Жестокая любовь государя.

Часть первая. Великий князь всея Руси. Монетный двор.

С левого берега Неглинки ухнуло — это на Пушечном дворе тешились пищальники, стараясь угодить каменным ядром в ледяную крепость, которая величаво скользила по мутной весенней реке. Этот выстрел заставил воспарить в воздух бестолковую воронью стаю. И еще долго, криком будоража окрестность, птицы не смели возвратиться на взрыхленное, отошедшее от снега поле.

Перемена к новому ощущалась не только в несмолкающем вороньем гомоне над куполами Благовещенского собора, но и в самом воздухе, который сейчас был как никогда свеж, и в пестрых нарядах посадского люда, спешившего снять с себя суконные душегрейки и обрядиться в яркие длиннополые кафтаны. Бабы, под стать погоде, повязывали цветастые платки, не жалея белил, светили лицо и, зацепив ведра на коромысла, шли по воду, как на гулянье. Обернется иной мужик на ладную девичью фигуру и, словно устыдясь бесовского погляда, пойдет далее, ускоряя шаг.

День был торговый, и уже с утра с посадов и из окрестных деревенек, несмотря на слякоть, тянулись в Кремль повозки с товаром. Караульщики, стоявшие у ворот, в город пускали не всякую телегу: одно дело — промысленники великого князя, что везут ко двору снедь всякую, другое дело — человек подлый, решивший обжиться на базаре да товару прикупить. Дворовых государя было видно издалека — пожалованы из казны кафтанами. Мужики одеты поплоше — вместо ферязей[1] армяки[2] и на голове не увидеть горлатной шапки.[3] Черные люди, покорно подчиняясь взмаху бердышей, останавливали лошадей и, сетуя на месяц цветень,[4] шли пешком в город. С сожалением вспоминалась зима, когда торг шел на Москве-реке, куда сходились купцы со всей Московии, — не то, что ныне!

Даст иной мужик караульщику в руку копейку и попросит последить за мерином. Тот хмыкнет под нос и велит мужику проходить. Хоть и нет уверенности в том, что лошадь будет присмотрена, да с уговором оно как-то легче.

В торговый день Москва походила на густую паутину, сплетенную искусным ловчим, к самому центру которой узкими посадскими улочками пробирались торговые люди, а за ними шли в стольную нищие в надежде собрать щедрую милостыню и обрести на ночь теплый кров.

Силантий отвесил поклон страже, которая лениво поверх голов наблюдала за движением льда на Москве-реке: громадины, соединяясь, образовывали огромные храмы, а то вдруг, повинуясь чьей-то невидимой воле, наползали на крутые берега и рассыпались с мягким шорохом.

Купола Благовещенского собора были видны издалека, их золотой свет слепил глаза, а маковки напоминали солнце. Силантий снял шапку и пошел прямиком на главки Грановитой палаты.

Ворота великокняжеского двора распахнулись, и на улочки в одинаковых красных кафтанах выехала дюжина всадников. Украшенные золотом попоны на лошадях свисали едва ли не до земли. За ними, чуток поотстав, следовало трое бояр в куньих шубах. Среди них выделялся тот, что ехал посередке: парчовая ферязь, сафьяновые сапоги с татарским узором, на голове черевья шапка.[5] Боярин как бы не замечал склоненных голов, держался прямо, будто опасался, что огромная шапка, башней торчавшая на самой макушке, свалится набок и останется он простоволосым среди покорной и безмолвной толпы. Но эта невнимательность была напускной: пронзительный взгляд цеплял мастеровых, с разинутым ртом смотрящих на боярина, девок, закрывающих рукавами лица, юродивого, стоящего на коленях у самых ворот. Если чего и не видел боярин, то враз подмечали всадники и щедро раздавали удары плетьми каждому мужику, осмелившемуся предстать в шапке.

Боярин горделиво повел головой, и его взгляд остановился на Силантии.

— Кто таков?! Как на княжеский двор забрел? — осерчал вельможа.

Детина распрямился и, остановив взгляд на золотых пуговицах боярина, отвечал:

— Силантий я, господин, на службу к государю иду, по чеканному делу я мастер.

— Так и шел бы на Монетный двор.

— Был я там. К боярину Воронцову Федору Семеновичу отослали — только он один и решает, кому из мастеров быть на Монетном дворе.

— Не похож ты на чеканщика, — усомнился боярин, — больно рожа у тебя разбойная. Третьего дня двоим таким, как ты, олово в глотку залили, а другому уши отрезали.

Силантий различил, что верхняя пуговка на груди сердитого господина без позолоты и чуток примята, и догадался, что перед ним кулачный боец.

— Почто понапрасну недоверием обижаешь, боярин? Я не из таких, а чеканю я не рожей, а руками! — Силантий развернул ладони, показывая их всаднику. — Ишь ты! Языкастый какой! Эй, Захарка, кличь боярина Воронцова, скажешь, что чеканщика ему сыскал, — наказал вельможа одному из слуг, и тот, расторопно погоняя жеребца, вернулся на великокняжеский двор.

Боярин, сразу позабыв о Силантии, повернул коня в Китай-город.

— Кто это? — спросил чеканщик, когда отряд всадников спрятался за изгородью собора.

— Кто? Кто? — пробурчал дворовый, натягивая на уши шапку. — Неужто не признал? Сам князь Андрей Михайлович Шуйский будет! Благодари господа, что без башки не остался. Крут он! Не велено по двору таким лапотникам, как ты, шастать. И как это стража недоглядела?

Сказал и пошел прочь от дворца подалее, словно от греха.

— Неужно?! — ахнул Силантий, крестясь.

— Кто здесь чеканщик? — вышел из великокняжеского двора мужик в служилом платье. — Кто боярина Воронцова добивался?

— Я это, — отозвался чеканщик, уже не уверенный в том, что правильно поступает, решившись пойти на государеву службу.

— Ты? — недоверчиво посмотрел дьяк. — Ну да ладно, пойдем! Боярин тебя дожидается.

Великокняжеский двор был полон стражи. Одни, закинув ружья на плечи, неторопливо расхаживали по двору, другие пищальники несли караул у рундуков, с которых начиналась парадная лестница, и на Красном крыльце, зорко всматриваясь в каждого входящего — не припрятал ли под кафтаном оружие. На Постельном крыльце, как всегда, толпились стольники,[6] стряпчие[7] и дворяне разных чинов, они вполголоса переговаривались меж собой, ожидая новостей и государевых указов.

Дьяк повел Силантия мимо Красного крыльца в дубовую избу, у входа в которую маялся молодой караульщик.

В горнице было просторно и сухо, пахло расплавленным воском, а по углам горели свечи. На лавке, за огромным, гладко тесанным столом сидел боярин.

— Ты, что ли, чеканщик? — недоверчиво поинтересовался он у Силантия.

Тот, скрывая робость, перешагнул высокий порог, поприветствовал вельможу большим поклоном, касаясь пальцами темного сора, что был всюду разбросан на полу, и отвечал:

— Да, боярин.

— Где же ты чеканному делу учился?

— Из Нового Града я, батя меня часто с собой брал пособить.

— Из Новгорода, говоришь. — Голос боярина Воронцова потеплел. — Мастера там знатные, что и говорить. И церкви мурованные[8] сумеют поставить, и монет начеканят. А знаешь ли ты, холоп, такого знатного чеканщика — Федора сына Михайлова, по прозвищу Кисель?

Мастеровой вдруг зарделся, словно солнышко на закате:

— Как не знать? Это мой отец.

— Вот оно что, — протянул боярин, приглядываясь к мастеровому повнимательнее. — А какие ты ремесла, кроме чеканки, знаешь?

— Да всему понемногу обучен. Подметчиком могу быть, резальщиком. Ежели что, тянульщиком или отжигальщиком.[9]

— Хорошо. Беру тебя на Денежный двор, — согласился боярин. — Василий Иванович, — обратился он к дьяку, сухонькому, словно стручок, отроку,[10] который что-то усердно кропал у коптящей лучины. — Пиши его в книгу. Как тебя?

— Силантий сын Федора.

— Взять чеканщиком на Денежный двор Силантия сына Федора, жалованье положим… три рубля. А еще со стола моего харч получать станешь, платье я тебе дам служилое. А если в воровстве уличим, так олово в глотку зальем, — строго предупредил боярин. — А теперь крест целуй, что не будешь воровать серебра и денег. В серебро меди и олова примешивать не станешь. В доме своем воровских денег делать не будешь и чеканов не станешь красть. Дьяк, крест ему подай!

Стручок встрепенулся, издавая треск, будто горошины на пол просыпались:

— С Христом или так?

— С Христом давай, оно понадежнее будет.

Дьяк снял со стены распятие и поднес его к губам Силантия, который ткнулся лицом в стопы Спаса.

— А теперь прочь ступайте, мне сегодня на Думу идти.

Оказавшись на крыльце, Силантий вздохнул глубоко, до того тяжек ему показался дух в горнице. Еще не отдышался, а дьяк уже напустил на себя строгость и заговорил:

— Боярин тебе одно глаголил, ты его слушай, он голова, но вот спрашивать с тебя буду я! И называй меня Василий Иванович, а сам я из Захаровых. Может, для кого-то я и Васька, и сын холопий, но для тебя величаюсь по имени и отчеству. А теперь пошли на Монетный двор.

Монетный двор находился в излучине Москвы-реки, неподалеку расположился городок, прозванный отчего-то Бабьим. Может, потому, что находился он между двух дорог: Большой Ордынкой и Крымским бродом; и если искали здесь татарове поживу, то только живой товар — дорого стоили белокурые славянки в далекой Кафе. В излучине и Житный двор, и льняные поля, на которых девушки вязали упругие снопы.

— Стало быть, знаешь денежное дело? — посмел усомниться Василий Захаров.

— Как не знать, если с малолетства чеканю.

— Так вот что я хочу тебе сказать. У вас там в Новгороде порядки одни, а у нас другие. Во двор заходишь — раздеваешься донага, а караульщики тебя смотрят, чтобы не принес с собой дурного металла, а выходишь со двора — опять смотрят, чтобы чеканку не унес. И упаси тебя господи одурачить нас. Под батогами помрешь!

Силантий отмолчался и смело шагнул на Монетный двор вслед за дьяком.

Тут Василий Захаров был главным. Он уверенно распоряжался мастеровыми, крепко матерился, когда кто-то досаждал пустяками, потом отвел Силантия на чеканное место и сказал:

— Здесь будешь пока работать, а потом резальщиком поставлю. Старого резальщика гнать хочу, четвертый день пошел, как в запое, потом руки дрожать будут так, что и ножницы не поднимет. А ведь обратно, стервец, проситься станет.

Сам Василий Захаров был из дворовых людей. Отец его чином невелик — дослужился у государя до чарошника, подавал в обед питие стольникам. Сам же Василий мечтал подняться повыше, если не до думного дьяка,[11] то уж в дворяне московские выбиться. Он рано освоил грамоту: на восьмой год уже читал бегло, а к десяти помнил наизусть псалмы и охотно соглашался петь в церковном хоре за алтын. Способного мальчишку заприметили, и в семнадцать лет он сделался дьяконом в Троицкой церкви. Возможно, Василий стал бы духовным лицом и сопровождал бы государя на богомолье, смешавшись с толпой таких же, как и он, священников малых церквей, которых насчитывалось по Москве и в посадах не одна сотня, не сломайся как-то у боярина Федора Воронцова тележная ось.

Федор Семенович чертыхнулся при такой незадаче, качнул своим могучим телом и ступил сафьяновыми сапогами в грязь государева Живодерного двора. Пахло смрадом, ревела скотина, напуганная запахом крови. Жильцы[12] стаскивали битых животных на ледники в овраги, другие разделывали скот здесь же, на дворе.

Федор Семенович, увязнув по щиколотку в вонючей грязи, смешанной с пометом и навозом, пошел в сторону церкви, которая широким шатром укрывала угол Живодерного двора.

— Эй, малец, — окликнул боярин проходившего мимо Василия. — Где здесь отец Феофан проживает?

— Пойдем, боярин, покажу, — отозвался Захаров и повел его за околицу Живодерного двора, прямиком к аккуратной избе с высокой крышей.

— Что это ты тащишь? Никак книгу? Неужно грамоте обучен? — усомнился боярин, и Василий Захаров уловил в его голосе уважительные нотки.

— Читаю, — с достоинством отвечал мальчишка. — С шести лет кириллицу знаю.

— Ишь ты, какой смышленый! Как же это ты преуспел, если даже не каждый боярин в грамоте силен?

— Псалмы я пел, а здесь грамоту нужно знать, чтобы в слове не соврать.

— Может, ты еще и чина церковного?

— Церковного, господин.

И когда уже дошли до крыльца, боярин вдруг предложил:

— Хочешь при мне держальником[13] быть? — Но, рассмотрев в глазах отрока сомнение, добавил: — Потом подьячим тебя сделаю, как увижу, что службу справляешь. Ко дворцу станешь ближе, великого князя будешь видеть.

Этот последний довод сильнее всего подействовал на молодого Захарова.

— Хорошо. Приду к тебе на двор.

— А вот это тебе за то, что проводил, — сунул боярин в ладонь Василия гнутый гривенник.

— Я, чай, не милостыню просил, а работа моя куда дороже стоит, — возразил вдруг отрок и, подозвав к себе нищего, бросил ему серебряную монету.

Боярин Федор Воронцов служил на Монетном дворе, и Василий исправно исполнял при его особе роль держальника: отвозил письма в Думу; коня под уздцы держал, когда боярин с коня сходил, а иной раз брался за перо и вел счет в приказе.

Скоро Федор Воронцов понял, что держать смышленого отрока при себе неумно: от него куда больше пользы будет в приказе. Через полгода боярин сделал юношу подьячим, а потом перевел и в дьяки Денежного приказа.

Василий умело управлялся и с этим: денежное дело он успел узнать тонко; не ленился заглядывать во все уголки двора, ревниво наблюдал за тем, как готовится серебро, ровно ли нарезана монета. Когда-то он мечтал стать московским дворянином, а теперь дьяк в приказе! И вотчину[14] свою имеет, а не старик ведь — двадцать два только и минуло. Дьяком бы думным стать.

Василий Захаров наблюдал за тем, как Силантий стянул с себя рубаху, поднял руки, и караульщик обошел его кругом — не припрятал ли чего? Потом Силантий стянул с себя портки и, стесняясь своей худобы, переступал с ноги на ногу на земляном полу.

— Иди! — махнул рукой караульщик и, подозвав к себе лохматую псину, потрепал ее рыжий загривок.

На Монетном дворе Василий Захаров чувствовал себя господином, и единственные, кто не подчинялись его воле, так это дюжина караульщиков, охраняющих двор и приставленных к мастеровым. Они послушны были только Боярской Думе или ее действительному хозяину — Андрею Шуйскому, который особенно ревностно следил за Монетным двором. Это пристальное внимание к Денежному приказу было не случайным — им заведовал давний его недруг Федор Воронцов, который возымел на юного государя огромное влияние, и Андрей Шуйский ждал удобного случая, чтобы опрокинуть своего соперника.

Однажды он лично предстал на Монетном дворе, поманил к себе пальцем Василия и спросил по-дружески:

— Как служится тебе, дьяк? Федька Воронцов не досаждает?

Захаров засмотрелся на золотую кайму на кафтане боярина, потом уперся глазами в начищенные пуговицы, свет от которых слепил глаза, и произнес:

— Служится хорошо, Андрей Михайлович, и жалованье приличное имею. — Дьяк осмелился поднять голову и заглянул в красивое лицо боярина.

Зря об Андрее Шуйском много худого говорят — лицом пригож и речами добр.

— Если что заприметишь неладное за Федором, дай знать… За службу дьяком тебя в Думе поставлю, — все так же приветливо улыбался боярин.

И теперь Василий Захаров понимал, что не успокоятся бояре до тех пор, пока один не растопчет другого.

Василий хотел уйти с Монетного двора, но громкий голос караульщика остановил его:

— Дьяк! Ты что, забыл про наказ?! Каждый, кто входит на Денежный двор и покидает его, должен разнагишаться!

Дьяк Захаров прошел в избу и стал медленно распоясывать сорочку, а перед глазами стояла лукавая улыбка конюшего[15] Андрея Шуйского.

Анюта-белошвейка.

Андрей Шуйский попридержал жеребца у великокняжеского двора, спешился. Как всегда, у Грановитой палаты толпился народ: дьяки выкрикивали имена челобитчиков; просители примерно выжидали у крыльца; водрузив бердыши на плечи, степенно между соборами разгуливали караульщики.

Князь Андрей Шуйский поднялся по Благовещенской лестнице, миновал застывшую стражу; шел он прямо в терем к великому государю. Стольники и стряпчие, толпившиеся на крыльце, почтительно примолкли и оказали ему уважение большим поклоном, как если бы мимо прошел сам великий князь. Андрей шел в Верх — так бояре меж собой нарекли терем, где вот уже почти столетие размещались русские государи. В одной из комнат его дожидались брат Иван и Федор Иванович Скопин. Стража почтительно распахивала перед князем двери, пропуская его в глубину терема.

Князь Андрей Михайлович Шуйский принадлежал к старейшему русскому роду, древо которого начиналось с великого Рюрика. Шуйские всегда помнили о том, что являются потомками старшей ветви первого русского князя, в то время как великие московские князья относились к младшей. Поэтому и в Думе Шуйские сидели ближе всех к государю и не участвовали в зазорных спорах менее родовитых князей, «кому над кем сидеть». И бояр[16] среди них было больше, чем из остальных семейств. Дети Шуйских начинают свое служение в Думе с окольничих,[17] в то время как другие рода, кровь которых замешана пожиже, окольничими завершают свою службу.

Андрей Шуйский сейчас ощущал свою власть как никогда: он был первый среди бояр и второй после великого князя. Был еще Бельский, да сгинул в темнице. Однако его начинало тяготить нарастающее могущество главы Монетного двора Федора Воронцова, к которому неожиданно для многих крепко привязался малолетний государь. Воронцова и двенадцатилетнего самодержца частенько можно было встретить вместе в тереме: Федор потешал Ивана фокусами и, уподобившись дитяте, бегал наперегонки с ним по дворцу. Шуйские ревниво замечали, как загораются глазенки великого князя, когда Воронцов переступал государеву комнату.

— Зла от Федора пока не видно, — делился с братьями Андрей, — но ведь он когда-нибудь и нашептать может, что Шуйские, дескать, старшими Рюриковичами себя величают. Вот тогда не миновать темницы.

При упоминании о темнице Андрей Шуйский поежился. Несколько лет назад посажен он был в земляную яму великой княгиней Еленой, которая обвинила князя в измене. Так и сгинул бы боярин в печали, если бы не прибрал окаянную дьявол.

Уже прошла вечерняя служба, и в этот час во дворце было тихо. Стряпчие в темных углах зажигали фонари и свечи, служивые люди разбрелись по домам, остались жильцы да стряпчие, которые посуточно караулили государя.

В маленькой комнате, где находились бояре, тихо потрескивали сальные свечи. Андрей подошел к самой двери и услышал размеренный голос брата Ивана:

— От Воронцова все лихо идет. Он ведь государю и нашептывает, чтобы нас не жаловал, а как тот подрастет малость, так вообще в немилость попадем.

Андрей приоткрыл дверь, неторопливо переступил порог.

— Доброго здоровья, — наклонил голову князь у самых дверей. — О чем суд да дело? Задержался я малость, вы уж простите меня Христа ради. На Конюшенный двор ездил, хозяйство свое смотрел.

Князь Андрей Шуйский ведал Конюшенным приказом. Однако сейчас боярин лукавил: возвращался он с дальней заимки, где дарила ему свою шальную любовь мастерица Московского дворца.

— Мы вот здесь о государе нашем глаголем, — слегка приобнял брата Иван. — Федька Воронцов его своими речами смущает, того и гляди нас с Думы попрет!

— Дело тут не только в Федьке Воронцове, — подал голос Скопин-Шуйский. — Государь растет; ранее, бывало, мальчонкой все плакал, когда в Думу велели идти, от мамки ни на шаг не отходил, а сейчас и послам навстречу встать не хочет. А год-другой минует, так его совсем гордыня обуяет. Во всем видна она, спесь московская!

— Верно, совсем великий князь вырос. Я вот как-то мимо мыленки проходил, бабы дворовые там полоскались, так Иван Васильевич к двери припал и за девками подглядывает. Да так уставился, что и не отодрать! — поделился своими наблюдениями князь Андрей.

Иван Шуйский усмехнулся:

— В мать пошел. Елена тоже такая похотливая была. Василий Иванович не успел преставиться, как она уже к боярину Оболенскому на двор бегать стала. Тоже великая княгиня! Чем не сенная девка?

— Верно говоришь, брат. Государь Василий Иванович в последние годы силы стал терять, так, может, Елена сыночка-то от Овчины-Оболенского понесла? Недаром ведь когда в темницу Оболенского вели, так Ваньку от его шеи двое дюжих мужиков отодрать не могли.

Андрей Шуйский любил эту комнату: лавки, столы, даже потолки были наряжены багряным сукном. Стряпчие не заходили сюда — здесь бояре дожидались государя. Сладкие благовония щекотали ноздри; Андрей разинул рот и громко, прикрываясь ладонью, чихнул, а потом, собрав в жменю мягкую опушку, свисавшую с лавки, вытер ладони.

— Вот я о чем подумал. Бабу Ваньке надо подсунуть. Вот тогда малец обо всем и позабудет. Баба — она посильнее всякой другой страсти. И деваха такая должна быть, чтобы совсем Ивана присушила, чтобы и матерью сумела ему сделаться, и зазнобой стала горячей. Чтобы поплакаться к ней государь приходил и страсть свою умерить.

— Может, Андрюха и дело говорит, — согласился Скопин-Шуйский. — Только где такую сыщешь? У тебя есть на примете?

Князь Андрей хмыкнул себе под нос, вспоминая сладкую и бедовую ночь, а потом сказал:

— Есть такая! Зазноба моя. Ну да я не жадный, пускай Иван себе ее забирает, вот через нее я с великим князем и породнюсь, — громко засмеялся боярин.

Анюта была небольшого росточка, и если б не глазищи, в которых угадывалась страсть, ее можно было принять за подростка. Замуж девку отдали пятнадцати лет от роду за боярского сына.

Во время смотрин отец поставил доченьку на лавку, которую предусмотрительно спрятал под сарафан, и, пригласив сватов любезным жестом, стал расхваливать невесту:

— Посмотрите, какая красавица! И дородна, и лицом пригожа. А какая рукодельница! Другой такой во всем посаде не встретите. Ну-ка, мать, неси рушники, что наша доченька связала!

Сваты строго всматривались в лицо, придирчиво разглядывали фигуру девки, пытаясь отыскать изъян, но ничего не нашли и, довольные, отправились восвояси.

Только когда молодые, благословясь, целовали иконку, а поп протянул: «Аминь!», Анюта спрыгнула со скамеечки и оказалась жениху ровно по пуп.

У бедного детины посерело лицо, и он растерянно водил руками:

— Как же я с ней жить стану? Она же вполовину меня будет!

Сватов за недосмотр били кнутами на великокняжеском дворе. Боярин — отец жениха — писал ябеду государю и митрополиту, и брак был расторгнут. Опозоренную девку прогнали со двора, и теперь не находилось для нее места ни в батюшкином доме, ни в горнице свекра.

Анюта и вправду слыла знатной мастерицей. Еще в девичестве вышивала ковры золотыми и серебряными нитями, выдумывая всякий раз диковинные узоры. Со всей округи сходились рукодельницы, чтобы посмотреть ее полотна и рушники. Купцы, не скупясь, платили за тонкую работу звонкие рубли. Эта талантливость и сослужила мастерице, когда государев стол укрыли скатертью, шитой Анютой.

— Кто вязал? — спросила великая княгиня Елена, мать государя, разглядывая на скатерти заморские цветы.

Боярыни и мамки стыдливо молчали, а потом самая смелая из девиц произнесла:

— Анюта это. Известная мастерица на всю округу. Не то девка, не то безмужняя. Не поймешь! Свекор ее за обман со двора своего выставил. Опозоренная она, государыня.

Елена оглядела скатерть: в самой середке вышит фазан с длинными золотыми перьями и серебряным хвостом. Крылья у птицы слегка приподняты, голова немного наклонена, еще миг, и она вспорхнет со скатерти под потолок.

— Дай ей жалованье, и опозоренной не будет, — изрекла государыня и, подумав, добавила: — А еще деревеньку в кормление получит… близ Москвы.

Так Анюта оказалась во дворце.

Но в ее маленьком тельце таилась неудержимая страсть, которая иногда прорывалась наружу. Уже на следующий день Елене нашептали, что юная мастерица закрывалась в подклети с одним из стряпчих. Государыня только слегка журила Анюту за маленькие шалости, не в силах расстаться с мастерицей. А та, натешившись со стряпчим, уже поглядывала на стольника. Скоро к ее похождениям привыкли, и даже бояре, защемив бесстыдницу в темном уголке, тискали ее горячее тело.

Несколько жарких ночей провел с Анютой боярин Андрей Шуйский, и сейчас ему думалось, что эта девка как никто подойдет юному самодержцу. Даже роста они были одного!

Отыскав Анюту в тереме, Шуйский без обиняков наставлял ее:

— Хватит тебе под стольничими ужиматься. Я вот здесь с государем Иваном переговорю, полюбовницей его будешь, да чтобы так его тешила — обо всем бы позабыл и, кроме как о тебе, думать ни о чем не смел!

— Так государю нашему только двенадцать годков и минуло, — подивилась Анюта.

— Для жены и вправду рановато, а чтобы полюбовницу завести, так это в самый раз будет. А на годки ты не смотри — Иван в тело вошел! Сама увидишь, как нагишом пред тобой предстанет. Так что ты первой бабой его будешь, и знай про эту честь. — Заприметив волнение Анюты, подбодрил: — Да ты не робей, все так, как надо, будет! С лаской ты к государю подойди да посмелее действуй. Сам-то государь не догадается с себя сорочку да порты снять, так ты ему помоги. А чтобы он не растерялся, ты его исцелуй всего, тогда в нем мужская сила пробудится. И крестись, со знамением оно как-то легче будет!

Вот так и получилось, что Елена, пожелавшая иметь во дворце чудесную мастерицу, готовила своему сыну любовницу.

Забавы великого князя.

Государь Иван Васильевич, значительно опередив сверстников, походил на юношу, и с трудом верилось, что ему едва минуло двенадцать годков. На верхней губе пробивался темный пушок, руки не по годам сильны, а в плечах угадывалась та скрытая мощь, которая обещала крепнуть год от года. Лицом Иван походил на мать, а это значило, что жизнь его должна протекать счастливо. Такие же, как и у Елены, капризные губы, большие и выразительные глаза, даже лоб такой же высокий, как у матушки.

Однако само рождение предопределило ему непростую судьбу. В тот день над Москвой прошел ураган, который порушил несколько теремов, обломал крест на Благовещенском соборе, а затем пролетел над татаровой дорогой в сторону Казани. Юродивые в этот день не спешили идти ко дворцу за привычной милостыней, толкались на базарах и всюду шептали одно и то же:

— Сатана на Руси народился! Сатана! Вот подрастет он, тогда водица нам не нужна станет, кровушкой своей обопьемся.

Иван Васильевич отца не помнил, но всегда знал себя государем, став им сразу после смерти великого московского князя. Ивану шел тогда четвертый год. По нескольку часов кряду ему приходилось высиживать в Боярской Думе, держа в руках яблоко и скипетр. Руки его всегда помнили привычную тяжесть самодержавных регалий, он видел склоненные седые головы бояр, сами Шуйские целовали ему пальцы. Ваня сидел на батюшкином кресле, слушая жаркие споры и неинтересные разговоры бояр.

Первым в Думе был конюший Овчина-Телепнев-Оболенский, который выделялся не только природной статью, но и сильным голосом. Бояре невольно умолкали, когда тот начинал говорить. А Оболенский вещал всегда неторопливо, с достоинством, и трудно было Ивану тогда понять величие конюшего. Прозрение пришло позднее, когда государь случайно услышал разговор двух бояр. Один из них, показывая на сильные руки Оболенского, изрек:

— Посмотри, какие ручищи-то здоровенные! Он ими не только государство за шкирку держит, но и великую княгиню за титьки. А через нее нами как хочет, так и вертит.

И, заприметив государя, почти младенца, который едва что понимал тогда из того разговора, бояре низко согнулись, пряча смущенные лица.

Оболенский всегда сидел в Думе рядом с Иваном. Иногда поворачивал голову в его сторону, спрашивал ласково:

— А как государь наш батюшка, не против уговора?

— Нет, — пищал со своего места Иван.

И речь Оболенского снова текла неторопливо и внушительно.

Иван по-сыновьи привязался к этому сильному и великодушному боярину, который неизменно называл Ваню «государь-батюшка», и чувствовал себя под его опекой надежно.

Два человека, к которым Иван был по-настоящему привязан, ушли от него в один месяц. Мать умерла сразу после Пасхи. Исхудала за неделю, сделалась желтой, а потом отошла с тихим вздохом. Боярина Оболенского Шуйские драли за бороду в Думе, а затем, заломив руки за спину, как простого холопа, выпихнули из палаты.

Ваня рыдал, хватал за полы Оболенского, пытался защитить князя от обидчиков. Андрей Шуйский, оглянувшись на государя, стряхнул его ручонки и прорычал зло:

— Поди вон, щенок! Станем мы тебя слушать! Сейчас порты с тебя стяну да по заднице отхлестаю! Мать твоя блядина была: еще батюшки твоего покойного постель не остыла, а она уже в нее Оболенского затащила! Поделом ей божья кара. А ежели ты пищать будешь, так мы тебя вслед за ней отправим. Ишь какой заступник выискался! Князья Шуйские, они познатнее московских князей будут!

Иван слышал, как отчаянно сопротивлялся на лестницах бывший знатный воевода: трещали кафтаны, слышалась ругань, потом чей-то истошный голос стал поносить княгиню Елену, ему охотно отозвался чей-то веселый смех.

Он прильнул к окну и видел, как по Средней лестнице, с которой уносили государей на вечный покой в Архангельский собор, волочили боярина Оболенского, словно он уже мертвец. С погребальной лестницы неделю назад ушла и матушка.

Ваня размахнулся и что есть силы запустил державой в бояр. Держава, подобно наливному яблоку, блеснула золотым боком на солнце, пролетела через двор и весело запрыгала по ступеням вниз, прямо под ноги взбудораженных бояр.

Андрей Шуйский встрепенулся коршуном и помахал Ване кулачищами:

— Вернусь, так уши тебе надеру!

Наклонился Шуйский и упрятал державу себе в карман.

— Хоть и государь, а сирота. А сироту каждый обидеть норовит, — услышал мальчик за спиной участливый голос.

Это был боярин Воронцов Федор. Он переступил порог и подошел к Ивану. Как падок сирота на доброе слово, вот уже и глаза налились соленой рекой.

— Ничего, ничего, государь, — прижимал боярин к себе восьмилетнего самодержца. — Воздастся еще обидчикам по заслугам. Отрыгнется им твоя боль кровушкой, когда подрастешь.

С того самого времени Иван Васильевич и Федор Воронцов частенько проводили время вместе. Боль от утраты матушки и Оболенского притуплялась любовью, на которую было способно только дитя: Иван привязался к своему новому другу.

Шуйские поначалу не слишком пристально наблюдали за неравной дружбой государя и холопа. Воронцов не был из знатных родов, которыми подпирался трон, а значит, не был и опасен. Это не князья Голицыны с их крепким замесом из многих княжеских кровей; не Шереметевы с их многочисленной родней; не Бельские, которые гордятся своим родством с государем и норовят оттеснить локтями Шуйских, и уж не хитроглазые Салтыковы с их татарским лукавством. Раньше Воронцовы все больше ходили в окольничих, носили за государем шапку, а при великом князе Иване, деде нынешнего самодержца, так и вовсе встречниками[18] служили. Только немногие прорывались из дальнего окружения великого князя в ближние — становились боярами. Пусть лучше Федор Воронцов будет вблизи государя, чем опасные Бельские. Эти сразу вспомнят прошлые опалы. Шуйские всегда считали, что способны разрушить этот неравный союз, но чем старше становился государь, тем опаснее выглядел Воронцов.

Иван Васильевич, позабыв про свой царственный чин, очумело носился по двору и гонял кошек. Один из котов — с серой короткой шерстью и вытаращенными от страха глазами — выпрыгнул в окно и, скребя когтями черепицу, ловко взобрался на крышу терема. Самодержец, разгоряченный погоней, тотчас последовал за котом, уверенно ступая по крутобоким скатам.

Поглазеть на потеху выбежали все дворовые. Даже стража, позабыв про обычную строгость и на время поправ долг, отступила от дверей, наблюдая за тем, как юный государь преследовал орущего кота.

Иван Васильевич, мало уступая коту в ловкости, подвижный и худенький, как былинка, уверенно карабкался по острому коньку, подбираясь к животному все ближе и ближе.

Снизу государя подбадривали:

— Ты, Ванюша, его ногой пни! Вон он, негодник, как спину изогнул, видать, прыгать не желает. Не ведает, злодей, что сам великий князь за ним на крышу полез!

Никто не остался равнодушным, все наблюдали за поединком: бабы, разинув рты, с коромыслами на плечах застыли посреди двора, мужики, уставя бороды в небо, почесывали затылки.

— Отшлепать бы сорванца, — вяло пробубнил стряпчий и, вспомнив, что это царственная особа, поправился, оглянувшись: — Отчаянный государь растет! Вон как смело карабкается.

Ваня носком сапога успешно спихнул кота и с чувством трудной, но успешно выполненной работы распрямился сладко. А высоко! Двор был виден как на ладони. На Ивановской площади пропасть народу. Дьяк в зеленом кафтане выкрикивал имена просителей, которые, поснимав шапки, учтиво внимали говорившему. Ко дворцу стряпчие в горшках и ведрах несли всякую снедь — наступало время обеда.

А кот, мохнатым клубком перевернувшись в воздухе, уверенно опустился на лапы и стремглав пронесся мимо хохочущей толпы прямо в распахнутые хоромы.

Слезать с крыши государю не хотелось. Это не кресло в Думе, которое только на три ступени выше сидящих на лавках бояр, откуда видно дальние углы палат. С горбыля крыши всю Москву разглядеть можно.

Государь потянулся с чувством, показав своему народу через прореху на сорочке впалый живот, и смачно харкнул вниз. Сопля описала дугу, зацепилась за карниз и вяло закачалась жидкой сосулькой. «Не доплюнуть, видать, — пожалел самодержец. — Так и будут глазеть, пока не слезу».

Плеваться Ване скоро наскучило, и он стал спускаться. У самого края Иван оступился, больно стукнувшись коленом о подоконник, и, не окажись на крыше высокой перекладины, скатился бы вниз.

Андрей Шуйский показал ему кулак и изрек строго:

— Ванька, шалопай ты эдакий! Куда залез?! Башку ведь свернешь, царствие тогда без государя останется. Вот слезешь, высеку!

— Не положено меня розгами сечь, — важно заметил Иван Васильевич. — Чай, я не холоп какой-нибудь, а государь всея Руси!

За день Ваня притомился: бегал пострелом с дворовыми мальчишками на Москву-реку удить рыбу, потом под вечер вся ребятня, нацепив дьявольские хари, рыскала по закоулкам и пугала честной народ нечистой силой, а когда и это занятие наскучило — ватага сорванцов вернулась во дворец.

Стража едва поспевала за юным государем, стояла поодаль и с улыбкой наблюдала за его бесовскими проказами. И обрадовалась несказанно, когда великий князь распустил свою «дружину» и отправился вечерять в терем.

Постельничие низко кланялись государю:

— Ждет тебя уже, государь наш, перина, намаялся ты, видать, за день.

Великий князь прошел в раскрытые двери Спальной избы, склонился привычно перед Поклонным крестом, попросил уберечь его от нечистой силы и прыгнул под полог на кровать. Иван хотел было позвать спальников, чтобы разули своего государя и сняли с него портки, но раздумал и, уже не противясь сну, погрузился в приятную дрему.

— Государь-батюшка, Ванюша, — вдруг услышал он девичий шепот.

Так частенько его называла матушка: та же интонация, то же нежное обращение «Ванюша». Это походило на сон, но голос прозвучал отчетливо и исходил откуда-то сверху. Самодержец открыл глаза и увидел над собой девичье лицо. Может, его молитвы не дошли до господа бога и к нему в Постельную комнату в женском обличье сумел проникнуть сам дьявол? Иначе как же баба могла пройти в великокняжеские покои, куда имеет доступ не каждый боярин?

— Тише, государь, а то услышат нас, — ласково просила женщина.

Иван Васильевич уловил в ее голосе материнские нотки. Так к нему обращалась государыня Елена, когда хотела успокоить. Но почему эта женщина здесь и что ей от него нужно?

— Что же ты, государь, даже постельничих не позвал? Неужно с тебя сорочку снять некому? — Анюта потянула с него рубашку. А он, послушный тихому напевному голосу, охотно приподнял руки. И государево тело, которое не могли видеть даже ближние бояре, с любопытством разглядывала обычная баба, невесть каким путем попавшая к нему в Спальную избу.

Ваня ощутил необычное волнение. Может, потому, что ее голос напоминал матушкин? А может, оттого, что рядом с ним впервые находилась пригожая девка?

— Государь-батюшка, я давеча смотрела, как ты по крыше лазил, коленом больно ударился. Шибко ведь стукнулся, государь?

— Шибко, — безрадостно отвечал Ваня.

— Дай я тебе порты сниму и ушибленное место поцелую, вот тогда быстренько заживет. Мне так матушка в детстве делала, — ласковым шепотом пела девка.

Анюта распоясала государевы порты и осторожно стала стягивать с него штанины.

— Здесь, государь?

— Да.

— Ой, какой синяк! Как же тебе больно было!

Иван Васильевич помнил, как матушка тоже целовала ему синяки и шишки. Анюта миловала колено, потом другое.

— Ой, какая же у тебя кожа сладенькая, государь, вот девки тебя за это любить будут. А дух-то какой от тебя идет. Медовый! Да и сам ты пригож. Двенадцать годков только и стукнуло, а телом мужик совсем. Дай же я тебя как баба расцелую.

Иван Васильевич видел перед собой красивое девичье лицо, губы цвета спелых вишен.

— Красивая ты!

— Сейчас я, государь, только сорочку с себя сниму. — И, совсем не стыдясь слепящей наготы, стянула через голову рубашку. Анюта ухватила руки Ивана и положила их на свою грудь. — Ты крепче меня люби, Ваня, крепче! Ладошкой… Вот так, Ванюша, вот так. Гладь меня. Голубь ты мой ненаглядный… Какие же у тебя пальчики мягонькие… Вот здесь, государь, вот здесь. Как же мне хорошо!

Девка прижималась к великому князю всем телом, а у него не было сил, чтобы воспротивиться этой ласке, а тем более оттолкнуть ее. Все произошло быстро. Иван только вскрикнул от неожиданной и сильной радости, а потом затих под теплыми ладошками Анюты.

— Кто ты? — спросил восторженно государь.

— Анюта я… мастерица. А теперь мне идти надобно. Замаялся ты, поди, со мной, государь. С непривычки-то тяжело небось?

Анюта скользнула с кровати, надела на себя сорочку и, прежде чем выйти за порог, пообещала:

— Что же ты загрустил, государь? Я еще приду… ежели не прогонишь.

— Не прогоню, — уверенно пообещал самодержец.

Сон показался быстрым и был тяжел. Проснувшись, Ваня долго не мог понять: случилось это взаправду или над ним подшутило юношеское воображение.

Иван Васильевич окликнул постельничих, которые тотчас явились на крик самодержца и стали надевать на него сорочку.

«Знают ли о том, что бабу познал? — подумал двенадцатилетний государь и, всмотревшись в лица боярских детей, решил: — Как не знают? Знают! Вон морды какие плутоватые!».

Целый день Ваня думал об Анюте. Ладони не остыли от теплоты ее тела, глаза не забыли спелый цвет губ, и как можно было не вспоминать блаженство, не изведанное им ранее, когда тело, преодолевая земное бытие, устремляется в райские кущи. Сначала он хотел распорядиться, чтобы разыскали Анюту и привели к нему, но потом передумал. Обещала сама быть, так чего девку понапрасну тревожить.

С утра у государя было хорошее настроение. Дворовые отроки ватагой следовали за Иваном Васильевичем. Тот был неистощим на выдумки и проказы и сейчас придумал новую забаву — швырять камнями в осетров, которых доставляли с Волги на Кормовой двор, где они плескались в огромном пруду, ожидая своей очереди на великокняжеский стол.

Осетры плавали величавыми громадинами, острыми плавниками царапали гладкую поверхность пруда, ковыряли носами-иглами мягкий ил, видно, сожалея о водных просторах, из которых они были вырваны несколько дней назад.

Отроки набрали булыжников и по команде Ивана, который руководил стрельбищем как опытный воевода, швыряли в осетров. Всякий раз неимоверное веселье раздавалось в стане ребятни, когда камень достигал цели, а обиженная рыбина глубже зарывалась в зловонный ил. Стряпчие стояли здесь же, у пруда, и терпеливо дожидались окончания потехи, чтобы потом выудить раненого осетра и доставить его к государеву столу.

Это занятие скоро наскучило великому князю, и он вернулся к себе на двор. У Грановитой палаты в окружении караула стоял Андрей Шуйский, который, заприметив государя, поспешил к нему навстречу.

— Как спалось, Иван Васильевич? — спросил боярин, и по его лукавому виду самодержец догадался, что тот ведает о его ночном приключении. Иван знал, что ни одна, даже самая малая новость не проходила мимо вездесущего боярина, а тут такое! Государь бабу впервые познал! Кто знает, может, это случилось и не без ведома Шуйского — иначе как же объяснить, что девка мимо караульничих сумела пробраться?

— А тебе что за дело? — вдруг огрызнулся самодержец. — Чай не постельничий, чтобы мне сорочку подавать. За государевыми лошадьми следи. Спрашивать буду!

Шуйский усмехнулся. Растет государь, даже голос на конюшего посмел повысить. Видать, баба на него повлияла, не прошла ноченька для отрока бесследно — мужем себя почувствовал.

— Поначалу и я тоже ничего не понял. К этому делу попривыкнуть нужно, — сладко заговорил Андрей. — Анюта — баба невысокая, но уж больно крепкая! Ежели что не так, так мы тебе бабу подороднее сыщем. У государыни одна девка в постельничих ходила, Лизаветой кличут. Помнишь ведь. Так если пожелаешь, государь, она вечером к тебе в покои явится.

— Нет, — возразил Иван Васильевич, — пускай Анюта останется.

Государь ушел, а Шуйский еще долго скалил желтоватые зубы:

— Припекло, стало быть.

Анюта пришла, как и обещала, в ночь. Девка приоткрыла полог кровати, и Иван увидел, что она нагая.

— Сокол мой, вот я и пришла. Скажи, что заждался меня, — протянула она руки навстречу государю.

— Ждал я тебя.

Ваня подался навстречу, и его руки вцепились в податливую женскую плоть.

— Вот так, Ванюша, вот так, — шептала Анюта, — крепче меня обнимай, крепче!

Ваня грубовато шарил по ее телу, причиняя женщине боль. Анюта, закусив губы, терпела, только иногда размыкала губы, чтобы произнести единственное:

— Еще… Еще!

Ваня видел красивое лицо девахи, выставленный вверх подбородок и старался, как мог. Скоро Ванюша охладел к мальчишеским играм, и боярские дети бестолково шатались по двору, лишившись своего предводителя. Теперь государь уже не спихивал сапогами кошек с крыши теремов — все свое время он проводил в обществе Анюты, которая сумела сироте и мать заменить, и одновременно сделаться любовницей. Их частенько можно было видеть во дворе в сопровождении стражи, и Анюта, не пряча плутоватых глаз, игриво посматривала по сторонам.

Бояре, больше по привычке, приглашали самодержца в Думу, и Ваня, явно разочарованный тем, что придется сидеть не один час в окружении скучной компании и выслушивать долгие рассуждения о налогах и засухе, всегда находил вескую причину, чтобы улизнуть в свои покои, где его ждала жадная до ласк мастерица. Бояре никогда не настаивали, понимающе улыбались и без опаски взирали на пустующее великокняжеское кресло, где место государя всея Руси занимали скипетр и яблоко.

Государь входит в силу.

В хлопотах минул год.

Иван возмужал, раздался в плечах. Его движения приобрели степенность, походка сделалась по-государственному неторопливой, а в повороте головы появилась важность. Перемену отметили и бояре, речь их стала почтительнее — государь входил в силу.

Третий месяц пошел, как Ваня расстался с Анютой. Однажды он заметил, как мастерица жалась с караульщиком в одном из темных коридоров дворца. Видно, пощипывание отрока ей доставляло удовольствие, и она счастливо попискивала. Иван пошел прямо на этот голос. Караульщик, оторопевший от страха, даже позабыл броситься ему в ноги и только скороговоркой умолял:

— Прости, государь, прости, батюшка! Бес меня попутал! Сам не знаю, как и получилось! Я-то ее два раза только за титьки и тиснул!

— Прошел прочь! — взвизгнул великий князь.

— Слушаюсь, государь! — охотно устремился по коридору караульщик.

— Постой, холоп! — остановил самодержец отрока у самых дверей и, повернувшись к Анюте, которая все еще никак не могла вымолвить от страха и отчаяния даже слово, приказал: — Возьми эту девку и выставь вон с моего двора! Отныне дорога во дворец ей закрыта.

Караульщик грубо потянул девку за сарафан, приговаривая зло:

— Пошла вон! Государь велел!

Это грубое прикосновение вывело Анюту из оцепенения, она с отчаянным криком рванулась к Ивану, преодолевая сопротивление сильных рук караульщика:

— Государь, родимый! Прости меня, горемышную! Бес надо мной подсмеялся! Ой, господи, что же теперь со мной будет?!

Затрещал сарафан, с головы мастерицы слетел платок. И караульщик, видно напуганный бесовской силой, которая исходила из растрепанных кос, отпрянул в сторону.

Иван уже знал цену предательства. От него всегда уходили самые близкие, и Анюта была лишь одной из этих потерь.

— Гони ее прочь со двора!

Караульщик уже не церемонился: крепко намотав волосы на кулак, он потащил девку в выходу. Она цеплялась за поручни, двери и ни в какую не хотела уходить.

— Гони! Гони ее! — орал Иван голосом псаря, науськивающего свору собак на загнанного зверя.

Детина, повинуясь одержимости самодержца, тащил Анюту по ступеням вниз.

Больше Иван ее не видел. Он легко привязывался и так же быстро расставался. Доброхоты потом говорили ему, что Анюта каждый день приходит ко дворцу, просит встречи с государем, но, однако, она не была допущена даже во двор, и стража с позором изгоняла ее прочь.

Андрей Шуйский, обеспокоенный одиночеством царя, приводил Ивану все новых «невест», среди которых были худые и дородные, бабы в цвету и почти девочки. Все они молча стягивали с себя сорочки, без слов ложились рядом с государем. Покорностью бабы походили одна на другую, хотя каждая из них шла своей судьбой, прежде чем разделить ложе с великим князем. Эти встречи для Ивана были мимолетными и незапоминающимися, как частый осенний дождь, и только одна из женщин сумела царапнуть государя по душе — это была повариха с Кормового двора Прасковья, дородная и мягкая баба, от которой пахло прокисшим молоком, с сильными руками и мягким убаюкивающим голосом.

Иван провел с ней шесть месяцев. Потешая свое любопытство, бояре иногда слегка приоткрывали дверь в комнату и зрели, как великий князь склонял голову на пухлые коленки поварихи. А когда живот у бабы округлился и всем стало ясно, что Прасковья ждет дитя, Шуйский выставил ее за ворота.

Андрей Шуйский за это время сумел сделаться полноправным господином, и почести ему оказывались не меньшие, чем самому московскому государю. Даже митрополит гнул перед ним шею. Единственный, кто не считался с его величием, был Федор Воронцов, который числился в любимцах у великого князя. Даже в Думе Воронцов норовил высказаться всегда первым, тем самым отодвигая назад самих Шуйских. Андрей, закусив губу, тихо проглатывал обиду и с терпеливостью охотника дожидался своего часа. Такой случай представился, когда на Монетном дворе сыскался вор, который заливал олово в серебро, а через стражу вывозил сплав со двора.

Братья Шуйские ворвались в приказ, обвинили во всем Воронцова, затем стали бить его по щекам, рвали волосья из его бороды и называли татем. Потом выволокли боярина на крыльцо и скинули со ступеней на руки страже.

— В темницу его! — орал Андрей. — Все серебро государское разворовал!

Окровавленного и в бесчувствии Воронцова караульщики поволокли с Монетного двора, и носки его сапог рисовали замысловатые линии на ссохшейся грязи. Чеканщики попрятались, чтобы не видеть позора боярина, стража разошлась. Караульщики, словно то был куль с хламом, а не любимый боярин государя, раскачали и бросили его на подводу, а потом мерин, понукаемый громогласными возницами, повез телегу в монастырскую тюрьму.

О бесчестии любимого боярина Иван Васильевич узнал часом позже. Он отыскал Шуйского, который огромными ладонями мял гибкую шею белого аргамака[19] на дворе. Взволнованный до румянца на щеках, государь подбежал к боярину и принялся его умолять:

— Отпусти Воронцова, князь! Почто его под стражу взял?!

Конюший вприщур глянул на великого князя и так же безмятежно продолжал холить жеребца, который под доброй лаской хозяина совсем разомлел и скалил большие желтые зубы.

— Не следовало бы государю изменников жалеть. В темнице его место! Следить он должен за чеканщиками и резчиками, а если не смотрел, так, стало быть, им во всем и пособлял.

— Почто боярина Воронцова в кровь избил, как холопа?! — вдруг в голос заорал Иван Васильевич, подступая к конюшему еще на один шаг.

Тут Андрей Шуйский обратил внимание на то, что Ваня в этот год подтянулся на пять вершков и почти сравнялся с ним в росте. Но все же сей молодец пожиже прежних государей будет, хотя и статью вышел, и силушкой, видать, не обижен. Но нет в нем тех крепких дрожжей, на которых взошел его отец Василий. Тот голос никогда не повысит, а дрожь по спине такая идет, что и через неделю не забудешь. Да и дед его Иван Васильевич, сказывают, удалой государь был: Новгород и Тверь заставил на колена встать, татар с Руси прогнал. А этот себя в бабах всего растратит. В двенадцать лет первую познал, а к тринадцати так уже два десятка перебрал.

— Шел бы ты отсюда, государь, и не мешал бы мне — двор Конюшенный осмотреть надо! — И, уже грозно посмотрев на Ивана, прошептал: — А будешь не в свое дело встревать… так и самого тебя в темницу упрячу! А то и просто в спальне велю тебя придушить вместе с бабой твоей! Тело твое поганое сомам на прокорм в Москву-реку брошу, так что и следа твоего не останется!

В самом углу двора один из караульщиков дразнил мохнатого пса: хватал его руками за морду, трепал за шерсть. Пес недовольно фыркал, отворачивался от надоедливого караульщика и беззлобно скалился. На Постельничем крыльце гудели стольники, ожидая появления ближних бояр.

Иван Васильевич оглянулся, словно просил о помощи, но каждый был занят своим делом: стража разгуливала по двору с пищалями на плечах, у самых ворот сотник прогонял юродивую простоволосую девку, осмелившуюся забрести на великокняжеский двор, а по Благовещенской лестнице важно ступали дьяки.

— Вор! — вдруг закричал государь. На Постельничем крыльце умолк ропот, застыли на ступенях дьяки, даже пес удивленно повел ухом и черным глазом посмотрел в сторону великого князя. — Вор! — орал Иван. — Как ты посмел?! Смерти государевой захотел?! — Шуйский решил было отмахнуться от Ивана Васильевича, но тот крепко схватил его за рукав. — Взять его! В темницу его!

Подбежали псари, грубо ухватили князя за шиворот, затрещал кафтан. Шуйский яростно сопротивлялся, кричал:

— Подите прочь, холопы! На кого руку подняли?! Подите вон!

Кто-то из псарей наотмашь стукнул князя по лицу, и из разбитого носа густо потекла кровь.

— В темницу его! Под замок! — кричал Иван Васильевич. — На государя руку поднял, грозился мое тело рыбам скормить!

С Шуйского сорвали кафтан, горлатная шапка далеко отлетела в сторону, и нежный мех тотчас был втоптан множеством ног в грязную замерзшую лужицу. Псари, обозленные упрямством князя и какой-то его отчаянной силой, матерясь и чертыхаясь, волочили его по двору, а тот все грозил:

— Вот я вам, холопы!.. Вот я вам еще!.. Да побойтесь же бога! Запорю!

На князя посыпались удары, один из псарей ухватил Андрея за волосья и остервенело трепал его из стороны в сторону. Шуйский уже больше не сопротивлялся, он завалился на бок и молчаливо принимал удары. Громко лаял пес, готовый вцепиться в князя.

— Помер никак? — удивился один из псарей. Наклонившись к Шуйскому, стал рассматривать его лицо. — Глаза-то открыты и не дышит. Прости, государь, — бросился он перед Иваном на колени, — не желали мы того!

Великий князь неторопливо подошел к бездыханному телу.

— Хм, может, мне его сомам скормить, как он того для меня желал? — Иван не обращал внимания ни на стоявшего перед ним на коленях холопа, ни на его раскаяние. — Ладно, пускай себе лежит. А вы останьтесь здесь караулить его до вечера. — И, показав на пса, добавил: — Чтобы собаки не сожрали. Потом братьям покойного отдайте.

Андрей Шуйский лежал на великокняжеском дворе до самого вечера. Окольничие и стряпчие, не задерживаясь у трупа, шли по своим делам, только иной раз бросали боязливый взгляд на окоченевшее тело. Еще утром Андрей Шуйский расхаживал по двору хозяином, одним своим видом внушая трепет, сейчас он валялся в спекшейся крови, и падающий снег ложился на его лицо белыми искрящимися кристалликами.

Ночью дворец опустел. На великокняжеский двор явился Иван Шуйский, постояв у тела брата, попросил сот-ника:

— Разрешил бы ты подводу на двор пропустить, Андрея положить надо.

— Не велено, — строго пробасил государев слуга. — Это тебе не холопий двор, чтобы всякую телегу сюда пускать.

Если бы еще вчера сотник осмелился такое произнести Ивану Шуйскому, так помер бы, забитый батогами, а сейчас еще и голос повысил. Холоп!

Иван Шуйский подозвал дворовых людей, и те осторожно, за руки и за ноги, поволокли тело со двора.

На следующий день Шуйские в Переднюю к государю не явились. Не было их позже и в Думе. Бояре промеж себя тихо переговаривались и поглядывали на край лавки, где еще вчера сидел князь Андрей Михайлович. Сейчас никто не смел занять его место, обитое красным бархатом, и все в ожидании посматривали на государя, как он соизволит распорядиться.

А когда Иван заговорил, бояре примолкли, слушая его неторопливую речь.

— Тут Шуйские с ябедой ко мне приходили, разобраться хотят в смерти князя Андрея. Псарей требуют наказать лютой смертью. — Иван выразительно посмотрел на хмурых бояр, а потом продолжал: — Только наказания никакого не будет. А Шуйский сам в том виноват, что государевых холопов обесчестить захотел! Псари — государевы люди, мне их и наказывать! Так и пиши, дьяк: «Государь повелел, а бояре приговорили, что в смерти князя Шуйского винить некого. Божья воля свершилась!» И еще… если Шуйские и завтра в Думу не придут, повелю их за волосья с Москвы повыбрасывать!

Шуйские явились к государю на следующий день в теремные покои ровно в срок; терпеливо дожидались в Передней, когда постельничие помогут надеть великому князю сорочку, запоясать порты, а потом вошли на его голос. Иван Шуйский наклонил голову ниже обычного, и государь увидел, что на самой макушке боярина пробивалась плешина. Шуйский-Скопин едва перешагнул порог, да так и остался стоять, не решаясь проходить дальше. В этой напускной покорности Шуйских, в молчании, которым никогда не отличались братья, он чувствовал их могучее сопротивление, которое скоро обещало перерасти в открытую вражду.

— Какие вести от польского короля? — полюбопытствовал вдруг Иван.

Год назад Думой в Польшу был отправлен посол, который намекал королю Сигизмунду, что в Московском государстве поспевает великий князь, который не прочь бы иметь в женах его младшую дочь. Король источал радушие, обещал подумать, а на следующий день до посла дошли слова рассерженного владыки:

— Это за московского государя Ивана я должен отдать свою любимую дочь?! Как он посмел! Моя дочь чиста, как утренняя роса, и невинна, как весенний цветок! А Иван распутничает с двенадцати лет, и сейчас счет его девкам пошел уже на сотни! — И король, который и сам не слыл ханжой, закончил: — Я желаю только счастья своей дочери!

А три месяца назад Дума снарядила в Польшу новое посольство. На сей раз бояре выражались тверже — желают русской великой княгиней видеть дочь польского короля. В грамоте было приписано: «Так повелось от Ярослава, что жены русским государям доставались из дальних стран и благочестивые, а потому просим тебя об том всем православным миром и кланяемся большим поклоном».

Послом был Иван Шуйский, но уже неделя прошла, как он прибыл из Польши, а с докладом в Думу по-прежнему не торопился, и сейчас государь пожелал узнать итоги переговоров.

— Пренебрегает король польский оказанной честию, великий князь, — отозвался Иван Шуйский, стараясь не смотреть в глаза юному правителю. Проглядели бояре Ивана Васильевича, все дитем его считали, а дите уже бояр успело под себя подмять. — Отказал послам.

— Что же он такого сказал тебе… Ивашка? — посмел государь обратиться к родовитому боярину, как к холопу дворовому.

Поперхнулся Иван Шуйский от такого обращения, но отвечал достойно:

— Прости, великий князь, но говорит он, что поган ты с малолетства и распутен, а дочка его младшенькая, что цветок полевой, в невинности растет и о бесстыдстве не ведает.

— Ишь ты, куда латинянин повернул! А сам-то польский король не монахом в молодости поживал, — обругался Иван Васильевич.

— Государь, почто ты нас так обидел? Брата нашего живота лишил? — Шуйский нашел в себе силы заговорить о главном. — За что на нас, слуг твоих верных, опалы свои кладешь, а ворогов на груди своей пригреваешь?

— Изменник князь Андрей был, — строго посмотрел на боярина Иван. — Обижал меня всяко, а сам государством правил, как хотел. То не я на него опалу напустил, то божья кара на нем остановилась. А на остальных Шуйских я гнева не держу, ступайте себе с миром.

Москва встретила смерть Андрея Шуйского тихо.

Бояре настороженно помалкивали и зло приглядывались к вернувшемуся из ссылки Федору Воронцову, который перестал снимать перед Рюриковичами шапку и проходил в покои государя, как к себе в избу. Теперь он кичливо поглядывал на толпу стольников и дворян, топтавшихся на крыльце, вовсю распоряжался в Кремле и щедро раздавал подзатыльники нерадивым слугам. Федор уверенно опустил свой тощий зад на место Андрея Шуйского.

Воронцов сполна отыгрался за нанесенные обиды: Иван Кубенский, посмевший драть Федора за волосья, сел в темницу; Афанасий Батурлин, говоривший ему невежливые слова, лишился языка; окольничий Михаил Борода, плюнувший вослед Воронцову, был обезглавлен.

Федор не брезговал являться в темницы и, разглядывая исхудавшие лица своих обидчиков, затаенно вопрошал:

— Ну каково же тебе на дыбе, душа моя Петр Андреевич? Не сильно ли плечики тянет? А может быть, ремешки подтянуть, чтобы покрепче было? Это мы сейчас быстро устроим. Эй, палач! Чего застыл?! За работу живехонько! Не видишь, что ли, Петр Андреевич совсем замерз, согреться ему надобно. Угости его еще пятком плетей, пусть кровушка его по жилочкам разбежится!

Палач, готовый услужить любимцу государя, суетливо сновал по клети, замачивал хвосты плетей в едкой соли, раздувал уголья и, когда приготовления были закончены, не без удовольствия обрушивал на голую спину тяжелый удар.

— А-а-а-а!

Каждый удар вырезал со спины опального боярина полоску кожи.

Петр Андреевич, стольничий государя, вчерашний его советчик, корчился от боли и благодарил Воронцова за оказанную честь:

— Спасибо тебе, Федор… Ой, спасибо! Век не забыть мне твое угощение.

— Только прожить ли тебе век, голубчик? Эй, палач, подложи-ка Петру Андреевичу угольков под самые пяточки. Вот так… Вот, вот — пускай пожарится.

