булат о булат.
Победить врага было трудно.
Из корпуса дыры глядят,
Но потопила вражеское судно,
А затем и военный фрегат.
И роняя прощальные слезы,
Прекращая свой быстрый полет,
Каравелла с расколотым килем
В морскую пучину идет.
Экипаж каравеллы не спасся,
Лишь пустая шлюпка плывет,
Но память об этих матросах
В народе навеки живет.

Некоторая сбивчивость поэтической техники вполне простительна для десятилетнего автора. Зато сколько искреннего чувства и прекрасной мальчишечьей смелости!..

Сережа, автор этих строк, очень вдумчивый и поэтически настроенный человек. Мне он кажется похожим на Кирилку из моей недавней повести «Полосатый жираф Алик»[12]. С такой же ясной душой… А стихи его нравятся мне еще и потому, что напоминают пиратские песни, которые мы сочиняли и распевали под гитару в студенческие годы. Мы — трое друзей, образовавших союз «Братство Веселого Роджера». Витя Бугров, Леня Шубин и я. Где сейчас Леонид, не знаю. А Витя…

Иногда я прихожу к невысокому памятнику среди больших берез и сосен. Достаю плоскую фляжку с коньяком. «Давай, Вить, за все, что было…» Он понимающе смотрит с каменного портрета: «Давай…» А у меня в памяти одна за другой — мелодии песен из нашего флибустьерского цикла…

Пират веселый плавал в море Караибском
На корабле своем, как черный коршун, быстром.
Он на врага летел стремительней, чем выстрел,
И от погони уходил за пять минут…

Ну, чем не Сережина «Каравелла»?

…Потом я завинчиваю пробку и, держась за поясницу, подымаюсь со скамейки. «Размять деревянное тело можно только в пути». И я отправляюсь в путь, чтобы работать дальше. Над фантастической повестью. Над какой еще повестью можно работать после встречи с Виталием Ивановичем Бугровым! Он весь принадлежал и принадлежит великой литературе Фантастике.

* * *

…А Сережа по телефону тоже спросил меня о фантастике. О «Голубятне на желтой поляне».

— Скажите, пожалуйста, а вот тот мальчик, Гелька, он разбился, когда сорвался с моста, или остался жив?

— Конечно, остался жив, Сережа! Ты же помнишь, от его удара о землю вспыхнула новая галактика! И Гелька ожил там в образе мальчика, который подружился с ящеркой…

Я не первый раз отвечаю на такой вопрос. И, бывало, говорил, что решать это должны сами читатели. Мол, для того и написан такой неопределенный, многозначительный конец. Но зачем я буду хитрить с мальчиком Сережей, подарившим мне хорошую песню? Я же знаю, что Гелька остался жив, пусть и Сережа знает это наверняка.

А когда он придет в гости, я похвастаюсь новой фантастической повестью — той, которую только что сочинил за компьютером. Там в финале нет никаких загадок, он полностью счастливый, этот финал. Потому что мне захотелось отбросить наконец к чертям подальше все нынешние пакостные проблемы, весь этот криминал, горячие точки, оголтелое вранье и скотское равнодушие людей к себе подобным. Отбросить и написать про нормальную жизнь, где у ребят и взрослых сохранились понимание дружбы, верность слову, любовь и умение выручать друг друга из беды. Понятно, что написать о таком сейчас можно лишь сказку. Но все же это лучше, чем ничего.

* * *

Я закончил повесть, выправил на мониторе ошибки и включил принтер, чтобы распечатать текст. Все еще не отвык от мысли, что вещь можно считать полностью написанной лишь тогда, когда она на бумаге.

Старенький «Epson LQ-100», покряхтев, выдавил из себя полторы страницы, затем подвел пунктирную черту и печатать дальше отказался… Про долгую и бесполезную возню с этим скрипучим ящиком можно было бы написать отдельный рассказ, но довольно драм и трагедий. Кончилось тем, что я созвонился со знакомым издательством «Банк культурной информации» (БКИ) и отправился туда с дискетой в кармане. Может быть, оно и к лучшему. Их лазерная машина способна за полчаса выдать «на-гора» то, с чем мой одряхлевший «Эпсон» даже в лучшие времена справлялся за сутки…

Я люблю ходить в издательство БКИ. И потому, что люди там хорошие, и потому еще, что на лестнице этого старинного особняка я как бы окунаюсь в детство…

Кто не знает этот кирпичный, похожий на кремлевский терем дом на улице Розы Люксембург, бывшую дворянскую усадьбу! Когда-то здесь располагалось Облоно — учреждение, которое я терпеть не мог, поскольку оно терпеть не могло меня и мою флотилию «Каравелла» — «организцию, активно противопоставляющую себя советской педагогической системе и нашей славной пионерии». Но сейчас здесь вполне приличное учреждение — Институт археологии. А на втором этаже — то издательство, куда я спешу.

* * *

Я ступаю на каменные ступени и окунаюсь в мир знакомых запахов. Это редакционные ароматы — бумага, табак и (деталь избитая, но никуда не денешься) типографская краска. Но не только это! Запах множества книг, запах лестничных камней и чугуна, запах старых кирпичных стен — тот же, что в библиотеке, в которую я, школьник, входил когда-то, как в храм…

Она и располагалась в храме — в старинной Спасской церкви, что стоит в городе Тюмени, на улице, которая раньше тоже была Спасская, а теперь — Ленина. Про эту церковь-библиотеку я писал уже немало (да простят меня читатели за повторы). Но сейчас хочу рассказать, как на лестнице этого храма соединились для меня реальность и фантастика. И как я впервые ощутил, осознал нутром, что на самом деле есть она, многомерность пространств.

О, этот библиотечно-храмовый, книжно-каменный запах! Так пахло, наверно, в подвалах замков, где вперемешку свалены были старинные фолианты, рыцарские латы и рулоны карт с фантастическими островами, кораблями и морскими чудовищами. Сердце колотилось, когда я с мамой поднимался по рельефному чугуну ступеней к заветной двери абонементного отдела. Без мамы нельзя: мальчишкам моего возраста книг там не давали. А мама брала для меня то, что я высматривал на длинном застекленном прилавке (как в магазине!). Иногда везло необычайно! «Война миров», «Человек-амфибия», «Гиперболоид инженера Гарина», «Затерянный Мир», «Изгнание владыки»… Эти крупицы чудес и радости мой натренированный взгляд цепко выхватывал из россыпей произведений социалистического реализма и прочей занудной (как мне тогда казалось) литературы. Если даже название было незнакомым, я особым чутьем угадывал книжку, которая — та, что надо. И нес ее по лестнице, не давая маме спрятать в сумку.

Лестница была в два марша. Они разделялись широкой площадкой, где в могучей кирпичной стене было узкое сводчатое окно с чугунным переплетом. Широкий мраморный подоконник располагался высоко (сперва на уровне моего подбородка, потом — плеч, позже — на уровне груди). Остановившись у окна, я клал на холодный мрамор книгу и тыкался в нее носом. Не терпелось понять, в какие миры унесет она меня в ближайшие часы!

Мама, конечно, нетерпеливо понукала меня, а я торопливо листал. От книги пахло книгой — старой, растрепанной, от подоконника — холодным мрамором, от окна — чугунной решеткой…

— Славка, у тебя есть совесть? У меня еще ужин не готов.

