«Если». 2001 № 10.

«Если». 2001 № 10 «Если». 2001 № 10

Проза.

Святослав Логинов. БОЛЬШАЯ ДОРОГА.

«Если». 2001 № 10

Большая дорога просыпается до света. Солнце ещё потягивается в заоблачной колыбели, подумывая, не пора ли вставать, а на дороге уже раздаётся тележный скрип, отрывистые крики погонщиков, стук, бряканье и прочий шум, сопровождающий движение массы невоенного люда. На постоялом дворе распахиваются ворота и добрая половина гостей покидает радушный кров, отказываясь даже перекусить на дорожку. И Колох, такой навязчивый с вечера, утром никого не уговаривает задержаться, понимая, что людям нужно спешить. Он лишь кланяется, получая деньги за ночлег, желает гладкого пути и призывает, постояльцев, когда поедут обратной дорогой, остановиться именно у него. Гости обещают и через минуту забывают обещание, занятые более насущными делами.

Большая дорога просыпается до света, но Радим встаёт ещё раньше. Растапливает кухонный очаг, ставит на огонь котёл, вылив в него остатки воды из дубовой бадьи, потом с двумя вёдрами бежит на ручей. Вернуться надо прежде чем прогорят тонкие поленья, иначе придётся растапливать очаг заново, а это перевод колотых дров, да и вода не вскипит к сроку.

А потом… Радим, подай!.. Радим, принеси!.. Радим, сбегай!.. Живей, кому говорят!..

К полудню начинают появляться новые гости, остановившиеся, чтобы дать роздых коням и самим перекусить на скорую руку. Этих кормят кашей и бобовой похлёбкой, что вовсю кипит в котле. Редко кто спросит пива, а о вине и речи нет, народ занятОй, большая дорога не любит пьяных, выпивоха здесь далеко не уйдёт.

Радим оттаскивает на кухню грязные миски и в сотый раз бежит за водой. Посудомойка Дамна тратит удивительно много воды.

К четырём часам пополудни холодная баранина в меню сменяется жарким. Теперь на постоялом дворе обедают люди праздные: богатые путешественники, офицеры, скачущие по своим надобностям, скучающие аристократы, которым королевский лейб-медик прописал вуаяж, авантюристы и пройдохи, чей промысел начинается вечером и под крышей. Отобедав, все эти люди сыто оглядываются, ища развлечений, знакомств и приятного времяпровождения. Ранний вечер — пора чистой публики.

Ближе к ночи опять появляется рабочая беднота: погонщики скота, батраки, возвращающиеся с найма, мастеровые, ищущие заработка, наёмники без места и прочий люд. Здесь же — мелкое ворьё, промышляющее кражами с возов; на постоялом дворе они ничего не крадут, а то ведь иначе на большой дороге хоть не показывайся — Колох на расправу скор и крепко печётся о репутации заведения.

Беднота ужинает на улице под навесом — под крышей вечером дороже — и тут же заваливается спать, большей частью на собственных возах, так что всеми благами постоялого двора пользуются лишь кони и медлительные волы. И это правильно, главное, чтобы скотина была накормлена и сбережена от цыганского глаза, а самому можно и в телеге покемарить, благо, что она у Колоха во дворе и значит, везомое добро будет в целости.

Тут уже Радим носится как угорелый. Всякий покрикивает на него, и всякий в своём праве. А ноги уже подкашиваются, но уставать нельзя никак, потому что именно в эту пору больше всего перепадает мелких монеток, кинутых щедрыми посетителями. Тумаков, впрочем, тоже перепадает изрядно. Так что надо успевать как в отношении колотушек, так и в рассуждении чаевых. Никому нет дела, что Радим отвечает только за огонь в печах, большом очаге и камине, что пылает в чистой зале. Ещё, конечно, за воду, чтобы не переводилась она ни у поварихи, ни у посудомойки. И, опять же, грязную посуду оттаскивать — Радимова забота. Однако, крикнет загулявший чистоплюй: «Эй, пацан, ещё бутылочку мальвазии!» — и беги за вином, потому что обе подавальщицы приглашены за чей-то стол, и то ли трудятся, то ли празднуют — не поймёшь. А Дамна уже вопит с кухонной половины: «Радим, где кипяток?» Хоть разорвись, а успевать надо.

Вечер был в самом разгаре — угаре, как сказал бы Радим, будь у него хоть секунда для посторонних мыслей. И на чистой, и на чёрной половине зала гудели разговоры, щёлкали костяшки домино, а бродячий музыкант, с цитрой в руках отрабатывающий ужин и ночлег, расположился ближе к проходу, чтобы его инструмент был равно слышен всем, пирующим под крышей. Полуденные разговоры о ценах, пошлинах и грабителях сменились вечерними — о стародавних временах, о драконах, привидениях и зачарованных кладах. Радим слышал эти пересуды краем уха, но даже помечтать о несбыточном ему было некогда, ложась в постель Радим мгновенно проваливался в сон, не успев даже припомнить, о чём толковали собравшиеся у очага постояльцы.

— Что касается василиска, — авторитетно рассуждал толстопузый негоциант, — то с ним может справиться любая кухарка. Если подумать, что такое василиск? Кунштик, выродок, петуший бастард. И обходиться с ним нужно как со всяким петухом. Вот только смотреть на него нельзя, а так — выйти, зажмуря глаза, и замереть, будто окаменел, а когда василиск налетит — схватить его и свернуть башку.

— И скольким василискам вы успели свернуть башку, уважаемый? — спросил его визави, представившийся аптекарем из Ристола. Хотя Радим успел заметить, что мешка с лекарствами у аптекаря не было, медицинские советы он давать отказывался, а доминошки перемешивал в две руки, но тремя пальцами, что заставляло подозревать в нём шулера. Купец, судя по всему, тоже это заметил, но за себя был спокоен, поскольку играл в паре с подозрительным незнакомцем, и благодушное настроение не покидало бы его, если бы не беспрестанные колкости и язвительные замечания напарника, портившие удовольствие от игры.

Против шулера и торговца играла ещё более странная пара: наёмник, явно переживающий не лучшие времена, и зажиточный крестьянин каких повсюду пруд пруди: с мозолистыми руками и загорелым морщинистым лицом. К такому никто и приглядываться не станет, однако, Радим успел приметить, что хуторянин явился налегке, а это всегда странно, без дела мужика на большую дорогу арканом не затащишь. Соседи, случается, заходят скоротать вечерок, но этот-то нездешний… хотя, вроде уже бывал здесь пару раз. На заклад биться не стоит, но зря толстопузый радуется, что уселся играть в паре с мошенником, как бы не пришлось в результате раскошеливаться.

— Парень! — слышится зов подвыпившего гостя, — спроси там, где моя рыба?

— Сей миг! — заученно отвечает Радим и со стопой грязных мисок исчезает на кухне. Интересный разговор о василисках остаётся недослышаным.

В поварне Колохова жена — ведьмоватая Рикта мечется от жаровни к печи, поспевая ещё что-то рубить на разделочном столе.

— Рыбу требуют! — на бегу сообщает Радим.

— Жарится! — кричит Рикта, деревянной лопаткой переворачивая шипящих в масле вьюнов. — Что мне, сесть на них, чтобы скорей подрумянились?

— Да откуда столько?.. — причитает Дамна, при виде перемазанной жиром посуды. — Кипятку тащи, ирод!

— Сперва дров! — приказывает хозяйка.

Радим притаскивает с заднего двора охапку наколотых поленьев, потом мчится через зал, чтобы зачерпнуть в гостевом дворе кипятка. Там под навесом дымит ещё один очаг, над которым висит закопчёный котёл, чтобы беднота, ставшая на ночлег, тоже могла хлебнуть кипяточку. А дрова для всех печей и очагов — на Радиме. Сколько их переколото да перетаскано — не сосчитать!

Парочку полешек стоит подкинуть под котёл, чтобы забурлила вода, после того, как дольёшь свежей. Дрова хранятся во дворе, но не около очага, а то скучающие мужички, такие прижимистые, когда речь заходит о своём, даровое топливо мигом спалят, чтобы косточки лишний раз погреть, да и просто — забавы ради.

Во дворе тоже говорят о чудесном, но здесь народ уже не делится на скептиков и сказочников. Посомневаешься, посмеёшься над чужим рассказом, а тут самого беда подстережёт, да ещё диковатее, чем соседа. В Поручинках, сказывают, оборотень задрал корову. Возле стада — волчьи следы, а за росчистью — человечьи, в мягких чувяках, чтобы гвоздей в подмётке не было. Это уже всякий знает, что оборотень гвозди на дух не переносит, потому и вбивают в косяк кованый гвоздь, чтобы незваный гость в дом не впёрся. А корову злыдень таки уволок, хотя ни волку, ни, тем более — человеку, коровьей туши на закорках не снести. Ясно дело, волколак постарался.

Радим зачёрпывает полведра кипятку и бежит, стараясь, чтобы воздух сносил горячий пар, не жёг пальцы. Быстро бежишь, оно и ничего, а остановишься — не обессудь.

В зале, кажется, назревает драка. Во всяком случае, степенный разговор, сдобренный лёгкой пикировкой, перешёл в ссору с криком и размахиванием кулаками.

— Я мошенничаю?.. — хрипит длинноносый аптекарь, хватаясь за пояс, где нет ничего, кроме заткнутого за ремень платка. — Да я тебя за такие слова…

Ноги игрока в мягких без единого гвоздя чувяках нервно приплясывают; сразу видно, что мошенник готов к любому повороту дела: бежать, отпрыгнуть, ударить, а обойдись дело миром — с усмешкой усесться за прерванную партию. Наёмник за меч не хватается, у него на поясе видавшее виды оружие, которое или спит в ножнах, или, если уж доведётся быть извлечённым на свет, не сверкает впустую, а бьёт сразу и наверняка. Даже удивительно, что его владелец оказался без места и вынужден куда-то идти. Лишь одно в его экипировке показалось Радиму странным — ноги в мягких, не для каменистых дорог чувяках.

Крестьянин сидит, нависнув над столом, широченные руки прижимают к столу доминошную позицию, чтобы никто не мог смахнуть костяшки, так что потом уже не найдёшь виновного. Лицо крестьянина страшно, мужики не прощают тех, кто мошенничает при игре на деньги, и бьют уличённых шулеров хуже, чем конокрадов. Ног крестьянина не видать из-за стола.

Один лишь торговец сохраняет хладнокровие и явно наслаждается ситуацией. Конечно, ежели обнаружится мошенничество, выигрыша ему не видать, зато можно будет полюбоваться, как станут бить жулика. Купеческие ноги на самом виду, выставлены в проход; стоптанные подковки дорожных сапог сияют стальными полумесяцами.

— Давай разбираться… — по нехорошему мягко предлагает солдат. — Только сразу предупреждаю: кто кости смешает, тот и соврал.

Мужик кивает и медленно поднимает лапы над столом. Все четверо склоняются над позицией. В таверне звенит тишина, Радим, забыв про стынущий кипяток, следит за разбирательством.

— Ты сейчас положил кость три-два, — диктует наёмник, — а она уже проходила в начале игры. Вот она лежит. Ты что, думал, я не замечу?

Хуторянин наливается чернющей синевой. Сразу видно, что бить он будет хоть и неумело, но без жалости, со всей мочи.

— Моя кость правильная, — длинноносый тычет пальцем, — а ты проверь, что там за костяшка…

Негоциант двумя пальцами поднимает доминошный камень, скребёт ногтем и громко сообщает:

— Фальшивка! У неё два очка втёрто! Должно быть пять-два, а выходит — три!

— Кто ставил? — требовательно вопрошает солдат. Волосатые кулаки сжимаются и разжимаются, но к поясу не лезут, игорная свара — безоружная.

Мгновение висит тишина, игроки припоминают расклад, а зрители ждут вердикта. Затем три лица поворачиваются к хуторянину:

— Так вот чья работа!.. — пронзительно звенит долгоносый. — А сидит-то как ангел!

Меньше всего крестьянин напоминает ангела.

— Н-ну… — выдавливает он, поднимаясь.

На него глядят с откровенными усмешками, все взгляды, сколько есть народу в зале, прикованы к нему, и во всех взорах читается одно и то же: «Жулик! Мелкий доминошный жулик!» Это невозможно стерпеть, уже не сипение, а хриплый рёв вырывается из горла, глаза вспыхивают кровавым огнём, исказившаяся личина поворачивается к противнику, грозя полувершковыми зубами. Под давлением вздувшихся мышц лопаются рукава кафтана, и бывший хуторянин предстаёт во всей красе и истином облике. Визг Рикты, появившейся в дверях с блюдом жареных вьюнов, заглушил все прочие звуки.

Врут свидетели, когда говорят, будто не завершивший трансформацию оборотень не может напасть. Откуда знать это фальшивым очевидцам, ежели ни один из них не остаётся в живых, чтобы потом рассказывать, как это было? Этот прыгнул ещё будучи почти человеком, так что защитный амулет, неведомо откуда возникший в руке носатого, не мог бы его защитить. Но за миг до того, Радим, ухватил ведро и выплеснул кипяток на заросший шерстью загривок.

Не крик, не вой, не хрип и не визг, а сметающий звуковой удар рухнул на чувства людей. Чёрная громада метнулась в облаке пара и, вышибив окно, исчезла. Меч наёмника разрубил пустое место.

Упавший со стула купец отползал, царапая пол подковками сапог. Длинноносый лежал без движения, бегущий оборотень сбил его с ног, хотя и не успел нанести единственного смертельного удара. Не захотел платить своей жизнью в обмен на жизнь обидчика, а быть может, просто одурел от боли.

— Ушёл! — злобно выдыхает воин. Теперь всем видно, что меч в его руке не простой, а густо исписан рунами. Никакой это не наёмник, оставшийся без места, а боевой маг, охотник за нечистью.

Длинноносый, тоже не шулер, а по всему видать — экзорцист, помощник, заставивший оборотня проявить себя, открывает один глаз и переспрашивает:

— Ушёл?

Только теперь все начинают кричать и метаться. Кто-то собирается немедленно уезжать, но вспомнив, что за порогом сгущается вечер и бродит озлобленный волколак, — остаётся.

Охотник подходит к вышибленному окну, снимает с торчащего гвоздя клок серой шерсти, заворачивает в тряпицу. Говорят, волколачья шерсть обладает какими-то особенными свойствами, а ежели зверь, с которого выдрана шерсть, до сих пор бродит живым, то свойства эти усиливаются. «С непойманного оборотня хоть шерсти клок», — посмеются через несколько дней опомнившиеся сельчане.

— Кто ж его знал, что он не к двери прыгнет, а к окну, сквозь гвозди, — жалуется оставшийся без добычи воин.

— На меня он прыгал, — произносит экзорцист и поднимается с пола, медленно, словно проверяя, все ли кости целы. — Перестарался я, не надо было про ангела говорить.

— Да уж… если бы не вот он, — колдун, притворявшийся наёмником, кивнул в сторону Радима, — лежать бы тебе сейчас с распоротым животом.

— Шустрый парнишка, — долгоносый наконец поднялся, выудил из кошеля большую серебряную монету, протянул Радиму: — это тебе за то, что мои кишки уберёг. Подрастай, скорей, возьму тебя в помощники.

— Благодарствую, — сказал Радим басом.

Волшебники подошли к дверям, принялись в четыре руки обирать с косяка что-то невидимое, должно быть, настороженную ловушку, в которую так и не попал прорвавшийся сквозь окно волколак. Колох мрачно наблюдал за действиями гостей, потом раздражённо спросил:

— Где гвоздь? Гвоздь был в косяке, старинный… сто лет ему.

— Гвоздя тут уже две недели как нет, — ответил наёмник. — Потому мы и пришли. Думаешь оборотень к тебе первый раз заявился? Как бы не так!

— Ты ври да не завирайся! — повысил голос трактирщик. — У меня в заведении вовек безобразиев не случалось!

— Так оборотень сюда не на охоту ходил, а отдохнуть — пивка попить, в домино постучать. В таком месте он пакостить не станет, людей да скотину он на дальних хуторах драл.

— Так и ловили бы его там! — огрызнулся Колох, — А то вы мне всех гостей распугаете с вашей охотой.

Волшебник лишь усмехнулся, продолжая сматывать незримую нить.

— Радим! — рявкнул хозяин. — Живой ногой в кладовку, гвоздь выбери поздоровее и в притолку вбей. Шляпку начисти, чтобы сияла и закрашивать не смей! Чтоб тут ни одна тварь не проскользнула, головой ответишь!

Провожаемый десятками взглядов Радим метнулся в чулан, схватил толстый гвоздь с квадратной шляпкой, тот самый, выкованный сто лет назад. Вернулся в зал и вбил гвоздь в старое отверстие. Неплотно вбил, так оборотень сильнее зацепится, ежели вздумает ворваться в дом, отплатить за кипяток на загривке… опять же, под неплотно всаженную шляпку гвоздодёр легче завести, — это на тот случай, если хозяин вновь договорится с ночным голосом и, в обмен на обещание безопасности для себя и постояльцев, уберёт из двери запирающий гвоздь.

Приятно быть на виду у всех, когда за каждым твоим движением наблюдают десятки глаз, а о твоём подвиге будут рассказывать по окрестным хуторам и через десять, а быть может, и через сто лет. Полновесный двойной талер надёжно упрятанный в штанах, даже оттуда ласкает душу.

А потом в дверях появляется глухая тетеря Дамна и непригоже вопит:

— Ирод! Уснул что ли? Кипяток тащи!

А где его взять, кипяток? — всё на волколака выплеснуто…

Если просыпается большая дорога до света, то не засыпает она, кажется, никогда. Поздно за полночь Радим добирается к постели в тёмном чуланчике. Сквозь тощую подстилку выпирают неровные доски, но Радим ничего не чувствует. Он проваливается в недолгий сон, успев лишь усмехнуться словам кудесника: «Подрастай, скорей, возьму тебя в помощники». Как же, держи карман шире, — завтра волшебник и не вспомнит про мальчика на побегушках, который вовремя плеснул кипяток, не получив за это ничего кроме неприятностей. Серебряную монету отнял Колох в уплату за выпитое бежавшим оборотнем пиво.

Волшебники с утра уйдут, в рассказах об удивительном происшествии останется просто безымянный мальчишка, а Радим так и будет, покуда ноги держат, кружить словно белка в колесе, подгоняемый окриками и бесцельным движением большой дороги.

Засыпая, Радим слышал, как за лесом разливисто воет ошпаренный оборотень.

Пол Макоули. ПЕРЕЧИСЛИ МЕРТВЫХ.

«Если». 2001 № 10

Я хочу, чтобы вы доказали, что именно он убил мою Эмму, — сказала мне женщина.

— Понимаете, мадам…

— Я всего лишь желаю знать.

— …что полиция не посчитает все, найденное мной, уликами или доказательствами.

— Муж развелся со мной. Отец и мать скончались. Эмма в могиле. Я совсем одна, мистер Карлайл.

Она, разумеется, ошибалась. Никто из нас не одинок. Ни живые, ни мертвые. Даже в моем святилище отирались бледные призраки шелковых дел мастера и его жены. Я уже не говорю о той твари, что липла к плечу моей потенциальной клиентки.

Ее руки судорожно вцепились в ручки сумочки.

— Я знаю, кто вы такой. И слышала о ваших способностях. Помогите найти мою Эмму.

— Может, выпьете еще чаю, миссис Стоукс? — предложил я своим самым вкрадчивым бархатистым голосом. — Разрешите предложить вам этот восхитительный шоколадный кекс с ромовой пропиткой?

— Я вполне спокойна, мистер Карлайл, и не нуждаюсь в утешении. Кроме того, мне кажется, вы успели съесть все кексы.

Пришлось признать, что миссис Стоукс — женщина поистине необыкновенная. Грозная противница. С такой лучше не связываться. И хотя ей явно было не по себе от мерного шипения газовых рожков, зеленых обоев, тяжелой ореховой мебели и стеллажей, забитых книгами, она старалась не показать виду и сидела, чопорно выпрямившись, несмотря на то, что огромное мягкое кресло манило принять более свободную позу. Только пальцы, судорожно стиснувшие ручки голубой вышитой сумочки, выдавали ее волнение. Она держалась за них так, словно от этого зависела ее жизнь.

За окном стоял хмурый ноябрьский денек, и хотя было всего четыре часа, тьма уже пряталась по углам и красила в черные тона окрестные улицы, казавшиеся еще более мрачными в отдаленных бликах неоновой рекламы индийских ресторанчиков и бангладешских видеомагазинов на Брик Лейн. От топившегося углем камина несло нестерпимым жаром, но миссис Стоукс даже не сняла габардинового плаща. Одинокая жизнь не отучила ее заботиться о внешности: морщинистое лицо заштукатурено тональным кремом и румянами, тонкие губы подкрашены помадой, шапка белых волос застыла пенными волнами недавнего перманента. Наклоняясь вперед, она словно испускала облачко едкого запаха пудры и духов «Арпедж».

Тварь, прильнувшая к ее плечу, взирала на меня со смесью злобы и страха. Странно, что ее собственный призрак обзавелся кругленьким личиком мертвой дочери, чья фотография лежала между нами на ореховой столешнице. Чтобы найти меня, миссис Стоукс потратила немало денег, и еще больше — энергии. Так что я действительно был ее последней надеждой. Как и всякого, кто сумел меня отыскать.

Миссис Стоукс взяла снимок.

— Он убил ее, мистер Карлайл, — убежденно выпалила она. — Я знаю, это он. И изуродовал лицо… можно сказать, срезал. Такой ее нашли: голую, мертвую, без лица. Как и остальных жертв. Но он не признается.

В ее голосе не было ни страсти, ни ненависти. Жесткий взгляд блестящих глаз. Похоже, она давным-давно выплакала слезы. Двенадцать лет назад ее дочь Эмма сбежала в Лондон и была убита. Тело бросили на пустыре позади вокзала Кингс Кросс. Год спустя в сгоревшем гараже поймали некоего Роберта Саммерса, носившего лицо жертвы вместо маски и проделывавшего с телом нечто настолько неописуемое, что трое полисменов, производивших арест, сразу же после суда ушли на пенсию раньше срока. Психиатры посчитали его вменяемым, а суд обвинил в предумышленном убийстве. К сожалению, детективы так и не смогли представить доказательств: ДНК, отпечатков пальцев, волокон, группы крови, связывавших его с гибелью еще шести женщин. Ничего, кроме способа убийства и, что называется, «частичного свежевания тел». Однако существовала и возможность того, что он просто подражал настоящему серийному маньяку. Ранее он никогда не задерживался полицией, не менял места работы и пятнадцать лет прослужил в бухгалтерии большого универсального магазина на Оксфорд-стрит. Получил обычный срок, который ему скостили за примерное поведение. Последний год провел в тюрьме общего режима и вот уже три недели как выпущен.

Мать Эммы Стоукс стала искать кого-то вроде меня, как только узнала о скором освобождении Саммерса. Она продала дом, который муж был вынужден оставить ей после развода, сняла комнату в Далстоне, в окружении турецких ресторанов и их темнокожих посетителей. Но деньги для нее ничего не значили. Она хотела одного: знать. Знать, что именно он это сделал. Искупить вину перед погибшей дочерью, вернее, перед преследующими ее призраками, если они еще оставались.

Я, разумеется, мог бы мгновенно излечить ее, но зачем? Деньги мне нужны. Очень.

И все же мне было ее жаль. Я попытался снова объяснить: все, обнаруженное мной, не может быть использовано в суде. Хотя некоторые полицейские старой закалки и были на моей стороне, вся система изменилась.

Недалеко от Кингсленд-роуд и того места, где снимала комнату миссис Стоукс, в одном из кварталов, пользующихся дурной славой, есть дом, где вы можете без излишних формальностей взять напрокат револьвер всего за пятьдесят фунтов в час. Но я сомневался, что она жаждет мести, а кроме того, не мое это дело — давать советы. Мое дело — общение с мертвыми.

Я изложил ей свои условия. Она, как выяснилось, их уже знала и помимо денег принесла с собой все остальное. Деньги она вручила без малейшего колебания. Что же касается остального… с этим она рассталась не без усилия.

— Вы найдете ее, — прошептала она.

— Вернее, вступлю с ней в контакт, когда все будет кончено.

Она хотела было дать мне номер автомата в ее пансионе, но я отказался.

— Я редко пользуюсь телефонами, миссис Стоукс. Но будьте уверены, что я отыщу Эмму. С условием: когда все кончится. Не раньше. Это может занять какое-то время.

— Я ждала двенадцать лет, мистер Карлайл.

Направляясь к выходу, она задала вопрос, на который не осмеливалось большинство моих клиентов.

— Почему вы так живете?

Сказано это было с оттенком чопорно-провинциального осуждения.

— Вам не обязательно приходить сюда снова, — заверил я.

— Нет, мне все равно. Но это придает всему, что вы делаете… нечто театральное. Производит впечатление обычного шарлатанства. Надеюсь, что это не так, мистер Карлайл. Я отдала Эмму в ваши руки.

* * *

Прежде всего я отправился на Кингс Кросс, но здесь не было ничего от Эммы Стоукс, как, впрочем, и от других жертв. Другие духи, разумеется, так и роились здесь — в основном, клочья и обрывки удовлетворенной похоти, смешанные с искрами ярости клиентов местных шлюх, все еще, обслуживающих вокзал, несмотря на видеокамеры охраны и дополнительные полицейские патрули. Все это я отбросил, но немного позже вдруг обратил внимание на старуху, наблюдавшую за мной из высокой травы и сорняков, разросшихся среди паутины ржавых рельсов. Судя по длинному черному платью и шали, она принадлежала викторианской эпохе, и я мысленно напомнил себе: надо проверить, в чем дело, как только завершу расследование. Древние привидения редки даже в Лондоне. Казалось, я знаю их всех, тем более, что особое пристрастие питаю к викторианским призракам.

Позже, когда я спросил о ней библиотекаря, тот слегка улыбнулся:

— Вы еще многих из нас не знаете, Карлайл. Живым не дано ведать имена всех мертвых.

— Но вам известно, кто она.

— К сожалению, нет. Впрочем, я могу справиться…

— Не сейчас.

— Ну да, вас больше занимает убийца девушки. Как, должно быть, вы низко меня ставите, если вынуждаете общаться со столь гнусными типами.

— Вам необязательно делать это.

В кармане моего пальто лежало все, что передала мне миссис Стоукс, и библиотекарь чуял, что это там, недаром его глаза, тусклые звезды на бледном лице, не отрывались от заветного места.

— Он жив, — сообщил библиотекарь. — Где он?

Я объяснил.

— А, чайные и Нью-Ривер… Я провел там, в тенистых лугах, много счастливых дней.

Чайных там давно не было. Их построили много лет назад — и с тех пор неоднократно перестраивали, одновременно с Макуис Истейт. Роберт Саммерс занимал там однокомнатную квартиру. Я следил за ним почти весь день, который он провел сначала на скамейке треугольного парка в Айлингтоне, на перекрестке Аппер-стрит и Эссекс-роуд. Пришлось ждать почти целый час на ближайшей ветке метро Сейнсбери, пока он покупал еду в бакалее. Жалкий маленький человечек, небритый, запущенный, с тупой гладкой физиономией и седеющими волосами на невысоком лбу. Черный костюм с грязной рубашкой, которая когда-то претендовала на белый цвет. Окружающие инстинктивно сторонились его, и он существовал в некоей пустоте.

Но призраки к нему не липли. Может, ещё в тюрьме перешли к кому-то более сильному. Большинство привидений — легкомысленные, неверные существа.

* * *

Библиотекарь был одним из самых упорных: мертвая оболочка человека, ушедшего из мира живых в середине девятнадцатого века. Как многие духи, он не распространялся о том, кто избавился от него. На самом деле он не был библиотекарем, но имел какое-то отношение к книгоиздательству: то ли продавец, то ли переплетчик, а может, редактор. И обитал почти постоянно в читальном зале Британской библиотеки, куда я приходил, чтобы проконсультироваться с ним, притворяясь, будто изучаю историю британских профсоюзов, и часами беседовал на самые различные темы.

Шел дождь, и тяжелые капли барабанили по крыше.

— Что будете делать, когда это место закроют?

— О, в подобных заведениях недостатка нет. Быть может, я наконец решусь уйти на покой. Двадцатый век становится несколько утомительным, и я без всякого восторга жду нового тысячелетия. А теперь давайте то, что принесли, и я исчезну столь же молниеносно, как Пак или Ариель.

Я вынул все, что дала мне миссис Стоукс, и положил на стол. Квадратик голубой материи, вырезанный из старой простыни Эммы. Полузасохшая губная помада. Простые белые трусики от «Маркса и Спенсера». Снимок — очевидно, сделанный в ателье фотографа.

Библиотекарь алчно, как наркоман, уткнулся во все это.

— Да… очень стильно… так хорошо… — вздохнул он и немедленно растворился в пространстве. Последними исчезли звезды глаз.

Пока я собирал вещи и книги, прозвенел звонок. Время закрытия.

* * *

Подобно библиотекарю, я нахожу последние годы двадцатого века крайне утомительными. Из-за моей манеры одеваться и обставлять квартиру люди предполагают, будто я специально подражаю викторианскому стилю, чтобы выразить презрение к современности, но это не так. Этот стиль просто стал моей второй натурой. Я не смог перерасти его, если можно так выразиться. Кроме того, именно в это время моя семья приобрела власть над мертвецами. Мы гордимся своей долгой и славной историей, и среди нас было немало экзорцистов, изгонявших нечистую силу. Но именно мой дед занялся непознанными, а точнее, паранормальными явлениями. Это он обнаружил и систематизировал способы общения с мертвецами.

Я последний в роду. Родители мои погибли, когда наш дом был разрушен вследствие неудачного эксперимента. Оправившись от последствий катастрофы, я переехал из Эдинбурга в Лондон и купил дом в Спитлфилдзе, большой, в георгианском стиле и плохом состоянии, но я не модернизировал его и даже не восстановил первоначального облика. (Пришлось твердо воспротивиться визитам доброхотов, членов самодеятельного исторического общества, которые, переодевшись в костюмы той эпохи, водили группы туристов по своим обновленным домам. Но мой черный сюртук, пестрый жилет, трость, фетровая шляпа и часы с цепочкой — не маскарад.) В доме не проведены ни электричество, ни телефон, но в этом нет необходимости. Как свет притягивает мошкару, так электричество привлекает слишком много призраков, а я не люблю отвлекаться на пустяки. Мне хватает газовых рожков и угольного отопления. Всякий, кто стремится найти меня, обязательно достигает цели или в процессе поисков рано или поздно обнаруживает, что я ему вовсе ни к чему.

Но для меня самое главное, что это спокойный дом, тихое место, надежное убежище. Как трудно отыскать нечто подобное в большом городе! Все, жившие когда-то здесь, умерли естественной смертью, последовавшей за счастливой, безоблачной жизнью. Здесь нет ни одного призрака, порожденного страхом или ненавистью, экстазом или тщеславием. Иногда по комнатам блуждают духи первых хозяев — шелковых дел мастера, ярого гугенота, и его жены — и до сих пор гуляет привидение сапожника, жившего и работавшего в подвале более пятидесяти лет. Но все это слабые и безвредные фрагменты, причиняющие беспокойства не более, чем мыши, которые шуршат за ореховыми панелями. Следы наркотического бреда, оставленные колонией хиппи, обитавшей здесь в начале семидесятых, я без труда рассеял, а остальных непрошеных гостей отпугиваю уловителями душ на дверях и окнах, а также регулярным окуриванием розмарином, рутой и диким чесноком.

По мере того, как орды призраков растут, найти подобные места становится труднее и труднее. Все меньше людей склонны умереть в своей постели, и толпы на улицах наполняют атмосферу злобными призраками, рожденными в минуты неукротимого гнева или страха. Перекрестки кишат отзвуками ярости водителей. Я не в силах посещать больницы, ездить в метро или проходить мимо казино. Игроки, сами того не подозревая, бывают правы, когда требуют новую колоду карт перед каждой партией, ибо призраки, цепляющиеся за старые, сильно воздействуют на законы случайностей.

Духов давно умерших, как и меня, крайне раздражает вездесущесть и мельтешение призраков. Кроме того, некоторые из них опасны. На свободе бродят львы, тигры и медведи. И по мере приближения миллениума, на пороге которого мы стоим, их становится все больше, так что неизвестно, ждет ли нас за этим порогом бездонная пропасть. Лондон населен привидениями, духами, призраками и выходцами с того света, но истинные долгожители постепенно исчезают, пожираемые своими же собратьями, которые нуждаются в энергии для поддержания собственного существования.

Но те, кто материализовался по соседству со мной, особой угрозы не представляли. Я мирно пробирался по людному рынку, успев купить орехового хлеба, органически выращенного картофеля и капусты, а также потрепанное издание «Смерти и вечной жизни» некоего Хика, обещавшее оказаться забавным чтивом. Но когда двое мужчин взяли меня под локти и потащили за угол, согласитесь, вырваться было затруднительно.

— Мы искали вас, — объявил тот, что поменьше, тощий светловолосый тип с узкими усиками и в плаще без единой складки. Несмотря на холод, он был мокрым от пота. К редеющим волосам цеплялась целая гирлянда духов, сварливых черных созданий, стрекотавших, как свора летучих мышей.

— Вас нелегко найти, — процедил он.

— Рад это слышать. Мой дом защищен.

— В отличие от вас, — заметил человечек и, обратившись к компаньону, добавил: — Покажи, что я имею в виду.

Верзила распахнул кожаную куртку и предъявил металлическую дубинку.

— Это первое предупреждение, — сообщил человечек.

Духи самозабвенно что-то нашептывали ему в уши, поэтому реплика прозвучала вызывающе. И все же глаза коротышки опасливо блеснули. Он чуял, что попал в капкан, хотя и не понимал этого.

— Значит, мой друг, вы в большой опасности.

— Заткнись! У Родди полно таких игрушек, и он любит пускать их в ход. Еще есть время вернуться в твой дом! Там он спокойно с тобой разберется!

— Вряд ли я позволю вам найти свой дом. Думаю, вы разыскивали его все утро, но у вас ничего не вышло. И не выйдет. Говорите, что вам нужно и убирайтесь.

Светловолосый вручил мне конверт.

— Там все сказано. Вы наступили на ногу влиятельному человеку, мистер Карлайл.

— И кто же это?

Духи снова затрещали.

— Никаких имен, ясно?

— Вот как! Один из этих!

— Вам лучше помолчать, согласны? Вспомните Эдинбург.

— Что вы знаете…

Но человечек уже отошел, опустив голову. За ним неотступно следовал второй. Оба направились к черному «БМВ», припаркованному как раз за воротами рынка. Они сели на заднее сиденье: очевидно, кто-то дожидался в машине, но я заметил лишь тень, прежде чем дверца захлопнулась и мотор заработал.

К конверту прилип черный дух, и я раздавил его, скорее рефлекторно, чем сознательно. Он был предназначен для одной цели: донести о том, что конверт вскрыт, и я позволил ему выполнить свое предназначение.

Само послание было коротким и грубым, чтобы не сказать — шокирующим. К нему прилагался снимок. Бросив на фото лишь один взгляд, я позвонил старому другу.

* * *

Мы встретились следующим утром в пабе у Спитлфилдзского рынка, одном из тех, что открываются в половине седьмого. Суперинтендант Роулс взглянул на снимок, лежавший в конверте, и сказал, что это часть документов по уголовному делу, а именно, сцена преступления.

— Попытаюсь узнать, как произошла утечка, — пообещал этот высокий, стройный, подтянутый мужчина, с коротко стриженными белыми волосами и военной выправкой; один из самых порядочных людей, которых я когда-либо знал. Он приканчивал вторую пинту горького, пока я наслаждался превосходным английским завтраком, шедевром кухни той злосчастной страны, которая приютила меня.

— Неважно, откуда взялась эта фотография. Важно совсем другое.

Я рассказал о просьбе миссис Стоукс, о тех двоих, которые передали письмо, и о моем подозрении, что это дело рук некроманта, решившего использовать убийцу Роберта Саммерса.

— Не нравится мне все это, — заметил инспектор Роулс. — Может, вам стоит посмотреть наши альбомы, вдруг найдете этих двоих. Но больше я ничего не могу для вас сделать.

— Вы же понимаете: их не может быть среди ваших громил.

— Вероятно, нет. Кстати, она была вашей клиенткой. Что она там делала?

— Сняла комнату. Кажется, продала свой дом.

— Держитесь подальше от Саммерса. Мы за ним следим. Ваша клиентка мертва, так что вы не обязаны выполнять эту работу.

За Саммерсом неотступно ходил библиотекарь. Я вполне мог и на милю к нему не приближаться, о чем сказал Роулсу, прибавив:

— Как по-вашему, он убил ее?

— Вы бледны, — вместо ответа заметил он. — Бледнее обычного, хотя вижу, что ваш аппетит не пострадал. Полагаете, этот тип, некромант, опасен?

— Только если он еще более невежествен, чем я думаю. Отнюдь не мысли о нем выбили меня из колеи. Все дело в близости рынка.

— Призраки коров? — улыбнулся Роулс.

Я воспользовался остатками кровяного пудинга — здесь подавали два вида, белый и черный, — чтобы подобрать остатки желтка.

— Животные не оставляют призраков. Просто на этом месте когда-то проводились публичные казни. Мэри Тюдор сожгла двести мучеников, а до того здесь сгорели или были сварены заживо еретики и ведьмы. Даже после стольких лет следы остаются. Эманации толпы еще хуже, чем духи бедных замученных жертв, хотя самое ужасное — это общественный транспорт.

— Ты слишком чувствителен для этого города, парень, — заметил Роулс, снова взглянув на полароидный снимок. — Стиль нашего фигуранта. Но тот, кто сделал это, не слишком силен в искусстве свежевания. Саммерс использовал специальные ножи, каждый раз новый, и имел большую практику в этом деле. К сожалению, именно поэтому нельзя было доказать связь между всеми убийствами. А вот это проделано не охотничьим ножом, а скорее, солдатским, тем, который преступник использовал, чтобы перерезать женщине горло. Мы не обнаружили ни оружия, ни отпечатков, и нож мог быть куплен в любом магазине. Мы прочесываем местность, но сомневаюсь, что добьемся успеха. Подобное — дело рук профессионала.

— Это было сделано в назидание мне. Саммерс — нечто большее, чем кажется.

— Остановитесь, старина. Мы сами управимся.

— На нем ни одного призрака. Он замучил не меньше пятнадцати девушек, и ни одного призрака!

— Что тут странного? Он долго сидел в тюрьме.

Роулс был человеком практичным, но инстинктивно схватывал множество оттенков всего, что касалось мертвых.

Он допил кружку.

— Может, тот малый, что пытался давить на вас, забрал призраков Саммерса.

— Но зачем ему Саммерс? Кстати, вы слишком много пьете, Роулс.

— А вы — едите. Через два часа у меня встреча с шефом. Холодный доктор философии, вся практика которого составила шесть часов, прежде чем его посадили перебирать бумажки. На пятнадцать лет моложе меня. Выражается как, типичный администратор, с подобающими случаю цитатами, и каждое слово у него на вес золота. В будущем году ухожу на покой, и, вполне вероятно, меня заменит компьютер последней модели. Да, Карлайл, старые времена позади.

— К сожалению, мне это ясно, как никому.

Прощаясь со мной, он добавил:

— Надеюсь, теперь это всего лишь трость. Если какой-нибудь ретивый молодой бобби вздумает к ней приглядеться, вы попадете в кутузку за ношение холодного оружия.

Предупреждение оказалось на сегодня не последним.

Как я уже упоминал, мой дом защищен. Здесь, в сердце старого Спитлфилдза, между убогостью рынка и блеском Брик Лейн не так-то много улиц, но для того, кто ищет мой дом с недобрыми намерениями, эти кварталы превращаются в непроходимый лабиринт.

Однако следующее предупреждение не постучалось в мою дверь, а с ревом и бульканьем вырвалось из раковины на кухне, устроенной в том подвале, где когда-то работал сапожник. Шум был такой, что весь дом сотрясался, но я уже сбегал вниз со свечой в руке.

Из сточной дыры била вода, подрагивая и кружась небольшим водоворотом. От нее исходило слабое зеленоватое свечение. Смрад стоял невыносимый. И вдруг на колеблющейся поверхности показалось лицо, то самое, которое ожидаешь увидеть в кроне дерева, на месте, где была отломана ветка. То самое, которое выплывает из темноты, если прижать к сомкнутым векам кончики пальцев. Подобие лица. И хотя глаз у него не было, я понимал, что оно меня видит.

Слова вырывались из тонких губ с ужасающим клекотом. Латинские слова. И я сразу узнал, кто это. Древнейший из всех лондонских призраков. Я тут же почтительно склонился перед ним.

Он никогда не был человеком, и это делало его могущественнее любого обычного привидения. Нечто вроде эманаций, от которых мне становилось дурно рядом со Спитлфилдзским рынком — сконцентрированной жажды крови тысяч мужчин и женщин, сбегавшихся, чтобы ради забавы поглядеть на казни, только куда более сильной и сфокусированной, ибо подпитывалась и поддерживалась она жертвенными церемониями прихожан храма Митраса, основанного Ульпиусом Сильванусом, ветераном легиона Августа, во время римского владычества в Британии. Археологи нашли барельеф с изображением бога, убивающего быка, скульптуру речного божества и другие предметы культа в центре Уолбрука. Очевидно, это и был жертвенник, вокруг которого позже выстроили поселение. Но лишь я знал точное место, где стоял храм, и истинную природу ритуалов. В жертву приносили не только быков, но и людей. Несчастных сажали в брюхо медного быка, а под ним разводили огонь.

Создание, которое объявило о себе, показавшись в стоке моей кухонной раковины, и было тем, что осталось от речного бога, созданного поклонением и жертвоприношениями. Можно сказать, отголоском коллективной мании, настолько сильной, что две тысячи лет люди находились под ее чарами. Призрак говорил только на латинском, но благодаря своему отцу я не только хорошо знаю латынь, но и умею (в отличие от современных знатоков этого мертвого языка) правильно произносить слова. Я даже распознал испанский акцент Митраса: Ульпиус Сильванус, как многие легионеры, захватившие Британию, был родом со средиземноморского побережья Испании.

— Не трогай убийцу, — приказал Митрас. — Оставь его в покое, и все будет хорошо.

— Но почему? В чем твой личный интерес?

— Я говорю от имени всех мертвых.

— В таком случае, ты оказал мне огромную честь своим визитом.

Вынув из морозилки стейк, я бросил его в крутящийся, подрагивающий столб воды. Стейк мигом исчез, разорванный в кровавые лохмотья. Я смотрел, как исчезает мой ужин, но в данном случае куда важнее было умилостивить старого бога. До этого я видел его всего однажды, во время того неудачного похода в лондонские подземелья вместе с молодым инженером и доктором Преториусом. Правда, это было давно, в дни моей молодости.

— Жертва принята, — объявил Митрас. — Можешь спрашивать.

Когда-то в его честь десятки быков были умерщвлены всего за один день. Мужчины, пьяные от густого красного вина, названного «Бычьей кровью», бежали по улицам впереди жертвенных животных, а тех, кто попадал на рога и под копыта, считали такими же жертвами Митрасу, как и бедняг, которых поджаривали в чревах медных идолов. Митрас был могущественным богом, охранявшим римское поселение от древних туземных призраков враждебных земель, простиравшихся за стенами крепости. И выжил только благодаря своему влиянию. Да, он архаизм, давно забытое прошлое, но сумел сохранить кое-какую силу. Интересно, когда ему в последний раз приносили жертвы?

— Один вопрос, — разрешил он. — Говори.

— Робертом Саммерсом завладел живой человек?

— Нет такой личности, как Роберт Саммерс.

— В таком случае, что он собой представляет?

— Ты задал свой вопрос и получил ответ. На этом все. Не спрашивай. Не ищи. У тебя есть покровители, но я мог бы расправиться с ними одним махом. Если бы пожелал, конечно.

— Где библиотекарь? Приведи его сюда, и я поговорю с ним.

Скорость вращения воды все увеличивалась. Жирные брызги каплями оседали на моем лице. Зеленоватый водоворот издавал высокий воющий звук, и откуда-то из глубины этого звука донесся голос Митраса:

— Он более не существует.

— Саммерс уничтожил его? Или тот, кто властвует над ним?

— Не спрашивай. И помни, ты живешь здесь только из милости. Моей милости.

— Хм-м-м… при всем моем уважении к вам, это не совсем верно. Мой дом лежит к востоку от стен вашего города.

— Достаточно и того, что некоторые из моих мертвых лежат поблизости.

Теперь я вспомнил, что четыреста лет назад в полях к востоку от аббатства Святой Марии, покровительницы Спитлфилдза, были найдены римские захоронения. И уже открыл было рот, чтобы продолжить расспросы, но лицо исчезло или расплылось на мерцающей поверхности неустойчивого столба воды. Силы, державшей воду, больше не существовало.

Отступив, я уронил свечу. Тонкая струйка дугой ударила в стену. Я остался наедине с мраком.

Оставалось разгадать тайну. Не мог я оставить все, как есть. Хотя моя клиентка погибла, и следовательно, контракт потерял силу, одно то, что я взял деньги миссис Стоукс, грозило бедой. О нет, не сейчас, но если спустить с рук содеянное тому дилетанту, который не побоялся экспериментировать с призраками Роберта Саммерса, тот вообразит себя безнаказанным и наделает глупостей. Лучше остановить его сейчас, что бы там ни наговорил Митрас, нежели ждать катастрофы.

Кроме того, я всегда симпатизировал библиотекарю.

Собирая грязную воду со старого линолеума, я вспомнил о призраке, способном мне помочь. Но прежде пришлось посыпать пол и раковину сухой рутой и диким чесноком. Конечно, речного бога это не удержит, зато не даст проникнуть в дом посторонним духам.

Других предосторожностей я не принял. Не стоит привлекать излишнего внимания.

* * *

Пообедал я в одном из уютных бангладешских ресторанчиков на Брик Лейн, после чего отправился к северу. Сегодня ноги моей в общественном транспорте не будет: необходимо иметь ясную голову (кстати, такси еще хуже, поскольку хранят слезы ярости и бессмысленной злобы куда лучше, чем автобусы). День стоял сухой, холодный и безветренный. Небо сверкало синевой, только на востоке виднелось несколько пушистых облачных прядей.

До пансиона, где убили миссис Стоукс, я добирался примерно час. Она снимала комнату в одном из домов викторианской эпохи, так называемых террас, то есть имеющих общие боковые стены и располагавшихся за Ридли Роуд Маркет. Убогие унылые жилища, выстроенные наспех, когда понадобилось приютить целые армии фабричных рабочих, прослужили недолго. В жалком садике стояло три мусорных ящика без крышек, валялась сломанная детская коляска. Перед дверью, опечатанной бело-голубой лентой, скучал молодой констебль. Фарс, сопровождающий любое убийство, — я имею в виду полицию, экспертов, «скорую помощь» и толпу любопытных, — уже кончился.

Но что-то все же осталось.

Я купил ватрушку в еврейской круглосуточной пекарне и, отойдя к обочине, стал есть. И, разумеется, наблюдать. Уличные фонари зажглись, небо постепенно темнело. Холод пробирался под одежду, и я пожалел, что не взял еще и кофе.

Откуда-то налетел слабый запах пудры и «Арпедж»; даже не оборачиваясь, я понял, что пришла она.

* * *

Дух миссис Стоукс показался на удивление сдержанным, можно сказать, спокойным. Впрочем, судя по нашей короткой встрече еще при ее жизни, ничего другого я не ожидал. Мало того, рассчитывал именно на это. Она знала, что уже мертва, хотя, как большинство призраков, не помнила момента смерти. Восстановив в памяти присланный снимок, я посчитал это актом милосердия.

Когда машин на улице стало меньше, — она считала, что мчащиеся автомобили ужасно ее отвлекают, будто каждому предстояло унести ее в рай, — я зашагал вдоль Боллз Понд Роуд. Она держалась за моей спиной и не переставая говорила об Эмме. Думаю, несчастная слилась или сплавилась с тем существом, которое цеплялось за ее плечо, когда она пришла в мой дом.

— Я увижу свою Эмму. Снова увижу, — повторила она.

— Обязательно. Так и будет.

Я мог бы убрать призрак с плеча миссис Стоукс еще тогда, во время первой встречи. Она лишилась бы своей одержимости и просто ушла бы навсегда. С большинством своих клиентов я так и поступил бы, но уж очень нуждался в деньгах на этот раз. Что же, иногда отсутствие моральных принципов тоже имеет свои преимущества, иначе я никогда не узнал бы, что это за создания — так называемый Роберт Саммерс и человек, им управляющий, — а когда спохватился бы, понял, что безнадежно опоздал. И без того остановить их будет нелегко.

Я пытался объяснить это призраку, но тот счастливо щебетал, что все неважно, главное — увидеть дочь.

— Знаю, что я должна предпринять, и готова пойти на все ради моей Эммы. Я смогу, смогу, вот увидите. И приведу ее в объятья Иисуса, мистер Карлайл. Я найду путь клону Господню.

И внезапно добавила:

— Как странно все выглядит! Что-то яркое, даже блестящее, остальное — совсем темное. Когда-то у меня был такой телевизор. Штука, которая отвечала за цвет, сломалась. Все было либо белым, либо темным. Пришлось отнести его в магазин, а они еще не желали ничего делать, хотя я была в своем праве! Такой скандал разгорелся! А как это выглядит на ваш взгляд, мистер Карлайл? Так же?

— Иногда.

— Неудивительно, что вы так живете. Теперь я знаю, почему у вас нет электричества. По-моему, я его вижу. Каждая машина — это пунктирная путаница электропроводов, как волоски в лампе.

Нет, она не совсем понимала. И казалась гораздо моложе. Скорее всего, приняла облик дочери, какой ее запомнила, но я не смел оглянуться, чтобы в этом удостовериться.

* * *

Большой черный «БМВ» был припаркован на двойных желтых линиях Эссекс Роуд, у лестницы, ведущей на второй этаж многоквартирного дома. Двигатель работал на малых оборотах: белое облако газов вырывалась из-под багажника. Но я не видел, кто сидел внутри, поскольку окна были тонированы.

Миссис Стоукс ощущала, что Эммы в машине нет. Я едва не отстал от нее, когда она взлетела по ступенькам к квартире Саммерса, ловкая и гибкая, словно молоденькая девушка. Я, пыхтя, взбирался следом, но так и не смог задержать ее. Хорошо еще, что бесчисленные граффити отвлекали внимание женщины. На верхней площадке стояли те двое, что угрожали мне на Спитлфилдзском рынке. Что же, ничего удивительного.

— Вам здесь не место, — резко бросил светловолосый. — Катись отсюда, дедушка.

Его наглость была лишь маской. Я обонял его страх. Духи, остроугольные черные тельца, сгрудились вокруг его головы, яростно каркая.

— У меня дело к вашему хозяину, — сообщил я. — Насколько мне известно, он сейчас в квартире Роберта Саммерса. Посторонитесь.

Я, естественно, боялся, но одновременно был исполнен решимости во что бы то ни стало пройти испытание. Похоже, одержимость миссис Стоукс передалась и мне.

Светловолосый поднял руку. На ней была черная кожаная перчатка.

Я нажал на защелку трости. Она распалась, обнажив короткое обоюдоострое лезвие. Светловолосый испустил хриплое подобие смеха, больше походившего на лай, и отступил.

— Да кем ты себя воображаешь? Зорро? Убери это, иначе тебе не поздоровится.

— Прочь с дороги!

— Врежь ему, — велел он напарнику, сунув руку в карман плаща. Я сразу понял, что у коротышки револьвер, но он не хотел пускать его в ход, опасаясь привлечь внимание.

Вперед выступил верзила. Я сунул клинок ему в лицо, и пока он пытался сфокусировать на нем взгляд, молниеносно опустил оружие и прочертил длинную линию на потрескавшемся бетоне. Громила невольно опустил глаза и на миг потерял бдительность. Старый, но действенный трюк. Он будет смотреть на линию, пока я не освобожу его. И не сможет оторваться, пусть даже самые соблазнительные женщины продефилируют мимо во всем блеске своих прелестей. И хотя он безуспешно пытался вырваться на волю (я видел, как на его лбу выступают капли пота, а в немигающих глазах собираются слезы), было понятно, что его усилия бесплодны.

Светловолосый с лихорадочной скоростью вырвал револьвер из кармана, стоило мне направить шпагу на него.

— Стой смирно — или пожалеешь, — прошипел он.

Я устал от угроз коротышки. И поэтому мигом расправился с его свитой стрекочущих духов. Растерянно взмахивая руками, пытаясь ощупать голову, он уставился на меня, словно видел впервые. Губы шевелились, но некому было вложить в них нужные слова.

— Подождите у машины, — предложил я.

— Да, — усердно закивал он. — Именно так я и сделаю. Он хочет видеть вас. Все, что от меня требуется, пойти и подождать…

— В машине.

После его ухода я прошел мимо громилы, по-прежнему напрягавшего силы, чтобы избавиться от морока, и оказался у двери квартиры Роберта Саммерса, когда-то выкрашенной в светло-голубой цвет. Кто-то черной краской из пульверизатора намалевал на ней грубое подобие мужских гениталий. Еще кто-то — возможно, тот же автор граффити — пробовал проломить нижнюю филенку, оставив три выбоины, вокруг которых облупилась краска и потрескалось дерево. Дверь была приоткрыта, и оттуда лился свет. Когда я поднял руку, чтобы распахнуть ее, голос изнутри объявил:

— Добро пожаловать, пожиратель призраков, но знай, что ты делаешь это по собственной воле.

* * *

Я очутился в коротком коридоре, с кухней по одну сторону и ванной по другую. Повсюду царила невероятная грязь. Свет исходил из комнаты в самом конце, источником его служила стоваттная лампа без абажура. Ни ковра, ни дорожки, только обшарпанные, в жирных пятнах доски пола. Розовые, в серебряную полоску обои измалеваны непристойностями и идиотскими изречениями. Омерзительный смрад застарелой мочи, плесени и немытого тела. Запах отчаяния. Впервые я оказался в столь пагубном месте. Если бы не дух миссис Стоукс, льнущий к моей спине, я не раздумывая спасся бы бегством, заперся в уединении своей надежной крепости, и ноги моей не было бы с тех пор на улице.

Посреди комнаты стоял Роберт Саммерс, сложив руки в паху. Он словно не заметил моего появления. Застыл, как тот человек, на которого я наложил заклятие. Беспощадный свет отражался от лысины. На нем все еще был дорогой черный костюм. Только вот с лицом творилось что-то неладное. Раньше оно не было таким морщинистым. И, казалось, съехало вниз, так что подбородок лежал на засаленном воротничке белой рубашки.

И тут я понял, в чем дело. Маска. Маска, сделанная из срезанного лица миссис Стоукс.

— Вам не следовало приходить сюда, мистер Карлайл, — раздался голос сзади.

Я обернулся. На дешевом пластмассовом кресле, из тех, что обычно ставят в патио, сидел человек среднего роста, с лицом, скрытым аккуратно подстриженной бородкой и темными очками, одетый в безупречный костюм, дорогую сорочку от «Тернболл и Ассер» и темно-вишневые мокасины. В манжетах переливались запонки из оникса. На правом запястье красовался плоский «ролекс» стоимостью десять тысяч фунтов, с левого свисало несколько тяжелых золотых браслетов. Он находился в кругу, начерченном на ободранных досках, и еще не успев увидеть тушу черного ягненка в углу, я уже знал, что круг выведен кровью.

— О, я хорошо защищен, — кивнул мужчина.

Я прислушался. Выговор выдавал человека образованного, хотя улавливался легкий восточноевропейский акцент. То ли латышский, то ли словацкий. Несмотря на дорогую одежду и маникюр, в незнакомце ощущалось что-то невыразимо мерзкое, словно все это великолепие покрывала невидимая пленка экскрементов. Однако я протянул руку:

— Рад познакомиться с вами, сэр.

На мгновение мне показалось, что мужчина вот-вот встанет, но вместо этого он распластал ладони на тонких ручках кресла, расслабился и улыбнулся.

— Вы знаете, что я не покину круга.

— Но я с вами не знаком.

Мужчина растянул рот едва не до ушей и поднес пальцы к кончику аккуратной бородки.

— Верно. Мое имя не так-то легко выведать.

— А вот мое вам известно.

— Значит, у меня есть некоторое преимущество. Вижу, вы обзавелись спутницей.

— Ваше создание не смогло съесть ее до конца.

— Съесть? А, понятно. Нет, он не творит того же, что и люди. Кстати, вы совершили роковую ошибку, мистер Карлайл. Вам не следовало приходить сюда. Почему вы явились?

— Миссис Стоукс — моя клиентка.

— Та несчастная, что цепляется за вас, не может быть ничьей клиенткой. Это все, что от нее осталось.

Я не посчитал нужным ответить. Можно, конечно, выйти из комнаты. Миссис Стоукс при этом останется и в каком-то смысле воссоединится с дочерью, так что условия контракта будут выполнены. Даже сейчас она рвется к Саммерсу, как умирающий от жажды в пустыне — к глотку воды. Но если я сделаю это, оставаться в Лондоне больше будет нельзя. Вероятно, во всем мире для меня не найдется безопасного места.

— Я скажу, почему вы здесь, — начал незнакомец в кресле. — Потому что вообразили себя духовным хранителем города. Считаете, что ничего не должно меняться, все обязано оставаться как всегда, а не как следует быть. Ненавидите перемены — столь же яростно, сколь и те призраки, которых снисходительно считаете своими подопечными. Вот и примчались сюда, как последний дурак, уверовавший в собственный бред. Вы шарлатан, обманщик, жалкий пожиратель призраков, зарабатывающий на жизнь тем, что дурачит скорбящих родственников. Я же здесь потому, что давно настало время перемен. На свободе гуляют новые существа, дикие и великолепные.

— Львы, тигры и медведи, — невольно вырвалось у меня.

— Да. Свирепые неукротимые твари, созданные невероятным напряжением, накопившимся к концу столетия. Это не ваш век, мистер Карлайл. Вы здесь чужой.

— Саммерс — ваше чадо, — выговорил я.

— Я нашел его, — не смог не похвастаться незнакомец. Какой фатальный недостаток — это стремление всюду стать первым!

— Он никогда не жил по-настоящему, — продолжал мужчина. — Оболочка человека, сгусток привычек. Его работа была бессмысленной и тривиальной. Никакой личной жизни. По выходным он сидел на краю продавленной кровати, среди складок засаленного покрывала, смотрел на клочок неба, видневшийся над дымовыми трубами, и мечтал об избавлении. Это было самым сильным его желанием, и в конце концов оно изъязвило ему душу. Он исчез в себе. Стал таким же пустым, как его комната, а место в раковине занял новый жилец.

— Оно ужасно одиноко, верно? Поэтому и убивает.

— Оно не имеет человеческих слабостей, мистер Карлайл. И убивает потому, что преступление заложено в самой его природе. В этом его сила.

Его голос звенел таким злорадным торжеством, что мне стало не по себе. К горлу подкатила тошнота. Но я понимал, что он мелет чушь. Если бы оно убивало лишь ради самого убийства, к чему тогда делать маски из лиц жертв? Очевидно, этот человек не вполне понимает, что именно создал.

— Так что вы можете сделать, мистер Карлайл? — допрашивал он. — Сбежать? Но куда? Попробовать спрятаться? Ни одно ваше убежище не окажется вечным. Захотите встать под мои знамена? Но я не нуждаюсь в вашей помощи. Так и быть, попытайтесь проткнуть меня вашим вертелом. Ну же, давайте! Я знаю, вам просто не терпится.

— Тут вы правы, но я не стану этого делать. Вы действительно защищены. Но я подарю вам то, чего вы так долго добивались.

И я отпустил призрак миссис Стоукс. Она столь неукротимо стремилась на свободу, что для меня было большим облегчением дать ей волю. Она выпорхнула с радостным вскриком, прямая, как стрела.

Не думаю, что незнакомец увидел ее, вряд ли он вообще был способен узреть духов. Наверняка чувствовал их присутствие, но что в этом необычного? Он ничего не понимал в мертвых. Ему требовалось только их могущество. Проблема не в неверии людей, а в том, что верят они в вещи ложные: нумерологию, спиритизм, таро, кристаллы и тому подобное. Как заметил дьявол в «Искаженных письменах» Клайва Льюиса, первый шаг к вечным мукам — замена Господа на другое верование. Слабость этого человека заключалась в том, что он верил в безграничность собственной силы, но во всем, что касается мертвых, оставался всего лишь дилетантом. Древние некроманты были слишком суетны, чтобы доверить бумаге свои знания, их система шифровки не выдерживает соревнования с современными компьютерами.

* * *

Однако если незнакомец на заметил призрака бедной женщины, то тварь, носившая имя Саммерса, насторожилась, вскинула голову, зевнула, показывая пожелтевшие фальшивые зубы, и проглотила его.

Сначала ничего не произошло. Совсем ничего. Незнакомец бесшумно зааплодировал, едва сдвигая чистые розовые ладони. Но тут Саммерс, откинув голову, дико взвыл, и я понял: миссис Стоукс нашла свою дочь.

Это все, чего она жаждала столь жарко, сильно и трепетно. Неумолимо, как острый нож, вонзающийся в ткань, она прошла сквозь призраков, окружавших создание под именем Саммерс. И произошел взрыв. Словно вспышка магния в пещере, полной летучих мышей. В ту же минуту комната наполнилась привидениями и другими потусторонними существами. За спиной раздавались обезумевшие вопли незнакомца, но я почти не слышал их. Лампа взорвалась, рассыпав сноп ярких искр. Вокруг в темноте летали духи. Я и рад бы утверждать, что видел миссис Стоукс и ее дочь, но с уверенностью сказать не могу. Слишком много их было. И в центре вихрящегося водоворота оставалась тварь, связавшая их, почерневшая и взлохмаченная. Нечто очень старое, возможно, доисторическое, некое напоминание о шаманском ритуале или видении. Как же страстно оно хотело быть человеком! Поэтому и убивало, создавая личность из фрагментов мертвецов.

Я избавился от него, и духи разлетелись во всех направлениях.

Что же, на этом мой рассказ почти закончен. Незнакомец закрыл лицо руками. Кровь сочилась сквозь пальцы. В мои ноздри била вонь опустошенных мочевого пузыря и кишечника.

Я оставил его сидеть в магическом кругу и вернулся домой.

* * *

В последующие несколько дней газеты были полны сообщений о волне преступлений и самоубийств, захлестнувшей город. Какой-то посетитель зоопарка бросился в клетку со львами; одна женщина подожгла себя и спрыгнула с Хангерфордского моста; другую застали, когда она пожирала жилистую тушку одного из воронов Тауэра.

Все, разумеется, уляжется, но я еще раз понял, насколько изменился мир. В нем пробудились новые, ужасные создания, и далеко не все из них принадлежали царству мертвых. Слишком долго я жил так, словно окружающее оставалось незыблемым, словно этот великий и жуткий век не что иное, как сон, и я рано или поздно проснусь, свободный от бремени прошлого и моих собственных призраков.

Мне вдруг стало ясно: никто не может освободить меня. Только я сам.

Paul J. McAuley, "Naming the Dead" (1999).

Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА.

Гарри Тартлдав. ЛОВЕЦ В РЕЙНЕ.

«Если». 2001 № 10

Просто не знаю, как я сюда попал. Постойте! Так, да не так. Я вот о чем: я знаю, как попал в эту дурацкую Европу. Меня сюда отправили, чтобы я нашел себя и все такое прочее, ну, после моих неприятностей — вы про них знаете. [1] Само собой, знаете. Кто же о них не знает! Да некоторые самые вонючие зазнайки в мире думают, будто знают про это больше меня самого. Читали на уроках литературы или еще как-то там.

Значит, я знаю, как попал в Европу. А вот про всю эту муть, как себя находить — дело другое. Ей-богу, если ты не можешь себя найти, то ты псих какой-то. Ведь ты уже тут, так какого фига? Если ты не тут, так где же ты? А уж посылать кого-то в Европу искать себя, это уж дурость из дуростей. Только паршивый идиот до такого додумается. В Европе вообще ничегошеньки найти нельзя. Ну да, нельзя и все тут. Улицы тянутся туда-сюда, и названия у них меняются через квартал, а то и посередке. Сверх того, люди там по-английски — ни слова. Попробуйте вести умный разговор с кем-то, кто ни фига не понимает, о чем ты говоришь. Только время зря потратите, и ничего больше.

Ну ладно, прокатился я по Франции, и местами она очень даже ничего, а уж истории там до чертиков, хотя вообще-то мне история по фигу. Я про то, что в ней все, что ни возьми, случилось давным-давно, а кое-что давнее давнего, так почему, спрашивается, я должен на уши вставать, когда идиот-учитель что-то там про нее бормочет, и бормочет, и бормочет. Нелегко, можете мне поверить.

Когда я покончил со старушкой Францией, то поехал в Германию, потому что, вы же знаете, она прямо впритык, ну и поплыл на этом теплоходе по Рейну. Не знаю, какую муть Рейн означает по-немецки, а только по виду — как есть «сточная канава». Нет, правда. Когда вернусь домой, никогда больше слова плохого не скажу про Гудзон, а ведь по Гудзону только что пешком не ходят.

Когда вернусь домой… Вернее будет сказать: если вернусь. Теплоход причалил в местечке под названием Изенштейн. Вонючая дыра, можете мне поверить, а чуть подальше что-то вроде утеса, а на нем — замок. Вообще-то, я не собирался сходить на берег — я уплатил за проезд до самого этого Дюссельдорфа, где бы он там ни был — но от реки так разило, что я не выдержал и все-таки сошел.

И вот что я вам скажу: улицы в Изенштейне тоже не благоухали. Наверное, из-за того, что стоит-то он рядом с Рейном, а может, потому, что у тамошних жителей такие уж привычки. Я своими глазами видел, как один тип на улице мочился прямо на стену грязной кирпичной развалюхи, и не похоже было, что он пьян или чего-нибудь там еще. Помочился — и все тут. А потом зашагал дальше, как ни в чем не бывало. Я бы не поверил, если бы собственными глазами не видел, нет, правда.

У них там имеется церковь, ну я и зашел внутрь посмотреть, что и как. Я всегда старался осматривать всякие там культурные памятники, потому что, кто знает, когда я здесь снова побываю, да и побываю ли. То есть в Европе — в Изенштейн я больше ни ногой, даже за деньги, можете поспорить на свой последний доллар. Церковь тоже была грязной и почти развалюхой. Когда я кончил ее осматривать, то прямо впал в чертову депрессию. Нет, правда. Ну и убрался оттуда без задержки.

И еще мне чертовски хотелось есть. Ну, просто живот подвело, если хотите знать правду. Хотя есть в Изенштейне противно, до того он грязный. Такой грязный, что и вообразить не сможете, какой. Но я-то был здесь. И где бы я еще смог поесть, вот вы мне что скажите…

Искать, чего бы поесть, когда не говоришь на тамошнем языке, это те еще заморочки. Не побережешься, так тебе всучат бутерброд с навозом. Я не шучу, нет. Когда я был во Франции, мне хотели скормить тарелку улиток. Настоящих улиток, на которых наступаешь в саду, а они хрустят у тебя под подошвой. Со сливочным маслом — то есть не в саду, а во Франции. Если думаете, что я их съел, то вы совсем свихнулись. Я их в момент сплавил обратно. Но то, что притащили взамен, выглядело ничем не лучше, ну, я и убрался из этого местечка.

Через улицу от церкви в Изенштейне была забегаловка, где можно взять пива и поесть. В Германии всем плевать, двадцать один тебе или еще нет. С высокой башни плевать. Они отпустят пиво хоть девятилетнему, нет, правда. То есть если он попросит.

Ну, я взял пива, а тип, который сидел рядом со мной за стойкой, жевал бутерброд, который выглядел не так уж паршиво — начинка вроде из колбасы и пикулей. Я показал пальцем и сказал бармену: «Дайте и мне такой». Может, это были рубленые свиные уши или еще что-нибудь в том же роде, но если точно не знать, так все в порядке. Тип за стойкой усек, о чем я, и сделал мне бутерброд.

Только я в него вгрызся — не то чтобы вкуснятина, но ничего, свиные уши там или нет, и тут тип рядом со мной, только с другого бока, вдруг сказал мне по-английски:

— Вы американец есть, да?

Хотите знать правду? Это меня прямо взбесило! Я просто с голоду умираю, а этому типу втемяшилось завести разговор. А я не хотел разговаривать, я хотел есть, хоть бутерброд был и не таким уж вкусным. И с набитым ртом я грубо ответил: «Угу», а потом откусил кусок даже побольше первого.

А он не озлился, хотя я и надеялся. Такой гладенький, такой вежливый типчик. Правду сказать, немножко голубоватый. Не очень, чтобы, но немножко. И достаточно, чтобы призадуматься.

— Мы не часто американцев в Изенштейне имеем, — сказал он.

Я откусил еще кусок чертова бутерброда — наверное, все-таки со свиными ушами: вкус был точь-в-точь как у свиных ушей. И тут он опять спрашивает:

— Как ваше имя есть?

Ну, я сказал, и он едва не сверзился с табурета — фиговой чуточки не хватило.

— Хаген Кримхильд? — говорит. У него в ушах, наверное, капуста росла или там еще что-то, пусть я и ответил, не прожевав. — Хаген Кримхильд?!

— Нет, — сказал я и снова назвал себя. После того, как проглотил и вообще, чтобы он не напутал, как бы ни старался.

— А! — сказал он. — Ах, зо! — и я догадался, что это «О'кей» по-немецки. — Не суть есть. Достаточно близко.

— Достаточно близко к чему? — спрашиваю.

Но он сразу не ответил, а просто сидел и смотрел на меня. И вид у него был жутко напряженный, если понимаете, о чем я. Ну, будто он думает со скоростью мили в минуту. Я, конечно, не мог у него спросить, о чем он думает, потому что на такой вопрос все врут либо на стенку лезут. А потому я сказал:

— А ваше имя? Уж с ним-то вы не напутаете, а?

Он заморгал. Веки у него запрыгали. Он вроде позабыл, что я сижу рядом, так чертовски упорно он думал. Думал, как сумасшедший, ей-богу. Хлоп, хлоп — веки все прыгают. Смотреть жутко, честное слово. Я уж не думал, что он назовет мне свое паршивое имя. Но ошибся. Он сказал:

— Я зовусь Регин Фафнирсбрудер [2].

Если, по-вашему, я попробовал выговорить такое имечко, значит, у вас не все дома. Я сказал только:

— Рад познакомиться, — и выставил ладошку. Слишком уж я вежлив себе во вред, нет, правда.

Старикан Регин Фафнирсбрудер пожал мне руку. Вроде бы не как голубой, должен я сказать. А потом предложил:

— Идемте со мной. Я буду вам в Изенштейне такое показывать, какого ни один американец еще не видел.

— А нельзя сперва бутерброд доесть? — говорю я, хотя меня от этого паршивого бутерброда начинало воротить. Черт знает что, верно?

Он так помотал головой, будто собирался откинуть копыта, если я еще хоть кусочек откушу. Ну, я допил свое пиво — в Германии пиво что надо, так не пропадать же ему зря — и мы вышли из забегаловки.

— О чем речь? — говорю. — Уж не о девочке ли?

А можно сразу быть и сутенером, и голубым? И какая от этого человеку радость? Я вот всегда ломаю голову над такой фигней. А уж если ломаешь голову над фигней, так почему бы и не над сексуальной фигней, если понимаете, о чем я.

— Девочка, ja. Какой вы еще не видели! — голова у старикана Регина Фафнирсбрудера закачалась вниз-вверх, вниз-вверх, будто на пружине. — И много другого тоже. — Он поглядел на меня через плечо — наверное, проверял, иду ли я за ним. Глаза у него большие, круглые, как серебряные доллары. Я не вру, они, честное слово, были такие. Провалиться мне!

— Послушайте, — сказал я, — очень приятно было с вами познакомиться и все такое прочее, но мне, пожалуй, пора на теплоход.

Он меня не слушает, а просто идет и идет вон из Изенштейна — что было не так уж трудно, это же не какой-нибудь большой город — в сторону обвалившегося замка на утесе, про который я вам уже говорил. А я все иду и иду за ним. Правду сказать, мне совсем не хотелось возвращаться на теплоход к вонючему старику Рейну.

И тут вдруг все чертово небо затянули густые серые тучи. И раньше погодка стояла не очень, но от этих туч хорошего ждать было нечего, можете мне поверить.

— Эй, — говорю я погромче, чтобы старикан Регин Фафнирсбрудер наверняка услышал. — У вас зонтика не найдется? Похоже, сейчас здорово польет.

— Да, — говорит он через плечо.

А что — да? Да, польет, или — да, у него есть зонтик? Он же мне ничего не ответил, сволочной идиот. А у меня зонтика не было. Даже паршивой шляпы не было. А стрижка у меня такая короткая, будто волос на голове и вовсе нет, и когда идет дождь, вода, которая лупит меня по макушке, стекает прямо на лицо, а это противно, дальше некуда. До чертиков противно. Но старикан Регин Фафнирсбрудер попер прямо вверх по утесу к дурацкому замку, а я все иду и иду за ним.

К этому времени я уже чувствовал себя самым распоследним идиотом. И пыхтел вовсю. Дыхалка у меня ни к черту, потому что я дымлю, как сумасшедший. Дымлю почище чертовой заводской трубы. Нет, правда.

Тут, конечно, полило. Я же знал. Я же сказал старикану Регину Фафнирсбрудеру, что польет, а он что — услышал? Держи карман шире!

Тут огромная каплища бьет меня прямо в глаз, и я секунды на две прямо ослеп и чуть не слетел с паршивой тропки, по которой мы шли, а уж тогда бы сломал себе чертову шею, потому что это же был утес, не забыли? И крутой, черт знает до чего.

— Эй, — заорал я, — нельзя ли помедленнее?

И тут в меня бьет такая огромная молния, какую вам и не вообразить, и все почернело, как говорят в кино.

* * *

Когда я очнулся, старикан Регин Фафнирсбрудер наклонился надо мной так близко, будто поцеловать меня хотел.

— Ты жив, Хаген Кримхильд? — спрашивает, и с такой тревогой, будто я его сын или кто там еще.

— Я же тебе говорил, что это не мое имя.

Я жутко озлился. Что он меня сюда затащил, а сам даже не потрудился запомнить мое паршивое имя. А это ведь не Джон Смит и не Джо Доукс, как записывают неизвестные трупы, чтобы их сразу и забыть.

Я приподнялся и сел. Лучше не валяться, а вдруг он попробует что-нибудь такое — подумает, что я совсем уж беспомощный или вообще.

— Что, черт подери, произошло?

И вот тут-то я заметил, что творится какая-то чертова муть. Старикан Регин Фафнирсбрудер задал вопрос не по-английски, а я не просто его понял, а еще и ответил ему на том же языке — вот уж фигня! Здорово, а? Молния, выходит, мозги мне прожарила, что надо!

Потом до меня дошло, что дождь перестал. На паршивом небе не было ни облачка. Ну, ни единого. Думается, солнечнее дня старый Изенштейн редко видел, можно поспорить.

Я вздохнул поглубже. Хотел еще раз сказать: «Что, черт подери, произошло?» Ведь старикан Фафнирсбрудер ничего мне не ответил. Но не сказал. А не сказал я потому, что воздух ну совсем не вонял! При том, что поганый старый Рейн течет совсем рядом.

А теперь — ни чуточки. Он пахнул травой и водой — чистой водой! — и соснами, ну прямо как какой-то чертов освежитель. До того здорово, что и не верится. Да только освежитель был тут ни при чем, я же чувствовал еще и запах коров, свиней, лошадей. Выходило, будто я уже и не в городе. Будто я в деревне. Но сидел я точно на том же месте, на каком меня пришибла чертова молния.

Старикан Регин Фафнирсбрудер вдруг пустился в пляс. Нет, я не вру, он, правда, заплясал. Ухмыляется так, будто совсем нализался, и откалывает что-то вроде индейского военного танца напополам с буги-вуги. Смотреть, как сволочной старикан трясет задницей, было смешно до чертиков.

— Я это сотворил! — вопит он совсем не в такт своим ногам. — Моя магия сработала!

Он все еще говорил не по-английски, но я его понимал лучше некуда.

— Дерьмо! — сказал я. То есть сказал другое слово, но значит оно то же самое, что и «дерьмо». — О чем это ты? Какая-такая магия?

А он все не отвечает. Пляшет, вопит и веселится, дальше некуда. Такой уж самодовольный был этот типчик, старина Регин Фафнирсбрудер. И потому разговаривать с ним было, как камни грызть, можете мне поверить.

— Какая-такая паршивая магия? — говорю. Терпеть не могу, когда приходится повторять одно и то же.

Наконец он вспомнил про меня.

— Гляди, — сказал он и взмахнул рукой так широко, будто снимался в самом дурацком, самом идиотском фильме в мире. Ей-богу, так широко взмахнул, что чуть сам себя не сбросил с обрыва.

Ну, и я поглядел. Не хотел, чтобы он вообразил, будто я его слушаюсь, но не выдержал и глянул. Посмотрел через плечо и чуть не скопытился, будто в меня снова молния ударила. Рейн был там, где ему и полагалось быть, но только совсем лазурный. Лазурный, как небо, даже лазурнее чертова неба, а не как вода в унитазе, когда кто-нибудь доберется до него в последнюю секунду. Неудивительно, что он больше не вонял.

И кто-то сгреб старый Изенштейн в свой задний карман. На берегу вместо города виднелся десяток домов, не больше, и все крыши были из соломы или чего-то примерно такого же. Выходило, что старикан Регин Фафнирсбрудер, и правда, сотворил магию. А если не магию, так какую-нибудь еще фигню. Я тогда не понял. И теперь не понимаю.

Когда я кончил глазеть на Изенштейн — а это было не скоро, можете мне поверить, — посмотрел вверх на этот паршивый замок. Он оказался точь-в-точь на своем месте, да только уже не походил на развалюху. Теперь он выглядел так, будто его построили позавчера. Камни все до единого на своих местах, до последнего камушка, можете мне поверить, а все края такие острые, что того и гляди порежешься… Словом, может, даже не позавчера. Может, вчера к вечеру.

Весь замок окружало кольцо огня. Я не заметил, чтобы что-нибудь горело, зато хорошо видел пламя, провалиться мне. И слышал, как оно потрескивало, словно язычки огня в камине, но только эти были в десять, а то и в двадцать раз выше. Когда я был совсем маленьким, у меня была книжка про Пола Бэньяна и Малыша [3], гигантского Голубого Быка. Паршивая книжка с дурацкими картинками, но тут я про нее вспомнил, потому что старик Малыш, вздумай он пройти через это пламя, так от него бы только котлеты на ребрышках остались, можете мне поверить.

— Теперь ты будешь свою судьбу исполнять!

Я уже вам говорил, что старикан Регин Фафнирсбрудер иногда выражался не очень-то. Даже когда говорил не по-английски. Ну, блестящим собеседником он не был, старикан Фафнирсбрудер.

— О чем, черт подери, ты говоришь? — спрашиваю я. — И куда подевался Изенштейн?

— Это Изенштейн, Изенштейн, какой он теперь, — начал он и наговорил еще всякой мути, которую я вовсе не понял. И дело тут было не в языке, на котором он ее нес. Потоки времени, колдовство и, уж не знаю, что там еще. Дерьмовая фигня, на мой взгляд. И она показалась бы мне еще дерьмовее, если бы я то и дело не посматривал на кучку домишек там, где раньше был старый Изенштейн.

Тут он показал на утес.

— Ты будешь в этот замок идти. Ты будешь сквозь это пламя проходить. Ты будешь деву со щитом находить. Она Брунгильда, и она спит. Ты будешь ее поцелуем пробуждать, а дальше счастливо жить-поживать.

— Н-да? — сказал я, и он закивал.

Голова у него качалась вниз-вверх, вниз-вверх, будто на пружине. Если не он был самым главным психом в мире, то уж не знаю, кто. Но у него на руках были все карты. Может, я не прилагаю особых усилий — все всегда только и твердят, что я не прилагаю этих чертовых усилий, — но я же не дурак. Старикан Регин Фафнирсбрудер знал, зачем он здесь, а я никакого понятия не имел. Вот я и решил ему пока подыгрывать, то есть пока не узнаю, какая фигня тут творится.

— Иди к замку вверх, — приказал он. — И будешь все, что я говорил, сам видеть.

Ну, я и пошел вверх, а он шагал сзади. Как я уже говорил, старый замок выглядел таким новехоньким, будто его только что вынули из упаковки, ну и вообще. Но огонь опоясывал это чертово место со всех сторон. И чем ближе я подходил, тем жарче становилось. Я указал на него, но поостерегся до него дотрагиваться, уж будьте уверены.

— И как же я проберусь через такую вот стенку, а?

— Просто пройдешь сквозь. Не пострадать будешь.

— Н-да? — говорю я. Голова старикана Регина Фафнирсбрудера еще немного попрыгала вниз-вверх. И выглядел он дурак-дураком, нет, правда. — Н-да? — говорю я опять, а он все кивает и кивает. — Так докажи, — говорю я ему. — Ты же такой психованный колдун и вообще, так покажи, как ты пройдешь через огонь и не пригоришь.

И вдруг он почти перестает кивать.

— Заклятие не для меня есть. Заклятие не может для меня быть, — говорит он. — Заклятие для тебя, и для тебя одного.

Я захохотал.

— Я думаю, у тебя поджилки трясутся, вот что я думаю. — Я решил, что уж это-то его разозлит. Если человек трус, ему хуже всего, коли кто-то еще придет и скажет ему, что он трус, верно?

По-моему, это сработало. Даже слишком хорошо сработало, на мой вкус. Потому что старикан Регин Фафнирсбрудер подскочил да и пихнул меня — прямо в чертово пламя.

Я завопил. Завопил, как резаный, если на то пошло. Но я не загорелся — ничего такого, тут он правду сказал. Огонь был жарким — но как солнечные лучи, а не как огонь. Куда больнее, когда я от его толчка хлопнулся на задницу.

— Чего это ты, идиот чертов? — взвыл я и шагнул, чтобы выйти из огня назад.

Теперь он не грел, как солнечные лучи, а спалил носок моего ботинка и спалил бы все остальное, будь я таким дураком, что дал бы ему хоть шанс.

Старикан Регин Фафнирсбрудер обхохотался, глядя, как я смотрю на мой поджаренный ботинок.

— Ты должен делать, что я говорю, — сообщил он. — Тогда ты будешь получать то, что хочешь получать. Когда ты с Брунгильдой выйдешь, сможешь опять сквозь огонь пройти. А до тех пор там оставаться будешь.

— Ты грязный, поганый, вонючий идиот, — сказал я. — Чтоб тебе утонуть в чертовом Рейне!

А он как будто и не услышал, паршивый сукин сын. У старины Регина Фафнирсбрудера такта и в помине не было. Ну, никакого. Я опять пошел к огню, но ногу в него на этот раз совать не стал, нет уж! А сел на землю. Чувствовал я себя до чертиков паршиво — вы и вообразить не можете, до чего паршиво я себя чувствовал.