Глинские ревниво наблюдали за тем, как входит в силу боярин Воронцов. С раздражением следили за каждым его шагом, ожидая, что тот непременно споткнется. Но Федор уверенно расхаживал по великокняжескому двору, смело распоряжался караульщиками самого Ивана Васильевича. Глинские сторонились, пропуская его вперед, и это тихое отступление походило на западню для любимца государя.

Дядя молодого самодержца шептал Ивану в оба уха:

— Доверчивый ты, Ванюша, точно такой же, как и твой батюшка. Покойный Василий Иванович тоже все боярам своим доверял. А тем только дай слабинку, как они тотчас прыг на шею и ноги свесят!

— К чему это ты? — спрашивал великий князь, поглядывая на Глинского.

— А вот к чему, Ваня. Андрея Шуйского ты от себя убрал и правильно сделал! — Заметив, что молодой государь насупился, Глинский продолжал: — Только вот зачем ты опять к себе боярина приблизил? Федька Воронцов хозяином по двору шастает. И нас, родственников твоих, совсем не чтит. Обуздать тебе, Ванюша, его нужно. Хомут на него крепкий накинь, как на кобылу тягловую, пускай свой воз везет, а в государевы сани не садится! Холоп что собака: место свое должен знать! Вот так, Иван Васильевич!

Самодержец призадумался. Дядька зря не скажет. Если и верить кому, так это родственникам, что после матушки остались.

Иван и сам подмечал, что Федор Воронцов уже не тот прежний слуга — покладистый и покорный, каким знавал он его в детстве. Сейчас боярин полон спеси и стремится решать государские дела в обход самого великого князя. Даже самодержавную печать осмелился отобрать у печатника и смеха ради ставил изображение Георгия Победоносца на лбы московских дворян.

Великий князь крутанул перстнем, и изумруд цвета кошачьего глаза брызнул веселым светом на крепкие юношеские ладони. Сегодня днем эти ладони тискали в подклети зазевавшуюся девку: та, как увидела государя, так и обмерла с перепугу. А когда пальцы Ивана уверенно скользнули молодухе под сарафан и быстренько отыскали упругие соски, она уронила ведро со щами, обливая жирным наваром новые порты государя.

Поиграв перстнем, Иван сцепил крепко пальцы и буркнул неохотно:

— Сам разберусь. Если не по нраву придется, так прогоню со двора. А сейчас пускай куражится.

Однако слова, сказанные Глинским, глубоко проникли и не желали отпускать весь остаток дня.

Иван повзрослел, и потехи его стали куда серьезнее, чем раньше. Еще два года назад он пострельцом бегал по двору в драной рубахе с великокняжескими бармами на плечах, без причины задирал холопских ребятишек и таскал за хвосты котов. В то время боярам приходилось проявлять диковинную изобретательность и смекалку, чтобы заманить юного самодержца на скучное сидение в Думе. Вельможи не скупились на посулы: обещали сладких кренделей и мягких пряников, яркую рубаху и новые порты, и, когда наконец самодержца удавалось завлечь, посыльный боярин возвращался на сидение, торжествуя:

— Уговорил, сейчас явится. На самом тереме государь сидел и сапогом кота вниз спихивал. Кот орет истошно, прыгать не желает, хоть и тварь безмозглая, а понимает, что разбиться может.

А другой раз посланный боярин приходил с иной вестью:

— Не желает государь идти в Думу. На колокольне петухом орет. Я как начал звать, так он меня яблоками гнилыми стал обкидывать, а отроки дворовые ему в том помогать стали. Выпороть бы поганца, — произносил он почти мечтательно.

Теперь все изменилось.

Государь не бегает пострелом по двору, приосанился, в руках вместо камней сжимает трость. Бояре после случая с покойным Андреем Шуйским стали почтительнее, и уже никто не грозит оборвать великому князю уши и отхлестать хворостиной. Иван входил в рост и окружил себя боярскими детьми, которые тотчас спешили выполнить любую волю малолетнего государя. А забавам Ивана Васильевича не было конца: он с гиканьем разъезжал на резвом рысаке по узким московским улочкам в сопровождении многочисленной свиты и спешил огреть плетью нерадивого, посмевшего перебежать дорогу; врывался на многолюдные базары, и широкогрудый жеребец подминал под себя мужиков и баб. Московиты, сняв шапки, бессловесно сносили побои.

Встречи с Иваном опасались, даже юродивые боязливо посматривали в его сторону. Прочие, еще издали услышав грохот цепей, спешили забежать в подворотню.

Сама Москва представлялась Ивану большим двором, где одну улицу занимали мясники, разделывающие говядину, предназначенную для государева стола; другую — огородники, доставляющие в Кремль лук и репу; третью — сыромятники, обрабатывающие кожу для тулупов бояр и дворян. И потому, не спросясь, он набирал с базара всякой снеди, щедро делясь добычей со своим многочисленным окружением.

Московский народ отходчив. Едва снесли на погост мужиков и баб, помятых на базаре государевыми жеребцами, и горе уже кажется не таким тяжким, и горожане, вглядываясь в крепкую фигуру юного самодержца, говорили:

— Ладный государь растет! Вся трапеза впрок пошла, вон как вымахал! Видать, добрый воин выйдет. Отец-то его покойный, Василий Иванович, поплоше был, едва до плеча государю дотянул бы. А Иван Васильевич богатырь!

Дьяк Захаров раскрывает заговор.

Уже с малолетства Иван Васильевич пристрастился к охотничьим забавам: любил он загонять собаками оленей, ходил на лис, выслеживал зайцев, но особенно нравилась ему соколиная охота. С упоением наблюдал Иван, когда сокол, лишившись клобучка, взлетал с кожаной рукавицы ввысь и, забравшись на самый верх поднебесья, скатывался на перепуганную стайку уток и рвал, истязал нежное мягкое мясо.

Под Коломной у государя был терем, построенный еще отцом, который тоже был охоч до соколиных забав, сюда частенько приезжал и нынешний самодержец.

Иван Васильевич добирался к терему через бор. Карета скрипела. Тяжелые цепи, привязанные к самому днищу, царапали наезженную дорогу, оставляя неровные глубокие шрамы. Железо разгребало колючую хвою, рвало узловатые корневища и ругалось пронзительным скрежетом. Следом за каретой ехали стольники и кравчие,[20] которые, не жалея ладоней, лупили в барабаны, звенели бубенцами, а впереди, расторопно погоняя лошадок, спешили дворяне, громко горланя:

— Государь едет! Государь едет! Шапки долой!

Можно было подумать, что карета колесила не через хвойный безмолвный лес, а пробиралась через площадь, запруженную народом.

Боярские дети орали все неистовее:

— Шапки долой! — И эхо, охотно подхватывая шальные крики, вторило: «Долой! Ой! Ой! Шапки долой! Государь всея Руси едет, Иван Васильевич! Вич! Вич!».

Карета передвигалась неторопливо, нехотя взбиралась на мохнатые кочки, замирала на самом верху, словно о чем-то раздумывала, а потом сбегала вниз. Боярские дети вопили не просто так — далеко впереди на тропе показалась небольшая группа всадников. По кафтанам — не из бедных, и шапки с голов рвать не спешат. Обождали, когда поравняются с передовым отрядом, а уже затем чинно обнажили нечесаные космы.

— Кто такие? — строго спросил сотник.

Он спрашивал больше для порядка, признавая в незнакомцах новгородцев: только они смели носить чужеземные платья.

— Новгородцы мы, — отвечал за всех мужик лет сорока, видно, он был за старшего. Борода брита, а усищи в обе стороны топорщатся непокорно. — К государю мы едем, с жалобой на своего наместника Ермакова.

— К государю едете, а с собой пищали везете! — упрекнул сотник.

Оружие у новгородцев красивое — немецкое, такого даже у караульничих нет.

— Как же без пищалей ехать, когда по всем лесам тати шастают? — искренне подивился новгородец. — Ты бы нас к государю представил, правду хотим про наместника сказать. Совсем житья не стало от лиходея! Пошлину с товаров непомерную берет да себе все в карман складывает, купцов заморских совсем отогнал, — жаловался мужик.

— Не велено! Государь на охоту выехал. Прочь подите! — теснил жалобщика сотник.

— А ты жеребчиком-то на меня не наезжай, придержи поводья! — серчал мужик. — По годам я тебя старше и по чину знатнее буду. Скажи государю, что с делом мы идем. Вот здесь все про наместника писано! — тряс бумагой новгородец.

— Хорошо, — вдруг согласился сотник, — давай челобитную, передам великому князю.

И, пнув в бока жеребцу шпорами, заглянул в оконце кареты:

— Государь, тут к тебе новгородцы с ябедой пришли на своего наместника, пред твоими очами предстать хотят.

— Почему они с пищалями? Гони их с глаз долой! — заволновался Иван Васильевич.

— Эй, новгородцы, прочь подите! Государь вас видеть не желает!

— А ты на нас глотку не распускай. Мы — люди вольные! Великий Новгород всегда таким был, и к холопству мы не привыкли, — натянул на уши шапку мужик.

— Караул, отобрать у новгородцев пищали!

— Ты за пищаль-то не хватайся, это тебе не кремлевский двор, чтобы без оружия шастать! Здесь лес, и закон здесь другой! А пищали мы против татей держим!

— Это лес Ивана Васильевича, а стало быть, ты у него на дворе, — возражал сотник. — Давай пищали!

— А ты отними попробуй! — вдруг взбунтовался новгородец, и усы его негодующе вздернулись.

Сотник увидел нацеленное на него дуло, разглядел у самого выхода черную маркую сажу и засопел:

— Что это… бунт?! — Он изловчился, дернул на себя ствол пищали, и мужик, теряя равновесие, повалился с седла.

Прозвучавший выстрел заставил караульщиков остановиться. Оцепенев, они наблюдали за тем, как сотник, ухватившись за живот, пытался остаться в седле, но невидимая сила настойчиво и крепко увлекала его к земле, и он, уже не в силах ей противиться, рухнул.

— Новгородцы сотника подстрелили! — встрепенулась стража. — Убили! Бей их, отроки! Хватай татей! Спасай государя! Вяжи лихоимцев!

Новгородцы похватали мечи, а громкий голос усатого детины все более распалял страсть:

— Это что же делается? Мы к государю с челобитной, а нас за шиворот да и за ворота, как холопов последних! Не привыкли новгородцы к такому лихоимству! К государю пробивайтесь, к государю! Не может он от людей своих отступиться!

Раздался выстрел, затем еще один, а уж потом треск слышался отовсюду. Казалось, что гигантский медведь пробирается через лес и сучья трещат под его ногами. Караульщики падали, сраженные пулями, а новгородец все вопил:

— К государю пробирайтесь! Бей строптивцев! Пусть он лихоимцев накажет!

Иван вслушивался в приближающийся шум, и чудилось ему, как чей-то разбойный голос взывал:

— К государю! Бей!.. Государя бей!

— Погоняй! Погоняй! — закричал Иван на возничего. — Быстрее! Ох, изменники! Ох, изменники! — сокрушался молодой государь.

Карета развернулась и покатилась в обратную дорогу, оставляя позади сечу.

Иван не разговаривал до самой Коломны, заставляя возницу шибче подгонять разгоряченных лошадей. А когда показались серые булыжники крепостных стен, Иван приказал сидящему рядом окольничему:

— Зови воеводу!

Воевода Пронский, отпущенный в Коломну на кормление государем год назад, выбежал навстречу великому князю и бросился в ноги:

— Что же это ты, Иван Васильевич, государь наш любезный! Гонца послать нужно было, уж мы бы тебя встретили по чести, хлеб да соль с полотенчиком. В колокола бы ударили!

— На дыбу захотел?! — орал Иван. — Это по твоей дороге тати гуляют, едва живота не лишили!

— Да что же ты, батюшка?! Как же это?! — лепетал испуганный воевода. Страшно было умирать — едва разжился, дочек замуж еще не определил.

— А вот так! Стрельбу устроили из пищалей, изловить меня хотели, насилу спасся! Вели в лес дружину послать, пускай мятежников изловят!

Запоздало ударил набатный колокол, встречая Ивана Васильевича, а отряд дружинников выехал ловить новгородцев-изменников.

Через несколько дней на монастырский двор отроки из коломенской дружины приволокли несколько мужиков. В них трудно было узнать горделивых новгородцев в иноземных платьях. Порты на мужиках рваные, все как один без шапок, брады изодраны, а лица в крови.

Иван Васильевич обходил нестройный ряд новгородцев, те, приветствуя государя, сгибались в поклоне, цепи на их руках тонко позванивали, и эта печальная музыка напоминала Ивану его недавнее бегство. Государь пытался среди пойманных отыскать того самого мужика с длинными торчащими усами, но его не было.

— Где остальные? — зло поинтересовался Иван Васильевич.

— В лес ушли, государь, — отвечал думный дьяк Василий Захаров, приставленный к новгородцам. — Мы когда подъехали, так их уже и не было. Этих насилу сыскали. Ничего, государь, еще отыщутся! В Новгород дружину пошлем, пусть изменников там отловят.

— Так вот что, дьяк, выпытай у новгородцев, по чьей науке пищальники надумали супротив государя подняться? Если выпытаешь и до правды дознаешься, окольничим тебя сделаю! — пообещал шестнадцатилетний государь. — По всему видать, здесь без ближних людей не обошлось. — И, повернувшись к стоявшим рядом рындам,[21] сказал: — Гоните всех прочь, кто меня видеть пожелает, — трапезничать я пошел.

Василий Захаров запоздало поблагодарил за честь, а Иван Васильевич уже не слышал, шел быстро, и рослые рынды едва за ним поспевали.

Новгородцев сволокли в подвал монастыря и одного за другим водили на сыск. Палач, широкий мужик в красной рубахе навыпуск, с нетерпением поигрывал тяжелым кнутом.

— Стало быть, по своей охоте на государя выступали? — спрашивал Василий Захаров.

Он оглянулся, подыскивая, куда бы присесть, а верткий подьячий с пером за правым ухом уже подставлял табурет.

— Не мыслили мы зла супротив государя, — отвечал за всех мужик с окладной, до самого пояса бородой. — Мы с жалобой на своего посадника шли.

— Выходит, в государя из пищалей палили для того, чтобы грамоту ему дать? — не унимался дьяк. — И холопа его убили тоже для того?!

— Не палили мы в государя, — отвечал новгородец, понимая, что уже не убедить в своей правоте ни дьяка, ни уж тем более самого государя. — Караульщик государя сам на нас с ослопом[22] полез. Вот ружье без надобности и пальнуло.

Лицо Василия скривилось в ухмылке.

— Выходит, само пальнуло. Эй, мастеровой, привяжи молодца к бревну и согрей его огоньком.

Новгородца за руки и за ноги растянули на бревне, потом подпалили под ним поленья, и палач, орудуя бревном, как вертелом, стал вращать его, подставляя голые бока под огонь. Мужик извивался, орал истошно, выпрашивая пощаду, а палач терпеливо выполнял волю дьяка. Наконец Василий Захаров дал знак откатить бревно.

— Ну что?! Будешь говорить?! Кто из московских бояр надоумил тебя против государя собираться?! — И неожиданно выпалил: — Может, это был Федор Воронцов?

— Он самый, господин, он самый! Все как есть правда, — обрадовался новгородец передышке. — Боярин Федька Воронцов нас против государя наставлял.

— Кто еще с ним был?

— Еще кто? — уставился мужик на дьяка. Лоб у него собрался в морщины, было видно, что он мучительно вспоминал. — Еще братец его, Васька Воронцов! Они хотели живота государя лишить, чтобы на царствии самим быть.

— Ивану Васильевичу об этом сам можешь поведать?

— Скажу! Все как есть скажу. Ежели что не так буду говорить, так ты уж меня, дьяк, поправь.

— Поправлю, милый, поправлю, — обещал Василий Захаров, думая о своем. — Дать новгородцу вина и накормить как следует, пускай отдышится.

Уже месяц шел сыск.

Василий сутками не выходил из темницы и неустанно чинил все новые допросы. На очереди был Федор Воронцов, боярин Монетного приказа. Избитый, раздетый донага, он выплевывал кровь из опухшего рта и укорял:

— Как же ты, Василий, супротив меня пошел? Ведь из дерьма же тебя вытащил, дьяком сделал. И не будь моей милости, помирать бы тебе пастухом на Скотном дворе. Не обидно было бы, ежели по правде страдал, а то ведь по кривде и по наговору.

— По наговору, говоришь, боярин? — усмехнулся дьяк. — Эй, караульщик, приведи новгородца. Пусть он скажет, как было!

Караульщик скоро вернулся и втолкнул в подклеть человека.

— Говори, как дело было! — приказал Захаров.

— Крест целую на том, что всю правду скажу без обману, — переступил с ноги на ногу новгородец, и железо на его ногах угрожающе запело. — Боярин Федька Воронцов умыслил зло супротив государя нашего Ивана Васильевича. Повелел мне с пригородов собрать татей и, когда государь поедет на охоту под Коломну, лишить его живота.

— Чего он обещал тебе за это?

— Обещал пятьдесят рублев дать и при особе своей держать для душегубства.

— Ах ты, ирод! Ах ты, супостат! — поперхнулся злобой боярин. — И как только твой язык не отсох от такой поганой лжи! Государю я служил честно и потому добра не нажил, хотя я и боярин Монетного двора!

— Об этом мы тоже поговорим в свое время. Караульщик, скажи, чтобы привели чеканщика Силантия.

Привели Силантия. Детина сильно усох. Щеки ввалились, и порты едва держались на его истощавшем теле. — Правду будешь говорить, чеканщик?

— Все как есть скажу, господин, — пообещал, как выдохнул, Силантий.

— Сколько серебра унес со двора?

— Десять горшков.

— Как же ты так воровал, что и стража в безвестности осталась? Ведь донага раздевался!

— Боярин Воронцов мне наказывал воровать, вот я ему и пособлял. Один раз серебро в карете провозил, другой раз он под кафтаном прятал. Караульщики-то его не обыскивают.

— Зачем же ему серебро нужно было?

Силантий чуть помедлил, а потом все так же сдержанно вещал:

— Чеканы у него в тереме есть, хотел, чтобы монеты ему делали. Он меня подговорил и еще двух мастеровых. А если, говорит, не согласитесь, тогда до смерти запорю. Некуда нам деться было, вот мы и согласились.

— Много монет начеканили?

— Да, почитай, не одну сотню рублев! Разве такую прорву сосчитаешь. Только боярин Федька Воронцов все себе забирал, с нами делиться не желал. Задарма работали. — Чего еще велел Федька Воронцов?

— Вместо серебра иной раз велел олово добавлять. Оно тяжелее будет, а по цвету едино. Вот потому и не разберешь!

— Холоп ты сучий! Как же ты хозяина своего бесчестишь! Что же это делается такое, неужто я из-за воров страдать должен! — взвился Воронцов.

В подклети было светло. В огромных горшках плавился воск, и тонкая черная струйка копоти поднималась к своду, рисуя на нем черный же неровный круг. Иногда эта ниточка искривлялась от неровного дыхания Силантия, который продолжал рассказывать:

— Он-то меня сразу приметил, увидел, какие я чеканы делаю. Ведь я и резать могу, да так, что одна монета близнецом другой будет. И края у меня ровные, такие, что и стачивать не нужно.

Подьячий, стараясь не пропустить ни слова, быстро писал на бумаге донос Силантия. К перу без конца цеплялся волос; подьячий тщательно отирал его кончик о рукав кафтана и усердно принимался за писание.

— Что еще тебе наказывал боярин Монетного двора?

— Говорил, чтобы я монеты потоньше делал, а с вырученного серебра для его казны чеканил.

Василий Захаров посмотрел на Воронцова. Двое караульничих стояли у того за плечами, чтобы по желанию дьяка повесить боярина на дыбу или вытолкать взашей.

— Что же ты на это скажешь, Федор Семенович? Не крал серебра?

— Разве мог я знать, что когда брал тебя, супостата, на Монетный двор, то могилу для себя рыл?

— Вот оно как ты поворачиваешь? Думал, если берешь на государеву службу, то холопом тебе верным буду? Только не тебе я служу, а государю! А теперь отвечай, холоп, правду ли говорит чеканщик?

— Если и был в чем грех, так в том, что утаил малость от казны серебра. Может, и начеканил я с десяток рублев, но не более! Но чтобы злой умысел какой против государя Ивана Васильевича держать… Не было этого! Новгородцы и вправду на своего наместника с жалобой шли. Ты и сам, Василий, в том убедиться можешь. Нашел бы тех, кто под Коломной был!

— Только не поверит тебе больше государь. Если ты его серебро воровал, значит, и против него измену мог иметь. Знаешь ли ты, что делают с фальшивомонетчиками?

— Как же мне не знать? Сколько раз по моему наказу татям в горло олово лили!

— Хм… вот и тебе скоро зальют.

— Помилуй меня, господи, спаси от срама, не дай на поругание мою душу!

— Есть спасение для тебя, Федор Семенович, только вот не знаю, согласишься ли ты на это. Уж больно горд!

— Говори же, дьяк, в чем мое спасение?!

— Душу твою сохранить не обещаю, сам спасешься. Сходишь в церковь, помолишься малость. В казну монастырскую дар большой сделаешь, а может, на свои деньги и церквушку каменную поставишь. Но вот тело твое… попробую спасти от позора.

— Сделай Христа ради! Сыном разлюбезным для меня будешь! Век на тебя молиться стану и еще деткам своим накажу, чтобы почитали тебя пуще отца родного. Только вырви меня отсюда! Что делать нужно, говори, Василий.

— Государю ты вот что скажешь, когда он к тебе в темницу явится. — Дьяк поднялся с лавки и зашептал в самое ухо боярину: — Будто бы умысел против него имел, хотел власти государя лишить.

— Окстись! — отшатнулся боярин. — Гнева ты не боишься божьего! Не желал я этого. Я у него в любимцах ходил! Он меня лучше Глинских почитал. Мне ли желать, чтобы Ванюша власти лишился, я бы тогда сам без головы остался: одни недруги вокруг.

— Я свое слово молвил, — развел руками дьяк, — если хочешь жить, скажешь! Подьячий, пойдем отсюда, тяжек для меня дух темницы; и еще Федор Семенович подумать должен, не будем ему мешать.

Иван Васильевич заявился в темницу вечером. Двое рынд освещали дорогу и заботливо опекали государя:

— Здесь, Иван Васильевич, поосторожнее будь, ступенька тут хиленькая. Вот черти эти тюремщики, никак заделать не могут. Не споткнись, батюшка, сподобься. А здесь, государь, склизко, видать, налито что-то. А может быть, и кровь.

Иван Васильевич весело перепрыгивал через две ступени, мало обращая внимание на советы рынд, и только иной раз покрикивал на охрану:

— Мух харей не хватай! Свети государю под ноги, а то башку расшибу.

Спустились в подвал. Зноя как не бывало. От серых камней тянуло холодом. В самом углу, на затхлой соломе, свернувшись в калач, лежал человек. Василий Захаров вышел из-за спины государя и, осветив фонарем угол, скомандовал:

— Вставай, Федька сын Семенов, государь к тебе в гости пожаловал!

Калач медленно стал разворачиваться, и Иван Васильевич увидел боярина Воронцова.

Через дверь сквозило, и пламя свечи слегка изогнулось, словно и оно решило поклониться государю. Воронцов уже совсем не походил на того лощеного боярина, каким Иван знал его еще неделю назад. Перед ним был исхудавший и изнуренный голодом человек. Кафтан и тот драный, а через прореху на груди видна розовая сорочка.

— Государь Иван Васильевич, — сделал шаг Федор Воронцов навстречу великому князю, но расторопные рынды бердышами заслонили путь.

— Куда прешь?! Не велено!

Было время, когда Воронцов запросто трепал Ивана по плечу, а рынды милостиво топтались рядом; сейчас же боярин находился по другую сторону бердышей.

Но, видать, дело не так плохо, если сам великий князь к нему в темницу спустился. Федор Семенович успел разглядеть в глазах государя смятение. «Не забыл, бестия, своего боярина!».

— Сказывай, холоп, какую неправду против государя учинить хотел! — повелел Василий Захаров. — Эй, подьячий, пиши за боярином. Сейчас Федор Семенович исповедоваться начнет. — И посмотрел на Федора тем взглядом, который напоминал: «Не забыл ли ты, боярин, о нашем разговоре? Смотри же! Иначе башка с плеч полетит!».

Подьячий, тот же самый худенький старичок, что бывал на сече, степенно разгладил бумагу пальцами, приготовился писать. Сейчас он походил на огромную черную ворону с длинной и верткой шеей, даже кафтан его, неровно отглаженный, топорщился, напоминая взъерошенные перья. Ворона повернула голову, прислушалась к тому, что глаголет великий князь. Руки у подьячего слегка расставлены, и широкие рукава кажутся крыльями. Вот сейчас осерчает государь, и ворона воспарит в испуге к закопченному потолку.

Но шестнадцатилетний самодержец заговорил спокойно:

— Что сказать хотел, Федька? Слышал я о том, что ты убить меня замыслял?

— Государь, смилуйся, — припал боярин головой к цепям. — Если и был на мне грех, так это такой, что опекал я тебя чрезмерно.

— Андрей Шуйский тоже все опекал и тем самым на царствие взойти хотел. Он-то мог! Ну а как тебе на троне сидеть, если ты рода невеликого?

— И от безродных смута немалая идет, — со значением заметил Василий Захаров, слегка двинувшись вперед, и сразу заслонил великого князя от опального боярина. А взгляд дьяка требовал: «Если жить хочешь, говори то, о чем условились». — Сознавайся государю, разве не хотел ты своим худородством даровитых бояр оттеснить и самому при государе царствием заправлять?

— Если и подумал о том ненароком, то только потому, что меня бес смутил. Я этого беса в молитвах гнал. Смирен я теперь и тих, прости меня, государь, — сдался боярин.

— Отвечай государю, тать, кто с тобой заедино был?

— От Шуйских все идет! Не могут они простить государю того, что повелел он псарям Андрея на своем дворе порешить.

— Так… Кто еще с Шуйским в сговоре был, Федор Семенович? Братца своего старшего почему не вспоминаешь? С тобой Василий был?

— И брат Василий со мной был.

— Ты при государе в конюшие метил, а брату своему какой приказ хотел отдать?

— Монетный двор хотел передать Василию… Еще князь Кубенский заединщик.

Иван нахмурился: вот кто в родовитости с самим великим князем может потягаться.

Подьячий быстро царапал пером по серой бумаге.

— Стало быть, князь Кубенский еще? — искренне удивился дьяк Захаров — про то не договаривались.

— Князь Кубенский, — охотно соглашался Воронцов. — Так и говорил, мерзавец: мы-де, Кубенские, сами из Рюриковичей, и еще неизвестно, кто из наших родов на царствии московском сидеть должен. Князь все Шуйским поддакивал, которые говорят, что на Москве младшие братья остались.

— Вот, стало быть, как, — только и нашелся что ответить государь. — Верно мне Глинские говорили, что аспида я подле себя держу, а он того и гляди меня в рыло цапнет. Вот что я тебе скажу, Федька: холопом ты был княжеским, а помрешь вором лукавым! На плаху его! — приговорил государь и, запахнув полы кафтана, поспешил к выходу.

Пламя свечи задрожало от господского гнева, а Федор Воронцов запоздало бросился вослед государю:

— Батюшка, ведь не по злобе я! Надоумили! Ох охальник ты, Васька, сначала чести лишил, а теперь государь жизнь отберет!

— Поделом тебе, старой вороне! — огрызнулся дьяк и пошел следом за Иваном Васильевичем.

Казнь.

О предстоящей казни московиты узнали в тот же день.

Глашатай, малый лет двадцати, с Лобного места читал государев указ. Говорил громко и задиристо, так что базарная площадь, словно девка, завороженная гуляньем, слушала его сильный и шальной голос.

— …Потому государь Иван Васильевич повелел, а бояре приговорили лишить живота вора Федьку Воронцова, окольничего Ваську Воронцова, изменника князя Кубенского Ивашку… через усекновение головы… И еще государь сказал, что не даст в обиду холопов двора своего, только ему их и судить. А бояр-изменников и впредь наказывать станет. А кто из холопов достоин, так миловать по-царски будет!

Глашатай оторвал лицо от свитка, щипнул пальцами за кончик хиленькой бороденки и сошел вниз.

С приготовлениями затягивать не стали: уже утром следующего дня плотники соорудили высокий помост. Всюду валялась свежая стружка, в воздухе едко пахло смолой, а караульщики вытащили на самый верх дубовую колоду.

После полуденной молитвы к месту казни стали подходить ротозеи-мужики. С любопытством поглядывая на помост, громоздившийся среди площади, сердобольно печалились:

— Хоть и бояре, а жаль.

— Государь зазря сердиться не станет, видать, измену крепкую разглядел, — возражали другие. — По вине и плата!

Бабы не подходили к помосту, а если шли мимо, то озирались с опаской. Не положено женам казни лицезреть. Караульщики зорко наблюдали за тем, чтобы в толпе не замешались и любопытствующие отроки. Вот кому до всего есть дело!

В четыре часа забили колокола, и с первым звоном с государева двора вывели колодников. Федора Воронцова караульщики вели первым, он выделялся среди прочих саженным ростом и неимоверной худобой. Следом шел Василий, брат, а уже затем князь Кубенский.

Узники шли неторопливо, а тяжелые колоды, шурша под ногами, волочились следом. Руки были стянуты бечевой, и караульщик, следовавший впереди, то и дело подергивал за свободный конец, подгоняя колодников.

Следом выехал великий князь. Под ним был вороной жеребец, сам в позолоченном кафтане, по обе стороны, в два ряда, охрана государя. Вот кто-то из мужиков осмелился подойти ближе, и рында с силой поддел его носком сапога. Мужик только крякнул и под хохот толпы опустился на дорогу.

Федора Воронцова подвели к помосту. Остановился боярин, разглядывая грозное сооружение, осмотрелся, а караульщик уже тянет за бечеву, подгоняет:

— Чего застыл? Наверх ступай! Государь дожидаться не любит.

— Стой! — услышал караульщик голос великого князя.

Федор Воронцов обернулся с надеждой: одумался Иван Васильевич, простил своего холопа!

Под ноги государю рынды поставили скамеечку, и Иван, отбросив поводья, сошел вниз. Доски запищали, прося пощады, а самодержец, увлекая за собой растерянную стражу, взобрался на помост.

Народ затаился. Ожидал, что будет дальше. Не бывало такого, чтобы великие князья по помосту разгуливали.

Государь был молод, красив, высок ростом. Всем своим видом он напоминал огромную гордую птицу, даже в его профиле было что-то ястребиное. Глаза такие же, как и весь его облик, — пронзительные и колючие.

— Московиты! — закричал Иван с помоста в затаившуюся толпу. — Разве я вам не заступник? Разве я вам не отец? — вопрошал шестнадцатилетний самодержец собравшийся народ.

— Ты нам батюшка! — пронзительно завопил мужик, стоящий в первом ряду.

А следом вразнобой и уже увереннее:

— Батюшка наш!

— Государь наш батюшка!

— Тогда почему мне не дают печься о вашем благе вот эти изменники?! — показал великий князь на узников, которые со страхом наблюдали за взволнованной толпой, способной, подобно разошедшемуся огню, пожрать их. — Царствие мое отобрать хотели, жизни меня надумали лишить, а вас своими холопами сделать!

— Не бывать этому! Только твои мы холопы, государь Иван Васильевич!

— Твоими холопами были, ими и останемся!

А московский государь продолжал:

— А разве эти лиходеи и изменники не мучили вас? Разве они вас не били смертным боем? Кто поборами несметными обложил?! Они! Только есть у вас защитник от изменников — это государь ваш! Он никому не даст своих холопов в обиду!

Заплечных дел мастера в красных длиннополых рубахах укрепляли колоду. А она попалась разнобокая, непослушная, без конца заваливалась на сторону. Палачи повыковыряли с дороги каменья и стали подкладывать их под чурку. Наконец мастера выровняли колоду, и старший из них, примерившись к чурке, глубоко вогнал в крепкое дерево топор.

Государь Московский все говорил:

— Эти изменники и матушку мою, великую княгиню Елену Глинскую, со света сжили, думали и до меня добраться. Только за меня господь вступился, надоумил укрепить царствие мое. Чего же достойны изменники, посмевшие пойти против своего государя?

— Смерти достойны!

— Живота лишить! — кричали кругом.

— Воля моего народа для меня святая, — сошел Иван вниз и, махнув рукой, повелел ввести изменников на помост.

Первым поднялся Воронцов Федор. Палач, огромный детина, заломил опальному боярину руки, заставляя его опуститься на колени, и тот, подчиняясь силе, упал, склонив голову на неровный спил. Воронцов кряхтел от боли, матерился, а палач давил все сильнее, вжимая его голову в шероховатый срез. На щеках боярина отпечатались опилки, деревянная пыль залепила глаза, и Воронцов, нелепо колыхая головой, бормотал одно:

— Обманул Васька! Обманул!

Другой палач, ростом пониже, переложил топор из одной руки в другую, примерился к склоненной шее и, выдавливая из себя крик, с широким замахом ударил по колоде. Хрустнули позвонки. Голова со стуком упала и неровно покатилась, оставляя после себя кровавые полосы.

Федора Воронцова не стало. Палач-громадина поднял под руки безвольное тело и оттащил его в сторону.

Следующим был Василий. Палач ухватил окольничего за руки, пытаясь повалить его, но Василий Воронцов отстранился:

— Отойди! Сам я!

Окольничий трижды перекрестил грешный лоб, поклонился поначалу государю, чинно восседавшему на кресле, потом на три стороны народу и опустился на колени, склонив голову на колоду, запачканную кровью брата. Поцеловал ее и закрыл глаза.

Василий Воронцов сильно походил на брата и ликом, и одеждой. Палач неуютно поежился, разглядывая опять то же лицо, будто только что казненный восстал из мертвых.

— Никита, — обратился он с лаской в голосе к рослому палачу, — Василия ты бы сам попробовал. Страх берет, почудилось мне, будто второй раз мертвеца рубить буду.

Никита-палач хмыкнул себе под нос, взял топор и, указав головой на Федора Воронцова, который лежал тихо и не мог слышать разговора, добавил:

— А это что, по-твоему? Бес, что ли!

И, удобно ухватившись за длинную рукоять, отсек голову и Василию Воронцову.

Иван Васильевич наблюдал за казнью бояр со спокойствием монаха. Только руки не могли отыскать себе места, неустанно перебирали полы кафтана и крутили фиги.

Настала очередь князя Кубенского.

Народ молча наблюдал за медленными приготовлениями палача. Тот долго шевелил плечами, перекладывал топор с одной руки на другую, словно это было некое священнодейство, затем с искусством опытного воинника стал размахивать им во все стороны. И трудно было понять, что завораживало больше: мастерство палача или голая шея, склоненная к колоде.

А когда верзила, намахавшись до пота, опустил топор, собравшийся люд выдохнул в один голос.

Только единожды по лицу Ивана Васильевича пробежала судорога, нечто похожее на улыбку: когда окровавленное тело князя Кубенского свалилось нескладно на помост, а ноги мелко задрыгались.

Иван поднялся с кресла, и бояре, толкая друг друга, поспешили взять молодого государя под руки. По обе стороны от него в два ряда шли двенадцать бояр; первыми были Шуйские. Замаливая недавний грех, они поддерживали великого князя особенно бережно. Старший из братьев, Иван, наклонился к его уху и что-то нашептывал. Государь слегка кивал и чинным шагом следовал дальше.

Народ еще некоторое время глазел на удаляющегося самодержца, а потом понемногу стал расходиться.

У помоста осталась только одна юродивая баба — во время казни ее не решились согнать с площади. Она сидела на корточках и, раскачиваясь в обе стороны, повторяла:

— Палач-то его по шее топориком, а позвонки «хруст»! Вот так, православные, юродивых обижать!

Палачи, неуклюже сгибаясь под тяжестью, волочили убиенных к телеге, на которой терпеливо ожидал страшный груз возчик.

На следующий день троих бояр прилюдно позорили. Сорвали с голов шапки и держали так целый день, а потом сослали в Великий Устюг. Позже еще троих бояр государь повелел отправить в темницу, и из двенадцати бояр, которые провожали великого князя в день казни, осталось только шесть.

Скоро Иван Васильевич охладел к государевым делам.

Пелагея.

На Девичьем поле, где обыкновенно девки крутили хороводы, Иван Васильевич встретил Пелагею. Это произошло во время соколиной охоты, когда пернатый хищник, наслаждаясь свободой, воспарил в воздух, и государь, подобно отроку, гнал коня вслед удаляющейся птице.

— Гей! Гей! Догони его! Догони!

Сокол, словно смеясь над охотниками, высоко взмывал в воздух, а потом неожиданно спускался вниз, едва касаясь крыльями островерхих шапок рынд.

— Догоняй! Догоняй! Лови беглеца! Лови его!

Пелагея появилась неожиданно. В белой сорочке, в высоком кокошнике на маленькой головке, она казалась одним из тех цветов, которыми было усыпано поле. Не по-бабьи стройная, Пелагея казалась тонкой былинкой, которая склонялась на сильном ветру.

— Стой, шальная! — дернул поводья Иван, останавливая кобылу, и, оборотясь к девке, вопрошал дерзко: — Кто такая?

— Пелагея я, дочь пушкаря Ивана Хлебова, — с интересом всматривалась девушка в лицо всадника. — По кафтану видать, ты со двора государева.

— А я и есть государь, — просто отвечал Иван и, подняв глаза к небу, увидел, что сокол не улетал, высоко в небе кружился над полем, словно дожидался прекращения разговора.

— Государь?! — всплеснула руками девка и, недоверчиво заглядывая в лицо Ивана, произнесла: — Государи-то с боярами и рындами разъезжают, а ты, как холоп дворовый, по полю один скачешь. Не по-царски это!

Иван Васильевич хотел озлиться, даже замахнулся на строптивую плетью, но рука бестолково замерла у него за спиной.

— А вот это видала? — распахнул Ваня ворот и вытащил из рубахи великокняжеские бармы.[23] — Таких камней ни у одного боярина не найдешь. Эти бармы ко мне перешли от батюшки моего, Василия Ивановича. А почему рынд нет? Так они поотстали, когда я за соколом гнался. Вот он, проклятущий, в небе надо мной глумится. Будет еще за то моим сокольничим, что не удержали.

Сокол уже, видно, устал от высоты; подогнув под себя крылья, он сорвался с неба и рухнул в поле, но тотчас воспарил вновь, держа в когтистых лапах лохматое тельце.

— Заяц! — радостно воскликнула девушка.

— Русак, — согласился государь. — Не достать сокольничим птицу, так и улетит.

Но Ивана Васильевича уже не занимала добыча, да и сам сокол его не интересовал. Он с ребячьей непосредственностью разглядывал девку. Глаза у нее синие, под стать василькам, которыми сплошь было усеяно поле; волосы цвета отжатой ржи; а руки белые, как впервые выпавший снег.

Девка, заметив, с каким вниманием ее разглядывает государь, зарделась. И этот легкий румянец, который пробежал по ее коже, напоминающей заморский бархат, заставил смутиться самого великого князя. Негоже государю на девку пялиться, как отроку дворовому.

Понабежали рынды, и сокольничий, вихрастый молодец в зеленом кафтане, запричитал:

— Батюшка, помилуй Христа ради! Не удержал я сокола, только клобучок с него снял, а он, бес, тут же воспарил. Не погуби!

Рынды никак не могли успокоить разгоряченных коней, которые после быстрого бега размахивали длинными гривами, храпели и острыми копытами срывали головки веселых васильков.

— Ладно… Чего уж там. — Иван великодушно махнул рукой. — У меня этих соколов целый двор будет, — скосил он глаза на девку, которая стояла не шелохнувшись, насмерть перепуганная дворцовой стражей. И эти слова государя прозвучали бахвальством отрока перед зазнобой. — Если захочу, так всех повыпускаю, а нет, так дальше томиться станут. А ты, Пелагея, не робей. Чай не во дворе у меня, а в поле. Поверила теперь, что я московский великий князь?

— Как же не поверить, батюшка, — уже с поклоном отвечала девушка, не смея глянуть в государевы очи. — Иконка еще у тебя на груди с самоцветами, а такая только у великого князя может быть…

Иван Васильевич в ответ только хмыкнул, дивясь наблюдательности девки. Действительно, про иконку он и не подумал, а она и вправду византийской работа, таких в Москве не делают, и поговаривают, что пришла она в государеву сокровищницу еще от великого князя Василия Васильевича, прозванного народом за слепоту Темным.

— Хочешь во дворце у меня в услужении быть?

— За что же честь такая, государь? Да и не мастерица я вовсе.

— А ты думаешь, Пелагея, что во дворце государевом только мастерицы служат? Ткать умеешь?

— Какая же девица ткать не умеет?

— Ткачихой будешь. Сокольничий! Девке жеребца своего дай и проведи ее до самого двора. А то сиганет со страху в кусты. Ищи ее потом!

Стегнув кобылицу по крепкому крупу, с тем и уехал государь, увлекая за собой расторопных рынд.

Сокольничий надвинул на самые уши шапку и, зыркнув на девку, сказал:

— Чего стала-то? Полезай на жеребца, ко двору поедем, государь дожидаться не станет.

— Не могу, — задрожала вдруг Пелагея, — чувствует мое сердце, погубит он меня. Нетронутая я. Говорят, до девок больно охоч, хотя и летами мал. Хочешь… возьми меня! Только отпусти!

Сокольничий призадумался. Конечно, ежели бы не государь, тогда и попробовать девицу можно было бы.

— Не могу… обоих запорет. Приглянулась ты Ивану Васильевичу шибко, вот он тебя при себе и хочет держать. А теперь полезай на коня, ехать пора. И не думай лукавить! Ежели со двора его задумаешь съехать, так он тебе жизни не даст и дом твой разорит, — напустил страху на девку отрок.

Пелагея немного помедлила, перекрестилась, вверяя себя господу, и, ступив в стремя, лихо уселась в седло.

— Ишь ты! — только и подивился сокольничий. — Могла бы мне на ладони встать, подсадил бы.

— Ну что мешкаешь?! Веди ко двору.

Эта новая забава отлучила Ивана от государевых дел. Он забыл про Боярскую Думу и не выходил из своих покоев сутками. Вопреки обычаю, Иван поселил Пелагею рядом с собой, и стража, предупрежденная государем, не смея смотреть ей в лицо, наклонялась так низко, как если бы мимо проходила сама великая княгиня.

Отец, прознав про участь дочки, дважды подходил ко двору, но отроки, помня наказ великого князя, гнали его прочь. Бояре ждали, что скоро Пелагея наскучит государю, и подыскивали среди дворовых баб замену, но Иван прикипал к ней все более. Теперь он не расставался с Пелагеей совсем: возил ее на охотничьи забавы и, не замечая недовольных взглядов, приглашал в трапезную вечерять. Стольников заставлял подкладывать девке лакомые куски и прислуживать ей так, как если бы это была госпожа. Пелагея чувствовала себя под государевой опекой уверенно, смело смотрела в хмурые лица бояр, дерзко манила ладошкой стольников и повелевала наливать в золоченые кубки малиновой наливки. Пелагея мигом потеснила родовитых бояр, прочно заняв место некогда любимого Воронцова.

Часть вторая.

Первый царь Московский.

Венчание на царствие.

Силантий открыл глаза. Темно. Вчера палач кнутом содрал с левого бока лоскут кожи, и свежая рана доставляла ему страдания. Чеканщик перевернулся на спину, боль малость поутихла.

Лупили его уже просто так, без всякого дела. Но Силантий подумал, что все могло оказаться гораздо хуже: выжгли бы на лбу клеймо — «Вор», а то и отрубили бы руку, так куда такой пойдешь? Разве что милостыню на базарах собирать. А клок кожи — ерунда. Новый нарастет! Рядом что-то шевельнулось. «Крыса!» — подумал чеканщик и уже хотел отпихнуть тварь ногой, когда услышал голос:

— Силантий!

Новгородец рассмотрел разбитое в кровь лицо мастерового c Монетного двора.

— Нестер?

— А то кто же? Я тебя еще вчера приметил, когда меня сюда ввели, да сил для разговоров не было. А потом ты спал. Не будить ведь! Торопиться-то нам теперь более некуда, наговоримся еще… Слыхал новость? Боярину Федору Воронцову государь повелел голову усечь. Так-то вот, брат! А ведь каким любимцем у государя был. Приказ наш весь разогнал, а Васька Захаров теперь думный дьяк и у великого князя в чести. Вся беда от него, шельмы, пошла! Нашептал государю, что боярин у себя на дворе чеканы держит.

— Кто же остался-то?

— Из мастеровых мы с тобой вдвоем остались. Царь повелел новых мастеровых из Новгорода и из Пскова привести.

— А с остальными что?

— Степке Пешне в горло олово залили. Сам я видел. Он только ногами и задрыгал, а потом отошел. А какой мастер был! По всей Руси такого не сыскать. Неизвестно, когда еще такой народится. Тебя что, кнутом секли?

— Кнутом, — отвечал Силантий. — Думал, помру, но ничего… выжил! Потом я даже ударов не чувствовал.

— Вот это и плохо! Ты, видать, без чувствия был, а душа твоя по потемкам блуждала. Могла бы в тело и не вернуться. Я-то сам глаз не сомкнул, помереть боялся.

— Надолго ли нас заперли сюда?

— А кто же его знает? Лет десять просидим, может, потом государь и смилостивится. Серебро-то мы с тобой не брали и дурных денег не печатали, а стало быть, чисты. А кто деньги воровал, того уже господь к себе прибрал.

В темнице было сыро. По углам скопилась темная жирная жижа, несло зловониями. Через узкое оконце тонкой желтой полоской проникал свет. Он резал темноту и расплывался на полу неровным продолговатым пятном, вырывая из мрака охапку слежавшегося почерневшего сена. Над дверьми висело огромное распятие, и Спас, скорбя, созерцал двух узников.

— Тебе приходилось в темнице бывать? — спросил Силантий.

— А то как же! Приходилось малость. Но то я в темнице при монастыре сиживал, что для квасников были. Почитай два года монахи своим зельем отпаивали, чтобы на хмель не смотрел. Василий Блаженный к нам приходил, заговоры всякие творил. Все душу нашу спасал. Эта тюрьма уже во втором разе для меня будет. Ничего, даст бог, и отсюда выберемся, — выразительно посмотрел Нестер на Христа.

— Если выберемся, так нас теперь к Монетному двору и не подпустят. А я ведь ничего, окромя как чеканить и резать, не умею.

— Ничего, как-нибудь прокормимся. Руки-ноги есть, голова на месте, а это главное. Благодари бога, что еще не в смрадной темнице сидим, оконце вот есть, цепи на нас не надели. — И, немного помолчав, мастеровой сказал затаенное: — Глаголят, государь венчаться на царствие надумал, а это значит, помилование будет.

В этот день было не по-зимнему ясно. Даже легкая поземка, которая начиналась уже с обедни, не могла нарушить праздника. Целый день звонили колокола, и перед церквами раздавали щедрую милостыню.

С Постельничего крыльца на всю Ивановскую площадь глашатай прокричал, что Иван надумал венчаться на царствие шапкой Мономаха, яко цесарь. Новость быстро разошлась по окрестностям, и к Москве потянулись нищие и юродивые. Они заняли башню у Варварских ворот и горланили до самого утра. У Китайгородской стены была выставлена медовуха в бочках, и стольники черпаками раздавали ее всякому проходящему. Стража не мешала веселиться — проходила мимо, только иной раз для порядка покрикивала на особенно дерзких и так же неторопливо следовала дальше.

Уже к вечеру в столицу стали съезжаться архиереи,[24] которые заняли палаты митрополита и жгли свечи до самого утра. Даже поздней ночью можно было услышать, как слаженный хор из архиереев тянул «Аллилуйя», готовясь к завтрашнему торжеству. Священники чином поменьше явились на следующий день. Они останавливались на постоялых дворах, у знакомых; и когда все разом вышли, облаченные в нарядные епитрахили,[25] к заутрене, Москва вмиг утонула в золоченом блеске.

Столица не помнила такого великолепия. В соборах и церквах щедро палили свечи, на амвонах пели литургию, и до позднего вечера на папертях жался народ.

Успенский собор был наряден. Со двора караульщики выгребли снег, уложили его в большую гору, а потом, на радость ребятишкам, залили водой. На ступеньках собора выложили ковры, а дорожки посыпали песком и устлали цветастой тканью. Из казны всем дворовым людям выдали праздничные кафтаны, и казначей Матвей, придирчиво оглядывая государево добро, зло предупреждал:

— Смотри, чистое даю! Чтобы и пятнышка на рукавах не оставил. Если замечу, повелю на дворе выдрать.

Митрополит Макарий успевал привечать гостей и отдавать распоряжения. Он чинно прогуливался по двору и ругал нерадивцев:

— Шибче подметай! Чтобы и сору никакого не осталось, а то машешь, будто у тебя не руки, а поленья какие! Потом Красное крыльцо в шелк нарядите, да чтобы цветом како заря был!

И торжественно, величавой ладьей, уплывал далее.

У лестницы, как обычно, толпились дворовые, ждали распоряжений, не смея проникнуть в терем, жадно глотали каждую новость, выпущенную ближними боярами:

— Государь-то наш после утренней литургии спать лег и только вот проснулся… Сказывают, к столу печенки белужьей пожелал и киселя. Говорят, сегодня государь праздничные пироги раздавал со своего стола. Начинка мясная и с луком, затем квас был яблочный. Пирог, что государь послал боярину Басманову, холоп в снег обронил, так боярин велел распоясать его, так и стоял тот на площади посрамленный. Если государь прознает, что его угощение в грязь обронили, в немилость Басмановы впасть могут.

— А до того ли теперь государю! Венчание на царствие завтра. Сказывают, для этого случая кафтан из индийской парчи сшит, а мастерами из Персии бармы велико-княжеские обновлены.

К обеду мороз стал крепчать, но с крыльца никто не уходил. Людям хотелось быть рядом с государем и знать обо всем, что делается в Кремле.

Через казначея проведали, что в государеву палату было отнесено несколько ведер золотых монет. Кто-то сказал, что это для раздачи милостыни, и у Кремлевского двора нищих поприбавилось.

Мастерицы резали льняные полотна и заворачивали в лоскуты мелкие монетки, на Конюшенном дворе конюхи готовили лошадей для торжественного выхода: вплетали пестрые ленты в сбруи, украшали коней нарядными попонами.

Оживление в Кремле было до самого вечера, и при свете факелов челядь сновала по двору то с ведрами, то со свечами, спешила сделать последние приготовления.

Раз у Грановитой палаты появился сам Иван. Он подозвал к себе пса, потрепал его по лоснящейся холке, почесал живот. Могло показаться, что все происходящее не имеет к нему никакого отношения. Государь зевнул и так же неторопливо вернулся обратно в палаты.

День венчания на царствие Иван Васильевич решил начать с благодеяний. Вместе с архиереями он ходил по тюрьмам и жаловал помилованьем татей. Даже душегубцам со своих рук давал серебряные гривны на пряники. Караульники стояли по обе стороны от государя и зыркали по углам, готовясь пустить тяжелые бердыши в нерадивого.

Архиереи источали в тюрьмах благовония, и душистый ладан изгонял из тесных скудельниц[26] злых духов, прятавшихся по углам.

Тюремные дворы наполнялись прощенными, и бывшие узники долго не поднимались с колен, провожая юного самодержца.

Трапезничал в этот день Иван Васильевич по-особенному торжественно. Полтораста стольников стояли у праздничных столов перед иерархами церкви и держали на блюдах изысканные лакомства, заморские угощения, готовые в любую минуту подлить в кубки белого или темного вина. Иван Васильевич ел мало, едва прикасался к каждому блюду. Основательно остановился только на шестой смене, когда подали осетра, запеченного в сметане с яйцами. Государь с аппетитом съел огромный кусок у самой головы, а оставшееся велел разослать боярам.

Архиереи ели не спеша, со значением, торопиться еще не время — венчание состоится только вечером.

Иван Васильевич насытился, встал из-за стола, и тотчас вслед поднялись остальные.

Венчание на царствие происходило в Успенском соборе, который по случаю был особенно торжествен: иконы украшены бархатом и золотом, огромные свечи ярко полыхали, и сам собор казался тесен от многого скопления люда. В первом ряду стояли архиереи и игумены, за ними ближние бояре, затем иноземные послы; у самого входа сгрудились стольники, стряпчие, московские дворяне, а уже за дверьми прочий люд. Иван Васильевич вошел в храм в сопровождении митрополита. Дьяки несли Крест Животворящего Древа, венец и бармы, следом шел архиерей ростовский, а затем, поддерживаемый под руки боярами, — Иван. Народ потеснился, пропуская государя, и, когда до стула оставалось несколько саженей, бояре смешались с толпой, и самодержец с митрополитом остались вдвоем.

Макарий ступень за ступенью поднялся на возвышение и, расправив полы рясы, опустился на стул. Государь Иван стоял ниже митрополита на три ступени. Стоял покорно, как послушный сын перед властным отцом или как робкий послушник перед строгим игуменом. Но Иван Васильевич не был ни тем, ни другим. Отца он не знал, а на чернеца не походил.

Звучала литургия, и слаженный хор пел «Многие лета», выдавая государю здравицу. Бояре умело подхватывали, и пение, наполненное множеством голосов, не умещалось в тесноте и через приоткрытую дверь рвалось наружу, а там его уже многократно усиливал многоголосый хор.

Здравица иссякла, а Иван Васильевич по-прежнему стоял перед митрополитом. Вот владыка поднял руку и поманил государя, приглашая присесть на свободный стул. Видно, простил престарелый отец блудного сына, позволив ему приблизиться. И разве возможно не простить, видя такую покорность.

Иван Васильевич поднял голову.

Государь был красив. Множество кровей, намешанных в нем, оставило на его лице след. Греческий профиль достался ему в наследство от Софьи Палеолог и делал Ивана похожим на византийского императора. Холодный взгляд ему подарила литовка мать; чуть раскосые глаза достались от предка-татарина; имя у него было еврейское, вера — греческая, но самодержец он был русский. В его жилах текла не кровь, а некая дьявольская смесь, она могла делать его рабски покорным, но покорность эта всегда граничила с приступами необузданного бешенства. Сейчас в нем победила кровь смирения, доставшаяся от русских князей, которым приходилось ездить в Золотую Орду за ярлыком на княжение; только сейчас судьей был не всесильный хан, а митрополит Московский.

Иван Васильевич встал во весь рост, и каждый из присутствующих едва оказывался ему по плечо. Государь татарским прищуром оглядел собравшихся и поднялся еще на одну ступень, оставляя позади ближних бояр, послов и прочую челядь, все ближе приближаясь к митрополиту, а стало быть, к самому богу. Он подбирался к стулу осторожным шагом зверя; так рысь подкрадывается к косуле, безмятежно пощипывающей траву. Остался всего прыжок, и царственный стул, придушенный многопудовым телом, скрипнет тонко и жалобно. Но государь не торопился. На небольшом возвышении, налоге, лежала шапка Мономаха и царские бармы. Иван смотрел туда, где играл каменьями драгоценный Крест: в центре его находился огромный бриллиант, по сторонам изумруды, служившие от сглаза и для отпугивания злых сил.

Митрополит благословил Ивана крестом.

— Господи Боже наш, Царь Царей, Господь господствующих, услышь ныне моления наши и воззри от святости Твоей на верного Твоего раба Ивана, которого Ты избрал возвысить царем над святыми Твоими народами, и помажь его елеем радости. Возложи на главу его венец из драгоценных камней, даруй ему долготу дней и в десницу его скипетр царский.

Митрополит поманил к себе архиереев, стоящих в карауле около царских регалий. Один из них бережно приподнял Крест Животворящего Древа, двое других подняли бармы и шапку Мономаха.

Макарий встал со своего места, взял бармы, и рубины заиграли. На миг митрополит позабыл о царе, об архи-ереях, о собравшемся народе — он любовался кровавым светом, потом заговорил:

— Мир всем… Голову наклони, Иван Васильевич, не позора ради, а для того, чтобы еще более возвыситься. Высок ты больно, иначе и бармы на тебя не надеть. Только знай, Ванюша, что бармы — это хомут божий, крест на них начерчен, и ты об этом всегда помнить должен. Эх, Ванюша, если бы батюшка был, он на тебя и венец возложил, когда на отдых собрался бы. А так мне, старику, приходится это делать, — посетовал митрополит и, оборотясь к народу, воскликнул: — Поклонись же с нами единому царю вечному, коему вверено и земное царство.

Архиереи Ростовский и Суздальский уже подают митрополиту шапку Мономаха. Ее соболиный мех щекотал ладони. Великий князь все так же стоял со склоненной головой. Митрополит Макарий слегка помедлил, потом надел шапку на московского государя, навсегда спрятав от простого люда царственные власы.

— Спаси тебя господь, — крестил Макарий Ивана, и тот опустился рядом с митрополитом уже венчанным царем.

Макарий поднялся, почувствовав себя холопом.

— Многие лета великому князю Московскому, государю всея Руси Ивану Четвертому Васильевичу Второму… Славься, наш государь, божьей милостью.

Тать Яшка Хромой.

До самого утра на московских улицах горели костры, освещая темные углы. Нищие толпами стояли у огня, выставив к теплу руки. Со двора царя доносился бой барабанов, а по улицам, сотрясая звонкими бубенцами, бегали шуты, веселя народ. Караульщики, позабыв на время бранные слова, стаскивали хмельных на Постоялый двор.

Силантий до конца еще не уверовал в свободу, с опаской озираясь на строгих караульщиков, которые, казалось, охмелели от общего веселья, толкали друг друга в бока и смеялись вместе со всеми.

Всю дорогу Силантий помалкивал и только у Китайгородской стены повернулся к Нестеру:

— Прав ты оказался. Выпустили нас.

— А то как же! Не каждый день царь на венчание садится, такое раз в жизни бывает. Вот попомнишь мое слово, когда царь жениться надумает, так и убивцев начнут выпускать. А какие казни в ту неделю должны быть, отменят! Я эту науку не однажды прошел. Народ сказывает, когда Василий Иванович в жены Елену брал, так он всех душегубцев из темниц повыпускал. А те вслед за свадебным поездом к Успенскому собору пошли и многих живота тогда лишили. Народ-то богатый на царскую свадьбу идет, почитай, со всей округи! Вот караульщики и палят сейчас костры, где могут, чтобы никакого злодейства не вышло. Куда ты сейчас, Силантий?

Новгородец приостановился. Веселье оставалось позади и напоминало о себе только яркими языками пламени. Впереди — белая стена, похожая на темницу, из которой они только что выбрались. Морозно. Люто.

— На Монетный двор-то уж теперь не возьмут.

— Не возьмут, — согласился Нестер.

— Я более ничего делать не умею, окромя как чеканы, — который раз жалел Силантий.

— Кабы нам чеканы да кузницу свою, — мечтательно протянул Нестер, — мы бы с тобой такие гривенники делали, что от настоящих не отличишь!

— Да что ты говоришь такое! Побойся бога! Едва из темницы выбрались, и, не будь помилования, неизвестно, сколько бы сидеть! А другие, что против правого дела пошли, так пламенного олова испили.

— Да будет тебе, — махнул рукой мастеровой, — о завтрашнем дне думать надо. Не на паперть ведь нам идти!

— Что же ты предлагаешь? — призадумался Силантий.

— Ты про Яшку Хромого слыхал? — вдруг спросил Нестер.

— А кто же про него не слыхал? — изумился Силантий.

Яшка Хромой славился как известный московский вор. Некогда он был бродячим монахом: ходил по дорогам, выпрашивал милостыню. Но однажды попался на краже, за что отсидел год в монастырской тюрьме. Братия наложила на него епитимью и весь следующий год запрещала ему молиться в церкви, а велела во искупление грехов сидеть на паперти и просить, чтобы за него помолились добрые люди. А когда срок наказания иссяк, он снова сделался бродячим монахом, кочуя из одной обители в другую.

Яшку Хромого знали не только в Москве, он хорошо был известен в Новгороде, где прожил целый год и прославился как отменный кулачный боец. Приходилось ему бывать и в Переславле, в Ростове Великом, Костроме и Суздале. Монах был приметен не только огромным ростом, но и знаменит драчливым характером. Сказывают, как-то в пьяной драке набросилось на него с полдюжины молодцов, так он без особых усилий раскидал их по сторонам.

Видать, просторные русские дороги приучили к вольнице. Яшка больше не заглядывал в монастыри. Вместо того собрал он горстку таких же бродячих монахов, как и сам, и ушел в леса. Скоро о Яшке заговорили по всей Руси. Он перебирался со своим небольшим отрядом по дорогам и грабил богатых купцов.

Происходило это так: из-за леса появлялся босой и оборванный монах огромного роста, тяжелые вериги склоняли его бычью шею, через прорехи на рясе была видна власяница;[27] он протягивал длань вперед и слезно умолял:

— Купцы, пожалейте сиротинушку, не обидьте его отказом. Христа ради прошу, подайте на пропитание бродячему монаху пятачок.