Я захлопывал книгу. А за окном был вечер — обычно осенний или зимний. Над деревянным забором сада имени Ленина светил фонарь. На высокой березе от него загорались желтые листья или сказочно сверкала на ветках изморозь. И в этом тоже была частичка сказки…

* * *

Случилось так, что я долгое время не бывал в Тюмени, а если и приезжал, то не хватало времени наведаться в библиотеку. И вот где-то в середине восьмидесятых желание вдохнуть знакомый запах, постоять у знакомого сводчатого окна сделалось просто нестерпимым. Я приехал и пошел в Спасскую церковь.

Библиотеки в ней уже не было. Располагались там реставрационные мастерские, где приводили в порядок всякую тюменскую старину: резные наличники, узорчатые дымники печных труб, фонари… Посторонних не пускали. Но писательское удостоверение (вкупе с прочувствованным рассказом о ностальгии по детству) произвело впечатление на строгую девицу аспирантского вида. Она распорядилась пропустить «товарища писателя» (чьих книг ни при какой погоде, конечно, не читала). И товарищ писатель ступил на заветную лестницу.

И замер. В испуге и недоумении.

Лестница была не та. Запах — тот же, знакомый до «сжимания сердца», чугунный рельеф ступеней — тот же, гулкость лестничного пролета — та же. Но сама лестница была сплошная, уходящая высоко вверх, без площадки посредине. И в стене — никакого окна…

Нет, перестроить ее не могли. Не хватило бы ни мастеров, ни сил, ни денег для переделки такого могучего сооружения. Да и зачем? Ясно, что эта лестница была такой изначально, с восемнадцатого века.

Я рассеянно, с ощущением потери поднялся на второй этаж. Здесь мне показали наполовину расчищенную фреску. Богородица с Младенцем на руках смотрела словно сквозь дымку из далекого-далекого пространства. Смотрела понимающе и ласково. У меня потеплело на сердце. Однако ощущение, что я не в прежнем мире, не в книжном храме моего детства, не оставляло меня.

Я прошелся по бывшему читальному залу, где когда-то в закругленном помещении алтаря стоял овальный стол, за которым я (уже почти взрослый, десятиклассник) сочинял свои первые рассказы. Побывал и в «абонементе», где теперь стучали молотками жестянщики. В плане помещений ничего не изменилось. Но лестница…

Я вернулся на ступени. Спустился до средины. Где же площадка? Где окно? Пусть за стеной нет уже старого сада и желтеет обшарпанная штукатурка построенного на его месте Дворца пионеров, но окно-то должно было остаться!

Я вышел на улицу, обернулся к церкви и… понял, что окна просто не могло быть. Никогда. Окна были на первом и втором этажах церковного здания, а мое должно было бы располагаться на границе между этажами. Оно никак не вписалось бы в архитектуру фасада.

Тогда что же? Значит, все, что было, всего лишь плод искаженной взрослой памяти, которая преподносит детские сны как явь?

Но как же? Сны — в течение многих лет? С такой точностью чувств? С такой памятью о мраморном подоконнике — гладком и холодном, когда утыкаешься в него подбородком (а носом — 6 книгу)? С горящими от фонаря листьями за чугунным узором оконного переплета… А площадка — деревянная, в отличие от ступеней. Я помню сучок половицы, похожий на лошадиный глаз, я уронил на него однажды пухлый роман «Айвенго»… На площадке было светло от яркой лампочки, а нижняя часть лестницы — почти в полумраке…

Не может быть, что этого не может быть. Иначе с чего бы я помнил это почти полжизни? И… зачем такой обман?

И я стоял в горестном недоумении, пока не стало просачиваться в меня понимание (милостивое, как прощение). Все было. Только было не здесь, не совсем здесь. За тонкой гранью близкого, соседнего пространства, в котором осталось мое детство.

«Ты же столько раз писал о параллельных мирах, о совмещенных и пересекающихся пространствах, о темпоральных кольцах, о многомерности нашего бытия. Писал и верил в это. Почему же сейчас, когда оно коснулось тебя наяву, растерялся, как мальчик в сумрачной незнакомой комнате?».

В самом деле, все объясняется просто, если принять за истину, что в жизни своей человек иногда переходит из одного пространства в другое. В силу каких-то космических или иных причин. Пространства эти бывают очень похожи друг на друга, но все же различны в некоторых деталях и обстоятельствах. Поймешь это — и становится ясным, почему водонапорная башня в центре города оказывается восьмигранной, хотя в детстве ты ее всегда видел круглой. Почему посреди твоего любимого фонтана, сохранившегося лишь на старой фотографии, стоит только один чугунный журавль, хотя их было два. Почему старый школьный приятель утверждает, что в июне сорок восьмого года мы с ним не могли ловить лягушек в лесном болоте, поскольку сразу после экзаменов он уехал в пионерский лагерь. А я-то все помню до мелочей…

В общем-то — пустяки. Ну подумаешь: лягушки, фонтан, башня. Можно отмахнуться и все объяснить неточностью памяти. Но начинаешь разбираться, копать, и ощущение неведомого подступает вплотную. Такое же ощущение необъяснимости, выхода за рамки привычного бытия, которое я испытал, когда в детстве отчим показал мне ленту Мёбиуса. Оторвал от газеты полоску, перекрутил, соединил — и свершилось невозможное: две плоскости соединились в одну. Это было непостижимо: вроде бы налицо две стороны листа и в то же время не две, а одна.

Не здесь ли тайна перехода из одного пространства в другое, из мира в мир?

Там, у бывшей библиотеки, эти мысли скользили у меня, успокаивая и проясняя суть вопроса.

«Только старайся больше не ходить на ту лестницу», — сказал я себе. И вспомнил строчку из какого-то стихотворения. Вспомнил не точно, однако ясно ощутил интонацию-предупреждение: «Никогда не возвращайтесь в прежние места…».

Хотя почему бы и не возвратиться, если придет желание? Надо только сделать поправки координат, учесть смещение пространства своего давнего детства, как штурман в море учитывает смещение светил при переходе через обширные океанские пространства… А то, что на лестнице не окажется площадки и окна… ладно. Зато, наверно, в бывшем читальном зале уже полностью расчистили старинную фреску, и я постою перед ней с ощущением нового открытия и с благодарностью за разнообразие и чудеса бесконечного мира…

* * *

Я снова и снова вспоминаю старую библиотеку. Узкий абонементный зал, приглушенный говор посетителей, развал книг на длинном застекленном прилавке и азартное замирание души, с которым высматриваю какую-нибудь самую-самую книгу.

Так однажды высмотрел «Пылающий остров» — пухлый томик в обшарпанной обложке «Библиотеки приключений»…

Сейчас отношение к Александру Казанцеву, патриарху нашей фантастики, разное. Кто-то по-прежнему хвалит, кто-то пренебрежительно оттопыривает губу. А я благодарен ему всем сердцем за книги, которые в детстве уводили меня в распахнувшиеся фантастические пространства, полные великих преобразований и не менее великих тайн. И думаю, у множества читателей моего поколения найдутся для Александра Петровича добрые слова.

Нашлись они и у Аркадия Натановича Стругацкого, хотя были люди, которым почему-то хотелось столкнуть друг с другом (хотя бы заочно) А. Казанцева и знаменитых братьев-фантастов.

