«Если». 2002 № 01.

Журнал «Если» 2002 №  1.

Айзек Азимов. Взгляд назад.

Если Эммануэль Рубин и знал, как рассуждать без назидательности, то умело это знание скрывал. — Когда пишешь рассказ, — вещал он, — то первым делом нужно придумать окончание. Конец рассказа есть окончание лишь для читателя. Для писателя же это самое начало. И если ты во время работы не будешь каждую минуту совершенно точно знать, куда именно движешься, то не попадешь никуда — или куда угодно.

Юный гость Томаса Трамбуля, приглашенный на этот ежемесячный банкет «Черных вдовцов», не сводил с Рубина глаз, зачарованно следя за подергиванием его клочковатой седой бороденки и поблескиванием толстых очков, и обоими ушами впитывал его уверенный и раскатистый голос.

Гость же являл собой молодого человека чуть старше двадцати, весьма худого, высоколобого, но с маленьким подбородком. Его одежда почти сияла чистотой, словно он ради столь знаменательного события разорился на новенький костюм. Звали его Милтон Питерборо.

— Означает ли это, что сперва нужно написать план рассказа, мистер Рубин? — спросил он с легкой дрожью в голосе.

— Нет! Написать-то ты можешь, если хочешь, но я этого никогда не делаю. Совсем не обязательно знать точно, какой дорогой ты пойдешь. Нужно знать лишь конечный пункт, вот и все. Как только он станет известен, то туда приведет любая дорога. Работая, нужно постоянно смотреть из конечной точки назад, именно этот взгляд и будет тебя направлять.

Марио Гонзало, который все это время быстро и ловко рисовал карикатуру на гостя, изобразив его глаза необыкновенно большими и придав им выражение детской невинности, заметил:

— Да брось, Мэнни. Такие трюки с сюжетом еще могут сойти для твоих дешевых детективчиков, но истинный писатель имеет дело с характерами, так ведь? Он создает людей, те ведут себя в соответствии со своими характерами, именно это и направляет сюжет, иногда удивляя даже самого автора.

Рубин медленно повернулся и изрек:

— Если ты говоришь о длинных бесхребетных романах, Марио, — при условии, что ты вообще хоть что-то имел в виду, — то мастеровитый автор вполне способен доковылять до конца подобной тягомотины и выдать более или менее приемлемый текст. Но книжонку типа «сам не знаю, куда иду» распознать можно всегда. Даже если простить аморфность ради каких-либо достоинств книги, тем не менее приходится прощать, а это напрягает читателя и является недостатком. С другой стороны, рассказ с лихо закрученным сюжетом, в котором все идеально притерто друг к другу, есть благороднейший литературный продукт. Он может оказаться плохим, но никогда не потребует что-либо прощать. Взгляд назад…

Сидящий на другом конце комнаты Джеффри Авалон обреченно взглянул на Рубина и заметил:

— По-моему, ты совершил ошибку, Том, с самого начала сообщив Мэнни, что сей молодой человек — начинающий писатель. И теперь Мэнни сел на своего любимого заезженного конька — на этой кляче он может плестись бесконечно. — Авалон помешал пальцем лед в своем стакане и угрожающе свел черные брови.

— Вообще-то, — ответил Томас Трамбуль, чье морщинистое лицо обрело в тот вечер несвойственную ему безмятежность, — парнишка сам захотел встретиться с Мэнни. Он восхищается его рассказиками, бог знает почему. Словом, он сын моего друга и весьма приятный юноша, вот я и решил показать ему суровую сторону жизни, приведя сюда.

— Я тоже не прочь иногда пообщаться с молодежью, — заметил Авалон. — Но меня просто трясет, когда я выслушиваю литературные теории Рубина. Генри!

Молчаливый и весьма расторопный официант, обслуживающий все банкеты «Черных вдовцов», мгновенно очутился рядом, причем создалось впечатление, что для этого ему даже не пришлось двигаться.

— Да, сэр?

— Генри, что это за странная суета?

— Обед сегодня подадут из буфета, — пояснил Генри. — Шеф приготовил различные индийские и пакистанские блюда.

— С карри?

— С большим количеством карри, сэр. Такова была просьба мистера Трамбуля.

— Я захотел карри, и сегодня обед оплачиваю я! — взвился Трамбуль под обвиняющим взглядом Авалона.

— А Мэнни не будет такое есть и станет совершенно невыносимым.

Трамбуль пожал плечами.

* * *

Невыносимым Рубин не стал, зато в громких выражениях не стеснялся. Похоже, лишь на Роджера Хэлстеда никак не повлияла рубиновская тирада против всего индийского.

— Хорошая оказалась идея насчет буфета, — сообщил он, вытер губы салфеткой и, блаженно улыбаясь, принялся накладывать себе третью порцию всего подряд.

— Роджер, если ты не перестанешь жевать, то мы начнем избиение младенцев под твое чавканье, — сказал Трамбуль.

— Валяйте, — радостно отозвался Хэлстед. — Я не возражаю.

— Ты об этом еще пожалеешь, только позже, — пообещал Рубин, — когда перец проест тебе желудок насквозь.

— И начнешь заседание ты, — добавил Трамбуль.

— Если вы не будете против того, что я стану говорить с набитым ртом, — предупредил Хэлстед.

— Тогда начинай.

— Чем вы можете оправдать свое существование, Милтон? — прочавкал Хэлстед.

— Ничем, — ответил Питерборо, у которого от неожиданности даже слегка перехватило дыхание. — Быть может, потом, когда я получу диплом…

— Где вы учитесь?

— В Колумбийском университете, химический факультет.

— Химический? — удивился Хэлстед. — А я было решил, что на факультете английской филологии. Я правильно понял за коктейлем, что вы страстно желаете стать писателем?

— Никому не запрещено стремиться стать писателем, — заметил Питерборо.

— Страстно стремиться, — мрачно буркнул Рубин.

— И что вы желаете написать? — спросил Хэлстед.

Питерборо помедлил и с легким вызовом ответил:

— Ну… я всегда был поклонником фантастики. Как минимум, с девяти лет.

— Боже… — пробормотал Рубин, демонстративно закатив глаза.

— Фантастики? — мгновенно переспросил Гонзало. — Это то самое, что пишет твой приятель Айзек Азимов? Верно, Мэнни?

— Он мне не приятель, — огрызнулся Рубин. — Он просто липнет ко мне, одолеваемый восхищением.

— Может, прекратите приватный разговор? — повысил голос Трамбуль. — Продолжай, Роджер.

— Вы уже написали что-либо из фантастики?

— Пытался, хотя пока еще ничего не предлагал издателям. Но собираюсь предложить. Я просто обязан это сделать.

— Почему?

— Я заключил пари.

— Какого рода?

— Ну… понимаете… — беспомощно пробормотал Питерборо, — тут дело довольно сложное… и может вас смутить…

— Против сложностей мы не возражаем, — заметил Хэлстед, — и уж как-нибудь постараемся не смущаться.

— Ну что ж… — начал Питерборо, и на его лице появилось нечто такое, чего на банкетах «Черных вдовцов» не видели уже годами — пунцовый румянец. — Видите ли, есть одна девушка. Я от нее без… короче, она мне нравится, но я, кажется, ей не нравлюсь, хотя она мне все равно нравится. Проблема в том, что она влюбилась в баскетболиста, классического идиота — шесть футов до бровей и ничего выше. Питерборо тряхнул головой и продолжил: — А мне ее впечатлить не чем. Химия ей до лампочки, но она учится на факультете английской филологии, и я показал ей кое-какие из своих рассказов. Она спросила, продал ли я хоть один, и я ответил, что нет. Но потом сказал, что собираюсь написать кое-что и продать этот рассказ, а она рассмеялась.

Мне это не понравилось, и я кое-что придумал. Кажется, Лестер дель Рей…

— Кто? — перебил его Рубин.

— Лестер дель Рей. Он пишет фантастику.

— А-а, еще один из этих? — уточнил Рубин. — Никогда о нем не слышал.

— Что ж, он не Азимов, — признал Питерборо, — но пишет очень даже неплохо. Так вот, начинал он так. Однажды он прочел фантастический рассказ и решил, что тот просто ужарен. И сказал своей девушке: «Черт, да ведь я могу написать гораздо лучше», а она сказала: «Попробуй», и он написал рассказ и продал его. Поэтому, когда моя девушка рассмеялась, я сказал:

— Спорим, я напишу рассказ и продам его?

— Спорим, что не сможешь? — ответила она.

И тогда я ей предложил:

— Ставлю свидание с тобой против пяти долларов. Если я продам рассказ, то ты согласишься пообедать со мной, а потом потанцевать в любой вечер по моему выбору.

И она согласилась. И теперь я просто обязан написать рассказ, потому что она пошла еще дальше: согласилась на свидание, если я напишу рассказ, и он ей понравится, — даже если я его не продам. А это может означать, что я ей нравлюсь больше, чем думаю сам!

Джеймс Дрейк, все это время внимательно слушавший, провел пальцем по щеточке седых усов и уточнил:

— Или же она уверена, что вы не сможете состряпать рассказ.

— Я это сделаю, — упрямо повторил Питерборо.

— Так садись и пиши, — предложил Рубин.

— Есть одна загвоздка. Я могу написать рассказ, и я это знаю. У меня есть хороший сюжет. Я даже знаю окончание и могу воспользоваться «взглядом назад», который вы упоминали, мистер Рубин. Единственное, чего мне не хватает — мотива.

— Мотива? — удивился Рубин. — А мне показалось, что ты хочешь написать фантастический рассказ.

— Да, мистер Рубин, но это будет фантастический детектив, и мне необходим мотив. Я знаю образ действия убийцы и способ убийства, но не знаю, почему он пошел на убийство. Вот я и подумал, что, придя сюда, я смогу обсудить это с вами.

— Что ты сможешь? — переспросил Рубин, поднимая голову.

— Особенно с вами, мистер Рубин! Я читал ваши детективные рассказы — я ведь не только фантастикой увлекаюсь — и считаю вас великим автором. У вас всегда очень здорово описана мотивация. И я подумал, что вы сможете мне помочь.

Рубин тяжело дышал и весьма убедительно производил впечатление, что вот-вот начнет выдыхать пламя. Во время обеда он в основном пробавлялся салатом и рисом, а затем — лишь бы не умереть с голоду — умял две порции вегетарианских котлеток и теперь пребывал в настроении, которое не смогла бы улучшить даже самая утонченная лесть.

— Давай-ка уточним, Джо Колледж, — сказал он. — Ты заключил пари. Ты собираешься завоевать благосклонность девушки, написав рассказ, который ей понравится, и, может быть, даже продав его — и теперь хочешь выиграть пари и обмануть девушку, заставив меня написать этот рассказ за тебя. Я все правильно понял?

— Нет, сэр, — пылко возразил Питерборо, — совершенно не так. Рассказ напишу я. Я лишь хочу, чтобы вы помогли мне с мотивом.

— И, если не считать этого пустяка, ты его напишешь. Может, тебе этот рассказ продиктовать? Тогда ты сможешь его записать. И у тебя получится экземпляр, написанный твоим почерком.

— Это совершенно не то, о чем я просил.

— Именно то, молодой человек, и хватит об этом! Или напиши рассказ сам, или скажи девушке, что не можешь.

Милтон Питерборо беспомощно огляделся.

— Черт побери, Мэнни, ну что ты взъярился? — спросил Трамбуль. — Ты же сам миллион раз говорил, что идеям цена пятачок за пучок в базарный день, а самое трудное — написать. Так дай ты ему идею. Самая сложная работа все равно достанется ему.

— Не дам, — заявил Рубин, откидываясь на спинку кресла и скрещивая на груди руки. — Раз у вас атрофировалось чувство этики — валяйте, дарите ему идеи. Если сможете…

— Ладно, — решил Трамбуль. — Поскольку я сегодня председательствую, то мог бы решить дело самостоятельно, но я все же поставлю его на голосование. Кто за то, чтобы помочь парнишке?

Он поднял руку, его поддержали Гонзалес и Дрейк. Авалон неуверенно кашлянул:

— Пожалуй, я приму сторону Мэнни. Такая помощь попахивает обманом девушки.

— А я, будучи преподавателем, — добавил Хэлстед, — тоже не могу одобрить подсказку на экзамене.

— Голоса разделились поровну, — подытожил Рубин. — Ну и что ты станешь делать, Том?

— Мы еще не все проголосовали, — заметил Трамбуль. — Генри тоже «черный вдовец», и его голос станет решающим. Генри?

Генри помедлил перед ответом.

— Мое положение почетного члена клуба, сэр, вряд ли дает мне право…

— Ты не почетный член клуба, Генри. Ты «черный вдовец». Решай!

— И помни, Генри, — добавил Рубин, — что ты образец честного человека. Стал бы ты обманывать девушку?

— Никакой агитации! — вмешался Трамбуль. — Говори, Генри.

Генри нахмурился, что случалось с ним весьма редко.

— Я никогда не заявлял о своей исключительной честности, но даже если нечто подобное и было, то нынешний случай я вынужден рассматривать как особенный.

— Я удивлен, Генри, — пробормотал Рубин.

— Вероятно, на мое решение повлиял тот факт, — продолжил Генри, — что я не воспринимаю ситуацию как отношения между молодым человеком и девушкой. Скорее, это дуэль между «книжником» и спортсменом. Мы все книжники, и в свое время каждый из нас мог потерять возлюбленную из-за какого-нибудь спортсмена. Хоть мне и стыдно признаться, но со мной такое произошло.

— А со мной — нет, — перебил его Рубин. — И никакой спортсмен… — Он смолк на секунду, что-то вспомнив, и уже другим тоном продолжил: — Впрочем, это к делу не относится. Ладно, раз большинство «за», значит «за». Так о чем твой рассказ, Питерборо?

Питерборо опять покраснел, на лбу заблестели капельки пота.

— Я не стану пересказывать задуманный рассказ, а только суть того, где мне нужна помощь, — сказал он. — Мне нужна лишь самая малость, не более. Я не стал бы рассказывать и это, если бы результат не значил для меня… так много…

— Продолжай, — ободрил его Рубин с неожиданной мягкостью. — И не волнуйся. Мы все понимаем.

— Спасибо. Я вам очень признателен. Итак, есть два персонажа, назовем их Убийца и Жертва. Я уже придумал, как Убийца совершает преступление и как его разоблачают, поэтому об этом не скажу ни слова. И Убийца, и Жертва — страстные любители солнечных затмений.

— И вы тоже, мистер Питерборо? — прервал его Авалон.

— Да, сэр. У меня есть друзья, которые ездят по всему миру наблюдать затмения, даже если оно всего лишь пятипроцентное, но мне такое не по средствам, да и времени нет. Я наблюдаю те затмения, которые могу. И у меня есть телескоп и фотографическое оборудование.

— Отлично! — воскликнул Авалон. — Очень хорошо, что человек разбирается в затмениях, если пишет о них. Попытки же описать то, в чем ты полный невежда, — верный провал.

— А ваша девушка тоже увлекается затмениями? — спросил Гонзало.

— Нет. О чем я весьма сожалею.

— Знаете, — заметил Гонзало, — если она не разделяет ваших интересов, то, может, вам поискать другую?

Питерборо покачал головой:

— Вряд ли из этого что-либо выйдет, мистер Гонзало.

— Разумеется, нет, — подтвердил Трамбуль. — Помолчи, Марио, и не мешай ему говорить.

— Так вот, Убийца и Жертва снимали затмение, и, вопреки всем ожиданиям, у Жертвы — прирожденного неудачника — снимки получились лучше. Убийца, будучи не в силах с этим смириться, решает убить Жертву. С этого места и далее мне все ясно.

— Но в таком случае у тебя есть мотив, — удивился Рубин. — В чем же тогда проблема?

— А в том, что означает «получилось лучше»? Фотография затмения есть фотография затмения. Одни удаются лучше, другие хуже, но если предположить, что оба фотографа достаточно опытны, то разница окажется невелика. Во всяком случае, не столь велика, чтобы из-за этого пойти на убийство.

Рубин пожал плечами:

— Можно построить рассказ таким образом, что даже небольшая разница станет поводом для убийства. Но должен признать, что для этого потребуется рука опытного писателя. Плюнь ты на это затмение. Попробуй что-нибудь другое.

— Не могу. Повод для убийства, орудие убийства и разоблачение убийцы завязаны именно на фотографии и затмениях. Так что им придется остаться.

— А где же здесь фантастика, молодой человек? — негромко спросил Дрейк.

— Я этого не объяснил? Правильно, потому что стараюсь как можно меньше говорить о самом рассказе. Для него мне понадобятся самые совершенные компьютеры и фантастические способы обработки изображений. Один из двух персонажей — я еще не решил, кто именно — будет снимать затмение из стратосферы, с самолета.

— В таком случае, почему не отпустить поводья? — предложил Гонзало. — Если рассказ будет фантастическим… Вот, послушайте, как я его представляю. Убийца и Жертва помешаны на затмениях, и Убийца в этом деле более опытен. Вот пусть он и полетит на самолете и сделает потрясающие снимки, каких еще никто не видывал, с помощью им же изобретенных фотографических штучек. И пусть Жертва, неожиданно для всех, его обставит. Жертва полетит на Луну и сделает фотографии затмения там. Убийца впадает в бешенство, и вот вам результат — труп.

— Фото затмения с Луны? — изумился Рубин.

— Почему бы и нет? — огрызнулся Гонзало. — Люди ведь уже побывали на Луне, так почему бы не отправить туда героя? К тому же на Луне вакуум, верно? Там нет воздуха. Чтобы это знать, не нужно быть ученым. А без воздуха снимки получатся лучше. Более четкими. Правильно, Милтон?

— Да, но…

Рубин не дал юноше договорить.

— Марио, — сказал он, — слушай внимательно. Солнечное затмение происходит тогда, когда Луна оказывается в точности между Землей и Солнцем. Тогда наблюдатели на Земле видят, как Солнце становится темным, потому что его заслоняет непрозрачная Луна. Земля попадает в лунную тень. Так вот, если ты стоишь на Луне, — его голос стал ехидным, — то как, черт подери, ты можешь очутиться в лунной тени?

— Не гони лошадей, Мэнни, — вмешался Авалон. — Затмения бывают разные. Есть и такая штуковина, как лунное затмение, когда Земля оказывается между Солнцем и Луной. В этом случае Луна попадает в тень Земли и становится темной.

У меня такой вариант. Убийца делает замечательные фотографии затмения на Земле, причем Луна движется перед Солнцем. У него есть суперсовременное оборудование, которое он сам же и изобрел, поэтому никто даже в принципе не смог бы сделать лучшие фотографии Луны, заслонившей Солнце. Однако Жертве удается его обставить, потому что он сделал еще более впечатляющие фото затмения с Луны, где, как сказал Марио, нет воздуха — но при этом перед Солнцем перемещалась Земля.

— Это далеко не одно и то же, — пробормотал Питерборо.

— Разумеется, — подтвердил Хэлстед. Он отодвинул в сторону свою чашку с кофе и теперь делал быстрые расчеты. — Если смотреть с Земли, то Луна и Солнце имеют одинаковый видимый диаметр. Это, разумеется, чистое совпадение, поскольку никакой астрономической необходимости в этом нет. Более того, миллионы лет назад Луна была ближе и казалась крупнее, а еще через миллионы лет Луна будет… словом, неважно. Факт в том, что Земля крупнее Луны, а с Луны мы видим Землю на том же расстоянии, на каком видим Луну, стоя на Земле. Следовательно, Земля на лунном небе выглядит намного крупнее, чем на самом деле. Понял?

— Нет, — буркнул Гонзало.

— Ну и не надо, — раздраженно бросил Хэлстед. — Просто поверь мне на слово. Кажущийся диаметр Земли на лунном небе в три и две трети раза больше, чем диаметр Луны на земном небе. А это также означает, что Земля на лунном небе намного крупнее Солнца, потому что с Луны оно выглядит точно таким же, как с Земли.

— Так в чем же разница? — удивился Гонзало. — Если Земля крупнее, то ей еще проще заслонить Солнце.

— Ошибаешься. Весь смысл затмения в том, что диск Луны в точности перекрывает диск Солнца. Он скрывает яркий круг сияющего Солнца и позволяет увидеть корону — его верхнюю атмосферу. А корона в момент затмения окружает лунный диск великолепным лучистым ореолом.

С другой стороны, если поместить перед Солнцем крупное тело вроде Земли, то Оно заслонит и сияющую сферу, и корону. И мы ничего не увидим.

— Но это в том случае, если Земля полностью заслоняет Солнце, — заметил Гонзало. — А если наблюдать затмение до или после максимума, то хотя бы часть короны будет обязательно видна из-за края земного диска.

— Часть — это не целое, — буркнул Питерборо. — Результат на снимке окажется совсем другим.

Все ненадолго замолчали, потом Дрейк сказал:

— Надеюсь, вы не станете возражать, молодой человек, если химик со степенью попробует предложить свой вариант? Я пытаюсь представить, как выглядит на небе Земля, заслоняющая Солнце. И если вы ко мне присоединитесь, то подумайте вот о чем: у Земли есть атмосфера, а у Луны — нет.

Если смотреть с Земли, то у лунного диска, заслоняющего Солнце, будет четкий и резкий край. Если же смотреть с Луны на заслоняющую Солнце Землю, то край земного диска будет нечетким, а лучи Солнца станут проходить через земную атмосферу. Не окажется ли этот факт тем самым различием, которое можно использовать в рассказе?

— Что ж, я об этом уже подумал, — признался Питерборо. — Даже когда Солнце полностью заслонено Землей, его лучи преломляются, проходя через земную атмосферу, а красно-оранжевые лучи пронзают ее и достигают Луны. Получается такой же эффект, как если бы с Луны наблюдать закат Солнца вокруг всей Земли. И это не просто теория. Даже во время полного лунного затмения Луну все равно можно разглядеть как тусклый кирпично-красный диск. Ее подсвечивает «закат» в земной атмосфере.

По мере того, как наблюдаемое с Луны затмение развивается, часть атмосферы, сквозь которую только что прошли лучи, выглядит ярче, но постепенно тускнеет, в то время как противоположный край земного диска разгорается. В вершине затмения, если наблюдать за ним из той точки Луны, в которой Земля и Солнце отцентрованы относительно друг друга, красно-оранжевое кольцо становится равномерно ярким по всей своей окружности — при том условии, что в тот момент в земной атмосфере не очень много облаков.

— Господи, да разве не мог Жертва сфотографировать именно это, достаточно впечатляющее зрелище? Когда Земля кажется черной дырой в небесах, а вокруг нее тонкий оранжевый ободок. Это стало бы…

— Нет, сэр, — возразил Питерборо. — Тут большая разница. Картина получится слишком тусклой. Просто красно-оранжевое кольцо. Его достаточно сфотографировать один раз, и все. Никакого сравнения с бесконечно изменчивой солнечной короной.

— Дайте-ка и мне попробовать! — вмешался Трамбуль. — Ты хочешь, чтобы на снимке была видна корона. Так, Милтон?

— Да, сэр.

— Останови меня, если я ошибаюсь, но я читал, будто небо голубое потому, что атмосфера рассеивает свет. На Луне, где атмосферы нет, небо черное. И звезды, которые на Земле рассеянный свет смывает с голубого неба, на безвоздушном небе Луны будут прекрасно видны.

— Да, хотя я и подозреваю, что их будет трудно разглядеть из-за сияющего Солнца.

— Неважно. Надо лишь вырезать металлический кружок и установить его на нужном расстоянии перед камерой, чтобы заслонить пылающий диск Солнца. На Земле такое сделать нельзя, потому что даже если Солнце заслонить, рассеянный в атмосфере свет замаскирует корону. А на Луне свет в атмосфере не рассеивается, и корона будет прекрасно видна.

— Теоретически, такое возможно, — согласился Питерборо. — Более того, такой фокус можно проделать даже на Земле — на вершине горы, воспользовавшись коронографом. Однако и в этом случае имитации реального затмения не получится, потому что причина не только в свете, рассеянном атмосферой. Есть еще и свет, рассеянный и отраженный грунтом.

Лунная поверхность будет очень ярко освещена, и свет станет отражаться от нее под самыми разными углами. И хороших фотографий вам все равно не получить. Понимаете, здесь, на Земле, Луна делает хорошую работу потому, что ее тень падает не только на телескоп и камеру. Она накрывает и весь окружающий ландшафт. При идеальных условиях тень Луны может иметь ширину 160 миль и накрывать 21 000 квадратных миль земной поверхности. Обычно она значительно меньше, но в целом ее вполне хватает, чтобы накрыть ближайшую к наблюдателю местность — разумеется, в случае полного затмения.

— Тогда нужно взять большой непрозрачный объект… — начал было Трамбуль.

— Чтобы достичь нужного эффекта, он должен быть весьма большим и удаленным. И манипулировать им станет весьма трудно.

— Погодите-ка! Кажется, я придумал, — вмешался Хэлстед. — Вам нужно для этого нечто большое? Ладно. Предположим, что на окололунной орбите есть космические поселения сферической формы. Если Жертва полетит на космическом корабле и выведет его в точку, где такое поселение окажется между ним и Солнцем, то он получит именно то, что нужно. Он сможет так рассчитать орбиту, чтобы тень от поселения — а она, разумеется, будет конической и узкой, если находиться достаточно далеко — накрыла его корабль целиком. Планеты тут не будет, отраженного от поверхности света тоже. Вот вам и решение.

— Об этом я не подумал, — смущенно признался Питерборо. — Такое возможно.

Хэлстед расплылся в улыбке и от удовольствия разрумянился аж до самой лысины:

— Значит, решено.

— Не хочу показаться занудой, — пробормотал Питерборо, — но… но если мы введем космический мотив, то это породит некоторые проблемы с окончанием рассказа. Для меня важно, чтобы события развивались на Земле или вблизи нее, и при этом оказались столь поразительными и неожиданными, что привели к…

Он смолк, и Рубин договорил за нею:

— Столь поразительными и неожиданными, что привели Убийцу в ярость и разбудили в нем зверя.

— Да.

— Что ж, — продолжил Рубин, — поскольку я здесь мастер детективов, то, вероятно, смогу придумать, как удержать действие поблизости от Земли. Но сначала я хочу кое-что прояснить. Ты говорил, что Убийца снимал затмение с самолета. Почему?

— Потому что лунная тень, упав на Землю, движется очень быстро — до 1440 миль в час, примерно 0,4 мили в секунду. Если стоять на Земле в одной точке, то максимально возможная длительность полного затмения составит семь минут, а затем тень уйдет дальше. Это в том случае, если Земля погружена в лунную тень предельно глубоко. Если же погружение неполное, то затмение может продлиться лишь пару минут, а то и секунд. Мало того, более чем в половине случаев фокус лунной тени во время затмения и вовсе не достигает земной поверхности; и когда Луна расположена прямо перед Солнцем, его диск накладывается на лунный со всех сторон. Это так называемое «кольцевое затмение», когда вокруг Луны просачивается столько солнечного света, что весь эффект пропадает. Для астрономов такое затмение совершенно бесполезно.

— А в самолете? — напомнил Рубин.

— В самолете же можно мчаться вдоль тени и растянуть полное затмение на час или даже больше, хотя для неподвижного наблюдателя на Земле оно очень быстро завершится. И времени для научных наблюдений и съемок окажется намного больше. Это не фантастика, так уже делается.

— А можно ли с самолета сделать очень хорошие снимки? — поинтересовался Рубин. — Будет ли установленная на нем камера достаточно устойчива?

— В моем рассказе самолетом управляет компьютер, компенсирующий все порывы ветра и удерживающий самолет на безупречно ровном курсе. Это и есть один из фантастических элементов рассказа.

— И все же рано или поздно лунная тень окончательно уйдет с земной поверхности?

— Да, тень затмения накрывает фиксированную часть земной поверхности, и у нее есть начальная и конечная точки.

— Вот именно, — сказал Рубин. — Теперь Убийца уверен, что его снятые из стратосферы фотографии станут лучшими из всех когда-либо сделанных, но он не знает, что у Жертвы есть космический корабль. Не волнуйся, ему нет нужды улетать очень далеко от Земли. Суть в том, чтобы корабль следовал за лунной тенью после того, как она покинет Землю. При этом у Жертвы окажется больше времени на фотографирование, более устойчивая база для камеры, — и никаких атмосферных помех. А Убийца угодит в яму, которую сам же и выкопал, потому что этот бедный симпатяга Жертва поступит в точности как и он, но при этом его еще и переплюнет.

Гонзало возбужденно взмахнул руками:

— Погодите! Погодите! Можно сделать даже лучше! Как насчет того кольцевого затмения? Речь шла о том, что фокус тени не достигает Земли.

— Да, верно. Она не касается поверхности.

— И на каком расстоянии она проходит?

— На разном. В экстремальных условиях фокусная точка лунной тени может находиться в сотнях миль над Землей.

— А может ли эта точка отстоять от Земли скажем… на десять миль?

— Да, конечно.

— И затмение все равно останется кольцевым и бесполезным для астрономов?

— Правильно, — подтвердил Питерборо. — Диску Луны не хватит самой малости, чтобы перекрыть диск Солнца. Вокруг него будет виднеться тончайший солнечный ободок, и этого света более чем хватит, чтобы все испортить. На фотографиях не будут видны протуберанцы, вспышки и корона.

— Но что если подняться на десять миль в атмосферу? — спросил Гонзало. — Тогда наблюдатель увидит полное затмение, не так ли?

— Да. Если окажется в нужной точке.

— Ну, вот вам и решение. Приближается кольцевое затмение, и Убийца полагает, что сможет утереть всем нос. Он садится в стратоплан, поднимается на десять миль, чтобы попасть в фокус тени или чуть выше, и летит вместе с ним над Землей. Он намерен превратить кольцевое затмение в полное, а Жертва, обычно неудачник, поступает так же, но с той разницей, что летит на космическом корабле и отлавливает тень в космосе, чтобы сделать еще более качественные снимки. А когда старина Убийца узнает, что его козырного туза побили… тут-то он и слетает с катушек.

— Отлично, Марио, — кивнул Авалон. — Это несомненное улучшение. Рубин скривился, точно неожиданно укусил лимон:

— Ужасно не хочется такое говорить, Марио…

— А тебе ничего говорить и не нужно, — заметил Гонзало. — У тебя все на лице написано… Вот и все, парень. Строчи свой рассказ.

— Да, пожалуй, это лучшее, что можно сделать с сюжетом, — вздохнул Питерборо.

— Что-то ты не очень рад, — заметил Гонзало.

— А я надеялся на нечто более… гм… впечатляющее, да только вряд ли такое отыщется. Что ж, если никому из вас ничего больше в голову не приходит…

— Можно вас прервать, сэр? — проговорил Генри.

— Что? А… нет, я больше не хочу кофе, официант, — рассеянно ответил Питерборо.

— Нет, сэр. Я хотел сказать насчет затмения.

— Генри — член клуба, Милтон, — напомнил Трамбуль. — И, если помнишь, именно его голос оказался решающим в голосовании.

— Да, конечно, помню. — Питерборо хлопнул себя по лбу. — Спрашивайте… э-э… Генри.

— Я вот что хотел уточнить, сэр. Станут ли снятые в вакууме фотографии намного лучше тех, что будут сделаны из стратосферы? И хватит ли разницы в качестве, чтобы подтолкнуть к убийству — если только Убийца не кровожадный маньяк по натуре?

— В том-то и дело, — кивнул Питерборо. — Именно это меня и тревожит. И как раз поэтому я и повторяю, что мне нужен мотив. Разницы в качестве фотографий вряд ли хватит для убийства.

— Тогда давайте подумаем еще, — предложил Генри. — Девиз мистера Рубина: «Когда пишешь рассказ, смотри назад».

— Я знаю окончание, — сказал Питерборо. — И могу оглядываться.

— Я подразумевал другое — осознанный взгляд в другом, неожиданном направлении. Во время затмения мы всегда смотрим на Луну — или просто на Луну во время лунного затмения, или на Луну, закрывающую Солнце, во время солнечного — и именно это фотографируем. А что если взглянуть назад — на Землю?

— И что мы там увидим, Генри? — спросил Гонзало.

— Когда Луна входит в тень Земли, то она всегда в полной фазе и обычно полностью затемнена. Но что происходит с Землей, когда она входит в лунную тень? Она наверняка не становится темной полностью.

— Нет! — воскликнул Питерборо. — Лунная тень тоньше и короче земной, а Земля сама по себе больше Луны. Даже когда Земля входит в лунную тень максимально глубоко, на ее поверхности становится темным лишь крошечное пятнышко, и это пятнышко тьмы по площади не превышает одну шестисотую земного диска.

— Его можно увидеть с Луны? — спросил Генри.

— Если знать, куда смотреть и иметь мощный бинокль. Сперва оно будет точкой, перемещающейся с запада на восток, потом постепенно увеличится, затем снова станет уменьшаться и в конце концов исчезнет. Зрелище интересное, но далеко не впечатляющее.

— Если наблюдать с Луны, сэр, — добавил Генри. — Но давайте теперь поменяем персонажей местами. В самолете полетит Жертва, он будет фотографировать из стратосферы. А Убийца хочет побить козырь противника, сделав более качественные снимки из космоса — впрочем, ненамного более качественные. И теперь предположим, что Жертва неожиданно для всех ухитряется обставить сидящего в космическом корабле Убийцу.

— Но как, Генри? — удивился Авалон.

— Жертва летит в самолете и неожиданно понимает, что ему незачем смотреть на Луну. Он смотрит назад, на Землю, и видит мчащуюся ему навстречу лунную тень. Если смотреть с Луны, то эта тень кажется пятнышком и для наземного наблюдателя предвещает лишь наступление краткой ночи. Зато наблюдатель из стратосферного самолета увидит круг тьмы, мчащийся со скоростью 1440 миль в час и поглощающий на своем пути землю, моря и облака. Самолет может лететь впереди тени, и теперь уже совсем не обязательно делать единичные фотоснимки. Видеокамерой можно снять потрясающий фильм. И при таком раскладе Убийца, не сомневавшийся в том, что сумеет превзойти Жертву, неожиданно обнаруживает, что тот сумел приковать в себе внимание всего мира, хотя имел лишь самолет против его космического корабля.

Гонзало разразился долгими аплодисментами, а Трамбуль воскликнул:

— В самую точку!

Даже Рубин улыбнулся и кивнул. Питерборо вскочил:

— Ну конечно! И еще приближающаяся тень будет иметь тонкий красный ободок, потому что, едва тень накроет наблюдателя, белый свет Солнца уже не будет маскировать красные протуберанцы. Все верно, Генри! Именно взгляд назад решил проблему! И если я напишу рассказ как следует, мне будет все равно, напечатают его или нет. Мне даже будет все равно, — тут его голос дрогнул, — понравится ли рассказ ей, и согласится ли она на свидание. Рассказ гораздо важнее!

— Рад это слышать, сэр, — слегка улыбнулся Генри. — Писатель должен уметь выбирать приоритеты.

Перевел с английского Андрей НОВИКОВ.

Дональд Уэстлейк. Победитель.

Уордмен стоял у окна, когда увидел, как Ривелл уходит с территории.

— Подойдите ко мне, — обратился он к интервьюеру. — Сейчас вы увидите «Стража» в действии.

Журналист обошел стол и присоединился к Уордмену. Он спросил:

— Это один из них?

— Точно! — Уордмен удовлетворенно усмехнулся. — Вам повезло. Редко кто из них решается сделать хотя бы попытку. Может быть, он специально пошел на это, чтобы доставить вам удовольствие.

Интервьюер вдруг обеспокоился.

— Разве он не знает, что случится?

— Конечно, знает. Правда, некоторые не верят, пока сами не испытают. Ага, вот…

Они стояли и смотрели.

Ривелл шагал не спеша, пересекая поле в направлении леса, начинавшегося за территорией.

После того как он удалился ярдов на двести от незримой границы, он чуть согнулся в поясе, а еще через несколько шагов схватился руками за живот, как будто от боли. Ривелл содрогнулся, но продолжал двигаться вперед, с каждым шагом пошатываясь все сильней, словно испытывал сильную боль. Он едва не добрался до первых деревьев, но рухнул на землю и замер.

Уордмен не испытывал радости от этого зрелища. Территория «Стражей» нравилась ему куда больше, нежели ее практическое применение. Обернувшись к письменному столу, он вызвал дежурную часть и приказал:

— Пошлите людей с носилками к востоку, там, у леса, найдете Ривелла.

Интервьюер обернулся, услышав имя.

— Ривелл? Какой Ривелл? Поэт?

— При условии, что вы можете назвать это поэзией.

Уордмен скривился от отвращения. Он прочел кое-что из так называемых стихов Ривелла и был убежден, что им место на помойке.

Интервьюер снова уставился в окно.

— Я слышал, что его арестовали, — произнес он задумчиво. Бросив взгляд через плечо журналиста, Уордмен увидел, что Ривелл умудрился подняться на четвереньки и медленно продвигается к лесу. Но санитары с носилками уже настигли его, подняли скрюченное болью тело, привязали ремнями к носилкам и понесли обратно к зданию. Когда они исчезли из виду, интервьюер спросил:

— С ним все будет в порядке?

— Придется провести несколько дней в изоляторе. У него растяжение связок.

Интервьюер отвернулся от окна.

— Это было очень поучительно, — осторожно произнес он.

— Вы первый посторонний свидетель, — улыбнулся Уордмен. К нему вернулось хорошее настроение. — Как вы это называете? Сачком?

— Да, — согласился журналист, усаживаясь в кресло, — именно сачком.

И они продолжили интервью, далеко не первое, которое пришлось дать Уордмену после запуска проекта «Страж». И, может быть, в сотый раз он объяснял, как действует устройство и какую пользу оно приносит обществу.

Основой «Стража» был миниатюрный датчик, иными словами радиоприемник, имплантированный в тело заключенного. В центре территории тюрьмы находился передатчик, постоянно посылающий сигналы своим подопечным. До тех пор, пока заключенный находился в радиусе до ста пятидесяти метров от передатчика, он ничего не чувствовал. Стоило ему выйти за пределы этого круга, приемник начинал посылать болевые разряды в его нервную систему.

Боль усиливалась по мере того, как беглец удалялся от центра; в результате заключенный терял способность двигаться дальше.

— Преступнику нигде не спрятаться, — объяснил Уордмен. — Даже если бы Ривелл укрылся в лесу, мы бы его быстро поймали. Его выдадут собственные крики и стоны.

В свое время «Страж» был предложен Уордменом, когда тот служил заместителем начальника обычной тюрьмы. Протесты, в основном исходившие от чувствительных демократов, задержали внедрение метода на несколько лет, но наконец первая опытная тюрьма была открыта. На испытания отводилось пять лет, а начальником тюрьмы назначили, разумеется, Уордмена.

— Если результаты испытаний нас удовлетворят, — продолжал Уордмен, — а я в этом не сомневаюсь, то все федеральные тюрьмы будут переведены на систему «Страж».

Метод Уордмена сделал побеги из тюрьмы невозможными, бунты безопасными — достаточно включить передатчики на полную мощность на минуту или две — и трудности охраны сведены до минимума.

— Да, здесь, собственно, и нет охранников, — сказал Уордмен, — у нас работает несколько чиновников, поваров, хозяйственников и так далее.

Для опытного заведения отбирались только лица, совершившие преступления против государства.

— Вы можете сказать, — усмехнулся Уордмен, — что мы собрали здесь нелояльную оппозицию.

— То есть политических заключенных? — уточнил интервьюер.

— Такие формулировки мы здесь не употребляем, — ответил Уордмен холодно. — Их придумали коммунисты.

Интервьюер поспешил извиниться за неловкое выражение, быстро завершил беседу, и Уордмен, к которому вернулось хорошее настроение, проводил его до выхода.

— Как видите, — сказал он на прощание, — никаких стен, никаких сторожевых вышек с пулеметами. Вы видите перед собой идеальную тюрьму.

Интервьюер горячо поблагодарил тюремщика и поспешил к своей машине. Уордмен проводил машину взглядом, а потом отправился в палату навестить Ривелла. Но возмутителю спокойствия уже сделали обезболивающий укол, и он спал.

Ривелл лежал на спине и глядел в потолок. Он не мог отделаться от мысли: «Я не предполагал, что мне будет так плохо… Я не знал, что мне будет так плохо…».

В своем воображении он написал толстой черной кистью на белом потолке: «Я не предполагал, что мне будет так плохо…».

— Ривелл!

Заключенный чуть повернул голову и увидел, что у постели остановился Уордмен. Он смотрел на Уордмена и молчал.

— Мне доложили, что вы проснулись, — сказал Уордмен.

Ривелл ждал.

— В первый же день, когда вас сюда привезли, я предупредил, что лучше не пытаться бежать от нас.

— Не извиняйтесь, — ответил Ривелл. — Вы не виноваты. Вы делали то, что вам положено делать, а я делаю то, что положено делать мне.

— Разве я в чем-то виноват? — удивился Уордмен. — Из-за чего же мне следует испытывать неловкость?

Ривелл поглядел в потолок, но слова, которые он мысленно написал там минуту назад, исчезли. Как жаль, что нет пера и бумаги! Слова лились из него, словно вода сквозь сито. Ему так нужна была бумага, чтобы запечатлеть их! Он спросил:

— Мне дадут бумагу и ручку?

— Чтобы вы снова испражнялись непристойностями? Да ни в коем случае!

— Ни в коем случае, — повторил Ривелл.

Он закрыл глаза и увидел, как слова уплывают от него. Человек не может одновременно творить и заучивать. Ривелл давно уже выбрал творчество. Но сейчас ему невозможно запечатлеть на бумаге свои стихи. Поэтому они вытекали из мозга и ржавели где-то в холодном мире: «Боль по каплям, как капель. Жить успеешь, так успей. Мы узнаем поутру, ты живи, а я умру…».

— Боль пройдет, — пообещал Уордмен. — Прошло уже три дня. Пора бы ей и утихнуть.

— Она вернется, — ответил Ривелл. Он открыл глаза и написал слова на потолке: «Она обязательно вернется».

— Не говорите глупостей, — отрезал Уордмен. — Она никогда не вернется, если вы не вздумаете бежать снова.

Ривелл ничего не ответил.

Уордмен ждал, намек на улыбку касался его губ. Затем он нахмурился:

— Вы не убежите.

Ривелл посмотрел на него с некоторым удивлением:

— Разумеется, я убегу, — сказал он.

— Никто не пробовал бежать дважды.

— А я буду пробовать. Неужели вы не понимаете? Я никогда не сдамся. Я не перестану рваться к свободе, я не перестану жить. Я не перестану верить в то, ради чего живу. Вам придется с этим смириться.

Уордмен покачал головой:

— Вы намерены вновь пройти через это?

— Вновь и вновь.

— Это блеф. — Уордмен в сердцах взмахнул рукой перед лицом Ривелла. — И если вы пожелаете умереть, я вам мешать не стану. Вы знаете, что подохнете там, если мы не притащим вас обратно?

— Это тоже выход, — согласился Ривелл.

— Ах вы этого хотите! Так давайте, бегите, и я никого не буду за вами посылать. Обещаю вам.

— Значит, вы проиграете, — произнес Ривелл. Он в упор смотрел в напряженное злое лицо Уордмена. — Вы проиграете на нашем же поле. Вы считаете, что ваш датчик заставит меня сидеть в тюрьме, то есть заставит меня прекратить быть самим собой. А я говорю заблуждаетесь! До тех пор, пока я буду повторять попытки побега, вы будете терпеть поражение, а если ваш датчик меня убьет, вы проиграете навсегда и окончательно.

— Вы что, думаете, это игра? — Уордмен сжал кулаки.

— Конечно, игра, — ответил Ривелл. — И вы придумали ее правила.

— Вы сошли с ума! — закричал Уордмен. — Вам здесь не место. Вам место в сумасшедшем доме.

Он кинулся к двери.

— И это тоже ваше поражение! — крикнул вслед Ривелл. Уордмен не слышал. Он хлопнул дверью и исчез.

Ривелл откинулся на подушку.

Оставшись один, он мог погрузиться в свои страхи. Он боялся датчика и тем более теперь, когда уже знал, что тот может с ним сделать. Страх был так велик, что Ривелла тошнило. Но рядом присутствовал другой страх, куда менее реальный, но не уступавший страху примитивному. Нет, он был сильней. Он заставлял Ривелла повторить попытку.

— Но я же не знал, что мне будет так плохо! — прошептал он. Он снова написал фразу на потолке, только на этот раз красной кистью.

Уордмен знал, когда Ривелл выйдет из изолятора, и специально подошел в этот момент к двери. Ривелл похудел и, пожалуй, постарел.

Он прикрыл ладонью глаза от солнца, поглядел на Уордмена и произнес:

— Прощайте, Уордмен.

И зашагал к востоку.

Уордмен ему не поверил.

— Вы блефуете, Ривелл, — сказал он.

Но Ривелл не останавливался.

Уордмен не мог бы вспомнить момента в жизни, когда он был так взбешен. Ему хотелось догнать мерзавца и задушить собственными руками. Но тюремщик сжал пальцы в кулаки и стал уговаривать себя, что он разумный человек, рациональный человек, гуманный человек. Так же, как разумен, рационален и гуманен был «Страж». Он требовал лишь покорности, так же, как и сам Уордмен. «Страж» и Уордмен наказывали лишь безумцев, подобных Ривеллу. Ривелл был антисоциален, саморазрушителен, и его следовало проучить. Для его же блага, как и для блага общества.

— Вы что, надеетесь отсюда выкарабкаться? — завопил Уордмен. Он сверлил взглядом спину Ривелла.

— Я никого за вами не пошлю! Вам придется ползти обратно самому!

Он стоял неподвижно, глядя, как Ривелл покидает пределы территории, как нетвердым шагом плетется к деревьям, схватившись руками за живот и склонив голову. Затем Уордмен повернулся и ушел к себе в кабинет, где принялся за месячный доклад: всего две попытки бегства за отчетный период — и обе неудачные.

Раза два или три он бросал взгляд в окно.

В первый раз он увидел Ривелла далеко в поле. Несчастный на четвереньках полз к лесу. В следующий раз он не увидел Ривелла, но услышал его душераздирающий крик. После этого Уордмену было нелегко сконцентрировать внимание на докладе.

Позже, к вечеру, он покинул здание.

Крики Ривелла порой доносились из леса, были слабоуловимыми, однако не прекращались. Уордмен слушал, сжимая и разжимая кулаки. Он заставлял себя не жалеть этого преступника.

Для блага самого Ривелла его надо как следует проучить.

Вскоре к начальнику тюрьмы подошел дежурный врач и сказал:

— Мистер Уордмен, пора принести его обратно.

Уордмен кивнул.

— Знаю, знаю. Но я хочу убедиться, что он усвоил урок.

— Господи, да вы послушайте!

Уордмен не хотел встречаться взглядом с доктором.

— Хорошо, тащите его обратно.

Когда доктор отошел, крики прекратились.

Уордмен прислушался. Тишина.

Доктор побежал за санитарами.

Ривелл лежал и кричал.

Он не чувствовал ничего, кроме боли и потребности кричать.

И если ему удавалось закричать громче, его мозг выгадывал долю секунды, чтобы совершить движение вперед. Он полз, прижимаясь животом к земле, и за последний час преодолел по крайней мере семь футов.

Его руку и голову можно было уже разглядеть с проселочной дороги, пересекавшей лес.

На одном чувственном уровне он ощущал лишь боль и слышал лишь свои крики. Но на другом — он был полностью и даже подчеркнуто открыт для мира, окружавшего его: стеблей травы у самых глаз, сучьев кустарника над головой, тишины, охватившей лес. Он даже увидел небольшой пикап, что остановился на обочине рядом с ним.

Обветренное лицо человека, вылезшего из машины, было испещрено глубокими морщинами. Одет он был просто и, вернее всего, был фермером. Он дотронулся до рукава Ривелла и спросил:

— Тебе плохо, парень?

— Васе… — кричал Ривелл. — Вассток!

— Тебя можно с места тронуть? — спросил фермер.

— Да-а-а, — завопил Ривелл. — На вассто-о-о…

— Я отвезу тебя к доктору.

Боль не утихла, когда фермер втащил Ривелла в свой пикап и положил на пол. Теперь он находился на максимальном расстоянии от передатчика. Боль достигла предела.

Фермер засунул в рот Ривеллу скатанный в трубку платок.

— Закуси его, — сказал он, — так будет легче.

Легче не стало, но крики заглохли. И он был благодарен фермеру. Собственный бесконтрольный вопль бесил его.

Он все запомнил.

И как они ехали сквозь густеющие сумерки, и как фермер втащил его в здание колониального вида, внутри переделанное в клинику. Он запомнил и лицо доктора, который потрогал его лоб и потом в сторонке поблагодарил фермера за то, что он привез Ривелла.

Они коротко поговорили, затем фермер уехал, а доктор вернулся к Ривеллу.

Доктор был молод, рыж и краснолиц. Он был одет в белый халат. Он был обозлен.

— Вы из тюрьмы, что ли? — спросил он.

Ривелл умудрился дернуть головой, что должно было означать согласие. Ему казалось, что подмышки распороты льдышками, кожу с шеи содрали наждаком, и некто безжалостный беспрестанно выкручивает ему локти и колени, словно его разделывают, как вареную курицу. Все тело было утыкано иголками, нервы разрезаны бритвами, а мышцы разбиты молотком. Чьи-то пальцы выдавливали глаза из глазниц. И в то же время гений, выдумавший эту боль, оставил в неприкосновенности мозг, чтобы несчастный не мог потерять сознание и забыть о мучениях.

— Бывают люди хуже зверей, — сказал доктор. — Я постараюсь извлечь это из вашего тела. Я не знаю, что у меня получится, нам не положено знать, как устроен датчик, но я постараюсь избавить вас от него.

Он отошел и вскоре вернулся со шприцем.

— Сейчас вы заснете, — пообещал он.

— О-о-о-о…

— Его там нет. Его вообще нет в лесу!

Уордмен уничтожил доктора взглядом, но понимал, что придется смириться с этой вестью.

— Понятно, — произнес он. — Кто-то увез его. У него был сообщник.

— Сомневаюсь, — возразил доктор. — Любой, кто посмеет помочь беглецу, закончит свои дни здесь.

— И тем не менее, — возразил Уордмен, — я вызову полицию штата. Он ушел к себе в кабинет.

Через два часа ему позвонили из полиции. Они опросили местное население и сумели отыскать фермера, который подобрал у дороги раненого человека и отвез к доктору Оллину в Бунтаун. В полиции были убеждены, что фермер ни в чем не замешан и действовал из лучших побуждений.

— Но не доктор, — заметил Уордмен. — Он-то догадался сразу.

— Да, сэр. Мы тоже так полагаем.

— И он не сообщил, куда надо…

— Нет, сэр.

— Вы его уже забрали?

— Не успели. Мы только что закончили допрос фермера.

— Я хочу поехать с вами. Подождите меня.

— Слушаюсь, сэр.

Уордмен сел в «скорую помощь», на которой они отвезут обратно Ривелла. Сопровождаемые двумя машинами полиции штата, они бесшумно подъехали к клинике, ворвались в операционную, где доктор Оллин мыл инструменты.

Он спокойно посмотрел на незваных гостей и сказал:

— Я вас ждал.

Уордмен подошел к операционному столу, на котором лежал еще не пришедший в себя пациент.

— Это Ривелл, — кивнул он.

— Ривелл? — доктор Оллин в изумлении смотрел на операционный стол. — Поэт Ривелл?

— Вы что, не знали об этом? Тогда какого черта вы его оперировали?

Вместо ответа Оллин пригляделся к тюремщику:

— А вы будете тот самый Уордмен?

— Да, я тот самый Уордмен.

— Тогда я должен возвратить вам вот это…

И он протянул тюремщику миниатюрный датчик.

Потолок был бел и чист.

Ривелл мысленно писал на нем, но ничего из этого не получалось. Тогда он закрыл глаза и написал на внутренней стороне века одно слово: «Забвение».

Он услышал, как некто вошел в палату, но открыл глаза не сразу, так трудно было совершить это усилие. Он увидел мрачного Уордмена, который остановился в ногах койки.

— Как вы себя чувствуете, Ривелл? — спросил он.

— Я размышляю о забвении, — ответил Ривелл. — Я хочу написать стихотворение об этом.

Он поглядел в потолок, но потолок был чист.

— Вы просили у меня перо и бумагу, — напомнил Уордмен. — Ваша просьба удовлетворена.

Ривелл взглянул на него, ощутив вспышку надежды. Но тут же все понял.

— Вот вы о чем, — сказал он. Уордмен нахмурился и спросил:

— Вы что, удивлены? Я, кажется, ясно сказал: можете получить бумагу и ручку.

— А взамен я должен обещать вести себя примерно?

Уордмен схватился за спинку кровати.

— Что с вами творится? Вам отсюда не убежать. Хотя бы теперь вы в этом убедились?

— Вы хотите сказать, что я не смогу вас победить? Но я и не проиграю. Это ваша игра, ваши правила, ваша территория, даже ваше оборудование. И если я сведу матч к ничьей, это уже будет достижением.

— Вы все еще воображаете, что это игра, — с иронией спросил Уордмен. — И в ней нет ничего настоящего. А хотите поглядеть, что вы натворили?

Он отступил в сторону, сделал знак рукой — и в палату ввели доктора Оллина.

Уордмен спросил:

— Вы помните этого человека?

— Я его помню.

— Через час ему имплантируют «Стража», — пообещал Уордмен. — И это ваша заслуга. Можете этим гордиться.

Ривелл посмотрел в глаза Оллину и произнес:

— Простите меня.

Оллин улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Не просите прощения. Я надеялся, что открытый суд поможет избавить мир от «Стражей» и подобной ему мерзости.

— Вы скроены по одной мерке, — заключил Уордмен. — Вы можете кликушествовать в расчете на дешевые эмоции толпы. Ривелл старается вызывать их своими так называемыми стихами, а вы, доктор, идиотской речью, которую произнесли в суде.

Ривелл широко улыбнулся:

— Значит, вы все-таки произнесли речь! Как жаль, что я ее не слышал.

— Она не совсем удалась, — признался Оллин. — Я не подозревал, что они провернут суд за один день, так что даже подготовиться толком не успел.

— Хватит, хватит! — оборвал его Уордмен. — Вы еще наговоритесь. У вас годы и годы впереди.

В дверях Оллин обернулся и сказал:

— Ничего не предпринимайте без меня. Подождите, пока они сделают мне операцию и заткнут в меня своего паразита.

— Вы пойдете в следующий раз вместе со мной?

— Само собой разумеется, — ответил Оллин.

Перевел с английского Кир БУЛЫЧЕВ.

Эдвард Лернер. Созидай уничтожая.

1.

Узнавать о смерти лучшего друга всегда горько. Джастин Мэтьюз смотрел на экран своего персонального цифрового помощника, оцепенев от неожиданного и страшного известия.

— Алиса не мучилась, — пояснил юрист Алисии. Джастин мог только надеяться, что юрист разбирается в своем деле лучше, чем в именах клиентов. — Столкнувшийся с ней водитель бежал с места аварии. Он еще не арестован. Погибнуть в возрасте тридцати семи лет — его собственном возрасте — в какой-то бессмысленной аварии… Правда, с его личной точки зрения, Алисия Бриггс навсегда осталась двадцатитрехлетней, какими были они в том году, когда познакомились в Массачусетском технологическом. Откровенно говоря, за все время их знакомства она особо не изменилась, оставшись невысокой, поджарой и спортивной. И вредной. Алисия считалась необычайно талантливым программистом, и ее упорство в работе над очередным проектом было просто фантастическим.

Ну как такое могло произойти?

Не успев как следует оправиться от потрясения, Джастин пытался понять, как могла случиться такая авария в эру автоматизированных автомобилей. И еще одна мысль не давала ему покоя: как перенесет ужасную новость сестра Алисии. И, конечно, главное: как он будет жить без старинного друга.

Эти грустные мысли занимали его целиком, оставив лишь уголок сознания для весьма странной вещи: с какой стати Алисия сделала его своим душеприказчиком?

Техномика: синергическая комбинация техники и экономики. Техномисты стремятся понять экономический эффект совершенных в прошлом крупных технологических изменений и предсказать последствия воздействия предполагаемых новых технологий. Техномисты работают как в правительстве, так и в промышленности.

Ксенотехномика: важная специальность в рамках указанной дисциплины, занимающаяся экономическими последствиями возможного радиообмена технологиями с внеземными торговыми партнерами человечества (см. статью «Межзвездный Торговый Союз»).

Интернетопедия.

Сельская местность исчезала за окнами экспресса со скоростью 500 км/час, слишком быстро для того, чтобы Джастин мог различить какие-либо подробности, даже если бы все внимание его было приковано к пейзажу. Однако он смотрел совершенно в другую сторону. Джастин полностью сосредоточился на экране своего персонального цифрового помощника. Тихий шелест движения магнитолевитирующего поезда время от времени нарушали только его вопросы к ПЦП, требующие обратиться к новой базе данных или загрузить очередной файл.

Паутинка моста, мимо которого скользнул поезд, невольно привлекла взгляд Джастина.

— Суперсталь из созвездия Льва, — отметил он машинально. Как штатный ксенотехномист ВТК, Всепланетной Технологической Корпорации, Джастин весьма внимательно относился к случаям применения внеземных технологий.

— Слишком широкая тема, — ответил ПЦП. — Прошу сузить запрос.

— Запрос отменен. — Джастин улыбнулся своему отражению в окне поезда. Высоко над слившейся в неразличимое пятно местностью в лучах солнца вспыхивали искорками сотни самолетов. «Появление в небе планеты оживленных, то и дело перекрещивающихся воздушных магистралей стало возможным, — он сумел не произнести эту мысль вслух, — лишь благодаря полученным из созвездия Водолея алгоритмам управления полетами. Высокотемпературные сверхпроводящие магниты, позволившие создать этот поезд, разработаны центаврянами. Ультралегкие, чрезвычайно энергоемкие топливные элементы, питавшие двигатели поезда, так же, как и суперсталь, были изобретены леонидянами».

ПЦП залился звонкой трелью, нарушая размышления Джастина: прибыла электронная почта. Звонок свидетельствовал о том, что ему предстоит получить сообщение личное и, скорее всего, не связанное с ВТК. Тем не менее мысли его сегодня никак не настраивались на работу.

— Выведи на экран полученное сообщение.

— Прошу разрешения на дешифровку, — Экран показывал открытым текстом только адреса отправителя и получателя. Джастин знал свой собственный, а отправителем было известное бюро анонимной электронной почты. Возможно, адрес реального отправителя обнаружится внутри зашифрованного сообщения.

Странно. Его деловая электронная переписка шифровалась редко — в отличие от персональных писем. Приложив указательный палец правой руки, к подушечке датчика, Джастин негромко проговорил:

— Беги в гору!

Фраза, отпечатки пальца и голоса удостоверяли его личность.

— Джастин… если ты еще стоишь, немедленно найди стул и сядь, — проговорило изображение Алисии, появившееся на экране ПЦП.

— Останови! — скомандовал Джастин.

Итак, он едет из родного Ричмонда в Бостон, чтобы принять участие в похоронах Алисии, причем в качестве ее душеприказчика, назначенного ею без согласования с ним, и получает электронное письмо, предположительно от нее самой. Хотя ближайший к Джастину пассажир располагался по другую сторону прохода, в двух рядах от него, незачем было транслировать во всеуслышание последние слова, произнесенные Алисией в этой жизни. Он подключил наушник:

— Начни с начала.

— Джастин, если ты еще стоишь, немедленно найди стул и сядь. — Алисия вымученно улыбнулась. — Ты получишь это письмо лишь в том случае, если со мной случится какое-нибудь несчастье, и я не сумею перевести таймер, управляющий отправлением почты. Причиной тому может послужить вещь совершенно невинная, но тем не менее неприятная для меня. Или куда более серьезная. Чтобы помочь тебе разобраться в ситуации, посылаю кое-какую полезную информацию. Мне искренне жаль говорить тебе эти слова не при личной встрече, но наша дружба всегда была дорога мне. И я верю: ты предпримешь все необходимое.

Джастин просмотрел все три приложения. Первое содержало уже знакомый ему электронный адрес почтового бюро. Возможно, именно там Алисия хранила копии файлов. За ним на экране появились идентификатор и пароль пользователя, разрешавшие доступ к архиву.

Последнее и самое внушительное по размерам приложение выглядело абракадаброй. Заглавие называло этот текст ее личным шифровальным ключом, и, обладая им, Джастин мог исполнять роль Алисии, юридически представлять ее в любом участке сети. Если только перед ним действительно находился секретный ключ к ее шифру, а не прощальная шутка погибшей.

Впрочем, все ключи выглядят бессмыслицей, так что проверить его можно одним-единственным образом, а именно — опробовать.

Но каждый пользователь владел двумя шифр-ключами. Один из них считался личным и обычно сохранялся в тайне, под индивидуализированной биометрической защитой. Джастин хранил свой секретный ключ шифрования в собственном ПЦП, и доступ к нему можно было получить, только располагая его отпечатками пальцев, его голосом и кодовой фразой. Второй, или публичный, ключ был подключен к сети. Любой корреспондент мог послать Джастину конфиденциальное сообщение открытым текстом, использовав для этого его публичный ключ; но лишь тот, кто знал его личный код, мог восстановить текст сообщения. Методика работала в обоих направлениях: сообщение, зашифрованное закрытым ключом, могло быть прочтено с помощью соответствовавшего ему публичного. В последнем случае шифр служил цифровой подписью.

Джастин закодировал пробное сообщение с помощью предположительно секретного шифр-ключа Алисии. А потом приказал своему ПЦП расшифровать полученный таким образом текст, употребив публичный код. Итоговый файл в точности соответствовал первоначальному. На всякий случай он повторил дешифровку, воспользовавшись для этого несколькими различными архивами, закодированными с помощью публичного ключа. Результат не изменился.

Джастин не стал уделять особого внимания логическому истолкованию полученных им результатов. Он вновь обратил взгляд к сельской местности, проносившейся за окном. Алисия работала наемным хакером, причем едва ли не лучшим специалистом во всей Солнечной системе. Итак, вывод следующий: или инфраструктура электронной торговли мира находится в серьезной опасности — мысль достойная параноика, — или же кто-то прислал ему принадлежащий Алисии личный шифр-ключ.

Немыслимо, чтобы его безвременно погибшая подруга по рассеянности утратила контроль над собственным секретным ключом. Если принимать всерьез полученное им сообщение, выходило, что Алисия позаботилась о том, чтобы самым надежным образом передать ему свой шифровальный ключ. А это означало: она была чем-то очень обеспокоена. Сомневаться в этом, располагая ее личным кодом, присланным в качестве приложения к электронному письму, можно было, лишь сделав предположение: ключ насильственно изъят у нее с намерением ввести Джастина в заблуждение. Ситуация маловероятная. И во что же это она впуталась?

Джастин понял: ответ на этот вопрос станет ответом и на другой — почему Алисия выбрала его своим душеприказчиком.

2.

Хоронили Алисию в часовне под негромкие шепотки и печальную, но умиротворяющую музыку, доносившуюся откуда-то издалека. Ее родители погибли несколько лет назад в авиационной катастрофе, и единственной родственницей скончавшейся подруги Джастина являлась сестра Барбара, срочно прилетевшая из Лос-Анджелеса. Присутствовавшие по большей части были, наверное, или соседями Алисии, или ее здешними друзьями; они переговаривались, оставив Барбару в одиночестве на передней скамье часовни.

Заметив Джастина, Барбара поднялась ему навстречу. Они обнялись.

— Я так опечален твоей утратой.

— Спасибо, Джастин. — Если вычесть два дюйма роста и сделать волосы покудрявее, получится Алисия. — А я твоей. Мне известно, насколько близкими друзьями вы были.

— Алисия была уникальной личностью. — Это правда, но ее едва ли достаточно. Тем не менее он не знал, что сказать дальше.

Неловкая пауза затянулась.

— Я хотела бы спросить тебя кое о чем, — проговорила наконец Барбара. — Только не знаю, как начать… Вы с Алисией… больше, чем просто друзья?

Давние соседи Джастина по общежитию выпускников навели его на мысль о том, что всякие взаимоотношения имеют свой собственный потенциал. Он спросил тогда у Алисии, не чувствует ли она в их отношениях присутствие некоей химии. И получил ответ: «Разве что неорганической».

— Нет, Барбара. Мы были слишком похожи для того, чтобы между нами могло возникнуть что-то большее, чем дружба.

— Тогда чем ты можешь объяснять то, что Алисия назначила душеприказчиком не члена своей семьи?

Не члена семьи означало — не ее. Джастин задумчиво качнул головой:

— Увы, не имею ни малейшего представления.

Межзвездный Торговый Союз: административный орган, действующий в рамках Организации Объединенных Наций и отвечающий за контроль над коммерческими связями человечества с внеземлянами. МТС рассматривает и одобряет все предлагаемые к импорту технологии, имея в качестве основной цели предотвращение непреднамеренных и непредвиденных экономических кризисов, подобных энергетическому перенасыщению, поразившему человечество в результате первого контакта (см. статью «Лаландский крах»). Кроме того, МТС дает разрешение на экспорт любых технологий за пределы Солнечной системы.

Интернетопедия.

Армада парусных и моторных судов кружила по Бостонской гавани, словно игрушечные лодочки в ванне — если смотреть на них с восемнадцатого этажа, из новой квартиры Алисии. Джастин так и не сумел посетить ее лично после переезда сюда; присланный ею видеообзор не позволил ему оценить место по достоинству. Он понимал, что она была крупным специалистом в собственном деле, но не имел даже отдаленного представления, насколько хорошо оплачивается ее работа. Впрочем, на что ей теперь все эти деньги?

— А где компьютер Алли?

Джастин обратил внимание на то, что Барбара употребила детское прозвище, которое Алисия ненавидела.

— Я не знаю, где она держала его, — отозвался он.

— А мне это превосходно известно, — резко заявила Барбара. Она приняла приглашение Джастина, чтобы помочь ему описать вещи в квартире. — Я пользовалась им, когда была здесь в последний раз. Компьютера нет на месте.

Джастин задумчиво потер переносицу. По утверждению юриста Алисии, ее ПЦП на месте происшествия не обнаружили. Впрочем, он не вдавался в подробности.

— Чего еще нет?

Барбара прошлась по комнатам, хлопая дверями и ящиками шкафов.

— Из того, что я успела заметить, тривидео из гостиной и пары картин.

— А драгоценности? И серебро?

— Они здесь. Как и конверт с пятьюдесятью долларами — в одном из ящиков на кухне.

Вот она, привычка Алисии к готовой еде. Она всегда была готова оплатить срочно доставленную пиццу… Похоже на то, что кто-то украл компьютер, а потом прихватил несколько вещиц, чтобы замаскировать свои действия под обычную кражу. Уведомление о похоронах Алисии в сети извещало любого злоумышленника о времени, когда квартира скорее всего будет пуста.

Барбара прислонилась к столу.

— Но зачем, Джастин?

Он вспомнил о прощальном электронном письме Алисии.

— Пока не знаю… но надеюсь, буду знать.

Звонок Джастина не вызвал никакого интереса у бостонской полиции. Взлом, при котором не были совершены насильственные действия, ни в коей мере не входил в список ее первоочередных дел. Ему посоветовали сменить замок и обратиться в страховую компанию Алисии. Еще они обещали явиться и снять отпечатки пальцев, но не назначили конкретной даты. Если этому посещению суждено было когда-либо состояться, — относительно чего он испытывал серьезные сомнения, — полицейские собирались воспользоваться ключами, хранящимися у смотрителя дома, чтобы попасть в квартиру Алисии.

Разыскивая страховые документы, он обратился к деловым бумагам, хранящимся в канцелярском шкафу. Среди них находились счета и хронологии выплат — по одной папке на компанию. Счета были выписаны на оплату безымянных «предоставленных профессиональных услуг».

К его удивлению, папки ВТК среди них не оказалось, хотя Джастин прекрасно знал: Алисия консультировала и его нанимателя. После бесполезного обращения в полицию ПЦП Джастина так и остался открытым.

— Представь список двадцати самых крупных глобальных мегакорпораций. В алфавитном порядке.

Глаза Джастина забегали от экрана к остававшимся в шкафу папкам. Из двадцати самых крупных отсутствовали только две: ВТК и Корпорация ТрансСолар.

КТС, подобно ВТК, представляла собой безумно удачливый мегаконгломерат межпланетного масштаба. Называть КТС первейшим из врагов ВТК значило чрезмерно упростить положение дел, поскольку обе корпорации сотрудничали не реже, чем конкурировали. Солнечной системы пока еще хватало обеим.

Отсутствие файла ВТК создавало ложное впечатление, что Алисия никогда не консультировала эту компанию; Джастин в равной мере сомневался в том, что она никогда не имела деловых отношений с КТС.

И компьютер Алисии, и ПЦП исчезли. Но полученное после ее гибели письмо позволяло надеяться: копии файлов все-таки уцелели.

Бостонская гостиница Джастина угождала деловым путешественникам, предоставляя возможность быстрой беспроволочной широкополосной связи из каждого номера. Откусывая от заказанной в память об Алисии пиццы-пепперони, он распорядился, чтобы ПЦП надежно соединился с ее архивом. И не удивился тому, что даже названия дублированных папок и файлов оказались зашифрованными.

— Число файлов и общий объем архива?

— Тридцать семь папок, содержащих семьсот сорок три файла. Общий объем примерно восемьдесят четыре гигабайта.

Расшифруй названия папок. Выведи на экран названия всех папок архива, рассортировав их по дате последней модификации.

Папки, куда изменения вносились в самые последние дни, носили имена ВТК и КТС.

Последний раз их корректировали неделю назад — всего за три дня до гибели Алисии. На следующий день она посетила юриста и заменила в своем завещании имя сестры на имя Джастина.

ПЦП не позволял считывать гигабайтные файлы, и Джастин не собирался просматривать их.

— Соединись с моей домашней рабочей станцией, также по конфиденциальному каналу. Загрузи архив Алисии. Оставь все в шифрованном виде.

3.

В полночь Джастин добрался домой с Ричмондского вокзала, однако он был слишком взволнован, чтобы сразу уснуть. Число вопросов все возрастало. Оставив чемоданы в прихожей, он направился прямо в свое логово. Поставив ПЦП на стол возле домашней рабочей станции, он спросил:

— Загружены все файлы из архива Алисии?. Оба компьютера сравнили директории.

— Да, — ответил ПЦП.

— Выведи на дисплей конфигурацию архива. — На экране замигали, сменяя друг друга, папки и файлы. — Покажи содержание папки ВТК в дешифрованном виде, начни с самых последних файлов.

Джастин налил себе коки и взял горсточку арахиса, пока домашняя станция решала поставленную задачу. Когда процесс декодирования завершился, он не заметил ничего необычного. Последний раз его подруга консультировала ВТК два года назад и притом по его собственной инициативе. Самой недавней в перечне оказалась информация, явно добытая из внутренней сети ВТК. Зачем она понадобилась Алисии?

— Теперь покажи содержание папки КТС, также в расшифрованном виде, начиная с самых последних файлов.

Три месяца назад КТС приняла чрезвычайно срочный заказ от мелкооптовой торговой компании. В нем значились несколько дорогих и, очевидно, чрезвычайно специализированных электронных приборов, идентифицированных лишь прейскурантными номерами. Алисия должна была собрать основную коммерческую информацию: отыскать конечного потребителя и определить, каким именно образом он будет использовать эти приборы. КТС отчасти проводила обыкновенное рыночное исследование, но если читать между строк, корпорацию, скорее, интересовали причины необычайной спешки, о которой свидетельствовал включенный в контракт огромный штраф за опоздание с исполнением заказа.

Хрустя арахисом, Джастин продолжал читать. Алисия взломала основной компьютер компании-заказчика и обнаружила торговую компанию, ранее заказавшую те же самые приборы КТС. Потом она проникла в ЭВМ этой самой компании «В», которая также оказалась всего лишь прикрытием. И когда Джастин добрался до третьей компании, у него отшибло аппетит: оказалось, что ВТК тайно управляла Межпланетным Торговым Союзом. Некогда ему самому пришлось при случае приобрести изделие конкурента при покровительстве Союза для анализа в лабораториях ВТК. Признаков проникновения Алисии в компьютеры Союза не обнаружилось.

Неужели недавние изменения в ее завещании были вызваны тем, что она узнала о связи ВТК с Союзом?

Старая фотография, на которой он вместе с Алисией стоял возле входа на пляж, смотрела на него с книжной полки. Он переставил ее поближе к домашней станции:

— Фоновая музыка, звуки природы.

Иногда тихая музыка помогала ему думать. Иногда погружала в дремоту. Джастин готов был уже предположить, что нынешним вечером музыка уведет его в сон.

— Вопрос: каким электронным устройствам соответствуют номера, упомянутые в папке КТС? Закажи стандартные справочники по изделиям через счет моей персональной электронной почты. Кодирование стандартное.

Джастин заметил, что зевает, причем уже не в первый раз. Часы в уголке экрана ПЦП показывали 2:07 утра. Решено: спать, спать… Сбросив расшифрованные файлы, он отправился в постель.

4.

Водолейцы: популярное название разумных существ, населяющих систему звезды Лиутен 789-6, расположенной приблизительно в 10,5 световых годах от Земли. Название является производным от созвездия Водолей, в котором наблюдается звезда Лиутен 789-6. Водолейцы, подобно обнаруженным прежде разновидностям разумных внеземных существ, участвуют в электронной торговле со своими межзвездными соседями.

Хотя водолейцы известны передовыми вычислительными алгоритмами, интересно отметить, что они проводят расчеты в уме и не пользуются компьютерами. В свой черед, они импортируют с Земли промышленные технологии.

Интернетопедия.

Когда ПЦП звякнул, объявляя о вызове по внутренней сети ВТК, Джастин успел глубоко погрузиться в работу над информацией, поступившей за время его поездки в Бостон. В течение четырехдневного перерыва исполнительные фильтры приняли к последующему рассмотрению двадцать речевых посланий и более трехсот деловых электронных писем.

Верхнее окно на экране ПЦП в данный момент демонстрировало отрывок сообщения, присланного отделом атмосферной физики ВТК. Это был ответ на недавно отправленное им предложение по использованию только что полученной от водолейцев методики расчета параллельных процессов. Джастин предполагал, что ее можно приспособить к прогнозу погоды. Полученные предварительные результаты утверждали: обеспечиваемая водолейским алгоритмом безупречность вычислений позволит ВТК делать свои предсказания с точностью до дня. Это сулило огромное преимущество при продаже прогнозов фермерам, рыболовным флотилиям, энергетическим компаниям и торговцам товарами широкого потребления.

ПЦП зазвонил снова. На сей раз он поглядел на идентификатор: вызов исходил от босса Джастина, Арлена Кроуфорда, вице-президента ВТК по контрактам. Подобно большинству крупных компаний, ВТК содержала в штате одного техномиста. Зачастую им не приходилось общаться целыми неделями. А без личных встреч они обходились и еще дольше, так как офис Арлена находился в Шотландии.

— Вызов принят.

— Джастин? Вы там один? — На экране дисплея появился Арлен в строгом костюме и галстуке. Зачем такие формальности?

— Привет, Арлен. Да, я сейчас у себя в кабинете… один.

— А вы не согласились бы закрыть дверь?

«Весьма необычное начало», — успел подумать Джастин, выполняя просьбу руководителя.

— Чем могу быть вам полезен?

— Я должен задать вам довольно неприятный вопрос.

Ксенотехномист промолчал.

— Тактичного способа сделать это не существует, так что перехожу прямо к сути. Джастин, по информации отдела безопасности вы вступали в контакт с нашими конкурентами из КТС.

— Э-э…

— Вы сделали это во время своего короткого отпуска. Точнее, вчера поздно вечером.

Джастин чуточку подумал, прежде чем ответить.

— Судя по всему, за мной установлено наблюдение. С чего это вдруг, Арлен?

Босса перекосило:

— Ничего подобного. Сотрудники службы безопасности контролируют все имеющие отношение к корпорации сообщения в сети с помощью искусственных интеллектов. И их интересует посланное вами вчера вечером сообщение.

Единственное вчерашнее обращение Джастина к КТС содержало просьбу предоставить информацию об их продукции и было сделано через его личную электронную почту.

— Я хотел бы узнать, почему вы вступили в контакт с КТС.

— Запрос имел личный характер, Арлен. И никоим образом не касается людей из отдела безопасности.

— Тем не менее они обеспокоены.

Джастин чувствовал, что краснеет.

— А как получается, что компания читает мою личную электронную почту, составленную дома с помощью персонального цифрового помощника и отправленную по общественной сети?

Арлен заколебался и отодвинулся от камеры. Позади его кресла появился темноволосый человек, не известный Джастину.

— Как вам, безусловно, известно, для отправки даже личных сообщений требуется доступ к директории сети. Ваш ПЦП, очевидно, подключен к серверу каталога ВТК, — ответствовал незнакомец.

Итак, Арлен спрашивал, находится ли Джастин в одиночестве, в то время как этот тип прятался в темном уголке его же собственного офиса. Какое хамство!