Получив пятак, долго кланялся, но с дороги не уходил, а потом добавлял:

— Мало, государе купцы. Неужно не совестно вам? Добавьте еще.

— Сколько же ты хочешь, чернец? — удивлялся иной купец наглости монаха.

— Вот у тебя в телеге тюки, кажется, есть, а в них, по всему видать, мягкая рухлядь,[28] вот ты ее мне и отдай!

Из покорного монаха чернец превращался в атамана разбойников, на свист которого невесть откуда выскакивало с добрую дюжину таких же ряженых и уже стаскивали с телег кули, распрягали лошадей.

Но не всегда Яшке везло — в одном из таких дел прострелили ему ногу, и он прослыл Хромым.

О Яшке Хромом говорили на площадях, им пугали боярских детей, о Яшке читали указы, в которых называли его татем и вором, и за голову его московский государь каждый месяц прибавлял десять рублев. Но выловить Хромого охотников не находилось.

В народе о Яшке говорили разное: его боялись и любили одновременно. Поговаривали, что он частенько появляется на торгах ряженым, под простым платьем. Тать знал, какой из купцов в прибыли, а потому дерзкие его вылазки были всегда удачны. Яшка повсюду имел своих людей, поговаривали, даже дьяку Разбойного приказа он платил от своих щедрот.

Иногда вместе со своими людьми знаменитый вор выходил из леса и, расположившись в двух верстах от Кремля станом, палил костры. Яшка словно вызывал московского государя на поединок, показывая, что есть в окрестностях сила, способная поспорить с самодержавным величием. Тогда на ночь запирали ворота, и Яшка Хромой оставался царем посада. Он словно разделил с Иваном Васильевичем землю, отдавая ему город, себе же забирая все остальное: лес, поля, Москву-реку. Всю ночь тогда не смолкали песни, в которых слышалась разбойная удаль; визжали бабы, следовавшие за его повозками; слышался детский смех; и кто-то назойливо теребил расстроенные гусли. Яшка Хромой всякий раз исчезал вместе с рассветом. Развеется ночная мгла, а его уже и нет, только дымящиеся уголья говорили о том, что здесь ночь провел самодержавный тать Яшка Хромой.

Не однажды государев указ объявлял, что вор Яшка Хромой пойман и обезглавлен, что труп его разорван на части и брошен за Земляной город на съедение бродячим псам. И действительно, не раз ловили на московских дорогах бродячих хромых монахов, по описанию походивших на Якова, и секли им головы. Но тать Яшка только посмеивался над указами и продолжал появляться в окрестностях Москвы, будоража посады злодейским пением и звоном расстроенных гуслей.

Силантий с Нестером пошли по Арбатской дороге, мимо Лебяжьего государева двора, мимо Конюшенной слободы. Впереди возвышался купол божьего дома. Не один раскаявшийся тать нашел приют под его гостеприимной крышей. У Новинского монастыря заканчивался Земляной город. Нестер шел уверенно, Силантий чуть поотстал, но не упускал из виду его белую рубаху.

— Где же мы Яшку-то сыщем? — нагнал Нестера Силантий.

— Найдем, — уверенно отзывался тот. — Яшка везде! Если Иван — господин среди своих бояр, то Яшка — господин среди его холопов. Это кажется, что Яшки нет, власть его уходит куда дальше, чем ты думаешь.

Незаметно вышли к Москве-реке. У моста караульщики разожгли костер, над которым висел огромный котел. Варево издавало сладостный дух и вызывало аппетит. Пахло мясом. И Силантий почувствовал, как ему не хватало именно мясного супа с сытным куском. Поесть бы парной говядины, а за нее и богу душу отдать можно!

Один из караульщиков подошел к котлу, лениво ковырнул его ковшом, и котел благодарно забулькал, освобождаясь от горячих паров. Зло полыхнуло пламя, далеко в воду забрасывая огненные искры, которые рассекли темень да и погасли.

— Эй, кто такие? — лениво окликнул караульщик проходивших мимо мастеровых.

— Посадские мы, — бойко отвечал Нестер, — подзадержались малость в городе. Вот сейчас домой идем, заночевать-то негде.

— Ишь ты… посадские! — засомневался караульщик. — По харе разбойной видать, что вор. Царь-то помилование объявил, потому вас сейчас в городе как карасей в пруду. Ладно, пусти его, Григорий. Помилование так помилование. Не будем государев праздник омрачать. Пускай себе идет. Только ежели вор, дальше плахи все равно не уйдет. Не прощаюсь я с тобой, стало быть. Эй, слышь, как там тебя?!

С натужным стоном отворились ворота. Потом вновь стало тихо. На башне разбуженной птицей заскрипели часы, и на колокольне Спасской башни трижды ударили в колокол.

Была полночь.

Силантий с Нестером прошли по мосту. Где-то далеко за спиной вспыхнуло красное зарево: то догорали последние костры, и темнота еще плотнее, еще глуше охватила крепостные стены. Мост был крепкий, и толстые доски едва поскрипывали под ногами мастеровых.

— Выбрались, кажись, — с облегчением проговорил Силантий.

Дорога проходила через посад, который все еще не хотел засыпать и продолжал разделять с государем его радость. Кое-где в окнах робкими мотыльками билось пламя свечи. В одном из дворов какой-то мужик пьяно и весело тянул удалую казачью песню, а ему в ответ сонно отозвалась корова и умолкла на самой высокой ноте, не дотянув своего отчаянного «му».

Нестер и Силантий оставили позади посады и вышли на Можайскую дорогу. Они не чувствовали усталости, и рассвет показался им неожиданным. Сначала поредевшая малость тьма позволила различить впереди небольшую деревушку: дома веселыми грибками разбежались по пригорку. Потом ночь выпустила дальний лес, а сама отодвинулась к горизонту и там умирала, проглоченная красной зарей. И все отчетливее и яснее стали проступать контуры вздремнувшей чащи; ручейка, особенно голосистого в этот ранний час; поляны, белой скатертью выделяющейся на фоне темных сосен.

Вдруг Силантий увидел, что им навстречу шагает чернец. Он появился из ниоткуда, словно был порождением прошлой ночи, ее грешным плодом; а возможно, это ночь укрылась в его темной пыльной рясе до следующего дня. Вот встряхнет монах одеянием, и темнота вновь постепенно окутает землю: сначала лес, потом ручеек, а затем и поляну.

Монах шел не спеша, чуть прихрамывая, без интереса поглядывая на приближающихся путников. Высоченный и сгорбленный, он походил на жердь, обряженную в монашеское платье. Вся фигура его выражала покорность, даже колени слегка согнуты, готовые продолжить прерванный разговор с богом. Только взгляд у него был шальной и никак не хотел соответствовать униженному виду монаха.

— Милостыню не подадите? — Чернец остановился как раз напротив Силантия и внимательно посмотрел на путника.

Чеканщик поежился: таким голосом не милостыню просить, а с кистенем на большой дороге стоять.

— Пойми, добрый человек, нет у нас ничего. С острога идем. То, что было, на прокорм пошло да караульщики забрали, так что не обессудь.

— За что в остроге сидели, странники? — поинтересовался монах. — Неужно ограбили кого?

— Не грабили мы никого, мил человек, — в голос ответили мастеровые. — Служили мы на Монетном дворе у боярина Федора Воронцова, а тот вор оказался, монеты у себя в подворье делал. Вот за то и поплатились, что рядом с ним были.

— Ишь ты! Страдальцы, стало быть, — посочувствовал монах.

— Как есть страдальцы, — отозвался Нестер.

— А куда путь держите?

— Да сами еще не знаем, милой человек. Видать, туда, куда глаза укажут.

— Хм… И не боитесь? Грабят сейчас на дорогах, а то и вовсе могут живота лишить. Вот выйдет такой, как я, да и отберет все! Вы про Яшку Хромого слышали?

— Как же не слыхать? Конечно, слыхали! Только видеть его не доводилось. Лютует он, говорят.

— Лютует, — печально соглашался монах. — Находит на него такое. — И, зыркнув бесовскими глазами, добавил: — А ведь я и есть тот самый Яшка Хромой… Что? Испугались? — с довольным видом разглядывал он опешивших путников. — Эй, Балда, поди сюда! — И тотчас из кустов навстречу Нестеру шагнул детина величественного роста, огромный и лохматый, как медведь. — Обыщи-ка их. Чудится мне, что не сполна они исповедались перед иноком. Может, под портками чего утаили?

— Побойся бога, монах, — взмолился Силантий, — если мы и грешны, то уж не до того, чтобы под портками у нас шарить. Нет у нас ничего! — Балда уже сделал шаг, чтобы сграбастать молодца и заголить до самой головы рубаху. — К тебе мы идем, Яков! У тебя хотим служить!

— Ишь ты! — крякнул Яшка от удовольствия. — В тати решили податься? А не боязно? За это ведь государь наказывает. Ну-ка, Балда, покажи путникам свои руки с государевыми метками.

Громила приблизился вплотную к Нестеру и показал руки с безобразными язвами вместо ногтей.

— Видали? Вот так-то! Не далее как два дня назад у палача гостил. Вот вместо калачей ему ногти и повыдергивали. И если бы не помилование, так голову бы на плахе оставил. — И уже другим голосом, в котором слышался неподдельный интерес: — Что, действительно монетное дело разумеете?

— Чеканщики мы, резать умеем.

— Ну что ж… были чеканщики у боярина Воронцова, будете чеканщики у Яшки-вора.

Проклятие Пелагеи.

После венчания на царствие Иван Васильевич с Пелагеей расстался. Обрядили ее в монашеский куколь[29] и в сопровождении строгих стариц[30] стали отправлять в монастырь. Пелагея свою участь приняла достойно: поклонилась в ноги московскому государю и перекрестилась на красный угол.

Еще вчера она была всемогущая госпожа, перед которой сгибалась дворовая челядь, а сегодня оказалась брошенной девкой. Кто-то пнул ее в спину, подталкивая к выходу, а дряхлая и злобная старица зашипела вослед:

— Ишь ты! Приживалица царственная. Теперь до конца дней своих сей грех не отмоешь. Это надо же такое сотворить — государя нашего опутала! Какая только сила в тебе сидит?!

Пелагея обернулась и, гневно нахмурив чело, прошипела:

— Прочь, старая ведьма!

Старица опешила и тихо отошла в сторону. На миг к Пелагее вернулось ее былое величие, и она, обернувшись к государю, произнесла проклятие:

— Сил тебя лишаю, царь! Хоть и молод ты, а немощным стариком станешь.

Пророчество Пелагеи Иван Васильевич почувствовал в тот же вечер, ощутив свое бессилие перед красивейшей девкой Проклой. Баба стояла нагая, без стеснения выставляя всю свою красу перед юным государем. Иван поднялся с ложа, приобнял ее за плечи и почувствовал под ладонями горячее и жадное на любовь девичье тело.

— Не могу, — с горечью признался Иван. — Пелагея всю силу у меня отобрала. Ведьма, видать, она. Иди отседова, постельничий тебя в комнату отведет.

Девка прижалась к государю, прильнула губами к его устам, словно хотела своим теплом вдохнуть в него утраченную силу.

— Государь-батюшка, любимый мой! Да что же она с тобой, ведьма такая, сделала?! Приворожила к себе, да так, что на других баб теперь смотреть не можешь? А ты обними меня, сокол мой, крепче обними. Вот так… Вот так. Силушку свою не жалей, так чтобы косточки мои захрустели. Вот так, батюшка… Вот так…

Иван так и сяк мял девку в своих руках, жадно прикладывался губами к ее груди, но чем сильнее желала Прокла, тем больше он чувствовал свое бессилие.

— Нет… Не могу… Видно, и взаправду ведьма! Околдовала меня Пелагея! Всю силушку отняла. А ты ступай… ступай…

Девка нырнула в сорочку, опоясалась и босой ушла к двери, оставив царя наедине со своим бесчестием.

Последующая ночь для юного государя стала очередной пыткой. Красивые девицы растирали его благовониями, но царь, подобно ветхому старцу, только пожирал глазами крепкие тела, не в силах разбудить в себе былую страсть.

Иван не выходил из своей комнаты уже двое суток, закрывался даже от ближних бояр, и только дьяк Захаров, сделавшийся любимцем царя, да митрополит Макарий осмеливались нарушить его покой.

Между тем о позорной слабости государя заговорили по всей Москве. На Постельничье крыльцо, где обычно коротали свое времечко стряпчие и дворяне, кто-то из бояр вынес весть о недуге царя, а оттуда неожиданная новость шагнула в город.

Наконец Василий Захаров дал совет:

— Раз Пелагея-ведьма порчу на тебя навела, порчу ту извести надобно.

— Как же это сделать? — с надеждой вопросил царь.

— Есть такие бабки, которые хворь всякую снимают. Поплюет иная по углам, так болезнь тотчас и отпадает, как будто ее и не было. А Пелагея — ведьма! Истинно ведьма! Только теперь царскому суду ее не предашь, в монастыре упряталась. А так гореть бы ей на осиновых угольях.

Вечером к государю Васька Захаров привел двух старух, настолько древних, что плесень на их лицах выступала темными пятнами. Их глаза, провалившиеся глубоко в орбиты, посматривали вокруг настороженно и строго.

Это были знахарки, известные всей Москве: тетка Агафья и тетка Агата. Они походили друг на друга так же, как их имена. Даже морщины на лицах у них были одинаковые. Уже второй десяток лет знахарки не расставались со вдовьими платками, похоронив и мужей, и состарившихся детей. Смерть, видно, совсем позабыла про них, забирая уже к себе старших внуков и оставляя женщин в полном одиночестве.

Вошел государь.

Старухи поплевали вокруг, изгоняя бесов, а потом одна из них обратилась к царю:

— Ты, Иван Васильевич, причину бы показал, — трудно от сглаза лечить, когда не знаешь, с чего началось. Ты нам все расскажи, как матушке бы своей рассказал, а мы тогда в тебя силу и вольем.

Иван Васильевич оторопел: не было того, чтобы государь перед старухами исповедовался. Одно дело — с девкой забавы ради наслаждаться, совсем другое — нутро свое оголять.

А Васька Захаров не отходил от Ивана ни на шаг, нашептывал в ухо:

— Государь, так для волхвования надо.

Иван Васильевич поколебался, посмотрел на старух, потом смело к самому горлу оттянул рубаху и распоясал порты.

— Не робей, государь, скажи все как есть, — подбадривала Агафья. — Чай, и нам когда-то доводилось мужнину плоть зреть. И детишек рожали! Ишь ты… — непонятно чему подивилась старуха. — Эй, милок, мы твою хворь разом изгоним. Будешь богатырем, как и прежде. Девок станешь любить так, что и сносу твоей игрушке не станет.

Старуха достала из котомки горшок с зельем, побрызгала темной жижей на ноги Ивану Васильевичу, а потом принялась нашептывать:

— Изыди, нечистая сила, от доброго молодца. Уходи в леса и за моря, да за поля дальние. Сгинь во тьме непросветной, растворись во свете утреннем, а молодец наш Иван Васильевич пусть будет, как и прежде, силен и до баб спелых охоч.

Старуха Агафья беззастенчиво тронула Ивана Васильевича между ног, и он почувствовал, как в нем вновь проснулась мужская сила. Вот как бывает: девки молодые не могли разогреть его кровь, а подошла старуха и растревожила. Может, девицы попадались царю не такие умелые, как эта пахнущая землей бабка?

Иван Васильевич невольно застеснялся проснувшейся в нем силы.

— Ты, бабка, поскромнее была бы…

Агафья, не обращая внимания на замечание царя, поливала его зельем, мяла и тискала восставшую плоть, а потом, когда государь почувствовал себя, как и прежде, сильным, уверенно распорядилась:

— Надень портки, батюшка Иван Васильевич, теперь-то уж девок тебе не придется бояться!

Следующую неделю царь провел в безудержном разгуле, наверстывая упущенное за время неожиданного «поста». Иван Васильевич, как и прежде, разъезжая по Москве, весело шлепал встретившуюся девку по заду и присматривал для себя новую зазнобу. Государево сопровождение, такие же сорванцы, как и сам царь, бесстыдно пялились на молодых баб и девок и, не стесняясь в посулах, завлекали молодых в кремлевский дворец.

Однако Ивану веселиться пришлось недолго — опять в него вернулся знакомый недуг. Он снова ощутил свою немощь перед посадской девкой Проклой, призванной боярскими детьми к государю для веселья. Целый день Иван молился в надежде вытравить изъян, клал бесчисленные поклоны, окуривал одежды сладким ладаном, а вечером в хоромы к царю явился Блаженный Василий.

Старик был известен всей Москве своими пророчествами: глянет на человека и укажет, сколько тому годков отпущено, а однажды, сидя на паперти Благовещенского собора, сказал, что в Новгороде пожар великий. Послали гонцов. Так оно и оказалось.

Василий носил на теле густую власяницу, с которой никогда не расставался, на тяжелой цепи болтался огромный железный крест, и вся его одежда состояла из старой рубахи и ветхих портов. Дома у Василия Блаженного не было, спал он всегда под открытым небом, презирая зимой лютую стужу, а летом дождь. Но чаще всего он останавливался на ночлег в городской башне, где размещалась темница для квасников, и ночь напролет вещал грешникам поучения о неправедности пьянства.

Старец Василий запросто входил во дворец, куда не смели появляться знатные чины. Не раз и самому Ивану он делал отеческие замечания, укоряя его за блуд.

Василий прошел мимо караульщиков, которые не смели остановить его из суеверного страха. Старик уверенно пересек двор и неторопливо стал подниматься по Красному крыльцу, прямо в Верх к государю. Блаженного признали и здесь: караульщики расступались проворно, как если бы это был сам царь, только шапки разве что не ломали и в поясе не согнулись. В тереме у палаты государя застыли двое рынд; слегка помедлив, расступились и они.

Василий Блаженный застал царя в молитве.

Выставив голые пятки к выходу, Иван каялся. Лицо его было мокрым от усердия. Волосы слиплись от пота и неровными прядями спадали на лоб. Иван Васильевич заметил вошедшего, но молитвы не прекратил, дочитал до конца прошения, доклал поклоны и только после этого поднялся на ноги.

— Чего тебе? — буркнул царь, отряхивая с портов приставший сор.

— Пришел я к тебе, батюшка государь, чтобы чертей изгнать из твоей комнаты, что по углам прячутся.

Василий развязал котомку, достал оттуда несколько камней и стал бросать их по углам.

— Чу, окаянные! Пошли прочь! Чу, изыди, сатана! — приговаривал Блаженный. — А ты куда запрятался?! А ну вылазь! Не мешай царю отдыхать! А-а-а, испугался! Вот тебе! Вот! — бросал Блаженный камешки. — Получай в лоб! Ага, попал!

Василий совсем не обращал внимания на Ивана, который замер посреди комнаты и испуганно наблюдал за битвой Блаженного с бесами. Босой и простоволосый государь походил на дворового мальчишку, который нелепым случаем оказался в царских палатах. Желтый порхающий свет свечей падал на его лицо и выхватывал из темноты глаза, полные ужаса. А Василий, поправ государевы страхи, приблизился к самым углам и топтал бесов грязными голыми пятками. Когда наконец дело было выполнено, пришло время праздновать победу.

— Всех бесов изгнал, — удовлетворенно признался Василий. — Целая тьма у тебя их собралась, видать, со всего двора. Видно, грешишь ты много, Ванюша, вот потому они к тебе и сбегаются. У святого человека бесов не увидишь, а у тебя хоть и иконы висят, да совсем они их не боятся. По-новому освятить их нужно! Ну да ладно, изгнал я их, теперь они долго не появятся. А ты обулся бы, государь. Вижу, что гордыню свою перед богом умеряешь, только ведь все это от сердца должно идти. Покорность показываешь, а вот сам о другом думаешь. Знаю я все про тебя, Ванюша-государь, мне об этом бог в самые уши нашептывает. Грешен ты! Про болезнь твою знаю и про знахарок ведаю, что тебя от хвори спасали. — Царь, присев на сундук, с силой натягивал сапог на пятку. — Только знахарки здесь не помогут! — приговорил Блаженный Василий.

Иван так и застыл, не одолев сапога, и сафьян гармошкой собрался у самого голенища.

— Как так?!

— А вот так, Ванюша!

— Может, они порчу навели?.. На костре сожгу!

— Старухи здесь ни при чем, — отмахнулся Василий. С его лица спала обычная строгость, и теперь он походил на дворового берендея, который частенько ублажал государя сказками. — Это воля господа! А он вот что мне велел тебе передать… Как только ты женишься, так сразу к тебе мужеская сила вернется.

С лица Ивана уже сбежал испуг. Он обулся, аккуратно разгладил ладонью цветастый сафьян, на голову надел скуфью.[31]

Василий Блаженный был известен на всю округу своими предсказаниями, и не было случая, чтобы старик оказался неправым.

— Женишься, государь, так в первую брачную ночь силу приобретешь, — запустил корявые пальцы Блаженный в седые кудряшки бороды. — А сейчас господь распорядился, чтобы пост был, чтобы очищенным к супружескому ложу явился. Ну ладно, государь, я передал тебе его слова, а теперь мне идти нужно.

Блаженный ушел так же неожиданно, как и пришел. И если бы не отсутствие тревоги, которую он снял с души и забрал с собой, можно было бы подумать, что все это показалось.

Великие смотрины.

С женитьбой Иван затягивать не стал, на следующий день он призвал к себе бояр и сказал просто:

— Женюсь я! Хватит баловать, государству наследник нужен, а мне опора. — А перед глазами все стоял Блаженный Василий.

Бояре держались у порога гуртом, недоверчиво поглядывая на государя, всем своим видом говоря: «Что же он еще такое решил выкинуть?!».

Царь скосил взгляд на митрополита, который был здесь же. Лицо у Макария невозмутимое. Губы его уже давно не раздвигала улыбка, лоб разучился хмуриться, и не было новости, которая могла бы удивить священника. Он напоминал каменное изваяние, лишенное чувств.

— Что же это за царь такой, если он не женат? Это как бобыль на деревне, который вроде бы и не мужик, если бабу не имеет. Мне подданными своими управлять легче будет, если оженюсь. Другие государи на меня иначе посмотрят, если супружница моя рядышком присядет.

— Дело говоришь, государь Иван Васильевич, — первым нашелся что сказать Глинский Михаил. — Моя сестра Елена, а твоя матушка возрадовалась бы, услышав такие слова. Внуков хотела все дождаться, да вот не пришлось.

Весть встряхнула и других бояр, с которых уже спало оцепенение, и они дружно, как гуси на выпасе, потянулись к царю шеями, опасаясь отстать от хора верноподданных:

— Верно, государь, женись!

— Да мы тебе такую свадебку закатим, что правнуки помнить будут!

Шуйские тоже поспешили выразить радость, и старший из братьев, Иван, разодрал губы в блаженной улыбке:

— Вырос наш батюшка! Женатому-то не с руки по дворам бегать и забавы чинить.

Митрополит Макарий, тучный и высокий старец, подошел к Ивану и, пригнув его голову ладонью, чмокнул пухлыми губами в лоб.

— Вот ведь как, Ванюша, получается. Хоть и не положено монаху иметь детей, но ты у меня вместо сына. Привязался я к тебе… ты уж прости за это. Стар я больно, чтобы меня ругать. Венчал я тебя на царствие, государь, обвенчаю и с суженой.

В тот же вечер, удобно рассевшись на лавке в Грановитой палате, бояре приговорили грамоту.

Митрополит Макарий сидел ближе всех к государю и громким голосом вещал:

— Так уж пошло на Руси, что живем мы по византийским законам. Вера у нас православная, и в устройстве светском и церковном мы больше походим на греков. И, стало быть, свадьба государя должна быть такой, какими славились византийские императоры. Дьяк, пиши. — Митрополит вздохнул глубоко, наполняя грудь воздухом, и пламя свечей слегка поколебалось. — «Я, царь и великий князь всея Руси Иван Четвертый Васильевич Второй, повелеваю всем боярам, окольничим, столбовым дворянам,[32] у которых имеются девицы на выданье, ехать сейчас же к нашим наместникам на смотр. И девок чтоб от государя не таили. А кто надумает утаить девицу, дочь свою к наместникам не повезет, тому быть в великой опале и казни. Грамоту пересылайте меж собой, не задерживайте ее и часу».

Митрополит помолчал: не упустил ли чего, потом попросил дьяка прочитать написанное. Захаров читал выразительно и громко. Митрополит довольно хмыкнул — складно получилось.

— Может, кто из бояр сказать чего желает?

— Чего уж говорить, и так все ясно, — отозвался за всех Федор Шуйский, посмотрев на братьев.

Целую неделю дьяки денно и нощно жгли свечи, переписывая грамоты. А когда их набралась целая комната и свитки заполнили все углы и столы, Захаров велел крикнуть ямщиков, которые, похватав свитки с еще не просохшими чернилами, разлетелись кто куда.

Был канун Крещения, и, проезжая мимо деревень, ямщики видели, как бабы, вскинув коромысла на плечи, шли на реку брать крещенскую воду, которую затем будут беречь пуще глаза — она и от хвори убережет, и бесов от избы отгонит. А еще хорошо ей ульи кропить, вот тогда пчелы меду нанесут.

Ямщики, строго соблюдая государев наказ, нигде подолгу не останавливались, меняли коней; едва отогревались в теплой избе и, подгоняемые страхом перед царской опалой, спешили дальше через заснеженный лес к государевым наместникам, воеводам. От них грамоты разойдутся через губных старост[33] по деревням и селам, и на призыв царя должны отозваться в любой глуши, где может прятаться русская красавица.

Наместники, приветствуя в лице ямщика самого государя, снимали шапки и принимали грамоты, понимая, что, возможно, сжимают в руках собственную судьбу.

— Царь жениться надумал, — коротко сообщал ямщик, думая о теплой избе и проклиная стылую и долгую дорогу. Чарку настойки бы сейчас да пирогов с луком, а уж потом и разговоры вести. — Пускай бояре и дворяне, которые дочерей на выданье имеют, к тебе их свезут, а ты лучших отбери. Потом с ними в Москву поедешь, государь их зреть будет.

Наместник облегченно вздыхал и тотчас начинал суетиться:

— Да ты проходи в дом, застыл небось! С самой Москвы ведь едешь. Может, стаканчик вина с дороги отведаешь?

— Отчего не отведать, — улыбался ласково ямщик. — Еще как отведаю. А то уже нутра своего не чувствую.

Отобедав у гостеприимного наместника и отоспавшись на пуховой перине за всю дорогу зараз, ямщик спешил на государев двор сообщить, что наказ его выполнен в точности.

Уже вечером следующего дня из имений в города заспешили сани с девицами в сопровождении отцов и слуг. Девиц провожали всем домом, держали у гладких лбов святые иконы, обряжали во все лучшее и долго не разгибались в поклоне, когда красавицы выезжали за ворота.

Новгородские девицы собирались во дворе наместника. Краснощекие, с подведенными бровями, они зыркали одна на другую, оценивая, кто же из них будет краше. Воевода Михаил Степанович Ермаков в сопровождении двух десятков слуг сошел с крыльца на хрустящий снег, замарав его непорочность стоптанными подошвами сапог, потом, глянув на скопление девиц, пробормотал:

— Ишь ты! Одна краше другой! — И уже строже, оборотясь к дьяку, спросил: — О чем там говорится?

Дьяк крякнул не то от мороза, не то от обилия красоты и, уткнув лиловый нос в бумагу, стал читать:

— «Чтобы лицом была бела, глазами черна, роста не великого и не малого…».

— Так, стало быть.

Боярин, не торопясь, пошел от одной девки к другой. На государев двор должна поехать сотня, а здесь, почитай, тысяча будет.

Вот боярин остановился напротив одной из девок. Она была высоченного роста. Вершка на три выше самого Михайлы.

— Отойди в сторону, — безжалостно распорядился Михаил Степанович. — Шибко длинна.

Девица вспыхнула алой зарей и, не ерепенясь, отошла к отцу с матушкой, которые уже спешат утешить дочь:

— Ничего, сыщем мы тебе муженька! Пускай не так чином будет велик, как царь, но зато из наших, новгородских. И нечего тебе за тридевять земель разъезжать.

Воевода уже шел далее отбирать девиц. Он искал таких, чтобы худы не были и в теле держались. А девушки, что торговки на базаре, выставляли перед покупателем свой товар: грудь поднимут, шею вытянут и расхаживают перед боярином, слегка колыхая бедрами. И мороз уже не кажется лютым, главное, чтобы только Михаилу Степановичу приглянуться, а там и до царя малость останется.

— А ты толста больно, таким бабам в государынях не бывать, — заключил боярин, указывая перстом на девку толщиной в бочонок.

— Почему девицу зазря обижаешь?! Ведь всем удалась! Ежели и толста малость, так это от здоровья! Ты вот, Михайло Степанович, все худых набираешь, а ведь к таким хворь чаще всего прилипает. Неужно не знаешь, что все худые бабы глистами болеют! — заступился за дочь новгородский окольничий. — Ты, боярин, глаза-то разуй! Брагой их с утра залил, вот и не видишь истинной красы! Посмотри, какие у Марьюшки щечки, губки! А на руки глянь! — вертел окольничий хныкающую дочь из стороны в сторону. — Где же еще такую красу увидишь? Эй, Михайло Степанович, друг ты мой любезный, уважить меня не желаешь. Обиду в мой дом норовишь принести.

Воевода и вправду выпил браги накануне лишку и сейчас томился от головной боли, а тут еще окольничий репьем прицепился; махнув рукой, спорить не стал.

— Ладно, так и быть. Эй, дьяк! Куда ты запропастился?! Ты не по девкам глазей, а пиши, что я скажу. Занеси дочь окольничего в список на смотр в царский двор. Ладно, пускай в Москву поезжает, государю пусть покажется. А там, кто знает, может, и впрямь приглянется. Каких только чудес не бывает.

Девок на смотрины в царском дворце отобрали ровно сто. Все как одна ядреные, краснощекие.

Грудастых и перезрелых Михаил Степанович повелел вывести со двора и наказал, чтобы слезы зря не лили. Не везти же всю волость на смотрины к царю!

Рынды распахнули ворота, выпуская девиц, и в сожалении покачали головами:

— Эх, такой цветник выпроваживаем!

Михаил Степанович с видом купца прохаживался мимо отобранных девок, любовно разглядывал красный товар. Девиц он отбирал сам, ни с кем не советуясь, полагая, что уж в этом он разбирается лучше, чем кто-либо. А нравились боярину девки с тонкими прямыми носами, с черными громадными глазищами, слегка капризными губами и чтобы не были толсты, но и чтоб худыми назвать их нельзя.

Девицы, не скрывая любопытства, посматривали на воеводу, о котором в городе говорилось столько всякого. Шла молва, что хаживает он к посадским бабам и за любовь свою расплачивается щедро, не жалея и золотых алтын. А еще толкуют, будто бы прижила от него дите одна красивая монашка. С таким молодцем и в грех впасть — одна радость. Правду молва глаголет: красив боярин!

— Глаза не пяльте! — строго обругал наместник. — Девка смирение свое показать должна. Посмотрел на нее молодец, а она в смущении очи в землю и уставила! Вот так-то… Ниже, еще ниже шею склоняйте, да так, будто мимо вас сам царь идет. Учение это вам на пользу должно пойти. Ну задам я вам, если все вы домой вернетесь и никто царицей не станет! — грозил боярин шутейно перстом. — А теперь давайте в избу, застудил я вас. И хочется мне посмотреть, какие вы без шуб будете.

Девицы прошли в дом, поснимали шубы, сложили в угол шапки, и боярин довольно крякнул, понимая, что выбор сделан удачно. С мороза девушки выглядели еще краше: на щеках застыл румянец, и лица их казались иконописными.

Посмотреть на красавиц сбежалась вся челядь и, опасаясь боярского гнева, наблюдала за избранницами в едва приоткрытую дверь. Кто посмелее, проходил с делом мимо ватаги боярышень, стараясь отметить самую красивую.

Похмелье уже изрядно иссушило горло Михаила, и незаметно для себя боярин перешел на сип. Хотелось выпить малиновой настойки, но он вспомнил, что вчера осушил последнюю кадку, и поморщился. Красавицы это поняли по-своему, и одна из них, видно, не шибко робкая, посмела подать голос:

— Не посрамим тебя, батюшка, сделаем все так, как ты наставлял.

— А то как же! — бодро отозвался боярин и, глянув в окно, добавил: — С утречка, по всему видать, снег будет. Вот вы по первому снежку и поезжайте. А я каждой из вас бумагу отпишу, а иначе не примут на дворе.

Если с утра начинать всякое дело, то оно будет спориться. Едва рассвет сумел приподнять тяжелую зимнюю темень и оттеснить ее далеко к горизонту, как по выпавшему снегу заскользили сани. Это ехали в Москву отобранные красавицы. Девушек одели тепло, сверху укутали шубами, закидали душегрейками. Каждый родитель опасался, чтобы дочь не растеряла в дороге красоту, и потому лица густо мазали гусиным жиром, полагая, что в мороз они могут обветриться и потерять привлекательность. Как никогда отцы начинали понимать, что девка — это товар, который важно продать повыгоднее, а здесь и купец хоть куда! Сам государь жениться надумал.

Сто саней с красавицами ехали по Нижегородской дороге, и сейчас широкий тракт показался тесным. Ямщики, красуясь один перед другим, погоняли сытых рысаков, никто не хотел уступать другому дорогу, и эта езда напоминала лихую гонку, какую молодцы порой устраивают на Масленицу. Красавицы от страха еще глубже зарывались в шубы, а бояре-отцы больше опасались отстать, чем перевернуться в сугроб, выговаривая ямщикам:

— Погоняй шибче, твою такую! Неужно не видишь, что другие обходят?!

И если не ведать о содержании государевой грамоты, можно было бы подумать, что в жены царю Ивану достанется именно та девка, чьи сани доберутся до Москвы первыми.

Новодевичий монастырь был переполнен невестами Ивана Васильевича. Девицы в сопровождении мамок и дворовых девок входили в обитель, где их уже дожидались боярыни, которые отводили красавиц в кельи, где девушкам под приглядом дворян придется дожидаться царских смотрин.

— Жить вы будете в монастыре, — строго поучала старшая из мамок, полная крепкая старуха. — Чтоб не озоровать, глазами на стольничих не пялиться, дворян без нужды не кликать. Теперь вы невесты государя! Если заприметим чего недоброе, прогоним с позором, и батюшке вашему об том ведомо станет.

В каждой келье игуменья разместила по двенадцать девиц, к которым были приставлены строгие старицы. Опутанные в черный, словно саван, куколь, монахини ретиво исполняли наказы игуменьи: не позволяли девицам нежиться, как бывало в мирской жизни, будили их с рассветом; наставляли, как следует себя вести, когда попадут во дворец: и чтобы на отроков не смотрели, и по сторонам не глазели, и чтобы из-под руки не подглядывали, и чтобы смехом блудливым горницы не оскверняли, и чтобы слушали царя-батюшку потупив очи, лишнего не глаголили и отвечали на вопросы скромно, а если и выйдет о чем разговор с государем, так вести его достойно, и чтобы говорили больше о рукоделии и о писании библейском.

Девки рассеянно слушали, невпопад поддакивали старицам, а сами бестолково таращились друг на дружку, оценивая, на ком остановит свой выбор царь. Эко понабралось красавиц! Видать, нелегко государю будет.

Следующим днем были устроены смотрины мамками и ближними боярынями. В трапезную Новодевичьего монастыря строгие старицы степенным шагом вводили своих подопечных. Мамки и ближние боярыни, удобно устроившись на лавках, серьезно поглядывали на молодую красу. Две из них, самые старые, некогда постельничие государыни, помнили, как точно так же, по византийскому обычаю, устраивал смотрины девкам отец Ивана. Красивую он тогда девицу выбрал, да вот пустоутробная оказалась, за то в монастырь была сослана. Видно, нагнали на нее порчу, вот оттого и дите принести не могла.

Девки явно робели под строгими взглядами боярынь, и через толстый слой белил пробивался густой румянец смущения.

— Пусть платья с себя поснимают, — бесстыдно пожелала старшая боярыня.

И девки, озираясь на строгий суд, стягивали с себя сорочки, одну за другой.

— А исподнее кто снимать будет? — повысила голос боярыня. — Иль вы хотите изъян какой упрятать? Снять живо!

Девки посбрасывали с плеч узенькие тесемки, и платья упали к их стопам.

Боярыни беззастенчиво зарились на белые молодые тела, вспоминали и свое замужество. А этим девкам повезло, сам государь выбирать из них будет. И поди угадай, кто же из них будущая царица. Сейчас голос на нее повысишь, а она осерчает, потом к себе и в горницу не допустит. И ближняя боярыня, невольно смягчая тон, произнесла:

— Девоньки, сие для чести государевой делается, а не по нашей прихоти. Потому обиду на нас не держите, — и, разглядев на теле у одной из них красное пятнышко величиной с голубиное яичко, поняла, что царицей ей уже не бывать. Порченая! Через этот родимчик бес проникнуть в душу может. — Отойди в сторону и платье накинь, пятно у тебя на теле, — посуровел голос боярыни. — Закончились для тебя смотрины.

У другой оказалась кожа не так бела, у третьей правая грудь больше левой, четвертая хроменькая слегка.

— Теперь на лавку сядьте да ноги расширьте. Позвать знахарок, пусть осмотрят. Может, кто чести из вас лишен.

Девки, стыдливо поглядывая по сторонам, одна за другой опускались на стонущие под ними лавки.

Вошли знахарки; не уступая в строгости самим боярыням, потребовали:

— Ноги раздвинь! Ширше! Еще ширше! Эдакое богатство припрятать хочешь, — ворчали старухи.

И беззастенчиво заглядывали промеж ног, залезали пальцами, пытаясь выведать изъян.

Девицы стеснительно отводили глаза в сторону, полыхали маковым цветом, но делали все, что велели старухи.

— Ишь ты! — вдруг воскликнула одна из знахарок. — Посмотрите на эту бесстыдницу! Не девка уже, а в невесты к государю просится. Где честь свою оставила, бесстыжая?! Чего молчишь, словно языка лишилась?!

Девушка посмотрела по сторонам, но всюду наталкивалась на колючие взгляды, а боярышни, с которыми она успела подружиться, потупив очи, не смели встретить глаза опозоренной.

— Как же это ты, девонька, посрамилась? — укорила верховная боярыня. — А ежели царь на тебе свой выбор бы сделал? Неужно рассчитывала до ложа порочной дойти? Если бы допустили такое, так государь на нас опалу бы наложил. А его немилость хуже смерти.

Девушка сидела, пристыженно закрыв лицо руками. Боярыне подумалось о том, что эта девка будет покраше других. А такую красоту в невинности ой как трудно уберечь. И суровый ее тон слегка споткнулся, сделался чуток мягче, она сострадала девоньке уже как мать:

— Как же это ты не убереглась-то? Неужели думала позор укрыть?

В первый день было отобрано полсотни девок.

Оказались среди них и знатные боярышни, и совсем неизвестные дворянки, которым судьба дарила случай выделиться и сделаться первой женщиной Руси. Девицы ходили по монастырскому двору и, беззаботные в своем празднике, пугали строгих стариц безмятежным смехом. Иной раз игуменья выходила во двор, грозила шепеляво шалуньям тростью и возвращалась в келью продолжать прерванную молитву. Угрозы помогали ненадолго, и часу не проходило, как девоньки, собравшись в круг, уже о чем-то весело переговаривались, шаловливо поглядывая на проходивших мимо стариц и совсем молоденьких послушниц.

Слишком беспечны и веселы казались они для монастырского устава.

Следующий день был строже, и, кроме прежних боярынь, на лавках сидели жены окольничих и тучные попадьи.

Боярыни повелели девкам расхаживать из стороны в сторону, пытаясь выведать скрытый недуг. Попадьи вертели девушкам головы, заглядывали в глаза и уши, пытаясь распознать беса.

И вот их осталось двадцать четыре, среди них-то и выбирать Ивану Васильевичу царицу.

Оставшихся девиц отправили в Кремль. Разместили в двух палатах, приставили строжайший караул; боярыни неотлучно находились рядом с невестами, и если случалась нужда, то водили по коридору со стражей. Караульщики предупредительно отворачивались в сторону, не смея лицезреть невест государя. А если попадался кто-то на пути, то он тотчас опускал низко голову, опасаясь встретиться с девицей взглядом.

Девок готовили ко встрече с Иваном: натирали кожу благовониями, мазали лица мелом, в косы вплетали атласные ленты. А потом, за день до назначения встречи, был устроен последний смотр. Окромя прежних боярынь, в комнате были знахарки и три иноземных лекаря.

Девок вновь заставили раздеться. Лекари обходили со всех сторон красавиц, которым, правды ради, запретили прикрывать срам руками, и они, покусывая до злой красноты губы, не смели смотреть по сторонам. Лекари что-то лопотали на своем языке, трогали пальцами девичьи груди, а потом приказали зажечь всюду свет. Стыдясь девичьей наготы, в комнату вошел свечник и зажег по углам трехрядные свечи. В комнате стало совсем светло. Немецкие лекари, не стыдясь боярынь, со значимым видом беседовали на лавках, заглядывали девкам под мышки, рассматривали их пупки, заставляли раздвигать ноги и, не боясь греха, трогали пальцами стыдливые места.

Девки, привыкшие за последнее время ко всему, смирились теперь и с этим, терпеливо сносили мужские прикосновения и косили глаза на чопорных боярынь. Каждая видела себя царицей и готова была терпеть новые лишения.

Натерпелись сраму девицы, оделись, выстроились рядком и стали ждать, чего приговорят боярыни.

Старшая из мамок, опершись на трость обеими руками, приподнялась с лавки, одернула приставший к заду сарафан и произнесла:

— Хвалят вас лекари. И кожей вышли, и телом. Так и говорят немцы, что на их земле такой красоты не встретишь. Только нос вы не шибко задирайте, — грозно предостерегла старуха. — Одна из вас может царицей быть, а другие, ежели повезет, так при ней останутся — платье ей одевать будут, а кому горшок с комнаты выносить придется. А все честь! Рядом с царицей будет. Завтра вас сам государь смотреть станет, а теперь ступайте с миром.

После поста царь выглядел изможденным. Каша да вода — вот и вся еда. Если что и придавало сил, так это надежда на скорое мужское воскресение.

Государь пожелал устроить смотрины в Грановитой палате, и уже с утра мастеровые готовили комнату к торжеству: на скамьях и сундуках вместо простого сукна постелили нарядное, расшитое золотой нитью и бисером, стены укрыли праздничной завесью, оконца и ставни расписали цветным узором, обычное стекло заменили на цветное; даже потолок украсили цветной тканью, а на пол положили ковры, на которых были вышиты заморские хвостатые звери.

Ближе к полудню вошел дьяк Захаров, глянув недобрым глазом по сторонам, отчитал мастеровых:

— Что же это вы, дурни, иконы не прикрыли? Неужно святые отцы будут созерцать этот срам!

Мастеровые выполнили и это: прикрепили к иконам ставенки, а потом бережно позакрывали образа.

Смотрение государь назначил на шесть часов. Пополдничал, помолился, потом еще принял иноземного посла, не забыл опосля ополоснуть святой водой оскверненные руки, а уж затем отправился в Грановитую палату.

Караульщик дважды стукнул секирой об пол, возвещая о прибытии царя, и девки с боярынями успели подняться.

Царь вошел в сопровождении бояр, которые двигались следом большой разноликой толпой. Рядом с Иваном держался родной дядя царя. Детина аршинного роста, он был почти вровень с государем. Михайло морщил капризно губы и похотливо поглядывал на девиц, которые сказочными лебедями предстали перед государевыми очами. Здесь же был Федор Шуйский-Скопин, сосланный после смерти Андрея на русскую Украину, но незадолго до величайшей радости помилованный государем — даже был пожалован собольей шубой. И сейчас Федор не упустил случая, чтобы похвастаться перед боярами и окольничими царским подарком. Шуба была новая, едва ношенная, и соболиный мех весело искрился в свете свечей. Боярин слегка распахнул шубу, и у самого ворота показался кафтан, вышитый золочеными нитями. Следом за Шуйским шел Андрей Курбский, который не достиг пока больших чинов и попал в свиту как сверстник царя. Шуба была на нем поплоше, но шапка новая, и он бережно держал ее в руках.

Царь шел степенно, величаво опирался на тяжелую трость. Свою быструю пружинящую походку он оставил за порогом палат, и бояре, еще вчера вечером видевшие, как он забавы ради драл за волосы дворового отрока, теперь не узнавали в этом гордеце бесшабашного и резвого мальца.

Перед ними был царь!

Именно таким бояре помнили Василия Ивановича: неторопливого в движениях, дельного в рассуждениях, даже поворот головы казался значительным. Уж лучше служить государю солидному и со степенной поступью, чем юноше, скачущему аж через несколько ступенек.

— Ну что, девки, заждались? — бодро спросил Иван.

И не было уже в палатах великого государя, а был молодец, нахально пялящийся на разодетых девиц.

— Заждались, батюшка, — встречали девушки царя поясным поклоном.

— Вот и я с боярами к вам поспешил. Замуж небось хотите? Взял бы я вас всех к себе во дворец, только ведь я не басурман какой, царицей только одна может стать!

Бояре стеснительно застыли у дверей, а Иван хозяином уже расхаживал перед девицами.

Вчера, когда девки разделись, он подглядывал за ними через потайное оконце. Особенно понравилась ему одна: с белой кожей и длинными ржаными, до самых пят, волосами. Царь подозвал к себе Андрея Курбского и, показав ему девку, спросил:

— Кто такая?

Девка уже успела надеть платье, скрывая от чужого погляда ослепительную наготу, и прилаживала к махонькой головке узорчатый кокошник.

— Неужно не признал, царь? Это же Анастасия, дочка умершего окольничего Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина. В прошлый год на погост бедного снесли, — покрестил лоб Курбский.

И вот сейчас Иван Васильевич присматривал именно Анастасию, которую помнил раздетой, длинноногой, с бесстыдно выступающими выпуклостями.

Но теперь перед ним стояли две дюжины девиц, фигуры которых скрывали длинные бесформенные платья, а белила делали их похожими одна на другую. Царь не торопился, медленно двигаясь от одной девки к другой. В комнате все застыли, наблюдая за государевым вниманием.

Иван хорошо помнил окольничего Романа Захарьина. Тот принадлежал к древнему княжескому роду, предки которого служили еще Калите. И в нынешнее время, среди множества княжеских фамилий, подпирающих царственный трон, Захарьины не затерялись и находились близко к Ивану. Род Захарьиных всегда держался в стороне от дворцовых ссор, и сейчас они сумели остаться незапятнанными, не пожелав принять сторону могущественных Шуйских.

Иван иногда останавливался, поднимал девичий подбородок, стараясь заглянуть в глаза, и, узнав, что это не Анастасия, проходил далее. Захарьина стояла предпоследней. Царь увидел ее, когда добрался до середки. Он уже сделал в ее сторону поспешный шаг, но тут же укорил себя. Не годится царю бегать к девке, как отроку безусому! Степенно оглядевшись, Иван увидел, как под его взглядом склонялись к самой земле боярыни, в дальнем углу комнаты огромный кот рвал когтями ковер.

— Кто такая? — спросил государь, остановившись напротив Анастасии.

Девка оробела совсем, не в силах оторвать глаз от пола, а со спины уже раздается грозный шепот боярынь:

— Имя свое говори!.. Имя называй, дуреха!

Девица сумела разомкнуть уста:

— Анастасия я… дщерь окольничего Романа Юрьевича Захарьина.

— Царицей хочешь быть? — спросил Иван.

— Как бог велит, — нашлась Анастасия.

Она вдруг вспомнила о том, как в раннем детстве Блаженный Василий предсказал, что быть ей царицей. Матушка только посмеялась над словами шального, но отец воспринял прорицание на удивление серьезно и с тех самых пор называл малышку не иначе как «моя царевна».

Анастасии вдруг сделалось спокойно — вот оно, сбылось!

— Ишь ты! Бог-то, конечно, богом, только здесь и царское хотение требуется. — И, обернувшись к боярам, государь изрек: — Вот эту в жены беру! Остальных девок более не томить, отправить домой и каждой дать по расшитому платью.

Бояре поклонились Анастасии.

Всегда чудно присутствовать при таком событии: пришла девка, а выходит из хором царица! Боярыни уже нашептывали государевой избраннице:

— Матушка, ты нас своей милостью не забывай. Мы-то первые в тебе царицу разглядели.

Из толпы бояр навстречу племяннице вышел Григорий Юрьевич, которому отныне сидеть ближе всех к царю. Хмыкнул Захарьин на недобрые и завистливые взгляды бояр и произнес в радости:

— Дай же я тебя поцелую, Настенька.

Обхватив племянницу, украл у государя первый поцелуй.

Один за другим бояре подходили к царской невесте, воздавали честь большим поклоном.

— Здравия тебе желаем, матушка. Ты уж не тяни, наследником нас порадуй!

С теми же словами подошел к государыне Шуйский Иван и, глянув в сияющее лицо Григория, понял, что Захарьины надолго потеснили Шуйских.

Анастасия смущалась под всеобщим вниманием, и через густые белила пробивался алый румянец. А когда царь крепко приложился к ее устам, девка растерялась совсем, стала прикрывать рукавом красное лицо.

— А вы, красавицы, не серчайте на меня, — обратился Иван к остальным девушкам. — Видно, за меня так господь распорядился.

— Мы на тебя не в обиде, государь, — нашлась одна из них.

— Тебя как звать-то? — повернулся Иван к девушке.

— Ульяна. Мы на тебя, государь, не в обиде. Спасибо за честь, что во дворец вывел. А добрые молодцы еще на Руси не перевелись, — последовал бойкий ответ.

— Хочешь, мы тебя сейчас замуж отдадим, Ульяна? Чего молодцев добрых по всей Руси искать, когда и в этих палатах сыщутся. Вот хотя бы князь Курбский! Андрей, Ульяну в жены возьмешь? — не то шутейно, не то всерьез спросил Иван. — Видать, баба ладная. Это государь тебе говорит, а он в женах толк знает.

— Государь… Иван Васильевич… — опешил князь. — Так ведь есть у меня уже зазноба. Давеча родитель мой сговаривался о свадьбе, мы еще у тебя дозволения на благословение спрашивали. Ты и разрешил! А то как же мы без твоей воли посмели бы?

— Ну ладно, князь Андрей. Пошутил я. Да и не пойдет за тебя Ульяна, мы ей другого женишка подыщем. Получше! Тебе еще до окольничего расти, а мы ее за боярина сразу отдадим. Ты за Шуйскими сидишь, а я ее женишка рядом с собой усажу. Вот так, Ульяна. А теперь проводите царицу в ее покои и никого к ней без моего ведома не пускайте.

Боярыни под руки подхватили государеву избранницу и повели из Грановитых палат. Если бы Анастасия Романовна посмела оглянуться, то увидела бы, как гнутся твердокаменные шеи родовитых бояр.

— Теперь это твой дом, государыня, — ласково шептали боярыни. — Владей нами! А мы тебе правдою послужим, — уводили боярышни Анастасию через темные коридоры в светлые просторные палаты. — Ты чего плачешь-то, государыня-матушка, радоваться нужно! Может, мы тебя чем-нибудь обидели невзначай? Или не угодили?

— Всем угодили, — утирала слезы Анастасия, — о другом я горюю: как бы батюшка мой обрадовался, кабы узнал, что царицей сделалась. Ведь Блаженный Василий ему об этом говорил, еще когда я чадом была. Да разве возможно было в такое поверить!

— А ты поверь, поверь, родимая! Теперь тебе в царицах ходить!

Царская свадьба.

Анастасию Романовну берегли крепко.

У самой двери стоял караул, который не пускал без особого соизволения никого из дворовых, а если и поднимался кто в терем, так входил вместе с ближними боярынями. Верхние боярыни теперь прислуживали невесте государя: принимали у стольников горшки с питием и щами, пробовали варево на вкус — не подсыпано ли зелье — и сами расставляли кубки с питием и блюда с едой на столы.

Анастасии Романовне во время трапезы прислуживали девицы: подливали в кувшин малиновой наливки, в миски добавляли белужьих языков, которые невеста царя особенно любила, да спинки стерляжьи. Любое распоряжение Анастасии выполнялось без промедления, как если бы это было желание самого царя.

Однажды она пожелала иметь заморскую птицу с длинными лазурными перьями на кончике хвоста, которую однажды видела на страницах византийских Библий. Недели не прошло, как к терему невесты был доставлен огромный павлин.

Иногда к Анастасии заходил сам царь. Словно испуганная стая, разбегались девки во все двери — спешили оставить Ивана наедине с невестой.

— Как девки-то засуетились, — довольно хмыкал Иван, подходя к Анастасии.

За это время Анастасия Романовна малость осмелела, уже без прежней робости поднимала глаза на царя и не без удовольствия отмечала, что жених красив. Иван был величав ростом, плечи литые и широкие, как у кузнеца, а руки на редкость сильные, закаленные борцовскими поединками.

— Боятся они тебя, батюшка, — низко кланялась Анастасия.

— Чего же меня бояться? — искренне удивлялся царь. — Девок я люблю.

От Ивана не укрылось, как при последних словах Анастасия вдруг погрустнела. «Еще женой не стала, а ревность уже заедает!».

Иван ухватил Анастасию за плечи. Девица не вырывалась. Ее спокойный взгляд остановился на крепких руках царя, по которым синими ручейками разбегались вены. На мгновение Иван почувствовал страсть, которая была настолько сильной, что он едва справился с желанием сорвать с Анастасии сарафан и взять ее здесь же, посреди девичьей комнаты.

— Не боишься, что сейчас из девки бабу сделаю? — спросил вдруг царь, переводя дыхание.

Анастасия подняла глаза и отвечала кротко:

— Все в твоей воле, батюшка.

И по этому короткому, но твердому ответу Иван понял, что не ошибся в своем выборе: нежность, которую он ранее не знал, горячим родником забила где-то внутри и, не найдя выхода, забурлила, все сильнее распаляя кровь.

— Не трону я тебя… до самой свадьбы не трону. Все по-христиански будет: поначалу банька, потом венец, а уж после женой станешь. Воздержание только усиливает любовь. Сразу на Тимофея Полузимника свадьбу справим. Как уйду, так девок кликнешь, хочу с тобой вечерять… И чтобы жемчуга и бисера не жалела. В наряде желаю тебя видеть.

Анастасия поклонилась ниже обычного и дольше, чем следовало бы, не разгибалась в поклоне, сполна оценив честь, которую оказывал ей молодой самодержец. Не всякая государыня с царем-батюшкой трапезничает, а она, еще женой не став, за одним столом с Иваном Васильевичем сидеть будет.

Иван ушел, согнувшись в проеме дверей едва ли не вполовину, но шапка на нем горлатная слегка сдвинулась в сторону, зацепившись макушкой за резной косяк.

Стольники и кравчие уже загодя сложили дрова, которые теперь огромными кучами возвышались на царском дворе и в иных местах. Дрова будут сожжены не тепла ради, а просто так, для свечения и веселья во время первой брачной ночи. Иногда к поленницам подходили жены с санками и выпрашивали у караульщиков дров. Караул в этот день был нестрогий, отроки с удовольствием засматривались на красивых девок и позволяли выбирать сушняк, которого заготовлено под самые крыши. На царском дворе, пробуя голос, заиграла суренка[34] да и смолкла, а следом за ней ударили литавры и так же неожиданно утихли.

Несмотря на холод, который держался уже с Макариева дня, народу в Москве было много. Это не только посадские, прибывающие в стольную на каждый праздник в надежде отхватить лишнюю краюху и отведать задарма браги, пришли и нищие из окрестных городов, и бродяги с дорог, чтобы вдоволь испить и поесть. Они заняли всю городскую башню, и ночь напролет оттуда раздавались пьяные голоса и женский визг. Караульщики не тревожили расшумевшуюся бродяжью братию, которая поживала по своим законам, только иной раз, когда шум делался невообразимым, стража покрикивала на разгулявшихся. Это помогало ненадолго, и позже все начиналось сначала. Горожане опасались появляться здесь в ночное время, так как не проходило дня, чтобы кого-нибудь не ограбили и не порезали в пьяной драке. Чаще всего несчастный оказывался бродягой или нищим. Покойника стаскивали на одну из улиц, а потом неузнанный труп караульщики забрасывали на телегу и отвозили в Убогую яму.

И только Василий Блаженный мог безбоязненно костлявым привидением расхаживать среди бродяг.

Базары в этот день были многолюдны. Особенно изрядно народу собиралось на Москве-реке, где торг шел каждую зиму. Накануне на базар явились боярские дети и скупили для царской свадьбы всех соболей. Торговаться не стали, и купцы получили за товар золотыми монетами и новгородскими гривнами. На базаре говорили, что весь кремлевский двор был устлан персидскими коврами. Всех дворовых людей нарядили в золоченые парчовые кафтаны и сафьяновые сапоги, а еще для простых людей заготовили множество бочек с вином и кушанья всякого без счета.

К Кремлю подъезжали иноземные послы, удивляя московитов своим платьем и манерами. Они расторопно спрыгивали в рыхлый снег и, отряхивая длиннополые мантии, что-то лопотали на гортанном языке. Мужики простовато всматривались в их босые лица, и восклицания без конца будоражили толпу:

— Глянь-ка, лицо-то совсем безбородое, как у бабы моей! И поди дознайся теперь, кто приехал — не то мужик, не то девица!

— По портам как будто бы мужик, а вот по платью вроде бы баба.

— А может, и вправду баба, смотри, какие волосья-то длиннющие!

Иноземцы умели собирать большие толпы, располагали к себе широкими улыбками, какой-то заразительной веселостью. На них смотрели как на большую диковинку, с тем же немеркнущим интересом, с каким обычно разглядывали ручных медведей. Детишки, подбираясь поближе, строили рожицы и тотчас прятались за спины мужиков.

Иноземцы совсем не обращали внимания на ротозеев — по всему было видно, что они привыкли к таким встречам. Слуги расторопно стаскивали тяжеленные сундуки на снег, а немцы в богатых волчьих шубах уверенно распоряжались.

— А на ноги посмотри, — восклицал кто-нибудь из мужиков. — Башмаки такие бабы носят! И не поймешь, что за порты — не то ляжки толстенные, не то ваты в штаны напихано!

Въезжать в Кремль не разрешалось даже послам, и потому сундуки грузили на сани, и слуги, впрягаясь в лямки, тащили поклажу вслед за хозяином.

Мужики не расходились, провожая немцев любопытными взглядами. Все в них было странным, начиная от одежды и заканчивая речью. Даже улыбки, которыми они щедро одаривали собравшихся, казались особенными.

Один из иноземцев — высокий здоровенный детина в короткой волчьей шубе и черно-бурой шапке, по всему видать, важный боярин — шел впереди, в руках он держал какое-то заостренное орудие, и длинная рукоять так и играла разноцветными каменьями.

— Стоять, немчина, куда прешь?! — вышел навстречу послу молодой караульщик. — Чего это ты на государев двор с копьем вошел? Или порядка нашего не знаешь? Не положено с оружием к государю входить! Сдай свое копье! — Караульщик уже потянулся к оружию, но в ответ услышал яростное восклицание. — Аль недоволен чем?! Так мы тебя сейчас взашей, а еще государю расскажем, что ты на свадьбу с булавой пришел!

Вперед посла вышел незаметный человек, который и ростом и видом своим являл полную противоположность вельможе, только одет он был так же нарядно: на плечах меховой плащ, шапка из куницы. Проковылял на кривеньких ножках к караульщику и произнес бесцветно:

— Господин посол говорит, что это не оружие, а отличительный рыцарский знак. И отдать в руки его он никому не может, это значило бы оскорбить честь посла.

— Ишь ты! Как же это не оружие, когда оно под булаву заточено. Да им не то что человека, медведя завалить можно!

Человечек повернулся к детине и что-то сказал. В ответ вельможа быстро затараторил, и, даже не зная языка, все поняли, что посол шибко бранился.

Мужики не расходились, с любопытством наблюдали за тем, что произойдет дальше. Походило, что это будет поинтереснее, чем пляска ручных медведей.

— Думает, ежели он немчина, так при оружии и во дворец может подняться, — подначивал караульщиков горластый сухой старик. Грудь его, несмотря на сильную стужу, была расхристана, и на тонкой тесемочке болтался медный крестик. — Это таким набалдашником хватить по темечку, так и не станет человека. А тут, виданное ли дело… к самому государю-царю идет!

— Господин барон говорит, что даже на императорском дворе у него не отбирали жезла. Так почему же князь Иван ставит себя выше августейших особ? Еще барон требует, чтобы к нему вышел кто-нибудь из бояр, он не хочет понапрасну тратить время на бестолковую стражу.