Но потом я поднялся на ноги. Что можно сделать, рассиживая на своей заднице? Я подумал, что надо встать и осмотреться, что тут и как. Так я и сделал и дошел до двери. И открыл ее — а чего? Во всяком случае старикан Регин Фафнирсбрудер не сможет больше пялиться на меня сквозь огонь. А когда я вошел, то и хлопнул дурацкой дверью так, что чертям тошно стало. Правду сказать, я надеялся, что она слетит с петель, но не повезло.

Я думал, что попаду в большую залу, полную здоровенных типов, которые жрут, как свиньи, напиваются и щиплют служанок за задницы — ну, как у них было заведено в средние века, — да только черта с два. Я вошел в эту, ну, спальню, что ли. Только в ней не было кровати, а девушка эта лежала вроде как на узкой кушетке или как там еще.

Она была очень даже ничего, если вам нравятся крупные блондинки. Очень крупные. Но я никогда еще не видел девушек в кольчугах. Правду сказать, я вообще никогда никого ни в каких кольчугах не видел, а уж тем более, черт дери, спящими на кушетках. Наверняка неудобно до чертиков.

И еще на ней был шлем, а еще меч, пристегнутый к поясу на талии. а щит был прислонен к этой кроватке, кушетке или как она еще называется. Я стоял, будто самый распоследний паршивый идиот. В сказках полагается целовать принцессу с ходу, и она просыпается, и вы с ней начинаете счастливо жить-поживать до конца своих дней. И старикан Регин Фафнирсбрудер вроде бы мне это самое и сказал, но только распоследний идиот не понял бы, что затеял он эту игру ради себя самого, а не кого-нибудь еще. А если я поцелую эту девицу, а ей вдруг не понравится или она решит, что я распускаю руки, так она же и убить меня может, это и последнему дураку ясно.

Если бы я мог придумать другой способ выбраться отсюда! Ненавижу делать то, что мне велит кто-то другой. Больше всего на свете ненавижу, нет, правда. Даже если это для моей же пользы и прочее, все равно. Никого, кроме меня, черт их дери, не касается, что я делаю. Конечно, на меня-то им было наплевать. Думаете, старикан Регин Фафнирсбрудер поинтересовался, что я-то думаю? Держи карман шире!

Но я застрял в этом чертовом замке. И еще как застрял! Кто, кроме этой самой Брунгильды, может вытащить меня отсюда? Да никто. Никто — и все тут. Ну, я и наклонился и влепил ей крохотный такой, маленький поцелуйчик.

Ее глаза открылись. Я ожидал, что они будут голубыми, а они оказались карими. Она поглядела на меня так, будто я мусор на полу, а метлы еще не изобрели. И сказала:

— Но ты же не Зигфрид. Где Зигфрид?

Говорила она на том же языке, что и старикан Регин Фафнирсбрудер, какой бы он там ни был, этот дурацкий язык.

— А я почем знаю! — говорю я. На спор, я это здорово ляпнул. Ляпнул, как чертов идиот, и не поспоришь. — А кто этот Зигфрид?

Лицо у нее вдруг помягчело. Вы бы в жизни не подумали, что кто-нибудь в броне может так раскиснуть, а вот старуха Брунгильда смогла.

— Он — моя любовь, мой будущий муж, — сказала она, а потом вроде как нахмурилась, будто забыла, что я тут, а потом вдруг вспомнила и не очень уж обрадовалась.

— Он должен был стать моим будущим мужем. Тот, кто прошел сквозь пламя, может потребовать моей руки, если пожелает.

С девчонками у меня никогда не ладилось. Вот она почти прямо говорит, что можно переходить к делу. А я что — хочу этого? Ни фига. Только перетрусил до чертиков. И говорю:

— Да не хочу я ни на ком жениться, нет, правда. Просто хочу выбраться отсюда, понятно?

Брунгильда задумалась на пару секунд. Потом села на своей кушетке. А кольчуга чуть позвякивает — облегает ее фигуру, понимаете? А фигура у нее та еще, ничего не скажешь. В полном наборе все, что требуется.

— Как твое имя? — спрашивает. Ну, я ей и ответил. А у нее, как у старикана Регина Фафнирсбрудера, глаза стали круглыми. — Хаген Кримхильд!

Правду сказать, мне это уже здорово надоело. Я повторил еще раз правильно, погромче, членораздельно, ну, как говорят с дураками.

Но это пролетело у нее мимо ушей, я сразу заметил. Старуха Брунгильда была не сильна в интеллектуальных разговорах.

— Как ты пришел сюда, Хаген Кримхильд?

Вопрос в самую точку.

Я объяснил, как сумел. Даже мне самому чудилось, что это фигня, каких мало, а ведь я-то все на себе испытал. А она, уж конечно, подумает, будто я совсем спятил.

Но только так она не подумала. Когда я договорил, старуха Брунгильда сказала:

— Регин Фафнирсбрудер злодей. Да и как может быть иначе, когда Фафнир, его брат, злой змей. Но я с ним разделаюсь, можешь не сомневаться.

Она встала и оказалась почти такой же высокой, как я. Меня это удивило, потому что мой рост тот еще. А она девушка и все такое прочее. Но она была очень высокой, ну, жутко высокой.

Она вытащила свой меч. Он взвизгнул, выскальзывая из ножен, и лезвие вроде как засветилось.

— И чего ты думаешь делать с этой штукой? — сказал я, и вопрос этот был самым дурацким, самым идиотским вопросом всех времен. Иногда я просто пугаюсь себя, нет, правда. Я что — такой же чертов идиот, как все другие прочие?

Но старуха Брунгильда ответила, как будто я задал самый нормальный из всех паршивых вопросов на свете.

— Я покараю его за то, что он со мной сделал. За унижение. Идем со мной, Хаген Кримхильд, и защищай мою спину. Он запятнал не только мою честь, но и твою.

Только вот чем прикажете защищать ее спину? В кармане у меня были кое-какие немецкие деньги, аккредитивы, ну, и оставшиеся французские деньги, которые я забыл обменять, а больше ничего. У меня даже перочинного ножика не было. Да и вообще, меня не назовешь самым отважным парнем на свете. Но я все равно пошел за старухой Брунгильдой. Если она пройдет сквозь огонь, так, может, и я сумею. То есть я до чертиков надеялся, что сумею.

По ту сторону огня стоял старикан Регин Фафнирсбрудер. Он отвесил Брунгильде поклон, фальшивее которого не придумаешь.

— Так радостно тебя видеть, — сказал он. Ну, прямо как официант в самом дорогом ресторане, где едят паршивые толстосумы и их шлюшки-подружки, и он должен быть с ними вежливым и лизать им задницы с утра до ночи, пусть все эти вонючки у него вот где. — Твой суженый тебе угодил? — И смеется гаденьким таким смехом. Любой сутенер дорого дал бы, чтобы уметь смеяться, как старикан Регин Фафнирсбрудер, нет, правда.

Старуха Брунгильда давай орать и ругаться, и вопить, и завывать. А сама размахивает этим чертовым мечом туда-сюда. И не бережется — чуть было два раза не рассекла на кусочки меня. Я еле успевал увертываться, не то она меня распотрошила бы.

А старикан Регин Фафнирсбрудер только хохочет. Просто кишки себе надорвал.

Старуха Брунгильда от этого только больше озверела.

— Ты заплатишь за свою дерзость!

Провалиться мне, если она не ринулась на него сквозь огонь! Я уж думал, что она изжарится. Да только она разъярилась пуще пламени, и оно ее даже не обожгло.

Ну, я и решил, что и мне надо оттуда выбираться. Старикан Фафнирсбрудер ведь сказал, что Брунгильда — мой единственный шанс,

А она потребовала, чтобы я защищал ее спину (хотя я понятия не имел, как, черт дери, я смогу помешать кому-нибудь наскочить на нее сзади). В общем, я побежал следом за ней. Вот про меня говорят, что я никого не слушаю, но это вранье. То есть в данном случае.

Бежал я не так, чтобы очень быстро, потому что не знал наверняка, что огонь меня пропустит, как старуху Брунгильду. Но ощущение было точно такое, когда этот чертов сукин сын Регин Фафнирсбрудер пихнул меня в него с той стороны — он был горячий, но не такой уж горячий, если вы меня понимаете.

Позвольте вам сказать, что старикан Регин Фафнирсбрудер не слишком-то обрадовался, когда Брунгильда выскочила из огня, а следом И я. Впрочем, на меня он особого внимания не обратил, идиот паршивый. Собственно, если заглянуть поглубже, так за это я не могу его так уж винить. С одной стороны — обычный парень, а с другой — эта чертова деваха в кольчуге бежит на него и орет:

— Теперь ты получишь то, что заслужил! — замахивается этим самым мечом, будто хочет срубить ему голову. Да и собиралась, провалиться мне.

Однако старикан Регин Фафнирсбрудер был куда проворнее, чем выглядел. Поднырнул под меч, отпрыгнул, и она проскочила мимо. Меч свистнул раза два, но рассек только воздух. А старина Регин Фафнирсбрудер опять от хохота кишки надорвал:

— Твой меч испить мою жизнь не предназначен.

Ну, старуха Брунгильда и так была черт-те в каком бешенстве, но это разъярило ее еще сильнее. И она начала махать мечом, как сумасшедшая — вверх, вниз, вправо, влево, уж не знаю, как еще. Ей-богу, не понимаю, как старикан Регин Фафнирсбрудер не превратился в корм для собак, нет, правда. Даже Гудини не сумел бы увернуться от этого меча, а вот Регин Фафнирсбрудер сумел. Он был первостатейная сволочь, но очень ловкая сволочь, этого у него не отнимешь.

Наконец он сказал:

— Становится скучно. Тебя ждет сюрприз.

И он исчез. Только что был — и никаких следов. Наверное, он и на самом деле маг, нет, правда.

Понадобилось полминуты, чтобы до старухи Брунгильды доперло, что он улетучился. Она все махала, все рубила, будто настал конец света. Она уже проткнула небо в четырнадцати разных местах и вроде бы не собиралась притормозить. Мне до чертиков хотелось от нее избавиться — ничего другого мне тогда не хотелось, нет, правда.

Вот только как? Замок с кольцом огня вокруг, склон, спускающийся к старому Изенштейну и Рейну, который больше не воняет, да мы со старухой Брунгильдой — и все. Попробуй спрячься. Если бы ей взбрело в голову, что я заодно со стариканом Регином Фафнирсбруде-ром, она разрубила бы меня пополам. Черт, я не знал, как от нее улизнуть, зато знал — и еще как! — что у меня-то никаких шансов нет.

Ну, до Брунгильды наконец дошло, что старикан Регин Фафнирсбрудер давно смылся. Глаз она не протирала, не делала вида «просто поверить не могу!» и вообще ничего такого. Только вроде бы пожала плечами, так что кольчуга снова зазвякала, и сказала:

— Будь проклято его гнусное колдовство!

И тут она вспомнила про меня (честное слово, я бы не обиделся, если б позабыла). Подошла ко мне — а эта дурацкая кольчуга звенит при каждом ее шаге — и посмотрела на мое лицо.

— Ты прошел сквозь огонь, — сказала она. — Думаю, не по своей воле и благодаря колдовству Регина Фафнирсбрудера, но как и почему, не очень важно. Главное — ты это сделал.

— Угу, вроде бы так.

Старуха Брунгильда кивнула. Солнце отражалось от ее шлема, ну прямо как пятно прожектора от раструба тромбона в ночном клубе. Она сделала жутко глубокий вдох:

— Как бы там ни было, это произошло. Я уже сказала тебе, когда ты меня только разбудил: если хочешь потребовать меня в жены, требуй. — И поглядела на меня так, что стало ясно: если у меня хватит идиотизма потребовать, она устроит мне такое!..

Положеньице, а? Положеньице в квадрате, разве нет? Вот эта дамочка, и очень красивая дамочка, особенно если вам нравятся блондинки габаритами с футбольных нападающих, говорит вам: «Ага, можешь дать волю рукам, и я тебе их не поломаю». Да только я знаю, что она потом меня возненавидит. А уж если старуха Брунгильда кого-нибудь возненавидит, так уж до конца. Спросите Регина Фафнирсбрудера, если не верите, нет, правда. И она так крепко сжимала свой меч, что у нее костяшки пальцев побелели. Ей-богу! И я сказал:

— Когда я тебя разбудил в этом дурацком замке, ну, и так далее, ты же мне сказала, что ты там ждала Зиг… ну, кого-то? — Черт, начисто позабыл его имя, даже для спасения жизни вряд ли вспомню.

— Зигфрида, — и лицо старухи Брунгильды опять размягчилось. Мне бы понравилось, если бы у девушки стало такое лицо, услышь она мое имя.

— Ну, — говорю, — в таком разе, может, тебе будет лучше вернуться туда и еще подождать, а?

Она вскинула этот чертов меч, и я уже приготовился припустить, как сумасшедший. Но рубить она не стала. Вроде как честь отдала.

— Да, — говорит она, прямо как старикан Регин Фафнирсбрудер, и вкладывает меч в ножны. — Так я и сделаю. — И тут она наклоняется вперед и чмокает меня в кончик носа.

Девчонки! От них свихнуться можно, нет, правда. И ведь, по-моему, они сами часто и думать не думают, но все равно доводят людей.

Мне хотелось схватить ее и влепить ей настоящий поцелуй, но у меня недостало духа. Я в таких случаях всегда слишком тяну. Старуха Брунгильда кивнула мне разок, а потом прошла сквозь огонь, будто его там и не было. Я услышал, как захлопнулась дверь. На спор — она опять легла на ту кушетку и заснула в ожидании, чтобы старикан Зиг… — как его там — закончил делать то, что он там делает, и заглянул к ней.

Только дверь захлопнулась, как я понял, что хотел-таки ее поцеловать. Я подбежал к кольцу огня и чуть было — самую чуточку — не сжег нос. Я не мог пройти сквозь огонь. Больше не мог.

Никакой тебе Брунгильды. Паршивый идиот! Мне бы следовало завалить ее или хотя бы поцеловать. Но я всегда слишком тяну. Ей-богу, в этом вся история моей жизни. И никакого Регина Фафнирсбрудера. Не знаю, куда он подевался и когда вернется, и вообще, вернется ли.

Если нет, так я до жути опоздаю на теплоход в этот Дюссельдорф.

Что тут остается? Паршивый замок, куда мне хода нет, крохотное селеньице у реки, где прежде был Изенштейн — или будет, чем бы он там ни был, черт его дери. Вот так. Теперь я жалею, что хлопал ушами на уроках истории. Нет, правда.

Так какого черта? И я пошел к старому… или вроде бы к новому Изенштейну. Интересно, изобрели они уже шотландское виски? Ей-богу, я по-настоящему жалею, что на уроках истории хлопал ушами.

Но хоть пиво-то у них должно быть, верно?

Harry Turtledove. "The Catcher in the Rhine", 2000.

Перевела с английского Ирина ГУРОВА.

Кейт Вильхельм. И АНГЕЛЫ ПОЮТ.

«Если». 2001 № 10

По воскресеньям, вторникам и четвергам — в дни выхода «Новостей Северного Побережья» — Эдди засиживался в редакции до часу, а то и до двух ночи. Конечно, издателя Стюарта Уинкла заботила лишь реклама, но Эдди придерживался иного мнения. А вдруг в последнюю минуту что-нибудь произойдет? Ведь даже здесь, на краю света, может случиться нечто сенсационное, и тогда уж он, Эдди, окажется на коне — первым опишет это событие и вовремя поместит статью в номер. Вообще-то, за последние шесть лет от надежд Эдди на подобную удачу осталось не больше, чем от пригоршни прошлогоднего снега. Ну и черт с ней, с сенсацией!

В ту памятную ночь со среды на четверг он, по обыкновению, прочитал свой собственный текст и немедленно взревел:

— Где она?!

Под словом «она» подразумевалась, конечно же, Рути Дженсон — тощая брюнетка с жиденькими, коротко остриженными волосами, которую Эдди к тому же считал набитой дурой. А как иначе объяснишь то, что она, хотя и панически боялась Эдди, но все же три вечера в неделю засиживалась так долго, что непременно получала от него выволочку?!

Пышущий праведным гневом Эдди вихрем промчался по редакции и, как обычно, перехватил Рути у самой двери; правда, на сей раз она не просто там мялась, а уже набрасывала плащ на свои узенькие плечи.

— Какого черта ты исправила в моей статье слово «частотой» на слово «чистотой»?! — набросился на нее Эдди. — Зачем вообще правила меня? Разве я не предупреждал, что сверну тебе шею, если ты снова прикоснешься к моей рукописи?!

Рути всхлипнула и, с ужасом глядя мимо Эдди, пролепетала:

— Я… Прости. Я не нарочно…

Вдруг она резво распахнула дверь и, словно капелька ртути, выскользнула в завывающую на улице бурю, а Эдди мысленно пожелал ей оказаться подхваченной проклятым ветром и унесенной в Австралию или куда подальше.

Ветер, воспользовавшись тем, что дверь открыта, с воем пронесся по комнате, разметал листы бумаги и раскачал светильники на цепочках. Эдди поспешно захлопнул дверь и с ненавистью огляделся. Три стола; разбросанные бумаги, которые миссис Рондейл утром выметет, как выметает все, оказывающееся на полу, за исключением, пожалуй, грязи; дверь в типографию, откуда доносится гул печатных машин.

Возвращаясь к себе в каморку, Эдди в сердцах пнул подвернувшийся под ногу стул. За его спиной приоткрылась, а через секунду едва слышно затворилась дверь в типографию, и рабочие, несомненно, принялись потешаться над опять разбушевавшимся Толстяком Эдди. Эдди прекрасно знал, что за глаза его зовут Толстяком или даже похлестче, как знал и то, что никому на всем белом свете, кроме него, нет никакого дела до «Новостей Северного Побережья».

Сев за стол, Эдди хмуро оглядел статью — одну из своих лучших, по его мнению. В глаза сразу бросилось злосчастное слово «чистота». Прежде эта фраза читалась так:

В это время года штормы обрушиваются на побережье с такой регулярностью, с такой частотой, будто само море вступает с воздухом в решающую, смертельную схватку.

Эдди смял в руке еще не просохшую полосу, хотя прекрасно знал, что ладони окажутся перепачканными типографской краской.

Минут через пять, слегка поостыв, он отложил газету и прислушался к протяжному завыванию ветра.

Весь вечер Эдди вот так же напряженно слушал по радио поступающие со всего побережья сообщения, ожидая новостей о разрушениях, сбоях в электроснабжении, крушениях, но передавали лишь, что в такой-то и такой-то милях Сто Первое шоссе залито водой, там-то и там-то повалено дерево или дорожный указатель, никто не погиб и даже не ранен… Решив к полуночи, что сегодняшние судороги природы — всего лишь обычный тихоокеанский шторм, Эдди с тяжелым вздохом подписал номер к печати.

Ветер взвыл, затем на секунду успокоился, будто переводя дух, и вновь принялся за свое. Совсем как мальчишка со свистком. И по всему побережью люди, словно родители, повидавшие на своем веку немало таких же мальчишек со свистками, не обращали на него ни малейшего внимания, а лишь терпеливо дожидались, когда он, наконец-то устав, угомонится, и можно будет вновь заняться своими будничными делами. Но родившийся в Индианаполисе Эдди, хоть и прожил на побережье уже шесть лет, по-прежнему считал ветер в восемьдесят миль в час событием из ряда вон. А ведь и правда, такой шторм, как сегодняшний, просто обязан стать событием!

Все еще хмурясь, Эдди прошел к входной двери и облачился в черный плащ до пят и черную широкополую шляпу, за которые его почему-то прозвали Горцем, хотя в этом одеянии он был, скорее, похож на героя комиксов Человека-Тень.

* * *

По дороге домой Эдди завернул в «Таверну Коннелли», где, устроившись в углу, угрюмо пропустил два стаканчика виски, а перед самым закрытием предложил своему старому знакомому, Трумэну Коксу, оказавшемуся там же, подвезти его домой.

В городишке Льюисбург, расположенном к югу от Астории и к северу от Кэннон Бич, числилось девятьсот четыре жителя, и, похоже, в два часа ночи все они спали, так что огнями светились лишь аптеки, типография, да еще вспыхивали два светофора на пустынных улицах. Дождь заливал ветровое стекло, струился ручьем по асфальту Главной улицы, а со склона горы сбегал бурными потоками.

Эдди свернул на Третью улицу. Вдруг кто-то перебежал дорогу, едва не угодив под колеса. Эдди ударил по тормозам, машину занесло.

— Черт! — выругался Эдди, поспешно выворачивая руль. — Ты не заметил, кто это был?

Трумэн, вглядевшись в темную аллею, промолвил:

— Держу пари, это была младшая дочка Боланда. Видать, пошла по стопам своей непутевой сестрицы Нормы.

— Уверен, что нынешней ночью она сполна получит все, что заслуживает, — буркнул Эдди, сворачивая на дорожку к дому Трумэна. — Ну, еще увидимся.

— Да, конечно. Спасибо, что подбросил.

Трумэн наглухо застегнул плащ и рванул к подъезду, но Эдди не сомневался: домой его приятель попадет мокрым, словно после купания в океане. Еще бы, такой ливень!

Эдди вывел машину задним ходом на шоссе и не спеша покатил к своему дому, но, миновав всего квартал или два, вдруг подумал о мокнущей под проливным дождем дочке Боландов. Ясно, каким ремеслом она занялась, но, Господи, ей же нет еще и двенадцати!

Эдди вдруг стало жаль малолетнюю горемыку, захотелось для нее что-нибудь сделать — хотя бы подвезти домой, и он, повинуясь внезапному импульсу, развернул машину и поехал по Второй улице. Нумерованные улицы шли параллельно береговой линии и потому оказались сейчас защищены домами от буйства стихии; поперечные же превратились в наполненные ветром туннели, отчего машину изрядно встряхивало на каждом перекрестке. Вторая улица оказалась темной и пустой, и Эдди с облегчением вздохнул. Теперь он со спокойной совестью отправится домой, там часок-другой послушает музыку, пропустит стаканчик, съест сэндвич и потом заляжет в постель. Правда, под завывания ему обычно не спалось, но если ветер в ближайшие часы все же не угомонится, тоже не беда — он дочитает начатую книгу, а потом, может, возьмется за следующую.

Размышляя так, Эдди свернул раз, другой и тут снова увидел девчонку. Она лежала у обочины лицом вниз, и если бы Эдди не думал о ней и ее сестре с матерью, если бы он катил чуть быстрее пяти миль в час, то, скорее всего, проехал бы мимо. Эдди, затормозив у обочины, вылез из машины, и немедленно дождь, хлестнув по лицу и очкам, почти ослепил его. Эдди поднял девочку на руки, дотащил до машины, распахнув заднюю дверцу, уложил на сиденье и только тогда взглянул ей в лицо. Девочка оказалась вовсе не дочкой Боландов, Эдди вообще ее прежде не видел. И легкой Она была, словно перышко. Эдди торопливо обошел машину и сел на водительское место. В зеркальце заднего обзора ему оказался виден лишь бесформенный, поблескивающий водой черный плащ, скрывавший ребенка целиком. Эдди смахнул с лица воду, протер носовым платком очки и, поерзав на сиденьи, спросил:

— Крошка, как ты себя чувствуешь?

Она если и услышала его, то ничем этого не проявила, и Эдди, в полголоса чертыхнувшись, задумался, как же поступить дальше. Может, ребенок мертв или опасно болен? Сквозь исполосованное дождем ветровое стекло городок выглядел необитаемым, и в нем, как прекрасно знал Эдди, не было ни полицейского участка, ни больницы, а ближайший доктор жил милях в двадцати, но в такую погоду…

Решив наконец позвонить из дома в полицию штата и попросить, чтобы за несчастной приехали, Эдди завел мотор и скоро был уже возле своего дома, на Хаммер Хилл. Дождь, кажется, усилился вдвое. Эдди опрометью выскочил из машины, но, добежав до подъезда, вымок насквозь. Распахнув входную дверь, Эдди включил в прихожей свет и вернулся к машине за девчушкой. Она была столь же вялой, безжизненной, как и прежде. Наконец Эдди ввалился в дом, пинком захлопнул дверь, прошел в спальню и опустил свою ношу на постель.

Девочка лежала совсем неподвижно, словно мертвая, и Эдди протянул руку, намереваясь снять с нее мокрый плащ, но тут же попятился, сдавлено шепча:

— Господи! О Господи!

Наткнувшись спиной на стену, Эдди умолк и застыл. В ярко освещенной комнате даже с расстояния десяти футов было ясно видно: лицо у девочки совершенно гладкое, на нем нет ни бровей, ни ресниц, нос очень мал, губы тоньше ниточки, а то, что Эдди поначалу принял за плащ, — являлось ее телом и представляло собой блестящую кожаную пленку, которая, начинаясь на лишенном волос затылке, скрывала уши, если они, конечно, вообще существовали, и крепилась к узким плечам и внешней стороне тонюсеньких ручонок. Девочка лежала на боку, вытянув непомерно длинную правую ногу и поджав под себя такую же длинную левую, а там, где полагалось быть гениталиям, у девочки виднелись лишь многочисленные кожные складки.

Желудок Эдди судорожно сжался, по коже забегали мурашки. Еще считанные секунды назад он намеревался разбудить незнакомку, потряся ее за плечи, а затем задать ей несколько вопросов, но теперь опасался, что грохнется в обморок, стоит его гостье приоткрыть глаза. Прижимаясь спиной к стене, Эдди медленно, осторожно добрался до двери, затем выскользнул в соседнюю комнату, из нее — в коридор, оттуда вернулся на кухню, где, дрожащей рукой достав из шкафа бутылку с бурбоном, налил полстакана и залпом выпил.

Спиртное придало сил, и Эдди почти бесшумно снял набухшие от влаги туфли и поставил их у входной двери рядом с непромокаемыми ботинками, которые, выходя из дома, неизменно забывал надеть. Затем, насколько мог тихо, он прокрался в спальню и вновь оглядел девочку. За время его отсутствия, она, словно защищаясь от лютой стужи, сжалась в комочек. Набрав в грудь побольше воздуха, Эдди на цыпочках прокрался вдоль стены к шкафу, нащупал ногой шлепанцы и сунул в них ноги, потом взял с полки одеяло. Тут Эдди поневоле пришлось выдохнуть, и выдох этот прозвучал для него громовым раскатом, а существо, вздрогнув, сжалось еще сильнее, но дрожать не перестало. Готовый в любую секунду обратиться в бегство, Эдди приблизился к кровати и набросил на гостью одеяло. Пятясь, покинул комнату, в кухне на полную мощность включил систему электрообогрева дома, вновь наполнил стакан, вернулся к приоткрытой двери в спальню и, привалившись к притолоке, принялся судорожно заглатывать бурбон.

Следовало, конечно, позвонить в полицию, но Эдди даже не двинулся к телефону. Вызвать врача? Эдди с трудом подавил рвущийся из горла смех. Жаль, нет фотоаппарата! Если девчонку заберут, а ее непременно заберут, он никому не докажет, что она вообще существовала. Эдди представил фото необыкновенного существа на первой полосе «Новостей Северного Побережья» и презрительно фыркнул. Нет, девчонка была сенсацией, самой настоящей сенсацией, достойной любого центрального издания!

Надо позвать кого-нибудь с камерой, кого-нибудь, кто способен подготовить сенсационный материал. Мэри Бет, вот кто нужен!

Эдди, дрожа от нетерпения, набрал ее номер, но ему ответил автоответчик. Эдди повесил трубку и набрал номер вновь. И снова с ним заговорил проклятый механизм, однако Эдди сдаваться был не намерен, и после пятой попытки из трубки послышался раздраженный голос Мэри Бет:

— Что за идиот звонит в три часа ночи?!

— Эдди Делакорт. Мэри, немедленно вставай, хватай камеру и приезжай ко мне домой.

— Это ты что ли, Толстяк Эдди?

— Да, я.

— Какого дьявола?..

— Приезжай ко мне немедленно. Да захвати с собой побольше пленки.

Эдди дал отбой, а после того, как через несколько секунд телефон перед ним затрезвонил, угомонил его, положив трубку на стол.

Входная дверь в дом была заперта, а окна в спальне закрыты, следовательно, девчонка, вознамерься она улизнуть, непременно пройдет через комнату, где находится Эдди. Комнату эту, спроектированную как вторая спальня, он приспособил под кабинет. Кабинет получился просторным, уютным, и здесь нашлось место двум мягким кожаным креслам, двум столам, книжным стеллажам, длинному шкафу со стереоаппаратурой и сотнями пластинок — в общем, все тут было приспособлено для крупного человека, привыкшего свободно передвигаться. Что ж, тут он и дождется Мэри Бет. Эдди принес из кухни бутылку бурбона, переставил кресло лицом к двери в спальню и уселся в него.

Спустя полчаса явилась разгневанная Мэри Бет. Лет ей было примерно сорок, волосы на ее висках уже тронула седина; голубые глаза с ненавистью пронзали возмутителя спокойствия. Эдди и раньше не замечал на ее губах помады, а на ней самой — каких-либо украшений, если таковыми не считать часы, а также он не видел коллегу в юбке или платье. Сегодня ночью журналистка надела легкий свитер, неизменные джинсы и ярко-красный плащ с капюшоном. Эдди с удовлетворением отметил, что камера у нее с собой. Стягивая плащ, Мэри осыпала коллегу ругательствами и остановилась лишь тогда, когда Эдди прижал ладонь к ее губам и, взяв за плечо, подтащил к двери спальни.

— Заткнись и смотри, — процедил он.

Проявив неженскую силу, Мэри вырвалась, погрозила Эдди кулаком, но потом, все же соблаговолив заглянуть в спальню, повернула к нему немедленно вспыхнувшее лицо.

— Ты… — прошипела она, брызгая слюной. — Ты посреди ночи вытащил меня из дома… А сам заволок в постель какую-то сучку, а теперь тебе еще и фотографий захотелось! Господи Боже мой!

— Заткнись!

Тон Эдди заставил журналистку прервать гневную тираду. Она повернулась и, не спуская глаз со вздрагивающего одеяла, сделала шаг к кровати. Потом еще шаг. И еще. Эдди на цыпочках следовал за ней, и его осторожность немедленно передалась Мэри, отчего двигаться она стала так же тихо, как и он.

Наконец Эдди взялся за одеяло и медленно потянул его на себя. За край одеяла тут же судорожно ухватилась ладонь девчушки. Ладонь эту венчали всего четыре длинных, гладких и очень бледных пальца. Несколько минут Мэри Бет стояла, словно окаменев, затем, глубоко вдохнув, коснулась темной кожи за плечом существа, потом — руки, потом — лица. И вдруг отпрянула. Создание задрожало еще сильнее и свернулось в еще более тугой комочек, скрыв многочисленные складки кожи в паху.

— Ей холодно, — прошептала Мэри Бет.

— Да, — согласился Эдди. Накрыв незнакомку одеялом, он взял Мэри за руку, и они, пятясь, покинули спальню.

Оказавшись в кабинете, журналистка тяжело опустилась в кресло и, недолго думая, взяла в руку стакан с недопитым Эдди бурбоном. После солидного глотка она негромко произнесла:

— Боже правый! Что это? И откуда оно взялось?

Эдди пересказал события минувшего вечера, затем вместе с Мэри снова заглянул в спальню. Девчушка под одеялом вроде бы уже не дрожала, то ли согревшись, то ли окончательно обессилев.

— Ты все время произносишь «она», — заметила Мэри Бет, вновь расположившись в кресле. — Но ведь на кровати у тебя вовсе не человек.

Эдди кивнул, а затем, смущаясь, описал те части тела существа, которых не видела Мэри. Мэри меж тем допила бурбон. Эдди принес из кухни еще один стакан и щедрой рукой плеснул из бутылки в оба.

— У нас в руках — настоящая сенсация, — заявила Мэри. — Но прежде чем во всю глотку трубить о ней, нам следует основательно подготовиться. Ты согласен?

— Вполне.

Некоторое время они, размышляя, сидели молча, а когда опустели стаканы, Эдди снова их наполнил. Завывания ветра перешли в слабые стоны, а дождь за окном из непроницаемой стены превратился в отдельные струи, за которыми изредка проглядывало море. Минут через десять Мэри вошла в спальню и, увидев, что комочек на кровати немного распрямился, приподняла одеяло, но прикасаться к существу на сей раз не решилась. В кабинет Мэри вернулась резко побледневшей и немедленно отхлебнула из стакана.

Эдди с Мэри еще посидели в сосредоточенном молчании, пока к ним не вернулся дар речи.

— Радио для наших целей не годится, — заметил Эдди.

— Правильно, — согласилась Мэри Бет. — И газеты — тоже.

Эдди кивнул.

— Проснувшись, оно может оказаться опасным, — сказала Мэри.

— Полагаешь, у нее есть шесть рядов крокодильих зубов, или ядовитые когти, или гипнотические лучи, испускаемые глазами?

Мэри, хихикнув, предположила:

— А может, как раз сейчас нас снимают скрытой камерой. Помнишь, как в той старой телепередаче?

— Наверное, испытывают нашу реакцию на них…

Мэри Бет резко выпрямилась.

— На них? Ты что же, считаешь, в мире есть существа, подобные этому?

— Ни единый вид не состоит только из одной особи, — очень серьезно заявил Эдди и, сообразив вдруг, что уже основательно набрался, добавил: — Пойду сварю кофе.

С трудом покинув кресло и неверной походкой добравшись до кухни, он приготовил кофе и сэндвичи с тунцом, луком и помидорами, а затем вернулся в кабинет. Журналистка стояла возле двери в спальню и разглядывала существо.

— А что, если оно умирает, — негромко сказала Мэри. — Нужно как-то ему помочь, Эдди.

— Нужно, — согласился он. — Но прежде давай перекусим.

Мэри вошла вслед за Эдди на кухню и огляделась.

— Никогда прежде не была у тебя дома, — удивилась она. — Странно. Мы знакомы с тобой столько лет, но ты ни разу не приглашал меня к себе.

— Пять лет, — припомнил Эдди.

— Я про это и говорю. А дом у тебя приятный. И знаешь, выглядит как раз так, как и должен выглядеть твой дом.

Эдди обвел взглядом кухню. Кухня как кухня — плита, холодильник, стол, полки, на одной из полок — книги, еще стопка — на столе. Он отпихнул книги на край и на их место водрузил пустые тарелки. Мэри Бет взяла одну изящной формы красновато-коричневую керамическую тарелку и перевернула. Надпись с обратной стороны сообщала, что тарелка изготовлена в Северной Каролине, тут же была и подпись мастера — «Сара». Мэри кивнула, словно именно этого и ожидала.

— Каждую свою вещь ты выбирал обдуманно. Ведь так?

— Разумеется. Ведь пользоваться ими я намерен не один год.

— Что ты тут делаешь, Эдди?

— Тут? — удивился он.

— Да, на краю света.

— Мне тут нравится.

— Конечно, ты исколесил всю страну, а приехав в наш городишко, сам принял решение здесь осесть, я же родилась в этих местах, но постоянно стремлюсь отсюда выбраться, а то, что находится в твоей постели, — мой счастливый билет, какой выпадает, пожалуй, лишь раз в жизни.

Действительно, закончив университет в штате Индиана, Эдди работал в маленькой газетке в Эванстоне, штат Иллинойс, потом — в Филадельфии, потом — в Нью-Йорке, но нигде не имел своего угла. Между тем всю жизнь его тянуло в такое место, где бы все жили в отдельных домах и придирчиво выбирали каждую кофейную чашку. И вот шесть лет назад он, отправившись в очередной отпуск, забрался на самый край света, да так там и остался.

— Почему же ты до сих пор не уехала? — спросил он у Мэри.

Она криво усмехнулась.

— Я была замужем. Ты разве не знал? Мой муж был рыбаком. Такая уж судьба всех девушек на побережье — выйти замуж за рыбака, лесоруба или, на худой конец, за полицейского. Ну, а я вообще была Мисс Оригинал Без Проблеска Таланта, и потому, как и полагается, вышла замуж и впряглась в домашнее хозяйство. Мой благоверный редко заглядывал домой, а однажды он ушел в море, да так и не вернулся. Тогда я и нашла работу в газете. Видишь ли, по-моему, хуже, чем торчать здесь, в глухомани, может быть только одно — опустить руки и сдаться.

Мэри доела сэндвич и допила кофе, но на месте ей не сиделось, и она, подойдя к окну, вгляделась в предрассветный туман.

— А тебя какими судьбами сюда занесло? — спросила Мэри, немного помолчав. — Личная драма? Женщина? Или поиски работы?

Эдди хотел признать, что все до единого предположения Мэри верны, но вместо этого сказал:

— Знаешь, я вот что подумал. Всякому известно: уже больше пяти лет я прихожу на работу лишь часам к двум дня, а если ее разыскивают, — Эдди выразительно покосился на дверь в спальню, — и я заявлюсь в редакцию с утра пораньше, то непременно вызову подозрения. Так что в редакцию утром отправишься ты, проверишь, не пришло ли чего-нибудь по телетайпу, не ведутся ли поиски, не было ли поблизости какой-нибудь аварии, не рыскают ли вокруг фэбээровцы или военные… Ну, в общем, сама не ребенок, понимаешь, чем интересоваться.

Мэри Бет снова уселась рядом с Эдди за стол. Лирическое настроение улетучилось, и лицо женщины выражало решимость.

— Ладно, поступлю, как ты хочешь, но сначала отсниму несколько кадров. И надо еще придумать подходящую легенду. Ведь кто угодно мог заметить, что моя машина всю ночь простояла перед твоим домом. Что если время от времени я по ночам составляю тебе компанию? Тебя устраивает такой вариант?

Эдди, кивнув, безо всякого огорчения подумал о том, что в таверне Коннелли его поднимут на смех, и вдруг, вспомнив свое возвращение из бара, пробормотал:

— Я этой ночью подвозил домой Трумэна Кокса. Он может вспомнить, что видел ее. Конечно, тогда он решил, что то была девчонка Боландов, но тот, кто может разыскивать мою гостью, поймет, кто чуть не угодил под наши колеса.

Мэри Бет пожала плечами.

— Скажешь, что, увидев девчонку Боландов, стал думать о ней и ее ремесле и позвонил мне. Только и всего.

Эдди взглянул на Мэри с любопытством.

— Неужели тебе действительно все равно, что о тебе подумают знакомые?

— Эдди, — заявила она почти с нежностью, — ради того, чтобы выбраться из этой дыры, я признаюсь даже в том, что переспала с хряком. Сейчас я заеду домой, приму душ, а затем сразу отправлюсь в редакцию. Но сперва отщелкаю несколько кадров.

Возле двери в спальню Эдди, понизив голос, спросил:

— Без вспышки обойдешься? А то вдруг у нее от яркого света случится шок или даже что похуже.

— Ради Бога, перестань называть то существо ею! — Мэри Бет хмуро оглядела существо в постели. — Ладно, неси лампу. Но знаешь, откинуть одеяло все-таки придется.

Эдди, кивнув, принес из кабинета настольную лампу и включил ее в розетку. Мэри Бет, то отходя от кровати, то приближаясь, то приседая на корточки, а то становясь на цыпочки, отсняла целую кассету, затем вставила в фотоаппарат новую, сделала еще несколько снимков, но тут существо снова крупно задрожало и, подтянув под себя ноги, сжалось в плотный комочек.

— Ладно, закончу при дневном свете, — решила Мэри. — Да и оно, глядишь, к тому времени очухается.

Эдди мысленно согласился с Мэри Бет — существо не было человеком: на его длиннющем теле не усматривалось ни локтей, ни коленей, ни даже выступающих тазовых костей; не заметил Эдди у него и молочных желез, пупка и гениталий. Темная кожа, соединявшая макушку с руками, словно складки мантии, полностью закрывала спину; и даже кожа у существа была не розоватой, как у людей, а бледно-желтой. Существо явно страдало от холода, отчего на коже у него виднелись сероватые пятна. Эдди отважился прикоснуться к существу, но под пальцами ощутил не упругую плоть, прикрытую кожей, а нечто вроде прохладного шелка, туго обтягивающего что-то неподатливое, твердое, словно камень.

Мэри Бет снова укрыла существо одеялом, и оно вздрогнуло, однако не очнулось.

— Боже правый, — прошептала Мэри Бет после того, как вместе с Эдди покинула спальню. — У тебя жарища, как в печке, да и существо укрыто одеялом. Так почему же оно никак не согреется?

Эдди молча пожал плечами. Мэри Бет вынула из фотоаппарата вторую кассету и, замерев в нерешительности, произнесла:

— Если выяснится, что ты его видел и что мы этой ночью были вместе, то пленки могут украсть. У тебя в доме есть надежный тайник?

— Найдется. — Эдди взял у нее обе кассеты.

— Не говори мне ничего, — попросила Мэри, покачав головой. — Просто спрячь кассеты понадежней. — Она взглянула на часы. — Я вернусь не раньше десяти. Кое-куда позвоню, разузнаю все, что смогу. Приглядывай за своим гостем. Ну, пока.

Мэри надела красный плащ, и Эдди вышел вместе с ней на крыльцо.

Уже наступило утро; дождь прекратился, но по небу еще проносились тяжелые низкие облака; ели на лужайке перед домом поблескивали влагой, а при малейшем ветерке с них слетали многочисленные капли воды; воздух был прохладным и после душного жара в доме приятно освежал; ноздри щекотали запахи прелой листвы, моря, земли, рыбы и еловой хвои…

Эдди несколько раз вдохнул полной грудью и, проводив взглядом удаляющуюся машину Мэри, вернулся в дом. Здесь действительно было жарко, как в печке. Эдди заглянул в спальню. Существо лежало съежившись, и было видно, что тело его под одеялом дрожит. Но почему же оно никак не согреется?

Эдди подумал о жертвах переохлаждения. Он где-то читал, что прежде всего следует любым доступным способом разогреть их тела до нормальной температуры. Чем же воспользоваться? Грелкой? Но у него не было грелки. Горячей ванной? Эдди покачал головой. Вода может оказаться для существа ядом. В том-то и проблема: что для чужака благо, а что — смерть?! Но оно… Она точно замерзала. Или, может, все-таки замерзало?

Решив все же пока называть существо девушкой, Эдди неуверенно коснулся ее руки. Та была холодной, словно лед. Эдди подумалось, что девушка похожа на тепличное растение, перенесенное в холодный климат и обреченное на гибель. Медленно, нерешительно он стянул брюки и рубашку, и, оставшись в трусах и майке, осторожно отодвинул спящую девушку, лег на спину рядом и прижал ее к себе.

Температура в доме уже поднялась градусов до тридцати, а Эдди был толст, и близость прохладного тела ему показалась даже приятной. Поначалу девушка никак не отреагировала на прижавшегося к ней Эдди, но постепенно дрожь унялась, и тело, казалось, стало менее жестким, расслабилось. Ее ноги коснулись ног Эдди, правая рука, скользнув по его груди, улеглась на плече, левая прижалась к боку, щека прижалась к груди. Эдди осторожно обнял девушку и притянул к себе. Вскоре он задремал, затем вдруг проснулся, а немного позже снова забылся сном.

Проснувшись окончательно, Эдди посмотрел на часы. Было девять утра. Эдди стал выбираться из кровати. Девушка негромко, словно ребенок во сне, запротестовала, и он погладил ее руку и пробормотал что-то успокаивающе. Наконец он высвободился из ее объятий, встал и оделся. Затем взглянул на гостью. Ее глаза оказались открытыми. Большие, круглые, золотистые, немигающие — они не были похожи на человеческие глаза, а скорее, напоминали блюдечки, наполненные расплавленным золотом. Они мгновенно околдовали Эдди, и он, невольно отступив на шаг, спросил:

— Ты можешь говорить?

Вместо ответа она сомкнула веки и накрыла лицо одеялом.

Эдди вяло, неохотно прошел на кухню и налил себе кофе. Кофе показался обжигающе горячим и почему-то горьким, как деготь. Эдди выплеснул его из кофеварки в раковину и стал варить новый. Давно он уже не чувствовал себя таким разбитым, и в голову полезли предательские мысли, что бессонная ночь не проходит даром для того, кому уже сорок два и чье тело весит на добрую сотню фунтов больше положенного.

* * *

— Видок-то у тебя что-то неважнецкий, — сказала заявившаяся ровно в десять Мэри Бет. Сама она выглядела энергичной, возбужденной, на щеках играл румянец, глаза блестели. — Как поживает твоя находка? Уже пришла в себя? Шевелится? — Мэри, прошмыгнув мимо Эдди, заглянула через приоткрытую дверь в спальню. — Вот и славно! А я отловила в Портленде Холмера Карпентера. Он приедет с видеокамерой часа в два или три. Я обманула его, сказала, что мы раздобыли кистеперую рыбу.

— И Холмер приедет ради такой ерунды? — удивился Эдди. — Что-то не верится.

Мэри, пройдя в кухню, невозмутимо пояснила:

— Ладно, ладно, признаюсь, Холмер мне не поверил, но знакомы мы с ним уже давно, и из моих намеков он, конечно же, уяснил, что ты поймал за хвост сенсацию.

Эдди, пожав плечами, спросил:

— Что-нибудь разузнала?

Мэри Бет налила кофе, поднесла чашку к губам и, пристально глядя на Эдди, сообщила:

— А то как же! Не ясно пока, кому и что толком известно, но охота определенно началась. Говорят, из тюрьмы в Салеме сбежали заключенные, но это, конечно же, — байка для дураков, а бедняги полицейские вообще не представляют, кого искать, и потому присматриваются ко всему мало-мальски подозрительному. Ждут каких-то гостей…

— Здесь? Откуда известно, что существо в городе?

— Ну, не прямо здесь, а где-то на побережье. Все дороги с севера и с юга перекрыты. Полагаю, во многом благодаря этому Холмер и соблаговолил оторвать седалище от стула.

Эдди припомнил, как несколько недель назад по телетайпу в редакцию «Новостей Северного Побережья» пришло два сообщения, которые Стюарт Уинкль, издатель и главный редактор, решил не печатать. В первом говорилось о том, что астрономы засекли необычную комету, а второе информировало о русском спутнике, сгоревшем в космосе. Однако причин для беспокойства не усматривалось, повышения радиации не отмечалось, хотя в небе наблюдались яркие вспышки.

Мэри Бет, подойдя к двери в спальню, сказала:

— Я твой должник, Эдди. Даже и не представляю, как тебя отблагодарить.

— Чего уж там, — пробурчал Эдди.

Мэри повернулась к нему и, внезапно став очень серьезной, мягко произнесла:

— А знаешь, наверное, я все же смогу выразить свою признательность. Я скажу тебе правду. Как тебе отлично известно, Эдди, ты не самый популярный в городе человек. Но почему? Ведь ты всегда оказываешь людям мелкие услуги. Но любят ли тебя за это? Как ты полагаешь?

— Давай отложим сеанс психоанализа до лучших времен, — холодно предложил Эдди.

Мэри покачала головой.

— Потом меня рядом с тобой не окажется. — В ее голосе явственно прозвучали нотки страдания. — Ты хотя бы понимаешь, почему люди относятся к тебе не лучшим образом? Почему к тебе не приходят гости и тебя самого не приглашают на вечеринки, если, конечно, не считать вечеринками редкие застолья в редакции? А все это происходит как раз из-за тех мелких услуг, что ты, Эдди, навязываешь людям, но сам же держишь всех на расстоянии. За это, естественно, на тебя обижаются.

Эдди, рассмеявшись, сказал:

— Правильно. Только не забудь поделиться своими выводами с Рути Дженсон.

Мэри Бет пожала плечами.

— Бедняжка Рути получает от тебя как раз то, чего страстно желает, а желает она грубости и, заработав очередную порцию, упивается ею в одиночку дома, а потом чувствует себя перед тобой виноватой. Вот еще пример. Ты собирался выручить девчонку Боландов. Но подумал ли ты, что после этого и она, и ее сестра, и мать почувствовали бы себя твоими должниками? Или вот Трумэн Кокс. Сколько раз ты позволял ему угостить тебя стаканчиком, Эдди? Держу пари, что ни разу! А Стюарт Уинкль? Каждому в редакции известно, что ты делаешь за него газету. Но пользуешься ли ты ключом от его загородного домика? А ведь Уинкль действительно хочет, чтобы ты им воспользовался, Эдди, ведь он стремится расплатиться с тобой хотя бы так, хотя бы символически. А есть еще Джордж Эллмен, Хэрриет Дэвис… Длиннющий список, Эдди, и в нем все, кому ты оказывал и оказываешь мелкие услуги, и кто теперь считает себя твоим должником и ощущает перед тобой вину за то, что не любит тебя, но не понимает почему. Я тоже была в этом списке, Эдди, но теперь расплатилась с тобой сполна.

— Ладно, с окутывавшей меня тайной мы худо-бедно разобрались, — мрачно произнес Эдди и, ткнув пальцем в сторону лежащей на кровати девушки, спросил: — А что ты скажешь о ней?

— Об этом, Эдди. Об этом, а не о ней. Думаю, сначала снимем ее на видео, сделаем несколько копий и рассуем их по безопасным местам, а уж потом объявим о своем открытии на весь мир. Как тебе мой план?

Эдди пожал плечами.

— Делай, как знаешь.

Мэри, криво улыбнувшись, тряхнула головой.

— Я в редакцию, Эдди. Посижу там на телетайпе, а как только появится Холмер, привезу его к тебе. Ты как, продержишься здесь еще часа два?

— Продержусь. — Мэри надела плащ, и Эдди, выйдя вместе с ней на крыльцо, спросил: — А тебе не приходило в голову, Мэри Бет, что мне просто нравится помогать ближним и никаких скрытых мотивов за этим нет?

Мэри, рассмеявшись, пообещала:

— Я подумаю над твоими словами, Эдди. Ну, пока.

Эдди, оставшись на крыльце, вдохнул полной грудью. Отмытый дождем мир пах свежестью. Нестриженные много лет кусты и деревья надежно отделяли дом Эдди от окружающего мира и заглушали шум маленького городка. Правда, если вслушаться, становился различимым шум машин, но не голоса, не смех, не отдаленные возгласы и тем паче музыка, которую Эдди не выносил.

Эдди вдруг показалось, что он — последний на Земле человек. Мысль была, конечно, глупой, и он, презрительно хмыкнув, резко повернулся, вошел в дом и запер за собой дверь; затем принес из кухни в спальню стул и уселся рядом с кроватью. Девушка снова дрожала. Намереваясь поплотнее подоткнуть под нее одеяло, Эдди протянул руку, да так и замер — черная мантия укутывала голову девушки уже менее плотно, чем прежде, и явно переместилась назад, открыв щеки. Эдди осторожно стянул с гостьи одеяло и, перевернув ее, обнаружил, что мантия съежилась и покрылась морщинами в тех местах, где прежде никаких морщин не наблюдалось. Девушка задрожала заметно сильнее.

— Да кто же ты, черт возьми, такая?! И что с тобой происходит? — Эдди нахмурился. — Ты ведь знаешь, что тебя ждет. Верно? Тебя увезут, начнут изучать, попробуют, разговорив, выяснить, откуда ты и где остальные, подобные тебе… Тебе наверняка причинят вред, возможно, даже погубят.

Эдди снова вспомнил золотистые лужицы ее глаз, прикосновение ее кожи — шелка, натянутого на что-то твердое, — хрупкость ее тела, легкость, с которой он девушку нес.

— Что тебе здесь нужно? — прошептал он. — И откуда ты?

Не получив ответа, Эдди замолчал. Просидев минут пять, задумчиво разглядывая незнакомку, он вдруг порывисто встал, отыскал в шкафу сухие ботинки и теплую фланелевую рубашку. Переодевшись и обувшись, завернул фигурку в одеяло, перенес в машину и осторожно уложил на заднее сиденье. Затем забежал в дом и, вернувшись через минуту, укрыл девушку вторым одеялом.

Заведя мотор, Эдди повел машину к горам, к домику Стюарта Уинкла, которым тот предлагал пользоваться в любое время. Ехал Эдди осторожно, перед каждым поворотом сбавлял скорость, чтобы тряска не потревожила пассажирку.

Когда Эдди свернул с шоссе на пустынную грунтовую дорогу, почти вплотную к обочине подступили вековые сосны и дубы, но вскоре дорога пошла круто вверх, лес по краям грунтовки расступился, и за деревьями справа заблестел океан. Эдди остановил машину на ровной площадке у края скалы и немного посидел, любуясь вечно катящимися волнами, неизменными и непостижимыми. Потом покатил дальше.

* * *

Домик Уинкла отыскался высоко в горах среди неохватных молчаливых деревьев. Домик представлял собой хижину из грубо оструганных досок калифорнийского мамонтова дерева с примитивной дровяной печью, но без водопровода и электричества. В доме нашлись керосин для лампы и полная кладовка провизии; у самой двери под навесом — множество сухих дров; в единственной спальне стояли две широкие кровати, а в гостиной — еще и диван.

Закутанная в одеяла девушка на заднем сиденье походила на огромный тугой кокон. Эдди бережно поднял ее, внес в хижину и уложил на кровать, затем торопливо растопил печь и притащил несколько охапок дров. Едва по дому волнами начал разноситься жар, он скинул верхнюю одежду и, как прежде, лег рядом с девушкой, а она, как тогда, прильнула к нему всем телом, впитывая тепло. Вскоре на Эдди навалилась дрема, и ему привиделось детство — жара, что тяжелым покрывалом обволакивала Индиану, и прилетавшие изредка смерчи, которые высасывали жизнь из всего живого и крушили вокруг все сущее…

Некоторое время спустя Эдди, с трудом прервав череду грез, встал, подбросил в огонь дров, а после секундного колебания швырнул в печь и пленки, которые дала ему на сохранение Мэри Бет. Затем сходил на кухню, накачал воды из колонки, напился, снова улегся рядом с девушкой и снова погрузился в блаженное состояние между сном и явью. Постепенно все его тело налилось усталостью, но то была приятная усталость — истома, близкая к блаженству. Иногда Эдди разлеплял налитые свинцом веки и что-то едва слышно бормотал, но девушка не отвечала, и он в следующую секунду закрывал глаза и забывал собственные слова.

Наступили сумерки, за ними — темнота, потом — снова сумерки. Замечательно было просто молча лежать и не шевелиться. Правда, изредка девушка вздрагивала, и тогда Эдди вставал и подбрасывал в затухающую печь дрова.

Наступил новый день. Эдди встал, оделся и, пошатываясь, словно пьяный, добрел до кухни. Открывая там банку с растворимым кофе, ощутил вдруг позади чье-то присутствие. Резко обернулся и увидел, что гостья встала. Она была невероятно хрупкой, тоненькой, словно соломинка, хотя ростом едва уступала Эдди; ее золотые глаза были широко распахнуты, но что в них таилось, Эдди не разобрал.

— Что-нибудь съешь? — предложил он. — Или, может, воды выпьешь?

Девушка, не отрываясь, смотрела на Эдди, и он вдруг осознал, что необычные складки кожи в паху, отсутствие волос, груди, да и сам цвет ее кожи кажутся ему уже нормальными, а не чужими, не отталкивающими, хотя она, конечно, не женщина, да и это не «она» вовсе, а нечто, чему здесь не место.

— Ты способна говорить? — спросил Эдди. — Меня понимаешь?

Выражение ее лица было подстать выражению мордочки дикого лесного зверька — чуткое, разумное, но вместе с тем непознаваемое.

— Если понимаешь меня, пожалуйста, кивни. Вот так. — Эдди кивнул, и через секунду она повторила кивок. — А так делай, если хочешь сказать «нет». — Эдди мотнул головой, и девушка вновь повторила его движение. — Ты понимаешь, что тебя разыскивают люди?

После непродолжительной паузы она кивнула, затем очень решительно повернулась, и, к удивлению Эдди, вместо черной мантии, спускавшейся на спину, у нее оказалось нечто мерцающее, сияющее, переливающееся всеми цветами радуги. Эдди затаил дыхание, а нечто за спиной девушки шевельнулось, расправилось. Крылья! Хижина была тесной, и оттого крылья, даже полностью не развернувшись, уперлись в стены. Они походили на прозрачную ткань — тонкие, наполненные живым искрящимся светом. Эдди невольно шагнул вперед и коснулся левого крыла девушки. Оно было твердым, как сталь, и прохладным. Девушка скосила на Эдди огромные немигающие глаза — блюдечки с расплавленным золотом — и сложила крылья.

— Мы уедем куда-нибудь, где всегда тепло, — хрипло пробормотал Эдди. — Я спрячу тебя. Как-нибудь незаметно провезу. Тебя не найдут, не поймают!

Она прошла через комнату, на секунду замерла перед дверью, озадаченно рассматривая дверную ручку. Эдди неуклюже рванулся следом, но девушка поспешно распахнула дверь и выскользнула наружу.

— Стой! Замерзнешь! Умрешь!

Лесная поляна была залита косыми лучами солнца, пронзающими кроны деревьев-исполинов. Девушка, полуобернувшись, запрокинула лицо к свету и расправила крылья во всю ширь. Затем легко, словно бабочка или лесная птаха, взмыла в воздух, и от крыльев во все стороны полыхнул свет.

— Остановись! — снова крикнул Эдди. — Пожалуйста! Остановись! Вернись, ради всего святого!

Крылатое существо поднялось немного и кинуло на Эдди с высоты взгляд прекрасных золотых глаз. И тут воздух наполнился трелями и переливами арф и флейт, хотя девушка и рта не раскрыла. Звуки нарастали, становясь громче, пронзительней… Эдди рухнул на колени и со стоном прижал ладони к ушам. Мало-помалу придя в себя, он поднял голову. Существо было уже высоко и, сияя, продолжало подъем, а вскоре и вовсе исчезло, растворилось в небесной синеве. Эдди уткнулся лицом в толстый ковер из сосновых игл и замер.

* * *

Его плечо настойчиво трясла чья-то рука, а по ушам хлестали яростные проклятия Мэри Бет. Эдди застонал и постарался снова впасть в забытье, но Мэри не унималась:

— Скотина проклятая! — кричала она. — Грязный сукин сын! Ты позволил ему улететь! Ведь так?! Отпустил его!

Эдди повел плечом, стряхивая с себя назойливую руку.

— Вставай, негодяй! Слышишь меня?! Вставай! И не воображай, что я тебе позволю здесь сдохнуть! Это было бы для тебя слишком простым выходом. Поднимайся немедленно!

Эдди неохотно встал на четвереньки, а потом, опираясь на Мэри, распрямился полностью. Она, кляня его на чем свет стоит, отвела в хижину, усадила на диван, а сама, встав рядом и скрестив на груди руки, принялась кричать:

— Почему? Скажи мне только, почему? Ради всего святого, скажи, Эдди, почему? И только не вздумай опять вырубиться! Открой свои чертовы глаза и держи их открытыми!

Эдди безмолвствовал, но Мэри не оставляла его в покое — весь день и всю ночь не позволяла ему уснуть или даже прилечь. Она трясла и щипала его, насильно поила кофе, заставляла встать и пройтись по комнате.

* * *

На рассвете пошел нудный моросящий дождь, который и привел Эдди в себя. В голове царил хаос. Вслушиваясь в шорох дождя, Эдди попытался привести мысли в порядок. Он, казалось, долгое время был где-то далеко… Но где именно? Связных воспоминаний почти не осталось. Эдди огляделся. Оказалось, что он не дома, а в какой-то хижине, а рядом в кресле дремлет Мэри Бет. Эдди в изумлении потряс головой, и немедленно проснувшаяся Мэри спросила его:

— Очухался, Эдди?

— Кажется. Где это я?

— Разве ты сам ничего не помнишь?

Он хотел было признаться, что ничего не помнит, но на него нахлынули вспоминания, и он вскочил, обводя комнату встревоженным взглядом.

— Его нет, Эдди. Оно улетело, бросив тебя на верную смерть. Ты бы умер, приятель, если бы я вовремя не подоспела. Понимаешь меня?

Мэри, несомненно, говорила правду, и Эдди опустился на кровать и обхватил голову руками.

— Скоро станет светло, — сказала Мэри. — Сейчас я на скорую руку приготовлю что-нибудь. Мы перекусим, и я отвезу тебя домой, а за своей машиной вернешься через день-другой. — Она встала и застонала. — Боже, тело ноет, будто всю ночь с медведями боролась. — Проходя рядом, Мэри на миг опустила руку Эдди на плечо и в сердцах воскликнула: — К черту, Эдди! К черту все!

Через минуту он тоже встал и прошел в спальню. Там на кровати, в которой он провел ночь рядом с неведомым существом, лежали остатки его мантии. Эдди попытался поднять их, но под его пальцами они немедленно рассыпались в прах.

Перевел с английского Александр ЖАВОРОНКОВ.

Алан Кубатиев. ВЫ ЛЕТИТЕ, КАК ХОТИТЕ!

«Если». 2001 № 10

Птичий был единственной причиной того, что он все-таки получил эту работу.

Иначе ему не видать бы этой зарплаты, как своих ушей без зеркала. Резюме, которое он оставил три недели назад в Птичьем Дворе, было составлено довольно осторожно. Кассету он записал на воробьином, который все они более или менее понимали.

Пятый пункт дался ему особенно трудно. Птицы фантастически чувствительны к мельчайшим изменениям тональности — детектор лжи по сравнению с ними кусок железа, а нормальные человеческие уши — кусок мяса. А когда врешь, тон, увы, повышается — усилие перенапрягает мышцы гортани…

"Чирр-чюррип-фьюирр-чак". "Фьюирр" — не выходило, хоть плачь. Получалось "фюирр" — "очень люблю", а за такую ошибочку в произношении можно было очень легко потрохами заплатить.

Вронский промучился два вечера, пока ему удалось добиться убедительного звука.

Теперь он сидел на своем насесте в вольере напротив начальницыного и снова мучился, переводя ответ начальнику птицефабрики, умолявшему смягчить приговор. Случай был безнадежный. Все директора птицефабрик были приговорены к незамедлительной утилизации на кормокомбинатах, а персонал к пожизненному заключению там же, но с утилизацией посмертно.

Начальницы, слава богу, не было на месте. Сквозь приоткрытую дверь вольера виднелся стол, заваленный кассетами, несколько исклеванных яблок. Насест был самую чуточку загажен. Ровно настолько, чтобы показать, что Начальница помнит о своей исконной сущности.

Из соседних вольеров доносились неразборчивые писки и вскрики. Вронский понимал далеко не все.

Тогда, в незапамятные времена, он поперся на факультет зоолингвистики по очень простой причине, вернее, сразу по трем очень простым причинам.

Третья была — жестокий недобор, отчего брали всех, кто пришел на экзамен.

Вторая — до университета от дома можно было дойти пешком за семь минут.

А первая — туда поступала Ледка. Она училась в школе с орнитологическим уклоном и была помешана на всех этих делах. Сама выучила какаду, безо всяких учебников и курсов, просто с голоса. У нее было два какаду, здешнего выводка, по ночам она регулярно слушала "Крик Какаду", а братец, мореман дальнего плавания, контрабандой возил ей из загранок покетбуки и записи на какаду.

Два курса Вронский таскался за нею, несколько раз под настроение они вусмерть целовались в подъездах. Потом Вронский уже совсем решил на ней жениться и уехал в стройотряд — "подрубить капусты" на свадьбу. Кстати, строили они ту самую птицефабрику, ответ директору которой он сейчас переводил.

Вронского познобило: по теперешним временам это солидной темноты пятно в биографии. Не дай бог, Дятлы достучатся…

* * *

Вичч-чьючи-чир-чир-чи-фирр. Вам отказано окончательно.

* * *

Вронский отложил микрофон и снял наушники. Намятые хрящи горели, в голове, как воробьи под церковным куполом, метались звенящие крики. За сегодняшний день это был восемнадцатый перевод, не говоря уже о письменных: губы сводило, язык дрожал от утомления, горло саднило. Он знал, что на своих слетах они все равно посмеиваются над ним и остальными переводчиками, а Ара виртуозно передразнивают их ошибки и оговорки… Ну и черт с ними. Главное, что не надо идти наниматься на кормокомбинаты. Фью-ирр-чип.

А замуж за него Ледка не вышла. Пока он горбил в стройотряде, она безмятежно "выскакнула", как поведала ему ее бабушка. За морского летчика. Мгновенно и впечатляюще забеременела, родила близнецов, назвала Кастор и Поллукс, и выпала из обращения. Вронский крайне редко вспоминал о ней, и почти всегда с похмелья. Особенно с тяжелого, с классического Katzenjammer'a.

Года два он не мог смотреть на женщин. Его тошнило даже от безобидных фотомоделей на журнальных обложках. Это вовсе не значило, что его не тошнило от мужчин — тошнило, и еще как. Его тошнило от всего. Кроме птичьего языка.

Диплом он защитил даже с некоторым блеском. Профессор Зимородков предлагал ему оставаться на кафедре, но он уехал на Куршскую косу и проторчал там почти четыре года. Все это казалось чисто академическими забавами, не имеющими почти никакого практического смысла. Но было приятно.

* * *

А потом изменилось все. Настал Птичий Базар.

* * *

Охоту запретили, из библиотек вычистили абсолютно все, что имело к ней отношение, начиная от Тургенева и Бианки до "Устава соколиной охоты". По слухам, его автор сейчас скрывался где-то под Москвой — то есть буквально под Москвой. Политическое убежище у крыс — штука ненадежная, но все же… Все лучше, чем то, что ждало обвиненного в "разжигании межвидовой вражды"…

Они летели из-за моря. Вронский сам видел, как начался Перелет — сначала поодиночке, затем небольшими стайками, и потом уже пошли целые караваны, крикливые, хохочущие, все время что-то клюющие…

* * *

Дверь скрипнула, отворилась на три пальца, и в щель блеснули запотевшие очки, потом мокрая лысина. Потом брюхо, по которому изгибался галстук.

— Ук-хуу!.. — сказал Совчук вместо приветствия. — Чай чью?..

Заварка у него вечно кончалась раньше всех.

Нехотя слезая с насеста, Вронский сказал:

— Ты что, жуешь его, что ли?

— Нет, суп варю, — ответил Совчук, пристраиваясь в углу. Он тоже попал сюда почти случайно.

Первый набор ФЗЛ, первый выпуск, первый диплом в выпуске, легендарная группа Петуниной, экспериментальный перелет по маршруту канадских серых гусей — во времена Вронского об этом уже рассказывали разные сказки. Все это очень быстро кончилось, и даже плохо обернулось для некоторых особенно выдающихся личностей. Однако Совчуку пофартило — во время последней смены паспортов на именные кольца ему неправильно заложили второй пуансон, когда перечеканивали фамилию. Из САвчука он стал СОвчуком. Отдел Сов — самый престижный и уважаемый. Совиный язык — язык высшей документации. Его приняли именно туда. Иначе бы — ку-ку! Птицы не любят старых.

Он работал в отделе всего-навсего переводчиком, но несколько раз выручал Вронского информацией и своевременными предупреждениями о чистке перьев. Это было странно, потому что на Куршской косе, где Совчук делал свою тему, у них были серьезные трения из-за Гули Синицыной, на которой Вронский потом целый год был женат. А тогда дошло даже до рукопашной.

Но на Птичьем Дворе Совчук встретил его как родного… Ну ясно млекопитающие должны держаться друг друга.

Наскребя пару десятков ложек, Вронский пересыпал их в маленький желтый череп и отдал Совчуку.

— Нет слов, — сказал Совчук, принимая емкость. — А ты сам что ж, совсем не пьешь, что ли?

— Не успеваю… — тускло ответил Вронский, потянулся и с хрустом зевнул.

— Неразумно, — заметил Совчук. — Вот уж для чаю время должно быть. Это последнее, что нам осталось из наших свобод. Кстати, что-то я твоей Страусихи не слышу.

Вронский отмахнулся.

— Бегает где-то, — сказал он и плюнул в угол. — Достала она меня не поверишь до чего. С одного на другое перескакивает, все ей не так, все ей срочно, через минуту уже тащи.

— Так ежику понятно, — сказал Совчук, сосредоточено нюхая чай. — У них обмен веществ ускоренный, отчего и температура тела высоченная. А сие неизбежно отражается на мозгах.

— Это у людей отражается, — мрачно ответил Вронский, — А у этих… Знаешь, какая у моей дежурная трель? Фичи-чьюирр-чи-чи-чирр!

— "Совершенно по-человечески!" — без труда перевел Совчук и ухмыльнулся. Он знал практически все диалекты: в свое время его работа по резервам дружелюбия серых ворон наделала немало шуму. — Вот стерва!..

— Точно! — горько подтвердил Вронский. — И никакой радости, что брачный период начинается. У них ведь самцы на яйцах сидят…

— Ой, да какая хрен разница! Ну сидел бы тут самец, долбил бы тебя. У них самцы агрессивные, особенно во время этого самого дела. Валю Котова один так клювом цокнул — до сотрясения! А потом еще и уволил по седьмому пункту, за фамилию…

— То есть это как? — удивился Вронский. — Это ж Орляка уволили!

— Да, все верно, — подтвердил Совчук, устраиваясь на насесте. — Он же, дурак, фамилию когда менял, кому надо не сунул, чтобы Арам старую не продиктовали. Фамилийка-то жены! Да еще выдавалась за птичью. Орляк — это же разновидность папоротника. Съедобного. Закусон, кстати, бесподобный. Дятлы достучались, и привет…

— Твари, — безнадежно сказал Вронский.

— Эт-то все пустяки, — изрек Совчук. — Вот когда летишь по пятому, тогда уж шандец. У тебя как, нормально?..

Вронский уже открыл было рот, чтобы сказать "Конечно, нет", но вдруг шумно сглотнул. Что-то любопытен стал дедушка нашей орнитолингвистики. Ведь знает, кажется, что таких вопросов не задают.

— Вполне, — сказал он. — Ты же помнишь, я рыбок разводил.

— А-аа, точно, — обрадовался Совчук, начиная спускаться с насеста. — Ты ж был краса и гордость нашей аквариумистики! Гулька тогда вроде тоже на рыб перешла?

— Нет, — сказал Вронский. — Птичница, как мы. Тебе ли не знать. И вообще ты извини, у меня тут еще куча всякого свиста, а Страусиха вот-вот прискачет…

— Не смею, не смею, — пропыхтел Совчук, направляясь к двери. На пороге он обернулся и прищуренным глазом смерил вольер. — Ты бы насест хоть белилами побрызгал, что ли. Вот увидишь, она к тебе сразу меньше придираться станет! Хочешь, сведу тебя с декоратором, он тебе его под натуральное гуано распишет?

— Кайф, — сказал Вронский. — А духов таких нет, чтоб и запах был натуральный?

* * *

Осень всегда приносила ему что-то вроде умиротворения. Некоторые классики утверждали, что с каждой осенью они расцветают вновь. Расцветать Вронскому пока не особенно требовалось; но яркое холодное небо, сладковатая прель осыпавшегося листа, замедленный шаг дня как-то утешали.

Далекие тоскливые вопли долетели из синевы. Он задрал голову, силясь высмотреть колеблющийся пунктир за редкими облаками.

Перелетали на юг теперь все больше натуралы; Птицы летали когда им вздумается и даже начинали втихую пользоваться самолетами — но именно втихую. Совы этого не одобряли.

Ничего не разглядев, он потер глаза и свернул с Журавлевской на ГолубьМира. По дороге стояли лотки с книгами, но он и смотреть не стал: и без того было известно, что там выставлено — "Песнь о Буревестнике", "Чайка по имени Джонатан Ливингстон", "Соловей", "Великое яйцо", "Суд птиц" и так далее… На личные библиотеки покушений не было, хотя явно шло к тому.

Он едва не столкнулся с парой пьяных девок, тащившихся куда-то со здоровенным и тоже пьяным Страусом. Клюв и лицевые перья у него был в помаде — лиловой и оранжевой. Любопытно, как это у них осуществляются межвидовые контакты… Хотя если Страуса засекут свои, ему ой как не поздоровится.

Подмораживало. Но все окна был приоткрыты. Зимой позволялось закрывать рамы, но форточки неумолимо предписывалось держать отворенными, чтобы малые натуралы могли беспрепятственно влетать и вылетать. Если подлетала Птица, окно должно быть сразу же распахнуто на всю ширину проема. А дать Птице в клюв, мысленно добавил Вронский, можно только мечтать…

Их двор, слава богу, был на редкость неудобным для гнездовий. Крыша слишком поката, деревья слишком тонкие, чердак слишком тесный, антенн нет. Да и на соседних крышах была всего пара гнезд, но и те явно брошенные.

Входя в подъезд, Вронский, как обычно, усмехнулся и помотал головой. Несмотря ни на что, кошками воняло — мощно, живо и победоносно, от подлестницы первого этажа до площадки третьего, где он теперь жил. И это было хорошо весьма — по крайней мере для него. Невозможно было точно засечь, где они водятся.

Ему едва удалось умыться и поесть: когда он собрался выйти и пересечь двор, в дверь постучали — резко, коротко и четко. Сердце заколотилось. Но он тут же сообразил, что брали бы его через окно. Вронский остановился и горестно развел руками. Сделал глубокий вдох и на выдохе произнес все тридцать семь слов "Малого загиба Николы Морского", выученного с голоса у боцмана Кулькова еще до Перелета. Потом обречено пошел открывать.

В проеме распахнутой двери Вронский прежде всего увидал немыслимую, роскошную даже по теперешним временам широкополую "федору" черного фетра. Словно бы прямо от нее спускался черный плащ, запыленными полами стелившийся по желтому кафелю.

— Барэв дзэсс!.. — скрипуче раздалось из-под полей "федоры".

— Здравствуйте, Рейвен, — устало проронил Вронский и отступил, пропуская гостя.

Под волочащимся плащом не было видно, как он сегодня обут. Однако мучительное шарканье безошибочно выдавало напяленные с адским трудом туфли. Рейвен дотащился до гостиной, остановился, тяжело дыша, затем направился к креслу и долго-долго, кряхтя совсем по-человечески, примащивался в нем. Вронский в очередной раз представил себе тот пластический выверт, который гостю пришлось совершить, и привычно, хотя и не слишком горячо, пожалел его.

— Извините, дорогой Рейвен, — сказал он, — задремал я тут после работы, а вы стучите, а вы стучите всегда так деликатно, вот я и отворил не сразу… Кстати, почему вы не пользуетесь звонком?

— Потому что он у вас не рра-ботает, — хрипло ответил гость. Из-под шляпы блеснул круглый насмешливый глаз.

Вронский покивал.

— С электричеством я не дружил никогда, — признался он. — Хотя кто это прошлый раз мне клювом провод перебил?..

— Вашего безделья это не опрр… — ответил Рейвен и сложил рукава. — Я бы с удовольствием покле… сьел бы чего-нибудь…

Вронский пошел в кухню, произнося про себя "Большой Шлюпочный загиб" сорок четыре слова на одном дыхании. На последнем он внес тарелку с котлетой и собрался раскрошить ее вилкой, но тут мелькнуло черно-серое острие — мощный клюв подхватил котлету, подкинул ее в воздух, разинувшись, снова поймал, и тремя спазматическими толчками котлета была отправлена в зоб.

— Недуррно, — сказал Рейвен, откидываясь в кресле. — Очень недуррно.

— Неужели вы чувствуете вкус? — удивленно спросил Вронский, глянув на пустую тарелку.

— Рразве я дегустаторр? — каркнул Рейвен. — Мы рразличаем арроматы…

— Вернее будет сказать "запахи", — поправил Вронский.

— Благодаррю, зап-пахи. Дуррная прривычка прроглатывать срразу. Остается с птенцовой порры. Матеррь прриносит, а ты спешишь прроглотитть!..

Вронский уселся в кресло напротив.

— Как подвигается ваша работа? — учтиво осведомился он.

— Благодаррю, успешно, хотя и медленно, — гортанно отвечал Рейвен. Прроклятые бюррократы не дают рразвернуться. Aberr перрвая глава пррактически готова. Я обосновал, роигqиоis великий Эдгарр вывел именно воррона и никого дрругого. Agrrree, согласитесь, никто другой не смог так точно отрразить воплощение неумолимого ррока для человека….

Рейвену жилось непросто: Птицы относились к нему настороженно — признавая его необходимость, они презирали его за тягу к очеловечению… Он явно платил им тем же: презирал за тупость и старческий идиотизм, к чему примешивалась еще и вечная вражда ночных и дневных Птиц…

В тот раз Рейвен первым подошел к нему и без предисловий прокаркал, что они однородцы и что он читал работу Вронского по диалектам малых врановых натуралов. Сергей так растерялся, что не сумел сначала толком ответить.

Птицы никогда ничего не читали. Они только слушали и только в переводе. Рейвен же не только читал. Он еще и очень сносно писал и говорил на трех человеческих языках. Матерился же он почти свободно — явно не совсем понимая, что именно он произносит.

Кстати, он терпеть не мог Совчука. У Птиц никогда не понять, насколько хорошо они к вам относятся и относятся ли вообще. Но вот насколько плохо это видно сразу. Когда на том же приеме к нему подлетел Совчук и заговорил было на чистейшем поли-врановом со всеми переливами, Рейвен искоса глянул на него и вдруг долбанул клювом в переносицу — снайперски: расколол перемычку очков, не тронув кожи…

— Отчего вы не пользуетесь окном? — спросил Вронский.

— Чтоб стучать в дверрь, — сообщил Рейвен, сбивая шляпу на стесаный затылок. — Обожаю, когда мне откррывают.

— Вы начитались любимого автора, — сказал Вронский.

— Ничуть, — заявил Рейвен. — Прросто люблю. А как ваша рработа?

— Это не работа, — Вронский потянулся за сигаретами, но вовремя вспомнил, что Птицы не выносят дыма.

— Веррно, — сказал Рейвен. — Вы называете это "служба". Rrright?

— Почти, — уклончиво ответил Вронский. — Можете звать это "халтура".

— Не обнарружил… — недоуменно произнес Рейвен. — Стрранное вырражение. Нет в словарре. По кррайней мерре в моем… Что означает?

Вронский объяснил, ухмыляясь. Рейвен встопорщился совсем по-птичьи и завертел головой.

— Очень, очень человеческое вырражение, — сказал он. — И весьма ворронье… Запоминаю в память. Что вы мне говоррили в пррошлый рраз о ворронизме Пушкина?..

В затруднении Вронский наморщил лоб, и Рейвен подсказал:

— Ну как же!.. Обворрожительные стихи, очень веррное видение…

— А!.. — вспомнил Вронский. — "Ворон к ворону летит!.." — "Воррон воррону крричит: "Воррон, где б нам пообедать? Как бы нам о том проведать?" Воррон воррону в ответ…" Раггdоn, как ттам дальше?..

Вронский хотел ответить, но у него неожиданно перехватило горло. С трудом сглотнув, он хрипло выговорил:

— "Верю, будет нам обед…" Но горло перехватило еще туже. Даже Рейвен почувствовал неладное: хотя он промолчал, круглый глаз уставился на Сергея с некоторой тревогой.

Справившись с собой, Вронский продолжал:

— "В чистом поле под ракитой богатырь лежит убитый… Кем убит и отчего, знает сокол лишь его, да кобылка вороная, да хозяйка удалая… нет, молодая…".

Рейвен вдруг вздрогнул совершенно по-человечески и поджал лапы. Не хватало только прочувствованной слезы. Но вместо этого Рейвен заговорил:

— "Сокол в ррощу улетел, на кобылку недрруг сел… А хозяйка ждет милого, неубитого, живого…" Он умолк. Молчал и пораженный Вронский. Потом сказал:

— У вас превосходная память…

— Прросто ворронья… — ответил Рейвен. — Это стихи прревосходные… Передана приррода… Только прро соколов зррря…

Тут они снова умолкли. Оба.

Действительно, Соколов, да еще к ночи, поминать не стоило. Мощные, беспощадные, полу-ночные, полу-дневные, они были вроде тайной и явной полиции. Когти и клювы были у всех Птиц. Но Соколы, да еще при чудовищно зорком глазе, пользовались ими особенно умело — и жестоко.

Дальше они говорили как люди, спаянные общей бедой. Вронский знал, что Рейвен безошибочно почувствует напряжение и тревогу в его голосе, как бы далеко он ее не загонял: но объяснить ее причину Рейвену, слава богу, было явно не под силу.

Однако что-то было неладно и с самим Рейвеном. Проработав с Птицами полтора года, Сергей наловчился хотя бы грубо различать их основные душевные состояния. Он мог ошибиться в степени напряжения, но характер его он почти не путал.

Рейвену было не по себе. Через силу, хотя медленно и учтиво, он вел свои обожаемые литературоведческие диалоги, перескакивая с языка на язык — на армянском он говорил с особенным удовольствием, хотя Вронский его совершенно не знал. Рейвену это было известно; и то, что он все время сбивался на "хайк", означало предельную отягощенность какой-то другой мыслью…

Наконец Рейвен смолк. Изо всех сил стараясь не пользоваться клювом, он вытащил концом махового пера золотые часы на цепочке, но открыть их без помощи клюва нечего было и мечтать. Наконец крышка отщелкнулась.

— Прраво, я засиделся… — со вздохом сказал он. — Что ж, доррогой дрруг, мне порра… На бюст Пандорры…

Он повторил это несколько раз, но уходить отчего-то медлил. Тогда решился Вронский.

— С вами что-то неладно?.. — спросил он тихо.

— Нет, — спустя длинную паузу ответил Рейвен. — С вами.

— То есть как?.. — непонимающе взглянул на него Вронский.

Рейвен потопал по ковру пыльными штиблетами. Ковер немедленно отозвался равным количеством пыли, замерцавшей в косом луче настольной лампы.

— В-вы знаете, — нехотя сказал он, — ведь мне не доверряют… Даже свои… Дурраки… Тысячи лет пррожить ррядом с человеком и даже не старраться его понять!.. А человек старрался… Вот Эдгарр или Горрький… или Александрр… Та пррелестная легенда, что вы мне ррасказали, об оррле и ворроне… Ведь в ней есть прравда… Падаль прриятнее на вкус, падаль легче усваивается, падальщиком быть благорродно, и все же иногда хочется перременить судьбу… На мое несчастье, я еще и научился рразбирать ваши буквы и слова… Черрез это я стал слишком близко к вам и отдалился от наррода Ворронов…

— Не переживайте, Рейвен, — сказал Вронский, — в истории это не первый случай…

— Настолько-то я гррамотен, — сухо отрезал Рейвен. — Однако не во мне дело… Сегодня днем я был прриглашен по служебной надобности в Депарртамент Сов. Они мне тоже не доверряют, но обойтись без меня не могут. В кабинете белобррысой Сипухи, которрая вылетала пообедать мышами в виваррии… Там кррутился магнитофон. Звук выкключили, но не до конца мой слух вы карр… знаете… Говоррил человек… но с пррекрасным совьим выговорром…

Он нервно клюнул пуговицу собственного плаща. Пуговица брызнула черными осколками.