В 1981 году, когда «Уральский следопыт» присуждал первую премию «Аэлита», были выбраны сразу два лауреата. Даже три: Александр Казанцев и братья Стругацкие. В этом была немалая мудрость — проявить признание и благодарность известным авторам разных поколений. Но мельтешили среди участников праздника юные прыщеватые «фэны», которые азартным полушепотом сообщали друг другу, что «Аркадий в своем выступлении врежет старикану за его старомодные книженции». Аркадий Натанович вышел на сцену и сказал, с каким интересом читал в юности романы Казанцева и как благодарен ему за эти книги.

Наверно, Аркадий Натанович далеко не все принимал в творчестве и позициях старого писателя, но благодарность его была искренней. К тому же А. Стругацкий был истинный интеллигент, человек с громадной внутренней деликатностью.

Впрочем, деликатность не помеха простоте и непосредственности. В этом я убедился в тот же день. Точнее, вечером, когда в редакции отмечали завершение праздника. Отмечали шумно и неофициально. Здесь-то и состоялось наше близкое знакомство с Аркадием Натановичем. Близкое в прямом смысле, ибо мы стукали друг друга животами.

Живот у меня был в ту пору не тот, что нынче, но все же, как говорится, «имел место». У Аркадия Натановича комплекция тоже «вполне»… Совершенно не помню, о чем мы поспорили, что не поделили, поскольку перед этим «попраздновали» уже изрядно. Запомнилось только, что мы, поддавая друг друга упругими округлостями животов, ведем разговор примерно такого содержания: «…А ты кто такой?» Нас быстренько и деликатно развели, вскоре уже мы рядышком подымали фужеры во славу отечественной фантастики и Аркадий желал мне поскорее тоже стать лауреатом «Аэлиты» (что я и исполнил через два года).

После этого наши отношения были самыми добрыми. Встречались мы не часто, но перезванивались, посылали друг другу книжки.

Дома у Аркадия Натановича, на проспекте Вернадского, я был только раз. Причем, я не просто в гости зашел, а с каким-то делом от «Следопыта». Аркадий Натанович жаловался на хвори. Извинился, что не может угостить коньяком и вынужден ограничиться газировкой. Посидели, поговорили о делах в издательствах, поругали редакторов. Он вдруг спохватился: что подарить гостю?

— Да что вы, Аркадий Натанович, у меня все ваши книги есть!

— Жаль. А то я хотел тебе вот эту… — И достал «Обитаемый остров» в пунцовой обложке детлитовской приключенческой библиотеки — в «рамке».

— А вот этой как раз нет! То есть была, но дал почитать — и…

Он быстро написал на титуле: «Дорогому Славе Крапивину с любовью. 26.06.88.».

Видно было, что ему нездоровится. Я допил газировку, и мы распрощались. Это оказалась наша последняя встреча…

«Обитаемый остров» был почти в такой же обложке, что и «Страна багровых туч» — первая книга Стругацких, которую я прочитал. И шагая по многоэтажному, казенному какому-то проспекту Вернадского, я вспоминал то, что случилось почти два десятка лет назад, — знакомство со Стругацкими-авторами.

* * *

Я был в ту давнюю пору еще студентом, «оттрубил» месячную журналистскую практику в «Комсомолке», на заработанные деньги смотался на неделю к морю, в Севастополь (золотая мечта детства!), и теперь снова через Москву ехал к маме в Тюмень. Перед посадкой в поезд я купил в магазинчике недалеко от Казанского вокзала красную книжку в «рамке» — каких-то незнакомых авторов-братьев. Взял ее без колебаний — в ту пору купить просто так, в магазине, «рамочную» книжку было большой удачей.

На покупку ушли последние рубли. Вернее, осталась еще десятка, но ее я отдал проводнице за постель, решив с легкостью недавно пообедавшего человека, что около сорока часов продержусь в поезде без пищи. О юношеская самонадеянность!..

Муки голода начались где-то сразу после Мытищ. Чтобы пресечь их, я открыл «Страну багровых туч». С первых же страниц стало понятно — это здорово! Это все — живое!.. Но чей литературный талант в состоянии полностью заглушить томительное сосание в студенческом желудке! Особенно, когда перед тобой сидит моложавая дама (довольно миловидная, интеллигентная, но черт бы ее побрал!) и неторопливо кушает жареные пирожки с луком и яйцами. И запивает молоком из бутылки. Прямо натуральный садизм!.. Впрочем, какие могут быть претензии. Она же очень доброжелательно сказала:

— Угощайтесь, молодой человек.

Но я (вот идиот-то!) отозвался небрежно:

— Нет-нет, я сыт, благодарю вас.

Ну ладно, зато книжка что надо!

Я, забивая пищею духовной глад желудочный, прочитал страниц двадцать, когда меня отвлекло от книги новое обстоятельство. С верхней полки свесилась тощая коричневая нога и чиркнула меня по уху стоптанной пыльной сандалией примерно тридцать четвертого размера. Такой же, какие я сам носил в свои (тогда еще совсем недавние) ребячьи времена. Рядом закачалась другая.

Был я в студенческие годы очень стеснителен. Мне бы сказать: «Эй, на верхней палубе, а ну втяни сходни», а я только отодвинулся и потрогал ухо. Зато шумно отреагировала дама:

— Вова! Сию минуту сними сандалии! Подбери ноги! Ты бессовестно мешаешь нашему соседу!

— Да ничего… — буркнул я и проглотил слюну.

Ноги исчезли, зато сверху свесилась лохматая светловолосая голова на тонкой шее (я покосился). Голова посопела облупленным от загара носом и любопытными серыми глазами поверх моего плеча уставилась в книгу. Еще не легче!.. Впрочем, пусть читает. Может, его мама (или тетушка, или кто еще) снова предложит мне пирожок?

Вагон потряхивало. Я перелистывал страницы. Верхний читатель посапывал равномерно и с удовольствием. Потом он спросил шепотом заговорщика:

— Это что за книга?

Я повернул и показал корочку.

— Про космос? — выдохнула голова.

— Да…

— Вова, ты ведешь себя чудовищно, — констатировала дама, закупоривая бутылку с молоком и заворачивая пирожки в промасленную газету.

— Да ничего… — горестно сказал я даме. А мальчишке предложил:

— Если хочешь, садись рядом и читай нормально.

Он бесшумно скользнул с полки и уселся у меня под боком, подтянув к подбородку похожие на печеные яблоки колени. Задышал теперь шумно и сбивчиво. Но я не ощутил раздражения. Интерес к одной и той же книге как-то сближает людей. К тому же в Тюмени у меня был братишка такого же возраста, и я по нему крепко соскучился.

— Успеваешь читать? — шепнул я, прежде чем перевернуть страницу.

— Ага… — и задышал опять. Видать, опытный был читатель.

Когда закончилась глава, Вовка спросил:

— А сперва там что было? Я ведь не с начала…

Я отдал ему книгу:

— Читай начало. А я пройдусь…

— Покурить? — понимающе сказал он.

Я сказал «да» и торопливо вышел, чтобы не чуять запаха пирожков с луком.