Неожиданно караул расступился, и мужики увидели Михаила Глинского, ставшего после венчания царя конюшим. Несмотря на стылую погоду, они все как один посдирали с нечесаных голов заячьи малахаи.

— Батюшка, Михаил Львович, иноземец здесь со свитой во дворец к государю пожаловал, хочет при оружии во дворец пройти.

Боярин оглядел иноземца.

— Не положено, — просто произнес он. — Скажи, что и мы, верхние бояре, когда на государев двор идем, все оружие с себя снимаем.

Толмач низко поклонился Михаилу Глинскому, признавая в нем породу, и высказался:

— Посол говорит, что не может дать свой отличительный жезл никому. Это нанесет ему оскорбление.

— Никто его брать не будет, пускай караульщикам оставит, а они за ним посмотрят, — разрешил Михаил Глинский и этот спор. Посол снова зарокотал, а толмач учтиво поклонился боярину, смягчая грозный рык хозяина.

— Господин барон сказал, что будет жаловаться на самоуправство великому князю.

Михаил безразлично махнул рукой и произнес:

— Пускай жалуется, если охота есть. — И, уже оборотясь к рындам, прикрикнул: — Запрячь мне живо коня, да седло с бархатом несите, а то на старом гвоздь вылез, всю задницу мне истерзал!

Посол раздумывал секунду, а потом сунул караульщику рыцарский жезл и шагнул в ворота, уводя за собой многочисленную свиту.

Мужики неохотно расходились, весело потешаясь над спесивостью немчины, перебрасывались прибаутками.

Несмотря на промозглую стынь, чувствовалось приближение праздника. Даже колокола звонили как-то по-особенному, звонче и радостнее, предвещая всеобщее ликование. В церквах на утреню было как никогда торжественно. В Благовещенском соборе молились прибывшие архиереи. Службу вел сам митрополит Макарий: протяжно и звонко тянул «Аллилуйя!» и по-деловому, неторопливо расхаживал перед алтарем, то и дело осеняя присутствующих бояр и челядь крестным знамением.

Ближе к вечерне заголосил главный колокол Архангельского собора. Его можно было различить среди множества похожих по протяжному щемящему звону, который как будто бы повисал над городом стылым криком. Следующий удар перекрывал слабеющий звук и сам, в свою очередь, зависал над домами, проникая в каждый терем и горницу. Вслед за главным ударили колокола поменьше, которые, казалось, звонили вразнобой, но уже вскоре они собрались воедино, создавая гармонию звуков. И уже после к ним присоединились колокола меньших соборов и совсем маленьких церквей.

Народ ошалел от неслыханного многозвонья.

Даже на базарах черные люди поснимали шапки, купцы застыли в изумлении, соображая, в какую же сторону отвесить поклон. Но звон раздавался отовсюду — все сильнее и все настойчивее, напоминая о царской свадьбе. Народ плотным потоком ринулся к государеву двору, откуда должен был показаться санный поезд. А проход уже перегородили дюжие стольники, и караульщики с рындами, распихивая наступающую толпу, грозно предупреждали:

— Куда прешь?! Язви тебя холера! Смотри, нагайки отведаешь! Сказано, дорогу давай! Сейчас сам государь выйдет!

Но эта отчаянная ругань не могла никого напугать, передние только на миг замешкались, а задние наступали все настойчивее, подгоняемые горячим желанием лицезреть венчального самодержца, и шаг за шагом выталкивали передних прямо на гневную стражу.

— Ну куда? Куда прешь?! — разорялись рынды, отвоевывая бердышами у плотной и вязкой толпы дорогу для государя. — Разрази тебя! Или нагайки хочешь попробовать?

Движение толпы от натуги малость замедлилось, будто надорвался волчок, который будоражил вокруг себя всех, а потом мало-помалу вновь московиты стали теснить караульщиков.

Вот колокола умолкли, языки подустали, и только один из них, главный колокол Архангельского собора, словно тяжело дыша, продолжал отбивать набат; под его размеренный гул на Благовещенском крыльце показался царь. Он шел в сопровождении бояр, чуть впереди архи-ереев, которые беспрерывно кадили душистым ладаном, тем самым нагоняя страх на нечистую силу. Иван смело сошел с крыльца, у которого рынды под ноги государю поставили скамейку, обитую бархатом. Рядом терпеливо дожидался вороной жеребец. Царь ступил на скамью и закинул ногу в золоченое седло. Было ясно, что скамья ему лишняя, но таков порядок, что и на лошадь государь должен ступать по-царски.

Иван тронул поводья, и аргамак, послушный воле хозяина, кивнул, соглашаясь идти. Только великий государь мог въезжать на двор на коне, свита послушно следовала рядом. Впереди шел митрополит с архиереями, которые щедро раздавали благословения во все стороны, затем в окружении бояр ехал царь, а уж следом длинной вереницей потянулись дворовые люди, которые, как и окольничие с боярами, были одеты по-праздничному: в терликах[35] бархатных и в шапках из черной лисы.

Иван неторопливо выехал со двора, и караульщики, уже не справляясь с нахлынувшей толпой, в неистовстве орали:

— Назад! Назад! Мать вашу!..

Вперед вышли дворяне с факелами в руках и, полыхая огнем во все стороны, расчищали государю дорогу. Но Иван неожиданно остановился: впереди множество народу, но глаз он не встречал — кто на коленях, а кто глубоким поклоном приветствовал выехавшего царя.

— Милости, государь! Милости просим, Иван Васильевич! — услышал обычное самодержец.

— Наградить народ за верность, — сказал Иван, — пусть всем моя свадьба запомнится.

Жильцы, позванивая гривенниками, запустили руки в котомку, и на головы собравшихся упал серебряный дождь. Тесня один другого, черный люд принялся собирать просыпавшиеся монеты, а на головы, плечи, спины продолжало сыпаться серебро.

Сам царь, казалось, опьянел от увиденного, громко смеялся и все орал:

— Еще!.. Еще!.. Кидай выше! Бросай!

Монеты походили на сорвавшиеся с неба звезды, сыпались непрестанно, превратившись из тоненьких ручейков в шумящую, словно водопад, реку серебра. И когда эта забава наскучила Ивану, он оборвал смех и, погладив тонкую лоснящуюся шею аргамака, сказал:

— Все! Хватит! К невесте ехать нужно. Заждалась уже меня любава.

Царь в сопровождении двух сотен всадников отъехал со двора, а следом длинным поездом потянулись сани, в которых, удобно разместившись на перинах, ехали бояре да окольничие.

— Дорогу царю! Освободить дорогу! — впереди всех спешили рынды и не шибко расторопных заставляли нагайками сбежать в сторонку.

Улица была залита огненным свечением. Сухие поленницы ярко полыхали, трещали оружейными выстрелами и, словно пули, во все стороны разбрасывали жалящие искры.

— Дорогу великому князю и государю всея Руси самодержцу Ивану Васильевичу!

Все сильнее звучали литавры, все веселее пели суренки; кто-то из стряпчих громыхал цепями, слышалось скрежетание и лязг железа.

Длинной вереницей к дому Анастасии Романовны потянулся и черный люд.

Царя ждали за воротами каравайщик с хлебом, свечники с фонарями и отовсюду — ропот боярской челяди:

— Милости просим, батюшка-царь. Милости просим. Невестушка-лебедушка заждалась.

У ворот встречали царя люди чином поболее, и кафтаны на них понаряднее, золотом шитые.

Иван Васильевич проезжал не останавливаясь и только в самом дворе спешился, разглядев среди встречающих Григория Юрьевича.

Трижды большим поклоном поприветствовали родители великого гостя, согнулся однажды и Иван.

— Проходи, государь, милости просим!

И бояре, подхватив под руки царя, повели его в дом.

Посторонних на боярский двор не пускали, государевы рынды с бердышами на плечах и высоко приподняв подбородки расхаживали по двору. Иногда кто-нибудь нерадивый особенно близко подступал к воротам, и тогда можно было услышать грозный предостерегающий крик от караульщиков:

— Куда прешь, нелегкая! Сказано — назад! А ну со двора, а то я тебя сейчас бердышом потороплю!

Незваный гость отступал глубоко в толпу и через головы собравшихся силился рассмотреть — что же делается у крыльца и под окном.

Запрет караульщиков не распространялся только на детишек, которые облепили окна и, дружно галдя, пересказывали, что творится в горнице:

— Царь за стол сел!

За воротами новость тут же подхватили, и она убежала далеко в толпу:

— Сел царь!..

А детишки уже говорили далее:

— Царю Ивану и невесте Анастасии сваха гребнем волосы чешет… Соболей вокруг голов обносят.

И снова эхо за вратами:

— Соболей обносят!

— Дружка платки на блюдах разносит!

— Новобрачные с места встают!

Это услышали и рынды, стоящие в карауле у дверей, и, придавая голосу грозу, предостерегли:

— А ну со двора, детина! Куда полез? Царь с крыльца спускается!

Следующий окрик у окон заставил встрепенуться всех:

— Царь с невестой в сени выходят!

Распахнулась дверь, выпустив клубы пара. На порог расторопно выбежали стряпчие, в руках они держали камки[36] и тафты.

Раздавались строгие распоряжения:

— Стели тафты, дурья башка! Стели!.. До самых саней выкладывай, чтобы молодые о снежок не запачкались. Царица здесь пойдет, прочь с дороги! А ты чего замер?! Камки постилай к государеву аргамаку.

Стольники и стряпчие обложили тафтой крыльцо, бросали камки прямо на снег.

Во дворе разом выдохнули: на пороге показался «князь» с «княгинюшкой».

— Царь-батюшка!

— Царь Иван Васильевич!

Иван с Анастасией, подминая легкой поступью тафты, спустились с крыльца. Следом шествовали бояре с боярынями.

— К венчанию царь идет! К собору направился! — доносилось за воротами. — На аргамака своего садится.

Боярыни окружили Анастасию Романовну заботой: поддержали бережно под руки, расправили складочку на шубке. Все на миг замерли, разглядывая царскую невесту. Анастасия действительно была красива: чело украшено жемчужной каймой, на венце яхонты лазоревые и изумруды граненые. Лицо будущей царицы разрумянено: не то от морозца, не то от веселья. Соболья шуба слегка касалась выстланной дорожки, и кто-то из боярышень подхватил край и понес вослед государыне.

Свадебный чин поделился надвое: бояре последовали за Иваном, боярышни за Анастасией.

Сани уже были уложены атласом, на сиденье перина. Поддерживаемая боярышнями, Анастасия взошла на сани.

— Присядь, матушка, здесь тебе удобно будет.

Анастасия села и тотчас утонула в мягком пуху.

— Поспешай! — поторопил возничий лошадь, которая уже успела застояться и застыть, и сейчас она охотно тронулась, предвкушая быструю дорогу.

Сани Анастасии и конь Ивана Васильевича поравнялись у самых ворот, едва не столкнувшись боками, и караульщики, сторонясь, распахнули врата как можно шире, пропуская к венчанию и государя с будущей государыней, и весь свадебный чин.

— Эх, разиня! Вот дурень! Соболей в сани забыл покласть! — завопил Михаил Глинский.

Молодой дружка, напуганный грозным окриком конюшего, с соболями под мышкой выскочил пострелом навстречу к саням и едва успел положить их на возок рядышком с Анастасией. Лошадка уже весело набирала ход, оставляя далеко позади сани многих бояр.

— Княгиня едет! Дорогу! — орал ямщик простуженным и потому хрипастым голосом.

Московиты испуганными птахами разлетались во все стороны и провожали растянувшийся на добрые две версты свадебный поезд, который гремел цепями, стучал в барабаны, орал похабные частушки.

Сани с княжной и государь так вместе и въехали на царский двор, оставляя за воротами на площади свадебный поезд.

А государевы стряпчие под ноги невесте уже стелют ковры, приговаривая:

— Ступай, матушка, ступай, чтобы тебе мягонько было на царском дворе.

Анастасия едва приподняла рукой шубу и наступила на самый край ковра, цепляя острым носком башмака слежавшийся снег, но боярские руки осторожно и бережно подхватили ее, предупредив от падения.

— Ты бы помягче, государыня. Каково же это на царском дворе падать! — И уже тише, явно остерегаясь пришедшей мысли: — Примета дурная перед венчанием-то…

Архангельский собор поджидал великих гостей. Двери его были приветливо распахнуты, и на крыльцо, сопровождаемый архиереями, явился митрополит.

И звон!.. Звон!.. Звон!

Горожане ликовали. Через открытые двери собора на свободу прорвалось чудесное пение, и «Аллилуйя» сумела заполнить весь двор.

Государь спрыгнул молодцом и сразу был подхвачен заботливыми руками рынд, как будто сходил с коня не молодец семнадцати лет, а валилась на мраморный пол фарфоровая чаша.

Две парчовые дорожки, которые начинались с разных концов двора, спешили навстречу друг другу, чтобы сойтись вместе перед крыльцом величавого собора и указать князю и княгине путь к алтарю.

Свадебный чин, бояре и даже черный люд, обманувший стражу и нашедший себе место на задворках, видели, как царь спешил к невесте, а она лебедушкой, слегка приподняв маленькую голову, украшенную убрусом[37] и кистями жемчуга, шла по коврам. И подвески у самого виска, играючи, раскачивались в такт шагам. Они сошлись у огромного ковра, на котором были вышиты целующиеся голубь с голубкой.

Иван Васильевич слегка приобнял невесту за плечи, и ковровая дорога повела в храм.

Брачная ночь.

Позади брачное венчание.

Иван, признавая в Захарьине тестя, неумело поцеловал его в плечо, и тот, явно стесняясь ритуальной ласки, отвечал:

— Ладно тебе, Иван Васильевич. Будет. — И уже веселее, понимая, что отныне жизнь его станет куда почетнее, добавил: — Вот мы и породнились. А ты в комнату теперь иди, Ванюша, с новобрачной.

Анастасия Романовна стояла слегка в стороне, ждала Ивана и все не решалась переступить порог спальных покоев. Тысяцкий[38] со свахой о чем-то весело любезничали, и их громкий хохот доносился в сени. Из приоткрытой двери на Анастасию Романовну озоровато посмотрел дружка и вновь пропал в спальных покоях.

Иван поднял два пальца ко лбу:

— Во имя Отца… — к груди: — Сына… — и, глянув на невесту, все еще застенчиво жавшуюся в углу, продолжал: — и Святого Духа… Аминь!

Тысяцкий уже торопил Ивана и невесту:

— Все настелено, царь-батюшка. Простынка белая, перина мягонькая. Заждалась вас постеля.

Иван взял невесту за руку и почувствовал прохладу ее ладони; повел Анастасию в спальную комнату. Сейчас он вдруг понял, что притомился за целый день, ноги просили покоя, вот сейчас дойдет до постели и уснет, не снимая кафтана. Государь вдруг вспомнил, что за целый день не съел и куска, и тот пирог, что предлагала ему сваха, так и остался на столе нетронутым.

Молодые присели на край постели, и тысяцкий, большебородый Иван Петрович Челяднин, словно вспомнив про свои обязанности, подтолкнул рыхлозадую сваху к перинам:

— Ну что застыла, мать? Покрывало с постели снять надобно.

Собрали покрывало бережно, положили его на лавку и вышли.

— Матушка, царица наша, — позвала сваха Анастасию Романовну, — ты за занавесочку пройди, мы для тебя наряд приготовили.

Царица Анастасия поднялась, голову держала ровно — она продолжала ощущать на темечке венчальную корону: наклони невеста голову в сторону, и скатится венчальный венок прямо на пол.

За занавеской царицу дожидались ближние боярыни.

— Венец, матушка, сними. В постели-то он не понадобится, — посоветовала сваха. — А теперь рученьки подними, мы тебе платьице снять поможем.

Анастасия Романовна покорно подняла руки, закрыла глаза, легкая ткань коснулась ее лица.

— Сорочку распоясать, государыня? — спросила сваха и, уже не пряча восторга, произнесла: — Какая же ты красивая, матушка! А тельце у тебя какое беленькое.

— Я войду к царю так.

Анастасия Романовна подождала, пока боярыни выйдут, а потом, простоволосая и необутая, в одной телогрее на плечах, явилась к Ивану.

Иван все так же сидел на краю постели. Робок сделался царь. Скрипнула неловко половица, предупреждая государя о возвращении Анастасии.

— Красивая ты девица, — просто высказался Иван. — Только телогрею с себя скинь, всю хочу зреть.

Анастасия сняла с себя последнюю одежду и встала перед Иваном как есть, неприкрытая. Через прозрачную кожу на руках и ногах были видны синеватые вены, которые чертили замысловатые рисунки и несли разгоряченную кровь царицы к самому сердцу.

— Красота-то какая! — притронулся государь к ее плечам. — Вот создал Господь!

Иван Васильевич вспомнил, что на смотринах, когда вором глядел за раздеванием невест, Анастасия выглядела красивой, но сейчас царица была особенно хороша. Тогда очарование девушки от Ивана скрывал полумрак, сейчас же она стояла совсем близко. Ярко горели факелы, и он видел ее белое, без единой родинки тело; такими бывают только мраморные изваяния. Длинные волосы спадали на грудь, спину и едва не касались пят. Соски спелыми вишенками выделялись на матовой белизне, и руки Ивана сами собой потянулись к жениной груди.

Анастасия не противилась, она только прикрыла глаза, когда почувствовала, что царская длань приласкала ее грудь, потом хозяйски погрелась у нее на животе и неторопливо заскользила вниз. Вдруг ласки прекратились, Анастасия услышала взволнованный шепот Ивана:

— Рубашку я с себя сниму… А ты не дрожи…

И снова, словно ожог, — горячее прикосновение царя, но сейчас Анастасия уже чувствовала не только его руки, а всего: лицо, губы, живот, ноги. Иван с силой прижимал ее к себе и мял, ласкал ее сильное, не знавшее мужниной ласки тело. Анастасия поняла, что неизвестность, которой она так страшилась, не так уж и неприятна.

А царь, утомленный желанием, оторвал ее от пола и понес на постель.

— Ты только не бойся ничего, Настенька, поначалу всем больно бывает, а потом благодать наступить должна. Перетерпеть надобно. Ты только слушай меня и делай так, как я велю. На вот тебе в руки ожерелье… яхонтовое оно. Если больно станет, так ты сжимай его покрепче, боль и угаснет.

Царь навалился на Анастасию всем своим большим сильным телом. Вопреки воле она напряглась и почувствовала боль, которая пронизывала все ее тело. А царь все уговаривал, шепча ласковые слова:

— Ты только потерпи, родимая, потерпи… Пройдет все. Познать я тебя должен.

И когда наконец Иван изнемог и скатился на широкую постелю, Анастасия вдруг всхлипнула и прижалась к мужу щекой.

— Как сына родишь, так в твою честь собор выстрою, — пообещал государь, с благодарностью вспоминая пророчество Василия Блаженного.

Иван поднялся с постели, и Анастасия, не ведавшая ранее мужеского тела, смутилась несказанно. Царь подошел к окну и глянул во двор. Горящие поленницы освещали каждый угол, а под окнами, оберегая сон новобрачных, с саблей в руке разъезжал на аргамаке конюший Михаил Глинский.

Дворовые назойливо колотили в барабан, и его глухой звук забирался и в царские сени. Москва торжественно праздновала брачную ночь государя.

— Эй, постельничий! — громко позвал царь.

Дверь не распахнулась, а только слегка приоткрылась, и тревожный голос постельничего пробасил в полумрак:

— Чего царь-батюшка желает?

— Покличь ближнюю боярыню, пускай к царице идет.

Царь присел на постелю, надел на себя сорочку с петухами, вышитыми на груди, и повелел царице:

— Не лежи так… боярыня сейчас придет… Сорочку тебе накинуть надобно.

Царь спрятался за занавеской, а из соседней комнаты уже раздавался голос ближней боярыни, которая нарочито громко возвещала о своем приходе:

— Вот я и пришла… Заждалась меня невестушка. С доброй вестью к вам иду, матушка поклон тебе шлет и о здоровьице твоем печется.

Вошли боярыни, поклонились государыне, и Анастасии Романовне сделалось неловко от чужого погляда. Ближняя боярыня, перед которой она еще совсем недавно сгибала спину во время смотра, теперь согнулась сама, предстала перед Анастасией большим поклоном, слегка коснувшись пальцами ковра.

— Пойдем со мной, матушка, там и обмоемся, — повела она с собой царицу.

Замоченные сорочки, на которых осталась невинность царицы, лежали в тазу, и Анастасия Романовна вспомнила слова, сказанные Михаилом Глинским: «Девичий стыд до порога, а там и забыла».

Но стыд остался и сжигал царицу изнутри: тело помнило прикосновение Ивана, его жадную, неутомимую страсть. Анастасия чувствовала его всего, Иван по-прежнему находился внутри ее и топил своим телом в мягких перинах.

Ближняя боярыня смывала кровь с ног царицы и неустанно приговаривала:

— Какая же кожа у тебя, матушка Анастасия Романовна. Гладкая, словно шелк! Чистенькая, беленькая — ни одного пятнышка. А ведь у меня тоже когда-то такая кожа была. Эх, лебедушка ты наша! — И уже по-бабьи, оборотя к Анастасии Романовне лицо, спрашивала не без любопытства: — Больно ли было, государыня?

Анастасия помедлила мгновение, а потом призналась, как матери:

— Больно, боярыня.

— Я тебе, милая, травки одной дам. Попьешь этого настоя и враз про боль забудешь. Мне ее когда-то матушка моя покойница присоветовала, я ее и сейчас пью, когда живот стягивает.

Царицу обмыли, отерли полотенцем, укутали в халат, и боярыня, подтолкнув невесту к двери, сказала:

— Ступай к царю, матушка. Дожидается небось тебя сокол. А я с дружком государевым к маменьке твоей пойду. Скажем всему народу, что честная Анастасия Романовна перед богом и царем.

Медовый месяц.

Иван Васильевич после свадьбы присмирел. Разогнал приблудных девок, от которых становилось тесно в теремах дворца, совсем отвадился от медвежьей потехи и больше коротал времечко наедине с Анастасией.

Бояре меж собой тихо перешептывались в темных углах дворца:

— Царь-то от Настьки Захарьиной совсем не отходит. Ближние бояре говорят, что так и ходит в сенях царь без порток, а как желание приспело, то враз снова на Анастасию прыгает. Совсем примял ее, бедную!

— Старается государь, царство наследником укрепить хочет, — отвечали другие. — Вот увидите, и года не пройдет, как Настасья понесет. Гришка Захарьин тогда вообще нос выше крыш задерет. Еще и Думу надумает под себя подмять.

— Не по силам ему с Шуйскими тягаться!

— А только и Шуйские ничего поделать не смогут, если царь сторону Захарьиных примет.

Боярам было странно наблюдать такую неожиданную перемену в царе, который еще вчера казался необузданным отроком. Выходит, на всякого коня есть своя узда! Сейчас если появлялся царь на людях, то был тих и ласков даже с истопчими. За десять дней, прошедших после свадьбы, он только дважды появлялся в Боярской Думе и то, посидев недолго, снова удалялся к себе в покои. Иван как будто потерял интерес к государственным делам и тихо налаживал свое семейное счастье. Поговаривали, что Анастасия любила песни, и Иван, стараясь угодить жене, созывал в свои покои лучших гусельников, которые рассказывали о подвигах богатырей. И ближе к вечеру караул, стоявший в дверях, частенько слышал красивый и высокий голос подпевающего царя. О его пристрастии к пению знала вся Москва, и Иван не упускал случая, чтобы вместе с певчими не позабавить паству, пришедшую к службе.

Иван теперь быстро отпускал от себя бояр, которые, как и полагалось, поутру приходили к нему на Верх с докладом или для того чтобы просто предстать перед царскими очами. А однажды вышел в Думу в белых портках и домашнем халате и, зло махнув рукой, пожаловался:

— Ну чего разгуделись, словно пчелы в улье! С царицы меня согнали. Идите к себе. Нужда до вас настанет, так скороходов пришлю.

Бояре разошлись, все больше удивляясь перемене, произошедшей в государе. Справедливо рассуждали:

— Видать, добрая жена Ивану попалась, ежели так скоро нрав его могла усмирить.

Через неделю после замужества царица Анастасия выехала на богомолье.

В первый выезд государыню провожали три сотни стольников, кравчих и прочих дворян, которые ехали впереди царицыных саней, запряженных дюжиной лошадок; позади, оседлав коня по-мужски, Анастасию сопровождали мастерицы и сенные боярышни; на колымагах ехали кормилицы, ближние боярыни.

Поезд продвигался тихо, не было того грохота и звона, каким любил окружать свой выезд Иван Васильевич. Слышалось только похрапывание лошадей и их мерный топот о земную твердь.

Окна в карете царицы были завешены, и только оставалась едва заметная незашторенная полоска, через которую на город и людей посматривала Анастасия Романовна. Теперь она не принадлежала себе, а лицо ее, кроме мужа и верхних боярынь, да еще вот девок дворцовых, видеть не должен никто. И мужики, встречавшиеся на дороге, как можно ниже опускали головы, стараясь глубоким поклоном отвести от себя беду, понимая, что даже нечаянное лицезрение царицы может стоить каждому из них жизни.

Государыня повелела останавливаться перед каждой церковью, чтобы раздать милостыню и в молитвах отблагодарить Христа за содеянное чудо — теперь она царица!

С саней Анастасию бережно под руки подхватили ближние боярыни, и стольники, как бы невзначай, отвернулись в сторонку, чтобы не видеть ее лица.

Шел легкий снежок, падал на мохнатые шубы боярынь, ровным прозрачным слоем ложился на чернобурую шапку царицы.

— Матушка Анастасия Романовна, позволь у тебя с бобрового ожерелья снежок стряхнуть, — сказала Марфа Никитишна, отряхивая поземку с ее одежды.

Сенные боярышни платками стали загораживать от горожан лицо царицы. Но в этом не было особой надобности: прихожане, стоявшие у церкви, уже и так были напуганы приходом государыни и лежали на дороге ниц.

Замерло все вокруг, и снег слой за слоем покрывал дорогу, купола церквей и прихожан, свалившихся у обочины.

— Милостыней всех пожаловать, — коротко распорядилась царица и пошла в храм.

Нищие не выпрашивали копеечку, как обычно, понимая, что дойдет черед и до них, и боярышни с котомкой в руках обходили всех, жаловали гривенниками.

Анастасия Романовна молилась недолго, после чего припала устами к мощам святых и поспешила дальше.

…Во дворец она вернулась только к вечеру, а народ, удивленный столь щедрым подношением, стал называть царицу Анастасия Милостивая.

Яшкина заимка.

Яшка Хромой обласкал своей милостью Силантия с Нестером: справил им одежду, подарил татарские ичиги[39] и, испытав, как они знают кузнечное дело, поставил старшими.

В лесу был затерян целый поселок, принадлежавший Хромому. Поселение пряталось недалеко от дороги, за дубовой чащей, которая тесно обступила Яшкино детище, оберегая его от дурного глаза. Избы были строены основательно, из соснового теса, по всему видно, что мастеровые здесь подобрались справные, и сама деревня напоминала сказку, а домики — боровики, выросшие на душистой полянке. Если не хватало здесь кого-то, так это девиц в красных сарафанах, собирающих ромашки на венки.

Но место это было запретное, и мало кто догадывался, что совсем недалеко от стольной сплел разбойное гнездо Яшка Хромой. С трех сторон поселок был огражден болотами, а четвертой стороной упирался в песчаный берег лесного озера. Проникали сюда по затаенной тропе, которую не менее строго, чем царский дворец, охраняли караульщики. И если и забирался в эту чащу нечаянный гость, то обратно, как правило, вернуться не мог, а болота, что уходили на многие версты, строго хоронили еще одну печальную тайну.

Отсюда во все стороны Яшка-разбойник отправлял своих посыльных, которые промышляли на дорогах, возвращаясь порой с крупной поклажей.

Верные люди тайной тропой доставляли разбойнику добрую часть монет, собранных нищими на базарных площадях и у соборов.

Деревня напоминала разбуженный улей, где каждый знал свое дело: кузнецы правили сабли и собирали доспехи, чеканщики резали монеты, воинники упражнялись с оружием.

Яшке-разбойнику до всего было дело, и уже с раннего утра можно увидеть в деревушке ковыляющего атамана и слышать его резкий голос, сотрясающий лесную тишь.

— Ты кистенем-то от плеча маши, дура! Так не то что панцирь не помнешь, рубаху на бабе разодрать не сможешь! — Пристыженный детина старался вовсю, что есть силы лупил чучело, выколачивая из него ветхую солому. — Вот так! Шибче давай! Только тогда и будет толк. А если махать без ярости будешь, тогда сам по темечку получишь сабелькой. Вот тогда только поминать останется.

Яшка, несмотря на свою хромоту, был искусный борец, мало кто мог повалить его на спину, и, завидев мужиков, пробующих силу, советовал:

— Ты ногу его цепляй, вот тогда и перевернешь, а как повалил, так вставать не давай. Стисни руками шею и держи до тех пор, пока душу у него не выдернешь… Не маши палицей перед своей рожей, а то нос отшибешь. Нацепил на кисть ремень и во все стороны лупи, что вправо, что влево.

В одном месте Яшка задержался: разбойнички ногами друг у друга сбивали шапки с голов. Этой забавой на Масленицу потешались мужики в каждом селе, радуя собравшийся люд.

— Так на землю ворога не свалишь. Подпрыгнуть нужно и ногу вверх выбросить, вот тогда он и не встанет.

Взвился Хромец ввысь и так поддел ногой шапку у стоявшего рядом детины, что она отлетела на добрую дюжину саженей. Хмыкнул в пегую бороду Яшка-разбойник и заковылял дальше.

Народ поговаривал, что у Хромца не одна такая деревушка. И если исчезал надолго — трудно было понять, куда он ушел: проверить ли свои заимки или, быть может, шествовал господином по большой дороге.

Яшка Хромой не оставлял своей заботой и Нестера с Силантием, которые с рассвета дотемна резали рубли. Подойдет к кузнице, посветит фонарем и вымолвит:

— На медь серебро можно будет наложить, а потом эти деньги мы по базару пустим. Обижать вас не стану и за работу хорошо заплачу.

Яшка и вправду не обманывал: каждую неделю щедро расплачивался со всеми фальшивыми гривенниками, приберегая для своих нужд государевы рубли.

Оставаясь наедине, Нестер с Силантием не переставали материть Яшку-разбойника.

— Надо же нам было так угораздиться, чтобы попасть к этому хромому черту! Роздыха никакого не дает! — горячился обычно Нестер. — Только и делаем, что стучим молотами по наковальне. Если бы знал, что будет такое, лучше бы продал себя какому-нибудь боярину. А здесь взаперти сидим, как в темнице какой!

Силантий чувствовал справедливость сказанных слов, но решил молчать, и в ответ товарищу было злое постукивание по железу.

— Как пленных бусурман нас держит, — все более распалял себя Нестер, — только я убегу! Лучше сгинуть в болотах, чем пропадать у Хромого.

— Так ты же когда-то к Яшке хотел идти? — напомнил Силантий.

— То было раньше, а сейчас иное дело! Кто ведал, что он нас как рабов держать станет, — резонно замечал Нестер.

Убежать от Яшки, так же как и попасть к нему, было очень непросто: всюду расставлены караулы, которые пристально всматривались не только в сторону от становища, но наблюдали также и за тропами, которые выходили из него. Дорога открыта только для тех, кто знал заповедное слово.

Памятен был прошлый месяц, когда из деревушки попытались уйти двое оружейников. Их поймали у самой дороги на Москву, повязали бечевой и препроводили обратно. Потом беглецов долго бесчестили кнутом, а под конец сам Яшка вырвал им ноздри и, потрясая клещами, на которых остались кровавые шматки, предупредил собравшихся:

— Вот так будет с каждым, кто посмеет нарушить мою волю. Здесь я для вас хозяин! Здесь я ваш государь!

Более беглецов никто не видел, и болото спрятало еще одну тайну.

— Как же ты уйдешь, если по всем болотам у Яшки заставы стоят?

— Хитростью взять надо. — Нестер громадными ножницами резал медную пластинку. — Нужно будет сказать, что меди для денег поменять нужно.

— А сами они разве не могут?

— Скажем, что нужную они не сыщут! Не могу я здесь, Силантий. Не мед здесь. Яшка Хромой тот же боярин, только спрашивает построже, по одной только прихоти в озере утопить может. Дурень, одним словом! Обратно я на службу к царю проситься буду. Напишу ему в прошении, что я резчик искусный, а еще кузнец знатный. Авось не откажет.

Силантий размеренными точными ударами правил щербину на медном листе, а она не хотела распрямляться, оставаясь глубокой неровной царапиной.

Нестер продолжал:

— Покаюсь перед государем. Простит! Может, и Васька Захаров поможет, теперь он при царе думный дьяк, авось не забыл меня. Ты-то пойдешь со мной?

Новгородец наконец выровнял щербину, и в этом месте медь сделалась тонкой, изогнувшись волнистым краем. Тронув ладонью кованую поверхность, Силантий отвечал:

— Пойду, отчего не пойти. Мне здесь, у Яшки Хромого, тоже не жизнь.

Выслушав мастеров, стоящих смиренно перед ним, Яшка вдруг смилостивился:

— Медь, говоришь, нужна?

— Нужна, батюшка. Эта медь не годится, в прожилках вся. Покраснее бы надо да покрепче. — Мастера стояли повинными, словно холопы пред строгим барином.

Яшка Хромой мало понимал в монетном деле, но деньги ему были нужны. Он поднялся с лавки, проковылял неловко в красный угол и, отцепив икону со стены, сунул ее в руки Нестеру:

— Целуй Божью Матерь, что не убежишь, только после того в Москву идти можешь.

Нестер взял икону и, не моргнув глазом, побожился:

— Вот тебе крест, что не убегу!

— Икону-то целуй! — приказал Яшка. — Без этого твоя клятва силы не имеет. И не в лоб целуй, — заметил он, — это тебе не покойница какая-нибудь, ты к рукам приложись!

Нестер поцеловал икону Божьей Матери.

— А теперь ты целуй, если идти желаешь, — повернулся Яков к Силантию.

Новгородец взял икону, секунду-другую мешкал, а потом поцеловал и он.

— Идите себе с богом, проводят вас. А как медь отыщете, так сразу подойдите к безрукому юродивому, что у ворот Чудова монастыря сидит, и скажите ему, что требуется. На следующий день я вас и заберу. Ступайте, — перекрестил вор на прощание.

Нестер с Силантием ушли тайной тропой, провожаемые молчаливым и хмурым старцем, который за всю дорогу не произнес и слова. Только иной раз оглянется он назад: не утопли ли ходоки — и ступает далее в темную чащу. А когда впереди показался просвет, старик наконец остановился.

— Пришли… дальше вам самим идти. Сначала вот до того пня прямиком, а от него к сухой березе, а далее уже дорога. Да только не вздумайте нигде сворачивать, трясина всюду!

В доказательство своих слов он отбросил посох в сторону. Раздался тяжелый шлепок, и поляна, на которой еще мгновение назад росли цветы и деловито жужжали шмели, развернулась трясиной, показывая свое гнилостное нутро. Узловатая палка, в виде хищного клюва, еще некоторое время держалась наверху, а потом исчезла в болотной жути.

Силантия прошиб озноб.

— Вот так-то! — хмуро усмехнулся старик. — Шаг в сторону ступить, так ни бог и ни дьявол не выручат. Одним только лешим здесь и житье. А по ночам черти здесь такой шабаш устраивают, что хоть уши затыкай. — И, крестясь, с грустью вздохнул, видно, вспомнилось деду что-то свое. — Много здесь безвинных людей сгинуло. Всех теперь и не упомнишь, спаси, господи, их грешные души! — Накинув на макушку лисий треух, сказал: — Ну, мне пора — Яшка дожидается.

Старик неторопливо пошел прочь, оставив Нестера с Силантием посреди узкой тропы.

Разбор челобитных.

Мастеровые в грамоте были не сильны, и потому, заплатив гривенник дьяку Разрядного приказа, Нестер попросил написать прошение царю.

Дьяк, плотный, невысокого роста мужичонка, хмельным взглядом стрельнув на гривенник, который беспокойно зазвенел на столе, согласился немедленно.

— Стало быть, прошение писать надумали самому государю? — упрятал он монету глубоко в кафтан.

— К нему, — отвечал Нестер. — Отпиши ему об том, что желаем быть при его милости, как и прежде, чеканщиками, и что в плутовстве боярина Монетного двора Федора Воронцова замешаны по наговору… Напиши еще, что служить царю мы будем пуще прежнего, если поверит государь-батюшка крестному целованию холопов своих.

Дьяк слушал молча, поглаживая пятерней большую плешь, которая блестела особенно сильно не то от выступившего пота, не то от частого поглаживания. Ворот кафтана у дьяка был распахнут, а на сорочке виднелось отвратительное жирное пятно.

— Доброе письмо будет, — качнул он головой и стал ножиком править перо. — Напишем так… «Великому князю, царю и самодержцу всея Руси Ивану Четвертому Васильевичу Второму от холопов его челобитная»… Как тебя звать?

— Нестер… а товарища моего Силантий, — живо отозвался кузнец, несказанно довольный высоким слогом письма.

— «…Нестера и Силантия. Позволь, государь, как и прежде, заняться чеканным делом…».

Нестер и Силантий вместе с другими просителями остановились на Гостином дворе, где обычно устраиваются жалобщики, приезжавшие в Москву за правдой со всей волости, а то и с дальних окраин Руси. Ябеды были отданы в приказ, и жалобщики с нетерпением ждали вызова на Челобитный двор. После трех суток ожидания на Гостиный двор явился посыльный и, грозно глянув на просителей, застывших перед ним, как перед важным чином, сообщил, что выслушать их готов сам государь Иван Васильевич, а потому они должны не мешкая ступать в Кремль.

Наделав паники среди жалобщиков, посыльный уехал, а Нестер с Силантием долго не могли решить, в чем предстать перед самодержцем.

Наконец, собравшись и нарядившись, ябедники гуртом затопали в Кремль.

— А царь-то нас по тяжбе каждого вызывать будет? — спрашивал у Силантия здоровенный детина. — Или разом всех заслушает?

Было видно, что он робеет, и его тревога понемногу перебралась и в чеканщика.

— Думаю, разом всех. — Поразмыслив недолго, добавил: — А может, и каждого в отдельности.

Показался Кремль: празднично полыхали на заходящем солнце купола Архангельского собора. Мужики замешкались, а голос караульщика уже торопил:

— Ну чего стали? Царь-батюшка ждет!

Они прошли на царскую площадку — прямо перед ними Грановитая палата и множество крестов на самой крыше заставили еще раз согнуться. Здесь же, на площадке, расхаживали бояре, дьяки, по каким-то делам сновали служилые люди.

— Красное крыльцо решеткой закрыто, — подивился детина. — Мне приходилось бывать в Кремле, но такое я впервые вижу.

Увиденному великолепию ребячьим восторгом дивился и Силантий. Вот какой красотой себя царь окружил! Однако решетка перед Красным крыльцом было делом невиданным.

— Как же царь спускаться будет? Не положено государю через задние покои шастать, как простому служилому.

— А может быть, Красное крыльцо наколдовал кто, вот и держат за решеткой, пока колдовские чары не сойдут?

Но скоро на Красное крыльцо один за другим стали выходить ближние бояре. Силантий среди прочих узнал и бывшего дьяка Монетного двора Василия Захарова. Он красовался рядом с Михаилом Глинским и внимал его быстрым речам. На самой верхней ступени застыл Федор Шуйский; прячась от слепящего солнца, боярин из-под руки смотрел на двор. Затем показались князь Юрий Темкин и Захарьин, и караульщики, желая оказать честь родне царя, распахнули двери перед Григорием Юрьевичем поширше.

Вдруг двор перестал скучать. Оживился.

— Рынды кресло для государя несут, — послышалось из толпы.

Действительно, четверо рынд несли царское кресло и бояре, забыв про степенность, проворно отходили в сторону, пропуская государеву стражу. Отроки поставили кресло на самую верхнюю ступень и застыли по обе стороны, а следом в сопровождении караульщиков появился и сам Иван.

— Государь вышел!

— Царь идет!

Иван Васильевич, совсем не обращая внимания на приветствие слуг, уселся в кресло, обхватив крепкими пальцами резные подлокотники.

Жалобщики ошалели от увиденного, от присутствия царя и ближних бояр и, замерев в поклоне, стали ждать разрешения разогнуться.

На площадку вышли три дюжины жильцов и, выставив вперед рогатины на просильщиков, потребовали:

— К царю идите! К самой решетке! Иван Васильевич вас видеть желает.

— Это что же, мы через решетку на царя смотреть будем? — подивился Силантий.

Он вдруг увидел, что слуги отступили к самым палатам, взошли на ступени собора и только ябедники оставались бестолково стоять посредине царской площадки, отгороженные ото всех тяжелыми рогатинами.

Силантий почувствовал, что его обуял страх, отражение которого он видел на лицах остальных жалобщиков. Многие из мужей то и дело крестились, а Нестер быстро шевелил губами, читая молитву.

— Пошевеливайтесь! Живее! — зло торопил сотник и острым концом пики подгонял особенно нерадивых.

— Что же это они надумали? Чего это они с нами сделать хотят? Вот угораздила же меня нелегкая! — роптал рядом здоровенный детина.

Царь что-то говорил окольничему Федору Басманову, и тот закатывался смехом, от которого у посадских подгибались ноги. Было в этом хохоте что-то жутковатое. Бояре и дворовые переглядывались между собой, догадываясь о предстоящей потехе. Умеет же государь и себя развеселить, и других распотешить.

Вот Басманов распрямился, озоровато оглядел бояр и с улыбкой, которая сводила с ума не одну дюжину боярышень, сообщил смиренно замершим просителям:

— Великий государь наш, великий князь и царь всея Руси Иван Васильевич решил пожаловать вас своей милостью!..

Голос у Федора Басманова задорный и звонкий, с лихвой обещающий разудалую потеху. Посадские повалились на колени, пачкая в пыли лохматые чубы, а Федор все так же весело продолжал:

— Милость эта в том, что изволил царь Иван Васильевич допустить вас к потехе перед ним и людьми боярскими! Так потешьте же его на славу, не уроните чести своей!

Свистнул Басманов соловьем-разбойником, и тотчас из глубины двора показался рыжий медведь, которого на длинных цепях, продетых через нос, вели за собой два царских конюха.

Толпа ахнула и поспешно расступилась, пропуская громадину в центр круга, где продолжали стоять на коленях посадские жалобщики. Следом за этим медведем вели еще двух. Один из них был лохматый и черный, как сажа, особенно крупен и возвышался над остальными зверями на половину туловища. Исполин то и дело останавливался, задирал голову вверх и принюхивался. Третий медведь был не слишком большой, но верткий, и, если бы не тяжелая цепь, которая то и дело сдерживала его шаг, он пробрался бы через заслон и ушел восвояси.

В центре огромного круга, окруженного рогатинами, оставались только жалобщики, медведи и конюхи.

— Да что же это делается-то?! — кричал детина. — Неужно медведями травить станут?

Звери, приученные к таким забавам, показывали нетерпение, озираясь на хозяев, и если бы не цепь, которая раздирала ноздри адской болью и досадно осаждала каждый шаг, они бы уже уняли свою злобу.

— А может, постращают да и отпустят? — надеялся Нестер, пытаясь вжаться в тесноту круга. — Упаси, господи! Упаси меня, господи!

Федор Басманов продолжал озирать царскую площадку, наблюдая за тем, как шаг за шагом медведи приближаются к жалобщикам, которым уже некуда было отступать — острые бердыши жильцов беспощадно кололи, выталкивая мужей на середину круга.

Басманов дважды свистнул, и, подчиняясь привычной команде, а может быть, осознав желанную свободу, медведи мгновенно ринулись на просителей, и те рассыпались в разные стороны.

В два прыжка рыжий медведь настиг здорового детину, ударом растопыренной лапы разодрал ему череп и мгновенно подмял под себя. Хрустнули сломанные кости, и ябедник умолк. А медведь стал аппетитно слизывать кровь с мертвого лица.

Крики о помощи перекрывали громкий хохот — это веселился Иван Васильевич, он даже привстал с царского места, чтобы получше разглядеть потеху.

Черный медведь, поднявшись на задние лапы и размахивая передними — будто красуясь перед важными вельможами, — вспарывал мужикам животы когтистой лапой.

Третий медведь, самый маленький и верткий, догонял челобитчиков, раздирал им лица и сразу терял интерес.

Силантий видел, как Нестер оступился. Он еще успел заметить его глаза, полные ужаса, и сразу живая огромная туча накрыла его, растоптав лапами. Царская площадка наполнилась мольбой о помощи, предсмертными стонами, руганью. Вокруг посмеивалась челядь, а сверху Иван потешался над беспомощностью холопов. Кто-то пытался защищаться, закрываясь руками, но это только будоражило зверей, и новый приступ хохота доносился на царскую площадку, когда медведь единым ударом лапы срывал с лица кожу.

Чеканщик попытался пробраться через выставленные колья, но караульщики, разодрав на нем кафтан, вытолкнули вновь к медведям.

На царской площадке застыли трупы, стоном исходили покалеченные; с неестественно заломанными за спиной руками помирал Нестер. Медведи все не унимались — разгоряченные свежей кровью, они трепали даже мертвых.

Силантий увидел смерть в виде рыжего медведя, который уже поднялся во весь рост, чтобы навалиться на него всей тушей. Чеканщик рассмотрел окровавленную пасть, большие черные злобные глаза. Он даже успел разглядеть небольшую плешь на рыжей шерсти около самого уха, видно, полученную зверем в одном из поединков. Силантий почувствовал, как замер двор, чтобы сполна насладиться предстоящим зрелищем; мгновение понадобилось новгородцу, чтобы оторвать надорванный рукав и бросить его прямо в злобную морду зверя. Медведь сграбастал подарок лапами, потеряв всякий интерес к человеку. По двору прокатился не то вздох разочарования, не то выдох облегчения.

А зверям теперь наскучила забава, они отошли от поверженных ябедников и, слизывая кровь и мозги с волосатых пастей, уселись в кругу.

Царь, поманив к себе Федора Басманова, наказал:

— Трапезу готовь!

— Слушаюсь, государь. — Окольничий удалился выполнять распоряжение Ивана.

Царь еще некоторое время сидел, рассчитывая увидеть продолжение забавы, но медведи безразлично созерцали груду побитых тел, дворовую челядь и самого Ивана Васильевича. Государь поднялся и, постукивая жезлом по мраморным плитам, скрылся во дворце. Следом за царем потянулись и ближние бояре.

Рынды расторопно ухватили трон и поспешили во-след Ивану Васильевичу.

Когда Красное крыльцо опустело, конюхи, крадучись, добрались до цепей и, разрывая медведям ноздри, потянули за собой.

— Как ты медведя-то ловко обманул! — подивился один из отроков. — Когда он на тебя пошел, думал, подомнет под себя, а ты вон как… выкрутился! Честно говоря, жаль мне вас было, когда мы медведей привели. А если смеялись, так не от веселья, а от страха. На твоем месте и я могу быть, если самодержец осерчает. — И он, потянув цепь, повел за собой присмиревшего рыжего медведя, который сейчас напоминал послушную собачку, следуя за своим хозяином. Силантию уже с трудом верилось, что еще минуту назад его когтистые лапы несли смерть. Только кровь на морде, которая не успела запечься, и шерсть, торчащая во все стороны грязными красными сосульками, напоминали, что это действительно так.

Разомкнулся послушно строй ратников, и сотник, который еще недавно велел наставлять на жалобщиков рогатины, подошел к Силантию, бестолково стоящему посреди площадки, и повинился:

— Не по своей воле, православный. Забава это такая у государя. Может, квасу желаешь испить? Он у нас ядрен!.. А коли вина хочешь, так мы мигом!

— Вина! — стал помалу отходить Силантий.

Один из караульщиков принес братину,[40] доверху наполненную рубиновым вином, и чеканщик, приложившись к ней пересохшими губами, пил жадно, взахлеб, глотал хмельную влагу большими глотками, а она не хотела проваливаться вовнутрь, все стекала по белой сорочке кровавыми густыми струйками. И когда наконец питие было одолено и Силантий почувствовал, что его стало забирать хмельное веселие, он криво улыбнулся и, возвращая братину ратнику, признался:

— Пасть-то у него в крови была, когда он на меня шел. Думал, смерть моя пришла, никак не ожидал, что на государевом дворе богу душу отдавать придется. Однако поживу еще! — И уже совсем невпопад: — Может, душу бес у меня забрал?

Ратники переглянулись и отошли в сторону — видать, умом тронулся. После царских забав такое случается.

Убиенных ябедников уже складывали на телеги. Рядком, один подле другого. На камнях оставались лужи крови, и дворовые тотчас посыпали их опилками. Набралось двенадцать душ, которые уместились на две телеги, тринадцатым был Нестер.

Силантий подошел к сотоварищу. Тот еще дышал и, глядя прямо перед собой, узнал склоненное бородатое лицо.

— Силантий… вот и жалобу я царю подал… Кто бы мог подумать… — Лицо у Нестера было рвано, видать, кровь вытекла почти вся, и сейчас через раны она проступала каплями. — Не думал, что так кончу… Эй! Детишек не успел нарожать, вот об чем жалею. А ты к Яшке Хромому возвращайся. Царская милость хуже немилости разбойника.

Выдохнул глубоко Нестер и помер, а дрожащие руки Силантия сами собой потянулись к его лицу, чтобы прикрыть застывшие веки.

Два чубатых отрока из царской челяди вели промеж себя разговор, то и дело поглядывая на Силантия:

— …Медведь взгляда человеческого страшится, вот оттого глаза и дерет. Лапищами за затылок схватит и кожу на зенки натягивает… Сгинули грешные, спаси господь их невинные души!

Иван и Анастасия.

Анастасия Романовна находилась у себя в тереме, когда услышала громкие голоса и следом за этим раздался грозный медвежий рык. Царица откинула в сторону занавесь и приникла к оконцу: перед Красным крыльцом, на царской площадке, три медведя яростно раздирали толпу посадских, которые пытались спастись бегством.

Анастасия не могла произнести даже слова, рыбой, выброшенной на берег, ловила ртом воздух. А когда спазмы спали, она закричала что есть силы, пугая своей неистовостью боярышень:

— Да что же это делается?! Что же он на дворе-то учинил?! Неужно не понимает, что люди это, а не звери какие!

— Что там, государыня?!

— Медведи всех людей порвали! Как же теперь мне на царя-то смотреть!

Девки стояли в растерянности, не зная, как же подступить к царице, а ближняя боярыня Марфа Никитишна, махнув платком, прогнала их в другую комнату и по-матерински ненавязчиво стала утешать государыню:

— А ты как думала, матушка! И поплакать в замужестве придется. С мужем жить — это не мед распивать! Царь Иван хоть и батюшка для всех, но годами еще мал. Подрасти он должен, вот оттого такие забавы себе и устраивает. Ты прости ему этот грех. Неразумен пока твой суженый. А вот как дите ему родишь, так он сразу изменится.

Царица, уткнувшись лицом в мягкое плечо боярыни, выплакивала горе до последней капли:

— Разве я знала, что царь таким будет? Ведь еще вчера он со мной добр был, а сегодня так осерчал, как будто я ему и не жена. А в опочивальню, когда я еще на постели лежала, боярина вызвал. Настькой меня назвал и сказал, чтобы не перечила, а коли надумаю прекословить, так вообще в монастырь запрет!

— Не со злобы это царь говорил, — гладила Марфа Никитишна ржаную голову государыни. — Бывает у него такое, а сам он отходчив, матушка. Жена ты ему теперь и тропиночку к его сердцу шальному отыскать должна. Вот тогда ты его на доброе дело и сумеешь наставить.

— Как же мне его наставить, боярыня, если он меня слушать ни в чем не хочет?

— В этом и заключается наша женская премудрость, чтобы мужика понять. Он свое делает, а ты ему про свое говори, да так, чтобы он не понял, откуда воля исходит. Вот тогда дела у вас на лад пойдут. А Ивана Васильевича ты поймешь! — уверенно махнула рукой боярыня. — Молодой он еще, а несмышленый потому, что матери рано лишился. Смилостивись над ним, пожалей его, вот он душой и потеплеет.

В трапезную в сопровождении бояр ввалился Иван.

После медвежьих игр настроение у царя заметно поднялось: он шутил, был весел, дружески похлопывал ближних бояр по плечам. И князья сдержанно гоготали, с почтением принимая расположение царя. Но вот с его губ слетела улыбка, и он грозно вопрошал:

— Где царица? Стольники, звали ли вы государыню к обеду?

Перепугались и бояре. Сколько раз приходилось им наблюдать эту перемену в настроении царя. Характер у Ивана что погода в осеннюю пору: приласкает солнце теплым лучом и вновь за темную тучку спрячется. И если грозен царь, то уж лучше согнуться сейчас, чем вообще без головы остаться.

— А как же, государь! Звали, — переполошился старший стольник. — Сам ходил матушку ко столу звать. Вот и место мы для нее приготовили по правую руку от тебя.

На столе стояли два кубка, один для государыни.

— Позвать ее еще раз! Или Настька думает, что царь у стольной палаты с поклонами ее встречать обязан? — Тяжелый посох с грохотом опустился на пол.

Бояре, перепуганные неожиданной яростью государя, метнулись из трапезной кликать царицу.

Иван Васильевич сел на свое место, и стольники с подносами уже бежали к нему. Царь взял огромный кусок белорыбицы.

— Вина красного! — пожелал Иван.

Дежурный стольник налил маленький стаканчик вина и вылил его в себя одним махом. Государь внимательно следил за тем, как расплывалось в удовольствии лицо отрока.

— Вкусна, царь, — заверил стольник, — так по жилочкам и разбежалась.

— Наливай!

Отрок опрокинул длинный носик кувшина прямо в кубок царю. Весело полилось вино, наполняя его до самых краев.

Бояре, посланные за государыней, виновато застыли у порога:

— Царица Анастасия Романовна сказалась больной и к столу прийти не может.

— Звать царицу! — сурово наказал Иван Васильевич. — Так и скажите: если не пойдет, как девку простую, повелю с постели за рубаху волочить!

Скоро появилась Анастасия. Лицо без румян, и сейчас она казалась как никогда бледной.

Иван опять сделался веселым. То и дело наказывал стольникам подливать вина и наливки, громко смеялся и без конца обращался к боярам:

— Ну, потешили меня медведи. Уважили своего хозяина! И пяти минут не минуло, как дюжину мужиков на землю положили! А тот детина, что в красном кафтане, руками пытался идти на зверя. Вот уморили! Да разве такую глыбину повалишь?!

Бояре вторили царю дружно, перебивая друг друга. Медвежья потеха запомнилась и им.

— А один-то аж на карачках побежал! Видно, зверем хотел прикинуться, так медведь его за своего не принял. Хвать лапищей по затылку и перевернул на спину, — орал Федор Басманов, не замечая того, что задел локтем кубок с наливкой, который тотчас опрокинулся, заливая порты и кафтаны сидящих рядом бояр. Да кто посмеет обидеться на любимца царя! — А другой, как зверь, рычать начал, а он возьми да хрясь ему по мордасам!

За столом то и дело раздавался хохот, бояре были оживлены. Царь не замечал Анастасию, а она, не притрагиваясь к еде, сидела молчком.

— Славно мы повеселились! Я все жалел, что женушки моей разлюбезной со мной на Красном крыльце не было, — говорил хмельным голосом Иван. — Такую потеху и ей увидеть не грешно, вот с нами бы на славу повеселилась! Но вот в следующий раз обязательно прихвачу, так и знай, Анастасия Романовна! — И трудно было понять царице, что же пряталось за этими словами — расположение или угроза.

— Вина мне! — неожиданно пожелала царица.

И стольник, стоявший рядом, не показывая удивления, налил Анастасии белого вина.

В этот день погода не удалась, к вечеру стылый холод заполз в терема, застудил все горницы и палаты, заставил бояр и боярынь кутаться в теплые меха. Печники уже вторую смену раздували печи, но они, ненасытные гигантские звери, пожирали огромные поленницы и не желали давать тепла, а то и вовсе гасли, ядовитым чадом наполняя палаты.

Дежурный боярин ходил по дворцу и материл печников, которые в ответ разворачивали испачканные в саже рожи и тихо роптали:

— Стараемся мы, боярин… Как можем стараемся! Только не хотят они гореть, холеры эдакие! Не самим же нам на дрова садиться. Мы уже и лапнику понатаскали, и щепы разбили. Не горит! Словно заговорил кто.

Боярин и сам видел, что холопы стараются, ходят печники по дворцу чумазые — темная сажа на руках и лицах, и ругался он больше для порядку.

И вдруг проступили на небе звезды, поленницы весело затрещали, выбрасывая в ночную мглу снопы жалящих искр. Ядовитый желтый дым повалил сразу изо всех труб, наполняя дворец радостным теплом.

Анастасия Романовна после обеда, сказавшись больною, ушла в терем, а царь ее не тревожил, только раз отправил Басманова справиться о здоровье. И когда окольничий вернулся, чтобы доложить, Иван безразлично махнул рукой и сказал:

— Ладно, будет с нее. Полегчает авось…

Анастасия уснуть не могла. Рядом на сундуке посапывала ближняя боярыня, а она искренне завидовала ее беспамятству. Едва царица закрывала глаза, как чудилась ей сцена, которую она наблюдала днем: медведь огромными лохматыми лапищами хватает детину и подминает под себя, а на лице болтаются лоскуты кожи. Однажды она даже вскрикнула, и боярыня тут же пробудилась и, оборотясь к царице, сонно спросила:

— Может, ты хочешь чего, матушка?

— Спи, Марфа Никитишна, спи. Это я так, почудилось.

Боярыня вновь заснула, а Анастасии по-прежнему не спалось. Ласково потрескивали в печи поленья, отбрасывая на середину комнаты через узкие щели красный свет. Было уютно и тепло.

Дверь открылась совсем неслышно — едва пискнула иссохшая петля и умолкла. А вслед за этим послышался осторожный шаг, и комнату осветил фонарь.

Это был Иван.

Государь, словно вор, пробирался в комнату царицы. Анастасия хорошо видела его лицо. Сейчас оно выглядело старше, и в запавших щеках прятались тени. На плечах домашний халат из красного сукна. Иван любил этот халат, подарок польского короля, и узоры, вышитые на рукавах, казались сейчас золотыми.

Государь поднял фонарь высоко над головой, и желтое пламя неровным светом забралось в темные углы, запрыгало по стенам, озарило постель царицы. Подле нее на сундуке дремала ближняя боярыня, которую не разбудил легкий шаг царя, и только когда одна из половиц, прогнувшись под тяжестью государевой мощи, жалобно ойкнула, боярыня открыла глаза.

— Государь! Иван Васильевич! Ты бы сказал, государь, тогда бы я и не пришла, — оправдывалась боярыня. — Царица иной раз киселя из клюквы просит…

— Поди прочь! — беззлобно прервал объяснение боярыни Иван. — Мне с царицей потолковать надобно.

Марфа Никитишна встрепенулась и, подпоясывая на ходу платье, удалилась.

Царь не садился, как будто дожидался приглашения Анастасии, словно не он здесь хозяин и не ему принадлежала комната, дворец и находившаяся в нем челядь.

Но царица молчала, притянув к самому подбородку одеяло. Иван Васильевич, не дождавшись приглашения, опустился на самый край широкой постели. От пытливого взгляда государя не ускользнуло, как Анастасия слегка отодвинулась. Однако это движение не походило на приглашение супруги занять брачное ложе. Скорее всего, оно напоминало страх небольшого зверька перед сильным и могучим хищником, каким в действительности был государь.

Царь нахмурился.

— Не ждала? — спросил он.

— Не ждала, Иван Васильевич.

Самодержец оперся дланью о постель, и ладонь ощутила тепло на том самом месте, где только что лежала Анастасия. Иван поставил на сундук фонарь, который осветил бледное лицо царицы.

— Дрожишь? — невесело поинтересовался государь. — Если не пожелаешь, то не трону… Одиноко мне на белом свете, Настя. Говорю тебе, как перед судом божьим, — один я! Батюшки я не помню совсем, матушки тоже рано лишился. Помню ее руки, добрые такие, ласковые. Все по голове меня гладила и приговаривала: «Ванюша, свет мой, радость моя единственная». Теперь только ты одна у меня и есть, Анастасия. Боярам я не верю, — махнул Иван рукой. — За медный алтын продать могут. Это я сейчас окреп, а раньше бывало, когда совсем отрок был, так они меня за волосья драли! Одежду какую попросишь, так давать не хотят! Говорили все: «Ты, Ванька, старое донашивай!» Вот так и бегал я в малолетстве разутый да голодный, как же тут не обозлиться. И ни одной родной души во всем царстве! Если я и бываю груб, Анастасия, так ты уж прости меня, грешного, не со зла я так поступаю. Ты веришь мне?