— Это была инфоррмация на вас, дрруг мой, — брюзгливо сказал Рейвен. — Там говоррилось, что вы злостно и не перрвый месяц наррушаете пятый пункт… а-арркрр…

Вронский медленно встал из кресла.

— И какие доказательства? — тихо спросил он.

— Кррутые… Кошачья шеррсть на вашей курртке…

— И все, что ли?..

Рейвен сожалеюще покачал головой.

— Этого вполне достаточно, ддрруг мой… Совы не шутят… К тому же из-за океана пррилетел Белый Оррлан, и все кррайне осложнилось…

— Что же теперь делать?.. — тоскливо пробормотал Вронский. — Вот ведь ерунда какая…

— Дрруг мой, эт-то не еррунда! — рокотнул Рейвен. — Даже если вас просто firre… туррнут… уже стррашновато. А уж с пятым пунктом все прроисходит много серрьезнее…

Его передернуло.

— Какая еррунда! — злобно каркнул он. — Сам террпеть не могу этих ворровок и разбойниц!.. Рразорряют гнезда, жррут птенцов!.. Но люббой взррослый воррон может прробить ей черреп! В конце концов это лич-чное крронк… дело людей, кого они прредпочитают. Они сами м-млекопитающие и плотоядные… Нет, непрременно нужно лезть, дирректировать, рразводить кк-кампании…

Вронский только кивал, не слишком хорошо улавливая, что говорит Рейвен.

Время утекало.

Единственное, что можно было сделать — это немедленно смыться. С каждой секундой шансов оставалось все меньше, а Рейвен тянул и тянул с уходом. И вдруг Сергея прокололо, как горячей иглой, жалостью к этому чудаку… Ни человек, ни Птица… Впрочем, нет. Птица бы и не подумала сделать подобное. Для них чем больше сырья поступит на кормокомбинат, тем лучше. В местах исторического гнездования им такой лафы нет и не предвидится. Там борьба за существование свирепее с каждым днем… Большой Перелет… Птичий Базар… Конечно, куда от истории денешься… И все-таки горько. Привыкли мы, черт возьми, звучать гордо…

Повернувшись к креслу, он хотел участливо потрепать гостя по торчащим лопаткам, но Рейвен уже барахтался в кресле, пытаясь встать. Вот он встал, отдышался и, не оглядываясь, зашаркал к двери. Вот дверь хлопнула. Вронский остался один.

— Что ж, — прокомментировал он вслух, — долгие проводы — лишние слезы…

Погасив свет, наощупь, вбил ноги в тяжелые ботинки, сдернул с вешалки куртку и вязаную шапку. Другой рукой нашарил давно заготовленный рюкзак.

Донесся трескучий визг подъездной двери. Вронский метнулся к полуоткрытому окну.

Во дворе, в полосе желтого света, стоял Рейвен. Ссутулившись, он смотрел себе под ноги, и во всей его черной фигурке была такая тоска и безнадега, большая, чем просто вечерняя, осенняя ennui, что у Вронского опять заледенило сердце.

Он собрался окликнуть его, но в этот миг полосу света пересекли две стремительных, бесшумных бурых молнии.

Два жестоких скользящих удара обрушили Рейвена на асфальт. Из распоротого горла хлестнула алая кровь, смешиваясь с грязью и на глазах темнея.

У Вронского ослабели колени. Жестокая рвота обожгла гортань.

Соколы сделали круг над двором. Затем по одному приземлились возле Рейвена прямо в багровую грязь и настороженно огляделись.

Осмотрев труп, они едва слышно проклекотали что-то друг другу.

Вронский не разобрал ни слога. Это был знаменитый квиррр — боевой язык Соколов, которого не знали даже сокольничьи. Но когда они оба одновременно глянули вверх, на его окно круглыми, свирепыми, желтыми глазами, Вронского прошил озноб.

Он дернулся, чтобы бежать. И тут грохнул выстрел.

…Когда осели кружившиеся перья и пух, он разглядел два неподвижных тела, вповалку лежавших на Рейвене. Кровь забрызгала пол-двора. Судя по тому, как их изодрало, это была картечь. Откуда она ударила, кто уберег оружие и боеприпасы после жестокой "охоты на охотников" — вряд ли сейчас было время разбираться.

Он лихорадочно оделся, взвалил на плечи рюкзак и кинулся вниз по лестнице.

Надо было пересечь двор. Если с Соколами прилетел кто-нибудь из Ночных, то ему все равно оставалось жить не слишком долго.

Стараясь держаться в тени, Вронский побежал, но вдруг уловил слабый звук из кучи кровавых перьев.

Непонятно почему — он не собирался никого спасать — Сергей остановился и подошел к ней.

Он не ошибся. Рейвен был еще жив. Слабое булькающее сипение шло из рваной раны на горле. Но круглый золотисто-черный глаз вдруг уставился на него и подмигнул.

Отвалив туши Соколов в сторону, Вронский наклонился над ним и разобрал тихий-тихий шелест:

— Знаю… х-ххх… будет нам… обед…

Потом шелест умолк. Глаз остановился и стремительно потускнел — как высыхающий камень.

Вронский погладил мокрую мертвую голову и встал.

До уходящих под землю ступенек он добежал без помехи. Стальную тяжелую дверь он несколько раз смазывал, поэтому и замок и и петли сработали в полной тишине.

В бомбоубежище стояла сырая холодная тьма. Луч фонаря выхватил штурвал запора второй двери. От комингса в разные стороны брызнули серые комки. Крысам не терпелось попасть внутрь. Но железобетон плохо поддавался даже их зубам. Когда Вронский подбежал к двери, из-за нее донесся тихий и очень жалобный звук.

— Сейчас, малыш, — прошептал он, — сейчас, потерпи…

* * *

Северные ворота были в двух с лишним часах пешего хода.

Глубокой ночью он подошел к титаническому сооружению из бетона и некогда крашеного кровельного железа. На фоне звездного неба едва различались черные фигуры Беркутов из внешней охраны, сидевших на гребне.

Вронский подошел ближе, молясь только об одном — чтобы котенок не подал голос… Но тот, после трех суток взаперти, накормленный и обласканный, спал, угревшись за пазухой у Сергея. Двойное дыхание с такой высоты они вряд ли расслышат…

Его окликнули на воробьином, он ответил и прошел дальше, потому что ему разрешили. Надо было идти, пока получалось. Птицы летают везде. А люди везде проходят.

Задул сырой удушливый ветер. Звезды гасли одна за другой — надвигались тучи, клубящиеся ледяным дождем. Удача — Птицы не летают под ливнем. А я могу идти, когда угодно.

Говорят, все больше людей не хочет жить под Птицами. Я уже один из них. Есть еще тот, который стрелял в Соколов, хотя его не найти. Пусть я даже буду один такой, но я больше не могу.

А птицы пусть летают, как хотят и где хотят. Как летали всегда.

Видеодром.

Атлас.

Сергей Кудрявцев. В ПОСТЕЛИ С ПРИВИДЕНИЯМИ.

«Если». 2001 № 10

Рубрика «Атлас» продолжает знакомить читателей с географией жанра. На этот раз вашему вниманию мы предлагаем рассказ о традиции кайдан — мистических мотивах в японской кинематографии.

Этим летом на Московском кинофестивале в рамках программы «АиФ — Другое кино» был показан сравнительно новый японский фильм «Кинопробы». А в ближайшее время эта работа режиссера Такаси Миикэ вполне может появиться и в российском кинопрокате. Эта лента получила признание ряда отечественных и зарубежных критиков, которые восторгаются причудливым смешением жанров — от семейной мелодрамы до пугающего и весьма жестокого триллера, хотя картине явно не помешало бы развитие типично японского мотива о демоне, являющемся в облике женщины. Но мистики и фантастических мотивов фильму Миикэ, к сожалению, недостает, хотя он и участвовал в фестивале «Фантаспорту», проходившем в португальском городе Порту. Все, увы, сводится к психоаналитическому и психопатологическому случаю сексуально и физически ущемленной личности очень красивой девушки, которая заманивает мужчин и изощренно мстит им за страдания, перенесенные в детстве.

Кстати, параллельно по телеканалу ОРТ в дни Московского фестиваля демонстрировалась давняя японская лента Канэто Синдо, названная «Демоном Онибабой», но вообще-то известная отечественному зрителю как «Чертова баба». И вот тут-то можно было с радостью убедиться, как потрясающе воздействует на зрителя весьма стильная черно-белая картина о средневековых временах самурайских смут. Здесь мистика прорастает исподволь, сквозь реалистическое, подчас жесткое повествование о двух несчастных женщинах — матери погибшего на поле боя и ее невестке, которые промышляют тем, что подкарауливают в камышовых зарослях солдат-дезертиров, убивают их и грабят, перепродавая затем вещи за бесценок. Дьявольское зреет внутри человеческого существа. Пожилая женщина, не желая отпускать от себя сноху, закрутившую роман с другим мужчиной, обряжается в маску и одеяние демона, пугая молодую женщину и не дозволяя ей пройти к шалашу нового возлюбленного. И это повторяется несколько раз, пока обман однажды не раскрывается, но демоническая маска уже намертво приросла к человеческому лицу…

Эта картина Синдо была снята в 1964 году, но смотрится как вполне современная притча об утрате собственной личности. Между прочим, ее следовало бы сопоставить с появившейся тогда же «Женщиной в песках» Хироси Тэсигахары и с его же экранизацией еще одного романа Кобо Абэ «Чужое лицо».

Любопытно, что американские критики характеризовали «Женщину в песках» как классический триллер. Действительно, эту ленту, принесшую международную славу японскому режиссеру (он получил специальный приз в Канне), можно интерпретировать не только на символическо-бытийном уровне, но и как хичкоковский саспенс. Рассказ о человеке, незаметно для себя попавшем в смертельную ловушку, из которой позже даже не пожелал выбраться, приняв условия кафкианской игры с собственным роком, держит в напряжении и страхе, а надвигающиеся зыбучие пески производят сильнейшее впечатление, словно в триллере, Но куда страшнее судьба ученого, опоздавшего на городской автобус и тут же затерявшегося в неведомом пространстве, где время исчезает в некоем провале быстрее, чем песчинки в воронке часов. А особенно ужасает финальное смирение человека со своим новым предназначением, которое прежде ужасало его. Теперь же герой, оправдывая свое существование, находит в нем особый смысл. Словно насекомое, ненароком забравшееся в глубокую банку, после безуспешных поползновений наверх остается на дне и даже прекрасно себя чувствует в ранее чуждом обиталище.

«Женщина в песках» — тотально кошмарный сон о том, что все мы помещены в песочную яму Ничто, в которой потеряли не свои лицо и сущность, а общечеловеческую природу. Хотя пока еще не претерпели внешних деформаций, как в «Чужом лице», или знаменательных регрессивных превращений, подобно герою одного из рассказов Кафки, где энтомолог стал объектом своих прежних изысканий. Очищенная от реально-временных подробностей, как бы лабораторно-коллекционная, почти графически черно-белая картина (от чего мы, к сожалению, начали отвыкать) кажется очень современной по мысли, а главное, — по художественному воплощению.

Забавно, что фильм «Чужое лицо», снятый Хироси Тэсигахарой двумя годами позже, описывался американскими критиками как «выдающаяся парабола на тему Франкенштейна». В очередной экранизации Кобо Абэ (а Тэсигахару следует считать единоличным интерпретатором творчества писателя, поскольку он в четырех из шести своих полнометражных киноработ обращался к прозе знаменитого автора) нетрудно также заметить перекличку с «Человеком-невидимкой». Причем не с романом Герберта Уэллса, а с ранним голливудским киновариантом 1933 года (кстати, тогда же, в момент выхода из Великой депрессии, была создана и самая знаменитая киноверсия «Франкенштейна»), Однако при сопоставлении «Чужого лица», например, с «Женщиной в песках» (они, в общем, сходны по манере), выявляется любопытная закономерность. «Чужое лицо», наполненное приметами урбанистической, цивилизованной жизни (пусть и в достаточно условной форме), неизбежно представляется устаревшим, вышедшим из моды. Лишь сцены в приемной врача, где герои будто окружены стеклянными стенами, где ничего не отражается, и собственные лицо, и сущность становятся неидентифицируемыми, производят такое же сильное впечатление, как и эпизоды зыбучих песков в «Женщине в песках». Жертва неудачных химических опытов неизбежно теряет самое себя, выбрав чужую маску вместо собственного обезображенного лица.

Середину 60-х годов вообще стоит считать удачной для японского мистического кино. Помимо уже упомянутых лент (а еще стоит вспомнить, что Канэто Синдо продолжил опыт постижения мистики в 1968 году более жанровой, но не менее изысканной картиной «Черные кошки в бамбуковых зарослях») надо непременно назвать замечательную ленту «Кайдан» («Повесть о привидениях» — это как бы расшифровка названия) Масаки Кобаяси.

Эта картина создана, между прочим, по произведениям американского писателя Лафкадио Херна, который, как ни странно, почти без усилий вписался в японскую культуру в конце XIX века. Фильм состоит из четырех мистических новелл, в каждой из которых происходит встреча живых героев с призраками. Но характер их взаимоотношений меняется, и все рассказы приобретают не столько сюжетную, сколько символическую трактовку в соответствии с канонами восточной трансцендентной традиции.

Ни для мужа, предавшего свою жену (новелла «Черные волосы»), ни для деревенского парня, нарушившего обещание хранить тайну о встрече со «снежной женщиной», губительно вовсе не столкновение с привидениями. В отличие от западных представлений, здесь призраки не только могут быть существами во плоти, но и жить вместе с людьми, даже рожать детей. Нет резкой границы между двумя мирами — реальным и потусторонним, В большей степени пугает неотвратимость возмездия за совершенные проступки.

Кобаяси добивается ощущения психологического страха, пользуясь минимальными спецэффектами. Один лишь ракурс или поворот камеры может создать гнетущее напряжение, состояние кошмара наяву. Рок преследует человека по пятам, заставляя расплачиваться по высшему разряду. Но в следующих новеллах «Коити, безухий» и «В чайной чашке» возникает еще и тема ответственности за злодеяния, совершенные в минувшие времена (невинно убиенные возвращаются и требуют искупления), а главное — трагического воздаяния всем творцам, что посмели выступить в качестве посредников между бытием и инобытием и воспеть в своем искусстве мир призрачных сущностей. Неверие в загробную жизнь и во власть привидений столь же опасно, как и вовлеченность в потустороннее, как и заигрывание со смертью и роком. Контакт с трансцендентным требует осторожности и выверенности.

Видимо, неслучайно картина «Кайдан», поразившая в 1965 году европейцев (специальный приз в Канне) и американцев (номинация на «Оскар») невероятным по краскам изобразительным решением (оператор Еко Мидзуки, художник Сикэмаса Тода), внешне выглядит искусственной, нарисованной, волшебно-призрачной, но по духу и производимому впечатлению более реалистична и предостерегающа, чем натуралистические фильмы ужасов.

Такое уникальное умение японских режиссеров доводить зрителей до состояния экзистенциального страха, вроде бы и не показывая ничего сверхужасного, разумеется, уходит корнями к давним традициям театров Но и Кабуки.

Например, Акира Куросава еще в «Замке паутины» (другое название — «Трон в крови»), вольной экранизации «Макбета», в сценах с ведьмами и особенно с мертвенно бледной леди Макбет, внушающей своему мужу кровавые замыслы, добивался сильного мистического воздействия лишь за счет напоминания о традиционном мотиве «дьявола в облике женщины». А в его поздней работе «Сны» воспроизведены на экране восемь причудливых, а порой даже апокалиптических сновидений самого режиссера. Ярка и необычна, например, детская фантазия о том, как во время слепого дождя происходит тайная свадьба лисов — и в этом видении таинственных существ в масках и кимоно, шествующих по лесу, столько же поэзии и волшебства, сколько и волнующего страха.

Последняя лента Нагисы Осимы «Табу» (пожалуй, точнее был бы перевод «Запретное») — это экзистенциальная притча о крахе вековых самурайских порядков и кодексов чести, неожиданно обрывающаяся легендарно-мистически, словно переводя все происходившее за грани реального, что вполне соответствует восточной буддистской традиции. И тогда юного и красивого Содзабуро, прельщающего всех самураев, следовало бы интерпретировать как призрака, исполняющего одному ему ведомую миссию. А устоявший перед чарами Хидзиката в финале вообще готов предположить, что этот юноша — порождение дьявола. Сам постановщик заявлял в интервью, что отчаянно красивый жест Хидзикаты в последнем кадре, когда он срубает одним взмахом меча стоящую рядом сакуру, оказывается метафорическим образом неизбежной кончины самурайства. И когда падают, будучи сраженными, существовавшие веками империи, никому не должно быть дела до упрямого выяснения, явилось ли это прямым следствием разгула страстей, разврата и вырождения среди носителей гибнущей системы ценностей. Вот и отстраненный, как бы индифферентный взгляд наблюдателя, избранный Осимой в «Табу», помогает режиссеру рассказать о запретном так, чтобы осталось ощущение, что мы еще меньше понимаем случившееся, нежели в начале повествования. И начинаем видеть глазами прежде невозмутимого героя Такэси Китано (Хидзиката), что кругом одни призраки, вплоть до него самого.

Однако было бы неверным считать, что все страхи и мистические комплексы остались для японцев только в далеком прошлом, из которого можно еще долго черпать вдохновение для пугающих фильмов. Современное поколение режиссеров, явно ориентируясь на жанровое американское кино, все же пытается сопрягать новомодные кошмары о последних достижениях техники вроде компьютеров и виртуальной реальности с тем непознаваемым и загадочным, что укоренилось в веках. Примерами могут послужить свежие ленты «Каир» Киеси Куросавы (это однофамилец знаменитого мастера кино) и «Авалон» Мамору Осии, представленные на Каннском фестивале 2001 года.

В любом случае мы явно обделяем картину мирового кино о сверхъестественном, когда все сводим лишь к заокеанским образцам этого направления, иногда, в качестве исключения, рассматривая что-то европейское. Восточная культура, в частности, японская, куда богаче по своим связям с потусторонним, способным, как уже было сказано, свободно проникать в наш мир и пребывать здесь в обличье живых существ. И если у американцев в жанре триллера стал популярным сюжетный ход «В постели с врагом» (если воспользоваться названием одного из подобных фильмов), то для японцев он вполне мог бы трансформироваться и звучать так: «В постели с привидениями». Одним же словом — кайдан.

Сергей КУДРЯВЦЕВ.

Рецензии.

ШРЕК. (SHREK).

Производство компаний DreamWorks SKG и Pacific Data Images, 2001. Режиссеры Эндрю Эдамсон и Вики Дженсон. Роли озвучивали: Эдди Мерфи, Джон Литгоу, Кэмерон Диас, Винсент Кассель. 1 ч. 30 мин.

Свершилось! Американцы, перекормившие мир продукцией студии «Уолт Дисней», наконец объелись сами,

Ради справедливости следует заметить, что попытки сделать пародию на бесконечную череду безликих персонажей и стандартных ходов, кочующих из фильма в фильм, предпринимались и раньше. Однако то было робкое подшучивание над чудаковатым, но всесильным дядюшкой, никак не посягающее на основы его могущества, «Шрек» также не посягает на основы: создатели этого компьютерного мультфильма действуют гораздо изощреннее — они демонстрируют свое отношение к тому розовому сиропу, которым потчует студия невинных зрителей.

И потому «Шрек» — отнюдь не пародия, несмотря на прямые эпизоды-перевертыши, которые скрываются в сюжете. Это своя сказка, веселая и нескучная, повествующая о тех же вечных ценностях, но своим языком. Безобразный симпатяга огр в компании с таким же обаятельным уродцем осликом отправляются освобождать принцессу. Понятно, что самому огру принцессы нужны не больше, чем ослу попугаи, однако засидевшийся в принцах правитель страны хочет привести ее, а главное, себя — на трон, но совсем не жаждет лезть на рожон. Зато готов возвратить огру его любимое болото. Словом, сделка заключена, и «суперкоманда», возглавляемая, скорее, ослом, чем его сокрушительным спутником, отправляется в спасательную экспедицию.

Ну кем может быть прекрасная принцесса, как не очередной инкарнацией Барби, обремененной в фильме тяжким заклятием? И как тут «чудовищу» не влюбиться в «красавицу»?

Очень хочется сообщить, что случилось с героями дальше, И особенно — пересказать концовку. Но попробую удержаться от соблазна. Дабы зритель, добравшись вместе с героями до финала, мог бы вполне самостоятельно и от души поаплодировать до гениальности простому и до гражданского мужества язвительному решению авторов фильма.

Валентин ШАХОВ.

ЭВОЛЮЦИЯ. (EVOLUTION).

Производство компаний Columbia Pictures и Dreamworks, 2001. Режиссер: Айвен Райтман.

Продюсеры: Айвен Райтман, Том Поллак, Стивен Спилберг. В ролях: Дэвид Духовны, Орландо Джонс, Джулианна Мур, Шон В.Скотт. 1 ч. 45 мин.

Первые десять минут фильм смотришь серьезно, зачин вполне традиционен и респектабелен — на Землю с гулом и треском падает огромный метеорит (который авторы дубляжа почему-то упорно называют метеором, что неправильно — метеоры не достигают поверхности), споры, в нем содержащиеся, начинают бурно размножаться, неся человечеству гибель… Но вместо того, чтобы сделать мрачный фильм-катастрофу, Айвен Райтман, известный культовыми в свое время «Охотниками за привидениями», сотворил очень веселую комедию, высмеивающую практически все штампы американского кинематографа на тему «зараза из космоса». А заодно и прошелся по культовым и по сию пору «Секретным материалам». Давненько мы не видели Дэвида Духовны в откровенно фарсовой роли, наверное, со времен «Бетховена»…

Космические споры не только размножаются, но и стремительно эволюционируют, пройдя за считанные дни этапы развития, которые земные твари проползли за миллионы, нет, миллиарды лет, И вот вблизи от небольшого городка в Нью-Мехико вдруг объявляются динозавры, плавающие и летающие, а затем и некое подобие гигантопитека принимается крушить оборудование военных, которые, естественно, хотели скрыть от общественности, которая, в свою очередь, имеет право на информацию… И так далее.

Фильм, судя по всему, предназначался для семейного просмотра, хотя юмор здесь весьма своеобразен и почему-то немного отдает сортиром, в духе немецкой смеховой культуры. Тем не менее «Эволюция» проглатывается легко и приятно, как таблетка слабительного в драже; картину стоит посмотреть хотя бы ради того, чтобы увидеть, как резвится мастер спецэффектов Фил Типпет, обладатель двух «Оскаров» — за фильмы «Парк юрского периода» и «Возвращение джедая».

А так — нормальная комедия с откровенно «стебным» финалом. Посмотреть и забыть.

Константин ДАУРОВ.

ПАРК ЮРСКОГО ПЕРИОДА-3. (JURASSIC PARK III).

Производство компании Amblin Entertainment, 2001. Режиссер Джо Джонстон, продюсер Стивен Спилберг. В ролях: Сэм Нил, Tea Леоне, Уильям Мэйси. 1 ч. 35 мин.

Собственно говоря, после шести серий «документального» шедевра о динозаврах, которые сотворили ВВС, взяться за очередной фильм мог лишь бесстрашный режиссер. Им оказался Джонстон, известный нам по другому шедевру — «Джуманджи». Поэтому мы вправе были ожидать маленького чуда, реанимации увядшего было после «Парка юрского периода — 2» интереса к добротным, на научной основе (раз уж по мотивам Крайтона) фильмам о динозаврах.

Итак, пара безответственных подростков оказываются заброшенными на островок близ Коста-Рики. На их поиски отправляются родители, которым помогает ученый, специалист по велоцерапторам, доктор Алан Грант. И вот они на острове… но это совсем другой остров, здесь динозавры ведут себя иначе, а упомянутые велоцерапторы за несколько лет шибко поумнели (не путать с фильмом «Эволюция»), обзавелись второй сигнальной, то бишь речью, устраивают людям хитроумные ловушки,

Можно поговорить об игре артистов… но там нет игры! Персонажи уныло выдавливают из себя какие-то плоские диалоги, уныло бегают от плотоядной живности, унылый финал с потугами на юмор тоже не впечатляет.

Можно поговорить о спецэффектах… но кого сейчас удивишь добротной компьютерной графикой? Да, пару раз велоцерапторы забавно подпрыгивают, пытаясь добраться до героев, засевших на дереве, а финальный полет птеродактилей словно позаимствован из какого-то диснеевского мультфильма…

Можно, наконец, поговорить о провальных сиквелах, но эти разговоры уже всех утомили.

Что мы имеем в сухом остатке? Фильм, на который может пойти разве что крутой «диноман» или добросовестный рецензент. Для семейного просмотра не рекомендуется: хотя откровенно жутких сцен в фильме нет, но для деток малых, привыкших к добрым динозаврикам из мультиков или комиксов, увидеть, как тиранозавр закусывает человеком, будет, наверное, неприятно, Итак, чуда не произошло.

Константин ДАУРОВ.

ПОСЛЕДНЯЯ ФАНТАЗИЯ: ДУХИ ВНУТРИ. (FINAL FANTASY: THE SPIRITS WITHIN).

Производство компаний: Chris Lee Productions (США) и Square Co. Ltd. (Япония), 2001.

Режиссеры: Хиронобу Сакагучи и Мотонору Сакакибара. Роли озвучивали: Минг-На, Алек Болдуин, Стив Бушеми, Дональд Сазерленд. 1 ч. 46 мин.

Когда-нибудь этот фильм назовут «прорывом», «первой ласточкой», «предвестником новой эры кинематографа»… Зритель, прочитавший предыдущую фразу и приступивший к просмотру этого фильма, удивится — чего же тут революционного? Обычный фантастический боевик о землянах, сопротивляющихся инопланетной агрессии. Однако не до каждого сразу дойдет, что это отнюдь не художественный фильм, но анимационный. И персонажи, которые так естественно передвигаются, улыбаются, разговаривают, созданы не живыми актерами, а компьютером. Конечно, если специально присматриваться, можно заметить некую скованность движений и бедность мимики, но… Остается только восхищаться мастерством создателей фильма.

Сюжет картины основан на фабуле популярной серии компьютерных игр Final Fantasy. 2065 год. В Каспийские горы (кстати, где это?) падает огромный метеорит, из которого по Земле, уничтожая все живое, начинают распространяться энергетические сгустки, именуемые фантомами. Остатки населения прячутся в крупных городах за силовыми щитами, Для спасения человечества предлагается два решения: огромная лазерная пушка на орбите (эта идея обезумевшего генерала Хейна грозит уничтожить вместе с пришельцами всю планету) и научно-мистическая программа доктора Сида о восьми (именно так) живых элементах, способных отправить призраков восвояси. Одним из таких элементов является помощница доктора Сида, главная героиня фильма доктор Аки Росс…

Фильм не снискал особого кассового успеха. Но инвестиции в эти две компании, создавшие подобное чудо, выросли в несколько раз. Оно и понятно — актеры дороги, компьютеры дешевы, С помощью компьютера стало возможным заменить большинство артистов голливудского стандарта — то есть тех, которые играют не мимикой и выражением глаз, а мышцами рук или бедер. И может, возросшая конкуренция заставит таких артистов призадуматься о своем месте в искусстве кино?

Тимофей ОЗЕРОВ.

Сериал.

Михаил Коркин. ЗНАТОКИ НА АМЕРИКАНСКИЙ МАНЕР.

«Если». 2001 № 10

Восемь сезонов этот сериал идет на телеэкранах всей планеты (за исключением стран, в которых он запрещен к показу). Восьмой сезон мы наблюдаем за судьбой агентов ФБР Фокса Малдера и Даны Скалли и их коллег, друзей и врагов…

К какому же жанру относится цикл, известный всему миру как «Х-файлы» (в России его называют «Секретные материалы»)? Фантастика, хоррор, конспирология, фэнтези? Все это присутствует — но одновременно сериал для многих стал чем-то большим, чем просто многосерийный телефильм.

За восемь сезонов [4] своего существования сериал фактически стал культовым. Выпущен полнометражный фильм. Как в США, так и в России опубликовано немало книг, сюжетно связанных с сериалом. В интернете имеется множество сайтов и страниц, посвященных «X-файлам»… Во время третьего сезона сериал получил «Золотой глобус» и восемь раз номинировался на «Эмми». Аудитория «Х-файлов» необычайно широка, его смотрят по всему миру многие — от тинейджеров до зрелых людей.

Так в чем же секрет такой популярности? Только ли в тематике, затрагивающей конспирологию, УФО, паранормальные явления? И да, и нет…

Одна из основных причин — завуалированная антиистеблишментовская направленность. Малдер и Скалли, являясь представителями истеблишмента, его «силовой» части — Федерального Бюро Расследований, одновременно действуют как одиночки, воюющие со «спрутом». У этого «спрута» много личин, Это и «комиссия», одним из ярких представителей которой был Курящий человек. И военно-промышленный комплекс. И даже инопланетяне, стремящиеся оккупировать Землю. Причем по ходу развития сюжета враги становятся если не друзьями, то молчаливыми помощниками, коллеги — предателями…

Америка воспитана на индивидуализме. И борьба Малдера и Скалли против «заговора молчания», обильно приправленная психологическими «вывертами», необъяснимыми явлениями, взаимоотношениями героев, упакованными в закрученный сюжет, затягивает зрителя,

Благодаря этому в «Х-файлах» возникает некая «глубина восприятия», практически не доступная большинству сериалов, так или иначе имеющих отношение к фантастике…

Этот сериал, по мнению многих, имеет даже собственную «мифологию» — его сюжет весьма запутан и извилист. Более того, он просто оброс «фанфиками» — так принято называть истории, написанные не профессионалами, а фэнами.

Но имеется и значительное число критических статей, разносящих цикл в пух и прах. Мол, и сюжет перенасыщен ляпами, и агенты ФБР так себя не ведут, и с точки зрения здравого смысла многие их действия не выдерживают никакой критики… Однако, несмотря на подобные высказывания, никто не отрицает существования феномена «X-файлов»,

Ведь публикой на «ура» были приняты не только все восемь сезонов (а также известие о начале съемок девятого), но и полнометражный фильм «Борьба с будущим».

Попробуем взглянуть на «Секретные материалы» попристальнее.

С точки зрения индустрии развлечений, этот сериал выглядит нонсенсом, подрывая основные каноны шоу-бизнеса, Главные герои, агенты Малдер и Скалли, никогда не побеждают. Практически отсутствует явный хэппи-энд. Единственное, что удается главным героям — это остаться в живых после того или иного эпизода, Гибнут свидетели, исчезают вещественные доказательства, уничтожается информация… Плохие парни — зловещие и суперсекретные правительственные группы — почти всегда добиваются своего. Все факты, как правило, не подтверждаются. Когда кто-нибудь пытается заговорить о необычайном — он в тот же момент становится обреченным. Особенно достается в сериале молодежи: юнцов убивают, похищают, подвергают экспериментам и так далее. Предательство считается само собой разумеющимся: например, правительство (точнее, секретная группа внутри правительства) убивает отца Малдера. Преступники — земные, Чужие или Призрачные — редко попадают в руки правосудия. Иногда их даже невозможно увидеть. Как правило, они исчезают, причинив столько вреда, сколько пожелают. В лучшем случае — их нейтрализуют, но лишь после того, как они сделают свое черное дело. Каким образом они появляются и куда пропадают — остается в тайне, Таким образом, нет никакой гарантии, что злодеи не вернутся, чтобы добавить работы Малдеру и Скалли…

В отличие от многих шоу, здесь главные герои постоянно подвергаются опасности не только извне, но и со стороны своих же «соратников», ибо — естественно — суперсекретные группы имеют своих представителей и в ФБР, Часто повторяемая аксиома «Х-файлов» — «Trust no one» — не доверяй никому!

Но то, что, казалось бы, должно вызывать отторжение у зрителя, — привлекает!

Команда, работающая над «X-файлами», нашла удивительно точную стилистику, адекватную тому, что происходит на экране, Тона, в которых выдержано шоу, его атмосфера резко контрастируют с яркими цветами большинства телефильмов и полнометражных лент. Экран затемнен, зачастую все погружено в сумрак. Даже кадры, снятые днем, как правило, выглядят серыми. И в то же время текстура тьмы, сумрака неожиданно богата, пронизана неуловимыми вариациями, находящимися в постоянном движении. Это движение совершенно непредсказуемо. Создается впечатление, что режиссеры разных эпизодов стараются передать некую общую сверхидею не только сюжетно, но и визуально. Сигнатура шоу — повторяющаяся от эпизода к эпизоду — Малдер и Скалли входят в совершенно темную комнату (зал, чулан, что угодно) с фонариками и оружием наготове…

В немалой степени своим успехом сериал обязан и актерскому мастерству исполнителей. Любой, даже самый эпизодический актер, буквально источает интеллектуальность, Играющие главные роли — Гиллиан Андерсон и Дэвид Духовны — в общем-то, актеры-минималисты, с привлекательной и выразительной внешностью. Как правило, речь их спокойна и негромка: они думают больше, чем говорят.

И уже становятся не важны вопросы вроде: почему, мол, суперсекретные группы, опасающиеся существующих Х-файлов — архивных сведений о необъяснимых и необъясненных явлениях, хранящихся в ФБР, — попросту не уничтожат эти документы? Зачем их оставлять, если агенты вроде Малдера и Скалли могут в любой момент начать новое расследование? Или почему, например, правительству понадобилось захоронить вагон с трупами инопланетян в пустыне штата Нью-Мексико? Ведь если чиновники опасаются, что в случае обнаружения останков наша цивилизация может сильно измениться, то самый простой выход — просто сжечь тела. Почему секретной организации потребовалось несколько лет (или сезонов сериала), чтобы прийти к решению убить Малдера? Ведь перед убийством кого-либо другого эти люди долго не раздумывают?..

Шоу полно недомолвок, нестыковок, и у многих фанатов просто голова идет кругом от попыток объяснить, как происходящее на экране связано с тем, что происходит «за кулисами». Отсюда и возникает уже упомянутая «мифология» сериала, что, конечно же, только добавляет ему популярности.

Крис Картер — создатель и главный продюсер — по-прежнему держит шоу под полным контролем. Согласно Картеру, авторы сценариев каждого эпизода одновременно являются и сопродюсерами этих же эпизодов. И они наравне со съемочной группой участвуют в редактуре. А ведь по голливудским неписаным законам как только сценарий одобрен, автор в подавляющем большинстве случаев практически отстраняется от участия в съемочном процессе, Похоже, в нестандартном подходе Картера к съемкам заключена одна из величайших тайн шоу — постоянный высокий художественный уровень эпизодов. Ведь люди, которых больше всего волнует сюжет, имеют непосредственное отношение к его адекватному воплощению на экране.

«То, что вы оставляете воображению, еще более пугающе, чем само шоу», — не раз заявлял продюсер. Сам он постоянно балансирует на грани недосказанности и определенности. Создатель сериала не скрывает: «Сюжет представляет исключительную важность для шоу, однако он не должен быть передан слишком прямолинейно». Пожалуй, игры Картера с недосказанным — еще одна черта, которая так отличает «Секретные материалы» от большинства сериалов. Это же объясняет и воистину маниакальную вовлеченность зрителей в шоу: они дополняют недомолвки за счет своего воображения и таким образом становятся как бы соавторами фильма.

В эпизоде, озаглавленном «Один вздох», Митч Пилегги, играющий босса Скалли и Малдера, произносит фразу, объясняющую увлеченность «Х-файлами» большей части зрителей: «Жизнь любого человека каждый день в опасности. И это всего лишь — реальность». Америка помешана на безопасности — ни гражданин, ни правительство не жалеют для этого денег. Своеобразное преломление подсознательного страха стало еще одной составляющей успеха сериала у американского зрителя.

В России этот сериал также имеет свою аудиторию — хотя многие ассоциации с американскими реалиями и историей США теряются. Как и в Америке, в России успешно издаются книги, тематически примыкающие к сериалу. Причем не только переводы, но и оригинальные клоны российских авторов!

Таким образом сериал «Х-файлы» — «Секретные материалы» — продолжает свое победоносное шествие.

Когда я писал эти заметки, на экраны готовился выход «Эволюции» — нового полнометражного фильма с участием Дэвида Духовны, В одном из интервью, связанном с этим фильмом, актеру было задано несколько вопросов о сериале. Дэвид категорически отрицает, что появится в девятом сезоне, пусть даже и в эпизодической роли. Он считает: для того, чтобы шоу могло эволюционировать далее, нужно искать новые формы и новые «якоря»-персонажи…

Михаил КОРКИН (США).

Проза.

Марина и Сергей Дяченко. ХОЗЯИН КОЛОДЦЕВ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

«Если». 2001 № 10

В первый день лета Юстин нашел пять мертвых воронов. Все трупы выглядели одинаково: клюв разинут, перья на боках слиплись, а на спине выпали, образовав круглую кровавую проплешину.

— Наездники, — сказал дед, когда Юстин рассказал ему о находке. — Вчера вот только подумалось… — и помрачнел. На другой день Юстин нашел крысу. На боках у нее явственно виднелись следы маленьких шпор, спина, сбитая седлом, кровоточила; тем не менее крыса не спешила подыхать и, завидев Юстина, уползла под порог.

Дед всю ночь просидел, запершись в своей каморке, и к утру дом провонял едким и кислым. На рассвете Юстин получил пригоршню лягушачьих костей, моток шелковой нитки, один деревянный гребень, один железный — и объяснения, как всем этим пользоваться. Пока Юстин ходил по саду, разматывая нить, выламывая зубья из деревянного гребня и зарывая лягушачьи кости, дед возился с домашней живностью — метил спины уткам, курам, козам, поросенку и кошкам.

— Огонька я тоже на всякий случай пометил, — сказал дед, когда усталый Юстин мыл руки во дворе.

Огонек был волкодавом, и когда его передние лапы ложились Юстину на плечи, пес смотрел на человека сверху вниз. Смывая мыло с твердых широких ладоней, Юстин думал, каков же должен быть наездник, чтобы укатать Огонька.

— Дед… А человека они могут укатать?

— Человека не могут, — сказал дед после паузы. — Свинью, бывало, укатывали. Теленка… А человека — нет. Разве что Королева… Королева наездников. Та — может…

Юстин улыбнулся, давая понять, что оценил шутку.

Четыре ночи ничего не происходило; на пятую Юстин проснулся не то от звука, не то от прикосновения, не то от дурного сна.

А может быть, от едва слышного звона натянувшейся шелковой нитки.

— Стой! — рявкнул дед. — Сам не ходи… Вместе…

Бесновался на цепи Огонек.

Они выскочили в сад, вооруженные — Юстин косой, а дед вилами. Прямо у порога что-то прыснуло из-под ног; Юстин отшатнулся и едва не напоролся на вилы, тогда дед на полуслове оборвал заклятье-оберег, выругался и забормотал снова. Слова его вплетались в шелест ветра, от слов качалась трава и прыгал по стволам свет фонаря. Юстину показалось, что кто-то глядит из-за деревьев, что свет отражается в маленьких равнодушных глазах; прямо над головами мелькнули три или четыре нетопыря, ветер стих, наваждение исчезло.

Дед отбросил вилы и взял у Юстина фонарь. Поднял повыше; в нескольких шагах валялась дохлая крыса, снежно-белая посреди вытоптанной травы, со жгутом спутанных ниток на шее.

— Сказано — на чьей земле наездник коня переменит, тому счастья семь лет не будет, — сообщил дед мрачно. — У нас они уже на семь семилетий изменялись, не меньше… Чтоб им провалиться, сволочам!

— А может, обойдется? — спросил Юстин, осторожно трогая пальцем острие косы.

— «Обойдется», — безнадежно буркнул дед. — За наездниками всегда саранча идет, вот помяни мое слово… Горевестники они. Ненавижу.

Дед подошел к крысе. Поднял за шелковый жгут, рассмотрел дыры от шпор на боках; отбросил под куст смородины:

— Навернулся наш сторожок… Слушай, Юс, не в службу, а в дружбу. Надо караулить, ничего не поделаешь, нельзя, чтобы они тут, как у себя дома… Посиди до утра. Я тебе фуфайку принесу.

* * *

Под утро Юстин проснулся от сырого холода. Костер превратился в кучу пепла; Юстин плотнее завернулся в дедову фуфайку, встал сперва на четвереньки, потом, потирая затекшую спину, поднялся в полный рост. Вокруг стояла тишина, не смела пискнуть ни единая пичуга, и Юстину припомнились дедовы слова: горевестники… За наездниками всегда саранча идет, помяни мое слово…

Он вспомнил, как накануне козы отказывались идти на луг, жались друг к дружке и истошно мекали. Как не выходили из дому гулены-кошки, а куры, спокойно бродившие по двору, ни с того ни с сего вдруг устроили такой гвалт, будто они были уже в желудке у хорька. Да, незавидная судьба — шпоры в бока и бег до смерти…

Юстин рывком оглянулся. Ему казалось — вот-вот на шею свалится с ветки беспощадный любитель быстрой езды, разорвет рот невесть откуда взявшимися удилами…

Ветки покачивались, будто успокаивая. Среди листвы виднелись маленькие, едва начавшие вызревать яблоки.

Юстин закинул косу на плечо — и медленно двинулся в обход огромного сада, их с дедом единственного достояния, их гордости и кормильца, вечной заботы, их сада, короче говоря…

Он шел и думал о наездниках. О том, что вся их короткая жизнь — забава. Что они забавы ради гоняют на птицах и крысах, на собаках, волчатах и летучих мышах. И, скорее всего, у них нет никакой Королевы. Зачем им Королева? Каждый из них сам себе король…

С другой стороны… Не бывает дыма без огня, верно? Пусть все, кто якобы видел Королеву, врут… Но ведь люди, случается, пропадают невесть куда, был — и нету… Может быть, те, пропавшие, и видели Королеву на самом деле? Просто никому не успели рассказать?

Прямо над головой у него закачалась ветка, дернулась, обрушивая на Юстина редкий дождик росы. Он вскинул голову; в кроне старой черешни, как в зеленом шаре, сидела девушка.

Лицо ее было белое и круглое, слишком большое для наездника. Шея, плечи, тонкие руки, подол светлого платья; Юстин напряженно искал взглядом перепончатые крылья. Если только за спиной прячутся складки, то…

Девушка покачнулась, теряя равновесие. Уперлась в ветку босыми ногами; Юстин разглядел очень тонкие, нежные ступни, круглые пятки, два ряда круглых пальчиков — будто четки.

Она сидела, насупившись; с каждой секундой небо становилось все светлее и светлее, и Юстин уже мог видеть, что незнакомка не так бледна, как показалось вначале. Что щеки ее — румяные, кончик носа — розовый, а волосы — каштановые. И еще он видел, что ей неловко — и оттого она злится.

— Ты косарь? — спросила она наконец. — Шел траву косить? Вот и иди себе…

Голос у нее был будто бы простуженный — низкий и хрипловатый.

— Я хозяин этого сада, — сказал Юстин. — И этого дерева.

— Значит, это твою черешню я ем, — спокойно подытожила девушка. — Будь добр, иди своей дорогой. Я сейчас слезу.

Ветка качнулась; девушка потеряла равновесие, пытаясь прикрыть подолом круглое колено:

— Ну, что уставился? Иди отсюда!

— Черешня у нас еще не созрела, — сказал Юстин.

— Это внизу не созрела… А здесь, на верхушке, вполне уже хорошенькая… Ай!

Юстин отбросил косу и бросился ей на помощь — однако в последний момент воровка ухитрилась приостановить падение. Снова взобралась на ветку, залезла еще выше; с высоты насмешливо взглянула на Юстина:

— Поймал?

— Пеняй на себя, — сказал Юстин. — У нас с ворами знаешь как? Голая домой пойдешь. В смоле и в перьях.

Круглопятая девушка засмеялась — хрипловато и низко, точь-в-точь Королева наездников:

— Сперва поймай.

— А я обожду, — Юстин сел на траву. — Куда мне спешить…

Девушка в ветвях притихла.

— Спешить некуда, — Юстин растянулся, подложив под голову ладонь. — Скоро дед мой придет, собаку приведет… Собачка до вечера посторожит. А вечером сама, как груша, свалишься.

— Ну-ну, — сказала девушка, без особой, впрочем, уверенности в голосе. И почему-то посмотрела на светлое небо, подернутое перышками облаков.

Юстин задумчиво изучал ее круглые пятки; нет, эти пятки не знают, что такое горячая дорога, острые камушки, что такое стерня. И если хорошенько поискать под деревом…

Долго искать не пришлось. Пара туфелек, кожаных, не особенно маленьких, но очень ладно сшитых, небрежно валялась в траве под кустом.

— Дорогие, — сказал Юстин, разглядывая находку.

— Не твои, — отрезала круглопятая.

— Конфискую за потраву, — сказал Юстин. — Тебе ни к чему, все равно голая домой пойдешь…

— Ну и дурак, — сказала девушка. В низком ее голосе неожиданно прорезались высокие нотки, нервные такие петушки.

И снова воцарилось молчание. Юстин уселся на траву, а потом и растянулся, закинув руки за голову.

— Тебя как зовут? — спросила круглопятая девушка.

— Юстин.

— А меня Анита…

Она замолчала, ожидая продолжения диалога; Юстин жевал травинку. Ему было интересно, как круглопятая станет выкручиваться дальше.

— А я наездника видела, — сказала девушка. — Прямо сегодня. Вот близко, прямо как тебя.

Юстин нахмурился:

— Где?

Девушка неопределенно махнула рукой — закачались ветки:

— Там… На берегу. Маленький, мне по колено. В кожаном колпаке. Глаза зеленые. Рот здоровый, как у лягушки. Золотые шпоры. Вскочил на ворону и — фьють…

— Врешь, — разочарованно сказал Юстин. — Не могла ты его так рассмотреть. «Золотые шпоры»… Про золотые шпоры и так все знают.

— Не вру, — обиделась девушка. — Впрочем, не хочешь верить — так и не верь…

— Жаль, что ты не Королева наездников, — неожиданно для себя сказал Юстин.

Девушка покачнулась на своем ненадежном насесте:

— Что?

Юстин понял, что не помнит, как ее зовут. Надо же, ведь она минуту назад назвала свое имя! А из-за этих проклятых наездников он все позабыл…

— Э-э-э, где же солнце? — озабоченно пробормотала девушка, глядя вверх.

— А тебе зачем?

— Погреться хочу, — буркнула девушка.

— Замерзла? Погоди, то ли еще будет. Может, и дождик к обеду соберется…

— Слушай, чего ты ко мне пристал? Удавить готов за пару ягодок? Все вы, крестьяне, такие жадные…

— Я не крестьянин, — сказал Юстин.

— А кто?

— Садовник.

— Не все ли равно? Садовники тоже жадные…

Юстин разглядывал подошвы ее туфель. Нет, в этом она не могла прийти издалека.

— Откуда ты взялась?

— Ниоткуда. С неба упала.

Юстин огляделся. Никакой лошади — и даже следов ее пребывания — поблизости не было.

— Ты одна? — спросил Юстин почему-то с беспокойством.

— Одна, — помолчав, сказала девушка. — И вступиться за меня некому. Так что издевайся как хочешь.

— А как ты приехала? Ты по дороге не шла, у тебя туфли чистые и подошвы тоненькие… Морем?

— Морем, — согласилась девушка, но снова после крохотной паузы, и эта заминка не понравилась Юстину.

— Знаешь что? Добром слезай.

Девушка демонстративно поболтала ногами:

— Мне и здесь неплохо.

— Плохо, — сказал Юстин с нажимом. — А будет хуже… Ты, надеюсь, не русалка?

— Королева наездников, — фыркнула круглопятая. — Да хоть ведьма. Как тебе будет угодно.

Она смотрела на небо, и Юстин смотрел тоже. Почему-то представился ворон размером с быка, верховая птичка, камнем падающая из поднебесья…

— Что ты там забыла? На небе?

— Ниче…

Вероятно, круглая пятка все-таки соскользнула с тонкой ветки. Девушка на вид была изящной и легкой — однако, падая, опрокинула Юстина, будто деревянную плашку. Вместо того чтобы поймать летящий и вопящий предмет, Юстин послужил ему периной при падении.

Было больно. Девушка не нарочно заехала ему коленом в живот и локтем в зубы, и он был очень рад, когда она слезла с него и проворно отпрыгнула в сторону.

— Королева наездников, — пробормотал он, с трудом поднимаясь.

— Извини, — сказала она и отступила на два шага. Туфли ее валялись там же, где Юстин их уронил. Теперь он поднял их, сложил подошва к подошве и сунул под мышку.

— Отдай, — сказала круглопятая, переминаясь с одной босой ноги на другую.

— Сейчас, — хмыкнул Юстин.

Девушка протянула руку:

— Дай.

— Не дам. Босиком не убежишь.

Девушка мельком взглянула на небо — тучи тем временем сгустились, солнце не проглядывало.

— А я и так не убегу. — сказала она почти шепотом. — Давай, мажь меня дегтем… Чего уж там. Вперед.

Юстин нахмурился. Помолчал, глядя круглопятой в глаза; бросил ей туфли тем мгновенным плавным движением, каким дед учил его метать ножи:

— На!

Она поймала. Проглотила слюну; обулась, нарочито не глядя на Юстина. Выпрямилась, вскинула подбородок; Юстин сроду не видел благородной дамы, но подумал в эту минуту, что именно так, вероятно, благородные дамы и выглядят…

— Прощай, — сказала девушка так горделиво и таким низким голосом, что Юстин подумал: пробасила.

— Прощай…

Она повернулась и пошла прочь. Не шла — выступала, будто по ковровой дорожке; на десятом шаге споткнулась о корень и чуть не упала. Зашипела от боли.

Обернулась.

Юстин стоял, не двигаясь с места.

* * *

— У тебя поесть найдется?

— А что, черешни не сытные?

— Дались мне твои черешни… У меня ноги вон все исцарапанные. И колено болит.

Юстин остановился:

— Слушай, откуда ты взялась? Среди ночи, под утро? Одна? Отсюда до ближайшего хутора целый день топать, если пешком… А до города все два дня… Где твой экипаж? Где твоя лодка?

— Лодка?

— Но ты же сказала, что морем добралась?

Девушка некоторое время пыталась придумать убедительную ложь. Не придумала. Поморщилась:

— Давай присядем.

И она уселась прямо на траву, требовательно уставилась на Юстина снизу вверх, и он вынужден был последовать ее примеру. Девушка посмотрела, насупившись, Юстину в глаза, вытащила откуда-то из-за пояса маленький ножик и, вспарывая траву и землю, очертила вокруг себя и Юстина широкий круг.

Последовала долгая пауза.

— Это зачем? — спросил наконец Юстин.

— Это у меня привычка такая, — серьезно ответила девушка. — Так вот, что же я хотела тебе сказать… У тебя поесть найдется?

— Хлеб, — медленно сказал Юстин. — Сыр… Но это все в доме, а там дед… Деду про тебя говорить или как?

Девушка опустила глаза:

— Нет, деду про меня лучше не говорить… А у вас в доме нету такой штуки, чтобы погоду предсказывать?

— Есть паук заговоренный… На сегодня дождь обещал.

Девушка застонала. Помотала опущенной головой, так что коротко — до плеч — остриженные волосы закачались светлым шатром:

— У-у-у… А на завтра?

— Он дешевый, — сказал Юстин. — Только на один день предсказывает.

Помолчали.

— Ты забыл, как меня зовут, — сказала девушка.

— Ага, — признался Юстин.

— Анита.

— Вот теперь точно не забуду.

— Это хорошо, что я тебя встретила, а не деда, — серьезно сказала Анита.

— Дед тоже добрый, — нерешительно возразил Юстин.

Анита хмыкнула. Некоторое время было очень тихо.

— Птиц не слышно, — сказал Юстин. — Плохо.

— Наездники, — сказала Анита. — Я… Слушай, ночью страшно было. Их в саду вашем гоняло штук шесть.

— Ага, — сказал Юстин. — Мне дед велел сторожок наладить, так они сторожок сорвали…

И опять стало тихо.

— А вот почему люди наездников боятся? — спросила Анита. — Ну ладно, они могут загнать курицу, поросенка там… если не намазать заговоренной смолой. Ну, ворон загоняют… Крыс… А люди почему боятся?

— Горевестники, — коротко ответил Юстин. — И потом… Птиц нет, саранча приходит. Яблоки созреть не успеют, про вишню я уж молчу… А зачем ты круг нарисовала?

— Это такой символ доверия, — сказала Анита. — Ты меня за черешни свои простил… Ну и я тебе благодарна. Так, в общем.

— А откуда ты взялась?

Анита вздохнула:

— Слушай… Будь другом. Принеси мне поесть, а заодно посмотри, что там твой заговоренный паук показывает. А я тебя здесь обожду. Хорошо?

Юстин помолчал, потом без слов поднялся и пошел к дому. Дед был в сарае; не окликая его, Юстин потихоньку вошел в дом, отрезал хлеба, сыра и кусочек колбасы, налил в небольшой кувшин молока и, подмигнув Огоньку, пустился в обратный путь.

На полдороги вспомнил, что забыл посмотреть на паука. Возвращаться не стал; тучи, против ожидания, перестали сгущаться и даже слегка разошлись, так что в голубое окошко брызнул на какое-то мгновение луч солнца…

Потом серые перья сомкнулись снова.

Когда Юстин со свертком и кувшином, добрался до места, где оставил Аниту — там уже никого не было. Только пустой круг, нарисованный ножом.

* * *

— Дед… А когда круг рисуют на земле — это зачем?

Дед скосил на Юстина здоровый глаз:

— Да разные заклятия бывают… От чужого уха, или от чужого глаза, или от дурного помысла. А тебе зачем?

— Да так, — сказал Юстин, и дед не стал расспрашивать. Вздохнул только и вернулся к своей работе — рубашку штопал.

— Да так, — повторил Юстин виновато. — Девушка тут была…

Дед поднял бровь.

— Да, — Юстин поерзал. — И главное, непонятно, откуда взялась. Ноги нежные, туфли господские, новенькие. Ни экипажа, ни лошади, платье такое, будто только что из дому. На берегу следов нет… Я специально на берег ходил. Песок нетронутый с прошлого дождя…

— Горевестники, — сказал дед, пряча лицо глубоко в бороду. — Так я и знал.

— Так ведь нету никакого горя…

— Девушка ниоткуда — это не радость, сынок. Радость — это когда девушка настоящая, здоровая, усталая, потом пахнет; когда ты знаешь, чья она и откуда пришла… А это не девушка, сынок, это мара, или русалка, или еще какая-то гадость, ты вот что… Давай-ка оберег тебе сочиню какой-нибудь.

— Она живая, — растерянно возразил Юстин. — Ноги расцарапала… И тяжелая такая…

Дедова бровь поднялась еще выше.

— Она на меня с дерева упала, — виновато пояснил Юстин.

Здоровый дедов глаз смотрел пристально, слепой — отрешенно.

* * *

Всю следующую неделю шел, иногда прекращаясь, дождь. Трава в саду поднялась по пояс; паук-предсказатель упрямо сидел в левом нижнем углу паутины, что во все времена означало облачность, дожди и непогоду.

Дед все-таки уехал на ярмарку. Угнездился в телеге, прикрывшись от неприветливого неба куском рогожки, и Юстин на несколько дней оказался ответственным за все хозяйство и всю скотину.

Поздно вечером, закончив наконец-то все дела и забравшись на холодную печку — они с дедом никогда не топили летом, — Юстин долго мерз, кутался в отсыревшее одеяло, стучал зубами и, вспоминая Аниту, сжимал в кулаке изготовленный дедом оберег — смолистый шарик с торчащими из него перьями.

Наутро небо было чистое, ясное, и прежде чем паук-предсказатель успел перебраться из левого нижнего угла в правый верхний, весь двор и весь мир оказались залитыми солнцем.

* * *

— Стой!

Девушка вздрогнула и остановилась. Платье на ней было уже другое — зеленоватое, с высокими пышными рукавами.

— Не ходи сюда, — сказал Юстин. — Откуда ты снова взялась? С неба?

— Извини, — сказала девушка, чуть помолчав. — Я думала… Ну если я так тебя возмущаю самим своим видом — я уже ухожу.

— Погоди, — сказал Юстин в замешательстве. — Я только хотел… Ты нежить?

— Что? Опять?! Королева наездников я, ты сам сказал… Прощай.

— Да погоди ты! — рассердился Юстин. — Я по-человечески с тобой… Я тебе колбасы принес. Я ее сам нечасто ем. А тебе принес — хлеба, сыра, молока… колбасы… А ты куда девалась? И как после этого поверить, что ты не нежить?

— А, — Анита запнулась. — Я в самом деле… Ты извини. Мне надо было быстро уйти… — и она опустилась на траву, прямо где стояла, и приглашающе похлопала по земле рядом с собой.

Юстин потрогал оберег на шее — и сел. Анита тут же вытащила свой ножик и заключила их обоих в круг.

— Мне надо было уйти, — повторила Анита. — Понимаешь… Я человек, такой же, как и ты. Можешь мою руку потрогать — теплая… Это что у тебя, оберег? Я его хоть на себя надеть могу, и мне ничего не сделается. Потому что я человек.

— А куда ты девалась? — мрачно спросил Юстин.

Анита вздохнула:

— Ну, есть у меня один… способ… Я на солнце смотрю.

Юстин невольно поднял глаза к ясному небу. Зажмурился:

— Я тоже иногда смотрю… Через стеклышко. Ну и что?

Анита кивнула, будто обрадовавшись:

— Вот-вот… Через стеклышко. И я…

Она коснулась цепочки на шее — на цепочке болталось закопченное стеклышко, очень темное, круглое, с отшлифованными краями.

— Я смотрю через него на солнце, и оно переносит меня домой, — шепотом объяснила Анита. — А если солнца нету… Я тогда, помнишь, когда наездники… Я на закате не ушла, хотела поближе на них посмотреть. А утром были тучи… А если тучи, я не могу попасть домой. И если бы я тогда, в тот просвет, солнце не поймала — неделю мне тут сидеть, а отец… Он, в общем, не понял бы.

Юстин молчал. Смотрел на круглое стеклышко.

— Это заговор? — спросил наконец.

Анита усмехнулась:

— Скажешь такое… Это не заговор. Это магия.

— Да? — Юстин повел лопатками, будто от холода.

— Ничего особенного, — с напускным равнодушием сказала Анита. — Посмотришь — и дома…

— А можно мне посмотреть?

Анита отпрянула. Быстро спрятала стеклышко за вырезом платья:

— Ты что, хочешь оказаться у меня дома?

В голосе у нее был такой ужас, что Юстин помрачнел:

— А что?

— Ничего, — сказала Анита. — Просто… ни к чему это.

— А оно только к тебе домой переносит?

— Отсюда — да, — кивнула Анита. — Из дома — в любое… место. То есть, конечно, не в любое, но во многие места. Надо захотеть. Если старое место — то вспомнить. Если новое — представить.

— Значит, — сказал Юстин, — значит, сегодня ты захотела вернуться сюда?

Анита отвернулась:

— Да… Чего особенного?

— А зачем? За черешнями? Понравилось?

Она покосилась на него почти неприязненно:

— Знаешь, если все время шутить одинаково, то шутка становится чем-то совсем другим, тебе не кажется?

— Ну извини, — сказал Юстин, чувствуя себя дураком.

— Мне здесь понравилось, — сказала Анита просто.

И в полной тишине этого утра они замолчали. Надолго.

Анита сидела вполоборота к Юстину. Русые волосы были не распущены, как в прошлую встречу, но аккуратно подобраны гребнями. В мочке розового уха поблескивала зеленая искорка-серьга. Анита смотрела мимо Юстинова взгляда — вдаль.

— Знаешь, — сказал Юстин, — наверное, тебе не следовало вот так, сразу, открывать свою тайну кому попало. Другой человек мог бы… обидеть тебя. Отобрал бы стеклышко, разбил…

Анита удивленно на него покосилась:

— Ты думаешь, я дура? Я же вижу, с кем говорю… Ты же мне колбасу принес, вот какого лешего ты потащил колбасу незнакомой воровке? А?

— Наверное, ты права, — смущенно согласился Юстин. — Наверное…

Снова замолчали.

— А я один остался, — сказал Юстин. — Дед уехал на ярмарку… Раньше завтрашнего вечера и ждать нечего.

— Слушай, — после паузы сказала Анита, и голос у нее был почти торжественный. — Покажи мне, как вы живете, а?

* * *

Юстин опасался, что Огонек не примет нежданную гостью — но тот, хоть и не радовался особенно, команды послушался и убрался под порог, звеня цепью.

Анита, как оказалось, совсем не боялась собак.

Она восхищалась козами, курами, она заглядывала в печь, с восторгом брала в руки грубые тарелки и миски, залезала на лавку, чтобы понюхать пучок сушеных трав под потолком:

— Здорово!

Юстин стеснялся их с дедом дома — убогого, не очень чистого, сырого и темного. Юстин не понимал, где должна была вырасти девушка, с таким интересом разглядывающая печной ухват. Против Юстинового опасения, дедовы «штучки» (заготовки для оберегов, лягушачьи кости, перья диковинных птиц, клубки цветных ниток и заговоренный воск) нимало Аниту не заинтересовали. Расписные деревянные ложки увлекли ее куда больше; правда, за все время, пока Анита изучала дом, двор и сарай, между ней и Юстином не было сказано и двух слов — Анита всякий раз останавливала Юстина, когда тот пытался что-то объяснить:

— Потом…

Потом они вышли во двор, Анита изъявила желание сесть на землю, и Юстин подстелил ей рогожку. Анита дождалась, пока рядом усядется Юстин, и вытащила свой ножик.

Юстин смотрел, как она вырезает круг. Краем сознания прошла мысль, что к дедовому возвращению надо будет затереть след ножа на земле.

— Спасибо, — сказала Анита. — Жалко, что печку растопить нельзя. Мне хотелось бы посмотреть, как туда дрова бросают.

— А у тебя дома, — осторожно спросил Юстин, — печку топят чем?

Анита перестала улыбаться. Подумала, потрогала кончик носа:

— У меня дома печки вообще нету. Про мой дом давай не говорить, ладно?

— Это немножко нечестно, — сказал Юстин. — Я же тебе все показал… Все, что у меня есть.

— Ну да, — Анита нервно скомкала подол. — Конечно, это не очень честно… но только что поделаешь? Есть такое слово — «нельзя». Слышал когда-нибудь?

— Но ведь мы же в кругу, — напомнил Юстин.

Девушка насторожилась:

— А что ты знаешь про круг?

— А что мне надо знать?

Анита отвернулась:

— Ничего не надо знать. Не твое это дело. Просто мне захотелось сегодня прийти… Сюда. Я и пришла. Скоро уйду.

Мимо сидящих прошла рыжая курица. Походя склюнула какого-то жучка. На куриной спине уродливым черным пятном лежала заговоренная дедом смола.

— У тебя отец строгий? — предположил Юстин.

— Да, — нехотя отозвалась Анита.

— А мама есть?

— Нету… Слушай, мне правда скоро пора.

— А я не буду тебя расспрашивать. Сиди спокойно.

Анита вдруг улыбнулась:

— Да нет, спрашивай, я не боюсь. Если не смогу ответить, так и скажу.

Юстин понял, что волнуется.

— Твой дом далеко? — начал он осторожно.

Анита кивнула:

— Да. Наверное. А может быть, не очень.

Юстин помолчал, выбирая вопрос.

— Твой дом… там всегда светит солнце?

Анита посмотрела удивленно:

— Нет. Там вообще нет…

И она зажала себе рот рукой.

— А как же ты тогда смотришь через стеклышко? — спросил Юстин, ощущая неприятный тяжелый холод в груди.

— А я там не на солнце смотрю, — сказала Анита глухо.

— Это под землей? — спросил Юстин.

— Может быть, — вздохнула Анита.

— Твой отец…

Анита резко подняла голову, взглянула на солнце, зажмурилась:

— Мне пора, Юстин. В прошлый раз, когда я опоздала, мне такое было… Лучше сейчас уйти, а то вон туча ползет, смотри!

И Юстин поддался на детскую уловку. Глянул туда, куда указывала Анита, а когда обернулся снова — рядом с ним уже никого не было.

Вообще никого. Только куры.

На цепи скулил Огонек.

* * *

Дед вернулся на другой день. Едва посмотрев в его здоровый глаз, Юстин понял, что новости плохие.

— Худо с торговлей?

— Какая уж торговля! — Дед стоял, привалившись к стене, и безучастно смотрел, как Юстин распрягает лошадь. — Пришли наездники — быть беде, помнишь мои слова?

— Что случилось-то? — Юстин старался говорить как можно небрежнее, в то время как руки почему-то начинали дрожать. Лошадь, которую дед обычно щадил, теперь чувствовала себя плохо: мокрая, заморенная, со следами батога на спине.

Ее немилосердно погоняли.

— Наш-то войну затеял, — проговорил дед глухо.

Юстин не стал переспрашивать. «Наш» — означало «князь».

— Войну, — продолжал дед с отвращением. — Жди рекрутского набора!

В голосе его звучал ужас, который не удавалось скрыть.

* * *

— Что ты делаешь? — спросила Анита.

Юстин с трудом разогнул спину. Посмотрел вверх; увидел щегольские кожаные туфли, ноги, стоящие в траве у свежевырытой ямы, так близко к краю, что осыпались черно-рыжие комья.

— Что ты делаешь? — повторила Анита обеспокоено. — Это что, могила? Кто-то умер?

— Это моя могила, — сказал Юстин нехотя.

— Что?!

Прежде чем он успел возразить, она легко спрыгнула к нему, на дно ямы, в глину.

— Что? Ты что, Юстин?

Ему захотелось успокоить ее. Потому что она действительно испугалась не на шутку.

— Рекрутский набор, — объяснил он мягко. — Приедут вербовщики, а дед им мою могилу покажет. Нет, — он улыбнулся, — пустую. Но могилу надо соорудить по всем правилам, чтобы вербовщики поверили.

Анита нахмурилась. Посмотрела вниз, на грязную лопату в Юстиновых руках; подняла взгляд:

— Рекрутский…

— Рекрутский набор, — со вздохом повторил Юстин.

Анита без слов попыталась выбраться из ямы, но влажная земля проминалась под носками туфель, и ноги соскальзывали, оставляя борозды на стенке Юстиновой могилы. Он помог ей; под светлым платьем, сшитым из очень тонкой, очень мягкой материи, напрягалось теплое тугое тело, и когда Анита выбралась наконец наверх, Юстину стало жаль, что дозволенное прикосновение закончилось.

Потом он увидел, что на светлом платье остался след его грязных ладоней. Ему сделалось неловко.

— Я тебя запачкал…

— Ерунда, — Анита села на траву.

Юстин выбрался следом — чумазый, потный, смущенный. Молча сел рядом; Анита обвела на земле круг — и сразу же заговорила:

— Рекрутский набор — это в солдаты?

— Да. Наш затеял войну… Снова. Наш князь.

Анита свела брови. Выпятила нижнюю губу:

— Что-то я слышала… Ты думаешь, вербовщики поверят?

Юстин пожал плечами:

— Надеюсь… Вот живи мы с дедом в поселке или на хуторе — тогда некуда было бы деваться, только в леса уходить… А так — может быть, и поверят. Ты же им не скажешь? — спохватился он вдруг.

Анита обиделась. Юстин смутился снова:

— Ты… это…

Она сидела рядом, и на платье ее ясно виднелись следы его ладоней. Юстин потер руки одна о другую; ладони помнили прикосновение и не хотели забывать. Разозлившись, он несколько раз громко хлопнул в ладоши — чтобы хоть болью прогнать воспоминание.

— Ты кому хлопаешь? — улыбнулась Анита, и Юстин понял, что она не сердится.

— Я глупость брякнул, — признался он честно. — Тебе платье… замазал. Дома ругаться не будут?

Анита покачала головой:

— Не заметят. Я ведь иногда, если из дома переношусь и место перепутаю, так в ручей падаю или в болото… И такая домой возвращаюсь — ну просто хоть к лешему в дупло!

— «Переношусь» — это когда в стеклышко смотришь?

— Ага…

— А как ты к нам в сад попала? В самый первый раз?

Анита смутилась:

— Ну… Мне тогда черешен захотелось. И я загадала такое место, где уже созрели черешни…

Юстин засмеялся, а Анита взглянула на небо. Солнце то пряталось за неширокие ленты облаков, то выныривало снова, однако Анита смотрела не на солнце; черная туча, не похожая на прочие облака, обозначилась на востоке и быстро приближалась, захватывая все небо, растягиваясь частой сеткой.

Вороны.

Юстин разинул рот. С того самого дня, как в саду побывали наездники, он не видел ни одной птицы; теперь вороны летели тысячами, будто на чей-то зов, закрыли собой все небо — ни края, ни конца молчаливой стае не было и не предвиделось.

— Вот оно, — тихо сказала Анита. — Быть войне.

Юстин обхватил плечи выпачканными в земле руками:

— Добычу чуют…

Дед рассказывал, как его самого когда-то забрали в рекруты — еще при батюшке нынешнего князя. Немного, впрочем, рассказывал; больше говорили слепой глаз, шрамы на лице и следы палки на спине.

И ненависть к воронам.

— Чуют, — мрачно подтвердила Анита.

И оба посмотрели на почти полностью готовую могилу.

— Вашего князя Краснобровым зовут?

Вороны все летели и летели.

— Да… — не сводя глаз с могилы, пробормотал Юстин.

— «Краснобровому вечно тесно в отцовых границах», — сообщила Анита, будто повторяя чьи-то слова. — «Но на этот раз заварушка закончится не так, как ему хотелось бы».

— Что? — удивился Юстин. Вороны все летели и летели.

— Хочешь, я предупрежу тебя, когда вербовщики в вашу сторону двинут? — просто спросила Анита.

Юстин захлебнулся:

— А ты… Ты можешь?

— Попробую, — Анита нахмурилась. — Слушай, небо затягивает: мне пора. Отвернись.

— Погоди, — быстро проговорил Юстин. — Ты в следующий раз… когда?

— Попробую поскорее, — деловито пообещала Анита. — Ну, отвернись, давай!

И Юстин покорно отвел глаза — как будто Анита собралась купаться.

Вороны все летели, но девушки рядом уже не было; Юстин тщательно затер нарисованный на земле круг.

* * *

— Непростая у тебя подружка, — сказал дед.

Юстин помрачнел.

— Но она — не нечисть, — продолжал дед серьезно. — Я ее следы волчьим порошком посыпал — и хоть бы что. Человек, значит.

— Ну конечно, человек, — сказал Юстин немного раздраженно.

— Я за тобой не шпионил, — проворчал дед. — Это ты от меня чего-то прятаться надумал. А напрасно.

— Она обещала предупредить, когда вербовщики в нашу сторону повернут, — сказал Юстин.

Здоровый дедов глаз мигнул:

— А откуда ей знать-то?

— Я вот что думаю, — сказал Юстин, осторожно вымакивая остатки ухи корочкой черного хлеба. — Я думаю, отец у нее — колдун. Хороший такой колдун. И нездешний.

— Ясно, что нездешний, — пробормотал дед. — В округе таких нет. Я не знаю.

— И вот еще, — продолжал Юстин, — она сказала — «ваш князь». А не «наш князь».

— Колдунам князья так и так не указ, — вздохнул дед.

— И еще, — Юстин совсем разволновался, — она говорила, будто слышала где-то, а мне повторяла. Что Краснобровому вечно тесно в отцовых границах. Что на этот раз он не победит.

Дед долго разглядывал дно опустевшей миски.

— Да, — вымолвил он наконец. — Отец ее — тот еще колдун… Но ты не тушуйся. Колдуновы дочки — они и за простых замуж выходят, и за благородных, и за богатых, и за нищих… Им на все плевать, понимаешь. Свободные они в своем выборе… Так что не робей.

Ворочаясь на холодной печи, Юстин вспоминал дедовы слова и молча удивлялся: как деду пришло в голову, что он, Юстин, сможет жениться на Аните?

А потом не выдержал — и поверил сам. И размечтался.

Ох, как он мечтал! Какая длинная, какая бессонная, какая счастливая выдалась ночь!

Наутро не было солнца.

* * *

Могила получилась на славу; Юстину даже сделалось немножко страшно. Дед ходил вокруг косого камня с выбитым на нем Юстиновым именем, бормотал заговоры, посыпал семенами трав — и уже через два дня могильный холмик выглядел так, будто сооружен был ранней весной, несколько месяцев назад.

— С весны тебя никто из чужих не видел, — раздумывал дед. — Поверят, куда денутся… Еды себе собери, мешок приготовь, чтобы всегда под рукой. На берег пойдешь — по песку не ступай, только по камням… Вокруг дома я траву-отбивайку насадил, она любой запах отбивает, если собаку пустят — как раз до камня доведет… Чего смотришь, Юстинка? Оробел? Не бойся, сто лет проживешь. Если кому при жизни могилу соорудили — сто лет проживет, это уж точно!

Юстин молчал. Вот уже несколько дней солнце проглядывало хоть изредка, но все же проглядывало, а Аниты не было и в помине, и у Юстина поскребывало на душе. Вид собственной могилы не добавлял радости.

Ночью он долго не мог заснуть, но не мечты одолевали его — страх. Как только темная комната и дедово сопение провалились в никуда — оттуда же, из ниоткуда, вынырнула Анита: «Вставай же! Сколько можно тебя звать! Вербовщики идут, уже идут, вставай же, вставай! Они уже близко! Вставай, вставай, вставай!».

* * *

Дед стоял у колодца, облокотившись на сруб, пошатываясь. Рядом стояло пустое ведро. Ни кур, ни коз, ни поросенка, ни лошади не было ни слышно, ни видно. Перед крыльцом лежал Огонек, над ним вились мухи.

— Дед?!

Дед обернулся — рубаха на нем была разорвана во многих местах, сквозь огромную прореху на спине видны были свежие багровые отметины — поверх старых палочных шрамов.

— Злились, — сказал дед с трудом. Здоровый глаз его заплыл, дед смотрел на Юстина сквозь щелочку. — Сильно злились, Юстинка. Огонька пристрелили… Хотели могилу раскопать, да передумали. Скотину со злости забрали. Чуть дом не подпалили… Злились, в общем. Чуяли, что мы их дурим.

Юстин помог деду сесть на скамейку у колодца. Быстро вытащил воды, дал напиться; дед долго умывался, опуская разбитое лицо глубоко в ледяную воду. Утерся остатками рубахи, улыбнулся, обнажая редкие зубы:

— Молодцы мы, Юстинка. Сберегли тебя.

* * *

Вторая половина лета была солнечной. Время от времени с запада на восток пролетали бессчетные стаи ворон — где-то шли сражения, поставляли воронам добычу.

Наездники больше не показывались.

Дед отлеживался; ради него Юстин топил печку по вечерам. Деда вечно знобило; молока не было, яиц не стало — Юстин ловил рыбу и кормил деда ухой, с ужасом думая, что станет осенью и зимой. Голод?

Анита приходила каждый день.

— Я тебе поесть принесла, — сказала она однажды.

Юстин поперхнулся:

— Зачем? Я ведь не нищий…

— Ну ты же мне колбасу предлагал, — нимало не смутясь, возразила Анита. — Я тебе не как нищему, я как другу… И деда покорми.

У нее в узелке было копченое мясо, нарезанное тонкими розовыми ломтиками. Солоноватый сыр, подобного которому Юстин никогда не пробовал. Белый хлеб, такой нежный, что таял во рту. Желтоватое душистое масло…

— Откуда? — спросил дед.

— От верблюда, — сказал довольный Юстин.

Верблюда он видел однажды в детстве — на ярмарке.

* * *

Они сидели в границах круга, нарисованного на земле, и Анита рассказывала, что войско Краснобрового полностью разбито в сражении при речушке Белой, что армия его противника, Ушастого Звора, преследует князя и скоро нагонит его и что предстоят большие перемены и потрясения…

— Куда уж больше, — сумрачно отвечал Юстин.

Дед понемногу выздоравливал — но все-таки очень медленно.

— Наверное, ты прав, — подумав, сказала Анита. — Всем, кто живет в глуши, все равно, кто там сидит на троне — Краснобровый или Ушастый Звор.

— Не все равно, — возразил Юстин. — Если Краснобровый останется — он через несколько лет захочет ответной драки, снова будет собирать по дворам тех, кто хоть сколько-нибудь подрос. Вон деда забрали в рекруты, когда ему было пятнадцать.

— А сколько ему теперь? — спросила Анита, помолчав.

— Да уже за сорок.

— Да? — почему-то удивилась Анита. — Я думала…

И замолчала.

— Слушай, — сказал Юстин. — А про все это… Про эти сражения, про речку Белую, я даже не знаю, где она… Про все это ты от отца слышала?

— Ну, в общем-то, да, — нехотя призналась Анита.

— У него есть волшебное зеркало?

Анита поморщилась:

— Нет у него никакого зеркала. Ему не надо.

— Ого, — уважительно протянул Юстин.

— Ты вот что, — думая о своем, продолжала Анита, — ты своему деду — внук?

— Ну вообще-то, — теперь поморщился Юстин. — Вообще-то я ему приемыш.

— А родители твои…

— Нету, — сказал Юстин. — И не было.

— Ладно, — Анита не стала дальше расспрашивать. Опустила ресницы, раздумывая; Юстину ужасно захотелось потрогать ее щеку. Дотронуться до мягкого уголка чуть поджатых губ.

— Скажи, — проговорил он поспешно, прогоняя прочь недозволенные мысли, — скажи, а почему этого Звора Ушастым зовут? Это же вроде как насмешка. Наш бы Краснобровый ни за что не потерпел…

— Вот потому-то ваш Краснобровый разбит, а Ушастый за ним гонится, — со снисходительной улыбкой пояснила Анита. — Ушастый — он умный. У него уши большие, так он на шлеме себе велел выковать железные уши — еще больше. Чтобы в бою его всегда узнавали… И он никогда не собирает по деревням мальчишек на убой. У него своя армия, настоящая. Он красивый.

У Юстина неприятно царапнуло внутри.

— Ты его видела? — спросил он.

— Ну да, — призналась Анита. — Я раньше… Еще до того, как с тобой познакомилась, ходила через стеклышко к Звору в парк. Один раз с ним говорила… У него действительно большие уши. Но он все равно красивый.

— Что ж ты не осталась? — мрачно спросил Юстин. — С Ушастым своим?

Анита вдруг рассмеялась:

— Так здорово смотреть, как ты ревнуешь… Ушастый — ровесник твоему деду, ему тоже за сорок. Только выглядит он, конечно, куда как моложе…

Юстину вдруг стало очень, очень грустно. Так грустно, что даже опустились плечи; он сбежал от рекрутского набора, трусливо сбежал, подставив деда под издевательства и побои. Он никогда не увидит поля битвы. Не того, где пируют вороны, а настоящего, где сходятся войска, где сверкает на солнце сталь и сразу ясно, кто герой, а кто слизняк. Где хрустят под конскими копытами кости — но поверженный снова встает, потому что так надо.

И, конечно, он никогда не увидит шатра, в котором собрались полководцы. Не увидит Ушастого Звора в его знаменитом шлеме, не увидит, как он проносится перед своей армией — не стадом сопливых мальчишек, а настоящей армией! — и выкрикивает слова, звонкие и горячие, слова, от которых мурашки бегут по коже, от которых каждый солдат чувствует себя бессмертным…

Он проглотил слюну.

Всю жизнь он будет голодать и прятаться, копошиться в земле, удобрять плодовые деревья, продавать яблоки и вишни.

Может быть, собственноручно вырыв себе могилу, он безвозвратно сломал что-то в своей судьбе? Похоронил себя заживо? Может быть, следовало быть мужчиной — и явиться на призыв Краснобрового, чтобы хоть издали, хоть из-за леса копий поглядеть на Ушастого Звора?

— О чем ты загрустил? — спросила Анита.

— Скажи, — медленно начал Юстин, — а твое стеклышко… Нет ли другого такого, только чтобы переноситься — отсюда? Куда захочешь?

— А куда бы ты хотел?

Юстин молчал.

— Такого стеклышка нет, — задумчиво сказала Анита. — Пока — нет… Но ты не грусти!

* * *

Перед рассветом они пошли в поле, и Юстин научил ее приманивать эльфушей.

В мае, в пору цветения, эльфуши опыляют плодовые деревья лучше пчел и шмелей. На дереве, где по весне резвились эльфуши, вырастают яблоки величиной с дыню и вишни размером с яблоко; если садовод умел и не ленив, если вовремя подопрет ветки рогатками — за урожай с одного только дерева можно будет накупить хлеба на целый месяц. Богатые горожанки просто сходят с ума, стоит им увидеть плоды с опыленного эльфушами дерева; говорят, что гигантские эти фрукты помогают от женского бесплодия.

Летом эльфуши в саду нежелательны. Ломают ветки, портят яблоки, выгрызая на зеленой кожуре большие и маленькие сердечки. Ловить эльфушей — себе дороже: они братолюбивы и мстительны и за одного изловленного соплеменника могут поджечь сарай, а то и дом. Значит, задача умного садовода — отвадить летунов от сада, завлекая в другое место, например, на цветущую липу, или на ромашковое поле, или еще куда-то, где есть чему радовать глаз.

Для приманивания эльфушей, объяснял Юстин Аните, лучше всего годится ребенок лет до шести-семи. Почуяв в поле малыша, эльфуши слетаются, будто на мед: рассаживаются вокруг малыша на цветы и на ветки, складывают прозрачные крылышки — и заводят вроде бы беседы, то есть взрослому кажется, что это просто череда мелодичных звуков, отдаленно похожих на человеческую речь, но Юстин отлично помнил, что, когда он был маленький и сидел вот так же в круге хрупких разноцветных созданий, речь эльфушей казалась ему вполне осмысленной, хотя и однообразной. Они бесконечно повторяли что-то вроде: «Хор-рошо… Мал-льчик… Быть хор-рошим мальчиком — хор-рошо…», — повторяли то хором, то поодиночке, на разные голоса и с такими разными интонациями, что маленький Юстин готов был слушать их часами…

Когда ему исполнилось восемь, эльфуши потеряли к нему интерес, но дед скорее обрадовался, нежели огорчился. Он сказал: ты совсем большой… И научил выманивать эльфушей из летнего сада манком.

И вот, когда небо уже начало сереть, Юстин и Анита залегли в высокую граву среди спящих ромашек, поставили рядом фонарь с цветными стеклами, и Юстин протянул Аните манок — хрупкую дудочку с вертушкой. Запах влажных трав поднимался до неба; Анита облизнула губы — сердце у Юстина подпрыгнуло — и подула; дудочка нежно заскулила, вертушка завертелась, издавая неповторимый эльфушачий звук, потому что в каждой лопасти была особая прорезь, и воздух, пробиваясь сквозь нее, по-особому свистел…

Анита манила и манила, и скоро к обычному шелесту утреннего ветра добавился необычный — шелест прозрачных крыльев. Эльфушей было много, штук десять; они кружились над фонарем, над замершими в траве людьми, иногда соприкасались крыльями и чуть не падали, но выравнивались вновь. Юстин ждал, что они, как обычно, покружатся-покружатся, да и пойдут танцевать на цветах, сбивая росу; случилось иначе. Эльфуши, слетевшиеся на манок, впервые в жизни Юстина — вернее, впервые с тех пор, как ему исполнилось восемь — заинтересовались людьми.