На самом деле я не курил. Но во мне вдруг зажглась безумная надежда, что в коридоре, в тамбуре или туалете я найду утерянную кем-ни-будь пятерку, трешку или хотя бы рубль (на него можно купить на перроне очередной станции черствую плюшку или бутерброд с засохшим ломтиком сыра). Увы, ни в нашем вагоне, ни в соседних ничего не нашлось. Я вернулся к своему купе и встал против двери у окна. Есть хотелось до тошноты. С чего бы уж так-то? Ведь перекусил не так давно в какой-то столичной забегаловке. И к тому же студенческому животу не привыкать к воздержанию, а вот надо же как прищучило! Происки нечистой силы…

Вообще-то у меня была еда. Целая сумка крымских груш, которые я вез маме в подарок. Но они были недозрелые, деревянной твердости. Знающие люди в Севастополе посоветовали купить именно такие. Мол, в пути они дойдут до кондиции и дома окажутся в наилучшем виде. Так оно потом и случилось. Но в данный момент я понимал, что будет с моим желудком, если упомянутая выше нечистая сила одолеет меня соблазнами. А туалет, кстати, в вагоне один; второй, рядом с купе проводников, как водится, «на ремонте»…

В дверь высунулась Вовкина голова.

— Я уже все прочитал…

Мы опять сели рядом. Дама (это была Вовкина тетушка) прилегла укрывшись пледом — носом к стенке. Над нею похрапывал на полке еще один пассажир — молчаливый дядька, похожий на старого бухгалтера. Нам никто не мешал. Мы синхронно проглатывали страницу за страницей и так дошли до середины. Потом поболтали. Оказалось, что Вовка загорел и облупился не на Юге, как я думал сначала, а на подмосковной даче у знакомых. Хозяин дачи — речной капитан, и он предлагал доставить Вовку и тетушку до Казани на своем теплоходе, но это долго, Вовка опоздал бы в школу. Был самый конец августа.

— Значит, вы сходите в Казани? Это же завтра утром, не успеешь дочитать книжку.

— А ты дай мне ее на ночь! Пока будешь спать, я и дочитаю, до утра еще долго.

— Тетушка не позволит…

— Да она сама заснет крепче всех!

Я отдал ему «Страну багровых туч». Вовка забрался наверх. Меня вдруг резко потянуло в сон — то ли от голода, то ли от монотонной тряски, то ли от загустевшего в окне августовского вечера. Я растянулся на нижней полке поверх одеяла (и зачем брал постель, балда!). Уткнулся в казенную подушку с черным клеймом МПС. Приказал себе не думать о еде и провалился в темное дребезжащее пространство…

Проснулся я от грохота. Это сверзился с полки Вовка.

Он сидел на полу, скрючив ноги, трогая макушку и колено. Смотрел на меня виновато. Книжка валялась рядом. Проснувшаяся тетушка охала и назидательно причитала:

— Я же говорила, мальчикам не следует спать на верхних полках.

— Ништяк, — интеллигентно отозвался племянник Вова.

— Не смей говорить глупые слова! Где у тебя болит?

Вовка храбро сказал, что нигде. Он оказался совершенно цел — это выяснилось после осмотра и тетушкиных ощупываний. Пассажир-бухгалтер молча наблюдал сверху за суетой и кавардаком. Кавардак был немалый. Падая, Вовка зацепил столик и обрушил с него все, что там было: сверток с пирожками, тетушкину сумочку, стаканы, салфетки. Разгрохал бутылку с недопитым молоком (и как не изрезался?).

Мы стали наводить порядок. И здесь я совершил поступок, при воспоминании о котором до сих пор дышу виновато, как пойманный в чужом саду пацаненок. Я незаметно от всех ухватил вывалившийся из свертка пирожок и сунул под фуфайку спортивного костюма.

Потом я отнес к мусорному ящику осколки и клочья бумаги и там, в гулком тамбуре, торопливо сжевал благословенный пирожок. Он был, конечно, «слону дробина», но все-таки…

Чтобы не выдать себя смачным облизыванием, сразу не пошел в купе, а встал в коридоре у окна. Вскоре вышел Вовка. Приткнулся рядом, надавил мой бок локтем, словно требовал подвинуться, хотя места было — целый вагон. Я, и правда, подвинулся, а он протянул мне в ладонях салфетку с двумя пирожками, вареным яйцом и разрезанным посоленным огурцом.

— Ешь. Ты ведь не поужинал, а сейчас вагон-ресторан закрыт…

Было три часа ночи.

Я не стал теперь деликатничать. Разом запихал в рот полпирожка и пол-огурца. И сквозь шумное жевание, сказал Вовке, что у него благородная рыцарская душа и добрейшее сердце.

— Ага, — скромно согласился он и хихикнул. А мне вдруг стало понятно: Вовка отлично видел, как я увел пирожок. Но неловкости я не испытал, как не испытал бы ее перед братом Олежкой.

— А с книгой-то как? Дочитал?

Он опять сказал «ага». И добавил:

— Ух и замечательная. Только конец маленько печальный…

— Ты не рассказывай, а то будет не интересно…

И мы пошли спать.

Утро было серое и неуютное. Перед Казанью тетушка заставила Вовку обрядиться в обвисший, похожий на сизое вязаное платьице свитер. А еще он насадил на вихры серый беретик — такие совсем недавно были придуманы Минпросом вместе с новой школьной формой. Надел рюкзачок, взял пухлый баул. Я вынес на платформу увесистый тетушкин чемодан.

Мы попрощались коротко, даже суховато (может, она знала про пирожок?). Потом я вернулся в вагонный коридор и привычно встал у окна. Вовка и тетушка шли вдоль вагона. Вовка вдруг остановился, глянул на меня снизу вверх и помахал у плеча ладонью. Я тоже помахал. Тетушка что-то досадливо сказала племяннику. Наверно, чтобы не стоял в луже. Но он все равно стоял своими стоптанными сандалетками посреди водяного зеркальца, оставшегося от ночного дождика. И смотрел без улыбки. Наверно, ему стало немного грустно (мне тоже). Чтобы отогнать грусть, он дурашливо отдал честь — вскинул прямые пальцы к берету. Потом по-строевому повернулся направо и твердо зашагал коричневыми журавлиными ногами прочь от всполошившейся тети. От сандалий потянулась за ним цепочка отчетливых следов…

Я еще раз (мысленно) помахал Вовке вслед. И с этой минуты у меня началась полоса удач.

Вернувшись в купе (где по-прежнему посапывал во сне «бухгалтер»), я полез в свой чемодан за бритвой и там, под нестиранными рубахами обнаружил сложенные вчетверо пятерку и рубль. Потом после завтрака из кефира и булок я три часа читал «Страну багровых туч». Читал и видел все, что там происходит (вот оно, великое мастерство Стругацких, отличие их от множества других авторов). Причем видел это я не только своими, но будто бы и Вовкиными глазами, потому что порой казалось, что он, как вчера, дышит рядом.

Но он-то прочитал книжку раньше, а я теперь шел как бы следом за ним.

Подумав про это «следом», я вспомнил четкие следы Вовкиных сандалий на сером асфальте и понял, что в памяти у меня они отпечатались навсегда.

Так и случилось. Великое число людей потом встречал я в жизни, в том числе и всяких знаменитых, но память о многих стерлась начисто, а вот случайного попутчика Вовку запомнил навсегда… Хотя почему случайного? Потому что никогда больше не встретились? Но зато именно его я видел перед собой, когда писал свою первую фантастическую повесть о мальчике Наале, который отчаянно ждет из космоса брата.

Путь к этой повести-малютке был не прост. Сначала я написал на ту же тему трагический рассказ «Имени погибших», ехидно отрецензированный в университетской стенной прессе. А еще раньше сделал множество набросков. И первые строчки — поскольку отчаянно захотелось сочинить что-то фантастическое, как только что прочитанная книга — я набросал в общей тетради еще там, в вагоне.