В голосе Ивана ощущалась такая надежда, что погасить ее было невозможно.

— Верю, Ваня, верю, мой государь. Иди же ко мне, дай я тебя обниму крепко.

На мгновение Анастасия почувствовала себя матерью: взять бы да и подержать государя на руках! А Иван уже склонил голову к ее груди и просил ласки. И она осторожно, как смогла бы сделать это только любящая женщина, притронулась ладонью к жестким волосам мужа. Только сейчас поняла Анастасия, что перед ней был мальчишка, по прихоти судьбы облаченный в царское одеяние.

— А ты приляг подле меня, государь.

Самодержец скинул с себя халат, подумав, отцепил с шеи крест и лег рядом с царицей. Анастасия вдруг почувствовала, что к ней вернулось то волнение, которое она впервые испытала, шагнув в царскую опочивальню. Тогда Иван был нежен и, придавив ее всем телом, дал почувствовать благодать.

Царь лежал на спине, курчавая борода строптиво топорщилась, волос в свете тлеющего фонаря казался рыжим.

Анастасия ждала, что сейчас Иван вытянет руку и притронется к ней, но царь лежал неподвижно. Тогда она повернулась к государю, прижалась к его плечу и поцеловала в колючую шею.

Анастасия боялась открыть глаза, боялась спугнуть радость, которая заворожила ее тело. Она еще продолжала отвечать на толчки, а когда уже не стало сил, царица расслабилась; и легкий крик радости вырвался из ее горла.

Лиходей Гордей Циклоп.

К вечеру опустели базары, на перекрестках уже не слышны крики нищих, выпрашивающих милостыню, жизнь в Москве помалу затихла. Караульщики обходили пустынные улицы, стаскивали упившихся бражников в богадельни, а тех, кто не желал идти, подгоняли плетьми. Временами раздавались крики стражников и удары железа — это караул обходил свои владения. И единственное место, куда не заглядывали стрельцы, — Городская башня. Именно сюда со всей Москвы и с посадов приходили бродяги и нищие, чтобы переночевать, а то и просто укрыться от караульщиков.

Башня жила по своим законам, которые неведомы были ни царю, ни боярам. Часто можно было услышать среди ночи пронзительные голоса ее обитателей — если жизнь в Москве замирала, то на Городской башне она только начиналась.

Правил обитателями башни одноглазый верзила с косматыми ручищами, известный всей Москве как Циклоп Гордей. Одного его слова было достаточно, чтобы навсегда изгнать провинившегося с Городской башни, и тогда просторная Москва становилась для бедняги тесной: не будет ему места на паперти у соборов, не сможет он просить подаяния на базарах, а если удастся кое-что выклянчить, так тут же его оберут собственные собратья. И самый разумный выход — это подаваться в другие места.

Но словом Гордей наказывал редко, чаще всего ткнет огромной ручищей в рыло и ласково пропоет:

— Неслух ты, однако, или позабыл, что Гордея слушаться пристало. Это тебе наука на будущее будет. — И, перешагнув скорчившегося от боли проказника, потопает дальше.

Гордей знал всех обитателей Городской, или Бродяжьей, как называли ее в народе, башни, и те, признавая в нем хозяина и господина не ленились перед его честью снимать шапки.

Поговаривали, что принесла нелегкая Гордея Циклопа в Москву еще двадцать лет назад. Явился он в город в длинном схимном[41] одеянии, с широкими белыми крестами на руках, нести слово божие в богадельни для спасения заблудших душ, да так и остался. То ли слово было не слишком крепкое, то ли заблудшие в своем грехе зашли слишком далеко, только эти встречи не прошли для Гордея бесследно, и скоро его увидели с котомкой нищего. Старожилы помнили, как сидел Гордей у Чудова монастыря, выпрашивая жалкое подаяние, вспоминали его пьяненьким и часто битым.

Вот в одной из пьяных драк и потерял он левый глаз. С тех пор и закрепилось за ним обидное иноземное прозвище Циклоп, и лицо его, словно в трауре, было перетянуто темной узенькой лентой.

Однако природная сила Гордея и незаурядный ум поставили его над всеми. Бывший монах сумел собрать вокруг себя братию, которая промышляла на дорогах не только милостынею, но и грабежами. Поначалу подчинили базарные площади, забирая у нищих большую часть подношений, потом захватили ночлежки, расположенные в глухих местах Москвы.

Следующей ступенью стала Бродяжья башня.

В то время обитателями Городской башни заправлял Беспалый Тимофей, прославившийся в Москве своей изобретательной жестокостью. Посмевших дерзить ему он подвешивал за ноги и лупцевал кнутом. Каждый нищий, искавший приют на Городской башне, должен был заплатить хозяину мзду, а тех, кто тайком проникал под своды, Тимофей наказывал прилюдно палками. Эту пытку он называл торговой казнью.

Беспалый устраивал суд и над теми, кто приносил меньше всех милостыни. Виновного раздевали донага, привязывали к бревну, клали рядом плеть, и всякий проходивший мимо обязан был огреть провинившегося этой плетью.

Тимофей тыкал в страдальца беспалой рукой и выговаривал зло:

— Вот смотрите, так будет с каждым, кто посмеет нарушить закон Бродяжьей башни!

И вот однажды в Городскую башню поднялись две дюжины монахов. Каждый сжимал в руке нож. Они молчаливым рядком прошли мимо оторопевшей стражи Беспалого, так же мирно проследовали через просторный первый этаж, где обычно развлекались бродяги, и поднялись на самый верх, где жил Тимофей. Никто не посмел окликнуть серьезную братию, тем более преградить пришельцам дорогу, и немногие свидетели молчаливо смотрели вслед, понимая, что на башне наступают иные времена.

С минуту было тихо. А потом раздался истошный вопль и мягкий стук, как будто сверху уронили мешок.

Дряблое тело столкнулось с земной твердью.

На ней с разбитой головой и открытым ртом лежал всесильный Беспалый, который еще утром мог карать и миловать.

— Слушайте меня, господа оборванцы! — заговорил Циклоп Гордей, поправляя на лбу повязку. — Отныне я ваш хозяин, только я теперь вправе миловать вас и наказывать. Знаете ли вы меня?

Совсем не к месту казалось его схимное одеяние с крестами на плечах.

— Кто же тебя не знает? — подивился стоящий рядом старик. — Гордеем звать!

— Для вас я отныне господин Гордей Яковлевич, или отец Гордей! Как кому угодно. Так вот, власть сменилась, а порядки я оставляю прежние. Теперь деньги, причитающиеся Беспалому, вы должны отдавать мне и братии моей, — ткнул Гордей в сторону монахов, которые уже плутовато посматривали на нищенок. — Я же для вас отцом буду! У меня вы и защиты ищите, а коли кто неправ окажется, так пеняйте на себя.

Гордей Циклоп занял комнаты, где совсем недавно был хозяином Беспалый. А Бродяжья башня едва приходила в себя от потрясений.

— Тимофей-то хоть и бивал нас частенько, но зато своим был, — говорили нищие. — А этот пришлый как захочет, так и будет судить. А наших законов он не знает.

Силантий остановился перед воротами башни. Перекрестился и, едва не споткнувшись, чертыхаясь, переступил дощатый порог.

Двор был почти пуст: у крыльца со сползшими до колен портками лежал бражник да в самом дальнем углу раздавалось хихиканье — кто-то немилосердно тискал бабу. Силантий поднялся на этаж — оттуда раздавались пьяные голоса: кто-то тянул грустную песню, а с лестницы раздавались проклятия. Новгородец нащупал нож, почувствовал себя увереннее и пошел дальше.

— Стой! А ты куда?! — услышал он за спиной голос.

Это был Циклоп. Силантий узнал его по темной повязке, которая неровно разделила его лицо надвое.

— Шапку с головы долой! — распорядился хозяин Бродяжьей башни и, когда чеканщик покорно обнажил слежавшиеся волосы, заметил удовлетворенно: — Вот так-то оно лучше будет. Господ надо издалека замечать. А то много здесь, на Москве, разных — и сразу к башне! А ты сперва хозяину почет окажи, шапку перед ним сними. — И уже по-деловому: — Где милостыню просишь? Что-то не помню я тебя.

— Я не нищий, чтобы милостыню выпрашивать, чеканщик я! Мне Яшка Хромой велел медь присмотреть, а потом юродивого безрукого отыскать, того, что у ворот Чудова монастыря сидит.

— Знаю я такого. Хм… Стало быть, ты от Яшки Хромого? — И по лицу Гордея прошлась улыбка, которая могла сойти и за смущение. — Так бы сразу и сказал. Шапку-то надень, голову застудишь, — позаботился Гордей. — Как там Яшка? Давненько он в Москву не захаживал. Слышал я о том, что он у себя хозяйство большое развернул, монеты чеканит. Стало быть, правда… Только ведь хлопотное это дело. Вчера на площади опять двоих уличили. Залили им в горло олово и даже не спросили, как поминать. Дернули бедняги два раза ногами и успокоились. А потом их в Убогую яму свезли. Хм… Стало быть, и ты чеканщик, — смотрел Циклоп Гордей на Силантия почти как на покойника.

— Да.

— И не боязно тебе? Мало ли!

— Теперь я уже ничего не боюсь. — Силантий вспомнил разъяренную кровавую пасть медведя. — Я ведь у боярина Воронцова на Денежном дворе служил. Как того порешили, так нас всех в темницу заперли, и если бы не царское венчание, так меня бы уже давно землей засыпали.

Сейчас Циклоп не казался таким страшным, а губы его разошлись в располагающей улыбке.

— Безрукого юродивого мы тебе сейчас мигом сыщем. Эй, холоп, — позвал Гордей одного из нищих, удобно расположившегося на куче прелой соломы, — покличь безрукого, да поспешай! Скажи ему, что Гордей его кличет. — И когда нищий ушел, Циклоп спросил: — А более Яшка тебе ничего не говорил? Может, про долг какой?

По интонации в голосе, по тревоге, какая чувствовалась в словах Гордея, Силантий понял, что между господами нищих не все ладится. И еще неизвестно, во что может вылиться такая ссора.

— Нет, — пожал плечами новгородец, уже подозревая, что не стоило ему забредать на Бродяжью башню, а куда проще было бы отыскать юродивого самому. — Ничего не говорил.

Псковские ябедники.

Иван Васильевич тешился в ласках с Анастасией Романовной. Знахарки знали, что день благоприятный и самое время, чтобы зачать наследника. Если царица обрюхатится на Ивана Купалу, то жизнь его будет протекать долго и счастливо.

Спина у Ивана Васильевича была мокрой от пота, рубаха прилипла к груди, но дикое хотение не угасало. Царь видел заостренный подбородок суженой, ее кожа при ласковом свете свечей казалась матовой. Сейчас царица была особенно красива, а тихое постанывание еще сильнее разжигало в нем желание. Наконец он, обессиленный, опрокинулся на спину.

— Наследника мне роди, царица! Коли сумеешь… поставлю храм в угоду святой Анастасии! Если девка будет, — царь малость подумал, — тоже хорошо. Ожерелье тогда немецкое тебе подарю. Мне его посол дал, крест там золотой с рубиновыми каменьями.

— Спасибо, государь, только ты мне и без ожерелья дорог.

Иван Васильевич поднялся, неторопливо надел кафтан. Он хотел позвать отрока, чтобы тот натянул ему сапоги, но, посмотрев на царицу, раздумал:

— Пойду я, государыня, бояре меня заждались.

В сенях уже третий час томились ближние бояре, однако будить государя не смели и, набравшись терпения, ожидали, пока Иван Васильевич пробудится. Когда дверь распахнулась и появился царь, вельможи радостно встрепенулись:

— Будь здоров, батюшка.

— Иван Васильевич, здравия тебе желаем, — ниже других согнулся дежурный боярин.

Государь сел на трон, бояре породовитее уселись на лавку, чином поменьше устроились на скамье. Иван Васильевич обратил внимание на то, что Захарьины сидели к трону ближе, потеснив Шуйских. И для всех прочих стало ясно, что теперь навсегда пролегла вражда между двумя большими боярскими родами.

Иван Васильевич со скукой на лице слушал доклады. Окольничий Челобитного приказа говорил о том, что прошлой ночью в Москву на Ивана Купалу прибыли бродяги, которые запрудили многие улицы и сделались хуже воров, выпрашивая милостыню.

— Бродяг из города гнать, если будут сопротивляться, то лупить нещадно, — распорядился Иван.

— Еще у Спасских ворот нашли двоих убиенных, видать по всему, зарезали в драке.

— Что делать думаете?

— Неподалеку есть ночлежка, там живут нищие. Сегодня пошлю туда караульщиков, пусть порасспрашивают, авось кто объявится.

— Яшку Хромого изловили? — вдруг спросил Иван.

Бояре переглянулись. Вряд ли царь Иван знал об истинном величии Яшки Хромого. Поймать его куда труднее, чем представляется. Каждый смерд готов спрятать его под своим кровом если уж не из любви к разбойнику, то из-за страха перед его могуществом. Яшка не однажды уходил из-под самого носа караульщиков, и всегда в этом исчезновении чудилось нечто колдовское. Его невозможно было ухватить, как нельзя взять в горсть воду, он, подобно тонким струям, просачивался между пальцев, оставляя мокрую пустоту. Яшка Хромой видел и слышал всех нищих и бродяг, которые захаживали в стольную. И если пожелал царь совладать с Яшкой-разбойником, то сначала нужно повывести всех бродяг и нищих, а заодно и бродячих монахов, которые шастают на больших дорогах и орудуют пострашнее любого татя. Иногда кажется, что Яшка аж в Думе сидит, а иначе откуда злодею известно, что в приказах творится?

— Нет, государь, ищем. Всем караульщикам наказали, чтобы смотрели на бродячих монахов. А кто из них долговяз и хром на левую ногу, пусть волокут в Пытошную, а уж там и разбираться будем…

— Государь, здесь бы по-другому надо, — поднялся Иван Шуйский, едва не зацепив рукавом бобровую шапку сидящего подле Григория Захарьина. — На башне Гордей живет, Циклопом прозванный, он среди бродяг и нищих чем-то вроде окольничего будет. Слышал я, что этот Гордей не ладит с Яшкой Хромым. Вот если бы их натравить друг на друга, тогда и нам не пришлось бы вмешиваться.

— Вот ты этим и займись, — повелел царь, — а у нас от государевых забот голова пухнет. Что там еще у тебя?

— На базарах четверо монахов расплатились фальшивой монетой. После пыток один из них признался, что будто бы чеканят и режут эту монету где-то в лесу.

— Кто же передал им деньги? — нахмурился Иван.

— Помер тот человек, — выдохнул Шуйский, — тщедушный оказался. А может, Никитка-палач переусердствовал.

— Остальным монахам на площади залить олово в горло, чтобы другим неповадно было. И написать об том указ.

Василий Захаров вытер перо об волосья, затем размешал пальцем в горшочке киноварь и аккуратно вывел заглавную букву. Макнул еще раз, но с пера сорвалась огромная красная капля и упала прямо в центр листа. Дьяк слизал ее и принялся писать далее.

— Хватит, — вдруг прервал Думу Иван, — повеселиться хочу. Ты говорил, Васька, меня жалобщики с Пскова дожидаются? — обратился царь к дьяку.

— Точно так, государь Иван Васильевич, — боднул головой дьяк, — третий день в Челобитный приказ являются.

— Чего хотят?

— Дело привычное — посадник им не нравится, убрать хотят.

Иван Васильевич не любил Великий Новгород, он был не только для него далеким, но и чужим. Новгородцы, не стесняясь, носили иноземные кафтаны, не снимали шапок перед боярами и не знали, что такое «крепость».[42] Земли у Новгорода было не меньше, чем у самой Москвы, а мошна такая, какой никогда не знал стольный город. От всякой войны Великий Новгород спешил откупиться золотой монетой, чего никогда не могла позволить себе Москва, вот поэтому богател Новгород и ширился. А старики вспоминали и другую вольницу, когда не они езжали в Москву кланяться, а сами великие князья спешили в Новгород и задолго до хоромин посадника сходили с коня и просителями шли на его двор.

И Псков таков же! Хоть и невелик город, а все за старшим братом тянется.

— Где сейчас псковичи?

— В деревне Островки.

— Со мной, бояре, пойдете, жалобщиков хочу выслушать. Псковичи-то люди вольные, привыкли, чтобы к ним государи на двор являлись.

Иван Васильевич в сопровождении огромной свиты из бояр, окольничих, псарей, конюхов и рынд появился в Островках после обедни. Копыта коней бешено колотили по мосткам, которые грозили рассыпаться по бревнышку. Внизу неторопливо текла Яуза, и огромные круги расходились к берегам, когда тревожила плещущая рыба.

— Эй, хозяева, встречай гостей! — въехал царь на постоялый двор, увлекая за собой и многочисленную свиту.

— Батюшка-государь, царь Иван Васильевич! — ошалел мужик не то от страха, не то от радости. — Мы соизволения добивались, чтобы к тебе на двор явиться, а ты сам пришел.

Горячий иноходец государя тряс большой головой, и грива хлестала по лицу стоявших рядом рынд.

— Зови остальных! — приказал Иван. — Ябеду буду вашу слушать.

Появились псковичи, на ходу надевая кафтаны и шапки, наспех подпоясываясь. Ударили челом перед великим князем московским. — Вот, государь, челобитная наша, — посмел подняться один из мужиков, протягивая дьяку свиток.

— Читай! — распорядился Иван.

— «Великому князю и государю всея Руси Ивану Васильевичу бьют челом холопы его, просят милости допустить ко дворцу и поведать о бесчинствах, что творит наместник псковский Прошка Ерофеев по прозвищу Блин…».

— Говори, что сказать хотел, — прервал дьяка Иван. Государева трость с металлическим наконечником уперлась прямо в грудь псковичу.

— Поставил ты, государь, над нами наместника Прошку Ерофеева. А он, вор окаянный, бесчинства над нами творит, жен наших в постель к себе тащит, девиц растлевает. А на прошлой неделе что удумал! Повелел девкам в баню идти и чтобы они там на лавке его благовониями растирали. А один муж вступился за дщерь свою, так он, поганый, повелел снять с него шапку, так и продержал его, горемышного, на площади до самой вечерни. В бесчинствах своих именем твоим государским прикрывается. Мы тут вече собрали, всем миром сказали, чтобы он Псков оставил и шел своей дорогой. Так он вече посмел ослушаться, сказал, что царь ему Псков в кормление отдал. Только ты, государь, и можешь его проучить.

И чем дальше говорил холоп, тем больше мрачнел Иван.

— Стало быть, вы против воли государевой идти пожелали?! Эй, бояре, срывайте с дурней кафтаны. Если Прошка Ерофеев с вас шапки снимал, так я с вас и порты поснимаю, а потом без исподнего перед девками на базаре осрамлю.

Затрещали нарядные кафтаны псковичей. Не помогли и кресты-нательники, которые тоже полетели в стороны, и мужики, стесняясь своей наготы, жались друг к другу, словно овцы перед волком.

— Спасибо тебе за милость, царь, уважил ты своих холопов и бояр распотешил! — выкрикнул тот самый мужик, что подал грамоту.

— Высечь холопов, а потом сжечь! — коротко распорядился царь.

Мужика опрокинули на землю. Двое дюжих рынд уселись на шее, стиснули ноги. Мужик сплевывал с губ темную грязь и не переставал браниться:

— И ты такой же окаянный, каким дед твой был! Он у нас колокол вечевой увез, думал гордыню нашу поломать. Только ведь камни на площадях еще помнят псковское вече! Еще гуляет по Пскову вольница. — Он сжал зубы, удар плети пришелся по левому боку, вырвал из горла стон: — Ой, окаянный! Не будет тебе спасения ни на том, ни на этом свете!

Следующим был крупный детина. Он перекрестился на купол деревенской церквушки и разрешил рындам:

— Давайте, готов я!

Выпороли и его.

Иван Васильевич молча наблюдал за исполнением приговора.

Псковичи приготовились умирать.

Жаль, не на родной земле, а здесь даже вдова не сможет поплакать. Бросят, как нехристей, в яму и без церковного звона схоронят.

Бояре и челядь плотным кольцом обступили жалобщиков, готовые смотреть на потеху.

— Царь! Государь-батюшка Иван Васильевич! — разомкнул тесный круг Федор Басманов. — Гонец с известием прибыл!

— Зови сюда. — Иван недовольно поморщился, не любил он, когда от забавы отрывают.

Привели гонца. Детина бросился под ноги государеву жеребцу:

— Царь Иван Васильевич! Колокол со звонницы Архангельского собора сорвался. Внизу мужики смолу варили, так троих до смерти убил!

Псковичи были забыты. Бояре разинули рты, примолкла челядь, помертвело лицо государя.

— Так, стало быть, — побелел лицом Иван, — сказывай дальше.

Падение колокола всегда считалось дурной приметой.

Два года назад в Смоленске упал колокол с Благовещенского собора, и тотчас начался мор, который прошелся по посадам, опустошил дворы и разбежался во все стороны. Год назад колокол сорвался с Успенского собора в Суздале — был неурожай, вместе с которым явился и голод.

Теперь вот Москва!

И сорвался колокол не с какой-нибудь малой посадской церквушки, хотя и это великая беда, а со звонницы Архангельского собора, главной церкви столицы. А это было дурным предзнаменованием вдвойне. Значит, лихо заявится и на царский двор.

— Колокол как упал, так земля содрогнулась, — продолжал перепуганный гонец, потрясенный переменой в государе. — А избенки, стоявшие за двором, порушились. Яма получалась такая, что и пяток телег в ней поместится вместе с лошадьми.

— Колокол цел? — спросил государь.

— Целехонек колокол, не раскололся! — поспешил сообщить радостную весть посыльный.

— Едем! Немедленно в Москву! — развернул Иван Васильевич жеребца. — Упавший колокол хочу посмотреть!

Двор в один миг опустел. Псковичи, все еще не веря в освобождение, бестолково стояли у крыльца, пока хозяин гостиного двора не прикрикнул строго:

— Чего застыли истуканами?! Быстрее со двора уходите! А то не ровен час царь вернуться надумает! Вот тогда и вспомнит про вас!

Псковичи спохватились: надели портки, понатягивали рубахи и, скрываясь от чужого взгляда, вышли со двора.

На звоннице.

Яма, пробитая колоколом, и впрямь оказалась большой. При падении язык колокола взрыхлил землю, зацепив, словно лопатой, острыми краями песок. Со всей округи сбежались мальчишки, которые без страха спускались в яму и орали в пустоту темного зева, тем самым вызывая у сплава меди и серебра легкую звенящую дрожь. Колокол своим звучанием наполнял яму, одаривая безумной радостью шальных отроков. Мужики стояли поодаль, поснимав шапки. Так обычно прощаются с покойниками: и разговаривать боязно в голос, а только иной раз шепнешь соседу словечко и опять умолкнешь. Бабы и вовсе боялись подходить и, прикрыв лицо платками, спешили дальше.

— Расступись! Кому сказано, расступись! Царь Иван Васильевич идет!

Мужики разомкнулись. Действительно, через толпу шел царь.

Иван остановился у самого края ямы. Колокол лежал на медном боку, будто он устал и прилег отдохнуть. Вот сейчас отлежится чуток, взберется на самый верх колокольни и будет звонить, как и прежде, голосисто.

Однако проходила минута за минутой, а колокол так и лежал, не в силах даже пошевелиться. А может, он умер? Кто-то из мальчишек ударил металлическим прутом по гладкой поверхности, и колокол пробудился от спячки, заговорив медным басом.

— Живой, — утер слезу государь. — Может, беда стороной пройдет?

Иван Васильевич потянулся к шапке, но раздумал — негоже царю перед смердами неприкрытым стоять.

— Чтобы завтра колокол звонил, как и прежде, — распорядился он. — Если он меня на утреню не разбудит, — строго глянул юный царь на боярина Большого приказа, — с Думы в шею прогоню!

— Сделаю, государь, как велишь, — согнулся почтенный Иван Челяднин, показывая государю огромную плешь.

Челяднин вдруг почувствовал, как обильный пот покрыл спину, шею, стало невыносимо жарко, и он распахнул тесный кафтан.

В свое время служил он батюшке Ивана, покойному Василию Ивановичу, так печали не ведал. И матушка с боярами была ласкова, преданность ценила, а у этого утром в любимцах ходишь, а вечером уже опальный.

Едва государь ушел, как со слобод приволокли мужиков и повелели откапывать колокол, освобождая его от крепкого плена. Землица не хотела выпускать добычу, и поэтому лопаты без конца вязли в глине, ломались черенки и гнулась сталь.

Челяднин в распущенном кафтане испуганным тетеревом бегал по краю ямы, злым и ласковым словом просил поторопиться, и крестьяне, набивая руки, все глубже врезались в грунт, освобождая колокол от полона. А когда он наконец чуток качнулся, словно пробуя силы для дальнейшего движения наверх, мужики завязали ушко канатами и на размеренное «Раз… два… взяли» поволокли многопудовую громадину к самому небу.

Утром государя разбудил размеренный звон, в котором Иван Васильевич узнал Ревун — главный колокол Архангельского собора. Его узорчатая медь никогда так не пела, как этим утром: проникновенно, задушевно. Колокол вместе с пономарем радовался быстрому освобождению и звал молиться. Настроение у государя было праздничное, он глянул через оконце и увидел, как караульщики, безмятежно задрав головы, созерцали пономаря, который налегал всем телом на толстый канат. По всему было видно, что занятие это ему по душе, звонарь наслаждался музыкой, вкладывая в каждый удар всю силу. А следом за Ревуном на радостях зазвонили колокола поменьше: с Чудова монастыря — Малиновый, с Благовещенского собора — Малыш.

Иван заслушался колокольной музыкой, которая враз отогнала печаль, и, хмыкнув себе под нос, произнес:

— Справился, значит, Челяднин.

День обещался быть удачным, и Иван решил встретить его весело. Анастасия Романовна просила сделать двоюродного брата окольничим. Иван Васильевич усмехнулся, вспомнив о том, что он приготовил сюрприз всем Захарьиным. А сейчас самое время, чтобы научить пономаря звонить так, как следовало бы. Видать, малой еще, не обучен.

Иван Васильевич обладал сильным голосом, а когда по малолетству, забавы ради, случалось петь на клиросе,[43] то он поражал певчих и дьяконов своей музыкальностью. А однажды митрополит Макарий, обычно скуповатый на ласковое слово, не то в шутку, не то всерьез обронил:

— Эх, хороший певчий из тебя, Ванюша, получился бы! Да вот чином не вышел. Государем уродился. Вижу, как ты петь любишь и «Аллилуйю» лучше любого певчего протянешь. Голосище у тебя такой, что только в церкви служить.

Иван и сам чувствовал, что церковное песнопение ему дается на удивление легко, и там, где певчие фальшивят, царь легко схватывает нужную интонацию. Красуясь своей способностью перед челядью, он с удовольствием учил певчих вытягивать нужный лад.

Десятилетним отроком, шастая без присмотра по двору, царь сошелся со старым, известным на всю Москву пономарем, который кожей пальцев чувствовал сплав меди и серебра, дивно певший под его умелыми руками. Он-то и научил малолетнего Ивана Васильевича звонить так, что от великой радости распирало грудь, и вряд ли находился равнодушный, слышавший столь чудное звучание. И сейчас, потешая челядь и бояр, Иван взбирался иной раз на колокольню и ошалело, подобно безродному отроку, бил в колокола.

Пономарь обомлел, когда увидел царя, поднимающегося по лестнице. Сейчас Иван не выделялся среди прочих — на нем обычная монашеская ряса, клобук,[44] натянутый на самые глаза. Только уверенная царственная поступь и величественная стать отличали его.

— Батюшка, — посмел прервать колокольный звон пономарь. — Честь для меня какая великая! Неужели сам звонить будешь?

— Буду, — отозвался царь, — ты сойди вниз и слушай, как в колокола бить пристало.

Иван Васильевич любил звонницу не только за радостную музыку колоколов и за прохладу меди, которая могла обжечь пальцы; отсюда он любил смотреть на Москву — за крепостной стеной посады, извилистая гладь рек. Однако и этим не заканчивались его владения, они уходили дальше в лес, в поля и терялись на границе неба.

Голуби, взбудораженные звоном, летали над крышей колокольни, и Иван слышал беспокойное похлопывание крыльев.

— Бом! Бом! — принялся раскачивать язык колокола Иван Васильевич.

А внизу собиралась челядь.

— Глянь! Никак ли сам царь с колокольни звонит!

Не всякий день можно такое увидеть.

Благодушное настроение.

Целый день царь пребывал в благостном состоянии. К обеду повелел приготовить свое любимое блюдо: осетра, запеченного с луком, а поверх чтоб икра белужья. Повара расстарались: кроме тушеного осетра были поданы лебеди, которые стояли на столе подобно живым, расправив широкие закопченные крылья. И вот кажется, подует сейчас ветерок — и вынесет птиц на волю через распахнутое окно. На блюдах ровной горкой навалены телячьи языки, а в горшках лапша с зайчатиной. Сытно пахло растертым чесноком, запах лука разносился по всему дворцу, напоминая о трапезе царя всему двору.

В коридоре рассыпали маринованный горох, и рыжая, с белыми пятнами кошка воровато слизывала с пола зеленые сочные пятна. Неожиданное угощение пришлось по вкусу, и она долго не покидала этот закуток, полагая, что незадачливый стольник споткнется здесь вновь, на радость ее урчащему желудку.

Из трапезной палаты то и дело доносился хохот. Царь веселился от души, и его смех охотно поддерживали бояре. Вдруг дверь приоткрылась, и показалась косматая голова Федьки Басманова:

— Живо за царицей! Государь Иван Васильевич наказал!

Один из караульщиков опрометью бросился выполнять распоряжение. Он поскользнулся на том месте, где был рассыпан горох, перепугал кошку и, вызывая смех у Басманова, чертыхаясь, поспешил дальше.

Скоро в сопровождении стольничего появилась Анастасия Романовна. Царь встретил женушку ласково.

— Здравствуй, Настенька, заждался я тебя с боярами. Вот посмотри, какого лебедя для тебя приготовил, — ткнул пальцем государь в кривую шею птицы. — А еще у меня для тебя особенный подарочек имеется. Говорила ты мне вчера, Настенька, чтобы я братца твоего двоюродного окольничим сделал. Во дворце ты его желаешь видеть.

— Говорила, государь, — опустила царица глаза, смущенная общим вниманием.

— Так вот, я ему честь сделал, среди нас он сидит, за царским столом трапезничает.

Анастасия обвела взглядом обеденный стол, за которым сидели бояре и окольничие, но Василия не увидела. Неужно пошутил царь?

А Иван Васильевич продолжал еще более ласково:

— Или братца своего разлюбезного признать не можешь? Среди бояр он сидит. Эй, Василий, подай голос, покажись сестре!

— Здесь я, государыня-матушка, — хмуро проговорил Захарьин. — Только не туда ты смотришь, повернись ко мне!

Царица повернулась, услышав знакомый голос, и обомлела, признав Василия. Вместо боярского охабня[45] одет он был в шутовской кафтан, на руках и ногах бубенчики, на голове пестрый колпак. Василий пошевелил рукой, и бубенчики весело зазвенели, насмехаясь над Захарьиным и царицей.

Этот тонкий звон вызвал новый приступ радости у бояр и Ивана.

— Что же ты меня за честь не благодаришь, женушка моя? — спрашивал невинно государь. — Теперь твой братец всегда при мне будет. Царя своего и бояр моих тешить станет, а это не хуже, чем окольничим быть. — И новый приступ хохота довольных бояр аукнулся в царских сводах.

«Поделом им, Захарьиным! — читала государыня на лицах сотрапезников. — Слишком высоко возноситься стали, как девка Настасья вдруг царицей сделалась!».

А Иван весело продолжал:

— Что же ты, Василий, царицу за честь не благодаришь? Если бы не ее просьба, мне бы ни за что не додуматься. Так бы и стоял ты на крыльце вместе с меньшим чином, а теперь вот на Верх к царю и боярам допущен. Слаб я, Василий, упросила меня царица, а разве могу я любимой женушке отказать? Как она пожелала, так я и свершил.

Василий встал из-за стола, и бубенчики на его плечах зазвенели голосистее. Он согнулся в самый пояс царице и благодарил:

— Спасибо тебе, матушка Анастасия Романовна. Спасибо, что уважение своему братцу оказала. Спасибо, что в шуты меня к царю определила, чтобы муженька твоего развлекал и бояр его. Спасибо тебе, что весь род Захарьиных-Кошкиных возвысила! — И уже словами, полными ненависти: — Только не гожусь я для этой затеи, сестрица моя разлюбезная, — сорвал Василий с себя колпак, — тебе самой пристало шутовской колпак носить! Он как раз тебе к лицу придется!

Метнул Василий колпак к ногам царицы, и он обиженно брякнул, ударившись бубенцами об пол.

Царь хохотал до слез, вслед за государем сдержанно посмеивались бояре, только иные не смели смотреть на государыню. Лицо ее побелело, и, не окажись рядом стольничего, который подхватил ее под руку, расшиблась бы Анастасия о каменный пол.

— Ой, давненько я так не смеялся! Ой, давненько! Спасибо тебе, Васенька! Благодарствую! Хороший же мне шут достался! — веселился царь. — Да я тебя главным шутом сделаю. А там, может быть, и шутиху какую-нибудь тебе присмотрим. А там, глядишь, вскорости и шутовскую свадебку сыграем. — И новый приступ хохота потряс стольные палаты. — Хочешь, так я тебе сватом буду, у меня здесь шутих ой как много! А рука у меня легкая, до старости вместе проживете. Если пожелаешь, так мы сейчас же смотр и устроим, сам выбирать будешь, кто тебе по сердцу приглянется.

— Славный у нас государь, — очень спокойно произнес Василий. — Умеет повеселиться, да еще других позабавит. И кафтан на него шутовской в самую пору пришелся бы!

Царь умолк.

Уже двое рынд бросились на Василия и, заломив ему руки, поставили на колени, третий вытащил саблю, готовый по движению пальца государя свершить скорый суд.

Однако Иван решил поступить по-иному.

— Басманов! Федька!

— Здесь я, государь!

— Нечего мне аппетит портить. С детства я крови страшусь, тем более в трапезной… Вели готовить Басурмана. Он у нас три дня ничего не ел.

— Слушаюсь, Иван Васильевич, — зловеще улыбнулся Федор Басманов.

— Вывести Ваську Захарьина из трапезной, — поморщился Иван Васильевич. — Смердить он стал. Страсть не люблю запах мертвечины! А тебе… моя разлюбезная женушка Анастасия Романовна, давно я обещал показать забавное зрелище. Вот сегодня и налюбуешься на своего братца.

— Не налюбуюсь, государь. Убить меня в твоей власти, но заставить смотреть на твои игрища не сможешь даже ты!

Анастасия поднялась и, не посмотрев на государя, вышла из трапезной.

За столом стало тихо.

С ножа Ивана Васильевича отцепился большой кусок мяса, который угодил в соус, забрызгав красными пятнами синий кафтан царя.

Иван оставался безмолвным.

Вот он, характер Захарьиных: Григорий Юрьевич бояр Шуйских оттеснил, Васька Захарьин даже в шутах не хотел покориться, и царица вслед за ними — мужу стала перечить.

Ровню себе нашли!

Иван Васильевич выудил мясо из соуса пальцами, облизал подливу и положил кусок в рот.

— Не хочет царица идти… Ну и хрен с ней! — Тщательно жевал он сочный кусок говядины. — Обойдемся и без нее, нам грустно не будет!

Басурман — это рыжий медведь, любимец царя Ивана. Три года назад государь присмотрел его у бродяг, которые развлекали на базарной площади торговый народ. Медведь умел кувыркаться, хлопать в ладоши, прыгать на двух лапах и ходить с шапкой, собирая заслуженное серебро. Он казался добродушным громадным увальнем, и только позже Иван понял, что Басурман был злобным и коварным зверем. Единственное, что сдерживало медведя, так это страх перед хозяином, который постоянно держал в руках плеть и лупцевал Басурмана нещадно за любое неповиновение.

Оказавшись в распоряжении Ивана, Басурман тотчас отказался играть роль добродушного животного. Уже не верилось, что еще неделю назад он кувыркался и валялся за пряник в пыли, по одному движению пальца хозяина становился на задние лапы. Медведь отказался слушаться конюхов, злобно бросался на крепкие прутья клетки, а однажды, изловчившись, подцепил когтистой лапой проходившего мимо стольника и, на глазах у дворовой челяди, разодрал ему живот.

Теперь Иван держал медведя для игр. Он стравливал его с другими медведями. И всюду Басурман выходил победителем благодаря природной хитрости и колоссальной силе. Иван велел отлавливать для Басурмана бродячих собак, до которых он был особенно охоч, а после казней конюшенные отвозили медведю обрубки человеческих тел.

Иван Васильевич, как обычно, занял место на Красном крыльце. Подле трона стояли ближние бояре, позади рынды. Челядь, привыкшая к потехе, ждала развлечения и толпилась в самом низу у железных прутьев, отгораживающих Красное крыльцо.

Дворовые привели медведя. Зверь застыл в центре круга, а потом, поглядывая на скопившийся народ, стал кувыркаться, полагая, что от него ждут представления. Этот номер вызвал буйный восторг у челяди, хохотал и государь. Нечасто Басурман радует его такими подарками. Уже совсем распалясь, медведь весело стал стучать лапами.

Караульщики привели Василия Захарьина. Он по-прежнему был в шутовском наряде, без шапки. Колокольчики жалобно позвякивали, предвещая беду, а может быть, они уже горевали о его сгубленной душе.

Медведь как будто не замечал Василия, танцевал на задних лапах, вызывая еще больший восторг у дворовых. А челядь требовала:

— Басурман, а может, ты нам еще и молитву свою прочитаешь окаянную?

И, понимая, чего от него ждут, зверь начинал глухо рычать, задрав острую морду кверху.

Захарьин стоял от медведя всего лишь в нескольких аршинах. Он видел, как искрилась на солнце его лоснящаяся шерсть, чувствовал резкий запах животного, видел его потемневшие когти, которые напоминали длинные кинжалы, но страха не чувствовал. Разве можно испугаться зверя после того, как посмел повысить голос на самого государя?

А медведю уже наскучила забава. Он опустился на четыре лапы и только сейчас посмотрел на Василия Захарьина.

— Ты думаешь, я боюсь?! — закричал тот, повернувшись к Красному крыльцу. — Я и шага не сделаю! Потехи, царь, хочешь?! Не дождешься! Будь же ты проклят!

Иван попробовал вернуть угасшее настроение хохотом; но смех, едва зародившись, угас у него где-то внутри.

Медведь уже сделал шаг к Захарьину и остановился как бы в нерешительности. Зверь привык видеть убегающих людей, привык догонять их, цеплять когтистой лапой и рвать на куски. Этот же человек совсем не боялся его. Он стоял к нему лицом, словно принимая вызов, и от этой откровенной решимости медведю сделалось досадно; он даже отворотил свою мохнатую морду.

С Красного крыльца раздались крики — это Федор Басманов науськивал медведя на Захарьина. И, услышав этот призыв, зверь тряхнул косматой башкой и с видимым неудовольствием пошел к человеку. Медведь шагал так, будто выполнял давно наскучившую работу.

Иное дело забавлять кувырком зрителей!

Иван Васильевич нахмурился: он не узнавал своего любимца. Медведь подошел совсем близко к Захарьину. Тот не отступил ни на шаг.

— Смотри же, царь, я не боюсь! Я хочу спросить тебя — примерил ли ты на себя шутовской кафтан?! Не тесен ли он тебе в плечах? — смеялся Василий. — Он как раз тебе к лицу!

Бояре тайком подглядывали за государем, видели, как от бешенства лицо Ивана сделалось словно киноварь. И тут же опускали очи: не дай бог увидит царь лукавый взгляд. А Васька-то крепок оказался!

Медведь некоторое время глядел на человека, желая рассмотреть в его глазах страх, и, не дождавшись, ударил косматой лапой по дерзким очам.

Часть третья.

Козни и напасти.

Приживалка.

Яшка Хромой молча выслушал Силантия, потом произнес:

— Нарушил, значит, Нестер клятву. Не вернулся, а жаль! Хороший был чеканщик.

— Не вернулся… Медведь его задрал и так помял, что и смотреть страшно. Кожа с него лоскутами свисала.

— Любит наш царь позабавиться, — согласился Яшка. — Едва семнадцать лет исполнилось, а столько нагрешил, что до рая ему и не добраться. Ни один мост такой тяжести не выдержит.

Силантий первый раз был в избе у Яшки. Прислуживала им красивая девка, сказывают, что живет он с ней во грехе, но уважает, как жену. Девка была распрекрасна: тонка в талии, с длинными руками, черноока и улыбчива. И Силантий искренне позавидовал хромому разбойнику. Яшка заметил интерес новгородца к своей приживалке.

— Нравится девка?

— Как же такая деваха не понравится? — бесхитростно отвечал Силантий. — Красивая. Видать, царица тоже такая.

— Царицу не видал, — безразлично отмахнулся Яшка, — а коли замечу, что к моей близко подходишь… Убью! — просто заключил он.

И, улыбнувшись, продолжал разговор дальше, как будто не было высказано страшной угрозы.

Кусок жирного блина застрял в горле у Силантия, запил он его капустным рассолом, но больше на девку не глянул даже вполовину глаза.

— Так, стало быть, говоришь, поймать они меня решили? А боярин Иван Шуйский бородой своей поклялся, что сыщет? Что ж, видно, бороду ему придется подрезать! Я вот что думаю, еще неизвестно, кто из нас двоих на Москве хозяин. Царь Ивашка только ходить учился, когда я по большим дорогам шастал. Проучить его надобно. Я здесь кое-что придумал… Эта затея нам большой куш обещает, только не дрейфь и делай так, как я наказываю.

— Слушаю тебя, Яков.

— Сегодня пойдешь обратно в Москву, повидаешься с Циклопом Гордеем. Скажешь ему, что Яков Прохорович тебя послал. Передашь, что долг его позабуду, если меня во всем слушаться станет. А сделать он должен вот что.

Яшка Хромец даже придвинулся ближе к Силантию и говорил уже в самое лицо. Чеканщик увидел под левым глазом у татя две небольшие рытвинки. «Видать, оспой побило. В волосах седина. В прошлый раз, кажись, ее не было, а может быть, не приметил». Силантию очень хотелось спрятаться от этих вопрошающих глаз. Он боролся с желанием обернуться на красивую хозяйку, еще раз увидеть, как узкое в талии, совсем не по московскому обычаю платье обтягивает тяжелые, налитые здоровой силой груди. Новгородцу понадобилось немало сил, чтобы не посмотреть в ее сторону.

Яшка продолжал, снизив голос до шепота:

— Пусть возьмет своих людей и подожжет дома, что вокруг царского дворца стоят. Они прогорят, а потом на царские хоромы перекинутся, а уж затем и на царев двор. В домах смердов добра мы никакого не сыщем, а вот у бояр, я думаю, разживемся. Это куда прибыльнее, чем черепа кроить кистенем на большой дороге. Как бояре и царь с Москвы съедут, пусть он мне тотчас об этом даст знать. Вот тогда я в Москву и наведаюсь.

От страха у Силантия пересохло в горле. Нужно было поддакнуть Яшке Хромому, но слова застряли в глотке и не желали прорываться наружу.

— Когда в Москву идти? — вымолвил наконец чеканщик.

— Чего с хорошим делом затягивать? Сегодня же и пойдешь! А теперь ступай. Выспись перед дорогой.

Силантий вышел из дома и присел на ступеньки крыльца. В лесу было прохладно, из трубы домины Яшки Хромого в темное небо поднимался белесый дым, который не желал растворяться и поэтому, скопившись огромным облаком, накрыл лохматой шапкой поляну и край леса.

Новгородец не услышал, как отворилась дверь, выпуская на вольный воздух комнатное тепло, и вслед за этим раздался голос:

— Силантий, ты здесь?

Чеканщик до того не слышал голоса Яшкиной приживалки, но такие нежные звуки могли принадлежать только ей. Если баба хороша, то и голос у нее должен быть красив.

Силантий обернулся и увидел ее. На девице было платье, которое даже в московских посадах могло показаться бесстыдным, но ее оно только красило.

— Здесь! — волнуясь, отозвался Силантий.

Он даже привстал, дабы лучше рассмотреть красавицу. Силантию подумалось, что, если она шагнет к нему, тогда для него уже не будут страшны угрозы Яшки Хромца.

Женщина подошла еще ближе.

— Меня зовут Калиса, это значит красивая, — произнесла она ласково, сейчас голос ее звучал особенно греховно. — Яшка спит. Я дала ему крепкого настоя, и он не пробудится до завтрашнего вечера.

— Ты колдунья!

— Немного, — улыбнулась девица.

В том, что она ведьма, Калиса могла бы и не признаваться, это было видно и без того. Только нечистая сила могла наделить бабу такой красотой, чтобы затем ввести ее во грех. Именно в бабе бес видит своего проводника и только с ее помощью способен проникнуть в душу молодца. Бежать бы нужно от прекрасного видения, как от Содома и Гоморры, да ноги не идут, словно приросли к крыльцу от колдовских слов, а может, просто давно Силантий не ведал женской ласки.

— Пойдем со мной, — коснулась она теплыми пальцами его ладони. Кровь отошла от рук и прилила к сердцу. Чеканщику сделалось холодно, но он послушным телком последовал за Калисой. — В лес пойдем, там нас никто не заприметит.

Они все делали так, будто договорились заранее. Сразу за избой высился лес, который укрыл их густой тенью.

— Ты меня обними, — пожелала Калиса, повернув свое лицо.

Новгородец едва справлялся с онемевшими, остывшими руками и старался прижать красавицу крепче, но получалось неумело и робко, а та подбадривала:

— Вот так, Силантий, вот так…

Чеканщик осторожно мял ее груди, чувствуя под пальцами крепкую обжигающую плоть. А потом торопливо стал стягивать с Калисы платье.

Некоторое время Силантий наслаждался невероятной белизной ее тела, полными ногами, гибкими руками, шеей — все в ней было манящим и запоминающимся, — а потом опрокинул девицу на траву.

Большой московский пожар.

По округе разнесся слух, что Василий, прозванный в народе Блаженным, ходит по Москве и глаголет всякому, что через два дня будет пожар. Блаженному якобы третьего дня было видение, в котором апостол Павел предупреждал о беде. Говорил, что пожар начнется в Воздвиженском монастыре, откуда перекинется на Кремль, рассыплет каменные палаты великого князя и спалит почитай весь город.

Не так давно на памяти у горожан был случай, когда Иван Васильевич пригласил Блаженного к себе в царские палаты на пир. Велел стольнику налить гостю заморского вина, но Василий немедля вылил чарку в окно. Повелел царь налить еще одну чарку, и ее Василий опрокинул туда же. Третью чарку государь налил Блаженному из собственных рук, бояре за столом замерли: неужели хватит у старика дерзости отказаться от царского подарка? Василий, не мешкая, вылил и ее.

Осерчал государь:

— Что же ты, холоп, своего господина не чтишь?! Или, может быть, брезгуешь меня, из царских рук чарку принять не хочешь?! Может, ты думаешь, что я тебе зелья отравного подмешал?

— Прости, государь, коли обидел невзначай, — отвечал Блаженный, — только я не чарку с вином выливал, а пожар в Новгороде тушил, который разгорелся. Если бы не я, сгорел бы Новгород! А если хочешь поверить в правду моих слов, то пошли гонцов в Великий Новгород, они сами тебе обо всем расскажут. А теперь, если позволишь, выпью я твоего вина, и прости меня, государь, грешного.

Усмехнулся Иван, но чарку Блаженному налил и тотчас отправил гонцов в Новгород, а когда они возвратились, то подтвердили слова Василия. Действительно, в Новгороде был пожар, но едва он разгорелся, как затушил его нагой старик. А неделей позже купцы, прибывшие из Нового Града, узнали в Блаженном того самого мужика, который потушил пламя.

И сейчас слова Василия вызвали сумятицу. Но слишком невероятным казалось предстоящее. Дома стояли крепко, и верилось с трудом, что найдется какая-то сила, способная сокрушить громоздкие строения и превратить их в пепел, а огромные дворцы разрушить до обгоревших бревен. Василий Блаженный не покидал Воздвиженского монастыря. Молил монахов во спасение, просил бросить свои кельи и уйти за крепостные стены.

Монахи не смели гнать Блаженного и отвечали всегда одинаково:

— Спасение наше в молитвах. За себя молимся и за грешников. А если случится иная беда… стало быть, она от господа исходит.

Василий неутешно лил слезы на камни монастыря, проклинал свое бессилие, и только он один знал, что плачет по невинноубиенным.

Весть о пророчестве Василия дошла и до Ивана. Молодой царь перекрестился на образ Спасителя и мудро изрек:

— Авось обойдется.

Не обошлось.

Пожар, как и предрекал Василий Блаженный, вспыхнул в Воздвиженском монастыре, спалив зараз деревянную церквушку и монашеские кельи, в которых сгинуло в полымени до дюжины чернецов. Пламя объяло монастырский двор, и только каменный собор величавым остовом возвышался над разбушевавшейся стихией. Но через несколько часов пожара начал крошиться и он, добивая и сокрушая камнем все живое.

Горожане выстроились в живые цепи, передавали наполненные кадки, ведра с водой, пытаясь загасить огонь, но пламя, сполна утолив жажду, разгорелось с новой силой. Уничтожив монастырские постройки до земли, оно стало искать нового разбоя, грозило перекинуться на кремлевский двор, и совсем скоро загорелись митрополитовы палаты и избы дворни.

Пожар длился уже неделю. Он то стихал, а то вдруг, распаленный порывами ветра, разгорался с большей силой, метал огненные щепы по улицам, загонял их под дома, заносил на крыши.

Запылали купола Успенского собора, и тоненькими желтыми ниточками на землю с крестов и маковки закапало расплавленное золото. Спалив Казенный двор, огонь подобрался к Оружейной и Постельной палатам, полным разного добра — оружия и церковной утвари.

Загорелась царская конюшня. Жеребцы исступленно ржали, задыхаясь от ядовитого смердящего дыма. Ворота распахнулись, и лошади ошалело устремились по московским улочкам, подминая копытами всякого, кто встречался на их пути.

В московских церквах и соборах денно и нощно шла служба. Архиереи и дьяконы неустанно просили заступничества, певчие на клиросе тянули псалмы в три смены, сам митрополит, позабыв о бремени лет и поправ усталость, не сходил с амвона — вещал проповеди и призывал к покаянию. Однако огонь не стихал. Не было сил, чтобы противостоять пламени. Горожане бросали дома, уходили в посады на Яузу, попрятав немногое, что было, в мурованных церквах, но и те, не устояв перед жаром, рассыпались в мелкую пыль, погребая под собой людское добро.

Ночью раздался страшный взрыв — это огонь пробрался к пороховым складам и взорвал их.

С колокольни Успенского собора пономарь бестолково бил в колокола, и этот набат больше походил на похоронную песнь.

Иван, забравшись на терем, видел, как рушатся мурованные дома, строенные итальянцем Аристотелем Фиораванти, и уже сгинули в огненном жару жилища.

Всюду царили хаос и неразбериха.

— Иван Васильевич, государь наш, — молил Федька Басманов царя, — съезжать надобно с Москвы, и немедля! Того гляди, сам дворец от жару рассыплется!

Иван упорно не хотел покидать крепость, ему казалось, что, оставь он сейчас Москву, — и не вернется сюда уже никогда, и вместе с этим отъездом завершится его державная власть.

А Басманов продолжал:

— Не от себя я прошу, не о себе забочусь, ото всех бояр прошение, от всего православного мира. Тьма народу уже в огне сгинуло, каково же нашей державе будет, если и царь еще сгорит?

Иван не отвечал. Смотрел на Москву-реку и не видел берегов. Клубы дыма темно-желтым смерчем кружились над водой и закрывали ее от царского взора. Иногда щепы долетали и на двор, и караульщики, не мешкая, заливали их водой, а те смердили угарным духом.

Иван услышал рев. Это горевал его любимец — медведь Басурман.

— Медведей со двора вывести! — распорядился царь и снова уставился вдаль.

Огонь, он хуже любого татя. Вор хоть стены оставит, а пожар заберет и их.

Рев медведей сделался отчетливее. И царь через дымовую завесу рассмотрел, как выводили Басурмана. Зверь не рвался, видно, ощущая опасность, беспокойной собачонкой шел за дворовым. Острые лопатки горбом возвышались на спине, когда медведь прижимал голову к земле, спасаясь от удушливого дыма.

Басманов настаивал:

— Царь Иван Васильевич, сделай милость, езжай в Воробьево, мы там для тебя и хоромы присмотрели. В имении у боярина Челяднина жить станешь. Хоромы у него хоть и не царственные, но не хуже прочих будут. А как уймется огонь, как отстроим вновь Москву, так опять в свои палаты вернешься.

— Где митрополит Макарий? — спросил хмуро Иван, оборотясь.

— В Успенском соборе он, государь. Службу стоит. Пожар молитвами унять хочет.

— Всех коней вывели?

— Да, государь.

— Медведей?

— И медведей вывели, Иван Васильевич, даже клеток не понадобилось. Словно послушные псы шествовали.

— Ишь ты, — усмехнулся царь, вспоминая разъяренного Басурмана. — Что ты о пожаре, Федор, думаешь?

— Крепкий пожар, — отвечал Басманов, — столько вреда и татары с ордынцами не смогли бы причинить. Все спалил, злодей! В Китай-городе все лавки с товарами, все дома погорели! Огонь-то уже из Москвы выбрался, по Неглинной большой посад сгорел. По Мясницкой улице пожар Мамаем прошелся и церковь Святого Флора в щебень превратил. В каменных соборах иконостасы в огне сгинули, утварь церковная, в Греции купленная, сгорела. Казна в дым обратилась! Оружейную палату с дорогими пищалями и саблями заморскими не уберегли! Да разве все упомнишь!

— За грехи мои это наказание божие нашло, — произнес царь. — Молился я мало, а грешил безмерно. Царицу понапрасну обижал… Брата ее двоюродного шутом обрядил, а потом медведем затравил, — каялся государь перед холопом, как перед высшим судом. Басманов неловко топтался на месте, слушая откровение Ивана. — Бога я забыл, лукавым стал, вот отсюда и расплата!

Самодержец умолк. Разве он хозяин в Москве? Огонь теперь великий князь! А двум господам в одном дворе тесно, вот пламя и гонит самодержца. А уйти из Москвы — это, стало быть, права свои отдать.

Но Федор Басманов не сдавался:

— Государь, недалеко ведь ты уезжаешь, на Воробьевы горы, а оттуда Москва видна. Как все образуется, так ты и возвернешься.

— На Воробьевы горы… А что я с них смотреть стану? Москву спаленную? — И уже совсем резко: — Свечи затуши в комнате, что, огня вокруг мало?!

Федор задул свечи, но мрак не наступил — через оконца пробивался огненный свет, и блики его ложились на лицо государя, отчего оно казалось зловещим. Словно постарел Иван на десяток лет.

— Что в городе? Многие съехали?

— Да один ты, государь, и остался, все уже давно на Яузу ушли. А кто не съехал, так это тати! Шастают по домам и что есть гребут! На царский двор целая сотня разбойников хотела пробиться, так караульщики едва отбились. Из пищалей палили! Кого на месте живота лишили, а кого потом усекли. Хотели было в железо заковать, да куда там! Дел полно. Горит всюду. Крышу на Успенском соборе тушили, дворец едва не загорелся, так туда песок и воду таскали. Скрутили татей всех разом, а потом и порешили. Во дворец воры больше не ступали, зато по улицам шастают. Всюду решетки отворены, вот они этим и пользуются. А попробуй сейчас узнай, его это дом или нет? Ловим таких с мешками, а они говорят, что свой скарб спасают.

Федор Басманов знал дело, но Иван поспешил напомнить:

— Кого на пожаре увидишь, волокущего чужое добро, сечь без жалости!

— Так и сделаем, государь, уже не одну дюжину голов нарубили, а татей как будто меньше не стало. — И уже с надеждой: — Государь, ехать бы надо…

Федор не договорил, у пороховых складов опять ухнуло, и ставни, наделав шуму, слетели с петель.

— …того и гляди дворец снесет.

— Едем, — согласился наконец Иван.

Во дворе царя дожидались бояре. Они не отважились без согласия государя покидать Москву и сейчас, что звери в клетках, беспокойно ходили по двору, ожидая его появления.

Царь вышел в сопровождении рынд и Федора Басманова. Двое слуг несли за государем его любимый стул, который он таскал с собой всюду, даже брал на охоту. В лицах бояр Иван Васильевич рассмотрел нетерпение. Усмехнулся царь и повелел поставить стул во дворе, потом, не торопясь, опустился на него и стал взирать на пламя, которое бушевало уже перед дворцовой оградой. Казалось, государю торопиться некуда, он как будто наслаждался зрелищем, любовался огнем, который глумился и поедал его владения. Иван Васильевич наслаждался страхом бояр, которые не смели сейчас тревожить его, опасаясь немилосердного царского гнева. Лица бояр от дыма закопченные, на руках сажа, кафтаны с прорехами. Локти у боярина Темкина драны, у князя Челяднина подол оторван.

Боязно.

Неожиданно Иван улыбнулся:

— Потешиться хочу. Эй, рынды, сорвать кафтан с Федора Шуйского и одеть наоборот!

Рынды ястребами налетели на князя, невзирая на его возражения, со смехом сорвали с плеч кафтан и силком напялили задом наперед. Царь хохотал безудержно, размазывая ладонями по щекам выступившие слезы, заражал своим зловещим весельем и бояр, которые сначала сдержанно, скованные диким страхом, потом все смелее и увереннее хохотали над выходкой государя. Показывали пальцами на Федора, который, потеряв былую степенность, дурнем стоял посреди двора, уткнув курносый нос в высокий ворот кафтана.

Огонь веселился вместе с царем, танцуя, выбрасывая длинные языки пламени далеко вверх, и смех его был трескучий — то загорелась ограда дворца.

Иван поднялся.

— Едем!

Длинная вереница карет потянулась с царского двора, увлекая за собой караульщиков и дворовую челядь.

Последним горящую Москву покидал митрополит Макарий.

Владыка вышел из Успенского собора, когда уже его легкие были забиты дымом и чадом, а немногие из паствы, что решились разделить участь вместе с иерархом, бездыханными падали на пол, когда певчие вместе со сладостной «Аллилуйей» стали выкрикивать мольбы о спасении, когда фрески, разогретые огнем, стали рассыпаться и срываться вниз, оставляя на каменных плитах радужные краски.

У самых дверей митрополит остановился и закричал в ужасе:

— Богородица где?! Не выйду без нее!

Послушникам, сопровождавшим митрополита, стало ясно, что Макарий скорее сгинет в огне, но не сделает и шагу без образа Богоматери — одной из святынь Успенского собора, писанной еще митрополитом Петром.

Один из послушников метнулся обратно в чад. Его долго не было, и, когда уже всем стало казаться, что он сгинул в геенне огненной, юноша появился, сжимая в руках лик Богородицы. Митрополит взял икону, поцеловал руки Божьей Матери, темные не то от дыма, не то от принятого горя, и, подняв ее высоко над головой, вышел из храма. Следом шел протопоп, который в кромешном едком дыму сумел отыскать церковные правила, а уже потом послушники.

Двор пылал: горели церковные строения, вместо митрополитовых палат — груда сгоревших бревен. Обвалилась арка, которая огромным костром из вековых сосен закрыла выход.

Пахло паленой смолой.

— Отец блаженнейший, на стену надо подыматься, на тайник, что к Москве-реке идет, иначе сгинем здесь, — вел под руку митрополита молоденький послушник.

Отец Макарий дитем малым, не видя впереди ни зги, шел следом, держась за худенькое цыплячье плечико послушника.

— Веди, малой, не вижу ничегошеньки, — говорил митрополит, чувствуя, как едкий дым забирается в нос, в горло, спирает дыхание, понимая, что, не будь у него сейчас провожатого, так и задохнулся бы.

Однако на кремлевской стене митрополит облегчения не нашел. Владыка задыхался.

— Снимите меня отсюда, — молил он.

Внизу плотники ладили сруб, крепили канаты за толстые крюки.

— Сейчас, батюшка, сейчас, владыка! — торопились мужики.

И когда сруб был готов и воздвигнут на крепостную стену, на него положили митрополита. Протопоп перекрестил бесчувственное тело владыки и дал знак. Плавно раскачиваясь, словно ладья на волнах, сруб стал спускаться на берег.

— Смотри! Канат оборвется!