Небо светлело. Один большой изумрудно-зеленый эльфуш опустился Юстину на грудь. Юстин замер — в эльфуше почти не было веса, но сапожки с подковками щекотали и царапали грудь. На голове у зеленого эльфуша был желтый обруч, вроде как кольцо с иголочками, а справа и слева от кольца острыми листочками топорщились уши. У эльфуша было белое лицо, почти человеческое, с длинными темными глазами, острым носом и маленьким розовым ртом. Юстин встретился с эльфушем взглядом — и невольно перестал дышать; изумрудное существо взвилось над ним, растопырив руки и ноги, будто обхватив невидимый мыльный пузырь, и Юстин услышал будто издалека, будто из детства:

— Тили-тили… Хор-роший. Тили-тили… Тесто — хор-рошо…

Сразу два эльфуша, нежно воркуя «тили-тили», опустились Юстину один на грудь, другой на живот. Юстин чуть не вскрикнул, попытался подняться, но три других летающих существа вились у его лица, обнажая в улыбке маленькие острые зубы; нежно-розовый эльфуш уже перекусывал нитки, на которых держались Юстиновы пуговицы, а кто-то еще перегрызал завязки штанов.

— Тили-тили… — заклинанием стелилось над травой. — Тили-тили-тили… Тессто, тессто…

Манок давно уже молчал. Эльфуши кружились над Анитой, высвобождая ее из одежды, а она не сопротивлялась, завороженно улыбалась. Ее платье, разобранное по частям, уже лежало рядом светлой лужицей, сразу пять поющих эльфушей подхватили подол ее рубашки и с натугой потащили вверх, а под рубашкой не было вообще ничего, кроме самой Аниты.

— Тили-тили-тили-тили… Тессто, тессто…

От эльфушиного пения мутилось в голове и бежали мурашки по голой спине, голой до самых пяток.

Фонарик с цветными стеклами опрокинулся на бок и погас.

* * *

— Ты… знал? Про эльфушей?

— Не знал.

Анита смеялась:

— Зна-ал… Все знал…

Юстин обомлел:

— А ты… знала?

— Все знают, — смеялась Анита, — что эльфуши клюют на детей и на влюбленных… Я-то сразу все поняла, когда ты мне манок показал.

Юстин чувствовал себя очень красным, очень счастливым и очень глупым. Они лежали в сене, под навесом, и Аните пора было уходить, но она не могла, потому что небо заволокло тучами и собирался дождик.

— Ты права, — сказал Юстин, закрывая глаза. — Тебя не обманешь… Конечно, я знал.

…Он чувствовал, как выступают на глазах слезы. Не от горя; Анитины губы были средоточием всей на свете нежности, у Юстина будто горячее солнце взорвалось внутри, он плыл, как в топленом молоке, и ничего, кроме Анитиных увлажнившихся глаз, не видел.

— Тили-тили… — еле слышно пели в ушах несуществующие голоса.

По навесу стучали капли, Юстин плавился в своем счастье, пребывал в своем счастье, в их общем, разделенном, оранжевом и синем, ярком солнечном счастье. Потом они долго лежали, убаюкивая друг друга, не было холодно, ни о чем не надо было беспокоиться, и закопченное Анитино стеклышко с отшлифованными краями лежало у Юстина на голом плече.

Потом он заснул.

* * *

Только месяц спустя после визита вербовщиков дед почувствовал в себе достаточно сил, чтобы выйти «в мир». Юстин отговаривал его, но дед был непреклонен: выстругал себе палку, обмотал ноги тряпками и пошел — до ближайшего хутора, за новостями.

Вернулся на другой день — прихрамывающий, но довольный.

Новостей и в самом деле оказалось выше крыши. Краснобрового свергли; говорят, сам он сгинул где-то в горах, сорвался с кручи, уходя от погони. Ушастый Звор вошел в княжью столицу, одним указом низложил всех княжьих советников, наместников и начальников и другим указом назначил своих — и они разъехались по городам и поселкам, потрясая оружием и верительными грамотами, сопровождаемые многочисленной угрюмой стражей. Цены на хлеб подскочили втрое; народ на всякий случай затаился, прекратил всякую торговлю, спрятал все, что можно было уберечь — до выяснения обстоятельств, пока не станет понятно, чего от новой власти ждать.

— Теперь свободно можешь ходить, Юс, — говорил дед, почесывая бороду. — Ты теперь не дезертир. Ты теперь можешь хоть куда наняться, хоть где поселиться, нам-то с тобой конец Краснобрового — в радость, ну его, кровопийцу…

Юстин отмалчивался. Умом понимал, что дед говорит о важном, но никак не мог заставить себя озаботиться свержением Краснобрового, подорожанием хлеба и новыми наместниками. Ему было даже обидно, что дед настолько поглощен пугающими и радостными новостями; ему даже страшновато было оттого, что его собственные мысли соотносились с дедовым рассказом, как небесные облака — с псовой охотой в далеком лесу. Пугающе, шумно, кроваво — но далеко внизу, подернуто дымкой, безразлично…

Все, что происходило в эти дни с ним и Анитой, казалось ему столь же значительным, как солнце и луна. Как небо и яблоки. Как жатва.

* * *

Они купались на отмели вдали от берега. Вместе грелись на плоском бородатом камне — нагишом; это было прекрасно и мучительно. Мелкие ракушки впивались в бока; Анитины волосы вплетались в морскую траву.

— Какое бесстыдство, — блаженно шептала Анита, глядя в небо.

Нигде-нигде на свете не было ни души.

Дни шли один за другим, как ожерелье из белых черешен; дни были солнечные, ночи — короткие, вечером Анита уходила, чтобы вернуться наутро.

— Юс… — сказал однажды дед, когда звездным вечером они улеглись спать во дворе, под небом, дед на телеге, а Юстин под телегой. — Ты уже знаешь, кто она?

— Нет, — сказал Юстин, с которого моментально слетел весь сон.

Дед посопел; за этим сопением стояли долгие дни, когда Юстин уходил на рассвете и возвращался в сумерках; вечера, когда дед косился на Юстина, желая и не решаясь о чем-то спросить, но Юстин не замечал этих взглядов и счастливо засыпал на соломе, и ему снилось утро…

— Юс, — сказал дед, и сквозь щели в телеге на Юстина упало несколько соломинок, — я ведь жду все, жду. Думаю, Юс мой женится, жену приведет, будут дети… Ты ведь не дезертир теперь. Можешь жениться, на ком хочешь. Парень ты видный: красивый, здоровый, умный… А я больной уже и старый, Юс. Сколько проживу — неизвестно. Ты бы спросил у нее — пойдет она за тебя замуж? Если она, конечно, человек?

* * *

«Пойдешь за меня замуж?».

Сколько раз он задавал ей этот вопрос. То грозно, то мягко, то просяще, то небрежно. Сколько раз он спрашивал ее — в мечтах.

Сколько раз, открыв рот, он закрывал его снова. Она спрашивала — что? И он отзывался — нет, ничего…

А потом зарядили дожди на целую неделю.

А потом…

* * *

— Юстин! Юс! Вставай… Пожалуйста…

Он протер глаза. Была ночь; он содрогнулся, вспомнив, как она снилась ему накануне визита вербовщиков. Что, неужели опять беда?!

Но она не снилась. Она стояла рядом и трясла его за плечо. Ночью! В доме!

— Что? — спросил он, перехватывая ее руку.

— Отец все знает, — сказала Анита в темноте. — Юстин… Теперь или мы бежим — или ты меня больше никогда не увидишь.

— Мы бежим, — легко согласился он.

Как ни тихо шептались они — сопение деда на лавке прекратилось.

— Мы бежим, — повторил Юстин уже не так уверенно. — А куда?

— Я добыла другое стеклышко, — сказала Анита. — Две его половинки. Я знаю место, куда оно ведет. Это очень далеко. Даже отец, может быть, не найдет нас… Только смотреть надо не на солнце, а на луну.

Юстин глянул в ту сторону темноты, где должно было находиться окно. Ничего не увидел.

— Сегодня полнолуние, — сказала Анита. — Под утро ветер развеет тучи… Только я тебе сначала должна сказать, кто мой отец. Иначе это будет нечестно.

Юстин не слушал, думал о деде. О том, что дед чуть жизни не лишился, спасая его, Юстина. О том, что, кроме Юстина, у деда нет ни одной живой души. О том, что скоро осень, а скотину забрали. О том, что дед болен — по его, Юстина, милости.

— Погоди, — сказал он шепотом. — Погоди…

— Ты боишься?

— Нет! Но я подумал… А как же дед? Можем мы его взять с собой?

Заскрипела лавка. Дед пошевелился. Юстин прекрасно понимал, что он не спит. Слушает.

— Но у стеклышка только две половинки! — сказала Анита уже в полный голос. — Только две… Мы уйдем сегодня — или я тебя больше никогда не увижу!

Юстин молчал.

— Кто твой отец, девонька? — тихо спросили с лавки.

— Какая разница, — шепотом сказал Юстин.

— Большая разница, — с горечью отозвалась Анита. — Мой отец… Мой отец — Ос, Хозяин Колодцев.

Тихонько запел ветер в печной трубе. Значит, в самом деле — скоро небо очистится, выйдет луна.

— Этого не может быть, — сказал Юстин. — Так не бывает. Анита, так не может быть!

— Так есть, — глухо сказала Анита. — Я его люблю… Но он — такой, какой он есть, и другим быть не может.

Темнота тихо застонала. Скрипнула под дедом скамейка.

— Я бы могла не говорить, — сказала Анита, будто оправдываясь. — Но это было бы нечестно. Он ведь будет искать меня и, может быть, найдет — даже там. И тогда… понимаешь?

— Он не разрешает нам встречаться? — глупо спросил Юстин.

— Он считает, что я должна делать то, чего хочет он, — тихо сказала Анита. — Он иначе не умеет. Он же Хозяин Колодцев.

— Не повторяй! — тихонько вскрикнул дед. — Не повторяй… Накликаешь…

Ветер в трубе завыл сильнее.

— Значит, ты не пойдешь со мной, Юстин? — тихо спросила Анита. — Значит… мы можем попрощаться?

— Уходи, — взмолилась темнота. — Зачем ты пришла, девонька… Зачем ты влюбила его в себя… Ты ведь знала, чем это может кончиться — для него… Зачем же ты?

Ветер в трубе выл сильнее, выл, будто одичавший пес посреди кладбища. Уи-и-и…

— Да, — тихо сказала Анита. — Вы правы. Конечно.

Воздух заколыхался; в приоткрытую дверь потянуло сквозняком. Юстин соскользнул с печи, опрокинул в темноте табурет, метнулся мимо лавки — к двери.

— Ю-ус! — неслось ему вслед.

На улице было светлее. На небе, в том месте, где была луна, облака уже светились белым.

— Стой! — он догнал ее у ворот. — Стой… Послушай. Неужели мы никак не можем взять деда с собой?

— Так ты готов идти со мной?!

— Пойду, — сказал Юстин, стуча зубами, вероятно, от холода. — Я уже сбежал один раз — от вербовщиков… Как трус.

— И правильно сделал, — возразила Анита. — Тебя ведь вели не на войну, а на бойню.

— Теперь не важно, — сказал Юстин. — Слушай… Я с тобой. Куда хочешь. Если бы деда не было — я бы вообще не думал, пошел бы за тобой — и все.

— А если отец нас поймает?!

— Не поймает, — Юстин махнул рукой.

— А если поймает?

— Не поймает! — рявкнул Юстин. — Что мне с дедом делать-то, а? Как он будет без меня?

Анита на минуту умолкла. Потом вдруг сцепила пальцы:

— Ну вот что… Я знаю способ, чтобы ты мог время от времени к деду наведываться. Помогать ему. Деньгами… Скотину можно будет купить новую, дом починить…

— Навещать? — переспросил Юстин. — Здесь?

— Ну да, — Анита тряхнула волосами. — Раз в неделю… Примерно.

— Так о чем же мы раздумываем? — удивился Юстин. — Погоди, я скажу ему, что скоро вернусь…

— Не надо, — Анита удержала его за руку. — Сейчас луна выйдет… может быть, на одну секундочку. Если ты идешь со мной — то прямо сейчас!

— Я иду, — сказал Юстин.

Туча отдернулась в сторону, будто рваная занавеска. Высвободила луну; Анита оторвала наконец свои губы от Юстиновых — и протянула ему половинку закопченного стеклышка.

Юстин поднес стекло к глазам. Рука его шла все медленнее, но все-таки не успела остановиться, не успела полностью оказаться во власти страха; ему показалось, он увидел кольцо на белой поверхности луны, обручальное колечко…

Ощущение было такое, будто падаешь в неглубокую яму. Луна мигнула и пропала; колени подогнулись, под босыми ногами была уже не трава, а каменные плиты. В его руке по-прежнему жили тонкие Анитины пальцы, холодные, как луна…

Он слышал, как Анита тонко, болезненно вскрикнула.

Ее пальцы выскользнули из его руки — и тогда он открыл глаза.

* * *

Здесь было немногим светлее, чем на залитом луной дворе. Справа и слева угадывались каменные стены; воздух был не то чтобы спертый, но какой-то слишком густой, с едва ощутимым неприятным запахом, и Юстин, привыкший к свежему воздуху сада и поля, закашлялся. Плохо, если это и есть то самое место, куда они с Анитой убежали, где им теперь предстоит жить…

Анита стояла рядом — чуть согнув колени и разведя руки в стороны, словно загораживая Юстина от чего-то, словно он, Юстин, был маленьким, как эльфуш, и мог спрятаться за узкой Анитиной спиной.

А перед Анитой, в трех шагах, стоял еще кто-то, и вокруг него полутьма сгущалась, превращаясь в тьму.

Юстин содрогнулся. Сделал движение, чтобы загородить собой Аниту — но она неожиданно сильно оттолкнула его.

Стоящая перед ними безликая фигура излучала темноту точно так же, как светлячок излучает свет; через мгновение оказалось, что и лицо у стоящего было. Юстин заглянул в него — и покрылся холодным потом.

— Если ты его тронешь, я удавлюсь! — непривычно тонким голосом пообещала Анита.

Фигура, излучающая тьму, молчала.

— Я имею право! — почти взвизгнула Анита. — А ты шпионишь! Ты не имеешь права! У меня своя жизнь! Я человек! Я женщина!

У Юстина подкосились ноги. Он понял вдруг, куда они попали и кто перед ним стоит.

— Отпусти его, — очень тихо, жалобно попросила Анита.

Юстин, сдерживая дрожь, обнял ее за плечи:

— Не…

Он хотел сказать «не плачь», или «не беспокойся», или «не надо», он сам еще не решил. Но ничего не получилось — голоса не было, а пищать не хотелось.

— Иди к себе, — медленно сказал тот, кто стоял перед ними.

— Нет! — крикнула Анита.

— Иди к себе, — бесстрастно повторил стоящий. — Ступай.

Анита втянула голову в плечи:

— Если ты его тронешь… Если ты только его тронешь…

— Ты заслужила серьезное наказание, — сказал стоящий. — А он… Ты ведь соврала ему и не сказала, что его ждет в случае неудачи.

— Я сказала, — прошептала Анита.

Ее отец, источающий тьму, поднял глаза и посмотрел прямо на Юстина; Юстин едва удержался, чтобы не упасть на колени — от внезапной слабости и еще оттого, что на него накатила вдруг волна мутной одуряющей покорности.

— Правда? — спросил Ос, не сводя взгляда. — Она сказала тебе, чья она дочь?

Юстин кивнул, и капля пота щекотно прокатилась от виска до подбородка.

— Но я ведь чую между вами какую-то ложь, — сказал Ос, Хозяин Колодцев, и перевел взгляд на Аниту. — В чем ты солгала ему?

Анита вздрогнула. Медленно обернулась к Юстину — бледная, с двумя мокрыми бороздками вдоль щек:

— Я солгала тебе про деда. Ты бы не смог… навещать его. Ты бы ушел навсегда. Я соврала, чтобы ты не чувствовал себя предателем…

Юстин открыл рот, как рыба. Снова закрыл. Захотел проснуться, проснуться еще раз, на рассвете, проснуться на этот раз по-настоящему.

— Теперь иди к себе, — жестко сказал Хозяин Аните. — Иди.

Она сгорбилась, прижала ладони к животу и, волоча ноги, побрела куда-то прочь, в темноту, вверх по едва различимой винтовой лестнице. Юстин потрясенно смотрел ей вслед.

Анита солгала ему!

«Чтобы ты не чувствовал себя предателем…» Но ведь он был бы предателем!

Он уже предатель. Потому что дед остался один… Теперь на веки вечные — один.

Хозяин Колодцев шагнул вперед. Юстину показалось, что он движется, как круглая капля масла на поверхности воды. Что пространство рядом с ним мягко изгибается.

И он зажмурил глаза, потому что ему не хотелось видеть собственной смерти. А Хозяин Колодцев все стоял и смотрел, и новая волна покорности в Юстиновой душе поднималась все выше, готовая захлестнуть его с головой…

— Так ты знал, против чьей воли идешь? — спросил Хозяин Колодцев.

Юстин облизнул губы. Во рту нарастал железный привкус — будто он, Юстин, был запряжен и грыз удила.

— Да.

Хозяин Колодцев смотрел.

— Я не понимаю, почему это… против воли, — с усилием продолжал Юстин. — Я не понимаю, почему такая воля… Почему она не может… выбрать меня?

Хозяин Колодцев не отводил взгляд — будто положил холодную ладонь на лицо.

— Она человек, — в отчаянии продолжал Юстин. — Если ей в след волчьего порошка насыпать, то ничего не будет. Значит, она человек.

Тот, что стоял перед ним, молча склонил тяжелую голову к плечу.

— Она любит меня, — громче сказал Юстин. — Я люблю ее. Почему — нельзя? Почему нельзя ее любить? Ведь она человек! Она… свободна! Ну скажите, зачем вам принц?! То есть зачем ей принц… Вам же не надо ни власти, ни богатства, у вас и так все есть… Так почему — нельзя? Я по-честному… я хочу на ней жениться. Я не то чтобы там… Я же по-честному!

— А ты ее не знаешь, — неожиданно мягко сказал Хозяин Колодцев. — Она вовсе не так проста, как тебе кажется… Она солгала тебе в первый раз, но не в последний.

— Не говорите так о ней, — попросил Юстин.

— …И она знала, что провести тебя туда, куда ей хотелось — через луну, — ей скорее всего не удастся. И она знала, как я с тобой поступлю.

— Это неправда, — сказал Юстин.

— Что неправда?

Юстин молчал.

— Не бойся, — молвил Хозяин Колодцев. — Ты умрешь мгновенно и безболезненно.

* * *

Вокруг, насколько хватало глаз, была темная глубина. Юстин сидел на круглом столбе, верхушка его была будто каменный остров в море пустоты. Юстин сидел в самом центре маленькой тверди, скорчившись, подтянув колени к животу. Сидел и думал над словами Оса, Хозяина Колодцев.

Анита знала, что ведет Юстина на смерть? Не может быть. Возможно, она переоценила возможности своего стеклышка…

«Ты заслужила серьезного наказания»… Что он с ней сделает? Выпорет? Юстин криво усмехнулся. Убивать-то он ее точно не будет, она не рисковала жизнью, глядя на луну через осколок стекла…

Но она ведь предупреждала! А Юстин в ответ сказал: «Я пошел бы с тобой на край света». Тогда она соврала, что он сможет проведывать деда…

Ос, Хозяин Колодцев, тоже соврал. Анита не могла вести Юстина на смерть. Это яд, заключенный в словах — будучи сказанными, они разрушают доверие изнутри.

Юстин крепче обхватил колени. О чем он жалел сильнее всего? О жизни? Ерунда! Было жаль деда, который остался совсем один, и жаль, что никогда больше не придется поцеловать Аниту.

Иногда он спрашивал себя — а может быть, он уже умер? Может быть, после смерти каждый человек оказывается вот так, в одиночестве, на вершине каменного столба? Наедине со своими воспоминаниями?

Он вспоминал цветных эльфушей. Прикосновение ажурных крылышек. «Тили-тили». Запах трав. Запах Аниты.

Он зажмуривал глаза и пытался заснуть — но разве можно спать на вершине исполинской колонны? Того и гляди скатишься вниз и будешь лететь, не находя опоры и смерти, много сотен лет…

А потом темнота рядом с ним сгустилась, и из ниоткуда появилась фигура, плывущая через пространство, будто капелька масла по воде. И Юстин понял, что он все-таки еще жив и что это — ненадолго.

— Я наказал свою дочь, — сказал Ос, Хозяин Колодцев. — Но в процессе наказания выяснились новые обстоятельства. Поди-ка сюда… Юстин.

Юстин вздрогнул от звука своего имени; каменный столб исчез. Теперь он стоял посреди круглого зала, можно было бежать вправо и бежать влево без боязни свалиться в темноту — но Юстин остался на месте. Только с некоторым запозданием раскинул руки, балансируя посреди возникшей — и исчезнувшей — бездны.

— Она в тебя не на шутку влюблена, — сказал Хозяин брезгливо.

— Да, — согласился Юстин. — И я тоже люблю ее. Я… позвольте попросить руки вашей дочери.

Ос долго смотрел на Юстина, а потом захохотал. Это было страшное и отталкивающее зрелище; Юстин втянул голову в плечи. Неужели Анита действительно — его дочь?!

— А кто была мать Аниты? — спросил Юстин шепотом, надеясь, что хохот Хозяина заглушит его слова. — Вы любили ее?

Хозяин оборвал свой смех. Под взглядом его Юстину захотелось стать плоским, как рисунок на стене. Взгляд размазывал и сплющивал; немедленно надо было что-то придумать, какую-то уловку, чтобы тот, кто стоял перед ним, хоть на секунду задумался, хоть на мгновение отвел глаза…

— Вы можете заглянуть в будущее? — почти выкрикнул Юстин. — Вы можете? Ну посмотрите туда — и увидите, что будет, если вы меня не убьете, а позволите жениться на Аните!

Хозяин усмехнулся. Юстин ждал, обливаясь холодным потом.

Ос медленно двинулся сквозь пространство, огибая Юстина, и тьма следовала за ним коротким шлейфом. Там, где прошел Хозяин Колодцев, на каменных плитах пола выступал иней.

— Будущего не существует, — сказал Хозяин как-то даже печально. — Все эти ворожеи, гадалки, заглядывающие в будущее… Его нет. Оно создается каждую минуту, секунду, сейчас. Показать, как это бывает?

Юстин молчал.

— У тебя есть монетка? — мягко спросил Хозяин.

Юстин полез в карман штанов. Негнущимися пальцами вытащил единственную монетку. Медный грош.

— А ты не бойся, — все так же мягко продолжал Хозяин. — Дай ее мне.

Юстин поднял руку — и уронил медяк в протянутую темную ладонь.

— С одной стороны здесь единица, с другой — профиль Краснобрового. Всего только две стороны. Я бросаю монетку, и никто не знает наверняка, как она упадет. Если выпадет мертвый князь, я убью тебя, как обещал. Если выпадет единица — я верну тебя в то самое место, откуда Анита тебя выдернула.

— И позволите на ней жениться? — быстро спросил Юстин.

Хозяин усмехнулся:

— А вот это случится, если монетка встанет на ребро.

Юстин опустил голову.

— Сейчас будущего нет, — продолжал Хозяин. — Его не будет вовсе, если выпадет орел. Если решка — ниточка твоей жизни продолжится, но некое странное «будущее», о котором ты говоришь, от этого не появится. Сам станешь строить свое «сегодня» и вспоминать свое «вчера»… Будущего нет. Понял?

Юстин молчал.

— Я бросаю, — сказал Хозяин.

Медная монетка летела суетливо, слишком быстро, без подобающей торжественности. Тускло звякнула о каменный пол, подпрыгнула, упала снова, заплясала, успокоилась.

— Теперь погляди, что там выпало.

Юстин стоял, не шевелясь.

— Погляди, — сказал Хозяин. — Не наклоняться же мне… Из-за такой малости.

Юстин подошел к месту, где лежала монетка. Зажмурился; накрыл медяк ладонью.

— Будущего все еще нет, — сказал за его спиной Хозяин. — Но судьба твоя уже решена… Итак?

Юстин убрал ладонь, заранее зная, что увидит надменный профиль с кривым, как у ведьмы, носом — профиль мертвого теперь Краснобрового.

Он ошибся. Монета упала единичкой кверху.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

На телеге желто-розовой горкой лежали яблоки. Отдельно — гигантские, с тех яблонь, где танцевали по весне эльфуши. Отдельно — обыкновенные, но тоже очень крупные, чистые, без единой червоточинки. Светало; Юстин выехал затемно, чтобы успеть к началу базарного дня.

Близилась осень. Кляча, взятая взаймы у соседей с хутора, прекрасно понимала, что Юстин ей не хозяин и погонять хлыстом не имеет права, а потому шла нога за ногу — Юстин никогда не видел, как гуляют горожанки по бульвару, но, вероятно, как раз таким прогулочным шагом они и фланируют…

На передке телеги покачивался фонарь. Желтый свет его вплетался в серые сумерки наступающего дня.

Перед въездом в город Юстин остановился у колодца. Умылся; мозолистые ладони почти не ощущали прикосновения многодневной жесткой щетины.

…Первое время он все коптил стеклышки, накладывал самодельные заговоры и смотрел на солнце. И всякий раз видел ровный белый круг, и всякий раз оставался на том же самом месте, только однажды, сгоряча выложив все известные ему заклинания, при взгляде на солнце почувствовал будто удар по затылку, упал и не сразу поднялся.

Дед сперва уговаривал его и утешал. Потом молчал, делая вид, что ничего не произошло. Потом — это случилось после очередной попытки Юстина посмотреть на солнце сквозь заговоренное стекло — дед вдруг обезумел. Он, ни разу в жизни не повысивший на воспитанника голос, теперь орал, бранился, плевался и даже замахивался на Юстина.

Юстин стал сутками пропадать на берегу, в поле или в саду. Засыпал на голой земле, вскакивал от прикосновения к плечу — но прикосновение всякий раз оказывалось сном. Он выходил в поле, пытался приманивать эльфушей; те слетались, заслышав манок — но, едва завидев Юстина, бросались врассыпную.

Дед затих. Перестал бранить Юстина, вообще перестал с ним разговаривать. Сильнее сгорбился, снова стал кашлять. Близилась осень…

Юстин тяжело взобрался на телегу, погасил фонарь. Было уже совсем светло, следовало торопиться — но Юстин вдруг откинулся назад, лег, закинув руки за голову, прямо на яблоки.

Белые яблоки были холодные, будто из льда. В капельках росы.

Розовые яблоки казались теплыми, их прикосновение было — как прикосновение живой кожи.

Юстин лежал на яблоках и смотрел в небо. Предстоял базарный день, а Юстин всегда задыхался на базаре, всегда вздрагивал от окриков, ненавидел суету, толпу, пыль, надменных горожанок, скупых крестьян, грубых сборщиков податей, смазливых служанок, чье назойливое кокетство было столь же изящным, сколь колода для колки дров: «Эй, красавчик, почем нынче яблочки?» И вытянутые вперед губы, жирные и красные, только что целовавшиеся с масляной пышкой…

Юстин знал, что пройдет год, два — и Анита станет призраком, и вспоминать ее можно будет без горечи, а можно будет вообще не вспоминать…

Юстин знал, что никогда больше не будет улыбаться.

* * *

Ярмарки сменяли одна другую; пора стояла горячая, только успевай. Юстину везло — он продавал дорого, покупал дешево, скоро у деда во дворе снова завелись две козы и два десятка цыплят, а самое главное — удалось купить лошадь, не старую еще, хотя, конечно, и не молодую. На соседнем хуторе ощенилась сука, Юстин выбрал самого злого щенка, принес домой и назвал Огоньком. Дед ночами напролет варил зелье в котле — гадал; Юстин хотел сказать ему, что будущего не существует и предсказывать его — только время терять.

Но не сказал.

Однажды ночью Юстин проснулся оттого, что дед стоял над ним со свечкой. Юстин обозлился и чуть было не обидел деда грубым словом, но удержался.

— Юстинка, — сказал дед, и свеча в его руке дрогнула, проливая воск на пальцы. — Ну поверь ты старику…

— Что? — спросил Юстин, испугавшись, что дед рехнулся от переживаний.

— Будь он проклят! — тонко вскрикнул дед. — Колдуны ведь, хоть какие могучие — из людей все же, и ясно, чего от них ждать… А этот — ты знаешь, каких колодцев он Хозяин? Не знаешь, Юстинка… Не тех, где воду берут. Других колодцев… Ох, глубоких, Юстинка. Не надо нам беды, заклинаю, забудь ее, забудь, объяснить не могу — так хоть поверь старому, поверь, а?

Из здорового делового глаза скатилась слеза. Юстин испугался.

На его памяти дед не плакал никогда.

* * *

Того, что случилось в самой середине осени, никакое дедово гадание предсказать не смогло. Наверное, не солгал Хозяин Колодцев — будущего нет…

Юстин был дома — разгружал телегу дров, которую удалось накануне выменять на десять корзин «эльфушачьих» яблок. Носил дрова под навес, сортировал, складывал; перестук многих копыт услышал только тогда, когда всадники были уже совсем близко.

Пятеро. На высоких сытых конях, таких огромных, что Юстинова кляча была рядом с ними, как лягушка перед курицей. Бородатые. Хорошо одетые. Загорелые. Хмурые.

У каждого на поясе имелась сабля.

Юстин как стоял перед поленницей — так и опустил руки, и дрова выкатились на землю со звонким, каким-то даже музыкальным стуком.

— Отопри ворота, — велел старший всадник, глядя на Юстина поверх хлипкого покосившегося забора.

Юстин повиновался. Два всадника въехали во двор и спешились; трое остались снаружи.

Старший вытащил из-за пояса желтую, свернутую трубочкой бумагу. Развернул, провел по написанному толстым, как молодая яблоня, пальцем:

— Как звать?

— Меня? — в ужасе спросил Юстин.

Стражник поднял на него светло-голубые мутные глаза:

— Меня я знаю, как звать… Тебя, суслик!

— Юстин…

Стражник снова заглянул в свою бумагу.

— Ага, — сказал удовлетворенно. — Не зря, значит, в такую даль перлись…

Из дома вышел дед. Вышел — и будто врос в порог.

— Лет тебе сколько? — продолжал допрашивать стражник, не глядя на деда.

— Восемнадцать…

— Ага! — повторил стражник еще более удовлетворенно.

— В армию? — слабо спросил дед, придерживаясь рукой за дверной косяк.

Обладатель бумаги наконец-то заметил его. Поманил плохо гнущимся пальцем:

— Поди сюда, старый…

Дед чуть не упал, спускаясь с порога. Юстин бросился к нему, подхватил под руку.

— Родич он тебе? — спросил стражник, когда дед и поддерживающий его Юстин остановились прямо перед ним.

— Нет, — сказал дед, не опуская глаз. — Приемыш.

— Это молодец, что не врешь, — похвалил стражник. — Где взял? Как звали бабу, которая тебе его принесла?

— Фрина-гусятница, — с трудом выговорил дед. — Господин мой, помру без него. Не забирайте.

Стражник не обратил на его слова никакого внимания.

— А эта Фрина была мать ему?

— Нет. Мать его померла.

— А отец?

— А отца не знаю.

— Сколько ему было, когда ты его взял?

— Год ему был… Господин, не забирайте! Он хворый…

— А вот теперь врешь, — разочарованно сказал стражник. — Он здоровее нас всех, вон какой румяный…

И перевел взгляд на Юстина — а у того тем временем вся кровь ушла куда-то в живот, и щеки стали, наверное, белые-белые — во всяком случае, стражник хмыкнул:

— Ну, теперь-то он испугался… А то красный был, как девка.

Юстин молчал.

Вот так, значит. От тех вербовщиков он в могилу спрятался… Напрасно, выходит, старался. Напрасно Огонька прикончили, напрасно деда чуть не забили до смерти… Потому как все равно — вот она, судьба. Хозяин Колодцев говорит — нет будущего, а народная мудрость не соглашается — чему быть, мол, того не миновать…

— Я не боюсь, — через силу выговорил Юстин.

— И славненько, — одобрил стражник. — Вон к тому тощему в седло сядешь. За спину. Понял?

— Куда? — едва слышно закричал дед. — Не пушу!

— Ты, старый суслик, под копыта-то не лезь, — рассудительно посоветовал стражник. — Пустишь ты, не пустишь — тебя не спрашивают…

И обернулся к Юстину:

— Что стал?

…Он оказался сидящим за чьей-то потной спиной. Босые ноги болтались в воздухе; кричал вслед дед, и Юстин кричал в ответ, что не волнуйся, мол, скоро вернусь…

А лошадь пустилась рысью — и скоро не стало видно ни дома, ни забора, а только спина, перетянутая кожаным ремнем, спина — и немножко неба.

* * *

Расстояние, на которое Юстиновой кляче требовалось много часов, сытые лошади стражников одолели играючи. Один раз остановились у колодца — умыться, напоить лошадей, перекусить; пленнику дали кусок мягкого черного хлеба, он откусил раз — и не смог больше есть.

— Эй, парень, — сказал ему стражник, за чьей спиной он ехал, — а что ты натворил-то?

— Натворил? — тупо переспросил Юстин. — Я… а разве меня — не в солдаты?

— Не-ет, брат, — хмыкнул старший, тот самый, что привез за поясом свернутую в трубочку бумагу. — Тебя по специальному приказу велено доставить, так что ты у нас важная птица! Может, языком трепал в таверне?

— Сроду не бывал я в тавернах, — пролепетал Юстин.

— Ну да разберутся, — бросил тот, у кого Юстин ехал за спиной.

— Наше дело доставить… Ну что, трогаем?

И они снова поскакали, и Юстин все пытался сообразить, откуда на него могла свалиться беда — но его подбрасывало на конском крупе, и мысли сбивались, будто масло в маслобойке.

Было уже темно, когда въехали в город.

* * *

Над большой комнатой нависал низкий, черный от копоти потолок. Юстин шагнул через порог — и остановился; комната была полна народу, и все лица обернулись к вошедшему.

За его спиной скрежетнул засов.

— Еще один, — сказал кто-то.

— Парень, ты чей?

— Юстин я, — хрипло сказал Юстин. И переступил с ноги на ногу.

— Ну так заходи, — сказал смуглый парень, по виду лет двадцати. — Все мы тут… такие. Не бойсь, заходи.

Вдоль стен комнаты тянулись лавки. Кое-кто лежал, закинув ногу на ногу, кто-то сидел на полу, на куче соломы. Смуглый парень похлопал ладонью по свободному месту на лавке рядом с собой:

— Иди, сядь…

Из-под ладони его выскочил многоногий домохранец, возмущенно пискнул, погрозил тонким кулачком. Смуглый парень равнодушно сощелкнул пискуна в щель; Юстин вздрогнул — он терпеть не мог домохранцев. Брезговал.

— Меня Акиром зовут, — сказал смуглый парень. — Я деревенский, но в городе нанялся водовозом… Так меня прямо с улицы сграбастали. Сегодня утром.

— А за что? — спросил Юстин, оглядываясь. Лица вокруг были молодые и не очень, напуганные и равнодушные, угрюмые и отрешенные. Один мальчик лет тринадцати сидел, забившись в угол, и тер кулаками глаза.

Акир фыркнул:

— За что, за что… В армию когда берут — разве спрашивают за что?

— А нас разве в армию? — осторожно спросил бородатый мужчина с лавки напротив.

— А куда? — снисходительно хмыкнул Акир.

— Я слышал, — сказал Юстин, — что меня по специальному приказу…

— Возомнил, — фыркнул тучный юноша с очень бледным, не знающим загара лицом. — Прямо сейчас! Будут на всякую деревенщину специальный приказ сочинять…

Узники загалдели:

— А что…

— Сам деревенщина…

— В армию, это точно… Князь призывает…

— Не в армию! Какой князь, ты с дуба свалился?! Свергли князя, наместник есть…

— А я разве говорю, что Краснобровый?

— Краснобровый…

— Краснобровый объявился! — веско заявил Акир. И добавил, удовлетворенно оглядывая притихших собеседников: — Краснобровый не умер, оказывается. Все брехня… нам сабли дадут, самострелы, каждому — коня хорошего…

— Разогнался, — мрачно сказали из угла. — Пешком потопаешь, пушечное мясо.

— Ты, может, и пушечное мясо, — обиделся Акир, — а у меня отец охотник… Я такой стрелок, что меня в войске на вес золота…

— А меня вообще скоро заберут отсюда, — сказал тучный юноша. — Я здесь случайно.

— Погоди, — перебил его жилистый светловолосый парень с оловянной серьгой в ухе. Обернулся к Акиру: — Кого, ты говоришь, мы воевать пойдем? Краснобрового? Или, наоборот, под Краснобрового знамена? Кто рекрутирует-то?

— Меня заберут, — упрямо повторил тучный, и его ткнули в бок.

— Я слышал… — снова начал Юстин, хотя голос его тонул в общем гуле голосов. — Я слышал, что не в армию, не в войско!

На его слова не обратили внимания. Все говорили разом, никто никого не слушал, всем было страшно и муторно, всех неизвестно зачем выдернули из повседневной жизни, все боялись будущего, все хотели выговориться… В конце концов Юстин уснул, свернувшись калачиком. Во сне к нему пришли эльфуши, выгрызающие сердечки на круглых розовых яблочных боках; Юстин кричал, чтобы перестали портить товар — но эльфуши только издевательски скалили зубы…

А под утро Юстин проснулся оттого, что какой-то домохранец влез ему за шиворот. Юстин взвыл от отвращения, воем разбудил соседей и получил тумака от бородатого. Воздух в комнате сделался за ночь таким плотным, что из него можно было, наверное, отливать свечи.

Было уже светло, когда узников подняли, вереницей вывели во двор и велели умыться. Холодная вода вернула отупевшему Юстину способность соображать; отойдя в сторонку, он сосчитал товарищей по несчастью — вместе с Юстином их оказалось сорок девять человек! Слишком много, чтобы содержаться в одной комнате с низким потолком, но явно недостаточно, чтобы пополнить армию.

Дед рассказывал — в тот год, когда его забрали вербовщики, рекрутов считали тысячами. Кормили по двадцать человек из одного котла, содержали в чистом поле, в загородке, будто скот. Нет, сорок девять человек — слишком мало для рекрутского набора…

Что теперь с дедом будет? Как он сейчас? Мучается, не зная ничего о Юстиновой судьбе…

Тем временем на середину двора выкатили котел, и молодец в белом переднике взялся наполнять кашей глиняные миски. Мисок тоже было сорок девять; тучный юноша не наелся, а плечистый парень с неприятными черными глазами попытался отобрать порцию у мальчика, однако встретился взглядом со скучающим стражником в углу двора — и раздумал. Поев, Юстин приободрился; узникам дали возможность справить естественные надобности и привести себя в порядок, а потом выстроили вереницей и повели куда-то, и вскоре Юстин вслед за прочими очутился в высоком просторном зале, прохладном и вовсе не душном.

Сорок девять мужчин выстроили вдоль стены. Справа и слева стояли, поигрывая кнутами, бесстрастные воины в шелковых плащах поверх кольчуг. Юстин оказался на левой стороне неровного строя — рядом с Акиром и мальчиком.

Откуда-то из боковой двери появился богато и неряшливо одетый человек без головного убора, с лысеющей, ловящей блики макушкой. Остановился посреди зала, окинул взглядом оробевших узников; кивнул кому-то, невидимому в проеме:

— Можно.

Загрохотали по полу тяжелые колеса; Юстин разинул рот. Двое стражников вкатили и осторожно установили у противоположной стены тележку. На тележке помещался серебряный поднос, а на подносе возлежала, поднимая и опуская бока, необъяснимых размеров серая жаба.

Мальчик, стоявший слева от Юстина, не выдержал и вскрикнул, на полмгновения опередив общий вздох удивления и ужаса.

Юстин видел, конечно, больших лягушек, но та, которую привезли на серебряном блюде, была размером с хорошую собаку. Бока ее — Юстин разглядел — были покрыты жесткой седой шерстью, влажная спина поблескивала, это обстоятельство чем-то роднило гигантскую жабу и лысого человека.

Один из стражников с поклоном передал лысому простой глиняный кувшин с широким горлом. Откуда-то взялся лекарь в черном одеянии и черном же колпаке, поставил на пол объемистый саквояж, вопросительно воззрился на лысого.

— Начнем, — сказал плешивый надтреснутым скучным голосом. Вытащил из-за уха черное перо и нежно пощекотал жабью морду.

Дремлющая рептилия открыла оранжевые глаза. Выскочил, как на пружине, и задрожал в воздухе длинный клейкий язык.

— Подходить по одному, — велел стражник, стоявший справа.

И, подхватив под руку, повлек навстречу жабе того самого тучного юношу, который из бледного сделался теперь синим.

Лекарь шагнул вперед, быстро завернул тучному юноше рукав — и блеснул ланцетом. Юноша охнул; в подставленный кем-то тазик звонко закапали капли. Юстин стоял сбоку — и поэтому отлично видел все.

Жаба поймала каплю крови на кончик языка — и язык спрятался. Лекарь тут же перехватил руку юноши широкой лентой пластыря; жаба совсем по-человечьи пожевала губами, потом широкая пасть открылась, и все — лысый, стражники, лекарь, Юстин — услышали глухое утробное:

— Да.

Тучный юноша мягко упал в обморок. Два стражника подхватили его и уволокли в дверь направо, в то время как лысый вытащил из своего кувшина что-то небольшое, извивающееся и положил на требовательно вытянувшийся жабий язык. Прежде чем жаба сглотнула, Юстин успел догадаться: кормом ей послужил обыкновенный домохранец.

Навстречу жабе уже вели следующего — бородатого, который отвесил Юстину затрещину. Лекарь завернул ему рукав, полоснул ланцетом — бородатый не дрогнул; закапала кровь, жаба слизнула каплю, подумала и изрекла:

— Нет.

Бородатого увели в дверь налево. Лысый предложил жабе домохранца, а стражники вели уже следующего Юстинового товарища, на ходу поддергивая тому рукав…

Неровный строй волновался. Кого-то, успокаивая, огрели плеткой; Юстин стоял, разглядывая жабу, пытаясь понять, страшно ему или нет.

Страшило всех одно — непонятно, что происходит. «Да» — «нет». Как тогда, когда Хозяин Колодцев бросал монетку. Будущее возникает ежесекундно…

— Я боюсь, — скулил мальчик.

Акир молчал.

Все происходило очень быстро. Строй у стены таял; жаба выдавала приговор то немедленно, едва получив каплю чьей-нибудь крови, а то задумывалась на минуту, и тогда лысый доставал из кувшина очередного домохранца и начинал соблазняюще вертеть у жабы перед глазами. Прошли странное испытание первые десять человек; три было «да», семь — «нет». Прошли испытание двадцать; восемь было «да», двенадцать — «нет». Юстин чувствовал, как нарастает волнение; он стоял сорок восьмым, перед ним к жабе отправился Акир, и, попробовав его кровь, жаба сразу же сообщила:

— Да.

Акир был семнадцатым из тех, кто отправился направо.

Юстин двинулся к лекарю сам — стражник просто шел рядом. Юстин протянул руку с уже поддернутым рукавом; лекарь, порядком уже усталый, полоснул ланцетом, но Юстин не почувствовал боли. Липкий жабий язык был совсем близко; Юстинова кровь, рубиново-красная, закапала в таз, брызги полетели на штаны — жаба не сразу нашла языком летящую каплю. Наконец приняла кровь и сглотнула; Юстин ждал. В зале оставались только он — и напуганный мальчик за его спиной (не считая, разумеется, лысого, лекаря, стражников и жабы).

Лекарь залепил Юстинову руку пластырем.

Жаба молчала. Вокруг было очень тихо. Даже мальчик не всхлипывал.

Жаба молчала. Юстину впервые сделалось страшно в этом зале — страшно по-настоящему.

Лысый — от него пахло сладковато и неприятно — вытащил из почти пустого кувшина полудохлого придавленного домохранца. Юстин гадливо отстранился; домохранец был в обмороке, шесть его ножек безвольно болтались, когда лысый тряс приманкой перед полуприкрытыми глазами жабы.

— Нажралась, — шепотом сказал кто-то из стражников.

Лысый бросил бесчувственного домохранца обратно в кувшин. Вытащил другого — тоже примятого, но подающего признаки жизни. Юстин поразился — как он берет эдакую гадость руками?!

Новый домохранец вяло пискнул. Жаба открыла глаза.

— Да, — глухо сказал длинный рот.

И Юстина подхватили за плечи и подтолкнули к проему двери направо.

* * *

Их набралось девятнадцать человек — тех, вкус чьей крови оценен был жабой как «да». Среди несчастных — или счастливчиков? — оказались и Акир, и тучный юноша, во время испытания упавший в обморок, и мальчик, представленный твари последним.

Теперь с ними обходились если не почтительно, то по крайней мере вежливо. Повели в баню, потом накормили сытно и вкусно; когда Юстин получил обратно свою одежду, она оказалась выстиранной и высушенной. Одетые во все чистое, со свежими пластырями на руках, отобранные жабой счастливчики — или все-таки несчастные? — оказались запертыми в просторной, богато убранной комнате, где пол вместо соломы устилали ковры, а вдоль стен вместо лавок высились перины с подушками.

Никто ни о чем не говорил — не хватало сил. Товарищи по несчастью — или по удаче? — повалились на перины и долго лежали молча, глядя в пол и в потолок, за полчаса не было сказано ни слова — однако никто не спал.

Наконец молчание нарушил тучный юноша со слабыми нервами.

— Меня скоро заберут отсюда, — сказал он, будто продолжая, давно начатый разговор.

Никто не ответил. Молчали еще минут пять. Юстин сидел, привалившись спиной к стене, и разглядывал невольных своих товарищей. Самому старшему было лет двадцать восемь-тридцать, младшему, мальчишке, оказалось при ближайшем рассмотрении лет четырнадцать-пятнадцать — правда, страх и отчаянная жалость к себе делали его моложе. Чем дольше Юстин смотрел, тем более улавливал сходство между подростком и Акиром — словно два брата. Это казалось тем более странным, что они явно не были знакомы прежде.

— Я здесь случайно, — снова сообщил тучный. Акир потрогал пластырь на руке. Поморщился.

— Не в войско нас забрали, — задумчиво сказал жилистый парень с оловянной серьгой, — ох, не в войско…

И обернулся к Юстину:

— Ну, ты… что ты там говорил? Про специальный приказ? Что знаешь?

— Ничего не знаю, — сказал Юстин, которому сделалось неуютно под восемнадцатью требовательными взглядами. — Слышал… те, что везли меня, спрашивали, не натворил ли чего, не болтал ли в тавернах…

Восемнадцать лиц помрачнели. Каждый, по-видимому, пытался вспомнить за собой более или менее весомую вину; всеобщее раздумье оборвал Акир.

— Брехня, — сказал он без особой, впрочем, уверенности. — Если по крови судили… По крови! Значит, мы особенные. Перины постлали, ковры, стол накрыли, как благородным — значит, будет честь.

— Поросят тоже откармливают, прежде чем на нож насадить, — мрачно напомнил тонкогубый и тонколицый ровесник Юстина, тот самый, что вчера обозвал Акира пушечным мясом.

Все притихли.

— Эй, ты! — Обернулся к Акиру жилистый обладатель серьги. — Что ты там говорил насчет того, что Краснобровый жив?

На Акировом лице обозначилась внутренняя борьба. Наверное, ему очень хотелось пофорсить, порисоваться, дать понять, что он знает больше прочих.

— Да так, — промямлил он наконец. — Слышал.

— От кого слышал?

Акир совсем скис:

— Да так… От людей каких-то.

— Трепло, — презрительно процедил тонкогубый.

Акир даже не глянул в его сторону.

— Это, вот что, — озабоченно начал жилистый. — Вот что… Кровь. Из вас кого-нибудь двухголовый змей кусал когда-нибудь?

— Иди ты, — обозлился почему-то Акир. — Типун тебе на язык!

— А меня кусал, — сообщил жилистый с мрачной гордостью. — Я вот подумал… Говорят, кого двухголовый змей с обеих голов цапнет — у того кровь меняется.

Юстин попытался припомнить, кусал ли его когда-нибудь двухголовый змей. Если и кусал, то в раннем детстве — потому что иначе столь значительное событие не могло бы забыться.

— Может, порча какая-нибудь? — неуверенно предположил кто-то. — Или зараза?

— Я тут ни при чем! — выкрикнул тучный юноша. — И змей меня не кусал, и порчи нет никакой, и я не заразный! У меня вот что… У меня отец — Краснобровый, это точно, моя мать у него в покоях служила, так что я наполовину князь!

Юноша замолчал. Беспомощно огляделся — на него устремлено было восемнадцать тяжелых взглядов, и ни один не обещал утешения.

— Это правда, — тихо сказал юноша. — Я Краснобрового даже видел однажды, вот как тебя! — и почему-то ткнул пальцем Юстину в грудь.

Сделалось тихо. Кто-то недоуменно вертел головой, кто-то сидел, выпучив глаза, будто увидев на стене перед собой Королеву наездников.

— Моя мать тоже в покоях служила, — сказал жилистый парень после длинного, очень длинного молчания.

Все уставились на него, как будто он признался в пристрастии к человеческому мясу.

— И у меня, — неожиданно признался мальчик. — А когда я родился, ее выгнали.

Все взгляды переметнулись на мальчика.

Юстин понял, что ему холодно. Что мурашки дерут по коже, будто деревянная терка. Они сидели кружком — девятнадцать молодых мужчин — молчали и смотрели. Передавали друг другу взгляды, как передают ведра на пожаре.

Кто-то беззвучно спрашивал и надеялся получить ответ. Кто-то взглядом искал поддержки. Кто-то оценивал, кто-то примеривался.

Кто-то ничего не понимал, но таких было меньшинство.

— У меня, между прочим, тоже Краснобровый — отец, — медленно сказал тонколицый парень, предсказатель несчастий. Жилистый обладатель серьги свирепо вскинул голову:

— А ну, у кого мать в покоях служила — поднимите руки!

Мальчик поднял руку сразу. И тучный юноша — тоже; прочие смотрели на жилистого, напряженно решая для себя, а стоит ли признавать за ним право распоряжаться.

Наконец тонкогубый хмыкнул и поднял руку. И сразу пошли вверх, одна за другой, еще восемь или девять рук; жилистый пересчитал. Всего рук оказалось двенадцать.

— А ты? — жилистый обернулся к Акиру.

— А у меня мать никогда из дома не выезжала, — сказал Акир одними губами, и смуглое лицо его сделалось желтым. — А отец мой — охотник… Белку в глаз бьет.

Жилистый нехорошо усмехнулся. Взглянул на Юстина:

— А ты? Где твоя матушка Краснобрового повстречала?

— Вранье! — выкрикнул Акир, но жилистый не обратил на него внимания.

— Моя мать умерла, — сказал Юстин. — Давно.

— А ты? — жилистый обернулся к парню, сидевшему напротив и тоже не поднявшему руки, а потом к следующему; как-то незаметно смирившись с тем, что жилистый имеет право задавать вопросы, ему отвечали. Трое, как Юстин, не помнили своих матерей, у одного мать была маркитантка в обозе, а у еще одного мать была крестьянка, нарожавшая мужу одиннадцать детей, и все, минуй нас несчастье, живы-здоровы…

— Братишки, — с нехорошим смешком сказал тонкогубый вестник несчастья. — Ну и рожи, покусай меня эльфуш. Что, и этот, — он кивнул в сторону тучного юноши, — и этот тоже — мой брат?

И щелкнул пальцами, будто сбрасывая со стола домохранца — жест, означающий крайнее презрение.

— У меня отец охотник, — тихо сказал Акир.

— Ага, — хмыкнул тонкогубый. — Расскажи это той жирной жабе.

Юстин сжал виски ладонями, но легче не стало. Он понял, давно понял, о чем говорили жилистый и тонкогубый. Он понял — и даже поверил.

Рекрутчина, вороны, страх. Вот что вспоминается при слове «Краснобровый».

«…Я брошу монетку, и никто не знает наверняка, как она упадет. Если выпадет мертвый князь…».

Дед — знал? Вряд ли.

— Понимаешь, — сказал Акир жилистому, очень серьезно сказал, без тени рисовки. — Я лучше буду верить своей матери, нежели какой-то жабе. Может быть, ты поступил бы по-другому — твое право…

Юстин понял, что незаметно для себя теребит пластырь на руке и уже треть его раздергал бахромой.

— Да сколько хочешь, — равнодушно отозвался жилистый. — Верь… Только вопрос весь не в том. Вопрос, братишки, вот в чем — на кой ляд нас собрали? В бане попарить?

— Прикончить, — с непонятным удовольствием сказал тонкогубый. — Так всегда делается. Когда свергают князя, то и детишек всех под нож — чтоб, значит, диначтию сменить начисто.

— Династию, а не диначтию, — шепотом сказал Юстин.

— Чего? — тонкогубый прищурился.

— Династию, — сказал Юстин. — А не диначтию.

— А ты откуда знаешь, ублюдок?

— От ублюдка слышу, — Юстин даже чуть-чуть усмехнулся. — Говорят: «Золотарь трубочиста пятнышком попрекает».

— Ты, может быть, даже грамотный? — после паузы поинтересовался тонкогубый.

— Может быть, — сказал Юстин.

— А-а, — тонкогубый отвернулся, будто потеряв к Юстину интерес.

— Ребята, — сказал Акир, окончательно растерявший всю свою браваду. — Ребята… Ну не может так быть. Не бастард я. И ты, — он ткнул пальцем в того парня, чья мать была крестьянкой и вырастила одиннадцать здоровых детей, — ты тоже… И ты, — Акир обернулся к Юстину. — Что же ты веришь так легко, что твоя мать…

И Акир запнулся. Смуглое лицо его сделалось медным из-за прилива крови.

— А то ты не знаешь, как это бывает, — сказал в наступившей тишине веснушчатый парень лет двадцати. — К нам на хутор Краснобровый ездил, как к себе домой. Кто из девок понравится — готово, родителей не спрашивает и колечек не дарит, тут-таки и свадьба на один день…

Акир замотал головой:

— Нет. Моя мать из дому не выезжала даже… Мой отец — охотник!

— Охотник, — хмыкнул тонкогубый. — Большой охотник до баб.

Акир вскочил и кинулся на тонкогубого; кто-то бросился разнимать, но по несчастной случайности получил в нос, разозлился и включился в драку на правах участника. Пролилась первая кровь; Юстин отошел в сторону, взял ведро с водой, стоявшее у порога, и опрокинул на дерущихся.

На него окрысились:

— Дурак! Домохранец вонючий!

Драка сменилась перебранкой. Юстин смотрел, как Акир вытирает разбитый нос, как у веснушчатого стремительно заплывает глаз, как жилистый, бранясь по-черному, пытается отжать полы мокрой рубахи — а перед глазами у него стояли яблоки, медленно валящиеся в высокую траву одно за другим.

И как трава покачивается, смыкаясь.

Теперь все смотрели на него.

— Я не хочу умирать, — жестко сказал Юстин. — Это вы, домохраний корм, можете друг другу носы разбивать. Давайте, лупите друг друга… Братья-бастарды, вас же отобрали, вымыли, накормили и в чистое переодели. Сказать, кого в чистое переодевают? И что с ним потом делают? Или сами знаете?

— Сядь, мальчик, — негромко сказал жилистый с серьгой. — Не отец семейства, чай, чтобы перед ужином добру учить.

— Ты тоже не отец семейства, — бросил Юстин. — И он, — кивнул на тонкогубого, стремительно теряющего этот свой признак из-за разбитой, быстро распухающей губы. — Тут не спорить, кто главный, тут выбираться надо, нас тут девятнадцать здоровых лбов…

Сделалось тихо. Жилистый медленно обводил взглядом братьев-бастардов — Юстин видел, как он молча вербует себе сторонников.

— У них сабли, — тихонько предположил веснушчатый, тот самый, на чей хутор Краснобровый ездил, как к себе домой. — И потом, дверь не выломать…

— Тебя как зовут? — спросил Юстин у жилистого.

Тот почему-то вздрогнул. Скривил губы:

— Ну, Арунасом…

— Ты, Арунас, не кузнец случайно?

— Ну, кузнец, — сказал жилистый после паузы. — А ты откуда знаешь?

— А сильный ты, — Юстин смотрел жилистому в глаза, лесть его была безыскусна, как бревно. — Посмотри, брат, мог бы ты эту дверь сломать?

Арунас ответил взглядом на взгляд. Хмыкнул:

— Дешево же ты меня покупаешь, брат-бастард.

* * *

Они вспоминали расположение коридоров, загибали пальцы, считая стражников, предлагали, отвергали и соглашались, доказывали, спорили, но не дрались больше. Надо всеми висел один топор; Юстин скоро знал всех по именам, знал, кто чем слаб и в чем силен. Распоряжался по-прежнему Арунас — Юстин был при нем главным советчиком. Тонколицего вестника несчастья звали Уляном, сперва он отмалчивался, сидя в углу, но тень топора и лихорадочная жажда спасения в конце концов и его толкнули навстречу братцам-бастардам.

Юстин, никогда не имевший настоящих друзей, в течение получаса обрел восемнадцать почти родных душ. Арунас на поверку оказался не только тщеславным и сильным, но и умным, отважным парнем. Тучного звали Флором, у него обнаружилась необыкновенная память — он до последней мелочи помнил, кто из стражников где стоял, чем был вооружен и куда смотрел.

Этот длинный день представлялся Юстину одним из самых страшных — и самых лучших в его жизни. Ведь несмотря на страх смерти, несмотря на все, что пришлось пережить, а может быть, благодаря этому — они любили друг друга, как только могут любить настоящие братья. Почти у всех были невесты и жены, у некоторых — дети, у некоторых — старые матери; все знали, для чего жить, всем нужно было выжить, и Юстин, как мог, убеждал их в том, что спасение — возможно.

У Арунаса был годовалый сын, и Юстин поклялся брату, что если во время побега Юстин спасется, а Арунас нет — то Юстин обязательно доберется до поселка Липы и расскажет все Арунасовой жене, и передаст, что деньги зарыты в просмоленном мешке под елкой и что ждать ей надлежит год, а потом выходить замуж, чтобы малый Ронька без мужской руки не рос…

Однако чем дальше готовился побег, тем яснее становилось, что Арунасу сына не видать. Железную дверь не способны были снять с петель и сорок кузнецов, а не то что один. А если бы и удалось как-то выбраться из узилища — в узких коридорах девятнадцать безоружных парней не имели никакого преимущества перед парой-тройкой вооруженных и обученных стражников.

Лихорадочное возбуждение сменялось унынием и готово было перейти в тоску — когда за дверью послышались шаги, скрежетнул засов и на пороге встал некто в черном, одеждой похожий на лекаря, но с саблей на боку. Пришелец был гладко выбрит, голубоглаз, улыбался широко и жестоко; девятнадцать братьев-бастардов попятились, кто сидел — вскочил, кто стоял — отшатнулся.

— Здравствуйте, мальчики, — весело сказал вошедший.

У него были длинные светлые волосы, зачесанные назад и собранные в косичку. И еще у него были крупные, не прилегающие к голове уши.

— Надеюсь, вас никто тут не обидел? — поинтересовался незнакомец все так же весело; знакомые слова в его устах звучали непривычно, хотя и вполне разборчиво.

Бастарды молчали. Переглядывались; за спиной у незнакомца стеной стояла стража.

— Вы уже догадались, зачем вы здесь? — спросил длинноволосый.

Юстин с тоской смотрел через его плечо. Стражников собралось человек десять, а может, и больше. Попытка побега была обречена.

— Что ты там увидел?

Юстин не сразу понял, что вопрос обращен к нему. Отступил на шаг; веселые — и очень холодные — глаза незнакомца глядели ему в переносицу.

— Я не люблю, мальчик, когда заглядывают мне за спину, — с улыбкой продолжал длинноволосый. — Мое имя — Звор… Ушастый Звор, если кто-нибудь из вас слышал.

* * *

— Краснобровый князь умер. У всех у вас в жилах течет кровь Краснобрового. Каждый из вас может стать его наследником…

Вероятно, сейчас последует приговор; Юстин сидел, не поднимая головы.

— …Я хочу, чтобы на трон взошел человек, в чьих жилах течет кровь династии Краснобровых. Такова традиция; никто, даже самый умный враг, не сможет назвать нового владыку самозванцем. Законных детей у князя не было, зато, по счастью, он много оставил бастардов, здоровых и крепких, вменяемых и разумных, и одному из них предначертано стать властителем… Вы слышите меня, мальчики? Это может быть любой из вас: ты, — Звор кивнул тучному Флору, — или ты, — тонкий палец почти уткнулся в грудь Арунасу, — или ты, — он мягко улыбнулся подростку.

Сделалось тихо.

Они сидели вдоль стен, Ушастый мягко ступал, расхаживая взад-вперед, время от времени его взгляд останавливался на чьем-нибудь лице — и тогда тот, кто удостоился Зворова внимания, краснел, бледнел и отводил глаза.

Им требовалось время, чтобы осознать. Слишком много ударов судьбы обрушилось на каждого из них за прошедшие два дня; попасть в рекруты, оказаться бастардом, пережить страх смерти и сразу после этого оказаться наследным принцем — даже Арунас, чьему самообладанию Юстин завидовал, сидел теперь бледнее непропеченного блина и часто сглатывал, дергая шеей.

— Итак, — Звор остановился. — Итак, кто из вас не хочет быть князем? Кто не хочет доказывать свое право на трон? Встаньте!

У Юстина задрожали колени.

«Отпустите, меня ждет дед, ярмарки еще не кончились, мне нужно домой…».

Все эти слова должны были быть сказаны именно теперь, Юстин должен был встать — и громко сказать их в лицо полководцу, приказавшему выковать на своем шлеме стальные уши, чтобы любой солдат в бою мог видеть его и следовать за ним…

Скрипнула скамейка.

Но никто не поднялся.

* * *

«Он красивый», — сказала Анита далеко-далеко, давным-давно.

Падали яблоки в траву. Покачивались гроздья черешни; мелькали в ветвях круглые пятки.

«Я ходила через стеклышко к Звору в парк. Один раз с ним говорила… У него действительно большие уши. Но он все равно красивый…».

Юстин лежал без сна, закусив зубами подушку.

Когда укладывались на ночь, Арунас сказал ему, будто ненароком:

— Ты один теперь знаешь, где я деньги зарыл. Так что если недосчитаюсь…

Юстин не понял:

— Что?

— Деньги под елкой, — жестко сказал Арунас. — У меня дома, в поселке. Так ты учти — ты один знаешь…

Юстин долго смотрел на него. Потом отвел глаза; не нашелся даже, что сказать. «Подавись ты своими деньгами»? Унизительно.

Юстин знал, что Арунас хочет быть князем больше всех. И тучный Фрол хочет быть князем больше всех; и каждый из них хочет быть князем, а на пути к трону стоят ни много ни мало — восемнадцать других претендентов, восемнадцать братьев…

Юстин лежал, закусив подушку, и думал об Аните.

Это была будто ниточка между ним — и Звором. Ушастый тоже видел Аниту, пусть и однажды. Может быть, он ее помнит…

Может быть, став князем, Юстин вернет Аниту?

Его бросило в пот. От частых ударов сердца подпрыгивала простыня, которой он был укрыт. Он возблагодарил судьбу за то, что у него хватило ума не отказаться от борьбы за трон — побуждение это было слабостью, трусостью.

Что такое князь? В своем княжестве князь может все. Может, например, разыскать колдуна, потребовать от него, чтобы нашел Аниту… Да если Юстин станет князем — с какой стати Хозяину Колодцев отказывать ему?!

Юстин разжал зубы, выпуская край подушки. Во рту стоял вкус полотна и перьев; Юстин подумал, что на пути его к трону — и к Аните — стоят восемнадцать человек.

* * *

— …Давай же! Пошла! Пошла, скотина, вперед!

Это было последнее испытание. В крытой повозке их привезли на большое поле, обнесенное свежим забором. В центре стояло на возвышении одинокое кресло для Звора. У ворот имелась коновязь, к ней были привязаны две клячи — старые, тощие, с разбитыми копытами, но под хорошими боевыми седлами.

— Вперед!

Свист плетки. Ржание — будто стон.

— Ну вот, ребята, — начал Звор, останавливаясь перед последними из братьев-бастардов. — Вы у нас оба отважные и умные, обладатели многих бесценных качеств… Видите это поле и этих лошадей? Вам надлежит проехать каждому по десять кругов. Кто придет первым — будет княжить.

Юстинова кляча вырывалась вперед только тогда, когда он поддавал ей шпорами. Та соседская скотина, на которой Юстин одно время возил на базар яблоки, была еще ничего, по сравнению с этой несчастной старухой; он мысленно поклялся, что если победит и если кляча выживет — остаток дней ее пройдет в покое, холе и сытости.

И он шпорил снова и снова. И хлестал по бокам кнутом, и всякий раз лошадь содрогалась — и прибавляла шагу.

Он слышал, как свирепо кричит на свою клячу Арунас.

Из девятнадцати их осталось двое. Испытания заняли неделю, которая показалась Юстину годом; им задавали мудреные задачки и каверзные вопросы, их до одури поили какими-то зельями, с ними подолгу беседовал тот самый лысый, что кормил жабу домохранцами — и всегда во время бесед где-то поблизости обретался Ушастый. Им велели по многу раз выбирать между двумя совершенно одинаковыми статуэтками, им показывали нагих соблазнительных толстух, их пугали до смерти и потом считали удары сердца — и после каждого испытания претендентов становилось все меньше, и вот наконец остались только Юстин и Арунас.

Пять кругов пройдено; клячи едва шевелили ногами, однако полпути уже осталось позади.

— Пошла! — кричал Арунас и бранился.

— Пошла! — кричал Юстин и бранился тоже.

Ощущение, что именно он будет-таки князем, не покидало Юстина со вчерашнего дня. Это было не просто ощущение — уверенность; Юстин не радовался этому и не удивлялся. Он просто знал.

Наверное, накануне последнего испытания Арунас чувствовал его уверенность — и потому был настроен, как кулачный боец перед схваткой. Наверное, из Арунаса вышел бы хороший князь — азарт и вдохновение предстоящей борьбы делали его простецкое лицо величественным и почти красивым.

— Пошла!

Юстин дал шпоры. Кляча не рванулась вперед — только содрогнулась и застонала.

Разбитые копыта ее ступали все медленнее. Почему, в который раз подумал Юстин, почему для этого последнего состязания им не дали хороших коней? Что, в войске Ушастого перевелись лошади?

Нет, не перевелись. Но для состязания специально выбрали самых старых и немощных. Уж не для того ли, чтобы унизить претендентов? Чтобы о будущем князе говорили — он выиграл скачку на полудохлом одре?

— Пошла, — сказал Юстин умоляюще. — Ну пожалуйста, давай, осталось немного…

Арунас опередил его уже на четверть круга. Юстин взмахнул новым кожаным кнутом — но не ударил.

Кляча дрожала крупной дрожью. Капала в пыль тягучая слюна. Мокрые бока поднимались и опадали. На шкуре видны были полосы от предыдущих прикосновений хлыста.

Арунас опередил Юстина уже на полкруга! Юстинова уверенность, что именно он станет князем, вдруг потускнела и сморщилась, как проколотый бычий пузырь.

— Давай же!

Лошадь едва тащилась. Юстину ни с того ни с сего вспомнился мертвый Огонек у порога, и как дышал дед, когда его избили вербовщики…

Сзади налетел Арунас. Молодецки присвистнул; непрерывно шпоря свою клячу и без устали нахлестывая ее, он опередил Юстина уже на целый круг.

Юстин понял, что проиграл.

Почему им велели скакать на клячах? Нет, не для того, чтобы унизить. Каждое предыдущее испытание имело свой смысл — пусть Юстину не всегда удавалось разгадать его, но он был. Звор ничего не делает без смысла; вероятно, по его задумке будущий князь должен добиваться цели любой ценой, и если во время скачки придется до смерти загнать лошадь — так тому и быть…

Арунасу оставалось проехать два круга. Юстину — четыре. Он не скакал — тянулся, не решаясь коснуться шпорами впалых окровавленных боков, не решаясь ударить, да и зачем, все равно Арунаса уже не догнать…

Когда Арунас пересек черту в десятый раз, Юстин сразу же слез с лошади. Она стояла, опустив голову, глядя на него мутными старческими глазами; в этих глазах не было благодарности, только упрек.

Арунас бросил повод, вскинул руки, будто намереваясь схватить в ладони солнце. Лошадь под ним зашаталась и рухнула, и забилась в конвульсиях — Арунас выбрался из-под тяжелого тела, прихрамывая, двинулся к возвышению, на котором стояло кресло Звора; по мере того, как он шел, грудь его все больше выдавалась вперед, подбородок поднимался выше, это шагал не кузнец и не бастард, а молодой князь, и стражники, заметив эту перемену, расступились почтительно и, казалось, подумывали, а не поклониться ли?

Юстин подошел и остановился в стороне. Арунасова лошадь перестала дергаться, окончательно обратившись в падаль.

— Молодец, — сказал Звор Арунасу, — ты победил, значит… что ж. Теперь отдыхай, готовься… Я распорядился — тебя отвезут во дворец.

Вероятно, Арунас ждал поздравлений, каких-то более теплых и уважительных слов. Он замешкался, а потом, решив, видимо, что его княженье только начинается и разгуляться он еще успеет — все той же величественной походкой пошел за приставленным к нему стражником.

Юстину показалось, что о нем все забыли. Он уже подумывал, не сбежать ли под шумок — когда Звор поднялся из кресла, и голубые глаза его остановились на Юстиновой переносице.

— Поди сюда, — Юстин скорее прочитал эти слова по губам, нежели услышал их.

Бежать было некуда. С неприятным предчувствием Юстин подошел и остановился в двух шагах от Звора.

Глаза Ушастого были такими светлыми, что казались кусочками зеркала, отражающего небо. Юстин подумал, что этот вот красивый человек с большими, как лопухи, ушами вел в атаку войска, выигрывал битвы и собирал генералов к себе в шатер, и что он, Юстин, мечтал увидеть его хотя бы раз в жизни, перед боем, хотя бы над верхушками копий.

И что у него был шанс стать с ним вровень. Стать князем. Как странно; кто бы ему сказал восемь дней назад, что он будет сожалеть о княжьем венце, уплывшем прямо из рук…

— Почему ты не боролся за победу? — спросил Звор.

Юстин не знал, что ответить. Он в первый раз в жизни разговаривал с Ушастым вот так, лицом к лицу.

— Уж не лошадь ли ты пожалел? — Звор чуть заметно усмехнулся.

— Нет, — быстро сказал Юстин. — Конечно, нет.

— А почему, как ты думаешь, хороший князь не должен жалеть лошадей?

— Я не знаю, — сказал Юстин беспомощно.

Звор некоторое время разглядывал его. Потом кивнул:

— Пойдем…

И зашагал к своей карете. Юстин тащился следом, не зная, куда себя деть, и, мельком оглядываясь, искал пути к отступлению, однако бежать было по-прежнему некуда.

Звор вошел в карету (дверь открыл и опустил ступеньку слуга). Юстин замешкался.

— Сюда, — сказали из бархатной полутьмы. — Иди сюда, неудачник, я тебе что-то скажу…

И Юстин впервые в жизни влез в карету. Опустился на мягкое сиденье. Карета тронулась, но так легко, что Юстин почти не почувствовал толчка.

Звор сидел напротив. Ветер из приоткрытого окна теребил шелковую занавеску с гербом Краснобрового.

— Так почему хороший князь не должен жалеть лошадей? — снова спросил Ушастый.

— А чего их жалеть? — сумрачно спросил Юстин.

— Вот и неверно, — Звор потрогал мочку своего огромного уха. — Хороший князь, как и полководец, обязательно должен жалеть лошадей… Обязательно. Людей еще так-сяк, но лошадей — всенепременно. Понял?

* * *

На террасе бил фонтан, в чаше его цветными лепестками плавали красные и желтые рыбки. Герб Краснобрового, вышитый шелком на темной тяжелой скатерти, был во многих местах закрыт донцами тарелок, бутылок и блюд.

— Завтра примешь княжение, — неторопливо говорил Ушастый. — Дела мои здесь закончены… Людей тебе оставлю. И посоветуют, и научат. Пей. Отдыхай.

— Мне надо деду весточку передать, — сказал Юстин. Серебряная вилка в его руках была причудливо изогнута, и Юстин продолжал сгибать и разгибать ее, сам того не замечая. — Мне надо деду дать знать, что я живой… И что я князь.

— Ты еще не князь, — Ушастый отхлебнул из кубка. — Ты завтра будешь князь. Вот тогда хоть приказ подписывай, чтобы деда твоего разыскали и с почестями доставили, хоть сам к нему поезжай… Вилку оставь. А впрочем — гни, твое право, хоть все вилки переломай здесь, твое добро, не мое…

И Ушастый улыбнулся. И Юстин понял, что если сейчас не возьмет себя в руки — хлопнется в обморок, как толстяк Флор перед жабой.

Он поднялся. Пошатываясь, подошел к фонтану. Перегнулся через бортик и сунул голову к рыбкам. В воде раскрыл глаза; дно фонтана было мозаичным, и на нем изображена была сцена купания толстомясых белокожих девиц.

Юстин выпрямился — капельки холодной воды приятно щекотали шею, стекали за ворот новой шелковой рубашки. Он виновато оглянулся на Звора, однако Ушастый вовсе не был раздосадован Юстиновой вольностью — наоборот, улыбался.

— Сделай так, — Звор щелкнул пальцами.

Юстин повторил его жест. Откуда ни возьмись выскочил слуга — и с поклоном протянул Юстину полотенце.

Юстин почувствовал себя человеком, проглотившим солнце. Как будто светило мягко распирает его ребра, теплый шар изнутри толкается в грудь, намереваясь взлететь во что бы то ни стало и поднять с собой Юстина. Спрятав лицо в нежный ворс княжеского полотенца, он только сейчас — спустя несколько часов — полностью осознал, что произошло с ним и что за жизнь ждет его, начиная с завтрашнего дня.

Он заберет во дворец деда. И, конечно, он разыщет Аниту — и сделает ее княгиней.

Он сравнялся с Ушастым Звором, на которого мечтал когда-то посмотреть хоть мельком.

Правда, Звор держит свою судьбу в собственных руках, а он, Юстин, пока что просто ставленник, счастливчик, которому повезло больше других…

Он проглотил слюну, будто пытаясь угомонить внутреннее солнце, загнать его ниже, в желудок. Вернулся к столу; кубок его был полон. Юстин отхлебнул и закашлялся.

— Можно… спросить?

— Разумеется, — кивнул Звор.

— Эти… люди, — начал Юстин. — Бастарды… Арунас… Акир… Флор… Где они сейчас?

Ему показалось, что огромные уши его собеседника чуть шевельнулись.

— А ты как думаешь? — поинтересовался Звор.

Юстин молчал. Ему сделалось страшно. Внутреннее солнце сжалось в точку и потемнело, как уголек.

— Я не знаю, — проговорил он медленно.

— Ну вот ты — без пяти минут князь… Где, по-твоему, они должны быть? Если мудро, по-княжески, рассудить? Как лучше для будущего, для страны?

— Мудро, — Юстин опустил голову. — Если мудро… то конечно. Для будущего… Чтобы усобиц не было. Да. Но понимаете, — он вскинул на Звора умоляющие глаза, — ведь они же ни в чем не виноваты! Разве может князь казнить невинных?!

Звор улыбнулся. Голубые его глаза сделались чуть темнее; Юстину показалось, что он сейчас подмигнет.

— Разумеется, нет, — мягко сказал Ушастый. — Разумеется, казнить невинных — не дело… Я не ошибся в тебе, Юстин, ступай отдыхать, завтра тяжелый день… Ступай.

* * *

Он ночевал в княжеской спальне. И, разумеется, не мог сомкнуть глаз.

Величественно ниспадали портьеры. Мерцали ночные светильники. Пахло розовым маслом, но не приторно и душно, а так — чуть-чуть.

Юстин лежал на высокой постели, под шелковыми простынями, на пуховых подушках, будто на облаке.

Мысли его были не мысли, а картинки. Он видел лицо Арунаса — как он теперь? Что чувствует, узнав, что удача в последний момент отвернулась?

Надо будет разыскать его и взять к себе… советником? Много же кузнец насоветует. Полководцем? Но он ведь, кроме дубины, и оружия в руках не держал… Он злится на Юстина, он завидует Юстину, не надо его разыскивать, пусть себе работает в своей кузне…

Под сомкнутыми Юстиновыми веками высвечивались и снова терялись в темноте фонтан с золотыми рыбками, лицо деда, когда дед узнает, что Юстин князь, лицо Аниты, когда вот здесь, в этой комнате, он обнимет ее на этих вот перинах…

И он обнимал пуховую подушку, тонул в ней лицом, бормотал что-то неразборчиво даже для самого себя, катался по постели и понимал, что надо спать, надо достойно пережить эту ночь, ведь завтра — церемония, завтра Звор опустит венец на его голову и перед всей страной признает законным наследником Краснобрового, князем…

Ему показалось — или пламя ночных светильников действительно заколыхалось? И откуда-то потянуло вдруг холодом, будто приоткрыли дверь в глубокий погреб?

Он сел на постели. Ему привиделся Арунас, прокравшийся в княжеские покои через потайную дверь — с топором.

— Кто здесь?!

— Я.

Нет, это не был Арунас. Юстин в ужасе завертел головой; в углу спальни стояла высокая фигура, и полутьма рядом сгущалась, превращаясь во тьму.

— Это я, господин будущий князь, — в голосе Хозяина Колодцев была насмешка. — Не пугайся. Я здесь по договору со Звором.

— Нам можно пожениться?! — Юстин спустил с кровати босые ноги. — Нам — можно? Ведь теперь я князь… Анита…

— Ты еще не князь, — Ос вольно или невольно повторил слова Ушастого. — Будешь князем — завтра… Но сперва я войду в твою душу и оставлю там красный шелковый флажок. Звор заплатил мне — не деньгами, конечно…

— Анита… Что?!

— Это условие твоего княжения. Флажок в твоей душе будет неощутим для тебя, однако ты никогда не сможешь поступить — или помыслить — против воли Ушастого. Ты был червяком, он сделал тебя князем — ведь он может рассчитывать хотя бы на верность, не так ли?

Юстин сидел, не касаясь ступнями ворсистого ковра. Тонкая ночная сорочка медленно прилипала, приклеивалась к холодной мокрой спине.

— Погодите, — сказал он шепотом. — Но я ведь и так буду верен Ушастому… У меня и в мыслях не было предать его!

— Сейчас ты молод, — возразил Хозяин Колодцев, делая шаг вперед, плывя сквозь зыбучее пространство, будто капля масла по поверхности воды. — Сейчас ты наивен… Твои клятвы легки… и легко забываются. Флажок — вечен… Тебе придется некоторое время смотреть мне в глаза.

— Я должен буду впустить вас в свою душу? — в ужасе спросил Юстин.

— Тебе нечего бояться. Я всего лишь оставлю там красный шелковый флажок. Незаметный, размером с ореховую скорлупку. И ты не изменишься ни на волосок, ты останешься собой.

— Я не впущу вас, — сказал Юстин, отодвигаясь назад.

— Но ведь ты хочешь быть князем?

— Но я и так верен Звору! Он ничего не говорил про…

— Звор очень мало говорит, гораздо больше делает. Ты хочешь быть князем?

— Хочу!

— Тогда ты должен принять флажок.

Сделалось тихо. Огоньки в ночных лампах едва тлели.

— А если я не приму? — шепотом спросил Юстин.

Темная фигура покачнулась:

— Тогда я уйду… Князем станет другой юноша. Его имя Арунас, он сейчас в темнице…

— В темнице?!

— Да. А прочие мертвы, и ты тоже будешь мертв. Потому что мудрый князь никогда не оставит в живых претендента на трон столь же законного, сколь и он сам…

— Это неправда!

— Ты сам сказал об этом Звору. Ты сам понял смысл этого жестокого, не спорю, поступка… Кто говорил тебе, что быть князем — просто?

— Никто не говорил, — сказал Юстин, внезапно чувствуя полное спокойствие. И — пустоту.

Хозяин Колодцев снова шагнул вперед — и одним движением переместился через всю комнату, и оказался прямо перед Юстином:

— Ты боишься. Ты струсил. Ты, как ребенок, впервые увидевший лекаря.

— Я не боюсь, — сказал Юстин, понимая, что врет.

— Сейчас решается, быть тебе князем или червяком. Мертвым червяком. Думай.

Юстин перевел взгляд на окно. За парчовыми портьерами обозначились очертания башен на сереющем небе, потускнела звезда, всю ночь глядевшая в окно.

Розовый запах растаял, сменившись запахом сырости. Мокрого камня.

— Я подумал.

— Ты готов?

— Нет, — сказал Юстин. — Я не буду.

— Не будешь князем?

— Не буду человеком, в чьей душе побывал чужой. Не буду подставкой для красного шелкового флажка. Не буду убийцей своих братьев…

— Значит, ты мертв. Кузнец Арунас — князь.

— Пусть так, — сказал Юстин.

И ничего не почувствовал.

* * *

В конце галереи стоял стражник. Юстин отпрянул; стражник насторожился, но Юстина не заметил.

Утренний ветер был неожиданно холодным. А может, холодным было дыхание ямы, в которую Юстин неудержимо валится?

Он вернулся в княжьи покои. Звор предусмотрел все — у каждой двери поставил стражу. Почивающему на перине князю она не была заметна, но вот беглец, ищущий пути к спасению, не мог отыскать ни мышиной норки, ни щели. Даже каминная труба была перегорожена решеткой.

Юстина трясло. От мысли об открытом поединке со стражей при шлось отказаться — он не настолько ловок и хитер, чтобы напасть со вершенно беззвучно, а значит, сразу поднимется тревога. Впрочем думал Юстин, если через полчаса выход не будет найден — не миновать сражения. Лучше погибнуть в поединке, нежели ждать развенчания, тайной казни в каком-нибудь темном каземате.

— Звор, — шептал Юстин, обхватив себя за плечи. — Но Звор!.. Все братья-бастарды — Акир, Флор, Миха, тот мальчишка — все они мертвы, мертвы…

Он понимал, что Звор действует безукоризненно правильно. От такого понимания хотелось лезть на обитую шелком стену.

Хозяин Колодцев уже передал Ушастому, что Юстин не годится в князья? Если да, то где же стража? Если нет — чего он ждет? Рассвета?

На тяжелых дверях не было замков. Юстин не мог даже запереться в комнате, прожить в осаде лишних несколько часов…

Может быть, он действительно струсил, как ребенок при виде лекаря? Может быть, еще не поздно все вернуть?