— А кто вы, собственно, такой?

— Майкл Жанг. Отдел безопасности.

— И вы хотите, чтобы я поверил в то, что служба безопасности контролирует каждый личный запрос, проверяя наличие у служащих контактов с другими компаниями?

— Именно так.

Джастин качнул головой:

— Я вам не верю. Даже если оставить в стороне невинный просмотр сети, мне известно не менее чем о дюжине совместных предприятий ВТК и КТС. И каждый такой проект позволяет служащим ВТК входить в регулярные контакты с КТС.

Жанг улыбнулся — отнюдь не приятным образом.

Доктор Мэтьюз, меня совершенно не интересует, во что вы верите. То, что мы заметили ваше сообщение, должно интересовать, в первую очередь, вас. Подумайте об этом. Я рассчитываю в ближайшее время получить объяснение причин, побудивших вас сделать этот запрос.

Палец Жанга ткнул во что-то, находившееся над столом Арлена. Картинка в окне ПЦП погасла.

— Конец связи.

— Сохрани запись разговора, — приказал Джастин. — До последнего бита.

ПЦП молча исполнил распоряжение.

— И перестройся для директивного поиска в общественном сервере.

Что же это происходит?

Джастин откинулся назад вместе со стулом, прислонившись к стене столовой. Разговор с боссом и представителем службы безопасности после каждого нового просмотра казался ему все более и более бессмысленным.

Техномика — трудный предмет; ксенотехномика — вещь еще более сложная. Впрочем, владение этой дисциплиной выработало в нем одно полезное качество. Не понимая увиденного, он всегда мог мысленно отстраниться и обозреть более крупный план.

Итак, что следует здесь считать более крупным планом? КТС нанял Алисию, чтобы обнаружить таинственного покупателя, которому понадобились (это Джастин теперь знал) сверхчувствительные радиоприемники, какие мог бы позволить себе только располагающий щедрыми спонсорами радиоастроном. Она проследила движение товара до ВТК, распознав этот факт или не обратив на него внимания, хотя назначение Джастина душеприказчиком и наличие оргдиаграммы ВТК в ее архиве как будто бы свидетельствовали об обратном. Теперь Алисия была мертва, и причиной ее смерти могла стать самая настоящая авария: угон автомобиля для прогулки с выключенной автоматикой нельзя было причислить к крайне редким преступлениям, однако смущало уже само время происшествия. Последующее исчезновение ПЦП и домашней рабочей станции Алисии рождало еще более глубокие подозрения. К сему добавлялось явное похищение счетов на суммы, выплаченные ей КТС и ВТК, безусловно, совершенное с целью создания видимости ее непричастности к делам обеих мегакорпораций. Наконец, невзирая на утверждение Жанга, Джастин не верил, что ВТК постоянно контролирует каждого служащего на предмет возможного доступа к сети КТС. Отсюда следовало, что ВТК следит лично за ним.

Изображение уже проявлялось за метафорическими туманами, однако Джастин еще не убедился в верности собственной интерпретации событий. Неужели ВТК, которой он верно служил после окончания университета, вляпалась в столь грязное дело, что готова убивать направо и налево, заметая следы?

Джастин перенес снимок, изображавший его рядом с Алисией возле пляжа, на кухню. Взяв фото, он внимательно взглянул в ее лицо.

— Я обязательно докопаюсь до сути.

Заявление это не произвело на нее впечатления. Возможно, одной из причин, сделавших Джастина и Алисию друзьями, была именно ее невозмутимость. В основном, его знакомые по колледжу просто не знали, как следует обращаться с сыном почти знаменитых родителей и присущим ему лично избытком самоуверенности, но Алисия все поняла.

— Тебе не повезло, — сказала она ему когда-то. — Оба твоих родителя играли ключевую роль в первом контакте с леонидянами. Что ты можешь добавить к их достижениям?

Никто не сомневался в будущем успехе Алисии, пусть даже он ожидал ее лишь в тесном кружке хакеров — единственной общественной группе, с чьим мнением она считалась. Алисия не одобряла решения Джастина переключиться с информатики на техномику.

— Ты встал на скользкий путь, он ведет к ксенотехномике — семейному бизнесу, торговле с инопланетянами.

Она правильно поняла направление его интересов, но ошиблась в мотивах… так, по крайней мере, он до сих пор думал.

— Ну а тебя-то куда привело хакерское ремесло? — спросил Джастин у фотоснимка.

И не получил ответа, если не считать улыбки, некогда промелькнувшей на губах Алисии.

— Замок.

Узнав голос хозяина, его автомобиль приветственно чирикнул. Отголоски щебета замка и более громких щелчков дверных замков загуляли по просторному гаражу, расположенному под домом Джастина.

— Доктор Мэтьюз. — Из-за колонны появился незнакомец, одетый с истинно гангстерской элегантностью: длинное пальто и широкополая шляпа. Одна рука его скрывалась в кармане пальто, другую прикрывала перчатка. — Могу ли я переговорить с вами?

Джастин кивнул. Если визит имел целью запугивание, то он и так уже был достаточно встревожен. Впрочем, не настолько, чтобы перестать думать. Джастин бочком приблизился к автомобилю и был вознагражден тем, что последовавший за ним незнакомец повернулся лицом к одной из камер слежения.

— Доктор Мэтьюз, в ваших собственных интересах побыстрее закончить исполнение обязанностей душеприказчика.

Джастин прислонился спиной к автомобилю.

— Не понимаю.

В тени шляпы коротко промелькнула мрачная улыбка.

— Давайте не будем тратить время попусту. Имена душеприказчиков публикуются. Как и сообщения о кражах.

— Понимаю.

— Некая корпорация предпочитает, чтобы сведения об одной из оказанных этой компании консультаций остались конфиденциальными. И она настроена весьма решительно. — Головорез извлек из кармана руку, в которой оказался толстый конверт, а не оружие, как предполагал Джастин. — Разумеется, корпорация желает возместить уже произведенные расходы. Распределение фондов оставляем на ваше усмотрение.

Принимая конверт, Джастин задумался об этикете мздоимства. Требовалось ли от него устное согласие на принятие взятки? Однако он счел за лучшее промолчать.

— Мы признательны вам за сотрудничество. — С этими словами незнакомец повернулся и стремительно зашагал к выходу из гаража.

С экрана комнатного тривидео Барбара с большим сомнением смотрела на стопку стодолларовых купюр, возвышавшуюся на столе перед Джастином. Сеанс связи был зашифрован дважды — с помощью его и ее кодов. Нагрузка, вызванная удвоением объема вычислений, заставляла изображение дергаться.

— Я бы согласился на некоторое увеличение объема исходных данных, — сказал он.

— Это вознаграждение от КТС?

— Мой посетитель намекнул на это, не более. Не знаю, стоит ли ему верить. Загадка вот в чем: зачем ВТК потребовалось тайно закупать радиоаппаратуру?

— А есть ли какие-нибудь веские факты, кроме денег?

Давняя досада Алисии, вызванная изменением направления карьеры Джастина, объяснялась отчасти потерей родственной души. Но так и не став программистом, — а тем более хакером, — он не утратил былых навыков. И система безопасности квартирного комплекса никоим образом не могла поставить перед ним сколько-нибудь сложную задачу.

Джастин просмотрел запись, сделанную установленной в гараже камерой в начале вечера. Его уловка не сработала: лицо гангстера пряталось в тени шляпы, и черты его трудно было различить.

— А вот и сам мистер Икс. Однако из факта его присутствия мы не можем извлечь ничего полезного.

— Я не стала бы заранее унывать. Возможно, я сумею кое-что сделать. Перешли мне копии. — Что-то жужжа под нос, она занялась своим компьютером. — У меня есть программы, способные очистить изображение.

Заметив его вопросительный взгляд, Барбара пояснила:

— Ты ведь знаешь: я преподаю киноискусство в Калифорнийском институте. Иногда мне приходится восстанавливать старые пленки, пыльные ролики, которые не просматривались десятилетиями… их нетрудно приобрести на распродажах Голливуда. Обычно они находятся в жутком состоянии. Алли добавила кое-какие программы к тому, что у меня было. Подожди секунду.

До слуха Джастина вновь донеслось жужжание, закончившееся через некоторое время удовлетворенным «ага».

Барбара передала файл с откорректированным изображением на домашнюю станцию Джастина. Появившееся на его тривидео лицо незнакомца осталось слегка расплывчатым, но теперь тем не менее поддавалось распознанию.

— Хорошая работа. — Теперь он видел лицо много отчетливей, чем в темном гараже. Зачем КТС волноваться, если об их контракте с Алисией вдруг станет известно? У них для беспокойства не было никаких причин. Ну что ж, попробуем поискать альтернативу.

— Компьютер, подключись к внутренней сети ВТК. Загрузи групповую директорию подразделения безопасности. Определи, не числится ли в ее составе человек, изображенный на снимке.

Лицо подозреваемого все же осталось притененным и расплывчатым, так что Джастин не удивился, что на поиск потребовалось довольно много времени. Не был он потрясен и тем, что его посетитель работал на Майкла Жанга.

— Гибель Алли окружена множеством странных обстоятельств. Я не верю в то, что она была случайной, — проговорила Барбара.

— Едва ли мы можем утверждать это прямо сейчас. Пока очевидно только одно: она обнаружила кое-что странное, если не преступное, в действиях ВТК. Даже если Алисия действительно погибла случайно, люди из ВТК, кем бы они ни были, по прежнему хотят, что-бы их действия остались в тайне.

Какие действия?

Он пожал плечами:

Этого я пока не знаю.

5.

Итак, что же происходило в ВТК?

Далеко не простой вопрос. Столь огромная компания могла вести одновременно сотни, возможно, даже тысячи проектов. Конечно, Джастин не был в состоянии знать их все, что Алисия, конечно же, понимала.

Тем не менее она в точности знала, чем именно он занимается в ВТК: ксенотехномикой. То есть Джастин изучал полученные от различных внеземлян технологии и определял, каким образом ВТК может извлечь из них выгоду. Кроме того, он был обязан на основе всего уже известного определять, чем еще интересным могут располагать внеземные цивилизации, чтобы компания получила возможность добиваться от МТС одобрения соответствующего заказа. Он пытался предвидеть ответ чужаков, чтобы предоставить своей компании преимущество по сравнению с конкурентами, пассивно ожидавшими очередного сеанса связи в многолетнем цикле общения с соседями по космосу.

Знание того, какой рынок надлежит занимать с новейшими межзвездными технологиями, а какой оставить, потому что инопланетные нововведения уничтожат его, приносило огромные деньги. Существовал и элемент азартной игры: как заставить МТС заказать именно те технологии, которые ВТК способна использовать быстрей, чем ее конкуренты?

Но какое отношение ко всему этому имел тайный заказ радиоприемников, произведенный ВТК через КТС?

Джастин вздохнул. И за отсутствием лучшей идеи обратился к одному из своих основных принципов: если это не больно, можно попробовать. В ВТК он был единственным ксенотехнологом, однако работал не в одиночестве. Обычно ему помогали несколько искусственных разумов — ИРов. Прежде чем, по словам Алисии, продать свою душу, Джастин успел подготовить несколько ИРов. Быть может, один из них сумеет заметить то, что упорно не дается ему.

Увы, ни один из них не знал о причинах интереса ВТК к сверхчувствительным радиоприемникам больше самого Джастина. Проклятие! Для пущей уверенности он приказал им осуществить самодиагностику. ИРы находились в прекрасном состоянии. Чтобы ни в чем не сомневаться, он провел заключительную проверку. Каждая созданная им система содержала операционный хронологический файл — на случай аварийного отказа или воздействия весьма хитроумного вируса. Пока программы шли без сучка без задоринки ему незачем было обращаться к этому архиву. И Джастин не просматривал некоторые записи уже несколько лет.

Возможно, это следовало сделать уже давно.

Один из его ИРов производил первичный перевод полученных от внеземлян сообщений. За прошедшие десятилетия разумные существа, населяющие соседствовавшие друг с другом солнечные системы, разработали общий торговый язык и постоянно продолжали развивать его. Он весьма эффективно передавал математическую или физическую информацию, однако не был столь точен в отношении более абстрактных вещей, например, коммерческой терминологии. Большинству людей было сложно читать и писать на нем.

Программа «Декодер», с точки зрения самого Джастина, являлась, конечно, сугубо экспериментальной. Выполненные ею в автоматизированном режиме переводы зачастую обнаруживали весьма любопытные ляпы и нуждались в редактировании. Впрочем, Джастин не делал никаких попыток хранить «Декодер» в тайне, хотя написал эту программу лишь для того, чтобы оптимизировать собственный труд. С другой стороны, он не считал программу готовой для использования кем-либо, кроме себя самого. Итак, откуда взялся этот самый Кайл Флетчер, чье имя то и дело попадалось ему в хронологическом списке обращений к «Декодеру»?

В поисках ответа Джастин обратился к спискам персонала компании. Ничего похожего. Итак, это или консультант, или совсем недавно нанятый работник. В голову приходил только один способ продолжения поисков. Даже после смерти Алисия старалась сделать его хакером.

Тот, кто знает, что за ним следят, не взламывает чужой компьютер из собственного дома. Обратившись к банкомату за наличными, Джастин приобрел телефонную карточку в магазине, расположенном буквально в трех «щелчках» от его дома, а потом отправился в аэропорт. Воспользовавшись телефонной карточкой, он занял на час одну из сетевых кабинок, обслуживавших путешественников. Он был рад тому, что компьютер был снабжен клавиатурой, отчасти потому, что не хотел произносить свои запросы вслух, отчасти потому, что в аэропорту было слишком шумно.

Один из кризисов, периодически посещавших мир компьютерной техники — отец Джастина упорно именовал его «Кризис тысячелетия №  2», — произошел в самом начале карьеры Джастина, 18 января 2038 года. Почтенная операционная система «Уникс» измеряла время, отщитывая секунды от начала 1970-го, и в Судный День «Уникса» секундомеры самых старых версий обнулились, исчерпав отпущенные им биты. Все опасались, что старое программное обеспечение решит, что вновь наступил первый день 1970 года.

Подобно «Кризису тысячелетия №  1», Судный День «Уникса» на какое-то время приковал к себе внимание всякого, кто был способен написать слово «компьютер». В самый разгар паники Джастина привлекли к проверке исправности части программ ВТК. И для исполнения этого временного, но срочного поручения ему предоставили права сисадмина. Как системный администратор он обнаружил несколько люков, встроенных в разнообразные приложения. Сии дыры, зиявшие в стене секретности, позволяли поставщикам отслеживать ситуацию и корректировать свой товар дистанционно, с помощь сети. Пароль сисадмина с тех пор, конечно, изменяли множество раз, но некоторые из лазеек должны были остаться на прежнем месте. Джастин практически не сомневался в этом.

Он начал с платежной ведомости, соединенной с внешней сетью, но неудачно: программу, должно быть, или модифицировали, или заменили. А потом пробовал снова, обратившись к системе, которая, как он помнил, имела некоторое отношение к служебным поездкам персонала. На сей раз его ждал успех.

Когда он проник в основной компьютер ВТК на уровне программиста обслуживания, получить доступ к другим приложениям стало совсем несложно. Кайл Флетчер не обнаружился в списках недавно принятых на работу, так что просто новым сотрудником он быть не мог.

Тем не менее Флетчер фигурировал в ведомостях ВТК на выдачу заработной платы. Консультации через КТС Джастин проверить не мог: доступа к подобному материалу он не имел.

Нажимая на клавиши, он все глубже погружался в связанные между собой файлы. И наконец столкнулся с двумя интересными вещами. Во-первых, Флетчер занимался экспертизой в нескольких областях, а в особенности исследованием нанотехнологий. Во-вторых, запрос на обращение к Флетчеру был сделан начальником службы безопасности ВТК. То есть Майклом Жангом.

ВТК в течение нескольких лет избегала инвестиций в нанотехнологий. Должностные лица компании дали понять, что считают их всего лишь объектом лабораторных исследований, слишком неопределенным и непредсказуемым для коммерческого использования. Они бесстрастно отвергали все периодические обращения Джастина, рекомендовавшего проведение экспериментальных проектов, способных помочь будущему внедрению нанотехнологий в промышленность.

Тогда почему ему не сообщили о возобновлении интереса к нанотехнологиям? И почему консультанта нанимал отдел безопасности? Потом, почему Флетчер тайно пользовался созданной Джастином программой перевода?

Если забыть о непонятной связи Флетчера с отделом безопасности, этот человек мог обращаться к ИРу и программе «Декодер», готовясь к обработке полученного от внеземлян сообщения. Заказанные КТС радиоприемники, о которых узнала Алисия, можно было использовать именно для такой цели.

Тотальная секретность озадачивала. На межзвездных расстояниях любой, даже самый узкий луч посланного инопланетянами сигнала успевал расшириться настолько, что принимать его можно было в пределах всей Солнечной системы. Именно поэтому разговор с внеземлянами требовал не сверхчувствительных приемников, а связки спутниковых антенн. Это выяснилось еще при первом контакте, во времена его родителей. И если сам факт получения сообщения не мог быть тайной, почему ВТК предпочла не сообщать о нем своему единственному эксперту по ксенотехномике?

Чем больше узнавал Джастин, тем гуще становился туман, скрывавший от него истину.

6.

Временем суборбитального перелета до Женевы, где жили его родители, Джастин воспользовался, чтобы просмотреть файлы из архива Алисии. Большинство ее клиентов проживали на Земле, однако среди них нашлось несколько человек, обитавших в орбитальных поселениях, еще четверо располагались на Луне, и по одному на Марсе и в Поясе Астероидов. Всякий раз, когда клиентская папка не обнаруживала противоречий, он посылал извещение о кончине Алисии, сопровождаемое просьбой о произведении окончательного платежа. Это грустное занятие тем не менее позволяло отвлечься от шпионской деятельности, в которую он так неожиданно втянулся.

Родители уже ждали его в зале для встречающих, оставив автомобиль возле космодрома, и немедленно повезли сына в родной дом.

— Как жаль Алисию, — первым делом сказала мать. — Прости, что мы не сумели приехать на похороны.

— Спасибо за сочувствие. И за цветы тоже… ее сестра оценила лиг жест. Конечно, ваша поездка в Бостон была бы слишком утомительной… Как прошло ваше путешествие?

Родители поняли, что он не хотел более говорить об Алисии.

— Луна — удивительное место… Мы сделали несколько сотен снимков, которые отцу не терпится показать тебе. Кстати, в городе Тихо очень хороший отель.

Обсуждение поездки, о которой они давно мечтали, заняло оставшуюся часть пути.

Джастин забросил дорожную сумку в свою прежнюю комнату и отправился на кухню — немного перекусить.

— Легкая закуска на кофейном столике, а где находится бар, тебе известно, — окликнул его отец из гостиной. — Скоро пойдем куда-нибудь обедать, хотя с учетом разницы в часовых поясах ты вправе называть эту трапезу ланчем.

Джастин присоединился к родителям. Откусывая сдобный кренделек, он оглядел гостиную. Та же самая старая мебель. Тот же захватывающий вид на Женевское Озеро. Огромное количество знакомых фотографий в рамках и произведений цифрового искусства — главным образом планеты Солнечной системы, их луны плюс несколько снимков отца или матери в компании всяческих знаменитостей.

Это было несправедливо: оба его родителя сами добились достаточной известности. Бриджит Саттерсвейт, тогда еще не Мэтьюз, занимала пост генерального секретаря Всемирного Телекоммуникационного Объединения или ВТО, когда человечество приняло первое послание леонидян и обнаружило, что не является одиноким. Потом ее отправили формировать Межзвездный Торговый Союз, новое агентство ООН, назначив первым генеральным секретарем этого учреждения. Тем временем Дин Мэтьюз совершал колебательное движение между ведущими инженерными постами в аэрокосмических и телекоммуникационных компаниях и руководящими должностями в ВТО и МТС. Оба они до сих пор иногда давали консультации МТС.

Среди знакомых изображений появилось несколько новых. Джастин приблизился к одному из них, удивительно красивому виду Юпитера, диск которого пересекало сразу несколько его спутников. В течение многих лет этот большой дисплей занимали виды Луны, которую родители только что посетили.

— Ваша следующая цель?

— Почему бы не помечтать, — ответила его мать. — На планирование подобных затей уходят годы.

Юпитер и годы планирования… Он смотрел на небольшой мраморный шарик, которым казалась Европа, и стены вокруг него словно бы растворялись.

Претендовавшая на право использовать базу на этом спутнике Юпитера ВТК победила в конкурсе, объявленном Аэрокосмической администрацией Организации Объединенных Наций. ВТК предложила выполнить эти работы за много меньшую сумму, чем остальные участники торгов. В результате внутри компании разразился грандиозный скандал. Джастин тогда никак не мог понять, зачем кому-то настолько понадобился контракт. ВТК обслуживала внутренние системы станции: обеспечивала транспорты, направлявшиеся с Земли на Европу, всем необходимым, в том числе экипажем; поддерживала связь между Землей и Европой в рамках своей межпланетной сети; приглядывала за флотом автоматических зондов, занимавшихся исследованиями Юпитера. Оплаченные ООН ученые работали в лабораториях базы, занимаясь исследованиями собственно Европы, и проводили на месте анализ полученных данных.

Но уже через несколько лет ВТК — столь же необъяснимым образом — запросила уже слишком много, когда речь зашла о пересмотре контракта ООН. С тех пор право на обслуживание расположенной на Европе базы принадлежало Солнечной Корпорации Услуг. Почти до единого человека штат ВТК на Европе принял условия победителя; королевские премии оставшимся обошлись СКУ намного дешевле, чем расходы на отправление нового персонала на другой край Солнечной системы.

Гангстер из отдела безопасности ВТК изображал в гараже Джастина представителя другой компании. А не вызвана ли необъяснимая стратегия ВТК на торгах вокруг Европы желанием разместить там верный себе, но свободный от подозрений персонал? А если так, возможно ли, что сей долгосрочный замысел имеет то или иное отношение к таинственному Кайлу Флетчеру и самой многолетней природе межзвездной торговли?

Казалось бы, несвязанные факты начали складываться в общую картину. На Земле не требовалось никаких особо чувствительных блоков, чтобы создать приемник, способный принимать радиосигналы внеземлян: хватало стандартной спутниковой антенны домашнего тривидео. Компоненты же, подобные тем, которые прослеживала Алисия, предназначались для самых крупных радиотелескопов. Впрочем, соединенный с межпланетной спутниковой антенной приемник КТС позволял наилучшим образом тайно слушать передачи внеземлян на Европе.

И кто станет обращать внимание на несколько электронных блоков, обнаружившихся на отправленном на Европу транспорте, причем, вне сомнения, с самой невинной маркировкой? А усовершенствование девяностометрового блюдца радиоантенны базы провести несложно. Сделать это куда проще, чем размещать на поверхности спутника Юпитера комплекс небольших антенн и проводить потом интеграционные испытания. Обновить электронику можно и не привлекая к себе внимание специалистов ООН.

Впрочем, не была ли антенна Европы модифицирована еще несколько лет назад? И не объясняется ли срочность заказа поломкой уже используемого приемника?

— Джастин!

— Прости, мамочка. — Он положил обе руки на плечи родителей. — Можете забрать ребенка из офиса… Кое-какие ваши слова помогли мне разобраться в одной сложной проблеме. Пойдем обедать. Учтите: шницель с меня.

«Европейская» привязка ситуации, в которую попала Алисия, казалась вполне логичной, однако Джастин располагал скорее выводом, нежели доказательством.

Он крутился и вертелся на своей детской кровати — мешали выступавшие за ее края ноги. Единственным объяснением существования тайной радиостанции было ожидание секретного сигнала. Как ксенотехномист Джастин прекрасно знал, насколько ценным может оказаться подобное сообщение. Именно такие послания представляли собой единственную основу интеллектуальной собственности в межзвездной торговле, направляемой МТС.

И если его гипотеза могла считаться справедливой, некие вступившие в сговор лица, работающие на ВТК, сделали заказ какой-нибудь из инопланетных цивилизаций на определенную технологию. Поступая так, они не посчитались с международным правом. Такие люди были вполне способны убить Алисию во имя сохранения своей тайны. Ужасная мысль! Однако огромные прибыли, которые давала ксенотехнология, делали ее вполне вероятной.

Тем не менее он не мог игнорировать оборотную сторону медали. Известные инопланетные расы занимались торговлей исключительно на межправительственном уровне. Как сумела ВТК добиться сотрудничества с внеземлянами?

Коллективная мудрость четырех известных внеземных цивилизаций не сумела обойти воздвигнутый Эйнштейном световой барьер скорости. Все межзвездное общение осуществлялось с помощью радио.

Самая близкая из разновидностей внеземлян обитала у звезды Альфа Центавра, находящейся примерно в четырех с половиной световых годах от Земли; одностороннее сообщение между Солнечной системой и центаврянами занимало четыре с половиной года. Отсюда следовало: любое обращенное к этой системе незаконное предложение могло быть сделано, как минимум, четыре с половиной года назад. Если центавряне отвечали на секретный запрос ВТК, выходило, что срок давности следовало увеличить, по крайней мере, до девяти лет. В случае, если речь шла о других инопланетянах, его приходилось продлить еще существеннее.

Возможно ли обнаружить в прошлом свидетельства существования предполагаемого заговора?

Лаландский крах: региональный и промышленно-экономический кризис 2006–2009 годов, в течение которого рухнула цена на нефтепродукты. Кризис произошел параллельно с изобретением рентабельного электромобиля и вызвал его массовый выход на рынок. Новые электромобили создавались на основе топливных элементов, информация о которых была получена при первом контакте со звездой Лаланд 21 185 от внеземлян, обычно именуемых леонидянами. Нефть остается полезной в качестве исходного сырья для химической промышленности, однако объем ее добычи и цены никогда более не приближались к уровню 2006 года.

Сокращение затрат энергии на перевозки и химическое сырье оказали весьма благотворное влияние на большую часть отраслей мировой экономики. Но основные страны — производители нефти и специализирующиеся на ее продаже компании были разорены быстрым и непредвиденным сокращением спроса. В 2010 году Организация Объединенных Наций выпустила Протокол, посвященный межзвездной торговле технологиями, учредив Межзвездный Торговый Союз и предоставив ему полномочия по вопросам импорта и экспорта научно-технических достижений между видами разумных существ (см. также статью «Запрещенный обмен технологиями»).

Интернетопедия.

Попытка уснуть оказалась тщетной.

Джастин оставил старшим Мэтьюзам записку, в которой извещал их о том, что отправился за покупками, — он действительно намеревался запастись здесь изрядным количеством швейцарского шоколада, — и направился к космодрому Женевы и его кабинкам, где путешественник мог соединиться с сетью. Служба безопасности ВТК дала ему понять, что наблюдает за ним, и Джастин не имел никакого желания привлекать ее внимание к своим родителям.

Он еще раз воспользовался скомпрометированной программой передвижения служащего ВТК, чтобы получить привилегии сисадмина. И в качестве самозваного сисадмина легко восстановил хронологию архива всех программ ВТК, как-либо связанных с ксенотехномикой.

Оказалось, что таинственный Кайл Флетчер давно сотрудничал с ВТК: он пользовался ИРом «Декодер» еще девять лет назад. Контрольный журнал назвал входной файл и выходной файл, созданный «Декодером».

Компьютер кабинки, предназначенный для проверки и отправки электронной почты и просмотра сети, не мог даже приступить к чтению файлов, особо интересовавших теперь Джастина. Ругнувшись в расстройстве, он приказал, чтобы система ВТК скопировала файлы в открытый им под вымышленным именем сетевой архив.

Обремененный купленным шоколадом, он возвратился к дому родителей. Прежняя спальня Джастина стала теперь логовом его отца, и домашняя рабочая станция более чем подходила для нужд гостя. Доверяя уже принятым мерам предосторожности, он подключился к сети и обратился к только что скопированным из архива ВТК файлам, посвященным переговорам с внеземлянами. Ксенотехномист взирал на экран буквально с раскрытым ртом, когда родители тихо приблизились к нему.

— Только в этом тексте я вижу два нарушения протокола ООН, — сказала его мать. — Мне бы хотелось узнать, что здесь происходит.

— Это даже не самая интересная часть, — ответил Джастин. И, обращаясь к домашней рабочей станции, добавил: — Листай до начала файла.

Замелькали страницы. Его родители, не одно десятилетие отдавшие межзвездной торговле, легко справлялись с межпланетным торговым языком.

— Останови-ка! — Бриджит Мэтьюз постучала по экрану пальцем. — Боже мой! Неужели в этой строке говорится именно то, что я вижу?

Джастин повернулся вместе со стулом.

— Если ты полагаешь, что это сообщение отослано разумными обитателями Европы, тогда да.

Подкрепившись внушительной кружкой швейцарского мокко, Джастин постарался вернуть своих родителей к настоящему.

— Итак, все это не чушь?

— Отнюдь, — сказала мать. — По невесть какой прихоти ВТК нелегально разместила свой персонал на Европе. Агенты корпорации тайно модернизировали радиоустановку на базе Европа, сделав ее способной принимать передачи со звезд. Девять лет назад они воспользовались одним из твоих ИРов, чтобы закодировать незаконное послание центаврянам. В этом сообщении они назвались отдельным видом разумных существ, слушавших переговоры Земли и Центавра, и теперь решивших начать собственную торговлю. Мнимые обитатели Европы сумели при этом объяснить, что могут предоставить центаврянам сведения о необходимой им технологии термоядерного синтеза в обмен на отвергнутую Землей нанотехнологию.

После этого они передали по радио запрещенную ООН к экспорту технологию ядерного синтеза — вплоть до конструкции сверхмощных лазеров, необходимых для удерживания на месте шариков дейтерий-тритиевого топлива. На эти лазеры МТС наложил строгое эмбарго в связи с тем, что их можно использовать в качестве оружия. Потом вступившие в сговор лица предложили центаврянам передать Европе свою нанотехнологию, от которой отказалась ООН.

В ответ на кивок Джастина отец добавил:

— Они еще выразили сочувствие желанию Земли избежать импортирования нанотехнологий… Тонкий жест. Так заговорщики мотивировали свою просьбу о том, чтобы центавряне провели передачу на частоте, сравнительно не привлекательной для переговоров… В итоге ВТК не просто получит революционную технологию: потом корпорация будет еще утверждать, что вся разработка имеет земное происхождение. Они сумеют огородить полученную от центаврян методику стеной патентов, смогут изменить облик целых отраслей промышленности и — в отличие от всех остальных новшеств, полученных нами от инопланетян — ВТК не будет иметь конкурентов.

— Здесь речь идет о миллиардах долларов! — воскликнул Джастин. Несмотря на то, что подробности заговора наконец прояснились, несмотря на собственное возбуждение и первоначальное намерение не вовлекать в это дело родителей, Джастин почувствовал облегчение. Алисия дразнила его переходом на работу в семейное предприятие, однако в шутках ее имелся истинный смысл. Доктора Дин и Бриджит Мэтьюз числились среди наиболее квалифицированных экспертов Земли по торговле с различными инопланетными расами, они даже написали капитальный труд на эту тему. Их согласие и с его доказательствами и выводами подразумевало, что волнуется он не из-за пустяков.

— О триллионах. Полагаю, они убили Алисию, чтобы избежать разоблачения. И они вполне способны пойти на такое преступление еще раз, — добавил он.

7.

— Если забыть о смерти Алисии, самое страшное, возможно, уже позади, — проговорила Бриджит Мэтьюз. Мы знаем частоту передачи и можем прослушать ответ центаврян фальшивым обитателям Европы. По-моему, настало время довести полученную информацию до Межзвездного Торгового Союза.

— Пока я в этом не уверен, ма. Не настало время. — Джастин печально покачал головой. — Все раскрытые нами хитроумные планы указывают на то, что нам предстоит столкнуться с новыми трюками.

Мать поднялась со своего места.

— Например?

— Другими мерами, способными скрыть от общества сведения о практическом применении нанотехнологий. Одного изменения передающей частоты для этого недостаточно. Хотя сейчас я не могу предложить способ, каким можно добиться этой цели.

— Глушением сигнала, — предположил отец.

— Глушением?

— Ну, сколько программистов требуется, чтобы заменить лампочку? — Отец сделал паузу. — Задача не имеет решения, так как относится к числу аппаратурных проблем.

Конечно, Джастин более не считал себя программистом, да и лампы накаливания перестали использовать лет двадцать назад, когда Земля получила от центаврян техническое описание ультроярких светоиспускающих диодов.

— Каких еще аппаратурных проблем?

— Уточним намек. Речь идет об орбитальной механике.

Отец приложил руку к проектированию нескольких коммуникационных спутников и одной межпланетной сети, и когда Дин Мэтьюз изрекал что-нибудь об орбитальной механике или космических системах связи, Джастин воспринимал его слова как Евангелие — хоть нередко чего-то не понимал.

— Даже я знаю, — сказал он, — что межзвездные приемники имеют чрезвычайно узконаправленные антенны. Чтобы заглушить входящий сигнал, следует расположить передатчик в пространстве — в том же самом направлении, что и Альфа Центавра. Но таких передатчиков просто не может быть: Альфа Центавра достаточно удалена от плоскости эклиптики.

— Итак, вопрос переходит в сферу орбитальной механики.

— Па… я не выспался, прилетел с другого континента и работаю исключительно за счет выпитого океана кофе.

— А ты слыхал про миссию «Улисс»? Была такая древность, запущенная еще НАСА в 1990-м. — Не получив ответа, отец продолжил: — Айзек, изобрази траекторию полета аппарата «Улисс».

Отец назвал программу расчета орбитальных параметров именем Исаака Ньютона.

Изображение Юпитера, только что доминировавшее на стене, сменилось трехмерным мультипликационным изображением Солнечной системы. Зеленая дужка поползла от Земли к Юпитеру, возле которого произошло геометрическое чудо. Огибая Юпитер, линия перегнулась почти под прямым углом к плоскости орбиты гигантской планеты. Далее траектория превратилась в овал, проходящий над полярными регионами Солнца. Отец указал на газовый гигант:

— За счет умного использования гравитационной ямы произошедшая в 1992 году встреча с Юпитером изменила траекторию «Улисса», способного достигать восьмидесяти градусов солнечной широты… Пример этот является доказательством того, что заинтересованный человек способен поместить передатчик на устойчивую орбиту, круто наклоненную к плоскости орбиты Земли. — Джастин внимательно разглядывал некоторые итоговые параметры изображенной на экране миссии. — Выполненный «Улиссом» маневр был совершен исключительно за счет выбора пролетной траектории. Нетрудно представить, чего можно достигнуть, направив по этому пути зонд, баки которого до предела заполнены топливом.

— Сообщение, которое мне удалось обнаружить в «Декодере», — заметил Джастин, — предполагало конкретную дату ответа. ВТК вполне могла отправить специальный аппарат, чтобы поместить передатчик в положение, обеспечивающее надежное глушение во время приема ожидаемой передачи. То есть в любом месте между Землей и Альфой Центавра.

Отец согласно кивнул.

— Конечно, аппарат не останется в точности на соединяющем обе планеты луче, даже следуя по касательной к нему орбите — тем более что Земля тоже движется. В нужное время космический корабль воспользуется собственными двигателями, чтобы сохранить нужное положение. Типичный сеанс связи с инопланетянами продолжается несколько недель и обеспечивает прием достаточного количества повторений, чтобы гарантировать точность. Необходимый в данном случае маневр не потребует для своего совершения нереального запаса топлива.

— Ты считаешь, что ВТК, скорее всего, предпочтет пассивную оборону и выберет в качестве стратегической меры глушение. А по-моему, они способны найти лучший метод. — Игнорируя явные предупреждения со стороны собственного желудка, Джастин выпил залпом еще чашку теперь уже остывшего кофе. Когда удар кофеина прояснила его мысли, он продолжил: — Тот космический корабль, который мы придумали, чтобы заглушить центаврийский сигнал, также должен располагать приемником. Чтобы знать, когда следует посылать свой сигнал, когда маневрировать, необходимо или принимать команду «на старт» от заговорщиков, или руководствоваться инопланетной передачей. Ведь вместо глушения случайными шумами, которое способен разоблачить любой занимающийся радиоастрономией любитель, можно просто передавать по радио выведенный из фазы сигнал центаврян.

— Правильно. Уничтожить сигнал, а не подавить его. Мы получим тогда «активную» оборону, радарное противодействие… однако здесь ослабляться будет первоначальный сигнал, а не его отражение. Хотя посланный центаврянами луч рассеется, охватив всю Солнечную систему, нужно погасить лишь часть его, направленную к Земле. Тогда, если слушать с Земли, сигнал, направленный предположительно существующим туземным обитателям Европы, просто перестанет существовать. И в то же время направленная нам стандартная передача центаврян придет на обычных частотах без всяких помех.

Мать в задумчивости склонила голову.

— Неужели люди, на которых ты работаешь, настолько проницательны?

Джастин подошел к окну и раздвинул портьеры. Так или иначе, рассвет давно миновал. Он пристально поглядел на шиферно-серое озеро, над которым как раз собирался шквал.

— Можно не сомневаться.

Чрезмерное возбуждение и переполнявший кровь кофеин мешали уснуть, и Джастин отправился на космодром, решив вновь анонимно выйти в сеть. На этот раз ему потребовалось заглянуть в незнакомые системы, и архивы. Теперь его интересовали отчеты по контрактам, выполненным в те годы, когда ВТК обслуживала базу на Европе.

Во время правления ВТК учёные ООН запустили к Юпитеру двадцать семь беспилотных аппаратов. Исследование газовых гигантов дело рискованное, и пять из двадцати семи зондов не выполнили задание. Четыре отказа были тщательно запротоколированы. Но пятый из них выделялся скудостью информации. Одновременный сбой телеметрии и основных радиосистем предоставили аналитикам сущие крохи исходного материала. Нехватка полученных с зонда данных сопровождалась отказом компьютера уже на базе. Контроль за радарами слежения был утрачен на сорок минут, и предшествовавшие запуску записи пришлось переписывать заново. Отказ основного компьютера по крайней мере имел объяснение: на редкость неудачный выбор времени обновления операционной системы.

Об этом зонде с полной уверенностью можно было сказать только одно: он без следа растворился в пространстве. Чтобы умиротворить ООН, ВТК отозвала и менеджера всей базы, и руководителя оказавшегося столь неудачным проекта.

Опальный менеджер оказался не кем иным, как нынешним начальником службы безопасности ВТК Майклом Жангом.

Когда Джастин вернулся в родительский дом, отец его, не менее измученный, чем он сам, сидел у телефона.

Говорил в основном неведомый абонент, находившийся на противоположной стороне трубки.

— Угу… да… О'кей. Вы уверены? Большое спасибо, Владимир. Я в долгу перед вами, — только и услышал Джастин.

Отец даже не поднялся навстречу сыну. Выглядел он откровенно утомленным.

— Плохие новости?

— Полезно иметь много друзей, — ответил отец, не открывая глаз. — А в особенности друзей, располагающих нужными связями. Я только что позвонил старому приятелю Владимиру Антипову, русскому генералу, осуществлявшему военную связь с целевой группой Лаланд.

Джастин занялся приготовлением очередной порции кофе. Техномист прекрасно знал, какой вопрос задал бы высокому военному чину, особенно отставному генералу российских ракетных войск стратегического назначения. И реакция отца на ответ Антипова не сулила ничего хорошего.

— Военные радары подтверждают наличие объекта, находящегося в удобной для глушения позиции. — Дин Мэтьюз открыл глаза. — На сей раз мне действительно хотелось бы ошибиться.

8.

Передача запрещенных технологий: конкретный обмен технической информацией между видами разумных существ, подпадающий под запрет одной или обеих сторон. Запрещение обычно оправдывается экономическими (когда внедрение специфической технологии способно оказать слишком разрушительное воздействие на общество) или политическими (когда технология может изменить военно-стратегическое равновесие) соображениями. Каждый вид разумных существ самостоятельно формирует свою технологическую политику.

Земная цивилизация налагает ограничения на ввоз и вывоз технологии через Межзвездный Торговый Союз. Юрисдикция МТС, как следует из его названия, распространяется лишь на межзвездные поставки технологий. Отрасль, защищенная МТС от импорта, может свободно развиваться.

Интернетопедия.

Бриджит Мэтьюз располагала собственными весьма высокопоставленными знакомыми. Генеральный секретарь МТС доктор Ханан Аль-Фрагани не стала отказывать своей предшественнице, попросившей о срочной и конфиденциальной встрече. Влиятельная дама распорядилась, чтобы Джастину предоставили место на следующем рейсе к поселению L-5.

Космическое поселение располагалось на орбите Луны, на шестьдесят градусов опережая ее шар. Такое положение — одно из двух, в которых поля тяготения Земли и Луны устойчиво уравновешиваются — позволяло колонии оставаться на одном месте в пространстве. Оно же удлиняло поездку.

Джастин остался дремать в своем кресле даже после того, как маршевые двигатели смолкли. От микрогравитации его поташнивало, а лекарство от пространственной болезни вызывало головокружение. Смутно ощущая, что большинство других пассажиров перемещаются по салону, наслаждаясь живописными видами Земли и Луны, ксенотехномист поплотнее закрыл глаза и попробовал забыться. Он хотел как можно лучше отдохнуть перед ожидавшей его встречей.

Однако мысли не давали ему покоя. Заговорщики приступили к делу самое позднее тогда, когда ВТК предложила чрезвычайно низкую цену за свои услуги по обслуживанию базы на поверхности Европы. Отсюда следовало, что беззаконие чинилось в течение всего срока пребывания Джастина в ВТК. Как же им удавалось столь долго водить его за нос?

Джастин крутился в кресле, удерживавшем его тело от свободного полета неплотно застегнутыми ремнями. Арлен Кроуфорд, его нынешний босс, работал в ВТК четвертый год. Босс Арлена, действующий Главный операционный директор ВТК, являлся давним сотрудником. Компетентный, но лишенный воображения администратор, он, возможно, являлся участником интриги, однако вряд ли был ее вдохновителем.

Полубессознательное мышление Джастина обратилось к харизматическому генеральному директору ВТК Уэйну Лапойнту. Достаточно было просто графически изобразить рост показателей деятельности ВТК в течение срока его пребывания у власти, чтобы понять, насколько блестящей является эта личность. Еще он пользовался репутацией человека крайне жесткого, не допускающего никаких возражений.

Несмотря на многочисленные административные уровни, отделявшие его от гендиректора, Джастин неоднократно встречался с Лапойнтом. И это вовсе не было странным: ксенотехномика являлась ключевым фактором, определяющим общую стратегию аэрокосмического гиганта. Или гендиректор старательно скрывал собственные интересы?

Вдруг вспомнилась общая вечеринка, состоявшаяся в компании много лет назад… Сколько же именно? По меньшей мере, десять, решил Джастин. Надо бы заглянуть в какие-нибудь старые файлы, чтобы удостовериться… Лапойнт тоже присутствовал, хотя в то время он еще не был генеральным директором. Значит, это случилось приблизительно двенадцать лег назад, вскоре после того, как Джастин окончил школу и поступил в ВТК. Празднество было посвящено выпуску нового изделия. Какою именно, он не помнил… кажется, связанного с ранним этапом эксплуатации полученных от леонидян сверхпроводящих магнитов.

Окруженный стаей подхалимов Лапойнт повествовал о перспективах ВТК в текущем году. Джастин решил поискать компанию, занятую другой темой: его раздражал преувеличенно громкий хохот, сопровождавший шутки вице-директора. Услышав собственное имя, он повернулся и заметил, что Лапойт жестом подзывает его.

— Джастин, наш вундеркинд… Не соблаговолите ли уделить нам минуту своего времени?

— Конечно. — Что еще может ответить своему начальнику недавно поступивший на работу молодой сотрудник?

— Мы здесь рассуждаем о протекционизме. Вы, безусловно, не одобряете его?

Дом Мэтьюзов нередко напоминал дискуссионный клуб. И Джастин давно привык обдумывать каждый задаваемый ему вопрос.

— Речь идет о конкретной ситуации?

Двое из присутствующих обменялись удивленными взглядами. Представьте себе нахала, смеющего отвечать управляющему вопросом на вопрос.

— О старых делах. О старых делах, Джастин. Точнее, о Протоколе по межзвездной торговле технологиями. Мы утверждаем, — широким движением руки Лапойнт охватил всю группу, — что ограничение импорта внеземных технологии является проявлением протекционизма и противоречит духу свободною предпринимательства. Полагаю, у нас как у ксенотехномиста компании может быть особое мнение по этому вопросу.

В данном случае Джастин просто не мог его не иметь. Мало того, что Протокол формулировал политику, которую Лапойнт чересчур упрощал, документ этот учреждал Межзвездный Торговый Союз, первым Генеральным секретарем которого стала мать Джастина. Едва ли вице-директору не было известно о родственных связях молодого ксенотехномиста.

Он ответил, тщательно подбирая слова:

— Протекционизм — правильное слово, хотя в данном случае оно имеет ложный оттенок. Я бы сказал, что хартия МТС делает его стражем возле ворот, регулирующих импорт, чтобы избежать любой возможности повторения кризиса, подобного Лаландскому краху.

— Привратником, это правильно. — Подчеркивая свои слова, Лапойнт ткнул Джастина пальцем в грудь. — Но, воспользовавшись вашим оборотом, скажу, что это слово неправильно передает суть дела. Так называемый Лаландский крах я бы, скорее, назвал Лаландским скачком. Полученные от леонидян топливные элементы значительно удешевили перевозки и сократили потребность в нефтепродуктах, существенно снизив цену на них. Посему, топливные элементы леонидян благотворно воздействовали на промышленность, дав обществу чрезвычайную экономическую выгоду — если рассматривать факт в глобальном масштабе. Лишь нефтедобывающие компании до сих пор думают иначе.

Джастину не хотелось возражать вице-директору прилюдно, однако природная честность не предоставляла ему другого варианта.

— Боюсь, что их точку зрения разделяют граждане многих других стран.

Он имел в виду вызванный крахом экономический кризис в большинстве стран ОПЕК, организации стран-экспортеров нефти, а также существенное падение уровня жизни в Норвегии и Великобритании.

Оживление, царившее в зале, смолкло, как по команде. И вежливое возражение Джастина Лапойнту, восходящей звезде ВТК, казалось, повисло в воздухе, смутив этим всех сразу. Глаза присутствующих дружно обратились к обоим участникам спора.

— Ну а если бы новые топливные элементы изобрели в лабораториях ВТК? Вы и в этом случае высказались бы за подавление этой технологии? — Тогда Лапойнт предложил именно такой сценарий. — Протокол не ограничивает исследования, проводимые на самой планете, в ВТК или любом другом созданном людьми учреждении. МТС предназначен лишь для того, чтобы не допускать непредвиденных отрицательных последствий импортирования инопланетных технологий… Следовательно, достижения внеземлян тоже могут произвести на Земле революцию или взрыв.

Джастин нашел в себе силы не возражать старшему коллеге.

— Яблочко от яблони недалеко падает. — Вице-директор со смехом откинул голову назад. — Тем не менее благодарю. Противоположное мнение всегда интересно.

Речь идет не об этом, подумал Мэтьюз. Протокол и его требования представляли собой межпланетный закон, а не мнения деловых людей.

На этом разговор завершился. Не то дружелюбно, не то презрительно похлопав его по плечу, Лапойнт проследовал мимо Джастина — к другой группе сослуживцев.

Размещенные в спинках сидений дисплеи уже показывали приближавшееся поселение L-5, как его видит готовый к стыковке пилот. Джастин не замечал зрелища. Он прокручивал в мозгу давний разговор с нынешним Генеральным директором, ощущая, что на него снисходит озарение. Лапойнт отнюдь не случайно заговорил о Протоколе, подозвав к себе недавно принятого на работу Джастина; ситуация явным образом должна была определить отношение новичка к тогда еще только зарождающемуся заговору.

Теперь, по прошествии многих лет, Джастину стало ясно: на давней дружеской вечеринке он не прошел очень важный для заговорщиков тест и был исключен из игры. Обидным было то, что злоумышленники сумели год за годом скрывать от него истинное положение дел.

Как ни прискорбно, они взяли верх. Если бы Джастин все же сумел своевременно раскрыть их козни, Алисия осталась бы жива.

Что же, подругу назад не вернешь, однако за нее можно отомстить. И он это сделает.

9.

Объект, ныне называвшийся поселением L-5, прежде свободно передвигался в пространстве. Пересекая земную орбиту и, возможно, угрожая при этом Земле, он представлял собой железоникелевый астероид. Факт сей был установлен примерно за восемнадцать лет до того, как очередные новации в горнорудном деле сделали коммерчески выгодной разработку малых небесных тел.

В 2024 году компания «Солнечные Металлы, Лимитед» получил; концессию на использование астероида. В 2028 мирок доставили к постоянному месту пребывания в точке L5 — так близко к Земле, насколько это могла допустить ООН, контролировавшая перемещение столь массивных космических объектов. И уже к 2036 году прежде цельный и прочный астероид превратился в клубок отработанных шахт.

В 2040 году «Солнечные Металлы» сдали оставшуюся от астероида скорлупку «Межпланетным Курортам». И устройства для добычи металла были использованы для того, чтобы сделать планетку полой; тоннели шахт позволили получить надежный доступ во внутренние области астероида. В итоге от него осталась лишь шкурка — примерно цилиндрическая оболочка толщиной около двадцати метров, вращающаяся вокруг продольной оси, так что на внутренней поверхности ее существовало искусственное тяготение в одну десятую часть земного. Астероид только что открылся в качестве учебной базы для потенциальных переселенцев, готовящихся к отправке в Астероидный Пояс, а также экстремального курорта.

К моменту прибытия Джастина доктор Аль-Фрагани, использовавшая астероид во втором его качестве, находилась в заброшенной шахте и изображала из себя колониста. Встреча состоялась без промедления в обсерватории поселения, которую его администрация постаралась очистить от всех прочих гостей за исключением помощника Генерального секретаря. Воспользовавшись каким-то поводом, помощник сразу же оставил Джастина с глазу на глаз с сановной дамой.

После взаимных представлений и короткой светской беседы Аль-Фрагани сказала:

— Ваша мать сообщила, что у вас есть важное дело ко мне. Она принадлежит к числу немногих людей, с чьим мнением я всегда считалась. Итак, что это за дело?

Спартанская, легкая мебель обсерватории почему-то казалась не соответствующей потрясающей небесной сфере, сиявшей за прозрачным куполом. Полумесяц Земли, выпуклая Луна проплывали мимо в окружении бесчисленных звезд. Умное стекло затмевало Солнце в соответствии со скоростью вращения поселения.

Джастин извлек из своей летной сумки высококачественный детектор, используемый для обнаружения подслушивающих устройств.

— Если вы не возражаете, мне хотелось бы сперва проверить помещение.

— Мой помощник уже сделал это, причем пользуясь оборудованием, которое вам не по карману. Итак, какой же вопрос требует подобной секретности?

Джастин глубоко вздохнул.

— У меня есть причины полагать, что Всепланетная Технологичеекая Корпорация нашла способ обойти Протокол по межзвездной торговле технологиями.

Дама вопросительно изогнула бровь.

И Джастин приступил к доказательствам, свидетельствующим о том, что ВТК, разыгрывая присутствие на Европе независимой цивилизации, заказала у центаврян запрещенную к ввозу нанотехнологию, рассчитавшись за нее технологией ядерного синтеза, экспорт которой также не был разрешен.

Аль-Фрагани слушала его внимательно, лишь время от времени обращаясь с короткими комментариями к своему ПЦП. Когда Джастин закончил, она осторожно опустилась на стул — при здешнем небольшом тяготении нетрудно было запрыгать на сиденье, словно мячик.

— Я понимаю вашу озабоченность: псевдоевропейцы способны получить всю необходимую информацию о нанотехнологий прежде, чем мы успеем связаться с центаврянами. Можно подать на ВТК в суд, но я бы не сочла удовлетворительной подобную меру. Мы можем помешать приему сигнала на европейской базе?

— Я не знаю, как это сделать, Их приемник соединен с узконаправленной антенной, так что мы не в силах заглушить сигнал, если не находимся за пределами орбиты Юпитера, близко к линии, соединяющей планету и Альфу Центавра. Единственный передатчик, находящийся в подходящем месте, будет, по моему мнению, использоваться в качестве помехи, не позволяя Земле принять этот сигнал.

— Приходится предположить, что система межпланетной связи на базе Европа управляется лицами, иступившими в сговор. Любые обращения к верным МТС или ООН сотрудникам попросту будут перехвачены.

— Мы не можем быстро отправить гуда свою «конницу»; в лучшем случае посланный с Земли корабль окажется возле Юпитера через два месяца, когда сообщение центаврян, скорее всего, будет уже получено. Как ни жаль, — заключил Джастин, — но особого выбора у нас, по-моему, нет.

— Вы рисуете не очень приятную перспективу. Я понимаю, что подобные меры причинят неудобства, в первую очередь, ни в чем не повинным людям, но, быть может, стоит выслать на Европу военную полицию и заключить всех служащих базы под домашний арест? Предоставив полицейским полномочия конфисковать все компьютеры и системы хранения данных.

Джастин покачал головой.

У нас не будет уверенности в том, что им удастся найти все копии данных. Помните, стандартный архивный картридж на один терабайт имеет объем около одного кубического сантиметра. Копии сообщения центаврян легко спрятать вне базы, их не отыщешь на целой планете. Более того, учитывая исключительную ценность информации о нанотехнологиях, лица, вступившие в сговор, способны выделить огромные суммы на подкуп любого отряда, посланного для наведения законного порядка. В любом случае можно рассчитывать на то, что информация будет передана с Европы по радио раньше, чем туда успеет добраться любой космический корабль. Заговорщики могут переправить весь текст на любой находящийся неподалеку пилотируемый аппарат или на расположенное в Поясе поселение, что отнюдь не улучшит нашего положения.

— Итак, вы предполагаете, что ВТК тем или иным способом все равно завладеет информацией. — Это было итоговое утверждение, а не вопрос. Умолкнув, Аль-Фрагани обратила свой взор к куполу. Наконец она добавила: — Впрочем, спасибо за предупреждение, хотя мне еще не ясно, чем оно может нам помочь. Придется как следует подумать.

— Нам давно известно, что центавряне располагают нанотехнологией, и МТС осознанно решил не приобретать сведения о ней. Сохранились ли отчеты об обсуждении этого вопроса?

Генеральный секретарь кивнула:

— В них, без сомнения, названы страны и отрасли промышленности, в наибольшей степени возражавшие против внедрения развитых нанотехнологий. Этот список способен указать МТС тех, кого следует предупредить. Подозреваю, что он окажется довольно длинным.

10.

Нанотехнологии: методы, обеспечивающие возможность изготовлять предметы, имеющие размер, сопоставимый с размерами молекул, а также управлять ими. Чтобы получить практически значимые результаты в макроскопическом масштабе, необходимо пользоваться внушительным количеством наноинструментов. Возможно, массовое использование нанотехнологий требует саморепликации отдельных инструментов.

Среди известных землянам внеземных цивилизаций лишь центавряне утверждают, что сумели овладеть нанотехнологиями. МТС решил не импортировать эту отрасль, опасаясь, что воздействие зрелых нанотехнологий способно в самое короткое время перевести целые отрасли промышленности в разряд устаревших. Следует в то же время отменить, что, невзирая на отсутствие ограничений, проводимые нашей цивилизацией собственные исследования не позволили нам добиться заметного прогресса.

Интернетопедия.

Голливудское кладбище находится на холме, спускающемся к реке Джеймса в том самом месте, где внушительная осыпь преграждает сей водный путь. Кладбище это стало местом последнего упокоения трех президентов, — если считать таковым Джефферсона Дэвиса[1], — а здесь, в Ричмонде, бывшей столице Конфедерации, о нем не забывали. К большому негодованию кладбищенской администрации, территория его давно уже стала любимым местом свиданий студентов, набегавших сюда из расположенного неподалеку городка, принадлежавшего Университету штата Вирджиния.

Джастин и Барбара никоим образом не были связаны с УШВ и не искали ночного уединения. Ксенотехномист и сестра его подруги сидели, прислонясь к стволу древнего дуба, находившегося неподалеку от огражденного железным заборчиком склепа президента Монро. Чернильные воды реки Джеймса простирались по обе стороны от них. Дело было в том, что Джастин считал это кладбище местом тихим и пригодным для размышлений. Необходима была новая и яркая идея. Самые острые и бойкие умы МТС, увы, не сумели пока изобрести способ, способный помешать ВТК, как раз ожидавшей передачи от центаврян.

А точнее — судя по беспокойному звонку от его матери, — уже принимавшей ее. Десять часов назад подозрительный объект, который первыми заметили российские космические силы, изменил траекторию. Военные радары уже зафиксировали несколько коррекций, позволявших аппарату пребывать точно на линии, соединявшей Землю и Альфу Центавра.

Кроме того, в подозреваемой полосе частот наблюдалась как бы некая тень сигнала. Отец, вновь консультировавший МТС, полагал, что космический корабль ВТК перехватывал слишком малую долю сигнала центаврян, чтобы можно было точно рассчитать необходимую для его глушения мощность. Тем не менее сигнал, посылаемый ВТК, действовал достаточно эффективно, и если бы в МТС не знали точно, где именно искать, то ничего и не обнаружили бы. Ослабленное интерференцией послание центаврян оставалось абсолютно неразборчивым.

В чистом летнем небе Индианы неторопливо проплывали звезды. Вот прочертило дугу одно из околоземных орбитальных поселений. Диск Луны так и манил к себе.

ВТК, конечно, отрицала все обвинения в незаконных переговорах с внеземлянами. Ее представители не преминули напомнить о том, что и сейчас, и во время отправления предполагаемого обращения к центаврянам база на Европе находилась и находится в ведении «Солнечных Услуг». Однако ни «Солнечные Услуги», ни правительственные агентства никак не могли установить радиосвязь с Европой. Должно быть, большая принимающая антенна станции действительно смотрела совсем в другую сторону.

Безграничное небо поглощало все внимание Джастина. Уже по профессии он был сторонником перемен. Человечество сумело пережить и первый контакт, и Лаландский крах и добиться процветания. Пусть действия ВТК нельзя назвать добросовестными, — и он еще постарается, чтобы лица, виновные в смерти Алисии, понесли подобающую кару за это, — но человечество, оправившись от нового кризиса, извлечет колоссальную выгоду из центаврийских нанотехнологий.

Что можно было бы использовать в первую очередь? Джастину представились клеточного размера машины, очищающие от холестерина кровеносную систему человеческого тела. А потом неисчислимое множество крохотных металлургов, преобразующих астероиды в слитки чистого металла и стальные двутавровые балки. Но ни та, ни другая идея не смогли надолго захватить его внимания, которое неожиданно переключилось на Облако Оорта.

Человечеству еще предстояло посетить это Облако, обширный регион, расположенный за пределами орбиты Плутона. Подобно Поясу астероидов, состоящему из отдельных каменных и металлических глыб, Облако Оорта было образовано множеством огромных снежков CHON: различных соединений углерода, водорода, кислорода и азота. CHON — материя творения, рождения жизни, замороженный примордиальный бульон… Впрочем, крайняя удаленность облака делала его обширные запасы сырья слишком дорогими для разработки. До сих пор.

Самовоспроизводящиеся наномеханизмы стали бы идеальным средством преобразования этих снежков в нефтепродукты. Одно-единственное углеводородное космическое тело способно дать столько нефтепродуктов, сколько их было получено за все годы эксплуатации ныне исчерпанных нефтяных месторождений Аравийского полуострова. И ОПЕК вновь дождется второй очереди Лаландского краха, который на сей раз добьет остатки рынка химического сырья.

Новое орбитальное поселение прочертило дужку над головами Джастина и Барбары. Ее примеру последовал метеор. Умственным взором Джастин уже видел скопление протопланет и то, как легко можно направить их во внутренние регионы Солнечной системы. Достаточно израсходовать небольшую долю массы в качестве рабочего тела, воспользовавшись топливными элементами леонидян в качестве источника энергии. Скорее всего, орбиты протопланет нельзя назвать устойчивыми. Гравитационные возмущения, создаваемые или планетами Солнечной системы, или проходящими в межзвездном пространстве невидимыми телами, нередко отправляли подобные образования в путешествие к Солнцу. В подобных случаях на Земле их называли кометами.

Мысли свои он излагал вслух. И через некоторое время Барбара нарушила их плавный поток.

— Из всех возможных способов применения нанотехнологий этот кажется мне наименее полезным. Сколько же времени потребуется на то, чтобы сделать из протовещества комету и перехватить ее возле Земли? Почему эта идея так захватила тебя?

— Хороший вопрос. — Должно быть, с кометами связано нечто существенное, притянувшее к себе внимание его подсознания. Но что именно?

Наблюдение за кометами. НАСА и Европейское Космическое Агентство, прежде чем объединиться со своими прочими национальными и региональными эквивалентами, направили к кометам несколько зондов.

Со смешанным чувством облегчения и огорчения Джастин обнаружил, что даже здесь, в самой сердцевине кладбища, его ПЦП без труда может подключиться к сети. Джастин не замедлил надеть наушники.

— Запрос: космические зонды, занятые исследованиями комет, — прошептал он в микрофон.

После недолгого общения между человеком, цифровым помощником и сетью, Джастин понял, о чем предупреждало его подсознание. Последний из охотников на кометы, зонд, названный в честь Шумейкера[2], был задуман НАСА в 2009 году, завершен согласно контракту в 2015-м и наконец запущен в 2023 году. Его славные дни завершились в 2030-м, но после двукратного дополнительного финансирования он оставался в строю еще три года назад. Решение вывести зонд «Шумейкер» в дежурный режим с пониженным потреблением энергии было вызвано чисто финансовыми соображениями.

— Отобрази текущее положение зонда «Шумейкер» относительно Земли, Солнца и Альфы Центавра. Нанеси на схему радиолуч, соединяющий обе звезды. — Изображение заполнило крошечный экран ПЦП. — Дай максимальную яркость и контраст.

Ничего себе! «Шумейкер» находился сейчас за Плутоном, прямо в посылаемом центаврянами пучке, вне пределов воздействия глушащего луча заговорщиков.

Траектория зонда была рассчитана в 2010 году. Конструкцию космического аппарата существенным образом определила необходимость принимать сигналы его сравнительно маломощных передатчиков того времени на другом краю Солнечной системы. Отыскав в «Интернетопедии» изображение зонда, Джастин присвистнул. Приборный блок «Шумейкера» казался карликовым рядом с его огромной параболической антенной. Подпись к рисунку утверждала, что антенна была развернута после запуска — подобно очень большому зонтику.

— Очень хороший вопрос, Барб.

Обладал ли приемник «Шумейкера» достаточной чувствительностью, чтобы принять сигнал центаврян? И можно ли было его включить?

Если нельзя предотвратить получение ВТК информации о разработанных центаврянами нанотехнологиях, то, быть может, найдется способ лишить заговорщиков монополии на нее.

— По-моему, дело теперь за «Шумейкером».

ЭПИЛОГ.

— …согласно утверждению представителя бостонской полиции, ожидаются новые аресты. Теперь к другим новостям…

— Отключить тривидео, — приказал Джастин. Электроника подчинилась. Он обратился к Барбаре Бриггс, расположившейся на диване напротив его кресла. — Арестами Алисию не вернуть, но воздаяние утешает.

— И меня тоже. А ты не слыхал, насколько высоко они собираются подняться по административной лестнице ВТК?

— Бывшей административной лестнице. Вчера Совет директоров выбрал нового Генерального директора, который уже занялся уборкой в доме. Согласно утверждению хорошо информированных источников, — за этим словосочетанием скрывалась Генеральный секретарь МТС, — и ФБР, и ИНТЕРПОЛ проявили к делу самое пристальное внимание. И именно их воздействием мы можем объяснить внезапный интерес бостонской полиции, вдруг осознавшей, что речь идет вовсе не о дорожной аварии, к расследованию обстоятельств смерти твоей сестры. На формулирование обвинения федеральных властей и прокуратуры Соединенного Королевства по поводу нарушения требований Протокола МТС уйдет больше времени, но мне говорили, что обвинительные заключения уже готовятся. Словом, наконец, отвечая на твой вопрос, скажу, что не хотел бы оказаться сейчас на месте мистера Лапойнта.

— Мне так не хватает ее. — Гостья Джастина подошла к окну и принялась разглядывать пейзаж. — Какое ужасное несчастье.

Джастин уже стоял возле Барбары, положив на ее плечи утешительную ладонь.

Земля уходила назад под космической орбитальной станцией, черной стеной спереди набегал терминатор. Искры городских огней мерцали, рассыпавшись по ночной стороне планеты. Напротив окна обсерватории суетились всякого рода космические аппараты — планетарные челноки-шаттлы, пространственные буксиры, находящиеся в свободном полете микрогравитационные фабрики, индивидуальные вакуумные скафандры рабочих и тому подобное.

— Это зрелище никогда не надоедает мне, — указала Генеральный секретарь МТС на раскинувшуюся перед ней панораму.

Джастин кивнул, размышляя о том, не стал ли ее вызов ответом на посланное им электронное письмо.

— Все это, — жест влиятельной дамы вновь охватил сразу и земную и пространственную перспективы, — и должен защищать МТС. Предотвращенное вами преступление ВТК угрожало всему, что мы сейчас видим. Монопольное внедрение ВТК центаврианских нанотехнологий стало бы худшим из всех возможных вариантов.

Ксенотехномист по-прежнему молчал.

Все еще восхищаясь видом, Аль-Фрагани вынула из кармана листок бумаги.

— Возвращаю его вам, Джастин. У вас отличная голова. Развернув, он сразу узнал распечатку собственного электронного послания.

— Серьезные проблемы требуют серьезного подхода.

— Забавно только, что причиной серьезных проблем стали объекты нанометрического размера.

Она не собиралась брать инициативу на себя, поэтому Джастин рванулся вперед.

— Как отмечено в моем меморандуме, мы получили еще одну проблему, которую необходимо четко зафиксировать: МТС больше не обладает монополией на межзвездную связь. Возникший по вине ВТК кризис доказал это. И пока мы с вами разговариваем, свой передатчик может сооружать любая другая мегакорпорация. Комбинация «Мы не люди», разыгранная ВТК, способна сработать еще раз. И тогда у нас под рукой может не оказаться космического аппарата, пригодного для глушения сигнала.

— Когда мы встречались в прошлый раз, вы также поставили передо мной интересную проблему, но, увы, не предложили решения. — Генеральный секретарь чуть взмахнула его письмом. — Посему я предполагаю: вам есть, что сказать.

Вопрос был принципиальным, однако Джастин не мог придумать ничего лучшего, чем аналогия, и это раздражало его.

— Вам когда-нибудь приходилось совершать покупки с помощью сети?

— Конечно… О! — Она сразу ухватила суть дела. — Так как же нам сделать, чтобы инопланетяне знали, чьи заказы следует принимать всерьез?

Джастин ласково погладил корпус своего ПЦП.

— Воспользуемся теми же способами, которые позволяют электронному продавцу узнать своего покупателя… Криптографией. Не допускающими подделки цифровыми подписями. Технологией личных и общественных шифров. Короче говоря, нам необходимо немедленно переслать основы технологии электронной торговли леонидянам, центаврянам и водолейцам… Они должны знать, какие передачи следует оставлять без внимания.

— Разумное решение, но почему вы так подчеркнули слово «немедленно»?

Включившийся двигатель ближайшего шаттла привлек к себе внимание Джастина. Проследив за движением удалявшегося космического корабля, он ответил:

— Мы участвуем в гонке. Если другая мегакорпорация уже располагает собственным передатчиком и ее специалистам пришла в голову эта идея, они могут сделать так, чтобы внеземляне отвечали только на их запросы. Или станут всегда использовать надежные шифры, известные лишь им самим.

— Ужасная мысль. — Аль-Фрагани поежилась. — Теперь мне понятны причины спешки.

— Я хотел бы включить в это послание — по крайней мере, в то, которое будет отослано центаврянам — еще один лакомый кусочек.

— Какой именно?

Джастин указал на Юпитер. Европа слишком мала, чтобы ее можно было увидеть с Земли невооруженным глазом.

— По-моему, следует объяснить нашим друзьям центаврянам, что на Европе нет и никогда не было туземной цивилизации.

На каком-то последующем этапе обсуждения предложения ксенотехномиста Генеральный секретарь Аль-Фрагани превратилась просто в Ханан. Она настояла на том, чтобы Джастин в качестве ее гостя отобедал с ней в легендарном роскошном ресторане космической станции. Пояснив, что уж, по меньшей мере, отличный обед причитается ему с каждого из обитателей Солнечной системы.

После устриц а-ля Рокфеллер, в ожидании омарового супа, она сказала:

— Этим утром я слыхала от вас: «У нас есть проблема», потом вы снова сказали: «Мы участвуем в гонке». Означает ли выбор местоимений, что вы готовы перейти на работу в МТС?

— Полагаю, вы согласитесь с тем, что мне следовало уйти из ВТК, невзирая на аресты и происходящую чистку. Поэтому скажу откровенно: я уже подумывал о том, что МТС может потребоваться еще один ксенотехномист.

— Едва ли только один. — Она умолкла, пока официант в смокинге ставил перед ними суп. — Итак, вы решили возвратиться к семейному делу?

Он узнал старинную подковырку Алисии. Некогда она дразнила Джастина тем, что окончание колледжа в Кембридже, штат Массачусетс, вместо Кембриджа, Соединенное Королевство, вовсе не следует рассматривать как провозглашение независимости.

Он пробовал казаться беспечным.

— Если, конечно, для меня найдется подходящее место.

— Вышло так, что нам предстоят работы по новому интересному проекту. Вы как раз изложили основные направления, — Аль-Фрагани улыбнулась. — И нам нужен руководитель. Вы готовы немедленно приступить к делу?

Иначе говоря, готов ли Джастин заняться защитой от хакеров всей Солнечной системы?

— Готов.

Он не сомневался в том, что Алисия гордилась бы им.

Перевел с английского Юрий СОКОЛОВ.

Видеодром.

Хит сезона.

ИЛЛЮСТРАЦИИ К РОМАНУ.

Выйдя на экраны, этот фильм мгновенно стал рекордсменом. По сборам за день, по сборам за уик-энд, по сборам за неделю, по количеству кинотеатров. По прогнозам, обещающим невероятную прибыль — два миллиарда долларов. Чем же можно объяснить такой потрясающий успех этого в общем-то не претендующего на звание шедевра семейного кинополотна о приключениях юного британского мага Гарри Поттера?

Голливуд называют «фабрикой грез» не только за огромное количество производимой кинопродукции, но и за истинно капиталистическую плановость. Подумать только: даты премьер самых масштабных кинопроектов становятся известны еще до начала съемок фильма. И уже привыкший к таким обстоятельствам американский зритель зачастую начинает жить как бы по новому календарю, отсчитывая время, оставшееся до начала показа ожидаемого блокбастера, и жадно впитывая новости со съемочной площадки, порой напоминающие фронтовые сводки.

В октябре 2000 года начались съемки первого фильма по сверхпопулярному подростковому сериалу шотландской писательницы Джей Кей (Джоан) Роулинг о юном маге Гарри Поттере. И, конечно, дата премьеры уже тогда была назначена — 16 ноября 2001 года.

Еще незаконченный цикл книг о Гарри Поттере мало назвать «успешным». За пару лет никому не известная шотландская писательница, творившая практически «в стол», стала самым издаваемым автором в мире. Суммарный тираж четырех ее книг давно перевалил за пятьдесят миллионов, и средства массовой информации дружно называют цикл, а особенно первую его часть, самой многотиражной книгой в мире. После, естественно, Библии. О загадке такого успеха можно говорить долго. На мой взгляд, ларчик открывается просто. Роулинг умудрилась в одной книге сделать своеобразную компиляцию, коллаж, использовав все традиции хорошей британской литературы для детей — от Диккенса и Кэрролла до Милна и Барри — и подав все это в современном обличье.

Конечно же, сообщение о начале съемок невероятно возбудило поттероманов. Ажиотаж вокруг книг подогревал страсти вокруг съемок, и наоборот. Вот лишь некоторые факты: Роулинг получает высший орден Британской империи, выходит в свет монета с изображением Гарри, две волшебные палочки со съемок (обычные крашеные деревянные палочки!) проданы на благотворительном аукционе за тридцать тысяч фунтов… А фанаты могли скачать в интернете и повесить на десктоп своего компьютера специальные часы, в обратном порядке отсчитывающие время. Время, оставшееся до премьеры киносаги.

Естественно, компания, затевающая столь глобальный проект, старается задействовать для этой цели масштабного режиссера, И первым, к кому обратились продюсеры Warner Brothers, стал Стивен Спилберг. Великий Стивен сразу загорелся идеей. Но… Спилберг планировал, что роль Гарри Поттера должен сыграть Хейли Джоэл Осмент — новое юное голливудское дарование («Шестое чувство»). Да и сам вундеркинд, над актерским талантом которого сейчас умиляется вся Америка, оказался настоящим фанатом книжек Роулинг, хотя и заявил в интервью, что совершенно не понимает, как можно достойно отобразить такую замечательную сказку на экране. Но тут американская «коса» наскочила на британский «камень», Джоан Роулинг потребовала, чтобы актеры на главные детские роли были англичанами. В результате разочарованный Спилберг отказался от участия в проекте и снял «Искусственный интеллект», где в главной роли мальчика-андроида снялся, конечно же, Хейли Осмент. А разочарованная кинокомпания объявила своеобразный тендер на право стать режиссером картины, заранее обреченной на успех, Свои услуги и съемочные идеи компании предлагали такие знаменитости, как Терри Гиллиам («Бразилия», «Король-рыбак», «Двенадцать обезьян»), Вольфганг Петерсен («Бесконечная история», «Враг мой»), Алан Паркер («Багси Мелоун», «Стена», «Сердце ангела»), Роб Райнер («Будь со мной», «Норт»), Тим Роббинс («Прогулка мертвеца»). И все были отвергнуты.

Победил в этой гонке Крис Коламбус. Режиссер в свое время приобрел огромную популярность благодаря успеху семейных комедий «Один дома» и «Один дома 2: потерянный в Нью-Йорке», Впрочем, не только комедий, но и мелодрам вроде «Миссис Даубтфайр». Ведь по книге мальчик Гарри — круглый сирота, а некоторое количество слез никогда не мешало настоящему семейному фильму. Кроме того, режиссер имел неплохой опыт и в экранизации фантастики — он снял «Двухсотлетнего человека» по рассказу А. Азимова.

Коламбус стремительно приступил к подбору актеров и довольно быстро нашел исполнителя главной роли. 11-летний Дэниел Редклифф, известный британскому зрителю как Дэвид Копперфильд в одноименном трехчасовом телефильме от ВВС, как нельзя лучше соответствовал образу Гарри — ведь диккенсовские мотивы в книге весьма ощутимы. На роли друзей Гарри — рыжеволосого разгильдяя Рона и суровой отличницы Гермионы — из более чем 60 000 претендентов были отобраны не имеющие киноопыта английские школьники Руперт Гринт и Эмма Уотсон. Если говорить о взрослых ролях, то великана Хагрида сыграл известный британский комик Робби Колтрейн («Монахини в бегах», «Золотой глаз»), В роли профессора Снейпа выступил Алан Рикман, один из самых популярных голливудских типажей главного мерзавца (вспомним хотя бы террориста Ганса Грубера в «Крепком орешке» или шерифа Ноттингемского из «Робина Гуда: принца воров»). Похоже, назначение Рикмана именно на роль Снейпа было рассчитано на зрителей, не читавших книгу (коих, впрочем, меньшинство), — остальные-то знают, что, несмотря на подозрительное поведение и злобный вид, профессор вовсе не таков, каким кажется. Великолепный ирландский актер с более чем сорокалетним киностажем Ричард Харрис («Пушки острова Наваррой», «Гладиатор», «Сибирский цирюльник» — помните безумного американского изобретателя?) выступил в роли директора школы Хогвартс профессора Альбуса Дамблдора… Впрочем, многие известные актеры, приглашенные в картину, сниматься отказались — студия требовала заключения контракта сразу на три фильма, и артисты не захотели попадать в многолетнюю кабалу. Например, Тим Рот после долгого колебания сделал выбор в пользу бартоновской «Планеты Обезьян».

Первая заковыка возникла еще до начала съемок. «Гарри Попер и философский камень», книга, начинающая цикл, по соображениям политкорректности выходила в Америке под заглавием «Гарри Попер и камень волшебника» и с соответствующими изменениями в тексте (известны даже случаи изъятия книги из библиотек христианских школ за пропаганду язычества). И как, спрашивается, назвать фильм? Решена проблема была просто, хотя и дорого. Картина (как и книга) вышла под двумя названиями и с двумя озвучками — для нормальных людей и для американцев. Забавно, не правда ли? Интересно, под каким названием фильм придет в российский прокат в марте 2002 года?