Я понимал, что никогда не сумею писать с той же достоверностью, что Стругацкие, но и не писать не мог. Так что спасибо замечательным братьям, они ощутимо подтолкнули меня к тому, чтобы стать автором-фантастом. Они и лохматый читатель Вовка. С его цепочкой следов, пересекающей казанскую платформу… и пространства Вселенной.

* * *

Здесь я вспоминаю про сон, который не раз видел, когда мне было шесть-семь лет. Когда успокаивалась ревматическая боль в пальцах, и я, сунув распухшие руки под подушку, затихал в кровати, укрытый поверх одеяла маминым полушубком.

Снилось космическое пространство. Черное, глубокое, но не холодное и не страшное. Наоборот, доброе. Звезды в нем были теплыми и пушистыми (иногда они касались моих щек). Посреди пространства висела гладкая, пахнувшая лаком и краской планета. Не настоящая, а, видимо, Громадный, снятый с подставки глобус. И я с легким замиранием души топал по глобусу-планете, а она медленно поворачивалась у меня под ногами. Краска на твердой поверхности, кажется, не совсем высохла и слегка прилипала к подошвам новеньких сандалий. Эти легонькие сандалики были признаком наступившего лета. И пушистая ночь вокруг тоже была теплой, как лето. И летним был запах влажных от недавнего дождика тополей…

Боже мой, какая радость, что разом кончилась, провалилась в прошлое бесконечная, полная безнадежного холода и ревматической боли зима!

И я, счастливый, топал и топал по глобусу-великану, а за спиной — ласково и уверенно, не исчезая, — светило желтое окно моего дома…

Этот сон я потом вставил в повесть «В семь взойдет Юпитер». Там, в таком же сне, мальчик Виталька топает по исполинскому глобусу, ожидая, когда навстречу поднимется яркая планета в компании искрящихся спутников. Но повесть я не дописал. Решил, что не получается…

Ох, сколько же их было у меня — недописанных, порванных, сожженных повестей и рассказов. Все казалось, что «не то», «не так», «никому это не надо». Теперь чувствую себя преступником — виноватым перед теми ребятишками, о которых начал рассказывать в тех растерзанных на клочки своих опусах, не пустил их к людям. Может быть, эти вещи были и не хуже тех, что потом оказались напечатанными. Рассказ «Деревянный кинжал» о путешествии в свое собственное прошлое, повесть «Гнездо Нептуна» о дружбе пацана с приморской метеостанции и уставшего от жизни космонавта, даже трилогия «Путь легионеров» о связи древних цивилизаций и космоса… Ох уж эта юношеская нетерпимость к самому себе! Впрочем, лучше она, чем охапки рукописей с громоздкими сюжетами и корявым языком…

Надо признаться, что и повесть «Я иду встречать брата» едва не постигла та же участь — корзина. Хорошо, что первые читатели — мама, братишка Олег, собратья-журналисты «Вечернего Свердловска», где я в ту пору только начал работать после защиты диплома, — все сказали: «Не вздумай выбрасывать, надо печатать».

И через год мое первое фантастическое сочинение напечатал «Уральский следопыт». А следом — издательство «Молодая гвардия», в сборнике «Фантастика, 1963 год».

В том же сборнике, как раз перед моей повестью, оказался рассказ Стругацких «О странствующих и путешествующих» (вернее, отрывок из новой книги).

И вот любопытный эпизод. В ту пору я уже работал в редакции «Следопыта», приехал по каким-то делам в Москву и, по поручению редакции, созвонился с Аркадием Натановичем, чтобы встретиться и договориться о сотрудничестве братьев с журналом. Условились встретиться в издательстве «Молодая гвардия» на Сущевской. Я пришел минута в минуту, но в приемной сказали, что Стругацкий на совещании у редактора и «будет через полчаса».

Полчаса прошли, потом еще минут пятнадцать. Я начал закипать, поскольку полагал (и полагаю сейчас, при всем неизменном уважении к Аркадию Натановичу), что, ежели человек назначил встречу, то должен на оную явиться неукоснительно. По прошествии еще десяти минут я на листе, выдранном из фирменного «следопытского» блокнота, начертал краткое послание, где говорилось, что, если товарищи Стругацкие не оставили намерений вступить в контакт со славным уральским журналом, то Аркадию Натановичу хорошо бы прямо сейчас выйти в приемную, поскольку представитель данного журнала спешит на поезд (это была правда).

Записку я отослал в кабинет с секретаршей, и Аркадий Натанович — еще молодой, подтянутый, энергично блестящий очками — тут же возник перед посланцем «Уральского следопыта». Кратких извинений было достаточно, чтобы мое раздражение уступило место прежнему преклонению перед автором (одним из авторов) «Страны багровых туч». Я почтительно изложил суть дела, получил обещание всяческих творческих контактов и новых рукописей и в конце беседы между прочим заметил:

— Только что с удовольствием прочитал в «Фантастике» ваш рассказ. Кстати, он напечатан рядом с моей повестью…

— А… да-да, — сказал он, рассеянно пожимая мне руку. И устремился в кабинет, навстречу новым литературным проектам и растущей славе. Видимо, «брат Стругацкий» моего «Брата» тогда не читал. Огорченный этим пониманием, я в свою очередь устремился на Казанский вокзал, на котором три года назад, сел в поезд, где встретился со светлоголовым читателем Вовкой, прототипом героя своей маленькой повести.

Кстати, сотрудничества у Аркадия Натановича и Бориса Натановича со «Следопытом» в те годы не получилось. Надо прямо сказать, журнал тогда очень осторожничал с публикациями, а в повестях братьев Стругацких уже и в те времена при желании можно было усмотреть «всякое»…

Жаль, что наш разговор в «Молодой гвардии» получился таким скомканным. Будь он подольше, посвободнее, я, может быть, рассказал бы вагонную историю с пирожками и с книжкой, прочитанной вдвоем с пацаном-попутчиком. И, возможно, уже тогда началось бы наше знакомство. Но встреча была такой короткой, что считать ее началом знакомства никак нельзя. Судя по всему, Аркадий Натанович в тот раз и не запомнил меня. Поэтому я и написал в начале, что познакомились мы в восемьдесят первом, на «Аэлите».

…Хотя сейчас меня гложет подозрение. Вернее, подозрение-воспоминание. Уж не изложил ли я тогда, на редакционном празднике (поддавши перед этим), Аркадию Натановичу историю первой встречи. С соответствующими комментариями. «Подумаешь, классик! Человек приехал с Урала, торчит целый час в приемной, а он, видите ли, заседает и не может выйти…» И не услышал ли ответа в той же тональности? И не это ли привело к толканию животами (о котором потом мы не раз вспоминали со смехом)… Теперь уже не вспомнить подробно, не уточнить.

* * *

Писать воспоминания — грустное занятие. Часто приходится рассказывать о тех, кого уже нет. Вернее, они есть, но в таких отдаленных пространствах, что не дозовешься.

Теперь я иногда перебираю книги с автографами Аркадия Натановича, вспоминаю наши нечастые встречи, разговоры по телефону. В том числе и тот, когда я с горьким смехом рассказал ему, как меня причислили к семейству Стругацких.