Юстин взялся за ворот сорочки. Но Звор, Звор… Юстин хранил бы верность Звору безо всякого флажка… Хранил бы, жизнь бы отдал за величественного воина; еще вчера вечером он был в этом совершенно уверен — до того, как узнал правду о судьбе братьев-бастардов… Но вдруг для того, чтобы хранить верность Звору, и в будущем придется убивать, казнить, отдавать людоедские приказы, идеально соотносящиеся с государственным благом, с неписаным законом большой власти…

Юстин рванул воротник, будто желая выдернуть из себя душу. Хуже, чем домохранца на грудь… впустить в себя шелковый флажок, неслышно отдающий приказы, проводящий невидимую грань, за которой решение Юстина — уже не решение Юстина, и все, что с малых лет казалось добром или злом, за этой гранью перестает иметь значение. Верность Звору — вот единственное добро за этой гранью. Верность Звору…

Юстин зубами взялся за конец простыни. Рванул; ткань расползлась двумя широкими полосами. Юстин рвал и рвал, давая выход отчаянию и обиде, скоро простыня превратилась в четыре длинные ленты, Юстин связал их одна с другой, все три узла намочил водой из умывального кувшина, получилась веревка, годная для того, чтобы спуститься на землю из окна. Вот только окно забрано решеткой, и замок на ней Юстину не сломать. Он знал это, когда принимался рвать простыни, просто ему нужно было что-то делать — что-то осмысленное, указывающее хоть призрачную, но дорогу к спасению…

Юстин вздохнул. Плотнее сдвинул створки дверей, ремнем связал ручки, затянул как мог крепко. Хотя бы так.

Маленькую дверь на лестницу запер ножкой тяжелого стула.

Лег на кровать. Вытянулся. Закрыл глаза.

Подумал об Аните. Об эльфушах, о яблоках…

Небо за окном стало совсем светлым, когда кто-то без стука рванул дверь. Ремень не позволил створкам распахнуться.

— Эге, — сказали за дверью. И рванули снова.

Заплясал стул, ножка которого служила засовом потайной двери. Кто-то рвался к Юстину в гости.

— Открывай, — устало сказали за дверью. — На коронацию пора, князь.

Створки дернулись снова. На этот раз между ними обнаружилась щель; в щели блеснуло длинное лезвие, полоснуло по ремню…

Холодные пальцы схватили Юстина за запястье. Он чуть не заорал от неожиданности.

— Держи, — сказала Анита. — Посмотри на солнце!

В кулаке у него оказался осколок закопченного стекла. С острыми краями — Юстин сразу же порезался.

Дверь распахнулась. Аниты уже не было рядом; Юстин не успел сказать ни слова, а его уже брали под руки, уже куда-то вели, вывели на галерею; небо подернуто было перышками облаков, низкое солнце едва угадывалось за серой пеленой. Никто не говорил ни слова, да и потребности такой — о чем-то говорить — ни у кого не возникало.

Юстина вели через двор — к башне. Темница, подвал, туда никогда не достигают солнечные лучи…

Осколок стекла все еще был у Юстина в кулаке. Никто не заворачивал ему руки за спину — будто подразумевая, что он сам выбрал свою судьбу и теперь волен без принуждения идти навстречу смерти…

— Погодите, — сказал Юстин хрипло. — Одну минуту… Только на солнце посмотреть…

Стражники переглянулись.

— Смотри, — с плохо скрываемым сочувствием сказал старший.

— Солнца-то нет, — заметил другой.

— Сейчас выйдет! — пообещал Юстин. — Одну минуту!

— Нам нельзя тут стоять, — сказал старший стражник.

— Но оно сейчас выйдет! — не сдавался Юстин. Сперва будто искорка прорвалась за край облачного покрывала. Потом — кусочек диска.

И в следующую секунду Юстин увидел светлый небесный круг сквозь осколок закопченного стекла.

* * *

Он лежал на теплой земле, затылок упирался в твердое. Трещали кузнечики.

Он полежал немного — и сел.

Под ним была могила. Не очень давняя. Он вскочил; на могильном камне было грубо вытесано его имя.

Юстин вздрогнул и огляделся.

Да, эту могилу он вырыл своими руками, спасаясь от вербовщиков Краснобрового. И получилось так, что Краснобровый — мертв, а он, Юстин, вот уже несколько раз стоявший на пороге смерти — жив…

Он посмотрел на свою ладонь. Закопченного осколка не было — остались лишь порезы и запекшаяся кровь.

За деревьями виднелся дом. Юстин сперва пошел к нему, потом побежал. Навстречу ему выскочил щенок-подросток и сперва залаял, а потом узнал; дед, месивший глину в старом корыте, обернулся. Подслеповато сощурился.

Комья свежей глины налипли на шелковую княжью сорочку. Дед, не обнимавший Юстина с тех пор, как он стал взрослым, теперь намертво заключил его в белые, пахнущие глиной объятия.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

Поздней осенью Юстин встретил Королеву наездников.

Это было время долгих ночей, время сухого шороха и далеких огней, видимых с холма сквозь голые ветки деревьев. Юстин перебрался из шалаша в заранее обустроенную землянку — с лежанкой, печкой и дымоходом. Много дней он жил один, прячась ото всех, промышляя охотой и рыбалкой, подбирая хлебные «гостинцы», которые дед оставлял для него в условленном месте, и только редко-редко, если уж становилось совсем невмоготу — наведываясь по ночам домой.

Он знал, что его ищут. И что за дедом наблюдают, тоже знал. И знал, что в последнее время слежка стала менее пристальной. Может быть, Ушастый Звор и за ним князь Арунас поверили, что Юстин либо сгинул совсем, либо обретается в чужих землях?

— Звор уехал, — шепотом пересказывал дед добытые для Юстина новости. — У него новая война, на этот раз на западе… Ему, вишь, все воевать надо… А новый князь тише воды, ниже травы. Все по-Зворовому продолжается, какие он указы издал — такие и остались… Оно и понятно, с флажком-то в душе особо не посамовольничаешь…

Юстин кивал, потирая ребра. Слева в груди покалывало — привычно уже, несильно, будто тупой иглой.

— А Хозяин-то Колодцев знает, где ты, — еще тише шептал дед. — От него не скроешься… Но Звору не выдал. Звор ему за флажок заплатил, не за шпионство… А знаешь, чем Хозяин Колодцев плату принимает?

— Не знаю и знать не хочу, — шептал в ответ Юстин.

И дед замолкал.

Он сочинял Юстину обереги — от случайного глаза, от недоброго помысла. Давал семена-обманки: бросишь такое в землю, и вырастет дерево, с виду старое, лет пятидесяти, и простоит сутки или двое, а потом распадется трухой. Такими обманками кого угодно с толку можно сбить: придет человек в знакомый лес — а лес-то другой совсем…

Силки и ловушки, сооруженные дедом, помогали Юстину прожить если не сытно, то хотя бы не голодно. Другое дело, что лесовики не любят заговоренных силков: рвут их, путают, поганят пометом. От лесовиков у Юстина была соль пополам с волчьим порошком.

Близилась зима. В первое утро, когда выпал иней, Юстин пошел проверять ловушки — и встретил в лесу Королеву наездников.

Под ногами не шелестело, как обычно, а похрустывало и даже позвякивало. Юстин вышел на поляну — и увидел девочку лет четырех, в зимней меховой безрукавке, но простоволосую, с длинной светлой косой, небрежно перекинутой через плечо. Он уже открыл рот, чтобы спросить, откуда в лесу ребенок и не заблудился ли он — когда вдруг увидел на высоких девочкиных сапожках шпоры с алмазными звездами.

Юстин замер с открытым ртом, а девочка смерила его внимательным взглядом — и вдруг расхохоталась звонко, на весь лес:

— Умора! Тебе могилу вырыли, а ты живой!

— Ты думаешь, это смешно? — шепотом спросил Юстин.

Девочка перестала смеяться, шагнула вперед, Юстин сразу вспомнил все страшные дедовы рассказы — и уже ни на что не мог смотреть, кроме маленьких шпор, сияющих, как полуденный лед. И, кажется, уже чувствовал их на своих боках…

— Та, которую ты ждешь, скоро придет к тебе, — сказала Королева наездников. — Она уже в пути… Йях-ха!

Юстин услышал шорох за спиной и успел пригнуться. Из кустов сиганул через Юстинову голову огромный волк; девочка вскочила на него верхом и всадила шпоры в бока:

— Йях-ха! Прощай!

Беззвучно качнулись заиндевелые ветки.

* * *

Вернувшись к землянке, он сразу понял, что сюда кто-то наведался. Первым побуждением было бежать прочь сломя голову; он отступил к толстому дереву у тропинки, наложил на лук стрелу — и долго оглядывался, прислушивался и принюхивался, пытаясь определить: где засада?

Засады не обнаружилось. Сквозь голые ветки было видно и тропинку, и вход в землянку, и замаскированный из нее выход, который Юстин устроил, как лис, на всякий случай. Если кто-то где-то и прятался — то только внутри, а там больше двух человек не поместится…

Не опуская лука, Юстин подошел ближе.

— Кто здесь?

Деревянная дверь медленно отворилась. В низком проеме стояла, пригнувшись, круглолицая девушка с короткими, до плеч, светлыми волосами.

«Та, которую ты ждешь, скоро придет к тебе. Она уже в пути…» Королева наездников никогда не лжет.

* * *

— Я соврала тебе, — сказала Анита.

— Но ты ведь спасла мне жизнь…

— А перед этим я соврала тебе. Прости, а?

— Но ты ведь спасла мне жизнь!

Они лежали, обнявшись, и вокруг была темнота.

— Я помнила тебя каждый день, — говорила Анита. — Я вспоминала тебя каждый час…

— Ты убежала от отца?

— Нет… Я еще не научилась убегать от него, но когда-нибудь научусь…

— Но он знает, что мы вместе?!

— Да… Он знает.

— Значит, нам надо прятаться?

— Я еще не научилась прятаться от моего отца… Даже круг, нарисованный Ножом Забвения, больше не помогает…

— Значит…

— Это мой отец велел мне принести тебе стекло.

— Как?!

— …ничего не знала о тебе, не знала, что с тобой, не знала, где ты… Отец запер меня.

— Как…

— …А потом он сказал, что тебя собираются убить и что если я хочу — могу отнести тебе стекло, которое уведет тебя от смерти… — она счастливо рассмеялась. — Хочу ли я… Если я хочу…

— Ты успела в последний момент, — сказал Юстин, с трудом переводя дыхание. — Но потом… куда ты исчезла потом?

— Тысячу раз в день я говорила ему, что рано или поздно убегу снова.

— Убежала?

— Я теперь буду с тобой… всегда. Он разрешил.

— Что?!

— Он разрешил. Он сказал: пусть. Он сказал, что ты ему нравишься.

— Скажи еще…

— Он разрешил. Мы будем вместе.

— Не верю, — бормотал Юстин, а теплое солнце распирало его грудь, толкалось в ребра. — Не верю… Наконец-то…

Над землянкой гулял ветер. В маленькой глиняной печке догорали угли.

* * *

Юстин топил печку всю ночь. К утру в землянке было мокро и душно, а ветер, врывавшийся в щели, превращался в пар.

— Теперь надо думать, где жить, — сказал Юстин виновато. — Если бы мы могли вернуться к деду… Но мы не можем. Князь…

— Ушастый?

— Нет, — сказал Юстин, чувствуя неловкость оттого, что Анита ничего не знает и придется ей, оказывается, объяснять. — Новый князь… его имя Арунас, раньше он был кузнецом…

И он рассказал ей все, что случилось с того момента, как на их с дедом двор заявились всадники на высоких конях, и до последнего испытания — их с Арунасом скачки на клячах.

— …Знаешь, как наездники загоняют до смерти любую тварь, которую удастся оседлать? Вот так и мы должны были… Он нахлестывал и шпорил…

Юстин рассказывал, предвкушая, как удивится Анита, узнав, в чем на самом деле состояло испытание Звора — однако рассказ его как-то сам собой оборвался в том месте, где умирающая лошадь Арунаса грянулась о землю.

— И он победил? — спросила Анита. — А лошадь пала?

— Пала, — сказал Юстин, уже понимая, что не станет рассказывать дальше, и понимая почему. — Он победил, и… он стал князем. А я убежал, потому что всех остальных бастардов Звор велел убивать…

Анита задумалась. Юстин понимал, что солгал ей ни с того ни с сего. Просто затем, чтобы не рассказывать о ночной встрече с ее отцом. Об их разговоре. О красном шелковом флажке.

Стала бы Анита любить человека, в чьей душе чужой рукой оставлен кусочек красного шелка? Может быть, зря он утаил правду?

Может быть, Анита спросит сейчас — но почему же ты был в княжеских покоях, когда я принесла тебе стеклышко?

Она не спросила. Думала о другом:

— Князь ты или беглец — мне все равно… Где ты захочешь жить — мне все едино… Мы сможем убежать так далеко, где не только новый князь — сам Ушастый Звор нас не достанет. Мы можем жить в теплой стране, где никогда не бывает зимы, там, куда улетают эльфуши, как только у нас наступают первые заморозки… Мы можем жить хоть в людном городе, где все друг к другу добры… Хоть в горах, одиноко, где только грифы и нет ни одной живой души… Мы можем все, что захотим, Юстин. Мы заслужили… Давай поженимся завтра? Я дам знать моему отцу…

— Да, — сказал Юстин, чувствуя холодок в животе. — Конечно, его присутствие на свадьбе… обязательно?

— Ведь это он совершит обряд, — улыбнулась Анита.

— Какой обряд?

— Древний, самый правильный свадебный обряд… Чтобы не только в поступках мы не могли изменять друг другу, но не сделали бы этого и в помыслах — он войдет каждому из нас в душу и оставит там красный шелковый флажок.

* * *

По первому снегу Юстина выследили. От неминуемой гибели его спасла муха-аукалка, заговоренная дедом, поначалу увлекшая преследователей за собой. А когда охотники поняли свою ошибку — дичь была уже далеко; Юстин бежал, рассыпая за собой последние семена-обманки, слыша, как с треском врастают в промерзшую землю корни деревьев-однодневок, как поднимается частокол стволов, авось не проберутся конные…

Потом обманки кончились. Он бежал, выбирая овраги поглубже и чащобы погуще. Шел, не останавливаясь ни на минуту, не отдыхая даже ночью, будто и не зная, что такое усталость. Он шел сквозь забытый людьми лес, это была тяжелая работа — но работа куда более трудная происходила у него внутри.

«Почему, — потрясенно спрашивала Анита. — Разве ты собираешься изменять мне?».

«Нет, — твердил он сквозь зубы. — Именно потому, что не собираюсь. Именно потому, что люблю тебя и доверяю тебе… И ты мне доверяй! Безо всякого флажка в душе!».

«Но ведь это традиция, — говорила Анита и казалась при этом такой растерянной, что даже теперь, вспоминая, Юстин скрипел зубами от жалости. — Это — как клятва, — говорила Анита. — Ведь во все времена и у всех народов будущие супруги дают друг другу клятву… Ты скажешь, что не надо давать, ведь и так понятно, что они любят друг друга?».

«Клятву я могу дать и без помощи твоего отца», — твердил Юстин.

«Значит, ты просто боишься, — с облегчением смеялась Анита. — Ну что ты, это не больно и не страшно. Это вообще незаметно, вот увидишь…».

Юстин вспоминал душную ночь в княжеских покоях. Так говорил Ос, Хозяин Колодцев: «Ты боишься. Ты струсил. Ты, как ребенок, впервые увидевший лекаря». Ну конечно, как он мог забыть, чья Анита дочь…

«И потом, — говорила Анита, — ведь сегодня мы молоды… А потом пройдут годы. Впереди целая жизнь, я сделаюсь старой, а ты еще будешь полон сил… Кто знает, что может случиться?».

Юстин возмущался. Он доказывал ей и убеждал ее, что никого, кроме нее, пусть больной и старой, пусть вовсе немошной старухи, ему не надо — но она только непонимающе качала головой: «Юстин, я не узнаю тебя. Не ты ли обещал, что ради меня готов на все, что угодно?».

«Да, — говорил Юстин. — Я обещал… и я готов».

«Значит, — говорила Анита. — просто прими этот флажок, будто жертву. Пусть это будет твоя первая уступка жене… А потом и я тебе в чем-нибудь уступлю».

Тогда он сдался и сказал: «Мне надо привыкнуть к этой мысли. Дай мне время, чтобы я мог смириться с этим».

Поднялось солнце, и Анита ушла, печальная и задумчивая, но на прощание поцеловала Юстина и сказала: «Я буду ждать. Вот тебе монетка, когда решишься — брось ее в огонь…».

А на другой день его выследили, и теперь он бежал, ежесекундно ожидая выстрела в спину.

Немного утешало то, что если погоня совсем уж наступит на пятки — можно будет наскоро развести огонь и бросить в него Анитину монетку. И Анита поможет — если, конечно, на небе в этот момент будет солнце или хотя бы луна…

Когда Юстина догнали, было пасмурное, безо всякой надежды утро. Стрела воткнулась в ствол в полупальце от его уха; не успев ни о чем подумать, он упал в неглубокий осенний снег и покатился вниз по склону оврага. Под слоем снега лежали сухие дубовые листья, можно было бы зарыться в них и переждать погоню — если бы не далекий лай собак, охотничьих бестий, от которых прятаться бесполезно…

Он скатился на дно, укрылся за поваленным стволом, взял лук на изготовку — и понял, что сейчас придется впервые в жизни стрелять в человека.

Те, кто преследовал его, не испытывали никаких неудобств, целясь в себе подобного. И, безусловно, в охоте на человека они были куда опытнее Юстина — стоило ему неосторожно приподнять голову над укрытием, как шляпу с него сдернули, будто шутя. Оглянувшись, он увидел ее на земле — нанизанную на стрелу с красивым черно-белым оперением.

Вооруженные люди в сером — кажется, их было четверо — ловко, будто играючи, перебегали от укрытия к укрытию, спускались все ниже в овраг. Юстин лежа натянул тетиву — и, внезапно поднявшись над поваленным стволом, выстрелил в первого из бегущих. И сразу же увидел, что стрела его идет мимо и что навстречу ей сверху, из чужого укрытия, движется другая стрела. Юстин скорее почувствовал ее, нежели увидел — и, как в дурном сне, понял, что не успевает убраться с ее пути, увернуться, упасть…

Под снегом была листва. Запах осени, покоя, кладбища. Юстин лежал лицом вниз, а там, на склоне оврага, кто-то кричал, и в крике этом была смерть.

Юстин приподнялся.

Погоня, что секунду назад спускалась склоном оврага, теперь пыталась отступить под градом стрел. Стрелы приходили из-за Юстиновой спины, доставали бегущих, те падали и барахтались в снегу и в листве. Собачий лай приблизился, потом отдалился; Юстин оглянулся. В десятке шагов за его спиной стоял тощий, по глаза заросший седой бородой старикашка.

— Тикай сюда, — сказал старикашка неожиданно густым басом. — Беги, братушка, а то ведь пристрелят, неровен час…

И поманил кривым, словно дубовый сучок, пальцем.

* * *

Они называли себя «лесными призраками» — для красоты и чтобы страху было жителям соседних местечек. Жили не очень-то сладко; каждый за плечами имел печальную историю, подлинную либо выдуманную. Первые трое — бывшие каторжники (один из них сделался атаманом), четвертый и пятый — солдаты-дезертиры, шестой — сирота без роду без племени, седьмой — младший сын богатого купца, лишенный наследства и разобиженный на весь мир. Восьмой был поэт и бард, на все лады повторяющий, что мир — коровья лепешка и потому всем должно быть на все плевать. Девятый был пастушок, сбежавший в лес от скуки. Десятый был дурачок, одержимый духами.

Быт разбойников оказался почти столь же убогим, как и у Юстина в его землянке — за исключением того, что среди тряпок, служащих постелью, иногда попадались остатки по-настоящему дорогих вещей: полы бархатных кафтанов, обрывки шелковых плащей, клочки не то покрывал, не то портьер. Юстин догадывался, откуда взялись эти вещи, но не хотел думать, что стало с их прежними владельцами.

О безопасности разбойники заботились основательно. Над входом в жилище белели приколоченные гвоздями кости человеческой руки; каждый костяной палец выполнял свою работу: мизинец оберегал от лесовиков, безымянный — от собак, средний — от стражников, указательный — от княжьего гнева и большой — от крестьян с дубьем. Широко вокруг разбойничьего укрытия расставлены были колья с надетыми на них кукушечьими черепами — когда рядом появлялся кто-то чужой, в лагере слышно было леденящее душу «ку-ку». Кроме того, перед избушкой денно и нощно горел костер, на закате в него бросали кусочки мелко нарезанного кабаньего хвоста — испытанное средство от непрошеных гостей.

В хибаре разбойников, в многолетней грязи, полным-полно водилось домохранцев, и никто не обращал на них внимания. Юстин ночевал под открытым небом, сам вызывался сторожить костер. Сперва ему не доверяли, думали, что хочет бежать, а потом, раскусив его брезгливость, взялись потешаться: подбрасывать многоногую мелочь ему за шиворот. Первым, кто проделал этот фокус, был старый каторжник; тогда Юстин сдержался и пригрозил, однако никто не принял его слова всерьез. Вторым шутником оказался плечистый дезертир; дрались долго и жестоко, пока наконец Юстин не повалил соперника на землю и не засунул дохлого уже домохранца ему в зубы.

С тех пор шутить над Юстином перестали.

По ночам приходили какие-то люди, подолгу сидели у костра, что-то приносили в мешках, что-то уносили; порой разбойники отлучались, оставив поэта сторожить хибару и присматривать за Юстином. Поэт заводил свои однообразные песни, а Юстин смотрел, как открывается его рот, и думал о своем.

Огонь горел. На небе висела луна; он разыскивал в кармане Анитину монетку.

Не та ли это самая, которую бросил когда-то на каменный пол Хозяин Колодцев, определяя Юстинову судьбу? Орел — смерть. Решка — жизнь…

Юстин сидел, зажав монетку в кулаке.

* * *

Однажды утром он пошел в лес за хворостом. Почему-то именно в это ясное, хрусткое зимнее утро тоска его была особенно черной.

Под заснеженным дубом он остановился. Когда-то в дерево ударила молния, верхушку сожгла, а прочие ветки так сильно напугала, что теперь они росли как придется, вкривь и вкось. Издалека казалось, что в развилке дуба сидит человек.

Он вернется в разбойничий лагерь — и бросит монетку в огонь.

«Ты решился?» — спросит Анита.

«Объясни мне, — скажет Юстин. — Разве твой отец настаивает на обряде?».

«Нет, — скажет Анита. — Но ты решился?».

«Я люблю тебя, — скажет Юстин, как не раз уже говорил. — Мне не нужен флажок, чтобы быть тебе верным».

«Ты не хочешь уступить мне?» — спросит Анита. Как не раз уже спрашивала.

«Пойми меня», — попросит Юстин.

«Не понимаю, — скажет Анита. — Одно дело — флажок на верность Звору… А другое дело — на верность жене… Ведь и у меня будет такой же флажок! Ведь я тебя люблю, в отличие от Звора! Я не потребую от тебя злого!».

«Флажок — зло», — скажет Юстин.

«Нет, — скажет Анита. — Флажок — это средство. Огонь не может быть злом потому только, что людей сжигают на площадях».

Юстин не найдется, что сказать. В это время Анита, в своей обиде похожая на обманутого ребенка, вытащит откуда-то круглую прозрачную льдинку, взглянет на солнце…

Развилка дуба была пуста. Осыпался потревоженный ветром снег.

* * *

Он часто думал о деде. Как он там? Как перезимует? Наступила весна. Разбойники отощали и обносились. Среди добычи, перекочевывающей в мешки ночных визитеров, больше не было ни золотых украшений, ни парчи — только грубое крестьянское полотно, оловянная утварь и стеклянные бусы. Юстин понимал, откуда они взялись.

Он ненавидел разбойников.

Иногда ему казалось, что он понимает их. Что разбойники — люди без единого флажка в душе. Даже тот флажок, что вырастает сам по себе в душе каждого человека и не велит убивать себе подобных — даже этот флажок у них втоптан в грязь.

Он знал, что с первым теплом уйдет отсюда. Уйдет в горы, где его не достанет князь Арунас, станет жить совсем один и, может быть, сумеет все-таки принять решение…

Не раз и не два он думал о том, как бы объяснить Арунасу, что Юстин не соперник ему. Что он никогда не заявит права на трон — а хочет спокойно жить в своем доме и помогать деду.

Но не Арунас вынес Юстину приговор, а Ушастый Звор, который был мудр и всегда поступал правильно. А в душе Арунаса цвел красный шелковый флажок, и никогда в жизни ему не отступить от мудрой правды Звора — потому что Арунасу кажется, что это его собственная правда.

Юстин просверлил дырочку в Анитиной монетке. Просверлил — и повесил себе на шею.

* * *

Сошел снег. Лопнули почки. Вернулись солнечные дни.

Однажды днем, когда разбойники спали после ночного налета, Юстин снова отправился за хворостом, однако собирать его не стал. Откопал заранее припрятанную сумку с едой и флягой, закинул за плечо — и пошел прочь. Туда, откуда явился поздней осенью.

Миновал овраг, где его непременно подстрелили бы, если бы не «лесные призраки». Шел и шел; с каждым днем становилось теплее, и однажды вечером Юстин услышал в чаще тоненькую песню эльфушей.

* * *

Сад цвел.

Эльфуши летали с ветки на ветку, с цветка на цветок. Смеялись. Не боялись людей — подпускали близко. Купались в пыльце.

Любили друг друга, прикрывшись прозрачными крыльями.

* * *

Юстин долго сидел на пригорке, невидимый. Смотрел, как дед бродит по двору — наводит порядок… Что-то мастерит…

Камень, лежавший на Юстиновой душе всю зиму, стал немного легче.

Он вернулся в сад. Расчистил место, развел костер — подальше от низко склоненных веток. Эльфуши не обращали никакого внимания ни на человека, ни на дым.

Тогда Юстин снял с шеи потускневшую монетку.

* * *

А кто предоставит страже беглого садовника Юстина, злодея и дезертира, тому положена награда — сто монет — за живого или мертвого.

* * *

«Как я скучала по тебе, — скажет Анита. — Каждый день, каждые полдня, каждые четверть дня… Мне казалось, что я больше никогда в жизни не буду счастлива».

«Я люблю тебя», — скажет Юстин.

«Ты знаешь, что сегодня за ночь? — спросит Анита. — Ночь легкого воздуха, сегодня все ночные птицы поднимаются выше обычного, а нетопыри — до звезд… Кого этой ночью благословят эльфуши — тоже сможет немножко полетать… Так рассказывают…».

Она будет говорить, а Юстин молчать. Ее волосы будут течь, как время, сквозь его пальцы.

Ведь он так и так никогда не изменит Аните, даже в мыслях.

Эльфушей вокруг соберется больше, чем звезд, они слетятся тучей, завертятся в воздухе хороводом, зазвенят свое извечное «тили-тили», и легкий ветер пойдет от стрекозиных крыльев, от плащиков, вытканных пауками, от широких невесомых рукавов…

Люди, которые дают друг другу обет на веки вечные — разве они не подобны тем, в чьих душах стоит флажок?

Он будет видеть ее лицо и россыпь звезд в траве; а потом он будет видеть ее лицо — и россыпь светлячков в небе…

Ведь не чужому человеку он доверяет свою драгоценную свободу — любимому человеку! Единственно возможному, необходимому человеку…

Счастье взорвется в нем синими и желтыми огнями. Воздух будет, как молоко, и теплый ветер понесет мимо белые лепестки…

И запах весны поднимется, как зарево…

Десять лет в одиночестве, двадцать лет в одиночестве, тридцать лет в одиночестве и сожалении, потому что вот он костер и вот она монетка. И на этот раз все равно, упадет она орлом или решкой.

Много лет она будет ждать его по ту сторону костра. Ждать, пока он решится.

Много лет он будет молча смотреть в огонь.

Много лет он будет одинок, озлоблен и гоним, как волк, перед которым вдруг возникают в спасительной чаще — красные шелковые флажки.

ЭПИЛОГ.

Его все-таки поймали. Его везли в клетке, будто зверя; на него показывали пальцами — он был страшен.

Им пугали детишек.

Его втихомолку жалели. О нем шептались, что он был добрый разбойник, благородный разбойник, и все, что силой отнял у алчных, отдавал потом слабым…

А он сидел, выпрямив спину, глядя поверх голов, будто ничего вокруг не замечал — знаменитый Юс Садовник, двадцать с лишним лет бывший ночным повелителем страны, разбойник столь легендарный, что умные люди говорили не раз: никакого Юса Садовника нет, его давно убили, и с тех самых пор любой разбойничий атаман по традиции называется Юсом — чтобы внушать страх…

И вот его поймали. Долго охотились, долго травили — и выманили старого лиса из норы.

Клетка с разбойником приехала в столицу, окруженная утроенным против обычного конвоем. До последней минуты боялись побега — ведь известно было, что Юс Садовник имеет волшебную возможность исчезать, будто пар.

Однако исчезнуть на этот раз ему не удалось. Клетка въехала во двор княжьего дворца; натянулись цепи, и закованного в колодки разбойника повели наверх — показать князю.

Князь, седой уже и сгорбленный, сидел в высоком кресле с волчьими мордами на подлокотниках. При виде знаменитого разбойника встал, с какой-то даже торопливостью подошел поближе, всмотрелся — и вдруг улыбнулся так широко, как давно уже не улыбался:

— Покусай меня эльфуш, это действительно ты… Это он! Наконец-то!

Закованный разбойник смотрел на князя без страха и без почтения — внимательно, будто задал вопрос и теперь ждал ответа.

— И за кем осталось последнее слово? — с усмешкой спросил князь, останавливаясь прямо перед лицом Юса Садовника, благо тот, закованный, не мог причинить ему вреда.

— Ты его чувствуешь? — тихо спросил разбойник. — Там, внутри? В душе? Каково тебе жить с ним — легко?

Усмешка князя медленно померкла.

— Легко, — сказал он, жестко глядя разбойнику в глаза. — Совсем не заметно. Я теперь думаю, что его вообще не было. Это было просто еще одно испытание, и ты — струсил.

— Ты думаешь? — спросил Юс Садовник.

— Тебя казнят завтра, — сказал князь. — Я выписал из-за моря палача — такого, каких прежде у нас не бывало. Ты проживешь под пыткой часа три, не меньше. Мастер не позволит тебе потерять сознание.

— Ушастый Звор не ошибся в своем выборе, — сказал Юс Садовник.

— Да, — подтвердил князь. — Не ошибся.

* * *

Утром его, закованного, посадили в позорную телегу и медленно-медленно повезли на рыночную площадь, где уже сооружен был специальный эшафот. Не просто помост с плахой или виселицей — на этот раз площадку для казни строили по чертежам иноземного мастера, и местные палачи дивились хитроумным устройствам, до которых соотечественники приговоренного до сих пор не додумались.

Юстин ехал, прислонившись спиной к деревянному борту телеги. Смотрел назад; город уходил от него, будто уносимый отливом. Улицы соскальзывали в никуда. Толпы тянулись мимо — и тоже соскальзывали. Юстин поразился, как много стало в городе людей. В давние времена все было не так.

На нем камнем лежали слова Арунаса: «Я теперь думаю, что его вообще не было. Это было просто еще одно испытание, и ты — струсил».

Он был уверен, что Арунас не прав — но жизнь соскальзывала с него, отступала, как вода, позади были годы лесной жизни и чужих смертей, впереди были три часа пыток — и Юстин думал, что, может быть, он ошибся?

От этой мысли ему становилось плохо. Он следил, чтобы лицо его не выдало тоски — ведь люди, которые пялят на узника глаза, решат, что он боится смерти. Боится иноземного палача, специально выписанного Арунасом из-за моря…

Случайно ли, что Арунас так ненавидит его?

Звор не стал бы выписывать заморского палача. Но, придумывая для Юстина казнь, Арунас не нарушает воли Звора. Красный шелковый флажок — если он действительно есть в душе Арунаса — не помешает ему присутствовать на казни…

Хватит ли у Юстина сил все три часа хранить мужество — и не дать князю повода для злорадства?

Он сам выбрал свою судьбу. Но, может быть, его отчаянная воля к неприкосновенности собственной души — всего лишь предрассудок? Вроде брезгливости к домохранцам?

Он мог бы стать князем… Он мог бы прожить счастливую жизнь рядом с любимой женщиной. Воспитать детей.

Толпа глядела на приговоренного разбойника со священным ужасом. Странная усмешка на покрытом шрамами лице вгоняла обывателей в дрожь.

Кое-кто защищался от его взгляда домашними оберегами.

Кое-кто вытирал слезы. Те, в чьей бесправной жизни не на что было надеяться, кроме как на помощь Благородного Юса…

Телега свернула. Дорога осталась позади; впереди простиралась площадь, а на ней — помост, зрители и, конечно, Арунас на особом возвышении.

Цепи снова натянулись; Юстина втащили на помост, он увидел крепыша в красной накидке, с круглыми карими глазами, которые с нескрываемым любопытством глядели на узника сквозь прорези. Заморский мастер был польщен громкой славой своего клиента; радостно суетясь, он что-то объяснял благосклонно слушающему Арунасу, по очереди показывал инструменты, водил пальцем по своему животу, вдаваясь в анатомические подробности.

С Юстина сняли рубаху, растянули его руки в стороны, плашмя положили на деревянное колесо…

Он стоял перед белой, покрытой толстым слоем известки стеной. На стене был нарисован углем эшафот, палач, колесо — и распятая на колесе обнаженная человеческая фигура.

Юстин вздрогнул. Увидел поверх рисунка на стене свою собственную тень, обернулся.

Полутьма. Небольшой зал. В центре его — стол, на столе кувшины и бутылки, блюда, кубки. Огоньки свечей — но какие-то тусклые, будто ночные бабочки. Два кресла.

За спинкой одного из них Юстин разглядел высокую фигуру, и сумрак вокруг нее сгущался, превращаясь в тьму.

— Добро пожаловать, — сказал Ос, Хозяин Колодцев. — Как ни странно, эти три часа тебе приятнее будет провести со мной, чем с ними… Не так ли?

Юстин окинул быстрым взглядом рисунок на стене. Картинка чуть изменилась теперь — палач взялся тешить князя искусством.

Юстин посмотрел на свои руки. На запястьях медленно бледнел след железа.

— Прошу к столу, — пригласил Ос, Хозяин Колодцев. — Три часа пройдут, и ты отправишься в смерть, однако здесь, за этим столом, тебе будет проще думать о жизни… Ты ведь не побрезгуешь выпить со мной?

— Нет, — отозвался Юстин. — Я благодарен.

— Тебе не за что меня благодарить. Пей.

И они выпили.

— Это правда, то, что он сказал? — спросил Юстин. — Красных шелковых флажков на самом деле не существует?

Ос усмехнулся:

— Как ты думаешь… почему ты здесь, а не там?

— Я был разбойником, — сказал Юстин. — На самом-то деле я сделал в своей жизни все, чтобы быть сейчас не за столом, а на площади. Я старался быть справедливым… но я убивал, потому что сказки о благородных разбойниках остаются сказками. Мои руки в крови.

— Я знаю, — кивнул Ос, Хозяин Колодцев. — Поэтому ты умираешь.

— Я щадил, — возразил Юстин. — Я убивал, но я и щадил тоже.

— Я знаю, — сказал Ос. — Но всех жизней, которые ты спас, недостаточно для того, чтобы оказаться среди живых, а не на эшафоте.

— Значит…

— Пей.

Юстин отхлебнул; красный ручеек потерялся в густой разбойничьей бороде.

— Она… жива?

— Да. Но она далеко.

— Она… счастлива?

Молчание.

— Вы думаете… я был прав?

— Пей, Юстин. У нас еще много времени. Целая вечность впереди.

* * *

Вечность.

Юстин отвык от вина. В бытность свою разбойником он пивал напитки покрепче.

Он от многого отвык.

Догорали тусклые свечи, похожие на ночных бабочек. Ос, Хозяин Колодцев, молчал, и Юстин молчал тоже. Это было глубоко понимающее, незыблемое, как небесный свод, молчание.

Далеко на площади — и рядом, на белой стене — искусный палач заканчивал свое действо над еще живыми останками человека.

Юстин пил, запрокидывая голову, у вина был вкус полыни пополам с диким медом. Хозяин Колодцев смотрел на маленькую тусклую монетку, видневшуюся из-за выреза рубашки.

Истекало время.

— Чего бы ты хотел напоследок? — спросил Хозяин Колодцев.

— Увидеть, — сказал Юстин. — Только увидеть.

— Смотри, — сказал Ос.

Юстин обернулся.

Белой стены со страшным рисунком не было. Была трава; был туман, до половины заливший невысокие стволы яблонь.

Было лето. Был рассвет. И над землей вставало столько запахов, что каждый вздох становился аккордом.

Июнь.

Навстречу Юстину шла по траве девушка в светлом платье, босая, круглопятая, с русыми волосами до плеч. Юстин смотрел, ежесекундно боясь, что наваждение исчезнет; а она шла, шагала легко и уверенно, будто каждым своим шагом утверждая и это утро, и этот сад, и эту жизнь.

Она шла, вытянув вперед руки, сложенные лодочкой, и в ладонях у нее горкой лежали бело-розовые крупные черешни.

Юстин смотрел.

Девушка подошла совсем близко. Протянула черешни; он видел, как поблескивают глянцевые бока, отражая солнце, отражая Юстина — восемнадцатилетнего.

Он поднял глаза — преодолевая страх, усмиряя надежду.

Девушка смотрела серьезно, без улыбки. По-доброму. Светло. И еще — Юстину показалось — понимающе.

Она смотрела, склонив голову к плечу; ему так хотелось, чтобы она разомкнула губы.

— Был ли я прав? — спросил он шепотом.

Она печально улыбнулась.

И все померкло.

Джуди Будниц. ГЕРШЕЛЬ.

«Если». 2001 № 10

Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, и жил я в той, другой стране, дети появлялись на свет не так, как теперь. В те времена люди не марали рук сами, а ходили к мастеру по детям.

Нынче молодежи обязательно хочется делать это самостоятельно; они обзавелись бы набором "Сделай сам", если б такой продавался. Никому они не доверяют. А ведь большинство вовсе для этого не пригодны — чтобы получились дети, нужны навык и подготовка. Поэтому многие нынешние дети получаются неправильными, и родителям приходится их прятать. Вот вам и причина неразберихи наших дней. За последние двадцать лет мне ни разу не попался на глаза ребенок, которого одобрил бы Гершель.

Кем был Гершель? Мастером по детям в нашей деревне. До чего же славно он работал! Люди приходили издалека, чтобы купить у него детей. Хороший был человек, никогда не обманывал покупателей. Детей тогда брали на вес, но Гершель всегда отпускал то, что у него требовали, унция в унцию.

Большинству хотелось ребеночка в шесть с половиной — семь фунтов. Ребенок был крупным приобретением, люди годами экономили, чтобы совершить покупку. Иногда бедная пара просила младенца помельче. Но Гершель советовал не скупиться: слишком легкие малыши были тощими, недоделанными и часто умирали. Гарантии он не давал. После того как ребенок покидал его руки, он больше за него не отвечал и не принимал проданное назад.

Гершель редко покидал свою мастерскую. Он вставал с петухами и трудился весь день. Когда в небе загорались звезды, в его окне зажигалась свеча: он мастерил допоздна. Людям приходилось оставлять ему предварительные заказы. Мастерская Гершеля была большим каменным домом в центре деревни и смахивала на пекарню — такие же объемистые печи, такие же трубы, указывающие, как пальцы, в небо и выдыхающие белый дым и сладкий бодрящий запах.

Иногда заказать ребенка приходила одинокая женщина. Обычно она устраивала из этого событие, взяв с собой кучу родни. Гершель появлялся из тумана и здоровался с ней, и женщина говорила: "Гершель, сделай мне ребеночка". Гершель кивал и отвечал: "С Божьей помощью".

Потом он вынимал из-за уха карандаш и делал пометки. Кто на этот раз — мальчик или девочка? Крупный? Какие волосики? Женщина отвечала: "Каштановые кудри и, пожалуйста, носик, как у моей сестры Сары, и еще специальная родинка в специальном месте, чтобы я ни с кем ее не спутала…" Гершель все записывал и напоминал: "Никаких гарантий, обратно не приносите".

Родители платили денежки, и спустя девять месяцев, день в день, ребенок был готов. Иногда получалось то самое, что заказывали, но чаще — нет. Однако это не имело значения, потому что детишки у Гершеля выходили до того чудесные, что люди моментально в них влюблялись и обо всем забывали. Женщина, держа на руках своего нового ребеночка, восклицала: "Вообще-то я, и правда, хотела мальчика, черноволосого, а не шатена. А взгляните на его носик, эту свернутую набок картофелину! Спасибо, спасибо, Гершель!".

Гершель в ответ краснел, смотрел в пол и отвечал: "Все во власти Божьей". Не знаю, скромность это или такая манера признавать свои ошибки. Зато я знаю: детишки, которых он пеленал и протягивал через прилавок родителям, были расчудесные, свеженькие, само совершенство.

Но как только младенцы оказывались по другую сторону прилавка, Гершель умывал руки. Однажды он сказал, что его дело — внешний вид, а все, что внутри, забота родителей. Они получают от него росток, чтобы возделывать и готовить к цветению.

Тосковал ли он по детям, которых отдавал? Мы часто об этом задумывались. У Гершеля не было ни жены, ни собственных детей. Все свое время он посвящал работе и жил в комнатушке позади своей мастерской, совершенно голой, не считая кровати, столика и молитвенника. Он не был стар, хотя по-стариковски горбился и шаркал. Выражение его глаз за толстыми стеклами очков никто не мог прочесть.

Из своей работы он не делал тайны. Он был честен с покупателями, никогда их не надувал: не поил младенцев водой, чтобы сделать тяжелее (как, рассказывают, поступают некоторые мастера по детям). Гершель любого был готов впустить к себе в мастерскую и позволить наблюдать за его работой. В детстве я провел там много часов, глядя на него во все глаза. Приходили и другие мальчишки, а еще девчонка по имени Алина. Там мы чувствовали себя совсем как дома, не то что в других местах.

В мастерской стояла жара, пар столбом. Младенцы были нежными и нуждались в тепле для роста. Первым делом Гершель замешивал тесто. Он разводил порошки и жидкости в большой деревянной лохани, постоянно проверяя густоту состава. Мы не знали, из чего состоит его тесто, и не отваживались спросить, потому что за работой Гершель без умолку распевал молитвы, иногда с закрытыми глазами.

Когда тесто становилось золотисто-розовым и напоминало густотой творог (однажды Гершель позволил нам потрогать тесто, заставив сперва вымыть руки), он принимался его месить. Чудесное было зрелище! Гершель, человек вообще-то хилый, обладал очень мускулистыми руками — недаром он годами месил тесто. Мы любовались кувырканием и танцем теста, тугими канатами мышц мастера, сбегающим по его щекам пЧтом, переглядывались и шептали друг дружке: "Я тоже буду таким, когда вырасту!".

Потом Гершель клал тесто в таз, накрывал его и оставлял подниматься. Когда оно увеличивалось в объеме вдвое, он мял его, заставляя опадать. Так он делал дважды. А потом закатывал рукава, протирал очки и приступал к самому замечательному этапу работы. Своими сильными чуткими руками он начинал придавать тесту форму ребенка, не забывая про молитвы. Он лепил голову, шею, живот и молился о том, чего вылепить не мог: о сердце, рассудке, душе. Он делал руки и ноги, пальчики на руках и на ногах, взбивал щечки. Вскоре перед ним лежало готовое тельце, обсыпанное мукой. Не хватало только ушей: вместо них он оставлял только почки, которым предстояло раскрыться и распуститься при выпекании.

Дальше Гершель клал ребенка на спинку и отправлял в печь. Печи у него были чистые и белые, они круглый год стояли разогретые до 98,6 градусов. При выпекании дети пузырились, покачивались на спинках. Одни становились больше, другие усыхали. Гершель постоянно проверял, как они там, но старался не беспокоить. Спустя девять месяцев (мастер аккуратно соблюдал сроки) он вынимал их из печи — кого за голову, кого за ноги. Ничто не сравнится с видом свеженького младенца, только что из печки, с крохотными ноготками, надрывающегося от крика, пока Гершель проверял, удалось ли его изделие.

Я тоже изделие Гершеля. Потому, наверное, и вышел таким пригожим.

Гершель, правда, клянется, что никак с нами не связан. Мол, он всего лишь приготовил нас для законных родителей, сделал первый шажок на длинном пути. Но нас все равно к нему тянуло. В детстве мы носили ему подарки: кто цветок, кто рисунок. Однажды я принес замерзшую птичку, спрятав ее в рукавицах. Она будет тебя радовать, Гершель. Отогрей ее в своей печке, оживи! Но он грустно покачал головой.

Когда мы с друзьями подросли, то стали таскать ему дрова для больших печей и приглашали к себе домой пообедать. Соглашался он нечасто, потому что предпочитал одиночество. Иногда, правда, мы видели, как он, сидя перед окном, отрывается от молитвенника и наблюдает за нашей возней в снегу.

Любимчиков у Гершеля никогда не водилось. Но я втайне надеялся, что меня он любит хотя бы чуточку больше остальных, что, работая надо мной, он проявил немного больше внимания, рвения. Уверен, другие питали такие же надежды, мечтая, что Гершель вложил в них больше, чем в остальных.

Повзрослев, я стал предвкушать, как Гершель сделает ребенка уже для меня. Но тут пошли неприятности. Тогда мы не знали, что дальше будет еще хуже.

Девочка Алина была очень хороша собой. Примерно моя ровесница, она носила волосы до пояса и сверкала глазенками. Она тоже была делом рук Гершеля, и я иногда с ревностью думал, что это она — его любимица: не стала бы она такой красоткой, если бы он не трудился над ней искусно и тщательно.

Детьми мы играли вместе. Смелая, проворная, она влезала на высокие заборы и кувыркалась колесом. Став постарше, девочка волей-неволей начала носить длинные юбки и прятать волосы, но все равно оставалась той же смешливой Алиной, длинноногой танцовщицей, необузданной цыганкой.

Я мечтал о ней, как все мы. Помню, просыпаясь среди ночи, слышал сонный шепот младшего брата: "Алина!" Всего пятнадцать лет — совсем мальчишка! Я после этого уже не мог уснуть, сжигаемый ревностью: как она смела танцевать в чужих снах?

А потом… Не помню, как это случилось, как тот человек впервые ее увидел. Возможно, забрел в нашу деревню в поисках приключений. Или Алина навещала в городе родственников, и он приглядел ее там. Главное не это, а то, что ему хватило одного взгляда, чтобы захотеть заполучить такое богатство.

Все произошло очень быстро. Разве могла она ему отказать? Он был состоятельным землевладельцем со связями в высоких кругах. А она — девушка из бедной семьи. У него были голубые глаза со стальным отливом и железный оскал зубов. Все вокруг принадлежало ему. Так что у нее не оказалось выбора.

Богатство, могущество! К тому же он, возможно, был красив. Словом, они поженились. Не знаю, хотела она этого или нет. Но она уехала, и мы очень по ней скучали. Сгустились тучи, повалил снег, небо никак не прояснялось. Нас мучили невыносимые кошмары.

А дальше до нас стали доходить слухи. Оказалось, что он жесток. Что на много дней запирает ее одну, даже бьет. Что любит ее не так, как мужчина любит женщину, а так, как любят красивую лошадь хорошей выездки. Чем больше слухов до нас доходило, тем сильнее мы переживали.

Внезапно она вернулась — в длинном плаще, с вуалью на лице. Вместо родительского дома она явилась в мастерскую Гершеля: ворвалась в облаке холода, звякнула о прилавок тяжелым свертком и сказала: "Гершель, сделай мне мужчину".

Она смотрела на него в упор, зная, что он не откажет. Она видела, что он, как все мы, любит ее. Но он не мог пойти на поводу у своей любви, ведь он был ей почти что отцом. И все же он любил и видел сны, и сны его посещали всех мужчин и мальчиков, которых он изготовил, так что все они просыпались ночью и в один голос восклицали: "Алина!".

Как она догадалась? Наверное, страдание обострило ее зрение. Или Гершель заранее постарался, чтобы она чувствовала его мысли? Она велела сделать ей мужчину, и он молча кивнул.

Она пододвинула ему свой сверток и сказала: "На двести фунтов. Я вернусь через девять месяцев". Взгляд ее был суров и печален, лицо заострилось от отчаяния, и ему очень хотелось поправить ей щеку — он задумывал ее круглее. Но она развернулась и ушла.

Гершель закатал рукава и взялся за дело. Отказываясь от других заказов, он работал только над мужем для Алины. День за днем он трудился в поте лица, забыв про еду, сон и молитву. Всю свою любовь к Алине, весь свой многолетний опыт он вложил в огромную порцию теста. Он месил его и боролся с ним, щедро сдабривая пОтом. Под его ладонями рождалось крупное тело. Он вылепил лицо, выковырял ногтями ноздри. Получился мужчина шести с половиной футов роста. Не представляю, как он сумел запихнуть его в печь.

Когда Алина вернулась, вид у нее был еще хуже, чем в прошлый раз. Лицо снова закрывала вуаль. Снова она направилась прямиком к Гершелю, и тот без слов вывел к ней мужчину. Алина обомлела.

Перед ней стоял гигант — гладкий, красивый, римская статуя, да и только. У Гершеля не нашлось для него подходящей одежды, так что мужчина был обернут простыней. Глаза у него переливались, как рыбья чешуя, могучие мышцы прилегали одна к другой, как кирпичи в кладке. Гершель даже начертил на его ладонях линии, которые обещали долгую жизнь и счастье.

Алина не поблагодарила Гершеля, а просто взяла гиганта за руку и увела в ночь. Гершель обтер о фартук муку с рук и закрыл глаза. Он видел ее лицо таким, какое оно было несколько минут назад, — осветившимся радостью. Он считал, что это мгновение, этот взгляд бесценны. Сам он не может ее любить, зато другой, который ее любит, сделан его руками.

Меня так и подмывало ему подсказать, что и меня сделал он, так что я тоже мог бы…

О том, что случилось после этого в большом городском доме, мы узнали быстро. Такие новости переносятся мгновенно.

Алина тихо привела мужчину к себе в спальню в доме мужа. Она думала, что мужа нет, но ночью тот застал их вдвоем в постели. Сперва Алина не испугалась: муж был перед таким гигантом слабоват.

Но ее мужчина лежал неподвижно, глубоко и медленно вдыхая воздух. Муж подскочил, закатил бесцветные глаза, стал выкрикивать угрозы и оскорбления. Алина тормошила мужчину, звала его, старалась растолкать, но тот спал себе, как бесчувственное бревно. И, крича, всхлипывая, молотя его кулаками, пытаясь повернуть его голову, она прокляла Гершеля, ибо увидела бессмысленную улыбку новорожденного. А муж взял и проткнул их обоих шпагой.

Гершелю тоже пришел конец. Услыхав о несчастье, он запер двери. Печи его остыли, а сам он исчез, не простившись ни с кем из своих детей. Мы пытались идти по следам, которые он оставил в снегу, но они внезапно прервались, как недосказанная фраза. Так мы его и не нашли.

Мы скорбели всей деревней. Мы оплакивали Гершеля, Алину, сотни прекрасных неродившихся детей, которых лишились.

Нас охватил страх: мы прознали, что в окрестных деревнях тоже исчезают мастера по детям. Одни, как наш Гершель, запирали мастерские и уходили, с другими происходили необъяснимые несчастья, третьи просто внезапно исчезали, оставив еду на столе, перевернутый табурет, разбитое окно. "Как же теперь нам завести детей?" — надрывались мы. Но то было лишь начало бед, слабый намек на будущую сокрушительную волну, вскоре обрушившуюся на нас и обрекшую на годы беспросветности и безумия. Я бы рассказал, но ты все равно не поверишь…

Пришлось мне с твоей бабушкой самим делать твоего отца. Какими же мы были неловкими! Но он, кажется, все равно получился неплохо. А уж твои мать с отцом и подавно славно справились с тобой. Правда, уши у тебя вышли не совсем как у меня. Но ничего: главное — они умеют слушать.

Judy Budnitz, «Hershel», 1998.

Перевел с английского Аркадий КАБАЛКИН.

Вернисаж.

Вл. ГАКОВ. МИР НА ДВОИХ.

«Если». 2001 № 10

Уже порядком истертая от частого употребления фраза: «В то утро они проснулись знаменитыми» — тем не менее вполне применима к художникам-бенефициантам этого «Вернисажа».

В один из дней 1977 года два брата-близнеца, американцы Тим и Грег Хильдебрандты, действительно проснулись известными всей стране. Им и до того случалось вызывать восторг читателей своими обложками и календарями, по мотивам того или иного фантастического бестселлера, но успех, выпавший на их долю после выхода на экраны легендарного фильма Джорджа Лукаса «Звездные войны», был воистину оглушителен.

Нет-нет, фамилию Хильдебрандт в титрах картины искать бесполезно. Славу братьям принес всего лишь рекламный постер к фильму, выполненный к тому же в изрядной спешке.

Дело в том, что рекламное агентство, осуществлявшее, как теперь говорят, «раскрутку» будущей картины, сначала заказало постер какому-то известному художнику (имя коего и по сей день покрыто тайной), однако результат не удовлетворил продюсеров. «Не хватает фантастичности», — изрекли они свой вердикт и поручили агентству срочно найти другого исполнителя. Время поджимало, премьера была на носу, и агентство остановило взгляд на двух соавторах: к тому времени они успели прославиться не только коммерческим бестселлером — иллюстрированным настенным календарем по мотивам эпоса Дж. Р.Р.Толкина, но и беспримерной скоростью работы.

Агентство предоставило художникам несколько кадров из будущего фильма, не сообщив даже, кто сыграет в нем главные роли. «Актеры неизвестные, да и фильм вряд ли будет коммерческим хитом, так что не акцентируйте внимание на портретном сходстве. Постарайтесь передать общую атмосферу, не забудьте парочку забавных роботов — и ладно…».

Работа была выполнена стахановскими темпами — за 36 часов. На сей раз продюсеры остались довольны, а судьба фильма оказалась совсем не такой, каковую ему предрекали.

Поскольку неизменный постер встречал каждого из десятков миллионов зрителей у входа в каждый из десятков тысяч американских кинотеатров, творчество братьев Хильдебрандтов стало известно всей Америке.

Вообще братья-художники — это даже почище братьев-писателей. Если о совместном творчестве Стругацких по сей день ходят забавные апокрифы (а еще раньше ходили о Гонкурах), то, разумеется, трудно было избежать сей участи и братцам-хильдебрандтцам: как гласила молва, каждую картину они создавали буквально «в четыре руки»! Они будто бы начинали работать над одной и той же картиной, разложенной на огромном каменном столе в их мастерской, сразу двумя кистями каждый, с двух противоположных концов, постепенно приближаясь к центру — причем, достигали его практически одновременно, с точностью, которая могла мистическим образом развиться, конечно же, только у близнецов.

Хотя эта легенда и была опровергнута кумиром наших фэнов, коллегой Хильдебрандтов Борисом Валлехо, написавшим предисловие к альбому одного из братьев, Тима, — все равно красиво… Да и не может мир фантастики жить без подобных легенд и фантасмагорий — просто завянет на корню.

«Если». 2001 № 10

Реальность же такова.

Родились братья-близнецы в 1939 году в Детройте и уже с пятилетнего возраста знали, чем займутся, когда вырастут. Незабываемое впечатление на детей произвел поход в кинотеатр на диснеевского «Пиноккио». Когда им исполнилось двенадцать, братья сделали первый шаг к достижению заветной мечты: сами соорудили примитивную камеру-обскуру— прототип кинематографа — и с ее помощью заставили двигаться нарисованные фигурки. Нужно ли говорить, что первыми их живописными опытами стали скопированные персонажи диснеевских мультиков (а также популярных комиксов художника Хэла Фостера о принце Валианте).

Затем увлечение мультипликацией органично перетекло в другое: братья «заболели» спецэффектами научно-фантастического кино. Тим с Грегом почти забросили занятия живописью, предпочитая проводить время за строительством макетов и моделей. Особой гордостью юных мастеров стали добротные боевые машины марсиан — «треножники», которые можно было катать на роликах вниз по улице — к черной зависти сверстников… Кроме того, начинающие звезды трюкового кино освоили в совершенстве взрывные работы, однако это увлечение, к счастью, было своевременно пресечено на корню родителями.

Как бы то ни было, к моменту окончания средней школы Тим твердо решил, что станет работать художником-мультипликатором у Диснея; а Грег, всегда занимавший в их тандеме роль «ведомого», покорно согласился. Тим даже послал несколько своих работ на студию великого мультипликатора, где их, в принципе, похвалили, но не преминули отметить, что для включения в профессиональный штат абсолютно необходимо высшее художественное образование. Иначе говоря — школа. Во всех смыслах.

Тим поступил в небольшой художественный колледж Майнцингера в Детройте, но не окончил его, хотя и приобрел несколько полезных навыков. Он получился анатомии, перспективе, цвету и рисунку, но главное — умению применять все это, оставаясь самим собой. Он отказался от ранней узкой специализации (а именно на это настраивали студентов в массе своей американские художественные училища), предпочитая оставаться в свободном плавании и ловить удачу сразу в нескольких направлениях. Словом, вместо того, чтобы стать спецом-профи, Тим Хильдебрандт постарался остаться художником.

Покинув колледж, 19-летний художник неожиданно получил первую в своей жизни работу: отцу удалось договориться с местной рекламной фирмой, которая среди прочего делала мультипликационные ролики для ведущих детройтских автомобильных фирм — в частности, «Крайслера». Тим явился на собеседование вместе с братом и продемонстрировал их совместные работы, после чего оба были немедленно приняты в штат.

В 1962 году братья переехали в Нью-Йорк, где попробовали себя на совсем уж неожиданном поприще: создавали документальные фильмы о сирых и убогих для некоей религиозной организации! А спустя шесть лет решили, что зарывают свой талант художников в землю — и начали поиски постоянной работы в менее денежной, но более перспективной, с точки зрения творчества, отрасли — книжной иллюстрации. Братья подписали контракт с ведущим издательством Holt, Rinehart & Winston, где оформили несколько книг, а параллельно занялись любимым делом многих продвинутых современных художников-фантастов — оформлением музыкальных альбомов.

Второе поприще представляло собой не просто хобби, но суровую необходимость, поскольку до середины 80-х годов книжная иллюстрация приносила доход хотя и стабильный, но уж очень незначительный. Тот же Валлехо, один из самых коммерчески успешных иллюстраторов фэнтези, с горечью писал в упомянутом предисловии:

«Книжная иллюстрация воспринимается многими так называемыми «экспертами» как нечто вторичное, уничижительное по отношению к настоящему искусству; соответственно, книжные иллюстраторы считаются художниками второго сорта. А внутри самой книжной иллюстрации еще более низкой оценки заслуживают те, кто иллюстрирует научную фантастику и фэнтези. По моему мнению, сей прискорбный факт проистекает из очевидного обстоятельства: за редким исключением, иллюстраторам, специализирующимся на фантастике, издатели платят позорно мало, по сравнению с художниками, оформляющими книги других жанров. И, что хуже всего, если талантливый художник вдруг почувствует зуд нарисовать что-нибудь фантастическое и даже сотворит нечто исключительное в своем роде, низкие гонорары, с которыми он столкнется, быстро отвратят его от подобного занятия, поскольку не оправдают затраченных времени и сил».

«Если». 2001 № 10

Словом, братья в очередной раз меняют специализацию и начинают заниматься календарями и играми. Впервые фортуна улыбнулась художникам в 1976 году, когда на очередном витке массового увлечения Толкином на рынке появился их иллюстрированный календарь, посвященный знаменитому эпосу. За год до этого братья сделали обложку для очередного переиздания «Кузнеца из Большого Вуттона» — тут их работу и заметили издательства.

Не всем критикам иллюстрации Хильдебрандтов понравились, но, как бы то ни было, несколько сот тысяч экземпляров календаря разлетелись мгновенно. После такого решающего аргумента в рыночном обществе мнением критиков-эстетов уже никто, кроме них самих, обычно не интересуется… Братья выпустили еще два календаря, посвященных Толкину. Последний, вышедший в 1978 году, побил все мыслимые рекорды коммерческого успеха: круглый миллион проданных экземпляров — такого американской книжный рынок еще не видывал.

После этого соавторы посчитали: хватит иллюстрировать «чужие» фантастические миры — пора приниматься за собственные. В результате родился цикл иллюстраций Тима и Грега для выдуманного ими, но написанного их другом-писателем Джерри Никколсом романа-фэнтези «Уршурак». Книга также произвела фурор на рынке, хотя все попытки братьев обратить свои «картинки» в кадры фильма-блокбастера успеха не имели. Позже кто-то из кинобоссов признался Тиму Хильдебрандту, что к тому времени у студий просто не хватало средств для реализации амбициозного проекта.

Нет нужды говорить, что после таких уверенных заявок история «трудного становления» и «мук творчества» для обоих Хильдебрандтов прекратилась.

«Если». 2001 № 10

Правда, самим художникам скучная, хотя и сытная жизнь рантье пришлась, видимо, не по вкусу. И они решительно сломали устоявшийся стереотип издателей и читателей: в 1982 году, вместо того чтобы и дальше «в четыре руки» разрабатывать счастливо найденную жилу, братья расстались — и на рынок вышли два не похожих друг на друга Хильдебрандта. Каждый со своей собственной манерой.

С тех пор большего успеха достиг «старшой» (но не старший) в прежнем тандеме — Тим. Он активно работал для популярного издательства TSR, известного в основном ролевыми играми, делал обложки к книгам таких известных авторов, как Алан Дин Фостер, Кэролин Черри, Пол Андерсон, Роберт Силверберг, Пирс Энтони. А кроме того, делал свои любимые настенные календари почти ко всем перечисленным создателям миров. Ну и, разумеется, не отказывался от предложений поработать и в коммерческой рекламе, и в кино: одной из последних работ Хильдебрандта в кинематографе стал постер к новой прокатной версии знаменитой «Барбареллы»…

Сегодня Тим Хильдебрандт — одна из самых почитаемых фигур в мире американской научно-фантастической книжной иллюстрации, тем более в «фэнтезийной», к которой он испытывает явное пристрастие. Хотя его собственные работы последнего десятилетия на фоне нынешних кумиров смотрятся, пожалуй, даже старомодно, такие события, как постер к «Звездным войнам» или те первые «толкинские» календари, не забываются.

Может быть, действительно, ему в те времена работалось лучше — на пару с братом?

Вл. ГАКОВ.

Проза.

Урсула Ле Гуин. РОЗА И АЛМАЗ.

«Если». 2001 № 10
ПЕСНЯ МОРЯКОВ ЗАПАДНОГО ХАВНОРА
Куда идет моя любовь, Туда иду и я. Куда несет меня ладья, Туда спешу и я.
Мы вместе будем хохотать, И вместе — слезы лить. А если смерть придет к нему, И мне одной — не жить.
Куда идет моя любовь, Туда спешу и я. Куда несет меня ладья, Туда лечу и я.

На западе Хавнора — среди гор и холмов, густо заросших дубами и каштанами — есть небольшой городок или, точнее, поселок под названием Глейд. Некоторое время назад самым богатым человеком в Глейде был некий торговец по прозвищу Золотой. Он владел лесопилкой, выпускавшей крепкие дубовые доски для кораблей, что строились в Южном Порту и Большом Порту Хавнора. Кроме этого, Золотому принадлежали самые обширные на острове каштановые рощи. Были у него и свои подводы, возившие доски и каштаны на продажу. Торговля этими товарами приносила отличный доход, поэтому, когда у Золотого родился сын, его жена сказала:

— Быть может, назовем мальчика Орешек или Дубок?

Но отец ответил:

— Пусть будет Алмаз! — потому что, по его мнению, единственной на свете вещью, ценившейся дороже золота, были алмазы.

Маленький Алмаз рос в самом красивом и большом доме Глейда и был пухленьким, розовощеким, ясноглазым и очень жизнерадостным мальчуганом. От рождения Алмаз был наделен приятным мелодичным голосом и абсолютным слухом, и его мать Тьюли любовно звала сына Жаворонком или Соловушкой, поскольку имя Алмаз никогда ей не нравилось. Целыми днями в доме был слышен его звонкий голосок, выводивший слова веселых песенок, ибо стоило мальчугану хоть раз услышать какой-то новый мотив, как он тут же его запоминал; когда же Алмаз не слышал новых мелодий, то сочинял их сам. Местная ведьма по имени Клубок научила мальчика исполнять «Создание Эа» и «Песнь о подвиге юного короля», а на празднике Солнцеворота, когда Алмазу только-только минуло одиннадцать, он пел «Зимнюю песню» для лорда Западного Хавнора, навещавшего свое имение в холмах чуть выше Глейда. Его голос так понравился лорду и его супруге, что они подарили мальчику крошечную золотую шкатулку тонкой работы, крышку которой украшал небольшой бриллиант. Шкатулка была очень красивой и, несомненно, стоила весьма дорого. Мальчику и его матери подарок казался очень щедрым, но Золотой остался недоволен. Он был сыт по горло пением, музыкой и прочими пустяками.

— Тебя ждет работа потруднее, — сказал он. — Но и награда за нее достойная.

И Алмаз понял, что отец имеет в виду свое дело: лесопилку, каштановые плантации и подводы, лесорубов, пильщиков, сборщиков орехов, возчиков и многое другое. Непонятные разговоры о подрядах и поставках, частые поездки то туда, то сюда, необходимость что-то планировать и подсчитывать — все это казалось Алмазу каким-то взрослым, непонятным и скучным. Никогда прежде ему не приходило в голову, что повседневные труды и заботы отца могут иметь к нему какое-то отношение, и мальчик совершенно искренне недоумевал, почему папа считает иначе. Но в конце концов Алмаз решил, что когда он немного подрастет, что-то переменится, и он станет понимать больше.

На самом же деле Золотой имел в виду не только свое предприятие, которое надеялся со временем передать сыну. Будучи человеком наблюдательным, он давно подметил в Алмазе нечто такое, что заставляло его задумываться о делах более важных и значительных, чем торговля дубовыми досками и каштанами. Но чем дальше уносились его мечты, тем решительнее он тряс головой, тем крепче зажмуривал глаза, напуганный открывавшимися ему картинами.

Сначала Золотой решил, что имеет дело с обычным волшебством (подобные способности в определенном возрасте обнаруживают многие дети), однако способности эти, как правило, исчезали так же быстро, как гаснут искры, отлетевшие слишком далеко от костра. Он сам, когда был мальчиком, мог заставить собственную тень сверкать и переливаться всеми цветами радуги. Родители даже гордились им и заставляли повторять фокус с тенью каждый раз, когда в доме собирались гости, но лишь только Золотому минуло семь или восемь, он утратил свой волшебный дар и никогда больше не мог повторить этот трюк.

Когда Золотой впервые заметил, что его сын спускается по лестнице, не касаясь ступенек, он решил, что ему это просто почудилось. Но несколько дней спустя он увидел, как Алмаз взлетает вверх по ступеням, лишь слегка касаясь пальцами отполированных дубовых перил.

— А можешь ты так же спускаться? — спросил Золотой, и Алмаз ответил:

— О да, конечно. — И тут же, на глазах отца, слетел вниз, двигаясь плавно, словно облако, несомое теплым южным ветром.

— Когда ты успел этому выучиться? — только и сумел проговорить Золотой.

— А я и не учился. Просто однажды я понял, что умею это делать, — ответил мальчуган, не зная, одобряет ли его отец или, наоборот, сердится.

А Золотой не стал хвалить сына, ибо не желал, чтобы Алмаз гордился способностями, которые могли оказаться чем-то временным, преходящим, каким был его по-детски звонкий, чистый дискант. И без того, считал Золотой, с парнем носятся чересчур много.

Но примерно через год он увидел сына, игравшего на заднем дворе со своей подружкой Розой. Дети сидели на корточках, почти касаясь друг друга головами, и весело смеялись, но в их позах ощущалась какая-то странная напряженность, которая и заставила Золотого задержаться у окна, чтобы понаблюдать за обоими. На дорожке между Алмазом и Розой что-то прыгало, но Золотой никак не мог разглядеть, что именно. Быть может, это лягушка, гадал он. Лягушка, жаба или крупный сверчок…

Выйдя в сад, Золотой осторожно приблизился к детям. Он был крупным мужчиной, и двигаться бесшумно ему было трудно, но дети, поглощенные своей игрой, не заметили его. Между их босыми ногами на заросшей травой дорожке подскакивал и переворачивался в воздухе обыкновенный камень! Стоило Алмазу поднять руку, как камень послушно взмывал вверх; стоило ему немного покачать рукой, и камень зависал в воздухе; стоило ему опустить пальцы, и камень снова падал на дорожку.

— А теперь ты, — сказал Алмаз Розе, и она попыталась повторить его движения, но камешек в траве только ворочался с боку на бок.

— Ой!.. — прошептала негромко девочка. — Твой папа идет!

— Ну-ка, что это вы затеяли? — спросил детей Золотой.

— Это Ал придумал! — поспешила сказать Роза.

Девчонка, несмотря на свой нежный возраст, никогда не нравилась Золотому. Она ухитрялась быть одновременно и наивной, и сдержанной, и дерзкой, и робкой. На год моложе Алмаза, Роза была дочерью местной ведьмы, и это тоже было Золотому не по душе. Он предпочел бы, чтобы его сын играл с мальчиками, равными ему по возрасту и положению, то есть происходившими из самых респектабельных семей Глейда. Тьюли, правда, настаивала, чтобы муж называл мать Розы «знахаркой», но ведьма — она и есть ведьма, и ее дочь, конечно, не самая подходящая компания для Алмаза. Золотому, впрочем, польстило, что его сын обучает ведьмину дочь магическим фокусам, а не наоборот.

— Что еще ты умеешь, Алмаз? — спросил он.

— Играть на дудке, — с готовностью ответил мальчик и достал из кармана маленькую флейту, которую мать подарила ему на двенадцатый день рождения. Он прижал ее к губам, пальцы его затанцевали по отверстиям, и Золотой узнал знакомую мелодию песни «Куда идет моя любовь», которую часто пели моряки Западного Хавнора.

— Очень хорошо, — кивнул Золотой. — Однако играть на флейте всякий может.

Алмаз бросил быстрый взгляд на Розу, но девочка низко опустила голову и глядела в сторону.

— Я выучился играть на ней за два дня, — сказал Алмаз.

Золотой только фыркнул.

— Я могу сделать, чтобы она играла сама, — добавил Алмаз, отнимая флейту от губ. Пальцы его забегали по отверстиям, и флейта сама исполнила короткую джигу. Впрочем, несколько раз она сфальшивила, а на последней, самой высокой ноте, дала «петуха».

— Я еще не выучился играть как следует, — смущенно пробормотал Алмаз.

— У тебя неплохо получается, — сухо заметил отец. — Продолжай упражняться.

И Золотой отправился по своим делам. Он не знал, что следовало сказать сыну. Меньше всего Золотому хотелось поощрять мальчика к дальнейшим занятиям музыкой, он не желал, чтобы сын проводил столько времени с этой девчонкой, ибо был уверен: ни то, ни другое не поможет Алмазу чего-то добиться в жизни. Другое дело — его талант, этот его бесспорный дар, с помощью которого Алмаз сумел оживить мертвый камень и заставил звучать флейту, не прикасаясь к ней губами. Было бы неправильно носиться с этими способностями, как с писаной торбой, и все же… все же Золотому казалось, что и запрещать Алмазу пробовать себя в волшебстве не следует.

Среди жизненных ценностей Золотого деньги занимали очень высокое место, однако он, к счастью, не был настолько ограничен, чтобы полагать их единственной и наиглавнейшей силой. Он знал, что существует, по крайней мере, еще две силы, одна из которых по могуществу была примерно равна богатству; вторая же намного ее превосходила. Первая такая сила — знатное происхождение. Когда лорд Западного Хавнора приезжал в свое имение в окрестностях Глейда, Золотой был только рад возможности вместе со всеми односельчанами засвидетельствовать ему свою преданность. Обязанность править и поддерживать на подвластных землях мир и закон перешла к лорду по наследству точно так же, как сам Золотой с рождения получил возможность заниматься торговлей и копить деньги, чтобы в свое время передать их собственному сыну. Такой порядок, когда каждый, кто находился на своем месте — безразлично, был ли это простолюдин или человек благородного происхождения, — заслуживал всяческого уважения и вполне устраивал Золотого. Главное, считал он, чтобы каждый исполнял свое дело умело и честно; поэтому сам Золотой ни в грош не ставил так называемых «господ», которых мог купить со всеми потрохами, мог одолжить им денег, а мог и отказать. Эти, несмотря на свое благородное происхождение, не заслуживали ни преданности, ни уважения, ибо и богатство, и честь принадлежали к разряду таких вещей, которые можно было очень легко потерять, если не трудиться ради них денно и нощно.

Но кроме богатых купцов и владетельных аристократов существовали еще и те, кого называли Великими Магами — волшебники. Их могущество, хотя и редко применяемое, было почти абсолютным. В руках волшебников и магов, без преувеличения, находилась судьба всего Королевства Архипелага, так долго остававшегося без Короля.

Если Алмаз действительно был наделен незаурядными магическими способностями, если таков был его врожденный дар, тогда все планы и надежды Золотого поднатаскать сына в торговом деле, сделать своей правой рукой, наладить с его помощью регулярные сношения с Южным Портом и приобрести несколько новых каштановых плантаций в Реши — все выглядело мелкой разменной монетой. Быть может, рассуждал он, Алмазу (как было с дядей его матери) суждено отправиться в Школу Волшебников на остров Рок? Быть может (как дяде его матери) ему суждено покрыть свое имя славой, стать придворным магом во дворце Лорда Регента в Большом Порту Хавнора и приобрести власть над многими и многими аристократами и простолюдинами? Это было не исключено, и Золотой, замечтавшись, едва сам не взмыл над ступенями крыльца, по которым поднимался.

Но он ни слова не сказал ни сыну, ни жене. Золотой уже давно приучил себя держать рот на замке и не доверял мечтам, если не видел способа воплотить их в реальные дела. Что касалось Тьюли, то хотя она и была любящей женой, заботливой матерью и умелой хозяйкой, все же она слишком гордилась сыном и была склонна переоценивать его способности и успехи. Кроме того она, как и большинство женщин, любила поболтать, посплетничать, да и подруг подбирала не особенно разборчиво. Та же Роза получила возможность играть с Алмазом только потому, что Тьюли принимала у себя ее мать, деревенскую колдунью, спрашивая у нее совета каждый раз, когда мальчику случалось посадить занозу или сорвать заусенец. При этом Тьюли ухитрялась рассказать ведьме о семейных заботах Золотого куда больше, чем следовало знать постороннему человеку. Золотой давно решил, что его дела — это только его дела, и ведьме незачем совать в них свой нос. С другой стороны, кто, как не Клубок, могла сказать точно, действительно ли у Алмаза есть дар?.. Впрочем, мысль о том, что придется просить ведьму, спрашивать ее совета в чем-то, что касалось сына, претила Золотому, и он решил подождать и посмотреть, что будет дальше.

Золотой был человеком терпеливым, наделенным и упорством, и волей. Он молчал и наблюдал за сыном на протяжении четырех долгих лет, пока тому не исполнилось шестнадцать. Алмаз вырос высоким, крепким юношей, которому прекрасно давалось учение, да и в играх со сверстниками он никогда не был последним. Но щеки его по-прежнему покрывал нежный, почти девичий румянец, а взгляд оставался открытым и приветливым. Алмаз тяжело переживал, когда у него начал ломаться голос; из звонкого, серебристого дисканта он сделался хриплым, глуховатым и утратил былую мелодичность. Золотой надеялся, что это обстоятельство положит конец пению, но Алмаз продолжал водить дружбу с бродячими певцами, музыкантами и им подобными и учиться у них всякой ерунде. А сыну преуспевающего торговца, которому со временем предстояло не только унаследовать отцовское дело — лесопилки, подводы и каштановые рощи, — но и управлять ими, чтобы приумножать собранное отцом богатство, это было ни к чему. Так Золотой и сказал Алмазу.

— Хватит петь и дудеть на дудке, сын, — заявил он. — Это время прошло, пора становиться настоящим мужчиной.

Свое подлинное имя Алмаз получил в водах реки Эйми, у самых ее истоков, которые находились высоко в горах над Глейдом. Чтобы провести обряд имяположения, из Южного Порта специально приехал волшебник по имени Болиголов, который когда-то знавал самого Великого Мага — двоюродного деда Алмаза. Ровно через год Болиголова пригласили на празднование годовщины имяположения юноши. Праздник был пышный — с бесплатным пивом и угощением для всех желающих, с подарками для детей (согласно существовавшему на Западном Хавноре обычаю каждый мальчик или девочка получили новую юбку или рубашку), и с танцами, которые состоялись теплым осенним вечером на лугу за поселком. У Алмаза было множество друзей — молодых людей и девушек его возраста; они плясали, не жалея ног, и хотя некоторые выпили слишком много пива, все вели себя пристойно, и праздник получился по-настоящему веселым и запоминающимся. А на следующее утро Золотой снова сказал сыну, что ему пора становиться взрослым.

— Я думал об этом, отец, — ответил Алмаз своим хрипловатым баском.

— И что ты надумал?

— Ну, я… — начал Алмаз и запнулся.

— Я рассчитывал, что ты пойдешь по моим стопам, продолжишь то, что я начал, — сказал Золотой. Голос его звучал совершенно нейтрально, и Алмаз промолчал. — Что же, — спросил в конце концов отец, — думал ли ты над тем, кем бы тебе хотелось стать?

— Вообще-то, да. Я часто об этом задумываюсь.

— Ты говорил с мастером Болиголовом?

Алмаз немного поколебался, потом покачал головой.

— Нет.

— Я беседовал с ним вчера вечером, — промолвил Золотой. — И он сказал, что существуют природные способности, подавить которые очень трудно. И не просто трудно — это может оказаться вредным для самого человека.

До этого момента взгляд Алмаза был сосредоточенным, даже угрюмым, но теперь в его глазах снова вспыхнул свет.

— Мастер Болиголов сказал, что этот талант, этот дар, если его не оттачивать, не тренировать, может не только пропасть впустую, но и оказаться опасным. Искусству следует учиться и постоянно его совершенствовать.

Алмаз просиял.

— И еще мастер Болиголов добавил, что обучаться этому искусству, упражняться в нем следует только ради самого искусства.

Алмаз с воодушевлением кивнул.

— Это — и в самом деле редкий дар, необычная и удивительная способность, обращаться с которой следует с осторожностью. Деревенская ведьма с ее любовными зельями не сможет причинить людям особого вреда, но даже не имеющий посоха колдун, сказал мастер Болиголов, должен быть очень внимателен, потому что, если искусство применяется в низких или корыстных целях, оно становится обоюдоострым оружием, способным серьезно ранить или даже погубить того, кто его использует… Как бы там ни было, сын, даже деревенский колдун получает какую-никакую плату. А Великие Маги, как тебе хорошо известно, живут во дворцах вместе с королями и лордами и имеют все, чего душа ни пожелает.

Алмаз слушал по-прежнему внимательно, но слегка нахмурился.

— По правде сказать, Алмаз, коли у тебя действительно есть этот дар, то для нашей торговли досками и каштанами он, скорее всего, бесполезен. Да и тебе, чтобы развивать его и совершенствовать, нужно совсем другое. Ты должен овладеть скрытыми в тебе силами, научиться держать их под контролем, управлять ими. Только тогда, объяснил мне Болиголов, твои наставники смогут сказать, что тебе с ними делать и какую пользу они могут принести. Принести тебе или окружающим, — закончил Золотой откровенно.

Алмаз молчал.

— Я рассказал Болиголову, — снова заговорил Золотой, когда молчание сделалось невыносимым, — как ты с помощью одного-единственного слова превратил вырезанную из дерева птицу в настоящего жаворонка, который летал в небе и пел. Еще я рассказал ему, как ты зажигаешь в воздухе огонек и заставляешь светить тебе. Я видел это своими собственными глазами, но ты не знал, что я за тобой наблюдаю. Все это время я молчал, потому что мне не хотелось преувеличивать то, что могло оказаться обычной детской забавой, но сейчас я уверен — у тебя есть магический дар. Быть может — великий дар! И когда я рассказал о том, что видел, мастеру Болиголову, он согласился со мной. Он предлагает тебе учиться у него; для этого ты должен будешь отправиться с ним в Южный Порт на год или больше.

— Учиться у мастера Болиголова? — переспросил Алмаз. От удивления его юношеский басок прозвучал на целую октаву выше, чем обычно.

— Да. Если, конечно, хочешь.

— Я… У меня и в мыслях ничего такого не было. Можно мне хоть немного подумать? Хотя бы один день?

— Разумеется, — кивнул Золотой. Он был очень доволен, что Алмаз проявляет разумную осторожность и не торопится с ответом. Он-то думал, что сын ухватится за это предложение, и это было бы только естественно — хотя и весьма неприятно самому Золотому. Так, наверное, могла бы чувствовать себя сова, случайно выкормившая орла.

Сам Золотой всегда относился к магическому искусству как к чему-то совершенно чуждому, однако это не мешало ему питать к нему искреннее уважение. Волшебство не было для него пустой забавой, как, например, музыка или сочинение сказок. Золотой считал магию вполне почтенным занятием, которое, кроме всего прочего, не стоило и равнять с тем, чем он сам зарабатывал себе на жизнь. Ну а если говорить откровенно, то в глубине души Золотой просто-напросто побаивался волшебников, хотя, разумеется, никогда бы не признался в этом даже самому себе. К колдунам с их фокусами, иллюзиями и заумным бормотанием он относился даже с легким презрением, а вот магов — боялся.

— Мама знает? — спросил Алмаз.

— Она узнает, когда придет время, но она не должна повлиять на твое решение. Женщины в этих вопросах не разбираются и не должны никоим образом их касаться. Ты обязан принять решение сам, как и подобает взрослому мужчине. Надеюсь, тебе понятно?

Золотой говорил совершенно серьезно. Он наконец увидел реальную возможность заставить сына раз и навсегда отцепиться от материнской юбки. Тьюли, конечно, не захочет его отпускать — ведь всем женщинам их дети продолжают казаться маленькими и несмышлеными, даже когда они давно выросли, но рано или поздно Алмазу все равно придется выйти из-под родительской опеки.

Алмаз, словно подслушав его мысли, кивнул достаточно решительно, однако лицо его оставалось задумчивым.

— Мастер Болиголов сказал, что я… что у меня есть… Что у меня может быть талант к?..