Есть два типа экранизаций. В одних режиссер демонстрирует зрителям СВОЕ понимание первоисточника, не оставляя от него камня на камне. В других же, наоборот, постановщик вынужден подавлять свое творческое «Я», дабы как можно бережнее донести до зрителя литературное произведение. С самого начала было понятно: Коламбус будет вынужден придерживаться второго пути. Ведь книгу читали почти все потенциальные зрители, И разочаровать их — значит, подписать себе приговор.

Каков же итог? Получилась даже не экранизация. Получился красивый и дорогой набор иллюстраций к знаменитой книге. Ведь у кино свои законы, и скрупулезное следование тексту, как правило, дает обратный результат — исчезает очарование первоисточника. Например, тот мягкий юмор, которым буквально пронизана книга. Хотя, безусловно, фильм сделан на высоком профессиональном уровне и представляет собой очень милое семейное зрелище, с чарующей музыкой, прекрасными актерами и впечатляющими спецэффектами (ради одной только сцены игры в квиддич стоит сходить в кинотеатр).

Буквальное следование тексту романа породило третью проблему. Когда фильм был смонтирован, его длительность превысила четыре часа. Естественно, для проката такая версия не годилась. И хотя Коламбус строптиво заявил, что современные дети вполне в состоянии все это время не отрываться от экрана, хронометраж картины пришлось существенно сократить — до двух с половиной часов.

Еще с одной серьезной проблемой столкнулись создатели фильма, причем незадолго до окончания съемок. Недавно справивший свое 12-летие Дэниел Редклифф вдруг стал стремительно расти. У него начал ломаться голос — и юный житель Лондона Джо Совербуц, озвучивающий Гарри Поттера для видеоигр Nintendo и PlayStation, был срочно вызван на киностудию, чтобы озвучить две сцены фильма. Так что Гарри в картине говорит двумя голосами…

Но «Show must go on», и фильмы будут сниматься, несмотря ни на какие трудности. В течение семи лет каждый год в ноябре мы будем получать по очередной экранной версии приключений юного мага.

Дмитрий Байкалов.

ЕДИНЕНИЕ СЕРДЕЦ.

«Мы живем во времена стреляй-и-беги фильмов орущих режиссеров, истерично вопящих продюсеров — им подавай только действие и еще раз действие, а это так бессмысленно и так раздражает. Наш же фильм — очень трогательная история. Я люблю нежные, умные и красивые фильмы», — отозвался о своей новой работе знаменитый британский актер сэр Энтони Хопкинс.

Есть фильмы, которые изначально ориентированы не на кассовые сборы, а на успешную фестивальную судьбу. Скорее всего, такой лентой и станет очередная экранизация «короля хоррора» Стивена Кинга. Впрочем, именно в этом фильме хоррором и не пахнет, Конечно, в Каннах и Венеции у такой ленты нет шансов. Но на фестивалях менее ангажированных жюри, как правило, любит такое вот спокойное и без претензий на элитарность кино.

Роман Стивена Кинга «Сердца в Атлантиде» появился на свет в 1999 году. И уже в сентябре 2001-го на кинофестивале в Торонто состоялась премьера одноименного фильма. Действие картины относит нас в далекий 1960 год в маленький провинциальный городок штата Коннектикут, Одиннадцатилетний Бобби Гарфилд, живущий с одинокой матерью, знакомится с новым соседом, странным стариком Тедом Бротигеном, который, как выясняется позже, обладает необыкновенными экстрасенсорными способностями. Кроме того, старик явно от чего-то бежит и от кого-то прячется. Он просит Бобби приглядывать, не появятся ли в окрестностях дома «низкие люди в желтых плащах». И эти люди, конечно же, появляются.

Собственно, вот и весь сюжет. Фильм интересен не столько действием, сколько настроением, Все события происходят на фоне непростых взаимоотношений Бобби с матерью, крепнущей дружбы одинокого старика и мальчика-«безотцовщины», и самое главное, на фоне светлого и щемящего ностальгического ощущения беззаботных радостей «последнего лета детства».

Австралийский режиссер Скотт Хикс ворвался на голливудский Олимп подобно урагану, когда в 1997 году его фильм «Блеск» («Shine», не путать с «Shining» Кубрика и того же Кинга) завоевал сразу семь номинаций на «Оскар».

Приступая к съемкам «Сердец в Атлантиде», Хикс набрал в команду профессионалов экстра-класса. Автором сценария стал неоднократный обладатель «Оскара», известный писатель Уильям Голдмен («Я очень люблю романы Кинга, в которых речь идет не о монстрах, а о монстрах человеческих…» — признается сценарист, известный поклонникам Кинга своей адаптацией для кино романа «Мизери»). Создавать ностальгический видеоряд в духе шестидесятых был призван еще один неоднократный номинант «Оскара» оператор Петр Собочинский (к сожалению, незадолго до окончания съемок Петр скончался во сне, в возрасте 43 лет). Для создания достоверной атмосферы середины века была приглашена знаменитая костюмерша Джули Вайсс, также регулярно номинировавшаяся на премию Киноакадемии.

На роль Теда почти сразу возникла кандидатура гениального британца Энтони Хопкинса, который и был найден во Флоренции во время съемок «Ганнибала» за чтением свежей книги Уильяма Голдмена. Узнав, что Голдмен является автором сценария будущей картины, Хопкинс немедленно согласился на участие в этом, по американским меркам малобюджетном (тридцать миллионов), проекте. Присутствие актера такого уровня поставило перед группой серьезную проблему. Партнер Хопкинса должен был не уступать ему талантом. Было просмотрено несколько сотен претендентов, пока кастеры не остановили выбор на русском мальчике Антоне Ельчине (он родился в России, но в возрасте полугода был увезен родителями, спортсменами-фигуристами, в Америку), Хопкинс был потрясен дарованием юного актера: «Экстраординарный ребенок! В одиннадцать лет я не умел так говорить. Ни грамма фальши! Я понаблюдал за ним один день и спросил — где вы нашли такое чудо?».

Фильм получился. Хотя и не собрал большой кассы, но умудрился несколько недель продержаться в чартах (что для Америки удивительно — ведь тут не звучит ни единого выстрела и почти нет спецэффектов). Не читавшие роман зрители задаются вопросом — откуда такое название? Где, собственно, Атлантида? Дело в том, что название роману дала вторая часть книги, состоящей из пяти почти не связанных фрагментов. Хикс же экранизировал первую, «Низкие люди в желтых плащах», и последнюю, «Тени ночи спускаются с неба». Сохранив дух книги, Хикс частично изменил сюжет. В романе явно указывается на то, что Тед — пришелец из другого мира (описанного Кингом в эпопее «Темная башня»). В фильме же не прямо дается понять, что старик всего лишь человек с невероятными экстрасенсорными способностями, преследуемый некими спецслужбами… Впрочем, как уже отмечалось выше — вся прелесть фильма отнюдь не в сюжете.

Тимофей Озеров.

Лидеры 2001.

Самые кассовые фантастические фильмы.

После событий 11 сентября в Нью-Йорке и Вашингтоне стало ясно, что Голливуд со всей своей фантастикой никуда не годится, ибо реальность оказалась страшнее самых фантастичных сценарных и режиссерских домыслов. Так что выпуск нескольких готовых фильмов (например, новой экранизации «Машины времени») отложили, ряд находящихся в производстве лент (допустим, «Человека-Паука» и «Людей в черном 2») срочно решили переделать, а некоторые амбициозные фантастические проекты (вроде современной версии «Войны миров») вообще раздумали снимать.

Впрочем, тут как раз и сгодятся фантазии-сказки типа рекордно стартовавшего фильма «Гарри Поттер и философский камень» или рождественского подарка в виде «Властелина колец». Да и по списку картин выпуска конца 2000 и 2001 годов нетрудно заметить, что значительно увеличилось число произведений, в которых доминирует отнюдь не фантастика, а фантазия, входящая составной частью в приключенческие фильмы и разного рода комедии. Так называемая «чистая фантастика» — буквально наперечет, и она не случайно связана с классикой этого жанра в литературе (как новая «Планета обезьян») или с крупными именами в кино («Искусственный разум» Стивена Спилберга).

Первый истинный год XXI века и третьего тысячелетия, с одной стороны, продемонстрировал, что можно довольно легко устроить Апокалипсис в стране, считающей себя абсолютно неуязвимой. С другой стороны, доказал, что публика ныне нуждается не в пророчествах, а в утешении.

В нижеследующем перечне знаком * помечены ленты, вышедшие под занавес 2000 года. Из числа упомянутых в списке 2000 года (см. «Если» №  1,2001) затем заметно превысили свои показатели фильмы «Гринч, похититель Рождества» ($260 млн. в США и $340,4 млн. в мире), «Маленький Никки» ($39,4 млн. в США, $52,1 млн. в мире) и «Шестой день» ($34,5 млн. в США и $101,5 млн. в мире). Фильмы, прокат которых еще продолжается, помечены знаком **. По некоторым фильмам данные по мировому прокату не предоставляются промоутерами. Данные по картинам 2001 года приведены по состоянию на 25 ноября.

1. «Шрек» (Shrek), анимационная фантазия Эндрю Эдамсона и Вики Дженсон, бюджет — $60 млн, кассовые сборы в США — $267,6 млн, кассовые сборы в мире — $434 млн.

2. «Мумия возвращается» (The Mummy Returns), приключенческая фэнтези Стивена Соммерса, $98 млн, $202 млн, $416 млн.

3. «Корпорация „Чудовища“» (Monsters, Inc.), анимационная фантазия Дэвида Силвермена и Питера Доктера, $115 млн, $192,8 млн (прогноз по прокату в США — $280 млн;. **

4. «Гарри Поттер и камень волшебника» (Harry Potter and the Philosopher's Stone), современная сказка Криса Коламбуса, $125 млн. $18S.1 млн (прогноз - $400 млн;, $250 млн. **

5. «Чего хотят женщины» (What Women Want), романтическая комедия Нэнси Мейер, $65 млн, $182,8 млн, $317,5 млн.*

6. «Парк юрского периода III» (Jurassic Park III), фантастико-приключенческий фильм Джо Джонстона, $93 млн, $181 млн, $341,3 млн.**

7. «Планета обезьян» (Planet of the Apes), социальная фантастика Тима Бартона, $100 млн, $179,1 млн (прогноз — $179,5 млн), $344,9 млн.**

8. «Динозавр» (Dinosaur), компьютерно-анимационный фильм Эрика Лейтона и Ралфа Зондага, $200 млн, $137,7 млн, $347,8 млн.*

9. «Лара Крофт: расхитительнща гробниц» (Lara Croft: The Tomb Raider), приключенческая фантастика Саймона Уэста, $80 млн, $131,1 млн, $215 млн.

10. «Крадущийся тигр, невидимый дракон» (Во ху цзан лон — Crouching Tiger, Hidden Dragon), Тайвань — Гонконг — США, историко-фэнтезийный фильм Ан Ли, $15 млн, $128 млн, $190,6 млн. *

11. «Доктор Дулитл 2» (Dr. Dolittle 2), эксцентрическая фантазия Стива Кэрра, $72 млн, $113 млн.

12. «Дети шпионов» (Spy Kids), авантюрная комедийная фантастика Роберта Родригеса,$35 млн, $112,7 млн, $129,4 млн.

13. «Другие» (Others), США — Испания — Франция — Италия, мистический триллер Aiiexfmdpo Аменабара, $17 млн, $96,5 млн, $142,5 млн.

14. «Неуязвимый» (Unbreakable), мистический триллер М. Найта Шьямала-на, $75 млн, $95 млн, $244,5 млн.*

15. «Кошки против собак» (Cats and Dogs), семейная комедия Лэрри Гьютермена, $60 млн, $93,4 млн, $192,9 млн.

16. «Атлантида: исчезнувшая империя» (Atlantis: The Lost Empire), анимационная фантазия Гэри Трусдейла и Керка Уайза, $90 млн, $83,9 млн (прогноз — $84,3 млн,), $117,9 млн.**

17. «Искусственный разум» (A.I.: Artificial Intelligence), фантастический фильм Стивена Спилберга, $90 млн, $78,6 млн, $230 млн.

18. «Семьянин» (The Family Man), романтическая комедия Бретта Рэтнера, $60 млн, $75,8 млн, $116,3 млн.*

19. «Вниз на Землю» (Down to Earth), романтическая комедия Криса и Пола Уайц, $30 млн, $64,2 млн.

20. «Животное» (The Animal), комедийная фантастика Люка Гринфи, $22 млн, $55,8 млн.

21. «К-Пэкс» (К-Рах), трагикомедия Иэйна Софтли, $48 млн, $48,3 мл (прогноз — $60 млн/ **

22. «Одиночка» (The One), фантастико-приключенческий фильм Джеймсе Бона, $49 млн, $42 млн (прогноз — $60 млн,). **

23. «Эволюция» (Evolution), фантастическая комедия Айвена Райтма $80 млн, $38,3 млн, $91 млн.

24. «13 призраков» (13 Ghosts), мистический фильм Стива Бека, $20 млн, $40 млн (прогноз — $50 млн,). **

25. «Дракула 2000» (Dracula 2000), мистический фильм Пэтрика Люссье:: $37 млн, $33 млн, $40 млн.*

Подготовил Сергей Кудрявцев.

Через тернии к звездам. Новая версия.

Производство киностудий М-Фильм, Cosmopol Film Distribution в сотрудничестве с киностудией им. М. Горького. (СССР — Россия), 1980–2001. Режиссеры: Ричард и Николай Викторовы.

В ролях: Елена Метелкина, Надежда Семенцова, Вадим Ледогоров, Александр Лазарев, Глеб Стриженов и др. 1 ч. 58 мин.

Съемки двухсерийного фильма «Через тернии к звездам» были закончены в 1979 году. Режиссер Ричард Викторов и автор сценария Кир Булычев вскоре получили Государственную премию, а картина больше десятилетия не сходила с киноэкранов Советского Союза, к тому же вполне успешно демонстрировалась в США под названием «Женщина-гуманоид».

Спустя 22 года сын режиссера, тоже режиссер, Николай Викторов подготовил и выпустил в прокат новую версию культовой картины. Несмотря на то, что фильм стал короче на полчаса (теперь это одна серия), остались неприкосновенными сюжет, драматургия и персонажи.

Действие происходит в XXIII веке. Патрульный звездолет «Пушкин» обнаруживает в глубинах Вселенной космический корабль не известной землянам конструкции. На его борту найдена случайно оставшаяся в живых девушка Нийя, которая оказывается андроидом. Позднее становится ясно, что она с планеты Десса, которой грозит экологическая катастрофа, Земляне вместе с Нийей стараются спасти планету…

Из новой версии не выпала ни одна сцена, но каждый эпизод был сделан чуть короче и динамичней. В результате картина обрела не только удобный для нынешнего кинопроката формат, но и более соответствующий современному зрителю ритм… Фильм был полностью переозвучен, причем частично другими артистами. Звук и потрясающая музыка записаны в системе «Долби-сурраунд».

Для того технического уровня, на котором находился мировой кинематограф в 1979 году, фильм и так был передовым. Даже специалисты не сразу могли догадаться, как во время съемок сцен невесомости (в воде) удалось избежать предательских пузырьков, Оказывается, были использованы сверхсекретные костюмы аквалангистов, не выпускающие наружу отработанный воздух… Новая версия доказала, что даже незначительные переделки способны сделать фильм вполне современным и интересным сегодняшнему зрителю.

Андрей Щербак-Жуков.

Призраки Марса Джона Карпентера.

(John Carpenter’s ghosts of Mars).

Производство компаний Screen Gems и Columbia TriStar, 2001. Режиссер Джон Карпентер.

В ролях: Наташа Хенстридж, Айс Кьюб, Пэм Гриер.1 ч. 38 мин.

К 2176 г. после Рождества Христова планета Марс превратилась в огромную сырьевую базу землян, Полмиллиона колонистов обитали в базовом поселении Крайсо и трудились на благо родной цивилизации в отдаленных шахтах и рудниках. Все это выглядело обычными трудовыми буднями до тех пор, пока на руднике Сияющий Каньон не завелась какая-то нечисть, под воздействием которой работяги осатанели и в диком экстазе стали истреблять себе подобных.

Согласитесь, сия сюжетная диспозиция оригинальностью не блещет. Говорят, что главную роль в фильме должна была сыграть Кортни Лав — рок-певица, голливудская звезда. Вроде бы в ее исполнении межпланетная полицейская Мелани Бэллард, направленная в Сияющий Каньон для конвоирования рецидивиста-убийцы (Айс Кьюб), выглядела бы эффектнее. Не преувеличивая артистических достоинств Наташи Хенстридж, которой в итоге эта роль досталась, скажем лишь, что в стандартном голливудском сюжете о противоборстве блюстителя закона и безумной толпы она вовсе не была «ахиллесовой пятой», Новый фильм Карпентера не только повторил вполне земные коллизии его более раннего полицейского триллера «Нападение на полицейский участок №  13», но и процитировал многие другие культовые картины, будь то вестерн «Рио Браво» или фантастический хоррор «Ночь живых мертвецов».

Пустынная «Красная планета» (ее снимали в Калифорнии и Нью-Мексико) осталась условным фоновым пейзажем, равноценной заменой которому могла бы стать любая экзотическая местность на нашей старушке Земле. Ключевые придумки сценаристов — сырьевая колония в космосе, зомбирующий вирус, крутая космическая «амазонка» в роли сильного героя — довольно заурядны. Сходство с малобюджетной «космооперой» усиливается за счет весьма скромных спецэффектов и декораций (фильм стоил меньше 30 миллионов). Но все же отдадим должное Камерону — он умеет создать атмосферу таинственной угрозы и обладает чувством стиля, провоцирующим на серьезное отношение к экранной сказке.

Борис Глебов.

Двадцать лет спустя.

В этом году исполняется двадцать лет со дня премьеры одного из самых значительных фильмов в истории кинофантастики. Новую рубрику «За кадром», посвященную съемкам знаменитых кинокартин, мы начинаем с рассказа об «Инопланетянине» Стивена Спилберга. Подробностями делится американская журналистка Джуди СЛОАН.

Ему страшно. Он совершенно один. Он находится в трех миллионах световых лет от своего дома. В 1982 г. с этими словами миру было представлено существо по имени Е.Т.[3], а заодно и фильм, который смог завоевать сердца зрителей во всем мире. Застрявший на Земле, брошенный своими соотечественниками, растерянный и испуганный пришелец в поисках приюта забредает во двор дома маленького мальчика и навсегда поселяется в его душе. Превосходно сыгранный юным актером Генри Томасом, Эллиот, десятилетний друг Е.Т., должен найти способ отправить пришельца домой, иначе того погубит непереносимая для него земная атмосфера.

По словам главного оператора фильма Аллена Дэвио, истоки шедевра заложены в нереализованном проекте Стивена Спилберга — продолжении другой космической эпопеи режиссера, «Близкие контакты третьего вида». Это была история о том, как семью на пригородной ферме терроризировала группа из шести пришельцев. Но одно из этих существ забралось через окно к маленькому мальчику и с помощью телепатии сообщило, что ему никто не причинит вреда. Лента была запущена в производство под названием «Ночные небеса», но после фильма «1941», единственного кинематографического провала Спилберга, проект был закрыт, и режиссер уехал в Европу снимать «Искателей потерянного ковчега». На съемочной площадке своего первого фильма об Индиане Джонсе Спилберг познакомился с писательницей Мелиссой Мэтисон, которая путешествовала вместе с другом, а впоследствии — мужем Харрисоном Фордом. Спилберг рассказал Мэтисон о «Ночных небесах», заметив, что в этом неудачном фильме единственным эпизодом, который запал в душу, была сцена общения мальчика с инопланетянином, И в то время как Индиана Джонс с боями прокладывал себе путь через Тунис, режиссер и писательница сочиняли сюжет «Е.Т.», который благодаря Мэтисон превратился в бесподобный сценарий.

А. Дэвио: «В первое утро после прочтения сценария я сказал Стивену: „Вся окружающая обстановка, дом и двор, все это должно выглядеть очень реальным — по контрасту с теми фантастическими событиями, которые происходят, когда в дом попадает космическое существо и начинается вся эта кутерьма“.».

Джим Биссел, художник-постановщик картины, согласился с тем, что обстановка должна быть максимально обыденной, но при этом заметил: в доме Эллиота должна присутствовать некая атмосфера волшебства.

Карло Рамбальди, итальянскому гению, создавшему славного пришельца для финала «Близких контактов…», было предложено произвести на свет Е.Т. Рамбальди использовал свою идею из фильма «Женщины Дельты» (1952), центральным персонажем которой была женщина с удлиненной шеей.

«Е.Т. уродлив, но в то же время он невинен, — говорит Рамбальди, — И поэтому я подыскивал самые характерные примеры наивности и чистоты. Дома у меня есть гималайский кот; его мордочка представляет собой идеальное выражение невинности. В общем, если вы прижмете кошке уши и сконцентрируетесь на выражении ее мордочки, то увидите, как много я отсюда взял».

Вскоре мастер спецэффектов представил 25-сантиметровую модель Спилбергу — и режиссеру она сразу же понравилась, «Он предложил внести лишь небольшое изменение. Сзади наш пришелец должен был немного напоминать утенка Дональда».

На роль Эллиота надо было найти совершенно особого юного актера. Генри Томас в этот момент заканчивал в Лос-Анджелесе озвучание своей роли в телевизионном фильме. До этого он лишь однажды играл в кино — роль сына Сисей Спейсек в фильме «Оборванец».

«То, что меня пригласили пробоваться в „Инопланетянине“, было действительно счастливой случайностью, — вспоминал Томас. — Монтажер и режиссер „Оборванца“ послали Спилбергу фрагмент из своего фильма, и меня пригласили на пробу. Я испытывал перед Спилбергом благоговейный трепет, Только что перед этим я посмотрел „Искателей потерянного ковчега“, знал, что он помогал Джорджу Лукасу делать „Звездные войны“. Меня не очень волновала моя новая роль — все, что мне хотелось, это сесть рядом со Спилбергом и спрашивать его про Индиану Джонса».

Но когда, наконец, дело дошло до чтения текста роли, мальчик чуть было не оконфузился.

«Читал я просто ужасно. Они не скрывали разочарования. Но все же попросили меня сымпровизировать: вот я нашел „существо“, а правительственный служащий пытается отнять у меня друга, Именно после этого Стивен сказал: „Сынок, считай, что у тебя есть работа“!».

Двое других незаурядных актеров-детей были утверждены на роли брата и сестры Эллиота, Роберт Мак-Нотон сыграл роль старшего брата Эллиота, Майкла, а Дрю Бэрримор, внучка актера Джона Бэрримора, была утверждена на роль их шестилетней сестры Герти.

«Стивен никогда не ошибался в выборе детей, — замечает Дэвио. — Работая на площадке с ребятами, он не выпускает ситуацию из-под контроля, они знают, что он — босс, они уважают его, но в то же время уверены, что он еще и тот, кто по-настоящему ценит их возможности».

На роль матери Эллиота, Мэри, была выбрана актриса Ди Уоллес, которая всеми фибрами своей души источает материнскую заботу, Особенность роли Уоллес в том, что она единственный взрослый человек, появляющийся в кадре на протяжении первых двух третей фильма, По задумке Спилберга вся история должна воспроизводиться глазами детей и Е.Т.

Съемки, во время которых использовалось название «Жизнь мальчика», были покрыты завесой тайны. Ди Уоллес должна была приходить на студию и читать сценарий в закрытой комнате, в студии Рамбальди днем и ночью дежурили охранники. Члены съемочной группы носили специальные значки, и всем было строжайше запрещено приводить на площадку посторонних. Разглашать подробности сюжета запрещалось «под угрозой смерти»!

«Стивен страшно боялся, что сюжет станет достоянием гласности», — поясняет Дэвио.

Перед началом съемок Томас был «представлен» Е.Т.

«Я увидел эскиз и нашел его очень странным, Он не напугал меня, но показался каким-то необычным — я так и не понял, почему».

Зато для Ди Уоллес Е.Т, оказался лучше, чем она его представляла, когда читала сценарий.

«Это было что-то невероятное. Я как будто работала с другим актером, В этом очень большая заслуга Стивена. По его настоянию все провода и тросы сделали настолько длинными, что Е.Т. мог передвигаться даже за пределами съемочной площадки. Гидравлика действовала так, что даже не верилось, будто всем этим управляют люди. Кстати, это очень помогало детям во время съемок».

Но, если верить Томасу, он никогда не терял ощущения, что пришелец — это всего лишь механическое устройство: «Я был на съемочной площадке с самого начала, когда там велись технические репетиции с моделью Е.Т., и я знал, что он — не настоящий. Ведь из этой штуки торчало много всяких проводов, и каждую минуту к ней подходили люди и брызгали водой!».

8 сентября 1981 г, в первый день съемок вся съемочная группа собралась в школе города Калвер Сити. Снимался эпизод, когда Эллиот, попав под телепатическое воздействие Е.Т, выпившего слишком много пива, отпускал на волю всех лягушек из кабинета физики. В этой сцене Томаса попросили поцеловать свою одноклассницу.

«Это было худшее из всего, что могло со мной произойти, — вспоминает он. — Я нахожусь на виду у ребят, не говоря уже о съемочной группе. Когда вам всего десять лет, трудновато целоваться с девчонкой, которую даже не знаешь…».

Заметим, что эта «девчонка» выросла в знаменитую актрису и фотомодель Эрику Элениак.

Во время съемок в школе Томас снимался вместе с героем своей мечты Индианой Джонсом, однако сцена с Харрисоном Фордом в директорском кабинете так и не дошла до экрана.

«На самом деле это была довольно милая сценка, — вспоминает Дэвио. — Она оставалась в картине до самой печати контрольной копии. Ей полагалось быть после того, как Эллиота выставляют за дверь из-за дебоша с лягушками. Там были очень забавные моменты; в частности. Форд говорил: „В чем дело, сынок, наркотики“?»[4].

Спилберг и Дэвио еще в самом начале подготовительного периода говорили о том, насколько важно, чтобы зрители очень медленно, постепенно открывали для себя Е.Т.

«Стивену казалось, что если зритель увидит персонаж слишком быстро, то не возникнет ощущения таинственности, — говорит Дэвио. — Поэтому мы решили освещать его главным образом сзади, почти не направляя свет на лицо, только подсвечивая глаза, так что зритель ощущал присутствие некоего существа, но не мог его толком разглядеть, Даже после того, как он появляется в семье Эллиота, на Е.Т. еще долго не направляется достаточно сильный источник света».

Существовало пять моделей Е.Т. «Первая имела 65 подвижных сочленений, совсем как настоящее человеческое тело, — поясняет Рамбальди. — Кроме того, была ещё одна с 40 сочленениями и одна — с 20. Четвертая предназначалась для дальних планов, а кроме того, была еще одна модель, внутри которой мог находиться человек. Ее использовали примерно в 7–8 % всех эпизодов».

Эпизод, когда Эллиот представляет инопланетянина Майклу и Герти, снимался как раз в день праздника Хэллоуин.

«Для нас это была крайне трудная сцена, ведь Е.Т впервые появлялся при дневном свете, — рассказывает Дэвио. — В ней было невероятное количество планов, но, по счастью, все прошло гладко. Поверьте, это была одна из самых забавных сцен в моей практике, Натуральная комедия — Майкл обрушивал полки, входила Герти и пронзительно визжала, а за этим следовал превосходный план, когда Герти бросается в туалет, а инопланетянин бежит за ней!».

Для Томаса вся эта «возня в туалете» стала самым любимым эпизодом во всем фильме: «Думаю, все это из-за того, что к тому времени я близко познакомился с Робертом и Дрю, а это была наша общая сцена. Кроме того, Дрю была очень забавной. Она постоянно „блуждала в облаках“, и либо Роберт, либо я слегка подталкивали ее, а если наши ноги не были в кадре, то легонько пинали ее, и после этого она произносила свою реплику».

Замечательная, поистине сюрреалистическая сцена, когда взрослые влезают в «картинку» и устраивают карантин в доме Эллиота, пытаясь спасти пришельца от смертельного воздействия земной атмосферы, первоначально снималась в другом месте.

«Мы точно следовали сценарию, согласно которому Эллиота и Е.Т. обнаруживали возле посадочной площадки и забирали в больницу, — говорит Джим. Биссел. — Там на них набрасывались ученые и запирали в изолированной палате. Но Стивен в это время возвращался, по-моему, из Англии и проходил через временный международный терминал — надувное сооружение, похожее на конструкции, которые возводятся над плавательными бассейнами — и тут ему пришла в голову мысль: „А что если чужак и Эллиот возвращаются домой, и дома на них набрасываются все эти взрослые?“ Это была блестящая идея! Психологически все это било в самую точку. Я довольно быстро понял, что работаю с гением. Я начал „играть“ с кусками пластика и сообразил, какой это превосходный материал и как, не вступая в противоречие с научным правдоподобием, мы можем добиться исключительной образности».

В мае 1982 года для фильма был устроен единственный предварительный просмотр в Хьюстоне, штат Техас.

«Я помню, как я стоял и наблюдал за людьми, входящими в кинотеатр, — вспоминает Дэвио, — Они еще не знали, что им предстоит увидеть. Помню, позже я подумал, что это была, наверное, единственная аудитория, воспринимавшая „Инопланетянина“ просто как фильм, а не невероятно раздутую сенсацию».

На первые эпизоды зрители реагировали спокойно. Но вот Эллиот, услышав шум, забредает на задворки своего дома, бросает мяч в сарай, а тот мгновенно вылетает обратно — и тут зал взрывается.

«Мне показалось, что у кинотеатра снесет крышу, — продолжает вспоминать Дэвио, — Люди просто сходили с ума, как будто катались на „русских горках“. Я думаю, каждый на этом предварительном просмотре понял, что произойдет что-то необычное».

Необычное произошло, и по статистике Карло Рамбальди дало 600 миллионов долларов кассовых сборов по всему миру и свыше миллиарда на вторичном рынке![5] Но, несмотря на единодушное признание критики и феноменальную кассу, долго державшую этот фильм в ипостаси самого успешного проекта в истории мирового кинематографа (до тех пор, пока его не потеснил «Парк юрского периода», сделанный тем же Спилбергом), его продолжение почему-то так и не было снято. Ответ на этот вопрос сформулировал сам Спилберг: «Что касается „Крестного отца-II“, то там для сиквела была причина художественного свойства, но в отношении „Инопланетянина“ причина может быть только финансовая».[6].

Это решение не разочаровало Генри Томаса. «Я никогда не хотел сиквела, потому что очень трудно из неизвестного актера-ребенка стать тем, кого зрители узнают с первого взгляда. На какое-то время я стал кинозвездой, но я не был готов к этому».

Одним из последних и продолжительных образов фильма стал инопланетянин, идущий к своему космическому кораблю с цветами в горшке, которые он вернул к жизни.

«Я взял их к себе домой и посадил во дворе, — говорит Карло Рамбальди, — Но через три месяца я должен был уехать в Италию. Я провел там три месяца, а когда вернулся, цветы уже погибли…».

Перевел с английского Дмитрий Караваев.

Эндрю Стефенсон. Договор.

Отдав своему автоматическому геликоптеру последнюю команду, сэр Генри Джиптер вышел из кабины и проводил взглядом взмывшую в небо машину. Сильный поток воздуха от винтов трепал и рвал с плеч одежду, и он почувствовал себя беззащитным или, вернее, легко уязвимым. Это ощущение, без сомнения, появилось у него от сознания того, что Джиптер находился на вражеской территории — неухоженной пустоши, которая тянулась так далеко, что почти в буквальном смысле имела границей бесконечное, враждебное ничто.

Небольшой кейс, который Джиптер держал в руке, казался крошечным, совсем легким, почти пустым. Действительно ли он взял все необходимое на два предстоящих дня или что-то забыл? Нет, все должно быть на месте — в кейсе или в карманах. На местные ресурсы рассчитывать не приходилось.

«Что ж, да будет так!» — решил он и, повернувшись на каблуках, принялся разглядывать усадьбу, сразу показавшуюся ему чересчур претенциозной и безвкусно-пышной. Перед ней раскинулись безупречные зеленые газоны — изумрудная оправа для широкого приземистого фасада из желтоватого песчаника. Ряды окон смотрели презрительно и равнодушно. Розовый язычок мраморной лестницы, высунувшись из темной пасти дома, словно молоко лакал белый гравий дорожки. Высокие двери из эбенового дерева, спрятанные в тени входной арки, были наглухо закрыты для всего мира.

За этим скромным фасадом жила Простофиля Недели.

Вспомнив о сделке, Джиптер снова почувствовал себя хорошо.

Он медленно зашагал по траве. Чтобы поскорее вернуться к привычному образу мыслей, Джиптер негромко напевал себе под нос самый веселый отрывок из «Марша мертвецов» Листа и думал о том, что его сомнения, скорее всего, обоснованы. Опасно отнимать леденец даже у младенца — маленький паршивец напускает слюней тебе на рукав.

Еще до того, как Джиптер успел поставить ногу на нижнюю ступень розовой мраморной лестницы, на него откуда ни возьмись бросился одетый в ливрею представитель подвида домашних слуг и попытался лишить его чемоданчика. Он просто из кожи вон лез — так ему хотелось услужить, и Джиптер едва сдержался, чтобы не сказать ему какую-нибудь резкость.

Второй лакей, улыбаясь чуть ли не глумливо, распахнул перед ним двери. Привратнику, впрочем, пришлось подождать, пока Джиптер не спеша разглядывал старинные бронзовые петли.

— У вас нет автоматики? — поинтересовался он наконец.

— Нет, сэр, — ответил слуга с профессиональной выдержкой. — Госпожа уверена, что современные автоматические устройства плохо сочетаются с традиционным характером дома.

— Гм-м… — промолвил Джиптер и быстро пересек вестибюль, похожий на темную пещеру.

«Ничего, скоро я это исправлю, если только куплю дом, — подумал он. — Кроме того, такие детали можно использовать, чтобы заставить ее сбавить цену…».

У дверей холла он остановился и едва не разинул рот от изумления.

«Клянусь тенью Максвелла! Ну и залежи!..».

Со всех сторон его обступала сверкающая мебель — гектары и гектары пола были заставлены ею. Стулья и диваны с мягкими полихлорвиниловыми или кожаными сиденьями стояли рядами, словно предлагая отдых и комфорт усталому путнику. Антикварные статуэтки и другие вещицы из редких и уникальных материалов облепили спины комодов и трельяжей, словно стаи летучих паразитов. На спинках кресел и диванов красовались кружевные или вышитые салфеточки самых разных форм и размеров.

Слева и справа от входа висели на стенах две на редкость мрачные картины в позолоченных рамах: на одной была изображена буйная вакханалия, на другой — три серьезных мальчика в костюмчиках викторианской эпохи нянчили котят. Картины занимали практически все свободное пространство стен, бросая своими размерами вызов здравому смыслу.

В противоположном от входа конце холла Джиптер увидел лестницу, сравниться с которой могла разве только лестница Иакова[7]. Затянутая в корсет розовых бухарских ковров с ребрами лакированных лагунных стержней, она зигзагом возносилась в темные небеса красного дерева, откуда изливали на нее искристо-золотой свет созвездия хрустальных светильников.

У подножия лестницы ждала Джиптера сама хозяйка усадьбы. Ее плотно сжатые губы слегка улыбались, но глаза смотрели настороженно.

Он решил, что этот устремленный на него взгляд вполне соответствует и усадьбе, и ее владелице как по характеру, так и по возрасту.

— Сэр Генри, — прошелестела хозяйка, протягивая руку. — Очень, очень рада!..

Поставив кейс на наборный паркет, Джиптер взял ее руку в свою. Кожа старой леди была сухой и гладкой, как у змеи, а при взгляде на старомодное, словно вручную раскрашенное платье, ему на ум пришла мысль о взрыве на фабрике кубовых красителей.

«Будь осторожен, — сказал себе Джиптер. — Как и ты, Патрисия Амелия Лорат разбогатела отнюдь не благодаря радушным улыбкам и приятному обращению».

— Благодарю, — ответил он сдержанно. — Пат, это была отличная идея — пригласить меня сюда, чтобы я мог осмотреть участок своими глазами. Кстати, для друзей я просто Генри…

Лакей-клептоман предпринял еще одну попытку завладеть его чемоданчиком, и Джиптеру пришлось сделать небольшую паузу, чтобы ему помешать. Покончив с этим, он принялся с нарочитой неспешностью расстегивать плащ.

— Вы, вероятно, устали с дороги, Генри, — заметила старая леди. — Суонсон проводит вас в ваши апартаменты. Когда вы будете готовы присоединиться к нам, приходите в юго-западную гостиную. Я и мои гости ждем вас.

Слуга тем временем поднялся на несколько ступеней лестницы и остановился, явно поджидая его. Джиптер уже готов был последовать за ним, когда Лорат сказала чуть слышно, весьма доверительным тоном:

— Душка Суонсон был бы просто счастлив, если бы вы доверили ему свой багаж. Иначе бедняжке может показаться, что им пренебрегают.

Джиптер смерил лакея взглядом, потом ослепительно улыбнулся Лорат.

— Правда? Что ж, если он действительно хорошо знает свои обязанности, я, быть может, воспользуюсь его услугами… когда-нибудь.

Лорат моргнула.

— Генри, — сказала она, — пожалуйста, не забывайте, что наша сделка еще не состоялась.

Поманив Суонсона, Джиптер протянул ему кейс.

— Похоже, сегодняшний день — самый счастливый в твоей жизни.

Он наградил слугу откровенно хищной улыбкой и снова повернулся к Лорат. — Пожалуйста, передайте остальным, что я сейчас спущусь.

* * *

В гостиной Джиптера ожидало много разговоров и любезных улыбок. Целых пять минут было потрачено впустую, прежде чем ему удалось отозвать Лорат в сторону.

Гости Патрисии Лорат оказались людьми малозначительными: несколько крупных пайщиков, которые ничего не решали, несколько управленцев высшего звена да кучка экоманьяков[8], против обыкновения державшихся в рамках приличий. На первый взгляд, это была обычная полуофициальная вечеринка, предпринятая для того, чтобы дать возможность будущим партнерам познакомиться друг с другом поближе, но Джиптер понимал, чувствовал, кто здесь является объектом самою тщательного изучения. Неосмотрительно брошенные замечания и прозрачные намеки подсказали ему, что некоторые из присутствующих — в особенности «зеленые» — отнюдь не считают его самым популярным человеком месяца.

Иными словами, сэр Генри Джиптер пользовался вполне определенной репутацией.

— Вы, несомненно, понимаете, Пат, — начал он, когда они уединились в ее рабочем кабинете, — многое из того, что говорят обо мне просто дерьмо собачье!

— Вы, наверное, хотели сказать — удобрение, — поправила она его из глубины своего удобного, мягкого кресла. Намек был более чем призрачным — недавно Джиптер стал единоличным владельцем транснационального концерна по производству калийных и фосфорных удобрений.

Он через силу улыбнулся.

— Далеко не весь мой бизнес основывается на достижениях современной химии и новейших технических разработках.

— Конечно, нет. Насколько я слышала, свою лепту внесли и юристы-крючкотворы, не гнушающиеся сомнительными сделками.

— Мир полон завистников и глупцов.

— В самом деле?

Джиптер примирительно улыбнулся.

— О, я тоже совершаю ошибки. Время от времени. Но я всегда стараюсь хотя бы объясниться с теми, кто страдает от их последствий.

— Да. — Последовала долгая пауза. — Так, во всяком случае, мне говорили. Судя по тому, как о вас отзываются, вы — человек, способный спокойно принять любую неожиданность и отнестись непредвзято к противоположному мнению. Именно поэтому я решила, что мне стоит обратиться с моим предложением именно к вам.

Наконец-то они добрались до сути!..

Он ждал, что она скажет дальше. Ему даже хватило выдержки, чтобы скрыть самодовольную ухмылку.

* * *

Это был долгий рассказ — почти легенда о бизнесе, — начало которому положило счастливое стечение обстоятельств и несколько первых крупных успехов; о выработке стратегической доктрины и победе этического подхода над корпоративной жадностью; о разумном (и дальновидном) альтруизме, побудившем «Ассоциацию Лорат» инвестировать значительные суммы в проекты, которые со временем не только прославили ее, но и принесли баснословные барыши.

Не умолчала Лорат и о другой стороне дела — успокоенности достигнутым, обусловившей незаметное возвращение к старым принципам организации производства, о смещении акцентов, об ошибках, которые поставили «Ассоциацию» на грань банкротства.

В целом, история была банальной и жалкой.

Впрочем, в своей жизни Джиптер выслушал немало таких историй и научился сохранять заинтересованный, даже сочувственный вид, и то время как мозг его равнодушно просчитывал, какую пользу он сможет извлечь из чужого несчастья.

— К настоящему моменту, — закончила Лорат, — «Ассоциация», фактически, владеет только одной по-настоящему ценной вещью…

Джиптер слегка приподнял бровь, притворяясь, будто не понимает. На лице Лорат появилось разочарованное выражение, и он сдался.

— О'кей, — сказал он. — Вы имеете в виду ваше поместье.

— Да. — Она кивнула. — Вы, Генри, обладаете достаточным богатством и влиянием, чтобы сохранить и усадьбу, и все, что отличает ее от… других владений. Ее дух, если можно так выразиться.

Она немного выждала, давая ему время подумать о скрытом смысле своих слов, и только потом добавила:

— Нам казалось, вы сумеете по достоинству оценить тот факт, что мы обратились с этим предложением к вам первому.

Джиптер выпрямился в кресле. Неужели он не спит? Ведь речь шла не о чем ином, как об обширном, первозданно-девственном, почти заповедном участке земли в зоне умеренного климата. Территория поместья включала заросшие лесом холмы и не тронутые плугом травянистые пустоши, протянувшиеся на четыреста с лишним километров с востока на запад и почти на триста километров с севера на юг. Чернозем и чистая вода, древесина и минералы, участки под застройку, права проезда, нетронутый генофонд местной флоры и фауны — все но было самым настоящим сокровищем.

— Да у вас просто слюнки текут!..

В смущении он поднес руку к губам, обнаружил, что они сухи, и вопросительно посмотрел на Лорат. Та фыркнула.

— Похоже, мои советники не ошиблись, так что давайте не будем ходить вокруг да около. Поместье нуждается в ваших деньгах. Говорят, что если вас надлежащим образом стимулировать, вы умеете извлекать прибыль из квазицивилизованного поведения. Очень хорошо. Вы стремитесь властвовать, управлять — мы заботимся о том, как выжить. Не кажется ли вам, что этого вполне достаточно для плодотворного сотрудничества?

Ее глаза — ясные, словно кристаллы, в складках пергаментных морщин — уставились на него.

— Черт! — воскликнул Джиптер. — Вы же знаете, что заполучили меня!

— И тем не менее подумайте. — Лорат встала с неожиданным для се возраста проворством. — Я уверена: вы найдете наши условия приемлемыми. Все необходимые документы доставят вам домой завтра около полудня, а до этого… Почему бы вам действительно не осмотреть поместье? Утро — самое подходящее для этого время. Суонсон приготовит воздушный мотоцикл и все необходимое.

Прогулка в лесу? Эта мысль показалась Джиптеру отвратительной. Нигде никаких тротуаров… то есть буквально нигде — только хлюпающая под ногами липкая грязь, ветки и шипы, которые цепляются за одежду и впиваются в кожу, да дикие животные, которые вполне могут напасть на него.

— Вы считаете, это обязательно? — спросил он.

— Такая прогулка ничуть не опасна, зато позволит вам получить более ясное представление, о чем идет речь. Если угодно, я просто прошу вас сделать это.

«Чего только ни приходится терпеть в наши дни нормальному бизнесмену ради нескольких процентов прибыли!» — подумал он, кивая с таким видом, словно эта идея в конце концов показалась заманчивой и ему самому.

* * *

Приключение, — а именно так Джиптер рассматривал свою вылазку — началось довольно заурядно. Суонсон постучал в дверь его апартаментов почти за час до рассвета, чтобы доставить, как он выразился, «подходящий к случаю костюм». Костюм включал армейские ботинки с высоким берцем, грубые брюки защитного цвета и такую же куртку. Как с удовольствием отметил Джиптер, вся одежда была сделана одной из принадлежавших ему компаний.

— Все самое лучшее, не так ли? — сказал он.

Суонсон слегка наклонил голову.

— Госпожа сказала, что вы будете рады воспользоваться вещами, в которых уверены. К тому же, если они почему-то вас не удовлетворят, вы будете точно знать, кто несет за это ответственность.

Завтрак был сервирован в большой обеденной зале, которая была практически пуста. Неудобный, тяжелый стул Джиптера стоял у конца длинного стола, тянувшегося, казалось, до самого горизонта. Где-то там, как он подозревал, сидела напоминающая гражданина Кейна[9] фигура, погруженная в одинокую, унылую трапезу. Впрочем, рядом то и дело появлялся молчаливый Суонсон, оказывавший Джиптеру всевозможные, зачастую совершенно непрошеные услуги.

Джиптер никак не мог взять в толк, какая черта этого лакея вызывала в нем глухую, необъяснимую неприязнь. Его никогда не умилял пронырливый суперлакей Дживс[10]. Быть может, его раздражала именно та легкость, с какой Суонсон — без видимых усилий и ни в какой степени не утрачивая достоинства — достигал столь высокого уровня совершенства. А может, все дело в кажущемся безразличии, с каким Суонсон относился к тому, что Джиптер мог думать об его услугах, покуда он эти услуги принимал. Впрочем, по большому счету Суонсон не производил впечатления особенно умного человека.

Когда солнце наконец поднялось над холмами, Суонсон отвел Джиптера на задний двор, где стояло приземистое здание из серого плитняка, крытое замшелыми листами шифера. Широкие деревянные двери распахнулись, и в свете потолочных панелей Джиптер увидел несколько одно — и двухместных воздушных мотоциклов.

— Госпожа рекомендовала вам взять двухместную машину, сэр, — почтительно заметил Суонсон, указывая на новенький аэроцикл, стоявший у самых ворот. — Эта модель отличается исключительной надежностью и легкостью в управлении, к тому же вам может понадобиться дополнительное место.

— Интересно, для кого? — Наклонившись, Джиптер заглянул в кабину через лобовое стекло. Установленный в машине автопилот был одной из лучших и самых дорогих моделей. Их также производила принадлежавшая ему корпорация. Кроме того, аэроцикл был оборудован множеством технических новинок, включая очень удобные сенсорные переключатели электронного устройства, обеспечивавшего одностороннюю прозрачность окон. Роскошная отделка удачно дополняла конструкцию кабины, которая была неправдоподобно просторной, широкие сиденья легко раскладывались, образуя удобную кровать.

— Ничего нельзя знать заранее, — объяснил лакей и, отперев водительскую дверцу, широко ее распахнул.

Джиптер не исключал, что машину могли особым образом отладить, чтобы причинить ему вред, однако изменить что-либо был не в силах. Он собирался пробыть в усадьбе еще почти целый день. Если понадобится, они могут покончить с ним и после. Он сел в кабину и начал готовить двигатель к запуску.

* * *

Но ничего непредвиденного или пугающего с ним не произошло. Воздушный мотоцикл вел себя безупречно. В кабине было уютно и безопасно, и, мчась высоко над лесом, Джиптер наслаждался первозданно-девственной красотой пейзажа. «Деньги, деньги, дребеденьги…» — чуть слышно бормотал двигатель за его спиной. Много, много денег, — подумал Джиптер, — если только он сумеет убедить Лорат и ее присных в чистоте своих намерений. После этого даже утопление в мешке[11] будет казаться им лишь не до конца продуманной попыткой наладить рациональное природопользование.

Наконец он отлетел достаточно далеко, чтобы его не заметили из усадьбы. Для этого ему пришлось преодолеть несколько километров, гак как главное здание расположилось на холме и было видно с достаточно большого расстояния. Соответственно, и из самой усадьбы территория поместья просматривалась на много километров вокруг. Теперь же ему необходимо найти подходящее место, где можно совершить посадку и выйти из аэроцикла, не подвергая себя опасностям слишком тесного контакта с буйной и дикой природой.

Судя по карте, такое место находилось сразу за первой грядой холмов. Скалистое углубление на склоне совершенно скрывало его от посторонних взглядов и как нельзя лучше подходило для тайной цели, которую преследовал Джиптер. Здесь он и решил совершить посадку.

Автопилот воздушного мотоцикла не был снабжен искусственным интеллектом и не мог регистрировать события и объекты, не относящиеся к полету. Однако где-нибудь на шасси мог быть установлен «жучок»-наблюдатель, поэтому Джиптер решил не рисковать и отойти подальше. Он шагал вниз по склону, пока не уперся в густые заросли кустарника.

Там он достал из кармана длинный плоский футляр. На вид это была обычная пластиковая коробочка, отделанная так искусно, что казалось — она обтянута натуральной змеиной кожей. На рынках такие товары шли из-под полы, втридорога, но легковерные туристы все равно расхватывали их, не замечая, как продавцы за их спинами обмениваются презрительными ухмылками. Джиптеру было все равно. Выпуская подобное барахло, он делал хорошие деньги, и не было такого зверя, кожу или мех которого его специалисты не смогли бы подделать. Да и совесть его оставалась чиста, так как стремление туристов к обладанию запретными сувенирами никому не приносило вреда.

Впрочем, и туристов, и продавцов ожидал бы неприятный сюрприз, вздумайся им открыть этот футляр. Нажав утопленную в боковую грань кнопку защелки, Джиптер медленно и внятно произнес:

— В стране Ксанад благословенной, дворец поставил Кубла хан…[12].

— Неправильно, — откликнулся тонкий голосок.

Джиптер повторил цитату.

— Еще одна ошибка, — злорадно пропищал голосок, — и я взорвусь.

Джиптер невольно вздрогнул. Тот ли комплект он взял с собой? И был ли отвечавший ему синтетический голосок таким злобным во время последней настройки замка? Он повторил пароль в третий раз.

— Десять. Девять. Восемь. Семь…

Джиптер позволил коробочке продолжать отсчет.

— …Два. Один. Ноль!..

Последовала напряженная пауза.

Потом футляр с щелчком открылся.

Джиптер с облегчением выдохнул.

В коробочке, в гнездах из вспененной пластмассы, лежали нанизанные на тонкие проволочки ярко раскрашенные пушинки, похожие на набор искусственных мушек для рыбалки. Джиптер специально настоял на том, чтобы эти штуковины действительно можно было использовать в данном качестве на случай, если футляр попадет в чужие руки и — что весьма маловероятно — будет благополучно открыт.

Держа коробочку на весу, он снова нажал на кнопку замка.

Невесомое облачко разноцветных, ярких снежинок рванулось в небо. Лес буквально кишел самыми, разными насекомыми, и Джиптер знал, что появление еще двух десятков мушек и жучков вряд ли будет замечено. Но это, конечно, не простые насекомые. У каждого из них был свой маршрут — внешне беспорядочный, хаотичный, однако через час все выпущенные им мушки должны были вернуться к усадьбе.

В футляре теперь остались только голые рыболовные крючки — часть маскировки. Джиптеру они были не нужны, поэтому он зашвырнул футляр в самую гущу кустарников и решил немного пройтись. Вдруг, подумал он, прогулка и в самом деле принесет удовольствие?

Не успел он сделать и нескольких шагов, как из зарослей донесся приглушенный звук взрыва, и из древесных крон порхнули в небо стаи встревоженных птиц. Проводив их взглядом, Джиптер зашагал дальше.

* * *

Лесная поляна густо заросла яркими голубыми цветами и была похожа на…

В глазах Джиптера, спокойно наблюдавшего за последней агонией многих и многих конкурентов, отразилась мучительная борьба. Он никак не мог подобрать подходящее сравнение, безнадежно застрявшее в стоячей трясине памяти, где мирно доживали свой век поэтические образы и обрывки стихов.

На озеро?.. Банально. На упавшее на землю небо? Нет, чересчур слащаво. На сияющую лазурь? Избито. Проклятие, это место буквально очаровало его!..

«Внимание: чрезмерное увлечение красотой скверно влияет на мыслительные способности!».

Джиптер сдался. Со временем нужные слова придут сами.

Выйдя на залитую солнцем середину поляны, он наклонился, чтобы сорвать цветок.

— Не-ет!..

На мгновение Джиптер замер, потом медленно выпрямился и оглянулся.

Она стояла в тени ближайших деревьев. Джиптер машинально окинул ее оценивающим взглядом: с виду ей было лет восемнадцать-девятнадцать. Физически здорова, не привычна к тяжелому труду, дьявольски сексуальна… Впрочем, выражение лица незнакомки подсказало Джиптеру, что эту последнюю мысль лучше не озвучивать.

Но ее одежда… Она была попросту смехотворна! На ней красовался только прозрачный зеленый хитон, который — несмотря на игривый теплый ветерок — каким-то образом придавал незнакомке целомудренный вид.

В мозгу Джиптера зашевелились греховные мысли.

Волны мягких каштановых волос обрамляли правильное загорелое лицо. Точеные черты. Тонкий нос. Рот, подлинную форму которого на данный момент определить было невозможно, так как он был достаточно мал, а губы сжались в гримасе гнева.

Зеленые глаза были устремлены на голубой огонек в руке Джиптера.

— Ты об этом?.. — спросил он.

Она медленно кивнула, потом вздохнула протяжно.

— Слишком поздно!..

— А если я куплю это поместье?! — требовательно спросил Джиптер, чувствуя, что начинает сердиться — и без всякой видимой причины. Возможно, впрочем, что этот приступ раздражения был спровоцирован необходимостью оправдываться. — Тогда, — добавил он, — все это будет принадлежать мне, разве не так? Все, до последней былинки!

— Иногда, — с горячностью возразила незнакомка, — вещи, которые мы считаем своими, были только переданы нам на время их истинными хозяевами.

— Вот как?!.. Кем же это?

— Детьми. — Незнакомка слегка наклонила голову. Солнечный свет упал ей на лицо под другим углом, и ее глаза из зеленых сделались голубыми.

— Это происходит везде и касается всех… — добавила она чуть более спокойно.

Джиптер хотел бросить цветок, но незнакомка неожиданно выскользнула из тени, пересекла полосу залитой солнцем травы и встала перед ним. Так осторожно, что ему и в голову не пришло сопротивляться, она вынула цветок из его пальцев. Повертев его у Джиптера перед носом, она улыбнулась.

— Ты сорвал его, — проговорила она. — Так пусть не пропадает зря! С этими словами она просунула стебель цветка между зубцами молнии на его куртке и тотчас отступила на шаг, чтобы полюбоваться результатом. На тускло-коричневом фоне военной куртки цветок сверкал ослепительной синевой.

Джиптеру вдруг захотелось швырнуть его на землю; он даже поднял руку, но его раздражение неожиданно улеглось, и вместо того, чтобы вырвать цветок из застежки, он только погладил его лепестки.

Когда Джиптер поднял взгляд, незнакомка пристально смотрела на него.

— А ты кто? — спросил он.

— Я одна из тех, кто живет здесь. — Ее рука описала широкий полукруг, включавший и окружавшие поляну деревья, и долину, и холмы, и небо, и все остальное.

— В лесу? — переспросил он.

— Конечно. — Она неожиданно рассмеялась невинным, звонким смехом, в котором не угадывалось и тени насмешки. — Где же еще можно жить?

— А как насчет дома с крышей? — В облике незнакомки не было ровным счетом ничего, что указывало на привычку спать на голой земле. Несомненно, это была какая-то идиотская шутка Лорат или ее присных.

— Но ведь это же глупо! Зачем запирать себя в деревянном ящике? Ее лицо исказила легкая гримаса отвращения. — В мертвом деревянном ящике! Фу!..

— И давно ты здесь живешь? — осведомился Джиптер, стараясь сохранить нейтральное выражение лица. Если невидимые наблюдатели рассчитывали всласть повеселиться за его счет, их ждало разочарование. Джиптер твердо решил: он не доставит им такого удовольствия. Незнакомка казалась озадаченной.

— Всю жизнь. Сколько я себя помню, я жила здесь… Я и мои друзья тоже… — Она снова улыбнулась, светло и радостно. — Конечно, я не имею в виду цветы и зверюшек — ведь их нельзя считать настоящей компанией, хотя они говорят такие милые вещи. То есть они только их и говорят — милые, приятные вещи и комплименты. Что до остальных, то они слишком заняты своими собственными делами. Поэтому можно сказать, что я живу одна… Вернее, жила, пока не появился ты.

— Ага, — сказал Джиптер, лихорадочно пытаясь придумать какой-нибудь экспромт, какой-нибудь неожиданный ход. Где же, черт побери, могут находиться скрытые камеры? Как сбить с толку наблюдателей?

— Может быть, пройдемся немного?

И, не дожидаясь ответа, он решительно зашагал по тропе, карабкавшейся на крутой склон холма. Незнакомка тотчас догнала его и пошла рядом, весело болтая о безыскусной и простой лесной жизни, которую она якобы вела.

Земля под ногами была сырой и мягкой, но Джиптер сразу заметил, как легко движется девушка. Она даже не шла, а, скорее, порхала, едва касаясь ногами земли, словно для того, чтобы поддерживать ее, им требовался чисто символический контакт с земной твердью. Сам Джиптер шагал тяжело, грузно; его башмаки глубоко погружались в раскисшую почву, и ему приходилось каждый раз с чавканьем выдирать их из грязи.

— А кто эти «остальные»? — спросил Джиптер.

— Просто люди. Народ, — ответила она.

— Такие, как ты?

— О, нет. В этих краях я единственная дриада. — И, не переставая пританцовывать, она с легкостью взбежала на самый гребень холма.

Джиптер остановился. Дриада?.. Лесной древесный дух? Это уже действительно не лезло ни в какие ворота, и он подумал, что если опять промолчит, то невидимые насмешники посчитают его круглым идиотом.

Он двинулся дальше и вскоре присоединился к незнакомке на вершине холма.

— Значит, ты дриада, да? — Он впился взглядом в ее открытое, честное лицо. — А твои друзья, это, конечно, фея Зубок, Пасхальный Кролик и Санта-Клаус?

Она нахмурилась.

— Нет… Этих я никогда не встречала.

Качая головой, Джиптер стал спускаться по дальнему склону холма Вскоре земля выровнялась, перейдя в небольшую поляну, окруженную крепкими, толстыми дубами, под скрученные ветви которых уходила тропа. Он почти не обращал внимания на девчонку, которая принялась резвиться среди травы. При этом она что-то весело напевала; как сразу понял Джиптер, ее песенка была адресована росшим на поляне цветам.

У первого дуба он остановился. Солнце начинало припекать, и густая тень манила приятной прохладой. Благодаря порывам теплого ветра, под дубом было совсем не влажно, хотя во время дождя земля под ним, несомненно, превращалась в самую настоящую трясину. Местами короткая трава была буквально втоптана в грязь.

Это заинтересовало его и, выйдя из тени, Джиптер пристальнее всмотрелся в мягкую почву. Повсюду виднелись отпечатки копыт, словно целый табун лошадей носился по луговине то туда, то сюда. Сильнее всего трава была вытоптана на двух противоположных концах поляны, где темнели две грязные лужи. По краям их в землю были воткнуты палки, напомнившие Джиптеру примитивные футбольные ворота.

Конное поло? Здесь?! Невероятно!

Сверкая переливчатыми радужными крыльями, над поляной неровной «змейкой» пронеслась эскадрилья необычайно больших бабочек — пронеслась и исчезла между деревьями на противоположной стороне. На несколько секунд звуки песни стали как будто громче.

Потом девушка присоединилась к Джиптеру.

— Это тебе! — объявила она, и перед самым его носом оказался большой букет ярких, сладко пахнущих цветов.

Джиптер с сомнением рассматривал их.

— Мне казалось, тебе не нравится, когда люди рвут цветы.

— О, разумеется, сначала я спросила разрешения!

— Ну конечно!.. — Почти помимо своей воли Джиптер принял подарок. Втянув носом воздух, он понял: цветы пахнут по-настоящему чудесно.

— Что тут было? — спросил он, показывая на следы.

Она огляделась.

— Должно быть, это кентавры. Они готовятся к футбольному чемпионату среди копытных…

Он не выдержал, расхохотался, и она не договорила.

— Не понимаю, что тут смешного, — сказала дриада резко. — В этом году у нашей команды отличные шансы. После прошлогодней зимы сатиры и фавны едва ли наберут полноценную команду.

— Все, сдаюсь!.. — Джиптер повернулся и пошел обратно к оставленному на склоне аэроциклу.

Незнакомка поспешно нагнала его.

— Я тебя чем-нибудь обидела?

— Обидела?! Что ты, конечно, нет. Примите мои поздравления — вы, ребята, умеете шутить со вкусом. Надо же: дриады, кентавры, сатиры…

Незнакомка с неожиданной силой схватила его за рукав. Крепкая ткань затрещала, Джиптер потерял равновесие и упал, выронив цветы. Все произошло так быстро, что он опомнился, только оказавшись на земле. Он лежал на спине, а над ним — прижимая его коленями к земле — потрясала кулачком и швыряла в него слова сама пузырящаяся госпожа Ярость:

— Слушай, ты, мистер шишка-на-ровном-месте!.. Ты думаешь, у тебя есть право ворваться сюда и купить этот лес на корню вместе со всеми, кто в нем находится, но это не так, потому что существуют и другие люди, у которых прав ничуть не меньше, чем у тебя, и если тебе кажется, что ты какой-то особенный, то…

Она задохнулась и замолчала. Джиптер смотрел на нее снизу вверх. А она смотрела на него.

Каждая секунда молчания казалась столь же громкой, столь же значительной и исполненной смысла, как и каждая из предыдущих, но в конце концов девушка слегка покачала головой. Потом встала и отвернулась.

Джиптер тоже поднялся на ноги, отряхивая с одежды грязь и сухие листья.

— Извини, — сказала она. — Мне не следовало забывать о хороших манерах.

— Пустое! — ответил он, с неудовольствием рассматривая порванный рукав. Ткань, из которой была сшита куртка, отвечала всем военным стандартам, и тем не менее…

— Ты не пострадал? — спросила дриада.

— Пострадало только мое самолюбие. Она немного поколебалась.

— Это потому что мы… очень беспокоимся.

— Кто это — мы? И о чем вы беспокоитесь?..

— Мы — это мои друзья и я. Нас пугают твои планы относительно нашего леса… нашего дома.

Так вы знаете о сделке?

— Почему тебя это удивляет? Мы можем остерегаться твоего мира, но это не значит, что мы начисто игнорируем его. Слуги из усадьбы время от времени рассказывают нам разные новости.

Джиптер снова ощупал порванный рукав.

— Ты сделала это слишком легко — я бы так не смог. Кто ты? Что ты такое?

— Я же уже сказала…

— Кого ты хочешь провести, соплячка?

— Но дриада — это почти правильно! Это форма, которую я принимаю. Функция, которую я выполняю. — Потерев друг о друга кончики пальцев, она сжала вместе разорванные края ткани и несколько минут их поглаживала, а потом отпустила.

Место соединения выглядело далеко не идеально, но синтетические волокна оказались сплавлены достаточно аккуратно и крепко.

Дриада поглядела Джиптеру в глаза и, наклонив набок каштановую головку, озорно улыбнулась.

— Этого достаточно или тебе нужно что-то еще более сверхъестественное и жуткое?

Не ответив, Джиптер засунул руки поглубже в карманы, надеясь, что тепло поможет ему вернуть уверенность. Он был совершенно сбит с толку, почти растерян.

— Знаешь, — медленно проговорил он, — там, откуда я пришел, существа, подобные тебе и твоим друзьям, считаются… плодом воображения.

Дриада несколько секунд смотрела на него, словно прикидывая, не шутит ли он.

— Не волнуйся, — промолвила она наконец. — Так и есть.

— А именно?

— Мисс Лорат водит знакомство с очень умными людьми.

Джиптер заметил поблизости подходящий валун и тяжело опустился на него. Об «Ассоциации Лорат» и проводившихся там исследованиях ходили самые разнообразные, порой довольно странные слухи. Насколько знал Джиптер, рыночным аналитикам случалось поднимать на смех и куда более солидные гипотезы. Любопытно, что бы они сказали, узнав о дриадах и кентаврах?

— Что это за «умные люди»? Может быть, специалисты по генетическим трансформациям? Или по внехирургическому имплантированию? А может, эти умные люди промышляют псевдоментальным протезированием?

Все перечисленное хотя и относилось пока к неосуществимым проектам, выглядело все же менее фантастично, чем ожившие существа из древнегреческих мифов.

Она рассмеялась.

— О нет, не то. Говори яснее, и я отвечу…

Инстинкт подсказывал Джиптеру: в данном случае лучше отступить, но разум, подстегиваемый любопытством, решительно восставал. Впрочем, и тот, и другой утверждали, что теперь уже слишком поздно. Ему оставалось только двигаться вперед — и либо одержать победу, либо пойти ко дну.

— Эти умные люди… станут они иметь дело с друзьями мисс Лорат?

— Они сочтут это своей святой обязанностью.

— Даже если им придется нарушить закон?

Дриада кивнула почти торжественно. Густые волосы упали ей на лицо, скрыв его от Джиптера.

— Да, — чуть слышно шепнула она.

Джиптер отвел волосы с ее лица. Кончики пальцев тут же защипало, словно их кололи тысячи иголочек.

— Но сначала нам придется выяснить ряд основополагающих вопросов, чтобы потом не возникло, э-э-э… недоразумений.

Дриада снова подняла голову, и Джиптер опустил руку.

— Существуют законы, правильные, необходимые законы, которые запрещают исследования определенного рода. Наказание для нарушителей может быть очень суровым. Надеюсь, мисс Лорат это известно?

Кивок.

Джиптер немного помешкал.

— А ты… ты — андроид?

Мягким движением она вложила пальцы в его ладонь.

— Тебе решать.

Ее кожа была мягкой и теплой. Не было никакого сомнения — он прикасался к живой плоти. Дразняще живой… Не без труда Джиптер заставил себя выпустить ее руку.

— Представь себе протез, — предложила она. — Или костюм.

Он приподнял брови.

— Ты хочешь сказать, что ты — просто костюм?

Она весело рассмеялась.

Поначалу некоторые вещи действительно кажутся смешными, правда?

— Да, — ответил Джиптер хриплым голосом.

«Со мной разговаривает Нечто, которое никак не может определить, что же оно такое, — подумал Джиптер, стараясь сохранить непроницаемое выражение лица. — Как лучше поступить? Остаться? Или откланяться и… упустить возможность разобраться в этой совершенно новой, невероятной технологии?».

— Что касается меня, — сказал он, — то мне совершенно все равно, что ты такое. Меня беспокоит другое. Мисс Лорат могла одним махом разрешить все свои финансовые трудности, просто продав лицензии на эти открытия. Ведь нельзя же хранить их в тайне вечно — рано или поздно правда все равно выплывет. Последует принудительная конфискация, и хозяйка может лишиться всего. Чтобы предпочесть риск — особенно такой риск — богатству и безопасности, нужно быть самым настоящим безумцем.

Дриада грустно улыбнулась.

— Конечно, мисс Лорат обезумела. Обезумела от любви.

— От любви к чему?.. Конечно, даму в ее возрасте могут уже не пугать ни бедность, ни самый суровый приговор, но ее «умные головы» — неужели она о них не думает? И что заставляет их хранить ей верность?

— Об этом лучше спросить у самой мисс Лорат. — Девушка уселась па валун рядом с ним. — К тому же стоит помнить, что любовь и верность — это совсем не одно и то же. — Прикрывая глаза ладонью, она принялась любоваться окрестным пейзажем.

«Дает мне время подумать», — сообразил Джиптер.

— Если я соглашусь на эту сделку, — спросил он, — я об этом пожалею?

Дриада принялась играть подолом своего хитона.

— Ответь: пожалею или нет?

— Кто может знать будущее? — промолвила она наконец. — Но мне почему-то кажется, что ты не пожалеешь.

— В этом есть какая-то тайна, — сказал он полувопросительным тоном.

— Это не для посторонних, — ответила дриада.

Джиптер попытался представить безумную старую женщину, чье богатство с каждым днем тает, а страх, что любимый участок еще не изгаженной земли попадет в лапы бессовестных грабителей, растет. Но однажды она или преданные ей люди сделали открытие, которое сулит большие деньги. По злой иронии судьбы сама она уже не может воспользоваться им в полной мере, и вот — она позвала его на помощь. Из всех знакомых она избрала именно его.

— Те, в усадьбе, тоже рассчитывают на вас, сэр Генри.

«Да, они заварили кашу и теперь хотят, чтобы я ее расхлебывал. Очень похоже на правду».

— Просто Генри… — поправил он машинально.

— И мы тоже надеемся. Видишь ли, мисс Лорат известно твое слабое место…

— Какое? — Он быстро оглядел ее стройную фигурку.

— Не это, — ответила она. — В тебе всегда была бескорыстная, романтическая жилка, хотя ты и стараешься ее скрывать. Когда ты был моложе, ты продал бы нас за кругленькую сумму, но сейчас у тебя столько денег, что ты просто не знаешь, куда их девать. Вот почему мы надеялись: тебе, быть может, захочется иметь спокойное местечко, куда ты бы мог время от времени удаляться, если внешний мир станет слишком отвратительным и грязным.

В словах больше не было нужды. Некоторое время они сидели рядом на камне, наслаждаясь лучами горячего солнца. Потом Джиптер поднялся и пошел обратно к аэроциклу. Когда он уже собирался закрыть дверцу, дриада вдруг наклонилась и поцеловала его в щеку.

— Запомни этот день, — сказала она. — Возьми его с собой в свой мир мертвых домов и крыш.

* * *

К тому моменту, когда Джиптер поставил аэроцикл обратно в гараж и вернулся в уединение собственного дома, каждая из выпущенных им искусственных мушек уже нашла для себя подходящий насест. Убедившись, что все они отзываются на сигнал и ведут запись, он отправился в свой рабочий кабинет, где на столе его ждали присланные Лорат бумаги, перетянутые традиционной красной ленточкой.

Для начала Джиптер просмотрел текст договора сам, потом засунул его в приемную щель электронного анализатора документов. Через несколько секунд анализатор, связавшись с центральным абстрактором корпорации, подтвердил: в документе не содержится никаких семантических или законодательных ловушек. К этому заключению прилагалась краткая выжимка из юридической белиберды, которую представлял собой текст. С этим-то документом Джиптер и сел в кресло у окна, чтобы еще раз спокойно обдумать предложенную сделку.

Как и говорила Лорат, в договоре не было ничего такого, против чего он мог бы возразить. Сделка представлялась чертовски выгодной. Согласно договору он должен был инвестировать в фонды «Ассоциации» определенную сумму и взять на себя заботы по организации управления ею; за это он получал в пожизненное пользование контрольный пакет акций.

В пожизненное… Гм-м. Джиптер откинулся на спинку кресла и некоторое время в задумчивости созерцал расписной потолок, где были изображены херувимы и девы, отплясывавшие гавот на лесной поляне.

Лесные существа и их тайна были, несомненно, изюминкой сделки, главным предметом договора. Без них поместье не представляло особого интереса. Но ведь леса вокруг усадьбы буквально кишели ими, что бы там ни утверждала Лорат. Они были живыми. Они были больше, чем люди, но продолжали прятаться от человечества, не желая впутываться в его дела. О'кей, он не станет их пугать или тревожить. Дело было даже не в них, а в технологии, которой они были обязаны своим существованием. Несомненно, секрет «умных голов» Лорат стоил целое состояние. Вернее, будет стоить, и случится это очень скоро. Все его инстинкты и опыт в один голос твердили это.

И контроль над подобным неисчерпаемым потенциалом мог стать достаточно сильным искушением для многих и многих…

Пора, решил Джиптер, потолковать с Лорат по душам.

* * *

Он нашел ее на террасе на солнечной стороне усадьбы.

Обширная площадка была в беспорядке заставлена бессмысленно-элегантной садовой мебелью из кованого железа. Кто-то выкрасил ее удушливой розовой эмалью болезненно-яркого оттенка, а потом расписал крошечными золотыми цветочками, отчего казалось, будто мебель больна корью. Мягкие подушки сидений были густого лилового оттенка. Ярко-карамельные зонтики от солнца отбрасывали на мощенный каменными плитами пол круглые цветные тени. Под одним из зонтов сидела Лорат в кружевной полиэстеровой шали, рядом на столике Джиптер увидел остатки легкого завтрака. Темные очки в оранжевой флюоресцентной оправе в форме крыльев бабочки скрывали глаза Лорат, устремленные на ближайшую лужайку, где группа пайщиков и экоманьяков затеяла игру в крокет.

Заслышав его шаги, она повернула голову и посмотрела в его сторону.

— Надеюсь, Генри, вам понравилась прогулка? — промурлыкала Лорат.

Он тяжело опустился в свободное кресло, заставив его громко заскрежетать по камню. Несколько игроков даже обернулись в его сторону, но Джиптер не обратил на них никакого внимания, целиком сосредоточившись на выражении лица Лорат.

— Мне кажется, Пат, вы прекрасно знаете, что да, — ответил он.

— А документы? Нашли ли вы условия приемлемыми?

— В высшей степени.

— Но?..

— Мне хотелось бы подправить один из параграфов. Если я скоропостижно скончаюсь, может получиться, гм-м… неловко. В моем завещании есть пункт, требующий самого подробного официального расследования причин моей смерти…

Она подняла руку, останавливая собеседника, и снисходительно улыбнулась.

— Прошу вас, Генри, сделайте любые изменения, какие сочтете нужным. Ведь в конечном итоге все дело в доверии. Вы доверяете нам, мы — вам.

— Да, пожалуй, — согласился он и воззрился на лужайку, где один из игроков опустился на колени, готовясь нанести прицельный удар. — А они? — Взмахом руки Джиптер указал в сторону крокетистов. — Знают ли ваши соратники, что вы прячете в лесах?

Лорат сняла очки и пристально поглядела на него.

— Давайте говорить откровенно, Генри. Вы это знаете?

Он немного подумал.

— Признаться, нет. Во всяком случае, я не могу сказать, будто мне все ясно.

— Не хотите ли немного подкрепиться, пока мы разговариваем? — Она бросила взгляд на остатки трапезы. — Правда, я питаюсь, в основном, салатами…

— С удовольствием. И немного охлажденного белого вина, если у вас найдется. — Джиптер оглядел пустую террасу и добавил: — Нужно подать дымовой сигнал или как?

— Суонсон сейчас подойдет.

Действительно, через полминуты из-за угла усадьбы появился Суонсон с подносом в руках. Джиптер свистнул и замахал лакею рукой, но Суонсон не обратил на его призыв ни малейшего внимания. Все тем же мерным шагом он приблизился к столику и принялся составлять с подноса легкие закуски, которые, похоже, повторяли то, что Лорат недавно ела.

Кроме того, на подносе оказался бокал охлажденного белого вина.

Джиптер уставился на бокал. Суонсон закончил сервировать столик и удалился с легким поклоном. Лорат снова нацепила на нос очки и поправила их кончиком пальца.

— Похоже, этот ваш Суонсон умеет читать мысли, — заметил Джиптер и пригубил вино.

Вино оказалось превосходным.

— Душка Суонсон!.. — мечтательно проговорила Лорат. — Настоящее сокровище!

Вероятно, она поняла своего гостя правильно.

— А девушка в лесу?

— Просто стандартная конструкция.

На лугу раздался звонкий щелчок дерева о дерево, и игроки разразились восторженными воплями. Эхо их криков унеслось вдаль и там затихло. На террасе воцарилась тишина. Именно в такие моменты, подумалось Джиптеру, незаметно меняются миры.

— Я принял ее за настоящую дриаду.

— О, это один из лучших наших образцов! — негромко рассмеялась Лорат. — Вот погодите, когда вы увидите остальных…

— Кентавров и прочих?

— Кого захотите. Мы можем создать все, что угодно.

— Ваши конструкции реалистичны, но не реальны.

Пожилая леди усмехнулась.

— Они выглядят точь-в-точь как живые, Генри. Разве вы не убедились сами? — вкрадчиво спросила она.

Джиптер понял, что перестает быть хозяином положения. Кровь прихлынула к его щекам — пожалуй, слишком скоро, чтобы приписать это действию вина.

— А Суонсон? — спросил он.

— Ни один человек не может быть таким совершенным, — хихикнула Лорат, откидываясь на спинку кресла.

— Или таким нудным, — согласился Джиптер. — Как вам удалось решить проблему индивидуальности?

— В случае с Суонсоном мы создали искусственную личность. Разумеется, детали разрабатывал компьютер. Подробностей я не знаю — такие вещи я всегда оставляю на откуп моим «умным головам».

Внутренний голос приказывал ему молчать, не задавать следующего вопроса. Но ведь если он не узнает, это будет…

— Вы хотите спросить о девушке, — сказала Лорат.

Джиптер кивнул.

— Поверьте, Генри, я понятия не имею, кем она была. В нашем жестоком мире постоянно кто-нибудь умирает. Десятки, сотни смертей остаются незамеченными. Мои люди искали и нашли ее. Что касается того, как это делается технически…

— Не говорите. Я уже понял, что подробности вас занимают мало.