Дело вот в чем. Кто у нас в стране, в суете нашей повседневной жизни, главные люди? Вахтеры, контролеры, крикливые уборщицы со швабрами, милиционеры, неприступные продавщицы, кассиры, каменные девицы в домоуправлениях… Все те, кто определяет мелочные условия нашего бытия. Было время, когда контролеры у нас особенно распоясались. Хватали вышедших из трамваев пассажиров в двадцати шагах от остановки и требовали билеты. А ведь кто-то уже выбросил, кто-то сунул глубоко в карман. Скандалы случались один за другим. Однажды ухватили два таких парня и меня. Я сказал, естественно, что билеты надо проверять в трамвае, а не на улице. Ну и конечно, скандал, ругачка, держат, здоровые такие, не пускают. А билет, кстати, у меня был, но они мстительно заявили, что «не тот, не такой».

Я сказал «идем в милицию», но дежурный старшина в отделении у почтамта (этакое воплощенное презрение к мелким проблемам и мелким людишкам) не стал разбираться. А эти двое опять держат. А если дашь одному по уху, милиция тут же очнется от безучастности. Пришлось распечатать пачку трехрублевых-бумажек, только что полученную на почте и отдать одну этим «блюстителям».

— Небось гонорар получил, писатель? — злорадно поинтересовался главный.

— Получил. И еще получу, в газете.

Статью о вымогателях я написал в тот же вечер, и ее без промедления напечатала наша «Вечерка». Эта публикация имела некоторый резонанс у читателей. Но на положение дел, конечно, не повлияла. Мало того, через несколько месяцев контролеры ухватили меня на той же остановке и главным у них был мой старый знакомый (фамилию его точно не помню: не то Перчаткин, не то Брусчатов). Билет я опять показывать не стал. Из принципа.

— Писатель! — ликовал «Перчаткин». — Ребята, он про меня в газете писал! Вот не думал, что так прославлюсь! Ох, когда я работал в райотделе, мы с такими знаете, что делали?

Я знал, что иногда делают с «такими» в райотделах, но все же приготовился попасть именно туда (руки уже чесались) или в больницу, поскольку «ребят» было человек пять. Гоготали, тянули лапы, дергали за куртку. О, эта радость всевластия над попавшим в «крутые» лапы интеллигентом!.. Ну что же, хотя бы одному успею вмазать от души. В конце концов, имею право на самооборону!

— Да ну его, — вдруг отступил «Перчаткин» (может, что-то почуял?).

— Пусть идет. Я знаю, он книжки про фантастику пишет, это… Стругацкий!

И я пошел, отодвинув одного плечом, а они гоготали, свистели и орали вслед, приводя в недоумение всех, стоявших на остановке:

— Стругацкий! Стругацкий!..

Дома меня стало буквально колотить (не помогли даже полстакана коньяка). И чтобы снять «психоз», я взял да и позвонил Аркадию Натановичу. Рассказал, кто и как причислил меня к его родственникам.

— Слушай, — глуховато сказал он, — ты ведь обязательно будешь писать об этом, верно? Напиши и от меня, что они……… (там не было нецензурных слов, но выражения такие эмоциональные, что лучше не приводить).

Эти слова и многоточия я с удовольствием вставил в открытое письмо, которое начинал словами: «Гражданин начальник Трамвайно-троллейбусного управления…» Письмо отнес в газету «Уральский рабочий».

Газете, видимо, не хотелось ссориться с «гражданином начальником» (времена еще были советские), она мариновала мой материал около месяца. А когда, перед публикацией, я пришел в редакцию и увидел, как причесали мое письмо (в начале которого теперь стояло «Уважаемый»), то просто забрал бумаги. Так широкая общественность и не узнала, что я какое-то время был Стругацким…

Недавно прочитал, что в 2000-м году указом мэра контролерам в городе Екатеринбурге наконец запрещено хватать людей на улицах. Но Аркадий Натанович, который всей душою ненавидел властолюбивых хамов и держиморд, уже не услышит об этом…

(Продолжение следует).

«Если». 2001 № 01 КУРСОР.

«Зиланткон-2000».

Десятый Международный Фестиваль любителей фантастики и ролевых игр состоялся, как всегда, с 4 по 7 ноября в Казани. На этот раз в столицу Татарстана съехалось рекордное количество участников — тысяча триста человек из ста городов России и Ближнего Зарубежья. В основном прибыли представители ролевого движения, однако и литературная фантастика была представлена довольно широко. В работе фестиваля участвовали писатели Святослав Логинов, Далия Трускиновская, Владимир Васильев, Наталья Резанова, Юлий Буркин, Алексей Свиридов, Андрей Мартьянов. 4 ноября состоялось ежегодное вручение литературных премий лучшим авторам в жанрах научной фантастики и фэнтези.

Премию «Большой Зилант» получила Далия Трускиновская (Рига) за роман «Шайтан-звезда» и повесть «Сказка о каменном талисмане».

Лауреатами премий «Малый Зилант» стали Р. Гисматуллин (Казань) за цикл критический статей и докладов о творчестве фантастов и Н. Зинатуллина (Казань) за цикл фантастических рисунков.

В рамках конвента проходили литературный и фантастоведческий семинары, семинар молодых авторов, множество ролевых мероприятий, костюмированный бал, рыцарские турниры и концерты.

Возвращение Конана.

На большой экран планирует осуществить режиссер Джон Милиус. В 1982 году Милиус вместе с Оливером Стоуном снял первый полнометражный фильм-экранизацию известной саги «Конан-варвар». Здесь в одной из первых своих ролей снялся Арнольд Шварценеггер и прозвучала музыка Бэзила Полидориса. Однако после провала сиквела Ричарда Флейшера «Конан-разрушитель» (1984) продюсеры большого кино отказались от дальнейших экранизаций, отдав пальму первенства телесериалам… Милиус, написавший сценарий, уже обратился к Шварценеггеру с предложением принять участие в съемках, однако актер сомневается, сможет ли уделить внимание продолжению проекта, давшего ему «путевку в жизнь».

«Дом будущего».

— так назывался семинар, проходивший с 3 по 5 ноября в Москве. В семинаре приняли участие писатели-фантасты Александр Громов, Сергей Лукьяненко, Эдуард Геворкян, Андрей Саломатов, представители «Если» и «Книжного обозрения». Организаторы семинара — корпорация ICS, занимающаяся электронным оснащением строящихся зданий, и ее журнал «Четвертое измерение» — обратились к фантастам за свежими идеями, чтобы при помощи «мозгового штурма» оценить перспективы и возможные проблемы, связанные с проектированием «интеллектуальных домов». Заметим, что это первый случай, когда крупные бизнес-структуры обращаются к фантастам за идеями.

Маргарет Этвуд,

Известная канадская писательница-фантаст стала обладателем «Букера», престижнейшей премии в области англоязычной литературы, за свой нефантастический роман «Слепой убийца» (хотя в романе один из персонажей — писатель-фантаст). Отрадно, что жюри британского «Букера» не испытывает такого пренебрежения к фантастам, которое свойственно российскому филиалу премии.

«Мир-кольцо»,

Классический НФ-роман Ларри Нивена (1970), завоевавший одновременно «Хьюго» и «Небьюлу», готовится обрести киновоплощение. В романе описывается экспедиция на искусственное сооружение — ленту диаметром в сотни миллионов километров, кольцом опоясывающую звезду. За постановку взялся знаменитый Фил Типпет, семь раз номинировавшийся на «Оскар» за лучшие визуальные эффекты и дважды получавший высшую награду Киноакадемии в этой категории за «Звездные войны» и «Парк юрского периода». Это режиссерский дебют Типпета, и создатель обещает зрителям неповторимое зрелище. Что вполне возможно — ведь такой фильм без хороших спецэффектов не снимешь.