И Золотой поспешил уверить сына, что маг действительно так сказал, хотя какими конкретно способностями наделен Алмаз, еще предстоит выяснить. Одновременно он не без облегчения подумал о том, что юноша ведет себя весьма скромно, как и полагается почтительному сыну. В глубине души Золотой опасался, что Алмаз станет торжествовать, чваниться, показывать свое преимущество над родным отцом и утверждаться в своих новых способностях — этих таинственных, грозных и непредсказуемых способностях, по сравнению с которыми все богатство, опыт и авторитет Золотого были лишь горсткой праха.

— Спасибо, отец, — сказал Алмаз. В ответ Золотой крепко обнял его и поспешил уйти, но внутри у него все ликовало и пело.

* * *

Для встреч они облюбовали укромное место в зарослях ивняка вниз по течению Эймй — неподалеку от того места, где стояла деревенская кузница. Не успела Роза появиться на поляне, как Алмаз сказал:

— Он хочет, чтобы я ехал учиться к мастеру Болиголову. Что мне делать?

— Конечно, ты должен учиться у настоящего мага.

— Он считает, что у меня — дар.

— Кто это — «он»?

— Отец. Он видел, как мы с тобой показывали друг другу некоторые фокусы. Но он говорил с мастером Болиголовом, и тот сказал, что я обязательно должен ехать к нему учиться, потому что если я не буду развивать свой талант, это может оказаться опасно. О-о-о!.. — И Алмаз в отчаянии стукнул себя кулаком по макушке.

— Но ведь у тебя действительно есть этот дар.

В ответ Алмаз только застонал и с силой потер кожу головы костяшками пальцев. Он сидел на земле в том месте, где они когда-то играли — небольшой природной беседке, образованной молодыми ивовыми побегами, куда доносились шум прыгающего по камням потока и звуки ударов молота из кузни. Роза села напротив него.

— Вспомни все те вещи, которые ты умеешь! — сказала она. — Ты ничего бы этого не мог, если бы не обладал магическим даром.

— Это не дар, а просто способности, — невнятно пробормотал Алмаз. — Их достаточно для фокусов, но…

— Откуда ты знаешь?

Роза была очень смуглой, с шапкой густых, вьющихся волос, обрамляющих тонкое лицо. Ее ступни, лодыжки и руки были обнажены и измазаны в земле, юбка и кофта выглядели едва-едва прилично, но пальцы рук и ног, покрытые засохшей глиной, были изящны, а в вороте рваной кофты, на которой не осталось ни одной пуговицы, поблескивало ожерелье из аметистов. Мать Розы — деревенская ведьма — неплохо зарабатывала, исцеляя мелкие болячки, вправляя кости и принимая роды; кроме этого, она приторговывала приворотным зельем, готовила сонные напитки и находила с помощью заклятий потерянные вещи. Иными словами, ей было вполне по средствам содержать себя в чистоте и покупать новую одежду и обувь для себя и дочери, однако Клубок это просто не приходило в голову. Домашнее хозяйство ее тоже не интересовало. Клубок и Роза питались в основном вареной курятиной и яичницей, так как сельской ведьме чаще всего платили продуктами птицеводства. Двор их небольшого домика о двух комнатах представлял собой самый настоящий пустырь, где бродили стаи кошек и гнездились успевшие одичать куры. Клубок очень любила кошек, а также жаб и драгоценности. Аметистовое ожерелье, которое она подарила дочери, ведьма получила в качестве платы от старшего лесничего Золотого, когда помогла его жене благополучно разрешиться сыном. У нее самой на руках и ногах было надето множество браслетов, которые сверкали и звякали каждый раз, когда Клубок, нетерпеливо притопывая ногой, произносила скороговоркой то или иное заклинание, а иногда она сажала на плечо черного котенка и повсюду с ним расхаживала.

Но внимательной, заботливой матерью ее никак нельзя было назвать. Когда Розе исполнилось семь, девочка спросила:

— Зачем ты меня рожала, если я тебе не нужна?

— Как же я буду помогать рожать другим женщинам, коли у меня самой никогда не было ребенка? — ответила мать вопросом на вопрос.

— Значит, ты завела меня, просто чтобы лучше подготовиться? — проворчала Роза.

— Все в жизни — подготовка к чему-нибудь, — добродушно отозвалась Клубок, которая, надо отдать ей должное, никогда не сердилась и не ругалась. Она, правда, редко задумывалась о том, что ей следует позаботиться о дочери или что-то для нее сделать, но зато она ни разу не тронула ее даже пальцем. Она никогда не ругала Розу и давала все, что бы та ни попросила — будь то обед или любимая жаба, аметистовое ожерелье или урок колдовства. Если бы Роза попросила, Клубок, несомненно, купила бы ей новое платье, но дело в том, что Роза ее не просила. Девочка с детства привыкла сама о себе заботиться, и это стало одной из причин привязанности к ней Алмаза. Именно с ней он узнал, что такое настоящая свобода. Когда же Розы не было рядом, он ощущал себя свободным, только если слушал музыку, или сам играл на каком-нибудь инструменте, или пел.

— Да, у меня есть талант! — с нажимом сказал он, потирая виски, потом с силой дернул себя за волосы.

— Перестань, — строго сказала Роза. — Оставь свою голову в покое!

— Тари думает, что есть!..

— Конечно, есть! Не пойму только, какое может иметь значение, что там думает какой-то Тари! Ведь ты уже сейчас играешь на арфе в десять раз лучше, чем он.

Это умение вовремя похвалить, поддержать было второй причиной, по которой Роза так ему нравилась.

— Хотел бы я знать, бывают ли маги-музыканты? — спросил он, поднимая на нее взгляд.

Роза ненадолго задумалась.

— Честно говоря, не знаю.

— Я тоже. Морред и Эльфарран пели друг для друга, а ведь Морред был великим волшебником. Кажется, на Острове Рок есть Мастер Регент, который обучает будущих магов героическим песням о великих деяниях Древних и балладам о мудрости предков, но я еще никогда не слышал, чтобы кто-то из Великих Магов был музыкантом.

— Не понимаю, почему маг не может сочинять музыку или играть на музыкальных инструментах, — пожала плечами Роза. Для нее вообще не существовало ничего невозможного; Алмаз любил ее и за это тоже.

— Мне всегда казалось, что они чем-то похожи, — сказал он. — Я имею в виду — музыка и магия. Ведь и заклинания, и мелодии должны звучать абсолютно правильно, разве не так?

— Подготовка. Тренировка. Практика, — мрачно проговорила Роза. — Все дело упирается в это. — И она пустила в его сторону мелкий камешек, который еще в полете превратился в ярко-голубого мотылька. В ответ Алмаз послал ему навстречу свою бабочку, и оба легкокрылых цветастых создания некоторое время вились и танцевали в воздухе, прежде чем снова превратиться в невзрачные камни и упасть на землю. То был один из трюков, который Алмаз и Роза выучили, чтобы приветствовать друг друга. Золотой очень бы удивился, узнай, что в основе его лежит фокус с прыгающим камешком.

— Ты должен ехать, Ал, — сказала Роза. — Хотя бы для того, чтобы выяснить все наверняка.

— Я понимаю.

— А вдруг ты станешь настоящим магом? О-о!.. Подумать только, скольким интересным вещам ты сможешь меня научить! Например, заклятиям перевоплощения! Мы могли бы превратиться во что угодно. Например, в лошадей, в медведей!..

— Или в кротов, — буркнул Алмаз мрачно. — Нет, правда, сейчас мне больше всего хочется зарыться как можно глубже в землю, чтобы никто меня не нашел. Мне всегда казалось, что отец мечтает только об одном — чтобы после имяположения я выучился управлять его лесопилками. Но за весь год он не сказал об этом ни слова. Должно быть, отец уже давно подумывал отдать меня в ученики к волшебнику. А вдруг выяснится, что в магии я разбираюсь не лучше, чем в приходно-расходных книгах? Почему, в конце концов, я не могу заниматься тем, что действительно умею делать хорошо!

— Почему бы тебе тогда не заняться и тем, и другим одновременно? Я имею в виду магию и музыку, потому что счетовода ты всегда можешь нанять…

Когда Роза смеялась, ее худое маловыразительное лицо оживало и начинало светиться внутренним светом, маленький рот становился больше и ярче, а глаза, напротив, превращались в узкие щелочки.

— О, Роза! — воскликнул Алмаз. — Я люблю тебя!

— Я знаю. Попробовал бы ты только меня не любить — я бы тебя знаешь, как заколдовала!..

Теперь оба уже не сидели на земле, а стояли на коленях лицом друг к другу. Их руки были опущены, и только кисти слегка соприкасались. Одновременно они покрывали поцелуями щеки, губы и глаза друг друга. Кожа Алмаза казалась Розе упругой и гладкой, как кожица сливы, и лишь верхняя губа и подбородок, которые он только недавно начал брить, были чуть-чуть колючими. Алмазу же лицо Розы представлялось мягким, словно шелк, и лишь на щеке, которую она машинально отерла грязной рукой, он ощущал легкую шероховатость приставших песчинок. Потом, не прерывая поцелуев, они придвинулись друг к другу еще теснее, но руки по-прежнему оставались опущены.

— Моя Темная Роза! — шепнул он ей на ухо имя, которым называл ее про себя.

Роза ничего не ответила, но ее горячее дыхание обожгло Алмазу ухо, и он негромко застонал. Его руки сильнее стиснули пальцы девушки, но он тут же отстранился. Роза тоже подалась назад.

Немного погодя оба снова сели на землю друг напротив друга.

— О, Алмаз!.. — вполголоса проговорила Роза. — Если ты уедешь, это будет… ужасно.

— Я никуда не уеду, — ответил он. — Никуда. Никогда…

* * *

Но он все-таки уехал — уехал с мастером Болиголовом в Южный Порт Хавнора на одной из отцовских подвод, которой правил наемный возчик. Люди, как правило, стараются прислушиваться к тому, что говорят волшебники, а быть приглашенным к магу учеником или подмастерьем считается большой честью. Мальчики и юноши сами приходили к Болиголову, получившему свой магический посох на Роке, умоляя испытать их и — в случае, если он сочтет возможным, — взять к себе в обучение. Маг успел к этому привыкнуть, и Алмаз, за внешней приветливостью и безупречными манерами которого скрывались полное отсутствие воодушевления и глубокая неуверенность в своих волшебных силах, возбуждал его любопытство. Необычно было и то, что о предполагаемом магическом даре юноши волшебник узнал не от самого Алмаза, а от его отца. Впрочем, рассудил Болиголов, все дело, возможно, было только в том, что парень происходил из состоятельной семьи, а богатые, как известно, в магии не очень нуждаются. Как бы там ни было, плата за обучение и содержание ученика, внесенная вперед золотом и пластинками из слоновой кости, была более чем щедрой, и Болиголов согласился заниматься с Алмазом, если, конечно, у того действительно есть настоящий дар. Если же, как он подозревал, у парня просто вовремя не исчезли обычные детские способности к волшебству, Болиголов готов был немедленно отослать его обратно вместе с остатками полученных от Золотого денег.

Мастер Болиголов был человеком прямым, честным, суховатым, неразговорчивым, даже слегка занудным. Чувства, предположения, различные умопостроения и теории интересовали мага крайне мало. Его талант состоял в том, чтобы узнавать подлинные имена предметов и живых существ. «Настоящее искусство начинается и заканчивается умением назвать вещь ее подлинным именем», — говаривал он, и это, безусловно, было правильно, хотя между началом и концом пролегал порой долгий путь.

Таким образом, вместо заклинаний, иллюзий, перевоплощений и прочих «дешевых фокусов», как называл их маг, Алмаз вынужден был целыми днями просиживать в скромном домике Болиголова на тихой боковой улочке в старой части города и зубрить, зубрить бесконечные списки слов, в которых и заключалось истинное могущество, ибо то были слова магического Языка Творения. Растения и части растений, различные животные и их органы, острова и части островов, элементы корабельных конструкций, пальцы и глаза — все имело собственное имя. Их было не просто слишком много; все дело в том, что новые слова казались Алмазу совершенно бессмысленными, ибо никогда не складывались в предложения, а оставались просто списками — длинными-предлинными списками непонятных слов Истинной Речи.

Порой его утомленный ум отвлекался от зубрежки и принимался блуждать. «Ресница, — читал он, — на Языке Творения называется «сиаса». И тут же чувствовал, как его щек легко, словно бабочка крылом, касаются чьи-то ресницы — темные ресницы. Вздрогнув, Алмаз поднимал взгляд, но так и не успевал понять, что же это было. Зато потом, отвечая урок, он стоял столбом и никак не мог вспомнить нужное слово.

— Память, память!.. — как-то с упреком сказал ему Болиголов. — Без умения запоминать и в самом большом таланте проку немного.

Маг никогда не был резок или жесток со своим учеником, но поблажек ему не давал. Алмаз так и не узнал, что думает о нем учитель, но подозревал, что Болиголов не слишком высокого мнения о его способностях. Порой, когда требовалось наложить укрепляющее заклятие на только что построенный корабль или дом, очистить колодец или поприсутствовать на заседании городского совета, маг брал его с собой. Но даже в этих случаях Болиголов старался говорить как можно меньше, зато очень внимательно прислушивался к тому, что говорилось вокруг. Кроме него в Южном Порту был еще один колдун; он, правда, учился не на Роке, однако владел даром исцеления и поэтому пользовал всех городских больных и умирающих. Болиголов, судя по всему, был только рад этому обстоятельству. Как успел подметить Алмаз, больше всего его учителю нравилось спокойно заниматься своими исследованиями и не колдовать.

«Главное — поддерживать Великое Равновесие, в этом — все, — любил говорить Болиголов и добавлял: Знания, порядок, контроль». Эти последние слова он повторял настолько часто, что они вскоре сами собой сложились в простенькую мелодию, которая звучала в мозгу Алмаза снова и снова: «Знания, поря-док, контро-о-оль!».

Когда Алмаз попытался положить новые слова на сочиненную им самим музыку, ему стало гораздо легче запоминать списки подлинных имен. Но вскоре каждое слово так прочно связалось в его памяти с какой-то определенной мелодией, что, готовя урок, он их не читал, а пел. К этому времени голос его устоялся, превратившись в сильный, звучный тенор, и мастер Болиголов, слыша его, каждый раз морщился. Маг любил тишину, и в его домике на окраине города всегда было очень тихо.

Ученику, когда он не спал, полагалось либо находиться рядом с учителем, либо учить подлинные имена в комнате, где хранились волшебные книги и толстые фолианты со списками слов Истинной Речи. Болиголов был «жаворонком» — он рано ложился и рано вставал, однако время от времени у Алмаза все же выдавалось часа полтора-два свободных. Тогда он отправлялся в порт, садился на причал или волнолом и предавался воспоминаниям о своей Темной Розе. Каждый раз, когда ему удавалось остаться одному или выбраться из дома учителя, он начинал думать о ней — только о ней, и ни о ком другом. Это его даже удивляло. Алмазу казалось, что он должен скучать по дому, вспоминать мать, и действительно — много раз, лежа на жестком топчане в своей тесной ученической комнатке после скромного ужина, состоявшего из холодной гороховой каши (ибо Великий Маг отнюдь не жил в роскоши, как думал Золотой), Алмаз тосковал по дому и по матери. Но никогда, никогда по ночам он не думал о Розе. Он вспоминал Тьюли, вспоминал просторные, залитые солнечным светом комнаты отцовского дома и горячие обеды, а иногда ему в голову забредала какая-нибудь мелодия, и мысленно наигрывая ее на арфе, Алмаз наконец засыпал. Но о Розе он вспоминал только тогда, когда спускался к докам и смотрел на гавань, на причалы и рыбацкие лодки — тогда, когда ему удавалось вырваться на свободу и оказаться как можно дальше от домика мага и от него самого.

Этими редкими свободными часами Алмаз дорожил, словно настоящими свиданиями. Он уже давно любил Розу, но только теперь ему стало ясно, что он любит ее больше всего на свете. С ней — даже когда он просто сидел на берегу и думал о Розе — Алмаз чувствовал себя живым. Но в доме учителя или в его присутствии он переставал ощущать себя таковым. Что-то в нем как будто умирало. Нет, разумеется, он не становился ходячим мертвецом, но что-то внутри юноши словно погружалось в беспробудный сон, подобный самой настоящей смерти.

Несколько раз, сидя на сходнях и глядя на грязную воду гавани, что плескалась лишь ступенькой ниже, прислушиваясь к резким крикам чаек или пронзительному нестройному пению портовых рабочих, Алмаз крепко закрывал глаза и видел свою возлюбленную так ясно и так близко, что его рука невольно протягивалась ей навстречу. Если он поднимал руку только мысленно, как делал это, когда в своем воображении наигрывал на арфе или каком-нибудь другом музыкальном инструменте, тогда ему удавалось дотронуться до нее. Точно наяву, Алмаз чувствовал ее пальцы в своей руке, и к его губам снова прижималась прохладная и вместе с тем теплая, гладкая и одновременно чуть шероховатая от налипшего песка кожа ее щек. В мыслях своих Алмаз разговаривал с Розой, и она отвечала ему, и в ушах его звучал голос, звавший его по имени: «О Алмаз! Мой Алмаз!..».

Но, возвращаясь назад по крутым улочкам Южного Порта, Алмаз терял ее. Не раз он давал себе слово не отпускать Розу от себя, думать о ней, вспоминать и днем, и ночью, но ничего не получалось. Девушка ускользала от него, и к тому моменту, когда Алмаз оказывался перед дверями домика мастера Болиголова, он уже твердил про себя списки подлинных имен или гадал, что будет на ужин, ибо почти всегда бывал голоден.

Со временем Алмаз поверил, что у моря встречается с Розой по-настоящему, и стал жить ради этих встреч — ждать их всем своим существом, сам не сознавая того. Он приходил в себя, только когда вновь оказывался на вымощенных крупным булыжником улочках Южного Порта, сбегавших к морскому побережью, где его взгляд мог свободно блуждать по обширной гавани или уноситься к далекому горизонту. Лишь в эти минуты юноша вспоминал то, что стоило помнить.

Так пролетела зима и настала холодная, ранняя весна. Когда же солнце наконец начало пригревать и воздух потеплел, Алмаз получил письмо, доставленное ему одним из отцовских возчиков. Письмо было от матери. Прочитав его, Алмаз отправился к учителю и сказал:

— Мама хочет знать, нельзя ли мне этим летом погостить дома хотя бы месяц.

— Скорее всего, нет, — ответил мастер Болиголов. Потом, словно только что заметив юношу, отложил перо и добавил: — Я давно хотел спросить тебя, парень, хочешь ли ты и дальше учиться у меня?

Алмаз растерялся и не знал, что сказать. Ему и в голову не приходило, что он имеет право выбора.

— А как считаете вы, учитель? — спросил он наконец. — Стоит мне продолжать?

— Пожалуй, не стоит, — ответствовал маг.

Алмаз, казалось бы, при этих словах должен был испытать облегчение, но вместо этого почувствовал стыд и обиду: его отвергли!

— Что ж, мне очень жаль, — сказал он с таким достоинством, что Болиголов бросил в его сторону быстрый, острый взгляд.

— Ты мог бы учиться на Роке, — сказал маг неожиданно.

— Где-е?.. — Отвисшая челюсть юноши разозлила Болиголова, хотя он и понимал, что сердиться или раздражаться тут не из-за чего.

— Я сказал — на Роке, — повторил Болиголов таким тоном, который яснее ясного говорил — Великий Маг не привык повторять своих слов. Впрочем, он тут же смягчился, ибо этот изнеженный, мечтательный, немного глуповатый парнишка обладал великим терпением, за что и успел полюбиться мастеру.

— Тебе следует либо отправиться на Рок, — сказал Болиголов, — либо найти мага, который учил бы тебя именно тому, что тебе необходимо. Разумеется, и мой опыт небесполезен. Любой маг обязан знать подлинные имена. Настоящее искусство начинается и заканчивается умением назвать вещь ее подлинным именем, но это — не твое. Для этого у тебя слишком слабая память, и тебе придется до конца жизни неустанно ее тренировать. Совершенно очевидно, однако, что магические способности у тебя есть и что их необходимо развивать и обуздывать. Другой маг сумеет сделать это лучше, чем я. — «Так, — добавил про себя Болиголов, — скромность воспитывает скромность, порой — в самых неожиданных местах». — Если бы ты выбрал Рок, — продолжил он вслух, — я бы отправил с тобой письмо, в котором рекомендовал бы тебя особому попечению Мастера Заклинателя.

— Ого! — озадаченно протянул Алмаз. Искусство Мастера Заклинателя слыло одним из самых сложных и опасных из всех разновидностей магии.

— Не исключено, впрочем, что я ошибся, — продолжал Болиголов ровным, невыразительным голосом. — Быть может, твой талант лежит в области перевоплощений, а может, ты просто набил руку в создании иллюзий — сказать точнее я не в силах.

— Но ведь вы… Ведь я…

— О да, ты прав. Ты, парень, на редкость туп, чтобы самому понять, на что годишься. — Это прозвучало весьма резко, и Алмаз слегка выпрямился.

— Я всегда знал, — возразил он, — что у меня есть способности к музыке.

Но Болиголов только отмахнулся.

— Я говорю об Истинном Искусстве. А теперь, парень, мой тебе совет: напиши-ка родным о своем решении отправиться либо В Школу Волшебников на остров Рок, либо в Большой Порт к магу Упрямому, если, конечно, он согласится взять тебя в ученики. Думаю, впрочем, что если я отправлю ему рекомендательное письмо, он тебе не откажет. Но в любом случае я категорически против твоего визита домой. Семейные, дружеские привязанности и все такое прочее — это как раз то, от чего тебе необходимо освободиться как можно скорее, причем раз и навсегда.

— Разве у волшебников не бывает семьи?

Болиголов удовлетворенно вздохнул. Он был рад, что сумел разжечь в юноше хоть какие-то эмоции.

— У мага только одна семья — другие маги, — изрек он.

— А друзья?

— Они же могут быть и друзьями. Разве я когда-нибудь говорил, что быть магом — легко? — Болиголов в упор посмотрел на Алмаза. — Помнится, у тебя была девушка, — сказал он.

Алмаз несколько мгновений смотрел ему прямо в глаза, потом отвел взгляд и ничего не ответил.

— Мне рассказал о ней твой отец. В детстве ты играл с ведьминой дочкой. Он считал, что это ты научил ее колдовству.

— На самом деле она учила меня.

Болиголов кивнул.

— Подобное поведение объяснимо и естественно. Для детей. И совершенно недопустимо теперь. Надеюсь, это понятно?

— Нет, — коротко ответил Алмаз.

— Сядь, — приказал Болиголов.

После секундного колебания юноша придвинул к себе жесткий стул с высокой спинкой и сел напротив волшебника.

— Я могу защитить тебя здесь. Собственно говоря, я так и поступил. На Роке, само собой разумеется, ты тоже будешь в полной безопасности. Сами стены Школы защищают достаточно надежно, но… но если ты поедешь домой, тебе, скорее всего, придется самому заботиться о себе. Для молодого человека это сложная, почти непосильная задача. Это — испытание воли, которая еще недостаточно закалена; испытание ума, который еще не отыскал свою подлинную цель. Вот почему я настоятельно советую тебе не рисковать. Напиши родителям и поезжай на Рок или в Большой Порт. Половины ученической платы, которую я тебе верну, с избытком хватит на первое время.

Алмаз сидел очень прямо и очень тихо. Унаследовав отцовское телосложение, он за последнее время вырос и возмужал и стал похож на взрослого, хотя еще очень молодого мужчину.

— Что вы имели в виду, мастер Болиголов, когда сказали, что защищали меня все время, пока я был у вас?

— Я сделал для тебя то же, что делаю и для себя, — ответил волшебник и после небольшой паузы добавил желчно: — Это очень простая сделка, парень: мы все когда-нибудь отдаем одно, чтобы получить другое. Силу за силу, могущество за могущество. Иными словами, мы, маги, сознательно отказываемся от всего, что может сделать нас уязвимыми. Разве тебе неизвестно, что каждый по-настоящему могущественный волшебник дает обет безбрачия?

Последовала долгая пауза, потом Алмаз медленно проговорил:

— Значит, вы проследили за… Ну, чтобы я не…

— Разумеется. Как твой учитель, я просто обязан был это сделать.

Алмаз кивнул.

— Что ж, благодарю… — Он встал. — Простите, учитель, но мне нужно подумать.

— Куда это ты собрался? — ворчливо осведомился Болиголов.

— В город. Хочу немного посидеть на берегу.

— Лучше бы тебе остаться здесь.

— Еще раз простите, но здесь я не могу думать как следует.

Должно быть, только теперь Болиголов понял, какая сила ему противостоит, но теперь был уже не в праве приказывать Алмазу.

— У тебя настоящий магический дар, Эссири, — сказал он, назвав юношу подлинным именем, которое сам же дал ему у истоков Эйми в день имяположения — имя, которое в Истинной Речи означает «Осокорь». — Даже я не могу до конца постичь, что за силы скрыты в тебе. Думаю, сам ты понимаешь еще меньше моего, так что будь осторожен. Тот, кто неправильно применяет свой талант или не пользуется им вовсе, рискует причинить серьезный вред себе и окружающим.

Алмаз кивнул. Растерянный, страдающий, он не возмущался, не протестовал, и Болиголов почувствовал, как в его душе поднимается уважение к этому едва оперившемуся птенцу.

— Ступай, — сказал маг, и Алмаз ушел.

Впоследствии Болиголов понял, что не должен был выпускать юношу из дома. Но он недооценил силу воли Алмаза — а может, и силу заклятия, которое наложила на него девушка. Их разговор состоялся утром; после него Болиголов вернулся к заклинанию, которое он снабжал примечаниями и комментариями. Лишь перед ужином маг вспомнил о своем ученике, однако только после одинокой трапезы Болиголов наконец догадался, что Алмаз больше не вернется.

Болиголов терпеть не мог практической магии, которую несколько высокомерно считал фокусами, достойными балаганных шутов, поэтому он не воспользовался заклятием, позволяющим отыскать потерянное, как сделал бы на его месте любой другой маг. Не прибег он и ни к какому иному волшебному способу. Болиголов был очень сердит, раздосадован, даже немного обижен. Он-то был высокого мнения о своем ученике — даже хотел написать о нем Мастеру Заклинателю, и вот, при первом же серьезном испытании Алмаз не выдержал, сломался.

— Алмаз!.. Не Алмаз — стекло… — бормотал Болиголов.

Впрочем, подобная слабость доказывала, что мальчишка не опасен.

Некоторых способных магов нельзя было оставлять без присмотра, но в Алмазе не было ни злобы, ни жадности. Ни даже обыкновенного честолюбия!..

— Бесхребетный маменькин сынок, — прозвучало в тишине дома. — Что ж, пусть бежит домой, под крылышко родни!

И все же мастеру было досадно, что Алмаз не оправдал его доверия, что сбежал, не поблагодарив учителя, даже не попрощавшись! Вот тебе и хорошее воспитание, подумал волшебник, возвращаясь к оставленному свитку.

* * *

Задув лампу и забравшись под одеяло, Роза вдруг услышала раздавшийся снаружи крик совы — негромкое, мягкое «Хо-ху, хо-ху», из-за которого этих птиц прозвали в народе хохотушками. От этих звуков на сердце у ведьминой дочери стало тяжело. Крик совы был их условным сигналом. Так влюбленные звали друг друга в ивовую рощу на берегу Эйми теплыми и темными летними ночами, когда остальные жители поселка крепко спали. Но это было давно, теперь же Роза старалась вовсе не думать об Алмазе. Прошлой зимой она каждую ночь звала его по ночам. От матери Роза научилась заклятию, которое, в отличие от любовных заговоров, было самым настоящим волшебством. С его помощью Роза посылала Алмазу свои прикосновения, свои поцелуи, свой голос, снова и снова повторявший его имя. Но каждый раз она словно натыкалась на стену, сотканную из неподвижного воздуха и молчания. Она ни к чему не прикасалась и целовала пустоту. Алмаз не слышал ее.

Правда, один или два раза — да и то днем, а не ночью — Роза вдруг начинала ощущать его присутствие совсем рядом; Алмаз внезапно возникал у нее в голове, и тогда ей удавалось мысленно прикоснуться к нему. Но ночью все повторялось — самые страстные ее заклинания натыкались на пустоту и равнодушие былого друга. В конце концов Роза оставила свои попытки, хотя сердце ее продолжало обливаться кровью при каждом воспоминании о возлюбленном.

— Хо-ху! Хо-ху! — пробормотала сова прямо под ее окном. — Роза, ты здесь?

Очнувшись от своих грустных мыслей, Роза подскочила к окну и распахнула ставни.

— Выходи, — прошептал Алмаз — тень, неясно видимая в звездном сиянии.

— Можешь зайти, матери все равно нет дома, — ответила Роза и бросилась открывать дверь.

Они долго стояли на пороге и молчали, крепко обняв друг друга. В эти минуты Алмазу казалось, что он держит в руках свое будущее, свою судьбу, всю свою жизнь.

Наконец Роза пошевелилась и, поцеловав его в щеку, сказала негромко:

— Я ужасно скучала по тебе. Скучала, скучала, скучала!.. Сколько ты сможешь пробыть со мной?

— Так долго, как только захочу.

Взяв его за руку, Роза ввела юношу в дом. Алмаз всегда не очень охотно посещал обиталище ведьмы, столь разительно отличавшееся от его собственного чистого и просторного дома и даже от аскетического жилища Болиголова — неприбранную, насквозь пропахшую едкими запахами хижину, под крышей которой, казалось, витали женские и колдовские тайны. Он был слишком рослым и почти упирался головой в низкий потолок, с которого свисали пучки целебных трав; стоя среди них, Алмаз то и дело вздрагивал, как напуганная лошадь. Впрочем, вид у него действительно был взвинченный и усталый — он вымотался до предела, преодолев за шестнадцать часов сорок миль и ни разу не поев.

— Где твоя мать? — спросил он хриплым шепотом.

— Пошла сидеть со старой Ферни. Она умерла сегодня днем, так что мама пробудет у нее всю ночь. Но как ты сюда попал?

— Пришел пешком.

— И маг разрешил тебе побывать дома?

— Нет. Я убежал.

— Убежал! Но почему?!

— Чтобы сохранить тебя.

Алмаз посмотрел на девушку, на ее живое, энергичное, смуглое лицо в обрамлении спутанных черных волос. На Розе была только ночная рубашка, и он видел изящные, нежные холмики ее грудей, приподнимавшие ткань. Тогда Алмаз снова привлек ее к себе, но Роза хотя и обняла его в ответ, тотчас же отстранилась и нахмурилась.

— Чтобы сохранить меня? — переспросила она. — Хотела бы я знать, что это значит! За всю зиму ты ни разу обо мне не вспомнил, словно тебе было все равно, потеряешь ты меня или нет. А теперь… Что все-таки заставило тебя вернуться?

— Болиголов хотел, чтобы я поехал учиться на Рок.

— На Рок?!.. — Глаза девушки широко открылись от удивления. — На Рок, Алмаз? Но ведь это означает, что у тебя действительно есть волшебный дар. Ты мог бы стать настоящим колдуном!..

Ее слова явились для Алмаза неприятной неожиданностью. Так значит, Роза на стороне старого волшебника?

— Болиголов презирает колдунов. Он хотел сделать из меня мага — Великого Мага, который бы занимался Высоким Искусством, а не просто заклинал погоду или латал прохудившиеся кастрюли.

— Кажется, я поняла… — проговорила Роза после небольшой паузы. — Мне не ясно только, почему ты от него удрал.

Они разняли руки и отступили друг от друга на полшага.

— Неужели это так трудно?! — воскликнул юноша. Он был в отчаянии от того, что Роза не в силах его понять — понять то, что сам он узнал только недавно. — Настоящий маг не должен иметь никаких отношений с женщинами. Даже с ведьмами. Совсем, понимаешь?

— О, теперь понимаю. Это ниже их достоинства.

— Дело не в этом, просто…

— А я уверена, что в этом. Готова биться об заклад, тебе пришлось забыть все, чему я тебя учила — забыть все заклинания, все волшебные слова. Разве нет, Алмаз?

— Нет. То есть… Но ведь магия — это совсем другое!

— Конечно, другое, ведь мои заклинания — это не Высшее Искусство, не Истинная Речь. Великие Маги не должны осквернять свои уста словами, которыми пользуются деревенские колдуньи. «Слабый, как женские чары; коварный, как женские чары» — думаешь, я никогда не слышала этого их присловья?.. Так зачем же ты все-таки вернулся, Алмаз?

— Я вернулся, чтобы увидеть тебя.

— И для чего тебе это понадобилось — видеть меня?

— А ты как думаешь?

— Ты ни разу не связался со мной при помощи волшебства и не позволил мне послать тебе свою любовь — ни разу за все это время! Ты решил, что я буду терпеливо ждать, пока тебе надоест играть в могущественного волшебника. Так вот, Алмаз, я устала ждать… — Ее голос был едва слышен — не голос, а хриплый шепот.

— Должно быть, у тебя есть кто-то, — промолвил Алмаз, все еще не веря, что Роза могла просто так, без особых причин, ополчиться на него. — Кто он?

— Даже если и есть, тебя это не касается! — в запальчивости воскликнула девушка. — Ты первый уехал, отказался от меня! Ты говоришь, маги не должны иметь никакого отношения к тому, чем занимаюсь я, чем занимается моя мать… Знай же, что я тоже не хочу иметь никакого отношения к твоему Высокому Искусству. Не хочу и не буду. Так что уходи! Убирайся!!!

От голода и разочарования у юноши закружилась голова. Его не поняли! Его отвергли! В отчаянии он потянулся к Розе, чтобы снова прижать к себе, повторить их первое крепкое объятие, в котором были заключены все годы, что они знали друг друга. Быть может, думал он, их тела лучше поймут, чего хочет и что на самом деле думает каждый из них. Но уже в следующее мгновение Алмаз обнаружил, что стоит на расстоянии добрых двух футов от девушки. Его пальцы болезненно ныли, в ушах звенело, а взор застилала какая-то черная пелена. Глаза Розы метали самые настоящие молнии, а от сжатых в кулаки рук с шипением рассыпались искры.

— Никогда больше не делай этого! — прошептала она.

— Не бойся, не буду, — ответил Алмаз и, повернувшись на каблуках, шагнул к выходу. По пути он зацепился головой за свисавший со стропил пучок шалфея и выскочил за порог, унося в волосах пригоршню сухих душистых листьев.

* * *

Эту ночь Алмаз провел в их потайном месте в зарослях ивняка. Сюда привел его инстинкт, подсказывавший, что Роза, быть может, отыщет его здесь. Но она не пришла, и юноша, сдавшись усталости, в конце концов уснул. Проснулся он на рассвете, когда сквозь листву начал пробиваться бледный свет. Он сел, подтянув колени к груди, и задумался. При свете холодного, ясного утра Алмаз обдумывал свою жизнь, и она казалась ему чужой.

В конце концов он спустился к реке, в водах которой ему было дано подлинное имя. Первым делом он как следует напился, смыл с лица пот и грязь и постарался привести себя в порядок, а потом пошел через весь поселок к дому, стоявшему на взгорке — к дому, где жил его отец.

После первых радостных криков и объятий слуги принесли горячий завтрак, и мать усадила юношу за стол. Таким образом, с отцом, который поднялся с рассветом, чтобы отправить в Большой Порт Хавнора обоз с досками, Алмаз встретился, имея в своем активе полный желудок и холодное мужество в душе.

— Здравствуй, сынок! — По обычаю, отец и сын соприкоснулись щеками. — Значит, мастер Болиголов дал тебе отпуск?

— Нет, господин мой. Я ушел от него.

Несколько мгновений Золотой удивленно таращился на сына, потом наполнил тарелку и сел за стол.

— Ушел?.. — повторил он.

— Да, отец. Я понял, что не хочу быть магом.

— Гхм! — сказал Золотой с полным ртом. — То есть ты ушел сам? Просто захотел — и ушел? И даже не спросил разрешения учителя?

— Да, я ушел от него по своей собственной воле. И без его соизволения.

Золотой медленно жевал, сосредоточенно глядя в тарелку. Алмаз помнил только два случая, когда отец вот так неподвижно уставился в стол: в первый раз это было, когда лесничий сообщил о напавших на каштановые плантации вредителях, и во второй — когда отец обнаружил, что торговец мулами крупно его надул.

— Мастер Болиголов хотел, чтобы я отправился на остров Рок в Школу Волшебников и поступил в ученики к Мастеру Заклинателю. Он собирался отправить меня туда, но я решил не ехать…

После нескольких секунд молчания Золотой, так и не подняв взгляда от тарелки, спросил глухо:

— Почему?

— Потому что такая жизнь не по мне.

Последовала долгая пауза. Наконец Золотой покосился на жену, которая молча стояла у окна и прислушивалась к их разговору. Потом он перевел взгляд на сына. Постепенно выражение гнева, разочарования и растерянности на его лице уступило место довольной ухмылке. Казалось, еще немного, и Золотой подмигнет.

— Понимаю, — проговорил он. — Но что тебе нужно? Какой жизни тебе хочется?

Последовала еще одна пауза, совсем короткая.

— Самой простой, — сказал Алмаз. Его голос звучал совершенно ровно, и он не смотрел ни на отца, ни на мать.

— Ха! — воскликнул Золотой. — Что ж, сынок, скажу тебе по совести, я рад это слышать. — И он одним махом проглотил довольно большой пирожок со свининой. — Твой волшебный дар, учеба на Роке и прочее — все это казалось мне каким-то ненастоящим, что ли… Или, если быть точным, не совсем настоящим. Когда ты все-таки уехал, я, по правде сказать, вовсе перестал понимать, зачем все это… — Золотой сделал такой жест, словно хотел обнять весь поселок, все горы и холмы вокруг него. — Зачем я живу, зачем мое дело, для кого оно, — пояснил он. — Но теперь, когда ты вернулся, все снова обрело смысл. Понимаешь? Все встало на свои места. Но послушай, — вдруг спохватился Золотой, — ты действительно убежал от мага? И даже не сказал ему, куда направляешься?

— Нет, не сказал. Но я ему напишу, — промолвил Алмаз каким-то новым голосом, который звучал до странности невыразительно, почти холодно, но отец ничего не заметил.

— Ты уверен, что мастер Болиголов не будет сердиться? — уточнил он. — Говорят, все волшебники ужас до чего раздражительны. Они такие гордецы и не терпят, когда им перечат.

— Мастер Болиголов и правда разозлился на меня, — подтвердил Алмаз. — Но он не будет меня преследовать.

Алмаз оказался прав. Мастер Болиголов не только не стал ничего предпринимать, но, к несказанному удивлению Золотого, даже прислал остаток ученической платы юноши — ровно две пятых от первоначальной суммы. В свертке, доставленном одним из возчиков, ездивших в Южный Порт с грузом рангоутного дерева, оказалось и послание для Алмаза. «К Истинному Искусству приходят с цельной душой» — было написано в нем. На обороте кусочка пергамента — в том месте, где обычно ставится имя адресата — была начертана ардическая руна, означающая «Осокорь». Вместо подписи стояла руна, означавшая одновременно и растение болиголов, и «страдание».

Получив письмо, Алмаз долго сидел на мягкой кровати в своей уютной светлой спальне на втором этаже, краем уха прислушиваясь к тому, как мать что-то негромко напевает внизу, переходя из комнаты в комнату. Письмо мага лежало у него на коленях, и Алмаз снова и снова перечитывал его и рассматривал руны. Холодный, чуждый любым треволнениям ум юноши — а именно таким, спокойным и хладнокровным, Алмаз проснулся сегодня утром в ивовой роще — уже усвоил последний урок учителя. Больше никакой магии. Никогда. Впрочем, Алмаз и прежде не отдавался волшебству всем сердцем, всей душой. Оно было для него лишь игрой, которой он предавался вместе с Розой; теперь же Алмаз мог без сожаления оставить, выбросить из головы, позабыть даже слова Истинной Речи — подлинные имена вещей и людей, которые заучил в доме волшебника, хотя прекрасно сознавал и их красоту, и заключенную в них силу. Это были не его язык, не его стихия, и он расставался с прошлым едва ли не с радостью.

На этом языке Алмаз мог разговаривать только с Розой. Но он потерял ее — неосторожно выпустил из рук, и она упорхнула. Разбитое сердце, разделенная душа не знали истинных слов. Отныне Алмаз мог разговаривать только на языке долга — на языке прибыли и издержек, доходов и расходов.

И кроме этого — ничего. Когда-то у него были маленькие милые заклятия, яркие иллюзии, камешки, что превращались в мотыльков, и деревянные птички, которые умели на несколько минут взмывать в воздух на живых крыльях, но теперь он понимал, что выбора у него не было никогда. Перед ним лежала только одна дорога, и после многих месяцев скитаний в тумане собственных грез и надежд Алмаз снова вышел на нее.

* * *

Золотой был бесконечно счастлив, хотя вряд ли сознавал это.

— Теперь, когда наш старик получил назад свой драгоценный камешек, он стал мягким, словно только что взбитое масло, — сказал один возчик другому. А Золотой, не подозревая о собственной «мягкости», действительно думал только о том, как хорошо все в конце концов закончилось. Он даже купил каштановую плантацию в Реши (заплатив, кстати, гораздо больше, чем следовало, но зато она не досталась старому Лаубау из Истхилла), и теперь они с Алмазом собирались привести ее в порядок. На плантации между каштанами выросло довольно много сосен; их нужно было свалить и пустить на мачты, рангоуты и обшивку, а освободившееся место засадить молодыми каштанами. В глубине души Золотой надеялся, что новая плантация станет когда-нибудь такой же образцовой, как и знаменитая Большая Роща — своеобразная столица его каштанового королевства. Не сразу, разумеется, ведь каштаны и дубы не вымахивают за один сезон, как ива и ольха, но время у него было. Теперь Золотой мог позволить себе не торопиться. Алмазу едва исполнилось семнадцать, ему самому только-только минуло сорок пять, так что по любым меркам Золотой был мужчиной в самом соку. Правда, еще совсем недавно ему казалось, будто он начинает стареть, но это, конечно, было глупостью. Кто же говорит о старости в таком возрасте? Да и сын вернулся… Нет, он еще поработает. Кстати, старые деревья, которые плохо плодоносят, тоже нужно срубить вместе с соснами, ведь хорошая древесина для производства мебели всегда в цене.

— Так, так, так… — частенько говорил он жене. — За последние дни ты как будто снова помолодела. Что ж, ничего удивительного, раз твой дорогой птенчик вернулся… Не будешь больше хандрить да тосковать, а?..

Тьюли улыбалась в ответ и гладила его по руке.

Но однажды — вместо того, чтобы согласно улыбнуться — она сказала серьезно:

— Ты прав: я ужасно рада, что Алмаз вернулся, но…

Дальше Золотой слушать не стал. Он давно понял: нет такой матери, которая бы не волновалась за своих детей, как нет такой женщины, которая могла бы удовлетвориться тем, что у нее есть. Именно поэтому он никогда особенно не прислушивался к бесконечным жалобам Тьюли, сопровождавшим его на протяжении всей жизни. Ей, конечно же, казалось, что торговля — неподходящее занятие для мальчика, но Золотой был уверен: стань Алмаз королем Хавнора и поселись во дворце, Тьюли все равно осталась бы недовольна.

— Когда у него появится невеста, — промолвил Золотой в ответ на еше не высказанные слова жены, — он остепенится и успокоится. Можешь мне поверить. Жить с магами их жизнью, быть, как они — это кого хочешь собьет с толку. Но ты за нашего парня не беспокойся. Пройдет немного времени, и он поймет, что ему нужно. А уж тогда он своего не упустит.

— Хотелось бы надеяться, — вздохнула Тьюли.

— По крайней мере, он больше не встречается с ведьминым отродьем, — отрезал Золотой. — Наконец-то с этим покончено!

Однако некоторое время спустя ему вдруг пришло в голову, что Тьюли тоже больше не видится с ведьмой. На протяжении нескольких лет — вопреки всем его предупреждениям — женщины оставались близкими подругами, но теперь о Клубке не было ни слуху, ни духу. Для Золотого, впрочем, это явилось лишь еще одним подтверждением того, что женская дружба — вещь недолговечная, и он частенько подтрунивал над Тьюли, не особенно заботясь о том, чтобы щадить ее чувства. Однажды, увидев, как жена сыплет мяту и цветки пижмы в сундуки и комоды, чтобы предохранить одежду от моли, Золотой сказал:

— Почему бы тебе не попросить свою подружку-ведьму, чтобы она прогнала моль? Или вы больше не дружите?

— Нет, — негромко ответила Тьюли.

— Что ж, по совести сказать, я только рад этому, — откровенно признался Золотой. — Кстати, что там за история с ее дочерью? Я слышал, она сбежала с бродячим жонглером, это верно?

— С музыкантом, — поправила Тьюли. — Еще прошлым летом.

— Вечеринка… — сказал Золотой. — Пора устроить добрую вечеринку с развлечениями, танцами и музыкой. Тебе исполнится девятнадцать, парень, это стоит отпраздновать!

— Но я должен ехать в Истхилл с обозом Сула.

— И слышать ничего не желаю! Ты отлично поработал, имеешь право отдохнуть, а Сул и один прекрасно справится. Если хочешь, наймем музыкантов… Кто, ты говорил, самый лучший в округе? Тари и его команда?

— Я не хочу ничего праздновать, отец, — сказал Алмаз и поднялся, играя мускулами, как хороший конь. Он уже перерос отца, поэтому когда юноша вставал или совершал какое-то резкое движение, это неизменно производило внушительное впечатление. — Я поеду в Истхилл, — добавил он и вышел из комнаты.

— Что это с ним? — спросил Золотой у Тьюли. Вопрос был чисто риторическим, и Золотой вовсе не ждал ответа, но он его получил: Тьюли посмотрела на мужа и ничего не сказала.

Когда Золотой ушел, Тьюли отправилась на поиски сына. Она нашла его в рабочей комнате, где Алмаз просматривал бухгалтерские книги. Бросив взгляд на раскрытую страницу, Тьюли увидела длинные колонки имен и столбики цифр, означавших приход и расход, прибыль и издержки.

— Алмаз!.. — позвала она негромко, и Алмаз поднял голову. Его лицо было по-прежнему круглым и румяным, как персик, но скулы стали массивнее, а в глазах пряталась невысказанная печаль.

— Я не хотел ранить его чувства, — сказал он. — Но…

— Если уж твой отец решил устроить праздник, он будет стоять на своем, — вздохнула Тьюли, опускаясь на табурет рядом с его стулом, стоявшим перед высокой конторкой. Их голоса были очень похожи — высокие и звучные, — и в обоих слышалась одинаковая глубина, одинаковая сдержанная грусть.

— Я не могу, мама!.. — начал Алмаз и, запнувшись, продолжал торопливо: — Я действительно не хочу ни веселиться, ни танцевать. Неужели он этого не понимает?

— Но он думает о тебе, — кротко, с любовью возразила Тьюли. — Отец хочет, чтобы ты нашел себе невесту.

— Мне не нужна невеста.

— Я знаю.

— Все дело в…

— Все дело в музыке, — сказала наконец Тьюли.

Алмаз кивнул.

— Милый мой! — воскликнула Тьюли с неожиданной страстью в голосе. — Милый мой, ты не должен отказываться от того, что любишь! Для этого нет никаких причин!

Вместо ответа Алмаз взял ее руку, поднес к губам и поцеловал. Некоторое время они сидели рядом и молчали, потом юноша заговорил.

— Некоторые вещи просто не сочетаются между собой. Никак не сочетаются, и все тут!.. Я знаю — они должны, но почему-то ничего не выходит. Наконец-то я это понял. Когда я уходил от мастера, мне казалось, я смогу делать все, что захочу — заниматься магией, сочинять музыку, быть добрым сыном, любить Розу… Но из этого так ничего и не получилось. Эти вещи не смешиваются, как не смешиваются масло и вода.

— Ты ошибаешься, — мягко возразила Тьюли. — Ты еще молод и не знаешь, как все в мире связано между собой, перепутано…

— Быть может, так оно и есть — для женщин. Но я… я просто не могу, не умею делить свое сердце между одним, другим, третьим. Душа должна быть цельной, — повторил он слова мага, — а у меня…

— Это у тебя-то не цельная душа? У тебя, который оставил магию только потому, что знал: если ты этого не сделаешь, то когда-нибудь предашь ее — предашь все, чему посвятил жизнь!

Слова матери потрясли Алмаза. Он даже вздрогнул, но ничего не возразил.

— Чего я не пойму, — добавила Тьюли, — это почему ты оставил музыку.

— По той же причине. Для музыки тоже нужна цельная душа. Я не могу играть на арфе сразу после того, как торговался с продавцом мулов. Я не могу исполнять древние песни о героях и прикидывать, сколько надо заплатить сборщикам орехов, чтобы они не ушли от нас к Лаубау! — На этот раз его голос чуть заметно вибрировал, а вместо печали в глазах вспыхнул гнев.

— И поэтому ты сам себя заколдовал, — с горечью покачала головой Тьюли. — Совсем как волшебник, у которого учился. Ради собственной безопасности ты привязал себя к мулам, торговцам, сборщикам орехов и вот к этому… — она небрежно и резко ударила по раскрытым конторским книгам со списками поставщиков и покупателей. — Ты наложил на себя заклятие тишины, сын!

После долгой паузы, юноша спросил:

— Но что еще я мог сделать?

— Этого я не знаю, милый. Я тоже хочу, чтобы тебе ничто не угрожало. Твой отец очень гордится тобой, и мне приятно видеть его счастливым, но я хочу, чтобы ты тоже был весел и счастлив. И не страдал… Не знаю, сынок, наверное, ты и прав. Наверное, мужчины действительно устроены так, что для них может существовать только что-то одно. И все же мне очень жаль, что больше я не слышу твоих песен.

Слезы покатились по щекам Тьюли. Они обнялись, и Алмаз, гладя мать по густым, блестящим волосам, попросил у нее прощения за резкие, жестокие слова и добавил, что она — самая добрая мама на свете. Потом Тьюли ушла, но, прежде чем покинуть комнату, она обернулась и сказала:

— Пусть у отца будет праздник, Ал. Пусть и у тебя будет праздник, хорошо?

— Хорошо, — ответил Алмаз, чтобы успокоить ее.

Золотой взял на себя все заботы о пиве, угощении и фейерверках, предоставив Алмазу нанять лучший бродячий оркестр.

— Разумеется, я приведу всех своих музыкантов, — сказал ему Тари. — Нужно быть дураком, чтобы упустить такой шанс! На праздник, который устраивает твой отец, сбегутся все флейтисты, сколько их есть на Западном Хавноре — и просить никого не понадобится.

— Можешь передать им, что плату получат только твои люди.

— О-о, они соберутся не ради денег, а ради славы, — надменно сказал арфист — высокий худой мужчина лет сорока с длинным, выпяченным подбородком и бельмом на глазу. — Кстати, не хочешь ли и ты сыграть с нами? До того, как ты ударился в торговлю и начал зашибать деньгу, ты неплохо справлялся и с арфой, и с дудкой. Да и голос у тебя должен быть что надо, если только ты над ним работал.

— Не знаю, вряд ли… — Алмаз покачал головой.

— Я слышал, девчонка, которая тебе нравилась — ведьмина Роза, — странствует с Лэбби. Они, конечно, тоже появятся…

— Ладно, увидимся на празднике, — перебил его Алмаз и отошел — высокий, красивый и безразличный.

— Парень-то стал чересчур важным, не хочет даже поболтать со старым приятелем, — пробормотал Тари ему вслед. — А ведь это я научил его всему, что должен знать настоящий арфист. Впрочем, богатым эта наука все равно ни к чему…

Злорадное ехидство Тари ранило Алмаза неожиданно глубоко, и от мыслей о предстоящей вечеринке он даже потерял аппетит. Какое-то время он надеялся, что заболеет и не сможет присутствовать на празднике, но когда настал назначенный день, Алмаз как ни в чем не бывало принимал гостей. Его присутствие не было таким заметным, таким очевидным, таким бьющим в глаза, как присутствие его отца, но все же он улыбался и танцевал, как все. Его приятели детства тоже пришли; казалось, половина из них успели связать себя брачными узами с другой половиной, однако это не было помехой для легкого флирта, и рядом с Алмазом неотлучно находилось несколько прелестных особ женского пола.

Он выпил немало превосходного пива с пивоварни Геджа и обнаружил, что вполне способен слушать музыку, особенно если под нее танцевать и при этом переговариваться и шутить с друзьями. Поэтому Алмаз сначала станцевал со всеми прелестными девушками по очереди, а потом стал хватать тех, кто подворачивался под руку; подворачивались же ему все одни и те же, ибо незамужние красотки ходили за ним буквально по пятам.

Из всех праздников, что когда-либо устраивал Золотой, самым грандиозным был, без сомнения, этот — с танцевальным павильоном, воздвигнутым на деревенском лугу неподалеку от его дома; со специально натянутым шатром, в котором пожилые гости могли посидеть за столами и насплетничаться всласть; с подарками для детей; с бродячими кукловодами и жонглерами, некоторые из которых были наняты заранее, а некоторые явились без приглашения в надежде перехватить несколько медяков и угоститься бесплатным пивом. Впрочем, странствующих артистов притягивал любой праздник. Но здесь и незваным музыкантам были рады.

На холме под раскидистым дубом, где собралась небольшая группа людей, сказитель исполнял под аккомпанемент гудящей волынки песню о подвиге Повелителя Драконов. Оркестр Тари, состоявший из арфы, маленькой флейты-пикколо, скрипки и барабана, удалился, чтобы немного отдышаться и промочить горло, и на эстраду танцевального павильона тут же поднялась новая группа музыкантов.

— Эй, это же ребята Лэбби! — воскликнула очередная деревенская красавица. — Пойдем, послушаем… В наших краях лучше музыкантов не сыщешь!

Лэбби — очень светлокожий молодой парень, одетый безвкусно и вызывающе — играл на двойном деревянном рожке. Кроме него в оркестре были альтист, барабанщик и Роза, которая играла на флейте. Сначала они исполнили лихой, зажигательный танец, оказавшийся слишком быстрым для некоторых гостей, успевших уже порядком осоветь от выпитого пива. Только Алмаз и его партнерша так и не вышли из круга. Когда — взмокшие, задыхающиеся — они наконец закончили танец, гости одобрительно завопили и захлопали в ладоши.

— Пива! — крикнул Алмаз, и тотчас же толпа молодых, смеющихся и беспечно болтающих людей подхватила его, закружила и повлекла к накрытым в стороне столам.

Он слышал, как позади него снова зазвучала музыка. Алмаз сразу узнал мелодию — то была старая морская песня «Куда идет моя любовь». Ее исполнял только альт, и его глубокий голос был печален и строг, словно живой человеческий тенор.

Алмаз за один присест осушил огромную кружку пива, и собравшиеся вокруг девушки с восхищением следили, как при каждом глотке играют мускулы на его сильной шее. Когда же он встряхнулся, словно упряжная лошадь, которую одолевают мухи, они оживились и захихикали.

— Нет, не могу!.. — внезапно проговорил Алмаз и, метнувшись в сторону, мгновенно исчез в густых вечерних сумерках, клубившихся за пределами круга света, отбрасываемого развешанными вокруг ларька пивовара фонарями.

— Куда это он? — спросила одна девушка.

— Он вернется, — ответила другая. И после этого обе рассмеялись и продолжили болтать, как ни в чем не бывало.

Но вот печальная морская песня закончилась.

— Темная Роза! — раздался в темноте за спиной девушки знакомый голос. Роза обернулась и увидела его. Он стоял на коленях на траве, она сидела скрестив ноги на краю деревянного помоста, и их лица были на одном уровне.

— Приходи на наше место в ивах, — шепнул он.

Роза ничего не ответила. Лэбби, бросив на нее недовольный взгляд, поднес к губам рожок. Барабанщик трижды ударил по своему бубну, и оркестр заиграл веселую джигу.

Когда Роза снова оглянулась через плечо. Алмаз уже исчез.

А через час или около того к помосту вернулся Тари со своим оркестром. Передышка явно не пошла ему на пользу, не говоря уже о пиве. Не дожидаясь, пока кончится очередной танец, он громко приказал Лэбби уступить место настоящему музыканту.

— Это ты-то музыкант? — высокомерно ответил Лэбби. — Тебе бы в носу ковыряться, а не на арфе играть. Сам проваливай подобру-поздорову.

Тари не остался в долгу, ответив новым оскорблением, и уже через несколько минут на лужайке кипел яростный спор. Гости разделились: одни горячо поддерживали Тари, другие — Лэбби. Когда спор достиг апогея, Роза сунула флейту в карман и незаметно ускользнула.

За границами лужайки, куда не достигал свет фонарей, было совсем темно, но Роза могла бы отыскать знакомую дорогу даже в кромешном мраке. Он был там, на их месте. За два прошедших года ивняк сильно разросся; молодые, упругие побеги торчали, что твой частокол, и под длинными, плакучими ветвями едва хватало места для двоих.

На лугу снова заиграла музыка, но она звучала глухо, неясно, относимая в сторону ветром и заглушаемая прихотливым журчанием близкой реки.

— Что тебе нужно, Алмаз?

— Поговорить.

Здесь, под ивами, они были друг для друга лишь тенями и голосами.

— Ну?.. — промолвила она.

— Я хотел попросить тебя уйти со мной, — сказал он. — Сейчас попросить?

— Еще тогда. Когда мы поссорились. Тогда я сказал тебе совсем не то, что хотел. Не то и не так… Я думал… — Он надолго замолчал, потом заговорил вновь: — Я думал, что если убегу от всего этого, то сумею жить нормальной жизнью… С тобой. Петь, играть на арфе, зарабатывать на жизнь. Мы могли бы делать это вместе. Вот что я хотел тебе сказать.

— Но не сказал.

— Да. Я все испортил. Я предал все, что у меня было. Магию. Музыку. Тебя.

— Я живу хорошо, — быстро сказала Роза.

— Ой ли?..

— Я не так уж виртуозно играю на флейте, но… все же я играю вполне сносно. То, чему ты не успел меня научить, я в случае надобности могу дополнить заклятием. Другие музыканты тоже мне помогают. Да и Лэбби не такой уж плохой, каким порой выглядит. Во всяком случае никто меня не обижает, а зарабатываем мы очень прилично. Зиму я обычно провожу у матери — помогаю ей по хозяйству. Так что у меня все в порядке. А как твои дела, Алмаз?

— Все плохо, все не так.

Роза начала что-то говорить, но оборвала себя на полуслове.

— Мы вели себя как дети, — сказал Алмаз. — Теперь…

— Что же изменилось теперь?

— Я понял, что сделал неправильный выбор.

— Однажды, — перебила Роза. — Или, может быть, дважды?..

— Дважды.

— Третий раз — волшебный, — напомнила она.

На протяжении некоторого времени оба молчали. На фоне темной листвы Роза различала только его высокую, крепкую фигуру.

— Ты стал еще больше, — сказала она. — Ты все еще умеешь зажигать волшебный огонек, Алмаз? Мне хотелось бы поглядеть на тебя…

Он отрицательно покачал головой.

— Это был как раз тот фокус, который у тебя получался, а у меня нет, — сказала она. — И ты так и не сумел меня научить.

— Я и сам не понимал толком, как делал это, — сказал он. — Иногда выходило, иногда нет.

— Разве волшебник из Южного Порта не научил тебя, чтобы выходило всегда?

— Он учил меня только подлинным именам.

— Но почему же ты все-таки не хочешь зажечь волшебный огонек сейчас?

— Потому что я решил оставить магию. Я должен был заниматься только ею и ничем больше — или не заниматься вовсе. Сердце должно быть целым, душа должна быть целой… Иначе ничего хорошего не выйдет.

— Не понимаю. — Роза пожала плечами. — Моя мать умеет лечить лихорадку, принимать роды, искать потерянные вещи и все такое прочее. Быть может, это нельзя и сравнивать с тем, на что способны Великие Маги и Повелители Драконов, и все же, согласись, это не совсем пустяки. Но ради этих ее умений ей не пришлось ни от чего отказываться. Даже когда она произвела на свет меня. Мать и родила-то меня только для того, чтобы узнать, как это делается. То же и со мной: я научилась у тебя играть на флейте, но колдовство не бросила. С чего бы?.. Например, я и сейчас могу насылать лихорадку. Почему же тебе, чтобы заниматься чем-то одним, приходится бросать другое?

— Мой отец… — начал Алмаз, но, не договорив, рассмеялся коротким, странным смехом. — Они не сочетаются, — сказал он немного погодя. — Богатство и музыка…

— Твой отец и ведьмино отродье, — уточнила Роза.

И снова тишина повисла между ними. Лишь листья ивы шевелились и негромко шуршали на ветру.

— Ты согласна вернуться ко мне? — спросил он наконец. — Согласна пойти со мной, жить со мной?.. Ты будешь моей женой, Темная Роза?

— Только не в доме твоего отца, Ал.

— Где хочешь. Давай убежим.

— Ты все равно не сможешь получить меня одну, без музыки.

— Или музыку без тебя.

— Я согласна, — кивнула она.

— Не знаешь, Лэбби случайно не нужен арфист?

Роза немного подумала, потом рассмеялась.

— Если ему нужна флейтистка, — промолвила она, — то без арфиста он тем более не сможет обойтись.

— Я не брал в руки арфу с тех пор, как уехал в Южный Порт, — сказал Алмаз. — Но музыка все время была в моем сердце. Музыка и ты…

Роза протянула ему руки. Они опустились на колени лицом друг к другу, и ветви ивы легко касались их волос. Потом они поцеловались, и первый поцелуй был робким и несмелым…

* * *

За годы, прошедшие с тех пор, как Алмаз покинул отчий кров, Золотой заработал денег больше, чем за всю предыдущую жизнь. Любые его сделки приносили невиданный барыш. Удача следовала за ним по пятам и никак не желала отставать. Золотой стал очень богат, но даже это не смягчило его сердца: он так и не простил сына, словно не желал, чтобы эта история имела счастливый конец. Уйти, не сказав никому ни слова, исчезнуть в годовщину собственного имяположения, не закончить дела, сбежать с дочерью ведьмы и сделаться бродячим музыкантом, чтобы бряцать на струнах, драть горло и улыбаться ради нескольких медяков — все это служило для Золотого неиссякающим источником гнева, жгучего стыда и непрекращающейся боли. Вот почему, несмотря на все свое богатство, Золотой был несчастен.

Тьюли тоже долгое время была несчастна, ибо для того, чтобы хоть изредка повидаться с сыном, ей приходилось лгать собственному мужу, а это давалось ей нелегко. У нее слезы наворачивались на глаза при одной мысли о том, что Алмаз голодает и спит на голой земле, под открытым небом, а холодные осенние ночи были для Тьюли самой страшной пыткой. Но шло время, и когда об Алмазе заговорили как о лучшем певце Западного Хавнора, которого звали играть на арфе и петь для великих лордов в Башне Меча, на душе у Тьюли стало немножечко легче. А однажды, когда Золотой уехал по делам в Южный Порт, они с Клубком сели в запряженную осликом тележку и отправились в Истхилл. Там они слушали, как Алмаз исполняет «Песнь о пропавшей королеве», и с ними была Роза, и маленькая Тьюли сидела на коленях у своей бабушки. И хотя это, наверное, нельзя назвать счастливым концом в полном смысле слова, все же все они испытывали настоящую радость — радость, какой, по большому счету, хватило бы любому из нас…

Ursula K. Le Guin, "Darkrose And Diamond", 1999.

Перевел с английского Владимир ГРИШЕЧКИН.

Чарльз де Линт. ПИКСЕЛЬНЫЕ ПИКСИ.

«Если». 2001 № 10

Едва мистрисс Холли успевала уйти в свою квартирку над книжной лавкой, Дик Боббинс выглядывал из-за печки, где проводил дни в дремоте, сонных грезах и чтении книжек, позаимствованных с верхних полок. Осторожно высовывал голову и прежде всего осматривал подвал на предмет обнаружения нежданных гостей, одновременно прислушиваясь, не скрипнет ли пол наверху. Только убедившись, что хозяйка и, главное, ее собачка окончательно ретировались, он тихохонько выбирался из своей норы. Или дыры. Как кому угодно.

И так каждую ночь. По раз и навсегда заведенному порядку.

Прежде всего Дик аккуратно почистил рукава своей обтрепанной куртешки и расчесал пальцами курчавые каштановые волосы. Закончив прихорашиваться, он энергично потер ладони, вытянул из укрытия взятую накануне книгу и взбежал по крутой подвальной лестнице в помещение лавки. При весьма невеликом росте, всего в два фута, задача была нелегкой, но Дик, проворный и ловкий, как и полагается всякому уважающему себя домовому, справился с ней без труда и вскоре уже стоял среди россыпей книг, прикидывая, с чего начать ночную работу.

Сделать предстояло немало: подмести, вытереть пыль, расставить книги. Его чудные, милые книги. Дику было все равно, что читать: серьезные тома и фолианты в кожаных переплетах или легкомысленные «покеты» в аляповатых обложках. Он любил все и всякие, ибо они были полны слов, а слова для этого домового означали магию. Мудрые и просто умные люди пользовались неким поразительным колдовством, чтобы населить каждую книгу самыми невероятными историями и персонажами, многие из которых и представить-то невозможно! Просто немыслимо! Но если вы владели ключом, отворяющим смысл и значение слов, значит, могли познакомиться с любыми сюжетами и героями.

Иногда Дик вспоминал то время, когда еще не умел читать. Приходилось ворошить страницы, зачастую в бесплодных попытках вынюхать чутким носом содержание очередной истории. Но теперь… о, теперь он сам стал чародеем, поскольку обрел умение в любое время обнаружить скрытое в каждой книге очарование. Стоило лишь захотеть, и…

Но сначала он честно трудился, отрабатывая свое содержание. Потом выбирал новую книгу из тех, что пришли в лавку днем, пока он дремал в своей норе. Сидя на каком-нибудь стеллаже, он читал и читал — до первых рассветных лучей, когда наступало время вернуться в свое укрытие за печкой. Сунув томик под мышку, на случай, если проснется пораньше и захочет дочитать очередную историю в ожидании ухода хозяйки, он снова прятался до самого вечера.

Я ненавижу компьютеры.

Не тогда, когда они выполняют то, для чего предназначены. И даже не в тех случаях, когда сама делаю очередную дурацкую ошибку: стираю файл, который еще ой как пригодится, или выхожу из редактора, не позаботившись предварительно записать набранное. Я все еще пользуюсь теми старыми заезженными программами, которые не выщелкивают таблички с вопросом, хочу ли я сохранить файл, над которым работаю.

Нет, речь идет о тех случаях, когда они вроде бы обретают собственный разум. Клавиатура вдруг зависает по неизвестной причине. Посылается сообщение о перегрузке памяти, хотя ты точно знаешь, что пара свободных гигабайтов еще имеется. Пароли отчего-то перестают действовать, и открыть файл не представляется возможным… И еще сотня других, обычно мелких, но раздражающих, как заноза под ногтем, неприятностей.

Иногда этого вполне достаточно, чтобы схватить первое попавшееся устройство и запустить им в стену. Обычно страдает «мышь».

Но все эти недостатки не могут перевесить несомненных достоинств: сбереженных времени и усилий, невероятного объема памяти и автоматического выполнения бесчисленных задач.

В эту ситуацию я попала отчасти по своей вине. Вносила дополнения в каталог и, перед тем как сохранить файл и для верности скинуть его на дискету, решила зайти в интернет, узнать цены своих конкурентов. Букинистическая торговля, а именно этим я и занимаюсь, славится своим, весьма произвольным, разбросом цен. Впрочем, как и всякая отрасль, занимающаяся сбытом подержанных вещей.

Я без особых трудностей внедрилась в сеть и самым легкомысленным образом проглядывала списки книг, на которые поступали заявки, отмечая имевшиеся у меня экземпляры. Беды начались, когда я попыталась выйти из окна просмотра. Оно никак не хотело закрываться, и я не смогла переключиться на другое окно. Как и покинуть интернет.

Решив, что все дело в той странице, на которой я в данный момент пребывала (знаю, что это не слишком-то гениальная идея, но я никогда не претендовала на углубленные знания компьютерной техники), я вызвала меню «Мои любимцы» и попробовала войти на свою домашнюю страницу. Но вместо этого очутилась на сайте фанатов знаменитого борца Стива Остина.

Я честно повторила процедуру — и приземлилась на сайт коммерческого программного обеспечения.

Третья попытка привела меня на сайт какой-то Синди Марголис: если верить Книге рекордов Гиннесса, самой популярной дамы в сети, чье изображение скачивалось на десятки компьютеров.

Только не на мой, дорогая.

Я упорно старалась сойти с круга и вернуться на свою домашнюю страницу. Но каждый раз оказывалась в очередном, совершенно непонятном файле.

Наконец я обратилась к одной из ссылок на последней странице, которая предположительно должна была помочь мне выйти из сети. Вместо этого я вырвалась на веб-сайт риэлторской компании в Санта-Фе и тупо уставилась в россыпь снимков, изображавших дома в псевдоиспанском стиле, которыми, очевидно, и торговали риэлторы.

Безнадежно. Вздыхая, я повторяла одну и ту же нехитрую процедуру и с тем же результатом.

Конечно, я могла бы перезагрузить компьютер и наконец сорваться с крючка. Но тогда бы целый день работы прошел впустую, поскольку я, как последняя дура, не позаботилась сохранить файл, прежде чем шататься по интернету.

— Ах ты, глупая машина, — пробормотала я.

Сниппет, моя терьерша, мирно дремавшая у витрины, заворочалась. Я немедленно стала убеждать ее, что она не так поняла и что по-прежнему остается моей славной, миленькой собачкой, а когда снова повернула кресло к компьютеру, по другую сторону прилавка возникла женщина. (Я мельком видела, как она входила в магазин, но мгновенно забыла об окружающем, поглощенная битвой с компьютером.).

Ничего не скажешь, такая заметна в каждой толпе. Необыкновенная внешность. В темно-каштановых, ниспадающих прерафаэлитскими локонами волосах переливаются зеленые пряди; глаза одновременно внимательные и какие-то отрешенные, словно странное смешение теплого летнего дня и тайны, которая медленно прорастает в вас, когда смотришь на звезды в прохладную ясную осеннюю ночь. Что-то в ее облике казалось смутно знакомым, но я никак не могла сообразить, что именно. К числу постоянных покупателей она не относилась.

Женщина сочувственно улыбнулась.

— Думаю, это всего лишь вопрос времени. Рано или поздно они доберутся и до компьютеров, — сообщила она.

Я ошеломленно моргнула.

— Ч-что?!

— Попробуйте надеть свитер наизнанку, — посоветовала она.

На моей физиономии, должно быть, отразилось все, что я испытывала в эту секунду, но она не обиделась. И продолжала улыбаться.

— Знаю, это звучит по-идиотски, — кивнула она, — но сделайте одолжение. Прошу!

В торговле, как известно, всякое бывает. И в магазине можно столкнуться с кем угодно. Почему-то люди, мягко говоря, не совсем нормальные обожают толкаться в людных местах и, уж поверьте, не обходят вниманием рынок подержанных вещей. Если особа со съехавшей крышей обретается в пределах десяти кварталов от моей лавочки, можно побиться об заклад: рано или поздно она найдет сюда дорогу. Незнакомка, стоявшая по другую сторону моего прилавка, выглядела достаточно безвредной, хотя и несколько экзотичной. Но кто знает, что на нее найдет?

— Ну что вы теряете? — уговаривала она.

Мне грозила потеря трудов целого дня, так что я забыла о гордости.

Поэтому я встала, сняла свитер, вывернула его наизнанку и снова надела.

— А теперь попробуйте еще раз, — велела женщина.

Я вызвала окно соединения, и на этот раз оно появилось, как миленькое. Поставив курсор на панельку «Разъединить», я нажала «Выход» и немедленно вышла из сети. Первым делом я сохранила несчастный файл, на который потратила столько времени.

— Вы мой якорь спасения, — поблагодарила я женщину. — Но откуда вам было известно, что эта штука сработает?

Я осеклась, обдумала сказанное и поправилась:

— При каком условии эта штука должна сработать?

— У меня имеется некоторый опыт общения с пикси и им подобными, — объяснила она.

— Пикси, — повторила я. — Вы считаете, что в мой компьютер пробрались пикси?

— Надеюсь, нет. Если повезет, они останутся в интернете и не последуют за вами сюда.

Я с любопытством уставилась на незнакомку.

— Вы это серьезно?

— Временами даже я бываю серьезной, — улыбнулась она. — И сейчас как раз такой момент.

Я вспомнила одного из своих друзей по интернету, жителя Аризоны, утверждавшего, что взрыв первой атомной бомбы необратимо изменил способы проявления волшебства в этом мире. Согласно его теории, духи теперь обитают не на деревьях, а в проводах. Путешествуют по телефонным и модемным линиям, живут в компьютерах и электронных приборах, питаются электричеством и Бог знает чем еще.

Похоже, Ричард не одинок в своих убеждениях. Правда, и я от них не отмахивалась. Я часть коллектива, создавшего электронную базу данных, называемую «Уордвуд». После того, как она обрела самостоятельную жизнь, я приобрела достаточно широкие взгляды, особенно в том, что касается вещей, которые большинство людей считают абсурдными и противоречащими здравому смыслу.

— Я хотела бы купить вот это, — продолжала женщина, протягивая потрепанный экземпляр «Берега нищих» в мягкой обложке.

— Хороший выбор, — похвалила я.

Удивительно, сколько по-настоящему хороших книг оказывается в конце концов в букинистической лавке. Нет, я, разумеется, не жалуюсь, именно это и держит мой бизнес на плаву.

— Пожалуйста, примите ее в благодарность за помощь, — добавила я.

— Вы уверены?

Я взглянула на компьютер, где отныне надежно хранился исправленный каталог, и заверила:

— О, да, конечно.

— Спасибо, — кивнула она, подавая мне визитную карточку.

— Позвоните, если потребуется помощь в чем-то подобном.

На карточке крупным шрифтом было выведено:

КЕЛЛЕДИ.

Ниже стояли два имени, Мирен и Сирин, а также телефонный номер. Теперь я поняла, почему дама на мгновение показалась мне знакомой. Просто непривычно было видеть ее в иной обстановке.

— Я влюблена в вашу музыку! — воскликнула я. — Несколько раз ходила на ваши концерты. Вы с мужем замечательные музыканты!

Мирен снова одарила меня своей доброй улыбкой.

— Теперь можно надеть свитер, как полагается, — сказала она на прощание.

Мы со Сниппет долго стояли у витрины, провожая ее взглядом. Потом я вывернула свитер.

— Тебе пора погулять, крошка. Но сначала я скину этот файл на дискету.

Той ночью, когда хозяйка и ее собачка поднялись наверх, Дик Боббинс выскользнул из своего убежища и, как всегда, отправился в лавку. Возвратил прочитанный роман «Лесной жеребенок», аккуратно поставив его на полку с художественной литературой под буквой «У», по имени автора, Уильямсона, достал тряпку и принялся за работу. Закончил разделы «История» и «Местные обычаи», вытер и выровнял книги и уже взобрался было на полки с поэзией в самой глубине лавки, но замер, услышав шум, доносившийся со стороны прилавка.

В витрине отражался включенный компьютерный монитор, и Дик вдруг понял, что машина включилась сама собой. Дело плохо. Из динамиков компьютера донесся слабый смешок, сопровождаемый хором неразборчивых голосов, что-то щебечущих и стрекочущих. Еще хуже, чем он ожидал.

На экране появилось мужское лицо, выглядевшее так, словно его обладатель прятался в компьютере. За ним появились другие физиономии, целая толпа человечков в зеленых одеждах, самым добродушным образом толкавшихся и пихавшихся. При этом они непрерывно шептались и хихикали. Все до единого были такими же рыжими, как хозяйка, но на этом сходство кончалось. Она хорошенькая, словно картинка, а эти — уроды, с маленькими, будто обрубленными мордочками, курносыми носами-пятачками и острыми ушами.

Дик сразу узнал пикси и расстроенно покачал головой. Да, дела… Каждый знал, что эльф и неприятности ходят рука об руку. Где эльф, там и беда.

И тут они начали сыпаться с экрана, чего вообще не могло быть, но Дик, как домовой, прекрасно понимал: чаще всего случается именно то, что считается маловероятным или вообще невозможным.

— О, как плохо, — скорбно пробормотал он. — Плохо, плохо, плохо.

И поднял глаза к потолку. Нужно предупредить хозяйку.

Но было поздно. Между его первой мыслью и второй еще с дюжину пикси выскочили из компьютера прямо на ее письменный стол. Все такие крошки: самый высокий едва доставал Дику до пояса. Негодники тут же начали рыться в ее бумагах, фехтовать ручками и линейкой. Двое принялись сталкивать друг друга со столешницы, и драка закончилась тем, что небольшая стопка книг свалилась на пол. Грохот стоял оглушительный, и Дику показалось, что он слышит шаги хозяйки и лай ее свирепого терьера. Пикси застыли, как крошечные статуэтки, но испуг тут же прошел, и они снова стали хихикать и швыряться книгами. Когда несколько пикси налегли на очередную стопку, Дик не выдержал и проворно, как обезьяна, соскользнул с полки.

— Прекратить! — крикнул он, подбегая к столу. — Эй, вы там! Не сметь!

Пикси, как по команде, обернулись на звук незнакомого голоса, и Дик внезапно оцепенел.

— Ой-ой, — тихо выдохнул он.

Маленькие человечки по-прежнему пересмеивались и подталкивали друг друга локтями, но теперь их глаза горели коварством, а взгляды, которые они бросали на Дика, казались зловещими. И еще оценивающими. Бедняга сообразил, что не успел обзавестись сколько-нибудь связным планом, и теперь, обнаружив себя, не знал, что делать дальше. Конечно, каждый по отдельности ровно втрое уступал ему ростом, но тут их собралось не менее двадцати, а всякому известно, на какие пакости способны пикси.

— Ну и ну, только посмотрите! — выскочил один. — Да это же крошка-домовой! Ну, что будем с ним делать?

— Задать ему трепку!

— Треснуть по башке!

— Найти лужу и утопить!

— Накостылять как следует!

Дик, не теряя времени, повернулся и бросился бежать туда, откуда явился. Пикси спрыгнули со стола и помчались в погоню, заливаясь ехидным смехом и выкрикивая угрозы. Дик успел взобраться на самый верх полок с поэзией, перескакивая с одной на другую, но когда посмотрел вниз, обнаружил, что пикси не полезли за ним.

Он позволил себе облегченно вздохнуть. Может, все обошлось, и они отстали? Наверное, боятся высоты.

Или, с ужасом осознал он, они попросту намереваются свалить полки. Ибо малыши действительно собрались у стеллажа и налегли плечами на ножки. Несмотря на невысокий рост, сил у них хватало, и вскоре сооружение раскачивалось, как пьяное. Первая книга полетела, словно птица с распахнутыми крыльями. За ней последовала вторая.

— Нет! Нет! Нельзя! — всполошился Дик.

Но кто его слушал? Человечки с криками «ура» повалили стеллаж. Он врезался в соседний, сбив и его. Книги брызнули во все стороны. К тому времени, когда Дик очутился на полу, они устилали весь ковер, и он с удивлением обнаружил, что сидит на шаткой груде поэтических трудов, в отчаянии стискивая голову и ожидая неминуемого.

Пикси карабкались по склонам новообразованной горы. Хитрые огоньки в глазах сияли с нескрываемой яростью. Дик сообразил, что сейчас станет экс-домовым, но тут же услышал, как открылась дверь квартирки мистрисс Холли. Спасен! И как раз вовремя! Она прогонит наглецов!

Человечки притихли. Дик оглянулся в поисках места, где можно было бы укрыться от хозяйки. Но пикси, как оказалось, все было нипочем. Последовал взрыв тихих смешков, и все они с удивительной скоростью превратились в тусклые огоньки размером не больше светлячков. Огни поднялись с пола и поплыли к прилавку. Когда хозяйка в сопровождении собачки добралась до подножия лестницы, ее внимание привлекли вовсе не упавшие полки. Она с детским восторгом воззрилась на огоньки.

— О, нет, — с ужасом подумал Дик. — Они ее морочат!

Сниппет принялась рычать, лаять и вцепилась в подол длинной фланелевой рубашки Холли, но та, мечтательно улыбаясь, подняла руки над головой, подобно балерине, и последовала за пляшущими огоньками к выходу. Дик с ужасом наблюдал, как магия пикси заставила дверь распахнуться, и в помещение ворвался вихрь ледяного воздуха. Руки хозяйки покрылись мурашками, но она, похоже, не заметила холода. Взгляд ее был прикован к огонькам, мерно вращающимся по широкому замкнутому кругу. Внезапно круг разомкнулся, и длинная сверкающая линия величаво выплыла на улицу. Еще мгновение, и она последует за ними в ночь, навстречу Бог знает какой опасности. Собачка выпустила хозяйкин подол и метнулась вперед, пытаясь спугнуть огоньки. Бесполезно. Пикси собак не боялись, а хозяйка не очнулась.

Дик понял, что все висит на волоске. И зависит только от него.

Забежав Холли за спину, он уперся ногами в пол и схватил ее за щиколотку. Как и пикси, он был куда сильнее, чем казалось с виду. Хозяйка пыталась поднять ногу, но Дик по-бульдожьи вцепился в нее. Она потеряла равновесие и стала валиться вниз, тяжело, словно подрубленное дерево. Дик едва успел отпрыгнуть, зажимая ладонью рот и потрясенный содеянным. Холли ударилась плечом о полку с новыми книгами, послав на ковер еще одну лавину литературы.

Холли упала на четвереньки и долго не меняла этого положения. Немного опомнившись, она тряхнула головой, пытаясь прочистить мозги. Пикси-огоньки вернулись в лавку и, сердито жужжа, носились вокруг нее. Но на этот раз без прежнего эффекта. Чары разрушились.

Тогда пикси по одному начали вылетать из лавки на улицу, быстро пропадая из виду. Верная собачка выбежала за ними и долго лаяла вслед даже после того, как они исчезли.

— О Боже, пусть это окажется сном… — взмолилась хозяйка.

Дик поспешно отступил в тень, пока Холли оглядывала поле боя, в которое превратилась ее лавка. Хозяйка потерла лицо, стала медленно массировать плечо… Позвала собачку, но сама чуть не полчаса стояла в дверях, глядя в темноту, прежде чем запереть дверь.

О, какой ужасный, кошмарный, жуткий разгром воцарился здесь!

— Мне жаль, мне так жаль, так жаль, — едва слышно шептал Дик, смаргивая слезы. Но хозяйка не слышала. Еще раз оглядев лавку, она покачала головой.

— Пойдем, Сниппет, — позвала она. — Пойдем спать. Потому что это всего лишь сон. — Пробираясь сквозь холмы и горы книг, она на ходу добавила: — Завтра мы проснемся, и все будет как прежде.

Но Дик знал, что этому не суждено сбыться. Даже целая армия самых трудолюбивых, самых старательных домовых не способна разобраться в таком хаосе за одну ночь. Но он сделал все, что мог, и разгребал завалы до самого утра, то и дело косясь на витрины: не дай Бог подлые пикси вздумают вернуться. Хотя одной Луне известно, что он будет делать в этом случае, а она, как мы все знаем, не болтлива.