Сруб качнуло. Тело митрополита скользнуло по бревнам и готово было сорваться с пятиаршинной высоты. Сруб, словно лодчонка, попавшая в бурю, дрожал, доски скрипели и грозились рассыпаться. Митрополит, казалось, спал безмятежным сном, даже ненастье не могло потревожить его покоя. Но буря продолжалась, раздался выстрел — лопнул второй канат, и грузное тело Макария расшиблось о береговую твердь.

— Убился владыка! Насмерть убился! — перепугались плотники.

— Будет теперь от государя! Канаты-то сопрели на жару, вот оттого и лопнули.

— Неужно помер? — склонились послушники над телом митрополита. Даже огненная стихия казалась им малой бедой перед предстоящим гневом самодержца.

— Дышит! — радостно воскликнул один из них, отпрянув от груди владыки. — Бьется его сердечко. Давайте, братья, митрополита на ковер положим. Под руки его бери!

Макария взяли под мышки и бережно положили на ковер.

Рядом тихо хныкал молоденький послушник.

— На возок его, господари! Побережнее на возок кладите, вот так.

Брыкнул нетерпеливо ногой серый мерин и тотчас успокоился под прохладной рукой возчика.

— Куда же его? — спросил молоденький возничий у притихших послушников.

— В Новоспасский монастырь, — был ответ, — там знахари хорошие. Может, и выходят…

Москва опустела: не было ни челяди, ни бояр, отсутствовал и сам царь.

Вот когда Яшка Хромой почувствовал себя господином. Он никуда не торопился, хозяином хромал по пустынным улицам. Даже походка его сейчас казалась не такой безобразной, как раньше. Яшка помолодел, приосанился боярином и уверенно распоряжался:

— Двор обшарь! Может, оставили чего! Да не тулупчик мне нужен, а золотишко поищи, а то все в огне сгинет! А тулупчик этот оставь, нечего всякую рухлядь подбирать. Дверь ломай да в горницу ступай! Это дом боярина Шуйского, у него добра пропасть скопилось. На всю Москву куркуль известный!

Тати складывали добро в большие мешки и грузили их на телеги. В одном месте они натолкнулись на караульщиков, стерегущих царское добро.

— Не подходи! — люто орал детина. — Не подходи, если не желаешь огненного зелья отведать!

Тати не оробели. Разве можно было опасаться, когда рядом сам Яшка Хромой? Они обходили дружинников с обеих сторон; так голодные крысы подступают к сильной, но потерявшей силу от ядовитых укусов кошке.

Раздался первый залп, он вырвал у одного из нападающих занесенный над головой топор, другой тать ткнулся лицом в грязь.

А десятник с перекошенным лицом все орал:

— Не подходи!

Полдюжины караульщиков ощетинились саблями. Ахнул выстрел, кто-то из отроков вновь пальнул по наседающим; те отступили.

И опять раздался грохот оружия: это кто-то невзначай оставил заряженную пищаль во дворце, и огонь, подобравшись к ней, разрядил.

На Басманной улице полторы дюжины мастеровых, собравшись в артель и с рогатинами наперевес, шастали с одного двора в другой, отыскивая воров. У дома окольничего Темкина наткнулись на парня, волокущего из-под клети ветхую доху. Ему немедля перебили железными прутьями ноги и, раскачав покалеченное тело, швырнули в огонь. В другом дворе отыскали старика, посмевшего пробраться в сени дьяка Выродкова. Два раза махнули палками и оставили помирать бродягу среди горящего двора.

По улицам носились обезумевшие от страха лошади; ревел скот; бегали потерявшие рассудок люди; многие просили помощи, но не получали ее; кто-то звал родных, иные призывали в заступники святых; другие в отчаянии рвали на себе волосы.

Москва страдала, как может мучиться человек, истомленный смертельной болезнью.

Всюду горело и пылало. Если и существовал где-то ад, то многим он представлялся именно таким: смердящим, обжигающим; здесь не было места ни живому, ни мертвому.

Огонь горел еще сутки, а к вечеру иссяк.

Сыск.

Утром ветер распалил уже потухающие костры, и огонь запылал снова. Однако к обедне пламя притомилось, после чего один за другим к пепелищу потянулись люди. Шли они неторопливо, сполна нагрузив на понурые плечи скарб. Жители возвращались неохотно — так трудно бывает идти к свежим могилам.

К полудню в Москву слетелись скопища мух, которые кружили над смрадом, атаковали всякого, кто посмел явиться в город, садились полчищами на лицо, норовили залететь в рот, лезли в уши. От них не было спасения, казалось, что Москву они облюбовали под свое жилище, которое в несколько дней превратилось в место, дышащее зловонием.

Горожане стаскивали истлевшие трупы в телеги и отвозили на погост, которым служила огромная глинистая яма, вырытая за посадами. Мучеников укрывали лапником, окуривали ладаном и, спешно прочитав отходную, закапывали. Потом мужики тихо возвращались обратно. Они цепляли баграми обугленные бревна и свозили их далеко за город, только не было здесь ни ямы, ни священников, ведь молитвы бревнам не нужны.

Мужики, утирая со лба пот и сажу, невесело делились между собой:

— За неделю не растащить, эко работы сколько! А в Белом городе бревен аж до стены навалено.

Еще не были расчищены улицы, еще кое-где тлели бревна, а плотники уже шли в лес и ладили срубы. А через два дня избы выстроились на берегу Яузы и Неглинной в длинные улицы, вдоль которых расхаживали горожане и посадские и среди свежевыструганных ладненьких избенок подбирали дом и для себя. После чего сруб отвозили в Москву и ставили на очищенное от гари место.

Не утихла еще боль от потерь, едва выветрился запах дыма и гари, а город уже спешил жить новым днем. Всюду постукивали топоры, весело бранились между собой плотники, и один за другим в разных концах города резными шатрами поднимались хоромины.

Город еще был мертв, но базар уже отдышался. С окрестных деревень, как и прежде, потянулись в Москву крестьяне с луком и репой, вдоволь навезли мяса, а с реки в огромных деревянных кадках рыбаки волокли на торг рыбу.

Вдовые бабы сиротами ходили меж лавок и нашептывали:

— По наговору Москва сгорела! Истинный бог, по наговору!

Им вторили кликуши:

— Одна посадская баба говорила, что перед самым пожаром видела, как лихие люди на кладбище вырывали мертвецов, у них доставали сердца и кропили их водой. Вот потому Москва и загорелась!

— А то как же! Так оно и было. С чего бы это тогда стольной вспыхивать, — говорили другие согласно.

Слух быстро разошелся по всей Москве — его пересказывали на всех базарах, им встречали всякого входящего в город. Этим же слухом и провожали. Скоро он разбежался по всей Руси и, подобно нахалу, пинком отворил царские покои, где заставил бояр повторить государю сказанное кликушами и бабами, обезумевшими от своего вдовства.

Иван находился в Воробьеве. Хмыкнул себе под нос и удивился:

— Хм… так, стало быть, выходит, посадская баба эту невидаль углядела?

— Углядела, государь, — убежденно заверяли бояре. — Народ говорит, что не только она одна видела — юродивый Гаврилка, что у церкви Николы Мокрого сидит, тоже видел. Этих мертвецов всех обобрали, исподнее с них поснимали и по всей Москве нагишом таскали, а сердце под избы подкладывали, оттуда и пошел пожар. Вот потому Москва в нескольких местах и вспыхнула.

В Новоспасский монастырь, временное пристанище митрополита, царь выехал в сопровождении большого числа бояр. В обитель был отправлен скороход с известием, и чернецы уже стояли на дорогах, встречали государя, перед вратами — сам игумен, окруженный почтенными старцами.

Иван не показал гордыню. Сошел с коня недалече от монастыря и оставшийся путь проделал пешком. Он шел не для того, чтобы накормить братию, и совсем не затем, чтобы прочитать очистительные молитвы, а для того, чтобы поклониться митрополиту.

Бояре уже сказали царю, что владыка расшибся о землю, а знахари и немецкий лекарь, которые затем осмотрели Макария, сообщили, что у митрополита целый день из горла шла кровь, но к утру унялась, а через сутки он уже просил постного куриного бульона.

Иван знал митрополита суровым властным стариком, который уверенным шагом расхаживал по дворцу и только одним своим видом пугал бражничающую дворню. Макарий был грузен, но шагал всегда легко, и мерный стук посоха не умолкал в коридорах и покоях дворца.

Однако сейчас перед Иваном лежал сломленный тяжким недугом старик. Ноги его были перетянуты холстиной, лицо высохло, а желтый лоб казался безжизненным. У постели митрополита, пряча рыдания в рукав, — молоденький послушник.

— Не хнычь! — беззлобно ругал владыка мальца. — Настоящий монах плакать не должен. — И, слабо махнув рукой, добавил: — Да и веселиться тоже. — Оборотясь на скрип двери, заметил царя, который не решался переступить порог. — Заходи, Ванюша, дай же я тебя обниму по-отечески. Встал бы я и к тебе навстречу вышел, да вот ноги не идут. Ты мне тут немецких лекарей выписал, они меня все зельем поили. Ты их, государь, обратно забери! Не верю я латинянам. Они толкуют, что, дескать, кровь мне из горла уняли. Врут, Ванюша. Не они этому способствовали, заговорщиков я к себе призвал, вот они кровь и заговорили. Как же ты сам, государь? Вижу, щеки впали, уж не пост ли решил держать?

— Меня во всем вини, владыка, — неожиданно стал каяться Иван. — Грешил я много, распутничал, вот меня господь и карает за это.

— Наговариваешь ты на себя, Иван Васильевич, — встрял в разговор Челяднин. — Не твоя вина в этом. И как город мог сам по себе загореться? Здесь без колдовства не обошлось! Ведуны и чародеи все это. Вся Москва только об том и говорит. Сердца у покойников вырывают и под дома подкладывают.

— Ишь ты, — подивился митрополит, он даже чуть приподнялся на локтях, чтобы лучше видеть говорившего боярина.

Челяднин продолжал страстно:

— Тьма народу сгорело, до сих пор всех схоронить не можем, каждый день убиенных из-под пепелища вытаскиваем. Вот давеча бабу раскопали, так она с пятью дитятями в пламени сгинула. А муж ее от горя рассудка лишился, без шапки по Москве бегал! Что с ним поделаешь… очумелый! Вот так, владыка.

— А еще сам ты едва не убился, блаженнейший, — поддержал Челяднина боярин Петр Шуйский. — Чего канатам-то зазря рваться, ежели это не дьявольский промысел? Ладно ты в обители спрятался, здесь чародейство бессильно, а так и от тебя, владыка, темным силам не отстать. — Шуйский обернулся к царю. — Сыск надо учинить, Иван Васильевич, всех супостатов казнить!

Не так давно он был возвращен государем из ссылки и сейчас занял место не только среди ближних бояр, но даже сумел снискать расположение молодого царя, доверившего ему по прибытии в Москву возглавить Челобитный приказ. Боярин частенько вспоминал слова старшего караульничего, сторожившего его в темнице: «Ты, Петро, не горюй, попомнишь мое слово, пройдет опала государева! Опять он тебя к себе призовет. Больно накладно для государства, чтобы такими мужами раскидываться».

Тогда слова караульничего казались насмешкой. Но тюремщик прожил долгую жизнь и знавал случаи, когда вчерашними прощенцами подпирался государев трон.

— Сыск, говоришь? — задумчиво протянул самодержец. — Вот ты и разыщи. Всех колдунов повытравим!

…Петр Шуйский встречал гостей на красном крыльце, а они явились все разом, будто сговорились. Остановились у рундука,[46] перекрестились и поднялись к Петру.

— Рад несказанно, — встречал прибывших большим поклоном боярин. Гости также трижды ударили челом. — А вот это хозяйка моя, Марфушенька, — подтолкнул он вперед рыхлую бабу с провисшим задом, которая, подобно юной девице, прятала полное лицо в край платка. Это была честь — хозяйку дома показывали самым именитым гостям. Бояре поклонились и ей, задержав слегка у земли поклон.

Стол был уж накрыт, шустрые девки прислуживали боярам и окольничим: наливали вина, расставляли блюда. И когда гости уже стали икать от сытной и жирной пищи, Шуйский прогнал челядь и заговорил о главном:

— Я тут сыск устроил, как мне Иван Васильевич наказывал. Двух татей изловил, а они-то и показали, кто город подпалил. — И, вытянув шею, словно намеревался дотянуться до самих ушей бояр, произнес: — На Яшку Хромого указали да еще на Гордея Циклопа.

— Ах, вот оно как! — встрепенулись разом бояре.

А Петр Шуйский продолжал:

— Поначалу тати помалкивали, а как заплечных дел мастера стали по пяткам лупить, так сразу во всем и признались. Рассказали, что запалили Москву во многих местах, вот потому она и вспыхнула разом.

— А как же про покойников и сердца человеческие? — усомнился Юрий Темкин.

— Выдумки все это и блажь! Яшка Хромой не дурак, об этом он велел нищим на базарах говорить. Вот молва потому и разошлась.

— Казнить его, злодея!

— Да разве его, окаянного, сыщешь?! Он, видать, в лесу где-то сидит.

Петр Шуйский терпеливо дожидался, когда бояре поутихнут, и продолжил:

— Яшка Хромец, конечно, злодей, только мы и до него доберемся. Но есть во дворце которые пострашнее самого Яшки будут.

— О ком ты, Петр? — оробели бояре.

— О княгине Анне Глинской со своими отпрысками, вот о ком! Как Елена царицей стала, так она всю свою нищую родню в Москву перетащила. Только гляньте, бояре, какие они себе имения за Земляным городом повыстраивали! Все в золоте ходят. Где его не нацепили, так это на заднице! А вспомните, государи, как Елена бояр обижала? Кого живота лишила, а кого в ссылку отправила. Говорили мы ей, бедовой, что отрыгнется наше горюшко сполна, вот раньше времени и сгинула царица. Только расчет у нас с Глинскими неполный, до сих пор Юрий и Михаил ходят задрав голову. Считают, что Гедиминовичи познатнее Рюриковичей будут. А ведь Гедимин всего лишь слугой был, своему хозяину сапоги с ног стаскивал. А Рюрик — князь потомственный!

— К чему ты клонишь, Петр, говори как есть. Мы сами от Глинских настрадались, поймем тебя, — пробасил Челяднин.

— А я вот к чему это говорю. Скажу государю, что во всем Глинские повинны, будто бы они Москву подожгли, а вы мне в том пособите. Государь-то молод еще, не так давно из колыбели на землю спрыгнул. Ежели мы все разом ему нашепчем, тогда он Глинских назад в Литву отправит.

— А ведь дело говорит Петр, — поддержал брата Федор. — Князья Шуйские всегда ближе всех к трону были, а сейчас теснят нас всякие чужеродные. Теперь вот Захарьины появились. Царица-то, сказывают, тяжелая, к Христову дню родить должна, тогда Захарьины Шуйским и шагу не дадут ступить.

— Ничего, мы еще и до Захарьиных доберемся, дай только срок, — зловеще произнес Петр Шуйский.

Хоромы Петра Ивановича гости покидали хмельными. Федор и вовсе до упаду напился, подхватили пьяного боярина под руки радивые слуги и бережно уложили в телегу на сено. Петр проводил гостей до самых ворот, а потом махнул на прощание рукой и вернулся обратно.

— Эй, Яшка, выходи! Где ты там?! — крикнул Петр.

Из сеней вышел Яшка-разбойник, тяжело волоча за собой хромую ногу.

— Слыхал? — спросил боярин.

— Слыхал, — с усмешкой отозвался тать.

— Знаешь теперь, что делать?

— Как не знать, боярин, разумею.

— А теперь ступай… Да не через красное крыльцо! — сетовал Петр Шуйский, вытаращив глаза. — Через заднюю комнату иди да клобук на самое лицо надвинь, чтобы никто не признал, а слуга тебя за ворота проводит.

С Яшкой Хромым Петр Иванович Шуйский сошелся в ссылке, пропадая в Богоявленском монастыре под Вологдой, зарабатывая праведными трудами себе прощение. Именно туда с покаяниями после всякого душегубства любил являться и тать Яков. И кто бы мог подумать, что эта неравная дружба между князем и убивцем может перерасти в нечто большее.

На следующий день по царскому повелению к Успенскому собору, единственному уцелевшему в Москве, караульщики стали сгонять московитов на совет. И когда площадь стала тесной, на помост вышел Петр Шуйский.

— Господа, — обратился он к холопам по-новгородски, — доколе нам бесчинства терпеть от злодеев разных! И года не проходит, чтобы лиха на московских людей не напустили! То мор учинят лиходеи, а то пожар устроят! Вот теперь, господа, собрались мы с вами всем миром, чтобы уличить этих лиходеев и к суду вашему призвать. Кто же они?

Московиты настороженно притихли, слушая боярина, и едва он произнес последние слова, как площадь зашумела многими голосами:

— Глинские!

— Глинские виноваты!

— Княгиня Анна да сыновья ее Михаил и Юрий Москву подожгли!

Юрий Глинский среди прочих бояр стоял на помосте. Он смотрел на чернь, которая только ждала знака, чтобы начать крушить все подряд. Юрий озирался по сторонам, как бы ища поддержки, но видел лишь равнодушные лица бояр — для них он все такой же литовский чужак, каким прибыл сюда.

Петр Шуйский усмирил разгневанную толпу одним взмахом руки:

— Как же это случилось, господа? Может, из вас кто видел? Если так, то пусть выйдет и расскажет все без утайки и страха честному народу.

Сквозь толпу пробрался мужик в потертом зипуне из домотканого сукна. Волосенки его жиденькие выбивались из-под малахая желтой слежавшейся соломой.

— Как же не увидеть такое? Видал! Вот тебе крест, господи, что видал! Чтобы мне света божьего никогда не углядеть, если неправду молвлю. Клянусь образом Спасителя и всеми святыми, ежели я солгал, чтобы мне божьих образов никогда не знать, если хоть слово напраслины выскажу, — яростно убеждал в своей правоте мужик.

— Сказывай.

— Ага. Вечером это было, когда колокола вечерню отзвонили. Я от свата к себе в посад шел. Не ровен час, и ворота могут прикрыть. Я бы и ушел сразу, если бы не увидел, как сани княгини Анны выехали. Нечасто она в город выезжает, вот я и засмотрелся. А тут княгиня Анна подъехала к Никольскому монастырю, с кареты сошла, а за ней девицы — шасть! И под руки ее подхватили. А она от них отстранилась, из-под тулупчика достала горшок и давай водицей ворота монастыря опрыскивать. А на следующий день он и сгорел! Только одни головешки тлеть остались.

Мужик уже давно канул в толпу, а крики ярости не унимались.

— Кто еще видел злодеев? — не сразу унял беснующихся Петр Шуйский.

— Если позволите, господа, я скажу, — протиснулся вперед статный верзила. — Вот господин говорил, что княгиню Анну видел, а я крест целую… видел, как этот ирод, — ткнул детина перстом в остолбеневшего Глинского, — сердца человеческие на кладбище вырезал, а потом в воде их мочил!

— Ах ты, иуда! — потянулся Юрий Глинский рукой к горлу смерда. — Задушу!

Но детина проворно спрыгнул с досок и шустро пробрался через толпу, которая всколыхнулась волной и приняла в себя молодца.

— Юрий Васильевич, шел бы ты отсюда, — сжалился над Глинским Челяднин, — не ровен час, и затоптать понапрасну могут. В собор иди Успенский, — шепнул он ему на ухо, — не осмелится чернь в святое место вломиться.

— Чего мне бояться, ежели я в лукавстве не повинен, — ерепенился князь.

— Смотри же, как народ волнуется, затопчут! И виноватых потом не сыщешь, главные зачинщики при царе останутся и неподсудны будут.

— Глинского долой! Глинского на плаху! — кричали из толпы.

Людское море двинулось ближе к боярам, готовое опрокинуть помост.

У ворот Успенского собора Глинского встретил обожженный пожаром пономарь.

— Что ж такое делается, князь? Да не мешкай ты! Вовнутрь ступай!

За дверьми собора крики черни не казались такими уж страшными, тяжелая дубовая дверь была надежным стражем. А пономарь не унимался:

— Иди сюда, князь, за алтарь прячься! Не посмеют смерды святого места переступить. Ты только не робей, здесь твое спасение.

Глинский прошел за алтарь. Прислушался.

Голос Петра Шуйского даже в церкви казался зловещим:

— Братья, что же это такое делается?! Оскверняют латиняне могилы отцов наших! У покойников сердца вырезают, а потом дома наши жгут. Кто же в этом повинен? Глинские! Латиняне проклятые на Русь пришли, думали и нас в противную веру обратить. А как мы воспротивились, так решили Москву спалить! Они и церкви своим присутствием оскверняют, над образами нашими подсмеиваются, даже крестятся они не пальцами, а ладонью, словно под себя гребут. Попомните мои слова, православные, если не накажем мы Глинских, так они и болезнь тяжкую на нас напустят!

— Бей Глинских! — доносилось до Юрия, и он чувствовал, как страх пробрался вовнутрь, заставил содрогнуться.

Лики святых взирали со стен спокойными, безмятежными взглядами.

— Господи, помилуй! Господи, помилуй меня грешного! — крестился Глинский на все образа сразу, вымаливая милости. — Не дай свершиться смертоубийству.

Крики становились все отчетливее. Взбудораженная толпа приближалась к стенам Успенского собора, а затем ворота содрогнулись от первого удара.

— Да что же вы делаете-то, христопродавцы?! — беспомощно восклицал пономарь, потрясенный увиденным. — Басурмане храмы не рушат, а вы же свои, православные!

Но праведный крик растворился среди людского многоголосья; так же не слышен стон раненого, когда звучат боевые трубы.

Треснул косяк, и длинные щепы ощетинились острыми копьями, царапая нападающую чернь.

— Глинского бей! Глинского долой!

Подобно древкам копья, сухо хрустнули щепы. Путь в собор был открыт, и толпа, оглашая храм проклятиями, ворвалась в притвор. Успенский собор был пуст.

— За алтарем Глинского искать надобно, там он, лиходей, спрятался.

На секунду толпа застыла, и, видно противясь всеобщему замешательству, все тот же голос гневно взывал:

— Бей христопродавца! Это он и его мать с мертвецов на город воду кропили.

И, отринув последние сомнения, разъяренная толпа бросилась к алтарю.

Перепуганного Юрия Глинского таскали за волосья, били в лицо, а потом стали топтать ногами. Боярин обрызгал святые сосуды кровью, хлынувшей из горла, и скоро затих.

— За волосья поганца из святого места! — надрывался Петр Шуйский. — Черту место в чистилище!

Тело Юрия Глинского выволокли из собора, а потом под смех и улюлюканье потащили через орущую и негодующую толпу вон из Кремля. Каждый смерд, наслаждаясь полученной властью, плевал в обесчещенное тело некогда всесильного боярина, который еще час назад был родным дядькой великого государя.

— На торг его! Злодея на позор выставить!

— На позор его!

Из мертвого тела еще не вытекла кровь, она смешивалась с пеплом и грязью, оставляя после себя бурый след, который тут же затаптывала многочисленная толпа.

Тело князя приволокли на московский торг и бросили среди сгоревших лавок. Еще неделю назад на этом самом месте Глинский отдавал распоряжения о казни и милостях. Именно здесь отрубленные головы палачи складывали в корзины, тела бросали на телегу с соломой. Сейчас вместо соломы — пепел, вместо судей и палачей — беснующиеся смерды. Глаза князя были открыты, и он безмятежно и спокойно наблюдал за своим позором.

Сутки Юрий Глинский пролежал на площади. Бродячие псы обнюхивали начинающее смердеть тело, и караульщики, приставленные к убиенному, лениво отгоняли псов. На вторые сутки распухшее, обезображенное тело князя бродячие монахи закинули на телегу и отвезли далеко за посады, где, наскоро прочитав молитву, засыпали землицей, пометив захоронение еловым крестом.

Смута.

Утром торг был полон.

В орущей, гудящей толпе сновал долговязый монах в огромном клобуке, который просторно спадал на самые глаза. Чернец слегка волочил ногу, а следом за ним, не отставая ни на шаг, следовали дюжие молодцы. Бродячие и нищие узнавали монаха, низко склоняли босые головы, как если бы повстречали самого царя.

Если самодержец не всегда спешит отвечать на поклоны челяди, то монах почти с великосветской любезностью кланялся каждому бродяге, как будто видел в нем равного. Заприметив Василия Блаженного, он остановился перед старцем и опустился на колени.

— Прости, святой отец, — вымолвил чернец, — дозволь причаститься, руку твою поцеловать.

Василий нахмурился, выдернул из жилистых рук монаха ладонь и отвечал зло:

— Коротким же у тебя был путь от святого до татя. Руку мою целовать желаешь, только не избавит это тебя от грехов. В монашеском одеянии ходишь? Только как бы ты в овечью шкуру ни рядился, а клыки, они всегда видны! Москва на уголь похожа, знаю я, чьих это рук дело, и гореть тебе в геенне огненной.

Василий ушел, а хромой монах долго еще не мог подняться с колен.

— Что же вы стоите?! — воскликнул Яшка. — Руки мне подайте, подняться не могу! Проклятый юродивый, сил меня совсем лишил! Не язык у него, а яд!

Хромец оперся на руки молодцев. Встал. С трудом сделал первый шаг.

— Не один я в геенне огненной гореть буду, а еще и бояр царевых за собой позову! Да и сам государь не безгрешен! Что же тогда нам, слугам его, делать остается? — Помолчав, добавил: — Силантий, собирай народ, пусть челядь дом Глинского пощипает. Богат зело!

Часу не прошло, как торг загудел разбуженным ульем и, проклиная ворожею великую княгиню Анну и ее отпрысков, потянулся к дому убиенного Юрия.

Дом боярина Юрия Глинского не сгорел. Закопченный, черный от дыма, он громадиной стоял среди пепелища, словно заговоренный.

Челядь заперла врата.

— Отворяй, тебе говорят! Отворяй, ведьмино отродье! — волновались в толпе.

— Христом богом просим, — отвечали со двора, — идите себе с миром отсюда! Это дом боярина Юрия Глинского.

— Твоего хозяина уже мухи сожрали!

Дюжие мужики перебрались через забор, отодвинули задвижку, и толпа, разъяренная томительным ожиданием, повалила во двор, в сени, на конюшню.

— Не дам! Не дам боярское добро грабить! — заслонил дверной проем саженного роста краснощекий приказчик. — Это добро князей Глинских, родственников царя Ивана!

Детина без труда сдерживал нападающих и, гневно матерясь, стыдил охальников:

— Неужно совести совсем лишились?! Уймитесь!

— Да не так его надо! Прочь все подите! — сорвал клобук Яшка Хромой. И неторопливо заковылял на красное крыльцо.

— Стало быть, твоих рук дело? Ты, окаянный?! — чуть попятился детина, признавая в монахе царя воров.

Яшка распахнул рясу, у самого пояса приказчик рассмотрел клинок, на рукоятке которого весело сверкнул огромный изумруд.

— Мои пальцы могут не только перебирать четки, когда-то я был неплохим рубакой.

Поколебавшись, Хромец с силой вогнал кинжал обратно в ножны. Царь не должен выполнять работу палача, когда для этих целей у него имеются слуги.

— Сделать с ним то, что мы сотворили с его хозяином, — распорядился Яшка Хромой. — И живо! — прикрикнул он на застывших холопов. — Он и так отнял у нас много времени.

Бродяги набросились на детину со всех сторон.

Смерть приказчика, подобно хмелю, окончательно вскружила головы нападавшим. Словно заблудших собак, они гоняли челядь палками по двору, срывали с людей ненавистные немецкие кафтаны, били ногами в лицо, топтали животы, сбрасывали с красного крыльца и окон. И, упившись всевластием и собственной жестокостью, скоро утихли, оставив на дворе окровавленные трупы.

— В Воробьево надо ступать! — кричал подоспевший Петр Шуйский. — Пусть царь бабку свою выдаст нам за ворожбу! А мы ей суд учиним!

— В Воробьево! К царю! — неистово шумела толпа и, растекаясь по узким улочкам, двинулась из Москвы.

Михаил Глинский уже знал о смерти брата и потому торопил коней, стараясь обогнать дурную весть. Но она, как заразная болезнь, уже распространилась во все концы северной Руси. Михаилу Глинскому отказывали в приеме, в припасах, ямщики не давали лошадей, а заприметив княгиню Анну, каждый норовил перекреститься и плюнуть трижды через плечо, как если бы повстречался с самим сатаной. И когда свой дом и стол Михаилу Глинскому предложил богатый тверской купец, боярин растрогался.

— Спасибо тебе, господарь, — мял он плечи купцу. — Третий день без отдыха. Матушка моя сомлела совсем, того и гляди богу душу в дороге отдаст. Раньше-то как бывало? Все в друзья ко мне набивались, милости моей искали, а теперь по Руси как заяц затравленный скачу. И выдумали-то чего, будто бы мы Москву подожгли и ворожбу на погосте творили! — жалился князь. — Знаю, кто в этом повинен… Шуйские! Видать, они и государя смутили. Ты уж не думай, что я задержусь, мне бы только передохнуть, а дальше я опять в дорогу. В родные края подаюсь.

Купец успокоительно махнул рукой:

— Отдыхай, князь, сколько тебе заблагорассудится. Хоромины у меня большие, места для всех хватит, да и не беден я, чтобы челядь твою не прокормить. Не объешь! Эй, девки сенные! Быстро на стол харч несите! А ты пока матушку свою зови, княгиню Анну, пусть откушает!

Расторопные девки мигом заставили стол белорыбицей, говяжьим потрохом, курами верчеными; в центре, приоткрыв рыло, — огромная румяная голова порося. Михаил Глинский начал прямо с нее: отрезал ножом пухлые губы и аппетитно зажевал.

— Ты, матушка, кашки поешь, — посоветовал Михаил. — Ее жевать не надо, глотай, и все!

Княгиня Анна уже два десятка лет как вдова. После смерти мужа она оделась во вдовье платье, огромный черный платок повязывала по самые брови. Уже никто не помнил ее в другом наряде. Высокая, худая, она походила на тень, бесшумно скользящую по дворцовым коридорам.

Княгиня ткнула ложку в пшенную кашу и без аппетита зажевала.

Михаил Глинский, напротив, ел смачно, с удовольствием слизывал жир, который стекал по толстым волосатым пальцам, беззастенчиво рыгал, а потом запивал икоту сладким вином. Он давно уже не обедал так вкусно и так сытно и сейчас с лихвой награждал себя за многие лишения. Липкое вино размазывалось по одежде, ошметки капусты застревали в бороде, но он не замечал этого и не хотел обращать внимания на такой пустяк, запускал мохнатые пальцы в куски мяса, стараясь откопать самый вкусный и самый аппетитный шматок. Некоторое время он держал кусок в ладони, словно хотел насладиться увиденным, а потом уверенно опускал его в жадный рот и сладко жевал.

Сенные девки без конца подкладывали боярину угощение, а он, вгрызаясь в желтую и сочную мякоть, без стыда пялился на свежие и круглые лица молодух.

Княгиня цедила молочную кашу. Черпнет ложкой, посмотрит на варево, прищурится брезгливо, словно разглядела таракана или какую другую тварь, а потом положит на язык, похожий на кору дерева.

— Где же хозяин-то? — сытно откинулся назад Михаил Глинский.

Живот распирало от обильной трапезы, и единственное, чего сейчас хотелось князю, так это выспаться, прихватив с собой в спальную комнату одну из сенных красавиц, чтобы под боком было не так зябко и на душе веселей. А почему бы и нет? Вот сейчас придет хозяин, тогда и уладится.

Не посмеет купец именитому боярину отказать!

— Здесь хозяин, — услышал простоватый говор тверича Глинский.

У двери стоял купец — по обе стороны четверо караульщиков с бердышами.

— Хватайте его, отроки! От меня и от князя Шуйского награду получите!

Глинскому заломили руки, он завыл обиженным зверем, уткнувшись лицом в обглоданные кости.

— Чтоб вас черная язва побила! Чтоб вам черти на том свете передохнуть не дали! Чтоб ваши глотки гноем изошли! Вот как ты меня, супостат, встретил!

К бороде князя пристала куриная косточка. Купец щелчком сбил ее на пол, и она, перевернувшись в воздухе, упала в кашу княгини.

Старуха зыркнула на купца глазами, и он увидел, что взгляд у нее дурной. Ведьма, видать по всему, хоть и княжеские платья носит. Только такие старухи, как эта, на базаре кликушами бывают. Поджечь стольный город для нее в забаву будет!

— Крепче держите князя! Крепче! И мать его, ведьму, со стола выдерните.

— Как же ты посмел?! — хрипел Михаил Глинский.

— А ты что думал, князь, я пакостников жалеть стану?! Я уже третьи сутки тебя караулю, посты на дороге выставил. Мне за мою добродетель князь Шуйский еще деньжат отсыплет!

Глинского вытолкали из комнаты, не церемонясь с чином; следом увели княгиню. И хозяин дома долго плевал по углам, стараясь избавиться от налипшей нечисти.

Анну Глинскую заперли на конюшне, бросив ей пук прелой соломы. Михаила держали в глубокой яме, и весь город приходил смотреть на опального дядю самого государя московского. Боярин стойко переносил унижения и, задрав голову, запачканную в красной глине, глухо матерился, глядя в ликующие лица горожан. Только иной раз, жалея узника, кто-нибудь из смердов бросал вниз князю душистую краюху. Караульщики не спешили отгонять любопытных — не избалована Тверь такими гостями, а чтобы в яме князь сидел, такого вообще припомнить никто не мог.

Иван Васильевич был в церкви, когда Федор Басманов посмел оторвать его от молитвы.

— Государь, дядьку твоего, князя Юрия Васильевича, чернь ногами затоптала и убиенного, словно вора какого, на торг выбросила. Михаил Васильевич с бабкой твоей, княгиней Анной, пытались бежать, да были схвачены тамошним купцом.

— Где они сейчас?

— Михаил Васильевича в яму бросили, а княгиню Анну вместе со скотом взаперти держат.

Иван коснулся лба.

— Во имя Отца, — притронулся к животу, — и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Поклон был глубоким, Иван Васильевич не жалел спины, и его мохнатый чуб растрепался на серых досках.

— И это еще не все, государь, — продолжал окольничий. — Ты все молился, а мы тебя тревожить не хотели, думали, что само образуется, только вот чернь не унялась, пошумела на площадях и к тебе решилась идти, чтобы ты им свою бабку с Михаилом на расправу отдал… Скороход пришел, сказал, что через час они здесь будут. Что делать-то будешь, государь? Они ведь хуже басурман. С ними расплатиться можно, а эти хоромы крушить зазря горазды.

— Не порушат, — просто отвечал Иван. — Пойдем со мной, Федька, бояр хочу спросить.

Вельможи дожидались царя у дверей, и, когда он появился в сопровождении Федора Басманова, они дружно поднялись с лавок. Обычно бояре встречали Ивана у спальной комнаты, терпеливо дожидались, когда царь отоспится, облачится во все нарядное, сейчас же он уходил в церковь задолго до рассвета. В своем бдении юный царь походил на богомольного старца. Он покидал спальные покои рано, словно избегал встреч, тихой кошкой прошныривал мимо задремавшего дежурного боярина и, показав страже кулак, уходил в домовую церковь.

Сейчас перед государем предстали все бояре. Не рассеял их пожар, и Иван почувствовал, что начинает тяготиться этим обществом.

— Подите прочь! — вдруг закричал он. — Толку от вас нет никакого! Один побыть хочу!

— Государь, — вышел вперед старейший боярин Семен Оболенский, — не время гневаться. Чернь скоро здесь будет. Глинских требуют!

Степенная речь Семена Федоровича остудила царя, Иван поправил на груди крест и спросил:

— А сами вы что думаете, бояре?

— Мало нас здесь. Если надумают крушить, так стража не устоит. Миром бы дело покончить. Скороходы говорят, что ведет их Яшка Хромой. А еще будто бы в руке у каждого по топору, — высказался Федор Шуйский.

— Это что же такое выходит? Бабку свою слепую на поругание челяди отдать?!

Федор Шуйский выдержал устремленный на него взгляд, только слегка прищурился.

— Государь Иван Васильевич, ты же знаешь, что мы добрые твои советники. Хоть и бывали мы у тебя в опале и несправедливости понапрасну терпели, но любим тебя так, как холопам положено любить своего господина. Так вот, просим тебя, накажи Михаила Глинского, тогда смута в Москве сразу уляжется. Не позабыл еще народ, как он, глумления ради, девок на базаре раздевал. А потом свои литовские обычаи в Москве прививать пытался. Все хотел, чтобы мы латинянам служили. Народ зазря глаголить не станет — он да мать его Москву подожгли! А если не накажем его, так челядь все село порушит смертным боем!

— Вырос я, Федор, из колыбели! А бояре мне более не указ! Как хочу, так и держу власть! Если советовать еще надумаешь своему государю, так вновь в яме окажешься. Видать, не пошла на пользу тебе тюремная наука!

— Идут, государь! — ворвался в комнату молоденький рында.

— Кто идет?

— На окраине села чернь показалась в несметном количестве!

— Шапку поправь, простофиля! — обругал отрока Иван. — Перед государем стоишь! — И, не оборачиваясь на перепуганного рынду, пошел во двор.

Бояре едва поспевали на царем, прыгавшим через три ступени. Он остановился на красном крыльце — глянул вниз и увидел запыхавшихся вельмож, которые растянулись по всему двору, постегав от своего государя.

С высоты хором Иван разглядел огромную толпу. Сверху она напоминала паука, который черными длинными лапами заползал в узенькие улочки; того и гляди эти тоненькие ниточки опутают не только обитателей терема, но и самого царя.

Иван уже различал гневные выкрики:

— Государя хотим! Пускай государь на крыльцо выйдет!

Стража переполошилась, высыпала во двор и, выставив бердыши, поджидала мятежников.

Иван остановился у рундука — если хотите видеть государя, что ж, смотрите! Крики умолкли.

— Не гневи бога, Иван Васильевич, — с жалостью шептал Шуйский в ухо царю. — Накажи Михаила Глинского своей властью.

— Пошел прочь! — осерчал Иван, глядя на Федора Шуйского. — Сам не гневи меня, а не то обломаю этот посох о твою шею! Кто здесь царь? Я или Шуйский?!

— А ну со двора! — орали караульщики. — Пошли прочь со двора! Это государев двор!

Но чернь уже сумела потеснить отроков, прижала их к перилам лестницы и готова была размазать плоть по крепким дубовым доскам.

— Царь! Мы за бабкой твоей пришли! За ведьмой Анной! Она Москву подожгла вместе со своими сыновьями-выродками!

Государев двор там, где находится самодержец. Приблизиться к этому двору и не снять шапку — значит оскорбить самого царя. Здесь же чернь в треухах вовсю шастала вокруг хором и требовала государя. Это был вызов, и Иван принял его.

— Шапки долой! Перед государем стоите!

И этот крик сумел образумить многих — перед ними был самодержец! Совсем не тот сорванец, бегающий по двору с грязными соплями на щеках, а настоящий, перед чьей волей сгибаются бояре, способный карать и миловать. И один за другим миряне посрывали с голов малахаи.

— Прости нас, государь, ежели что не так, только ты своей царской милостью способен рассудить по справедливости.

— Что я должен рассудить?!

— Предать огню ведьму, княгиню Анну, и дядьку своего Михаила.

— Знаете ли вы, как суровый хозяин наказывает взбунтовавшихся холопов? Он сечет их розгами нещадно! Но я добр к своим рабам, я прощаю ваши прегрешения. Ступайте себе с миром!

— Прости нашу вольность, государь, но мы не уйдем отсюда до тех самых пор, пока ты не накажешь виноватых!

Сросшиеся брови Ивана Васильевича глубоко резанула морщина неудовольствия.

За плечами все тот же шепот:

— Отдай им Михаила, царь, нам всем от того безопаснее будет.

Иван Васильевич спокойно осмотрел толпу, пытаясь увидеть в ней хотя бы зерна смирения, но его взгляд встречал только озлобленные лица. Они уже успели уверовать в свою силу, пролив кровь царственного родича. Выкрикни сейчас кто-нибудь из них: «Хватай государя!» — и вчерашние холопы ринутся наверх, вырвут из его рук царский посох и бросят на бердыши.

Ивану вдруг сделалось по-настоящему страшно.

— Эй ты, холоп, посмотри на своего государя! — ткнул перстом в толпу самодержец, угадав в высоком монахе в большом клобуке именно того человека, который и привел толпу на царский двор.

Яшка Хромой скинул клобук. Нечасто показывал он свое лицо. Скрестились взгляды двух господарей, как в поединке удары сабель, и только искры разлетелись по сторонам.

Один был царь над ворами, другой был царь над боярами. Того и гляди упадет искра на пороховое зелье, и тогда грянет взрыв.

— Это Яшка Хромой, по всему видать, — подсказал Федор Басманов. — В монашеском обличье тать ходит и клобук на самые глаза натягивает.

Если и случалось Яшке появляться в Москве раньше, то приходилось красться вором под прикрытием тьмы или притворяться бродячим монахом.

Господином он в Москву пришел впервые.

Государев взгляд словно вырвал его из толпы. Яшка даже почувствовал, что вокруг стало посвободнее, расступились холопы, давая Ивану Васильевичу разглядеть Яшку-разбойника во всем его обличье.

— Чего же ты хотел, государь?

Не было в этом голосе ни почтения, ни страха. Вот сейчас скрестит монах руки на груди и рассмеется над бессилием царя.

— Кто таков?

— Зови, государь, Яковом… по отчеству Прохоровичем величать. — И добавил, помедлив: — Яшка-разбойник!

Как ни велика была власть Ивана, но и он увидел ее границу, которая проходила через этого долговязого монаха с дерзким ликом.

А Федор Басманов нашептывал:

— Мы этого татя повсюду ищем, караулы на дорогах выставляли, а он, как вода через решето, всегда уходит. Говорят, государь, у него своя казна есть, которая и с твоей потягаться сумеет. Если кто и поджег Москву, так это он! Мало ему власти над бродягами да нищими, так он вот на Москву решил замахнуться!

Брови Ивана, словно крылья ворона, взметнулись вверх.

— Прикажешь взять его, государь?

— Как бы он нас сам не взял в полон, — невесело буркнул Шуйский Федор.

Яшка стоял и молчал: недосягаемый и одновременно очень близкий.

— Зачем ты пришел сюда… Яков Прохорович?

— Только за правдой, государь. Прикажи наказать изменников. Тогда мы тотчас с твоего двора уйдем.

— Как же я могу наказать старую бабку, которая почти слепа?

— Почему же для волхвования она не стара? — возражал Яшка Хромой.

— Сначала вам бабку мою захочется наказать, потом вот Михаила Глинского, а затем… и самого государя?! — Иван едва сдержался, чтобы не закричать: «В железо его!» Но, глянув на притихшую площадь, которая затаилась только для того чтобы взорваться множеством рычащих глоток, продолжал сдержанно: — Мне надо с боярами подумать.

— Государь, ты слово свое царское дай, что разберешься с лукавыми, тогда мы и уйдем с твоего двора.

Неужели Яшка Хромой величавее, чем он? Только сильный может быть великодушным. Не было у Ивана власти, чтобы одним движением руки прогнать собравшихся, но шевельни сейчас пальцем Яшка Хромой, и толпа пойдет за бродягой, позабыв самодержца.

Чем же сумел приворожить этот вор его холопов? Разве он сам не щедр на праздники? Разве не давал царь обильную милостыню, когда выезжал в город, или, быть может, обижал он в кормлении монашескую братию? Нет! Иван Васильевич выезжал со двора с сундуком мелких монет и горстями бросал их на площади. А на божьи праздники наказывал завязывать каждую монету в платок и из собственных рук подавал сиротам и обиженным.

— Хорошо, я даю царское слово, — обещал Иван. — Крест на том целую!

Толпа одобрительно загудела, а затем Иван Васильевич услышал задиристый голос Якова:

— Вот и договорились, царь. Эй, господа бродяги, пойдем с царского двора. Государь своей властью разобраться обещал и виноватых накажет.

Толпа медленно, повинуясь басовитому голосу монаха, мощным потоком потекла через распахнутые ворота и вытекла до капли.

— Государь, что же ты делать собираешься? Неужто дядьку своего наказать надумал? — подивился Федор Басманов.

А Иван, не открыв рта, прошел в комнату.

Вечером в покои к Ивану Васильевичу явился Петр Шуйский. Он низко склонил бесталанную голову в ноги государя и говорил лукаво:

— Касатик ты наш, государь Иван Васильевич. Вот свалилась на нас напасть, как камень на голову. Я-то в Москве был, за добром твоим царским присматривал. Как смог, так и справлялся. Сказывают, воры в великом множестве на двор твой пришли, сказывают, едва живота не лишили. Будто бы ты обещал холопам своей властью разобраться и крест на том целовал, что татей накажешь. Только ведь и мы, бояре, не сидели сложа руки. Я своим верным людям сказал, чтобы Михаила Глинского сцапали, а еще мать его, княгиню Анну. Что делать с ними прикажешь, государь? В железах на Москву гнать или, может быть, там же, в срубе, сжечь? — Царь молчал, а Шуйский советовал: — Можно их, как воров, пешком гнать. На руках и ногах железо, а на шею веревку прицепить и кнутами воспитывать. Если бы ты ведал, государь, как невмочь было от их лихоимства. Видно, сам бог тебе в ушки шептал, когда повелел с дядьками разобраться.

Все сгорело у Ивана Васильевича: дворец, Оружейная палата, золото, драгоценные каменья в пыль обратились. Но любимый стул он уберег. И, покидая Москву, первым делом повелел грузить именно этот стул из мореного дуба — редкой и тонкой работы греческих мастеров, на спинке которого вырезаны летящие орлы. Этот стул достался в приданое его деду, Ивану Васильевичу, за Софьей Палеолог, которая явилась во дворец с пустыми сундуками, но зато со своим стулом. Дерево почернело совсем и было отполировано от долгого употребления царственными особами.

Этот стул был поставлен на две ступени, и даже здесь, в боярских хоромах, Иван Васильевич восседал выше «лучших людей», как любила называть себя московская знать.

— Зря беспокоишься, боярин, с Глинскими я уже все уладил.

— Вот как? — подивился новости Шуйский. Прыткий, однако, государь, вот что значит молодость! — Неужно казнил уже? И указа не зачитал.

— Не было указа, — отвечал царь. — Дядьку моего Михаила и бабку Анну, что по твоему наказу повязаны, я велел отпустить. Повелел им через день здесь быть. Что же ты, Петр Иванович, побелел? Обещал я с этим делом разобраться? Вот и разбираюсь. Зря целовать крест я не стану. Уж не подумал ли ты, что я по-твоему сделаю? Видно, вспомнил то время, когда меня за уши драл? Ну да ладно, вижу, что ты совсем оробел, аж пот с лица на кафтан закапал. И еще я тебя спросить хотел… Что ты там говорил такого, когда дядьку моего Юрия убили? В народе-то разное молвят, только вот мне от тебя хочется услышать.

— Не верь, государь! Наговор все это, — внезапно осип боярин. — Как же я мог против своего господина пойти?

— Мог, Петруша, мог, — улыбнулся семнадцатилетний государь пятидесятилетнему мужу. — Стража! В темницу злодея!

Затрещал боярский воротник, и караульщик, сурово глядя на опального князя, давил ему на плечи что есть мочи.

— Попрощайся с государем, ирод! На колени встань! Вот так, а теперь подымайся! К двери ступай! Нечего тебе здесь перед самодержцем разлеживаться!

Целый день из конюшни раздавались крики. Заплечных дел мастера, позабыв про перерыв, исполняли царскую волю. И скоро были выявлены главные подстрекатели черни. Среди них оказались протопоп Благовещенского собора, духовный наставник царя Федор Бармин, князь Юрий Темник и многие лучшие люди.

Царь приходил на конюшню и, глядя в избитые лица вчерашних советников, вопрошал:

— Кто еще с тобой измену супротив государя замышлял? А ну-ка, Никитушка, прижги шельмецу огоньком пяточки.

Никита-палач мгновенно выполнял волю Ивана, и из груди Федора Бармина изрыгались тяжелые слова:

— Будь же ты проклят!

— Веселее, Никитушка, веселее, — советовал государь.

Федор Бармин был привязан к бревну, и, когда пламя касалось израненного тела протопопа, он извивался, словно рыба, вырванная из родной стихии. Священник задыхался от боли, жадно хватал легкими жаркий воздух.

— Все скажу! Все! Захарьины там были! Григорий Захарьин, родной дядька твоей жены!

— Наговор все это, Федор, ой, наговор! Ну-ка, Никитушка, подпали ему огоньком бок, пускай все скажет как на исповеди.

Палач службу знал исправно и, стараясь угодить государю, сунул факел под самую поясницу царского духовника.

— Богом клянусь, государь, говорю так, как если бы перед последним судом предстал, — выл от боли Федор Бармин. — Петр Шуйский и Захарьины заправилы. Григорий говорил, что надоели Глинские, сами, дескать, пришлые, а Русью заправляют, как хозяева!

Это походило на правду. Излишне говорлив бывал иной раз Григорий Юрьевич, а как ближним боярином стал, так язык его вообще теперь удержу не знает.

— Ладно, — смилостивился Иван. — Отвяжи, Никитушка, протопопа, пускай отдышится.

Иван Васильевич крестного целования не нарушил. Виновных, невзирая на чины, били палками на боярском подворье. Досталось и конюшему: разложили Григория Юрьевича Захарьина на лавке, сняли с него портки и выпороли на глазах у черни. Захарьин плакал от обиды, утирал огромными кулаками глаза, но после наказания большим поклоном ударил челом Ивану и просил прощения:

— Прости, государь, прости, Иван Васильевич, бес меня надоумил на лихое дело. Но, видит бог, не желал я тебе зла и племянницу свою Анастасию люблю. Она мне вместо дочери! А если и зол я был на Глинских, так это потому, что за царя тебя не считали, мальцом сопливым называли.

— Ладно, чего уж там, нет на тебе опалы, — подобрел после наказания Иван. — Будь, как и прежде, при Конюшенном приказе боярином.

Федора Бармина вывели во двор. В разодранной сорочке и с кровоподтеками на груди, с ссадинами на лице, протопоп едва ковылял, и, если вдруг чуток останавливался, веревка на шее напоминала ему, что он узник и надо двигаться дальше. Голова безвольно дергалась от резкого рывка, и Федор покорно следовал за своим мучителем.

Никита остановился напротив царя, и, после того как палач поставил протопопа на колени, Иван спросил строгим судьей:

— Знаешь ли ты свою вину, холоп?

— Как не знать, государь, — ведаю. Мне бы царя на путь истины наставить, уму-разуму научить, да вот не успеваю.

— А ты, однако, шутник, протопоп. Дальше говори, послушать хочу.

— Царь в пьянстве и блуде пропадает. Что ни день, так новая девка в тереме, всех мастериц и всех дворовых баб перебрал. Однако этого ему мало. Теперь он из посадов себе баб стал приглядывать. Вот потому Москва и сгорела, что царского бесчестия стыдится. Вот в этом и есть моя вина, государь.

Бояре за спиной самодержца поутихли, так ясный день дожидается бури. Ему бы, духовнику царскому, повиниться, в ноженьки государевы броситься. Может, тогда и смилостивился бы Иван Васильевич. Может быть, гроза стороной прошла бы, а он что дуб, одиноко стоящий в поле, так и тянет к себе грозовые тучи. Как ни велик дуб, а ударит в него молния и спалит до самых корней.

— Так, стало быть, смердячий сын, и опала государева тебя не страшит? — Ни печали на царском лице. — Нет, протопоп, не опала это. Опала — всего-то немилость. Из немилости возвращаются. Ты же отправишься значительно дальше!

— Государь!..

— Тебе нечего бояться, я отправлю тебя в рай, ты много молился и, видно, замолил уже все свои грехи. — Довольный государь смеялся долго. — Эй, Никитка, отруби ему голову. Отведи подалее, а то кафтан мой золотной[47] кровью нечестивой забрызгаешь.

Федора Бармина заплечных дел мастера уволокли на Животный двор и среди пакостного зловония отрубили голову. А потом, немного подумав, Никита распорядился:

— Вытряхни голову из мешка, навоз там. Похоронить нужно по-христиански, как-никак божий человек был Федор Бармин… и опять-таки духовник царский!

Петра Шуйского заперли в Новоспасском монастыре. И года не прошло, как вернулась к нему царская немилость, и он снова перешагнул знакомый, заросший ковылем в самых углах двор.

Тюремщиком у него был все тот же скупой на слова схимник. Все то же на нем одеяние, с которым он не расставался ни в стужу, ни в жару — ветхая ряса, а на плечах белые кресты.

Схимник не выразил своего удивления даже взглядом.

Петр Шуйский перешагнул келью, вспомнилась ломота в костях и гнилостный застоявшийся дух, который поднимался из самой земли и пропитал им даже стены.

— Вот чем пахнет опала. — Слишком велика была обида, чтобы таить ее в себе. А схимник, хоть и тюремщик, — старый знакомый, как же не жаловаться.

— Я знал, что ты вернешься. Сон я накануне видел, а у тебя веревка на шее… Вот, сбылось, — просто отвечал монах.

— Вот оно как? — подивился боярин. — Может, ты тогда знаешь, что меня ждет?

— Не было на это видения.

— Обещай, что если будет, то сразу скажешь.

В ответ боярину был скрежет затворяемой двери, а потом, как прежде, на него навалилась темнота.

Утром Петра Шуйского разбудили караульщики. Ткнул десятник носком сапога боярина и грубо заметил:

— Вставай! Нечего здесь разлеживаться, сейчас милостыню пойдешь просить вместе с другими татями. Государь наш хоть и богат, но бездельников из своей казны кормить не собирается.

Петр Шуйский поднялся. Ныли колени (застудил, видать). Еще неделю назад этот же караульщик подставлял ему спину, когда он сходил с коня, а теперь сам до господина возвысился — боярином помыкает.

Шуйский стал опоясываться, но караульщик зло вырвал у него пояс и выговорил:

— Не положено татям кафтан опоясывать. Вот будет на то государева воля, тогда и дам.

Выйти боярину без пояса — это все равно что бабе пройтись по базару нагишом. Проглотил Шуйский и эту обиду и, обесчещенный, затопал к двери.

У ворот монастыря их дожидалась небольшая толпа горемычных. Без шапок и распоясанных, их погнали к Москве, чтобы они своими прошениями собрали себе на трапезу. Что выпросят, то и съедят.

С любопытством и страхом взирали на Петра Шуйского, который от прочих татей отличался богатым нарядом с длинными рукавами. Знатный у боярина был охабень!

— Никак ли тать из лучших людей! — дивился народ. — Да, видать по всему, сам Петр Шуйский.

И, сняв шапки, крестились, как будто мимо проносили покойника.

Смерды совали в руки татям ломти хлеба, а нищий бродяга сунул боярину гривну. Трудно найти больший позор, чем получать милостыню от нищего.

А караульщик, заприметив яростный взгляд Петра Шуйского, предостерег:

— Держи! Может, на это серебро пряников тебе купим.

Наследник.

Чрево у Анастасии Романовны раздулось неимоверно. Она едва передвигалась по дворцу. Боярышни, закрыв царицу платками со всех сторон, оберегали ее от дурного глаза. Иван Васильевич выписал у короля Сигизмунда лекаря, который следил бы за царицей. Но Анастасия опасалась мужского взгляда, не впускала его в покои, зато охотно окружала себя ворожеями и знахарками. Ворожеи, глядя на огромное чрево царицы, говорили, что будет мальчик; знахарки, разглядывая ее пупок и трогая его пальцами, утверждали — родится дочь. И Анастасии оставалось одно — ждать дня, когда она наконец разрешится от бремени, чтобы прекратить наскучивший спор.

Две недели она уже жила в Москве. Кремль кое-где залатали, по новой отстроили женскую половину дворца, но в покоях еще было неуютно — вместо привычных фресок мелованные разводы, да еще кое-где стены обтянуты цветастым полотном.

Иван Васильевич обещал расписать царицыны покои, как только отстроит дворец, который уже понемногу оживал. Хлеб тоже не растет сразу на том месте, где погулял огонь. Поначалу лезет дурная трава, пробивается кое-где татарник, а уже потом затянется паленое место веселым цветом и земля воскреснет.

Так и Москва.

Город не воскрес весь сразу, поначалу заживал отдельными избами черных людей, потом выстраивался деревянными церквушками, а уж затем, подпирая небо огромными крышами, поднимались боярские хоромы.

Поредел лесок у Москвы: вырубили сосновый бор. Только огромный кустарник, который рос в излучине Москвы-реки, остался нетронутым — это любимые охотничьи угодья государя. Даже в лихую годину черные люди обходили их стороной: зимой не ломали хворост, летом не жгли здесь костров. Слишком суров был запрет.

Утром Анастасия Романовна отправила девок на Серебряный ряд за волоченым золотом, а еще чтоб серебра купили впрок. Боярышни сумели угодить царице: приобрели золотую канитель у торговых немцев. Анастасия целый день провела за рукоделием, вышивала епитрахиль: очень хотелось работой порадовать приболевшего митрополита.

На шее у царицы был простой медный крестик, а свое огромное, украшенное изумрудами распятие она пожертвовала на восстановление престольной.

Алексей Адашев, назначенный в Челобитный приказ, смущенно принял царицын подарок:

— Как же ты, государыня, теперь без него будешь?

— Буду как и все — крест медный носить стану. И еще вот. — Анастасия стянула с пальцев золотые кольца и положила на стол перед окольничим. — Возьми и это, Алексей Федорович, нечего мне наряжаться, когда Москва в головешках, словно вдова в трауре, стоит. И сама я нарядное платье не надену, пока город не отстроится.

На следующий день боярышни обрядили царицу во все темное. Она не желала носить белого платья, а золотые украшения, жемчужные нити пожертвовала на восстановление церквей.

Народ прозвал Анастасию Милостивой с того дня, когда она впервые разъезжала по церквам, одаривая нищих щедрой милостыней, и по темницам, освобождая узников. И сейчас, когда царица пожертвовала свои украшения на восстановление стольной, стало ясно, что московиты не ошиблись.

Иван Васильевич больше обычного проводил время в покаянии, а Анастасия все свое время отдавала мастерицам, поучая их, как прясть замысловатый узор. Именно рукоделие считалось самым благочестивым занятием. И это ремесло она постигала с детства. А когда девице минуло пятнадцать лет, ее наставницы поняли, что она обогнала их в умении находить верный рисунок и в вышивке золотой нитью.

И сейчас, собирая вокруг себя множество боярышень, Анастасия с легкостью расставалась со своими секретами. Девки следили за руками царицы, притаив дыхание. Пальцы у государыни умелые, быстрые, цепляли тонкую нить и так же ловко вправляли ее крючком в петлю, затягивали узор. Не проходило и нескольких минут, как на полотне появлялись очертания парящего кречета или лепестки распустившегося бутона.

— А потом вторую нить нужно, — улыбалась царица, заметив, как поражало девок волшебство, сотворенное руками. — Покрепче тяните, чтобы рисунок не разошелся, а петельки должны быть ровнехонькие, такие, чтобы не выступали друг перед другом. Вот так… А потом еще. А здесь можно серебряную нить вправить и цветочком ее растянуть, вот тогда рисуночек и засветится.

Девки внимательно смотрели на шелковое полотно, где уже обозначились веселые колокольчики, как вдруг пальцы царицы замерли, словно споткнулись о невидимую преграду.

— Что ты, матушка, что с тобой? — забеспокоилась ближняя боярыня Марфа Никитишна. — Аль заболело чего?

Анастасия Романовна почувствовала, как тупая боль, которая зародилась под самым сердцем, стала медленно сползать книзу, и, уже не в силах совладать с ней, она выдохнула из себя крик:

— А-а-а-а!

— Матушка-царица! Да никак рожает! Ну что, девки, встали? Попридержите государыню, а то ведь с лавки упадет! — переполошилась Марфа Никитишна. — Ох, вот уж угораздило так угораздило! Говорили же мы тебе, душенька, не вставай с постели, а она все свое перечит: «Боярышням узор хочу показать». Да разве ее, сердешную, переспоришь?

Кровь отхлынула от лица царицы. Не было места, куда не проникла бы эта боль. Казалось, она всюду: внизу живота, в ногах, в руках. И сама она сейчас представляла из себя одно больное место.

— Государыня, давай мы тебе поможем, под руки тебя возьмем и в мыленку проводим. А там уже все готово: простынка застелена, благовония накурены, иконка тебя приветливо встретит, вот там и родишь!

Царица чувствовала, что сделай она сейчас хоть шаг, — и родить ей тогда в светлице среди перепуганных мастериц и боярышень.

— Не могу я идти, Марфа Никитишна, видит бог, что не могу.