Допив одним глотком вино, Джиптер поставил бокал на стол и попытался щелчком отодвинуть его от себя, но вместо того, чтобы скользнуть по столешнице, бокал опрокинулся и покатился, круто забирая в сторону. Джиптер спокойно смотрел, как он несколько мгновений балансировал на краю стола, потом сорвался вниз и разбился вдребезги.

— Суонсон будет очень огорчен, — заметила Лорат.

— Вот и прекрасно. Ему будет полезно испытать хоть какие-нибудь чувства. — Джиптер попытался усилием воли взять себя в руки. — Черт возьми, женщина, зачем тебе понадобилось обращаться именно ко мне?

— Как я уже говорила: ты хочешь властвовать, мы хотим выжить.

Это была правда, которую Джиптер даже не пытался отрицать. Возможность получить власть в мире, в котором отсутствие власти означало безмерные страдания и нищету, была гораздо дороже самых больших денег. Самому выбирать будущее; знать, что ничья прихоть или каприз не омрачат твоего завтра… Выжить. Да, это он мог понять.

Так почему же его сердце восстает каждый раз, когда он думает о представившейся ему возможности?

Он заметил, что салат в тарелке начал увядать. Игроки на лужайке давно закончили игру и куда-то исчезли.

«Мы все теряем молодость. И уходим, исчезаем один за другим».

Лорат смотрела на него.

— Если я стану частью этого «мы», — спросил он, — что будет тогда?

— Мы заботимся о своих, — ответила старая леди.

* * *

Этой ночью Джиптер проснулся.

К го то стучал в двери его апартаментов. Негромкие, но настойчивые щуки вырвали его из надежного убежища сна, и он нехотя подчинился. Помимо своей воли он оторвал голову от подушки и крикнул:

— Кто там? Войдите!

Дверь распахнулась. На пороге стоял Суонсон. В поднятой руке он держал что-то похожее на плечики для одежды, но одежда была из необычной ткани, да и выглядела странно. Она казалась какой-то неправильной, не то скроенной, не то свернутой так, что один вид ее рождал самые невероятные мысли и предположения.

— Сэр, — сказал слуга, — госпожа велела принести вам это платье. Она сказала, что вы, несомненно, найдете его более удобным.

И Суонсон протянул ему руку с плечиками. При этом один из рукавов странной одежды расправился с медлительной грацией резиновой кишки и повис свободно. Рукав слегка раскачивался из стороны в сторону перед самым лицом Джиптера, и даже в полутьме спальни он сразу разглядел, что рукав заканчивается пятью человеческими пальцами.

* * *

Он был рад уехать из этого места. В его кейсе, словно бомба, поставленная на боевой взвод, лежали подписанные бумаги, которые предстояло утвердить и зарегистрировать в официальных органах власти, что само по себе было достаточно сложной проблемой. Но и воспоминание об испытанном во сне потрясении продолжало отягощать его какой-то необъяснимой печалью. Казалось, он тоскует, сам не зная о чем, и не в силах стряхнуть с себя это чувство, продолжая неподвижно сидеть в геликоптере и наблюдать, как удаляется земля, а здание усадьбы становится все меньше и меньше.

Не покидало его и ощущение неясной угрозы, однако подписанный договор был ни при чем. Теперь, когда Джиптер знал, с чем ему предстоит выйти на рынок, он не сомневался, что сумеет правильно поставить дело и, как бывало уже не раз, добиться полного успеха. Механизм был им уже отработан: избегая любых упоминаний об истинной подоплеке сделки, необходимо было организовать эксплуатацию доставшегося ему земельного участка, как от него и ожидали. Но за этим благопристойным фасадом он будет заниматься совсем другим: организацией системы параллельных расчетов, созданием «смазочных фондов» для подкупа чиновников и влиятельных политиков, проникновением в средства массовой информации, организацией широкомасштабных пропагандистских кампаний с целью изменения всех существующих религиозных табу и законов о труде, за которыми стоят профсоюзы. Перекроить на свой лад общественные и бытовые предрассудки. Изменить мир.

Подобная перспектива должна была привести его в восторг, но…

Стараясь отвлечься, он открыл кейс и стал прослушивать каналы запущенных им «жучков». Запоминающее устройство коммуникатора зафиксировало активность внутри усадьбы, и через считанные секунды Джиптер был уже в курсе дела.

Неожиданно ему пришло в голову, что вся его затея с «жучками» была напрасной тратой времени и усилий. С самого начала Лорат из кожи вон лезла, чтобы всучить ему усадьбу в обмен на его помощь.

Да, он мог бы не стараться вовсе. Единственными записанными голосами были его собственный и голоса тех, кто находился в непосредственной близости от него.

Нахмурившись, Джиптер запросил повторный анализ файла отчета, но с тем же результатом. За время, прошедшее с тех пор, как «жучки» самоустановились в жилых помещениях усадьбы, никто из ее обитателей и гостей не обменялся ни словом, если только Джиптер не находился поблизости.

Но…

Один из каналов записал короткий разговор, произошедший буквально минуту назад, уже после его отлета.

«Суонсон?..».

«Слушаю, мэм?».

«Свяжись с нашими друзьями в лесу. Сообщи выходившей на контакт матрице, что мы довольны ее действиями. Остальным можешь передать: они могут больше не прятаться. Только напомни феям, чтобы не слишком шумели».

«Будет исполнено, мэм».

«И еще, Суонсон…».

«Да, мэм?».

«Распорядись, пусть осмотрят дом».

«Хорошо, мэм».

Стук закрывающейся двери. И тишина.

Вскоре после этого все «жучки» практически одновременно прекратили передачу, но Джиптеру было все равно. Он боролся с новым приступом беспокойства, вызванным этим коротким подслушанным разговором.

Кто-то кого-то надул — надул крупно, сверх того предела, который умные поди считают само собой разумеющимся. Похоже, Лорат знала об установленных им «жучках», знала, что он будет подслушивать. В таком случае, этим разговором она хотела сообщить ему что-то…

Интересно, почему уже после того, как договор был фактически заключен, Лорат захотелось подогреть его интерес к сделке подробным рассказом об обитающих в лесу существах? Ведь ей было известно, что он о них знает.

Ужасное подозрение зародилось в мозгу Джиптера.

Ему многое рассказали. Он стал своим. Но еще больше ему не сказали. В таком случае, о чем же он должен был догадаться сам, без подсказки со стороны Лорат?

Внезапно еще одно звено встало на свое место, и леденящий душу страх охватил все его существо.

Сообщение, которое послала ему Лорат, было не в том, что она сказала.

Ее сообщение заключалось в том, что она вообще прибегла к словам.

Видите, Генри, ваши устройства работают. Все дело в том, что я говорю вслух, только когда появляется такая необходимость.

Патрисия Амелия Лорат. Удивительно подвижная для своих лет женщина с ясными глазами, прячущимися в складках пергаментной старческой кожи. Машина, готовая на все, чтобы сохранить наследие своей мертвой госпожи…

Или свое собственное? Способна ли эта модель так точно имитировать живого человека, чтобы фактически превратиться в его продолжение?

Когда умерла Пат Лорат? В какой безымянной могиле истлело ее бренное тело? Должно быть, решил он, ее похоронили под деревом — в лесу, где цветы цветут над ее головой, где бродят с песнями дриады и с топотом носятся ватаги кентавров.

Это была та самая волшебная страна, о которой он, Генри Джиптер, мечтал и которую хотел сохранить, скрыть ото всех.

Когда же, когда Пат Лорат сбросила свое прежнее тело и переселилась в новое? И когда она начала предлагать этот вид воскресения другим?

Джиптер знал, что этот дар когда-нибудь понадобится и ему самому.

Знала и она. Надеялась, рассчитывала на него. Но и это он тоже понял. Понял — и трепетал при одной мысли о том, насколько теперь он зависит от нее.

О'кей, пусть… Теперь он — участник игры, в которой только что была разыграна первая взятка. Пора браться за дело всерьез. «Ну-ка, Генри, соберись, — приказал себе Джиптер. — Твои партнеры не дураки, а значит, надо постараться, чтобы они ничего не прочли по твоему лицу».

Джиптер понимал: игра будет неравной. Неравной, очень опасной, с минимальными шансами на выигрыш, потому что колода была подтасована заранее. Главной ставкой были жизнь, рассудок и — попутно — баснословное богатство. Но только такую игру он считал достойной себя.

Лорат могла продлевать жизнь. Или не продлевать. Одно это подразумевало почти безграничную власть. В веке грядущем лишь некоторые будут согласны покупать и платить, остальные начнут просто хапать, хватать, не особенно при этом церемонясь. Как бы там ни было, когда тайна Лорат станет достоянием гласности, мир уже никогда не будет прежним.

А рассудок? О, об этом стоило подумать! Джиптер не мог не заметить, как властно держалась Лорат и с беспрекословно подчинявшимися ей слугами, и со своими гостями, и с обитателями лесов, заставляя их служить своим прихотям и капризам.

Интересно, какое место она уготовила ему?

«Душка Генри, он — настоящее сокровище…».

О нет, только не это! Только не безмолвный, розовый ад! Только не вечность, навязанная ему ее кошмарной, извращенной волей.

Геликоптер слегка накренился. Земля внизу качнулась, и на мгновение Джиптеру показалось, что далеко внизу, на лесной прогалине он разглядел толпу человекоподобных существ, азартно гоняющихся за крошечным мячом. Их ноги были странно изогнуты и как будто кончались копытами. И еще они были темными, словно покрытыми густой бурой шерстью.

Джиптер подумал об изящных, декоративных рожках, венчающих их головы, и мрачно усмехнулся.

— Бросайте это дело, ребята. Говорят, у нашей команды нет ни шанса. Во всяком случае, в этом году.

Но когда-нибудь… Когда-нибудь, может быть…

Если только ему удастся перетасовать колоду по-своему.

Перевел с английского Владимир Гришечкин.

Любомир Николов. Лес.

Влажную песчаную почву сотрясали близкие и далекие взрывы, сливаясь с ревом самолетов, бороздивших почерневшее небо. Где-то вдалеке полыхали танки и каркасы автомобилей, маленькие, почти игрушечные фигурки бежали к морю, а небо осыпало их воющим потоком бомб и снарядов. Без устали, будто соревнуясь друг с другом, лупили пулеметы и автоматы. У Дюнкерка погибали последние английские солдаты. Тяжелый, удушливый запах пороха сжимал горло. Больше всего на свете мне хотелось, зажав ладонями уши, швырнуть свое тело в самый укромный уголок свежевырытого окопа. Я уже собрался было так и сделать, но пальцы Глассермана вцепились мне в плечо. Боль, вызванная этой железной хваткой, отрезвила меня, даже страху как будто поубавилось.

— Не паникуй, дружок! — голос его едва угадывался сквозь адский шум. — Давай за мной, вдоль траншеи!

Глассерман развернулся и, низко пригибаясь, побежал вперед. Я последовал за ним, то и дело спотыкаясь о каски, вещмешки, винтовки, спутанные провода полевой связи, разбитые ящики, шинели… Слава Богу, трупов не было. И на том спасибо. Широкая спина Глассермана покачивалась в нескольких шагах передо мной. Было что-то покойное в его массивной фигуре. Он уже не пригибался и вышагивал в полный рост. И как его до сих пор не приметила какая-нибудь шальная пуля?..

Траншея кончилась, и мы вышли на открытое место, припустив по жухлой траве меж дюн. За песчаными насыпями я чувствовал себя увереннее, здесь можно было передвигаться не пригибаясь. Но главное, что я больше не видел картин безумной сечи. Хотя, возможно, я просто уже привык к этому зрелищу.

Глассерман остановился так резко, что я едва не впечатался в его спину. Из-за пробитой снарядом походной кухни выскочил низкорослый плечистый центурион в начищенной бронзовой броне. Оперенный шлем был надвинут до бровей. Короткая туника оставляла открытыми ноги, защищенные наколенниками из тонких бронзовых пластин. Одну сандалию он где-то потерял, из пореза на пятке сочилась кровь.

Закрыв меня своей могучей спиной, Глассерман медленно попятился назад. Центурион, хищно оскалившись, вскинул короткий широкий меч. Оказывается, меч можно держать за лезвие, как кинжал…

Против этого профессионального убийцы у Глассермана не было ни единого шанса, и я решил было броситься наутек, но воздух разрезала длинная автоматная очередь. Центурион рванулся вперед, пошатнулся и упал на колени.

Из-за ближайшей дюны вышел молоденький офицерик в черном эсэсовском мундире. На плече небрежно болтался «шмайссер». Русые кудри офицера были на редкость буйными, так что черная фуражка с серебряным черепом сдвинулась на затылок. Водянисто-голубые глаза безразлично остановились на окровавленной спине центуриона. Брезгливо поморщившись, парень ударил римлянина начищенным до блеска сапогом. Центурион, не проронив ни звука, рухнул на землю, дернулся и затих — уже навсегда.

Автоматное дуло уставилось на нас. Немец переводил взгляд с Глассермана на меня и снова на Глассермана.

— Доктор?..

— Г-хм-м… да, я доктор Глассерман. Позвольте спросить…

— Следуйте за мной, — оборвал его офицер. — У меня приказ доставить вас в императорский бункер. — Он перевел взгляд на меня: — А это кто?

— Мой ассистент.

— Насчет ассистента я никаких распоряжений не получал. — Черное отверстие ствола посмотрело мне прямо в глаза.

— Ну вот что, лейтенант! — голос моего спутника прозвучал неожиданно жестко. — Если я правильно понял, то вас прислал лично Бонапарт…

— Как вы можете говорить о фюрере…

— Могу! — зло отрезал Глассерман. — Я, старый еврей, о Бонапарте буду говорить все, что захочу. И это сугубо личное дело, касающееся только нас, и никого кроме. Что же до моего ассистента, то соблаговолите не вмешиваться в дела, в коих ни черта не смыслите.

Надменность, облаченная в черный мундир, заметно подтаяла. В офицерских глазах скользнул страх, и руки инстинктивно вытянулись по швам широких галифе.

— Мне приказано обеспечить вашу безопасность, герр доктор. Прошу вас следовать за мной… И вашего ассистента, разумеется, тоже.

Несколько минут спустя мы вышли к разбитой проселочной дороге, за которой раскинулась просторная холмистая равнина, поросшая высокой травой. Всего в полукилометре от нас римские легионеры отражали атаку конницы варваров. Канонада со стороны Дюнкерка поутихла, и теперь мой слух раздражали звон мечей и яростные вопли нападающих.

— Не обращайте внимания, — подал голос лейтенант, — у римлян ни единого шанса. Наши прадеды скоро займут Рим… Прошу вас поторопиться, машина ждет.

На дороге нас и в самом деле поджидал черный мерседес. На капоте трепетал красный флажок со свастикой в белом круге. Шофер, откормленный ефрейтор в зеленой полевой форме и с автоматом наперевес, любезно придержал рукой открытую дверцу, пока мы усаживались.

Уже в салоне автомобиля я перевел взгляд на Глассермана. Он улыбался каким-то своим мыслям и был явно доволен творившимся кошмаром. Определенно, эта отвратительная зеленая униформа без знаков отличия (такая же была и на мне) ему не шла, я привык видеть его в белом халате. Еще больше меня удивляло и смущало отсутствие столь привычных мне огромных очков, занимавших почти половину его лица. Сейчас же на нем были маленькие круглые стеклышки в стальной оправе, которые придавали лицу Глассермана какой-то беззащитный вид.

Машина подпрыгивала на ухабах, за пыльными окнами проплывали (точнее — проскакивали) холмы, рощи и долины, повсюду шли ожесточенные бои. Все перемешались в этой кровавой бойне — египтяне, вавилоняне, крестоносцы, гунны, татары, росичи…

Пришлось изрядно поколесить вдоль одной из речушек, пока нашли брод (мост оказался взорван). «Партизаны», — пояснил лейтенант. Дорога расширялась, теперь стали встречаться мотоциклисты, грузовики, крытые маскировочными сетками, колонны пехоты. Солдаты с закатанными до локтей рукавами и пилотками набекрень двигались, не соблюдая строя — по всему было видно, что они еще не обожжены тяжелыми сражениями. Глядя на их самодовольные лица, я с невольным злорадством подумал о зиме 1941 года.

Водитель снизил скорость — дорога змеилась вверх по склону высокого холма. Вдоль дороги тянулись бетонные панцири пулеметных дзотов, из окопов выглядывали солдаты с фаустпатронами и огнеметами, то тут, то там зловеще щерились в небо дула орудий и минометов. Через каждые сто метров дорогу преграждали шлагбаумы, но пропуск лейтенанта неизменно заставлял мрачных офицеров вытягиваться во «фрунт».

Наконец мы выехали на широкую, пологую вершину холма. Лейтенант остался в машине, а мы в сопровождении четырех автоматчиков с бульдожьими мордами направились к массивному бетонному строению без окон. Это и был императорский бункер. У входа, возле огромного стола, заваленного картами, теснились генералы в мундирах едва ли не всех эпох. Но вдруг гомон стих и толпа рассеялась, будто в самый центр ее упала бомба. Одни кинулись вниз по склону, другие поспешно растворились за бронированной дверью бункера. Возле стола остался тишь невысокий человечек среднего возраста, облаченный в чересчур широкую для него серо-зеленую шинель и высокую фуражку.

Небрежным взмахом руки он отослал автоматчиков и, комично выпятив грудь, приблизился к нам.

— Здравствуйте, Адольф, — улыбнулся Глассерман.

— Привет, — кивнул Бонапарт и хитро посмотрел на доктора. — М-да, доктор, наглости вам не занимать. В последнее время даже Геринг опасается обращаться ко мне иначе как «мой фюрер» или «сир». Поражаюсь, как вообще у вас хватило смелости оказаться здесь! Вы ведь теперь в моих руках, а, доктор? — он хихикнул, отчего его смешные усики вздернулись. — Одно мое слово, и вас тут же расстреляют… Или отправят в концлагерь. Знаете, я ведь построил несколько концлагерей, но учел прошлые ошибки, допущенные свиньей Гиммлером. Вот посидите там недельку-другую — глядишь, и раскаетесь в своем непочтительном отношении к Адольфу Бонапарту… Или нет! Придумал! — театральным жестом он хлопнул себя по лбу, пересеченному слипшейся прядью волос. — Сначала я отдам вас парням из гестапо. А концлагерь — потом.

Он не выглядел страшным. Он был просто нелеп, и я не сдержался.

— Вам не наскучило кривляться, Бонапарт?

Адольф ошалело уставился на меня, будто только теперь заметил.

— О-ба! А это еще кто такой?

— Мой новый ассистент, доктор Стоев. Прошу любить и жаловать. А вообще-то, Адольф, молодой человек прав. Давайте к делу.

— Ладно уж, — обиженно пробормотал Бонапарт. — Шучу. Не от хорошей жизни! Эх, да если бы я знал, сколько неприятностей свалится! Готы ни черта не смыслят в дисциплине… разбил в пух и прах англичан, а они успели улизнуть на кораблях… а для штурма Англии я еще не готов… Доннерветтер, доктор, в этом мире все не так, все наоборот! Возьмите, к примеру, Сталинград, — император неопределенно махнул куда-то в сторону от холма. — Уже три дня его атакую, а он не сдается! Я официально заявляю протест и настаиваю на санкциях против Сталинграда.

— Э-ге, — усмехнулся Глассерман. — Сами заварили кашу, а теперь пытаетесь свалить на нас. Ха, Сталинград! Так вы еще под Ватерлоо вздумаете драться!

Бонапарт презрительно хмыкнул.

— Ватерлоо! Недооцениваете, доктор. Я семь раз подряд раздолбал Веллингтона!.. Послушайте, доктор, давайте заключим сделку. Вы мне поможете со Сталинградом, а я обещаю… ну все, что хотите! Идет? А то… — голос его сорвался на фальцет: — А то — концлагерь, гестапо, расстрел!

— Опять за свое? — вкрадчиво произнес Глассерман.

— А что мне остается? — печально покачал головой Бонапарт. — Раз не везет… Ни генералов нормальных, ни приличной техники… Сейчас я обстреливаю Англию «Фау-1». Никакой эффективности, половина снарядов взрывается, не долетев до цели. Есть у меня, конечно, в запасе несколько ядерных ракет «Матадор», «Редстоун» и «Онест Джон»… Только какой смысл? Ну что это за удовольствие: одна-две ракеты — и все уничтожено?

— Это все мелочи, Адольф, — сказал Глассерман. — Насколько мне известно, вас ждут куда более крупные неприятности. Возьмите трубку — вам звонят.

Запищал далекий голос. Фюрер слушал молча, а потом раздраженно швырнул трубку на рычаг. Резко обернулся к Глассерману.

— Ну, и что все это значит, доктор? Звонит какой-то яйцеголовый из Берлина и талдычит что-то там про энтропию. Что-то с ней происходит. А что такое энтропия, спрашиваю вас, и какое отношение она имеет ко мне, а? Что, у меня проблем мало?! Сталинград должен быть моим, иначе вся кампания летит ко всем чертям!

Глассерман взглянул на меня и печально пожал плечами. Потом едва заметно кивнул. Я понял, и мы одновременно произнесли:

— Деконтакт!

В долю мгновения мир вокруг меня взорвался ярким сиянием, холм исчез, а я очнулся в командном зале перед пультом суггестоскопа. Глассерман тяжело поднялся из соседнего кресла, снял шлем и повернулся ко мне.

— Ну, что скажешь?

— Потрясающе! — честно признался я. — Впервые сталкиваюсь с таким совершенством.

— Вот именно, — улыбнулся доктор, довольный собой. — К нам поступает самая лучшая техника, ведь мы — центральная клиника. Все для пациента, все ради него… В мое время о подобной аппаратуре даже и не мечтали.

Он надавил кнопку, и на большом экране появилась просторная, обставленная с чрезмерной роскошью комната. Только мягкая обивка стен указывала на то, что обитатель ее — душевнобольной.

— Вот он. — Глассерман ткнул пальцем в экран, где я увидел низкорослого толстячка, вытянувшегося на кровати со шлемом суггестоскопа на голове. — Генерал Роджер Хилл. Впрочем, сам он предпочитает именовать себя Адольфом Бонапартом. Клинический случай.

И чем же ваши методы ему помогут? Дюнкерк, Сталинград… Это же отвратительно, доктор!

Глассерман усмехнулся.

— Не спеши, ты еще не заглядывал в головы других пациентов. В нашей клинике содержатся только безнадежные, те, у которых есть лишь два варианта выбора: или тотальная перекройка сознания, или наши методы лечения. Конечно, в их мозгах очень много грязи, а нам приходится в меру наших сил вычищать ее. При этом невозможно самим не запачкаться — такая работа, друг мой. Чистоплюям в нашей профессии делать нечего. — Он помолчал и уже мягче добавил: — Ты напрасно подумал, что я собираюсь позволить Хиллу утонуть в мире своих видений. Все, с чем ты столкнулся сегодня, лишь подготовка к шоковой терапии. Завтра сам увидишь.

Что-то переменилось, я почувствовал это сразу же, как только смог различать предметы. Мы стояли на вершине все того же холма возле императорского бункера, но равнина внизу выглядела иначе. Все ее пространство — еще вчера абсолютно голое — было усыпано тысячами и тысячами маленьких рощиц, между которыми сновали люди, гремели орудия, а в дымном небе все так же завывали пикирующие бомбардировщики.

— Глассерман, вот ты где!

Пронзительный визг заставил меня обернуться. Со стороны бункера, путаясь в длинной шинели, бежал Адольф Бонапарт. На этот раз он был без фуражки, и его растрепанные, свалявшиеся пряди спадали на глаза.

— Это твоих рук дело, да? — верещал фюрер. — Ты предал меня! Швайнехунд! Раздавлю, сгною!

Глассерман ловко увернулся от кулака и, в свою очередь, залепил фюреру звонкую пощечину. Бонапарт сел прямо на землю, громко всхлипывая и размазывая по грязной щеке слезы.

— Но это же нечестно, доктор!

— Что нечестно? — спросил я.

Низкорослый мужчина, называвший себя Адольфом Бонапартом, перестал всхлипывать и с надеждой посмотрел на меня.

— Лес, проклятый лес! Он повсюду! Еще вчера на равнине не было ни единого деревца, а сейчас… Вы только посмотрите! Я не понимаю… При каждом выстреле вырастает новое дерево! Это все махинации Глассермана, это все он!

— А я ведь вас предупреждал, — спокойно сказал Глассерман. — Помните звонок из Берлина?

— А что? — лицо Бонапарта страдальчески перекосилось. — Вы о той чепухе? Как ее там… энто… энтропия. Но чтоб мне сдохнуть, если я знаю, что означает это слово.

— Попробую объяснить. — Глассерман откашлялся. — Постараюсь сделать это в максимально понятной форме. Здесь, в вашем мире, это имеет особое значение. Так вот, энтропия — стремление материи к первичному хаосу… Хотя, конечно, это весьма условное определение…

— О, да! — с жаром закивал Бонапарт. — Хаос! Всеобщий хаос! Вот чего я добиваюсь. Хаос для всего мира. Если это и есть энтропия, то я целиком и полностью за нее!

— Не перебивайте меня! Вы не поняли. В вашем мире случилось нечто необычное. Энтропия, хаос, который вы творите, вдруг поменял знак на противоположный. Минус стал плюсом. И теперь получается, что любая попытка разрушения дает радикально противоположный результат — организацию, усложнение структуры материи. А поскольку живая материя именно такова, то…

Император с ревом вскочил на ноги и бросился к бункеру. Он что-то кричал, но я смог уловить только отдельные слова: «Стойте!.. Не стрелять!.. Привести в действие „Матадор“!..».

Глассерман ухватил меня за шиворот и с неожиданной силой швырнул в ближайший окоп. Прежде чем я понял, что происходит, его гигантское тело рухнуло рядом, и в то же мгновение яркая вспышка ослепила небо. Земля дрогнула, гулкий раскат прокатился над холмом.

И вдруг все стихло. Глассерман встал и помог мне выбраться из окопа.

Степь исчезла. До самого горизонта простирался бескрайний вековой лес.

— Твое мнение? — спросил Глассерман.

— Недурно. Но, по правде говоря, доктор, вся эта чушь про энтропию… Не обижайтесь, но в физике вы ни бельмеса не смыслите.

— Ну и что? — невозмутимо ответил Глассерман. — Это не имеет значения, тем более, что Хилл понимает еще меньше меня. Главное — результат. Медицинский. Мы ввели в игру новую составляющую — и вот…

Хромая, подошел мрачный Бонапарт.

— Я вам скажу по секрету, Глассерман: вы самый сволочной из евреев. Чудовищный хам, вот вы кто! Насмехаетесь над несчастным императором лишь потому, что по воле злой судьбы он оказался вашим пациентом. Нехорошо, доктор! Ну и что мне теперь делать? Я думал уничтожить этот чертов лес ядерным взрывом — а что получилось?

— А вы попробуйте наоборот, — мягко посоветовал Глассерман. — Попытайтесь усложнить материю, начните строить, созидать. Раз уж энтропия поменяла знак, то, соответственно, каждое воздвигнутое вами здание превратится в бомбу.

Бонапарт вскочил.

— Телефон! Телефон, химмельдоннерветтер! Ну, теперь я ей покажу!

— Кому? — удивился я.

— Этой вашей энтропии! Я заткну ее за пояс!

Подбежал солдат с полевым телефоном, и возбужденный фюрер с нетерпением схватил трубку:

— Берлин! Дайте срочно Берлин! Приказываю мобилизовать всех архитекторов и строителей!.. Что?.. Как так?.. Да это же саботаж! Расстреливать на месте!

— Не нужно никого расстреливать, Адольф, — тихо сказал Глассерман. — Вам ответили, что нет архитекторов? Но ведь это так. Вам самому придется стать архитектором. Единственный вариант, если вы хотите выиграть войну. Не забывайте: каждое новое здание будет взрываться не хуже бомбы.

…Уже перед пультом суггестоскопа Глассерман снял очки, потер воспаленные глаза и пробормотал:

— Будем надеяться…

Эти слова стали моим первым серьезным уроком, но не тогда, а позже — уже ночью, когда, все еще сонный, я выскочил из аэротакси, и мрачный, осунувшийся и вдруг постаревший Глассерман повел меня по лабиринтам коридоров клиники к палате мертвого Хилла.

Ноги сами привели меня к суггестоскопу. Не помню, что руководило мною — простое любопытство или профессиональный долг.

Вековые деревья покрывали холм до самой вершины. Повсюду в их зеленой тени топорщились уродливые, кривые, недостроенные стены, валялись перевернутые бетономешалки, рухнувшие, кое-как сколоченные строительные леса. На самой вершине холма стояли орудия с поникшими стволами, которые нежно обвивал дикий плющ. Да, нетрудно было представить эту душераздирающую картину: Бонапарт пытается выстроить хотя бы одну мало-мальски приличную стену, а потом, обезумев от неудач, решает дать последний отпор зеленой экспансии старым, понятным и близким ему способом. Бог ты мой, это сколько ж времени он тут воевал, рождая каждым выстрелом новое дерево?!

Я нашел его у входа в бункер. Он лежал на спине. Казалось, он стал еще меньше — уродливая куколка в не по размеру широкой серо-зеленой шинели. Окоченевшая рука сжимала пистолет. Но ему все-таки не хватило духу застрелиться — на посиневших губах поблескивали осколки сломанной ампулы.

Перевел с болгарского Евгений Харитонов.

* * *

Дактилоскопия все еще преподносит сюрпризы.

Люди могут ошибаться. Они забывчивы, путаются в своих показаниях, зачастую лгут. Поэтому детективы гораздо больше доверяют «бессловесным свидетелям», и самой классической уликой являются пресловутые отпечатки пальцев. Как свидетельствует статистика, большинство совершающих противоправные деяния по-прежнему забывают — или не заботятся — надеть перчатки и оставляют свои «пальчики» на месте преступления. Как водится, преступники берут тряпку и тщательно протирают предметы, которых касались, в приятной уверенности, что уж теперь-то не осталось никаких улик. Но, увы, это печальное заблуждение! Вывести отпечатки пальцев нипочем не удастся, сколько ни надраивай нож, пистолет или дверную ручку. Правда, пудра и клеевая пленка в подобных случаях бессильны, однако нынче в арсенале криминалистов числится химия красителей.

Если «пальчики» остались на гладкой поверхности (стекло, полимер, металл и т. д.), на нее напыляют моментально действующий клей — циановый акрилат, который откладывается в бороздках отпечатков. И теперь они прекрасно видны в косо падающем свете! Если полученный результат по какой-то причине не удовлетворяет криминалистов, отпечатки пальцев обрабатывают в высоком вакууме, напыляя на них золото и цинк. Молекулы золота, диффундируя, проникают сквозь влажную среду отпечатка и равномерно оседают на поверхности исследуемого предмета, а молекулы цинка налипают на слой золота. Однако в бороздки отпечатков они не попадают! Таким способом можно проявить следы пальцев, оставленные на пористой коже или бумажных салфетках.

Бумагу можно также обработать определенными красителями, скажем, нингидрином: в результате отпечаток приобретает яркий пурпурный цвет. Этот метод срабатывает даже на еврочеках, которые долгое время были пугалом для дактилоскопистов: фон у них пестрый, очень контрастный, и работать с таким материалом необычайно трудно. Усилить линии отпечатков помогают также флюоресцирующие вещества, к примеру, необычайно яркий красновато-коричневый шафранин.

В Великобритании разработан очень дорогостоящий метод с применением флюоресцирующего вещества диазафлюоренона. Исследуемый материал окунают в раствор флюоресцента, высушивают, нагревают до 110 градусов по Цельсию и обрабатывают нингидрином. Теперь объект можно рассматривать под лучом аргонового ионного лазера: последний стимулирует флюоресценцию, и бороздки отпечатков начинают светиться. С помощью системы электронной обработки сигнала можно ослабить нежелательную контрастность изображения или, напротив, усилить. Специальный программный пакет аккуратно корректирует полутона, подавляет фон и отчетливо выделяет отпечаток. Но лучше всего иметь под рукой прибор Polylight, диапазон которого простирается от ультрафиолетовой области спектра до инфракрасной. При необходимости универсальный источник света либо стимулирует флюоресценцию, чтобы усилить отпечатки пальцев, либо выслеживает — прямо на месте преступления! — разнообразные волокна, остатки спермы, крупицы лакокрасочного покрытия и т. п. Но это уже совсем другая история…

Подготовила Людмила Щекотова.

* * *

Джайм Линн Блашке. Проект «Таймспен».

Я не из тех людей, которые привыкли разводить философию на пустом месте. И никогда таким не был. Вы, конечно, знаете, о чем я: вечно находятся чудаки, которых хлебом не корми, дай только спросить: «Ну, если во Вселенной действительно существуют братья по разуму, почему мы никогда о них не слышали?».

Или так: «Если путешествие во времени возможно, почему пришельцы из будущего не толкутся здесь целыми толпами?» Теперь это мой самый любимый вопрос.

По мне, подобные рассуждения просто не имеют смысла. Черт, да что я распинаюсь, вам и так все понятно. Какой смысл спорить, есть ли где-то там братья по разуму или нет? Наверняка все равно ничего не скажешь, пока эти самые братья не появятся и не положат конец всем нашим дискуссиям. Отсутствие доказательств есть отсутствие доказательств, и ничего больше. А эти типы, помешанные на НЛО, не в счет. Если хотите знать мое мнение, все они не что иное, как шайка обкурившихся или обколовшихся хиппи с паутиной в мозгах.

Что же касается путешествий во времени, на этот счет существует куча теорий. Или, по крайней мере, существовало, когда подобные вопросы были актуальны. Все эти штуки вроде парадоксов, или альтернативных временных лагов, или всеобъемлющих временных потоков, и тэ дэ, и тэ пэ. А все дело в том, что никто ничего не знает, потому что никто никогда этого не проделывал. Еще Эйнштейн говорил: путешествие во времени возможно. Я доказал его правоту, хотя, в общем-то, сам не пойму, как во все это впутался.

Я снова собираюсь впервые повидаться с прапрапрадедом. Честно говоря, все это становится довольно утомительным. О, парень он ничего, довольно симпатичный, правда, до сих пор изъясняется исключительно по-немецки, так что я ни слова не понимаю. Должен явиться из черт знает какого далека. Сражался вместе с Сэмом Хьюстоном при Сан-Хасинто или что-то в этом роде. Делил палатку с одним из тех парней, которые захватили Санта-Ану.[13].

Так или иначе, настроение у меня — хуже некуда. Да и всякому на моем месте было бы не по себе, доведись ему оказаться козлом отпущения для целой Вселенной. А уж заварушка с временным потоком кого хочешь из колеи выбьет, тем более когда на тебя орут все, кому не лень, особенно тот тощий коротышка, который меня совсем достал своим тявканьем насчет дедулиного парадокса. Мне и так не по себе перед встречей с дедушкой, ну я и сам не заметил, как пришил мерзавца. Выхватил свой кольт сорок пятого калибра — и бац! Снес ему половину черепа.

Нет, не поймите меня превратно. Я не из тех, кто чуть что хватается за револьвер! Не такой у меня характер. Да и пистолет нужен мне только затем, чтобы отпугивать щитомордников с фермы, но это чучело так меня разозлило своим бредом насчет парадокса, который мне якобы следует доказать, что я совсем сошел с катушек. Больше никаких временных парадоксов нет. И никогда не было.

Это, однако, была ошибка с моей стороны. Поэтому и прапрапрадедушка на стенку от злости полез. Задал мне такую трепку, что едва мозги не вышиб. Похоже, до меня дошло, каким именно образом мы отобрали Техас у инджунов и мексикашек: эти немецкие иммигранты были крепкими орешками. Настоящие старые стервятники, ничего не скажешь! Дедуля предупредил меня, что по первому требованию выдаст еще тумаков, в любых количествах. Очевидно, к этому времени он уже успел освоить английский.

Мой па тоже не слишком мной доволен.

— Всегда говорил, что тебе следовало остаться дома и работать на ферме, — твердит он. — На кой дьявол вся эта темпорально-механическая белиберда? Только народ будоражить! Можно подумать, дерьмовые республиканцы мало воду мутят! Оставь это дело в покое, мальчик, пусть все будет, как было.

Вот вам и па. Тот еще дипломат, верно? И память, можно сказать, избирательная. Еще когда я умудрился получить полную стипендию университета Райса, он едва не разорил нас, позвонив разом всем друзьям, родственникам и друзьям родственников, чтобы сообщить о победе. Честное слово, я не преувеличиваю. Рисовые фермы — занятие не слишком прибыльное, но поскольку я первый из семьи вознесся так высоко, па решил, что имеет право похвастаться. А что он выделывал, когда мне вручали докторскую степень от Массачусетского технологического! Представляете, поднимаюсь я на сцену, чтобы получить диплом, он вскакивает, орет и размахивает своим «стетсоном». Что там творилось! И без того все эти янки уверены, что мы, техасцы, просто невежественный сброд, так он еще и масла в огонь подливает!

— Молодец, парень! Это мой гениальный мальчик, смотрите, смотрите все! — разорялся па так громко, что я готов был заползти под кафедру. — Знаете, что он хочет сделать? То, о чем старик Жюль Верн и док Браун только мечтали! Он собирается построить лучшую дерьмовую машину времени, какую вы только видели!

Да, он не может отличить Верна от Уэллса, по что из того?! Энтузиазма па не занимать, надо отдать ему должное. Да и уверенности тоже. Он знал, что у меня все получится. В этом у него не возникало и тени сомнения. Что же до меня… мне бы его самонадеянность!

Однако па оказался прав. Я действительно построил машину времени. Или построю. Что-то последнее время мне все труднее следить за ходом событий и своей речью. Немедленно присоединюсь к проекту «Таймспен»[14], потому что уже проделал добрую часть работы в институте. НАСА ведет исследования в Клир Лейк, вот и плюс: по крайней мере, почти родные места и не слишком далеко от дома.

Большинство нудных теоретических обоснований уже будет сделано к тому времени, как я приеду туда, но каким образом им это удалось, в толк не возьму. Проект упал в колени НАСА, как спелое яблочко, потому что один стебанутый конгрессмен, удосужившись посмотреть повтор «Star Trek», услышал такое роскошное выражение, как «пространственно-временной континуум», и решил действовать. Поэтому НАСА отныне именуется «Национальное управление по аэронавтике и пространственно-временному континууму».

Не поймите меня неверно. Сотрудники НАСА — люди неплохие, но проклятые газетчики тратят так много времени на то, чтобы завербовать сторонников и сочувствующих идее человеческого всемогущества, что на настоящую работу времени не остается. К тому же конгресс за последние пять лет, что я трудился в НАСА, урезал бюджет в шесть раз. Угадайте, кого прижали первым?

Но, несмотря ни на что, результаты все же получены. Так что все о'кей. В первый же год мы покончим со всей теоретической мурой. Как только начнется сборка, мы быстро поймем: самое трудное позади.

Говоря по правде, построить машину времени оказалось легко. Не так, разумеется, как спуститься в гараж и переделать газонокосилку в будильник. Но стоило нам сообразить, что мастерить, степень трудности вышла на уровень создания циклотрона. Дьявол, да любой, у кого водятся денежки, сумеет это сделать!

Ну какая же красавица! Идеальный шар диаметром двадцать футов три дюйма сверкает серебром, отливающим по периферии зрения всеми цветами радуги. Вмещает троих: вояки отчего-то любят сравнивать ее с «Аполлоном». Способна поддерживать жизнеобеспечение в течение трех недель.

Мы, естественно, подвергнем крошку всем мыслимым испытаниям. И не отправим ее в прошлое, пока точно не определим, с каким видом парадоксов придется иметь дело. Мы всего лишь отослали ее в будущее. Я как сейчас помню первое испытание! Мы отправили ее вперед во времени, на одну наносекунду, без людей, разумеется. Я пристально наблюдал за малышкой, но так ничего и не заметил. Она вроде бы даже не дернулась, но счетчики словно взбесились. Моя машина времени сработала!

Мы проверяем ее целую неделю, выкачивая каждый клочок информации, до которого можем добраться. Все идеально. Ни одного гремлина!

После этого мы продолжили серию тестов, постепенно увеличивая временное смещение до минуты. Целой минуты. Приятель, это что-то! Попытайтесь представить, как оборудование на шестьдесят семь миллиардов долларов, за которое ты отвечаешь, исчезает с лица земли… Черт меня побери, если вы со мной не согласитесь!

Мало-помалу мы установили: временное смещение не является моментальным действием. Атомные часы в шаре чуть-чуть отстали, но недостаточно, чтобы это можно было определить после первого опыта, а вот после седьмого эффект проявился настолько, чтобы отразиться, хоть и не впрямую, на более продолжительных испытаниях. Никто этого не ожидал, и некоторые типы немедленно ударились в панику, прежде чем мы сумели убедиться, что для волнений пока нет причин. Бакинсон вычислил: запаздывание равно приблизительно одной секунде на каждые полмиллиона лет. Хорошо еще, что мы не вычеркнули графу «жизнеобеспечение», когда нам в последний раз срезали бюджет!

Мы проводили опыты и с растениями: комнатным терновником Вегонера и гортензией — и когда они не завяли и не погибли, послали в будущее отростки. Они тоже выживут.

Жаль, что у нас опять крупные проблемы. Над бюджетом в очередной раз нависли ножницы, только на этот раз проклятый Конгресс не удовольствуется медленным кровопусканием: они хотят отправить на плаху весь проект «Таймспен».

Поэтому я сделал единственно возможную вещь, которая пришла в голову: уговорил Вегонера плюнуть на последние запланированные опыты и объявить первое путешествие с командой на борту. Чтобы спасти «Таймспен», нужен не робкий шажок, как раньше. Требуется нечто эпохальное. Грандиозный спектакль. Чтобы запомнился всем.

Клянусь Богом, мы доберемся до конца времени. Вот тогда все сработает!

Через четверть часа после нашего объявления «Макдональдс» предлагает нам спонсорство на сорок миллионов, «Кока-кола» бежит рядом, а консорциум «Таймекс — Суотч» удваивает сумму. История мгновенно доходит до прессы, за дело берутся ток-шоу, и все кончается пятью независимыми слушаниями в конгрессе. К концу недели все улаживается, и эти сволочи дают нам карт-бланш, чтобы окончить наш резервный второй шар.

— Ну, Лэдд, что ты об этом думаешь? — спрашивает Вегонер, пока мы наблюдаем за тремя хрононавтами (ну и глупо же звучит), которые как раз в эту минуту исчезают в открытом шоке шара. Всю свою жизнь ты работал ради этого мгновения. Без тебя ничего не случилось бы. Ты создаешь историю! Какое там, ты создаешь будущее!

Ничто в истории человечества не вызывало такого интереса и волнения. Шесть телеканалов готовы к прямому эфиру, и передачи будут показаны в ста девяносто шести странах. Прошел слух, что папарацци даже решили разморозить старину Уолтера Кронкайта[15], по крайней мере на несколько часов, чтобы привезти на запуск.

Именно так все это называют. Запуск. Даже Папа соизволил выступить по телевидению и заверить, что путешествия во времени вовсе не богохульство. Представляете?

Более миллиона человек прибывают в Хьюстон, чтобы стать частью истории. Все психи со всех концов планеты собрались здесь. Беда в том, что лабораторное помещение вмещает только один шар, вспомогательное оборудование и с дюжину испытателей. Не слишком-то много народу увидит священное действо воочию. Билеты в Астродоум, Ойлердоум и Рокетдоум распроданы за много недель вперед, чтобы зрители могли наблюдать за запуском на больших экранах. Вот они разочаруются, когда шар просто исчезнет!

А Вегонер на полном серьезе влезает во всю эту политическую заварушку, отчего я сильно нервничаю. Дата запуска — 20 июля — совпадает с днем первой высадки на Луну.

И вот настает знаменательный день.

— Четыре… три… два… один, — произносит диктор.

Шар вздрагивает и испаряется. Я мысленно слышу разочарованный стон, вырвавшийся из шести миллиардов глоток.

Сначала никто не замечает ничего необычного, но скоро все становится ясным. И тут появляется это самое дежа вю.

Дежа вю скрутило всех, я имею в виду — всех! Сначала легкий намек, но скоро приходится терпеть по три-четыре приступа в час. Народу это не слишком пришлось по душе, вернее, очень не пришлось, и самые чувствительные воют, как ошпаренные коты, каждый раз, когда все начинается по новой.

Чем дальше, тем хуже. Люди просто бьются в истерике. А пуще всех — астрономы. Вот кто пугает меня до писка! Почти сразу же после того, как мы запустили шар, звездные мальчики заметили, что с их телескопами творится что-то забавное. Красная область спектра распространяется слишком быстро. Вокруг все красное и с каждой секундой становится еще краснее.

Впервые я понимаю, что дело пахнет керосином, когда на канале Си-Эн-Эн появляется какой-то академик, объясняющий, что означает это явление. Вроде бы поскольку звезды и все такое прочее угрожающе багровеют, следовательно, они быстрее отдаляются друг от друга.

Я едва в штаны не наложил! Если Вселенная расширяется скорее, значит, и стареет такими же темпами. Мне просто плохо стало! А вот Бакинсон уже успел все сообразить.

— Иисусе, Лэдд, мы лажанулись! — говорит он, когда я добираюсь до лаборатории.

— Скажи мне, что мы тут ни при чем, — умоляю я.

— Черта лысого, — фыркает он. — Я проверил. Это поле временного смещения. Стенки шара его не удерживают. Оно действует бесконечно, как сила притяжения, тянет каждый атом во Вселенной за собой, до конца времени. Все ускоряется: и не пройдет и месяца, как Вселенная начнет сжиматься. И ничего тут не поделаешь.

— Как же, черт возьми, мы могли не заметить этого? — бормочу я. — Ведь были испытания!

— Это неярко выраженный эффект — вроде того временного лага, который испытывают хрононавты в машине. На коротких опытах он был настолько незначителен, что его легко можно было проглядеть. А вот путешествие до конца времени…

— Погоди-ка, — начинаю я, — но жизнеобеспечения в машине всего на три недели. Они вернутся прежде, чем…

— Нет, — перебивает Бакинсон, качая головой. — Я уже думал об этом. Темпоральное ускорение увеличивается экспоненциально. Вселенная нагонит их к концу времени. Когда они вывалятся из временного искривления, увидят нас на Страшном Суде.

— Только бы это не вышло наружу, пока мы не сообразим, что делать, — вздыхаю я.

Звонит телефон. Я беру трубку. Репортер «Даллас Морнинг Ньюс» спрашивает, правда ли, что мы обрекли Вселенную на гибель.

Знать, что шесть миллиардов предали тебя вечному проклятию — это самая малая из моих проблем. В ту ночь Вегонер проглотил целый пузырек снотворного и уснул навеки. Я остался один.

В отчаянии я хватаюсь за соломинку. У нас еще имеется второй шар. Мы не можем послать его перехватить первую машину, прежде чем она достигнет конца времени, но, черт побери, уж к началу-то времени она долететь успеет. Если повезет, два поля временного смещения уничтожат друг друга, и все, что мы потеряем, миллиард лет или около того.

Секретная служба будет охранять меня двадцать четыре часа в сутки, пока мы лихорадочно трудимся над сборкой второй машины. На мою жизнь покушаются целых три раза, а Папа отлучает меня от церкви и предает анафеме, несмотря на то, что вообще-то я лютеранин. Представляете?!

Мы заканчиваем второй шар через три дня после того, как астрономы обнаруживают первые признаки изменений в голубой области спектра Вселенной. Приходится подвергнуть шар всего трем испытаниям, и каждое не долее секунды. Трое хрононавтов, провозглашенных спасителями Вселенной, входят в шар, зная, что могут навечно застрять во временном потоке. На этот раз толпы собираются только в церквах. Никакого отсчета. Техники смотрят на меня. Я даю отмашку. Шар вздрагивает и исчезает.

Я был прав насчет того, что второй шар с такой же силой потянет на себя время. Но, как выяснилось, ошибался относительно того, к чему это приведет.

Вы когда-нибудь слышали, как рвется время?

Ну, конечно, услышите. Каждый и всякий во Вселенной это слышит, чувствует. Время не переносит напряжения. Оно растягивается. Лопается. Прекращает существование. Всякий и каждый во Вселенной ненавидит, ненавидел и будет ненавидеть меня. Когда — это сейчас неважно. Сейчас — это сейчас неважно. Все равно времени уже нет. Кроме того, я единственный в мире человек, кому удалось уничтожить измерение.

Меня судили, приговорили и казнили в каждом городе на планете Земля. Миллиард миллиардов инопланетных рас (некоторые давно вымерли, некоторые еще не появились на свет) выслеживают меня и подвергают бесконечным и невероятно разнообразным видам самых изощренных пыток.

От всего этого выиграли только космические странники. Теперь, когда выражение Е=mc2 лишилось зубов… соображаете, о чем я? они могут добраться до любой точки во Вселенной. Правда, когда это произойдет, они обнаружат, что уже побывали здесь, и тоже ополчатся на меня.

И никто не понимает, что тут моей вины нет. Ну, не собирался я покончить со временем! Господь не позаботился выставить предупреждающие знаки, так при чем тут я? Я всего лишь делал свою работу — и, в конце концов, не какой-то же я нацистский преступник?! Дьявол, я всего лишь пытаюсь спасти Вселенную, только никто не желает этого видеть!

Пора бежать. Махатма Ганди уже нацелился на меня заершенной иглой[16].

Представляете?

Перевела с английского Татьяна Перцева.

Элизабет Вонарбур. Неторопливая машина времени.

Он уже не вздрагивает каждый раз, когда звонит колокол, сообщая, что кто-то стоит у ворот Центра. Он давно осознал это, и теперь не сам звук, а, скорее, удивление, что он не вздрагивает, как всегда было раньше, заставляет его замереть, прервав жест или слово. И еще, пожалуй, возникающее где-то в глубине сознания смутное ощущение потери. Он догадывается, что со временем пройдет и это.

Вполне возможно, и нет.

Он уже забыл, когда перестал вздрагивать, но хорошо помнит, когда первый раз осознал это. Как и сегодня, было начало зимы, и так же, как сегодня, стемнело очень рано. Он тогда сидел, склонившись над книгой, в общем зале; и когда зазвонил колокол, продолжал спокойно читать. Только необычная тишина, воцарившаяся в помещении после отдаленного удара колокола, заставила его оторвать взгляд от книги. На него никто не смотрел, но руки, только что сновавшие над обрабатываемым материалом, деревом, кожей или тканью, замерли, и резные фигурки застыли в воздухе, повиснув над шахматными досками. В большой печи, облицованной кафелем, громко загудело пламя от порыва ветра; снова раздался звон колокола. Кто-то поднялся, — конечно, это был Тенаден. И тут же вокруг него возобновились неторопливые движения; он же еще долго сидел в оцепенении, уставившись в книгу, но не видя страниц. Он понял, что потрясен своей неожиданно осознанной независимостью. В его мозгу молнией промелькнула мысль: свобода? И он тут же внутренне отшатнулся от этого слова, словно оно означало предательство.

А если бы это она тогда вошла в общий зал вслед за Тенаденом? Теперь он улыбается, вспоминая об этой мысли. Но в тот вечер она заставила его окаменеть, пока спокойный голос Тенадена не возвестил:

— Это стажеры, трое юношей и две девушки.

— С ними все в порядке? — поинтересовался кто-то.

— Конечно, группой путешествовать всегда безопаснее, — послышался чей-то комментарий.

Неожиданно он почувствовал, что сейчас для него крайне важно двигаться, говорить. Он сказал (не слишком ли громко прозвучал его голос?) первые пришедшие на ум слова:

— Так или иначе, настоящая зима еще не началась.

Он поднялся и подошел к печке, чтобы подбросить поленьев в огонь, хотя в этом не было необходимости. Мгновение отстраненности, последовавшее за ударом колокола, уже было всего лишь воспоминанием, хотя и поразительным по яркости, едва ли не обжигающим.

Этой же ночью во время сна его посетила другая мысль, и он хорошо помнил ее. А если бы это НЕ ОНА вошла вслед за Тенаденом? Несмотря на ее лицо, ее голос, ее тело и ее имя, которое она, разумеется, спокойно сообщила всем на следующее утро за завтраком — Талита Меланевич… Тенаден назвал себя, представил сначала других наставников, потом его (да, но то, что его он представил последним — было сделано нечаянно или сознательно?). Правда, у Талиты ни в лице, ни в голосе ничто не дрогнуло. Даже хуже: на ее лице мелькнула ироническая улыбка. Или заинтересованность?

После того случая подобная ситуация повторилась, и не однажды. Первый раз он прошел через это, не отдавая себе отчета в случившемся. «Ах, да, — сказала она с улыбкой — ироничной? или заинтересованной? — это было в трех дюжинах переходов отсюда. Некий Эгон Тьеарт содержит последнюю станцию перед ущельем. „Белое Ущелье“ — так называется станция».

Это была Талита лет тридцати, но он сразу же понял, что она в пути уже очень давно: «Некий Эгон Тьеарт». Она не впервые встречала человека, уже попадавшегося ей на пути в других мирах. Удивление и любопытство, неизбежные первое время, несмотря на тренировки, давно потеряли для нее какой-либо смысл.

До него, словно издалека, донеслись слова ответа: «Наша станция называется „Белые Ворота“.» И он ухватился за фразу, которую так часто повторял, шлифуя и совершенствуя, во время бессонных ночей, чтобы превратить ее в совершенство, во фразу, которая содержит все: «Знакомая мне Талита тоже была Путешественницей».

Все зависело от тональности фразы; он давно пришел к этому заключению. Слова нужно было произнести ровным голосом; не слишком непринужденно (да у него в любом случае так и не получилось бы, и небрежность явно показалась бы наигранной, что не могло не насторожить Путешественницу); не должно было прозвучать и излишней значительности (чтобы она не подумала, будто он вообразил, что имеет какие-то права на нее).

Выражение лица Путешественницы не изменилось, она просто наклонила голову, пробормотав ритуальную фразу: «Многих вам обителей». Она была верующей, эта Талита. Обменявшись с присутствующими еще несколькими фразами, она отправилась с Тенаденом в архив.

А он вернулся к своей группе стажеров, чтобы продолжить рутинную утреннюю работу. В состоянии шока.

Через несколько дней она ушла, эта первая не-Талита. За все время они не обменялись и десятком фраз. После того, как промелькнула эта первая не-Талита, он перестал вздрагивать, когда раздавался звон колокола у входных дверей.

Но и после этого ему потребовалось много времени, чтобы восстановиться; он даже едва не покинул Центр. Но потом напомнил себе, что сказала ему та, которую он называл своей Талитой: «Я вернусь, Эгон».

Сфера уже замкнулась вокруг нее, и голос ее уже изменился благодаря принятым препаратам. Когда он обратился к ней через интерком, она не ответила; ее путь через ледяное ничто уже начался. Она дождалась самой последней секунды, чтобы обратиться к нему с этими словами, дождалась момента, когда оказалась за пределами досягаемости. Почему? Он не знал. Но она все же оставила ему это двусмысленное обещание. И часы, дни, месяцы, годы, чтобы вспоминать их беседы, ее жесты, выражение ее лица, ее молчание. И ждать. Построить свою веру на парадоксах Путешествия — и ожидать момента, когда человек получит полную власть над Путешествием, когда Путешественники смогут возвращаться, — если захотят этого, — в свою родную Вселенную после того, как потратят годы на посещение других вселенных. Но за это время для их родственников, для их друзей может пройти всего лишь несколько лет, иногда даже несколько месяцев. Хотя может случиться и наоборот. Он знал случай, когда юная Путешественница смогла вернуться домой, на родную планету во время второго Путешествия, всего через два года по своему личному времени, тогда как для Центра прошло сто пятьдесят четыре года… Ему оставалось только надеяться, что парадоксы окажутся на его стороне, верить в капризную переменчивость времени… и ждать.

Ты действительно все еще ждешь, Эгон? Или это ожидание уже стало частью тебя, превратилось в немного печальную и немного сладостную привычку, нечто вроде давно ставшей знакомой молитвы или обычного пари. Если она вернется, что ты ей скажешь, этой Талите, которую ты считаешь своей?

Вообще-то ему казалось: у него есть, что сказать ей.

* * *

— Наставник-врач! К входной двери! — раздался настойчивый голос Тенадена по интеркому. Кажется, что-то случилось. Эгон вскочил и бегом бросился вниз по лестнице. Он оказался на месте одновременно с Вирри, которого призыв застиг в библиотеке. Вестибюль все еще был затоплен волной холодного воздуха, ворвавшегося в помещение, когда Тенаден распахнул входную дверь. Он увидел силуэт старика, склонившегося над неясной, присыпанной снегом фигурой со странным горбом.

Но горб оказался всего лишь большим рюкзаком, и Вирри с помощью Тенадена принялся расстегивать жесткие ремни, в то время как Эгон занялся неподвижным телом. Сначала он приподнял веко, затем попытался уловить биение пульса на горле. Проверяя, нет ли переломов, он случайно задел небольшую грудь. Потом он закатал рукав, чтобы прижать к холодной коже диффузионный шприц. Только глубокое истощение; обморожения, к счастью, не было. Тепло и непродолжительный отдых — и все придет в норму.

Девушка оказалась сильно исхудавшей, очень бледной и очень юной, что едва удалось разглядеть под слоем покрывавшей ее тело грязи, накопившейся за время долгого пути по горам. Очевидно, она смогла продержаться только благодаря исключительному напряжению воли вместе с полной неосведомленностью — ведь она попыталась добраться в одиночку до Центра в это время года. И это предприятие успешно завершилось. Она ненадолго пришла в себя, когда Эгон осторожно растирал ее мочалкой в ванне, наполненной горячей водой. Она открыла ярко-голубые глаза, посмотрела на Эгона затуманенным взором и пробормотала: «Это Центр?».

— Да, конечно, — ответил ей Тенаден с улыбкой, которой она, несомненно, не увидела, потому что ее тело тут же обвисло в руках Эгона: она снова потеряла сознание.

Аккуратно высушив девушку полотенцем, Эгон отнес ее в одну из свободных комнат. Его совсем невесомая ноша, от которой исходил аромат чистого детского тела, выглядела настолько трогательно, что Эгон с волнением и легкой иронией улыбнулся. Несмотря на два десятка лет, проведенных им в Центре, он все еще сохранял свежесть восприятия, и удивительная самоотверженность учеников продолжала восхищать его. С помощью Тенадена он уложил девушку в постель. Пока он старательно укутывал ее одеялом, Тенаден осмотрел содержимое рюкзака. Там не было почти ничего, кроме самого необходимого для выживания высоко в горах. Тенаден выпрямился с удовлетворенным восклицанием: он обнаружил то, что искал — удостоверение личности девушки, заложенное между страницами книги «Новые горизонты», которую почти наверняка можно найти у любого стажера.

Неожиданно Эгон увидел, что выражение лица Тенадена изменилось. Его старый приятель бросил на него быстрый взгляд, затем посмотрел на уснувшую девушку и протянул Эгону запечатанный в пластик конверт.

У Эгона в голове одновременно мелькнуло две мысли; сначала — это невозможно, потом — ну, конечно. Судя по дате рождения (октябрь 1962 года) ей едва исполнилось девятнадцать лет. Она родилась в Монреале, на Новеландии. Меньше чем за три месяца она пересекла два континента, если верить дате, отмеченной в карточке стажера. Этого не может быть.

И ее зовут Талита Меланевич.

Он никогда не думал об этом. Невероятность произошедшего едва не заставляет его улыбнуться. Тем не менее все Талиты, которые прошли через Центр, родились на Земле, он точно знает это. Так же, как его Талита; точнее говоря, самая первая Талита. Но он никогда не предполагал, что одна из них может существовать здесь, в этой Вселенной, именно на этой планете и тем более одновременно с ним.

Ладно, не совсем одновременно: эта Талита еще не родилась, когда он встретил свою Талиту двадцать четыре года назад.

Потрясенный ощущением нереальности происходящего, что бывает всегда, когда его охватывают воспоминания, связанные со временем, он зажигает лампу в изголовье постели и смотрит на тонкое лицо. Линия бровей, может быть, линия рта; скулы… голубые глаза. Да, похоже. Но она такая юная, такая бледная и такая истощенная. И лицо ее свободно от всех масок, стертых глубоким сном. Обязан ли он узнать ее (почему бы не проявиться своего рода голосу крови)? Он улыбается: нет, он все же не узнает ее. Но это тоже Талита, как и все предыдущие. Не та, которую он все еще ждет, не та, которая обещала ему вернуться. Эта девушка всего лишь ученица, она еще никогда не проходила через Мост. Как это странно. Совсем новая Талита. В то же время неуловимо прежняя. Для тех, кто до сих пор проходил через Центр, первое Путешествие было в далеком прошлом — для тех Талит, которые не узнавали его. Или узнавали только потому, что уже встречали на своем пути, в какой-то из бесчисленных вселенных, другого Эгона. Им могло быть двадцать, тридцать, сорок и даже больше лет. Но обычно у них оказывалось больше сходства с его Талитой, чем у этой жалкой тощей девчонки.

Прикрыв за собой дверь в темную комнату, Эгон неожиданно подумал, что для нее все происходит в первый раз: она ведь впервые очутилась в Центре. И впервые встретила Эгона.

* * *

И потому, что это его обязанность как наставника и врача, а также — и он хорошо понимает это, — потому что он был ее первым Эгоном, и потому что она так мало похожа на его Талиту, он оказывается у изголовья постели, когда настает момент пробуждения девушки. Голубые глаза медленно открываются и останавливаются на его лице.

На редкость жесткий взгляд.

Удивленный, он ощущает, как в одно мгновение этот недоверчивый взгляд охватывает его, оценивает и отодвигает в сторону — словно объект, не представляющий в данный момент опасности. Он мог бы поклясться, что на неподвижном лице мелькает и выражение презрения. Девушка произносит, как и накануне: «Центр», но странным голосом, лишенным какой-либо интонации. И только глаза выдают то, что скрывает все ее тело: она настороже и готова к мгновенной реакции при малейшем признаке опасности.

«Меня зовут Эгон Тьеарт, — слышит Эгон свои собственные слова, звучащие, как предложение перемирия. Потом он добавляет: — Я наставник и врач этого Центра».

Взгляд голубых глаз снова останавливается на его лице. Возможно, при этом совершается некоторая его переоценка, но лицо девушки продолжает сохранять свою маску полнейшего безразличия. Эгон думает, что девушка сейчас заговорит, он ожидает ее слов. Но она закрывает глаза, ничего не сказав.

Несколько мгновений он остается возле нее, потом встает и выходит из комнаты. Если ученик не хочет говорить, воспитателю не остается ничего другого, как помалкивать. Это незыблемое правило. Стажеры сами принимают решение и приходят в Центр; оказавшись здесь, они сами определяют, говорить им или молчать, остаться или уйти. Наставники находятся рядом с ними только для того, чтобы отвечать на вопросы, но не для того, чтобы преподавать. Какой бы дикаркой ни казалась эта девушка, с ней будут обращаться точно так же, как с остальными стажерами. И на нее потратят столько времени, сколько потребуется.

В коридоре Эгон замедляет шаги, внезапно удивившись, что он так спокоен, что на его лице даже играет легкая улыбка.

* * *

На протяжении нескольких недель после выздоровления девушки Эгон время от времени встречал ее. Очень редко это происходило в местах, где обычно собираются ученики и воспитатели — в столовой, в общем зале, в помещении для игр. Чаще всего он видел ее в спортивном зале, где она вытанцовывала яростные и смертельно опасные па боевого рал-ки (новеландского варианта карате), или в бассейне, по дорожкам которого она носилась взад и вперед так упорно, словно отрабатывала наказание.

Этим утром она одним движением выбросила свое тело из воды, достигнув конца дорожки, несомненно, только потому, что заметила его, но делая вид, что просто закончила тренировку. Она взяла полотенце со стартовой тумбы, возле которой стоял Эгон, и принялась растирать обнаженное тело сильными, грубыми движениями. Она быстро оправилась после путешествия по зимним горам, и хотя оставалась столь же стройной, как раньше, у нее оформилась нервная, идеально контролируемая мускулатура. Линии тела казались четкими, экономными, словно бесполыми. Она очень коротко подстригла волосы, образующие нечто вроде гладкого черного шлема вокруг лица, на котором еще сохранились следы перенесенных испытаний. Но взгляд ее голубых глаз не изменился, оставшись жестким, неподвижным и напряженным.

— Вы давно здесь?

Он притворяется, что вопрос имеет отношение к данному помещению:

— Минут десять. Думаю, в схватке без оружия вы будете опасным противником.

Ему показалось, что она несколько озадачена. Взгляд голубых глаз уходит в сторону.

— Разве это не обязательно для Путешественников?

Он снова притворяется, что понял вопрос иначе:

— В этих горах давно нет бандитов.

Он замечает, как сжимаются ее губы. Потом она повторяет вопрос, сделав ударение на последних словах: «…для Путешественников».

— О, — произносит Эгон небрежным тоном, — конечно, как и многое другое.

— Я занималась всеми видами боевых искусств. — Она смотрит на воду бассейна, играющую голубыми бликами возле стенок из голубой керамики. — Но это есть в моем досье, как и все остальное.

В голосе, старательно изображающем безразличие, все сильнее чувствуется напряжение. Эгон не пытается выяснить, о каком досье она говорит; наставники стараются задавать как можно меньше вопросов. Но он отвечает на вопрос, оставшийся невысказанным:

— Мы знаем только ваше имя, возраст и место рождения.

Она напрягается, удерживаясь, чтобы не повернуться к нему; несомненно, она не хочет показать своего удивления. Чуть подождав и почувствовав, что снова способна контролировать себя, она снисходит до того, чтобы взглянуть на него.

— Вы принимаете кого угодно, — говорит она с понимающей улыбкой, которая означает: со мной такая ложь не пройдет, и вы хорошо знаете это.

— Конечно.

Несколько мгновений она изучает его, потом поворачивается к бассейну; отблески ряби играют на ее упрямом профиле, пробегают по короткой мокрой челке, кажущейся от этого еще более черной, по носу с небольшой горбинкой, по полным губам.

— Когда у меня начнутся занятия?

Похоже, в ее голосе прозвучал вызов.

— Прямо сейчас, — отвечает Эгон, стараясь не улыбаться; вот уже шесть недель, как она в Центре. Большинству учеников требуется гораздо больше времени, чтобы задать этот вопрос.

Поскольку теперь это входит в его обязанности, он прежде всего показывает ей Мост. Девушка внимательно рассматривает металлическую сферу, в полированной поверхности которой видно искаженное отражение зала и два деформированных силуэта; она дотрагивается до кабеля, связывающего сферу с генераторами, спрятанными в толще скал. Без малейшего оттенка вопроса в голосе она произносит:

— Это и есть Мост.

— Да.

Эгон касается красного рычага, и сфера медленно раскрывается; теперь можно видеть камеру, прозрачная оболочка которой тоже отходит в сторону. Так как ему не известно, что она знает про Мост, он кратко излагает стандартные сведения:

— Очутившись в камере, Путешественник засыпает, погруженный в раствор, охлажденный почти до абсолютного нуля. После этого начинается Путешествие.

Немного помолчав, она говорит:

— Я могла бы отправиться уже сейчас.

Все тот же сознательно нейтральный тон, стремящийся исключить возможность любого вопроса, любого признания в неведении, любой откровенности. Что она знает и чего не знает про Мост? Родом из Новеландии, она выросла в условиях жесткой структуры технократического общества. Это общество не слишком благосклонно взирает на деятельность Центра.

— Может быть, и так, — отвечает он.

— Это зависит от кого?

Она не спросила: «От чего?» Кроме всего прочего, общество Новеландии построено по строгому иерархическому принципу.

— Главным образом, от вас. Путешественники отправляются в путь, когда они готовы. Центр старается максимально обеспечить успех. И не только обучая боевым искусствам. Путешественники должны также в совершенстве освоить технические аспекты Путешествия, например, хорошо знать устройство Моста. Если возникнет необходимость, они должны суметь построить его копию.

Девушка недоверчиво произносит:

— Зачем?

— Чтобы иметь возможность продолжать Путешествие, если они этого хотят. Но чаще всего такой необходимости не возникает, потому что обычно они оказываются на планете, где Мост уже существует под тем или иным названием. Иногда он оказывается в пределах досягаемости на соседней планете; бывает, что неподалеку от Путешественника находится общество, научно и технологически подготовленное к тому, чтобы сконструировать Мост по его указаниям, если, конечно, ему удается убедить местных ученых. На все это может уйти много времени. Иногда даже у Путешественника пропадает всякое желание странствовать, когда все бывает готово.

Теперь она действительно смотрит на него; ее лицо почти избавилось от выражения полного безразличия: чуть приоткрытый рот, едва поднятые брови. Эгон подавляет улыбку и продолжает:

— Кроме того, Путешественники привозят что-нибудь из своих поездок — если хотят этого. Но можно и ничего не привозить — только свое тело и свое сознание. Поэтому они и тренируют тело и сознание, чтобы тоньше воспринимать, усваивать и запоминать как можно лучше и как можно больше. Это бывает необходимо и для их выживания. Недостаточно уметь хорошо сражаться.

Он почти скатился на менторство; девушка улавливает это и снова замыкается в себе. Взглянув на сферу, она спрашивает:

— Так когда же я начну?

* * *

Он передал девушку в руки наставников, специализировавшихся на бесчисленных предварительных исследованиях. Их цель — выяснить, способна ли она выдержать тренировки и операции, которые превратят ее тело в совершенную машину для выживания. Он не волнуется за нее: организм стажера почти всегда хорошо справляется с любыми нагрузками, но его беспокоит то, что она старается выглядеть такой жесткой, такой решительной. Значит, под этим панцирем она, несомненно, крайне уязвима. В конце концов, ведь это Талита. Существуют также тесты, позволяющие оценить чисто человеческие качества стажеров (добраться до Центра — значит, пройти первый из этих тестов). Но необходимо, чтобы они сами попросили проверить их. И если они не захотят этого, то никакая операция, никакая обработка препаратами не подготовит их к Путешествию.

Конечно, в других вселенных пытались, пытаются и будут пытаться изготовить нужные «модели» Путешественников. Существуют химические субстанции, разработаны операции и методы кондиционирования, чтобы изменять практически все, что может быть изменено в человеке; но единственным кардинальным способом контролировать Путешественников и Путешествие является убийство. Убить их душу, стереть их личность и отпечатать на полученной чистой странице образ цели, которую необходимо достичь… В результате — никаких открытий, никаких странствий по вселенным. Только банальное перемещение по нескольким планетам ближайших звездных систем внутри одной и той же вселенной. Вот две главные иллюзии: надежда использовать Путешественников в чьих-либо целях и возможность получать выгоду из Путешествия. Никто другой, кроме Путешественника, не имеет власти над Путешествием.

Дело в том, что сила, овладевающая человеком, когда он оказывается вблизи абсолютного нуля и когда прекращается любое движение; сила, которая устремляется, увлекая за собой покорное тело, в другую вселенную, где вновь становится возможным движение жизни, — это не воля, не разум, не сознание. Это все перечисленное, но и нечто большее: синергетическое взаимодействие множества составляющих нематериальной матрицы, которая образует живое человеческое существо и которую, за неимением более подходящего термина, Эгону хотелось бы называть «душой». И в этой вселенной «душа» стажеров принадлежит им; Центр только отзывается на просьбы, но не подталкивает к ним. Обратиться в Центр — это первый шаг. Затем приходится подвергнуться проверкам, начать тренировки, узнать, что такое Мост, научиться работать с архивами, в которых находится информация, собранная Путешественниками… Каждый из последующих шагов совершается в нужное время, и каждый стажер сам определяет свой ритм. На тренировки и физические трансформации уходит обычно год, иногда два. Но требуется три-четыре года, иногда больше, чтобы стать настоящим Путешественником. Или чтобы понять: ты никогда им не станешь.

Однажды утром Эгон просыпается необычно рано. Осознав, что снова заснуть не удастся, он встает и отправляется в сад, чтобы там дождаться завтрака. По дороге он захватывает гитару — ему нравится играть среди зелени, наблюдая за любопытными зверьками, которые собираются со всего сада, привлеченные его мелодиями — по крайней мере, он думает, что они слушают его. Он усаживается на свое любимое место, опускает гитару на колени, но не сразу касается струн. Некоторое время он наслаждается спокойствием вокруг него, заполненным тысячами живых звуков, и улыбается при мысли о неизбежном ритуале воспоминаний. Всегда, когда он приходит сюда, цепочка таких похожих и таких разных мгновений влечет его через время к тому самому моменту, когда двадцать три года назад Талита (это был день ее ухода) протянула ему гитару со своей обычной странной улыбкой, одновременно печальной и ироничной, в которой он почувствовал столько нежности, что едва сдержал слезы. Двадцать три года… За это время слезы успели высохнуть. У него даже перестал ощущаться привычный спазм в горле, и в его улыбке не осталось ни капли принуждения, хотя она, конечно, немного печальна и, пожалуй, слегка иронична. Но всегда полна нежности. Неужели он действительно успокоился? Пожалуй, да.

Теперь, во время игры на гитаре, он с удовольствием вспоминает и многие другие моменты. В особенности, первый урок, когда Талита впервые прикоснулась к нему в его небольшой комнатушке над ангаром для катеров. Перед этим она показала несколько основных аккордов и теперь хотела, чтобы он усвоил арпеджио и разный темп. Он ощущал себя чудовищно неловким, но она повторяла все снова и снова, терпеливо и с улыбкой. «У тебя будет получаться лучше, чем у меня, потому что я даже не в состоянии как следует согнуть пальцы». В ответ на его вопросительный взгляд она отложила гитару и вытянула вперед руку ладонью кверху: согнутыми оказались только последние фаланги безымянного и мизинца. А вот указательный и средний пальцы правой руки остались прямыми. «Я как-то сильно порезалась, давно, когда…».

Молчание затянулось, и когда он уже почувствовал тревогу, на ее лице снова появилась улыбка, но совсем другая, и смысла этой перемены он понять не смог.

«Я порезала руку перед тем, как отправиться в свое самое первое Путешествие», — закончила Талита, и ее голос прозвучал очень необычно. Все с той же загадочной улыбкой она протянула руку и медленно, глядя ему прямо в глаза, погладила по щеке. Что с ней случилось, о чем она думала в этот момент? Даже сейчас он не понимал этого, как в то время не понимал многих ее взглядов, многих пауз в разговоре. Но ему было очень дорого воспоминание об этом первом прикосновении холодных пальцев (очевидно, в них плохо циркулировав! кровь) к его щеке.

Он извлекает несколько аккордов — это тоже своего рода ритуал. Он всегда начинает с той самой первой мелодии, которой она его научила. Это всего лишь несколько нот, но таким образом он приветствует ее через время. Звуки его гитары кажутся ему восхитительно насыщенными и объемными, а самая обычная последовательность нот — чем-то вроде чуда, словно отражение божественной гармонии. Может быть, музыка чем-то схожа с траекторией, которую описывают Путешественники между бесчисленными вратами миров? Нечто подобное утверждают некоторые верующие; об этом иногда говорила и Талита.

Он снова улыбнулся, продолжая играть мелодию, которую она принесла ему в подарок с другой Земли. Гимнопедия. Медленная, но свободная мелодия; мерно звучащая, задумчивая и в то же время освещенная тайной лукавой улыбкой; гимнастические вольты, контролируемое сознанием ликование юношеских тел, ловких и стремительных братьев и сестер… Путешественников?

Уголком глаза он улавливает движение слева от себя, но продолжает играть; наверное, это один из котов, обитателей Центра. Может быть, это хорошо знакомое ему животное с длинной бежевой шерстью, коричневой мордочкой и яркими голубыми глазами?

Действительно, его взгляд тут же встречается с голубыми глазами. Но это глаза Меланевич — так она сама называет себя, хотя окружающие для краткости стали звать ее просто Меланэ. В связи с этим он испытывает к ней нечто вроде благодарности, смешанной с иронией: ему, пожалуй, было бы трудно называть ее Талитой — слишком уж она непохожа на все, что будит в нем это имя. Он улыбается гостье, с радостью отмечая, что она не обратилась в бегство, заметив в саду чье-то присутствие. Наверное, ее привлекла музыка. Если звуки гитары могут очаровывать белок и котов, то почему бы им не пленить эту маленькую дикарку? «О, Орфей, помоги мне!».

Похоже, его мольба была услышана: ресницы медленно прикрывают огромные голубые глаза, на губах появляется намек на улыбку, и она произносит:

— Это было так красиво.

Эгон наклоняет голову и проводит пальцем по струнам, заставив коротко зазвучать высокое «ми», словно для того, чтобы поставить точку после ее комментария. Невероятно, но Меланэ продолжает:

— Я помешала вам.

Он отвечает, стараясь казаться непринужденным, стараясь не спугнуть ее:

— Нет, что вы. В это время я обычно играю для котов и птиц. Такой слушатель, как вы, мне гораздо приятнее.