* * *

Вы когда-нибудь просыпались от самого немыслимого, самого странного, самого неприятного сна только затем, чтобы обнаружить, что это вовсе не сон, а ужасная явь?

Спустившись утром в лавку, я в самом буквальном смысле схватилась за перила, потому что колени подгибались. Голова кружилась, и перед глазами все плыло. Сниппет, как ни в чем не бывало, шныряла среди упавших книг, принюхиваясь и тихо повизгивая.

«Землетрясение», — сказала я себе. Вот, что это было. Землетрясение. Должно быть, я пробудилась после первого толчка, спустилась вниз в полудреме, увидела кошмар и снова легла, посчитав, что мне все это приснилось.

Да, но как быть с танцующими огоньками? Словно дюжина светлячков или упавших с неба звездочек, зовущих меня за собой в темную ночь, и я шла… пока не споткнулась и не упала…

Я медленно повела головой из стороны в сторону, пытаясь понять, что происходит. Мое плечо все еще ныло, и я потерла его, одновременно оценивая степень разрушений.

Собственно говоря, беспорядок был не так уж велик, как казалось на первый взгляд. Многие книги, похоже, свалились с полок, но лежали в алфавитном порядке, как это ни странно.

Сниппет снова тявкнула, но на сей раз это был призыв поторопиться, потому что больше ей не вытерпеть. Я схватила ее поводок и пластиковый пакет, и мы вышли на утреннюю прогулку. На улице было прохладно, но погода для начала декабря стояла довольно сносная, да и снег еще не выпал. Похоже, землетрясение было исключительно местного масштаба, что тоже казалось непонятным. Я, по крайней мере, ничего экстраординарного не заметила, если не считать, что все мусорные ящики в квартале были перевернуты, и ветер разносил их содержимое, беспечно играя бумажными обрывками и наметая из них небольшие сугробы на мостовой и тротуаре. Все остальное оставалось в полном порядке. До той минуты, как я зашла в кафе «У Джо» выпить кофе со сливками.

Раньше Джо Лапеньи держал закусочную в этом же помещении, но с нашествием ресторанов «фаст-фуд» быстро сориентировался и преобразовал закусочную в кафе. При этом хозяин не поскупился на декор. Его заведение могло конкурировать с любым дорогим кафе в этом городе — с той единственной разницей, что вместо студентов колледжа, юнцов с кольцами в носу, кофе со сливками и эспрессо подавал сам Джо. Джо с его саженными плечами, мясистыми татуированными ручищами и черными гусеницами усов, примостившимися на верхней губе.

Прежде чем я успела упомянуть о землетрясении, Джо красочно расписал, как, открыв сегодня кафе, обнаружил, что все фарфоровые кружки перебиты в мелкие осколки. Только кружки. Больше ничего из посуды. Ни тарелки. Ни блюдца. Все остальное в полном порядке.

— Ну и ну! Какое-то чокнутое землетрясение, — удивилась я.

— Землетрясение? — переспросил Джо. — Какое землетрясение?

Я ткнула пальцем в белую пыль, которую он старательно подметал.

— Это хулиганы, — отмахнулся Джо. — Какие-то паршивцы вломились сюда и хорошенько позабавились!

Тогда я рассказала ему о погроме в моем магазине, но Джо только головой покачал.

— Это по радио передавали о землетрясении? — спросил он.

— Я не слушала радио.

— Зато я слушал. Ни единого слова. И что это, спрашивается, за стихия, которая разбивает исключительно кружки да опрокидывает пару стеллажей?

Поразмыслив немного, я поняла, что он прав. В лавке действительно не было других разрушений. Свалились только стеллажи, но не стенд с новыми книгами у самой витрины. Интересно, почему? Правда, несколько томиков слетело со стола, но это все.

— Непонятная история, — протянула я.

— Ничего непонятного, — возразил Джо. — Несколько лоботрясов повеселились на свой лад, только и всего.

Я побрела домой, не зная, что и думать. По дороге мы со Сниппет расспросили соседей. Неприятностей у каждого хватало, но никто не относил случившееся на счет землетрясения. В пекарне все пироги были расплющены о витрину. В магазинчике электротоваров расколошматили все лампочки, хотя выглядели они так, словно внезапно и одновременно взорвались. Из хозяйственной лавки вынесли бумажные полотенца и рулоны туалетной бумаги и разбросали по деревьям, превратив оголенные ветки дубов и ясеней в некое гротескное подобие мумий. И так далее, и тому подобное.

Полиция прибыла вскоре после того, как я вернулась в магазин. Я чувствовала себя полнейшей идиоткой, когда один из детективов стал меня допрашивать. Да, услышав грохот, я спустилась, чтобы выяснить, в чем дело. Нет, никого не видела.

Заставить себя упомянуть о танцующих огоньках было выше моих сил.

Нет, я не догадалась позвонить.

— Мне казалось, что все происходит во сне, — твердила я. — Только спустившись утром…

Детектив считал, что это дело рук банды малолетних преступников, подстрекавших друг друга на все новые «подвиги».

После ухода детектива я призадумалась и решила, что он, скорее всего, прав. Налет, совершенный на наш квартал, можно было классифицировать как злую, но все же проделку. Хулиганство, не более того. Мне не слишком нравилось, что наша маленькая уютная улица вдруг стала мишенью дикарских выходок, но другого логического объяснения просто не находилось. Вернее, не находилось до тех пор, пока я не подошла к столу, на котором стоял компьютер. И сразу вспомнила Мирен Келледи, вывернутый наизнанку свитер и странные разговоры о пикси во «всемирной паутине».

Если повезет, они останутся в интернете и не последуют за вами…

Разумеется, во всем этом не было ни капли смысла, не говоря уже о логике. Но что-то не давало мне покоя. В конце концов, если база данных «Уордвуд» сумела обрести собственную жизнь, кто поручится, что пикси в интернете — вещь невероятная? Как любит подчеркивать мой друг Ричард, у всякого могут возникнуть необъяснимые проблемы с компьютером, которые с равной легкостью можно отнести как на счет пикси, так и на счет «глюков» программного обеспечения.

Я долго стояла, как вкопанная, уставясь на экран монитора. Сама не знаю, в какую минуту вдруг поняла, что машина включена. Я выключила ее прошлой ночью, перед тем как подняться наверх, и не подходила к ней сегодня, перед прогулкой со Сниппет. Значит, либо у меня начались провалы в памяти, либо я стала лунатиком, хожу во сне и заодно работаю на компьютере.

Я оглянулась на Сниппет, которая старательно обнюхивала каждый угол, словно никогда раньше не была в магазине. Или наоборот, кто-то или что-то весьма интересное или необычное посетило нас…

— Это глупо! — выпалила я вслух.

Но все же вытащила карточку Мирен и набрала номер, не отрывая взгляда от экрана. Оставалось лишь надеяться, что никто не влез в мои файлы.

Домовые книжных лавок — явление сравнительно недавнее, насчитывающее всего пару сотен лет. У себя на родине Дик знал домовых, обитавших в одном и том же хозяйстве по шесть-восемь столетий. Он и сам был сельским домовым: жил на ферме двести двенадцать лет, пока туда не переехали новые владельцы, принимавшие его услуги как должное и наглеющие день ото дня. Когда они посмели жаловаться на то, как плохо хранится зерно нового урожая, Дик побросал все до последней соринки в ближайший овраг и отправился искать новое пристанище.

Кузен, живущий в магазине, предложил Дику последовать его примеру. Однако в те дни подобных заведений было куда меньше, и к тому времени, как он спохватился, в каждом уже имелся свой домовой. Поэтому сначала Дик направился в Сомерсет, потом вернулся в Девон и, наконец, перебрался на запад, в Корнуолл. Прижился в маленькой захолустной книжной лавчонке, которую нашел в Пензансе, и оставался там много лет, пока хозяин не прикрыл дело и не отплыл в Северную Америку, намереваясь по прибытии основать другой магазин. Дик последовал за ним и устроился на новом месте. Именно там он и научился читать.

Но скоро он обнаружил, что век магазинов, в отличие от ферм, довольно короток. Они то процветали, то разорялись, а иногда закрывались исключительно по прихоти владельцев, что заставляло беднягу домового постоянно скитаться в поисках очередного временного жилья. К середине прошлого века Дик окончательно потерял надежду на мир и покой, и немудрено: за последние пять лет он переезжал двенадцать раз, прежде чем окончательно осел в магазине его теперешней хозяйки со скромной вывеской на фасаде:

ХОЛЛИ РУ.

ЛАВКА БУКИНИСТА.

Дик обнаружил, что букинистические лавки — лучший приют для домовых. Библиотеки тоже неплохи, но их обычно населяли бездомные горгульи и духи писателей, так что домовым там просто не находилось места. Он пробовал селиться в обычных книжных магазинах. Но в маленьких ему попросту не хватало работы, а большие чересчур ярко освещались и поздно закрывались. Кроме того, Дик любил хаотичное смешение старых и новых книг, необычных названий, увлеченно зарывался в древние тома, напечатанные в незапамятные времена. Истории, которые он находил в них, поддерживали и подкрепляли его, ибо питали не только сердце, но и силу духа.

Но этим утром, сидя за печкой, он чувствовал себя старым, измученным и никому не нужным.

— Ненавижу пикси, — сказал он себе. — Правда-правда, ненавижу.

Голос в полумраке звучал еле слышно и ужасно одиноко.

Феи и пикси никогда не ладили друг с другом, особенно со времен последней решающей битвы в Старом Свете, когда фей оттеснили за реку Парретт, а все территории к западу достались пикси. Многие годы домовые, вроде Дика, были вынуждены скрываться, прятаться от зорких глаз пикси, вести почти тайное существование.

Для того чтобы понять причину, даже не было необходимости становиться свидетелем вчерашнего происшествия.

Немного погодя он услышал, как хозяйка с собачкой выходят на улицу. Поэтому и прокрался в лавку на случай, если пикси вздумают вновь явиться, хотя понятия не имел, что в таком случае сможет предпринять. Он абсолютно не способен никого защитить, и ночная история это доказала.

К счастью, ничего такого не случилось. Мистрисс Холли и Сниппет вернулись, и домовой скользнул обратно за печь, где, обхватив руками колени, стал скорбно раскачиваться взад-вперед, взад-вперед… ожидая наступления новой ночи. А наверху кипела жизнь: кто-то помогал хозяйке поднимать стеллажи, покупатели приходили и уходили, громко обсуждая распоясавшихся паршивцев, ухитрившихся натворить бед по всей улице. Домовой прислушивался к хозяйке, расставлявшей книги на полках.

— Это должен был сделать я! Это моя работа, — стонал Дик.

Но кто он такой? Всего-навсего невежественный неумеха-домовой, торчащий в мышиной дыре и никому не нужный.

Настроение Дика, и без того мрачное, сейчас стало беспросветным, а грусть все росла. Так могло продолжаться целый день, пока он окончательно не погрузится в пучину отчаяния, но к двенадцати часам Дик вдруг встрепенулся и стал принюхиваться. Уши и кончик носа нервно подрагивали. В лавке появилась Таинственная Сила. Часть древней тайны, вот так просто взяла и вошла.

Он неожиданно понял, что почуял ее еще вчера, в полудреме. Тогда он отнес это на счет сонных грез и, проснувшись, все забыл. Но зато сегодня он в полном сознании и здравом рассудке, так что ни о каких фантазиях речи не идет! Наверху находилась сама дочь Короля Дубрав, старый и могущественный дух, почему-то покинувший свои заповедные леса.

Дик задрожал. Столь высокопоставленная особа покидает свое царство только в крайнем случае, значит, нужда в самом деле оказалась велика.

Дрожь усилилась.

А если она явилась отчитать его за плохую работу? Такая властная персона может вмиг обратить его в палку или мышь.

О, как же все плохо! Сначала пикси, потом она!

И что теперь предпринять? Как объяснить, что он хотел прогнать пикси, честное слово, хотел, но оказался недостаточно велик и силен для такой оравы. А может, и недостаточно храбр.

Дик раскачивался все быстрее, спрятав лицо в колени.

После моего звонка к Мирен забежал Дэвид, тот, который служит в гастрономе на нашей улице, и помог мне поднять стеллажи. Гастроном тоже не избежал нападения вандалов. Дэвид рассказал, что они вытащили из холодильника все сосиски и выложили ими грязные ругательства прямо на полу.

— Помните то время, когда самым большим нашим беспокойством были граффити на стенах? — вздохнул он, выходя.

Я все еще расставляла книги на полках, когда прибыла Мирен. Выслушав мой подробный рассказ, она оглядела лавку и задумчиво нахмурилась. Неужели мне снова придется выворачивать свитер?

— Должно быть, у вас живет мохнатик, — объявила она.

— Что-о-о?!

Вот такого я никак не ожидала!

— Домовой, — пояснила она. — Брауни. Маленький волшебный человечек, который убирает, вытирает пыль и приводит все в порядок.

— Я только сейчас удивлялась, что при всем разгроме книги лежат по алфавиту, — выпалила я, поражаясь, какой вздор несу. Но… если хорошенько подумать, присутствие усердного брауни в лавке все объясняло. Хотя я пылесосила ковры через день и вытирала пыль, когда могла, помещение вроде бы никогда не нуждалось в уборке. Не то что моя квартира наверху!

И дело не только в этом. Я впервые поняла, что в лавке царил необычайный уют. Все вещи лежали на своих местах, и мне почти не приходилось рыться по углам, чтобы найти необходимое. Книги самым непонятным образом расставлялись по полкам. Какие-то таинственно исчезали, чтобы через день-другой вновь появиться на своих местах под соответствующими буквами, даже если раньше лежали на письменном столе. Мне редко приходилось расставлять их в алфавитном порядке, в то время как мои коллеги то и дело жаловались на нерях-покупателей, после визита которых царил настоящий хаос.

— Но разве им не нужно оставлять пирожные и сливки? — услышала я собственный голос.

— Только не нарочно, — возразила Мирен. — Иначе он поймет, что его тайна раскрыта. Лучше просто «забыть» какой-нибудь гостинец на полке, перед тем как подняться к себе.

— Но я и этого не делала! Чем же он питался?

Мирен улыбнулась.

— Может быть, книжными историями. В Волшебной стране случаются вещи и почуднее.

— Волшебная страна, — медленно протянула я.

Достаточно и того, что созданная мной база данных живет собственной жизнью. Теперь я связалась с феями. Вернее сказать, очутилась на границе между реальным и волшебным мирами. Может, второе — всего лишь следствие первого.

— Ваш домовой должен знать, что случилось вчера, — заявила Мирен.

— Но как же мы его спросим?

Мирен снова улыбнулась.

— О, не волнуйтесь, обычно мне удается привлечь их внимание, — заверила она и быстро заговорила на непонятном языке. Каждое слово звенело мощью и силой и словно повисало в воздухе, отдаваясь гулким эхом. Недаром бедный человечек, выскользнувший из подвального люка, казался насмерть перепуганным. Встрепанные курчавые волосы, донельзя потрепанная одежда. Широкая круглая физиономия. Судя по смешливым морщинкам, испещрившим уголки глаз и губ, обычно он не выглядел столь жалким. В одной руке человечек держал потертую кожаную торбу, в другой — коричневую полотняную шапочку. Ростом он едва достигал двух футов.

Слова застряли у меня в горле. Я тупо уставилась на домового, хотя сообразила подхватить Сниппет, прежде чем та успела броситься к нему. Под моими пальцами нарастало грозное ворчанье. Я почувствовала его прежде, чем услышала. Вероятно, собака удивилась не меньше меня, узнав, что все это время домовой жил в одном доме с нами.

Мирен присела на корточки, так что ее голова оказалась на одном уровне с головой брауни. Я сделала то же самое, чтобы успокоить его. Но малыш, похоже, занервничал еще больше. Я заметила, что коленки его тряслись, а щека дергалась.

— П-прошу прощения, ваше высочество, — пролепетал он, обращаясь к Мирен. Взгляд его скользнул по мне, и я поспешно улыбнулась. Домовой моргнул, судорожно сглотнул и снова обратился к моей новой приятельнице.

— Дик Боббинс, — добавил он, кланяясь. — К вашим услугам. Не беспокойтесь, леди, я немедленно уйду. Поверьте, ваше высочество, я ничего такого…

— Почему ты так меня боишься? — осведомилась Мирен.

Дик опустил глаза в пол.

— Ну… вы ведь королевская дочь, верно? А я — всего лишь я.

Королевская дочь? Вот это да!

— Мы все лишь те, кто есть, — усмехнулась Мирен, — и ничуть не выше других.

— Легко вам говорить, — начал он, но тут же вытаращил глаза и прикрыл рот ладонью. — О, простите, я забылся! Как можно говорить подобным образом с великой и мудрой дамой!

Мирен взглянула на меня.

— Они все считают нас кем-то вроде кинозвезд, — пояснила она. — Только потому, что мы были рождены при дворе, а не в норе домового.

Я сама взирала на Мирен в благоговейном почтении. Трудно освоиться с мыслью, что перед тобой такая знаменитость. Двор? Королевская дочь? Да кто же эта женщина на самом деле?!

— Но знаешь, — заметила Мирен, — двор моего отца был не больше поляны, а дворец — всего лишь деревом.

Дик быстро закивал, растягивая губы в улыбке.

— Что же, рад знакомству. А теперь мне пора.

Он подхватил торбу и двинулся к выходу, но путь преградили две женщины, должно быть, казавшиеся ему настоящими великаншами.

— Нам нужна твой помощь, — объявила Мирен.

Бедняга немедленно разразился слезами.

Материнский инстинкт, который заставляет меня безбожно баловать Сниппет, в результате чего я вечно выгляжу круглой дурой, взыграл с новой силой. Мне ужасно захотелось обнять малыша и утешить. Но не стоило забывать о Сниппет, рвущейся из рук с яростным рыком. Кроме того, я не была уверена, как домовой воспримет такую фамильярность. Несмотря на крошечный рост, это был явно не ребенок. Может, мое сюсюканье окажется неуместным? К тому же, если сказки не лгут, брауни старше меня — лет этак на двести — триста.

Но Мирен эти соображения, очевидно, не волновали. Она прижала его к себе, обняла и стала тихо укачивать, как младенца.

Прошло немало времени, прежде чем мы вытянули из него всю историю. Я закрыла входную дверь, и мы отправились на кухню, где я заварила чай. Сидя у стола на высокой стопке книг, Дик поведал нам о том, как сыпались с экрана пикси, как повалили стеллажи и наконец исчезли в ночи. Детская кружечка, которую я дала ему, выглядела огромной в его ладошках. Закончив рассказ, домовой замолчал и мрачно уставился на пар, поднимавшийся от чая.

— Но во всем этом нет вашей вины, — успокаивала я малютку.

— Вы очень добры, — выдавил он и, всхлипнув, вытер нос рукавом. — Только будь я храбрее…

— …тебя утопили бы в первой попавшейся луже, — докончила Мирен. — Думаю, ты был настоящим героем, когда пытался их остановить, а потом спас хозяйку от морока.

Я вспомнила танцующих светлячков и вздрогнула. Эти предания я тоже читала. И хотя здесь не было ни трясин, ни болот, зато в нескольких кварталах проходила скоростная автострада, по которой неслись большегрузные машины. В моем зачарованном состоянии пикси было легче легкого завести меня туда, и кто знает, чем бы все кончилось. Повезло еще, что отделалась только ушибом плеча.

— Вы… в самом деле так считаете? — спросил он, садясь чуть прямее.

Мы дружно кивнули.

Сниппет мирно лежала под моим стулом, удовлетворив свое любопытство и сообразив, что Дик всего-навсего очередной посетитель, и следовательно, запрет лаять и кусаться остается в силе.

— Ну, — начала Мирен, — настала пора посовещаться и решить, как отправить незваных гостей туда, откуда пришли, и оставить там навеки.

— Обратно в интернет? — переспросила я. — Вы действительно так думаете?

— Можно, конечно, попробовать их убить…

Я хотела было запротестовать, но тут же поняла, что Мирен поддразнивает меня.

— Мы можем изгнать из «паутины» тысячи и десятки тысяч пикси, но там останется еще больше. Стоит хитрому народцу куда-то пробраться, от них потом не избавишься. Зато мы можем обезопасить вас от их новых пакостей.

— А как же остальные пользователи? — выдохнула я.

Мирен пожала плечами.

— Жизнь — это риск. Не боятся же они гулять по лесу, что почти одно и тоже. Маленькие человечки водятся повсюду.

Я осторожно посмотрела в сторону домового и мысленно согласилась. Уж это точно.

— Вся штука в том… простите — высказываюсь не по чину, — вмешался Дик, — чтобы сыграть на их любопытстве.

Мирен одарила его ободряющей улыбкой.

— Я уже сказала, что твоя помощь нам необходима. Продолжай.

Малыш гордо расправил плечи.

— Можно воспользоваться книгой, которую никогда никто не читал. Положить ее посреди дороги, прямо перед лавкой. Я бы на их месте сгорел от любопытства.

— Превосходная идея! — воскликнула Мирен.

— А потом использовать старое заклятие: колокольчик, книга и свеча. Его применяла даже церковь.

Даже я слышала об этом. Колокольчик, книга и свеча когда-то были атрибутами отлучения от католической церкви. После произнесения приговора священник, отправляющий обряд, закрывает книгу, тушит свечу и звонит в колокол, как по умершему. Книга символизирует Книгу Жизни, свеча — душу человеческую, отторгнутую от ока Божьего, как пламя — от глаз человеческих.

Но я не поняла, какую книгу собрался использовать брауни.

— Ты имеешь в виду абсолютно новую книгу? — осведомилась я.

— Экземпляр, который ни разу не открывался, и поэтому зло не успело пробраться на страницы? Или настолько плохую, что никому не пришло в голову тратить на нее время?

— Кому-то все-таки пришло, иначе она не была бы опубликована, — справедливо заметил Дик. — Но я имею в виду древние издания, выпускавшиеся с неразрезанными страницами. Те, которые приходилось читать со специальным ножом в руках.

— О, я помню! — оживилась Мирен.

Можно подумать, она жила в те времена!

Я посмотрела на нее и вздохнула. Скорее всего, так оно и есть.

— У вас есть такие? — поинтересовалась она.

— Да, — с видимой неохотой протянула я. Не слишком-то хотелось класть дорогой коллекционный экземпляр в дорожную грязь.

Но в конце концов пришлось так и сделать.

* * *

Единственной книгой, выдержавшей критическую проверку Дика, оказалась «Трепет вуали» некоего Уильяма Батлера Йетса. Номер семьдесят один из тиража в тысячу экземпляров, напечатанный в 1922 году. Судя по интернетовскому каталогу, в настоящее время том стоил не менее пятисот фунтов, и я держала его под надежным замком в застекленном шкафу.

Остальные два предмета, необходимых для ритуала, достать оказалось легче легкого. У меня хранились прелестный медный колокольчик, подаренный мне подругой на прошлое Рождество, и целая коробка толстых белых свечей. Но мое сердце буквально рвалось на части при мысли о необходимости выходить на улицу в два часа ночи и класть книгу на мостовую!

Мы оставили дверь в лавку приоткрытой, а компьютер включенным. Я не вполне представляла, как мы сумеем заманить пикси обратно в лавку, а потом и в интернет, но Мирен вынула из сумки флейту и ловко свинтила деревянные трубки. Она что-то объясняла насчет приманной музыки, а Дик торжественно кивал, так что я просто положилась на их немалый опыт. Заметьте, я совсем не была уверена, что мой Йетс действительно привлечет пикси, но откуда мне вообще знать такие вещи?!

Все мы спрятались в переулке, проходившем между моей лавкой и посудным магазинчиком, предварительно заперев Сниппет в квартире, чтобы не мешала. Она, правда, была не слишком этим довольна.

Целый час мы, скорчившись и дрожа от холода, ждали в переулке, так что под конец мне тоже стало не по себе. Что если пикси не явятся? А если и явятся, вполне могут подобраться с другой стороны, с полей, позади лавки, и заполонят этот самый переулок. Что тогда с нами будет?

К половине четвертого мы промерзли до костей. Глядя на окна своей квартиры, я видела Сниппет, примостившуюся на подоконнике столовой и смотревшую на нас. Похоже, она так меня и не простила, хотя я с радостью поменялась бы с ней местами.

— Может, стоило бы…

Я не успела договорить «…вернуться домой», как Мирен приложила палец к губам и прижалась к стене. Я обернулась. Вокруг царил непроглядный мрак, и сначала я ничего не заметила, кроме моего Йетса, мирно лежавшего на мостовой, по-видимому, в ожидании первой же машины. Но потом откуда-то возник человечек, ростом втрое меньше Дика. Он ловко пролез в решетку, прикрывавшую коллектор. За ним появились еще двое. Такая же парочка спустилась с кирпичной стены строящегося здания на противоположной стороне улицы. Крошечные роящиеся светлячки, ясно запомнившиеся мне с прошлой ночи, подпрыгивая и кружась, показались на другом конце квартала. Спустившись на мостовую, они превращались в смешные фигурки, которые одна за другой крались к книге. Один эльф даже толкнул ее ногой, и я живо представила, как страница за страницей вылетают из переплета.

Мирен воззрилась на Дика, и тот кивнул, произнося слова одними губами:

— Их тут легион.

Мирен покачала головой, вынула из-под пальто флейту, которую все это время согревала теплом своего тела. Я не совсем представляла, как сработает приманная музыка, и, кажется, в тот момент просто таращилась на пикси. Голова шла кругом, а губы сами собой раздвинулись в широченной улыбке. Да, они негодники, проказники, озорники, причем злобные. Но еще и волшебники. Как же легко веселые огоньки превращались в человечков — никогда не видела ничего подобного…

Конечно, домовой, живущий в моей лавке — тоже чародейство и магия, но это… это совсем не одно и то же. По крайней мере, мне так казалось. Он уже знакомый, почти свой, чересчур земное создание. С ним так приятно поговорить о книгах, словно со старым другом, и я почти забыла, что он тоже из Волшебной страны.

Очевидно, пикси были окончательно сбиты с толку появлением книги посреди улицы — такая старая книга и даже не разрезана! Для чего же тогда ее печатали?!

Я пропустила мгновение, когда Мирен заиграла на флейте. Тихие воздушные звуки словно появлялись из ниоткуда и заполняли пространство, медленными неотступными волнами накатываясь отовсюду, одна за другой, сливаясь в мелодию, одновременно трогательно необычную и мучительно знакомую. Пикси подняли головы, прислушиваясь. Непонятно, чего я ожидала, но когда они принялись танцевать, я едва не захлопала в ладоши. До чего же забавны! Их тела с идеальной точностью двигались в ритме музыки, но свирепо горящие глазки так и сверлили Мирен, успевшую выбраться из переулка. Не успела я оглянуться, как она с ловкостью Крысолова, героя поэмы Роберта Браунинга, заманила их в лавку. Дик подобрал Йетса, и мы поспешили следом за Мирен, прибыв вовремя, чтобы увидеть, как маленькие человечки пляшут под неземную мелодию на столе, кресле, стульях… Это продолжалось до тех пор, пока они не стали по одному исчезать в экране. Пламя толстой свечи, стоявшей на мониторе, колебалось при каждом их движении. Дик открыл книгу, а я вынула из кармана колокольчик.

Мирен отняла от губ флейту.

— Пора, — прошептала она.

Дик захлопнул книгу, Мирен подалась вперед и задула свечу, а я принялась звонить в колокольчик. Ясные металлические звуки разрывали тишину, оставленную умолкшей флейтой. И тут мы увидели сотни крошечных лиц, злобно пялившихся на нас с экрана. Один человечек даже набрался храбрости выскочить к нам, но Дик вовремя поймал его за ногу и швырнул обратно.

Мирен положила флейту на стол и вытащила венок из веток рябины, сплетенный днем. Стоило положить венок на монитор, как модем сам набрал мой «интернет-сервис», и пикси немедленно куда-то подевались.

Еще не до конца веря себе, мы принялись нервно хохотать.

— Видите, все прошло как нельзя лучше, — объявила Мирен, когда мы наконец отдышались. — Обычно с такими делами лучше всего справляется мой муж Сирин, но приятно сознавать, что и я кое на что способна. И пожалуй, даже лучше, что он сегодня не пришел. Иногда Сирин бывает крайне необузданным. Не сомневаюсь, что он совершенно запугал бы беднягу Дика.

И тут я спохватилась.

— Где же Дик? — спросила я, оглядывая лавку.

Но человечек словно растворился в воздухе. Невероятно! Неужели он вот так взял и ушел, как в волшебных легендах?

— Брауни, — мягко пояснила Мирен, когда я пустилась в расспросы, — не любят прощаться. Просто исчезают, как только сказка кончится.

— А я думала, что для этого им следует подарить новую одежду или что-то в этом роде.

Мирен пожала плечами.

— Иногда достаточно и того, чтобы об их существовании узнали.

— Но почему, почему?!

— Трудно сказать. Думаю, это что-то вроде правила или предназначения — того, что непременно должно случиться. Приговор судьбы. А может, просто обычай, передающийся из поколения в поколение.

— Но я рада, что он жил здесь! Это так весело! А сколько он тащил на своих плечах! Я была бы счастлива сделать его партнером!

Мирен улыбнулась.

— Волшебство и коммерция редко идут рука об руку.

— Но вы с мужем играете за деньги!

Ее улыбка стала шире, а глаза, хоть и оставались загадочными, смешливо блеснули.

— Почему вы вдруг решили, что мы — волшебный народ?

— Ну… вы… то есть…

— Так и быть, раскрою тайну, — смягчилась она. — Мы действительно не такие, как все, но кто именно, трудно сказать. Нам и самим это неизвестно. Однако во многом мы такие же, как вы, и отличаемся лишь тем, что всегда стоим одной ногой в другом мире, в том, куда вам недавно удалось заглянуть.

— О, только краешком глаза.

Мирен пожала плечами.

— Я уже сказала, что магия есть повсюду. Иногда в определенных местах и при определенных обстоятельствах она просто становится ближе к нам.

Гостья начала развинчивать флейту и укладывать в футляр.

— Ваш домовой не пропадет. Такие честные души, как он, всегда найдут достойный приют и щедрых хозяев.

— Надеюсь, что так, — кивнула я. — Но тем не менее жду не дождусь, когда смогу познакомиться с ним поближе.

Дик Боббинс со странным чувством слушал беседу этих двоих, своей хозяйки и дочери Короля Дубрав. Такого он не ожидал. Хозяйка оказалась доброй и милой, совсем не той холодной эгоистичной особой, о которых столько рассказывалось в древних преданиях домовых. А ее светлость… ну кто бы мог подумать, что столь высокородная леди станет обращаться с простым домовым как с равным! Да нет… с другом! Просто не верится!

Но сейчас настало время расставаться. Он ощущал это всеми фибрами своего существа.

Дик выждал, пока они попрощались. Пока хозяйка не вывела собачку перед сном.

Ну вот, теперь лавка принадлежит ему одному!

В полной уверенности, что теперь-то уж он не наткнется на чересчур бесцеремонных гостей, Дик вытащил маленькую кожаную торбу из норы за печью и поднялся наверх, сказать последнее «прости» книгам, лавке и теплому уютному дому.

Все. Осталось лишь произнести заклинание, отворяющее дверь, и переступить порог.

Дик нерешительно остановился на коврике у входа, перебирая в памяти беседу женщин — все, что спрашивала хозяйка, все, что отвечала ее высочество. И действительно ли песня странствий, певшая в крови и зудевшая в костях — зов поколений. А может, это просто привычка? Но откуда знать бедному домовому? Если это правило, то кто его установил и что случится, коли Дик его нарушит?

Домовой отступил от двери и снова замер, ожидая… чего? Он и сам не знал. Какой-то силы, которая вышвырнет его на улицу? Грозной молнии, которая прожжет небо и поразит его на месте?

Но вместо этого он ощущал лишь невероятную тяжесть на сердце и странное покалывающее тепло при мысли о том, что хозяйка хочет получше узнать его. Что хочет иметь такого партнера по бизнесу. Его, Дика Боббинса, можете представить?!

Домовой повернулся к лестнице, ведущей в квартиру хозяйки.

И просто так, на всякий случай подошел к ней, поднялся по ступенькам — первой, второй, третьей… пока не очутился у двери.

О, неужели он осмелится, неужели осмелится?

Дик глубоко вздохнул и расправил плечи. Потом поставил на пол торбу и долго крутил и мял несчастную шапчонку, прежде чем поднять руку и постучать.

Charles de Lint, "Pixel Pixies" (1999).

Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА.

Далия Трускиновская. КЛАДОИСКАТЕЛИ.

«Если». 2001 № 10

Пламя было желтоватое, бледненькое, и человек бывалый, в лесу не раз кормившийся и ночевавший, подивился бы — это что ж нужно в костер кинуть, чтобы такого диковинного цвета огонь получить?

Тот же бывалый человек, увидев блеклый полупрозрачный костер, кинулся бы опрометью прочь, теряя шапку с рукавицами, крестясь и отплевываясь, и долго бы потом рассказывал, как набрел на нечистую силу. А для чего нечистой силе такое затевать? А дураков в болото заманивать! Оно же, болото, как раз тут и есть, сойдешь с тропы — и уже топко.

А вот если у кого хватит смелости подойти — то и увидит тот отчаянный, что никакого огня нет — а стоит блеклое золотистое сияние над кучкой тусклых монет. А что с играющими языками — так это мерещится. Вблизи монеты словно в желтом пушистом сугробчике лежат.

Но это еще не все. Сев перед золотой кучкой и глядя сквозь мнимый костер, увидишь по ту сторону человека, мужика или бабу, совсем обыкновенного, тоже на земле сидящего, только одетого н совсем старый лад. И улыбнутся тебе оттуда попросту, без окровавленных клыков и прочей дури, которую горазды кричать заполошные бабы, набредя в вечереющем лесу на особо выразительную корягу или выворотень.

Словом, то, что издали казалось пламенем, было желтоватое и бледненькое, однако прекрасно освещало мрачноватую под густым потолком из еловых лап поляну и девку на ней, ворошившую палкой монеты, словно уголья, чтобы поскорее прогорели.

Девка и сама была бледновата, нос — в веснушках, волосы же, собранные в недлинную и толстую косу, — рыжие, поярче огня, не пронзительного, а вполне приятного цвета. И она тихонько пела «подблюдную», хотя была тут в полном одиночестве, без подружек, и до святок оставалось почитай что полгода.

— Уж я золото хороню, хороню, чисто серебро хороню, хороню, — печально выводила она. — Гадай, гадай, девица, гадай, гадай, красная, через поле идучи, русу косу плетучи, шелком первиваючи, златом приплетаючи…

Хрустнуло — девка подняла голову и нисколько не удивилась тому, что из темноты вышел к ней белый рябоватый конь. О таких говорят — в гречке. И эта гречка, бывает, проступает только к старости.

— А, это ты, Елисеюшка? — только и спросила. — Опять не получилось?

— Устал я, Кубышечка, — отвечал конь Елисей. — Которую ночь так-то по дорогам шатаюсь. Повзбесились людишки! Раньше-то как? Увидят коня — и тут же ему хлебца на ладони — подойди, мол, голубчик! И по холке похлопают! А сейчас — словно сам сатана из куста на них выскочил! Шарахаются, орут, бежать кидаются! Точно дед Разя говорит — последние дни настали…

— А все через гордость свою страдаешь, — заметила Кубышечка (причем это прозвище оказалось ей вовсе не к лицу, была она не толще, чем полагается здоровой девице на выданье). — Тогда и надо было в руки даваться, когда тебя хлебцем приманивали. А ты все перебирал, перебирал! Того не хочу да этого не желаю! Тот тебе плох да этот нехорош! Вот и броди теперь, как неприкаянный!

— А ты — не через гордость ли? — возмутился конь.

— Я не гордая, я — разборчивая. Девушке нельзя с первым встречним, — спокойно объяснила Кубышечка. — Глянь-ка — сохнут? У тебя нюх-то острее моего!

И выкатила коню под копыта несколько золотых копеек. Кстати сказать, это были денежки с именем и образом несостоявшегося русского царя — польского королевича Владислава, который случился как раз после Дмитрия Самозванца. Только его советникам и взбрело на ум переводить золото на копейки.

Елисей наклонил красивую голову и обнюхал монетки.

— Зря беспокоишься, давно все просохло. Вранье это, будто золото от сырости плесенью покрывается.

— Вранье не вранье, а просушивать надо. Серебро, кстати, тоже.

Конь задрал голову и поглядел на небо.

— Утро уже…

— А когда и сушить, как не утром, на солнышке?

— Ну, уговорила.

Елисей встряхнулся, и тут же раздался звон. Рядом с золотой кучкой образовалась серебряная и принялась расти, мелкие кривые черноватые монетки словно бы зарождались в воздухе на уровне конского брюха и падали ровненько, образуя нечто вроде большого муравейника.

— Ишь ты! — похвалила Кубышечка. — Ты из всех из нас, погляжу, самый богатый. А вот фальшивая, глянь! Выбросить бы!

— Выбрось, коли умеешь! — буркнул конь. — Нет, им всем вместе лежать на роду написано, пока не отдамся. А тогда пусть уж хозяин разбирается!

— Разберется, как же! Не смыслят нынешние в серебре-то…

Конь согласно кивнул.

— И кладов теперь не прячут, — добавил он. — Вот любопытно — как же они деньги-то в смутные времена хранят?

— А может, и прячут… — Кубышечка призадумалась. — Прячут, да нам не докладывают.

— Кабы прятали — мы бы знали. Всякий новый клад полежит-полежит, да и выходить начинает. Скучно же лежать-то!

— А коли в городе? Закопают его, бедненького, на огороде, у колодца, ему и выйти-то страшно! — Кубышечка вздохнула. — Там-то народу густо, человек и не захочет, а рукой притронется — и вот он, клад, бери его, собирай в подол! Не то что у нас, в лесу!

— Ты бы вспомнила, кто нас с тобой схоронил!

— А чего вспоминать — лесные разбойнички!

— А городской-то клад честным человеком положен. да-а… Чего ему шататься, хозяина себе высматривать? У него законный хозяин есть, и с наследниками! Это нам — в такие руки угодить, чтобы тем разбойные грехи замолить…

— А ты действительно такого человека ищешь, чтобы… — Кубышечка не договорила, но Елисей понял.

— А ты-то разве не ищешь? Вот идет он по дороге, а ты из кустов глядишь и думаешь себе: э-э, дядя, тебе не то что золото, тебе медный грош доверить нельзя, сейчас в кабак с ним побежишь! Ты же не всякому являешься? Ты же…

Тут конь поставил уши, пошевелил ими и опознал еле уловимый шум.

— Дедку нелегкая несет…

— Горемыка он, Елисеюшка.

Дед и на дорогу не выходил — бесполезно было. Его заклял редкой изобретательности подлец: на того заговорил, кто сумеет взлезть на сосну вверх ногами, имея при этом в руках мешок с пшеницей. Сам подлец уж триста с хвостиком лет, как помер, а дед остался горьким сиротой. Кабы он знал о существовании мартышек и о том, что есть мастера их обучать, то уж додумался бы, как подать о себе весточку такому мастеру. Но из живности он видывал только деревенскую домашнюю скотину.

От безнадежности дед стал выдумывать несообразное и величаться перед прочими кладами. Мол, вас кто положил? Мелкая шишголь и подзаборная шелупонь вас клала, какие-то не шибко лихие Ерошки и Порфишки, а меня — сам Степан Тимофеевич!

Ему сперва отвечали — опомнись, дед, какой тебе Степан Тимофеевич? Он по Волге ходил, там на берегах свои клады прятал, а где тут тебе Волга? Тут — речка Берладка, в нее Степанов струг и не втиснется, берега порвет! И не станет Степан городить ерунду про сосну и мешок с пшеницей. Он, сказывали, попросту заговаривал: кто берег с берегом сведет, тот и клад возьмет. А пуще того — стал бы Степан унижаться, землю рыть ради такой мелочи, как горшок меди, в котором хорошо если четверть серебра наберется? С серебром, правда, странная закавыка — есть несколько не просто иноземных, а испанских крупных монет, называемых «песо», но не отчетливой мадридской или же толедской чеканки, а небрежной, по которой и можно узнать деньги из заморских владений Испании. Эти-то песо дед и положил в основу своего вранья, нагло утверждая, что Степан Тимофеевич взял их в Персии. Опровергнуть его ни у Кубышечки, ни у Елисея, но у Алмазки, ни у Бахтеяра-Сундука никак не получалось…

Кончилось тем, что прозвали неугомонный клад дедом Разей и предоставили ему молоть языком вволю. Но, когда уж слишком завирался (сообщил как-то, что стережет его та самая утопленница-персиянка, но показать ее не сумел), молча расходились и укладывались каждый в свое место: Елисей — под здоровый выворотень, Кубышечка — под приметную, о трех стволах, сосну, Алмазка — вообще в пустое дерево, на самое дно сквозного дупла. Ему-то много места не требуется, полуистлевшему кожаному мешочку с самоцветами…

Дед Разя прибыл на поляну и обозрел общество.

— А где бусурман? — так он звал Бахтеяра, напрочь не желая слышать объяснений, что при царе Михайле и крещеный человек мог таким именем зваться, потому что тогда у всякого по два имени обычно было, церковное и родителями данное, а иной человек и третье от добрых людей получить удостаивался, и четвертое даже, и во всех бумагах тем четвертым писался ничтоже сумящеся. Вот и Алмаз — тоже русское имя, ничем не хуже какого-нибудь Варсонофия.

Но дед, свято выдерживая характер, показывал себя верным сподвижником Степана Тимофеевича, который басурманского духа не переносил, вот разве что девкам делал известную поблажку.

— Бахтеярушка три ночи подряд выходил, отдыхает, — ответила Кубышечка. — Полнолуние же, самое время.

— Полнолуние ему… — проворчал дед. — А что с бусурмана взять! Шатается, всякому себя предложить норовит! Небось, такого же, как сам, бусурмана ищет! Они-то друг дружку чуют!

Елисей, не поворачивая головы, скосил глаз и стал подтягивать левую заднюю к брюху. Как-то, бродя в надежде найти себе хозяина, он вышел к табуну и увидел, как хитрая кобыла, обороняя сосунка от молодого и бестолкового жеребчика, неожиданно лягнула не назад, а вбок. Ухватка ему понравилась, он опробовал ее на досуге и теперь только ждал, чтобы дед Разя договорился до такой дурости, за которую следует поучить.

Дед ждал словесной отповеди, чтобы ввязаться в склоку, но не дождался. Кубышечка преспокойно ворошила свое золото и Елисеево серебро. И то — за столько лет научишься не обращать внимания на старого бузотера…

— Развелось же этих бусурман, — не совсем уверенно молвил дед. — Черномазых этих, носатых… Вот ты, Елисей, к примеру, белый — потому что ты — серебро. Кубышка — рыжая — золото. Я — пегий, во мне всего понамешано, что Степану Тимофеевичу под руку подвернулось. А черные-то — с чего? Что у них в самой сути? А? Вот то-то!

— Степан-то Тимофеевич, сказывали, сам был чернее воронова крыла, — заметила Кубышечка. — Он из казаков, у них это — обычное дело. Елисей, забирай серебро, просохло. И спать ложись!

Она повысила голос, увидав, что конь изготовился к нападению. Кубышечка драк не любила, да и какой смысл затевать драку тем, кто обречен сосуществовать на крохотном пятачке вблизи опушки?

— Да и ты бы отдохнула, — сказал на это Елисей и потрогал монеты копытом. Они взмыли дрожащим облачком — и не стало их, а на конских боках вроде бы прибавилось черноватых крапин.

Кубышечка стала горстями накладывать золото себе за пазуху. Дед Разя, вытянув шею, попытался туда заглянуть. Кубышечка повернулась и показала деду кулак:

— Не про тебя растила!

С тем и ушла с полянки, а конь, нехорошо поглядев на смутьяна, двинулся за ней.

Дед Разя сел, прислонился спиной к сосне и очень глубоко вздохнул. Душа просила песни. Но не простой, а такой, чтобы всем показать, кто тут хозяин.

— Из-за острова на стрежень, на простор речной волны, выплывают расписныя острогрудыя челны! — самозабвенно заголосил он, именно так, на старинный лад, и выпевая: «острогру-у-удыя…».

Причем врал дед безбожно, аж уши в трубочку сводило.

— Да что ж это за наказанье! — раздалось из буерака. — Дед, ты хоть вздремнуть дашь?

— Ай за выворотень возьмусь! — добавил крепкий басок откуда-то снизу, от древесных корней. — Так припечатаю — еще на семь сажен в землю уйдешь!

— А и не больно нужно… — проворчал дед, имея в виду, что вовсе не мечтает отдаться какому-нибудь бусурманину, а лучше будет лежать на глубине семи и даже более сажен, гордый и независимый.

Потом он в одиночестве выложил в солнечное пятно на просушку медь и испанское серебро. Дважды вслух счел деньги, получая от звучащих чисел удивительное наслаждение. А там и вечер наступил.

Летний вечер — долгий, даже не понять, когда начинается. Но он уже начался, когда на самом краю опушки, за малинником, начался какой-то подозрительный треск с криками вперемешку.

Не просто из любопытства, а чтобы потом рассказать увиденное и тем возвыситься среди прочих кладов, проспавших самое занятное, дед Разя поспешил на шум. То, что он увидел, изумило его до самой селезенки.

Он, понятное дело, опоздал. Главная шумиха завершилась, участников разнесло по всему малиннику, и теперь они осторожно выбирались и сходились, считая потери и ругаясь безобразно. Вдали исчезал рев, в котором можно было разобрать три голоса. Дед называл эти колесные средства самоходками и всякий раз дивился их скорости. Еще две черные самоходки он увидел у обочины.

— Забили стрелку, называется, так-перетак! — шумал толстый дядька в длинном, аж по земле волочился, кожаном армяке. — Что же нам теперь с ними делать?..

Дед вытянул шею и понял, в чем беда. Толстый дядька сверху вниз глядел на другого, лежащего. Лежащий, тоже весь кожаный, уже не шевелился. Неподалеку обнаружился другой покойник. Перед ним стоял на коленях наголо стриженый парень, щупал ему запястье, прикладывал ухо к груди.

Третий живой выглядывал из-за самоходки. Четвертый был в ней, откуда-то подавал голос и пятый.

Дед понял: эти люди не знают, как быть с мертвыми. Почему-то они считали невозможным погрузить тела в самоходки и отвезти к родне, чтобы похоронили как полагается, отпев в церкви и закопав на кладбище.

— Потолковали, блин! — вот и все, что было сказано о причине их смерти.

— Так лес же рядом!.. — вот и все, что было сказано о похоронах.

Потом заспорили: просто уложить в кустах, или прикопать, чтобы случайно никто не набрел и поднял шум.

Стриженый парень пошел поглядеть, нет ли природной ямы, куда можно закинуть покойников и присыпать сверху лесным мусором. Тут деда Разю осенило.

— Сюда, сюда, голубчик ты мой… — беззвучно зашептал он, даже руками делая так, как бабушка, приманивая делающего первые шаги внучка.

Кожаный голубчик уловил призыв и пошел, как велено. Вышел он к ручейку, протекавшему в узкой ложбинке с крутыми краями. Спуститься туда было непросто, если не знать нужных мест. А как раз у одного такого места вода подрыла берег, образовав обрыв.

— Сюда, сюда… — тыча пальцем в неглубокую пещерку, умолял дед. — Ах ты, соколик мой! Понял!..

Парень поспешил к своим.

— Там и копать не нужно! — объяснил он. — Сверху топнуть — берег на них и оползет!

— В трех шагах, говоришь? — спросил старший.

— Ну, в четырех!

— Ну… — старший махнул рукой, словно показывая: такова, знать, ваша судьба, бедолаги…

Оба тела донесли до ручья, скинули вниз и, потоптавшись, добилась желаемого — земля на них рухнула и похоронила.

— Царствие вам небесное, — горестно сказал один из участников этих странных похорон.

Потом они уехали, а дед, приплясывая, махал им вслед рукой.

— Соколики мои, светики, голубчики сизокрылые! — выкликал он. — Вот потешили старика! Вот порадовали! Ах, кабы ночь поскорее!..

Он исхитрился заманить похоронную команду как раз к тому месту, где был прикопан черный горшок с медью и испанскими песо. То есть — добыл себе настоящих, как у почтенного клада, молодых и резвых сторожей!

Впрочем, возни с ними хватило…

Сторожа никак не хотели понимать, что теперь они уже покойники. Очнувшись ночью и выругав тех своих товарищей, что бросили их в лесу, сторожа засобирались домой. Деду Разе обещали дать по шее, если не перестанет путаться в ногах.

— Да вот же вы, вот! — дед, чуть не плача, тыкал пальцем в обрушенный берег. Наконец сторожа, чье зрение было уже не плотским, бренным, а бессмертным и проникновенным, увидели сквозь землю два погребенных неживых тела.

Осознав, что домом их стал берег ручья, к тому же — вечным домом, оба молодца полезли в драку — решили наконец выяснить, кто в этом безобразии виноват. Навешав друг другу бестелесных тумаков и запыхавшись, они поняли — все бесполезно! Один принялся громко и замысловато выражаться, другой сел и заплакал. Тогда дед Разя выбрался из кустов и принялся обоих утешать.

— А клад-то сторожить — разлюбезное дело! — объяснял он. — От всех в лесу уважение. Кто ни сунется — хоть что с ним делай, ты перед законом чист!

О том, что сам он в силу дурацкого заклятия ни в каких сторожах не нуждается, дед благоразумно умолчал.

— Так ты, выходит, тут основной? — догадались молодцы.

— А кто ж еще! — дед, понятно, приосанился и выставил бороденку позадорнее. — Меня сам Степан Тимофеевич клал! Не абы кто!

— Степан? Тимофеевич? Это из которых? — недоверчиво спросил один сторож.

— Это синякинская группировка. У них там папу Степаном звали, — отвечал другой. — Так ты под синяками, что ли, ходишь?

Дед вытаращился, как не случалось ему таращиться за три сотни лет лесного житья.

— Чему вас только отцы-матери учили?! — горестно возопил он. — Ироды неотесанные! Аспиды бестолковые!

Молодцы переглянулись.

— Ну, ты объясни по-человечески…

Дед усадил сторожей перед собой и принялся объяснять.

— Степан Тимофеевич лихой казак был! Собрал таких, как вы, молодцов, посадил на струги — и вниз по Волге! Понизовые города брать!

— С братвой, что ли? — обрадовались сторожа.

— И брал он там золото и серебро, и жемчуг кафимский, и лалы персидские, и бирюзу, и самоцветы, и шелка, и парчу!.. — закатив глаза, перечислял дед. — А бусурманов в воду спускал! Всех топил, кто попадется!

Насчет золота и бусурманов молодцам понравилось.

— У нас тут и свои бусурманы имеются. Алмазка да Бахтеярка. Выбьем их из леса вон — сами хозяевами будем! — сам себя от восторга плохо разумея, неистово соблазнял дед.

— Выбьем! — согласились сторожа. А над чем хозяевами — спросить позабыли. Дед же, в котором внезапно проснулась государственная мудрость, им этого растолковывать не стал.

* * *

— А мы-то его жалели! Мы ему ни в чем не перечили! Думали — раз он из нас самый бедненький!..

— Это кто из вас самый бедненький?! Степана Тимофеича клад?!.

Попытка деда Рази прийти к власти в лесу напоролась на яростное возмущение Кубышечки. И переговоры свелись к бешеной ругани между ними двумя. Елисей, Бахтеяр-Сундук и Алмазка, с одной стороны, стояли понурившись. Они продумывали слова деда об исторической справедливости — кто его знает, а вдруг и впрямь к нему великий атаман руку приложил, вот ведь и сторожа объявились, так, стало быть, он-то в итоге и должен сделаться главным. Еще их наконец-то смутили заявления о бусурманах, которым не место в лесу, где пребывать изволит клад Степана Тимофеевича. Одна только Кубышечка ничего не обмозговывала, а лезла в склоку отчаянно и бесстрашно.

А два сторожа, с другой стороны, стояли хмуро, всем видом показывая, что сила — в их мускулистых руках. Дед, правда, до того уже договорился, что и сторожей уложил с ним рядом Степан Тимофеевич. Но, поскольку он не сумел объяснить своему приобретению, когда жил и сколько лет назад погиб позорной смертью обожаемый им атаман, то приобретение и не возражало. Одна лишь Кубышечка, помнившая то бунташное время, попыталась втолковать присутствующим, что разинские молодцы в черной коже среди лета не хаживали, бород не брили, потому что без бород — одни скопцы, с саблей чуть ли не спали в обнимку, а у этих сабли — где?.. Но сторожа половину из того, что она прокричала, не уразумели, вторая же половина их не смутила — мало ли чего рыжая дура наврет?

В чем будет заключаться дедова власть над лесом — тоже никто спросить не догадался. Власть имеет смысл тогда, когда подчиненные делают что-то для пользы хозяина. Другой лес завоевывают, к примеру, или этот обустраивают получше, или от злодеев берегут. То есть, власть нужна, когда что-то происходит. Краем рассудка дед это понимал — но понимал он также, что в лесу, где по триста лет клады лежат нетронутыми, ничего и происходить-то не может! И он мучительно думал, к чему бы свою неожиданную и разлюбезную власть применить, — и уже был близок к открытию…

— А сторожа твои к тебе непутем попали! — продолжала Кубышечка. — Помяни мое слово — их уже с собаками ищут! Найдут, откопают — что тогда делать станешь?

— Кто сейчас разинских казаков с собаками искать станет?! — не сдавался упрямый дед. — Вот теперь-то мы порядок и наведем!

— Что ж ты раньше их в дело не пускал?

— А незачем было! — догадался дед. — Теперь же вы меня так своим бусурманством допекли…

Он помолчал, разинув рот, поскольку его осенило. И завершил торжественно и грозно:

— И хочу я от вас лес раз и навсегла очистить к блудливой матери!

— От нас? Да ты, гляжу, совсем из ума выжил! Как это — от нас очистить? Мы же тут лежим! Откапывать ты нас, что ли, собрался да на дорогу выкидывать?

— Что лежит — то пусть лежит, и молодцы мои это стеречь будут. А бусурманский дух под корень изведу! — разумно рассудил дед Разя. — Вот он, бусурманский дух!

И указал молодцам на Бахтеяра-Сундука.

— Ты еще крикни — взы его, собаченьки! — подсказала бешеная Кубышечка.

— Да ты, дура, на него глянь! Нос крюком, сам черный! И еще похваляется — мол, я в лесу самый богатый! Похвалялся, а?

— Да что ж ты молчишь, Бахтеярушка?.. Кубышечка повернулась к давнему своему сотоварищу. Но тот лишь руками развел — мол, похвалялся…

— Нечего тебе в нашем лесу делать! — галдел дед. — Ишь, персидская бирюза! Булаты дамасские! Кто тебя сюда звал? Развел тут бусурманство — глядеть тошно! Испоганил нам лес!..

Собственно, против бирюзы дед ничего не имел. И был бы счастлив, если бы та бирюза попала в черный горшок с медью и испанским серебришком. Ему Бахтеяра страсть как хотелось сбыть с рук — и все это отлично понимали.

Да и Бахтеяр понимал не хуже прочих. Было в нем немало от того персидского купца, который возил товар из самого Тебриза и потому осиливал опасный путь, что голову на плечах имел толковую, один только раз и дал маху… Но молчал Бахтеяр, глядя в землю, а потом и сказал жалобно:

— А что, братцы, может, он и прав? Я ведь и точно что чужой… Звать меня сюда не звали… Может, он за дело обижается?.. Прости меня, дедушка, коли в чем виноват! Я же и в самом деле — черномазый!

— То-то! Все слышали?! — дед повернулся к сторожам, а потом победно уставился на Кубышечку. Она же от этого внезапного покаяния просто онемела.

— Бахтеяр, да что же ты? Или мы вместе трех сотен лет не пролежали? — возмутился Елисей. — Какой ты нам чужой?!

— А с тобой еще построже разговор будет! Ты почему конь?! Мы все — человеческого образа, а ты — конского!

— Ну и что? Вон иные клады в петушьем образе являются, иные — вообще в свинском! — возразил Елисей. — А то еще гроб выезжает!

— В свинском-то виде знаешь кто является? Это нечистый людям головы морочит! А вот ты объясни, почему ты в конском!

— Да изначально повелось! Само как-то вышло!

— Когда это — изначально?! Это не повелось, это ты нарочно выдумал — с копытами быть! А знаешь, кто с копытами? То-то!

Елисей, изумившись такому неожиданному навету, обернулся, ища помощи у соседей. Но Кубышечка стояла, словно не понимая происходящего, Бахтеяр-Сундук норовил пасть на колени, а самый с виду молодой, крепыш Алмазка, был занят тем, что удерживал его от этой дурости.

— Ты, дед, ври, да не завирайся! — не совсем уверенно крикнул Елисей.

— Ты еще перечить? — дед расхрабрился. — Ребятушки, слышали? Бей его, ребятушки!

— А вот я вас копытами!

Елисей заплясал на месте, готовый развернуться и ударить задними ногами.

Очевидно, один из сторожей когда-то имел дело с лошадьми. Он резко выбросил руку вбок — и вот уже в этой руке была сухая длинная ветка, и вот взлетела, и вот весомо хлестнула Елисея по крупу.

Если вдуматься — для здорового коня такой удар был немногим больнее комариного укуса. Но совершенно первобытный ужас охватил Елисея. Он кинулся прочь — напролом через кусты, подальше от страшной ветки! И опомнился довольно далеко от поляны, где во весь голос хохотал довольный дед Разя.

Дед уловил сущность власти.

Он мог вершить судьбы! Он мог изгонять и пускать обратно! Он мог требовать чтобы ползали на брюхе перед своей особой! А какая от этого польза, да и будет ли она вообще, — дело десятое. Зато радости сколько!

Для того, кто триста лет прозябал в тени более значительных кладов, это было подлинным откровением.

— До всех до вас доберусь! — вопил дед Разя. — Все у меня в ногах валяться будете! Ты, Алмазка, хоть и бусурман, можешь оставаться. Только половину серебра ко мне перетащи. А ты, Кубышка…

— Что — я? Думаешь, Бахтеярку с толку сбил, Елисея прогнал, так и я — за ними? — возмутилась Кубышечка. И кинулась на деда с кулаками, да его заслонили сторожа.

Они отбросили девушку не жестоко, даже с некоторой осторожностью, однако она отлетела сажени на две и, не удержавшись, села в траву. Правда, сразу же вскочила.

На глазах у нее от ярости и унижения выстрелили слезы.

— Бахтеяр! Алмаз! Или вы не видите, что тут творится?! — крикнула она.

Тут Бахтеяр извернулся-таки и пал на колени, принялся биться лбом в мягкую землю:

— Прости бусурманина!.. Не своей волей сюда лег — меня злые люди положили!

Алмаз же отвернулся и замотал кудрявой головой, словно желая избавиться от наваждения этой ночи.

— Хороши! Мужики! Орлы! Тряпки вы! Не клады, а ветошь тухлая! Не хочу с вами лежать! Первому встречнему отдамся! — воскликнула Кубышечка. — Сил моих больше нет! Слышишь, дед?! Первому встречнему!

Вскочила и понеслась по тропе к дороге.

— Возьмут тебя, как же! — дед расхохотался, но никто его не поддержал. — Который год от тебя шарахаются! Кому ты, дура, нужна!

Кубышечка слышала эти издевки, но бега не прерывала.

Отдаться для нее значило — прекратить свое существование. Но, с одной стороны, на то и клад, чтобы попасть кому-то в руки и быть истраченным. А с другой — пожила она довольно. С того дня, как одичавший казацкий отряд, шастая по лесам, набрел на польский и разжился золотом, с той ночи, как атаман по одной покидал монеты в небольшую глиняную кубышку с узким горлом, прошло ни много ни мало — почти четыреста лет. И прожила их Кубышечка в полное свое удовольствие. Однажды чуть замуж не вышла.

Того молодца она повстречала довольно далеко от родного леса. Сказался сторожем богатого клада, положенного самим князем Дмитрием Шемякой и заговоренного на двенадцать молодцов и двенадцать жеребцов. Князь был лихой, смутьян и изменник, отчаянная голова, и не пожалел ни парней, ни коней — всех мертвыми уложил вкруг котла с крышкой, доверху набитого золотом, серебром, церковной утварью и жемчугом. Кладу же велел выходить из земли, когда рядом ляжет столько же свежих покойников.

Время было тихое — кладовая запись куда-то затерялась и никто не пытался взять клад, сторожа скучали. Сколько-то времени Кубышечка гуляла с женихом и даже собиралась вместе с ним поселиться при своем золоте — тому-то кладу и одиннадцати молодцов хватит. Но тут кладовая запись выплыла! Нашелся отчаянный человек, подбил двух соседних помещиков, началась суета. Пригнали каких-то кляч, привели под охраной какую-то кабацкую теребень, поставили, сказали нужные слова, а кладу-то что? Он по головам да по ногам счел — и начал из земли подыматься! Приведенные же, наоборот, стали уходить в землю. Поднялся великий крик. Перепуганные помещики, не докончив дела, дали деру, отчаянный кладознатец — за ним, а кабацкая теребень, понятно, следом. Но походы к кладу тем не кончились. Жених вынужден был денно и ночно сторожить, Кубышечка обиделась — поссорились, тем дело и кончилось.

А потом стряслось неожиданное — рубили просеку под какие-то железные сквозные башни, надо полагать — сторожевые, и набрели на клад с косточками вместе. Среди строителей оказался знающий — заплатил в соседней деревне попу, тот и отпел в церкви всех двенадцать молодцов. И перестали они являться!

Добежав до проселочной дороги, Кубышечка перешла на шаг. Время было такое, что на хорошего человека рассчитывать не приходилось, все хорошие люди давно спали. Но неподалеку была городская окраина, и молодежь из поселка бегала туда на какие-то шумные ночные посиделки с плясками. Кубышечка однажды подкралась послушать — и думала, что навеки оглохнет, однако как-то обошлось.

Конечно, парни возвращались домой не поодиночке. Но Кубышечка знала еще одну особенность этих ночных игрищ — там выпивалось неимоверно много пива…

Ей до того жить не хотелось, что она была готова рассыпаться всеми своими золотыми копеечками — кстати, весьма редкостными, — перед пьяненьким парнем!

Тот себя ждать не заставил — расстегивая на ходу штаны, вломился в кусты.

— Погоди, молодец! — молвила, протянув к нему руку, горестная Кубышечка. — Ты нужду-то после справишь! А сперва меня приласкай!

Не ласка ей была нужна, понятное дело, а всего лишь прикосновение.

— А!.. А-а!.. А-а-а!.. — отвечал налысо стриженый, с тонкой шейкой и узкими плечиками, с худенькими ручонками и тусклыми от ночной суеты глазками перепуганный молодец. У него от страха и непотребные-то слова из башки вылетели. И то — всякий скажет «А-а-а!..», увидев перед собой рыжую девку в древнем сарафане, окруженную легоньким, но вполне заметным золотым сиянием. Да еще выходящую из леса!

— Да ты не вопи, молодец… Ты приласкай… Не пожалеешь…

— Во глюк… — произнес, пятясь, молодец.

Кубышечка поняла, что сейчас он кинется бежать.

И одновременно сообразила, как ей следует поступить. Нужно рвануть следом, выскочить на дорогу, где недоросля ждут товарищи. А там-то, затесавшись с разбега в пьяноватую толпу, она своего добьется — уж кто-нибудь ее наверняка схватит!

Так бы и поступила, на все махнув рукой, бедная Кубышечка, но две крепкие руки обхватили ее сзади и поволокли обратно в лес.

— Не смей! Дура! — прямо в ухо гаркнул Алмазка.

Надо сказать, успел он вовремя…

— А ты что тут делаешь? — напустилась на него Кубышечка. — Дед тебя из леса не гнал! Ступай к нему! Вылизывай ему трухлявую задницу!

— Сейчас — не гнал, а потом погонит. Ведь и я для него — бусурман, — отвечал Алмазка. — Вон Бахтеяр на ту опушку ушел, как жить будет — непонятно, ему ведь и прилечь теперь некуда. Слоняться круглосуточно, что ли, станет?..

— Дурак он! Нашел перед кем каяться! — отвечала сердитая девица. — Вот пусть и расхлебывает! Мы тут рядышком три сотни лет пролежали! Это наше законное место, пока хороший человек не попался. А Елисей-то каков! Сбежал! Дал деру!

— Кони — они все такие. На нем пахать можно, а он хворостины боится, — сказал Алмазка. — Знаешь что? Нужно нам кого-то на помощь звать! Сами с дедом не управимся.

— Экий ты умный! Управились бы и сами — кабы Бахтеяр с ума не сбрел да Елисей не сбежал! Нас-то четверо, а их-то трое всего! Или ты не мужик?

— Мужик, — согласился Алмазка, по виду семнадцатилетний паренек, только-только наживший мужской голос.

— И что же ты молчал?

— Так я же — младший! — искренне веря в свои слова, заявил Алмазка. — Вы, взрослые, разбирайтесь, а мне вмешиваться нехорошо…

Кубышечка оглядела детину с головы до ног.

— Ага, — согласилась она. — Малютка. Дитятко наше неразумное. Заинька! Птенчик! Как деду из дупла выворотнем грозить — так мужик! Как прямо против него выступить — так дитятко!

Алмазка развел руками и шумно вздохнул.

— Лихо он повернул — бусурманов из лесу вон, — помолчав, молвила Кубышечка. Была она хоть шумна, да отходчива. И раз уж не удалось сгоряча отдаться, следовало пораскинуть умом да что-то предпринять.

Она внимательно поглядела на Алмазку.

— Помощи искать, говоришь? А у кого?

— У других кладов.

— А ты про них знаешь, про другие? Был один — да и того сгубили!

Вспомнив жениха, Кубышечка пригорюнилась.

— Так люди же их как-то ищут! А мы чем хуже?

— У людей — кладовые записи. Кладознатцы опытные! А нам как прикажешь клад искать? Нюхом? Да и где это слыхано? Чтобы мы — мы! — клад искали?!.

— А где слыхано, чтобы один клад другой в тычки из лесу вышиб? Я все думал, думал… Не может же быть, чтобы где-то не лежал клад с сильными сторожами!

— Чтобы лежал и молчал?

— А может, его так закляли! Ты же знаешь — по-всякому заговаривают. Один клад, сказывали, на дурака заговорен был. Чтобы, значит, только дурак его из земли взять мог.

— И что — долго пролежал? Дураков-то не сеют, не жнут — сами во множестве родятся!

Почему-то Алмазке показалось, что Кубышечка в него метит.

— Могу и не рассказывать, — буркнул он.

— Ну, коли тот клад все еще лежит — стало быть, нас дожидается. Дураками нужно было быть, чтобы проклятому деду потворствовать!

— А есть на время заговоренные, как я. Мне пятьсот лет лежать, потом только отдаться смогу. Если только хозяин сам за мной не придет.

— Заботливый тебя дядя поклал… Только нам от твоих баек не легче. Может, ближайший клад где-нибудь на Муромской дороге прозябает! И со сторожами своими вместе!

— А сказывали, на дальней опушке кто-то лежит, — почему-то оглядевшись, прошептал Алмазка.

— Что ж он к нам носу не кажет? — обиделась Кубышечка.

— Может, ему раз в сто лет выходить велено? — предположил парень.

— Кем велено-то?

На этот нелепый Кубышечкин вопрос Алмазка ответил так: поднес к губам палец и сказал «Тс-с-с…».

— А что, коли его поискать? — Кубышечка словно ожила. — Коли он раз в сто лет является, то, может, и силы накопил, и сторожа у него знатные? Поклонимся ему в ножки — поможет деда укротить! Пошли!

* * *

Не имея кладовых росписей, а полагаясь лишь на чутье, Кубышечка с Алмазкой отправились наугад. Они знали, что люди норовят привязать местоположение клада к приметному дереву или камню. Таким образом они набрели на Варвару Железный Лоб.

Этот клад являлся в образе своей хозяйки, немало нагрешившей бабы-разбойницы. Перед смертью Варвара в злодеяниях раскаялась и закляла клад диковинным образом: чтобы дался в луки только бабе, только по имени Варвара, только такой, что нравом тиха и богобоязненна, чтобы незабытно поминать разбойницу в молитвах и служить по ней панихиды. Все бы ладно — да только станет ли такая святая баба бродить по лесам с лопатой, домогаясь кладов?

Выслушав историю с дедовыми новообретенными сторожами, Варвара Железный Лоб (и точно, что железный, поскольку являлась в низко надвинутом шлеме-мисюрке с острым навершием и кольчужной бармицей до плеч) высказалась неожиданно и сурово:

— Дед прав! Покайтесь!

— Да в чем каяться-то? — удивились Алмазка с Кубышечкой.

— А в чем велит — в том и каяться!

— Да какие же они бусурмане, Алмазка с Бахтеяркой и конь Елисей? Свои они, триста лет в лесу пролежали!

— Вот в том пусть и каются.

Махнув рукой на свихнувшуюся Варвару, отправились дальше.

Маленький медный клад, надо полагать — крестьянский, выскочил на дорогу рябой курочкой. Алмазка кинулся догонять — и курочка рассыпалась, раскатилась полушками и денежками, редко где круглился бок огромного екатерининского пятака. Собираться обратно не пожелала — и Кубышечка с Алмазкой ползали по пыли, складывая в кучу всю эту мелочь, которой в итоге оказалось восемьдесят два рубля. Тогда только курочка соизволила явится в пернатом образе. О ближних кладах она ничего не знала, а сама спросила — скоро ли отменят ассигнации.

Кладоискатели решили уже, что про знатный клад со стражей лишь байки ходят, но ошиблись.

Он действительно лежал на опушке, являлся снежной белизны человеком в длинной рубахе. Как полагалось кладу, возник внезапно, потребовал, чтобы рукой прикоснулись, и встал, как вкопанный — обморока, надо думать, ожидал или безумных воплей.

— Тебя-то нам, дядя, и надобно! — обрадовался Алмазка.

Клад сунулся поближе. Прямо весь подставился.

— Да погоди ты! — памятуя о рассыпавшейся курочке, вмешалась Кубышечка. И удержала Алмазкину руку. Рассыплется — и неизвестно, пожелает ли снова собираться…

Видя такую нерешительность, клад обиделся.

— Так я вам не надобен? Сто лет пролежал — еще сто лет пролежу!

С тем и растаял.

— Стой, дядя, стой! Свои мы! Свои! — с такими криками Алмазка и Кубышечка метались по опушке, заглядывая под каждый куст. Но клад не отзывался, хоть тресни!

Эта неудача совсем подкосила кладоискателей. Не столь велик был лес, чтобы там клады десятками лежали. Можно было перейти в соседний, изрезанный просеками. Но соседний был чересчур обжит людьми. Главный его клад уже добыли, а второстепенный Кубышечке с Алмазкой не был нужен — они ведь искали сильного заступника, а не горшок меди.

— Выходит, придется нам первому встречнему отдаваться, — сказала Кубышечка и, предвидя возражения, сразу объявила: — Хоть запойному пьянице, а под дедом не буду!

— Ты его тут еще сыщи, первого встречнего, — буркнул Алмазка.

Забрели они в сущую глухомань, куда ни один человек среди лета добровольно не полезет. Вот осенью тут еще можно на охотников напороться, но осень-то далеко, а зловредный дед — близко…

— А знаешь ли, Алмазушка? Коли чего-то очень захотеть — так сбудется непременно! Вот я сейчас так сильно отдаться хочу…

Кубышечка сжала кулаки и отчаянно зажмурилась. Алмазка посмотрел на нее с немалым испугом — он и не подозревал, что желание отдаться проявляется таким образом.

— Тихо!.. — вдруг вскрикнула Кубышечка. И тут же прошептала:

— Алмазушка, люди…

— Где?..

Но теперь слышал и он. Не так чтобы совсем далеко, но и не близко пробирался кто-то по лесной тропе.

— Трое идут, — сказал Алмазка. — Ступают тяжко, тащат что-то… Мешки, что ли?..

— Может, клад хоронить идут?

Они переглянулись.

Это было бы просто изумительно!

Подстеречь волнующий миг хоронения клада, своими ушами услышать, какие теперь бывают заклятия! А потом, пожелав хозяевам скатертью дороги, вызвать новорожденный клад (коли втроем в мешках несут — значит, немалый!) и попросить о помощи!

Когда Алмазка и Кубышечка, выйдя потайными тропками наперерез троим парням, увидели их заплечные мешки, то даже за руки схватились. Мешки были знатные — так устроены, что выше головы торчали.

— Но куда же это их несет? — тихонько удивилась Кубышечка. — Вот дерево приметное! Тут бы и клали…

Очевидно, парни вышли в дорогу рано и уже притомились. Найдя подходящую полянку с поваленным деревом, они устроили привал. Костра разводить не стали, а вынули какую-то сухомятину и фляжку. За едой они совещались, но так, что трудно было их понять. Только и удалось уразуметь, что ищут какое-то совсем особое место. Наконец из бокового на мешке кармана достали и развернули широкий пестроватый лист.

Тут только до Алмазки с Кубышечкой дошло, что эти трое тоже, как и они сами, домогаются сокровищ.

— Гляди, гляди! Кладовая запись у них! — зашептал Алмазка. — По записи ищут!

— Наконец-то! — отвечала Кубышечка. — Теперь главное — от них не отстать… А как к кладу выйдут — мы их пугнем…

— Ага — выйдешь и ласки попросишь…

Они смотрели из кустов на парней, которые сдвинули лбы над ровным глянцевитым куском бумаги и водили по ней пальцами, сверяясь при этом с пометками в записной книжице. Парни совещались такими словами, каких ни Кубышечка, ни Алмазка сроду не слыхивали. Но ясно было главное: эти ищут великое сокровище! Вот ведь и деньги перечисляют, какие за отдельные вещицы можно получить! А деньги — преогромные! Рубли — не только сотнями, а и тысячами поминают! По старым, запавшим в память Кубышечке и Алмазке, ценам пуд говядины стоил двадцать восемь копеек, живую овцу можно было сторговать за тридцать копеек. Три рубля месячной платы считались достаточными для сытой жизни хозяина с женой и детками. Что ж там у парней за клад такой?

— Да здесь же, здесь! — воскликнул самый маленький, черненький, шустрый. — На кой им черт в чащу лезть? Они невдалеке от дороги должны были быть! Они бы и не пролезли в чащу-то!

— Ну так пройди сам, может, тебе покажет! — маленькому всучили в руки железную палку с загогулиной на конце и железной тарелкой на другом. — Пройди, пройди по периметру!

— Перенастроить нужно! — почему-то возмутился он.

— Хочешь, чтобы опять на каждую гильзу пищало?

— Вот тут и нужно, чтобы на каждую пищало! Найдем хоть гильзу — значит, поблизости все остальное!

Маленький кладоискатель так звенел — хотелось заткнуть уши.

— Алмазушка, а что это такое — гильза? — спросила Кубышечка.

— Ты мне скажи, что такое периметр, а тогда я тебе про гильзу объясню.

— Периметр — это у них полянка, тут всякий догадается!..

— Тс-с-с…

Парни принялись возиться с железками. Надели маленькому на уши черные нашлепки, соединенные дужкой, и он тут же одну сдвинул. Дали ему впридачу к штуковине с тарелкой железный щуп на длинной палке. И он пошел краем полянки — неторопливо, прислушиваясь к тому, что ему докладывала на ухо черная нашлепка.

Кубышечка напрягла слух — в нашлепке по-разному трещало, и только.

— Контакты сбоят! — крикнул товарищам маленький кладоискатель.

— Гляди ты, — шепнул Алмазка Кубышечке. — Ученые люди! Вот знать бы, на какой клад у них запись!

Из-за контактов парни чуть не переругались — выясняли, чья вина. В конце концов сочли полянку безнадежной и стали дальше разбираться со своей записью.

Кубышечка с Алмазкой брели за ними следом с полдня и остановились, когда дорогу парням пересек ручей. Вышли к нему в таком месте, где люди лет сорок не ходили. Перебраться можно было хорошим прыжком, но прыгать с заплечными мешками парни не стали и более того — ручьем заинтересовались.

— Вода ведь много чего вымывает и с собой тащит!

— Если она чего и намыла — то уже давно утащила!

— А попробовать?

Алмазка и Кубышечка засомневались — какой разумный человек полезет искать клад на дне ручья? Для этого должен сперва найтись безумец, чтобы там его положить! Алмазка вспомнил треклятого деда, Кубышечка припомнила, что когда деда прикопали, ручей протекал иначе и лишь позднее пробил себе зачем-то новое русло. И тогда лишь они догадались, что ручеек — тот самый! Поляна, где они вчетвером лежали, была выше по течению — и только!

— Ну, что бы им подняться? — затосковал Алмазка. — Глядишь, кого-то из нас бы высвободили!

— Так у них же не на нас запись!

— А коли на нас?!

— Осторожно! — вскрикнул один из парней. — Не трожь! Оставь, где лежит!

— Нашли?! — ушам своим не поверили Кубышечка и Алмазка.

Но парни вовсе не торопились извлекать добычу. Они достали еще один щуп, обследовали ее и принялись чертыхаться. Оказалось — если вытащить, то рванет.

— Вадька на такой же дуре погорел. Достали, на солнышко уложили, она просохла и сдетонировала!

— Так что — саперов вызывать?

— Ты что, дурак? Опять шум пойдет — черные следопыты, черные следопыты! Пошли отсюда…

— Так что же они ищут-то? — совсем растерялся Алмазка.

Кубышечка задумалась.

Как всякая женщина, она не углублялась в милые мужскому сердцу подробности и не обременяла память излишествами, а в сложном положении пыталась встать выше непонятных ей вещей.

— Ищут то, за что деньги получить можно… — произнесла она и, осененная мыслью, поспешила к удобному для спуска к воде местечку. Ей нужно было успеть, пока парни не вскарабкались наверх, пока еще возились на узком, в ступню шириной, бережке.

И она успела. Она вытянула из кустов руку и подкинула под самую железную тарелку неяркую и кривую, но несомненно золотую монетку!

Маленький кладоискатель вскрикнул — в нашлепке запищало!

— Что там у тебя?

— Странный сигнал — не железо, не алюминий…

— А что?..

Что — это они поняли, добыв монетку из воды и уставясь на нее с изумлением.

— Мужики! А ведь вода точно старый клад размыла!

— Пошли скорее!

— Прямо руслом?

— Ну?!

Какие бы у них ни были планы — все полетело в тартарары при виде маленького плоского кусочка золота. Исследуя каждый вершок дна и узкого берега, они побрели прямо по воде в черных своих блестящих сапогах, не ленясь всякий раз опускаться на колени перед очередной подкинутой копейкой.

Кубышечка целеустремленно вела их вверх по течению — туда, где лежал дед Разя со сторожами.

В нужном месте она кинула одиннадцатую по счету монетку…

— Тут! Смотри — берег ополз! И недавно! Отсюда деньги вымывает! — загалдели парни и принялись тыкать щупами в рыхлую почву. Потом, вопя и сопя, они взялись за короткие лопаты.

Но то, что они откопали, никаким не кладом было — а человеческой рукой по плечо…

Двое окаменели, третий, еще не сообразив, что происходит, очередным взмахом лопаты скинул пласт земли с мертвого лица.

— Ни фига себе!..

Парни переглянулись.

— Кого же это так?..

На руке были часы из тускло-серебристого металла. Маленький кладоискатель склонился над ними.

— Валера! Знаешь, сколько эта штука стоит?..

— Ты с ума сошел?!

— Надо делать ноги…

Но никуда они не побежали — так и остались стоять над трупом, мучаясь сомнениями. И Кубышечка с Алмазкой довольно скоро поняли, в чем дело. Тех, кто погиб в перестрелке на обочине, будут искать — это точно. Их уже ищут! Но дело, которым вздумали заняться в лесу трое парней, властями не одобряется — и если они расскажут о находке, их самих и возьмут.

Алмазка сел и обхватил голову руками. Все впустую — сейчас эти трое закидают дедова сторожа землей да и уберутся прочь, унося при этом Кубышечкино золото. И дед же еще будет потом насмехаться!

Мысль, что возникла у него, была совершенно неправильной — кладам такого вытворять не положено. Любопытно, что та же самая мысль посетила и Кубышечку, стоявшую поодаль, у осинки. Алмазка встал, зашел сбоку, она зашла с другой стороны. И они одновременно, не сговариваясь, вышли к озадаченным парням.

— Сам-то ты хотел бы так лежать? — спросил Алмазка у маленького кладоискателя, который как раз и ратовал за спасение собственной шкуры. — В лесу, безвестно, а дома пусть все по тебе убиваются?..

Хотя и в домотканой рубахе, и без всякого оружия, а был Алмазка противником малоприятным — молодой бычок, косая сажень в плечах, брови насуплены, кулаки заранее к бою изготовлены. Если бы парни знали, что это — видимость одна, явление лежащего в дупле кошеля с самоцветами, то, может, и больше бы испугались. А так — выслушали его вопросы и переглянулись: ловушка это, что ли?

Но посовещаться им не пришлось — резко повернули головы туда, где возникла и заговорила Кубышечка.

Будучи единственной девкой на полянке, усвоила она повелительную манеру в общении с мужским полом. Случалось, и злоупотребляла. Но сейчас ее навык оказался кстати.

— А ну, ноги в руки — и кыш отсюда! — негромко велела она. — И чтоб за этими молодцами урядника прислали! Не то плохо будет!

Грозна была Кубышечка, вся от гнева трепетала — и золотистое сияние, которое днем обычно растворялось в солнечном свете, окрепло, заполыхало вокруг нее острыми язычками!

Остались на поляне три заплечных мешка, железные палки с тарелками, щупы, даже одиннадцать золотых копеек…

— Правее, правее! — кричал вслед Алмазка. — Еще правее! Как раз на дорогу выйдете! А поселок — налево!

* * *

Бахтеяр-Сундук и Елисей явились, когда все было уже кончено, и уставились на переломанные кусты, на истоптанную поляну. А как кустам уцелеть, если сюда проперлась зеленая самоходка и здоровые мужики, ругаясь, вызволяли из-под осыпавшейся земли два мертвых тела?

До деда Рази не добрались — горшок с медью ушел поглубже, остался дожидаться того, кто взлезет на сосну вверх ногами, держа в руках мешок с пшеницей.

На дальнем краю полянки сидели Алмазка и Кубышечка. Не просто так сидели — а в обнимку. Не просто в обнимку — а целовались…

Рядом в закатных лучах сохло золото вперемешку со старинными перстнями и серьгами.

Смущенных сотоварищей они увидели не сразу — да те и стояли, не шевелясь и затаив дыхание…

— Прячется солнышко, — сказала Кубышечка. — Понюхай, Елисеюшка, не тянет ли плесенью?

Конь подошел, склонил красивую лебединую шею и обследовал золото.