Объявлены лауреаты.

World Fantasy Awards, премий за лучшие произведения в жанре фэнтези, вышедшие в 1999 году. Вручение премий состоялось во время Всемирной конвенции по фэнтези, проходившей в конце октября в Корпус Кристи, штат Техас. Лауреатами стали: роман «Траксас» Мартина Скотта, повести «Трансформация Мартина Лэйка» Джеффа Вандермейера и «Небесные глаза» Лоурел Винтер, рассказ «Разрубающая» Иэна Маклеода, антология «Серебряная береза, кровавая луна» Элен Дэтлоу. Лучшим художником был назван Джейсон Ван Холландер.

In memoriam.

6 ноября в своем доме в Плано, штат Техас, в возрасте 92 лет скончался один из самых знаменитых американских авторов «Золотого века» Спрэг де Камп. За полвека творческой деятельности Спрэг де Камп выпустил в свет более 120 книг и несколько сотен рассказов в жанрах НФ и фэнтези, а также множество документально-исторических и научных работ. В течение жизни де Камп неоднократно становился лауреатом практически всех высших премий в области англоязычной фантастики. Читатели «Если» познакомились с одним из лучших романов автора «Да не опустится тьма» («Если» №  3, 1992) и несколькими рассказами. Похоронен де Камп рядом со своей женой и соавтором Кэтрин, скончавшейся в мае этого года. Они прожили вместе более 60 лет и умерли в один год.

7 ноября на 83-м году жизни скончался замечательный поэт, сказочник и переводчик Борис Владимирович Заходер (1918–2000). На его сказках, стихах, переводах и пересказах самых знаменитых произведений зарубежной детской классики выросло не одно поколение детей. Перу Заходера принадлежат сборники стихов «На задней парте» (1958), «Школа для птенцов» (1970), «Моя Вообразилия» (1980), книги сказок «Мартышкино завтра» (1956), «Русачок» (1967), «Добрый носорог» (1977) и, конечно, неоднократно переиздававшиеся пересказы сказок Алана Александра Милна «Винни-Пух и все-все-все» и Льюиса Кэрролла «Алиса в Стране Чудес».

11 ноября на 72-м году жизни после продолжительной болезни скончался известный российский журналист, драматург и писатель Валерий Аграновский. Автор пьесы «Остановите Малахова», повестей «Взятие сто четвертого», «Белая линия», «Профессия: иностранец», он был хорошо знаком любителям фантастики как один из авторов, выступавших под псевдонимом П. Багряк (кроме Аграновского в группу входили Дмитрий Биленкин, Ярослав Голованов, Владимир Губарев, Виктор Комаров и художник Павел Бунин). Перу П. Багряка принадлежат популярные в 70–80 годах фантастико-детективные романы «Пять президентов», «Синие люди», «Фирма приключений».

Агентство F-Пресс.

«Если». 2001 № 01 PERSONALIA.

КАГАН, Джанет.

(KAGAN, Janet Megson).

Американская писательница Джанет Мегсон Каган родилась в 1946 году и дебютировала в фантастике романом по мотивам киносериала «Звездный путь» — «Песня Ухуры» (1985). Затем последовал самостоятельный роман «Адский парк» (1988), после чего Каган переключилась на рассказы и повести. Лучшие новеллы составили авторский сборник — «Мирабиль» (1991); ряд ее рассказов был назван читателями журнала «Analog» лучшими произведениями года, а один — «Революция щелкунчиков» (1991) — принес писательнице премию «Хьюго». Каган также выступала в роли критика: в частности, рецензировала научную фантастику в журнале «The New York Review of Science Fiction».

КАДИГАН, Пат.

(См. биобиблиографическую справку в «Если» №  4, 2000 г.).

Когда Пат Кадиган, работающую в жанре киберпанка, в сетевом интервью спросили, почему она изображает мир будущего столь жестоким, Кадиган ответила просто:

«Потому что он и будет таковым — если экстраполировать его из известного нам всем настоящего. Это не авторы киберпанка агрессивны — это действительность, которую они видят, агрессивна по отношению к человеку. Я не знаю, хорошо это или плохо (не был бы человек агрессивен, предприимчив, конкурентоспособен, — он и по сей день отсиживался бы в пещерах), но это, на наш взгляд, объективная оценка сегодняшней ситуации. Представить себе какой-то совершенно иной мир — значит, написать утопию, а этот жанр, по моему глубокому убеждению, остался в прошлом».

КУПРИЯНОВ Сергей Александрович.

(См. биобиблиографическую справку в «Если» №  6, 1999 г.).

Корр.: Со времени вашей последней встречи с читателями «Если» вы выпустили несколько книг: «Паук: бесшумная смерть» (1999), «Дело для настоящего мужчины» (2000), «Горяченькое наследство» (2000). И все это — детективы. Почему вы так редко заглядываете в фантастику? Разлюбили?

С. Куприянов: Наоборот, стал относиться к жанру с большей ответственностью. Для создания фантастических произведений нужно особое настроение. К тому же фантастический сюжет не придумывается, а изобретается, почти рождается. И наконец: из-за особой любви к фантастике оставляю работу в этом жанре «на десерт».

МАКИНТАЙР, Ф. Гвинплейн.

(McINTYRE, F. Gwynplaine).

Родом Макинтайр из Австралии и дебютировал в научной фантастике рассказом «Микадо Донован, или Я, кажется, немного возбужден!» (1986). Он опубликовал еще ряд рассказов в жанрах science fiction и horror, выступал с критическими материалами. В настоящее время Макинтайр заканчивает научно-фантастический роман, который он начал писать в соавторстве с Авраамом Дэвидсоном незадолго до смерти известного фантаста.

МАККЕНА, Бриджит.

(McKENNA, Bridget).

Американская писательница Бриджит Маккена родилась в 1966 году. Ее дебютом в научной фантастике стал рассказ «Все эти милые лошади» (1989). С тех пор Маккена опубликовала более десятка рассказов, среди которых выделяется «Славный песик» (1993), номинированный на премии «Хьюго», «Небьюла». Маккена — автор романа «Смертельное пробуждение» (1993) из «межавторской» серии.

РАШ, Кристин Кэтрин.

(RUSGH, Kristine Kathryn).

Прозаик и редактор Кристин Кэтрин Раш родилась в 1960 году. Первое опубликованное произведение — рассказ «Пою» (1987). В 1990 году ей была присуждена Премия имени Джона Кэмпбелла как самому многообещающему молодому автору (позже писательница была удостоена еще и Всемирной премии фэнтези). На сегодняшний день Раш, с одинаковым успехом работавшая в жанрах «твердой» НФ и фэнтези, опубликовала более 70 рассказов и повестей в журналах и антологиях, а также 16 «серийных» романов (по мотивам киносериала «Звездный путь», фильмов «Чужие», «Бездна», а также нескольких сериалов в жанре фэнтези) и более десятка внесерийных— «Галерея его снов» и «Белые туманы власти» (оба — 1991), «Предатели» (1993), «Инопланетные влияния» и «Грехи крови» (оба— 1994), «Ангел Гитлера» (1998) и другие.