— Да что же делать-то? — И, уже приняв решение, прикрикнула на девок: — Ну чего рты пораззявили?! Зовите стольников, пусть царицу в мыленку перенесут. Платок дайте, накройте лицо, чтобы ни один из мужиков ее видеть не смел. Да и нечего им на жену царя пялиться! А ты, матушка, нацепи вот этот поясок. Он из кожи тура сделан… Вот так, осторожненько. Он тебе чрево не повредит, а разродиться поможет. Этим пояском Ванюшин дед чрево своей жене подвязывал, для родов он служит. Всем московским князьям помогал на свет божий выходить. Сказывают, дед Ванюшин специально на охоту ходил, чтобы самого большого тура подстрелить, а уже после из него поясок сделали… Иван Васильевич с этим пояском родился, и наследнички так наши на белый свет явятся. Ох, господи, государь-то еще ничего не знает.

Вошли стольники.

Не приходилось им бывать в царицыной светлице, и оттого в великом смущении они не могли смотреть по сторонам, а внимательно изучали узоры на своих сапогах.

— Ну чего же вы стали, родимые? Берите царицу да несите. Она, сердешная, вся пятнами бурыми покрылась. — И уже переполошенно: — Эй, девки, платок на царицу накиньте. Платок на личико, а одеяльце на живот.

Стольники осторожно приподняли царицу и понесли. Сейчас она больше походила на покойницу — такая же неподвижная и белая, только при дыхании платок приподнимался, раскачивая неровно свесившиеся уголки.

В мыленке государыню положили на стол. Знахарки колдовали над ее чревом. Но Анастасия разродиться не могла. Митрополит неустанно молился у ног царицы, у изголовья положили иконку. А потом, когда настал час, митрополит Макарий благословил государыню и вышел.

Однако дело шло трудно. Анастасия изошла криком, тискала побелевшими пальцами одеяло. Знахарки все сильнее сжимали упругий живот пояском из туровой кожи, а боярыни в панике перешептывались:

— Видать, дитя в утробе перевернулось, ножками норовит выбраться.

Государыня не могла родить вторые сутки. Митрополит во всех церквах повелел читать сугубую[48] молитву о спасении царицы, и к вечеру Анастасия родила мальчика. В монастырях и соборах раздавали щедрую милостыню, звонили колокола, и город узнал, что чадо назвали Дмитрием.

Благовещенский собор еще не освободился от лесов, мастеровые расписывали наружные стены, а митрополит у алтаря ликовал:

— Сын у государыни родился! Сын! Дмитрием назвали, а сие значит сын богини земли!

Три дня никто не мог зайти в мыленку, даже иконку и ту накрыли простыней, а на четвертый день, когда грех деторождения забылся, девки соскребли со стола присохшую кровь, вымыли полы, а митрополит, поплевав на углы, прочитал очистительную молитву.

Неделю Анастасия чувствовала себя слабо. Не поднималась совсем с постели и только просила пить. А потом, когда жизнь победила, попросила:

— Дите хочу подержать, пусть покормится. Грудь у меня испухла, освобождения хочу.

Дмитрий Иванович слеповатым щенком ткнулся в грудь царицы, долго не отпускал от себя алый материнский сосок и, уже насытившись, выплюнул его и заголосил, показывая государев норов.

Мамки и боярышни не отходили от царицы, порой надоедая своей незатейливой навязчивостью: то подушку поправят, то еще одним одеялом укроют… Устав от обременительной заботливости, Анастасия мягко, как могла только Милостивая, просила:

— Оставьте меня, боярышни, с сыном хочу побыть.

Боярышни неохотно покидали государыню, но тотчас являлись вновь, постоянно напоминая:

— Как же он на Ивана Васильевича похож. Носик и лобик как у царя, а какие у него ручки большие и сильные, ну чем не Иван Васильевич! Ты бы, государыня, отдохнула, а мы ему пеленочки поменяем.

Царица всегда неохотно выпускала из рук сына и часто, словно простая крестьянка, сама меняла простыни, мыла чадо теплой водой и, уж совсем не по-царственному, целовала дитя в розовую попку.

Дела духовные.

Третий поход на Казань завершился победой, и к своему титулу государь добавил «царь Казанский». После возвращения он много времени проводил с женой и сыном. Мог подолгу ползать на коленях, на радость сыну изображать то ревущего тура, а то рассерженного медведя. И наградой для царя всегда был веселый смех Анастасии Романовны.

После пожара государь стал другим. Он совсем забыл про медвежьи забавы, забросил охоту, и трапезная уже не оглашалась бабьим визгом и пьяными песнями разгулявшихся бояр. Тихо было во дворце. Благочинно. Иван Васильевич усердствовал в молитвах и, уподобившись чернецам, не снимал с себя темного одеяния. Он совсем охладел к золоту и драгоценным камням. А то немногое, что у него осталось после пожара, продал иноземным купцам, чтобы было на что восстановить вотчину.

Иван Васильевич часто проводил время в церковных беседах с митрополитом, который едва оправился после падения и слегка волочил за собой ногу. А Макарий, радуясь перемене в повзрослевшем царе, без устали излагал ему библейские сказания.

Иван сделался доступен и прост в обращении, даже челядь заметила в нем эту перемену и являлась к государю иной раз по пустякам. Царь внимательно выслушивал прошения дворовых людей, и каждый получал щедрую милость.

Дни во дворце тянулись неторопливо, и уже не услышать будоражащего смеха, а если кто иной раз развеселится, он тут же, спохватившись, оборвет его стыдливо; всякий опасался своим никчемным весельем оскорбить темное одеяние благочестивого Ивана Васильевича.

А царь совершал до десятка тысяч поклонов в день, тем самым добровольно взваливал на свои сгорбившиеся плечи тяжелую епитимью.

Самодержец во многом уподобился Анастасии Романовне — был добр и милостив. И на свободу один за другим стали выходить вчерашние недруги. Долго самодержец не решался отпустить Петра Шуйского, но потом освободил и его, вернув старому боярину думный чин.

Иван Васильевич проводил много времени с митрополитом, который заменял ему духовника. Наставления чаще сводились к одному.

— Молись, — говорил глава Русской церкви царю, — молись Николе Угоднику. Замаливай свои грехи. А грешил ты много. Без вины карал?

— Карал, владыка, — покорно и с печалью в голосе соглашался Иван Васильевич.

— Прелюбодействовал? — снова обвинял митрополит самодержца в очередном грехе.

Иван Васильевич не без вздоха брал на себя и этот тяжкий грех.

— Прелюбодействовал. Девок почем зря обижал. И о царице Анастасии Романовне думал мало.

— Молись и кайся! Кайся и молись! — назидательно советовал митрополит Макарий. — Поскольку Анастасия Романовна у тебя одна и богом дадена.

И юный царь усердно внимал мудрости митрополита. «Ой умен дядька, ой умен!» — не переставал восхищаться Иван Васильевич.

Царь молился помногу и часто, замаливая свои явные и мнимые грехи. Слова были искренние и праведные. Государь верил в чистоту и силу произнесенных слов.

Временами в домовой церкви ему мерещились видения, и он, принимая их за явь, подолгу беседовал с божьими образами, разбуженными его горячим воображением. «Макарию рассказать бы следовало, что Николу Чудотворца удосужилось видеть, — думал царь. — Пусть старец распутает эту загадку».

Макарий слушал сон государя, все более дивясь: «Чего только не почудится Ивану Васильевичу. Видно, старательно молился, вот потому и со святым праведником разговаривал».

— Стоит он во весь рост, — говорил Иван. — А от головы желтое сияние идет. Я ему и говорю: «Как же дела у тебя, старец Никола?» А он отвечает: «Держу ответ за вас перед господом нашим, время в молитвах незаметно проходит». Я у него далее спрашиваю: «Чего мне ждать?» А он опять мне: «Плохих вестей жди». Тут сияние над его головой померкло, а сам он исчез. С тем и кончилось, — выдохнул наконец Иван Васильевич.

Митрополит Макарий, всякий раз с легкостью распутывающий видения Ивана, на этот раз призадумался крепко. Государь же старика не торопил: видать, собраться ему нужно.

Наконец Макарий заговорил степенно:

— Знаю, откуда беда идет. Латиняне чинят смуту, жди войны, Иван Васильевич.

Государь усердствовал: стоя на коленях перед святыми образами, старался искупить прежние грехи. Его строгие глаза были устремлены на грустное лицо Богородицы, которая наблюдала за ним совсем по-матерински, а он, не зная усталости, проводил время в многочасовых молитвах, прикладывая лоб к холодному полу.

— …Спаси и помилуй нас, мир миру Твоему даруй и всему созданию Твоему, схоже за грехи наши Сына века сего обдержат страхом смерти…

Разгоряченное чело чувствовало прохладу мраморного пола, тело, словно натруженное в ратных баталиях, просило покоя, но Иван Васильевич терзал себя, будто схимник.

За молитвами следовал строгий обет, длительные посты и беседы с московским митрополитом.

Отец Макарий по-отечески выслушивал покаяния государя и, заслышав в его голосе дрожь, начинал верить, что они были искренними.

— Молись, государь, — журил Макарий, — только через молитвы и приходит к нам очищение, которое сродни райской благодати. И твердо ты должен уверовать в крест христианский, в его силу. Ибо перед ним и диавол отступает, и темные силы рушатся. Крест же преобразовал Иаков, когда благословлял сыновей Иосифа, скрестив руки одна на другую. А Моисей в своем лице явил образ Креста, когда поднятием рук побеждал амаликитян. — Иван Васильевич поднимался с колен и слушал очарованно речь. — Видишь ли, возлюбленный, какая сила заключена в образе Креста? Какова же должна быть в образе Христа, распятого на Кресте?! — смотрел митрополит в самые очи государя. А он смиренно, будто инок перед игуменом, прикрыл веки. — Крест же из всех сокровищ есть сокровище многоценнейшее. Крест — христиан прибежище твердейшее, Крест — скорбящих души утешение благоутешительное, Крест — к небесам путеводитель беспреткновенный. Крест — это гибель всякой вражьей силы. Разбойник, обретший Крест, со Креста переселяется в рай и, вместо хищнической добычи, получает царствие небесное. Изображающий на себе Крест прогоняет страх и возвращает мир. Охраняемый Крестом не делается добычею врагов, но остается невредимым. Кто любит Крест, становится учеником Христа. Вот так-то, Ванюша. А теперь целуй же святой Крест. — И митрополит выставил вперед большой, на золотой цепи крест с распятием Спаса.

Старания государя больше походили на безумство, и бояре, подражая царю, старались его переусердствовать даже в этом. Федор Басманов ходил с исцарапанным лбом по дворцу, непременно показывая его всякому, как если бы это была горлатная шапка.

Однако в раскаянии государя превзойти не удавалось, и Иван Васильевич вспоминал на исповеди все новые грехи. Митрополит Макарий только почесывал затылок от царского откровения, выслушивал всегда до конца, но в последний раз решил наказать Ивана. Государь признался, что прелюбодействовал — совратил молоденькую дворовую девку, которая понесла от него, за что с бесчестьем была выгнана со двора. Челядь во гневе хотела растоптать бесстыдницу, но в судьбу девки вмешался прибывший из Нового Града по приглашению митрополита священник Сильвестр. Поп вступился за поруганную девку и взял ее под свою опеку.

— По тысяче поклонов бей! И чтобы слезы твои до самого господа бога эхом докатились, чтобы и на миг он не усомнился в том, что раскаиваешься ты искренне. Иначе ни я, ни Иисус грехов тебе отпускать не станет, так и сгинешь окаянным! И запомни, Ивашка, Церковь да бог посильнее государевой власти будут!

Государь Иван Васильевич усердствовал: молился подолгу, недосыпал ночей, недоедал, а когда митрополит Макарий заметил старания царя и разглядел его впалые от бдения щеки, решил отменить епитимью.

— Вижу твои старания, Ивашка, — начал он строго. — Замолил ты свой грех, и бог твои слова услышал. Вот посмотри на распятого Спаса, — показал он перстом. — Словно и лик у него другой сделался. Снимаю я с тебя этот грех, и чтобы более не смел грешить и девок не портил, баб не обижал. А то ведь совсем твоя супруга Анастасия Романовна усохла. Ей бы внимание уделил.

— Уделю, отец Макарий. Вот те крест, позабочусь, — осенял лоб раскаявшийся государь, — и про девок я забыл. Жену беречь обязуюсь. Она — ангел-хранитель мой!

— Целуй крест на том, — сказал митрополит и сунул в самые губы государя большой, украшенный рубинами кованый крест.

Иван Васильевич встал на колени, наклонился к руке митрополита Макария. Цепкая сухая ладонь держала крепко распятие Христово. Поцеловал Христа прямо в стопы.

— Вот так, — заключил митрополит. — Христом поклялся! Теперь он оттуда за тобой приглядывает, — глянул в небо Макарий.

На день священномученика Поликарпа в царских палатах был торжественно открыт Церковный Собор. Кроме архиереев и игуменов присутствовать на нем удостоились чести многие священники и пустынники. Были приглашены и духовные старцы из простых монахов, до Москвы большая часть из них добиралась пешком, презирая возницы.

Собор проходил в Грановитой палате, которую натопили до того душно, что печники пооткрывали окна, и жар огромными клубами валил во все стороны.

Все ждали появления государя. Наконец появился и он.

Дружно, громыхая стульями, поднялись архиереи, упали на колени пустынники и духовные старцы.

— Вот он, оказывается, какой, наш царь! — восторженно переговаривались чернецы. — Молод, высок и телом крепок! Напраслину о нем в народе молвят. С таким живописным ликом разве можно согрешить?!

Иван Васильевич едва наклонил голову и чинно сел рядом с митрополитом.

Макарий терпеливо ждал, покудова уляжется шум. Строгим взглядом русского владыки посмотрел поверх голов, потом повернулся к царю:

— Может, скажешь что-нибудь, государь? Православные слово твое мудрое хотят услышать.

Взгляд у государя острый, пронзительный, словно у ястреба, наблюдающего за бегущим зайцем. Посмотрел он на сидящих подле архиереев и будто бы крепкой лапой к земле прижал; еще один такой погляд — и каждый из них сполна ощутит на себе крепость мощного клюва.

— Молю вас, святейшие мои отцы, укрепляйте Церковь, ее славу и все православное христианство! Молю вас об этом, как раб ваш вернейший. Укрепляйте во славу Святой и Животворящей и Нераздельной Троицы — Отца, Сына и Святого Духа. Гибнет вера наша православная, гибнет под ударами латинян. Видно, мы в чем-то прогневали господа нашего, а потому нужно замолить эти грехи долгими молитвами и постом. Кончается долготерпение государя. — Иван Васильевич говорил спокойным, ровным голосом, и его взгляд блуждал по бесстрастным лицам древних старцев и архиереев. — Призываю вас, святейшие отцы мои, к покаянию. Помолитесь же за нашу землю, чтобы не опустела она за грехи наши многие как в древние, так и в новые времена. Поведите же за собой паству к раскаянию и исправлению. Помолитесь же об отвращении бедствий, посылаемых богом, потрудитесь об истинной и непорочной православной вере.

Государь упер шальной взгляд в стол, потом глянул на митрополита, как бы вопрошая: «Доволен ли ты сыном своим, духовный отец?».

Митрополит зачем-то сухонькой ладонью взял панагию, подслеповато глянул на скорбящую Божью Матерь, затем расправил на плечах омофор[49] и заговорил крепким басом, сокрушая голосищем собравшуюся паству:

— Все мы пред господом равны, святейшие отцы. Так почему каждый поступает так, как хочет? Почему же в каждом монастыре свои порядки и уставы? Служба идет не по чину, алтари составлены не по правилу, монахи погрязли в пьянственном житии да в прелюбодеянии. Женские и мужские монастыри не разделены, и живут монахи со старицами в распутстве! Игумены же в своих кельях устраивают трапезы с вином, живут пьяно и с женами. А в монастырях селится мирской народ — мужики, бабы, детишек там рожают! Бабы ведут себя вольно и приживают от монахов чад. А сами монахи бродяжничают и на дорогах становятся хуже татей. А ежели разрешено им жить в миру, то про молитвы совсем забывают. Ублажают ненасытное чрево непотребной пищей, питием хмельным и плоть заставляют радоваться от женских ласк. А святой Крест — так совсем на лживое судебное целование отдан. Лжет вор и распятие Христово погаными губами целует. А православные обычаи совсем забываются. Что бояре и что холопы одежды носят непотребные, а сей грех от бога заставляет отворачиваться и Церковь святую забывать. Ой как рассержен господь, того и гляди мор на нашу землю напустит! И это еще не все!.. Колдовство да волшебство по всей Руси развелось. Ведуны да волхвы порчу на людей православных наводят, от веры заставляют отворачиваться. Помогают же им скоморохи да пройдохи всякие, что по миру без дела шастают. А мирской народ, глядя на нас, святейшие отцы, портиться начинает. В блуде он живет и в пьянстве! А бани-то… Стыд! Мужи и жены все заедино моются. Друг дружке, срамно сказать, спины натирают. Нигде нельзя от того греха спрятаться. — Митрополит умолк, вздохнул тяжко, как будто принимал на спину огромный воз, и продолжал так же размеренно: — Многогрешен русский народ. Все грехи сразу так и не упомнишь. И вот потому собрались мы с вами на Собор, чтобы спасти народ православный, чтобы вытащить его из срама. Все должно быть по закону, как в Судебнике пишется. И суд повсюду должен быть один, что в Москве, что в Пскове или в Соловецком монастыре…

Духовные пастыри сидели неподвижно, сказанная правда шибко зацепила каждого. Только в последних рядах, там, где сидели пустынники, поскрипывали стулья. «Тесно в хороминах царственных, скорее бы к себе в пустынь», — слышалась в них печаль.

Подходило к концу первое заседание Собора. Царя невыносимо мучила жажда — давала о себе знать вчерашняя наливка. Крепка и ядрена! Самодержец поднялся со своего места и, ни на кого не глядя, вышел в сени.

— Марфа! — громко позвал он. — Наливки мне… клюквенной!

На отчаянный зов государя появилась толстая баба с ковшом в руках.

— Пей, родимый, пей, голубок, — ласково приговаривала она. — Вот и головушка у тебя остудится, государь. Вчерась больно ты квелый был. Сам не свой, Иван Васильевич.

Самодержец обхватил ладонями ковш и застыл, запрокинув высоко подбородок, только острый кадык стремительно отсчитывал глотки. По русой бороденке государя на парчовый кафтан стекала тоненькая струйка. Иван вытер рукавом с усов кровавую наливку и смачно крякнул. — Хороша! Ядрена! Умеешь ты, Марфа, государя своего ублажить, и наливка у тебя всегда спелая.

Перекрестившись на святой образ, в сени степенно вошел митрополит. Он строго глянул на царя и погрозил ему пальцем:

— Гордыни в тебе, Ванька, много! Обломай ее! Будь же послушен богу и склони шею-то перед Церковью. Будь смирен со всеми и кроток перед народом.

— В чем мой грех, блаженнейший?

Митрополит продолжал все так же достойно:

— Собор Церковный не пожелал уважить. Поднялся и вышел, будто не божьи слуги там собрались, не почтенные старцы со всей земли Русской, а холопы дворовые! Непорядок это, государь Иван Васильевич, ой непорядок. Будь же строже к себе. Учиться смирению у старцев нужно, только их слова и дела к добру ведут. Вот завтра к одному из старцев и пойдем. Увидишь, как людей любить пристало.

Утром Иван Васильевич с митрополитом выехали в пустынь, где на путь служения господу шестьдесят лет назад встал отшельник Фома. Самодержец, словно простой чернец, был облачен в монашеский куколь, который стыдливо скрывал под грубой тканью дорогие парчовые наряды.

Скит, к которому привел царя митрополит, прятался на поляне среди низкорослого кустарника, вокруг которого поднимался смешанный лес. Митрополит и государь остановились у ветхого строения и стали терпеливо дожидаться. Грешно было входить вовнутрь, это все равно что заглядывать в суму нищего.

Ждать пришлось совсем недолго. Сначала донеслось сухое простуженное покашливание, а потом явился и сам пустынник.

Старик упал перед гостями на колени, а потом у каждого обнял ноги.

— Спасибо господу нашему за то, что странников мне послал. Милости прошу в мой терем. — Поднялся старик, опираясь на трость. И трудно было понять пустынника — всерьез он сказал про терем или пошутил. — Сделайте милость, отобедайте со мной. Правда, скупа моя пища — хлеб да вода, тем и живу. И на том спасибо господу, больше мне ничего и не надо.

Митрополит с государем вошли в скит. На столе лежала краюха хлеба, здесь же кувшин с водой. Старик аккуратно переломил хлеб.

— Ешьте, гости дорогие, не побрезгуйте моим угощением.

Иван Васильевич взял хлеб, отпил сырой водицы. А вкусно!

Старик уже позабыл про гостей, встал в угол перед лампадкой и погрузился в молитву.

— Как же ты живешь здесь? — спросил Иван, когда старец закончил молитву. — Не скучно?

Улыбнулся старик.

— А кто мне нужен, кроме бога? Только ему я и служу, остальное все тленно.

— Не холодно ли тебе под соломенной крышей?

Светлая улыбка старика была по-детски беззащитной.

— Я ведь только в прошлом году в избу перебрался, а до того под открытым небом жил. Молитва меня греет и от болезни всякой стережет. Денно и нощно молюсь, и все стоя! Времени на иное у меня не хватает.

Государь удивлялся все более:

— Неужно совсем не отдыхаешь?! А как же ночь? Аль тебе совсем спать не хочется?

— Хочется, — простодушно признался старец, было видно, что к лукавству он не способен. — Чтобы не уснуть, я на плечи себе вот это дубовое корневище кладу, — кивнул в сторону дверей старик, где огромным разлапистым змеем расползался корень древа. — Он мне на тело давит и напоминает о том, что грехи наши людские так же тяжелы и времени на празднество не осталось. Нужно молиться за всех грешных и о своих прегрешениях помнить.

Скит отшельника царь покидал в растерянности. Он ощутил себя мальцом перед святостью старика. Но у самого порога переполнявшая гордыня закипела и выплеснулась раскаленными словами:

— Знаешь ли ты, старик, кто перед тобой?

— А мне это и не нужно, — просто отвечал праведник. — Для меня все равны, все мы рабы божьи. Все мы его верные слуги — что боярин, что чернец простой.

— А что ты скажешь про государя московского?

Старик улыбнулся все с той же беззащитностью.

— У государя та же плоть, что и у остальных смертных; только Иисус по-иному сотворен: вино да хлеб — вот его тело!

Не хотелось государю уходить просто так. Он немного помешкал, а потом скинул с себя монашеское одеяние.

— Возьми мою рясу, старец. Она теплая! Твоя уже давно не греет.

Старик в отрицание покачал головой и мягко отстранил дорогой подарок.

— Не для меня она. Не для простого священника. И дорога мне моя ряса, вся жизнь в ней прошла, самим протопопом Алексеем дарена, когда я в Афон ходил. А теперь ступайте, молиться мне надо.

Собор продолжался, с большой пользой решая церковные дела.

Митрополит Макарий и вездесущий Иван Михайлович Висковатый подготовили указ, где повелевалось совершать богослужение по уставу и чинно, да чтобы текст был без прегрешений, а алтари составлены правильно.

Когда грамоту уже закончили, Висковатый вспомнил о главном:

— Блаженнейший, про блуд написать бы еще. Грешат монахи с монахинями. Противно все это христианской душе!.. Надобно монастыри женские и мужские порознь сделать. А давеча поганцы миряне монахиню чести лишили, затолкали ее в пристрой и ссильничали. А намедни баба одна блудливая в келью к монахам зашла, от поста божьего хотела их отвратить. Да они взашей ее да за ворота вытолкали!

— Верно говоришь, Иван Михайлович, напиши еще про то, что монахам и монахиням в миру жить не пристало. Соблазны отовсюду на их житие, дьявол их искушает, в греховное дело заставляет впасть, — отозвался Ма-карий. — А еще народец-то некоторый взял по образцу иудейскому бороды стричь! Русскому лицу это противно! Каково же в миру станет, ежели все лица босыми сделаются?

— Все так, владыка, что ни слово, то удар колокола праведного.

— Еще напиши о том, что татарской одежды много на православных. То платки бабы повяжут с узором противным, то платья их бесовские наденут, а то, глядишь, и в шароварах турецких выгуливают. Даже бояре и те сапоги татарские не стыдятся носить. Намедни как-то смотрю: князь Шуйский в сапогах татаровых разгуливает, а на них знаки басурмановы шелковыми нитками вышиты. Я ему и говорю: «Постыдился бы ты, князь, православных! Неужно не постыдно ногам твоим?! Неужно русских сапог по всей Московии не найти?» А он махнул рукой и далее пошел. Вот так-то! Скоморохов из города гнать! Царя-батюшку на площадях высмеивают, да и нас с тобою. Много в городах пройдох и пьяниц, которые скитаются по миру и обманом живут. Наказывать их как воров!

— Сделаю, блаженнейший, — макал перо в киноварь дьяк. — Вот завтра и дам глашатаю, пускай с Лобного места народу зачитают.

Решение Собора зачитывалось в базарный день, когда со всей округи понаехали купцы и мастеровые и, разложив товар на рядах, зазывали народ истошными голосами.

Московиты подходили к Лобному месту, позевывали, пощелкивали от безделья тыквенные семечки, слушали, как глашатай пытается перекричать зараз всех торговцев, и жалели, что не приехали скоморохи с медведями. Вот тогда было бы веселье!

— …По сему дню повелевается баням быть раздельным! Равно отдельным быть мужским монастырям и женским! Во прекращение повального блуда и хранения плоти в чистоте и невинности. Монахам и монахиням запрещается скитаться по миру, а также жить среди мирян! Равно мирянам запрещено жить в обителях божьих.

Монах, проходивший мимо Лобного места, только на миг приостановился и, глянув на глашатая в длинном зеленом кафтане, пробурчал хмуро в густую бороду:

— Не быть тому! Что Христом заложено, того не вырубишь! Указ богу не помеха.

И пошел дальше в сторону Чудова монастыря. А сутулая его спина, словно подставленная для бития, еще долго была видна между торговых лавок и разряженных купцов.

Иван Васильевич оказался скорым и на дело: не прошло и месяца после обнародования указа, как по епархиям разъехались церковные десятники да целовальники наблюдать за тем, как вершится государева воля. Дюжина чиновников, оставленных в Москве, ходили по корчмам и смотрели за тем, чтобы монахи и священники не блудили и не упивались в пьянство.

Важные и чинные, в сопровождении нескольких стрельцов, вооруженных пищалями, они пинком распахивали двери корчмы и, разглядев в общем застолье монаха, уснувшего спьяну, волокли его из темени на свет божий.

Более всех усердствовал дьяк Висковатый, который не пропускал ни одной корчмы и собственноручно лупил оступившихся.

— Вытащить его, — заметил дьяк пьяного монаха, — и выпороть во дворе розгами. Да покрепче!

Стрельцы, отставив ружья в угол, схватили за шиворот чернеца и потащили его, беспамятного, к двери.

Яшка Хромой проснулся у самого порога, попытался вырваться из крепких рук. Не тут-то было!

— Да чтоб вас… мать твою! Меня, отца Якова, да розгами?!

Дьяк Висковатый, не признав в пьяном монахе великого вора, только усмехнулся.

— Добавить ему, сукину сыну, еще с десяток розог по воле самодержца и государя нашего Ивана Васильевича за брань матерную!

Монаха Якова вывели силком во двор. Стрельцы распоясали на нем рясу, задрали ее вверх и, отмочив розги в крутом рассоле, выстегали его худую спину. Чернец с досады только покрякивал, а потом сполз с лавки и, глядя в щербатый рот дьяка, обиженно сказал:

— Ведь трезвого порешь, супостат!

Иван Михайлович, поймав взгляд монаха, выговорил Яшке Хромому:

— Бесстыже лжешь, охальник! Пьян был в стельку!

— А хочешь, я тебе клятву дам?! — все более горячился Яков. — Не пьян я был, а сон меня сморил, подустал я малость! — Чернец извлек из-под рясы слегка гнутый медный крест, коснулся его губами. — Вот моя правда! Крест целую, коли не веришь!

Дьяк Висковатый аж задохнулся от злобы:

— Ах ты, вор! Так ты еще и крест целовать надумал?! А ты ведаешь про указ царя Ивана Васильевича не целовать креста на криве?! А ну-ка, стрельцы, всыпать окаянному еще с дюжину розг!

Яшку снова раздели и выпороли еще раз. Он в который уже раз пожалел, что тайком выбрался в город, не захватив с собой с десяток добрых молодцов.

— Так-то оно! — удовлетворенно проголосил Иван Михайлович. — Знать теперь будешь наперед, о чем врать дозволено!

Яшка Хромец надел на себя рясу, крепко стянул ее конопляной бечевой и поклонился дьяку Висковатому в самые ноженьки:

— Вот спасибо тебе, дьяк, вот уважил чернеца! Научил ты теперь меня уму-разуму! Знать наперед буду, как вести себя впредь!

— А теперь вон пошел! — прогнал Яшку со двора дьяк. — И чтобы в корчме духу твоего более не было! А еще увижу… до смерти запорю!

И, повернувшись, Иван Михайлович пошел прочь, уводя за собой равнодушных стрельцов.

Когда дьяк со стрельцами затерялись в узких московских улочках, Яшка вдруг громко расхохотался.

— Спасибо и на том! Знал бы ты, Иван Михайлович, кому розги прописал!

А челядь, то и дело сновавшая у корчмы, удивленно поворачивалась в сторону развеселившегося монаха. Юродивая молодуха приостановилась подле Яшки и, показывая на него пальцем, произнесла:

— Бес в монашеской рясе! Вон, копыта из-за рубища выглядывают!

Яков Прохорович повертел головой: не слышит ли кто? После чего громко прикрикнул на сумасшедшую девку:

— А ну пошла отседова! Пока не зашиб! — Юродивая, боязливо косясь на монаха, потопала со двора, а чернец скривил губы: — Мог бы и до смерти запороть, с него станется!

Задутая свеча.

Москва оживала.

Как и прежде, возвышался Успенский собор, блестели золотом купола Благовещенского храма, а Чудов монастырь, воскреснув, набирал себе новую братию.

Не раз уже такое бывало, что сожженная Москва представлялась умершей, но требовалось совсем немного времени, чтобы она воскресала вновь. Сейчас же стольная предстала особенно красивой. Там, где еще недавно топорщились груды сожженных бревен, стояли хоромины, крепко уперевшись бревенчатыми стенами в почерневшую землю. Пустыри, еще не так давно заросшие сорной травой, теперь, растоптанные множеством ног, были строительными площадками. Обветшавший от огненного жара камень на крепостных стенах заменялся на крепкий.

Монахи, невзирая на запрет Церковного Собора, за чарку ядреной браги совершали освящение возведенных домов, изгоняли из углов нечистую силу. Бояре, красуясь один перед другим, старались строить дома до небес, с вычурными крышами и резными флюгерами. Плотники, весело соревнуясь друг с другом, сооружали церкви без единого гвоздя, подобно ласточкиным гнездам, шатры и барабаны наползали один на другой.

И года не прошло, как город отстроился совсем.

Иван Васильевич постигал счастье семейного бытия. Много времени уделял своему первенцу и, оставаясь наедине с Анастасией, шептал ей ласковые слова. Да и государыня после рождения Дмитрия крепче привязалась к супругу и, вопреки царским обычаям, не однажды появлялась в его покоях. Иван Васильевич не мог сердиться на Анастасию, прогонял присутствующих бояр и шел миловаться с женой. Та была покорна и податлива на откровенные и беззастенчивые ласки мужа и тихо шептала:

— Вот так, Ваня, вот так!

И рот ее от сладостной неги мучительно кривился. Иногда Анастасия исподтишка совсем по-девчоночьи открывала глаза. Видно, и она желала знать, что же чувствует государь. Но Иван, словно вор, которого застигли врасплох, говорил жене:

— Ты, Анастасия, глаза прикрой. Лежи и ни о чем не думай!

Анастасия Романовна горячо отвечала на сильные толчки мужа и просила одного:

— Ближе, Ванюша, ближе!

А куда ближе? Если и разделяла их, так только исподняя рубаха государыни. Сорочка на Анастасии задиралась и обнажала длинные красивые ноги, прикрывая, однако, живот и наполненные соком груди.

Именно эта рубашка и мешала рассмотреть царицу всю, какой Иван заприметил Анастасию на смотринах. Но женщина никак не соглашалась расстаться с сорочкой, считая это греховным делом. И только после настоятельных просьб мужа сняла рубашку и предстала на ложе такой, как есть. Если что-то и мешало царице быть красивее, так это одежда. Сейчас Иван Васильевич видел ее откровенной, бесстыдной, неприкрытой и оттого еще более желанной.

Теперь для Ивана не существовало ни одной женщины, кроме Анастасии, а те, что в несметных числах были ранее, нужны оказались только для того, чтобы подготовиться к главной его страсти. Он не заглядывал уже в лица иных баб, не смотрел им вслед, чтобы через платье угадать соблазнительные формы. Единственное, чего он ждал, так это ночи, чтобы слепыми пальцами под желтоватый свет лампадки ласкать нежное, не утратившее с годами своей прелести тело жены.

Иван, как всегда, забыл накрыть иконку, висящую у изголовья, тряпицей, и Богородица могла наблюдать похоть. Анастасия, всполошившись, покинула постелю и в ужасе запричитала:

— Как же это мы опять забыли?!

Ивану доставляло радость наблюдать, как Анастасия нагой сходила с постели и бережно, словно Богородица была живой, укутывала ее нарядной вышивкой. А потом, осторожно ступая босыми стопами по прохладному полу, возвращалась в нагретую постель.

— А помнишь, Анастасия, как я тебя впервые познал? — спросил как-то царь.

— Разве такое забудешь? — теснее прижималась женушка к Ивану. — Два дня кровью исходила…

— Даже и не верится, что это ты была.

— Я, Ванюша. Только и ты другой стал — ласковый, добрый. Оставайся же таким. Грех, конечно, говорить мне, но если бы не пожар, переменился бы ты?..

После того как Москва отстроилась и соборы заполыхали золотом куполов, царь стал готовиться к богомолью. Набожный и суеверный, он еще во время пожара дал обет, что если уцелеет, так посетит святые места Русской земли.

Первым таким местом была обитель святого Сергия.

Иван Васильевич двинулся в путь в сопровождении большого числа бояр и мамок. Каптана[50] надежно укрывала царицу от постороннего взора, а она, чуток приоткрыв занавеску, смотрела, что делается на дороге. Нечасто ей доводилось выезжать за город, а если и случалось, то укрывали ее платками от случайного погляда. Анастасия смотрела на дорогу, на деревеньки, уходящие вдаль, на церквушки, которые восторженно и переполошенно встречали ее колокольным звоном, на мужиков, застывших на коленях на самой обочине. Рядом у мамки на руках посапывал младенец-сын. Иной раз он пробуждался и тогда встревоженно оглашал каптану ревом.

Впереди вереницы повозок и саней, размахивая нагайками и нагоняя страх на встречающихся мужиков, скакал конный отряд.

— Дорогу! Дорогу! Царь едет! — издали извещал сотник, и следом ревела труба, а в хвосте поезда, откликаясь, пел рожок.

Встречающиеся повозки уважительно съезжали в сторону, и мимо проносились каптаны, гремящие железом и цепями. И только когда санный поезд скрывался в лесу, мужики облегченно крестились и, невесело понукая лошадей, спешили дальше. Встретить царя в лесу — это похуже, чем разбойника. Самодержцу отпора не дашь и суда на него не найти, выше царя только бог.

Никто не знал, что ехал царь смиренным грешником в дальние и ближние обители.

Не доехав десяток верст до Троицкого монастыря, Иван повелел спешиться — негоже тревожить чернецов звоном громыхающий цепей. Иван шел впереди, задрав подбородок, он смотрел на гору, где высилась величавая обитель. Следом Анастасия, сжимающая в объятиях Дмитрия. Глянул на жену Иван Васильевич и обомлел — чем не Мария с младенцем на руках?

Не ждали государя в монастыре, даже ворот не отворили, а когда рассерженный вратник высунул лицо на громкий стук, то обомлел от страха, разглядев в суровом страннике царя.

Не таким знавали монахи молодого государя. Бывало, забредет в монастырские земли травить зайца, пшеницу конями потопчет, а кто посмеет ему в укор бесчинство ставить, так еще и выпорет прилюдно. А сейчас Иван постучал в монастырь странником, терпеливо, напоминая дожидающегося милостыни нищего, ждал, когда откроют врата. И вот они распахнулись широко, милостиво впуская на двор и самодержца и его челядь, на что царь смиренно отблагодарил, сунув в ладонь монаху огромный изумруд.

— Это тебе в кормление, святой отец. Помолись за грехи наши.

В монастыре Иван задерживаться не стал. Припал губами к домовине святого Сергия, а потом пожелал увидеть Максима Грека — знаменитого вольнодумца.

Старик не пожелал выйти навстречу к государю, а через послушников передал:

— Стар я, чтобы гнуться. В молодости не гнулся, а сейчас позвонки совсем срослись. А если и сгибаюсь я, так только перед образами божьими. Если понадобился я государю, так пускай сам ко мне в келью ступает.

Улыбнулся Иван, узнавая по речам строптивца.

— Скажите Максиму Греку, что буду рад припасть к ногам его.

Отец Максим что-то писал; в келье весело потрескивала лучина, быстро бегало по бумаге перо. В углу лавка — ни подушки на ней, ни одеял, так и жил преподобный Максим.

— Что же ты поклоном государя своего не встретишь? — укорил Иван монаха. — Или устава Троицкого не знаешь?

— Знаю я устав, государь, только ведь в Троицком монастыре не по своей милости сижу. Мне бы в Афон, где я постриг принял, тогда бы я тебе не только поклонился, стопы бы поцеловал! А так нет, государь, ты уж прости, не могу уважить.

Вот он, опальный монах, даже в речах дерзок, но разве можно сердиться на семидесятилетнего старца? Чернец так высоко поднялся к богу, что его и не достать. И разве может Максим испугаться царской немилости, если и перед соборным судом остался непреклонен?

— Только ведь я сюда, Максим, не для ссоры приехал, благословения твоего прошу на паломничество по святым местам.

Максим Грек отложил в сторону грамоту и, вытянув руку, усадил Ивана на лавку. Хоть и был Иван Васильевич хозяином Московской земли, но в келье у строптивого схимника оставался просителем.

Если кто и мог царю говорить правду, так это был благоверный Максим.

— Не вовремя ты затеял богомолье, Иван Васильевич. Обнищала Москва, едва из пепелищ поднялась, а кое-где и вовсе не отстроилась. А потом война с казанцами сколько христианских душ унесла — и не сосчитать! Тебе бы, государь, сирот пожаловать да вдов в свой дом пригласить. Обогреть их, утешить, напоить, покормить, чтобы отлегла от их сердца боль, а к тебе с благодарностью вернулась, тогда проживешь ты с женой своей и дитем долгие годы.

Видно, так откровенен был Максим Грек и с великим князем Василием Ивановичем, за то и в темнице сиживал, да и матушке, Елене Глинской, угодить не мог. Не пожелала она отпустить великого страдальца из заточения. А сейчас молодого государя строптивостью прогневал.

— Нет, Максим, не меняю я того, чего надумал, — нахмурился Иван. — Да и как же я вернусь, ежели с городом уже простился, ежели колокола меня в дорогу уже спровадили. А возвращаться — примета плохая!

Лицо Максима напоминало древний камень, который остудили холодные ветра, растрескала нестерпимая жара, а сам он от старости зарос дикой неухоженной травой.

Поднялся Иван и пошел к выходу. Что ж, придется благословения у других просить.

— Я еще не все сказал, государь, — заставил обернуться его старец. — Сон мне дурной был, а в снах я не ошибаюсь. Предвидел я твое богомолье, знал и о том, что в келью ко мне заявишься. Прости, что не дал тебе должного приема, только ведь я схимник — пирогами и мясом не питаюсь. Немного мне теперь для жизни надо — стакан воды и хлеба кусок. Ну так слушай: если поедешь на богомолье, то обратно вернешься без чада. А теперь ступай.

Вот теперь не мог уйти государь. Даже в полумраке кельи было видно, что лицо его побелело.

— Как же это, монах?! Ты что такое говоришь?! Кликуша ты! Беду накликать на мою голову хочешь!

— Не мои это слова, то провидение на меня снизошло, — достойно отвечал хозяин кельи.

И, уже не глядя на государя, Максим Грек развернул грамоту и, окунув перо в киноварь, стал неторопливо выводить заглавную букву.

Слова Максима Грека потрясли Ивана. Несколько дней он опасался покидать Троицу: молился вместе с монахами и подменял певчих на клиросе. А потом, перекрестив широкий лоб, дал команду собираться в дорогу.

Царь уехал.

А Максим Грек, оставшись один, стал молиться перед лампадкой по невинноубиенному царскому чаду. Дмитрий был еще жив, но для схимника было ясно — пророчеству суждено сбыться.

Задул свечу Максим — вот так погаснет и жизнь младенца.

Иван Васильевич ехал не спеша и в дороге не оставлял вниманием ни один монастырь. Щедро кормил братию, раздавал милостыню, кланялся могилам местных святых и неустанно молился.

Отряд всадников выезжал далеко вперед, и сельчане, предупрежденные тысяцким,[51] готовили встречу царю: выстраивались вдоль дороги, а когда карета проезжала мимо — били челом в серую пыль.

Бояр не всякий раз видеть приходится, а тут сам царь с царицей да еще и наследник!

Государь высунется из окна, бросит несколько жменей мелких монет в обе стороны и спешит далее к монастырю Святого Кирилла.

У реки Шексны царский поезд остановился надолго. Мост был порушен на прошлой неделе стихией: схватил смерч в охапку тесаные бревна и раскидал их в мутной воде, оставив на месте шаткие поручни.

Стрельцы наскоро стали готовить плавучий мост: рубили стволы и, крепко стянув их бечевой, бросали на колыхающуюся воду. Река строптиво встретила деревянные оковы: бурлила, заливала течением шаткий мост, норовила сорвать его и уволочь далеко вниз, но стрельцы умело укрощали Шексну, все теснее и теснее стягивали бревна канатами. А когда река смирилась, не в силах стряхнуть с себя путы, по мосту проехала боярская карета, разметав во все стороны водную пыль, — пробовала его на прочность.

— Годится, государь, — кричал с того берега Федька Басманов. — Ладный мост вышел, только не так быстро надо, на краю-то некрепко, можно зацепиться колесом да и в пучину полететь.

Следующей была карета государя. Жеребец, фыркая и отчаянно мотая головой, но понукаемый рассерженным ямщиком, сделал первый робкий шаг.

— Пошел! Язви тебя, пошел!

Конь неуверенно, словно жеребенок, едва поднявшийся на ноги, затопал до дощатому настилу, а потом, испугавшись, взбрыкнул тонкими ногами и понес карету в воду.

— Стоять! Побери тебя леший! Стоять! — истошно орал возничий, что есть силы тянул на себя поводья.

Иван почти уже простился с жизнью, но карета зацепилась колесом за край моста. Достаточно было незаметного усилия, чтобы опрокинуть ее в воду, однако жеребец вдруг успокоился и затих.

Перекрестился царь и спрыгнул на скользкий мост.

— Видит бог, не хочу карать без вины. — И государь что есть силы огрел тяжелой тростью возницу по сутулым плечам. — Пошел прочь, ирод! Чуть царя на дно не отправил. А вы что встали?! Карету поднимите да тащите на мост ее.

Суетливо, опережая один другого, стрельцы ринулись выполнять приказ государя.

— Вот так! Вот так, господари! — тужился десятник. — На краешек, а потом вперед ее толкайте.

Откатили карету стрельцы. Перевели дух.

— Тяжела, ядрена вошь! Чуть кишки из задницы не полезли.

А сотник уже покрикивал на стрельцов:

— Шапки на лоб натяни! Кафтаны поправь, дура! Не боярин, чтобы живот наружу выставлять!

Государь уверенно прошел по мосту и махнул тростью.

— Федька, скажешь мамкам, чтобы сына на руках несли. Царицу пусть под руки крепко держат, месяц назад ей занедужилось, слаба она еще.

Дмитрия Ивановича несла боярыня Преслава Устиновна, уже девять лет как матерая вдова. Муж ее, Федор Воронцов, когда-то ходил у царя в любимцах, но попал уже давно в опалу, и уже давно укрыла его землица. Оставался вдовой бабе один путь — идти в монастырь, и, если б не чадо, которому предстояло со временем стать во главе государства, так бы и поступила.

Опала не затронула род Воронцовых — не было пира, чтобы Иван Васильевич не приглашал Преславу. А матерая вдова — что мужик. Она уверенно чувствовала себя среди веселого застолья и вместе с ближними боярами поднимала чарку во здравие самодержца. Бояре тоже как будто свыклись с ее новым качеством и называли по отчеству.

Однако с недавнего времени Иван как будто забыл про Воронцовых: не присылал им калачей со своего стола, не приглашал на пир, а однажды в Думе захудалые Михалковы осмелились сесть впереди Воронцовых.

А Преслава Устиновна между тем не простила царю смерти мужа. Боярыня варила зелье, поливала им следы государя, но Иван, как прежде, был гладок и краснощек, и часто в коридорах дворца дразнил боярыню его громкий смех.

Преслава заговаривала песок и втайне подсыпала его в покои молодых, желая вызвать бесплодие у Анастасии, но царица, попирая колдовские заговоры, родила наследника. Дмитрий рос веселым и крепким ребенком, хворь обходила его стороной, и многочисленные мамки, храня наследничка, каждый день окуривали его благовонным ладаном. Младенец казался неуязвимым, но вот неожиданно Анастасия Романовна велела боярыне быть в свите при паломничестве к святым местам.

Возничие, взяв под уздцы пугливых кобылиц, переводили их по плавучему мосту. Лошади, высоко задрав головы, неуверенно гарцевали по бревнам, далеко вперед выбрасывая тонкие ноги. Сильное течение стучало по настилу, и колючие холодные брызги обжигали лицо, норовили угодить за шиворот. Следом, в окружении множества боярышень и мамок, шла царица.

Преслава Устиновна держала на руках младенца. Дмитрий безмолвствовал, тихо посапывая во сне. Чадо не интересовало беспокойное ржание коней, не надоедал шум взбесившейся воды, на руках мамки было спокойно и тепло. Дмитрий был похож на Ивана Васильевича: лоб широкий, бровки насупленные, густые.

Вот она, расплата, — в ее руках! А почему бы одним махом не рассчитаться за нанесенные обиды? И от этой нежданной мысли стало жарко. Преслава плотнее прижала к себе Дмитрия, и он хмыкнул, словно насмехаясь над тайными мыслями матерой вдовы.

Рядом с Преславой шествовали другие боярыни, которые то и дело поправляли царевичу одеяльце, отирали сопливое заспанное личико мягким полотенцем.

— Подержи царевича, руки у меня устали, — сказала Преслава, и, когда одна из боярышень с радостью приняла Дмитрия, умиляясь доверенной честью, она легонько подтолкнула девицу в бок, и та, ойкнув, повалилась в беснующуюся воду.

Река Шексна с благодарным журчанием приняла жертву, заботливо накрыла ее пеной и, весело забавляясь, потащила вниз по течению.

На лицах бояр застыл ужас.

Замерли мамки и боярышни, а потом пронзительный девичий голос заставил всех встряхнуться от оцепенения:

— Помогите! Помогите!!!

Течение бурлило, злорадно хохотало, все дальше от моста старалось утащить девку с младенцем. Река сполна рассчиталась за оковы, которыми перетянули ее от берега до берега.

— Да что же вы встали?! — заорал Басманов. — За девкой! Царевича спасайте!

Девка еще раз нырнула под воду, а когда течение выбросило несчастную на поверхность, руки у нее были пусты. Боярышня отчаянно боролась за жизнь и что есть силы молотила ладонями по бурлящей поверхности.

— Мальца спасайте! Царевича!

Стрельцы, побросав бердыши, бежали вдоль берега, рвали кафтаны о камни, падали, разбивая лицо, и снова бежали вслед. Река не хотела пускать их — сильное течение сбивало с ног, норовило накрыть с головой.

Неожиданно выплыл царевич, но это продолжалось только мгновение, и холодная мутная вода вновь поглотила его.

Иван стоял безмолвно, черты его лица затвердели, обильная испарина выступила на щеках, лбу и, собравшись в огромные капли, быстрым ручейком скатилась по подбородку, пролилась на красный ворот.

Царица кричала, пыталась освободиться от опеки и броситься вслед за сыном, но боярышни крепко держали ее за руки.

Вот вновь появилась головка Дмитрия: он проплыл несколько саженей и опять канул.

Стрельцы вытащили девку на берег, она казалась бездыханной, но, когда один из стрельцов, стиснув ее в охапку, потащил на траву, она открыла глаза.

— Жива!

— Вот он! Здесь он! — орали стрельцы, когда течение, легко поигрывая своей жертвой, переворачивало Дмитрия. Один из стрельцов едва не зацепил за сорочку младенца, но течение потащило царевича дальше. И вот, натешившись, река прибила его к ногам одного из отроков.

— Хватай мальца! — кричали тому стрельцы.

— Держи царевича! — вопили с мостка бояре.

— Сына спасите, — едва шевелил губами Иван Васильевич, вспоминая пророчество отца Максима.

Но детина вдруг в страхе попятился.

— Нет! Не могу! Не положено! Трижды царевича вода поглотила, и трижды он выплывал, теперь его душа принадлежит дьяволу. Сатана ему помогает!

Вода ударила в ноги стрельцу, закрутилась воронкой и забрала младенца в себя совсем.

Стрельцы ныряли в воду, в бурном течении пытались разыскать утонувшее дитя, но река Шексна крепко упрятала своего пленника.

Бояре не смели смотреть на царя, который неловко спрыгнул с мостка и, спотыкаясь о камни, пошел вдоль берега.

— Сбылось предсказание старца!.. Господи, неужели мало я страдал и каялся? Господи, почему ты так суров ко мне?! Почему отнял у меня сына?! Господи, за что ты же меня караешь? — упал государь, избивая об острые камни колени. — Или я мало страдал? Я в три года остался без отца, в семь лет без матери. Один только ты знаешь, сколько мне пришлось выстрадать!

Иван Васильевич плакал безутешно. Никто не осмеливался подойти к государю, а на реке стрельцы тщетно пытались выловить тело младенца.

Наконец Иван успокоился. Это был прежний царь, к которому уже стали привыкать бояре, — твердый и сильный. Царь, перед которым не стыдно склонить голову.

Анастасия лежала в глубоком обмороке. Рот ее был полуоткрыт, была она бледна, и казалось, что ее худенькое тело уже покинула жизнь.

— В карету отнести государыню, — распорядился Иван Васильевич.

Подошел Федор Басманов и, глядя мимо мокрого лица царя, глухо молвил:

— Нет царевича, государь. Стрельцы всю реку обныряли, крюками дно цепляли, видать, вода далеко книзу оттащила.

— Искать! Пока не найду сына, отсюда не уеду! Пусть даже на это мне потребуется целый год!

Басманов ушел, и через минуту до царя донесся его рассерженный голос:

— Ну чего встали?! В воду прыгайте! Государева младенца ищите!

На берегу стояла боярышня — зареванная и мокрая, она растирала кулаками остатки белил по лицу. Еще час назад эти руки держали царское чадо.

Подошел Иван. Девица бросилась в ноги и стала целовать сапоги царя:

— Государь Иван Васильевич, прости! Не дай погибнуть христианской душе. Не знаю, как и вышло. — Стрельцы! — вспыхнули гневом глаза государя. — Связать девку и бросить ее туда, куда отправила она моего сына!

Стрельцы только этого и дожидались: стянули боярышню бечевой и потащили к мостку.

— Иван Васильевич, прости! Не знаю, как оно и вышло! — яростно сопротивлялась девица, царапала отрокам лица, кусалась. — Не хочу! Не желаю умирать! Не по-божьи это!

С трудом верилось, что в этом маленьком тельце может таиться столько отчаянной силы.

— Государь, а ведь девица и впрямь не виновата, — услышал Иван за спиной голос Федьки Басманова. — Рядом я был и видел, как девицу под бок Преслава Воронцова подтолкнула.

— Оставьте девку! — повелел холопам государь.

Стрельцы тотчас отпустили девицу.

Преслава Воронцова стояла на мосту одна. Боярыни и боярышни отстранились от опальной. А она в темном вдовьем платье походила на неподвижный камень, одиноко лежащий на берегу.

Иван приблизился. Матерая вдова не сошла с места, как не двинулся бы камень, вросший в землю. И если нужно воде проследовать дальше, то она разобьется о его острые края в мелкие брызги и устремится по новому руслу.

— Ненавижу тебя! — процедила одними губами Преслава. Да так зло, что качнуло царя от такой ненависти. — Вспомни мужа моего, Федора Воронцова. За что же ты его, невинного, сгубил?!

Сколько же ей пришлось таиться, чтобы вот сейчас выплеснуть злобу на убитого горем государя.

— Грех на мне… Но зачем же невинное дитя живота лишать? Девицу и боярыню связать бечевой и бросить в воду! — Взгляд государя остановился на стрельце, который побоялся вытащить мальца на берег, испугавшись, что душой царевича завладел сатана. Молодец стоял поодаль, потерянный и мокрый, вода еще стекала с его волос на камни. Участь его была решена, и стрельцы ждали только государева слова, и царь махнул рукой: — И этого! Ежели вершить правосудие, то вершить сполна.

Всех троих связали одной веревкой, подтащили на самый край мостка.

— Стойте! — остановил вдруг стрельцов царь. — Как же им без божьего благословения уходить? Эй, Сильвестр! Подойди сюда, отпусти грехи рабам божьим.

Новый приближенный царя, священник Сильвестр, с которым государь теперь не расставался ни на день, подошел к обреченным, махнул два раза крестом и произнес просто:

— Ступайте себе с богом. Прими грешные души, Господи. Отпускаю вам грехи ваши!

Младенца Дмитрия искали сутки.

Соорудили в двух верстах ниже запруду, перегородили реку сетями. Стрельцы воздвигли мостки, с которых ныряли, опоясав туловище веревками. Казалось, что обшарен каждый камень, осмотрен всякий куст, но младенец канул.

Сгустились сумерки, да так плотно, что за несколько саженей не видно было ни зги.

— Государь, может, до утра отложим? — посмел подступиться к царю Басманов. — Темнота вокруг, стрельцы устали… Да и сам ты, государь, с ног валишься. — Искать! Зажечь всюду фонари и факелы! Искать беспрерывно! Я не уйду отсюда до тех пор, пока не разыщу своего сына!

Запылали факелы, осветив вокруг разбросанные на берегу шатры и реку, виновато урчащую.

Далеко за полночь к реке подошли монахи. Среди продрогших и насмерть усталых стрельцов они отыскали Ивана Васильевича.

— Ждали мы тебя, батюшка… еще утром. Стол накрыт, осетра зажарили такого, как ты любишь, — с луком и чесноком, а тебя все нет. Вот игумен нас и послал к тебе, чтобы в дороге встретить. А как подходить стали, смотрим, весь берег в огнях. Здесь-то и узнали, что ты сыночка лишился. Слов нет, что и говорить! Великая беда тебе досталась. Может, ты, государь, не здесь его ищешь? Прошлым летом близ этого места чернец наш утонул, когда из города с милостыней возвращался. Так его к тому порогу отнесло. За камни он там зацепился. Может, сыночек твой именно там тебя и дожидается? Течение здесь быстрое, никак не удержаться, так ниже оно послабже будет.

Стрельцы пошли к тому месту, которое указали монахи. Два раза бросили крюк, а на третий он за что-то зацепился. Подтащили дружно и в страхе отступили.

Как напоминание о грехах, из воды показалась голова матерой вдовы. Волосы растрепаны, глаза выпучены, и сама будто говорила: «Вот я и пришла за тобой, Иван!».

— В воду ее! В воду! — заорал Иван Васильевич. — Камень привяжите к ногам, да такой, чтобы никогда и выплыть не смогла!

Скоро отыскали здесь же младенца. Обернули его в одеяльце и положили на берег. Иван Васильевич безутешно плакал над трупом сына, и бояре, наблюдая за горем самодержца, робко смахивали слезы с волосатых щек.

— Похоронить сына сейчас. И здесь! — неожиданно распорядился царь.

Его слова не вызвали недоумения; каждый понимал, каково видеть Ивану мертвое дитя. Еще утром Дмитрий капризничал и потешал своим смехом мамок и боярышень. А теперь лежал неподвижный, и одеяльце, вышитое царицей, служило ему саваном. Разве могла знать Анастасия Романовна, что мастерила она его для погребения?!

Подошел Сильвестр и возражал больше для порядка:

— Как же это, государь? И звона прощального не будет.

— Здесь он, погребальный звон, Сильвеструшко, — ткнул себя перстом в грудь царь. — А большего мне не надо.

Неприглядно выглядела Шексна. Стылый ветер продувал насквозь, а с востока неожиданно приволокло тучи, которые зацепились темным брюхом за вершину сопки да так и остались. Потемнело небо, словно проведало о горе Ивана Васильевича, и уже готово было разрыдаться вместе с ним.

Плотники изготовили небольшую и аккуратную домовину,[52] выстругали внутри гладенько доски, чтобы лежалось на них младенцу хорошо и спокойно, а потом, под упокойную молитву, положили младенца Дмитрия на дно каменистой ямы. Ладан казался как никогда едким, заползал в горло и щипал глаза, выжимая у собравшихся слезы.

Анастасия ходить не могла, и стрельцы принесли ее на носилках проститься с первенцем. Царица смотрела на гроб, но у нее не хватало духу, чтобы глянуть на лицо мертвого сына. Пусть он навсегда останется для нее улыбающимся. У царицы не было сил на то, чтобы даже всплакнуть, так и лежала покойницей на жестком вой-локе.

Забрызгал дождь, и его капель походила на погребальную музыку. Бояре и челядь стояли с босыми головами.

Бросил каждый по комочку глины в разверстую могилу, и царевича Дмитрия не стало совсем.

Несколько дней Иван Васильевич не покидал берега Шексны. Часами простаивал на сопке, где навсегда остался его первенец. Место это совсем не погост — крест один на вершине, а до ближайшего села верст двадцать будет. «Монастырь надо здесь поставить, — решил царь. — Пусть чернецы за могилкой младенца присмотрят».

Богомолье Ивану Васильевичу сделалось в тягость, но до монастыря Святого Кирилла он дошел. Монахи встретили его стоя на коленях, так почтили они самодержавного печальника.

Царь был растроган — каждого поцеловал в уста; игумену подарил крест, сняв его со своей груди. Хотел отказаться строгий схимник от царского подарка, но, заглянув в глаза, переполненные болью, принял пожалование с благодарностью.

— Сбылось пророчество отца Максима, — печалился царь. — Говорил мне старик: «Не езжай на богомолье, без сына вернешься». Ехал я в монастырь с покаянием, а приехал с панихидой.

У скорби слов немного. Сколько раз игумену приходилось утешать мирян, а вот царя впервые.

Но в горе все одинаковые.

— Не гневи господа, Иван Васильевич, поплакал и хватит! Душа младенца уже на небе, ему там хорошо. А вот вам с царицей жить надо. Нарожаете еще детишек. Много плакать — бога гневить.

Строгие слова говорил игумен, может быть, и разобиделся бы Иван, но заглянул в глаза старца и понял, что тот знает, о чем говорит, — так может смотреть только человек, который аршинами мерил собственное горе.

— Молись, и пребудет спасение, — сказал старик на прощание.

Вернулся царь в Москву другим, да и столица уже была иной.

Иван Васильевич медленно привыкал к новой Москве: к хороводу выстроенных хоромин, к новым площадям и торговым базарам.

Даже крики зазывал и купцов казались ему не такими громогласными, как прежде, — исчезла в них беспечность и веселость, и сами базары как-то потускнели и сделались тише. Видно, и городу требуется время, чтобы свежие язвы затянулись коростой.

Только базар неподалеку от дворца как будто остался прежним. Спалил огонь деревянные прилавки и торговые ряды, но купцы отстроили их по новой уже на следующий день и, как прежде, нарекли: Мясной ряд, Калашный ряд.

Лобное место тоже оставалось прежним. Здесь все так же толпился народ — деловые люди и бездельники дожидались царских указов и вестей. Все те же напыщенные бирючи,[53] высоко задрав бороды, зачитывали царскую волю и милости. С их слов государь карал и жаловал. И они, набравшись царского величия, чинно всходили на Лобное место.

Прежняя была Москва и все же не та. Может, изменилась она потому, что сам царь сделался другим. Холопы знали его безудержным в веселье, неистощимым на бедовые выдумки: то коней через толпу прогонит, то забавы ради девку расцелует, а то вдруг надумает дурачиться в кулачном бою или заставит родовитого боярина надеть кафтан наоборот, и ходит лучший муж, уткнув рыло в воротник, на потеху государю и черному люду.