— Все тебе плесень мерещится, — проворчал он. — Вот и Алмазка туда же! На самоцветах-то откуда плесени быть?

— Мерещится не мерещится, а на просушку выкладываться надо. Опять же — полнолуние на носу. Являться буду. Ну как найдется молодец — а я перед ним болотной сыростью разольюсь?

Бахтеяр-Сундук тонко усмехнулся.

— Гляди ты, как оно все повернулось, — произнес он задумчиво. — Ведь какие, прости Господи, сукины сыны нас сюда клали! Какой дрянью заговаривали! А вот триста лет прошло — и что же? Лежали мы, лежали, и что вылежали? Стыд вылежали — боимся, что о нас руки марать не захотят…

Говорил он об одном стыде, а думал совсем о другом, но никто его попрекать не стал, как не попрекнули Елисея его внезапной трусостью. Переругаться-то нетрудно, а лес — один, лежать в нем — всем рядышком. Вот и дед Разя, позлобствовав, начнет вылезать понемногу — и с ним придется как-то обращаться…

— Да ладно тебе, — крепким своим баском одернул Алмазка. — Главное-то что?

Кубышечка подняла указательный перст:

— Главное — человек бы хороший попался!

И спорить с ней, понятное дело, никто не стал.

Записки архивариуса.

Евгений Харитонов. "Счастие, разум и сила…".

«Если». 2001 № 10

Рассказывая в «Записках архивариуса» о первопроходцах направлений отечественной фантастики, было бы непростительно обойти вниманием «отцов» фэнтези. Впрочем, об одном из них, пионере историко-фэнтезийного романа А.Ф.Вельтмане, мы уже рассказали (№  3, 2001 г.). Но сам жанр возник в русской словесности отнюдь не в XIX столетии, его корни теряются в эпохе Просвещения. Вспомнить истоки отечественной фэнтези особенно поучительно и познавательно сегодня, когда книжный рынок последних 3–4 лет атакован сериями типа «Загадочная Русь» или «Дороги богов», штампующими странную на вкус и цвет продукцию, гордо величающую самое себя «славяно-киевской фэнтези» — «восточный ответ Чемберлену». Авторы сиих сочинений весьма вольно и небрежно обращаются с историческими реалиями и славянской мифологией, зато неизменно претендуют на лавры пионеров славянской фэнтези.

XVIII век в литературной истории — эпоха особенная. Время становления авторской прозы и многих жанров. Примечательно столетие и бурным ростом жанров массовой литературы: набрали силу авантюрный и любовный романы, а 1779 год ознаменовался появлением первого российского детектива — безумно популярного романа Матвея Комарова под длинным названием «Обстоятельные и верные истории двух мошенников: первого российского славного вора, разбойника и бывшего московского сыщика — Ваньки Каина со всеми его сысками, розысками, сумасбродною свадьбою, забавными разными его песнями, и портретом его. Второго французского мошенника Картуша сотоварищи».

Еще более плодотворно развивались жанры и направления фантастики — утопия и антиутопия (М.Херасков, Ф.Эмин, М.Щербатов, В.Левшин), научная фантастика («Дворянин-философ» Ф.Дмитриева-Мамонова) [5].

Возникший в эти годы интерес к старине былинной, славянской привел к появлению жанра волшебно-авантюрного романа. Это уже в XX веке он стал называться на западный манер — «фэнтези».

Но речь, действительно, идет о фэнтези — без каких бы то ни было натяжек, со всеми классическими признаками жанра. Моделирование вторичных миров в псевдоисторическом антураже, условная мистико-средневековая атрибутика, переработка канонической мифологической системы, мечи, магия, инфернальные силы Зла и цементирующий все это любовно-авантюрный сюжет-«бродилка» — все это с избытком присутствует в романах трех «столпов» русской фэнтези.

«Во времена древних наших князей, до времен еще великого Кия, на том месте, где ныне Санкт-Петербург, был великолепный, славный и многолюдный город именем Винета; в нем обитали славяне, храбрый и сильный народ. Государь сего города назывался Нравоблаг; он был храбрый полководец в свое время, ополчался противу Рима и Греции и покорял многие окрестные народы под свою область. Благоденствие и мудрые узаконения от времени до времени приводили владение его в цветущее состояние; счастие, разум и сила присвоили ему все по его желанию, и он утешался и был доволен, смотря на изобилие и спокойство своего государства, ибо тишина и благоденствие народа составляли все его благополучие».

Так начинается роман-пенталогия «Пересмешник, или Славенские сказки». Первые четыре части были изданы в 1766–1768 годах за подписью Русак, и только в 1789 году при переиздании с включением 5-й части на титуле появилось подлинное имя автора — Михаил Чулков.

Писатель, исследователь мифологии, драматург и журналист Михаил Дмитриевич Чулков (1744–1792) вышел из самых низов (он родился в семье солдата), но после ошеломляющего успеха «Пересмешника» совершил головокружительный взлет не только в литературе. Стал актером придворного театра, затем за относительно короткий срок преодолел путь от камер-лакея до коллежского асессора, попав даже в Дворянские книги Московской губернии.

«Пересмешник» представляет собой череду увлекательных историй, которые поочередно рассказывают друг другу двое молодых повес. Неслучайно композиционно книга напоминает «Декамерон». Истории в книге самые разные — героико-приключенческие, где богатыри-славяне совершают подвиги не только в пределах славянских земель, но и по всей Европе; бытовые, изобилующие описаниями свадебных обрядов, гаданий, пословицами; есть даже сатирические истории. Впервые в русской литературе Чулков создал свой «вторичный мир», заселив его былинными персонажами, смело используя не только славянскую, но и античную мифологию. Реальные исторические события, названия племен соседствуют с вымышленными, а документальная дотошность переплетается с намеренными искажениями [6].

В предисловии к первому изданию автор прямо признается: «В сей книге важности и нравоучения очень мало или совсем нет. Она неудобна, как мне кажется, исправить грубые нравы; опять же нет в ней и того, чем оные умножить; итак, оставив сие обое, будет она полезным препровождением скучного времени, ежели примут труд ее прочитать». И все-таки новаторство «Пересмешника» очевидно — Чулков ввел в русскую литературу абсолютно новый жанр и новых героев. Он первым предпринял попытку систематизировать славянскую мифологию, упорядочить пантеон богов. Кстати, писателю принадлежит не только первый русский роман-фэнтези, но и ряд книг, которые уверенно можно назвать учебниками для авторов, взявшихся творить «славянское фэнтези»: «Краткий мифологический лексикон» (1767) и «Абевега русских суеверий, идолопоклоннических жертвоприношений, свадебных простонародных обрядов, колдовства, шеманства и пр.» (1786).

Друг и соратник Чулкова переводчик, поэт, писатель, автор знаменитой «Российской Эраты» Михаил Иванович Попов (1742 — приблизительно 1790) тоже вошел в историю как один из «создателей» и систематизаторов славянского пантеона богов. В 1768 году он издал «Краткое описание древнего славенского языческого баснословия». Однако, в отличие от трудов Чулкова, фактический материал Попов щедро приправил художественным вымыслом. Вероятно, данная книга — первый образец жанра научно-художественной прозы и в то же время одно из лучших описаний славянских языческих существ.

Материалы этой работы легли в основу волшебно-богатырского романа «Славенские древности, или Приключения славенских князей» (1770–1771), принесшего Попову всероссийскую известность. Позже обновленная версия романа была переиздана под названием «Старинные диковинки, или Удивительные приключения славенских князей, содержащие историю храброго Светлосана; Вельдюзя, полотского князя; Прекрасной Милославы, славенской княжны; Видостана, индийского царя; Остана, древлянского князя; Липоксая, скифа; Руса, Бориполка, Левсила и страшного чародея Карачуна» (1784).

Если книга Чулкова — это все-таки роман в разрозненных историях, то «Старинные диковинки» — это уже классическая героико-приключенческая фэнтези-«бродилка» в европейском духе, но сделанная на славянском и псевдославянском материале. С первых же страниц на читателя обрушивается фейерверк сюжетных ходов с похищениями, погонями, сражениями, чародеями, кораблекрушениями и пиратами. Действие то и дело переносится в разные концы света; временные пласты, исторические и псевдоисторические реалии пересекаются.

Переводчик Попов прекрасно знал европейскую и восточную литературу, и в «Старинных диковинках» то и дело встречаются мотивы из рыцарских средневековых романов, из «Похождений Гаруна аль-Рашида» или из «Чудесных приключений мандарина Фум-Хоама».

Волшебства и магии в книге Попова хватает, чего стоит один чародей Карачун — воплощение вселенского зла. Да что там волшебники! В одном из эпизодов «Старинных диковинок» появляются даже пришельцы из космоса! Вот это уж точно произошло впервые на страницах сказочно-фантастического произведения. Весь этот безумный коктейль, придуманный Поповым почти 300 лет назад, и сегодня читается куда увлекательнее большинства современных штампованных романов в жанре фэнтези.

Выпустив в 1780 году роман в историях «Русские сказки, содержащие древнейшие повествования о славных богатырях, сказки народные и прочие оставшиеся через пересказывание в памяти приключения», Василий Алексеевич Левшин (1746–1826) разработал романно-эпическую форму нового жанра. Внимание Левшина сосредоточенно уже не столько на языческих временах, сколько на периоде правления Владимира Красное Солнышко. В сущности, «Русские сказки» — это обработка (так и хочется сказать: «новеллизация») русских былин в духе западноевропейских рыцарских романов. Приключений и волшебства в произведении Левшина тоже хватает, по популярности «Русские сказки» даже обогнали сочинения Чулкова и Попова, хотя и явно уступают «Старинным диковинкам» в отношении сюжетной изобретательности.

Впрочем, о романе Левшина мы уже упоминали в очерке, посвященном этому первопроходцу «русского космоса» (№  5, 2001), поэтому к сказанному остается добавить лишь, что именно из левшинских «Русских сказок» А.С.Пушкин почерпнул сюжет для своей бессмертной поэмы «Руслан и Людмила».

Романы трех основоположников российской фэнтези имели огромный успех, но после смерти их создателей книги оказались в забвении. Даже историки русской словесности брезговали упоминать эти образчики «низовой развлекательной культуры». Сегодня все три романа переизданы, и, уверен, для нынешних творцов славянской фэнтези было бы весьма поучительным заглянуть в «первоисточники» и многому поучиться у литературных пращуров. Сюжетам в волшебно-богатырских романах — несть числа, не на один роман хватит.

Евгений ХАРИТОНОВ.

Крупный план.

Виталий Каплан. КВАДРАТУРА ЖЕЛЕЗНОГО КРУГА.

Выпустив роман Алексея Бурьянова «Из Железного Круга», издательство «Новая космогония» не прогадало. И любителям крутого сюжета, и ценителям приключений духа достанется по кусочку шоколадки. Слишком удобный жанр избрал Бурьянов. Мистический триллер, написанный более или менее мастеровитой рукой, с легкостью увлечет читателя, переместит на несколько часов из первичной реальности в иллюзорную, и причиной тому — общие свойства жанра. Эффект сопереживания гарантирован, ибо сюжет мистических триллеров обычно строится так, чтобы читателю было с кем из героев себя отождествить, а убедительные декорации этому весьма способствуют, поскольку действие большей частью происходит «здесь и сейчас». Все узнаваемо, все привычно, хотя и так фантастично… Короче, довольны могут быть все заинтересованные лица — и читатель, и издатель, и, видимо, даже автор. Другой вопрос: а возможно ли в рамках жанра нечто большее? Может ли мистический триллер, не теряя массового читателя, подняться до истинных литературных высот, где воздух редкий и холодный, а звезды яркие-яркие и до них рукой подать? Нетрудно догадаться, что Алексей Бурьянов такую задачу перед собой ставил. В его романе не только ведь на мечах дерутся, наводят чары и палят по супостату из автомата «узи». Текст, в котором событийная линия перемежается главами древнего мистического трактата (разумеется, вымышленного), претендует на идейную драму.

Сия драма, впрочем, завязывается не у нас, а в некоем сопредельном мире, вполне фэнтезийного типа — с колдунами, императорами, нечистью, дворцовыми интригами. Интересны декорации — они сработаны не по надоевшим средневеково-европейским образцам, а на базе иной, куда более архаичной культуры. Это даже не античность, а, скорее, Древний Восток — Египет, Месопотамия, отчасти Китай. Архаика проявляется не только в описании «иного» мира, но в линии «желтых свитков», т. е. рассыпанных по тексту глав из некоего мистического трактата. Прямой сюжетной связи нет, «свитки» поначалу кажутся чужеродными вкраплениями, но потом понимаешь — это неслучайно, в них постулирована метафизическая концепция, объясняющая как психологию местных магов-жрецов, так и механизм взаимодействия миров (а уж из этого механизма напрямую вытекает и сюжет). Оригинальна ли, впрочем, подобная концепция? При внимательном взгляде различаешь и заимствования из Кастанеды, и из «Розы мира» Даниила Андреева, и из раннехристианских гностиков. Поистине, нового слова в оккультизме, как ни старайся, не скажешь, грядка эта давно уж окучена. Правда, стилистика «желтых свитков» весьма оригинальна, и автор сознательно играет на ее контрасте с сюжетной составляющей.

В Олларе (так по названию крупнейшей тамошней империи именуется этот мир) начинается религиозная война, постепенно переходящая в войну гражданскую. На смену язычеству приходит монотеизм, вера в Единого Благого Бога, «Рожденного и Нерожденного». Местные жрецы, естественно, страшно недовольны и противостоят, страна расколота надвое. Выступающий за «Единого» Север, отсоединившись от богомерзкого Юга, предпринимает военный поход с целью спасти людские души и низвергнуть идолов. Разумеется, люди всегда люди — то есть море крови, запредельная жестокость с обеих сторон… Ясно просматриваются аналогии с историей христианской Церкви, когда поддержанное в начале IV века римским императором Константином, гонимое дотоле христианство стало господствующей верой. Параллели эти, скорее всего, проводятся автором сознательно — его всерьез интересует вопрос, насколько насилие неизбежно в борьбе двух духовно несопоставимых традиций, тем более, когда эта борьба затрагивает архаичное общество.

Хорошо, но при чем тут мы, наше «здесь и сейчас»? Да ведь олларские страсти выплеснулись и сюда, на московские улицы. Могущественный Орден магов (фактически — теневое правительство Юга) трезво просчитал свои перспективы и понял — близится закат, грядет эра Единого Бога. Его приверженцы, ясное дело, магов придавят, это лишь вопрос времени. Где же выход? А выход — эвакуация Ордена в подходящий сопредельный мир. Но вот беда — наиболее подходящий лежит далеко, а перед ним — наша Земля (называемая олларскими магами Железным Кругом). Вот Землю и решено использовать как пересадочную станцию, ибо по всем физико-магическим законам прямой переход невозможен, без буферной зоны не обойтись. Поэтому к нам командируют опытного пожилого мага Хайяара, который, натурализовавшись, должен подготовить все необходимое для массового перемещения. Однако и наши не лыком шиты. Хайяара тут же берет в разработку спецотдел ФСБ, контролирующий всяких мистиков, экстрасенсов и колдунов. Вообще, этот спецотдел, УКОС — отдельная «песня». Более всего он напоминает кусочек ван Зайчика, Ордуси пересаженный на нашу неприглядную почву. Управление, куда не берут плохих людей, где сотрудникам не «грозят» ни высокие зарплаты, ни привилегии, ни служебная карьера, они работают за идею… Интересно, Бурьянов иронизирует или мечтает всерьез? Да, замысел по-своему логичен — ведь тот же УКОС, построенный на обычных началах, оказался бы слишком опасен для страны. Контролируя всяческую магию, овладевая тайными знаниями, укосовцы сами могут стать непредсказуемой и неконтролируемой силой. Лишь тонкий слой морали способен удержать их от этого. Да вот удержит ли? Итак, интрига разворачивается на нашей Земле. Орденский резидент Хайяар, маскирующийся под скромного пенсионера, вербует себе помощников из числа сектантов-оккультистов, укосовцы устанавливают астральную связь с вождями олларских приверженцев «Единого», которым вовсе не хочется выпускать мятежных магов. Но что те, что эти недооценивают тайную службу государя Южного Оллара, а ведь тот ведет свою игру…

К счастью, драма идей разворачивается в виде драмы людей. Психологические метания главных героев вполне достоверны, ведь жизнь (на самом деле, конечно, автор) то и дело ставит их в неразрешимые ситуации.

Фактически, вся событийная составляющая романа является переплетением трех сюжетных линий, по числу главных героев. Трудный подросток Митька, деликатный полковник Виктор Михайлович, суровый маг Хайяар — все они раскрываются с неожиданной стороны, выходят за рамки отведенных им по сюжету ролей. Они попеременно вызывают то сочувствие, то раздражение. Светлых рыцарей без страха и упрека здесь нет. Герои воюют преимущественно сами с собой, и вплоть до финала исход этих поединков неясен. Финал, впрочем, вызывает сложные чувства. Интрига, лихо закрученная автором, под конец явно провисает. Похоже, Алексей Бурьянов и сам не знал, чем же ее завершить, не теряя в качестве. Если с человеческими коллизиями еще как-то можно найти красивое решение, то с религиозно-философской проблематикой такое не удалось. «Нулевой вариант», к которому все приходит в итоге, кажется не то чтобы неестественным, но недостаточным. Так неумелый воспитатель, не в силах помирить поссорившихся детей, с досадой расставляет их по углам. Но ведь это беда не одного лишь Алексея Бурьянова. Похоже, такова вообще примета нашего не склонного к неспешным раздумьям времени — ставя острые и глубокие вопросы, тут же предлагать меню из банальных ответов или (что честнее) не предлагать ничего. Увы (а может, к счастью?) — небанальные ответы живут за гранью собственно литературы. Умей мы нырять на такие глубины — у нас, возможно, была бы другая страна и другая фантастика. Но пока — бегаем в железном круге.

Виталий КАПЛАН.

Рецензии.

Арина ВОРОНИНА.

ДЕТИ БРАГГИ.

Москва: ACT. 2001. — 416 с. (Серая «Заклятые миры»). 8000 экз.

Многие наши авторы, обращаясь к фэнтези, как правило, движутся по накатанной дорожке. Либо это очередная интерпретация артуровского цикла, обильно сдобренная магами, драконами и прочим антуражем, либо нечто славяно-языческое, нашпигованное былинными персонажами. Привязка к конкретным историческим реалиям — вещь довольно-таки редкая на книжных пажитях. Именно поэтому дебют Арины Ворониной вызывает особый интерес. На первый взгляд — это добротный авантюрный роман о временах конунгов и скальдов, о битвах и волшебстве, ну и о рунах, естественно, ибо какая история о делах скандинавских без рун… Итак, юный Скагга должен доставить некое послание, но таинственный незнакомец хитростью отбирает его. Юноша встречает берсерка Грима, могучего воина Бьерна, и тут начинаются приключения, битвы, пророчества и все, что полагается, когда речь идет о Рагнареке — битве конца света и гибели богов… Знаток северной прозы вполне оценит стилизацию, любитель острого сюжета будет с упоением следить за похождениями героев, влекомых роком или… рунами. Композиция книги — это первая подсказка. Каждая глава обозначена конкретной руной, каждая руна явно или неявно получает свое толкование в тексте. В итоге возникает ощущение, что «Дети Брагги» — очень странный роман, тонко маскирующийся под традиционное фэнтезийное повествование. С одной стороны, руны в фэнтези столь привычны и обычны, как звездолеты и бластеры в «космической опере». Но с другой — впервые, очевидно, именно руны оказываются костяком произведения, являясь не дежурным артефактом, а смыслообразующей компонентой действия.

Вторая подсказка — издательская аннотация. Она залихватски обещает разудалое «стебное» чтиво, тогда как на самом деле перед нами драматическая сага, полная мрачного юмора, свойственная именно скальдическому творчеству. С какой целью предпринят сей отвлекающий маневр, и от чего он должен отвлечь?

Один из моих знакомых, прочитав книгу, пошутил в том смысле, что этот роман на самом деле некое послание рунических мастеров, а Арина Воронина — коллективный псевдоним глубоко законспирированных хранителей Футарка, готовящихся в тайне от всех к грядущему Рагнареку… Слишком пристальное внимание к рунам, пояснительный аппарат в конце романа, отдельные, разбросанные по тексту вкрапления древних текстов заставляют подозревать: а нет ли в этой шутке доли правды?

Олег Добров.

Ричард КНААК.

ОГНЕННЫЙ ДРАКОН.

Москва: ACT, 2000. - 608 с. Пер. с англ. А.Ленского, О.Гасско — (Серая «Золотой Дракон»). 8000 экз.

Кнаак, как и множество крепких ремесленников, не ограничивает свое творчество рамками жанров и направлений. Но если доселе мы знали его как автора «ужастиков», то в последнее время он предстал перед нами в роли сочинителя НФ и фэнтези. Четыре романа, вошедшие в две книги — «Огненный дракон» и «Ледяной дракон», «Волчий шлем» и «Конь-призрак», — судя по всему, начало долгой, но довольно-таки бестолковой саги, о некоем мире, в котором драконы почему-то считают человеческий облик наиболее для себя привлекательным, волки-рейдеры (именно так!) преследуют Грифона, который борется с силами зла, колдун Сумрак по мере умирания и воскрешения становится то добрым магом, то скверным чародеем…

Повествование начинается с того, что Короли-драконы, дабы снова не оказаться во власти людей, рыщут в поисках наследника могущественного волшебника Натана Бедлама. Юный Кейб поначалу не знает ни о своей силе, ни о предназначении. Но только читатель начнет вспоминать, где он еще встречал такой зачин, как следует новое событие, а за ним другое, и так далее без остановки. В какой-то момент суровый ценитель изящного слога и тонкого вымысла попросту отложит Кнаака в сторону, а менее строгий, коих большинство, проглотит и попросит еще. Каждый роман выстроен как самостоятельный эпизод игры в духе доброй старой «Quake». Персонажи (героями их назвать трудно) бродят по разным уровням, добывают и используют артефакты, время от времени перед ними открываются порталы… Кнаак даже не удосуживается придумать им какие-то иные названия. Не исключено, что такая нарочито «игровая» выстроенность романов не есть творческий провал, а напротив, тонкий расчет на весьма специфический круг потребителей, живущих в несколько ином ритме, нежели неторопливые ценители высокохудожественной прозы. В принципе, в этом нет ничего плохого. Другое дело — не совсем понятно, для чего в книжных аннотациях Кнаака упорно называют «достойным учеником «профессора Толкина». Был бы жив Профессор, поставил бы такого ученичка в угол, да на горох коленками…

Павел Лачев.

Сергей ГЕРАСИМОВ.

ЛОГИКА ПРЫЖКА ЧЕРЕЗ СМЕРТЬ.

Москва: ACT, 2001. — 366 с. (Серая «Звездный лабиринт»). 12 000 экз.

В будущем человеку делать нечего. Все, способные выжить в условиях грядущих двух веков, так или иначе, уже не люди, а «измененные существа». Сергей Герасимов предлагает два варианта будущего. Оба они страшны, как смертный грех. В первом случае — информационно-техногенное развитие, глобализация, клонирование, сейчас это можно отыскать в любом научно-популярном журнале и в доброй половине крупных газет. Эта версия будущего наполнена расплодившимися мутантами, коих в массовом порядке уничтожают. Человеческая жизнь почти ничего не стоит. Автор предлагает несколько ситуаций, в которых квазиправительственные структуры, какие-то коммерческие спецслужбы относятся к людям не лучше, чем к лишней информации в компьютере: тысяча человек — тот же килобайт. Лишние? Выдели и нажми «delete».

Другой вариант — остров Россия, где победили ультранационалисты. Жизнь подчинена бессмысленным «нацтрадициям» и «нацприоритетам», все загажено до состояния, в котором природы нет как таковой, а человек видоизменяется в сторону «зеленого человечка»: ногти теряет, волосы, от чистой воды еще не дохнет, но уже сильно мучается.

И с той, и с другой стороны мир полнится «моральными кретинами». Эти могут с виду казаться вполне людьми, но нравственная и интеллектуальная начинка, делающая человека человеком, у них начисто утрачена, восстановлению не подлежит. Собственно, роман Сергея Герасимова на четыре пятых представляет собой хлипкосюжетное хождение от одного морального урода под микроскопом к другому моральному уроду под микроскопом. Своего рода литгалерея… Роман сделан в жесткой манере конца 80-х, написан ярким, очень пластичным языком. Эти его сильные стороны очевидны. Но впечатление текстуальной доброкачественности сильно смазано тем, что автора без конца сносит на стеб. Время от времени он отвлекается от действия и начинает бескомпромиссно ругать что-нибудь такое, чего не выносит его душа. Например, женское коварство, родную милицию, брюзжание старших по поводу младших… Особенно достается христианству, тут пинки и затрещины принимают форму какого-то ритуального действия. Поругавшись вволю, автор принимается хихикать. Благо, есть над чем: моральным уродством, с точки зрения Сергея Герасимова, поражены «почти на сто процентов… преступники, военные, несовершеннолетние, полиция, любые секты, ячейки, кружки, кроме спортивных и самодеятельности… политическая, бюрократическая и шоу-элита».

Может быть, автор и хотел предупредить: «Люди, да не становитесь же вы такими!» Вышло иначе: «Эта сволочь все равно пожрет нас — настоящих нормальных людей». Но какой смысл — заранее заводить «Красную книгу» для себя и себе подобных?

Дмитрий Володихин.

Брайан ГЕРБЕРТ, Кевин АНДЕРСОН.

ДЮНА: ДОМ АТРЕЙДЕСОВ.

Москва: ACT, 2001. - 704 с. Пер. с англ. А.Анваера — (Серая «Золотая библиотека фантастики»). 10 000 экз.

Отношение суровых рецензентов к так называемым приквелам (а равно и сиквелам) не радует разнообразием. Приговор один — хороших приквелов (сиквелов) не бывает, тем более, если они ко всему еще написаны не самим автором, а его «продолжателями». Однако бывают случаи, когда строгое суждение, несмотря на всю его обоснованность, не вполне справедливо, поскольку не учитывает, как положено в беспристрастном суде, всех обстоятельств…

«Дом Атрейдесов» — один из таких случаев. «Дюна», самая знаменитая сага прошлого столетия, породила бесконечное множество подражаний, но, хвала литагентам, избежала участи многих известных произведений, взятых в работу шустрыми ремесленниками после смерти автора. Однако настал и ее час, и теперь читатель поймет, из-за чего насмерть разругались в общем-то родственные дома Атрейдесов и Харконненов, в чем заключалась роковая ошибка генетических программ Бене Гессерит; узнает он о нелегкой юности Лето Атрейдеса, проникнет в зловещую тайну воцарения императора Шаддама и многое, многое другое… Создается забавное впечатление: после того, как мы ознакомились с полем битвы, сосчитали потери и разобрались, кто враг, а кто друг, авторы романа заботливо собрали все уже выстрелившие «ружья» и развесили по стенам, прикрепив бирочки с напоминанием, в каком действии, вернее, в какой книге, стреляло то или иное ружье… Но надо отметить, что при чтении не возникает ощущения того, что сын писателя и его «компаньон» пытались самореализоваться на великом имени. Напротив, авторы изо всех сил старались сохранить дух Фрэнка Герберта. Правда, не всегда это выходило удачно: рыхловатость композиции и избыточность эпитетов свидетельствуют об уровне мастерства, не адекватном «исходнику». Однако бережное отношении к реалиям и атрибутам саги, несомненная верность художественной традиции творчества Фрэнка Герберта в какой-то степени оправдывают проект и не позволяют судить его слишком строго.

А кроме того, раскрыв книгу, вскоре забываешь о всех этих высоких материях и не отрываешься от нее, пока не дойдешь до последней страницы.

Олег Добров.

Джульет Э. МАККЕННА.

ИГРА ВОРОВКИ.

Москва: ACT, 2001. — 560 с. Пер. с англ. Ю. Кряклиной — (Серия «Век Дракона: коллекция»). 10 000 экз.

Авантюристка Ливак, этакая достойная наследница Молль Флендерс, и не подозревала, во что вляпалась, когда украла старинную кружку у одного неприятного богача. Жила себе не тужила, промышляла мелким шулерством, а тут на тебе! Кто же знал, что Верховный маг Планир велел собирать антиквариат времен Старой Империи! Вот и пришлось ей накрепко связать свою судьбу с магами и воителями… Позже станет ясно, что за артефактами охотятся и иные силы, причем, весьма зловещего свойства.

«Игра воровки» начинается как типичный плутовской роман, но довольно быстро сюжет наполняется фэнтезийной атрибутикой, и далее события идут по канонам литературы «меча и магии», несколько облагороженные, если можно так сказать, трикстериадой героини. Психологическая достоверность характеров персонажей весьма высока. Комичный образ «заигравшегося» мага Азазира не снижает пафоса произведения. Тем более, что ближе к финалу драматизм ситуации нарастает… Но пересказывать сюжет — значит, испортить читателю удовольствие от книги.

Роман «Игра воровки» — весьма добротное произведение. Написано не без изыска, перевод тоже вполне приличен. Вставки-комментарии не раздражают, напротив, они весьма уместны. Приятно радует глаз некое новшество. Впервые в практике издательства в книге помещены цветные вклейки-иллюстрации… Можно приветствовать столь смелое начинание, но только хотелось бы знать — какое отношение именно к этой книге имеет известный художник А.Дубовик? Вероятно, имело бы смысл поместить его иллюстрации в том с обложкой его работы, либо же дать их в конце романа (а не в середине) с небольшим рассказом о художнике? И еще интересно — издательский ли это каприз или выход на новый уровень оформления?

Олег Добров.

Джулия ДЖОНС.

ПЕЩЕРА ЧЕРНОГО ЛЬДА.

Москва: ACT, 2001. 656 с. Пер. с англ. Н.И.Виленской.

(Серия «Век Дракона: коллекция»). 10 000 экз.

Как много разговоров о вымирании научной фантастики и о вытеснении ее фэнтези! Но, видимо, и фэнтези, во всяком случае, фэнтези классических форм, тоже пребывает в пенсионном возрасте. Здесь так же трудно вызвать к жизни искру оригинальности, и даже известным мастерам, добывая «живой огонь», приходится с яростью бить извилиной об извилину, словно кремнем о кремень. Но в абсолютном большинстве случаев происходит очередное встряхивание калейдоскопа: набор сюжетных и антуражных деталек, естественно присущих фэнтези, выстраивается в новую конфигурацию, не более того.

К таким романам относится и «Пещера черного льда». Тут есть полная обойма фэнтезийных «стекляшек»: древняя кровь, почти иссякшая в потомках, еще более древнее зло, которому надобно вырваться из ловушки, магия, используемая почти всегда в качестве оружия, мечи, стрелы, боевые молоты в подобающих количествах, портал между мирами, память древних империй, невесть куда сгинувших, и, конечно же, квест. Собственно, путешествий в романе несколько. Они напоминают отдельные ходы и целые комбинации шахматной партии. Наконец, одна из комбинаций становится центральной…

При всем том роман Джулии Джонс — это, что называется, качественная работа. Книгу отличает необыкновенное правдоподобие и продуманность бытописи. Очень хорошо представлены обычаи разных народов, их одежда, способы ведения боевых действий. Очевидны этнографические и культурологические знания автора. Графически четко вычерчена история целых стран. В этом смысле роман представляет собой подарок ролевикам: настоящая, готовая к употреблению игровая среда.

Несколько затруднительно продираться сквозь дебри перевода: «тело Тариссы продолжало сокращаться» (о родах), «пальцы торчали под одеялом…», «шелест пальцев, скользящих по шелку» и т. п. В конце романа очевидна сюжетная недосказанность, видно, будет продолжение… еще один поворот все того же калейдоскопа.

Дмитрий Володихин.

Йэн БЭНКС.

ШАГИ ПО СТЕКЛУ.

СПб: Азбука, 2001. — 352 с.

Пер. с англ. Е.Петровой — (Серия «Bibliotheca Stylorum»). 7000 экз.

Писателю, который увлечен фантастикой и в то же время стремится преуспеть в секторе мейнстрима, всегда нелегко. Он вынужден быстро мимикрировать, а то и раздваиваться, чтобы угодить одновременно Сцилле и Харибде. Автор рецензируемой книги решил раздвоиться. Под именем Йэн М.Бэнкс он пишет фантастические романы (кое-что у нас переводилось). А под именем Йэн Бэнкс успешно строит карьеру «настоящего» писателя; эхо его популярности докатилось теперь и до России.

Перед нами настоящий постмодернистский роман. Проявляется это, во-первых, в огромном количестве цитат и заимствований (из литературы, включая НФ, и современной гуманитарной теории). Здесь Джойс пересекается с Дугласом Адамсом, Кафка — с Филипом Диком, а ставшие узниками Замка Дверей ветераны вселенских Терапевтических войн увлечены логическими играми в духе Кэрролла.

Во-вторых, здесь части никогда не складываются в осмысленное целое. Стилистически безупречные фрагменты оказываются не деталями одной головоломки, а разными интерпретациями, принципиально несводимыми друг к другу. И в-третьих, роман отличается саморефлексией: его главный мотив сам становится предметом художественного анализа. Анатомируя вымысел, Бэнкс рисует образы «жертв научной фантастики», которые увлечены собственными фантазмами и только через них могут интерпретировать реальность.

С одной стороны, реальности вроде бы нет, это лишь наведенная галлюцинация (авторство этого тезиса ошибочно приписывают В.Пелевину). С другой, она несомненно есть за пределами вымысла — реальность прорывается в художественном изображении юности и старости, любви, процедур социализации (именно этим мейнстрим отличается от фантастики, увлеченно разрабатывающей чистый вымысел). С третьей стороны, размноженная в фальшивых отражениях реальность бесчеловечна — и сознание с охотой продуцирует новые вымыслы, чтобы прикрыться ими как щитом. Умение объединить в одном тексте примитивные сентенции и сложность современной культуры — наверное, это и вывело Бэнкса в «авангард нового британского романа».

Сергей Некрасов.

Крупный план.

Олег Добров. САМЫЙ ПРЕДАННЫЙ УЧЕНИК.

В прошлом тысячелетии кто-то из обозревателей фантастики сетовал на то, что такие трудно переводимые авторы, как, например, Гай Кей, вряд ли в обозримом будущем попадут в поле зрения издателей, озабоченных, как правило, выпуском легкого и быстро распродаваемого чтива. Ситуация на книжном рынке тогда, казалось, подтверждала это мрачное пророчество. прошлом тысячелетии кто-то из обозревателей фантастики сетовал на то, что такие трудно переводимые авторы, как, например, Гай Кей, вряд ли в обозримом будущем попадут в поле зрения издателей, озабоченных, как правило, выпуском легкого и быстро распродаваемого чтива. Ситуация на книжном рынке тогда, казалось, подтверждала это мрачное пророчество.

Но не прошло и трех-четырех лет, как издательство «ЭКСМО» выпустило «хит» Кея, роман «Тигана» [7], а затем и более ранние «Хроники Фьонавара», блестяще опровергнув пессимистов.

Трилогию «Гобеленов» (в подлиннике — «The Fionavar Tapestry») составили романы «Древо Жизни», «Блуждающий огонь» и «Самая темная дорога».

Завязка повествования традиционна — герои «приглашаются» в иной мир, Фьонавар, чтобы спасти его от козней злых сил в лице темного властелина Ракота Могрима, который вырвался из своей подземной темницы. Героев пятеро — Пол Шафер, Дейв Мартынюк, Кевин Лэйн, Дженнифер Лоуэлл и Ким Форд. Каждому из них предстоит пройти свою дорогу подвигов и страданий, уподобиться божеству и пасть в грязь ничтожным червем… Пересказывать эпопею невозможно, да и бессмысленно. Богатое, можно даже сказать — феерическое воображение автора насыщает трилогию таким количеством событий, так причудливо сплетает сюжетные нити, что иному автору этого хватило бы на полтора десятка романов. Но тем не менее в выдумке ради выдумки Кея упрекнуть нельзя. Мироздание Фьонавара выстроено логично, мотивация действий персонажей задана весьма жестко… даже жестоко. Это не благостный мир, в котором пара заклинаний доброго мага и верный меч решают все проблемы. Битва не на жизнь, а на смерть ведется без правил, подлость и предательство, кровь и насилие захлестнули «изначальный мир», и даже могущественный маг Лорин Серебряный Плащ, приведший «великолепную пятерку» во Фьонавар, в какой-то момент чуть не опускает руки…

Каждому из героев суждено прикоснуться к тем или иным силам, стать проводником их воли. Любопытно, что в книгах многих авторов протагонисты наделяются божественными свойствами ближе к финалу, как бы в награду за добродетель, мужество и иные качества. У Кея они практически сразу по прибытии в Фьонавар становятся чуть ли не воплощениями божеств. Но радости от этого не испытывают.

Сцены испытаний героев корнями уходят в кельтскую и скандинавскую мифологии. Так, например, сцена мучений Пола на Древе Жизни не только воспроизводит кельтские ритуалы страданий бога Пуйла, но и ассоциируется с муками Вотана-Одина на ясене Иггдрасиль. Муки и страдания, которые героям приходится испытать, с лихвой перевешивают краткие мгновения радости от преодоления очередных препятствий. Победы слишком похожи на поражения, исход битвы неясен до самого конца…

Стоит заметить, что, в отличие от американских авторов, канадец Кей не выводит в своих романах персонажей, озабоченных мелкими комплексами. Личностям героев свойственен некий надрыв, вообще-то характерный для российской художественной словесности. Миссия их раскрывается не сразу; порой даже не вполне ясно, кого олицетворяет тот или иной персонаж. Так, поначалу казалось, что сюжетная функция Дженнифер, которую изнасиловал повелитель темных сил Ракот, заключается лишь в том, чтобы родить злосчастного Дариена, их сына. Но вот во Фьонаваре появляется некий воитель, герой всех времен и народов, имя которого — Артур, и повествование наполняется новым смыслом. Явление сэра Ланселота становится неизбежным, их непростые взаимоотношения только усугубляют психологизм коллизии из-за Дженнифер — Гиневры.

Надо сказать, что это всего лишь одна из многочисленных сюжетных линий. Чего стоит трогательная история принца Дьярмуда и прекрасной Шарры!..

А хэппи-энд, дань жанру, несколько омрачен… но об этом умолчим.

В издательской аннотации к трилогии Гай Кей назван «самым преданным учеником» Толкина. Действительно, на первый взгляд, влияние Профессора чувствуется во многом, особенно в «Древе Жизни», романе, открывающем эпопею. Но в «Блуждающем огне» и, особенно, в «Самой темной дороге» фэнтезийная атрибутика отходит на дальний план, героический пафос уступает место высокой трагедии. Тем не менее Кея действительно можно назвать самым преданным учеником, и вот почему…

Во-первых, его творчество если и отталкивается от произведений Дж. Р.Р.Толкина, то оно ни в коей мере не является эпигонским, подражательным; в романах Кея нет заимствований, прямых или косвенных. Многие пытались с большим или меньшим успехом «продолжать и дописывать» Толкина, но клеймо вторичности горит на их челе. Кей избежал этой участи. Что ему помогло — мастерство, чувство меры и отменный вкус? Наверное, это теперь не имеет значения. Другое дело, трилогия является весьма поучительным примером того, как, находясь под впечатлением чужого текста, не перейти грань, отличающую творца от компилятора.

Во-вторых, Гай Кей, работая поначалу в традиции толкиновских текстов, следуя канону, не замыкается в их эстетике и, как принято сейчас говорить, контенте. Даже самый придирчивый знаток творчества Толкина не сможет упрекнуть Кея не только в заимствовании конкретных реалий из саги о Хранителях Кольца, но не найдет у него и сюжетных ходов, воспроизводящих структуру тех или иных фрагментов у Толкина. Можно сказать так: получив творческий импульс, Кей идет дальше и скоро выходит в самостоятельное плавание, или, пользуясь его образами, начинает создавать свой гобелен. И если в «Хрониках Фьонавара» Гай Кей еще следует канону, то уже в «Тигане» он создает свой канон. Вот примета настоящего мастерства.

Олег ДОБРОВ.

Сергей Некрасов. ПРОГУЛКА С ФАНТАЗИЯМИ.

Вклад Александра Казанцева в отечественную фантастику значителен, как бы ни относились к нему сегодняшние участники литературного процесса. Выход его новой книги для многих стал неожиданностью. Старейший фантаст вновь решил продемонстрировать, как следует расставлять точки над i. Взяв в соавторы сына Никиту, он выпустил двухтомный «мнемонический» роман под названием «Фантаст» (М.: Современник, 2001) — рассказ о себе на фоне эпохи. Текст оказался живым благодаря тому, что автор сам себя делает героем своего, сочинения (хотя и ведет повествование в третьем лице). Точно так же, как раньше он писал об инопланетянах и покорителях Арктики, теперь он рассказал о себе и о тех, с кем ему приходилось встречаться за 95 лет своей жизни. «Очевидец XX века» дает свидетельские показания, настаивая на достоверности фактов и имен. Но именно субъективность подобных заметок делает их по-настоящему интересными.

В романе много хронологических нестыковок. Но это не имеет значения; понятно, что факты здесь специально подогнаны так, чтобы составлять связный и волнующий, полный пафоса рассказ. А вымысел всегда сильнее факта. Вымысел может стать реальностью, если его последовательно придерживаться — таков главный девиз этой книги.

Герой романа Шурик Званцев появился на свет в начале века в полуцивилизованном Акмолинске в семье богатого купца. Мальчик читает много, без разбору, все подряд: с точки зрения подростка, нет различия между приключенческой и научно-популярной литературой — и та, и другая одинаково будят фантазию и стимулируют воображение. Пройдя сквозь бедствия Гражданской войны, он попадает в мир, где мечты становятся реальностью. В стране начинается индустриализация, «век машин». Смекалка, талант и отвага позволяют ему преодолеть препятствия, связанные с неправильным социальным происхождением, и стать инженером — полноправным творцом нового мира. Главный механик металлургического комбината, военный изобретатель, инженер-полковник, которого в шутку именуют «вице-королем Штирии» — вот лишь некоторые этапы его пути.

Мелькают на страницах исторические персонажи: Колчак и Тухачевский, Орджоникидзе и Андропов, А.Н.Толстой и Фадеев. Появляются фигуры знаменитых ученых, герой романа в мыслях видит себя наравне с ними. Капица — вчерашний соперник на конкурсе НФ-сценариев. Ландау, который на обсуждении в издательстве вступается за роман «Пылающий остров». Эйнштейн, выступление которого Званцев слушает на Всемирной выставке в Нью-Йорке. Нильс Бор, которому он излагает замысел романа «Фаэты».

Критически настроенный читатель мог бы заметить, что Званцев оказался в некоем промежуточном положении между миром науки и миром литературы. Недостаток академического образования не позволяет ему всерьез дружить с фундаментальной наукой, к ней он относится как фантаст-популяризатор, уверенный: «Чтобы понять суть явления, достаточно самых элементарных знаний». Его гипотеза о Тунгусском метеорите и «теория» физического вакуума и сегодня у многих вызывают аллергию. Популяризатор-пропагандист, он приходится не ко двору и в касте литераторов. «А вы все-таки не наш», — говорит ему Паустовский, с чем Званцев не может смириться.

Он сам изобретает литературу, как электрическую пушку или гелиссоидальное литье труб. Это литература вымысла, фантастика — литература крылатой мечты, зовущая молодежь во ВТУЗы и «отвлекающая от темных сторон жизни», морализаторская, пропагандирующая новые изобретения. Ведь именно в этом проявляется и воспитывается «смелость мысли»: в изобретениях, в прямом разоблачении пороков капиталистического общества, в оригинальных шахматных этюдах, которые не дают читательскому уму застояться.

Герой романа — настоящий везунчик. Катастрофы в четырех стихиях, война, комиссии по чистке пролетарских рядов… нет таких преград, которые нельзя было бы преодолеть при помощи вымысла и смелости. Погруженный в мир фантазий, Званцев уверен, что именно они помогают ему выходить сухим из воды и оказываться нужным человеком в нужном месте. Этим фантазиям он посвящает свою жизнь. Разумеется, он всегда интерпретирует факты в свою пользу (и стремится навязать свою интерпретацию окружающим). Как и всякий везучий человек, он не любит неудачников, «пропащих людей», не желает иметь с ними дела. Ведь они сдались, а он продолжает бороться и поэтому побеждает. Он хорошо знает, как нужно вести себя в горшке со сметаной…

«Он воевал — и победил, а посему для него всякая законность была заменена волей победителя». Казанцев из того поколения полковников, которые одержали победу и поэтому чувствовали себя хозяевами страны. Эйфория мешала им заметить, что времена меняются; на склоне жизни хочется пожинать урожай, а не выдумывать новые проблемы.

Многое осталось за скобками: вражда со Стругацкими, убойные рецензии на молодых авторов, различные слухи, о которых по случаю 95-летия умолчим. Несмотря ни на что, это роман о счастливом человеке. Он прожил жизнь в стране чудес и сам успел немало напридумывать. Есть чем гордиться: дети-орденоносцы, изобретенное писателем слово «вертолет», признание читателей (в том числе самых высокопоставленных), письмо в Политбюро ЦК КПСС в защиту Ефремова, журнал «Искатель». Фрагменты из фильма «Планета бурь» американцы пиратски использовали в своих кинолентах, и это лишний раз подтверждает статус Казанцева как классика научной фантастики. Верно сказано, что стиль — это человек. В «Фантасте» можно увидеть, как этот стиль вырастает из обстоятельств личной биографии, как и почему этот стиль оказался созвучным своему времени. Перед нами не только автопортрет писателя-фантаста, но и исторический документ, выразительно передающий дух эпохи. Напоминание о том удивительном и противоречивом периоде российской истории, от которого нам остались сталинские высотки, космические ракеты и роман «Пылающий остров».

Сергей НЕКРАСОВ.

Банк идей.

Мы неоднократно убеждались, что лучше всего у наших конкурсантов получается спасение Земли. Дело это они любят и знают. Поэтому неудивительно, что побороться за планету решило рекордное количество участников: 112 человек вступились за честь и разум землян.

Напомним, что же грозило нашей цивилизации.

В доме писателя-фантаста появляется странный визитер: прямоходящая рептилия, закутанная, как в тогу, в силовое поле. Гость представляется Верховным распорядителем Маранжа и сообщает, что к Земле движется его флот, имеющий целью завоевание планеты. Сопротивление, естественно, бесполезно: пришельцы на несколько порядков опережают нас во всех областях науки и техники. Однако универсальный Закон галактики не позволяет столь бесцеремонно обходиться с разумными существами… Пока все традиционно, не так ли? Но вот вам неожиданность: оказывается, разум в галактике отнюдь не считается Абсолютом, как мы привыкли думать. Космос по природе иерархичен: цивилизация, достигшая вершин, может игнорировать общество в стадии зарождения. Дело тут не в мощи, просто первые в силу столь серьезного отрыва не способны считать вторых разумными существами… Но Закон есть Закон, и Верховный распорядитель обязан предоставить жертвам шанс — доказать, что они обладают разумом. Для этого выбран представитель наиболее продвинутой части «биоценоза», фантаст. Но все попытки героя наскоком убедить гостя в том, что кое-каким интеллектом человечество все-таки обладает, наталкиваются на равнодушные контраргументы. Речь? Собаки тоже способны воспринимать вербальные сигналы, однако сами земляне держат их в подчинении, не считая разумными особями. Метаязык пришельцев настолько сложен, что человек может воспринять из него лишь простейшие команды — совсем как собака. Культура? Даже у земных пернатых существуют такие брачные ритуалы, которые людям и не снились. Взаимодействие? Да возьмите любой муравейник, там взаимодействуют гораздо более четко… Словом, скучающий визитер бьет нас нашими же земными аналогиями, доказывая, что, возможно, зачатки интеллекта у нас все-таки есть, поэтому с нами поступят гуманно: отстрел только по необходимости, прекрасные резервации, строгие, но справедливые дрессировщики…

Писателю в качестве последней милости даются сутки на размышление, после чего визитер прибудет вновь и, не услышав надлежащего аргумента, объявит Землю территорией Маранжа.

На сей раз мы изменили условия конкурса, предложив участникам отказаться от поисков авторского ответа, а выдвинуть свои аргументы в пользу того, что homo по праву именуется sapiens.

Изменив условия, поменяем и формат редакционного описания. Пусть доводы участников конкурса будут звучать от имени писателя, а их же сомнения — из уст визитера. Мы же позволим себе лишь некоторые комментарии по ходу дела.

Итак, начнем.

Писатель (бодро): Требующий доказательств разумности тем самым уже предполагает наличие интеллекта у «испытуемого»!

Визитер: Я ничего не требую. Мое предложение сродни тому, с каким вы обращаетесь к собаке: «Ну, докажи, что ты умный песик». Если пес после этого приносит палку, то вы не изменяете своего мнения обо всей собачьей породе. Вот если в ответ он произносит речь, почему не должен бежать за палкой, вы, возможно, посчитаете его равным себе существом. Представьте доказательства, что ваш интеллект равен нашему — тогда планета останется за вами.

Писатель (все так же бодро): Тогда давайте определим, что такое разум. Наши словари…

Визитер: Ваши словари меня не интересуют.

Писатель (заводясь): Тогда, черт возьми, дайте свое определение!

Визитер: Это кортасионная функция высокоорганизованной материи, способной адбезировать локос и осуществлять векторную суггестию когникативных пакретосов.

Писатель: Переведите, пожалуйста…

Визитер: Это и есть перевод. Самое короткое определение разума — для детенышей.

Писатель (собираясь): Плюнем на эту самую функцию… Так вот вам: ни одно животное не способно создать произведение искусства!

Визитер: А разве вы не восхищаетесь трелями этих ваших сереньких птичек?

Писатель: Это инстинкт!

Визитер: А разве не ваш собственный соплеменник писал о том, что происхождение всей человеческой, с позволения сказать, мысли проистекает из подавленных инстинктов?.. И прошу заметить, я не отрицаю за туземцами зачатков интеллекта, как и вы — за дельфинами. Так что лучшие наши наставники…

Писатель (нервно): Постойте! Вы сами произнесли — «писал»! Ни одно животное не передает свой опыт потомкам, причем в письменном виде. Наша история, наша философия…

Визитер: Любое живое существо передает свой опыт детенышам. А насчет вашего «письма» — это, по сути, уродство, вывих. Читающий не способен адекватно понять написанное, и каждый трактует самое примитивное сочинение по-своему. В этом смысле даже собаки выглядят разумнее: они составляют свои меты для «читающих» таким образом, что те получают всю полноту информации.

Писатель: А способность к абстрактному мышлению?

Визитер: Ваша, как вы ее называете, физическая картина мира — это сон едва осознавшего себя существа, имеющий самое отдаленное отношение к реальности.

Писатель (в отчаянии): Вы — откровенный демагог!.. Вот — нашел! Только человек способен обманывать. Хитросплетения смысла, подмена понятий, ложные дефиниции…

Визитер: Ложь — основа выживания именно в животном мире. Лисица путает следы, хамелеон меняет цвет, безобидная бабочка притворяется грозным шершнем.

Писатель (в истерике): Но только человек убивает себе подобных! Внутри вида нет смертельной борьбы…

Визитер (после паузы): Вы считаете это признаком разума?

Писатель (пауза).

Визитер: Ну, если больше никаких доказательств нет…

Писатель: Подождите! У нас есть и благородные позывы. Самопожертвование во имя высокой цели… Умение принять собеседника, придерживающегося совершенно иных взглядов… Терпимость к ближнему…

Визитер: Кит-вожак даст человеку сто очков вперед по части самопожертвования. Кошка с собакой, выращенные вместе, не только уживаются, но играют друг с другом, хотя «придерживаются разных взглядов». А насчет терпимости, то самая большая — у моллюсков.

Давайте остановимся. Вы уже убедились, что посетившая Землю рептилия представляет собой не только законченного демагога, но и своеобразного натурфилософа, доказывающего общеизвестную картину: человек — часть животного мира. Опровергнуть ее невозможно, тем более, когда собеседник не гнушается спекуляциями. Единственный ущербный момент в его полемике: он приводит примеры из земного животного мира. Визитер ни разу не упомянул внеземную фауну. Запомним это. А пока…

Писатель (угрюмо): Но если вы такие продвинутые, что мешает завоевать Землю прямо сейчас. Чего толочь воду в ступе?

Визитер: Я же вам говорил — Закон…

Писатель: Да кто про это узнает!

Визитер (впервые с чем-то похожим на вздох): Есть расы, далеко опередившие нас в развитии. Мой защитный кокон оснащен нанопроцессорами: так что каждое наше слово фиксируется, и я должен буду предоставить отчет…

Писатель (воодушевляясь): Ага!..

Визитер: Никаких междометий! Если я все-таки нахожу в вас зачатки интеллекта, то для тех рас вы вообще муравьи. В общем, если ничего более осмысленного вы сообщить не способны…

Ну конечно, способны. Необходимо лишь более пристально рассмотреть условия задачи. Наш нынешний собеседник представляет философию ИЕРАРХИЧНОГО космоса: следовательно, дело не в том, чтобы продемонстрировать Верховному распорядителю наше умение мыслить. С точки зрения Закона, мы должны предъявлять равные (хотя бы относительно) интеллектуальные возможности. И на помощь, естественно, приходит фантастика. Отрадно, что большинство читателей упомянули любимый жанр в качестве аргумента нашей разумности, но на этом остановились. К счастью, нашлись те, кто пошел дальше.

Писатель рассказывает визитеру о разумных кристаллах, живущих на безжизненной планете, о ракопауках Пандоры, о мыслящем океане и многих других мирах — и оказывается, что на доброй половине из них за время межзвездных скитаний раса Верховного распорядителя либо побывала, либо слышала о них. Попасть туда человек со своей примитивной технологией никак не мог! Откуда же у человечества подобные знания, превосходящие даже обширнейшую базу данных Маранжа!

И тут писатель снисходительно «признается»: человек способен перемещаться в пространстве силою мысли, телесно оставаясь на Земле.

Визитер потрясен! Более того — посрамлен! На подобное его раса не способна. Но от фактов никуда не денешься: земляне обладают даже большей информацией об обитаемом космосе, чем его раса.

И визитер, проклиная все на свете, убирается восвояси. Заметим: только благодаря разуму наших читателей!

* * *

Когда речь идет о спасении родной планеты, никакой награды не требуется… Но трое из читателей ее получат. Редакция отобрала десять писем, в которых наиболее полно выражена логика ответа коварному захватчику либо предложена своя оригинальная версия. Члены жюри в составе Кира Булычева, Эдуарда Геворкяна и Александра Громова определили победителей. Ими стали постоянный участник конкурса А.Питиримов из с. Швариха Кировской обл., Л.Жуковский из Москвы (тоже знакомое имя) и С.Золотухин из Астрахани. Лауреаты конкурса получат по три книги с автографами писателей.

Да, наверное, читателям хочется узнать, какой ответ предложил Мишель Ламонтань (канадский франкоязычный фантаст, а не француз, как мы ошибочно назвали его в предыдущем послании — приносим свои извинения). Как мы писали, его решение не очень убедительно, хотя тоже напрямую связано с фантастикой. Герой не стал использовать предложенные сутки на размышление, а показал визитеру свой сборник рассказов.

Вы уже поняли? Ну конечно! Один из рассказов описывает весь диалог фантаста с пришельцем, который требует от человека доказать разумность его расы — и т. д. и т. п., далее по тексту. Любопытно, что два наших конкурсанта, С.Крутиков из Ижевска и Д.Берг из Геленджика, почти отгадали ответ автора, хотя и не ставили перед собой такой задачи.

Так или иначе, но с планами захвата планеты покончено. Однако, как известно всем любителям фантастики, инопланетяне сыплются на Землю, словно перезревшие яблоки во время грозы. Так что успокаиваться рано…

Ну да, вот и очередной десант.

По счастью, на этот раз коммерческий.

* * *

Корабль будто и не летел — плыл в океане космоса. Почти километровый в диаметре шар медленно вращался, и по поверхности его бегали цветные узоры. Два полотнища радужного света стлались за ним, и по всей Земле люди поднимали головы, глядя в небо — с тревогой, подозрением, а то и с откровенным страхом. И все-таки большинство просто любовалось невиданным зрелищем. Слишком красива была эта чужая радуга, плавно скользящая по земной орбите, всем своим великолепием она отметала дурные мысли, обещала что-то радостное и небывалое. Наверное, со времен первого спутника люди не смотрели в небо так часто…

А на закрытом заседании Совета Безопасности ООН представители великих (и не очень) держав смотрели на экран. Зрелище было, наверное, не столь впечатляющее, но зато куда более познавательное. Впервые инопланетная раса вошла в контакт с человечеством.

— Нет, мы не будем высаживаться, — говорил с экрана пушистый комок оранжевого меха с крохотными бусинками глаз. — Нет, нет, нет. Спасибо за гостеприимство. Но нам еще предстоит долгий-долгий путь.

Перевод обеспечивали Чужие. И на русский, и на английский, и на китайский, и на французский, и на испанский языки. Перед представителями других рас они вежливо извинились и посетовали на недостаток времени.

— Но мы хотели бы еще очень многое узнать, — сказал особый представитель ООН, гражданин Мадагаскара, выбранный после двухдневной подковерной борьбы представителем со стороны человечества.

— Мы ответим, — любезно сказал Чужой. — Спрашивайте, мы ответим.

— Много ли цивилизаций разумных существ известно вам? — косясь на экран, спросил мадагаскарец.

— Восемьдесят три с половиной, — любезно ответил Чужой. — Включая дельфинов. А если засчитают человечество — то восемьдесят четыре с половиной.

Возникла небольшая заминка, но вот появился текст нового вопроса, и Особый Представитель человечества проникновенно произнес:

— На чем основываются отношения между различными цивилизациями космоса?

— На дружбе, сотрудничестве и взаимовыгодной торговле, — немедленно сообщил Чужой. — Иногда возникают вооруженные конфликты, но это позорно и недостойно разумных существ. Мы — убежденные пацифисты.

Представитель США удовлетворенно кивнул. Впрочем, от сердца отлегло у всех.

— Каким образом мы можем вступить в контакт с другими цивилизациями? — поинтересовался гражданин Мадагаскара.

— Развивайте науку и технологии, добросовестно трудитесь, живите в мире, летайте к другим звездам, — дал ценный совет Чужой.

Снова возникла маленькая пауза, потом был озвучен новый вопрос:

— Земная цивилизация имеет ряд нерешенных проблем, можем ли мы рассчитывать на какую-либо форму помощи со стороны вашей, более развитой, цивилизации?

— Сложный вопрос, — опечалился Чужой. — Давно уже было замечено, что полученная безвозмездно помощь не идет впрок. Цивилизация начинает отставать в развитии, надеяться на инвестиции, кредиты, гуманитарные поставки… Сложный, сложный вопрос. Мы думаем, что могли бы вступить с вами в товарные отношения и продать некоторые любопытные приспособления. В качестве платы мы согласны принять некоторые тяжелые металлы, а также произведения искусства и предметы древних кустарных промыслов. Но торопитесь — наше время очень ограничено.

— Что вы можете нам предложить? — спросил Особый Представитель человечества.

— О, некоторые замечательные вещи… — сказал Чужой, и изображение сменилось. Вместо маленькой, аскетически обставленной рубки возник просторный светлый зал, в центре которою стоял космический корабль. Ну, или что-то очень похожее на корабль с точки зрения человека. — Это уютный малотоннажный космический корабль цивилизации Агр, — сообщил Чужой. — Позволяет перемещаться в пределах местной солнечной системы, развивает скорость до пятисот километров в секунду, снабжен устройствами противометеоритной защиты и радиационным щитом. Количество ограничено, мы можем предложить вам двенадцать кораблей со всей документацией на основных земных языках. Если вы купите все корабли и свяжитесь с нами прямо сейчас, то в придачу к каждому кораблю получите замечательный складной ангар…

На экране появилось белое строение, чуть побольше корабля.

— …станцию связи с кораблями и трехчасовой обучающий мыслефильм по пилотированию корабля в особо сложных условиях. Цена каждого корабля — сорок тонн золота, четыре тонны платины, две с половиной тонны плутония.

В зале наступила пауза. Потом представитель США вскочил со своего места:

— Наша страна готова купить все корабли!

Особый Представитель человечества заерзал за своим столом. Но на него уже не обращали внимания.

— Прекрасно, — сообщил Чужой. — Мы уверены, что вы останетесь довольны сделкой. Куда доставить корабли и откуда забрать металлы?

Под ледяное молчание зала представитель США продиктовал координаты какой-то военной базы и сообщил, что металлы можно брать прямо из Форт-Нокса. Ошарашенные дипломаты, сообразившие, что американский представитель при Совете Безопасности не случайно помнит наизусть ширину и долготу базы, гневно зашумели. Но ропот прервали слова Чужого:

— Еще более интересное транспортное средство. Колониальный корабль цивилизации Раг-Харр. Предназначен для межзвездных перелетов.

Эксклюзивный товар, имеется в одном экземпляре. Абсолютно новый. Работает с нарушением теории Эйнштейна. Дальность полета — до сорока световых лет. Способен перевозить до тысячи живых особей за один рейс. Цена — четыреста тонн золота, триста тонн платины, не менее тонны неограненных алмазов…

— Наша страна берет это! — выкрикнул американец, глядя на блестящую тушу колониального корабля, заслонившую весь экран. На его фоне корабли цивилизации Агр просто терялись.

— …и восьмидесяти тонн произведений искусства данной страны возрастом не менее тысячи земных лет, — закончил Чужой. — Нам очень жаль, но страна США не имеет столь древних предметов искусства и ремесел. Если вы свяжетесь с нами прямо сейчас, то в придачу к колониальному кораблю получите великолепную систему кондиционирования воздуха, уникальный телескоп для наблюдения за звездным небом, справочник с координатами незаселенных планет в радиусе сорока световых лет от Земли и документацию на основных земных языках…

— Китай покупает этот корабль, — заявил представитель Китая, победно оглядел зал и затараторил, обсуждая детали сделки. Возражений не было. Представители великих и не слишком стран вцепились в телефонные трубки, выслушивая новые инструкции. Мадагаскарец скучал. На американца жалко было смотреть.

— К сожалению, транспортные средства кончились, — сказал Чужой. От фрагмента Великой Китайской стены он отказался, а вот терракотовая гвардия и вазы династии Мин его устроили. — Но у нас есть и другие любопытные вещи. Восхитительный Аурианский пищевой синтезатор! Пища пригодна для любой белковой формы жизни. Полностью автономен, снабжен зарядом энергии на сто двадцать пять лет. Четыре экземпляра. Стоимость каждого — шестьдесят тонн означенных произведений возрастом не менее двухсот земных лет…

* * *

Внимательный читатель уже понял, что наблюдение за пришельцами на этот раз ведет российский писатель. По традиции, имя мы пока не называем, скажем только, что поклонников его творчества среди наших читателей немало. И новая книга с его автографом будет хорошей наградой для тех, что ответит на вопрос:

С чем столкнутся земляне, после того как купят предложенную продукцию?

Возвращаемся к привычному формату конкурса: рассматриваются как попытки отгадать авторское решение, так и свои версии, вытекающие из заданных условий. Напоминаем, принимается не больше трех вариантов ответа. Как всегда, разыгрываются три приза. А вот жюри на этот раз будет состоять из одного человека — автора рассказа, которому редакция предложит десять лучших, с ее точки зрения, писем.

Желаем удачи!

Курсор.

Фестиваль «Фэн-Дом-2001», организованный пермским КЛФ «Солярис», одним из самых деятельных клубов страны, прошел в Перми с 25 по 28 июля. Несмотря на малочисленность иногородних гостей, фестиваль получился весьма плодотворным: работали выставка художников-фантастов, семинары по фэнтези, фантастоведению, футурологии и японской анимации, семинар ролевиков-«настольников». Традиционно вручался приз лучшему фэнзину — им стал «F-хобби» Валентина Субботина (г. Бобров).

* * *

Продолжение знаменитой «Матрицы», которое будет называться «Матрица загружена», откладывается, так как ожидаемая фонами премьера, скорее всего, будет перенесена с рождества 2002 года на лето 2003-го. Параллельно снимается и «Матрица-3» — она выйдет почти сразу за второй и будет фактически составлять с ней одно целое.

Напротив, «зеленый свет» дан замороженному было проекту «Фредди против Джейсона» (продолжение сразу двух известных киносериалов: «Кошмар на улице Вязов» и «Пятница, 13-е»). Режиссером станет Стивен Норрингтон («Блэйд»), а в роли Фредди Крюгера, конечно же, выступит Роберт Инглунд.

Объявлено о возможности запуска продолжения фантастического триллера М. Найта Шьямалана «Неуязвимый» — с участием Брюса Уиллиса. Поначалу продюсеры, недовольные незначительными прокатными сборами «Неуязвимого», с прохладцей относились к идее сиквела. Однако крупные сборы от продаж видео и DVD заставили бизнесменов переменить свое мнение. Джордж Лукас наконец-то придумал и обнародовал название второго эпизода эпопеи «Звездные войны». Он будет называться «Атака клонов», действие происходит через десять лет после событий первого эпизода.

* * *

В роли детских писателей дебютировали Марина и Сергей Дяченко. Популярное украинское детское издательство выпустило иллюстрированную книжку «Летающая шляпа» (на украинском языке). В ней повествуется о приключениях двух мальчиков, их деда и козы Изабеллы, попавших на НЛО. Если верить аннотации, книга предназначена для читателей от 2 до 102 лет. Очень хочется надеяться, что хотя бы в детской книжке писатели наконец оставят в живых главных героев.

* * *

Не только в кино существуют сиквелы и римейки. Так, компания ID Software объявила о разработке компьютерной 3D-игры «Возвращение в замок Вольфенштейн» — продолжении и одновременно новой инкарнации знаменитой игры «Вольфенштейн», десять лет назад фактически основавшей новый класс компьютерных игр. Отсюда, как из гоголевской шинели, вышли, например, сверхпопулярные «Дум», «Квейк» и прочие.

* * *

Слет русских «треккеров» состоялся с 20 по 26 августа недалеко от подмосковного городка Троицк. На лесную поляну с палатками и спальниками со всей страны съехались поклонники экипажа звездолета «Энтерпрайз». Помимо приятного неформального общения у костра участники фестиваля могли посетить импровизированный видеозал, поиграть в трехмерные шахматы, посетить семинар переводчиков.

* * *

«Ночной дозор» наконец обрел режиссера. Им стал Тимур Бекмамбетов, уже успевший попробовать себя в Голливуде, однако российскому зрителю хорошо известный по знаменитым рекламным роликам банка «Империал». Сергей Лукьяненко, сам взявшийся за написание сценария, закончит работу над первыми четырьмя сериями к октябрю.

* * *

Десятилетний юбилей «Волгакона» отмечался в Волгограде с 22 по 26 августа. Организатором «Волгакона-2001», конечно же, выступил «фэн №  1» Борис Завгородний, которого в этом начинании поддерживали представители волгоградских КЛФ и местные писатели — Евгений Лукин и Сергей Синякин. Вручалось множество призов, носивших шутливое название «Приз имени тов. Волгаконя». Некоторые призы предлагались с нестандартными формулировками, например, «За лучшее отображение фэндома в литературе» (В.Васильев), «За оборону КЛФ» (несколько человек), «За самый удивительный НФ-проект» (Ю.Буркин). Лучшим НФ-издательством названо «Армада — Альфа-книга», лучшей НФ-статьей — работа Д.Байкалова и А.Синицына «Ровесники фантастики» (сб. «Фантастика—2000»),

Агентство F-пресс.

* * *

In memoriam.

В ночь с 31 июля на 1 августа в своем доме в Оринде (штат Калифорния) на семьдесят четвертом году жизни скончался один из самых известных писателей-фантастов XX века Пол Андерсон. После себя он оставил более ста книг, написанных за пятьдесят лет творческой работы. Родился Пол Андерсон 25 ноября 1926 года в Бристоле (штат Пенсильвания) в семье, имеющей датские корни. Первый рассказ «Дети завтрашнего дня» (в соавторстве с Ф.Уолдропом) опубликовал в «Astounding Science Fiction» в 1947 году. Несмотря на то, что в дальнейшем он написал множество произведений в жанрах фэнтези, детективного, исторического и детского романа, его главным «коньком» всегда оставалась научная фантастика. Отечественному читателю хорошо известны такие романы Андерсона, как «Волна мозга», «Небесный крестовый поход», «Три сердца и три льва», «Время: ноль», «Операция Хаос», «Танцовщица из Атлантиды», «Патруль времени» и многие другие. В нашем журнале Пол Андерсон всегда был желанным автором, в «Если» публиковались его повести «Нет мира с королями», «Коридоры времени», «…И слоновую кость, и обезьян, и павлинов», а также статья, написанная специально для наших читателей: «Фантастика — певец науки». За свою жизнь писатель семь раз получал премию «Хьюго», трижды — «Небьюлу». В 1997 году SFWA удостоила его почетного звания Великий Мастер. До последнего дня с ним оставалась его жена и соавтор Карен. Они прожили вместе почти 50 лет.

20 августа 2001 года в возрасте 86 лет скончался известный британский астроном сэр Фред Хойл, знаменитый также несколькими научно-фантастическими романами, ставшими классикой жанра. Фред Хойл родился 24 июня 1915 года в городке Бингли в Йоркшире. Окончил Кембриджский Университет. Преподавал астрономию в Кембридже, Калифорнийском Технологическом и Корнелле, работал в различных обсерваториях. По слухам, именно он придумал термин «Большой Взрыв». Его фантастические произведения смело можно отнести к жанру «твердой» НФ. Читателям со стажем хорошо известны романы автора «Черное облако» (1957, рус. 1965), «А — значит Андромеда» (1962, рус. «Андромеда», 1966) и «Переворот Андромеды» (1964, рус. сокращенный перевод: «Дар Андромеды», 1968).

Редакция.

personalia.

БУДНИЦ, Джуди (BUDNITZ, Judy).

Джуди Будниц известна как художник-мультипликатор и автор комиксов. В фантастике это имя появилось в конце 90-х годов, когда в ряде периодических изданий и антологий были опубликованы рассказы молодой писательницы. В 1998 году она выпустила первый авторский сборник — «Летящий прыжок».

Джуди выросла в Атланте, закончила Гарвард в 1995 году. В настоящее время работает в Нью-Джерсийском университете над докторской диссертацией в области художественной литературы.

ВИЛЬХЕЛЬМ, Кейт.

(См. биобиблиографическую справку в №  6, 2000 г.).

Джон Клют писал о Кейт Вильхельм в «Энциклопедии научной фантастики» так: «Кейт Вильхельм резко сменила тематику и стиль с начала 60-х годов. Теперь из-под ее пера выходили более зрелые произведения, которые можно было даже назвать философскими, что не могло не сказаться — отрицательно — на их рыночной привлекательности. Кроме того, уже в 70-е стало очевидно, что лучше всего Вильхельм чувствует себя в новелле (коммерчески малоуспешной), нежели в более «денежной» крупной форме. Чтобы как-то разрешить этот конфликт творчества с рынком, Вильхельм продолжала писать свои рассказы и короткие повести, но теперь объединяла их в некое подобие романов, правда, предпочитая называть их не science fiction, a speculative fiction».

де ЛИНТ, Чарлз (de LINT, Charles).

Канадский писатель и музыкант Чарлз Генри Дидерих Хоффсмит де Линт родился в Нидерландах в 1951 году, но в возрасте нескольких месяцев стал канадским гражданином (его родители эмигрировали в Канаду). После профессиональных занятий музыкой де Линт начал писать фантастику, скоро превратившись в одного из ведущих канадских авторов фэнтези. Первым опубликованным рассказом писателя стала новелла «Фейн Серой Розы» (1979), созданная под влиянием цикла Марион Зиммер Брэдли о Дарковере. Перу де Линта принадлежат более 70 книг, в основном, фэнтези (в том числе, с элементами сказочного фольклора американских индейцев). Многие из них объединены в циклы и сериалы — «Рассказы о Серике Песнопевце» (в которых нашло отражение профессиональное знание автором древней кельтской музыки) и другие. Кроме фэнтези де Линт написал также несколько научно-фантастических книг, романов ужасов и произведений на грани реализма и мистики.

ДЯЧЕНКО Марина Юрьевна и ДЯЧЕНКО Сергей Сергеевич.

(См. биобиблиографическую справку в №  9, 1998 г.).

Корр.: Последним вашим сценическим опытом был «Последний Дон Кихот», поставленный в театре русской драмы им. Леси Украинки. Есть ли новые замыслы?

Сергей: Не столько замыслы, сколько надежды… Вот придет режиссер (со спонсором вместе) и скажет — слушайте, ваши произведения так образны, так драматургичны — у них потрясающий сценический потенциал! Давайте поставим! Что бы вы хотели увидеть на сцене в первую очередь? И вот тут вместо радости наступает момент психиатрии, ибо как выбрать, если наши вещи — это наши дети, родимые. Назовешь что-то одно — другие обидятся… Как быть?

Марина: Увы, все это мечты. Театру пока не до нас. Вся наша сцена — пространство монитора, «театр перед дисплеем».

КУБАТИЕВ Алан Кайсанбекович.

Если верить документам, рожден 31 сентября 1952 года в Алма-Ате. Фатальная предрасположенность к фантастике проистекает отсюда: в сентябре даже нынче 30 дней. Отец — филолог-русист, потомок древнего осетинского служилого рода. Мама — географ и психолог, из старинной казачьей семьи. А.Кубатиев окончил МГУ, защитив впоследствии диссертацию по английской фантастике. Тогда же оказался в первом составе Московского семинара фантастической и приключенческой литературы. Участник знаменитых «Малеевок».

Первая публикация — рассказ «Книгопродавец» («Знание — сила», 1979 г.). Далее продолжал печататься в периодике и книжных сборниках. Занимался переводами, выступал как критик и литературовед. Известен как основатель и главный редактор журнала фантастики «Миры» (Алма-Ата), выходившем в 1992–1993 годах. Позже уехал в Новосибирск, где работал в Академгородке. Вернувшись в Бишкек, заведует кафедрой журналистики в Американском университете.

ЛЕ ГУИН, Урсула.

(См. биобиблиографическую справку в №  2, 1993 г.).

«Некоторые писатели переполнены надеждами на славу и признание — а их творчество так и проходит незамеченным. Другие, наоборот, поражают своей скромностью, и Урсула Ле Гуин в этом отношении превосходит многих коллег. Можно насчитать всего несколько подобных авторов, которые, добившись неоспоримого статуса, остаются тем не менее людьми глубоко учтивыми. Кажется, что она встречается с людьми с намерением или даже просто надеждой на то, что почерпнет из общения с ними что-то важное для себя. В этом она подобна Дорис Лессинг: обе не отражают мир, а поглощают его, принимают в себя».

Джон Клют. «Иллюстрированная энциклопедия научной фантастики».

ЛОГИНОВ Святослав Владимирович.

(См. биобиблиографическую справку в №  5, 1995 г.).

Корр.: Не собираетесь ли вернуться в научную фантастику?

С.Логинов: А я научной фантастики никогда не бросал. Фантастика вообще слишком узкое направление, чтобы заниматься в ее рамках еще более мелкими делениями. Из моих последних вещей рассказы «Землепашец» или «Фазовый переход» — типичная научная фантастика, а «На острие» так даже имеет подзаголовок «Научно-фантастический рассказ об освоении космоса». Иной вопрос, буду ли я в ближайшее время писать НФ-роман? Пока не собираюсь.

МАКОУЛИ, Пол.

(См. биобиблиографическую справку в №  5, 1999 г.).

«Написать хороший рассказ в наши дни — это значит, как в свое время изрек Джеймс Блиш, задать себе вопрос: «Кого он заденет?» Иначе говоря, не имеет смысла начинать рассказ, если он НИКОГО не заденет… Мы живем в таком мире, где практически невозможно остаться «в стороне». Слишком глубоко технологии проникли во все поры этого мира. Мне кажется, эта наша незащищенность в значительной мере проистекает от того, что мы живем в мире СМИ, перекормивших нас информацией. Она льется отовсюду — не только с телеэкрана, из газет и рекламы, нет, буквально — отовсюду. Она бомбардирует нас. Если бы с помощью какой-то машины времени перенести в наше время жителя Флоренции эпохи Возрождения, ему просто станет дурно, и он свалится в течение нескольких секунд… То же самое произойдет, если в наш западный мир внезапно перенести жителя какой-нибудь современной же Албании. Сегодня разные страны одновременно существуют в различных эпохах, и будущее достается каждой стране не в равных долях, как об этом мечтали в 1930-х годах».

Из интервью Пола Макоули журналу «Locus».

ТАРТЛДАВ, Гарри.

(См. биобиблиографическую справку в №  2, 1996 г.).

Среди многочисленных премий, завоеванных американским писателем Гарри Тартлдавом, наряду с хорошо известными «Хьюго» и «Небьюла» встречаются весьма любопытные: НОМег (присуждаемая за лучший рассказ, опубликованный во всемирной Сети), Sidewise (за произведение в жанре «альтернативной истории»), премия имени Джона Эстена Кука (за произведение «южной прозы»). А в 1998 году, во время конвенции Rivercon, проходившей в Луисвилле (штат Кентукки), Гарри Тартлдав был торжественно награжден званием «почетного полковника штата Кентукки»! Двумя последними наградами он обязан романам (в частности, «Ружья для Юга»), действие которых происходит на американском Юге — реальном и альтернативном.

ТРУСКИНОВСКАЯ Далия Мейеровна.

(См. биобиблиографическую справку в №  10, 2000 г.).

Корр.: Как родилась столь неожиданная идея рассказа «Кладоискатели»?

Д.Трускиновская: Поскольку я уже год занимаюсь историческими детективами, а перед тем написала историко-фантастический роман «Окаянная сила», то у меня полна голова русского фольклора. В частности, второй детектив исторического сериала «Кровавый жемчуг» посвящен именно поискам кладов. Естественно, остается куча неизрасходованной фактуры. Вообще клад, выходящий из земли в человеческом или скотском образе, присутствует в фольклоре многих стран. Но почему-то до сих пор никто из наших фантастов до кладов не добирался. И я считаю неприличным для взрослого образованного человека, который числится в русских писателях, бесконечно насиловать эльфов, гномов и драконов.

Подготовил Михаил АНДРЕЕВ.

«Если». 2001 № 10

Примечания.

1.

Конечно, читатели узнали голос Холдена Колфилда, героя романа Дж. Д.Сэлинджера «Над пропастью во ржи». Оригинальное название романа — «Ловец во ржи». (Прим. ред.).

2.

Регин, брат Фафнира, персонаж немецкого эпоса. (Здесь и далее прим. перев.).

3.

Персонажи американского фольклора.

4.

И России телеканал Ren-TV на данный момент (лето 2001 г.) показал семь сезонов, канал ОРТ — четыре. (Прим. ред.).

5.

См. статью В.Харитонова «Вселенная за околицей» — «Если» №  4, 1997 г.

6.

Пример этого виден уже в приведенном выше отрывке. Винета — древний славянский город, располагавшийся на острове Рюген, в устье Одры. Чулков перенес Винету в устье Невы. (Прим. авт.).

7.

См. рецензию в «Если» №  8, 2000 г.

Оглавление.

«Если». 2001 № 10. Проза. Святослав Логинов. БОЛЬШАЯ ДОРОГА. Пол Макоули. ПЕРЕЧИСЛИ МЕРТВЫХ. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. Гарри Тартлдав. ЛОВЕЦ В РЕЙНЕ. 15. Кейт Вильхельм. И АНГЕЛЫ ПОЮТ. 17. 18. 19. 20. 21. Алан Кубатиев. ВЫ ЛЕТИТЕ, КАК ХОТИТЕ! 23. 24. 25. 26. 27. 28. Видеодром. Атлас. Сергей Кудрявцев. В ПОСТЕЛИ С ПРИВИДЕНИЯМИ. Рецензии. ШРЕК. (SHREK). ЭВОЛЮЦИЯ. (EVOLUTION). ПАРК ЮРСКОГО ПЕРИОДА-3. (JURASSIC PARK III). ПОСЛЕДНЯЯ ФАНТАЗИЯ: ДУХИ ВНУТРИ. (FINAL FANTASY: THE SPIRITS WITHIN). Сериал. Михаил Коркин. ЗНАТОКИ НА АМЕРИКАНСКИЙ МАНЕР. Проза. Марина и Сергей Дяченко. ХОЗЯИН КОЛОДЦЕВ. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. 42. 43. 44. 45. 46. 47. 48. 49. 50. 51. 52. 53. 54. 55. 56. 57. 58. 59. 60. 61. 62. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. 64. 65. 66. 67. 68. 69. 70. 71. 72. 73. 74. 75. 76. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. 78. 79. 80. 81. 82. 83. 84. 85. 86. 87. 88. 89. ЭПИЛОГ. 91. 92. Джуди Будниц. ГЕРШЕЛЬ. Вернисаж. Вл. ГАКОВ. МИР НА ДВОИХ. Проза. Урсула Ле Гуин. РОЗА И АЛМАЗ. 98. 99. 100. 101. 102. 103. Чарльз де Линт. ПИКСЕЛЬНЫЕ ПИКСИ. 105. ХОЛЛИ РУ. ЛАВКА БУКИНИСТА. 108. Далия Трускиновская. КЛАДОИСКАТЕЛИ. 110. 111. 112. Записки архивариуса. Евгений Харитонов. "Счастие, разум и сила…". Крупный план. Виталий Каплан. КВАДРАТУРА ЖЕЛЕЗНОГО КРУГА. Рецензии. Арина ВОРОНИНА. ДЕТИ БРАГГИ. Ричард КНААК. ОГНЕННЫЙ ДРАКОН. Сергей ГЕРАСИМОВ. ЛОГИКА ПРЫЖКА ЧЕРЕЗ СМЕРТЬ. Брайан ГЕРБЕРТ, Кевин АНДЕРСОН. ДЮНА: ДОМ АТРЕЙДЕСОВ. Джульет Э. МАККЕННА. ИГРА ВОРОВКИ. Джулия ДЖОНС. ПЕЩЕРА ЧЕРНОГО ЛЬДА. Йэн БЭНКС. ШАГИ ПО СТЕКЛУ. Крупный план. Олег Добров. САМЫЙ ПРЕДАННЫЙ УЧЕНИК. Сергей Некрасов. ПРОГУЛКА С ФАНТАЗИЯМИ. Банк идей. 136. 137. 138. Курсор. 140. 141. 142. 143. 144. 145. 146. personalia. БУДНИЦ, Джуди (BUDNITZ, Judy). ВИЛЬХЕЛЬМ, Кейт. де ЛИНТ, Чарлз (de LINT, Charles). ДЯЧЕНКО Марина Юрьевна и ДЯЧЕНКО Сергей Сергеевич. КУБАТИЕВ Алан Кайсанбекович. ЛЕ ГУИН, Урсула. ЛОГИНОВ Святослав Владимирович. МАКОУЛИ, Пол. ТАРТЛДАВ, Гарри. ТРУСКИНОВСКАЯ Далия Мейеровна. Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7.