Многие произведения Раш написаны в соавторстве с мужем, Дином Уэсли Смитом, с которым она также редактировала журнал «Pulphouse: The Hardback Magazine» и издала справочный сборник «Ассоциация американских писателей-фантастов: руководство для профессиональных писателей» (1990). В 1991–1997 годах Раш возглавляла один из ведущих американских журналов фантастики — «The Magazine of Fantasy and Science Fiction», за что в 1994 году получила премию «Хьюго» в номинации «лучший редактор».

САЙМАК, Клиффорд.

(См. биобиблиографическую справку в «Если» №  8, 1993 г.).

В авторском комментарии ко второму тому сборника «Современные писатели-фантасты» (1978) Клиффорд Саймак писал:

«Действие многих моих произведений протекает в городе Милвилл, который критики склонны рассматривать как вымышленный: такой вот собирательный образ провинциального городка… Но это не так: я родился во вполне реальном городе Милвилле, расположенном на юго-западе штата Висконсин. Ферма деда, где прошло мое детство, стояла на самом краю высокого обрыва, откуда было видно место слияния двух больших рек — Висконсин и Миссисипи. А городок располагался по обеим сторонам дороги, проложенной в глубокой лощине, каких немало в этой холмистой местности. В последний раз, когда я видел Милвилл, он состоял из бензоколонки, старомодной лавки, где продавалась всякая всячина, церкви, школы и нескольких жилых домов — вот вам и весь город. Сомневаюсь, что и сегодня там домов больше, чем во времена моего детства… И все же те места были прекрасны, в них можно было влюбиться — и я сохранил эту любовь на всю жизнь… Мог ли я описывать в своих романах и рассказах что-либо еще, кроме моего Милвилла?».

ЭФФИНДЖЕР, Джордж Алек.

(См. биобиблиографическую справку в «Если» №  8, 1995 г.).

«Эффинджер мастерски умеет «завести» читателя, внушить тому мысль о наличии какого-то второго дна, особой изощренной логики, которая немедленно откроется, стоит лишь слегка перетасовать предложенный узор из образов, ситуаций и сюжетных ходов. А если даже этого не произойдет, то читателю не остается ничего другого, кроме как предложить свое собственное объяснение прочитанному — в своем стремлении заставить читателя думать Эффинджер безжалостен. Один из его героев так описывает сущность литературного труда: «Всегда остается шанс, что новый фрагмент неожиданно и загадочным образом соединится с двумя написанными ранее, после чего объединяющая их схема станет самоочевидной. Но не сегодня. Сегодня это пока еще фрагмент головоломки, которому предстоит найти свое место. И это будет продолжаться долго и не перестанет возбуждать. Публика будет удовлетворена — в отличие от академических критиков». Сказанное в полной мере относится к самому Эффинджеру».

Критик Хэйзел Пирс. «Писатели-фантасты XX века».

Подготовил Михаил Андреев.
«Если». 2001 № 01 «Если». 2001 № 01 «Если». 2001 № 01

Примечания.

1.

Малораспространенный вид американской мебели. (Здесь и далее прим. перев.).

2.

Американское название дешевой, калорийной, но неполноценной пищи, как правило, консервов.

3.

Официальный праздник США, отмечаемый 15 января.

4.

День Независимости, основной государственный праздник США, традиционно отмечается фейерверками.

5.

Самый старый район Нового Орлеана, с которого началось строительство города в 1718 г. (Здесь и далее прим. перев.).

6.

Известнейшая компания США, до 1993 г. занимавшаяся торговлей по почте и выпускавшая «каталоги Сирса».

7.

Ежегодный матч двух лучших студенческих футбольных команд в г. Пасадина, Калифорния.

8.

Grimе (англ.) — грязь, сажа. (прим. перев.).

9.

Счет в банке, па котором блокируются средства за покупку товара в качестве гарантии завершения товарообменной операции. (Здесь и далее прим. перев.).

10.

Американская летчица, поставившая в 20 — 30-х годах несколько рекордов и пропавшая без вести в южной части Тихого океана при попытке совершить в одиночку кругосветный перелет. (Здесь и далее прим. перев.).

11.

Убийство Авраама Линкольна.

12.

В журнальном варианте («Если» №  3, 1999 г.) повесть печаталась под заголовком «Трава для астероидов». (Прим. ред.).

Оглавление.

«Если». 2001 № 01. «ЕСЛИ», 2001 №  01. Джанет Каган. РЕВОЛЮЦИЯ ЩЕЛКУНЧИКОВ. * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * Джордж Эффинджер. ПРИВИЛЕГИРОВАННОЕ ЛИЦО. Евгений Лукин. ТИПА ДЕКРЕТ ОБ ОТМЕНЕ ОПРЕДЕЛЕННОСТИ. ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА ЧРЕЗВЫЧАЙНОГО ПЛЕНУМА. ЦК ПАРТИИ. НАЦИОНАЛ-ЛИНГВИСТОВ. ФАКТЫ. Верхом на световом луче. Как избавиться от наведенной радиации? Пат Кадиган. ВСТРЕЧА. ВИДЕОДРОМ. НАСЛЕДНИКИ ХОКУСАЯ. РОБОТ ИДЕТ НА ВОЙНУ. МОГУЧИЕ АТОМЫ ЖАНРА. (Окончание следует). ОПЕРАЦИЯ ПО ЗАХВАТУ. РЕЦЕНЗИИ. ОСЛЕПЛЕННЫЙ. (BEDAZZLED). ________________________________________________________________________ МАЛЕНЬКИЙ НИККИ. (LITTLE NICKY). ________________________________________________________________________ КРАСНАЯ ПЛАНЕТА. (RED PLANET). ________________________________________________________________________ ЛИДЕРЫ 2000. Сергей Куприянов. ПЛЯЖИ ПАРФИИ. * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * Бриджит Маккена. ДЫРА В СТЕНЕ. * * * Клиффорд Саймак. ЛЮБИТЕЛЬ ФАНТАСТИКИ. * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * Кристин Кэтрин Раш. МАСТЕР ВОЗВРАЩЕНИЙ. Глава 1. Глава 2. Глава 3. Глава 4. Глава 5. Глава 6. Глава 7. Глава 8. Глава 9. Глава 10. Глава 11. Глава 12. Ф. Гвинплейн Макинтайр. ВЗРЫВНОЕ ДЕЛЬЦЕ. Александр ГРОМОВ: «ПЛОХАЯ ФАНТАСТИКА — ЭТО СКУЧНАЯ ФАНТАСТИКА». АЭЛИТА ПО-ФРАНЦУЗСКИ. Дмитрий Володихин. СИНДРОМ ДИСКЕТЫ. ПЕРВАЯ ЛАСТОЧКА. Рецензии. ________________________________________________________________________ ________________________________________________________________________ ________________________________________________________________________ ________________________________________________________________________ ________________________________________________________________________ ________________________________________________________________________ НАЙТИ СВОЕ НЕБО. Владислав КРАПИВИН. СЛЕД РЕБЯЧЬИХ САНДАЛИЙ. * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * (Продолжение следует). КУРСОР. PERSONALIA. КАГАН, Джанет. (KAGAN, Janet Megson). КАДИГАН, Пат. КУПРИЯНОВ Сергей Александрович. МАКИНТАЙР, Ф. Гвинплейн. (McINTYRE, F. Gwynplaine). МАККЕНА, Бриджит. (McKENNA, Bridget). РАШ, Кристин Кэтрин. (RUSGH, Kristine Kathryn). САЙМАК, Клиффорд. ЭФФИНДЖЕР, Джордж Алек. Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12.