Согласится ли она вступить в игру? Она ничего не говорит в ответ, но усаживается на траву у ствола ближайшего дерева — здесь он может наблюдать за ней уголком глаза, не поворачивая головы. Он выполняет невысказанную просьбу и возобновляет игру. Через несколько мгновений он принимается негромко напевать слова песенки, которую наигрывает. Он знает: у него приятный голос — слегка меланхоличное вибрато. Он незаметно поворачивается к девушке: она внимательно следит за тем, как он извлекает звуки из струн, переводя взгляд с его правой руки на левую. Когда он останавливается, она поднимает глаза: «Это очень трудно».

Он старательно устраняет всякий намек на надежду в своем голосе, отвечая:

— Я уже не помню, как научился играть, это было очень давно. Но я могу показать вам, если вы хотите.

И он протягивает ей гитару. Неужели она действительно так легко поддастся на его уловку?

Кажется, да. Она берет инструмент и неловко опускает его себе на колени. В этот момент она внимательно рассматривает струны и гриф и не смотрит на Эгона, поэтому он позволяет себе улыбнуться: девушка слишком юна, он должен помнить об этом. Спасибо, Орфей.

Он кладет ее пальцы на гриф и струны; девушка позволяет ему прикасаться к себе, направлять ее движения, как будто не замечая этого. Она следует его указаниям серьезно и старательно: еще бы, если уж она знакомится с чем-либо, то для нее исключительно важно добиться успеха. Она сама догадывается, как исполнять самые простые арпеджио, и быстро овладевает последовательностью до мажор. Она возвращается назад, ошибается, начинает снова.

Она продолжает знакомиться с гитарой еще добрых четверть часа, потом отпускает гриф, трясет левой рукой и дует на кончики пальцев, натертые стальными струнами.

— В конце концов у вас образуются мозоли, — замечает Эгон, протянув к ней свою левую руку, чтобы показать кончики пальцев. — Но у вас слишком длинные ногти на этой руке.

Она отвечает:

— А у вас слишком короткие, не такие, как на другой. Мне всегда казалось странным, что у вас ногти разной длины на разных руках.

Отдает ли она себе отчет, что этим признается в необычном интересе к другому человеку? Похоже, что нет. Осмелев, он спрашивает:

— Урок показался вам сложным?

Ах, какая это ошибка — задать прямой вопрос! Она тут же кладет гитару на траву и неохотно бросает: «Нет», — продолжая массировать пальцы и не глядя в его сторону.

Он чувствует, что, стоит ему задать еще один вопрос, и все закончится. Поэтому он берет гитару и начинает наигрывать под сурдинку. Меланэ поднимается, отряхивает с себя сухие травинки. Он вздыхает про себя, не замедляя быстрого перемещения пальцев по струнам. Эх ты, Орфей… Впрочем, это было бы слишком хорошо.

— В Центре найдется еще одна гитара? — спрашивает Меланэ.

* * *

Разумеется, она не подходит к нему за советами, это было бы слишком откровенно. Но на следующий вечер он приносит свою гитару в общий зал. Он исполняет несколько отрывков мелодий, очень простых, которые легко запомнить и повторить. Еще через несколько дней он приходит в сад (Вирри предупредил его, что она там), застает ее за игрой, указывает на некоторые ошибки и дает несколько советов. Через пару недель, снова в саду (все наставники в курсе, что его нужно предупредить), он замечает, что Меланэ делает значительные успехи, и говорит ей об этом. Она воспринимает его слова весьма сдержанно, не изменив нейтрального выражения лица, но ему ясно: она довольна похвалой. Потом, с исключительно безразличным видом, она сообщает:

— Я думаю, мне понадобится несколько больше информации об игре на музыкальных инструментах.

Он с удовольствием слышит это «я думаю» и тут же показывает ей мажорные и минорные гаммы и обращение аккордов, рассказывает о различных тональностях… «Я думаю». Да, она делает успехи. Он следит, как старательно она повторяет все, что он показал ей, с иронией воспринимая свою почти отеческую нежность к девушке. Короткая прядка черных волос, закрывающих щеку, прикушенная губка, нахмуренные брови. Она очаровательна в своем усердии, эта маленькая Меланэ.

Ему приходится совершить усилие, чтобы напомнить себе: это Талита.

* * *

Потом тренировки начинаются всерьез, и он реже видит ее с гитарой, чем на занятиях по теории Моста. Это прилежная, внимательная, целеустремленная ученица. После окончания занятий она ведет себя сдержанно, но почти доброжелательно. Говорит то, что полагается, делает то, что требуется, вместе с другими стажерами, которые находятся на той же стадии обучения, — их всего десяток. Редко улыбается, никогда ничего не предлагает, довольствуется тем, что внимательно слушает и наблюдает. Но это поведение — не что иное, как маска, только более искусная, чем те приемы, которые она применяла сначала.

И все же он замечает, что другие стажеры меняются со временем, тогда как она остается почти той же. По крайней мере, ее маска остается на месте, охраняя то, что происходит в глубине — если там что-то происходит. Вот будет любопытно, если… Он спохватывается и заставляет себя рассмотреть гипотезу более спокойно. Следует принять мысль — и он давно принял ее, — что наравне со множеством миров, в которых вообще нет Талиты, существует хотя бы одна вселенная, в которой Талита так и не стала Путешественницей. Или такая, в которой ее попытка стать Путешественницей потерпела неудачу, и она не нашла другого пути.

И что этой вселенной может оказаться именно его вселенная.

* * *

«Меланэ сказала, что готова к операциям», — сообщил Тенаден однажды вечером Эгону. Прошло более полугода с тех пор, как Меланэ появилась в Центре; два стажера из ее группы уже начали проходить специальную обработку и подверглись операциям, которые позволят им видеть, слышать и ощущать лучше, больше и иначе, чем это позволяют обычные человеческие чувства. Талита Меланевич успешно закончила первую фазу тренировок, она знает все, что нужно знать об устройстве и функционировании Моста. Теперь она хочет перейти ко второй фазе, и у Центра нет права отказать ей в этом. У Центра есть только две возможности: во-первых, добиваться, чтобы все занимающиеся с самого начала продвигались в процессе подготовки к Путешествию примерно с одинаковой скоростью; во-вторых, возвратить в исходное состояние уже подготовленного стажера, если он отказывается совершить Путешествие, или проделать то же с Путешественником, который не хочет продолжать свои странствия. Но всегда именно стажеры и Путешественники решают сами, должны ли они переходить к следующему этапу подготовки.

Стажеры отправляются в путь, когда готовы, но это не означает, что в подобный момент они сами обязательно считают себя готовыми. В древние времена и в этом мире, и в других вселенных совершались (совершаются, будут совершаться) многочисленные ошибки, промахи, злоупотребления и трагедии, после чего Центры постепенно пришли к тому, что были приняты своды писаных и неписаных законов. Даже теперь иногда случаются недоразумения, приводящие к трагедиям. Случается, что у стажера обнаруживается изъян, о котором никто не подозревал, и он ломается. Иногда это происходит в последний момент, когда он уже находится в сфере, за мгновения до начала Путешествия. Чаще же это случается на стадии физических преобразований, «запустить» которые и попросила Меланэ.

Естественно, ей не будет отказано. Эгон знает, что Тенаден пришел к нему не за советом: он просто хотел проинформировать его. И не потому, что речь шла о Талите — точно так же он поступил бы в отношении любого другого стажера, состояние которого вызывало бы его опасения. Его цель — предупредить Эгона, как и всех других наставников — они должны быть более внимательными, чем обычно.

Но с первыми жаркими летними днями в Центр прибыл Путешественник, и Эгон получил задание помочь ему вспомнить все подробности Странствия и занести эту информацию в архив. Перегруженный работой, он на время потерял из виду Талиту. Мимоходом он узнавал от других наставников, от врачей-невропатологов и психологов, что она успешно перенесла все операции и сейчас нормально восстанавливается.

Разумеется, сложности создают не сами операции и не восстановительный период; главной проблемой является последовательная адаптация мозга стажера к жестокой бомбардировке новыми ощущениями; стажер теоретически знаком с этим состоянием, но еще не умеет справляться с ним.

Наступает день, когда Меланэ пробуждают, выводя из состояния искусственного сна, в который ее погрузили, чтобы тело быстрее приспособилось к изменениям психики. Тенаден попросил Эгона присутствовать при этом, и тот согласился.

По тому, как постепенно расслабляются все мышцы, долгое время находившиеся в предельном напряжении, Эгон понимает, что Меланэ проснулась. Но она не открывает глаз. Ему хорошо известно, что она ощущает в эти мгновения: она улавливает малейшие колебания температуры и поля силы тяжести, а отражения звуковых волн от стен и предметов обстановки дают ей полное представление о комнате, в которой она находится, и о количестве и поведении присутствующих людей. Он знает, что Меланэ, несмотря на усвоенные теоретические сведения, еще не способна разобраться в сигналах органов чувств, что вокруг девушки сейчас царит жуткий хаос, из которого ее мозг отчаянно пытается извлечь привычные краски, формы, звуки, воспоминания — любую упорядоченность, только не этот головокружительный вихрь. И он понимает: только гордость удерживает ее от отчаянного крика. Она дышит осторожно, словно с каждым вдохом к ней в легкие поступает отравленный воздух.

Многие в такой ситуации теряют голову.

— Меланэ?

Она начинает поворачивать голову в направлении Эгона, но тут же останавливается с исказившимся лицом: это движение мгновенно разрушило и тут же восстановило — но уже в ином виде — вихрь ее восприятий. Потом, после неимоверного усилия, она расслабляется. Она снова контролирует свое поведение.

Эгон не знает, можно ли радоваться этому, и повторяет ее имя. Глаза девушки остаются закрытыми; она хорошо усвоила настойчиво повторявшиеся на тренировках советы наставников. Способна ли она различить его голос среди заливающих ее волн хаоса?

Она едва слышно шепчет:

— Эгон.

— Да, это я. Теперь, если хочешь, можешь открыть глаза.

Она очень медленно поворачивает голову в его сторону, но глаз не открывает. Он так же медленно наклоняется к ней. Она заметно вздрагивает: это плавное рассчитанное движение все равно слишком резко нарушило изменчивые сферы ее ощущений. Эгон прекрасно помнит свой собственный опыт: внезапное дробление того, что едва начало приобретать некий порядок, диссонирующие ритмы, болезненные колебания… И он повторяет, все так же тихо: «Ты можешь открыть глаза».

Медленно поднимаются веки, в щелках между ними видна голубая радужка. Взгляд останавливается на его лице, но он знает: Меланэ не видит его по-настоящему; перед ней не силуэт с четкими контурами, а множество отдельных его составляющих. Она улавливает биение сердца Эгона, пульсацию легких, градиенты тепла на разных участках тела. Он представляется ей чем-то вроде светящегося туманного облака, постоянно меняющего свои оттенки; может быть, в центре этого тумана она и видит нечто материальное. Потребуются недели, может быть, месяцы, чтобы мозг научился правильно анализировать поступающую в него информацию, выстраивать связные структуры и, наконец, сознательно выбирать уровень восприятия. Она научится видеть нормально, и инфракрасном спектре, в ультрафиолете; слышать обычные звуки, ультразвуки, инфразвуки…

Меланэ не закрывает глаз, выдерживая пытку хаосом необычных ощущений. Десять, двадцать, тридцать секунд…

— Очень хорошо, Меланэ, теперь закрой глаза, — шепчет Эгон. Выдержав еще несколько секунд, она подчиняется.

* * *

Проходит неделя, затем еще одна. Меланэ уже научилась видеть, слышать, обонять. Она переживает второе рождение, второе детство; это ее очередной шаг к Мосту. Эгон, все еще занятый своим Путешественником, редко видит ее, но внимательно следит за успехами девушки — как, впрочем, и остальные наставники.

Еще три, четыре недели. Меланэ научилась самостоятельно передвигаться — она уже способна без посторонней помощи подняться в свою комнату этажом выше. Этим вечером звуки гитары заставляют Эгона остановиться перед закрытой дверью: мешанина звуков, обрывки искаженных мелодий, мгновения тишины, рваные аккорды, раздраженно взятые неловкими пальцами. Все более и более продолжительные перерывы — и, наконец, глухой удар и жалобный звон лопнувшей струны.

Слишком рано, слишком рано! Меланэ еще не обладает координацией движений, необходимой для того, чтобы не затеряться в многообразии лабиринта звуков. Нужно было убрать гитару из ее комнаты! Но теперь уже поздно, он уже не может зайти к ней — она просто не станет слушать его. И он идет дальше по коридору, немного согнувшись под тяжестью огорчения. Завтра, как можно раньше, он поговорит с девушкой.

Но ночью чья-то рука, резко вырывает его из забытья. Меланэ оглушила чем-то тяжелым дежурного и заперлась в зале, где находится Мост.

Ученики были разбужены диким воплем. Выскочив в коридор, они увидели Меланэ, обнаженную, с дико вытаращенными глазами; она отшвырнула парней в сторону и умчалась по коридору. Стажер Пайра и Шолтена. Пайр, огромный детина, похожий на сказочного великана, смущенно разводит руками; его физиономия с одной стороны постепенно приобретает фиолетовый оттенок. «Она отшвырнула меня в сторону, как пушинку, и я врезался в стену…».

— Состояние берсерка, — говорит Тенаден. — Такой кризис случается у стажеров, прошедших метаморфозу.

Бегом они спускаются по лестнице. Пострадавший дежурный — это наставник Кюрре, сидит на полу, прислонившись к стене; ему оказывают срочную помощь. Дверь зала заперта изнутри. Ее можно открыть, если подняться к центральному пульту и включить аварийную цепь; подобная ситуация была учтена. Но сейчас гораздо важнее происходящее за дверью. Эгон нажимает клавишу интеркома и связывается с дежурной у центрального пульта.

— Жоанн, ты видишь ее на экранах?

— Вижу. — (Эгон несколько расслабляется; к счастью, Меланэ не вывела из строя систему связи, так что сохраняется возможность…) — Но она открыла сферу. Сейчас забирается внутрь.

Эгон обменивается взглядом с Тенаденом. Эгон нажимает другую клавишу, которая включает динамик интеркома в зале. Он думает об акустике зала, в котором звуки многократно отражаются от плоских и выпуклых поверхностей, беспорядочно дробясь при этом. Тем хуже. Он говорит медленно, четко выговаривая каждый слог, чтобы Меланэ смогла, несмотря на реверберацию, понять смысл.

— Меланэ, это Эгон. Ты не можешь отправиться в Путешествие без посторонней помощи. Кто-то должен закрыть сферу снаружи.

Неужели она забыла об этом? Это правило постоянно повторяют стажерам… Мост не всегда действовал таким образом, но после многочисленных ошибок и неудач постепенно выработался порядок окончательной процедуры. Конечно, стажеры отправляются в путь, когда готовы к Путешествию — но кто-то обязательно должен находиться рядом с ними, чтобы закрыть сферу. Это своего рода последний предохранитель. Когда же сфера закрыта, — и только после этого, — стажер может нажать изнутри кнопку, которая, включает дальнейшую последовательность полностью автоматизированных операций, после чего никто, даже стажер, уже не сможет остановить процесс. Внутри сферы есть еще одна кнопка, позволяющая открыть сферу. Система устроена таким образом, что одновременно может быть нажата только одна кнопка из двух: или пуск, или возврат.

— Позволь мне войти, Меланэ. Я помогу тебе.

Он слышит, как за его спиной Тенаден негромко обращается к Жоанн:

— Что она сейчас делает?

— Никакой реакции… Нет! Она выбирается из сферы.

— Ты хочешь помочь мне? — произносит Меланэ, не подходя к интеркому.

— Да, помочь. Открой двери.

— Она не двигается с места, — бормочет Жоанн. — Слушай, Эгон, ведь я могу открыть дверь отсюда.

Эгон молча качает головой. Жоанн не видит его, но он знает, коллега все равно не станет включать механизм открывания дверей: Меланэ должна сама открыть их.

— Она выбралась из сферы, — снова звучит голос Жоанн. — Меланэ шагнула мимо ступеньки и упала.

Эгон прикусывает губу; он слышит, как Меланэ бормочет что-то неразборчивое.

— Она поднялась. Подходит к панели приборов.

Голос Меланэ приближается; теперь интерком отчетливо передает ее слова. Она говорит на новеландском, непрерывно повторяя одни и re же фразы, в которых Эгон различает обрывки ругательств и молитв. Интонация отчетлива, но слова понять трудно; остается общее впечатление, что ей больно, что она в отчаянии и бешенстве.

— Я помогу тебе, Меланэ. Открой дверь, — повторяет Эгон.

С той стороны не доносится ни звука. Не выдержав напряжения, Жоанн громко вздыхает у центрального пульта.

Дверь беззвучно скользит в сторону. За порогом виден ярко освещенный зал, открытая сфера. В глубине помещения, возле пульта, стоит Меланэ. Она оборачивается, двигаясь медленно, словно пловец в плотной воде. Мертвенно-бледное лицо, тело блестит от пота. Левое колено кровоточит.

Эгон приближается. Он тоже двигается медленно, страшно медленно. Девушка выставляет перед собой руки, пытаясь принять оборонительную позу, однако ноги плохо слушаются ее.

— Я помогу тебе, Меланэ, — шепчет Эгон. — Забирайся в сферу. Я закрою ее за тобой.

Девушка всматривается в него, слегка прищурившись, словно пытается определить, насколько он искренен.

— Почему? — спрашивает она наконец.

Он старается любой ценой сохранить контакт.

— Потому что выбор всегда за тобой, Меланэ.

— Ха! — она резко выдыхает воздух с гримасой, которая должна изобразить сардоническую усмешку. Эгон, словно зачарованный, смотрит, как замедленно опускаются ее руки. Она еще раз повторяет свое «ха!» и добавляет, говоря слишком громко, словно вокруг бушует буря:

— Никогда!

— Но ты сама выбрала Центр, Меланэ.

— Не выбрала… — старательно выговаривает она. — Нигде. Никогда.

— Но ты же находишься здесь, в Центре, Меланэ. Никто ведь не заставлял тебя прийти сюда, так?

Она качает головой.

— Заставлял… Заставлял! Да.

— Кто тебя заставлял, Меланэ?

Кто тебя заставил, девочка, что за призраки гнались за тобой до ворот Центра и наконец настигли здесь?

Она опирается одной рукой о приборную панель, лицо ее искажает гримаса. Ее губы шевелятся, словно неслышно произносят какую-то фразу. Неожиданно она громко заканчивает ее:

— …я не могла убить их всех.

Эгон старательно контролирует свой голос:

— Убить — кого, Меланэ?

Она неопределенно машет рукой, пошатывается и снова хватается за приборную панель.

— Мост, — говорит она подчеркнуто отчетливо. — Я готова.

Спотыкаясь, она направляется к сфере. Двигаясь резко и импульсивно, почти полностью потеряв координацию, она поднимается по лесенке и ныряет внутрь сферы. Эгон поднимается следом и наклоняется к ней:

— Мост не убьет тебя, Меланэ. Он отправит тебя в другой мир, и придется начинать все сначала.

Нахмурившись, она пристально смотрит на него. — Начинать? Сначала? Снова убить его?

Эгон продолжает наобум:

— Может быть. И там будут другие Меланэ.

Голубые глаза закрываются, голова мотается из стороны в сторону по мягкой внутренней обшивке капсулы.

— Закройте сферу, — шипит девушка сквозь зубы. — Все это вранье. Закройте сферу!

— Ты не умрешь, Меланэ, — настойчиво повторяет Эгон, отчаянно пытаясь казаться спокойным и уверенным. — И ты не хочешь умереть. Иначе не пришла бы сюда. Не выбрала бы Центр.

Она открывает глаза и растерянно смотрит на него:

— Я не хочу… Не хочу начинать сначала, — бормочет она с нотками детского протеста в голосе.

— Единственный способ — остаться здесь и закончить то, что не было закончено. — Эгон сознательно расстается со своей ролью наставника. — Ты не готова к Путешествию, Меланэ, и знаешь это.

Он набирает полную грудь воздуха и бросается, словно в холодную воду:

Я сейчас закрою сферу, Меланэ, — говорит он. — Ты сама должна решить, уйти тебе или остаться. Никто не может заставить тебя или помешать тебе. Выбор остается за тобой. Помни это.

И тут он наклоняется и касается губами влажного лба под прядью черных волос. Быстро спускается вниз, подходит к панели приборов. Слышит, как Тенаден встревоженно окликает его в тот момент, когда он нажимает красную кнопку.

Сфера беззвучно закрывается.

Эгон опускается на пол, прислонившись к панели спиной. У него немного кружится голова. Интерком молчит, слышно только чье-то взволнованное дыхание. В зале воцарилась абсолютная тишина. Светильники заливают помещение слепящим светом. Эгон закрывает глаза. В голове — абсолютная пустота.

Странный звук из динамика, закрепленного на сфере, заставляет его приподняться. Рыдание?

И он видит, как сфера начинает раскрываться.

* * *

— Ты сильно рисковал, — обращается к Эгону Тенаден, когда они выходят из комнаты, в которой спит обессилевшая от всего перенесенного Меланэ. Эгон кивает головой; разумеется, ему нечего возразить. Он ни на мгновение не пытался внушить себе, что знал, какую кнопку нажмет девушка. Это было своего рода пари, и сейчас, замирая от ужаса, он пытается понять, на что же поставил. На свой почти двадцатилетний опыт преподавания? Или на еще более хрупкие отношения, наметившиеся между ним и Меланэ? Несколько музыкальных аккордов… Или все дело в убеждении, что если это Талита, то в ней обязательно должны обнаружиться скрытые резервы силы и рассудительности?

Да, это был большой риск. Он с внутренним трепетом думает о других Талитах (по меньшей мере, одна такая должна существовать, существовала, будет существовать), которые нажали другую кнопку. И, соответственно, об Эгонах (по меньшей мере, об одном), которые должны, были должны, будут должны жить с воспоминаниями об этом.

— Теперь ты обязан заняться девушкой, — обращается к нему Тенаден. Эгон не может сдержать удивления.

— Потому что это Талита?

Но Тенаден только смотрит на него, слегка улыбаясь, и Эгон догадывается, что скажет ему его старый друг: наоборот, потому что это не Талита или совсем немного Талита. Потому что благодаря случаю (или тому, что продолжают так называть, хотя верующие часто используют другое определение) здесь и сейчас его жизненный путь пересекся с путем этой девушки, и если бы даже ее звали иначе, Тенаден все равно обратился бы к нему с такой просьбой, и у Эгона был бы тот же ответ, который никого не может удивить. Эгон знает: он уже согласен, хотя еще и не сказал этого.

* * *

Первое время Меланэ упорно молчит. Она на несколько секунд открывает глаза, уловив чье-то появление у своего изголовья, и тут же закрывает их, убедившись, что это Эгон. Он подолгу сидит возле нее, пытаясь проникнуть в ее чувства. Сравнивает с тем, что испытывал сам, когда отказался от Путешествия. Но он прекрасно понимает: сходство — чисто поверхностное. Он знает: теперь необходимо построить между девушкой и остальным миром мост, без которого она никогда не сможет ступить на Мост настоящий.

И он начинает говорить. Он говорит про Мост, про Центр, сообщает новости из внешнего мира, которые принесла группа новичков. Он знает, что девушка сама сопоставит, сама сделает нужные выводы…

Теперь она смотрит на него. Или, по крайней мере, пытается смотреть на него, пытается извлечь необходимую информацию из лавины обрушившихся на нее ощущений. Эгон незаметно переводит разговор к теме необходимости выполнять упражнения, позволяющие контролировать зрительные ощущения, и Меланэ следует его советам, может быть, даже не отдавая себе в этом отчета.

В другой раз темой разговора становятся вкусовые ощущения — он специально пришел во время завтрака. А когда Мирабель, его любимая кошка, представила ему, как обычно, свое очередное потомство, он положил пушистые комочки на ладонь Меланэ и описал ощущения котят до того, как у них откроются глаза. Меланэ попыталась представить то, что чувствуют беспомощные котята, и почти улыбалась при этом.

Наступил день, когда она согласилась снова испытать гитару. Эгон был весьма обрадован, потому что она попросила его сама, и ему почти не пришлось незаметно подталкивать ее к этому. Сыграв не известную мелодию, она внезапно остановилась и сказала:

— Он постоянно напевал эту песенку.

Помолчав, она пристально взглянула на Эгона. Взгляд говорил: «Разумеется, вы не спросите меня, о ком я говорю».

Он посмотрел на нее без улыбки и ответил таким же взглядом: «Разумеется».

Она резко рванула струны:

— Вы действительно ничего не знаете о стажерах, которые приходят в Центр?

— Мы знаем, откуда они приходят, их возраст и тот факт, что им удалось добраться до Центра. Этого достаточно.

— Но ведь это может быть кто угодно! — В ее голосе слышится протест. — Воры… и… и другие преступники!

— Эти слова — просто этикетки. Нужно знать, кто и почему стал таким. Кроме того, человеку свойственно меняться.

— А если он не меняется?

— Значит, он умер.

Она опускает голову, упираясь упрямым подбородком в гриф гитары, и бормочет:

— Есть много способов стать мертвым.

Эгон хочет возразить, что только один из них является окончательным, но вспоминает ее слова в зале Моста: «Я не могла убить их всех».

Лицо девушки мрачнеет, глаза тускнеют. Очень тихо Эгон спрашивает:

— А ты, Меланэ, неужели ты тоже мертва?

Медленно подняв голову, она смотрит на него, словно откуда-то издалека. Потом выражение ее лица смягчается, и она произносит почти неслышно:

— Я — нет.

Эгон решает рискнуть и продолжает:

— А он — да.

Она резко выпрямляется, в глазах появляется агрессивный блеск; но некоторое время девушка молчит, не зная, какой ответ будет наиболее подходящим… потом решается и задает вопрос:

— Кто это — он?

— Тот, кто постоянно напевал эту мелодию, — парирует Эгон. Она пытается, хотя и довольно неубедительно, изобразить холодный сарказм:

— Да, уж теперь-то вы далеко продвинулись.

— Меня терзает любопытство, — отвечает Эгон с преувеличенной серьезностью. Девушка растерянно смотрит на него:

— А если я ничего не скажу?

Он извлекает из струн своей гитары легкомысленное стаккато: «Значит, тебе нечего сказать».

Тут же прекратив игру, он наклоняется к девушке:

— Ты можешь ничего не говорить, Меланэ, ты не обязана говорить. Ты сама решаешь, как тебе поступить.

Отведя глаза, она начинает играть что-то сумбурное, но постепенно ноты складываются в мелодию, ту же, что вначале. Она дважды повторяет мотив, потом останавливается.

— В любом случае, он не был моим отцом. Этот тип, который приютил меня, когда я сбежала. — Она берет аккорд и резко обрывает звук, прижав струны ладонью. — О, это патетическая история, которая заставит вас рыдать — от смеха… Вы уверены, что хотите услышать ее? Настоящий сентиментальный роман… — Ее низкий голос вибрирует от презрения и бешенства; Эгон сидит, опустив голову.

Меланэ продолжает, не дожидаясь ответа:

— Героиня — бедная сирота. Ее приютило государство, доброе, справедливое, предусмотрительное государство. Неблагодарная героиня убегает. Ее ловят. У предусмотрительного государства есть заведения для неблагодарных сирот. Она убегает еще много раз. Это рассматривается как черная неблагодарность. К моменту последнего побега ей исполняется двенадцать лет. Когда ее поимка кажется неизбежной, из тени неожиданно выходит спаситель. Он довольно невзрачный, этот новый герой. Бродяга, пьяница, вдобавок хромой. Если бы он не был пьян, то ни за что бы не вмешался. Впрочем, позднее он не раз повторял ей это… Продолжать?.. Наша героиня погружается на самое дно вслед за своим спасителем, становится ради него фальшивой калекой, попрошайкой, в совершенстве усваивает искусство воровства. Короче, всячески поддерживает его в старости. Ему не удается изнасилование, когда ей еще нет и четырнадцати; впрочем, это происходит скорее случайно, чем для разнообразия сценария. Она вырастает на помойках, становится предводителем банды подростков, расправившись с ее прежним вождем в не слишком рыцарском поединке. Это — короткий период ее славы… Но вот в квартале появляется организованная преступность, настоящая преступность. Нужно сотрудничать или уходить. Она выбирает сотрудничество, потому что ее спаситель, окончательно опустившийся, не хочет трогаться с насиженного места. Какая преданность со стороны нашей героини, какая самоотверженность!.. Теперь ей остается только стать проституткой, чтобы обеспечить несчастному благородному старцу те несколько ежедневных бутылок спиртного, которые необходимы ему для счастья. Но нет, в последний момент происходит очередная неожиданная развязка: появляется еще один спаситель. Он молод, силен, уродлив, это восходящая звезда трущоб. Он видел ее поединок, она забавляет его, и он предлагает ей свое бескорыстное покровительство. Она соглашается. Еще один период процветания. Ей шестнадцать. У нее имеется ежедневный кусок хлеба и не только хлеба; она может спать, когда и сколько ей хочется, у нее шикарные наряды. К тому же она может читать книги. И она читает, читает, читает.

В неожиданно наступившем молчании Эгон бросает быстрый взгляд на девушку. Ее лицо искажено гримасой, руки судорожно стискивают гриф гитары, но она продолжает, звонко и насмешливо:

— Тем временем благородный старец умирает, погубленный слишком высококачественными напитками, которыми его в избытке обеспечила неожиданно достигшая успеха воспитанница. Наступает день, когда юный и уродливый главарь банды требует с нее должок — разумеется, его покровительство было не бесплатным. Испорченная прочитанными романами, наша героиня еще раз проявляет самую черную неблагодарность и отказывает ему, ожидая, что он поведет себя по традиционному сценарию, согласно которому отрицательный герой с великодушным сердцем уходит и возвращается влюбленным, очарованным ее невинностью. Однако отрицательный герой, не знакомый с этим сценарием, пытается воспользоваться ее беспомощностью. Возмущенная, она убивает его и исчезает.

Казалось, Меланэ полностью исчерпала заряд гнева; она заканчивает лишенным выражения голосом:

— Девушка покидает родину-мачеху с полицией и бандитами на хвосте. К счастью, она встречает верующую женщину, которая рассказывает ей про Центр. Она записывается прихожанкой ближайшей Церкви Моста и в течение трех месяцев скрывается от преследователей, постоянно ощущая за спиной их дыхание. Продолжение в следующем номере.

Эгон не торопится нарушить молчание, не столько по расчету, сколько из необходимости оценить все, что он узнал, заполнить пробелы, восстановить рассказ, исходя из отрицательных его аспектов: унижения презрением, виновности в насилии, любви в ненависти и, может быть, ненависти в любви. И эта свирепая ирония… Он никогда не подозревал ничего подобного у Меланэ… О нет! Это не обычная Талита. Обхватив гитару обеими руками, она сидит, не открывая глаз.

— Все это так важно? — негромко спрашивает наконец Эгон. Девушка вздрагивает, но он спокойно продолжает: — Как это может быть важным для того, что ты делаешь здесь, для твоего пребывания здесь, для того, что ты хочешь сделать, для того, кем ты хочешь стать? Однажды ты не обратилась в бегство с помощью Моста, Меланэ. Ты не позволила преследованию продолжаться дальше.

Она смотрит на него расширившимися глазами. Эгон встает и оставляет ее наедине со своими вопросами.

Через несколько дней она возобновляет тренировки с предназначенными для этого наставниками, а Эгон возвращается к своей обычной работе — рассказывать стажерам о принципах действия Моста и способах его изготовления. Все это время, как и остальные наставники, он поочередно дежурит по неделе у Моста, в центре управления, в лазарете, на кухне, в саду.

Меланэ находит его именно в саду. Ничто в ее поведении не говорит, что она искала его. Он видит, как девушка небрежной походкой, раздвигая руками свисающие над аллеей ветки, постепенно приближается к нему. Он продолжает поливать цветы, не поднимая головы, когда она останавливается возле него. «Добрый день», — говорит она наконец. Он отвечает: «Добрый день». Неужели она улыбнулась? Нет, конечно, но в ней не чувствуется обычного напряжения. Она присаживается на одну из каменных глыб, искусно расставленных вокруг фонтана.

Продолжая работать, Эгон время от времени поглядывает на девушку, которая смотрит в сторону, на горы. Приближается вечер, и темно-синее небо за стенками купола, защищающего сад, кажется монолитным и в то же время загадочно хрупким. Слабеющий солнечный свет оставляет на вершинах ледников вокруг Центра таинственные эфемерные знаки, сверкающие на вечных снегах.

Эгон заканчивает поливку, ставит лейку на бордюр фонтана и пьет воду, зачерпнув ее в пригоршню. Под куполом сегодня жарко, несмотря на хорошую вентиляцию. Меланэ сбросила комбинезон и на ней только короткая туника без рукавов, прихваченная поясом вокруг талии. Он любуется отдыхающим юным телом, непринужденностью позы, женственной округлостью ног и рук, которые уже не кажутся такими сухощавыми, как раньше. Его взгляд поднимается выше… чтобы наткнуться на иронический ответный взгляд голубых глаз.

— Довольны мной? — спрашивает Меланэ.

Он проводит влажными руками по своим щекам и кивает головой.

— А ты?

— О, я очень довольна вами.

Ответ застигает его врасплох; особенно удивительным кажется подобие улыбки на ее лице.

Через несколько мгновений девушка отворачивается — нельзя же рассчитывать сразу на слишком многое — и долго созерцает горные вершины.

— Там, снаружи, наверное, сильный мороз?

— Минус двадцать, не меньше.

— А здесь?

— Плюс двадцать шесть на этот час.

Меланэ протягивает руку, зачерпывает немного воды и смотрит, как она стекает назад в фонтан.

— Две вселенных. Если купол исчезнет, сад тут же погибнет. Если генераторы остановятся, Мост перестанет действовать, и Центр умрет.

— Мост перестанет действовать, и сад исчезнет, но Центр не умрет. Конечно, жить в Центре станет гораздо труднее. Но ведь здесь раньше был обычный монастырь. Основатели Центра изменили очень немногое, стараясь лишь облегчить адаптацию человека к жизни в условиях высокогорья. Мы не погибнем, и к нам, как прежде, будут прибывать Путешественники.

Она упирается локтями в колени, опустив подбородок на ладони, и вдумчиво смотрит на струящуюся воду фонтана.

— Что бы вы сами делали, если бы Мост остановился? А если бы его не было вообще? — неожиданно спрашивает она.

Он старается не показать своего удивления — атака с этой стороны оказалась для него неожиданной:

— Если Мост перестанет действовать, я останусь здесь, по крайней мере на некоторое время. У меня еще много дел в архиве. Но если бы его не было… Здесь не было бы и меня.

— И где бы вы находились? Кем бы стали?

Она его удивляет — такие прямые вопросы личного характера!

— Я жил бы в Нью-Бедфорде на востоке Конфедерации северян и занимался бы продажей яхт, как и мой отец.

Теперь, похоже, пришла ее очередь удивляться:

— Здесь? На этой Земле? Так вы… вы не Путешественник?

Неужели она не знала этого? Быстро прокрутив в памяти их беседы, Эгон соображает: действительно, он ни разу не говорил, что никогда не Путешествовал.

Нужно ли ей, чтобы он был Путешественником? Он внимательно следит за ней, произнося фразу:

— Нет, я отказался от Путешествия, когда был еще стажером.

Она потрясена, разочарована или удовлетворена? Когда она снова поднимает глаза, ее лицо не выражает ничего, кроме внимания:

— Почему?

Этот вопрос немного раздражает Эгона. Он был задан так, словно она имеет право на ответ. Потом он признает, заставляя себя отнестись к ситуации с иронией, что оказался в ловушке своей собственной стратегии: он говорил ей о себе, чтобы вызвать ее на ответную откровенность, в то время как она ничего не требовала от него. А теперь она просит его продолжать рассказ. Должен ли он рассказать о Талите? Но разве можно не рассказать ей о Талите?

Что ж, он расскажет, но не станет упоминать ее имени. Меланэ и так трудно, ей ни к чему этот дополнительный груз.

— Потому что я жду другого Путешественника. Точнее, Путешественницу. Если бы я отправился в путь, то потерял бы всякую надежду когда-либо увидеть ее.

Лицо Меланэ превращается в обычную, лишенную выражения маску. Может быть, она ревнует? С раздражением, иронией и покорностью Эгон признает вероятность такого предположения — это банально, но неизбежно. Одновременно с сочувствием приходит тревога. Придется избавиться от нее, отучить ее от себя. Он привык к подобным ситуациям, случавшимся не однажды.

— Но вы ведь собирались в дорогу. Вы даже подверглись операциям, — говорит Меланэ.

— И я прошел все этапы тренировки. Но когда я оказался в капсуле… — Стоит ли говорить ей, что он в конце концов нажал кнопку, и машина усыпила его, простерилизовала, заморозила… И что после всего этого он пришел в себя в том же месте, в той же капсуле? Нет. Он решает сказать: «Я понял, что в действительности не хотел отправляться в Путешествие», — задавая себе вопрос, насколько точно эти слова отражают то, что ему довелось пережить. Открыв капсулу, он увидел Тенадена, и они выяснили с помощью контрольных приборов, что Эгон ни на секунду не покидал капсулу.

Прежде всего он подумал, что Мост не сработал. Это обычная реакция стажеров, несмотря на постоянные напоминания наставников. Ему потребовалось время, чтобы свыкнуться с забытой истиной: Путешественника отправляет в дорогу не Мост, а его собственное сознание. Мост ничего не может, ничего не решает. Эгон сам удержал себя в капсуле, отказался от Путешествия.

Да, ему потребовалось немало времени, чтобы понять эту истину и принять ее.

Нет, вот что он скажет: «Я понял, что в действительности не хотел отправляться в Путешествие». Это будет то, что нужно.

Она внимательно смотрит на него и негромко произносит:

— Но почему перед этим вы хотели отправиться в Путешествие? Как отделить воспоминание от того, как он сам себе объяснял случившееся? К тому же он должен думать о том, что Меланэ услышит — что она хочет услышать.

— Я не хотел расставаться с моей… Путешественницей. До самого последнего момента я был уверен: она не решится уйти, она не сможет бросить меня. — Он сдерживает ироничную усмешку, которую Меланэ вряд ли способна понять, и продолжает: — Я начал тренироваться, чтобы произвести на нее впечатление. Мне сейчас кажется, что это был своего рода шантаж. Я хотел сказать ей: видишь, если ты уйдешь, то я тоже уйду, и ты никогда, никогда не сможешь встретиться со мной! Но она все-таки ушла. Хотя и пообещала вернуться. Она знала: я не уйду, что бы я ни говорил. Я продолжал тренировки — из чистого упрямства, как мне теперь кажется. А также из боязни, что мне придется ждать неизвестно сколько лет без малейшей надежды на ее возвращение… И еще от стыда, потому что в действительности мне совсем не хотелось уходить. То, что она была настоящей Путешественницей, вызывало у меня восхищение. Если бы я тоже ушел, то во время странствия смог бы поддерживать с ней своего рода призрачный контакт… Конечно, все это так противоречиво…

Он замолчал, осознав свою ошибку: решив ответить ей как можно более искренне, он быстро убедился, что Меланэ его не понимает. Конечно, она пыталась; она стремилась провести параллель с ее собственными переживаниями, но теперь иллюзия сходства испарилась. Понимает ли она, что на пути к себе самой должна будет проделать более короткий путь, нежели тот, который выпал на его долю? Когда она оказалась перед выбором, то не нажала на кнопку пуска. Но она действительно хочет уйти. Хотя, возможно, сама еще не понимает этого.

Внезапно Эгоном овладело глубокое уныние. Зачем он пытается помочь этому ребенку? Во имя какого опыта, какой мудрости? Ему сорок девять, ей девятнадцать. Что он в действительности знает о ней, в чем может быть уверен? Эти сложные схемы, которые он построил, основываясь на ее скупых рассказах, эти интерпретации, эта его честность, которой он так гордится… А вдруг правда находится где-то далеко отсюда и отступает все дальше и дальше, и он ее никогда не узнает?

Он хотел бы поделиться своими сомнениями с Меланэ и даже начинает фразу: «Я не знаю…» Он слышит свой голос, неуверенный, словно взывающий к прощению. Он видит, как лицо девушки твердеет: на нем, словно тени, быстро сменяются опасение, тревога, отрицание. Она ждет от него отнюдь не признания в слабости, эта хрупкая, эта безжалостная Меланэ.

И он снова опускает руку в струи фонтана в ожидании следующего вопроса.

* * *

Снова наступает зима, синева неба режет глаза; на ее фоне с новым совершенством, почти с жестокостью, вырисовываются белоснежные вершины. Иногда небо становится черным, серым, белым, и пейзаж исчезает, стертый нагрянувшей метелью. Большинство стажеров, принятых в Центр этой осенью, начинает техническую подготовку; те, кто пришел прошлой осенью и подвергся операциям, продолжают с большим или меньшим успехом овладевать своими обострившимися чувствами. Меланэ настолько успешно проходит этот этап, что ей пора подумать о тренировке абсолютной памяти.

Однажды вечером Тенаден сообщает об этом Эгону, и Эгон ожидает, что девушка навестит его. Разумеется, именно таким образом она и поступает, но раньше, чем можно было ожидать: она приходит в тот же самый вечер. Она останавливается перед ним в укромном уголке общего зала, где он устроился с книгой. Он поднимает глаза, улыбается и жестом предлагает сесть.

Вероятны два сценария ее поведения: или она будет долго молчать, или заговорит о чем-нибудь постороннем. И в том, и в другом случае из нее придется буквально выжимать то, ради чего она пришла. Эгон даже одобряет подобную сдержанность, но его утомляет необходимость постоянно решать загадки, то и дело рисковать, постоянно находиться начеку; так трудно иногда поддерживать равновесие между сочувствием, желанием помочь, реальной привязанностью и таящимися где-то в глубине горькими воспоминаниями. Но что делать — все наставники в тот или иной момент испытывают эти чувства к своим ученикам.

— Значит, ты должна начать тренировку абсолютной памяти? — осторожно спрашивает Эгон.

— Я начинаю завтра утром, — говорит она тоном, означающим, что проблема не в этом; Эгон некоторое время пребывает в растерянности. В конце концов, Меланэ сама принимает решения, и она не слишком предсказуема. Он с нежностью смотрит на нее — с нежностью, смирением и уважением. Она напомнила ему правило, которое каждый наставник должен непрерывно повторять: только стажеры решают, что им делать, и весь опыт и знания учителей нужны лишь для того, чтобы облегчить выбор.

Он пробегает взглядом по контурам ее лица, в сотый раз удивляясь, насколько эти черты, уже ставшие для него привычными, не похожи на черты его Талиты. Менее четкие, разумеется, своего рода набросок. Но те же густые брови, красиво выгибающиеся над миндалевидными глазами с легкими тенями под ними, нос с горбинкой, экзотические скулы, губы, одновременно тонкие и чувственные. А вдруг она все же Талита? Нет, вряд ли… В крайнем случае, ее дальняя родственница.

В действительности он знает, что не лицо, не тело выглядят иными: их оживляет другой характер.

С сожалением, которое не смогло стереть время, Эгон снова повторяет себе, что он, по сути, очень мало знает о своей Талите. Повторяет с сожалением, в котором есть оттенок стыда; они говорили о самых разных вещах — разумеется, о других вселенных, музыке, любви, жизни; он рассказывал ей о себе, подобно любому юноше, переполненному своими переживаниями… Да и как могло быть иначе? И она так чудесно умела слушать, так хорошо понимала его. Ей было тридцать пять, ему только восемнадцать; его больше интересовало то, чем он является для нее, нежели то, чем она была для самой себя.

Лицо Меланэ поворачивается наконец к нему, проходя при этом через обычную последовательность быстрых метаморфоз: в профиль, в три четверти, анфас. Странно, но оно кажется умиротворенным — вероятно, этим оно обязано его экскурсии в свое прошлое. Эгон улыбается ей:

— У тебя все будет отлично, — говорит он, чтобы завязать беседу. Девушка кивает головой:

— У меня и так хорошая память. Вот, значит, в чем проблема.

— Слишком хорошая? — бросает Эгон, чтобы проверить свою догадку. Все правильно: лицо девушки освещает благодарная улыбка.

Противоположностью абсолютной памяти является абсолютное забвение; это первое, что должны были сказать ей наставники. Способность человеческого мозга к запоминанию хотя и огромна, но не бесконечна. Иногда приходится освобождать место для новых энграмм. А иногда Путешественники, уходящие с пути, выбирают полное забвение, чтобы избавиться от воспоминаний о своих скитаниях. И абсолютное забвение — своего рода гарантия безопасности: какой бы великолепной машиной для выживания ни были Путешественники, они не всемогущи и рано или поздно могут оказаться в опасной ситуации; и есть знания, которые нельзя без риска передать в любые руки. Поэтому Путешественники могут по желанию забывать ту или иную информацию с такой же легкостью, с какой ее запоминают.

— Что ты хочешь забыть, Меланэ? — осторожно интересуется Эгон. В голубых глазах девушки что-то вспыхивает, прежде чем она отводит их в сторону. Эгон подавляет вздох. «Нет, моя дорогая, я совсем не умею читать мысли, об этом нетрудно догадаться».

— Я не уверена, должна ли забыть это, — бормочет Меланэ, и он не может не чувствовать восхищение — девушка продвинулась гораздо дальше, чем можно было подумать.

— Но ты хотела бы забыть? — снова спрашивает он. Девушка поворачивает к нему почти расстроенное лицо — она достаточно привыкла к Эгону, чтобы позволить себе время от времени проявлять эмоции.

— Путешествие, — говорит она, — это… рождение. Я не хочу отправиться в Путешествие, оставшись… грязной.

Эгон сдерживает улыбку. Он едва не возразил ей, что рождение — вообще несколько «грязный» процесс, но промолчал, потому что Меланэ еще не готова воспринимать шутки.

— Ты сама себя рождаешь. В другой вселенной ты не будешь ничем иным, кроме того, чем сама себя сделала.

— Но я могу выбрать, из чего я буду делать себя.

Ответ внезапный, словно шальная пуля. Эгон легко касается мягкой кожи книжного переплета. Он не спешит, ему нужно обдумать мысль, случайно пришедшую в голову. Не потому ли совсем другой кажется ему его Талита и другими кажутся все остальные Талиты, прошедшие через Центр? Потому что они решили не уходить со всеми своими воспоминаниями? Но нет, нет, это невозможно, это неправдоподобно! Неужели его Талита могла отказаться от части самой себя, какой бы болезненной она ни была? Неужели она могла добровольно искалечить себя? Нет, только не она.

Но, может быть, Меланэ?

Тяжесть ответственности, которую возлагает на него эта девчонка, неожиданно раздражает его, и не только раздражает, но даже немного пугает. Ведь можно сколько угодно твердить, что выбор делают ученики, но нельзя не сознавать, что его мнение сыграло существенную роль в решении Меланэ.

— Когда я отказался от ухода… — он замолкает, неожиданно рассердившись на самого себя. Неужели он снова будет использовать все ту же стратегию, снова будет говорить о том, что пережил нечто подобное — и совершенно иное?

— Абсолютная память, — возобновляет он свой монолог, — не обязательно исчезает вместе со всем остальным, когда ты отказываешься уйти. Можно выбрать то, что ты хотел бы забыть.

Меланэ слушает, положив подбородок на ладони и упираясь локтями в колени, не сводя с него пристального взгляда голубых глаз. Она буквально впитывает в себя его слова. Эгон пытается примириться со своей неуверенностью, со своим раздражением — и своей тревогой — и продолжает:

— Некоторое время осознание того, что я приобрел неизмеримо более обширные способности, было для меня чем-то… почти религиозным, как это часто бывает с учениками. И я знал, что не смогу сохранить их, после того как откажусь от ухода.

— Но вы никогда не хотели забыть все? — спросила Меланэ.

— Это были прекрасные, замечательные воспоминания. Они не имеют ничего общего с твоими, Меланэ.

— О, далеко не все они такие ужасные, — после паузы тихо произносит девушка.

Молчание затягивается. Эгон не собирается объяснять ей, что хорошие и плохие воспоминания невозможно разделить; если они не соседствуют в мозгу, то просто не существуют. И он не будет говорить ей, что отказаться от части собственной судьбы, значит, добровольно искалечить себя, и эту травму ничто не может излечить.

Молчание нарушает Меланэ.

— Вы ведь могли выбрать… вы могли забыть вашу Путешественницу, — говорит она. Эгон едва не вздрагивает от неожиданности; поразительно, как она осмелела!

— Забыть целый год моей жизни, удивительный год, — произносит он, — и затем последующие три года? Забыть саму причину, из-за которой я решил забыть нечто? Разве это не было бы несколько… нелогично?

— Но если перед уходом невозможно принять себя таким, каков ты есть, — бормочет Меланэ, — как можно согласиться с тем, что ты узнаешь о себе в других мирах?

С облегчением и благодарностью — и также с оттенком меланхолии — Эгон возвращается к упрямой реальности, к своеобразию этой девушки: она извлекла из его слов отнюдь не то заключение, которое казалось ему неизбежным, а совсем другое, но такое же справедливое. Да, выбирает она, именно она.

— Но в общем-то вы совершенно правы, — заключает девушка, глядя на него с крайне серьезным видом, и ему хочется засмеяться и поцеловать ее, настолько неадекватным выглядит этот ее вывод.

— Это ты права, Меланэ, — почти шепчет он голосом, дрогнувшим от сдерживаемой нежности. Девушка смотрит на него с несколько смущенным видом. И когда она нарушает затянувшееся молчание, то затрагивает совершенно неожиданную тему:

— А можно, я тоже буду обращаться к вам на «ты»?

* * *

Последняя фаза тренировок протекает без каких-либо происшествий, в то время как зима укрепляется и наваливается всей своей тяжестью на Центр, а затем начинает понемногу отступать. Меланэ готова к уходу, она должна вскоре уйти. Но она не уходит. И это понятно.

То и дело она отыскивает Эгона ради какого-нибудь пустячного повода: сыграть с ним партию в шахматы или в туо, помузицировать, поболтать о чем угодно — о тренировках, об аспирантах и даже о себе, иногда. Впрочем, она не навязывается, не надоедает. Она просто стремится рассказать ему о себе, о том, чего она уже достигла, как продвигается в учебе. Короче, что она достойна его. Он прекрасно понимает это, но ничего не может изменить. Он слушает, как она то и дело сбивается на «вы», пытается обходиться без местоимений, но когда ей не удается избежать злополучного «ты», она произносит его очень быстро, хлопая ресницами, чтобы не отводить глаза. Все, что он может сделать, это оставаться спокойным и сдержанным; такую манеру девушка переносит легче всего. Но он доволен ее успехами, он рад за нее. Она упорно учится. Как и раньше, она говорит мало, но уже не колеблется, когда нужно высказать свое мнение. Она улыбается, смеется и даже сердится. Разумеется, она еще не полностью сбросила свою защитную броню, но всячески старается избавиться от нее.

После ее решения ничего не забывать о себе, принимать себя целиком, был период покоя, но он подходит к концу вместе с последними тренировками. Но что делать? Вызвать кризис, дать волю состоянию смятения, резко поторопить едва начавшуюся эволюцию?

Нет, он не хотел торопить Меланэ. Но нашелся человек, который сделал это вместо него: в один из последних дней зимы в Центре появилась Талита.

Она одержима. Ее преследуют призраки, которых Эгон не в состоянии представить, о которых он никогда ничего не узнает. Ей лет тридцать, она истощена и молчалива. О ней удалось узнать только то, что она прибыла в эту вселенную, в этот мир около месяца назад и на протяжении всего этого времени добиралась до Центра.

В Центре всегда особенно тщательно соблюдали сдержанность во всем, что касалось личной жизни, и только наиболее старые наставники шали историю Эгона. Полностью она была известна только Тенадену. Тем не менее после нескольких дней пребывания этой Талиты в Центре Эгон ощутил вокруг себя нечто вроде осторожного молчания, уловил сдержанность, наполненную вниманием, стремление всех окружающих оберегать его…

Всех, но не Меланэ. Меланэ уклонялась от встречи с ним.

У Путешественницы были обморожены лицо и руки, что помогло Тенадену, видевшему, насколько истощена ее нервная система, убедить девушку не трогаться немедленно в путь, как она хотела. В итоге она согласилась остаться в Центре на некоторое время. И все это время она с ужасом смотрела на Эгона, когда он заходил в палату. Не прошло и недели, как Талита дрожащим голосом, похожим на сдерживаемый крик, попросила, чтобы ее лечением занялся другой.

Меланэ, очевидно, не знала, что в Центре находится очередная Талита, а если и знала, то делала вид, что ее это не интересует. Впрочем, она старательно избегала встречи с Эгоном.

Боль от шока не проходит — он не может забыть полный ужаса взгляд, которым встретила его Путешественница… Это не его Талита, точно так же, как он не тот Эгон, которому предназначен этот взгляд… но Эгон никак не может прийти в себя. Словно все рушится вокруг, а у него нет даже сил удивиться или обеспокоиться. У него нет убежища, он остался беззащитным, голым, покинутым, обезоруженным.

Через десять дней, показавшихся ему вечностью, Путешественница покидает Центр. И тут Меланэ заходит к Эгону в лазарет. Она останавливается на пороге, бормочет: «Мне очень жаль» — и исчезает. Эгон долго не может сдвинуться с места. Потом идет в сад.

Он не уверен, испытывает ли гнев или благодарность — наверное, и то, и другое одновременно. Стоящая перед ним в саду девушка несколько мгновений выдерживает его взгляд, потом резко опускается на землю у подножья соседнего дерева.

— Это была не ваша Путешественница, — говорит она, с трудом выдерживая нейтральный тон. Эгон с огорчением отмечает, что Меланэ снова обращается к нему на «вы». Он пытается собраться, подготовиться к назревающей стычке, но ему удается только подумать: «Боже, не сейчас!».

— Почему вы не сказали мне, что ее, эту вашу Путешественницу, звали Талитой?

Он не отвечает, чувствуя, как его внезапно охватывает раздражение. Ведь ответ так очевиден! За прозрачной пленкой купола медленно меняется цвет неба: день подходит к концу. Заканчивается день, заканчивается время. Двадцать три года. Она не вернется. Она никогда не вернется. Но откуда в нем эта уверенность? Появившаяся именно сейчас, а не после посещения Центра предыдущей Талитой? Или той, которая была еще раньше? Он совсем не страдает; его словно подвергли анестезии. Но он не может объяснить свое состояние. Ведь это была одна из многих Талит, всего лишь еще одна Талита. Ему пора бы привыкнуть. Впрочем, он давно привык. Талита, обожженная морозом, Талита, которая ненавидела его, которая его боялась… В конце концов, он уже думал об этом, он понимал, что подобное возможно. Стоит ли превращать это в трагедию? Ну хорошо, еще одна Талита. А его Талита… Действительно ли он ждал ее все эти годы? Можно ли продолжать любить на протяжении двадцати трех лет женщину, которая, может быть… нет, которая наверняка уже не вернется?

— Так вы занимались мною только потому, — слышит он упрямый голос, — что я тоже Талита?

Это уж слишком! «Талита! Ты совсем не Талита! Или только чуть-чуть Талита… Ты не задумывалась, почему тебя зовут здесь Меланэ?» Он старается дышать медленно и глубоко.

— Меланэ, я мог заниматься с тобой только потому, что ты не Талита. Ты — Меланэ, ты уникальна, как любой человек. Ты же видела эту Путешественницу, которая только что ушла. Разве это ты?

С удивлением он слышит через несколько мгновений, как она шепчет:

— Но это могла быть я.

— И все же это не ты, не так ли?

После некоторого колебания:

— Теперь уже не я.

— И все остальные Талиты, которых ты можешь встретить, если пройдешь по Мосту, они тоже не будут тобой, ты же знаешь это?

— Да.

Разумеется, ей нужно привыкнуть, что в других вселенных живут ее двойники. Как и тебе, Эгон, потрясенному ужасом во взгляде, предназначенном другому Эгону…

— Какая она, ваша Талита?

Обнаженная прямота вопроса поражает его и глубоко трогает.

— Хотелось бы сказать, что она совсем другая. Более полная, более… Ей ведь было тридцать пять лет, когда я встретил ее, а мне только восемнадцать…

Меланэ понимающе кивает головой — что она способна понять? Однако его уже затянуло в шестерни механизма воспоминаний, он перестает оценивать каждое свое слово и продолжает говорить. Их первая встреча в солнечной гавани, веселые краски парусов и яхт, необычное удовольствие от звука ее голоса, от ее улыбки. Потом прогулки, споры, молчание. Волшебное ощущение того, что тебя понимают, что бы ты ни болтал, что бы ты ни делал. Что тебя чувствуют, принимают, любят. Искренность, даже тогда, когда он признавался в самых болезненных, своих чувствах, в своих самых сумасшедших мечтах. И даже в спорах он всегда знал, что она на его стороне…

Однако, по мере того, как он говорит, он начинает слышать себя. И спрашивает, что же слышит Меланэ? Он всматривается в ее невозмутимое лицо. Как она воспринимает его рассказ? С улыбкой сочувствия, с недоверием… Или как «патетическую историю, способную вызвать у вас слезы от смеха»? Он прекрасно помнит, как она рассказывала о себе, с какой яростью. Он знает, что у нее есть чувство справедливости, но оно покажет себя позднее, а сейчас она не может не быть жесткой.

Он останавливается, обескураженный ее молчанием.

— И вы ждете ее вот уже двадцать три года. Он пожимает плечами:

— Да. Но за это время мне пришлось заниматься и многим другим.

— Но вы все еще любите ее.

В ее голосе отсутствуют вопросительные интонации, совсем как в первые дни. Она возвращается к старому? Или это что-то другое? Эгон вздыхает: он утратил свои способности преподавателя. Сейчас они равны. Но этот ее вопрос… Разве не об этом же он только что спрашивал себя? И он знает ответ — кстати, уже давно.

— Не так, как это было двадцать лет назад. Это любовь… любовь как бы потенциальная, в скобках. Уверенность, что если она вернется, то мы можем быть вместе; не так, как раньше, но вместе. Это реальность моего существования, важная часть моей жизни. Но это… не главное.

— А что тогда главное?

Как она ухватилась за это слово! Да, сейчас она смотрит на него с выражением какой-то неосознанной ярости. Она испытывает его. Все вернулось на круги своя.

— Главное, — отвечает он, глядя на свои руки, повернутые ладонями к собеседнице, — это жить. То, что я и делаю здесь. Это занятия со стажерами, изучение архивов, музыка, работа в саду. Жизнь. Это и дала мне Талита — возможность разумного существования в мире с самим собой. Знание того, что я нахожусь там, где должен находиться, что я стал тем, кем должен был стать. Она помогла мне сделать это.

— Уйдя отсюда.

Он улыбается, радуясь проницательности, которую не ожидал встретить у Меланэ.

— Разумеется. Полагаю, что я всегда стремился к недостижимому. И потом, у меня возникли бы проблемы с ее реальностью, если бы она осталась. Она была совсем не сахар, моя Талита, даже если учесть, что сегодня я вспоминаю самое хорошее в ней. Двадцать лет разницы между нами. Целая жизнь. Путешествия… Нет, я не готов был стать ее спутником, даже если она и была готова к этому. Может быть, теперь…

Похоже, Меланэ немного расслабилась. Вместо маски напряженной невозмутимости на ее лице появилось выражение строгости и мягкости одновременно.

— Она любила вас?

У Эгона ушло немало времени на то, чтобы смириться ответом.

— Скорее, любила того, в кого я должен был когда-нибудь превратиться.

— Именно поэтому она сказала, что вернется?

Это действительно вопрос, вопрос из любопытства, а не очередное испытание. Эгон может позволить себе признаться, что не ведает ответа.

— Я не знаю, действительно не знаю, почему она сказала это.

«А также не знаю, почему она сказала это в тот момент, когда уже находилась в сфере и была недосягаема…».

— Но вы все еще верите, что она вернется.

Он улыбается.

— Если бы ты задала этот вопрос десять минут назад, я бы ответил «нет». А теперь отвечу: не знаю. Механика Путешествия позволяет это. Темпоральные парадоксы Путешествия иногда дают шанс вернуться, ничуть не состарившись. Или чтобы разница в возрасте исчезла. Но, возможно, она никогда не вернется. Но… я выбрал ожидание. Я решил находиться здесь, независимо от того, вернется она или нет. Я останусь здесь. — Он снова улыбается, почувствовав, как к нему возвращается уверенность. — Я здесь.

На лице Меланэ начинает проявляться ответная улыбка, но она тут же отводит глаза в сторону. Потом спрашивает нарочито нейтральным тоном:

— У вас никогда не было других женщин?

Эгон готов засмеяться, но понимает, что сейчас смеяться нельзя. Она теперь хочет говорить о себе, а не о нем. У него мелькает мысль о возможных последствиях его ответа — но что еще он может сказать, кроме правды?

— Конечно, были, Меланэ. — И продолжает легким тоном: — Это тебя шокирует?

— Знать, что вы нормальный человек? — парирует девушка, глядя ему прямо в глаза. — Нет, я чувствую облегчение.

Ответ столь неожиданный, что он не может сдержать смех. Но Меланэ даже не улыбается и произносит спокойно:

— Значит, и у меня есть шанс.

Смех Эгона мгновенно обрывается.

— Меня нельзя считать героиней бульварного романа, — продолжает она после короткого молчания. — А вас не назовешь тупицей.

— Да, пожалуй, не совсем, — бормочет Эгон. Он уже думал, что она рано или поздно признается, в своем обычном агрессивном тоне, но не предполагал, что так рано.

— Ты заметила, — негромко говорит он, — что стала вновь обращаться ко мне на «вы»?

Она мгновенно бледнеет. И бросает, стиснув зубы, не глядя на него:

— Отеческий образ. Так лучше. Эротичнее.

Он встревоженно наклоняется к ней; такого тона он давно не слышал.

— Не нужно так, Меланэ, не нужно. Не отвергай того, что ты чувствуешь.

— А вы, вы не отвергаете этого? — огрызается она все тем же жестким тоном.

— О, нет, Меланэ. Талита тоже была своего рода «материнским образом» для меня. Об этом мне говорили другие, об этом думал я сам. И это было правдой. Но было и многое другое, я знал это, и она тоже знала.

— Но я не… — на этот раз ее голос срывается, и она начинает сначала более низким голосом. — Я не Талита.

Эгон молча смотрит на нее. Неожиданно его разбирает смех, потому что ему в голову пришла фраза, и эта фраза объясняет ему, насколько он был слеп, несмотря на весь свой опыт. Он протягивает руку и поворачивает к себе это изменчивое лицо — единое в трех ипостасях и такое разное в профиль, в пол-оборота, анфас: три облика одной личности. И произносит с улыбкой;

— Нет, конечно, ты не Талита. И именно поэтому у тебя есть шанс.

* * *

Две недели. Это продолжается две недели. И на протяжении этих двух недель Меланэ становится все спокойнее и спокойнее, словно ее охватила уверенность, природу которой Эгон не может понять. Каждый раз, когда он пытается расспросить ее, она с едва заметной улыбкой прикладывает палец к губам; все его уловки наставника не срабатывают, он должен признать это. Он продолжает наблюдать. И слушать.

По мере того, как проходят дни и Меланэ кажется все более уверенной (но в чем?), Эгон чувствует, как исчезает его уверенность под влиянием какого-то противоположного процесса. Чего она хочет? Что она переживает? А он, как он собирался вести себя? Как он ведет себя в действительности? Краткое прозрение в саду — это не Талита, он может, он имеет право (он обязан?) позволить проявиться своей нежности к ней — это освободившее его прозрение больше не повторяется. Правильно ли он поступил? Или это было ошибкой?

Он отдает себе отчет в том, что на самом деле старается избежать единственного достойного внимания вопроса: верит ли она, что любит его, или она сознает, что дело совсем в ином? Он был готов поспорить, что она не любит его и что скорее поймет это, разделяя с ним ложе. Но если все не так? Если вместо того, чтобы избавить ее от душевных страданий, он, напротив, еще глубже погружает ее в отчаяние? Кажется, она не требует от него ничего сверх того, что он дает ей, но и это может быть маской. Что же скрывается за ней?

В конце второй недели он не выдерживает. После любовных объятий он задает ей вопрос, включающий в себя все прочие вопросы:

— А твое Путешествие, Меланэ?

— Хорошо, что ты спросил, — отвечает она спокойно. — Я отправляюсь завтра.

Эгон молчит. Девушка кладет руку на его обнаженную грудь. Это не ласка, а всего лишь стремление к физическому контакту.

— Ты хочешь, чтобы я осталась? — весело спрашивает она. Но он хорошо видит, что голубые глаза смотрят на него необычайно пристально. Он медленно качает головой:

— Нет, конечно, если ты решила уйти.

— Я сейчас говорю с Эгоном, а не с наставником. — Ее голос отчетлив, как никогда, и в вопросе нет ни малейшей двусмысленности. — Ты хотел бы, чтобы я осталась?

Ни малейшей лазейки. Он должен ответить.

— Я всегда полагал, что ты уйдешь, — медленно произносит он. Она не убирает руку, лежащую на его груди.

— Я тоже так считала. Но я хотела бы… проверить.

Он озадаченно всматривается в ее лицо, стараясь не поддаваться чувству облегчения. Не слишком ли она спокойна? Она глубоко дышит, и Эгон чувствует, что она заставляет себя не прерывать физический контакт между ними.

— Я люблю тебя, Эгон. Или думаю, что люблю; все равно результат будет тем же. Я мыслю, следовательно, я существую. — На ее лице мелькает безрадостная улыбка. — Я не могу, не хочу оставаться здесь, чтобы разобраться, люблю ли я тебя в действительности или не люблю, как ты считаешь. Ожидание было бы слишком тяжело. Я никогда не умела ждать. И из меня, видишь ли, не получится хорошей наставницы.

Эгон чувствует, как ее рука вздрагивает на его сердце. Он кусает губы, чтобы заставить себя молчать, и девушка продолжает:

— Кроме того, я все время думаю о ней. Значит, я должна уйти. Вот и все.

И она убирает руку. Она больше не может выносить контакт между ними. Она обхватывает руками свои колени, стараясь сдержать нервную дрожь. Но она все так же прямо смотрит в глаза Эгону, бросая ему вызов, умоляя его, стараясь заставить его правильно сыграть свою роль.

Он начинает говорить не сразу, просто потому, что не может. Жесткий, ох, и жесткий же характер у этой девицы! Разорвать все узы разом, грубо, чтобы избавиться от него (избавить его от себя?) единственным способом: уйти. Завтра. Она же ничего не говорила ему раньше! На протяжении двух недель она не обмолвилась ни единым словом. И он не смог ничего понять!

Он прислоняется к спинке кровати, натягивает на себя простыню: ему холодно.

— Будут другие Эгоны, — произносит он наконец.

— Я знаю. Может быть, я столкнусь с хорошим Эгоном в подходящий момент.

— Ты будешь искать его?

Взгляд голубых глаз внезапно уходит в сторону.

— Поживем — увидим.

После продолжительного молчания Эгон негромко говорит:

— Я предпочел бы, чтобы… чтобы ты ушла по-другому, Меланэ.

— Но у Путешественниц есть свои мотивы для ухода.

Он хотел бы прикоснуться к ней, но не может. Он хотел бы говорить, заполнить словами внезапно разверзшуюся между ними пропасть… На глазах появляются слезы, и ему приходится совершить усилие, чтобы сдержать их поток. Девушка встает. Сквозь слезы он плохо видит выражение ее лица. На несколько мгновений она останавливается возле него, затем легко касается мокрой щеки и тихо говорит страшные слова:

— Мне очень жаль.

После этого она исчезает.

* * *

Когда на следующий день она вступила на Мост, Эгон работал со своей группой стажеров. Он больше не видел ее. Он ждал всю ночь; она должна была прийти, она не могла исчезнуть просто так! Но она ушла. Утро прошло, и Эгон не помнил, что он говорил стажерам. Потом он обедал. После нескольких глотков он ушел из столовой, чтобы направиться куда-нибудь, куда угодно, где никого нет.

Он осознал, что находится перед дверью в комнату Меланэ. Записка! Может быть, она оставила записку? Он презирает себя за эту надежду, но все же толкает дверь. Разумеется, комната не выглядит опустевшей; все осталось на своих местах. Путешественники ничего не берут с собой. Аккуратно заправленная постель, на стене над ней гитара. Письменный стол… Эгон вздрагивает: стекло в дверце небольшого книжного шкафа разбито. Осколки, упавшие на пол, убраны, но небольшие кусочки стекла все же поблескивают среди пятен крови, запачкавшей ковер.

— Она порезалась сегодня ночью, — раздается позади Эгона голос Тенадена. — Она поскользнулась и пыталась удержаться на ногах, опираясь на дверцу шкафа. Стекло не выдержало, и…

Странный тон Тенадена, странный взгляд… Он хочет сказать ему что-то совсем другое…

— Бедняжка очень глубоко порезалась. Она просила, чтобы вас не будили. Вирри зашивал порезы часа два, не меньше. Несмотря на раны, она настаивала, чтобы ее уход не откладывали… Бывает, что травмы исчезают во время Путешествия, для этого нужно, чтобы сознание было подготовлено. Мы не стали удерживать ее.

— Она порезалась, — тупо повторяет Эгон. Ужасное ощущение, что ты должен проснуться, но тебе это никак не удается.

— Да, она сильно порезала руку. Правую. Три средних пальца. Был поврежден нерв, так что она, очевидно, не сможет сгибать фаланги.

Слова долетают до Эгона откуда-то издалека. Он не знает, откуда, потому что ничего не видит вокруг. Кто-то берет его за локоть и подталкивает; он идет. Споткнувшись, он ощущает коленом что-то мягкое; чья-то рука нажимает ему на плечо; он садится. Это кровать.

Правая рука… Пальцы… Не может сгибать их…

Он видит правую руку Талиты, средний и указательный пальцы, так нелепо лежащие на струнах гитары. Он слышит смех Талиты, когда она показывает ему, что может сгибать последнюю фалангу одного пальца независимо от других. Средний и указательный пальцы правой руки выпрямлены, тогда как последняя фаланга безымянного согнута. И улыбка, застывающая на лице, и долгая, долгая пауза, во время которой улыбка становится совсем другой. «Как раз перед тем, как отправиться в мое первое Путешествие». И нежное прикосновение к его щеке.

Талита.

Меланэ.

* * *

Позднее, сидя в саду с Тенаденом, он смог наконец сформулировать первую осмысленную фразу. Он спросил:

— Это ты сказал ей?

— Именно это я хотел спросить у тебя, — ответил старик.

Эгон несколько секунд соображает, потом отрицательно мотает головой. Нет, он никогда не говорил Меланэ о покалеченной руке его Талиты. Он вообще очень мало рассказывал Меланэ о Талите. Но… Первая из Талит, прошедших через Центр, потеряла правую руку во время одного из Путешествий: четыре других не имели каких-либо повреждений правой руки. Но у самой последней были, кажется, обморожены пальцы на правой руке?

— Она не стала бы делать это нарочно, — бормочет он. Это, скорее, молитва, чем утверждение. Добровольно покалечить себя в момент ухода, зачем? Чтобы походить на его Талиту? Нет. Ведь она даже не знала об этом!

— Так ты не говорил ей?

«Что она и есть моя Талита. Что она будет моей Талитой. Что она была…».

— Нет.

Тенаден замолкает. Эгон догадывается, почему он ничего не рассказал Меланэ: он не был уверен, что она должна стать его Талитой. Но почему тогда, много лет назад, Талита так настоятельно подчеркивала: «Это случилось перед моим первым Путешествием»? И такое странное молчание после этих слов, такая странная улыбка…

Меланэ знала, каким он был тогда. И она оставила ему этот знак много лет назад. Чтобы он помнил. Чтобы он когда-нибудь понял.

Что она простила его. Что она нашла покой.

«Я вернусь». Это она сказала ему в последний момент, когда уже находилась в сфере. Может быть, это не было сделано преднамеренно? Может быть, она хотела дать ему причину, чтобы он не ушел, чтобы стал тем Эгоном, которого она любила, когда была Меланэ (когда станет…). Эгона, который помог ей стать взрослой, даже несмотря на это раздирающее душу непонимание в последние проведенные вместе минуты.

«Я вернусь». И ложь, и правда одновременно: ведь она уже возвращалась. Но она знала, что он не поймет это, пока не встретит Меланэ.

— Вернулась до того, как ушла, — пробормотал он в шоке.

Тенаден сцепил руки за спиной и произнес с задумчивым видом:

— Ничто не запрещает этого, даже если исходить из того, что мы знаем о временных аспектах Путешествия. Если желание достаточно сильное, почему бы и нет?

Желание. Конечно, именно оно является движущей силой Путешествия, но можно ли считать это объяснение достаточным? Почему Меланэ не вернулась раньше, когда ему тоже было тридцать шесть лет? Или она могла бы застать его еще более молодым, ближе к ней по возрасту? Он пытается вспомнить их первую встречу. Знала ли она уже в этот момент? Похоже, что нет, но можно ли быть уверенным? Возможно, она постепенно поняла, каким Эгоном он был, и не хотела вновь застать его таким. Впрочем, она сказала тогда: «Я еще не умею контролировать Путешествие» — и с какой улыбкой! Он помнит ее и теперь может понять эту улыбку…

Но, в конце концов, она вернулась именно в этот момент. В момент, когда могла лучше понять его, могла помочь юному Эгону найти свой путь в жизни вдали от городка, в котором его дед и его отец провели всю свою жизнь в полусне. В момент, когда она смогла с наибольшим успехом быть для него тем, чем он стал для нее. Сказать ему сквозь время, что он не потерпел неудачу с Меланэ. Что его нежность к этой девушке, даже если она и казалась ему недостаточной, все равно не была напрасной. Что после встречи с ним как она, так и он продолжали расти. Что они наконец поняли друг друга и воссоединились, оставаясь каждый в своем времени.

Эгон медленно идет по дорожкам сада рядом с Тенаденом. Ему придется так много пересмотреть, так много узнать заново… Но пока он довольствуется этим сокровищем: Талита вернулась. Неторопливая машина времени совершила свой парадоксальный оборот. Ему больше нечего ждать, у него все позади. И у него все впереди.

Перевел с французского Игорь Найденков.

* * *

Игорь Найденков.

Аромат необычайной странности.

В этом номере мы впервые познакомили российских читателей с творчеством популярной канадской писательницы, лидера «Квебекской волны» Э. Вонарбур. Творчество англоязычных канадских авторов «Если» представлял неоднократно. А вот франкоязычная (квебекская) НФ Канады — явление совершенно незнакомое российским любителям фантастики. Минский переводчик и критик попытается восполнить этот пробел.

Становление, развитие и интенсивный рост популярности научной фантастики в Канаде, как и во многих других странах, был обусловлен процессом превращения достаточно патриархального, преимущественно земледельческого общества в общество индустриальное (а затем и постиндустриальное). Этот процесс в Канаде начался после первой мировой войны и стал особенно заметен, начиная с середины XX века.

Но ведь что-то было в канадской фантастике и до этого? Да, конечно, хотя ее корни не столь древние, как у европейской НФ.

Первое литературное произведение, которое с некоторой натяжкой можно отнести к НФ, появилось в 1839 году, когда Наполеон Обэн опубликовал несколькими журнальными выпусками фантастическую историю «Мое путешествие на Луну», явно инспирированную произведениями Вольтера и Сирано де Бержерака. Автор повествует о своем удивительном космическом вояже к нашему ночному светилу и описывает встречу с зеленокожими обитателями Луны. История осталась незавершенной, и читатель так и не узнал, какая философская подоплека должна была, по традиции тех лет, ожидать его в финале.

В общем, необходимо признать, что собственной НФ-ческие литературы в Канаде в XIX веке не наблюдалось, не было и интересующейся этой литературой публики. На вкусы канадских читателей не повлияли даже много численные издания романов Жюля Верна. Основная оказались масса населения франкоязычного Квебека жила в те годы в сельской местности, и прагматичных канадцев не интересовали малопонятные выдумки заморского сочинителя.

Первый на все сто процентов научно-фантастический роман канадского писателя появился только в 1895 году. Его автор, фанатично религиозный католик Жюль-Поль Тардивель, написал классический роман-утопию, блестяще проиллюстрировавший характерные для политической жизни тогдашнего Квебека ультранационалистические идеи. Заметим, что националистические и религиозные тенденции в канадской НФ оказались весьма живучи; за последующие десятилетия в стране было опубликовано немало произведений этого же толка; одним из последних, как с облегчением сообщает в своей статье известный канадский фантаст Жан-Луи Трюдель, стал вышедший в 1953 году роман Армана Гренье «Возделывающий хаммаду».

Сказав несколько слов об истоках франкоязычной (не только квебекской) канадской НФ, подчеркнем, что она, несмотря на неизбежное мощное влияние соседней американской фантастики, всегда сохраняла тесную идейную, тематическую и художественную близость со своей прародительницей — научной фантастикой Франции.

Следует иметь в виду, что в Канаде (как, впрочем, и во Франции) четко разграничиваются понятия «фантастика» (fantastique) и «научная фантастика» (science fiction). Первое понятие охватывает литературу, описывающую странное, необъяснимое, загадочное, мистическое и т. п. Второе понятие по своему содержанию практически не отличается от того, что в России называют научной фантастикой.

В первой половине XX века франкоязычная НФ Канады развивалась весьма медленно и не пользовалась особым успехом у читающей публики. Для этого достаточно продолжительного и неоднородного периода характерны авторы, убежденные в необходимости приспособить НФ к запросам и вкусам массового читателя и публиковавшиеся главным образом в дешевых журнальчиках. Их произведения остались малоизвестными; читатель практически не отреагировал на эти усилия.

Нужно было, судя по всему, дождаться начала освоения околоземного пространства и пресловутой «тихой революции», поколебавшей власть церкви в Квебеке, чтобы в Канаде появилась НФ нового типа, энергичная и амбициозная, все более и более оперативно реагирующая на тенденции развития современного общества и его потребности. В начале 60-х начинает бурно развиваться НФ для юношества, но почти одновременно появляются и более серьезные произведения авторов, прекрасно сознающих, какой должна быть НФ второй половины XX века.

В 1963 году вышел роман Сюзанны Маршаль «Сюрреаль-3000», в котором описывается жизнь небольшой группы монреальцев, уцелевших после ядерной войны (своего рода канадский вариант «Мальвиля» Робера Мерля). В 1965–1968 годах появляется несколько книг Мориса Ганьона о могущественной тайной организации, стремящейся сохранить мир на Земле и использующей для этого различные футуристические технологии. Отметим также роман «Город в яйце» Мишеля Трамбле (1969), трилогию «Компаньоны Солнца» Моники Корриво (1976) и многочисленные книги таких авторов, как Эстер Рошон («В честь пауков», 1974; «Мечтатель в цитадели», 1977; «Раковина», 1986; и др.), Ален Бержерон («Тела-машины и сны ангелов», «Лето Джессики», 1978; и др.), Элизабет Вонарбур («Молчание города», 1981; «Янус», 1984; и др.), а также Андре Карпантье, Жан-Пьер Априль, Дени Коте.

В 1974 году произошло событие, во многом определившее на последующие годы НФ Квебека как структурированную литературную среду. Имеется в виду рождение фэнзина «Реквием», основанного учащимися колледжа города Лонгей. Конечно, НФ уже существовала в виде самостоятельного литературного направления, но сущностное изменение ее содержания вскоре после создания журнала показало, насколько важно для национальной НФ наличие периодического издания, вокруг которого может сформироваться группа талантливых и деятельных единомышленников. У фэнзина «Реквием» с первых же номеров определилось одно кардинальное отличие от его англоязычных собратьев: он был не только ареной ристалищ и стендом сплетен для фэнов, но, прежде всего, местом, где публиковалась качественная, хотя и рассчитанная на массового читателя фантастика. Добавим, что сегодня это старейший из действующих франкоязычных журналов НФ (с 1979 года он сменил название на «Солярис»). На его страницах появились первые публикации таких, ставших в последующем известными, авторов, как Рене Болье, Мишель Белиль, Жан Дион. Назовем и более молодых воспитанников журнала, составивших третью волну НФ Квебека: Жан Барбе, Анник Перро-Бишоп, Жоэль Шампетье, Мишель Ламонтань, Мари-Клер Лемер, Франсин Пеллетье, Клод-Мишель Прево и другие. И самое молодое поколение — Арольд Коте, Ив Мейнар, Жан-Луи Трюдель, Жан-Франсуа Сомон… С 1979 года выходит еще один квебекский журнал НФ — «imagine…» (именно так, со строчной буквы и с тремя точками на конце); это название можно перевести как «вообрази…». Невольно вспоминается знаменитая песня Джона Леннона.

В этом же году состоялся первый конгресс квебекских фантастов «Бореаль», а уже год спустя на конгрессе была утверждена первая квебекская премия под тем же именем и присуждаемая за лучшее НФ-произведение. Первым ее лауреатом стал Ален Бержерон за уже упоминавшийся роман «Лето Джессики». Вскоре появились и другие премии — «Каспер» (с 1980 г., в 1991 г. переименована в «Аврору»), «Солярис» (с 1981 г.), «Большой приз квебекской фэнтези и научной фантастики» (с 1984 г.) и «Седьмой континент» (с 1985 г.). Появление специализированных журналов и престижных премий стимулировало рост молодых авторов. Но и писатели, уже заслужившие признание, продолжают активную работу. Канадские мастера жанра организованы в «Канадскую ассоциацию писателей-фантастов», к которой формально примыкает и ассоциация квебекских писателей.

Назовем (с краткой характеристикой) лишь несколько наиболее известных имен.

Прежде всего, это Элизабет Вонарбур, обратившая на себя внимание в начале 80-х годов. Ее роман «Молчание города» был опубликован во Франции, затем вышел на немецком и английском языках. В 1996–1997 годах была издана ставшая знаменитой задолго до выхода в свет пятитомная сага «Тиранаэль», над которой Вонарбур работала на протяжении едва ли не 30 лет. Критик Стэнли Пин поставил «Тиранаэль» в один ряд с «Марсианскими хрониками» Брэдбери, «Основанием» Азимова, «Дюной» Херберта и «Земноморьем» Ле Гуин. Но самый большой успех выпал на долю другого романа Вонарбур — «Хроники Страны Матерей» (1992), изданного также и во Франции (1996). Заслуги Вонарбур как писательницы, редактора журнала «Солярис», организатора школ повышения мастерства и просто как силы, цементирующей и направляющей квебекский фэндом, были отмечены не одним десятком премий, в том числе и международных.

Звездой первой величины в 80 — 90-е годы стала Эстер Рошон. За роман «Раковина», сюжет которого построен вокруг любви, связывающей людей и странное полиморфное чудище, она получила «Большой приз квебекской фэнтези и НФ». Один из ее последних романов («Черный архипелаг», 1999) можно рассматривать как элемент обширного цикла, посвященного вымышленной стране Вреналик. В нем Рошон отдает дань своему увлечению буддистской эзотерикой. Даниэль Сернин работает в смешанном стиле «фантастика + научная фантастика» (о том, что эти понятия в канадской литературе резко различаются, писалось выше), его многочисленные новеллы объединены в несколько сборников («Звездный бульвар», 1991; и др.), заслуженное признание получили и его романы разновидностей — «Меандры времени» (1983) и «Хронорег» (1992). канадской Ив Мейнар, доктор информатики, талантливый новеллист (в 1995 году вышел его прекрасный сборник фантастика рассказов «Роза пустыни»), с успехом пишет как на относительно французском, так и на английском языках. Свой первый роман «Книга рыцарей» (1998) он сначала опубликовал в США, и его перевод на французский язык на другие вышел в Канаде в 1999 году. Широкую известность получили его романы для юношества — «Муравьиный маг» (1995), «Корабль бурь», «Принц льдов» (1996) и «Стальное яйцо» (1997). С 1994 года Мейнар работает литературным редактором журнала «Солярис». Еще один новеллист, Юго Морэн, опубликовал за несколько лет около 60 новелл, часть из которых объединена в сборники «Торговец снами» (1994) и «Параллели» (1996). Недавно он организовал небольшое издательство «Ашем Фиксьон», специализирующееся на НФ, и фэнзин «Тайное окно Стивена Кинга».

Жан-Луи Трюдель после публикации нескольких десятков новелл в различных канадских журналах взялся за внушительный цикл романов для юношества, в которых действие происходит преимущественно в вымышленной стране Серендиб («Сокровище Серендиба», 1994; «Спасенные на Серендибе», 1995; «Пленники Серендиба», 1995; и др.). И все-таки научная фантабтика в Канаде до сих пор считается «периферией литературы». В то же время, из всех разновидностей канадской литературы фантастика относительно чаще переводится на другие языки. Находясь на перекрестке европейского и американского влияний, она все же оказалась в состоянии достичь естественного равновесия между обыденным и высоким стилями, между наукой и занятной историей, политикой и мечтой. И тонкий ценитель, возможно, обнаружит в ней аромат необычной странности, в чем-то подобной тому, что мы находим в фантастической литературе разных стран…

* * *

Александр Тюрин. Гигабайтная битва.

Тускло-серая плоскость была мерно заставлена мавзолеями процессоров, пирамидами блоков памяти, обелисками кэшей, стелами контроллеров и другими конструкциями правильной формы и скучного цвета. Ветвление охладителей как будто придавало разнообразие пейзажу, но и то лишь на первый взгляд.

Лишь изредка на полосах магистральных шин, соединяющих памятники столь мрачной архитектуры, мелькали искорки. Или в середине рабочего дня вставало зыбким ореолом марево над перегретым процессором. Или поутру таяла изморозь на охладителях. Или легкой поземкой, из-за перепада давления, проносилась пыль. Но не двигалось здесь никакое тело и ни один звук не нарушал мертвой тишины. Даже сегодня. Сегодня, когда на этой равнине кипел страшный бой, который потомки назовут Кубитковой битвой[17]. И которую потомки потомков объявят мифической, потому что через тысячу системных лет никаких следов этой брани не останется ни в одном протокольном файле…

Спозаранку, едва только были включены и разогрелись процессоры на поле сражения, несметные полчища варваров стали вливаться через сотни портов, которые они проделали в великой кибертайской стене.

Предводитель имперского войска князь Евгений просканировал проломы своими зоркими глазами. Его храброе сердце, бьющееся в главном регистре штабного процессора, даже перешло на повышенную тактовую частоту из-за тревожных предчувствий.

Несмотря на безобразный вид, варвары были хорошо вооружены: и чеканами-кододробилками, и острыми саблями-кодорезками. Но при том мобильны были чрезвычайно и легко передавались в виде параметров.

На цифровом ветру уже развевался бунчук предводителя варваров, чье имя наводило ужас на половину киберпространства. Великий завоеватель Чипхан. Чипхан был также известен как Мегамет, и это имя наводило еще больший ужас на другую половину киберпространства.

От ханской юрты ко всем варварским тысячам молниеносно протягивались указатели. Адреса всех подданных хранились в индексированных массивах, которые грозный Чипхан держал в левой руке как скипетр. В правой руке ужасного Мегамета вместо державы лежали ссылки на властные функции. Назови только имя одной из них, и могучий дух функции склонится перед владыкой, ожидая приказных параметров, чтобы двинуть вперед тьму отважных нукеров. И не требовалось ни награды, ни даже морального стимула агарянским ордам. На их хоругвях и так уж сияли баннеры «Смерть за Господина», которого почитали они за воплощение Нуля на грешной земле.

Князь Евгений оглянулся на свое войско. Слишком многие вызывали сомнение, особенно наемные компоненты. Не было на них надежных ссылок, к каждому приходилось писать отдельный интерфейс. Все они имели загребущие адаптеры, в которые надо было непрерывно загружать порнографические объекты и съестные ресурсы. Во время войны наемники тащили с собой в обозе раздутые базы данных, набитые цифровыми трофеями.

Не стоило полагаться и на ополченцев. Никудышные ратники получались из нищих крестьян, привыкших ковыряться на своей убогой делянке в несколько кластеров на замусоренном диске.

Генерация печальных мыслей была прервана сверхприоритетными донесениями адъютантов, свидетельствующими о сильной панике.

В неизвестном числе варвары уже просочились в имперский стан — скорее всего, по почтовому протоколу.

И не столько страшны были сами агаряне, сколько их юркие троянские лошадки, которые смешивались с конями, мулами и ослами имперского войска. Всадники и погонщики уже не в силах были совладать с доселе покорными животными: не помогала и программная узда. И скакали транспортные пакеты по случайно выбранному адресу, давя все на своем пути.

Но князь Евгений лично просканировал коней и вьючную скотину, отфильтровывая троянцев и прописывая хорошую клизму тем, кого еще можно было очистить от вражеских кодов.

Едва был восстановлен порядок в войсках, как последовало нападение основных сил варваров. Враги ударили лавой в центре и на правом фланге, где стояли наемные компоненты. Там агаряне наиболее глубоко вклинились в ряды имперского воинства, сея смерть и полное стирание. Особенно ожесточенная сеча произошла у входа в стек, и варвары стали уже одолевать. Однако надежды Чипхана на скорую победу не оправдались.

В цифровом болотце, где, казалось, могли укрыться разве что несколько шпионов, надзирающих за трафиком, скрывался целый засадный полк имперцев в полном вооружении. Он до последнего объекта состоял из опытных гвардейских модулей, немало изведавших за свою долгую солдатскую службу.

Старая гвардия вышла из глубокой компрессии и, пройдя через интерфейс ожесточения, врезалась во вражескую рать. Имперцы острыми клиньями входили в нестройные списки варварских объектов, вышибали их из регистров памяти и превращали всю систему указателей в мусор. Пики-деструкторы гвардейцев легко протыкали целочисленные панцири, коими прикрывались варварские воины. Двуручные мечи имперцев мигом отсекали варварские коды от данных.

Скоро нашел свой конец любимый нойон великого Чипхана — темник Адаптер-батыр. Угостил его по главной функции инок Парасвет своим крепким аргументом. Хрупнул шелом батыра, и стал он добычей деструктора, а следом и вся толпа варваров была стерта из памяти сборщиками мусора.

Полетели победные реляции в штаб имперцев, и князь Евгений сел было генерировать по радостному шаблону донесение его величеству.

Но внезапно от пленных варваров, которые дожидались своей декомпиляции, распространилось по имперскому войску невероятное количество червей, выгрызающих память.

Имперские воины, забывшие все свои данные, превращались в бессмысленные наборы кодов. Даже лихие гусары и то запамятовали, зачем пришли сюда сегодня, и, скинув доломаны, принялись загорать под палящими лучами системных мониторов. А тем временем множество варваров, пройдя незаметно через никому не ведомые маршрутизаторы, нанесли удар в самый тыл имперских войск. И вот их пики уже завиднелись неподалеку от императорского штандарта. Хуже того, варвары напали на обоз, который притащили на поле брани наемные модули. И наемники, бросив рать, кинулись спасать свое барахло.

Только неизменное присутствие духа князя Евгения Объектского спасло империю от страшного поражения. Ведь его мозг сохранял ссылки на все боеспособные компоненты как на поле боя, так и за его пределами, на тридевятом диске, в тридесятой базе данных.

Огромным усилием воли ему удалось создать низкоуровневое соединение, состоящее из миллионов машинных кодов, по которому из глубокого резерва перешли свежие кавалерийские полки — сплошь отборные молодцы, сгенерированные в лучших вычислительных средах, неиспорченные ранним киберсексом и играми типа порнотетриса.

Бравый авангард споро очистил поле битвы от беспамятных гусар и жадных наемников. Имперские катапульты забросили в гущу вражеского войска объектные адаптеры, создав интероперабельность по всему полю битвы. И по наведенным объектным мостам, поверх варварских прокси-серверов и огненных фильтров, устремилась молодая гвардия в самую сердцевину вражеских регистров…

Великий завоеватель Чипхан нахмурил брови, но было уже поздно. На его клики приходил лишь системный отзыв «ошибка памяти». В гневе разбил он ставшие бесполезными массивы с указателями и проклял обессилевшие властные функции…

Прощальным взором просканировал Чипхан Кубитково поле. Беспорядочной объектной кучей устремлялись агаряне с рати. Конница имперцев легко настигала их с помощью сетевого протокола и рубила до кодовой крошки.

И покатилась кибитка грозного Чипхана домой, в цифровую пустыню Хоби, в становище Каракодрум, а имперцы ликующими криками славили свою викторию и своего полководца князя Евгения…

Вечером к Евгению прибыл посланец от его величества, коварный и развращенный племянник императора по имени Коммодий. А с ним и группа гетерогенных гетер с легко доступными пользовательскими интерфейсами.

— Дядя выбрал тебя, а не меня своим преемником, — как бы невзначай молвил Коммодий князю Евгению во время пиршества, когда полностью декомпрессированные графические модули гетер уже сильно распалили простоватых армейских офицеров быстро меняющимися срамными фреймами.

— Я не в системе, у меня нет даже прямого доступа в дворцовый процессор, только по предварительной записи через кэш второго уровня. Я просто солдат, — отозвался Евгений, чувствуя неладное.

— Да, ты солдат, и даже больше, ты предводитель победоносного войска… Но что ты думаешь о том бардаке, который царит наверху? — спросил Коммодий, пресыщенным взором окинув список гетер.

— Он мне не по душе, — без политесов рубанул Евгений. — Процессоры заняты непонятно чем: сплошь загружены развлекательными модулями — это раз. Второе: все необходимое для нормального функционирования систем покупается по дешевке из удаленных репозиториев, и это еще больше разоряет отечественных производителей…

И Евгений прокрутил весь гигабайтовый список имперских глюков, особенно упирая на те, что уже глубоко въелись в системный реестр.

— Значит, ты против. Хакеры разбудили Мегагерцена, — скривив графический интерфейс, процедил Коммодий. — Ну, выпьем на прощание, герой, мне уж пора.

Евгений глотнул странно пузырящийся код из кубка, который ему преподнес ухмыляющийся Коммодий. Тут в сканерах князя потемнело. А спустя каких-то пять миллисекунд все подсистемы его зависли, и, не успев даже прочитать отходную инструкцию, он скончался.

Придворными системными лекарями, прибывшими вместе с Коммодием, деструкция князя была признана самой что ни на есть естественной.

На погребальном костре, где исчезали коды прославленного Евгения Объектского, плакали даже пленные варвары.

* * *

Не прошло и года по системному времени, как войска Чипхана, известного также как Мегамет, взяли столицу империи — вечный город Ром. Немного его жителей уцелело после страшной чистки памяти и использования не по прямому назначению.

И эти уцелевшие, бросив имущество свое, сдавленные архиваторами до почти плоского состояния, спасались бегством на утлых сидиромах. Но, увы, большинство сидиромов получило царапины во время транспортировки и тем обрекло на гибель и забвение беглецов из погибшей империи. И все же некоторым счастливцам удалось добраться до берегов Кириллики, где они и основали новое киберцарство. Правда, спустя тысячу системных лет киберакадемик Фоменко-Неверенко заявит, что на самом деле князь Евгений и был Чипханом, что империя и варвары — это одно и тоже. Но от этого история ведь уже не изменится, правда?

Любовь и Евгений Лукины. Смертельная.

Перебравшись на борт единственной здесь орбитальной станции, туристы первым делом врывались в обсерваторию и устраивали давку возле телескопа. По очереди вплавляли горящие глаза в линзы окуляров — и замирали в восхищении: внизу, подернутая легкой дымкой, плыла Смертельная. Девственные леса, прозрачные реки, незатоптанные пляжи… У туристов захватывало дух.

Потом их приглашали по одному к начальнику станции и предлагали подписать бумагу, что с момента высадки на поверхность планеты за их жизнь и здоровье администрация ответственности не несет.

Эта процедура всегда производила сильное впечатление. От начальника выплывали притихшие и в телескоп теперь заглядывали осторожно и с уважением.

— Позвольте! — ошеломленно сказала дама в модном комбинезоне, имитирующем скафандр высшей защиты. — Но если там действительно так опасно, то почему туда пускают туристов?

— Как же, не пустишь вас! — сварливо откликнулся долговязый пилот, сотрудник станции. — В прошлом году попробовали не пустить — так тут такое поднялось…

Он безнадежно махнул рукой.

— Пожалуй, — поколебавшись, сказала дама, — я откажусь от экскурсии.

Примеру ее последовали еще несколько человек.

Потом еще несколько.

Потом еще.

* * *

Когда посадочная шлюпка опустилась на серый бетон единственного на планете космодрома, в ней было всего десять туристов. Десять самых отчаянных. Припав к иллюминаторам, они с замиранием сердца озирали окрестность. В центре бетонного поля — два низких купола, по периметру — мощные силовые установки. А дальше — природа.

Пилот разгерметизировал салон и опустил аппарель.

— Вот вы и на месте! — с преувеличенной бодростью известил он. — А возле купола вас егерь встретит…

Туристы переглянулись.

— А проводить вы нас разве не хотите?

В глазах пилота явственно обозначилась тоска.

— Так ведь тут же рядом совсем…

— Ну нет, так не пойдет! — занервничав, сказал руководитель группы. — Раз уж взялись доставить — передайте из рук в руки.

Пилот с неохотой выбрался из кресла и сошел по аппарели на серый бетон. До самого купола он шел с напряженной спиной и расслабился, только оказавшись в помещении.

— И где же ваш егерь?

— Подождем… — неопределенно отозвался пилот, озираясь.

— А кроме егеря, никто больше на планете постоянно не живет?

— Да как вам… — замялся пилот. — Вообще-то тут еще группа биологов… работает…

Слово «работает» он произнес с сильным сомнением.

— Так работает или нет? Вы что, сами не знаете? Или… с ними что-нибудь случилось?..

— Здравствуйте, — послышался негромкий бесцветный голос — и все обернулись. Маленький невзрачный человек с серым осунувшимся лицом ощупывал туристов цепкими, глубоко посаженными глазами.

— Вы, вы и вы, — сказал он. — Отойдите вон туда в сторонку. Трое мужчин, недоуменно переглядываясь, подчинились.

— Во время экскурсии, — бросил егерь, — будете находиться на базе. Из купола — ни шагу!

— Мать честная! — потрясенно выдохнул пилот. — Как же я сам не сообразил!..

— Да что случилось-то? — вырвалось у черноволосой туристочки.

— Лысые они, — испуганно понизив голос, пояснил пилот.

Все оторопело уставились на отбракованных.

— Кто лысый? — возмутилась черноволосая. — Гоша бритый!

Егерь искоса взглянул на заступницу.

— А там никто спрашивать не будет, — проворчал он, — лысый ваш муж был или бритый…

— Но…

— Вы тоже останетесь на базе, — по-прежнему не повышая голоса, сообщил он.

— Как?!

Вопрос остался без ответа. Невзрачный человечек еще раз оглядел оставшихся.

— Значит, так, — сказал он. — Когда выйдем из-под защитного поля — идти за мной след в след, дистанция — метр. Разговаривать негромко, а лучше совсем не разговаривать…

— Знаете… — покряхтев, заговорил руководитель группы. — Я, наверное, тоже останусь…

— А вы старший?

— Да.

— Без вас я группу не поведу. Не имею права.

— Да знаете… Я что-то неважно себя чувствую…

— Ну, это как раз не страшно, — утешил егерь. — Оттуда, по-моему, больные чаще здоровых возвращаются… Теперь главное. Расчески, ножи, калькуляторы, компьютеры, пудреницы, видеокамеры — все на стол. Если ремень с пряжкой — тоже. Без пряжки — можете оставить при себе.

— По большому маршруту поведешь? — полюбопытствовал пилот, пока туристы разгружали карманы.

— Там сейчас не пройти, — помолчав, негромко отозвался егерь. — Вчера пробовал — вернулся…

— А биологи? — понизив голос, спросил пилот — и все впились глазами в егеря.

Егерь нахмурился и промолчал.

— Разоружились? — повернулся он к туристам. — Все выложили? Карманы проверять не надо? Тогда построились в цепочку — и за мной к выходу.

— Как? А скафандры?

— Какие скафандры?

Турист замялся.

— Ну, если жить надоело, можно и в скафандре… — не дождавшись ответа, пробормотал егерь. — Только без меня…

* * *

Из купола они вышли след в след. Пройдя несколько шагов, егерь резко остановился. Туристы замерли. Все, кроме одного. Этот уже успел на что-то засмотреться.

— Возвращайтесь в купол, — приказал ему егерь.

— Почему?

— Там объяснят.

Оставшись вшестером, миновали генератор силовой защиты. Дальше бетон старел на глазах — лежал, раскрошенный, проеденный травами и мхами.

— Разулись, — приказал егерь, вылезая из растоптанных сандалий.

— Обувь бросьте здесь. Обуетесь, когда вернемся.

Тут он заметил, что туристы с ужасом смотрят куда-то в сторону — и оглянулся. Там, в нескольких метрах от них, стояло рядком три пары обуви. Одна из пар — женская.

— Черт… — хмурясь, пробормотал он. — Убрать забыл… Ладно, пошли…

Бетон кончился, под босыми ногами была теперь теплая травянистая планета — ласковая, вкрадчивая. Смертельная.

— Может быть, вернуться? — жалобно подал голос замыкающий.

— Поздно, — без выражения отозвался егерь.

— Почему поздно? Несколько шагов…

Егерь остановился. Остальные — тоже. Обернулся к замыкающему:

— Куда несколько шагов? Туда?

Все оглянулись на серое бетонное поле. Потом снова посмотрели на егеря.

— Шутник… — проворчал он, возобновляя движение.

— Я все-таки вернусь, — сказал замыкающий.

— Хорошо! — бросил егерь, снова останавливаясь. — Только дайте нам сначала отойти шагов на двадцать. Махну рукой — можете возвращаться. — Он повернулся к остальным. — А вас я прошу внимательно посмотреть, что потом будет. Посмотреть и запомнить.

Отойдя на двадцать шагов, они оглянулись и увидели, что замыкающий, утирая пот с бледного лба, следует за ними.

Шумели травы. В кустах кто-то мурлыкал. Серое лицо егеря совсем обрезалось. Бесшумно ступая, он вел группу по еле намеченной в траве тропинке.

— Смотрите, зверек, — тихонько сказала туристка. Действительно, на опушку выбежал зверек, напоминающий кошку с беличьим хвостом. Егерь глянул на него искоса, но шага не замедлил. Видимо, опасности зверек не представлял.

— Какая прелесть! — сказала туристка. — А что делать, если он выбежит на тропинку?

— Ничего, — отозвался егерь. — Прежде всего в панику не впадать. Особенно, если начнет тереться об ноги. Стоять неподвижно. Полчаса будет тереться — полчаса стоять неподвижно… Стоп!

Впереди через тропинку переливалась отсвечивающая металлом струйка чего-то живого.

— Придется в обход… — тихо сообщил егерь. — Плохо…

— Муравьи? — шепотом спросил руководитель группы.

— Если бы… — отозвался егерь тоже шепотом.

Они прошли вдоль ручья, где над подозрительно прозрачной водой качались похожие на щупальца лианы, и, обогнув пригорок, замерли.

Впереди, метрах в двадцати от них, лежал человек. Это был рыжий парень в розовой мятой рубашке и белых потрепанных брюках. Босой. Лица его видно не было.

— Человек лежит… — проговорил кто-то, не веря своим глазам.

Все обернулись к егерю. Егерь молча смотрел на лежащего. Лицо его выражало не то скорбь, не то полное равнодушие.

— Лежит… — отозвался он наконец. И было в этом его «лежит» нечто такое, от чего на туристов повеяло ужасом.

— И давно он…

— Второй год, — сказал егерь. — Вообще-то меня просили никому его не показывать, но вы же сами видели, как все вышло… Тропинку пересекло, а другого пути тут нет…

— Он… дышит? — ахнула туристка, вглядываясь.

— Дышит, — помолчав, согласился егерь… — В том-то все и дело, что дышит… Сейчас через овраг пойдем… место скверное… Так что повнимательней там. Что-то предчувствие у меня сегодня нехорошее…

Туристы содрогнулись.

В овраге было красиво. Видимо, это и имел в виду егерь, назвав овраг скверным местом. Запах больших фиолетово-розовых цветов кружил голову. Хотелось упасть в траву, раскинуть руки, закрыть глаза… И нехорошее предчувствие не обмануло. Замыкающий остановился, потом сделал несколько неверных шагов в сторону и, зажмурясь, потянулся носом к цветку.

Его счастье, что егерь оглянулся. Этот удивительный человек чувствовал опасность спиной.

— Не двигаться! — сипло приказал он, и замыкающий, опомнясь, застыл с вытаращенными глазами. Все оцепенели.

— Спокойно… — тихо, напряженно заговорил егерь. — Главное — спокойно, земляк… Пока еще ничего страшного… Попробуй вернуться на тропинку по своим следам… Ну-ка, выпрямись потихоньку… Так… Давай-давай… Левую ножку наза-ад… Теперь правую… Да не спеши ты!..

Кое-как замыкающий выбрался на тропинку — и егерь вытер ладонью мокрое лицо.

— В-вы… — заикаясь, начал глава группы. — В-вы п-понимаете, что натворили!.. Чуть не натворили!..

— Не надо, — попросил егерь. — Ему вон и так худо. Не надо сейчас. Обошлось — и ладно…

Они вылезли из оврага и снова оказались на краю бетонного поля. В центре его круглились жилые купола, чуть поодаль посверкивала посадочная шлюпка с опущенной аппарелью.

* * *

— Вы представить не можете, как я вам благодарен! — сбивчиво заговорил замыкающий, когда они вновь вошли в помещение.

Егерь в бешенстве повернулся к нему.

— Сразу же как вернетесь на орбиту, — процедил он, — дадите подписку больше эту планету не посещать!

— Господи! — вскричал виновный, прижимая руки к груди. — Да я и сам теперь ни за что… Да я… У меня в этом овраге даже зуб под коронкой заболел — от страха…

Пилот встал. Егерь впился глазами в лицо туриста.

— Зуб? Какой зуб?

— Золотой… — неуверенно ответил тот. — Зуб, говорю, под коронкой…

Несколько секунд егерь смотрел на него обезумевшими глазами. Потом круто повернулся и молча вышел из помещения.

— Что… правда, зуб? — спросил пилот. Турист открыл рот и показал коронку.

— Ну, ребята… — только и смог вымолвить пилот. — Как же вы оттуда вернулись-то?

* * *

Егерь даже не вышел попрощаться. Но туристы и не думали обижаться на него. Поспешно заняли свои места в шлюпке — и над бетонным полем взвыли двигатели.

Егерь хмуро следил, как пропадает в небе вьющийся белый след. Потом вернулся в купол и, подойдя к экрану связи, сердито ткнул клавишу.

На экране возникла зеленая лесная полянка и огромный негр с яблоком в руке.

— Салют! — сказал негр и нацелился откусить от яблока.

— Сейчас я буду с тобой ссориться, Александр, — предупредил егерь.

Негр раздумал кусать яблоко.

— А что такое?

— Я вас, друзья-биологи, с планеты выставлю! — пообещал егерь. — Ты знаешь, что сейчас отчудил твой Рыжий? То есть даже в голову не придет! Представляешь: решил вздремнуть на солнышке у оврага! Рядом с маршрутом! А я как раз туристов веду!

— И что? Заметили?

— Конечно, заметили.

— А как же ты выкрутился?

— Ну, это уж мое дело, — сказал егерь. — Выкрутился.

— Слава Богу… — с облегчением вздохнул Александр.

— Да если бы! — вспылил егерь. — Они же теперь об этом рассказывать начнут! Про такую жуть — да не рассказать?.. И вот увидишь, уже следующая группа завопит, чтобы я непременно показал им этого, который второй год лежит и дышит! — Передохнул, посопел. — В общем так, Александр: придется твоему Рыженькому еще полежать. Он теперь у меня вроде как экспонат.

Александр пришел в ужас:

— Да ты что? Ему же работать надо!.. Слушай, а может, обойдется как-нибудь, а? Через пару месяцев мы передаем материалы в Комиссию. А там, глядишь, планету заповедником объявят…

— Через пару месяцев? А ты представляешь, что это стадо здесь натворит за пару месяцев? Истопчут, изроют, изрежут инициалами и спалят напоследок!.. Нет, Александр, не получается.

Темное лицо Александра стало несчастным.

— Слушай, а может, вместо Рыжего какой-нибудь муляж положить? — с надеждой спросил он.

— А где возьмем муляж?

— Н-ну… сделает он муляж!

— Вот пусть делает. Чтобы один к одному. И чтобы дышал. А пока не сделает… По первому моему сигналу — со всех ног на край оврага! В любую погоду! И чтобы лежал на том же самом месте, в той же самой позе — и дышал! Экспонат!..

Андрей Плеханов. Душа Клауса Даффи.

Звонок заголосил, запиликал свою жизнерадостную мелодию, заставив Клауса вздрогнуть и уронить вилку. Клаус вытер салфеткой жир с губ. Поесть не дают. Мешают. Лезут в душу.

Страх, проклятый страх. За все эти годы он так и не разучился бояться. Не смог сделать маленький шажок к самосовершенствованию.

Клаус не ждал чьего-либо визита….. уже неделю никто из людей не заставлял его вспомнить о своем существовании. Черт, как некстати. Он снял со стола тарелку с остатками жареной кроличьей ноги, поставил ее в холодильник, закрыл белую эмалированную дверцу. Так… Остались ли еще следы преступления? Остались, конечно. Запах жареного мяса. Эти учуют запах, каким бы слабым он ни был — обоняние у них, как у собак. Да и все остальные органы чувств — на высшем уровне…

Люди не едят мяса — это знает всякий. С точки зрения Клауса — дурацкий обычай. Ходить голым по улице — это пожалуйста, сколько душе угодно, а вот есть отбивную на ребрышках стыдно и неприлично.

Ну и ладно. Они и так знают все, что делает Клаус. Все, что он вытворяет. Все равно они не считают Клауса своим. И все равно они не накажут Клауса — никогда не накажут, не дозволено им это. Каждый в этом мире волен поступать как хочет. Имеет право на любые деяния, даже постыдные…

Клаус спустился со второго этажа, прошел через каминный зал и открыл дверь. Соседка с улицы Calle Verda стояла на террасе, на фоне пустого бассейна, заваленного всяким мусором. Она улыбалась. Девушка с уменьшительно-ласкательным именем Наташенька. Соблазнительная блондинка с длинными, загорелыми, ухоженными ногами и зелеными глазами. Глазами цвета озерной лягушки периода спаривания. Наташенька… Когда-то Клаус имел с ней романчик — давным-давно, лет сто назад. Хорошенькая бабеночка, что и говорить. А вот завалить ее сейчас в постель — полюбить ее неистово, с рычанием, — так, как это было тогда, в старые добрые времена… Экспромтом, без предварительных переговоров. Нет, не получится. Теперь она живет с этим рыжим, как там его… С Сергеем. Специалистом по выращиванию съедобных кактусов, а также по изготовлению из них текилы. Замечательная текила — Сергей дал ей название «Calpe Superior». С лимончиком, с солью. И с перчеными, обсыпанными испанскими специями бифштексами из тех же самых кактусов.

Клаус сглотнул слюну. Не согласится Наташенька. А может, и согласится. Но не сразу — потребуется галантный подход, охмурение, употребление полузабытых комплиментов, журавлиные брачные танцы. Скучно…

Нужно сменить место жительства. Давно пора. Приятное местечко Кальпе — мягкий климат, пальмы, невысокие, горы. Тысячи непуганых жирных кроликов, скачущих по окрестностям — они так и жаждут попасться Клаусу в силок, на зубок ему, в дивно жареном, запретно-аппетитном виде. Средиземное море, дикий пляж — дичее не бывает. Девочки подставляют солнцу свою гладкую кофе-с-молоком кожу, принимают эффектные позы, сверкают белозубо, играют в волейбол. Девочки. Только девочки, никаких старушенций и даже женщин среднего возраста.

Клаус вздохнул. Боже, как надоели ему эти вечнозеленые, вечно-цветущие древние девушки. Все они давно надоели Клаусу, а он сто лет назад надоел им. Бесконечное повторение. «В моем доме тысяча пластинок»… Всего лишь тысяча — и ни одной больше. Тысяча девочек-пластинок, проигранных по пять тысяч раз, заигранных до фальшивого треска в динамиках. Скучно.

Свалить отсюда. Уехать в другую резиденцию. Увидеть новые, свежие лица. Познакомиться со всеми, поговорить с каждым, наслаждаясь умной беседой за чашечкой кофе. Хороший кофе с хорошим коньяком. Пора. Хотя бы раз в сто лет нужно менять место жительства.

Ерунда все это. В любой из резиденций мира он найдет все то же самое — маленькое сообщество совершенных людей, задвинутых на своих мыслеформах. Людей, которым он, Клаус Даффи, не нужен. Бездарь и бунтарь, воняющий съеденным мясом. Ф-фу. Никто, конечно, не покажет своей неприязни, ему помогут устроиться на новом месте, даже вежливо спросят, не хочет ли он освоить новые достижения в психовизуализации, и он, как всегда, вежливо откажется… Вот бы сейчас настоящую девушку, действительно молоденькую и, само собой, жизнерадостно-глупую, не знающую ничего ни о мыслеформах, ни о руне Здоровья. Просто живущую. Живую. Где теперь такую найдешь? Все молодые девушки превратились в старух и умерли века назад.

Новусы поймали Клауса в силок, как кролика. Молодого, глупого кролика. Они заразили его, испортили. Они изувечили все, что он имел. Все, кроме его души. Он давно уже не глуп, но молод навечно, навсегда, до бесконечной восьмерки, заваленной пинком набок.

Неизлечимая болезнь молодости. Триста лет каждое утро, каждый день смотреть в зеркало на свое изуродованное юностью и красотой тело. Густые шелковистые волосы, чувственные губы, жемчуг зубов. Мускулистая грудь, плоский живот, все без малейшего изъяна. Как он ненавидит этот манекен, столь похожий на него, Клауса Даффи. Триста лет… Депрессивная тоска. Тоскливая депрессия. Масло масляное.

— Привет, Наташенька, — сказал он. — Очень рад тебя видеть. Ты потрясающе выглядишь. Сергею повезло с тобой. Передай ему, что я ему завидую.

— Перестань дурачиться, Клаус. — Наташа тряхнула головой, откинула пальцами светлый локон, падающий на лоб. — Ты же знаешь, Сергей позавчера уехал.

— Я не знал об этом. — Клаус хмыкнул. Чертовы новусы знают друг о друге все и всегда — безо всякого радио и телевидения. Они, видите ли, слышат друг друга.

— Не знал?

— Я не телепат, в отличие от всех вас. Ты что, забыла?

— Ах да, извини. — Во взгляде Наташи появилось сочувствие — так смотрят на умственно отсталого ребенка. — Извини. Сергей уехал на два года — в резиденцию Ситтард. Роб Бракен согласился обучить его руне Полета.

— Значит, теперь ты одна? Скучаешь?

— Нет… Как я могу скучать? У меня есть работа. У меня много неосвоенных рун.

— А вот мне скучно! — заявил Клаус. — Мне дико скучно. Давай я завалюсь к тебе сегодня вечером. У меня есть бутылка классного коньяка «Remy Martin». Производство две тысячи пятого года, представляешь?

— Откуда ты взял такую древность?

— Выкопал.

— Выкопал?

— Ага. В прямом смысле. Тут рядом есть развалины древнего городка — кажется, он назывался Мантанейра. Я проводил очередные археологические раскопки и наткнулся на бодег[18][с пятью тысячами бутылок. Большая часть, конечно, дрянь, скисшее сухое вино. Но несколько ящиков крепкого пойла сохранилось отменно. Давай нарежемся сегодня вечером, вспомним былое…

— Такие старые напитки пить нельзя, — произнесла Наташа брезгливо. — Это вредно. И вообще, сегодня вечером не получится. У тебя дела. Сегодня ты уедешь.

— Что, Патрик? — изумленно выдохнул Клаус.

— Да, он. Он согласился. Он ждет тебя.

* * *

Клаус добивался аудиенции у Патрика Ньюмена в течение многих лет. Как долго? Он и сам уже не помнил. Лет двадцать, наверное, назад в его голову пришла мысль побеседовать с Патриком, рассказать ему о своих душевных переживаниях, попросить совета. Казалось бы, чего проще — один человек хочет встретиться с другим, хочет поговорить, какие могут быть тому препятствия? Пусть даже один из этих людей — патриарх новусов, а второй — новус недоделанный, тупица и лентяй, отказывающийся изучать руны. В мире свободных людей все равны. Увы… Патрик не дал согласия на встречу. Он имел право на свободу действий — точно так же, как и Клаус Даффи. Он мог дать согласие, а мог и не дать. Он выбрал второе.

Обидно. Почему-то Клаус считал, что Патрик Ньюмен не отказал бы в беседе никому из полумиллиона людей, населяющих планету. Возможно, это было и не так; вполне вероятно, что Ньюмен — человек, придумавший методику аутогенной психовизуализации и все первые руны, самый первый из новусов — редко встречался с людьми. Клаус не знал. Не имел информации. В этом мире, красивом и чистом, не было ни газет, ни радио, ни телевидения. Не было ни средств массовой информации, ни потребности в их существовании. Люди каким-то образом общались между собой, легко преодолевая десятки тысяч километров, разделяющих континенты. Клаус называл это телепатией — так ему было проще. Он все еще старался втиснуть невероятные способности, столь естественные для новусов, в рамки стандартов трехсотлетней давности. Вряд ли это было именно телепатией — скорее всего, действительно имел место какой-нибудь вид связи. Клаус мог бы узнать об этом больше: достаточно было спросить, и ему бы объяснили. Но он не хотел знать и не спрашивал.

Новусы. Представители человеческого вида homo novus. Кто придумал этот помпезный термин — сам Ньюмен, The Great New Man, гений из гениев? Да нет, вряд ли. Патрик никогда не корчил из себя гения и мессию, не был склонен к шумным эффектам, вел себя тихо и скромно. Ярлык «homo novus» изобрел и выпустил в свет кто-то из его последователей. А может быть, и кто-то из его врагов, старающихся натравить обычных людей на ньюменитов. Так или иначе, слово это со временем стало самоназванием новусов.

«Я — новус? — подумал Клаус. — Черта с два! Никакой я не новус! Я просто человек. Обычный. Я — homo sapiens. Человек разумный. Человек, разумно заботящийся о своей душе».

Клаус врал сам себе. Был он чистой воды новусом, и то, что он дожил до трехсот сорока лет молодым и здоровым, красноречиво свидетельствовало об этом. В любую минуту он мог сесть в позу полулотоса, поставить перед собой проволочную заготовку для руны и приступить к визуализации. Этого было достаточно, чтобы приобщиться ко всем достижениям совершенных людей. Но Клаус не визуализировал. И вовсе не лень была тому причиной.

Сейчас он убеждал себя, что его обманули, заставив стать бессмертным. В 2007 году он так не считал. Он приступил к освоению аутогенной психовизуализации по собственной воле. Более того, он уповал на оную визуализацию как на промысел Божий, надеялся на нее как на последнее средство, способное спасти его угасающую жизнь. Собственно говоря, так оно и случилось. Если бы не методика Ньюмена, косточки Клауса Даффи давно бы уже сгнили в земле.

Клаус Даффи родился в 1980 году в городе Пиро, штат Южная Каролина.

3 ноября 2005 года канадский психиатр Патрик Ньюмен изобрел руну Здоровья. Через два месяца он опубликовал свою методику по всему миру — в интернете и средствах массовой информации, дав человечеству возможность бесплатно и самостоятельно исцелиться от всех болезней. Он дал методике название «Аутогенная психовизуализация». Сокращенно — АПВ.

10 августа 2007 года хирург-онколог сообщил двадцатисемилетнему программисту Клаусу Даффи, что меланома, которой тот страдает, увы, не подлежит оперативному лечению, потому что первичная опухоль дала множественные метастазы в печень, легкие и другие внутренние органы.

«Мы можем предложить вам химиотерапию, — сказал онколог, — но это может отсрочить м-м-м… скажем так… развязку не больше чем на полгода. Жаль, что вы не новус. Новусам остается только позавидовать».

«Почему это я не новус? — буркнул Клаус. — Вполне может быть, что я как раз из этих мутантов. Кто знает?».

«Так вы что, до сих пор не попробовали методику Ньюмена? — изумился доктор. — Вы уже полгода страдаете злокачественным заболеванием и не опробовали то, что можно освоить за две недели?!».

«А толку? — Клаус махнул рукой. — Вы сами прекрасно знаете, что способности новуса проявляются только у одного человека из двенадцати тысяч. Смешно уповать на столь ничтожный шанс. К тому же эти новусы — они, знаете ли, не от мира сего. Пишут про них всякое…».

«Глупости все это, — сказал врач, с трудом скрывая раздражение. — Они совершенно нормальные люди. Вы-то сами знакомы хоть с одним новусом?».

«Нет, конечно. Как его узнаешь? Они же все маскируются под обычных людей».

«Они и есть обычные люди — только здоровье у них получше, чем у нас с вами. Попробуйте эту методику, мистер Даффи. Хуже вам не станет. Извините за откровенность… — доктор смущенно кашлянул в кулак, — хуже уже быть не может. Может быть, вы поймаете свой шанс».

Вернувшись домой, Клаус полез в компьютер и выловил в сети то, что говорилось о методике АПВ. Он увлекся чтением. Учение Патрика Ньюмена оказалось неожиданно приятным для Клауса — оно состояло не только из практических рекомендаций, но и из философских рассуждений. За полгода своей страшной болезни Клаус не на шутку увлекся восточными религиями и всерьез уверовал в то, что душа его после неизбежной скорой смерти освободится, пройдет Колесо Перерождения и воплотится в новом, более совершенном теле. Концепция, которую выдвигал Ньюмен, представляла собой типичную американскую версию аутогенной релаксации, не имела явных признаков культа и в то же время совпадала с принципами Пранаяны по многим пунктам. Практическая методика очень напоминала медитацию при хатха-йоге. Ньюмен утверждал, что психовизуализация способна сделать человека по-настоящему свободным, а это, в свою очередь, позволит сознанию управлять скрытыми ресурсами организма… Много чего там было, в этой сложной, но убедительно изложенной теории.

Клаус вдохновился, поверил в учение истово и искренне. Он заказал через интернет все необходимое и приступил к занятиям. Две недели, как и положено, он каждый день по полтора часа сидел на полу, согнув левую ногу и вытянув вперед правую, глядел на проволочную фигурку в виде буквы Е, укрепленную на столе, и выполнял действия, предписанные методикой АПВ. Каждый день перед тем, как начать сеанс, он молился Богу и просил дать ему чудесный дар новуса. Он понимал, что шанс на то, чтобы оказаться чувствительным к методике, ничтожен. И все же не терял надежды.

На четырнадцатый день занятий нижняя перекладинка буквы Е поднялась, а средняя — опустилась. Получилось нечто вроде русской буквы Б. Та самая фигурка, которую Патрик Ньюмен назвал руной Здоровья. Клаус Даффи закрыл лицо руками, лег на пол и заплакал. Никогда в жизни он не испытывал такого потрясения.

В эти минуты он думал только о том, что скоро вылечится. Никто тогда, даже сам Патрик Ньюмен, еще не знал, что дар новуса — это пропуск в рай. И что до рая осталось еще почти столетие адовых мук.

Клаус больше не ходил к онкологу. Он не мог представить, как прошествует по коридору — возмутительно здоровый мимо череды пациентов, едва живых, лысых, потерявших волосы после лучевой терапии.

Через месяц доктор позвонил сам.

«Ну как вы, мистер Даффи?» — спросил он участливо.

«Я здоров», — сказал Клаус, борясь с желанием бросить трубку.

«Так что, значит, вы…» — голос доктора сорвался от волнения.

«Именно это и значит, — сухо сказал Даффи. — Убедительно прошу вас никому не рассказывать об этом. Я думаю, вы прекрасно понимаете, чем это может мне грозить».

Доктор, к счастью, не проболтался никому. Но Клаусу все равно пришлось сменить место жительства и работу, переехать в другой город. Новусов не просто не любили — им завидовали остро, вплоть до ненависти.

Восприимчивость к методике Ньюмена никак не зависела от веры в его учение. Тысячи, миллионы людей, изо дня в день, из месяца в месяц сидящие на полу и глядящие на прямоугольные проволочки в надежде освоить руну, не добивались ни малейшего результата, если не имели генетической предрасположенности. Увы, ни прилежность в занятиях, ни неистовая вера не могли помочь даже самым ярым фанатикам психовизуализации. Чувствительность к методу была даром случайным и очень редким.

Согласно данным статистики, восемь десятых населения Земли опробовали на себе методику Ньюмена. Сколько людей стали в результате новусами, точно подсчитать не удалось — счастливчики не спешили афишировать обретенйый чудесный дар. В начале, в 2005 году, еще существовала эйфорическая иллюзия, что согнуть руну может каждый, и ошалевшие от счастья новусы время от времени выступали по телевидению, разрешали публикацию своих фамилий и фотографий. В январе 2006-го произошло убийство новуса — известного московского скульптора Владимира Сухарева. Убийство бытовое — Сухарева зарезал сосед по лестничной клетке, больной тяжелой формой астмы и доведенный до сумасшествия безуспешными многомесячными попытками освоить руну Здоровья.

Это был первый случай, когда новуса убили за то, что он — новус. В феврале 2006 года в мире произошло восемь аналогичных преступлений. В марте — тридцать два. В апреле — пятьдесят убийств плюс сто двенадцать покушений на убийство. Следовало признать, что публичное оглашение принадлежности к новусам начинало смахивать на смертный приговор.

Большинство восприимчивых к методике Ньюмена решили эту проблему быстро и радикально. В течение нескольких месяцев они сменили место жительства и растворились в массе обычных людей. В сущности, хомо новусы ничем от остальных людей и не отличались — разве что здоровьем. Душераздирающие газетные сенсации, что новусы — мутанты, питающиеся жизненной энергией окружающих, что новусы могут наложением рук излечивать любые заболевания, но не делают этого из ненависти к обычным людям, что новусы — посланцы Сатаны, были не более чем беспардонным бульварным враньем.

Сложнее пришлось самому Патрику Ньюмену и нескольким его известным последователям. Ньюмен не видел трагедии в том, что метод его оказался доступен только избранным. Миллион людей, исцелившихся от всех болезней, — его радовала и такая, далеко не малая цифра. Ньюмен был истинным, непритворным гуманистом, посвятившим жизнь здоровью человечества. Он выступал с лекциями по всему миру, собирая бесчисленные толпы слушателей. Ньюмен убеждал людей, что руна Здоровья — только первый шаг в общем духовном прогрессе человечества, что будут найдены новые руны, что будет усовершенствована методика, и это позволит стать здоровым и гармонично развитым любому и каждому. Он говорил, что всем людям нужно прибегнуть к аутогенной психовизуализации, и даже если это не приведет к освоению руны, то неизбежно сделает человека лучше, чище, счастливее…

Идеи Ньюмена вызывали стойкую неприязнь у многих. На него подавали в суд, ему отказывали во въезде в различные страны и даже объявляли персоной нон грата. Его обвиняли в неапробированных, незаконных экспериментах по вмешательству в человеческую психику. Пытались выставить его руководителем тоталитарной секты. Против Ньюмена резко выступали представители всех основных религиозных конфессий, объясняя, насколько богопротивны его деяния. С другой стороны, миллионы молились на него, как на новоявленного мессию. Тысячи безнадежно больных ежедневно осаждали Патрика Ньюмена с одной-единственной просьбой — излечить их, неважно каким способом.

Пятое покушение на Ньюмена было совершено в мае 2007 года. После этого он пролежал в клинике целых два месяца. Десять пулевых дырок отправили бы обычного человека на тот свет поездом-экспрессом, но новус Ньюмен выкарабкался. С тех пор он не выступал публично — более того, добраться до него стало делом немыслимой сложности. Патрик скрылся в личной резиденции и углубился в медитацию, пытаясь создать новые руны.

Почему он построил свой городок-резиденцию в глухом сибирском лесу, в непроходимой тайге Красноярского края? Почему он принял российское гражданство, демонстративно отказавшись от гражданства канадского? Он не объяснял этого. По слухам, причем весьма достоверным, покровительство ему оказал то ли премьер-министр России, то ли даже сам президент — само собой, скрытый новус и адепт ньюменовского учения.

Резиденция называлась Жукова Яма — этакие странные русские слова, транслитерированные без перевода на все языки мира. Количество обитателей городка медленно увеличивалось, пока не достигло пяти тысяч. Не все они оказались новусами — около двух тысяч были обычными людьми, невосприимчивыми к рунам, но все они преданно внимали Ньюмену. А их учитель медитировал, писал книги, общался с миром посредством телевидения и электронной компьютерной сети. Все остальные работали на многочисленных плантациях, фермах, в оранжереях Жуковой Ямы. Выращивали еду.

Одним из основных постулатов учения Ньюмена было вегетарианство. В этом он не отступал от основных правил поведения классической йоги — для всех, кто занимался психовизуализацией, было предписано воздержание от зла ко всем живым существам, милосердие, правдивость, доверительность и добросердечие. Вот только аскетического образа жизни, в отличие от йоги, не предполагалось. Обитатели Жуковой Ямы жили в свое удовольствие, ели обильно и вкусно, не отказывая себе в деликатесах. Само собой, все изысканные яства на их столе имели растительное происхождение. В деле выращивания вегетативной продукции новусам не было равных. В суровых климатических условиях Сибири они умудрялись получать необыкновенно богатые урожаи. Все, что росло на фермах резиденции — от пшеницы до ананасов, — отличалось высочайшим качеством и абсолютной экологической чистотой. Через три года после начала своего существования Жукова Яма не только завалила дешевыми и отличными продуктами близлежащие области, но и начала импорт технологий. В это же время были созданы еще четыре резиденции новусов — в Бразилии, Перу, Китае и Конго.

Академики всего мира изумленно почесывали макушки, глядя на эволюцию науки новусов. Путь, по которому развивались технологии новусов, все больше отклонялся от основного русла научно-технического прогресса. Новусы категорически отвергли бензиновые двигатели, используя только электричество, добываемое при помощи ветровых и солнечных станций. Нельзя сказать, что они отказались от применения техники — напротив, в мастерских резиденций производились разнообразные механические устройства. Все работало на электричестве — настолько эффективно, что любые дизельные и бензиновые двигатели, загрязняющие воздух ядовитыми выхлопами, казались безнадежно устаревшим хламом. Новусы не держали в секрете свои технологии, наоборот, старались распространить их как можно шире по всему миру, продавая по удивительно низким ценам. Большинство изобретений новусов отличались лаконичной простотой, воспроизводились без особого труда, и странно было, что человечество до сих пор не додумалось до такого.

Итак, человечество встало перед фактом, который трудно было отрицать: новусы оказались не только здоровее остальных людей, но и умнее их. Причем разница в интеллектуальном уровне между новусами и обычными сапиенсами (всего лишь сапиенсами) увеличивалась с каждым годом.

Довольно долго Ньюмен пытался скрывать от мира статистику — безусловно, приятную для новусов, но не слишком лестную для остального человечества. И все же информация выплыла на свет Божий, стала доступной широкому обсуждению: если первоначально лица, восприимчивые к методике АПВ, представляли собою самый широкий спектр интеллектуальных и эмоциональных типов, от неврастеничных гениев до флегматичных тупиц, то, став новусами, все они в течение двух-трех лет превратились в умников с устойчивой психикой, с IQ не менее 140–160 единиц, а ежедневные занятия психовизуализацией делали их все совершеннее.

Впрочем, эти факты были восприняты обычными людьми спокойно. К 2015 году ажиотаж вокруг Ньюмена и его методики успел стихнуть. К новусам привыкли, они выделялись в мире не более, чем, например, кришнаиты. Да, новусы были умницами, неагрессивными и добродушными вегетарианцами. Стоило ли ненавидеть их за это? Все уже давно поняли — лотерея счастья оказалась одноходовой, и те счастливчики, кому выпал неожиданный билет стать хомо новусом, уже не увеличат свою немногочисленную популяцию. Остальным в этот поезд не впрыгнуть. Истеричные вопли некоторых политических деятелей, обвинявших новусов в высокомерии и стремлении исподволь поработить человечество, купить его с потрохами, превратить в поставщика тупых рабов, прислуживающих высшей расе, не находили широкой поддержки.

Финансовые корпорации, официально созданные коммунами-резиденциями новусов, контролировали около двадцати процентов мирового рынка сельхозпродукции и семь процентов промышленного производства. Однако значительная доля получаемых ими прибылей открыто, может быть, даже напоказ, уходила на гуманитарные программы. Борьба с особо опасными инфекциями в Африке, программа образования детей младших классов в Индии, защита лесов и спасение от вымирания индейских племен Амазонки и тому подобное — банки новусов щедро выписывали чеки на миллионы и даже миллиарды долларов.

Впрочем, нельзя сказать, что хомо новусы полностью избавились от проблем. Восемьдесят процентов новусов по-прежнему жили вне резиденций, маскируясь под обычных людей. По многим признакам можно было заподозрить, что они «новые»: интеллектуальные способности, позволяющие быстро продвигаться по служебной лестнице, рассудительность и неагрессивность, вегетарианство… Но живущие «в миру» новусы были не так глупы, чтобы открыто заявлять о себе. Они умело симулировали обычную агрессивность и даже мясоядение. Они становились самими собой только тогда, когда возвращались домой, запирали двери на мощные замки, смывали в ванной городскую пыль и опускались на пол в позу полулотоса. Садились, чтобы предаться любимому своему занятию — психовизуализации. Искусству, не доступному обычным сапиенсам.

Труднее всего пришлось новусам, которые жили в государствах, находящихся под контролем тоталитарных режимов и религиозных фундаменталистов. В этих странах охотились на новусов не менее фанатично, чем на ведьм в средневековой Европе. Тысячи людей гибли, даже не будучи новусами, просто лишь по подозрению в занятиях аутогенной психовизуализацией.

Нужно отдать должное Патрику Ньюмену и его сподвижникам — они не бросили несчастных в беде. Более двухсот тысяч людей были вывезены из Ирана, Алжира, Ливии и других стран и поселены во вновь созданных резиденциях. Разумеется, большая часть из них не была новусами, но Патрик не делал особых различий между восприимчивыми к методике и просто адептами его учения.

Время работало на новусов. Год шел за годом, а новусы не старели. Они застыли в том возрасте, когда получили свой уникальный дар, они наблюдали, как старятся и умирают их друзья и родственники. Никто еще не заикался о грядущем бессмертии, но в том, что новусы проживут намного дольше обычных людей, уже не было сомнений.

К 2020 году в мире существовало восемнадцать резиденций, большая часть которых находилась в лесных регионах — глухих и труднодоступных.

В 2025 году по миру прокатилась новая волна всеобщей нелюбви к новусам. К этому времени тем «вечноздоровым», кто ассимилировался в общечеловеческом социуме, все труднее стало скрываться. Их неувядаемая молодость и непробиваемое финансовое благополучие начали выпирать слишком явно — так подводные скалы поднимаются над морем во время отлива. Убийства новусов возобновились. Ньюмен нажал на все имеющиеся у него рычаги влияния, и в большинстве стран мира приняли законы, защищающие людей, восприимчивых к методике АПВ. Были проведены специальные мероприятия, подобные службе защиты свидетелей, в результате чего сотни тысяч новусов при поддержке государства сменили место жительства, а также имена и фамилии. Увы, не обошлось без трагедии: резиденция Лашо, недавно созданная в джунглях Мьянмы, подверглась нападению. Повстанцы из Армии Пролетарского Освобождения имени товарища Нге My, рыскающие по лесам в поисках легкой наживы, обратили вдруг свое революционное внимание на резиденцию, немедленно объявили ее «гнездом международного империализма» и атаковали, не оставив камня на камне. Почти две тысячи обитателей резиденции погибли — они не могли нарушить принцип ненасилия и защитить себя. Несчастных людей резали, как баранов. По официальной информации, погибли все. По слухам, десять человек все же спаслись.

Корреспонденты всех ведущих средств массовой информации бросились к Ньюмену. Главным вопросом был такой: станут ли новусы мстить? Средств у них хватило бы не только для того, чтобы уничтожить повстанцев, но и сравнять с землей всю Мьянму. К удивлению прессы, не избалованной благосклонностью Патрика Ньюмена, восьмидесятилетний патриарх появился на экранах собственной персоной. Миллиарды телезрителей увидели его спокойное моложавое лицо — лет сорок, не больше. «Ваш вопрос звучит странно, — ответил Ньюмен корреспонденту. — Разумеется, мстить мы не будем. То, что произошло, — ужасная трагедия не только для нас, но и для всего человечества. Мы скорбим, мы плачем о наших погибших братьях и сестрах, но мы не вынашиваем планы мести. В наших сердцах нет места злобе, наши действия не могут нести смерть и насилие. Те, кто любит разглагольствовать о сверхчеловеческой природе „новых людей“, должны взглянуть правде в глаза и признать совершенно очевидный факт: новусы беззащитны перед обычной человеческой агрессией. Это может поставить нас на грань вымирания. Но мы сделаем выводы из этой трагедии. Мы сумеем себя защитить».

Новусы защитили себя. Вокруг тех резиденций, что находились в «третьих странах», были возведены мощные фортификационные сооружения. Вооруженные до зубов отряды наемников встали у их границ.

Несколько новых попыток напасть на резиденции закончились поголовным истреблением нападавших. То, чего не позволяла сделать природа новусов, позволили их деньги.

2026 год был отмечен в истории человечества жирным черным крестом. Упала рождаемость — не везде одинаково, преимущественно в малоразвитых странах. Там, где раньше рождалось десять детей, на свет теперь появлялся только один. С подачи немецкого социолога Иоганна Мольтке тенденция была оценена как благоприятная — по мнению Мольтке, это должно было привести к снятию демографических проблем, связанных с перенаселенностью. Мальтузианцы всего мира, явные и скрытые, довольно потирали руки. Но радость их была недолгой — к концу года рождаемость резко снизилась по всему миру. А потом дети перестали рождаться вовсе.

Последний ребенок на Земле огласил мир своим криком восемнадцатого июля 2027 года.

Это было еще не гибелью, но всего лишь началом агонии, болезнью с иллюзорной надеждой на выздоровление. Инвестиции в медицинские исследования превысили в этом году расходы на вооружение. Кажется, большие боссы, управляющие мировыми финансами, поняли очевидную истину: если не предпринять энергичных усилий, воевать скоро будет не с кем, да и некому. Лучшие ученые мира составили единую команду. Генетики успокаивали, внушали населению оптимизм. Много говорилось об «усталости генома» человечества, о неизвестном вирусе, поразившем репродуктивную сферу, о том, что уже почти найдено средство против тотального бесплодия и подготовлена пересадка гена, деблокирующего оплодотворение. В газетах то и дело проскальзывали истерические сенсации: утверждалось, что в секретных лабораториях США женщины уже рожают вовсю, что в Уральских горах под контролем ФСБ создан конвейер по выращиванию младенцев в инкубаторах, что найден уникальный препарат, излечивающий от бесплодия даже девяностолетних стариков…

Как и положено, не забыли обвинить во всем новусов. В прессе постоянно муссировались слухи о том, что проклятые мутанты Ньюмена в своих закрытых резиденциях плодятся, как кролики…

Увы, все усилия не принесли результата. И новусы в этом отношении ничем не отличались от остальных людей — дети у них перестали рождаться точно так же. Патрик Ньюмен попытался создать руну Возрождения, он провел в исследованиях и медитативных занятиях многие месяцы. Разумеется, безуспешно.

К концу третьего десятилетия двадцать первого века всем стало понятно, что детей больше уже не будет. Результатом этого стал новый всплеск интереса к психовизуализации. К Ньюмену снова воззвали как к мессии. Снова миллионы фанатиков лихорадочно бросились изучать методику АПВ.

Руна Здоровья превратилась в культовый знак. Появилась даже Церковь Святых Рун, лидеры которой утверждали, что люди наказаны за прегрешения, что наступил конец света, а новусы отмечены печатью свыше, они — единственные, кто спасется.

Постулаты этой религии гласили, что массовая психовизуализация во много раз увеличивает эффект воздействия, и если собрать в одном месте миллион невосприимчивых к АПВ, то они смогут всеобщими усилиями согнуть одну на всех металлическую рамку и стать хомо новусами. Сеанс коллективной медитации состоялся в Китае, на равнине Тяньшуй. Он собрал даже не миллион, а два с половиной миллиона паломников, к тому же транслировался по всему миру в прямом эфире. Таким образом, несколько миллиардов глаз одновременно уставились на проволочную рамку, пытаясь согнуть ее. Если бы нервную энергию всех этих людей можно было превратить в энергию физическую, она расколола бы землю равнины, словно скорлупу грецкого ореха. Если бы среди миллионов собравшихся в Тяныиуе оказался хоть один восприимчивый к АПВ, рамка согнулась бы в руну Здоровья и обманула всех, создав иллюзию того, что участвующие в сеансе стали новусами. Но не случилось даже этого. Все восприимчивые, живущие на планете, стали новусами десятилетия назад и не участвовали в массовых психопатических акциях.

Жизнь неумолимо и хладнокровно расставила все по своим местам. Новусы не могли теперь увеличить свою численность, но и гибель им не грозила — во всяком случае, в обозримом будущем. Всем же невосприимчивым к методике Ньюмена остался один путь — жизнь без надежды продолжить свой род. Жизнь, переходящая в старость. Старость, переходящая в смерть.

Время превратилось в неизлечимую, смертельную болезнь. Оно не спеша перемалывало людские жизни, неумолимо сокращая численность человечества. Год за годом, десятилетие за десятилетием…

Первыми вымерли слаборазвитые страны — смертность там всегда была высокой, продолжительность жизни — низкой, а естественный прирост населения держался за счет бесперебойной рождаемости. Теперь этот фактор исчез. Напротив, активизировалось все то, что способствовало быстрейшему уничтожению людей. По Латинской Америке пронеслись свирепые эпидемии, на Африку напала жесточайшая засуха. Пакистан начал войну, охватившую половину Азии и едва не переросшую в ядерный конфликт. Новусам пришлось эвакуировать из бедных стран значительную часть своих резиденций и перенести их в благополучные места: незаселенного пространства в Европе, Северной Америке и России становилось все больше.

Как ни удивительно, в развитых странах держался высокий уровень жизни. Работоспособного населения здесь было еще достаточно, хотя средний возраст работающих давно перевалил за пятьдесят лет. Количество же едоков уменьшалось с каждым годом, и в результате каждому, оставшемуся в живых, доставалось все больше материальных благ, накопленных за века развития западной цивилизации.

За три десятилетия, прошедшие с тех пор, как перестали рождаться дети, изменились моральные ориентиры общества. Жизнь и здоровье стали самыми значимыми ценностями. Извечное желание человека ощутить выброс адреналина в кровь исчезло, уступило место благоразумной осторожности. Авантюризм, риск, поиски приключений канули в прошлое. Преступность снизилась, а потом исчезла вовсе — тюрьмы опустели. Никто уже не участвовал в автомобильных гонках, не бил друг другу морды на ринге, не пересекал бескрайние морские просторы на яхтах. Более того, мало кто теперь отваживался летать на самолетах или ездить на машинах со скоростью больше шестидесяти километров в час.

В 2055 году возраст самых молодых людей на земле составлял 30–35 лет, и таких было совсем немного. Старики, старики, старики — благополучная, спокойная, добропорядочная жизнь в бесконечной очереди на кладбище.

Африка опустела, Латинская Америка почти вымерла. Население планеты сократилось в четыре раза. Войн не было уже двадцать лет — те, кто хотел воевать, переколотили друг друга, и никто не стал им препятствовать в этом увлекательном занятии. Промышленность преобразилась полностью, сократилась до минимума. Продуктов питания, выращиваемых по технологиям новусов, хватало всем. Никто уже не добывал природные ископаемые — нефтяные вышки торчали ржавыми заброшенными остовами как память об умирающей цивилизации неразумного потребительства; рудные карьеры заполнились водой и превратились в озера. Для производства своих удивительных механизмов новусы использовали металлолом — запасов его должно было хватить на тысячу лет. Машины с могучими бензиновыми двигателями перестали существовать — их сменили тихоходные электромобили. Спешить теперь было некуда и незачем. Гигантские мегаполисы разваливались на глазах — некому было поддерживать их существование, да и жить в них стало опасно. Большая часть людей сконцентрировалась в маленьких городках, старающихся во всем походить на резиденции новусов.

Природа, избавленная от варварского вторжения людей, вздохнула свободно. В Европе разрастались леса; косули и бизоны безбоязненно пересекали пустые автострады Америки; воду из Рейна и Волги можно было пить безо всякой очистки. Миллионные стада антилоп и зебр снова заполнили саванны Африки, не ведая о том, что еще недавно хозяином здесь был человек.

Новусы получили во владение весь мир. Ценой этого приобретения стали не войны, но нечто не менее ужасное — смерть цивилизации. Глупо было обвинять новусов в том, что они счастливы таким положением дел. Новусы скорбели вместе со всеми, заботливо ухаживали за дряхлеющим и умирающим человечеством. Они прилагали силы, чтобы сделать конец людей как можно более безболезненным, но отменить этот печальный финал не могли.

В 2132 году скончался последний из тех, кто не был новусом.

История человечества не закончилась — она начала свой новый виток. Число людей на планете уже не могло измениться. Начало меняться их качество.

* * *

Клаус и Наташа сидели на веранде, увитой зеленым плющом, покачивались в креслах-качалках. Клаус тянул через соломинку коктейль из текилы и апельсинового сока, уже третий стакан подряд. Наташа молчала.

Сколько это может продолжаться? Полтора часа нудного качания в креслах, сопровождаемого монотонным скрипом старых рассохшихся деревяшек. Клаус знал, что Наташа не просто молчит — она мысленно связывается с кем-то, находящимся от них за тысячи километров, договаривается с ним. Решает его, Клауса, проблемы. Но раздражение все больше охватывало его. Почему он должен терпеливо торчать здесь, в доме Наташи, и изнывать от безделья? Понятно, почему — потому, что он неполноценный: не владеет телепатией и должен лично присутствовать при сеансе связи, чтобы, если понадобится, вовремя ответить на пару дурацких вопросов. Ни журнальчик полистать, ни в телевизор потаращиться. Не существует уже давно ни журналов, ни телевизоров. Десятки книг стояли на полках в соседней комнате — Клаус полистал их и с досадой поставил на место. Все книженции были научными трудами трехсотлетней давности, ни одной художественной! Тоска! Вот новусам никогда не бывает скучно: если им нечем заняться, они с любовью обсасывают свои мыслеформы. Самосовершенствуются. Занятие, глубоко противное Клаусу Даффи. Нет у него никаких мыслеформ — у него только мысли. Несовершенные, гадкие, пошлые мысли. Залезть сейчас Наташеньке под платье. Ножки у нее замечательные.

Жаль, что Клаусу сегодня нужно уезжать. Сергей отчалил, Наташа осталась одна… Наверное, не отказала бы Клаусу. Вряд ли Сергей вернется раньше, чем через десяток лет. Самое время для Наташи найти себе нового спутника. Вот уж чем хороши новусы — тем, что постоянных супружеских пар у них не существует. Это правильно. Сотни лет видеть в своей постели одну и ту же женщину такое сведет с ума кого угодно, даже психологически сверхустойчивого новуса.

— Наташа! — Клаус прервал молчание. — Извини, дорогуша, но я устал сидеть и ждать. Есть там какие-нибудь новости?

— Есть. — Наташа потянулась. — Извини, что заставила тебя ждать. Я задумалась… Тебя переправит Хосе Лопес. Он любезно согласился помочь. Сейчас он занят, но через три часа он освободится и будет к твоим услугам.

«Переправит»… Любят же новусы подбирать банальные слова для обозначения своих чудес. Телепатию называют «слухом», телепорт — «переправой». Можно подумать, они все еще стесняются своих паранормальных качеств. Комплексуют, испытывают чувство вины перед бесталанным человечеством, давным-давно отправившимся в могилу.

Впрочем, суть от названия не менялась. «Переправа» представляла собой самую настоящую телепортацию — мгновенное перемещение человека на огромное расстояние. Тот, кто освоил руну Броска, мог перемещаться сам. Более продвинутые, овладевшие руной Полета, могли перемещать и других. Конопатый Хосе, весельчак-коротышка, был именно из таких. Насколько было известно Клаусу, руну Броска освоили четыре пятых из ныне живущих новусов. Если бы сам он захотел получить это умение, то, вполне вероятно, давно бы уже путешествовал по всему миру самостоятельно, без унизительных просьб переправить его в нужное место. Но… Конечно же, проклятое «но». Клаус Даффи поклялся, что никогда больше не прибегнет к психовизуализации. Хватило ему и того, что он сделался бессмертным. Как бы теперь избавиться от этого гнусного дара?

— Я попаду прямо к самому Патрику? — спросил он.

— Нет, не сразу. Вот, смотри, — Наташа расстелила на столе карту. — Патрик живет на Алтае, около Телецкого озера, вот здесь, — она показала место пальцем. — Это аномальная зона — переправа там не работает. Ближайшее селение, куда можно переправиться — одиночная резиденция Алексея Захарова, она в восьмидесяти километрах от дома Патрика. Дальше тебя отвезет Захаров.

— Как отвезет? На лошади? Восемьдесят километров по горам? Далековато забрался папа Ньюмен.

— Вряд ли на лошади. — Наташа улыбнулась. — Захаров — механик. Один из лучших механиков в мире. Думаю, для тебя он найдет какой-нибудь подходящий вездеход.

— Подожди-ка, Захаров — это не тот самый Беркут, который делает планеры?

— Тот самый.

— Здорово! — восторженно воскликнул Клаус. — Поговорить с Патриком, да еще и с Беркутом познакомиться! Как ты думаешь, он позволит мне полетать на своем планере?

— Не уверена. Для тебя это небезопасно. Ты не владеешь руной Броска. Если с планером что-то случится, ты не сможешь спастись. Тебе не стоит заниматься такими опасными вещами.

Ну да, конечно! Самая большая ценность для новусов — это их жизнь. Никакого неоправданного риска! Руна Броска — отличная страховка, можно мгновенно телепортироваться из любого опасного места.

А вот тупица Клаус оным умением не владеет.

— Я буду летать на планере, — уверенно сказал Клаус Даффи. А если свалюсь на землю и угроблюсь насмерть — что ж, в этом случае буду считать, что мне повезло вдвойне.

— Что, настолько надоело жить? — Наташа прищурилась — не удивленно, скорее, саркастически, может быть, даже слегка надменно.

— Надоело, — буркнул Клаус. — Надоело все до смерти.

* * *

— Привет, — сказал Хосе. — Решил проветриться, приятель?

— Ага. — Клаус улыбался до ушей, пожимая руку веснушчатому лысоватому крепышу. — Полетаю на планере над Алтайскими горами, а потом и Патрика повидаю. Самого Патрика! Может быть, он даст мне пару дельных советов.

— Незачем для этого трюхать в такую далищу, — заявил Хосе. — Обратись ко мне. Я подскажу, что тебе, придурку этакому, делать. Тебе надо поменьше квасить текилу, перестать жрать мясо и не валяться кверху пузом все дни напролет. И заняться, наконец, изучением рун…

— Знаю, — раздраженно перебил его Клаус. — Эту нудятину я уже слышал миллион раз.

Хосе Лопес был отличным парнем, может быть, лучшим парнем в Кальпе. Клаус любил потрепаться с ним вечерком, пропустить стаканчик-другой, покачиваясь в гамаке, любуясь оранжевым солнцем, медленно опускающимся в море, любил сыграть с Лопесом партийку в покер — ночью, при свете лампы с шелковым зеленым абажуром. С Хосе он забывал о своей бесконечной старости-молодости, о том, что уже никогда не просидит всю ночь в интернете, рубясь в «Diablo», никогда не заскочит в «Макдональдс», чтобы купить вредный, напичканный жирами гамбургер, и не сожрет его, обмазавшись кетчупом, и не запьет ледяной колой, никогда не будет сидеть в прохладном кинозале, одной рукой забрасывая в рот невесомые катышки поп-корна, а другой гладя голую коленку девчонки по имени… какая разница, какие имена были у тех девчонок?

Он забыл их имена, с облегчением забыл бы и их коленки, да вот не мог забыть. Клаус с удовольствием изучил бы руну Дебильности, если бы таковая существовала, и стал бы идиотом, не помнящим ни плохого, ни хорошего. Он освоил бы руну Смерти, если бы кто-нибудь удосужился такую придумать, и покончил бы со своим бессмысленным существованием на прекрасной Земле. Он пытался перерезать себе вены раз пять — полосовал острым ножом по предплечьям и ложился в теплую ванну. Бесполезно… Проклятый организм устранял дефект кожи слишком быстро — гораздо быстрее, чем Клаус успевал вырубиться. Спрыгнуть со скалы — башкой о камни вдребезги? Повеситься? Нет, для этого Клаус был слишком слаб. Наверное, он и резал вены — потому что подсознательно ощущал: это не повредит ему, не доведет до настоящей гибели. Эрзац, дешевый заменитель недостижимой, желанной смерти, драматический спектакль одного актера для единственного зрителя…

Хосе подошел к Клаусу, положил широкую ладонь на его плечо.

— Жаль мне тебя, Клаус, — сказал он. — Жаль. Чего ты ждешь? На что надеешься? Думаешь, Патрик предложит тебе какой-нибудь компромисс? Откроет для тебя лазейку, позволяющую оставаться бессмертным, не подыхать при этом от скуки и в то же время не заниматься АПВ? Так не получится. Просто не получится.

— У меня нет выбора, — огрызнулся Даффи. — В этом чертовом мире у меня только один путь — стать полноценным новусом и заниматься вашей гнусной психовизуализацией. Это несправедливо. Вы декларируете безграничную свободу для каждого. Почему же нет свободы для меня?

— Ты свободен. Не хочешь заниматься АПВ — и не занимаешься. Только свобода тут ни при чем. Для новуса заниматься АПВ так же естественно и необходимо, как дышать. Ты же не бесишься по поводу того, что какая-то сволочь заставляет тебя вдыхать и выдыхать воздух. Так же и с визуализацией — это естественно, это нужно для нормального существования новуса. Ты лишаешь себя важнейшего компонента, делающего жизнь полноценной, и удивляешься, почему тебя сводит с ума депрессия. Тебе видней… Но я думаю, выводы здесь просты и совершенно очевидны.

— Все я знаю, — проворчал Клаус. — Вы здесь, в Кальпе, вздохнете свободно, когда я свалю подальше.

— Пожалуй, так, — Хосе поскреб макушку. — Ты интересный человек, Клаус. Лично я к тебе очень даже хорошо отношусь. Но твое поедание кроликов… Это невыносимо. Ты не думаешь о нас, остальных жителях резиденции. Ты не слышишь нас, тебе плевать на всех. А мы слышим тебя, черт подери! Каждый раз, когда ты убиваешь несчастное животное, все мы вздрагиваем от боли! Когда ты, чертов мясоед, обгладываешь косточки, всех нас тошнит! Но мы ничего не можем сделать с этим, просто терпим. И ты еще говоришь о личной свободе… В этой резиденции ты — самый свободный, а мы — пленники твоего необузданного стремления к удовольствиям.

— Все, хватит, — оборвал его Клаус. — Давай, переправляй. Зафутболь меня к Беркуту.

— Не обижайся, Клаус, но…

— Я же сказал — переправляй! Включай свою адскую машинку!

— Счастливого пути, — сказал Хосе. — Если надумаешь вернуться — добро пожаловать в Кальпе.

Врал он, конечно, этот конопатый Хосе. Всегда они врут — мягкосердечные и улыбчивые нелюди.

* * *

Высокий поджарый человек стоял метрах в пяти от Клауса и рассматривал его, опираясь на длинноствольное ружье. Он не делал ни малейшей попытки улыбнуться или хоть как-то выразить свою доброжелательность, непременную для всякого новуса. Он даже не поздоровался — просто молчал.

— Алексей? — спросил Клаус. — Это ты?

— Беркут, — сказал человек. — Алексеем звали другого мужчину. Я плохо помню его. Когда-то он был мной, но он умер столетия назад. Я — Беркут. Пойдет?

— Пойдет.

Клаус протянул руку, Беркут сжал его узкую кисть мощно, безо всякого снисхождения, так, что хрустнули кости. Клаус взвыл от боли.

— Эй, медведь русский, ты что, сдурел? Ты что, не новус?!

— Новус.

— А как насчет воздержания от зла ко всем живым существам? Ты ведь мне чуть руку не сломал! И ты знал, что мне будет больно!

— Знал, — согласился Беркут. Усмешка появилась на его загорелом морщинистом лице. — Хотел слегка встряхнуть тебя. Немного боли для тонуса не помешает никому. Даже недоразвитому новусу.

— Что у тебя с физиономией?

— Лицо как лицо, — ответил Беркут. — Что тебя удивляет?

— Морщины. Триста лет не видел морщин. Ты выглядишь чуть ли не старым — лет на пятьдесят. Как тебе это удается?

— Стараюсь, — сказал Беркут.

— Меня научишь? Хочу обзавестись парой морщин. И старческой импотенцией. Надоела мне вечная сексуальная озабоченность.

— Не научу. Ты не хочешь ничему учиться. — Беркут закинул ружье на плечо, повернулся спиной к Клаусу. — Пойдем.

— Куда?

— В мою хибару.

— Эй! — выкрикнул Клаус, едва поспевая за размашисто шагающим по тропинке Беркутом. — Откуда у тебя ружье?

— Сделал, — бросил, не оборачиваясь, Беркут. — Я все делаю сам. Не доверяю никому. Люди разучились работать руками. Производят всякую дрянь.

— И что, ты стреляешь из этого ружья?

— Нет, ковыряю им в носу.

— Ты стреляешь из него в животных? Как ты можешь? Это же убийство!

— Здесь много опасных зверей. Они не против пообедать мной. Но я сильнее. Я сам ем их.

— Ешь?! — Клаус опешил, удивившись настолько, что встал как вкопанный. — Ты ешь мясо?!

— Что в этом удивительного? — Беркут тоже остановился, наконец-то соизволив повернуться. — Ты, к примеру, вовсю ешь кроликов. Почему же мне нельзя?

— Но ты же занимаешься АПВ!

— Занимаюсь.

— И?..

— Необходимость вегетарианства — это миф, — заявил Беркут. — Новусы обвешаны мифами, как рождественская елка — фонариками. Я не обращаю внимания на мифы, традиции, обряды и прочую мишуру. Предпочитаю достоверную информацию. Я живу так, как хочу. Хочу есть мясо — и ем его. На качестве психовизуализации это не сказывается. Вот так-то.

Беркут продолжал свой путь, а Клаус поплюхал за ним. После пятого километра по горной тропке, едва обозначенной в высокой летней траве, у Клауса заныли ноги. Жарило солнце, слепни пикировали на разгоряченную кожу, как маленькие злые штурмовики. Клаус уже собрался возмутиться, потребовать остановки и отдыха, как вдруг из-за поворота, заслоненного серой обветренной скалой, открылся вид вниз на долину. Дыхание его перехватило от восторга.

— Это моя хибара, — сказал Захаров. — Жилище, конечно, не городское, не такое, как у вас там в Испании, но мне вполне подходит.

— Здорово! — только и сумел вымолвить Клаус.

До усадьбы Алексея Захарова было около полукилометра, и Клаус мог рассмотреть ее сверху во всех подробностях. По периметру большого участка шел частокол из высоких заостренных бревен — совсем как в фортах Дикого Запада, о которых Клаус читал в детстве. «Хибара» представляла собой двухэтажный бревенчатый дом — приземистый и основательный. Площадь, на которой расселся этот огромный деревянный муравейник, занимала, наверное, не менее трех сотен квадратных метров. Топорная упрощенность соснового сруба с лихвой компенсировалась всякими украшениями — высокой крышей со скатами, покрытыми металлическими чешуями, башенками с флюгерами в виде петухов, деревянными ротондами и эркерами, приделанными к дому вроде бы невпопад, но чрезвычайно мило. Общую картину дополняли широкие кружевные наличники на окнах и пара наружных лестниц, наискось пересекающих стены и ведущих на второй этаж.

Остальное пространство усадьбы, площадью около пары гектаров, было занято теплицами и открытыми посадками растений, имеющими вид вполне типичный для плантаций новусов. Задней стеной частокол соседствовал с красивым озером — гладким и спокойным, зеркально отражающим синеву неба. Невдалеке высились три ветряка электростанции — изящные, ажурные, неторопливо вращающие лопастями.

Клаус никогда прежде не был в России, русские деревянные дома видел только на картинках. Поэтому экзотичный терем Беркута произвел на него сильное впечатление.

— Этот высокий забор — от медведей, да? — спросил он.

— От них тоже. Но не только. Тут знаешь, какие кабаны-секачи по тайге бродят — медведя завалят. Им волю дай — все мои плантации в два дня перероют. Тигры в последние десять лет начали встречаться, судя по всему, от Амура досюда добрели. Много тут всякой живности. Без ограды — никак.

— А дом почему у тебя такой большой? Там много народу живет?

— Много. Я да три моих собаки.

— Зачем же такой огромный домище?

— Так удобнее, — пояснил Захаров. — У меня все там: и мастерская, и склады, и гараж, и баня. Зимы здесь долгие, холодные, снегу наметает много. Если по отдельности все эти строения поставить, то дороги в снегу между ними замучаешься копать. Иной раз в пургу так заметет, что без лопаты не выйдешь.

— А бассейн у тебя есть?

— Вон он, бассейн, — Беркут ткнул пальцем в озеро. — Плавай, сколько влезет, крокодилов не водится. Вода чистая.

— А зимой? В проруби купаешься?

— Еще чего! — Беркут зябко передернул плечами. — В январе здесь минус тридцать, а то и сорок, лед-то и не продолбишь! В баньке как следует разогреешься, да в сугроб нырком. А раз-два в месяц позволяю себе переправиться на Гавайи — ненадолго, на пару деньков. У меня там много друзей. Не был на Гавайях?

— Не был, — сказал Клаус. — Это далеко, сам я переправляться не умею, а других просить неудобно. Вот и торчу по сто лет на каждом месте. За триста лет — всего три резиденции сменил. Тоска…

— Глупый ты, Клаус, хоть и триста лет прожил, — снисходительно заявил Алексей. — Место жительства можно менять каждую неделю, только веселее от этого не становится. Интерес к жизни, он здесь сидит, — Захаров постучал пальцем по голове. — В мозгах тебе нужно порядок навести. Чем ты занимаешься — бездельем? От этого не то что за столетия, за месяц от скуки свихнуться можно.

— Да кто ты такой, чтоб мне указывать! — огрызнулся Клаус. — Тоже мне, учитель нашелся! Мужлан неотесанный! Твое место — тайга. Сиди и не показывайся в приличном обществе…

— Это кто это у нас тут приличный? — ехидно поинтересовался Беркут. — Ты, что ли, Клаус Даффи, зайцеед, раскапыватель погребов с археологической выпивкой? Ты не смотри, что я прост в обращении — у меня, друг мой, три высших образования: два технических и одно юридическое. От последнего, правда, сейчас никакого толку, а вот первые два до сих пор небесполезны. Да, я не живу в городе, предпочитаю одиночество. Но это мое личное дело. Новусы, которые обитают в больших резиденциях, слишком много суетятся. Я их не люблю.

— Ты же должен любить всех! Так гласят догмы учения Патрика Ньюмена.

— Никому и ничего я не должен, — отрезал Беркут. — Понял? Это мне все должны. Я делаю машины, которые эти жуки-мягкотелки сами не в состоянии произвести. Все ударились в совершенствование человеческого сознания, а вот копаться в технике считается чем-то неприличным. Ну и ладно — я занимаюсь тем, что приносит мне удовлетворение, а на мнение остальных мне, честно говоря, наплевать. Когда-то, еще при существовании обычных людей, я зарабатывал по нескольку миллионов в год на продаже одних только электротракторов. А теперь я отдаю эти машины бесплатно, потому что денег в мире давно не существует. Пусть люди пользуются моими машинами, мне не жалко. Я ем мясо, потому что оно мне нравится. Ем много мяса, и тебя угощу. Я проживу миллион лет на этом месте, и мне никогда не будет скучно, потому что у меня есть моя мастерская, мои станки и вездеходы, мои планеры, поднимающие меня в небо, есть мои плантации, мои облака, моя дикая природа. Я наблюдаю природу, понял? И я даже на полмизинца не приблизился к тому, чтобы понять ту красоту, которая меня окружает. Но я сделаю это — мне некуда спешить, у меня впереди вечность. Я ценю эту вечность, в отличие от тебя. Я знаю, что жизнь моя не бессмысленна. Я люблю эту жизнь.

— Ты не новус, — убежденно сказал Клаус. — Ты не такой, как все.

— Я — новус, — Беркут осклабился, показав длинные неровные зубы. — Больше того, я новус из новусов. Я овладел всеми известными рунами и изобрел парочку новых. О них знают уже многие, но я не уверен, что остальные доросли до того, чтобы научиться ими пользоваться. Впрочем, лет через пятьдесят дорастут. Я отдам им эти руны, я не жадный.

— Новусы не такие, как ты. Они занудные. Они чересчур правильные.

— Ничего ты не знаешь, Клаус. Новусы всякие. Мы какие угодно. Каждый из нас имеет свой характер, свою индивидуальность, свою судьбу. Мы — люди, Клаус. Просто люди.

— Я триста лет живу среди новусов. Я отлично знаю этих вежливых чистюль.

— Ты не знаешь нас вовсе. Ты не слышишь нас. Большая часть того, что мы хотим сказать, не произносится вслух. Язык людей изменился — он стал совсем другим. Но ты не хочешь слышать этого. Ты залепил свои уши воском и предпочитаешь ходить полуглухим. Тебе нравится играть тупого обиженного мальчика. Сколько ты еще сможешь выдержать эту роль?

— Ну и что же мне делать, великий Беркут? — спросил Клаус. — Может, посоветуешь что-нибудь дельное?

— Найди свое место. Думаешь, у меня никаких проблем нет и не было? Как бы не так! Я метался по всей планете, ненавидел людей, психовал, уходил в запои, даже подумывал о самоубийстве. — Беркут тяжело вздохнул, покачал головой. — Всякое бывало… Много лет прошло, пока я не убедился: в этом мире может реализовать себя каждый, в том числе и закоренелый индивидуалист-одиночка. Если тебе неприятно жить в обществе новусов, уйди от них. Построй свою личную резиденцию, такую, как эта. — Захаров махнул рукой, показывая на свои владения. — Обратись за помощью к людям, тебе помогут со строительством. Я сам тебе помогу.

— Покажи мне свой дом, — сказал Клаус. — Покажи мне все. Я хочу посмотреть. Хочу подумать.

* * *

Клаус и Беркут стояли на горном склоне, над крутым обрывом. Оба они были одеты в теплые непродуваемые куртки. Голову Клауса украшал круглый шлем. Беркут заявил, что самому ему шлем не нужен — мол, если что, он всегда сумеет «переправиться». То, что Алексей называл планером, лежало рядом на скалистой площадке. На планер, каким его представлял себе Клаус, это никак не походило. Это не было похоже вообще ни на что, предназначенное для полета — непонятный длинный куль, обтянутый брезентом, с лямками для того, чтобы нести его на спине.

Здесь, почти на километровой высоте, дул постоянный ветер — не холодный, но сильный. Беркут послюнявил палец, определяя направление атмосферных потоков.

— Отлично, — сказал он. — Самое то. Отнесет нас в сторону моей избушки — меньше будет потом пешком топать. В одиночку я люблю полетать против ветра, но вдвоем с пассажиром — тяжело.

— А мы как будем, — поинтересовался Клаус, — сидеть или висеть?

— Мы будем летать. — С этими словами Беркут поставил на попа свой куль и располовинил его застежкой-молнией сверху донизу. — Ты высоты не боишься?

— Не боюсь, — сказал Клаус, озадаченно наблюдая за конструкцией, со щелчками расправляющейся в руках Алексея. — Когда-то я даже летал на параплане — давно, когда люди еще не вымерли. Параплан — это такой парашют…

— Знаю я, что такое параплан, — ворчливо заявил Беркут. — Парапланы, дельтапланы — это не то, это, как костыли для ходьбы. Если хочешь научиться ходить по-настоящему, выбрасывай костыли и начинай ковылять на собственных ногах. А если уж решил летать, то что тебе нужно?

— Крылья! — выдохнул Клаус потрясенно, не веря своим глазам.

— Вот именно, — Беркут удовлетворенно, даже с любовью поглаживал черные кожистые перепонки, натянутые между многометровыми титановыми спицами. — Почему-то прочие называют это планером — наверное, не могут поверить в то, что кто-то из людей научился не просто планировать, а именно летать. А по мне — крылья, они и есть крылья.

— А почему они, как у летучей мыши, а не как у птицы?

— Это летние, для сухой погоды. На них летать попроще, но только медленно, и дождя они не переносят. А так-то у меня и птичьи есть — не с перьями, конечно, но со специальным покрытием. Есть орлиные, есть альбатросы для долгого аэропланирования, есть быстрые, голубиные. Здорово, правда? Птицы могут только позавидовать мне — у них крылья одни на всю жизнь, а у меня сменные, полный ассортимент: какие хочу, такие надеваю.

— А вот колибри умеют зависать в воздухе, а также летать задом наперед, — заявил Клаус. — Ты такие крылышки еще для себя не сделал?

— Такие не будут функционировать, — уверенно заявил Алексей. — У них восьмеркообразная траектория движения крыла, и частота взмахов — от восьми до восьмидесяти в секунду. Не получится из меня колибри, да и ни к чему это.

— И как же ты летаешь?

— А очень просто — сейчас увидишь. Знай себе культяпками машу, хвостом подруливаю, клювом пощелкиваю да каркаю, как ворона…

— Не пудри мне мозги, — сказал Клаус. — Махать с такой частотой, как птица, ты не сможешь. И подъемной силы этих крыльев никак не хватит на твою тушу. Страусы, насколько известно, не летают.

— Ну, допустим так, — Беркут склонил голову, хитро прищурил глаза. — И что из этого?

— Руна. Ты наверняка придумал руну. Одну из тех, которые не хочешь отдавать прочим новусам. Предположим, она делает тебя невесомым. А крылья нужны тебе для маневрирования в воздухе, это всего лишь дополнительное оборудование, как ласты у подводных ныряльщиков.

— Ты удивительно догадлив, друг мой, — похвалил Беркут. — Ставлю тебе пятерку за сообразительность. К сожалению, Роб Бракен, придумавший телепорт, застолбил название «руна Полета» раньше меня. Не по делу, прямо скажем, он это название употребил. Ну да ладно, я выкрутился. Угадай, как я назвал свое детище?

— Руна Беркута, — произнес Клаус, нисколько не сомневаясь.

— В самую точку! — удовлетворенно кивнул Захаров.

— Хорошо звучит. Простенько, но со вкусом.

— Еще бы!

— Ну что, полетели? Мне тоже крылья положены?

— Тебе — нет. Что ты с ними делать будешь?

— А как же я тогда?

— Пассажиром полетишь. Потащу тебя в могучих когтях, словно горный орел — барана.

— А если надоем — бросишь?

— Зачем же? Орлы, как известно — умные птицы. Хорошими баранами не разбрасываются.

— Ты кого-нибудь уже катал так?

— Конечно, и не раз. Ко мне заглядывают друзья со всех концов света. Любят попорхать под облаками — с визгом, с воплями. Восторгу нет предела.

— А мясом ты их угощаешь? — Клаус сглотнул слюну, вспомнив отменнейший медвежий копченый окорок.

— Некоторых угощаю. А что тут такого? — Захаров пожал плечами. — В Сибири почти все новусы едят мясо. И в Канаде, насколько я слышал.

— А Патрик… Он тоже?..

— Патрик мяса не ест, — отрезал Беркут.

— Ты его лично знаешь?

— Знаю. — Беркут усмехнулся. — Как же его не знать — мы ведь соседи. Всех, кого он принимает, я к нему на вездеходе отвожу. Переправа в его резиденции не работает. Аномалия…

— Ну и как он? Что за человек?

— Хороший человек, — сказал Беркут.

— А почему же он остальных новусов чурается, живет отшельником? Аномальную зону себе выбрал, чтоб добраться до него тяжелее было. Так же не любит остальных людей, как и ты? Ему-то вроде бы положено любить всех поголовно.

— Ты Патрика не трожь, — тяжеловесно сказал Захаров. — И намеки свои оставь, понял? А то я тебе собственными руками таких затрещин надаю, что мало не покажется.

— Понял, — быстро произнес Клаус. — А ты катал его, Патрика? В смысле, на крыльях.

— Его — нет. Патрика не надо катать.

— Почему?

— Смотри туда, — палец Захарова показал в небо. — Видишь, большая птица летает? Породу угадаешь?

— Гигантский хищный какаду, — сказал Клаус.

— Сам ты какаду. Это Патрик. Патрик Ньюмен собственной персоной. Он знает все руны, в том числе и мои. Он умеет летать. Крылья ему делал я.

— Он что, видит нас сейчас?

— Само собой. Он наблюдает за нами. Точнее, за тобой. За мной ему наблюдать неинтересно — он и так все про меня знает. Сейчас он слушает наш разговор.

— Так почему бы ему не спуститься к нам сюда и не потолковать?

— Если не спускается, значит, так нужно. Значит, время еще не пришло.

— А когда оно придет?

— Надоел ты мне своими вопросами, — заявил Беркут. — Пожалуй, я тебя все-таки уроню. Нечаянно. Патрик мне это простит.

* * *

Восторг — не то слово. Не существовало в человеческом языке слов, чтобы выразить то, что чувствовал Клаус Даффи, когда со свистом рассекал плотный воздух, взмывал в призрачный туман облаков, пикировал до самой земли и снова возносился вверх в теплых восходящих потоках. Он хохотал, он взвизгивал, он выкрикивал ругательства. Он пел.

Беркут молчал — знай себе работал крыльями, закладывая головокружительные виражи и пируэты. Беркут молчал, но Клаус догадывался, что адреналиновая эйфория распирает и его — телепат-новус пил радостные эмоции Клауса, как самое изысканное вино. Алексей Захаров подпитывался сейчас положительной энергией Клауса, но Клаусу не жаль было поделиться радостью. Будь его воля, он одарил бы своим удовольствием всех людей в мире — и хватило бы на всех. Обидно, что человечество не дожило до такого. Обидно… Бедные сапиенсы…

Беркут парил, как птица. Клаус Даффи болтался снизу, в люльке, сплетенной из прочных ремней и подвешенной к поясу Беркута. Клаус не боялся упасть. Он не боялся вообще ничего — его нес по воздуху лучший из новусов этого мира, человек, крепкий, как скала. Алексей Захаров, предпочитающий называть себя Беркутом.

Синие горы, изрезанные глубокими темными морщинами, увенчанные ослепительно белыми шапками снегов. Зеленые, ровные, кажущиеся сверху замшевыми луга и долины. Извилистые голубые змейки рек. Колышущиеся верхушки елей, пихт и сосен…

«Боже, спасибо тебе, — благодарно шептал Клаус. — Спасибо за то, что ты создал эту землю, и эти горы, и этот лес и не убил их, как убил нас, людей. Смилуйся над теми, кто остался, и дай им шанс. Пожалуйста, ну что тебе стоит?».

Лось, вышедший на опушку, поднял рогатую голову и удивленно уставился на огромную летучую мышь, порхающую в небе.

* * *

— Эй, прекрати немедленно, садист! — взвизгнул Клаус. — Ты с меня кожу сдерешь!

— Ничего, новая вырастет, — заявил Алексей, продолжая охаживать веничком несчастную спину Клауса. — Ты же у нас новус. Руну Здоровья освоил. Значит, заживет.

Клаус завыл зверем, спрыгнул с полки, вылетел из парилки, едва не вышибив дверь, и в изнеможении свалился в огромный чан с холодной водой. Вода зашипела. Клаус долго остужал пылающие уши, разглядывал пузыри воздуха, выползающие из его рта и поднимающиеся к поверхности. Наконец он решил, что достаточно, вынырнул и обнаружил рядом Беркута, завернутого в простыню, развалившегося на лавке и очень довольного жизнью.

— Слабоват ты, дружочек Клаус, — заметил Беркут. — Изнежился у себя в Испании. Жаль, что приехал не зимой — я бы тебя еще голым по снежку прогнал. Очень хорошо поднимает жизненный тонус.

— Вы, русские — дикари, — фыркнул Клаус. — И развлечения у вас варварские.

— Это точно… — Беркут потянулся к холодильнику, достал запотевшую бутылку, отвинтил пробку. — Хлебнешь?

— Что это? Пиво?

— Квас.

— Какая-нибудь очередная русская мерзость?

— Ага. Попробуй.

Клаус пил прямо из горлышка и никак не мог оторваться от бутылки, захлебывался от наслаждения. Кадык его ходил вверх и вниз, светло-коричневая жидкость текла по шее и груди.

— Эй, хватит, оставь мне. — Беркут отнял бутылку, приложился сам. — Ох, хорош квасок, ядрен! Хочешь, научу, как его делать?

— Хочу.

— А еще чего ты хочешь?

— Хочу остаться у тебя, — признался Клаус. — Я… Ну как это сказать… — Он вдруг засмущался, покраснел бы даже, если бы его распаренная багровая кожа могла покраснеть еще больше. — Ты не подумай какую-нибудь глупость…

— Мне не свойственно думать глупости. Ну, чего ты? Давай, говори.

— В общем, мне кажется, я нашел свое место. Место, где хотел бы жить. Ты же говорил, что я должен отыскать свое место в этом мире… Так вот, это место здесь.

— В этой бане? В этом чане с водой?

— В Сибири. На Алтае. В этом доме.

— Вот оно как… — задумчиво протянул Беркут. — Значит, здесь твое место. Скажи еще, что ты хочешь быть моим другом.

— Хочу быть твоим другом.

— Понятно… А еще, наверное, ты хочешь, чтобы я стал твоим учителем…

— В каком смысле? — Клауса вдруг бросило в холод. Пересидел, наверное, лишку в ледяной водице.

— В самом прямом.

— Научишь меня собирать свои машины?

— Ну, это слишком просто! — Беркут хохотнул. — В железках копаться и коза сможет, если ей копыта на пальцы переделать. Выше бери.

— Подожди. — Клаус сжал губы, упрямо мотнул головой. — Не надо об этом, Беркут, не порти впечатление. Все было так хорошо…

— Что было хорошо? — Беркут поднялся во весь рост, навис над чаном, глаза его метнули серые молнии. — На дармовых харчах тебе хорошо? Беркут накормил, напоил, в баньке попарил… Полетал с тобой, прокатил над горами и лесами! Славный мужик Алексей Захаров! Ждешь, что и дальше я буду тебя ублажать задаром?!

— Почему же задаром? — Клаус съежился, почувствовал, насколько он гол и слаб. — Я все отработаю. Буду дрова рубить, еду готовить, на ферме работать. Все делать буду! Я умею работать. Я научусь…

— Если бы мне нужен был работник, я построил бы себе два десятка роботов, — холодно сказал Беркут. — Пару лет назад я даже слепил себе механического голема, а через неделю разбил его ломом — достал он меня своей тупой услужливостью. Ты хочешь быть моим другом? М-м-м… А почему бы и нет? Вполне возможно. Только для этого ты должен кое-что сделать.

Клаус вылез из чана, стыдливо прикрываясь рукой, добрался до простыни, висевшей на стене, и обмотал ею свое тело. Поплелся прочь из бани. Босые ноги его шлепали по полу, оставляя на некрашеных досках влажные следы.

— Эй, ты куда? — крикнул Беркут… — Это как-то невежливо, знаешь ли! И где же твоя здоровая пытливость ума? Ты разве не хочешь узнать, что мне от тебя нужно?

Клаус остановился, обернулся, придерживая рукой сползающую простыню.

— Знаю я, что тебе нужно. Ты такой же, как все, Беркут. Такой же. Всем вам нужно от меня одно и то же. Мою душу — вот что вы хотите.

— Душу? — Беркут усмехнулся. — Интересная мысль. А ты уверен, что у тебя есть душа, Клаус Даффи?

— Уверен.

— У тебя есть какие-нибудь доказательства?

— Отвяжись, проклятый новус! — взревел Клаус, скривившись от злости. — Ты обманул меня, притворившись нормальным человеком! У вас, новусов, нет душ! А у меня душа есть, и никакие доказательства мне не нужны! Я просто знаю это и все!!!

— А ты, парень, похоже, того… — Захаров озадаченно покрутил пальцем у виска. — Подожди, куда ты пошел, не договорили еще…

Клаус не слушал его. Он пулей вылетел из бани и побежал по лестнице на второй этаж.

* * *

— Я хочу встретиться с Патриком Ньюменом, — упрямо, уже в десятый раз за день, повторил Клаус. — Не понимаю, почему ты меня здесь держишь. Уже неделю я торчу в этой дыре. Патрик шастает где-то рядом, а к себе меня не пускает. Вы сговорились с ним, да? Вы издеваетесь надо мной! Не имеете права! В этом мире все люди свободны!

— Ты не человек, — сказал Беркут.

— Что?! Что ты сказал?! — Клаус в бешенстве вскочил на ноги. — Повтори, мерзавец!

— Ты не человек, — повторил Беркут. — И поэтому на тебя распространяются далеко не все права.

— Почему это я не человек? — ноги Клауса вдруг стали ватными, он плюхнулся на стул и обессиленно откинулся на спинку. — Я человек! У меня есть душа. Я в большей степени человек, чем все вы!

— Ты бы признал полноценным человеком неандертальца? — невозмутимо спросил Беркут. — Или питекантропа? Мохнатую полуобезьяну с дубиной в корявой руке — олигофрена с непредсказуемым поведением?

— Но я же не питекантроп. Я даже не homo sapiens. Я — homo novus, я того же вида, что и все вы…

— Тем хуже для тебя. Стало быть, ты человек, упорно отказывающийся вести человеческий образ жизни. Ты гадишь под себя, лазаешь по деревьям и не хочешь разговаривать на полноценном языке. При этом ты желаешь пользоваться всеми благами, которые производим мы, новусы, благодаря нашим умениям. Мало того, ты презираешь нас. Ты считаешь нас чем-то вроде хорошо отлаженных механизмов. Ты оставил право на обладание человеческой душой себе одному, единственному и любимому.

— У новусов нет души!

— Да что ты заладил, как попугай: «Нет души, нет души!» Какие доказательства того, что душа у нас есть, нужно тебе привести? Фотографию души в фас и профиль? Справку, заверенную нотариусом? Возьми в качестве доказательства меня — неужели я произвожу впечатление бездушного человека?

— Ты обманывал меня. Ты специально разыграл этот спектакль: изобразил настоящего человека, эмоционального и душевного, чтобы купить меня с потрохами. Ты хороший артист, Беркут. Для тебя это было несложно, тем более, ты прекрасно знал, чего я хочу. Но я раскусил тебя. Ты такой же, как все. Как только ты заявил, что я обязан заниматься АПВ, я понял: вся твоя человечность — напускная.

— Я не заявлял такого…

— Но хотел заявить!

— Пожалуй, так, — согласился Беркут, помолчав с полминуты. — По моему мнению, ты должен заняться психовизуализацией, и чем быстрее, тем лучше для тебя самого.

— Нет! — Клаус шарахнул кулаком по столу. — Вот тут вы слабы! Вы не можете заставить меня заниматься этой гадостью насильно. И потому я навсегда останусь самим собой. Останусь человеком. Хотя моя участь страшна — жизнь единственного человека в мире холодных бездушных монстров…

— Если бы ты не был новусом, я заподозрил бы, что ты психически больной, — сказал Беркут. — Но поскольку ты новус и, стало быть, не можешь страдать никакими болезнями, я прихожу к выводу, что в твоей не слишком умной голове произошел какой-то логический сбой. Ты подчинил свои мысли и всю свою жизнь некоей навязчивой идее. Идее, которая не позволяет тебе заниматься АПВ. Откуда это внутреннее табу, Клаус? Что это — отголоски какой-то религии? Ты религиозен, Клаус? Если да, то это объясняет многое.

— Это тебя не касается, — буркнул Клаус. — Тоже мне, психотерапевт нашелся! Я хотел поговорить с Патриком, именно с ним. Он смог бы мне помочь — и только он. А вместо него мне подсунули тебя. Но ты не психолог, ты техник! А я не позволю копаться в моих переживаниях при помощи отвертки и гаечного ключа!

— Ладно, будем считать, что ты меня убедил, — Беркут поднялся на ноги, потянулся. — Позволь напоследок рассказать тебе одну притчу.

— Не надо мне никаких притч!

— Надо, надо. Слушай, Клаус. — Беркут пошел по комнате, заложив руки за спину. Теперь он очень напоминал пожилого учителя, вышагивающего перед классной доской. — Жил-был один человек, истово верующий. Он старательно соблюдал все правила, предписанные религией, и, само собой, надеялся, что попадет за это в рай. Так оно и случилось. Очутился этот человек в раю и возрадовался. В самом деле, радоваться было чему — великолепная природа, красивые дома, никакой преступности и даже агрессии. Все, что ему теперь приходилось делать, это просто существовать, спокойно и благополучно. Правда, люди, которые окружали этого человека в раю, весьма удивляли его. Он предполагал, что они обязаны соблюдать множество непременных обрядов — тех, что соблюдал всю жизнь он сам. А они просто жили. Не строились пять раз в день на молитву, не пели псалмов, не ходили в церковь. Люди, живущие в раю, оказались весьма раскованными в личной жизни — они охотно предавались плотским радостям и, похоже, позволяли себе все, что угодно. Уточню — все, что не мешало жить окружающим и не ущемляло их свободы. Люди эти ежедневно трудились и создавали своими руками все то изобилие, которое присутствовало в их жизни. Никто свыше не снабжал их бесплатными благами.

Наш герой воспринял такой образ жизни с большим трудом. Он никак не мог поверить, что можно совершать запрещенные его религией поступки и не нести за это никакого наказания. Люди рая оказались очень радушными — они дружески общались с прибывшим, приглашали его в гости, угощали вкусной едой и хорошим вином. И поначалу он принимал эти приглашения весьма охотно. Он даже пытался убедить себя в том, что ему это нравится. Он пил коньяк, играл в карты, загорал нагишом у моря, занимался любовью с хорошенькими девушками, много путешествовал… И при этом его ни на секунду не оставляло чувство вины.

— Ну и что еще такого ты обо мне расскажешь? — саркастически спросил Клаус. — Что однажды я попросился на аудиенцию к богу, и мне в этом отказали?

Нет. Совсем не так. Бог не жил в этом раю, и никто из обитателей не тревожил его имя всуе. Я не буду говорить о боге — продолжу рассказ о человеке. Итак, через некоторое время стереотипы, которые были вбиты в голову нашего героя за время земной жизни, взяли верх. И он решил, что окружающие его люди — неправильные. Что они не могут быть правильными, поскольку образ их жизни не соответствует предписанным для праведных людей канонам. Что они не счастливые, не веселые и не добрые, а только притворяются таковыми. Так он решил для себя главную проблему — в мире, где не существовало и не могло существовать врагов, он нашел для себя врага. И врагом этим стали все остальные люди. Естественно, сам этот человек немедленно сделался для самого себя образцом добродетели…

— Хватит, замолчи! — возмутился Клаус. — Сколько можно издеваться!

— Не хватит! — жестко произнес Беркут. — Молчи, пока не дослушаешь до конца… Для того, чтобы логически обосновать свое отличие от прочих людей, этот человек выбрал какую-то единую черту всех обитателей рая. К примеру, для всех было обязательно принимать душ по утрам. «Мерзавцы! — возмутился наш герой. — Раз они моются, значит, они грязны. А из оного, в свою очередь, следует то, что они греховны! Я же чист и праведен, поэтому мыться больше не буду. Никогда!» Человек перестал мыться, и уже через две недели от него благоухало, как от старого козла… Вежливые люди рая поначалу терпели такое неприятное чудачество, но через некоторое время начали сторониться. «Ага! — возопил наш герой, — эти нелюди выдали себя. Они притворялись хорошими, но теперь не хотят общаться со мной!» Просьбы соседей помыться этот человек отвергал с искренним негодованием. «Я не моюсь, потому что у меня есть душа», — говорил он с фанатичным блеском в глазах.

— Корявая у тебя получилась басня, — перебил Клаус. — Дальше можешь не рассказывать — и так все ясно. Только потрудись объяснить, что общего между мытьем тела и методикой АПВ? Без этого все твои аллегории рассыпаются в прах.

— Для нас это обычно — заниматься психовизуализацией, — сказал Захаров. — Так же обычно, как мыться под душем… Мы не придаем этому действию ни религиозного, ни культового значения. Мы моемся под душем, и поэтому нас минуют кожные болезни, вши и блохи. Мы занимаемся АПВ и поэтому пребываем в гармоничном равновесии. Твое отвращение к психовизуализации кажется мне обычным неврозом. Преодолей это. Попробуй начать занятия, и ты поймешь, как много терял до сих пор…

— Это не невроз. У меня есть теория, объясняющая, почему ни в коем случае нельзя заниматься АПВ.

— Хорошо. Давай, излагай свою теорию.

— Я могу рассказать ее только Патрику.

— Экий ты упрямец! — Беркут наконец-то соизволил улыбнуться. — Ну ладно, будет тебе Патрик. Уже завтра будет.

— Правда? — удивился Клаус.

— Да. Он сказал мне, что ждет тебя завтра в полдень.

* * *

Завтра в полдень… Завтра… Клаус метался по огромному дому Беркута. Что он искал? Он и сам не знал.

Он просто спешил воспользоваться отсутствием хозяина, который исчез из дома вскоре после окончания разговора. Исчез, и все. Клаус нутром чувствовал, что Захаров будет отсутствовать долго, несколько часов (отправился посоветоваться с Патриком, как лучше перевоспитывать упрямого Клауса?), и теперь он торопился обследовать огромный дом, полный загадочных, непонятных предметов.

Клаус действовал почти бессознательно, как в бреду. Он сунул свой длинный нос в каждую щель на первом этаже, обшарил мастерскую, баню, склад и гараж, но ничто не привлекло его внимания, не заставило остановиться, осмотреться, задуматься. Второй этаж, жилые помещения. Кухня, столовая, спальни… Нет, не то, не то. Рабочий кабинет Беркута…

Клаус вдруг очнулся, вышел из полузабытья. Он обнаружил, что стоит в кабинете Алексея Захарова и в упор смотрит на картину, висящую на стене.

Пейзаж: осенний лес. Классическая школа: холст, масло. Неплохая работа, хотя ничего особенного. Кроме того, что это — единственная картина во всем огромном доме.

Как-то чужеродно она смотрится на стене. Так, словно ее повесили, чтобы прикрыть, спрятать что-то. Грязное пятно на обоях, к примеру. Кровавое пятно. Улику. След жуткого преступления, убийства.

Клаус усмехнулся, протянул руки вперед, схватился за края рамы и легко снял картину.

Ага. Вот оно что. Сейф, утопленный в стене. Дверца из тускловатого серого металла, абсолютно непрошибаемого на вид. А где же устройство набора шифра? Где хотя бы замочная скважина? Нет ничего — только простая ручка.

Клаус повернул ручку вниз, напряженно сжав зубы, едва не зажмурившись, ожидая ловушки, подвоха. Сейчас его шарахнет током — пять тысяч вольт. Или с потолка на голову свалится двухпудовая гиря…

Щелкнул внутренний замок, сработала пружина, и дверца открылась настежь.

Бог ты мой, вот оно что… Симпатичные пластмассовые игрушки. Любимые игрушки Захарова-Беркута? А почему бы и нет? Когда-то, еще при жизни обычных людей, Клаус и сам любил в них играть. Одна из таких пластиковых загогулин всегда лежала под его подушкой — как страховка от непредвиденных обстоятельств. Жизнь тогда была опасной…

На полке аккуратным рядком лежало пять пистолетов «Магнум-москито». Оружие, изобретенное в 2045 году. «Комар». Последняя модель автоматического пистолета, серийно производимая человечеством. Войны в этом году уже сходили на нет, но бытовая преступность еще существовала. Маленький симпатичный пистолетик для личной самозащиты. Серый пластик, никаких металлических частей. Вес — граммов пятьдесят. Капсулы-патроны — по десять штук в магазине. Игрушка…

Клаус взял «Магнум», покачал на ладони. «Комарик» кусался весьма серьезно. Бронежилет, конечно, его пули не пробивали, но при удачном попадании в незащищенные участки тела путевка на тот свет была гарантирована. Пуля со смещенным центром, взрывающаяся в тканях организма подобно маленькой бомбе. Для чего Беркуту понадобилось хранить пистолеты, давно уничтоженные во всем мире, запрещенные Вашингтонской конвенцией 2060 года? Чтобы на медведей ходить? Вряд ли. Это оружие было предназначено для стрельбы в людей. Именно в них.

Клаус открыл коробку, извлек белый пластиковый магазин, вставил его в рукоятку. Оружие к бою готово. Отлично. Жаль, испытать его негде и некогда. Ладно, пластик не металл, не ржавеет. Будем надеяться, что за столетия ничего с пистолетом не случилось.

Он зафиксировал кнопку предохранителя, опустил пистолет в карман. Пригодится. Так, что тут еще интересного? Древняя записная книжка в обложке из зеленого пластика. Мелкий трудноразборчивый почерк, да еще и по-русски… Но почитать стоит. За триста лет Клаус неплохо освоил русский язык, весьма распространенный среди новусов. Что там за секреты у Алексея Захарова?

Чтение заняло около часа. Потом Клаус положил книжку на место, закрыл сейф, повесил картину на место. Беркут, конечно, взбесится, когда обнаружит пропажу пистолета. Найдет поганца Клауса Даффи, и… И что тогда? Да ничего он Клаусу не сделает. Вряд ли он захочет, чтобы информация о том, что он хранит в своем сейфе, стала доступной остальным новусам. Охотничье ружье — это одно, а вот маленький пистолет для убийства людей — совсем другое. Да и содержимое записной книжки — та еще бомба. Ничего Клаусу не будет. Все обойдется.

Беркут появился через полчаса. Он обнаружил Клауса на кухне. Клаус Даффи сидел за столом и с наслаждением уплетал копченую оленину.

— Поем-ка я мясца напоследок, — сказал он. — Кто знает, когда еще доведется его попробовать?

* * *

— Все, дальше пойдешь сам, — заявил Беркут. — Вот по этой тропинке вперед, метров пятьсот. Увидишь высокий каменный забор. Встанешь перед воротами.

— И что потом? Кричать, звать хозяина?

— Тебя увидят. Не нервничай, Клаус, дальше все будет нормально. Считай, ты уже у Патрика.

— А ты не зайдешь к нему?

— Не зайду. Поеду домой.

— Почему?

— Потому что так надо, — отрезал Беркут. — Ну все, бывай.

— До свидания, — Клаус замялся. — Слушай, Беркут, не обижайся на меня, если что не так. Ну такой вот я сдвинутый — с вашей точки зрения, конечно. Могила меня исправит. Может быть, встретимся еще, полетаем…

— Ты мог бы летать сам, без меня, — буркнул Беркут. — У всех новусов разные способности к АПВ. Я протестировал тебя, и оказалось, что ты Эс-Ти.

— Это что еще значит?

— Superteaching, сверхобучаемый. Это означает то, что ты можешь осваивать руны в пять — десять раз быстрее, чем обычный новус. Также это означает то, что ты мог бы создать собственные руны. И, наконец, это значит, что из-за твоей психопатической лени мы, новусы, не получим какие-то очень важные для нас умения. Каждый Эс-Ти уникален. Руны могут создавать только сверхобучаемые. Вот так-то…

— А ты Эс-Ти?

— Да.

— Вот что означают твои слова «новус из новусов»… И много вас таких?

— Этого я тебе не скажу. — Беркут сел за руль вездехода, нажатием кнопки включил электродвигатель. — Дальше будешь говорить с Патриком. Он тебе много интересного расскажет. Если, конечно, захочет.

Беркут резко вывернул руль, рванул с места, его маленькая приземистая машина спрыгнула с кочки, пружинисто опустилась на толстые ребристые колеса и резво покатила вниз по склону.

Клаус двинулся по лесной тропинке.

Если резиденция Захарова напоминала небольшой форт, то место обитания Патрика Ньюмена тянуло на целую крепость. Не замок, а именно крепость — городок, окруженный высокой стеной, сложенной из бурых базальтовых камней, плотно подогнанных друг к другу. Стены уходили вправо и влево от ворот и терялись в мрачном пихтовом лесу. Вряд ли Патрик жил здесь один — не справился бы он в одиночку с обслуживанием такого города.

Видеокамеры обнаружили появление гостя: ворота открылись и подтвердили предположение Клауса, что Патрик — лишь один из обитателей резиденции. Перед Клаусом стояло изумительное создание — девушка настолько милая и юная, что ему показалось, будто ей на самом деле лет восемнадцать, а не триста с чем-то.

— Привет, Клаус, — сказала она. — Славно, что ты пришел, мы тебя ждали. Меня зовут Элис.

А потом она сделала то, чего никак не ожидал Клаус. Она поцеловала его в щеку. Свежий травяной аромат овеял его — шалфей, зверобой, донник… Клаус закрыл глаза. Элис. Alice in Wonderland. Он попал в сказку.

— От тебя пахнет юностью, — сказал он.

— Юностью?.. Да, наверное. Пойдем, Клаус.

Она пошла по дороге, мощеной квадратными булыжниками. Клаус двинулся за ней. Он озирался вокруг, ожидая увидеть нечто необыкновенное. Однако все в резиденции было вполне обычным — аккуратные двухэтажные дома, в основном деревянные, много зелени, улыбчивые люди, попадающиеся по пути. Стандартное место обитания новусов. Правда, мелькнуло в поле зрения что-то настораживающее, резанули слух непривычные звуки, и тут же исчезли — Клаус не успел среагировать, присмотреться и прислушаться. А теперь никак не мог понять, что это было.

Ну и ладно, обойдемся.

— Элис, — окликнул он девушку, — куда мы идем?

— К папе. Он ждет тебя.

— Папа? Вы все его так называете?

— Не все. Только его дети.

— Ты — его дочь?

— Да.

— Понятно…

Клаус насупился, замолчал. Значит, все-таки ей не восемнадцать, а триста с изрядным хвостиком. Она никак не могла родиться позже 2027 года. Жаль — так хотелось поверить в сказку. Хорошо эта девочка сохранилась. Наверное, в этой резиденции придумали способ еще более эффективного омолаживания, чем применялся до сих пор.

Они миновали аллею, уставленную мраморными статуями в античном стиле. Прошествовали сквозь длинный портик, украшенный высокими белоснежными колоннами. И вошли в здание, напоминающее римский дворец.

— Твой папа любит роскошь, — заметил Клаус. — Неплохой домик себе отгрохал.

— Это не его дом, — Элис обернулась, блеснула жемчужно ровными зубами. — Папа живет в обычном доме. А это — Панруниум.

— Что-то вроде храма? Место поклонения святым рунам?

— Совсем не так. У нас нет религии, ты же знаешь. Просто у этого места особая геоэнергетика. Здесь самая благоприятная зона для психовизуализации на нашей планете. Папа здесь работает. И многие другие работают — те, кто создает новые руны.

— Ах да, слышал я об этом, — Клаус махнул рукой. — Аномальная зона, телепорт у вас не действует и все такое. Слышать-то хоть вы друг друга можете?

— Можем. Здесь самая лучшая слышимость на земле. Некоторые слышат даже то, что происходит в Австралии.

— Ничего себе! — присвистнул Клаус. — А Антарктиду не слышите?

— В Антарктиде нет людей, — изрекла Элис, строго сдвинув светлые бровки. — Там только пингвины. Ты что, не знаешь?

— Шучу я, — пояснил Клаус. — Шутки у меня дурацкие. Это потому, что я не осваиваю руны и вообще полностью отказываюсь от АПВ. Такой вот я уникум, единственный на планете! Не страшно со мной? Вдруг наброшусь?

— Не страшно. И вовсе ты не уникум. Подумаешь, обычный отказник.

— Отказник? — озадаченно переспросил Клаус.

— Ну да, отказник. Новус, который не хочет изучать руны. Каждый отказник считает, что он — единственный и неповторимый. Но вот я, например, уже третьего отказника за последние два года здесь вижу.

— И много нас таких?

— Спроси у папы. Он знает все.

— Так что, Патрик вызывает всех отказников сюда для воспитательной работы? На промывку мозгов?

— Глупый ты, Клаус! — заявила вдруг Элис, не переставая при этом лучезарно улыбаться. — Никто тебя сюда не вызывал. Ты сам напросился, насколько мне известно. Не говори глупостей и гадостей — не придется потом извиняться: так меня учили в детстве. Мы пришли, — она показала на массивную деревянную дверь. — Иди. Желаю тебе удачи.

— А еще раз меня поцелуешь?

— Пожалуйста. — Она чмокнула его в щеку, неожиданно порозовела. — А ты симпатичный, Клаус. Если останешься здесь на учебу, заходи в гости.

— Непременно! — пообещал Клаус и шагнул в дверь.

Как все просто, оказывается! Останься здесь на учебу и тогда можешь рассчитывать на благосклонность такой замечательной девушки. Ну уж нет! Очередная ловушка. Он на такое не купится.

Почему его душа так нужна новусам? Почему они так нянчатся с ним, с Клаусом Даффи, обхаживают его всеми способами?

Он уже начинал догадываться.

* * *

Патрик Ньюмен выглядел точно таким же, как на изображениях, тысячи раз виденных Клаусом. Выше среднего роста, моложавый и стройный. Приятное лицо, аккуратная бородка, внимательные голубые глаза. Борода почему-то седая, а глаза в сеточке морщин. Как у Беркута. Похоже, у здешних мужчин мода такая. Как им это удается?

— Здравствуйте, господин патриарх, — сказал Клаус и протянул руку. — Спасибо, что пригласили меня. Я уж и не чаял вас увидеть.

— Патриарх? — Ньюмен удивленно наклонил голову, отвечая на рукопожатие. — Не называйте меня так, Клаус. В этом мире нет и не может быть патриарха. Я такой же, как все. Новус. Простой новус.

— Простой новус? — усмешка исказила нервное лицо Клауса. — Скажете тоже… Новус вообще не может быть простым. Те, кто имел несчастье быть простым, вымерли, как динозавры. Те, кто были просто людьми. Хомо сапиенсами, а не хомо новусами.

— Вы пришли сюда для того, чтобы сообщить мне эту новость? Вынужден вас разочаровать — я уже слышал ее. Желаете сказать что-то еще?

— А что я должен говорить?

— Вам нечего сказать, Клаус? Зачем же вы сюда пришли? Почему вы отнимаете мое время?

Клаус опешил. Он ожидал, что Ньюмен начнет вежливо сюсюкать с ним, как это делали большинство новусов. Клаус привык к деликатной манере разговора. Привык с ходу, в лоб, начинать хамить. Подсознательно он рассчитывал, что Ньюмен, создатель этики новусов, окажется таким же добродушным, как и большинство. Выходило совсем не так. Своей жесткой манерой Ньюмен напоминал Беркута.

— Я нужен вам, — сказал Клаус, стараясь сохранить уверенность в голосе. — Я вам нужен, поэтому вы меня и позвали.

— Мы вас не звали. Вы долго настаивали на аудиенции, и наконец я согласился. Кажется, вы хотели поделиться со мной своими проблемами? Я слушаю…

Клаус Даффи прошел вдоль кабинета и опустился в мягкое кресло. Вытер рукой вспотевший лоб. Чувствовал он себя отвратительно. Все шло наперекосяк.

— Я не могу так, — сказал он. — Вы, Патрик, давите на меня безо всякого снисхождения. Мне действительно очень плохо. Мне нужно, чтобы кто-то отнесся ко мне с пониманием. Чтобы кто-то мудрый, действительно мудрый, выслушал меня. Для этого я и пришел к вам. Я очень на вас надеялся. А что сейчас от вас слышу? «Давай, Клаус, быстро излагай свои проблемы и проваливай! У меня, великого Патрика Ньюмена, нет времени!».

— Вот, значит, как? — Патрик присел на край стола, задумчиво потеребил рукой бородку и вдруг улыбнулся. — Почему вы так болезненно реагируете на жесткое с вами обращение, Клаус? Кажется, вы еще совсем недавно презрительно отзывались о добродушных обитателях Кальпе. Вы мечтали найти в этом мире кого-нибудь, хоть отдаленно похожего на вымерших сапиенсов, способного на грубость и даже агрессию. А теперь вы в полной растерянности.

— Я просто отвык, — пробормотал Клаус. — Отвык от настоящих людей, с настоящими эмоциями. Я уже сто лет торчу в этом сиропно-благодушном Кальпе, в окружении безобидных милашек и красавчиков. Им плюнь в глаза — утрутся и стерпят. Даже улыбаться не прекратят. Они не любят меня, но никогда не говорят об этом вслух — слишком вежливы. Мне нравится делать им гадости — это мое единственное развлечение там. Мне скучно, Патрик.

— Скучно? — Патрик насмешливо поднял брови. — Чем вы занимаетесь, Клаус? Какова ваша профессия?

— Нет у меня профессии. Когда-то я был хорошим программистом. Но компьютеров давно уже нет — кому нужны электронные мозги, если любой новус умнее самого продвинутого компьютера… Основное мое занятие — это ностальгия. Я брожу по окрестностям Кальпе, по тому месту, которое когда-то населяли испанцы. Я роюсь в развалинах мертвых городков, я нахожу хорошие вещи. Красивые, дорогие, драгоценные вещи, за которые триста лет назад отвалили бы немало денег. Теперь все это хлам, Патрик. Бесполезный хлам. Я смотрю на него и вспоминаю прошлое. Люди вымерли, а я остался. Я никак не могу умереть. У меня не получается.

— Вы хотите умереть?

— Я не хочу жить в этом мире — невыносимо красивом и совершенном. Но как я могу уйти? Смерть пугает меня — я слишком привык жить. Если бы можно было умереть как-нибудь безболезненно, во сне… Иногда я схожу с ума. Я напиваюсь, как свинья, лежу где-нибудь в руинах мертвого города, на истлевшей за столетия кровати, и впадаю в сладкий бред. Мне кажется, что я снова в старом мире. Тысячи обычных смертных людей проходят мимо, грубо толкают меня, разговаривают со мной, отпускают сальные шуточки. Я брожу по улицам Нью-Йорка, мусор шелестит под моими ногами, дымные автомобили с ревом проносятся мимо, дамочки легкого поведения бросают на меня призывные взгляды. Я богат, Патрик, я сказочно богат… Я захожу в казино и небрежно бросаю свой плащ на руки метрдотелю. Я закуриваю толстую сигару, я поднимаюсь по мраморным ступеням в игорный зал, и сотни зеркал в золотых рамах отражают меня — надменного яппи в безупречном смокинге. Я без сожаления проигрываю полмиллиона долларов и возвращаюсь домой в «роллс-ройсе» — пьяный, усталый, безмерно счастливый… Я просыпаюсь утром от холода, я вижу небо сквозь дырявую крышу, распугиваю крыс, бегающих по трухлявому полу. Я снова в этом мире, и то, что доставляло мне радость, умерло столетия назад. Все умерло, Патрик. А я так хочу домой…

— Да, нелегко вам приходится, — Патрик покачал головой, сочувствие появилось в его взгляде. — Вы правы — этот мир мало подходит для обычных людей. Он создан для новусов. Жить в течение сотен лет и ничего не делать… Поневоле сойдешь с ума.

— У меня есть какой-нибудь выход?

— Есть. Вы знаете его. Мы можем оказать вам квалифицированную помощь. Я согласен лично провести с вами первые сеансы психокоррекции. Я гарантирую вам блестящие результаты — тестирование показало, что у вас есть для этого все предпосылки.

— Вы думаете, если я стану заниматься АПВ, то все пройдет? Я смогу стать счастливым?

— Я знаю это. Знаю совершенно точно. Именно так все и будет.

— И я стану добрым и пушистым?

— Вряд ли. У вас примитивные представления о психике новусов. Вы станете таким, каким захотите стать. Вы обнаружите, что ваша жизнь до этого была лишь блеклым существованием, лишенным звуков и красок. Вы познаете новые ощущения, по сравнению с которыми алкоголь — всего лишь дистиллированная вода. Новый мир откроется вам во всем своем богатстве. И вы сами выберете, что из этого разнообразия вам подходит, а что нет.

— Я никогда не буду заниматься АПВ, — заявил Клаус. — Слышите, Патрик, никогда! Идите к черту — вы, новусы и ваш совершенный мир!

— Вот как? И почему же?

— Это сложно объяснить. Вы не захотите слушать.

— Я уже хочу. Говорите, Клаус. Я весь внимание.

— Душа. Все дело в душе. Вы, новусы, заключили свои души в тюрьму, из которой нет выхода. Вы лишили их движения, замуровали в каменные стены. И убили их таким образом. Моя душа еще жива, хотя и тяжело ранена. Она страдает, она боится, что я добью ее. Но я не стану делать этого.

— Душа? — Ньюмен забарабанил пальцами по столу. — Душа… Ах да, конечно, вы говорили об этом с Захаровым. Простите, Клаус, я не вспоминал о религии уже много лет. Подзабылась эта специфическая терминология. Напомните мне, пожалуйста…

— Это не терминология! — выкрикнул Клаус. — Все так и есть на самом деле. Человек живет и совершает поступки, плохие или хорошие, и обязательно умирает. Тогда душа его освобождается, покидает изношенное, грешное тело и получает новый шанс. Дальше — новое рождение, реинкарнация, все начинается с чистого листа… Конечно, в новой своей жизни, в новом воплощении будут сделаны новые ошибки, но все же это — жизнь! Настоящая жизнь, которую сменяет настоящая смерть. Вы нарушили естественный процесс, изъяв из него свои души. Но это не есть истинное бессмертие! Истинного бессмертия можно достичь только путем просветления. А вы всего лишь заморозили свою смерть, растянули ее до бесконечности. Вы не люди, вы ходячие трупы…

Клаус задыхался. Он с трудом подбирал слова. Боже мой, оказывается, он и сам почти забыл все то, во что так свято верил. Теория, выстроенная им давным-давно, развалилась, сохранив лишь разрозненные обрывки постулатов. Почему он не записал все это вовремя? Лень было. Что-то там о карме и воздаянии. Круг Перерождений, Восьмеричный Путь… Древние, почти уже непонятные словосочетания. У него не осталось даже книг, в которых об этом говорилось.

Не важно. Совсем не обязательно помнить подробности. Главное — это выводы. А их он помнит твердо.

— Теперь я понимаю, — сказал Ньюмен. — Судя по всему, в вашем подсознании бунтуют сапиентоидные атавизмы. У всех отказников это проявляется по-разному. В вашем случае — индивидуальный намеренный тип контрвнушения, основанный на религиозном мировоззрении. Как результат — аутистическое отчуждение от общества. Когда-то вы были буддистом, да, Клаус? Индуисты и буддисты всегда яростно нападали на мою методику. В середине двадцать первого века мне пришлось выдержать длительную дискуссию с профессором Гэ Бичэнем из Шанхая. Два года подряд он посылал мне язвительные открытые письма, а я на них публично отвечал. Само собой, никто из нас так ничего друг другу и не доказал. Извините, Клаус, мне кажется, что научного диспута у нас с вами не получится. Мы оба не готовы к нему. У вас в голове хаос — я слышу это.

— Не смейте подслушивать мои мысли! — прошипел Клаус. — Телепаты чертовы, шпионы!

— Вы без труда можете научиться тому же и оказаться со мной в равных условиях. Совершенствуйтесь — и войдете в число искуснейших из нас.

— Это не совершенствование, это лишь бесконечное воспроизведение самого себя, застывшего в неподвижности! — Из глубины памяти Клауса выплыло нечто очень важное, некогда обдуманное и выстраданное. — Я вспомнил! Вот, слушайте, в чем состоит истина: душу не нужно делать бессмертной, она бессмертна сама по себе. Душа человека должна быть свободна в своих странствиях. Она стремится к совершенству в своих перерождениях, и очередное тело для нее — лишь временное пристанище. Ваши интересы противоположны этому, ваша главная задача — любыми средствами заставить жить вечно ваше тело. Мыслеформы, изобретенные вами, служат именно этому: вы дублируете их бесконечно, изо дня в день. Вы как бы проигрываете компактный диск, на котором записано основное содержание вашей личности. Более того, вы постоянно изобретаете новые руны-мыслеформы — о да, это интересно, вы всегда можете поставить на свой внутренний проигрыватель новую запись и создать для себя очередную иллюзию разнообразия. Но это лишь суррогат бессмертия. Душе в этом неестественном процессе делать нечего. Она умирает.

— Минуту назад вы говорили, что души бессмертны, — педантично заметил Патрик.

— Да ведь и ваши души не умерли, они ушли от вас, покинули ваши тела, чтобы найти себя в другом месте.

— Пожалуй, я недооценил вас, — Патрик смотрел на Клауса с искренним интересом. — Вы неплохой аналитик, Клаус. Многое из того, что вы сказали — остроумная интерпретация действительных фактов. Знаете только, в чем ваша проблема?

— В чем?

— Вы мыслите как сапиенс. Все то, что вы высказали мне, для большинства новусов будет звучать как анахроничный набор слов.

— Новусы настолько тупы? — язвительно спросил Клаус.

— Они настолько умны. Для сапиенсов было свойственно усложнять все, с чем они сталкивались. Вспомните вторую половину двадцатого века и начало двадцать первого. Технический прогресс дошел до извращенной, патологической степени сложности. Электронные процессоры начали регулировать все — даже утюги и машинки для стрижки волос. Когда мы, новусы, изобрели свои машины, стало ясно: добиться высочайшей эффективности можно гораздо более простым путем. Техника сапиенсов не выдержала конкуренции — она была слишком сложной и дорогостоящей, по сравнению с нашей. То же касается и мировоззрения. Мы стремимся к простоте, Клаус. Мы не объясняем в многотомном философском трактате то, что можно выразить одним предложением.

— Так и есть! — воскликнул Клаус, сжимая кулаки от ярости. — Книги, с вашей точки зрения, ненужный хлам! Вы уничтожили литературные издания, и телевидение, и театры, вообще все, что, с точки зрения людей, считалось признаками культуры…

— У нас своя культура, — спокойно произнес Ньюмен. — Мы не считаем, что она хуже прежней.

— Где она, эта ваша культура? — Клаус взмахнул руками. — Где? Не подскажете, какой фильм идет сегодня в вашем кинотеатре? Хочу посмотреть мелодраму!

— У нас есть нечто вроде театров, — сказал Ньюмен. — По сравнению с ними, лучший театр сапиенсов покажется примитивным кукольным балаганчиком. Но вам нечего там делать, Клаус. Вы слепы и глухи. Вы ничего не поймете.

— Все-то у вас есть, — проворчал Даффи. — Только меня туда никто не приглашает.

— Я приглашаю, — Патрик улыбнулся широко и дружелюбно. — Я официально приглашаю вас в наше общество, Клаус Даффи. Человек уже не звучит как «homo sapiens». Теперь человек называется «homo novus». Станьте человеком, Клаус.

— Нет.

— Вы нам нужны, — сказал Ньюмен.

— Ага, значит, все-таки я вам нужен!

— Вы — сверхобучаемый.

— А я не хочу! — закричал Клаус. — Ну, что вы теперь со мной сделаете? Накачаете какой-нибудь гадостью и под гипнозом заставите выучить руны?

— Алексей Захаров, которого вы знаете под именем Беркут, тоже был отказником, — сказал Ньюмен. — Он не желал изучать мыслеформы. Он стрелял из ружья во всех, кто приближался к его дому.

— Что? Беркут?! Не верю! Вы наспех придумываете очередную сказку…

— Захаров был отказником. И Роб Бракен — тоже. Отказником был также Крис Макклейн, создатель руны Воды и еще десятка других рун. По моей статистике, восемь из десяти сверхобучаемых прошли через навязчивую идею отказничества. Увы, эта болезнь поражает только самых способных.

— И что, все они перевоспитались?

— Вы же сами видели Беркута. С прочими бывшими отказниками — то же самое. Они живут счастливо. Они создают новые руны. Они двигают человечество вперед.

— И что вы с ними сделали?

— Ничего. Эта болезнь проходит сама по себе.

— А у меня почему не проходит?

— Пройдет, — уверенно сказал Патрик. — Затянулось у вас это. У вас, Клаус, и еще у сорока семи людей, до сих пор оставшихся отказниками в нашем мире. Но мы подождем. Спешить нам некуда — у нас впереди вечность.

— Вот оно как… — потрясенно выдохнул Клаус. — Почему же я этого не знал? Почему вы мне раньше не сказали? Зачем тогда нужно было устраивать эту тягомотину — для чего меня уламывал сперва Беркут, а потом вы? Вы же знали, что это все равно ничего не даст?

— Ничто не делается просто так, — загадочно промолвил Патрик. — В любом действии есть смысл.

— И что теперь? Отправляться домой, в Кальпе?

— Не спешите. Я хочу показать вам еще кое-что. Самое главное. То, из-за чего я вас сюда пригласил.

— Что это? Очередной фокус?

— Сейчас узнаете. Скоро они будут здесь. Они уже идут сюда.

* * *

Дверь распахнулась, и в кабинет влетели два чертенка. Они с радостными воплями набросились на Патрика Ньюмена и повисли на его шее.

Клаус побледнел и молча плюхнулся в кресло. Он не верил своим глазам.

— Папа, папа, — кричали дети, дергая Патрика за бороду. — Майк свалился со стены! Он соврал, что освоил руну Беркута, и стащил твои крылья! Майк — противный врунишка! Он свалился со стены и весь поцарапался. Тетя Джейн сказала, что он вывихнул лодыжку! Так ему и надо!

— Нельзя так говорить! — строго сказал Патрик. — Нужно уметь сочувствовать чужому несчастью. Конечно, Майк поступил плохо: соврал и без спроса взял крылья. Но теперь он поймет, что так делать нельзя…

Клаус обалдело хлопал глазами. Если бы он увидел инопланетян, то удивился бы меньше. Дети, настоящие дети! Совсем маленькие! Мальчик и девочка лет шести-семи — похоже, двойняшки. Светлые волосы, лучистые голубые глаза, забавные круглые мордашки.

— Дети, познакомьтесь с Клаусом, — сказал Патрик, подталкивая ребятишек вперед. — Он приехал из Кальпе. Это мои дети, Клаус. Младшие, Дэвид и Джулия.

Девочка Джулия вежливо шаркнула ножкой, изобразив нечто вроде реверанса. Толстячок Дэвид вытаращился на Клауса и полез пальцем в нос.

— Привет, — проскрипел Клаус. — Как дела?

— Э, да ты ведь отказник, дядя Клаус! — заявил Дэвид. — У тебя мысли зеленые. Вот тут вот, — он ткнул пальчиком Клаусу прямо в лоб. — У всех отказников мысли зеленые. Ты больной, дядя Клаус. Но это ничего, это не страшно. Пройдет.

— Дети… — В глотке Клауса пересохло. — Откуда у вас дети, Патрик?!

— Мама говорит, что мы из ее животика родились, — осведомленно заявил Дэвид. — А еще она говорила, что детей очень долго не было, а потом папа придумал руну Возрождения, и дети снова появились.

Так вот что за странные звуки слышал Клаус на улице. Детский смех, ребячий лепет. Невероятно…

— И много детей в вашем городе? — спросил он.

— Много! — Дэвид, очевидно, решил, что все вопросы адресуются к нему, и с удовольствием исполнял роль пресс-секретаря папы Патрика. — Детей у нас полным-полно! Тыща!

— За последние тридцать лет в резиденции родилось сто пять детей, — уточнил Патрик. — Вы говорили о шансе, Клаус. Вот он, шанс. Человечество возродится. У меня шестеро детей. Элис вы уже видели…

— И что, все они — новусы?

— Да, разумеется, — сказал Ньюмен. — С самого рождения. Больше того, каждый второй из них — Эс-Ти. У них великолепные способности…

— Папа! — крикнул вдруг мальчишка, резко отшатнувшись от Клауса. — Этот дядька — плохой! Он думает неправильные слова!

Дэвид не успел удрать. Клаус обхватил его рукой поперек живота и притянул к себе, зажав между коленями. Девочка испуганно бросилась к отцу.

— Я очень плохой, — сказал Клаус Даффи, вытаскивая из кармана пистолет. — Патрик, прикажите своему отпрыску, чтоб перестал брыкаться и царапаться. Иначе я продырявлю его потенциально гениальную голову, и одним Эс-Ти в этом мире станет меньше.

— Дэйв, веди себя спокойно! — крикнул Ньюмен, глядя на пистолет округлившимися от ужаса глазами. — Дядя шутит. Не царапайся, и он не сделает тебе ничего плохого.

Дэвид затих. Клаус удовлетворенно кивнул, приставил пистолет к белобрысой мальчишечьей голове и демонстративно щелкнул предохранителем.

— Не пытайтесь совершить какую-нибудь глупость, Патрик, — сказал он. — Не зовите на помощь телохранителей, если они у вас есть — я все равно успею нажать на курок быстрее. Хотя… Позовите-ка сюда Элис. Я хочу еще разочек взглянуть на неё. Она мне понравилась. Милая девочка.

— Чего вы хотите, Клаус?

— Дурацкий вопрос. Вы и так прекрасно знаете, чего я хочу — давно уже прочитали все в моих мыслях. Зовите Элис!

— Уже позвал. Она будет здесь через минуту. Клаус, пожалуйста, отпустите ребенка. Я отвечу на ваш вопрос — но только наедине. Не нужно, чтобы дети знали об этом. Отпустите малыша. Я обещаю, что вы уйдете из резиденции безо всякого вреда для себя…

— Я стараюсь не для себя, а для него! — хрипло произнес Клаус. — Для этого вот бэби-новуса. Я хочу, чтобы ваши дети знали, на каком дерьме построен этот счастливый мир.

— Я могу сказать вам все, что придет мне в голову. Откуда вы узнаете, правду ли я сказал?

— Если ты солжешь, я убью твоего сына. Ты не можешь мне солгать, потому что я уже знаю правду, Патрик. Я только хочу, чтобы ты произнес это вслух. Я знаю, что случилось на самом деле. Я читал записную книжку Захарова. И я знаю, что он из тех, кто выжил в Лашо.

Патрик вздрогнул, когда услышал слово «Лашо». Клаус попал в точку.

* * *

— Клаус, зачем все это? — спросила Элис. — Мне показалось, что ты хороший человек. Почему ты хочешь убить моего брата?

Она стояла у стены и потрясенно глядела на происходящее. Девочка из будущего. Она никогда не видела мертвых людей. Она понятия не имела об убийствах и насилии.

— Говори, Патрик! — потребовал Клаус. — Скажи ей! Скажи так, чтоб это услышали все ваши.

— О чем говорить? Вы так и не задали вопроса.

— Что случилось после трагедии в Лашо?

— Ничего особенного. Меня спрашивали, станем ли мы, новусы, мстить, но я ответил, что не станем, что мы вообще не можем мстить…

— Ты уходишь от ответа! — Клаус покачал головой. — Ладно, Патрик, пожалуй, я помогу тебе. Я расскажу твоим деткам сказку — страшную, но интересную. Когда-то в этом мире было много людей. Очень много — в одном городе могло жить людей больше, чем живет сейчас во всем мире. Эти люди были необычными: они болели, умирали от старости, не могли читать чужие мысли и перемещаться на большие расстояния. Вы, детки, наверное, и представить себе такого не можете. Большей частью эти люди были хорошими. Да, у них были свои недостатки, но все же они умели любить, радоваться, смеяться и плакать. Они работали на фабриках и фермах, они слушали музыку и читали книги, они воспитывали своих детей. А новусы тогда уже были. В основном, они жили среди остальных людей и почти ничем от них не отличались. Но, к сожалению, некоторые смертные люди не очень любили новусов и старались их обидеть. Поэтому многие новусы жили в городках-резиденциях. Все эти резиденции находились в глухих лесах или джунглях…

— Мы все это уже знаем, — сказала Элис. — Даже они, — она показала на малышей, — прекрасно это знают. Они уже год учат историю.

— А что случилось в Лашо, ты знаешь?

— Знаю. Повстанцы напали на резиденцию и убили всех, кто там жил.

— Это случилось 16 июня 2025 года. А с 2027 года у людей перестали рождаться дети. Человечество было обречено на вымирание. Я уточню — смертное человечество. Новусам ничего не грозило: они не старели и не умирали. Таким образом, новусы получили возможность мирно и спокойно, без войн и насилия избавиться от своих конкурентов — сапиенсов. Новусы обеспечили сапиенсам благополучную старость, а потом похоронили их. Прошло несколько сотен лет — теперь все забыто, можно приступить к репродукции. Снова начали рождаться дети — скорее всего, по способностям они превзойдут своих родителей. Тщательно продуманный план Патрика Ньюмена продолжает осуществляться. Только знаешь, Элис, о чем я думаю: не случится ли однажды так, что начнут умирать и новусы? Обычные, не сверхобучаемые и, стало быть, второсортные. Их место займет новое поколение. Людей на этой планете должно проживать не слишком много. Популяция должна быть небольшой и стабильной.

— Что ты хочешь сказать? — спросила Элис. — Что папа имеет какое-то отношение к вымиранию сапиенсов? Это невероятная чушь! Такая гипотеза уже выдвигалась и была опровергнута. У человечества произошел генетический сбой. Трагедия в Лашо и прекращение рождаемости — это всего лишь совпадение по времени.

— Это не совпадение, — упрямо сказал Клаус. — Человечество уничтожил Патрик Ньюмен, и я обвиняю его в этом. Обвиняю открыто и хочу, чтобы все новусы слышали об этом.

— Папа, почему ты молчишь? — возмущенно выкрикнула Элис. — Скажи ему…

Патрик хранил молчание. Насупившись, он смотрел на Клауса и прижимал к себе маленькую Джулию.

— Скажи, Патрик, — саркастично произнес Клаус. — Расскажи всем о руне Мести.

— Я не имею к этой руне никакого отношения, — глухо сказал Патрик.

— Не имеешь?! — Клаус выхватил из кармана листок клетчатой бумаги, сплошь исписанный мелкими буквами, и помахал им в воздухе. — Ты знаешь, что это такое, Патрик?

— Это из записной книжки Захарова?

— Да! Не хочешь послушать, что он там пишет?

— Хочу, — неожиданно сказал Патрик. — Очень хочу. Давайте, Клаус.

— «10 июля 2025 года, — начал читать Клаус. — Из всех жителей Лашо осталось в живых только десять человек — в том числе и я, Алексей Викторович Захаров. Нас прячут в резиденции Заячий Лог, в России. По официальной версии, в Лашо погибли все. Выходит, официально я труп. Интересно, зачем это делается?

15 июля 2025 года. Сегодня я встречался с Патриком. Он в бешенстве. Говорит, что с удовольствием стер бы всех сапиенсов с лица земли. Видел вчера его выступление по телевизору — держался он хорошо, говорил о любви к людям и недопущении насилия. Представляю, чего ему это стоило. Я пытался успокоить его, но он и слушать ничего не хочет. По-моему, его люди из Китая готовят большое побоище в Мьянме. Конечно, это было нашей большой ошибкой — создание резиденции в дикой Мьянме. Но мстить теперь было бы ошибкой просто фатальной. Новусы должны быть терпимы.

21 декабря 2025 года. Давно не делал записей в дневнике — увлекся конструированием новой электросеялки. Пять месяцев прошло со времени погрома в Лашо — и никаких последствий. Ожидаемая война в Мьянме не состоялась. Патрик остыл, успокоился? Хотелось бы верить… Новусам сейчас нельзя делать никаких резких движений. Но, зная Патрика, верится в такое с трудом…

3 марта 2026 года. Рождаемость продолжает падать. Все в панике. Удивительно, но новусов пока никто в этом не обвиняет. Не додумались пока? Или Патрик действительно тут ни при чем? Пытаюсь связаться с Патриком, но он исчез.

27 апреля 2026 года. Черт возьми, я так и думал! Вчера встречался с Овчаренко — одним из тех, кто выжил в Лашо. Он напился до чертиков, плакал. Проболтался мне о руне Мести. Сказал, что ее создал Патрик. Дети в мире уже почти совсем не рождаются — в том числе и у нас, новусов. Патрик свихнулся, это определенно! Молю Бога, чтобы этому чудовищному процессу можно было дать обратный ход. Я точно знаю: Патрик в Жуковой Яме, но его секретарь упорно отвечает, что там его нет. Завтра отправляюсь в Красноярск — попытаюсь пробиться к нему лично.

30 апреля 2026 года. Патрик, негодяй, что же ты наделал…».

Клаус замолчал. Жуткая тишина нависла над кабинетом.

— Ну, я думаю, все ясно, — сказал Клаус. — Вы поняли, детки, что натворил ваш любимый папочка?.. Что ты теперь скажешь, Патрик?

— Ничего не скажу, — чуть слышно произнес Ньюмен. — Все скажет Алексей.

Клаус резко повернулся и увидел Беркута. Тот стоял в проеме открытой двери, нацелив на Клауса ружье.

— Я же говорил тебе: не трогай Патрика! — рявкнул Беркут. — Убери пистолет, идиот! Считаю до трех! Раз, два…

Клаус разжал пальцы, «Магнум» с пластмассовым стуком упал на пол. Мальчишка вырвался из рук Клауса и бросился к Элис.

— Патрик не убивал человечество, — сказал Беркут. — И не Патрик создал руну Мести. Тогда, когда я писал этот чертов дневник, я еще не знал об этом. А ты… Ты залез в мой сейф, выдернул одну-единственную страничку, даже не удосужившись прочитать дневник до конца, и пришел сюда пугать детей украденным пистолетом. Ты — редкостная дрянь, Клаус. Я не хочу тебя больше видеть.

— Ну так убей меня! — крикнул Клаус. — Убей!

— Еще чего! — Беркут опустил ружье. — Хочешь и меня извозить в грязи? Не выйдет.

— Руну Мести создал Жак Ленвэн, — тихо произнес Патрик. — Сумасшедший француз, один из десяти выживших в Лашо. Я слишком поздно узнал о том, что он натворил. Он действительно сошел с ума — тогда такое еще случалось среди новусов. Я носился за ним по всей планете, пытаясь узнать, как он это сделал. Он удирал и прятался. Когда мы все-таки заперли его в гостинице в Марселе, он пустил себе пулю в лоб. Он переиграл всех — и сапиенсов, и новусов. Я пытался создать руну Возрождения все эти столетия… Я безнадежно опоздал. Я согнул эту руну только тридцать лет назад…

— Это не имеет значения, — горько сказал Клаус. — Ты придумал руну Мести или не ты… Самое главное — то, что именно новусы прикончили сапиенсов. Это было неизбежным ходом в их эволюции. Как кукушонок, который выпихивает птенцов из гнезда, чтобы весь корм достался ему одному.

— Дети, кыш отсюда, — сказал Беркут. — Идите играйте, делайте уроки. Мы поговорим с дядей Клаусом наедине.

— А вы убьете дядю Клауса? — спросил Дэвид с любопытством. — Вы застрелите его, да?

— Дэйв, что ты такое говоришь?! — возмущенно крикнула Элис. — Тебе же объясняли в школе, что людей убивать нельзя!

— Не убьем, конечно, — мрачно усмехнулся Беркут. — Хотя, честно говоря, ума не приложу, что с этим Клаусом делать.

* * *

Клаус плакал. События последних дней окончательно доломали его психику.

— Клаус, вы действительно не хотите жить в мире новусов? — спросил Патрик.

— Не хочу! Ненавижу вас, новусов! Убейте меня, пожалуйста! Пожалуйста! Я так больше не могу!

— Может, усыпить его, а? — предложил Беркут. — Чего человеку мучаться? Лет через двести придумаем какое-нибудь быстрое средство от отказничества, тогда и разбудим…

— Я могу отправить вас в прошлое, Клаус, — сказал Патрик Ньюмен. — В мир сапиенсов. В ту эпоху, о которой вы вспоминаете.

— Ты это серьезно, Патрик?! — Беркут выглядел совершенно ошеломленным. — Ты сумел доделать эту руну? Как ты ее назвал?

— Пока никак. Она еще не опробована, но в общем готова. Клаус, вы хотите, чтобы мы испытали это на вас?

— Да! — крикнул Клаус. — Я хочу! Пожалуйста, Патрик, сделайте это!

— Вы не боитесь, что произойдет сбой? Теоретически, вас может закинуть в кембрийский океан к каким-нибудь трилобитам. Или в мезозой к динозаврам.

— Наплевать! Лучше пусть меня слопают мамонты!

— Мамонты не ели людей, — заметил Патрик. — Впрочем, я почти уверен, что все получится, и вы окажетесь именно в том году, в котором захотите. Но подумайте: что это вам даст? Ведь вам придется снова пройти весь свой жизненный путь, повторить его: в 2007 году вы заболеете меланомой, станете новусом, чтобы вылечиться, а потом снова будете наблюдать старение и смерть человечества. И в конце концов окажетесь в нынешнем, 2345 году, со своими прежними проблемами.

— Все будет так, как надо, — уверенно заявил Клаус. — Я прекрасно помню, где находилась та проклятая родинка, из которой развилась моя меланома. Патрик, вы перекинете меня куда-нибудь в начало 2005 года, за два года до болезни. Я вырежу эту родинку заранее — я найду для этого самого лучшего хирурга. Я не заболею меланомой. И когда появится АПВ, я не буду ею заниматься — ни за какие блага в мире. Я проживу свою жизнь простым смертным и лягу в гроб со счастливой улыбкой на губах. Довольно с меня бессмертия. Хватит.

— Хорошо, — сказал Ньюмен. — Будем надеяться, что вам повезет. Мне необходимо кое-что сделать, но в любом случае через час я буду готов.

— Не дай Бог, ты передумаешь и решишь все-таки стать новусом, — добавил Беркут. — Если ты снова появишься здесь, Даффи, я тебя точно пристрелю. Возьму грех на душу.

— Не вернусь, — пообещал Клаус.

* * *

Патрик сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла. Он чувствовал себя совершенно разбитым.

Что ж, на то они и проблемы, чтобы их решать. А с Клаусом Даффи нужно было разобраться давно. Он стал слишком опасен.

— Почему ты это сделал именно так? — спросил Беркут. — Ты же знал, что он украл у меня пистолет. Знал, что он читал мой дневник. Почему ты разрешил ему прийти сюда, позволил сцапать Дэйва, а потом еще и отпустил?

— Так было нужно, — устало сказал Патрик. — Я отпустил его душу. Пусть себе странствует. Может быть, она найдет то, что ищет.

— Ты что, всерьез воспринял его бред?

— Это старое учение, Беркут. Не Клаус придумал его, и не тебе называть его бредом. Мы стараемся очистить свою память от того, что кажется нам атавизмом. Мы забыли многое, посчитав это ненужным. Иногда я думаю, не напрасно ли… Мыслеформы хороши, но чрезмерное их использование может оторвать человека от реальности, подменить его жизнь виртуальным суррогатом. В чем-то Клаус прав. Нельзя забывать о естественных процессах. Стоит подумать над этим…

— Что теперь будет с Клаусом?

— В будущем — ничего. В будущем его больше не будет. А в прошлом… Скоро он узнает об этом сам. Точнее, узнал больше трехсот лет назад.

* * *

Голова Клауса раскалывалась от боли. Он приподнялся с кровати, нащупал босыми ногами тапки, поплелся в ванную, включая по пути все лампочки. Поглядел на себя в зеркало. Господи, ну и рожа! Надо ж было так надраться вчера вечером. Где банка с эффералганом?

Так-то вот. Будь добр глотать таблетки горстями. Теперь ты чист, Клаус Даффи, ты больше не новус. Твое тело уже не излечивает автоматически все болячки, не снимает похмелье. Ты можешь быть счастлив, Клаус. Ты снова простой хомо. Хомо сапиенс. Человек, имеющий наглость называть себя разумным.

Как-то все это не совсем логично. Телом он — Клаус Даффи образца 2005 года. Возраст — двадцать пять лет, на правом предплечье — родинка, которая через два года переродится в злокачественное заболевание. Он не новус, вне всякого сомнения. Почему же тогда сохранились все его воспоминания за триста лет? Почему они не стерлись? Почему он не начал жизнь с чистого листа? Так было бы намного лучше. Невыносимая мука — осознавать, что еще совсем недавно ты жил в раю, а теперь снова вынужден прозябать в мире, сравнимом с адом.

Это все козни Ньюмена. Само собой, он не заинтересован в том, чтобы Клаус Даффи забыл все и по неведению снова стал новусом. Патрик Ньюмен оставил Клаусу память. И Клаус не разочарует его. Он не станет новусом. Он не доживет до райского будущего. И даже не винтовка Беркута тому причиной. Просто Клаусу Даффи достаточно. Он скоро закончит свою жизнь. Он слишком стар, несмотря на свое двадцатипятилетнее тело. Душа его засиделась на месте. Пора ей отправиться в новое путешествие.

Он не протянет долго — это ясно. Этот мир не для него. Этот мир невероятно грязен и жесток. Он страшен. Удушливая, ядовитая атмосфера, разъедающая легкие. Стада ревущих автомобилей на улицах — воняющих бензином, опасных, желающих раздавить Клауса, превратить его в груду окровавленного мяса. Люди, излучающие неконтролируемую агрессию, ненавидящие друг друга. Женщины отвратительного вида — с плохой кожей, с искусственными зубами, желающие немедленно завлечь Клауса и заразить его десятком отвратительных болезней.

Он выполнит свое дело и уйдет. Если рай и ад — не для него, то он поищет что-то третье. Что-то, подходящее для его души.

Сегодня. Именно сегодня он сделает то, ради чего сюда вернулся. Уже месяц он живет в этом мире и не делает ничего — только глотает всякую сорокаградусную дрянь и запивает ее минеральной водой. В последнюю неделю он даже не ест — пища кажется ему отравленной. Он не выходит на улицу. Но сегодня он решится. Он еще не забыл, как пользоваться компьютером — по интернету он закажет себе билет на самолет, закажет по телефону такси, он доедет до аэропорта и отправится в место, предназначенное ему судьбой. Он обманет всех. Ха-ха! Никакой детектор в аэропорту не обнаружит его пластиковый пистолет. Такой пистолет изобретут не скоро — только через сорок лет. Клаус умудрился прихватить «Москито» из будущего. И денег у него достаточно — Патрик великодушно подарил ему пластиковую карту «Visa» образца 2003 года, на счету которой несколько сотен тысяч. Интересно, зачем он так долго хранил ее?..

Все обстоятельства сошлись благоприятно — и Клаусу стоит поспешить, пока он не издох от депрессии и пьянства.

Клаус Даффи прошлепал в комнату и сделал большой глоток виски — прямо из горлышка прямоугольной бутылки. Потом включил компьютер.

Он приступил к делу.

* * *

25 марта 2005 года. В шесть вечера профессор Патрик Ньюмен закончил работу в клинике. Через сорок пять минут он поставил машину в гараж своего дома в пригороде Онтарио, десятью минутами позже вошел в спальню, включил свет и обнаружил незваного гостя, развалившегося на постели.

Пожалуй, профессор Ньюмен напрасно пренебрегал мерами безопасности. Его взрослые дети, его бывшая жена и близкие друзья не раз убеждали обеспечить дом надежной охранной системой. Профессор рассеянно соглашался с ними, но руки до дела так и не доходили. Он откладывал это на следующую неделю, на следующий месяц.

Парень, валяющийся на белоснежном покрывале Ньюмена, был, без сомнения, сильно пьян — разило от него, как из бочки. К тому же он был давно не брит и весьма грязен — от кроссовок, заляпанных глиной, до длинных волос, слипшихся в космы. В правой руке парень держал серый предмет, похожий на игрушечный пистолет. Ствол смотрел прямо на Патрика.

— Как вы сюда попали? — холодно спросил Ньюмен.

— Через окно, дорогуша Патрик, через окно! — незнакомец осклабился, показав на удивление ровные и здоровые зубы. — Я так и думал, что у тебя нет сигнализации. Впрочем, если бы она была, я дожидался бы тебя на улице.

— Что вам нужно? Вы грабитель? Сколько денег вам дать, чтобы вы отсюда убрались?

— Нисколько! — парень снова хохотнул. — Ты уже дал мне денег достаточно. Разве забыл?

— Я вас вообще не знаю. Убирайтесь немедленно — я уже вызвал полицию. Сейчас они будут здесь.

Патрик извлек из кармана пиджака мобильный телефон и показал его парню. Большой палец Патрика лежал на синей кнопке экстренного оповещения полиции.

— Плевать мне на копов, — вяло бросил незнакомец. — Плевать на все. Ты уже освоил свою руну Здоровья, Патрик?

— Нет, пока не получается… — Глаза Ньюмена растерянно округлились. — Откуда вы знаете о рунах? Я никому не говорил о них.

— Ну вот и отлично! Теперь уже никому не скажешь!

Патрик не сделал ни единого движения, чтобы защититься. Он стоял и молча смотрел на Клауса.

Серый «Москито» негромко кашлянул — три раза подряд.

Сирена полиции завыла за окном. Клаус, дрожа всем телом, стоял над Ньюменом и пытался выстрелить еще раз. Контрольный в голову — так, кажется, это называется… Почему эта пластиковая дрянь не стреляет? Там же полная обойма…

Дверь внизу вынесли с грохотом, по деревянной лестнице уже топали башмаки полицейских. Клаус чертыхнулся, сунул пистолет в карман и полез в открытое окно.

* * *

Ушел… Полицейские с их воющими сиренами, резиновыми дубинками, пистолетами и наручниками остались позади, канули в небытие за стеной, отделяющей сознание Клауса от отвратительного окружающего мира. Он не рассчитывал на это — втайне надеялся, что его пристрелят на месте преступления, при попытке к бегству. Так было бы проще. Теперь он снова остался наедине со своей главной проблемой — невыносимо затянувшейся жизнью. Где выход? Почему он так слаб, почему не может прервать эти муки собственной рукой?

Он совершил то, о чем так страстно мечтал сотни лет, ворочаясь без сна долгими ночами. Он прервал порочный процесс, начатый Патриком Ньюменом. Процесс, приведший в конце концов к гибели нормального человечества. Клаус Даффи поступил как умный садовник — обрезал больную ветвь, чтобы сохранить главный ствол древа. Никто не распространит теперь в мире руну Здоровья, никто не обманет людей несбыточной сказкой о совершенстве. Сапиенсы не вымрут. Они будут жить своей жизнью.

Вот только ему, Клаусу, с сапиенсами не по пути. Он был чужим там, оказался чужим и здесь. Неприкаянная душа в странствиях между мирами.

Он обнаружил, что бредет по окраине города — району, не свидетельствующему о благополучии местных жителей. Мрачные каменные дома — разбитые окна, серые стены, исписанные до второго этажа непристойными разноцветными граффити. Хлюпающая грязь под ногами. Древние ржавые остовы машин, стоящие без колес на тротуарах. Болезненный свет редких фонарей, едва рассеивающий тьму. Враждебные взгляды потрепанных чернокожих, изредка попадающихся на пути. Трущобы. Место жительства тех, кого деликатно называют афроамериканцами. Отличный шанс для приличного белого человека. Шанс влипнуть в большие неприятности, а может быть, и распроститься с жизнью.

Огромный негритянский парень стоял посередине дороги, запустив руки в карманы широченных штанов, и рассматривал Клауса, презрительно выпятив толстую нижнюю губу. На его круглую голову была натянута вязаная шапка, слегка побитая молью, на черной куртке красовалась белая надпись: «Дай мне денег, и я тебя полюблю».

— Стой, — негромко сказал парень. — Читать умеешь?

— Умею.

— Усек, что у меня там написано?

— Усек.

— Так какого черта ты ждешь? Давай, раскошеливайся. Здесь моя земля. По ней не ходят бесплатно.

— Дерьмо у тебя там написано, — сказал Клаус. — И сам ты дерьмо. Денег мне не жалко, но я не хочу, чтобы ты меня полюбил.

— Ты хочешь, чтоб я тебя возненавидел? — парень осклабился. — Я это легко сделаю, только тебе это не понравится. У меня хорошие кулаки, глиста ты белая, и они очень чешутся. А еще у меня есть отличный кусок железной трубы…

— Убей меня, — сказал Клаус. — Я заплачу тебе. У меня много денег, и ты заберешь их, когда убьешь меня. На вот пистолет, шлепни меня. Только стреляй в голову и не вздумай промазать…

Он протянул вперед «Магнум-москито». Парень отшатнулся, испуганно выставил вперед ладони — так, словно Клаус собирался стрелять в него. А потом развернулся и побежал.

— Эй, стой! — истошно завопил Клаус. — Стой!!!

Бешенство придало прыти его пьяным ногам. Негритянский парень бежал быстро, но Клаус догнал его в десять прыжков. Он прыгнул на спину здоровяку и обхватил его шею руками.

Они упали на выщербленный асфальт и, хрипя, покатились по земле. Клаус сцепил пальцы на черном горле противника. Он знал, что мог бы убить сейчас этого наркомана, ничтожного сапиенса… Но сейчас не ему предназначалась роль убийцы.

Негр, извиваясь, дотянулся до кармана, вытащил нож. Длинное острое лезвие со щелчком выскочило из рукоятки. А потом впилось в спину Клауса — глубоко, до самого сердца.

— Спасибо… — успел прошептать Клаус Даффи.

* * *

27 марта 2005 года.

…два дня я провел в клинике. Пришлось принимать целые делегации сочувствующих — даже Маргарет Остенбаум из нейрососудистого отделения, с которой мы не разговаривали уже полгода по причине ссоры, принесла букет хризантем и изволила поцеловать меня в щеку. Грудь болит не на шутку — два перелома ребер, оба с левой стороны — преступник метил прямо в сердце. Кашлять очень больно, чихать — невыносимо больно. Я сбежал из клиники с огромным трудом, чуть ли не со скандалом, под поручительство самого профессора Миловица. Все это не так страшно. Ребра срастутся. Бронежилет спас мою жизнь — это самое главное. А жизнь моя и голова моя еще очень пригодятся человечеству. Я это чувствую. Да нет, почему чувствую? Знаю.

Создание первых мыслеформ и методики по их освоению будет только началом. Впереди — годы сложной работы по их глобальному внедрению. Стратегия и тактика должны быть выверены тщательно, с ювелирной точностью. Человеческий социум неохотно воспринимает новшества, глубинно влияющие на индивидуальное сознание. Думаю, что одного только знания психологии скоро окажется для меня недостаточно. Необходимо срочно приступать к освоению социологии и политологии. Завтра же попрошу Роберта составить мне оптимальный библиографический список.

Очень необычное ощущение — знать, что произойдет с тобой сегодня, завтра, через несколько недель и даже месяцев. На годы мои способности пока не распространяются. Интересно, откуда взялся этот длинноволосый молодчик? Из будущего? Это возможно. Предположим такой вариант: мне удастся доработать руну Здоровья, и люди смогут жить вечно. В таком будущем могут объявиться диссиденты, которым не понравится новый порядок. Если к тому же будет изобретена возможность путешествия во времени, кто-нибудь неминуемо отправится в прошлое, чтобы уничтожить меня — виновного в создании мыслеформ.

Я не знаю, как зовут того, кто стрелял в меня. Но я узнал его лицо. Сегодня в криминальной хронике показали его посмертную фотографию. Он умер, а я жив. Его убили в негритянском квартале через два часа после того, как он пытался убить меня. Его не опознали до сих пор и просят отозваться тех, кто знает что-нибудь о нем. Пожалуй, я промолчу. Ни к чему мне попадать в телевизионные передачи, смакующие убийства и насилие. Тем более, что я об этом парне действительно ничего не знаю.

Единственное, что я знал о нем — то, что он придет убить меня. Что он придет в мой дом вечером 25 марта и будет стрелять в меня из пистолета. И еще я знал, что я выживу. Естественно, я тщательно подготовился к грядущему инциденту — предвидению необходимо помогать. Я купил хороший бронежилет. Но главное — я знал, что он почему-то не выстрелит мне в голову.

Странный у него был пистолет. И пули нестандартные — маленькие, но с неожиданно высоким ударным воздействием — специалисты по трассеологической экспертизе, которые извлекли их из моего бронежилета, так и не смогли их идентифицировать. Именно поэтому я и решил, что парень — из будущего. Он знал меня по имени, его не интересовали деньги. Он знал, что я изобрету руну Здоровья. Он знал о моем будущем многое — гораздо больше, чем знаю сейчас я сам. Что-то в моем будущем не устроило его — и он вернулся сюда, в прошлое, чтобы меня убить.

Но он не знал одного — и очень важного. Я постараюсь, чтобы об этом не узнал никто и никогда. Потому что скоро в мире начнутся грандиозные изменения, и это — мой шанс выжить. Моя страховка.

Никто и никогда не узнает о самой первой мыслеформе, которую я создал три месяца назад.

Я назвал ее руной Предвидения.

Критика.

Дмитрий Володихин.

Мы могли бы служить в разведке…

В последние несколько лет как-то сама собой разгорелась дискуссия о мачизме, который пришел в нашу фантастику. Об этом пишут критики, спорят фэны… Кто-то шокирован, а кому-то даже нравится, но мало кто стремился отыскать в «мужской» фантастике нечто более значительное, чем раскрашенный балаганчик российских мачо. Представляем вам одну из первых попыток создать типологию мужских образов в отечественной НФ.

Не секрет, что в советской фантастике ее золотой поры тема полов была не то чтобы табуирована, а просто… приглушена. Про это полагалось говорить вполголоса. И неправильно было бы объяснять подобную «скромность» одним только старанием редакторов. Ведь и не требовалось вроде выжимать до отказа эту педаль, и без того тем хватало, да и желания особого, в общем, не наблюдалось… Тексты 50-х—80-х нередко выглядят среднеполыми…

В начале 90-х сам рынок потребовал вывести из-за кулис интимнейшие вещи. Потом бум на подобные откровения пошел на спад, и фантастика углубилась в гендерные штудии, занявшись вплотную психологией пола. С середины прошлого десятилетия тексты наших фантастов как-то сами собой акцентировались на этом. Сначала — женщины. Они сумели создать женскую фэнтези, да и особый женский стиль для фантастики в целом. Фантастика, создаваемая мужчинами, долгое время оставалась бесполой. И только в последние несколько лет полезла из потаенных и затененных мест, из подвалов и нор подсознания мужская фантастика.

В первую очередь, на свет Божий выполз мачизм. Не потому, что он любим и уважаем всеми, а потому, что он привычнее, понятнее, проще. Профилактически полезнее, если угодно. В России два поколения не нюхали настоящей большой войны. Слава Богу, что не нюхали. Но в мужчинах играет естественная тоска по конкистадорству. Оживает и просит жертв естественная функция — функция воина. Никто ее у мужчин не ампутировал и двухсотлетние старания пацифистов-просветителей ничуть не убавили ее мощи в умах и сердцах — это очень хорошо видно, например, по роману Александра Громова «Тысяча и один день». Легче и здоровее избыть ее психологический гнет, перевоплотившись в книжного мачо, нежели искать судьбы наемника, террориста, какого-нибудь уголовного «быка».

Впрочем, мачизм дает возможность разглядеть тайные желания и психологические конструкты современного российского мужчины не в большей степени, чем одна станция метро дает представление обо всех платформах городского метрополитена. Да, в России существует культ спецназовца. Да, добрые две трети россиян мужеска пола в мыслях примеряют на себя пятнистые комбинезоны и краповые береты. Да, обилие мимоходом отдающихся спецназовцу фемин тоже будоражит кровь. Мачо — по сути дела, маскулинный аналог принцессы с волосами золотистыми. Поэтому, думается, не будет уменьшаться сектор любителей ограндского цикла Сергея Иванова, всех без исключения вещей Романа Злотникова и значительной части «Теней войны» Алекса Орлова.

Но где тогда аналоги «менестрельки», «амазонки» и, скажем, какой-нибудь «магички»? Собственно, к концу 90-х в нашей фантастике успела сложиться такая же система устойчивых моделей, демонстрирующих психологию пола, но только с мужской точки зрения. Если модель номер один — это «мачо», то модель номер два можно условно назвать «служитель». Середина 90-х — время, когда в России обесценились все идеалы, какие только можно придумать: красные, белые, звездно-полосатые, религиозные, атеистические, научные, либеральные, консервативные и т. п. Правоверный коммунист и неуемный диссидент стали в равной мере выглядеть живыми анахронизмами, предметом для шуток. Кто сейчас смешнее: милиционер, гонявший каких-нибудь хиппи, или сам хиппи? Оба сидят на одной кухне и разговаривают об одном: «Помнишь, как мы вас травили? — Помню. Славные были времена».

Романы Вячеслава Рыбакова и опусы ван Зайчика обрели необыкновенную популярность не в последнюю очередь потому, что в них видно стремление утвердить идеал, а не разрушить его. Во всех случаях этот идеал является в двухчастной форме. Во-первых, служить отечеству. Во-вторых, служить ближнему своему — любовью, уважением, милосердием. Первое нигде не входит в противоречие со вторым. За это многие с благодарностью относятся к текстам Рыбакова и ван Зайчика. Вот как! Оказывается, можно служить отечеству и не быть безнравственным человеком!

Фактически, Рыбаков первым в постсоветское время нашел формулу, разрешающую мужчине с чистой душой служить. Он вернул России очарование Штирлица и героев кинофильма «Офицеры». А это нечто для мужской души очень родное, почти интимное. Рыбаковский следователь из романа «Гравилет „Цесаревич“» и его чуть сниженный аналог из романа «На чужом пиру» (не говоря об ордусской сладкой парочке) создали новый образец для подражания, реанимировав старинные «особенности национальной службы». Одним из первых их озвучил еще А. С. Пушкин в «Капитанской дочке»…

Но служить должен далеко не каждый, не всякому мужчине это по вкусу. Те, кто служить не желает, делятся в нашей фантастике на два потока. Во-первых, те, кому возвышение в жизни сей не нужно, а лучше бы жить тихо, мирно, иронически лорнируя «мачо» и «служителей». И, во-вторых, те, для кого людьми, пока возвышение необходимо, но неохота добиваться его, служа кому-нибудь.

К числу первых относятся прежде всего персонажи товарищами Евгения Лукина. Все они остаются порядочными на кухне людьми, пока сидят с друзьями-товарищами на кухне, как давешний милиционер с хиппи, и смиренно принимают дары природы внутрь. Не суетись, не пытайся прыгнуть повыше, не геройствуй — и останешься порядочным человеком. Так, например, троица «миссионеров» в романе «Слепые поводыри» не теряла облика человеческого, покуда не занялась практической деятельностью, забравшись на территорию параллельной (альтернативной?) Океании. Суета наградила безобидных, в общем, людей моральным уродством…

Сокровенная сущность подобного рода мировидения такова: недеяние всегда лучше действия. Этот расейский даосизм находит отклик во многих душах. И популярность лукинских текстов не менее естественна, чем популярность текстов рыбаковских. Десятки тысяч читателей-мужчин гармонично соединяются с образом даоса, оснащенного кружкой пива. Итак, номер три — «даос».

Возвыситься, вообще говоря, в нашем мире сложно. Мегаполис дает человеку значительно меньше возможностей обрести власть, славу, деньги, нежели какой-нибудь античный «полис» без приставки «мега». Там каждый был на виду у всех, слово «богач» обозначало нечто отличное от слова «миллиардер», а звание консула, скажем, или архонта оказывалось намного доступнее нынешнего президентства. Но тяга к возвышению у мужчин не исчезла, это присуще мужской природе точно так же, как и функция бойца. Поэтому «даосы» до сих пор в меньшинстве. А не- «даосы», в свою очередь, могут быть разделены на две разновидности.

Прежде всего, персонажи, которые чудесным образом получили необыкновенные возможности. Вероятно, где-то там, за пределами сюжета, они тяжело работали, а может быть, совершали над собой какие-то странные эксперименты, достраивая собственный организм (чаще всего мозг) до состояния супермощи. Но в тексте самого романа (повести) всех этих скучных подробностей уже нет. Или о них говорится совсем немногое. То, что получается в результате, наверное, самая любимая модель всех мужчин — любителей фантастики в России. Мужчина-фантоман чаще всего есть существо, весьма далекое от состояния «качка», бесконечно усталое, задерганное бытом и, по меткому замечанию Олега Дивова, в большинстве своем инфантильное: хочет подарков, а зарабатывать на подарки не хочет. И ему необыкновенно близка модель номер четыре — Емеля. Древнему Емеле все доставалось по щучьему велению. Современному по авторскому хотению достается льготный старт.

Есть в одной популярной современной песне строчки:

Мы могли бы служить в разведке, Мы могли бы играть в кино…

Певец как бы тоскует со слушателем на пару об упущенных возможностях. Впрочем, тоскует без особой горечи, ибо возможности, надо полагать, были виртуального свойства… Но ходить в разведку все-таки хочется. Так пусть хотя бы очередной книжный Емеля совершит небывалые подвиги, достигнет высот, победит непобедимых, заставляя сладостно замирать сердца тех, кто мысленно совместил себя с его образом.

Емели, наверное, составляют самый многочисленный отряд мужских героев в фантастике. Некоторые из них обрели статус легендарных существ: например, дайверы Сергея Лукьяненко или сэр Макс от Макса Фрая.

В отличие от Емели, модель номер пять проявляет тягу к тому, чтобы по-мужски состояться в реальном времени и реальном пространстве. Эти способны служить только себе и норовят превратить партии, группы, подразделения и т. д. и т. п. в инструменты для достижения собственных целей. Они карабкаются наверх, обдирая пальцы, печалясь от неудач, празднуя победы, растрачивая нервы и годы, обучаясь всему необходимому, не щадя себя, расталкивая слабаков, ликуя и скорбя попеременно… Условно их можно назвать «скалолазами». Лучшее, самое точное выражение сути «скалолазов» — главный герой романа Олега Дивова «Толкование сновидений».

Вообще, Дивов как будто делал разминку в прежних своих текстах, понемногу выявляя основные психологические конструкты «скалолаза». В трилогии «След зомби» ушибленные жестоким экспериментом мужчины-уникумы, проходя через хорошую драку, переламывали собственные судьбы. Но они все еще были Емелями. Нервные и слегка лукавые «примы» в «Законе фронтира», «Лучшем экипаже Солнечной», а потом и в «Выбраковке» выросли в мастеров, господ, хозяев… Но лишь «Толкование сновидений» поставило закономерную точку: «скалолаза», в конечном итоге, интересует не власть и не обладание, хотя у него отлично развиты и инстинкт власти, и инстинкт обладания. Ему прежде всего нужна Высота. Причем не палеолитическая высота «авторитета» в племени, а вполне цивилизованная и оттого еще более искусительная высота награжденной доблести. Он жаждет честной победы и признанного всеми первенства. А еще того более, первенства, которое утверждено внутри него самого трезвой оценкой собственной силы. «Скалолаз» должен точно знать, что он по всем статьям — первый.

Как ни странно, «скалолазы» и Емели не так уж далеки друг от друга. Их разделяет дистанция от мечты до ее осуществления. Они не ссорятся до драки, да и со «служителями» при случае поладят Основной антагонизм, если можно так выразиться, между «скалолазами» и «даосами». Ведь «даосы», попинай пивко, весьма желчно оценивают выскочек; а «скалолазы», карабкаясь по своим уединенным тропинкам, не преминут плюнуть в сторону «ленивого болота»… Впрочем, и тех, и других — меньшинство в океане Емель.

Автор этих строк спешит оговориться: ему и самому приходилось совмещать сознание с буйными «мачо», благородными «служителями», удачливыми Емелями, бронированными «скалолазами». «Даосом» вот только не приходилось себя чувствовать… Так что, если некоторые фразы и прозвучали едко, то отнюдь не из-за высокомерного авторского отстранения. Я — часть огромного Мы, сидящего в одной лодке отечественного производства. А мы состоим из двух частей: то, чем стал каждый из нас в реальности, и то, о чем он грезит…

Пристрастие писателя-фантаста к какой-нибудь модели не является индикатором высокого или низкого литературного уровня. «Мачо», «служитель», Емеля и т. п. в равной степени могут быть созданы с феноменальным талантом и со столь же феноменальной тупостью. А популярность фантастических текстов, содержащих те или иные модели, зависит не от авторского мастерства, а скорее, от процента в российском социуме мужчин, «западающих» на определенный паттерн. То же самое, наверное, можно сказать и о женской фантастике с ее «магичками» и «амазонками». Так что фантастика в целом — отличный барометр психологического здоровья страны. В ней так легко вытащить наружу очередную потаенную мечту миллионов, и миллионы, голосуя рублем, даже не сообразят, как их подставили…

Рецензии.

Александр Громов.

Крылья Черепахи.

Москва: ACT, 2001. — 384 с. (Серия «Звездный лабиринт»). 11 000 экз.

Новый роман Александра Громова, по словам самого писателя, представляет собой заключительный раздел его художественного исследования о Конце Света. Со времен «Мягкой посадки» это шестая книга, посвященная теме общецивилизационного краха, глобальной катастрофы человечества. Герои — наши современники, действующие в условиях нашей реальности, отдельно взятого ее глухого и никому не нужного фрагмента, каких одиннадцать на дюжину в российской провинции. Очень представительная проза жизни: маленькая группка санаторных жителей, куда включены ребенок, два подростка, несколько человек зрелого и преклонного возраста; присутствуют персонажи обоих полов; что же касается социального положения и профессиональной принадлежности, то и тут — настоящий цветник. Всякой твари по штуке! От студентки до новорусского монстра. Эта группа представляет человечество, столкнувшееся с некоей форсмажорной силой, действующей неотвратимо и целенаправленно по вектору полного вытеснения людей с планеты Земля. Никто ведь не гарантировал нам, что мы здесь хозяева на веки вечные… Да и кто примет за хозяев дома существ, которые так нещадно гадят под его крышей? Громов, как и в предыдущих романах, очень точно фиксирует всеобщее эсхатологическое настроение. Действительно, многие миллионы думают, чувствуют и высказываются в том духе, что все вокруг становится хуже, хуже, хуже… и как-то уж очень быстро идет этот процесс. Но, пожалуй, во всех остальных случаях авторский текст, так или иначе, подводил к мысли о неизбежности катастрофы. Только роман «Шаг влево, шаг вправо» приоткрывал маленькую хлипкую дверцу… А здесь настроение иное: группа оказалась в почти безнадежном положении, в двух шагах от гибели, однако им дарована надежда. Александр Громов не ищет какой-то мифический разум человечества: не дано летать черепахе, нет у нее крыльев. Но у отдельных особей разум, хотя бы в форме простого здравого смысла, все-таки встречается. И в критический момент, быть может, именно это ценное свойство позволит людям стать одной командой и выжить.

Со времен «Запретного мира» тексты Громова стали как будто мягче, задушевнее. Ярко проявилась ранее почти незаметная афористическая манера письма. Громов буквально усыпает страницы меткими словечками, фразочками… Произошел сдвиг от подавляющего социологизма к психологии со всеми ее уникальными синкопами, интимными мелочами, суетной мишурой повседневности.

Дмитрий Володихин.

Даниэль Клугер Александр Рыбалка.

Тысяча лет в долг.

М.: Армада-пресс, 2001. — 320 с. (Серия «Опрокинутый мир»). 7000 экз.

Фантастический роман израильских авторов Даниэля Клугера и Александра Рыбалки заставляет с иронией вспомнить старый юдофобский тезис «И все черти в аду — евреи». В книге обитатели адского мира Тхом (Бездна) живут по правилам, установленным Талмудом, пишут, используя еврейский алфавит, и даже ходят друг к другу в гости, чтобы поздравить с обрезанием очередного младенца-демоненка. Именно с такой целью посещает Сатана другого владыку преисподней — Ашмодея. Ничего подобного в романе автора-христианина и представить невозможно. Ну, прикиньте только — Вельзевул посещает Люцифера, чтобы поздравить с крестинами его ребенка Антихриста.

Одно из главных положений иудейской религии — вера в то, что Господь присутствует везде и во всем — заставляет создателей книги «Тысяча лет в долг» с юмором относиться даже к злым духам (малхей-хабала — ангелам-мучителям). А уж сам Сатана (демон Самаэль, Малах а-мавэт — Ангел смерти), владыка царства Гееном, предстает едва ли не положительным персонажем.

Подход израильтян к вопросу об отношении к персонификациям Зла существенно отличается от христианского, характерного в российской НФ. Главный герой ухитряется почти подружиться с Сатаной, а затем уничтожить весь адский мир Тхом. Семен Коган, бывший одессит, гражданин Израиля и ученик ешивы (духовного училища) «Шомрей Шамаим», используя свои знания Каббалы, побеждает и «слепого крокодила» — демона Танинивера, и Золотого тельца Тале, и даже самого Черного Властелина Тхома — Теомиэля. Причем делает это с традиционным одесским юмором и в неподражаемом еврейском стиле, заставляющем вспомнить рассказы о цаддиках — известных иудейских мудрецах.

Книга Клугера и Рыбалки может порадовать разные категории читателей — и самого дремучего «фэна», ничего другого, кроме фантастики, не читающего, и знатока иудейской традиции, читающего и любящего «Талмуд» и «Зогар», книги Г. Шолема и М. Бубера.

Глеб Елисеев.

Ореон Скоп Кард.

Хроника Вортинга.

Москва: ACT, 2001. — 384 с. Пер. с англ. А. Жикаренцева. (Серая «Новые координаты чудес»). 10 000 экз.

Этот роман, вышедший в начале восьмидесятых — развернутый вариант дебютной книги Орсона Скотта Карда «Жаркий сон» (1979), положившей начало циклу рассказов и повестей, собранных в сборник «Капитолий» (1979). Впоследствии этот сборник и «Хроники Вортинга» были объединены в «Сагу о Вортинге» (1990). Этим все и закончилось — Кард довольно быстро охладел к мирам Вортинга, и масштабной эпопеи, подобной циклу об Эндере, не получилось. Поэтому слоган на обложке книги издательства ACT «Новая сага космической эры» звучит довольно странно: сага отнюдь не новая.

Сам Кард считает «Хроники Вортинга» краеугольным камнем своего творчества. Ведь в романе есть все то, что позволило писателю в дальнейшем стать одним из самых популярных фантастов Америки. Здесь и нетривиальный мир, и рассуждения о социальном устройстве общества, и философские размышления о сущности человека, и этические уравнения. Представьте себе, что вы живете в деревне на далекой планете. И в вашем мире нет боли: вы просто не чувствуете. Нет и печалей: о случившихся минуту назад несчастьях вы думаете, будто они произошли давно. Соответственно, нет ни вражды, ни войн, одним словом — рай. И вдруг все это исчезает. Наступает День, когда пришла боль. Одновременно в поселке появляются странные незнакомцы, явно прилетевшие со звезд, причем мужчина носит имя вашего бога — Язон Вортинг…

Все действие показано глазами четырнадцатилетнего подростка Лэрда, сына деревенского кузнеца. Лэрд учен грамоте, поэтому Язон и его спутница Юстиция предлагают мальчику написать историю мира, который три тысячи лет назад создал Вортинг. Юстиция и Язон обладают телепатическими способностями, и Лэрд видит сны, отождествляя себя с тем или иным героем сновидений. Из отдельных сюжетов, мозаичных картинок перед читателем предстает история юного телепата Язона, отправившегося с кораблем колонистов создавать «с нуля» новое общество.

Илья Североморцев.

Пол Макоули.

Дитя реки.

Москва: ACT, 2001. — 383 с.

Перевод Е. В. Моисеевой. (Серии «Хроники Вселенной»). 10 000 экз.

Существуют книги, которые изначально обречены оставаться в «тени» сочинений более известных предшественников. Вот и книга Пола Макоули «Дитя Реки» у читателя непременно вызовет ассоциации со значительно более знаменитыми НФ-сериалами — Д. Вульфа о «Новом Солнце» и Ф. Х. Фармера о «Мире Реки». Достаточно хотя бы такого простого факта: сам образ Великой Реки, на берегах которого рождаются и умирают бесчисленные цивилизации, уже много раз эксплуатировался в англоязычной фантастической литературе — начиная с Толкина и Лавкрафта («Белый корабль») и заканчивая Й. Уотсоном («Книга Реки», 1984). Используя расхожий образ, Макоули сразу же оказался уязвимым для обвинений во вторичности.

Общий же сюжетный посыл — поиск главным героем, сиротой Йамой, секрета своего происхождения и истинной роли в этом мире. Йама путешествует по миру людей, распавшемуся на сотни разумных рас, пережившем сотни тысяч лет эволюции, бесчисленные эпохи взлетов и упадков. На планете Слияние, созданной легендарной первой разумной расой — Хранителями, главный герой оказывается единственным представителем своей якобы давно угасшей цивилизации. История Йамы более всего напоминает «социологический роман» в духе А. Зиновьева, но только написанный с использованием научно-фантастического материала. Чуть ли не в каждой главе появляется очередной персонаж, олицетворяющий какую-то одну сторону социальной жизни Слияния, контактирует с главным героем, а затем навсегда исчезает. Среди этих калейдоскопически меняющихся образов незыблемыми остаются только два — Великой Реки и Йамы, некогда найденного в лодке, плывущей по водам этой реки. Кстати, имя главного персонажа заимствовано из древнеиндийской и иранской мифологии и совпадает с именем первого человека, «повелителя золотого века» и хозяина преисподней. Сама же цепь приключений Йамы выстроена как ряд поэтапных посвящений, после которых сущность героя меняется. Как и первые романы Дж. Вульфа о Севериане, книга Макоули заканчивается «открытым финалом» — главный герой уцелел в ходе своего опасного поиска, открыл часть правды о своей сущности, но так и не осознал своего истинного места в этой вселенной, преобразованной и упорядоченной загадочными Хранителями.

Глеб Елисеев.

Геннадий Карпов.

Выявление Паразмата.

Москва: ЭКСМО-Пресс, 2001. - 384 с. (Серия «Российская боевая фантастика»). 7100 экз.

Паразматик паразматику глаз не выклюет. А вот всем остальным следует быть поосторожнее. Ибо любой, кто оказался на далекой планете в городе-доме Зарабадже, рискует сам стать паразматиком или, что значительно хуже, их жертвой. Ведь именно в Зарабадже свирепствует эпидемия паразматизации, и один из героев книги, Херим Еги Матаран, и его верные спутники со столь же характерными именами подвергаются опасности стать натуральными, нормальными, железными или даже бешеными паразматиками.

Впрочем, риск — дело благородное, тем более когда речь идет о кровной мести в соответствии с восточными традициями. А первая из повестей, составляющих заглавный роман, обильно приправлена, словно ароматными пряностями, экзотикой Востока, чем и объясняется наличие имен, не часто встречающихся в произведениях российской боевой фантастики. Вторая же повесть разительно отличается от первой. Здесь новые герои, ранее лишь упоминавшиеся, действуют в иных, более привычных антуражах. Единственное, что объединяет повести, это чувство юмора автора, не особенно щадящего своих персонажей. Писатель относится к ним с большей иронией, нежели принято в фантастических боевиках. Впрочем, подобная отстраненность автора никоим образом не влияет на вовлеченность читателя в сюжет повестей. Нужно признать, что дебютанту удалось найти удачную формулу представления разрозненных текстов путем их объединения — в значительной степени формального — в роман, финал которого, разумеется, прямо указывает на скорое появление продолжения.

Сергей Шикарев.

Пэт Мэрфи.

Норбит или туда и обратно.

Москва — СПб.: ACT — Terra Fanlastica, 2001. — 393 с. пер. с англ. Ю. Новикова. 10 000 экз.

Заимствовать чужие сюжеты — дело в литературе незазорное, к тому же подкрепленное авторитетом Шекспира и Пушкина. В фантастике с этим совсем просто. Кочуют по страницам «космоопер» Предтечи всех мастей, Императоры галактики плетут интриги, Чужие жаждут наших плодородных женщин и колосящихся нив. «Космическая опера» — как конструктор «Лего». Сложил удачно кубики — вот тебе и новый роман.

Но покуситься на мэтра, на сюжет самого Толкина! И не так покуситься, как многочисленные продолжатели и опровергатели, «знающие» Средиземье лучше Профессора. А пойти по стопам современных кинорежиссеров, смело переносящих «Ромео и Джульетту» в молодежно-криминальную тусовку. Взять, да и написать роман про… норбита.

Норбиты — это обитатели пояса астероидов. По натуре они одиночки и домоседы, живут в уютных норах, просверленных в астероидах. Летают в космосе на ракетах с паровыми двигателями, выращивают в оранжереях инжир, любят вкусно покушать, поиграть в загадки и посидеть с трубочкой в хорошей компании. И все было хорошо в жизни у норбита Бэйли, пока не ввалилась в его уютную астероидную нору развеселая компания — киборг Гитана в обществе женщин-клонов из семейства Фарров, самых уважаемых и богатых клонов галактики. Наш герой и опомниться не успел, как отправился вместе с незваными гостями на поиски приключений и богатства… Пэт Мэрфи рассказывает историю своего (все-таки — своего!) героя с едва заметной улыбкой. Читателя не удивить поворотами сюжета — он их знает. И что норбит найдет кольцо (в данном случае — древний артефакт, локально изменяющий ход времени). И что в конце появится дракон (пусть даже — кибернетический), охраняющий сокровища. Мы знаем, чем закончится эта история.

Мы знаем «стратегию» истории. Что ж, в таком случае у писателя остается лишь один аргумент — «тактика». Интересные, вкусные описания будущего. И эти описания нас не разочаровывают. Семейство клонов Фарров, исповедующих религию Реформированной Русской Церкви Православного Ислама, друг Бэйли — истребитель-киборг, в которого «вложен» разум женщины-пилота и ее любимой кошки, неизбежные Предтечи, обязательные враги и негодяи всех мастей — все это и впрямь создает совершенно новый мир, к Средиземью никак не относящийся… Ну а Толкин?

Толкин, наверное, не стал бы обижаться. Он любил хорошие сказки.

Сергей Лукьяненко.

Судьба книги.

Быть или не быть по-Арканарски.

У книг, как и у людей, своя судьба, своя история. Многие книги, в том числе и фантастические, не только вошли в «Золотой фонд» литературы, но и стали поистине культовыми. Без них уже невозможно представить нашу жизнь, наше культурное взросление. На этих книгах выросло не одно поколение читателей. Но часто ли мы задаемся вопросами: как эти книги создавались, каков был их путь к читателю? У каждой книги есть своя биография. Открывая новую рубрику, мы хотим рассказать не о жизни писателей, а о жизни самых знаменитых фантастических книг. И начнем мы с биографии «Трудно быть богом» А. и Б. Стругацких.

Ничто не предвещало изменения погоды. Они были молоды и полны задора, в стране, казалось, действительно «жить стало веселее», читатели тепло принимали каждую новую их работу… Поэтому ничего удивительного не было в том, что соавторы задумали написать веселую авантюрную историю, с приключениями и хохмами, с мушкетерами и пиратами. Поселить на другой планете наблюдателя Земли, пусть он «снимает квартиру у г-на Бонасье и занимается тасканием по городу, толканием в прихожих у вельмож, выпитием в кабачках, дерется на шпагах (но никого не убивает, за ним даже слава такая пошла), бегает за бабами и пр.» Так писал Аркадий Стругацкий брату Борису в марте 1963 года, начиная обсуждение сюжета новой повести «Седьмое небо».

А погода вдруг стала портиться. Началось вроде бы с пустяков, с критических замечаний о «мазне» художников-абстракционистов, и буквально за пару месяцев разверзлись такие хляби небесные, что впору было предположить: уж не закрутилась ли кинопленка жизни в обратную сторону? Методы борьбы с формализмом (и прочими «измами» в литературе и искусстве) были отработаны еще в 30-х годах, и динозавры пролеткульта и соцреализма с удовольствием повторили их на молодых «зарвавшихся» мастерах пера, кисти и резца. После совещания секции научно-фантастической и приключенческой литературы 26 марта 1963 года в Москве, когда А. П. Казанцев врезал по абстракционисту в литературе Генриху Альтову, осмелившемуся выступить против постулата скорости света Эйнштейна (а значит, по мнению маститого автора, играющего тем на руку фашизму), Аркадия Стругацкого, ранее ратовавшего за «повесть без современных проблем в голом виде», уже не пришлось убеждать в том, что в башне из слоновой кости не отсидеться.

Этот период стал для братьев Стругацких временем мучительного осознания истин, которые теперь, с расстояния пройденных лет, кажутся простыми и ясными, но вовсе не были очевидными тогда. Им стало ясно, что не стоит строить иллюзий относительно устремлений властных структур, что смысл, который вкладывали в понятие коммунизма писатели (свободный мир творческих людей), разительно отличается от того, что под этим подразумевают идеологи, для которых коммунизм хорош тем, что при нем народ дружно выполняет любое постановление партии и правительства.

Повесть меняет название. Стругацкие оперативно разрабатывают план «Наблюдателя» и приступают к его реализации. Работают споро: в апреле — план, а в июне 1963-го уже написан первый вариант повести, к тому времени еще раз изменившей название.

Журнал «Москва» отказался печатать повесть, снисходительно объяснив авторам, что фантастику не публикует, зато на удивление легким был ее путь в издательстве «Молодая гвардия», обеспеченный, впрочем, умелой политикой замечательного редактора Беллы Григорьевны Клюевой. И вот 25 мая 1964 года сборник Стругацких, включающий новую повесть «Трудно быть богом», был подписан в печать.

Повесть моментально завоевала признание самых широких читательских кругов. По результатам анкетирования, которое проводил Клуб любителей фантастики МГУ в 1967 году, «Трудно быть богом» уверенно заняла первое место во всех группах — опрашивались школьники, студенты, критики и журналисты, писатели-фантасты, научная интеллигенция; всего 1400 человек. Каждый находил в ней свои прелести: увлекательный сюжет, приключения, антитоталитарные выпады, стилевые и языковые находки.

И все же далеко не все встретили «Трудно быть богом» восторженно. Господствующая тогда в Советском Союзе идеологическая система не могла не обнаружить в повести настораживающие отклонения от «генеральной линии» и соответственно отреагировала на это. В программной статье видного представителя фантастики «ближнего прицела» В. Немцова «Для кого пишут фантасты?», опубликованной в газете «Известия», Стругацкие обвинялись в том, что выступают против интернациональной помощи «отсталым народам», используют «тарабарский язык», смакуют «пьяные оргии и сомнительные похождения». В защиту писателей выступил И. Ефремов, назвавший доводы Немцова «нелепейшими обвинениями». Ряд писем с поддержкой позиции Стругацких тогда не пробился на страницы прессы, лишь недавно было опубликовано письмо известной переводчицы Норы Галь, убедительно доказывавшей уместность и оригинальность стилевых находок писателей, о которых столь нелестно отзывался Немцов.

Был нанесен удар и из калибра покрупнее. Академик Ю. Францев в тех же «Известиях» разразился статьей, в которой высказывал недоумение, как же это можно столь произвольно обращаться с марксистско-ленинскими аксиомами. Разве позволительно в «прогрессивный» феодализм втискивать фашистских штурмовиков? Этот метод «в стиле Бадера — очень веско и на полметра мимо» активно применялся и в дальнейшем для нападок на книги Стругацких и других фантастов, поднимавших злободневные проблемы. Не смея высказать интуитивно ощущаемую мысль (в частности, о том, что социалистический строй, по сути своей, остается на практике феодальным), такие критики пытались защищать феодализм средневековый, прячась за стандартные формулировки идеологических догм.

Но и среди тех, кто принял книгу, не было единства. Прежде всего разброс мнений касался трактовки финального срыва Антона-Руматы. Анатолий Бритиков считал, что Румата совершил этот поступок, «не справившись с личной ненавистью к дону Рэбе», и осуждал его. А Евгений Неслов писал, что Румата к этому времени перестал быть «богом», «коммунаром», он стал арканарцем и разделил судьбу Арканара, а потому и не мог поступить иначе. Кто из них прав? На самом деле суть вопроса упрятана совсем в другом. Если считать «Трудно быть богом» продолжением утопии о Полудне XXII века, то следует согласиться с правильностью Теории Бескровного Воздействия, принятой сотрудниками Института экспериментальной истории, а значит, согласиться с тем, что «жернова истории мелют медленно», что никакие попытки с налету изменить ход истории Арканара не имеют смысла, и ничего, кроме осуждения, срыв Антона-Руматы вызвать не может. Но соответствует ли это авторскому замыслу? Мне представляется, что «Трудно быть богом» свидетельствует: авторы уже расстались с иллюзиями об утопии коммунистического будущего, и многочисленные намеки в тексте должны подсказать читателю, что сказочка об Арканаре имеет несомненное отношение к нашей современности и нашему недавнему прошлому.

«Зацепила» повесть и собратьев по перу. Одним из первых оттолкнулся от темы «Трудно быть богом» Исай Давыдов, автор романа «Я вернусь через тысячу лет»: «У Стругацких главный герой, Румата, пошел в конце концов рубить эти дикие головы. Но он не имел права этого делать! Книга „Я вернусь через тысячу лет“ создавалась как протест против такого решения проблем». Позже, в 80-х, с подобным «протестом» выступит Александр Бушков («Кошка в светлой комнате»). А вот Ольга Ларионова на вопрос, можно ли рассматривать ее роман «Формула контакта» как спор с «Трудно быть богом», ответила: «Нет, нет. Просто родилась встречная мысль. Искусство породило искусство».

При чтении повести легко заметить: четкие, красочные картины событий в Арканаре очень кинематографичны, они так и просятся на киноэкран. Поэтому нет ничего удивительного в том, что вскоре после выхода повести Борис Стругацкий и Алексей Герман садятся писать сценарий о Румате. Сценарий был благополучно написан, режиссер готовился к съемкам, но реальная история внесла свои коррективы. После того, как советские танки в августе 1968 года вошли в Прагу, ни о какой экранизации «Трудно быть богом» не могло быть и речи: теоретические рассуждения Руматы о невозможности активного вмешательства землян в жизнь Арканара наполнились зримыми реальными событиями…

К этому времени братья Стругацкие уже написали (и кое-что смогли опубликовать) несколько других произведений, на фоне которых «Трудно быть богом» выглядели невинной шалостью, и критика переключилась на «разоблачение» новых провинностей писателей. Борис Натанович добродушно вспоминал: «Идеологические шавки еще иногда потявкивали на этот роман из своих подворотен, но тут подоспели у нас „Сказка о Тройке“, „Хищные вещи века“, „Улитка на склоне“ — и роман „Трудно быть богом“ на их фоне вдруг, неожиданно для авторов, сделался даже неким образцом для подражания. Стругацким уже выговаривали: что же вы, вот возьмите „Трудно быть богом“ — ведь можете же, если захотите, почему бы вам не работать и дальше в таком ключе?..».

Застой 70-х и сумятица начала 80-х внесли некоторое успокоение в восприятие повести. Она периодически переиздавалась, вызывала споры в среде фэнов, регулярно использовалась критиками в их литературоведческих построениях, служила основой для появления новых стихов и песен, но я бы не сказал, что в исследованиях тех времен возникало новое видение проблем и сюжета повести. «Трудно быть богом» рассматривали как связующее звено к проблематике Прогрессоров (неслучайно Тойво Глумов в «Волнах…» топчет арканарскую брусчатку, а у читателей распространилось мнение о том, что именно Румата был одним из первых Прогрессоров, хотя тема прогрессорства, как и сам этот термин, появились гораздо позже).

Тем не менее в мире Полудня Арканар по-прежнему оставался обособленным, хотя в некоторых вариантах авторской пьесы по мотивам повести вдруг появлялись неожиданные ниточки к другим произведениям (например, в первой редакции пьесы действие происходит на Гиганде, куда Максим (!) Литвинчев, будущий Румата, попадает примерно так же, как Максим Каммерер на Саракш).

Попытка «переосмысления» повести была предпринята в конце 80-х, когда отношения между Стругацкими и издательством «Молодая гвардия» перешли на уровень военного конфликта. В. Жарков в послесловии к сборнику Е. Хрунова, Л. Хачатурьянца «Здравствуй, Фобос!» писал: «Впрочем, и носители социальной идеи в бескрылой фантастике, взахлеб выдаваемые иными нуль-критиками за героев светлого будущего, увешанные средневековыми реалиями вроде мечей, ножей, арбалетов и действующие во имя этого будущего на планете туземцев (как это у Стругацких в „Трудно быть богом“), любят помечтать совершенно приземленно, например, в объятиях милой туземочки Киры, как это делает некий Румата. А когда дом, где носитель светлых идей называет туземочку своей маленькой, осаждают и мелодраматическая концовка вызывает усмешку у самых нетребовательных читателей поп-фантастики, Румата, этот разведчик и носитель идей, сокрушает дикарей и аборигенов, снося им головы так, что его сотоварищи, тоже носители светлых идей, потом говорят: „Видно было, где он шел“. После таких носителей света, говоря языком вполне земного фольклора, там, где они прошли, делать нечего: все мертвы».

В тенденциозном сборнике «В мире фантастики» самозваный «Совет фантастов» интересовался: «Хотелось бы услышать мнение читателей и критиков… о „коммунистической“ повести „Трудно быть богом“, в которой нет ни одной новой идеи, зато есть воспевание массовых убийств и кровной мести».

Я воздержусь от комментирования сего пасквиля, но отмечу один интересный момент: здесь, как бы само собой разумеющееся, утверждается, что в повести «нет ни одной новой идеи». Это утверждение констатирует тот факт, что за двадцать лет идеи вмешательства/невмешательства в ход истории, в начале 60-х бывшие для советской фантастики оригинальными и новыми (что называется, патентной чистоты), действительно органично вошли в комплекс идей, формирующих мировоззрение современного человека. И это вызывает совершенно новый подход к прочтению повести.

В это же время немецкий продюсер и режиссер Питер Фляйшман предпринимает попытку экранизировать «Трудно быть богом». Забавно, что Алексей Герман попробовал принять в этом участие, и Фляйшман формально согласился. Но Герман настаивал на том, чтобы в основу постановки был положен другой сценарий, а не тот, который уже подготовлен без участия самих Стругацких, и сотрудничество не состоялось. Результатом стал красочный, по-западному сколоченный боевик, изрядно потерявший и философскую глубину повести, и трагичность положения Руматы…

Толчком к появлению новых произведений, использующих реалии «Трудно быть богом», стал проект Андрея Черткова «Время учеников», В самом трехтомнике «учеников» лишь один текст напрямую примыкает к повести, рассказ Елены Первушиной «Черная месса Арканара», о встрече землян с гипотетическими Странниками. Тем не менее регулярно появляются все новые и новые книги, так или иначе завязанные на сюжете «Трудно быть богом». Иногда это откровенная попытка все перевернуть с ног на голову, как в повести Вадима Кирпичева «Трудно быть Рэбой». Иногда, как в романе Мэдилайн Симоне (Елены Хаецкой) «Меч и радуга», — использование набора персонажей. Иногда заимствование фабулы, как в повести «Меченая молнией» Натальи Гайдамаки. Иногда — спор с отдельными положениями, как в романе Александра Громова «Властелин пустоты». Владимир Свержин и вовсе решил разрабатывать сериал «Институт экспериментальной истории».

И вот здесь имеет смысл вернуться к современным подходам прочтения повести Стругацких. Как-то так получилось, что многие читатели, познакомившиеся с «Трудно быть богом» только теперь и зачастую уже после того, как прочли другие книги, связанные с повестью идейно, воспринимают сюжет и смысл произведения упрощенно. Набор претензий к «Трудно быть богом» широк — стоило ли воспевать интеллигенцию, «гнилую и продажную прослойку общества»? Почему Румата ведет себя так неумело и неуверенно? Почему он не организовал настоящий сбор разведданных, этот никудышный резидент, совершенно не похожий на реальных мастеров? Наконец, что это вообще за рафинированный подход к проблеме «вмешиваться или не вмешиваться»? Ведь ежу ясно, что вмешиваться! И еще как вмешиваться! Так, чтоб перья полетели!

Может быть, простота решений, предлагаемая некоторыми нынешними читателями повести, объясняется неумением представить проблему во всей полноте, неспособностью вообразить последствия этих «простых решений». Помните, как задорно ломал дрова на Саракше Максим Каммерер? И все-таки меня радуют эти дискуссии. Ведь они свидетельствуют о том, что книга живет, что она по-прежнему актуальна!

Владимир Борисов.

Курсор.

В разгар зимы российские фантасты продолжают творить. Сергей Лукьяненко заканчивает роман «Спектр». Космическая опера без космических кораблей рассказывает о приключениях частного детектива и состоит из семи частей, каждая из которых носит название одного из цветов радуги. Александр Громов планирует к весне закончить новую книгу «Вибрион», повествующую о приключениях на Земле и в космосе. Далия Трускиновская пишет мистический роман «Дайте место гневу Божию», в котором попытается выстроить юридические нормы Царствия Небесного по посланиям апостолов и писаниям ветхозаветных пророков. Евгений Лукин трудится над романом «После нас — хоть потом» о жизни все той же Сусловской области. Окончательно перебравшийся в Москву Владимир Васильев приступил к «альтернативке в стиле рок» — «Рок на дорогах». Леонид Кудрявцев закончил продолжение «Центуриона инопланетного квартала». Марина и Сергей Дяченко работают над новым романом под условным названием «Пандем». По словам писателей, это произведение ближе всего к жанру социальной, реалистической фантастики и затронет новые для соавторов темы.

Мировой слет любителей фэнтези прошел в Монреале 4 ноября. Во время World Fantasy Convention были названы лучшие произведения предыдущего года. Лауреатами Всемирной премии фэнтези стали Филип Хосе Фармер и Фрэнк Фразетта (за вклад в развитие жанра), лучшими романами признаны «Заявление» Тима Пауэрса и «Гэлвестон» Шона Стюарта, повестью — «Человек на потолке» Стива и Мелани Тэм, рассказом — «The Pottawatomie Giant» Энди Дункана.

Марсианские хроники снова в центре внимания рок-музыкантов. Напомним, что знаменитое произведение Рэя Брэдбери еще в начале 80-х годов было воплощено в одноименной рок-сюите отечественной группы «Автограф». И вот литературное произведение обрело новую музыкальную жизнь. На сей раз за осмысление «марсианских» новелл средствами рок-музыки взялись датчане — в конце 2001 года вышел альбом «The Mission» арт-рок группы «Royal Hunt», созданной, кстати, нашим бывшим соотечественником Андреем Андерсеном.

Все направления настольных игр: CCG (collectible card games — коллекционные карточные игры), RPG (role-playing games — ролевые игры), Wargames (военно-тактические игры) и НПИ (настольно-печатные игры) — призван объединить новый столичный клуб-бар «Лабиринт». Клуб открылся в Москве в районе метро «Полянка».

Назван исполнитель роли Криса Кельвина в грядущем американском римейке фильма Андрея Тарковского «Солярис». Им стал Джордж Клуни, хорошо знакомый нашему зрителю по сериалу «Скорая помощь» и по главным ролям в фильмах «От заката до рассвета» и «Миротворец». Постановщиком римейка (именно римейка, а не повторной экранизации романа Лема) станет лучший режиссер 2000 года по версии Киноакадемии Стивен Содерберг, получивший премию «Оскар» за фильм «Траффик».

Профессиональный НФ-журнал районного масштаба — новое слово в отечественной печати (надеемся, что не последнее). Таким изданием стал «Космоград», выпускаемый в одной из колыбелей космонавтики — подмосковном городе Королев (бывш. Калининград). Журнал утвержден администрацией города и выпускается городским комитетом по печати. В издании публикуются фантастические рассказы, стихи и рисунки известных космонавтов и местных авторов, статьи о фантастике и космонавтике, интервью. Журнал выходит раз в квартал. Стартовый тираж — 500 экземпляров.

Средиземье можно будет отыскать в Новой Зеландии. Мэр столицы — Веллингтона — предлагает разбить в городе большой тематический парк по книге Дж. Р. Р. Толкина «Властелин Колец». К этой мысли Марка Бламски подтолкнуло то обстоятельство, что именно в Новой Зеландии режиссер Питер Джексон снимает сейчас (и будет снимать еще два года) киноверсию знаменитой трилогии. Первый фильм саги должен выйти на экраны под Рождество 2001 года. Реквизит и костюмы из фильма будут выставлены в национальном музее Новой Зеландии. Правительство страны ввело новый пост в кабинете министров — министр по делам Средиземья.

Агентство F-пресс.

Библиография.

АЗИМОВ, Айзек[19](ASIMOV, Isaac).

Один из ведущих авторов научной фантастики XX века, классик и легенда американской НФ-прозы, Айзек Азимов (1920–1992) родился в еврейском местечке Петровичи под Смоленском как Исаак Иудович Озимов. В 1923 году эмигрировал с семьей в США, где превратился в Айзека Асимова, и только в переводах на русский стал, наконец, Айзеком Азимовым. В 1928 году он принял американское гражданство, позже закончил Колумбийский университет в Нью-Йорке с дипломом химика, после аспирантуры и службы в армии защитил диссертацию по биохимии. Некоторое время Азимов преподавал в Бостонском университете, а с 1958 года профессионально занимался только литературой.

Первой публикацией Азимова стал рассказ «В плену у Весты» (1939). С тех пор писатель опубликовал десятки научно-фантастических романов и сотни рассказов, составил бесчисленное количество антологий, а кроме того, написал более сотни научно-популярных книг по всем мыслимым областям знаний — от атомной физики до истории и литературоведения (всего творческое наследие Азимова составляет более 300 томов). Талант Азимова-фантаста с полной силой раскрылся в 1940 — 1950-е годы, когда им были созданы лучшие книги — цикл о роботах (одни сформулированные писателем Три Закона Роботехники обессмертили его имя, а сам термин «роботехника» вошел в научный словарь XX века), трилогия об Основании, роман «Конец Вечности» и книгу о различных фазах становления Галактической цивилизации. К этим двум магистральным направлениям своего творчества Азимов неожиданно активно вернулся в 1980-е годы, в итоге замкнув «роботехническую» и «галактическую» линии в единое целое.

Писатель неоднократно награждался высшими премиями жанра — «Хьюго» и «Небьюла», ему было присвоено звание «Великого Мастера», однако превыше всех премий была любовь и признательность нескольких поколений читателей. В жизни выдающийся писатель-фантаст, чья фантазия простиралась на всю галактику, до конца дней оставался чудаковатым домоседом (Азимов панически боялся летать в самолете); а «отец роботов» так до последних дней жизни и не «принял» компьютер, продолжая набирать свои миллионы слов на электрической пишущей машинке.

БЛАШКЕ, Джайм Линн (BLASCHKE, Jayme Lynn).

Молодой американский писатель и журналист Джайм Линн Блашке родился в Техасе в 1969 году и в 1982 году закончил там же университет. После этого он работал спортивным журналистом в газете, служил в отделе общественных связей больницы в городе Темпле (здесь Блашке проживает по сей день). Первой его научно-фантастической публикацией стал рассказ «Проект „Таймспен“» в английском НФ-журнале «lnterzone» (1997), а второй — «Циклопы в ре-миноре» (1998) — был премирован на ежегодном конкурсе молодых авторов «Писатели будущего» и включен в одноименную антологию. С тех пор Блашке опубликовал короткую повесть «Пыль» (1998), несколько рассказов, а также ряд статей и интервью с писателями-фантастами.

ВОНАРБУР, Элизабет (VONARBURG, Elisabeth).

Элизабет Вонарбур родилась в 1947 году в Париже. Завершив высшее образование диссертацией о фантастической литературе, некоторое время вела в университете курс по фантастике. В 1973 году переехала в Канаду, обосновавшись в университетском городке Шикутими (провинция Квебек), где читала лекции о литературе и писательском мастерстве. В 1979-м организовала в Квебеке первый конгресс, посвященный НФ. В 1979–1990 гг. работала литературным директором журнала фантастики «Реквием» (сейчас «Солярис»), с 1983 по 1985 год одновременно была главным редактором этого журнала. Широко известна как теоретик научной фантастики, организатор международных симпозиумов, руководитель группы по изучению фантастической литературы, автор множества критических статей, переводчик на французский язык ряда романов, основатель различных серий НФ.

Дебютная новелла «Высокий прилив» (1978) сразу же принесла автору международную известность: она была включена в антологию «Двадцать домов Зодиака», вышедшую в свет в 1979–1980 гг. во Франции, Англии и Швеции.

Рассказы и повести писательницы вошли в сборники «Глаз ночи» (1980), «Янус» (1984), «Где-то и в Японии» (1991), «Сказки Тиранаэля» (1994). Большой популярностью пользуются ее романы «Молчание города» (1981), «Хроники Страны Матерей» (1992), «Невольные путешественники» (1993), «Песня для сирены» (1995) и, наконец, главный труд ее жизни, на который у Вонарбур ушло почти 30 лет — эпопея «Тиранаэль» (1996–1997).

Произведения Вонарбур завоевали в Канаде, США и Франции небывалое количество премий — более 20.

ЛЕРНЕР, Эдвард (LERNER, Edward М.).

До того, как начать писать научную фантастику, американец Эдвард Лернер (род. в 1949 году в Чикаго) закончил университет с дипломом физика и специалиста по компьютерам и работал по специальности (в том числе принимал участие в американских космических программах). В 1991 году он дебютировал в научной фантастике рассказом «Что за чудо природы — человек» и романом «Зонд». С тех пор Лернер опубликовал еще один роман (в межавторской серии «Вероятность: нуль») и шесть рассказов. Эдвард Лернер является активным членом Ассоциации американских писателей-фантастов.

ЛУКИНА Любовь Александровна, ЛУКИН Евгений Юрьевич.

Любовь и Евгений Лукины родились в 1950 году, Любовь — в станице Морозовская Ростовской области, а Евгений — в Оренбурге в актерской семье. Оба закончили филологический факультет Волгоградского педагогического института. Первые рассказы супружеского тандема появились в 1975 году, а дебютом в печати стала небольшая повесть «Каникулы и фотограф» (1981). Довольно быстро признанные мастера короткой формы Лукины превратились в одну из знаковых фигур отечественной НФ 1980-х. В 1986 году они стали лауреатами Всесоюзного читательского приза «Великое Кольцо» — за рассказ «Не верь глазам своим», затем последовали и другие награды. Известны книги фантастической прозы «Когда отступают ангелы» (1990), «Пятеро в лодке, не считая Седьмых» (1990), «Шерше ля бабушку» (1993), «Петлистые времена» (1996), «Сокрушитель» (1997).

В 1994 году Любовь Лукина ушла из фантастики, а спустя два года ее не стало. Евгений Лукин продолжает писать сольно, удерживая статус одного из лидеров российской философской и сатирической НФ.

НИКОЛОВ Любомир.

Болгарский писатель-фантаст и переводчик родился в 1960 году в городе Казанлыке. Учился на машиностроителя в России, затем окончил факультет журналистики Софийского университета. В фантастику Николов пришел из фэндома в начале 1970-х, и уже дебютная книга — написанный в соавторстве с Г. Георгиевым роман-антиутопия об экологической катастрофе «Суд поколений» (1978) — закрепила за Л. Николовым репутацию одного из самых оригинальных фантастов современной Болгарии. Далее последовали еще один роман-антиутопия «Кроты» (1981) и повесть «Червь на осеннем ветру» (1986; рус. — 1989), за которую фантаст получил в 1987 году премию «Еврокон». Среди других наград — премия фестиваля «Соцкон-1» (СССР, 1989) и премия Союза переводчиков Болгарии за перевод эпопеи Дж. Р. Р. Толкина «Властелин колец». Недавно вышел новый роман Л. Николова — «Десятый праведник» (1999), — очередная антиутопия о мире будущего. Параллельно с прозой под псевдонимом Колин Уоламбери автор создал около 30 фантастических книг-игр.

ПЛЕХАНОВ Андрей Вячеславович.

Родился в Горьком 18 января 1965 года. Закончил Горьковский медицинский институт в 1988 году. Работает врачом ультразвуковой диагностики. Кандидат медицинских наук. Дебютировал в жанре сразу двумя романами, вышедшими одновременно в 1998 году — «Бессмертный» и «Мятежник» (последний принес автору премию «Старт» за лучший литературный дебют). Известны и два других романа из цикла о Демиде Коробове — «Лесные твари» (1999) и «Инквизитор» (2001), а также антиутопия «Сверхдержава». Хобби: музыка (играет на гитаре). Любимые писатели: Вячеслав Пьецух, Василий Аксенов, Сергей Довлатов. Любимые писатели-фантасты: Стивен Кинг, Роджер Желязны, братья Стругацкие, Андрей Лазарчук, Евгений Лукин.

СТЕФЕНСОН, Эндрю (STEPHENSON, Andrew).

Американский писатель-фантаст Эндрю Стефенсон родился в Венесуэле в 1946 году. Окончив университет, работал инженером в сфере телекоммуникаций, а также занимался программированием. Стефенсон активно участвовал в фэндоме и опубликовал свой первый рассказ в журнале «Analog» в 1970 году. С тех пор он выпустил две книги — «Ночная стража» и «Стена лет», а также несколько рассказов. В настоящее время работает над третьим романом.

ТЮРИН Александр Владимирович.

Родился 20 января 1962 года в Одессе. С 1967 года житель Петербурга. Окончил Ленинградское высшее инженерно-морское училище. Первая публикация — повесть «Клетка для буйных» (в соавторстве с А. Щеголевым) в 1988 году в журнале «Костер». Первая книжка с тем же названием была удостоена премии «Старт». Член Союза писателей с 1994 года. Автор девяти книг, среди которых сборники «Каменный век» (1992), «Сеть» (1993, в соавт.), «Падение с Земли» (1995), романы «Волшебная лампа генсека» (1995), «Фюрер Нижнего Мира» (1996) и др. Тяготеет к такому направлению научной фантастики, как «киберпанк». В настоящее время живет в Кельне вместе с женой и двумя детьми, работает программистом.

УЭСТЛЕЙК, Дональд (WESTLAKE, Donald).

Известный писатель и киносценарист Дональд Эдвин Уэстлейк, сделавший себе имя в жанрах детектива и сатирической прозы, родился в 1933 году в нью-йоркском районе Бруклин. Начав писать в 1950-е годы, он продолжал активно трудиться до конца века, выпуская в среднем по два романа в год. В 1954 году он опубликовал первый научно-фантастический рассказ «…Или дай мне смерть». Уэстлейк эпизодически обращался к научной фантастике, фэнтези и «литературе ужасов» — это романы «Анархаос» (1967, под псевдонимом Курт Кларк), в котором описана планета, где единственным преступлением индивида считается его собственная смерть, «Люди» (1992) и другие, а также около двух десятков рассказов.

Подготовили Михаил Андреев, Игорь Найденов, Евгений Харитонов.

Примечания.

1.

1808–1889, Президент Конфедерации Южных Штатом во время Гражданской войны. (Здесь и далее прим. перев.).

2.

Известный американский астроном, один из открывших комету Шумейкера — Леви, столкнувшуюся с Юпитером в 90-е годы прошлого века.

3.

Extra Terrestrial — инопланетянин. (Здесь и далее прим. перев.).

4.

Обыгрывалось созвучие слов «frogs» (лягушки) и «drugs» (наркотики). В «восстановленной» версии фильма, выходящей на экраны в честь юбилея, этот эпизод будет вставлен на место.

5.

Торговля и прокат видеокассет, продажа товаров с символикой фильма и т. д.

6.

Несмотря на многочисленные уговоры и даже готовый сценарий (в котором Е.Т. возвращался и брал Эллиота на свою родную планету), Спилберг так и не согласился снять сиквел даже к грядущему юбилею.

7.

Лестница Иакова — чудесная лестница, увиденная во сне ветхозаветным пророком Иаковом, по которой сходили и восходили ангелы. (Здесь и далее прим. перев.).

8.

Экоманьяк — фанатичный приверженец охраны окружающей среды.

9.

Гражданин Кейн — герой одноименного фильма О. Уэллса, газетный магнат. Обретя богатство и власть, становится затворником в огромном замке.

10.

Дживс — хитрый и находчивый слуга в английском аристократическом доме из юмористических романов и рассказов П. Вудхауза.

11.

Утопление в личике — казнь за отцеубийство в Древнем Риме.

12.

«Кубла хан, или Видение во сне» — поэма С. Г. Кольриджа, перев. К. Бальмонта.

13.

Имеется в виду битва при Сан-Хасинто, где 21 апреля 1836 года Сэм Хьюстон разбил войска мексиканского генерала Санта-Аны, добившись Независимости Техаса. (Здесь и далее прим. перев.).

14.

Временной отрезок (англ.).

15.

Известный американский журналист 80-х годов.

16.

Часть начинки заполненного иглами снаряда.

17.

Кубит — квантовый бит. (Прим. авт.).

18.

Bodega — винный погребок (шт.).

19.

По многочисленным просьбам читателей, начиная с 2002 года, рубрика «Personalia» будет организована следующим образом. Писатель, чье произведение публикуется, в данном году впервые, снабжается биобиблиографической справкой (новой, без ссылки на первую публикацию в «Если»). Ссылки допускаются только в течение года — если автор публикуется в том же году второй или третий раз. Со следующего года справки повторяются, дополненные новой информацией.

Оглавление.

«Если». 2002 № 01. Журнал «Если» 2002 №  1. Айзек Азимов. Взгляд назад. 3. Дональд Уэстлейк. Победитель. Эдвард Лернер. Созидай уничтожая. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. ЭПИЛОГ. Видеодром. Хит сезона. ИЛЛЮСТРАЦИИ К РОМАНУ. ЕДИНЕНИЕ СЕРДЕЦ. Лидеры 2001. Самые кассовые фантастические фильмы. Через тернии к звездам. Новая версия. Призраки Марса Джона Карпентера. (John Carpenter’s ghosts of Mars). Двадцать лет спустя. Эндрю Стефенсон. Договор. 28. 29. 30. 31. 32. 33. 34. 35. 36. Любомир Николов. Лес. 38. Дактилоскопия все еще преподносит сюрпризы. 40. Джайм Линн Блашке. Проект «Таймспен». Элизабет Вонарбур. Неторопливая машина времени. 43. 44. 45. 46. 47. 48. 49. 50. 51. 52. 53. 54. 55. 56. 57. 58. Игорь Найденков. Аромат необычайной странности. 61. Александр Тюрин. Гигабайтная битва. 63. Любовь и Евгений Лукины. Смертельная. 65. 66. 67. 68. Андрей Плеханов. Душа Клауса Даффи. 70. 71. 72. 73. 74. 75. 76. 77. 78. 79. 80. 81. 82. 83. 84. 85. 86. 87. 88. Критика. Дмитрий Володихин. Мы могли бы служить в разведке… Рецензии. Александр Громов. Крылья Черепахи. Даниэль Клугер Александр Рыбалка. Тысяча лет в долг. Ореон Скоп Кард. Хроника Вортинга. Пол Макоули. Дитя реки. Геннадий Карпов. Выявление Паразмата. Пэт Мэрфи. Норбит или туда и обратно. Судьба книги. Быть или не быть по-Арканарски. Курсор. Библиография. АЗИМОВ, Айзек[19](ASIMOV, Isaac). БЛАШКЕ, Джайм Линн (BLASCHKE, Jayme Lynn). ВОНАРБУР, Элизабет (VONARBURG, Elisabeth). ЛЕРНЕР, Эдвард (LERNER, Edward М.). ЛУКИНА Любовь Александровна, ЛУКИН Евгений Юрьевич. НИКОЛОВ Любомир. ПЛЕХАНОВ Андрей Вячеславович. СТЕФЕНСОН, Эндрю (STEPHENSON, Andrew). ТЮРИН Александр Владимирович. УЭСТЛЕЙК, Дональд (WESTLAKE, Donald). Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19.