Присмирела Москва. Тише сделалось и в посадах. И государь уже не тот, что раньше, — беззаботный отрок, бегающий с ватагой сорванцов.

Сейчас это был самодержец, покоривший Казанское ханство, и отец, потерявший сына, испивший горечь предательства.

Все познал Иван. И в голове у него Анастасия Романовна углядела первый седой волос. Вскрикнул Иван от боли и затих под ласковой рукой царицы. Вот так бы и все беды из него повыдергать, как этот состарившийся волос. Да не получится, не видать печаль снаружи, слишком глубоко проникла вовнутрь.

Охота на тура.

Давно Иван Васильевич не бывал на охоте, и этот зимний выезд по едва выпавшему снегу доставил радость. Аргамак беззаботно фыркал, выпускал клубы горячего пара. Он норовил вырваться вперед, брал на грудь холодный зимний ветер, но твердая рука царя всякий раз сдерживала его от быстрой езды.

На берегу Яузы Иван остановился. Склон был крут, и с самого верха, попирая страх, с ледяной горки съезжали мальчишки. Некоторое время царь смотрел, как они, не уступая друг другу в отчаянной смелости, рвали порты и протирали овчины (в этот миг ему вспомнились собственные проказы), а потом, махнув рукой, повелел трогаться дальше.

Несколько раз санный путь перебегали зайцы. Беляки величиной с небольшую собаку останавливались неподалеку и, не скрывая настороженного любопытства, провожали царя немигающим взглядом. Псы гавкали, рвались вперед и задыхались от хрипа, но псари крепко держали в руках поводки, не давая борзым вырваться на свободу.

Иван Васильевич выехал не за зайцами — сейчас его занимали стада туров, которые паслись неподалеку от московских посадов. С недавнего времени число этих зверей заметно поубавились, и своим указом государь запретил на них охоту. Может, оттого они и разгуливали вольно, что почувствовали царскую опеку. Иногда они подступали совсем близко к городу и внушали своими огромными размерами суеверный ужас крестьянам, которые никак не отваживались прогнать их обратно в лес. Так и бродили они господами на пастбищах, поедая сытную рожь.

Дикие быки осмелели настолько, что подходили к выпасам и случались с коровами. И часто среди стада можно было увидеть черного теленка с огромной головой и белой полоской вдоль спины — это плод грешной любви между туром и коровой. Но если домашние быки не смели пресечь коровий блуд, заметив вблизи стада могучего соперника, то туры похождения сородича воспринимали как оскорбление всему сообществу и немедленно изгоняли оступившегося из стада.

Ивану Васильевичу в прошлом году пришлось наблюдать картину, как три тура выталкивали из стада крутыми рогами огромного черного самца. Пакостник не желал покидать сородичей, заходил то с одной, то с другой стороны стада, но туры, наставив рога на обесчещенного, упрямо выпроваживали провинившегося прочь. Тогда он встал посреди огромной поляны и, подняв голову кверху, заревел. Государь услышал в этом реве столько боли, сколько не может плачем выразить и человек. Казалось, он просил прощения у сородичей. Было видно, что самец лучше погибнет, чем оставит стадо.

Тур второй раз поднял огромную голову и опять заревел, но сейчас в его голосе слышалось нечто иное — он вызывал на поединок.

Иван Васильевич, спрятавшись с челядью за соснами, с интересом наблюдал за тем, как три матерых самца заходили к изгнаннику с разных сторон. Они признавали за ним силу и понимали, что отверженный будет драться до конца, но и сами туры не могли отступить, следуя заповеди, которая была заложена в их крови.

Обесчещенный бык напал первым. Если и суждено ему умереть, то не на тихом лугу, рядом с лениво мычащими коровами, а в поединке с себе равными. Опальный самец метил рогами прямо в брюхо стоящему напротив быку, но тот быстро отбежал в сторону. А потом три тура напали разом, выставив перед собой смертоносные рога. Только в честном поединке быки могут драться один на один, и собравшиеся самки будут смиренно дожидаться сильнейшего, а какие правила могут быть с обесчещенным?

Отверженный бык успел распороть брюхо одному из нападавших, но сам был смертельно ранен, и длинная лента кишок потянулась за ним вослед. Он прошел с полверсты, потом завалился набок и затих. А подбежавшие туры еще долго топтали копытами его мертвое тело.

Иван Васильевич вышел на поляну, когда быки, победоносно помахав хвостами, ушли прочь. Царь был потрясен увиденным. Он подошел к туше и долго глядел в большие черные глаза, которые казались живыми и внимательно смотрели прямо перед собой.

Стрельцы в радостном возбуждении уже достали ножи и готовы были искромсать шкуры туров на ремни, но грозный голос Ивана остановил их:

— Не прикасаться… к убиенным. Не смогу я есть это мясо. Вырыть яму и положить в нее обоих.

Опешили стрельцы — чудит молодой государь.

— Иван Васильевич, это сколько же копать тогда придется, — осмелился возразить Федька Басманов. — Полдня простоим здесь.

— Мне некуда торопиться, стало быть, простоим полдня, — отвечал государь.

Стрельцы вырыли огромную яму и, поднатужившись, свалили туда две огромные туши.

— Засыпай! — скомандовал Федор, и стрельцы с облегчением стали заваливать яму землей. Так хоронят ратников, погибших на поле брани, — не всегда и отходную пропоют. И совсем не важно, под чьими знаменами они шли, а лежать им отныне бок о бок.

Постоял Иван Васильевич, пока на могиле не вырос холм, а потом скомандовал:

— Чего застыли?! Псов уймите! Дальше едем.

И когда рынды помогали царю взобраться на коня, Федька Басманов спросил:

— И не жаль тебе, государь, что столько мяса в землю зарыли?

Государь скривил губы:

— Не выкапывать же теперь!

Все это вспомнилось Ивану, когда он выехал на Туров Луг: небольшую деревеньку в две дюжины домов.

Староста, угрюмый седовласый дед, вышел навстречу самодержцу с непокрытой головой.

— Здравствуй, батюшка. — Голос у старика уверенный и громкий. Хотя и босая у него голова, но поклонился старец с достоинством, как не умеют склоняться даже бояре. Да и сам он в этих лесах был чем-то вроде господина — ему полагалось присматривать за турами, и в голодный для животных год выгонял старик жителей деревеньки далеко в лес, чтобы они расставляли для быков сытную трапезу в укромных местах.

— Здравствуй, Никола, — отвечал царь, — вижу, не стареешь ты.

— Мне уже стареть некуда, — улыбнулся господской шутке старик. — Разве что борода еще длиннее станет. Хе-хе-хе. — Он взял в ладонь белую, словно первый снег, бороду. — Жду тебя, государь, третий день. Прикормил я одно местечко, туда туры каждый день за сеном ходят. Большого самца для тебя привадил. Одна голова вот с эту телегу будет! Эй, бабы! Ворота поширше распахните, пусть государевы слуги войдут. — И когда одна из баб проходила мимо, он молодецки щипанул ее за пышный зад. — Это снохи мои, государь Иван Васильевич, а сыновья в лес ушли кормушки ставить.

Вдруг на середину двора из загона вышел огромный тур. Он ленивым взглядом смерил царя, боднул острыми рогами воздух и толстыми губами потянулся к деду.

— Избаловал я его, — отвечал старик, объясняя чудо. — Пшеничного хлеба у меня просит, а у меня все хлеба на столе для государя выставлены. Не такой он вольный зверь, каким казаться хочет.

— Как же он забрел к тебе? — подивился Иван.

— Корова моя ему по сердцу пришлась. Вышел я как-то на выпас, смотрю, а там вот этот тур корову кроет. Сам понимаешь, батюшка, как же ей устоять, бедовой, если такой видный кавалер стал за ней ухаживать. Это не стадные быки без обхождений, туры, они что наши парни на гуляньях — с чувством могут подойти. Так вот, прыгнул он на нее — и невинности как и не бывало. Хе-хе-хе! — ущипнул старик одну из пробегавших мимо невесток, которые не обращали на заигрывания свекра, ставшие для них обычными, никакого внимания и совсем ошалели от близости молодого царя.

Бык, не получив искомого лакомства, обиженно проревел и затопал обратно в загон.

— Туры не приняли его обратно в стадо, — продолжал старик, — вот он так и остался с моей коровой. Я ее на выпас, а он за ней послушной собачонкой бежит. Тут как-то стадный бык один ее хотел покрыть, так тур только рога на него наставил и тотчас нахала образумил.

На следующий день старик вывел царя и челядь на прикормленное место. Сено уложено в снопы, пахло пометом, снег стоптан в грязь.

— Вчера с утра приходили, вот и сейчас скоро будут, — объяснил старик. — У них вожак черный. Так он их сразу вот на эту поляну выведет… Вот к тому стогу сена. Тебе, государь, за этим деревом спрятаться нужно, а вы, бояре, вот за тем стогом стойте. Я их приучил к этому часу из леса выходить.

Ожидание действительно было недолгим — часу не прошло, как показался первый тур. Это был огромный сильный самец. Он неторопливо шел к тому месту, где обычно лакомился пахучим сеном, шел, уверовав в абсолютную безопасность. Он словно знал про царскую охранную грамоту, которая оберегала его всюду, подобно пастуху, стерегущему несмышленого теленка. Тур даже не поглядывал по сторонам, понимая, что врагов у него быть не может. Следом, увлекаемые самоуверенностью и силой быка, шествовали самки, которые выделялись на белом снегу огромными темно-рыжими пятнами.

Вот тур остановился и, задрав голову, наблюдал проплывающие над головой облака. Он напоминал деревенского мечтателя, любовавшегося красивым видом.

— Воздух нюхает. А мы, государь, с подветренной стороны встали, не чует он нас.

Стало ясно Ивану, что тур не так прост, как это могло показаться: он может проткнуть рогами обидчика, увести стадо обратно в лес, вот потому и затаились охотники.

А что, если якобы случайное появление тура на открытом поле, скорее всего, хитрость мудрого животного: своим неожиданным приходом он хотел вызвать неприятеля к действию.

Но лес молчал.

Еще раз убедившись в безмятежности окружающей природы, тур протрубил прямо в облака — это был сигнал к тому, что семейство может двигаться дальше к кормушкам.

Бык все ближе подступал к стогу сена. Царь видел большие и влажные глаза самца, голова его под тяжестью рогов слегка наклонилась, будто он желал для начала боднуть своего невидимого соперника, посмевшего встать на пути.

— Еще немного, государь, — заверил староста.

Иван, не в силах унять дрожь в руках, нетерпеливо поторапливал:

— Дело ли ждать? Бык в ста пятидесяти саженях!

— Много, государь, — терпеливо разъяснял староста, будто разговаривал с неразумным дитятей. — Вот будет сто саженей, тогда пора!

Голос у старика спокойный и ровный. Он обладал даром убеждения, и Ивану подумалось, что наверняка невестушки грешат со свекром, не в силах воспротивиться его строгому слову.

А старик продолжал:

— В шею бей, Иван Васильевич, вот тогда и свалишь его. Ежели в бок попадешь, так он в лес уйдет, там и сгинет! — А когда до тура оставалось с сотню саженей, староста произнес: — Пускай стрелу, государь!

Этот самострел был сделан для государя Ивана Васильевича немецким мастером, лучшим во всей Ливонии. Приклад из орехового дерева был пригнан под самое плечо, и гладкая поверхность прохладой ласкала щеку. Оружие выглядело как прекрасная женщина, украшенная дорогими нарядами: окантовка из червонного золота, а самострельный болт из кованого серебра.

Иван Васильевич плавно надавил на курок. Тетива, почувствовав свободу, с тихим шорохом выбросила стрелу далеко вперед, и трехгранный наконечник, разрезая со свистом воздух, устремился навстречу жертве. Заточенный металл распорол рыжую шкуру животного и глубоко застрял в мускулистой шее.

— Попал!

Быка качнуло от сильного удара. Оперение огромным жалом торчало из шеи животного, при каждом шаге стрела раскачивалась, опускаясь и поднимаясь. Эта заноза оказалась для тура настолько тяжела, что тянула его огромное тело книзу, еще миг — и лесной царь опустится перед московским владыкой на колени. Иван Васильевич видел, как слабели ноги зверя, как дрожь пробежала по его крутым бокам. Иван знал, как это произойдет: сначала самец опустится на ослабевшие передние ноги, потом подогнутся задние, и, уже не в силах справиться со смертельной истомой, он тяжело опрокинется на бок.

Прошла минута, еще одна, но, вопреки ожиданию, зверь стоял.

Он мотнул головой раз, затем другой, словно избавляясь от смертельного оцепенения, а потом медленно зашагал в сторону леса, увлекая за собой коров. И снова раздался рев, который походил не на стон раненого животного, а на триумф победителя.

И когда тур пересек опушку и стал недосягаемым, старик выразил недоумение:

— Что же ты, государь, вторую стрелу не пускал? Твой ведь зверь был!

Иван честно признался:

— Пожалел.

— Ну и дура! Что же ты первый раз-то не пожалел! — невольно слетела с губ досада. — Зверь-то сгинет теперь в лесу. Тысячу аршин пройдет и в снег завалится. Может, повелишь добить его?

— Пускай себе ступает.

Бояре переглянулись: не похож на себя Иван в этот день. Трудно было поверить, что неделю назад он повелел затравить медведями провинившуюся челядь. Ишь ты! А здесь раненого зверя пожалел.

Староста все негодовал:

— Иван Васильевич, такого красавца упустил! Да такой зверь раз в десять лет родится. Одного мяса, почитай, с тысячу пудов будет. До холки рукой не дотянуться. Эй, Иван Васильевич!

Царь Иван только отмахнулся и повелел собираться в обратную дорогу.

Хромой против Кривого.

Яшка Хромой все более укреплялся во власти.

Все началось с того, что бродяжья братия попыталась согнать нищих с папертей московских соборов, а те никак не желали покидать прибыльное место задаром. Вышла драка, в которой калеки немилосердно дубасили один другого посохами и костылями. И если бы не вмешательство караула, разогнавшего спорщиков бердышами, вышло бы смертоубийство. А так обошлось малым — выбито две дюжины зубов и наставлено синяков и шишек без счета.

Нищие место побоища покидали озлобленными: махали над головами клюками и кулаками, обещали в защитники призвать Гордея Циклопа, а уж он-то доберется до правды! Сплевывая кровь и зубы на грязь, нищие гуртом побрели в сторону Городской башни.

А в городе будто ничего не изменилось: на базарах и у соборов попрошаек по-прежнему водилось во множестве, только клянчили они милостыню громче обычного и были более навязчивы, чем прежние обитатели. Редкий из прохожих проходил мимо, не бросив в пыльные котомки медный грошик.

Этой ночью на Городской башне было не до сна. И ближайшие посады тревожили возбужденные голоса его обитателей. Стрельцы караулом обходили ночной город и на огромные замки запирали чугунные решетки, которые делили московские улочки на множество отрезков. В одном месте стрельцы закрыли двух пьяных бродяг. Долго трясли их за шкирки, тузили под бока и, принимая за воров, лупили кнутами. Потом, поддав коленом под зад, выперли с улицы вон.

Городская башня жила своим порядком, и редко какой из караулов осмеливался подойти поближе. Здесь собирались тысячи бродяг и нищих, которые орали срамные песни и через высокие решетчатые заборы грозили ночному дозору. С трудом верилось, что это те самые безропотные нищие, которые с рассветом покинут Городскую башню, чтобы смиренно выпрашивать медь у проходящих мимо зажиточных московитов.

Каждый из них уже много лет сидел на одном месте и был такой же неотъемлемой частью города, как Чудов монастырь или царский дворец. Горожане могли их не заметить, как верстовой столб, стоящий на дороге, и только жалобный голос бродяги напоминал о том, что они живые, и тогда звонкий гривенник падал на булыжную мостовую, высекая из нее громкоголосую трель.

Все, что происходило в воровской артели, свершалось с благословения Гордея Циклопа, только он был царем и судьей для каждого бродяги, переступившего ворота стольного града. Только он один мог карать и миловать, только он собирал пятаки и гривенники с нищих, сидящих на папертях и базарах. Эта мзда была всего лишь небольшой платой за ночлег на Городской башне, и каждый из бродяг с легкостью расставался с пятаком, понимая, что в случае несправедливости может рассчитывать на могучее покровительство всесильного Гордея.

Такой порядок существовал всегда. Он был установлен задолго до появления Циклопа, и одноглазый ревнитель истины был только наследником воровского закона.

Однако Гордей устраивал свое царствие по-особому, привнося в него монашескую мораль. На каждого ослушавшегося он накладывал епитимью, заставляя отступника подолгу молиться или без корысти для себя собирать для братии милостыню, а то и просто повелевал стоять на площади без шапки и орать во все горло, что он, дескать, клятвоотступник и требует всякого покаяния. Рядом лежала обычно плеть, и ослушавшийся Гордея слезно умолял каждого прохожего лупить его кнутом вдоль спины.

Но, несмотря на монашеский чин, не ведал меры Гордей в питии и в прелюбодеянии. Его безмерная утроба вмещала в себя зараз до полведра браги, а по городу гуляли слухи о том, что однажды он сумел перепить самого Никифора Ключника, который не выходил на Красную площадь клянчить милостыню без того, чтобы не выпить ведро настойки, а вместо денег он обычно просил поднести ему ковшик студеной медовухи.

Циклоп часто появлялся в окружении баб, как самодержец в сопровождении бояр. До утра на самом верху башни, где находилась комната Гордея, раздавались крики счастья и блаженной истомы.

А ранним утром в окне появлялся и сам хозяин Городской башни. Он сладко потягивался, смачно плевал вниз и, с интересом проследив за полетом сопли, шел молиться. О богослужении он не забывал никогда и частенько в низенькой часовенке проповедовал заблудшим братьям о мирской суете. Даже самая бесшабашная ночь не могла отвратить его от утренней молитвы.

А помолившись, и грешить было легко!

Гордей Циклоп всегда ревниво оберегал свои границы от всякого посягательства, безжалостно расправляясь с каждым новоявленным хозяином, посмевшим оттеснить нищих с базаров и площадей. Когда такое случалось, «счастливчик» никогда не пировал более недели, и вскоре его находили повешенным далеко за посадами или рыбаки сетями вылавливали распухший труп. Гордей, как наседка, оберегал от возможных неприятностей свой несмышленый выводок. Если и существовала сила, способная потягаться с ним, так это Яшка Хромой.

Два чернеца. Два разбойника. Они поделили между собой Москву так же легко, как во время обеда царь ломает пирог, чтобы угостить ближних бояр.

Яшка хозяйничал в посадах, обложив деревеньки сносной данью. Не захотят выплатить долг селяне, так разбойники избы подожгут, и управы на них не сыщешь.

Гордей промышлял в Москве. И только в прошлом году Яков посмел оттеснить калек с Семеновской площади, а вот сейчас повыгонял нищих и с базаров.

Обиженные попрошайки ввалились к Гордею Циклопу всем миром, перебивая друг друга, поведали о проделках Яшки Хромого.

Чернец смахнул с колен молодую девку, хлопнул ее по бедру и сказал:

— Некогда мне, Марфа… дела артельные ждут, а ты мне завтра в баньке спинку потрешь. — И, оборотясь к взбудораженной черни, со значением вопрошал: — Стало быть, Яшка Хромец вас с базаров попер?

— Прогнал, батюшка, прогнал, Гордей Яковлевич, — кланялись просители.

— А какого вы тогда дьявола не оборонялись?

— Да оборонялись мы, батюшка. Как умели, так клюками и отмахивались, да разве с такой оравой справишься!

Циклоп хмыкнул, представляя, как нелепо выглядели нищие, размахивающие костылями. Ну и народу, видно, собралось, чтобы посмотреть на эту потеху! Эта забава поинтереснее пляшущих медведей.

— У них народу поболее будет, как набросились все скопом, так и выпроводили с базаров. А кто упирался шибко, так того повязали и на телеге за город свезли.

— Сколько же их было?

— Много, государь! Может, тысяча, а может, и поболее.

Видать, Яшка Хромой поднабрался силы, иначе отчего ему с Циклопом воевать? Готовился, видать, не один день, призвал бродячих монахов со всей округи. А эти детины, по дорогам шастаючи, совсем татями сделались. Непросто будет с ними совладать.

Циклоп почувствовал, как лоб под повязкой намок, он убрал ленту, вытер ладонью взмокшее лицо, и бродяги увидели вместо левого глаза огромную яму.

— Так, — протянул Гордей, — если ему дальше потакать, то он меня и с Городской башни попрет.

— Попрет, батюшка, истинный бог, попрет, — пискляво голосили просители, не смея пройти в глубину комнаты. — Он таков!

— Ладно, будет ему еще. Эй ты, Гришка! — окликнул Циклоп широкоплечего монаха в ветхом рубище с тяжелыми веригами на толстой шее. — Созывай всю нашу братию, пусть к сторожевой башне подходят. Накажем супостата. А еще народец разный с посадов покличь. Яшка Хромец их такой данью обложил, что они едва дышат, горемышные.

Гришка был правой рукой Гордея Циклопа. Высоченный, одаренный от природы огромной силой, он казался языческим Ярилой, пришедшим из древнеславянских преданий. Природа вырубила его так же просто, как древние ваятели тесали своих идолов. Огромную лохматую голову прикрывал шлык,[54] который был тесен, и строптивые желтые волосья вылезали из-под сукна, как солома из стога сена. Его широкие плечи ссутулились под тяжестью огромных цепей, которые больше сгодились бы для того, чтобы держать на них свирепых медведей. Чугунный крест вполовину груди казался на его долговязой фигуре такой же естественной деталью, как огромные ручищи и ноги в толщину бревен.

Некогда Гришка был надсмотрщиком в Чудовом монастыре, где содержались лихие люди. Татей не жалел и ходил с кнутом в двенадцать хвостов по монастырскому двору, как пастух среди безмозглой скотины. Не однажды по велению игумена пытал разбойников огнем, дознаваясь до правды.

Так оставалось до позапрошлого года, до тех самых пор, пока он не влюбился в молодуху по имени Калиса, придушившую прижитое во грехе дитя; именно это прегрешение и дало ей приют в каменных стенах Чудова монастыря.

Девка была необыкновенно пригожей, а зеленые кошачьи глаза казались на ее лице сверкающими изумрудами. Только сатана способен принять такой облик. На первую улыбку девицы Григорий ответил кнутом, а потом долго в тишине кельи умолял господа отвести его от беды. Монах колол себе руки, прижигал тело раскаленными прутьями, а когда понял, что не осталось у него более сил, чтобы противостоять колдовским чарам, отомкнул темницу.

— Уходи отсюда, — произнес чернец. — Прости меня, господи, за грех! — поднял он голову к небу. — Рясу вот эту накинь на себя. А лицо под клобуком спрячь, иначе вратник не выпустит.

Девку упрашивать было не нужно. Она облачилась в монашеский куколь, спрятала волосья под клобук, а потом, подняв глазищи на надзирателя, спросила:

— Как тебя звать? Так и не открылся ты мне.

— Ежели суждено встретиться, то называй Григорием, — был ответ.

Обман раскрылся на рассвете.

Гришку повязали в его же келье. Монахи яростно пинали его ногами, требовали признания, а он, взяв на себя один грех, немедленно взваливал еще больший:

— Люба она мне! Люба!

В рваной рясе, избитого в кровь, Гришку втолкали в темницу, в которой не далее как вчерашним вечером он был надзирателем. Десять татей, распознав в новом узнике недавнего мучителя, молча сходились со всех сторон, чтобы порешить монаха.

Это была камера для отверженных. Для тех, кому уже никогда не суждено увидеть света. Здесь содержались убивцы и безбожники. Камера помещалась в толще многометровой стены и соединялась с прочими кельями глухим коридором. Смотрители могли не появляться здесь по нескольку дней, и если и приходили, то только для того, чтобы принести черпак воды и ломоть сухого хлеба. А когда на третьи сутки появился караульничий, сменивший на этом посту Гришку, то увидел десять распухших трупов. Григорий безмятежно сидел рядом и объяснял онемевшему от ужаса надзирателю:

— Не поладили мы малость. Обиду они на меня держали, вот и пришлось их успокоить. — Покой этот был вечен. Возведя глаза к небу, Гришка проговорил: — Царствие им небесное. А ты проходи, чего вдруг оробел? Да не трону я тебя. Я уже молитву над убиенными прочитал. Жаль, кадила нет… Но ничего, и так сойдет, теперь их только в землицу класть.

Так и просидел бы Григорий до конца дней своих в каменном мешке, не увидев более дневного света, если бы не случился божий суд.

Призвал игумен опального монаха к себе и спросил:

— На палках, Григорий, умеешь драться?

— Как же не уметь, ежели всю жизнь в монастырях провел, — подивился неожиданному вопросу узник. — Я ведь, прежде чем надсмотрщиком стать, поначалу бродячим монахом был при Симоновом монастыре. А пока на палках биться не научишься, игумен в дорогу нас не отпускал. Перед каждой молитвой меж собой на палках бились, и так до шести раз в день!

— Ишь ты! Хочешь из Чудова монастыря свободным выйти? — хитро прищурился игумен.

— Как же не хотеть?

— Тогда за честь мою на божьем суде на палках постоишь. Согласен?

— Вот оно как, — подивился Григорий, — близок, однако, путь узника до святого побоища.

— Ежели победишь… Так и быть — ступай куда пожелаешь! Ежели нет… значит, бог рассудил. Помереть тебе тогда узником.

— О чем спор будет, владыка?

Игумен, седобородый и крепкий мужик, крякнув в кулак, ответил:

— В прелюбодеянии меня игумен Троицы обвинил — дескать, монахини на моем дворе только для услады. На себя все ссылался, мол, монахи и монахини отдельно жить должны. Говорил, что об этом в уложении Стоглава было написано. Я в церковный суд обращался, а они дело это смотреть не хотят. На божий суд указывают. А игумен Троицы для меня не владыка! — горячился святейший. — В своем монастыре я сам хозяин! И нет в том великого греха, если бабы иной раз помогут мне одежды поменять. Да и немощен я для плотского греха!

Улыбнулся тогда Григорий, зная о том, что дело не обходилось сменой рясы. И сам он не однажды в похоти потакал старику — девок красивых по его настоянию на двор сманивал. А любил игумен ядреных да краснощеких!

И, уже осторожничая, настоятель подступал к Григорию:

— Ну как? Не откажешь?

— Куда же мне деваться, владыка? — покорно сомкнул ладони чернец. — Как скажешь, так тому и быть.

Драка на палках — обычное завершение горячего спора, когда ни одна из сторон уже не способна доказать свою правоту, вот судьи и призывают в помощь божье провидение. По обыкновению, дрались на палках два спорщика до тех самых пор, пока один не забьет другого. Однако каждый был вправе пригласить бойца со стороны, который и должен будет отстаивать правое дело.

Вот таким бойцом не однажды бывал Григорий.

— А за игумена Троицы кто будет стоять? — полюбопытствовал опальный монах.

— Федор Пельмень, — назвал старик самого искусного драчуна в округе.

Перед предстоящим судом Григорий постился целую неделю, умывался только святой водой, причащался, каялся, а когда наступил час, понял, что готов. Бог был на его стороне. И через час, погрузив мертвое тело на сани с оглоблями, ямщик свез Федора Пельменя на кладбище.

Григорий получил обещанную свободу.

Игумен уговаривал Гришу остаться, понимая, что с его помощью выиграет еще не один божий суд. Обещал похлопотать перед митрополитом о том, чтобы через год-другой поставить его игуменом строящегося монастыря; давал серебро, крест золотой. Григорий отказывался от всего и держался на своем, понимая, что отныне у него другая дорога, которая скоро и привела его к Гордею Циклопу.

Немного позже знаменитый тать сделал Григория своим помощником.

С Циклопом Гришка сошелся несколько лет назад на Масленице, когда баловался в кулачном бою, где неизменным призом была чарка крепкой водки, а так как Григорий выигрывал всегда, то добирался до полатей изрядно пьяным.

Однако кулачные бои на Масленицу были особыми. Они собирали до нескольких сот мужиков с каждой стороны, которые сходились на Девичьем поле. По одну сторону были люди служилые, по другую — смерды. На эту брань любили смотреть и бояре, которые отдавали лучших своих холопов. И нередко отличившийся боец получал вольную. Лупили мужики друг дружку нещадно и на радость собравшейся публике разбивали носы и выбивали зубы.

В тот день Москва делилась надвое, где каждый детина, не стесняясь переполнявших чувств, сопереживал полюбившейся стороне. И нередко драка на Девичьем поле зажигала и зрителей, которые охотно включались в побоище.

Каждая из сторон спешила заполучить сильного бойца. Не скупилась на посулы, откармливала его обильными харчами, как это делает добрый хозяин, потчуя жирного порося отборными отходами, чтобы потом прирезать после Великого поста. Одним из таких бойцов был Гришка, который обжирался перед каждым праздником.

Но чаще Григория покупали в качестве «таранного молодца», который кулачищами обязан был подмять под себя передний ряд и увлечь в образовавшуюся брешь остальное ополчение.

Хитер был Григорий на такие проказы.

Одно время Гришка с Гордеем Циклопом бились за посадских, которые никогда не скупились на выпивку. У них самая последняя баба держала у себя в погребе до дюжины бочек настоя из смородины и густой, как кровь, браги из клюквы.

Потом Гордей помалу стал собирать вокруг себя бродячих монахов, без которых не обходилась ни одна кулачная затея. Все здоровенные, с кулаками в целый молот, они ставили в заклад по две шапки серебра и всякий раз оказывались первыми. А немного позже Гордей Циклоп уговорил Григория принять его сторону.

Целый год они ходили по базарам и веселили детин и молодух своей силой и удалью, а потом Гордей Циклоп надумал остаться в Москве совсем.

Братия Циклопа собралась этой же ночью. Площадь перед Городской башней оказалась тесной: бродяги и нищие заняли все закоулки двора, стояли и сидели. Каждый был занят делом — затачивали ножи, крепили кистени, пробовали на крепость посохи. Безмятежно спал один Гордей.

Оставшиеся за изгородями бродяги, не успевшие вовремя подойти к башне, пытались пролезть через высокие прутья, но стрельцы бдительно несли караул и древками бердышей запихивали осмелевших нищих обратно за забор.

По всему городу раздавался стук колотушек и крик десятников, которые, не жалея глоток, орали на дремавшую стражу.

С виду был обычный обход. Однако поведение бродяг не укрылось от бдительного ока боярина Челобитного приказа. Оправившись от опалы, Петр Шуйский еще накануне слушал ябеды от шептунов, которые толкались у Городской башни. Они были глазами и ушами хитрого боярина. Петр Шуйский с уверенностью мог сказать, сколько раз чихнул Гришка и каких баб за ночь испробовал Гордей. Для него не оставалось секретом, что между татями шел разлад. Вот поэтому на базарах поубавилось бродяг, а если и сидят какие нищие, то своим видом больше напоминают разбойников, чем сирых и обиженных: глаза злющие, руки загребущие.

Обход в этот день Петр Шуйский велел начинать чуток раньше. И часу не прошло, как засовы и замки были заперты; врата прикрыты; перегорожены заостренными прутьями улицы.

В одном месте стрельцы натолкнулись на группу лихих нищих, которые с молчаливой угрозой наблюдали за приближением караульщиков, а когда до стрельцов оставалось несколько саженей, в воздухе засвистели кистени. Двоих татей побили насмерть, а оставшихся словили и свезли в темницу.

Это была боевая дружина Гордея Циклопа. Он, как опытный воевода, выставил впереди лагеря дозоры, опасаясь неприятельского штурма.

Но Яшка Хромой безмолвствовал.

Пришло утро, которое погасило костры и отворило все запоры.

Удары колотушек помалу ослабевали, а затем смолкли совсем, словно невидимый сторож, охраняющий покой Москвы, подустал за долгую ночь и завалился в истоме в лесные кущи, куда не способен проникнуть ранний рассвет. Мерный бой колотушек сменился скрипом отворяемых дверей, бренчанием цепей. Послышался лязг засовов. И скоро улицы наполнились деловым гулом, радость нового дня захватила все дворы, сбрасывая с города остатки дремы, ударил колокол.

Вместе с медным гулом новый день родился по-настоящему.

Боярин Петр Шуйский по обыкновению объехал посты, ненадолго остановился у Городской башни, пристально вглядываясь в лица ее обитателей, а потом, махнув рукой, изрек:

— Пусть режут друг дружку, только с Москвы всех спровадьте!

Через два часа стольная напоминала осажденный город: со стрелецких слобод, выстроившись поколонно, в столицу шествовали служилые люди. Они окружили Городскую башню и шаг за шагом стали теснить нищих к городским воротам. Те не желали идти, цеплялись за решетки, упирались, но стрельцы уверенно, словно подобное им приходилось совершать едва ли не каждое утро, прикладами втолковывали указ Шуйского. Особенно глупых кололи саблями.

Раза два для пущей убедительности кто-то из молодцов пальнул из пищали, и гром заставил отшатнуться многочисленных зевак, застывших по обе стороны улицы.

Бродяг и нищих набралось с пяток тысяч. Зрелище комичное и печальное. Облаченные в жалкое тряпье и рвань, они брели, ковыляли, грозились и проклинали на чем свет стоит Петра Шуйского, стрельцов, а заодно и окаянного самодержца; бродяги плевались по сторонам, хныкали и смеялись.

Какая-то нищенка сумела прорваться через цепь стрельцов, но была вытеснена назад улюлюкающими московитами, упала на дорогу, растерла грязную соплю по лицу, поднялась и лениво побрела вслед за братией.

Ротозеи пытались в толпе нищих рассмотреть самого Гордея Циклопа, однако его не было. Стрельцы, помня о тайном наказе Шуйского, тоже пытались заприметить Гордея — срывали клобуки с монахов, извлекали здоровенных детин из толпы, но атаман разбойников пропал.

Кто-то сказал, что он поменял свое обычное монашеское облачение на боярский кафтан. Кто-то обмолвился, что видел Циклопа в одежде стрельца перелезающим через ограду. Другой говорил, что приметил его убегающим через тайницкий ход. Но только один Григорий мог сказать, где сейчас находится знаменитый тать. Гордей Циклоп сначала укрылся в колодце у Городской башни, а когда стрельцы были далече, колодезный журавель, не без помощи верного Гришки, вытащил его на поверхность, а сытный дом вдовой купчихи дал приют.

Бродяг погнали до самых Вознесенских ворот, а потом через коридор стражи выпускали по одному. Стрельцы всматривались в лицо каждого, выпроваживали из города с словами:

— А ну пошел! И чтобы духу твоего в стольной более не было!

Бродяга, не успев осенить себя знамением, уже выдворялся из города, ощутив на своей заднице всю силу стрелецкого пинка.

Город опустел.

Старуха-нищенка, выпрашивающая копеечку у Мясного ряда, казалась ветхим чудом. Тихий ее голос был услышан, и каждый проходивший мимо кидал на цветастый платок мелкую монетку.

Стража у городских ворот в этот день была особенно бдительной. Ее усилили отроками с Пыжевской слободы. Воротили всякого нищего, отваживали плетями каждого бродягу. Однако некоторые неведомыми путями все же просачивались в город и скоро позанимали привычные места на базарах и многолюдных перекрестках.

Даже несведущему стало ясно, что бродяжья братия разделилась на враждующие полки, которые молчаливо топтались у зарослей камышей на берегу Москвы-реки. Видно, дожидались всесильного гласа своих правителей, чтобы, подняв клюки, сокрушить в поединке супротивников.

Бродяги сбивались в грязные гудящие толпы и, пугая хлебосольный рынок, разместившийся на песчаном склоне реки, шагали по рыхлому плесу.

Появился Яшка Хромой — вылез-таки увалень из лесной чащи! Он вприщур оглядывал свое драное воинство, наставлял:

— Никого не жалеть! Лупить палками всех нещадно. Если Циклопа из города изгоним, тогда, почитай, все монеты нам перепадут.

Яшка Хромец был разбойник солидный. Одно время он был в воинстве татарина Шигалея, воевавшего в Ливонии, и сумел дослужиться до чина сотника в передовом полку. И сейчас, памятуя военную науку, тать обращался к своей братии не иначе как «полки» и «дружина», называя себя при этом «воеводой».

Полки были разбиты на тысячи, которые, в свою очередь, дробились на более мелкие единицы. Во главе каждой стоял сотник и пятидесятник. Яшка обходил свое нищее воинство и с каждого требовал дисциплину: сильных заставлял биться на палках, слабым — доставлять камни. И, уверенный в своей правоте, строго поучал:

— Рукой наотмашь бей! От того удар пошибче будет. Это тебе не бабу гладить!

Гордей Циклоп тоже не дремал: он увел свое воинство за Яузу, где наказал заточить палки, железом крепить посохи. В тихой перебранке «воинники» готовились встретить вражью «рать».

Перед самыми сумерками к Яшке Хромому пришел чернец. Среди сопровождавших его бродяг он выделялся статью, словно боярин среди дворовой челяди. Приосанился монах, рясу крепко затянул поясом, и, если бы не сухота в лице, его и впрямь можно было бы принять за знатного вельможу.

Посланца Яшка Хромой встретил нестрого, отпихнул от себя услужливо подставленное плечо и поднялся с огромного кресла, сделал шаг навстречу. Так всякий государь оказывает послу иноземной державы почет.

Но слова были иными:

— Из гноища ты, Григорий, вышел, в гноище и живешь! Тебе бы за меня держаться, а ты к Гордею Циклопу липнешь. У меня деньги, власть, сам монеты чеканю! А Гордей твой только монеты с нищих горазд собирать. — Яшка неуклюже подтянул под себя покалеченную ногу, выпустил рубаху из-под ремня, как это делает ближний боярин, и приблизился еще на шаг. Роста они оба были немалого, но Яшка старался поглядывать на Гришку так, будто созерцал блоху. — Ежели я захочу, так сами бояре с меня сапоги начнут стаскивать, а еще за эту честь спасибо станут говорить. Так разве не мне Москвой владеть? Иди ко мне, в почете жить станешь. Не бойся, не обижу! Старшим в посадах поставлю, будешь деньги с посошных[55] мужиков собирать. Такие ручищи, как твои, они мне ой как нужны!

Редкий посол осмелится не отвесить поклон чужому государю. Согнулся Григорий в три погибели и покориться заставил и своих спутников.

Может, и вправду согласиться? Богато Яшка живет, что и говорить! И в рубище не всегда расхаживает. В народе говорят, любит Хромой все богатое. Обрядится в вельможье платье и как господин на санях по городу разъезжает, а на склоненные головы серебром сыплет. Вот куда денежки идут, что нищие на паперти собирают. А еще глаголют про Яшку, что до баб он зело охоч. Будто бы в каждой корчме девок содержит. Сам их использует и дружкам своим отдает.

И тут Гришка увидел Калису.

Она стояла позади Яшки, и, если бы не радость, которая плеснулась в ее глазах да и растаяла, не узнал бы ее Григорий. Щуплым подростком, в мужском платье, стояла она рядом с верзилой Яшкой, даже волосы были запрятаны под лисий малахай.

— А хочешь, так и жену тебе свою подарю, — сграбастал Яков Прохорович за худенькие плечики Калису. — Ты не смотри, что она так робко смотрит, толк в любовных утехах знает. А я себе другую отыщу.

Григорий сглотнул слюну. Так вот кто жена Яшки Хромого! Не отдаст, злодей, дразнит! А ежели бы отдал, что там Гордей Циклоп — самого дьявола бы не испугался!

— Не отдашь ведь?

— Верно, не отдам, — охотно согласился Яшка. И уже через хохот, который буквально душил его: — А ты, видно, и вправду подумал, что я с тобой Калисой поделюсь?! Ха-ха-ха! Вот тогда мы бы стали с тобой молочными братьями. А девка понравилась? Ты посмотри, какая у нее коса! А ты, девонька, не упрямься. Ну-ка покажи гостю свою красу! — И разбойник огромной лапищей выковырял из-под шапки девицы толстенную черную косу. — Видал?! Вот так-то! Разве я могу ее оставить? В этих волосьях вся моя сила. Ежели потеряю я девчину, тогда и мне не жить. А ты, монах, не горюй, мы тебе другую бабоньку подыщем.

— Я к тебе с иным пришел, Яков Прохорович, — сделал Гришка свой выбор.

— Ну если так, тогда говори!

— Обидел ты Гордея.

— Ишь ты! — подивился наглости Григория разбойник. — Подумаешь, невидаль какая случилась. Уж не прощения ли мне у него просить? Говори, с чем пожаловал, а то взашей выпру и не посмотрю, что в сажень вымахал. Или и вовсе головой в реку окуну!

Гришка не хотел смотреть на Калису, но она словно притягивала его к себе. Вот помаши сейчас красавица ручкой, и он пойдет за ней не раздумывая.

— Гордей хочет видеть тебя на Кобыльем поле перед заходом солнца. Если не оробел… приходи.

Совладал с собой Яшка Хромой. В присутствии такой женщины даже последний из татей будет великодушным. Хмыкнул криво Яков Прохорович и отвечал милостиво:

— Не оробел.

— Как будете спор решать? Сами или кто рубиться станет?

— Разве я не хозяин? Кому как не холопам за господскую честь стоять?

— Так и передам Гордею. — Последний раз глянул на красавицу Григорий. — Пошел я. Дел полно. Мне еще нож заточить нужно. Видать, бойня не из легких будет.

— Что ж, ступай, коли охота есть, — отвечал Яков Прохорович.

Некоторое время сутулая спина Гришки возвышалась над зарослями камышей, а потом спряталась за темными бутонами.

Бродяги собрались на Кобыльем поле, на том месте, где Яуза делала ровный изгиб, напоминая искусного наездника, пытающегося набросить гигантскую петлю на табун лошадей, лениво пережевывающих красно-синий клевер.

Пастух, совсем малец, без суеты пощелкивал бичом, угощая между ушей нерадивую пеструшку, посмевшую выбиться из стада, и был немало удивлен, когда на поле с разных сторон вышло до десятка тысяч бродяг.

— Мать честная! — Выкатив глаза, пялился он на ряженую братию и невольно перекрестил лоб, увидав среди прочих монахов и гулящих баб.

Опасаясь недоброго, угостил непослушную пеструшку по толстому крупу бичом и повел стадо на простор.

Тишина перед бранью — дело обычное. Вот сейчас выйдут на середину два ратника, которым суждено во многом определить исход сражения.

Но вместо этого раздался крик:

— Эй, Гордей Циклоп, где ты глаз потерял? Уж не со старухами ли ночь проводишь, вот они тебе его и профукали!

Раздался дружный смех. Брань началась, а без нее и битвы не бывает.

— А ваш-то Хромец Яшка хорош! Баба, видать, его с лавки спихнула, вот поэтому он и хроменьким ходит.

И новый смех, громче прежнего, потревожил примятый ковыль Кобыльего поля. Оглянулся пастушок на бродяг и улыбнулся себе под нос. Кто бы мог подумать, что здесь веселье такое зреет.

Яшка Хромой возвышался на троне. То был грозный правитель, которому подчинялись московские посады, воевода, приведший свое воинство на смертный бой. Калиса, подобно царице, сидела рядом с государем, а украшение из черно-бурой лисицы — словно венчальная кика[56] на махонькой головке, жемчужное ожерелье лежало на высокой груди. А царствующие головы от солнечного зноя берегли руки двух нищих, державших над ними широкий балдахин.

Гордей Циклоп выглядел попроще — ни державного трона, ни балдахина над головой, а от царственного величия ему перепала только трость, которая служила и отличительным орденом, и сильным оружием, да вот еще крест тяжеленный, свисавший до самого пупа.

А так, как и все, — ратник!

Они стоили один другого. Два монаха. Два государя.

Москва слишком тесна, чтобы вместить в себя столько правителей сразу. Одному бы из них поддерживать другого, тогда не Москва — вся Русь была бы величиной с котомку.

Но под ветхой рясой пряталась гордыня, перед которой и колокола Ивана Великого казались жалкой лепкой.

Злой осой пролетел над полем камень, сорвал цвет с боярышника и угодил мужичонке в лоб.

Казалось, обе стороны именно этого и дожидались. Брань сделалась ненужной — полетели камни, заточенные палки.

Неровно колыхнулись первые ряды, и на центр поля, не жалея проклятий, вырвалась сила, которой и суждено решать исход битвы. Бывшие монахи и нынешние бродяги вкладывали в кулаки злость, остервенение, ярость и все то, что не удалось высказать перед бранью.

Гришка, огромный, не знающий устали, размахивал кулаками вправо и влево, крушил черепа, калечил плоть. Забрызганный кровью — своей, чужой, — он внушал суеверный ужас, и только самые бесстрашные или самые глупые приближались к здоровенному монаху. Рядом, словно кто-то наступил на орех, треснула кость, потом еще — это размахивал кистенем Гордей Циклоп. Немного в стороне бился Яшка Хромой; пытаясь преодолеть сопротивление, он шел прямо к атаману Городской башни, чтобы уже на бранном поле решить, кто прав.

Отовсюду слышались крики, матерная брань, стоны.

Пастушок, отогнавший стадо, стоял в стороне, с удивлением взирая на побоище — не каждый день увидать можно, как меж собой юродивые рубятся. Бывает, конечно, что нищие на базаре из-за места раздерутся, бороды друг у друга повыдергивают, но чтобы вот такое!

Бродяги лупили друг друга нещадно. В ход шло все: заточенные прутья, ножи, камни. Нищие дрались за места на базарной площади, бродяги за дороги, Гордей и Яшка за оскорбления. Зажав ладонями животы, раненые оседали на землю. Здесь же лежали убитые. Но это только добавляло одержимости другим, которые в неистовстве не уступали ратникам. Раздавались предсмертные стоны, крики о помощи, но их перекрикивали ор и мат, стоящие над полем:

— Бей их, мужики! Не жалей!

— Мать твою!..

Все закончилось вмиг, когда чей-то отчаянный вопль известил:

— Спасайся! Стрельцы идут!

С бугра, придерживая шапки рукой, к месту драки бежало с полсотни стрельцов. Раза два пальнули из пищалей, и выстрелы сильным раскатом, сотрясая глинистые берега, докатились до дерущихся. Ссора была забыта, правые и виноватые смешались в единую толпу и побежали с места побоища.

Кобылье поле было залито кровью, на траве распластанные убитые, отползали в сторону раненые. А стрельцы, нагоняя страху, все орали:

— Держи их! Лови! Уйти не давай!

Однако было ясно: имей они еще полсотни отроков, не удержать им многотысячную нищую ораву, которая тараканами разбежалась по всему полю и, подобрав под мышки клюки и костыли, прытко неслась прочь от городской стражи.

Стрельцы успели прихватить с дюжину особо немощных и безо всякой учтивости подталкивали их прикладами, кололи шомполами.

— Будет им от Петра Шуйского! Экое побоище затеяли! — искренне возмущался пятидесятник. — Почитай, с дюжину душ живота лишили, а покалечили так вообще без счета. Ничего, насидитесь теперь по ямам! Ишь ты, места на площадях не поделили, милостыни им мало стало.

Пойманных нищих определили в убивцы. Уже в Пытошной Никитка-палач горячими щипцами вытягивал признания. Тяжела работа: вытирал мокрый жаркий лоб, для прохлады опрокидывал ковш с водой себе на голову и спрашивал:

— Почто Семку Меченого порешил?.. Почто Захария Драного живота лишил?

Бродяга божился, готов был целовать крест, что сделал это не он, что народу на Кобыльем поле собралось зараз до десятка тысяч и разве поймешь, кто пырнул бедолагу в сваре. Но Никитка настаивал на своем, повторяя:

— Ты убил?

— Нет! Не я, Никитушка, господом богом тебя заклинаю, не я убил!

— Так что же ты тогда на поле делал?

— Дрался! Дрался, как и все, но чтобы живота кого лишить, так и в мыслях такого не было. Как призвал нас Яшка Хромой к себе, так мы все и собрались заедино. Ежели не пошел бы, тогда житья никакого не стало бы! Ты бы унялся, Никитушка, — просил мученик, едва шевеля языком.

Палач униматься не думал. Посидел малость на лавке, передохнул чуток, а потом вытащил каленые прутья с жаровни. Клещи у него тяжелые, и он держал их обеими руками, опасаясь уронить огненные прутья на ладонь.

— Стало быть, не ты Семку Меченого убивал?

— Нет, не я! Не я! Пощади, Никитушка! А-а-а-а! — выл страдалец.

Каленый прут с шипением отъедал живую плоть.

— Все расскажешь! Все выложишь как есть, родимый, — ласково уверял Никита, и, слушая его голос, верилось с трудом, что он принадлежит не милосердному святителю, отпускающему грехи, а заплечных дел мастеру. — Кто порешил Мишутку Кривого? Видал? Молчишь, — укорил палач, — видно, придется тебя опять кнутом поторопить. Или, может быть, тебя на вертеле, как порося, прокрутить, бока прожарить?

— Видал! Все видал! Гришка его прибил! Как кулаком в лоб втемяшил, так и порешил сразу.

— Хорошо, червь, далее говори. Кто надумал побоище затеять?

— Неведомо мне.

Петр Шуйский сидел в трех саженях от огня. В подвале было холодно, толстые стены спрятали тюрьму от летнего зноя, и даже огонь не смог растопить студеной прохлады. Боярин поежился зябко, а потом поманил рынду пальцем.

— Шубейку на плечи накинь. Да не моя она, дурачина! — серчал Петр Шуйский. — Это шуба Никитки. Моя волчья, с рыжеватыми опалинами. В палатах у игумена оставил.

Рында был скор и уже через минуту явился с шубой на руках.

— Ну-ка, холоп, накинь мне шубейку на плечики. Побережнее, — ворчал боярин, — поди не попону на лошадь набрасываешь, а господина своего укрываешь. — Оборотясь к палачу, Шуйский распорядился: — Хватит с него, Никитушка, он и вправду ничего не ведает. Время зря теряем. Сколько у нас еще народу перед Пытошной томится?

— С дюжину наберется, Петр Иванович.

— Вот и заводи следующего. Поучим их малость уму-разуму. Будет с чем к государю в Думу являться.

Две недели Москва жила по государеву указу: ни бродяг, ни нищих в город не допускать. Грозная стража, выставив вперед бердыши, выпроваживала каждого, посмевшего проникнуть в стольный град. Нищие и бродяги собирались перед городскими воротами огромными толпами и слезно выпрашивали у десятника-стрельца проявить божье милосердие — разрешения посидеть малость на улицах и собрать копеечку. Но вратники оставались непреклонными. Иногда, потеряв терпение, десятник подзывал к себе бродячих скоморохов с медведем и за пять копеек просил разогнать допекавших его нищих. Громадина зверь натягивал тяжеленную цепь, вставал на задние лапы и, разинув черную пасть, шел прямо на бродяг, которые мгновенно разбегались по сторонам. А медведь, заполучив заветное лакомство, опять потешал собравшуюся публику.

Однако нищие в Москву пробивались.

Некоторые из них, применив завидную смекалку, пролезали в город по тайницким ходам; другие, поменяв облачение, шли в стольную как служивые. И совсем скоро Городская башня вновь обрела своих заблудших детей, которые позанимали опустевшие палаты, успевшие за недолгое отсутствие покрыться слоем пыли.

По окрестным домам с башни растащили покрывала, охапки сена, матрасы, и бродяги, привыкшие к неудобствам, спали прямо на досках. А утром на Городскую башню вновь был собран разный хлам: кровати, одеяла, рваные простыни.

Бродяжья башня оделась в свое прежнее платье.

Как ни силен был Яшка Хромой, но перебороть Гордея Циклопа он не смог, и за московским татем, как и прежде, оставалась Городская башня, базары и площади столицы.

Петр Шуйский, намаявшись изрядно в полумраке Пытошной, вышел на свет в Думу. Бояре, уставя брады друг в друга, сидели по обе стороны от государя на скамье и лавке. Иван с заметной ленцой слушал о состоянии дел в государстве, но, когда черед дошел до Петра Шуйского, воспрянул:

— Стало быть, неведомо бродягам, кто с дюжину народу побил?

— Все они один на одного валят, государь, никак не разобраться.

— А может, оно и к лучшему, что они друг друга лупили, глядишь, и нам меньше работы. Может, зря стрельцы поспешили? — усмехнулся Федор Басманов. — Яшка Хромой и Гордей Циклоп смуту чинят, государь. Пожар в Москве был, так наверняка и он их рук дело, а тут еще побоище устроили. Что делать прикажешь, государь Иван Васильевич?

Царь задумался глубоко. Именно в Думе он сполна ощущал величие своей власти. Рожденный царем, он являлся хозяином Москвы, которую называл по-простому — двор, и каждый из присутствующих был его слугой, и совсем не важно, чем холоп занимался — по утрам выносил за государем пахучий горшок или, быть может, заведовал Конюшенным приказом.

Все московиты — его рабы, разница только в том, кто какую шапку носит: у дворовой челяди она поплоше, а вот боярин в горлатной шествует.

Он вспомнил вчерашний разговор с Анастасией.

Государыня была на сносях, и по величине чрева немецкий лекарь определил, что родится мальчик. А это серьезная причина, чтобы супруг обращался с царицей повнимательнее.

— Что ты чувствуешь, Анастасия? — спрашивал царь.

— Кажется мне, что он как будто поглаживает меня, словно успокоить хочет. Прикосновение такое ласковое, доброе.

Нежность обуяла Ивана, он только хмыкнул в ответ, а царица продолжала:

— Государь, будь же милосерднее к рабам своим. Слышала я, что ты нищих по тюрьмам позакрывал и в Москву их пускать не хочешь. Мы же по византийским порядкам живем. Вспомни, что императоры византийские даже при дворах своих держали убогих и сирот. А на выездах милостыню раздавали великую. Обещаешь, что всех помилуешь?

— Обещаю, государыня.

Бояре терпеливо ждали слова Ивана Васильевича. Сейчас он не тот малец, что был до похода на Казань. Облик Ивана стал царственным: со щек слетел юношеский пух, а борода закурчавилась так, что иной старец завистливо вздыхал.

— Открыть ворота, пусть нищие в город проходят. Насилия не чинить. Пускай идут куда хотят. Отпустить всех бродяг из темниц. И еще вот что, — повернулся царь к дьяку Ваське Захарову, — отметь в указе, что будет им выдана щедрая милостыня. Пусть глашатай объявит, что государь Иван Васильевич из казны жалует.

Два царевича.

После царицыной болезни немецкие лекари в один голос уверяли Ивана, что Анастасия Романовна родить более не способна. Государь сердился и вновь заставлял их осматривать царицу. В который раз они прикладывали к ее животу трубки, мяли пальцами бока, долго совещались между собой и опять разводили руками, втолковывая непонятливому государю свое заключение.

Иван в сердцах прогонял их с глаз долой, приглашал знахарок. Те щупали ее мраморную кожу, заглядывали Анастасии в рот и будили в Иване сомнение.

— Может, родит, батюшка… а может быть, и не родит. Худа больно царица! А для того чтобы родить, силушка нужна. Вон деревенские бабы какие ядреные! Каждый год рожать способны, а царица слаба.

Иван Васильевич одарил знахарок шелковыми платками и больше их к себе не звал. А когда Анастасия призналась царю, что понесла, он повелел урезать иноземным врачам годовое жалованье.

И вот наконец родился мальчик, которого решили назвать Иваном.

Как никогда во дворце усилилось влияние Захарьиных, которые расселись во всех приказах, а в Думе составляли большинство. Наиболее влиятельным был Григорий Юрьевич Захарьин, который уже много лет кряду был боярином Конюшенного приказа, чем оттеснил князей Глинских и едва ли не за пояс заткнул самих Шуйских.

Григорий Юрьевич по дворцу передвигался важно. За последние годы он изрядно растолстел, а стало быть, прибавил к прежним необъятным телесам еще больше дородности и достатка. Огромная жирная складка дрябло болталась у пояса и мешала боярину смотреть под ноги. Однако своей полноты Захарьин не стеснялся, наоборот, огромный живот сделался предметом его гордости. Дородность у бояр ценилась, и громадное пузо, кроме уважения, вызывало еще и зависть.

Второй сын Ивана рос крепким и смышленым мальцом и очень напоминал усопшего Дмитрия, разве что цвет волос иной — желтый, словно неспелый одуванчик, и топорщились они непослушно, выдавая строптивую натуру. Анастасия Романовна не отходила от сына ни на шаг, не доверяла младенца даже ближним боярыням. Теперь она сама кормила его из ложечки, сама вытирала рот, запачканный в каше, сама же и переодевала юного царевича.

Ее опека за старшим сыном не ослабевала даже тогда, когда народился Федор. Она желала держать сыновей перед глазами всегда, и если приходилось оставлять их, то только по велению государя. Даже в спальной комнате царица распорядилась поставить детские колыбели, и часто Анастасия поднималась среди ночи и долго с любовью смотрела в лица сопящих во сне малюток.

Иван не бранился, воспринимая поведение царицы как причуду, а когда она склонялась над кроваткой, заглядывался на ее стройное крепкое тело, не утратившее былой свежести даже после рождения детей. Мужское желание от этого созерцания становилось сильнее, и он долго не выпускал из объятий жену.

Иван Иванович рос пострельцом. За ним требовался особенный глаз, и в баловстве юного царевича бояре угадывали породу, признавая, что таким неспокойным был и Иван Васильевич.

Федор Иванович находился пока только в люльке, но голос его оттого не становился тише, и он, крепчая, орал на весь дворец, заставляя поверить всех бояр в Москве, что положение Захарьиных как никогда прочно.

Заговор.

С величием рода Захарьиных теперь считались и князья Шуйские. Однако на лавках в Боярской Думе тесно было двум великим родам, и Григорий Юрьевич все болезненнее ощущал локотки недругов.

Примечая усиливающееся влияние Захарьиных, бояре между собой зло шептались: будто бы все окольничие из рода Захарьиных-Кошкиных, они же воеводы, они же кравчие. Даже на охоте царь желал рядом с собой видеть кого-нибудь из Захарьиных.

Одним из первых неудовольствие стал высказывать Петр Шуйский. Он и ранее Захарьиных не жаловал, а когда они ото всех отгородили государя, боярину стало невтерпеж. За плату он науськивал на противный род бродяг, которые вслед Захарьиным кричали срамные слова, бросали навоз в спину, а однажды с полдюжины нищих обваляли старшего сына конюшего в грязи. Григорий пожаловался государю, и Иван велел учинить сыск. Однако далее головного дьяка дело так и не пошло. Выпороли для острастки пару бродяг на площади, на том и закончилось.

Захарьины, подозревая, откуда исходит лихо, затирали младших Шуйских, подговаривали государя не давать им высоких чинов и норовили держать вдали от дворца — где-нибудь в слободах, куда царь наведывался редко. А чаще давали отворот совсем, ссылаясь на то, что окольничих в Думе с избытком, а стало быть, молодцам следует еще подрасти. А однажды, в сердцах, Григорий огрел отрока Шуйского плетью лишь за то, что тот не отвесил ему поклона.

Даже Дума стала местом горячих споров, которые частенько завершались рукоприкладством: супротивники колотили друг друга в присутствии государя, таскали за волосья и брады. А Иван, который всегда был охоч до забавы, не разрешал боярам растаскивать разгоряченных спорщиков, а потом под веселое хихиканье холопов давал в награду победителю горсть серебра из собственных рук.

Так и уходили порой с Думы высокие чины с расцарапанными лицами и с разорванными кафтанами.

А однажды, смеха ради, Иван Васильевич призвал к себе Захарьиных и Шуйских и во всеуслышание объявил: у кого будет больше пузо, того он и сделает конюшим. И бояре, вбирая в себя поболе воздуха, выпячивали животы, стараясь угодить государю. Этот день был праздником для челяди, которая сбежалась со всего двора и наблюдала за тем, как родовитые бояре дуются, красные от натуги.

Первым оказался Григорий Захарьин, который снискал похвалу государя, ему же остался и Конюшенный приказ.

С этого дня и начался самый разлад в Думе, которая вскоре разделилась на сторонников Григория Захарьина и Петра Шуйского.

Горячим приверженцем Петра Шуйского был Василий Захаров.

Думный дьяк приехал к боярину за полночь. На двор заезжать не стал, привязал коня у ворот и окликнул вратника:

— Ну чего гостя не встречаете? Отворяй ворота!

В пристрое для челяди вспыхнула лучина, а потом факел ярко осветил двор, и ворота отворились настежь. — Проходи, Василий Дмитриевич, коня твоего я на двор велю отвести. Чего ему подле ворот стоять! — оказал честь гостю хозяин. Не каждый думный дьяк на двор боярина с конем хаживает. — Татей в Москве полно, увести могут. Давеча тут видел двух бродяг, шастают из конца в конец! Надо бы Петру Ивановичу напомнить, чтобы стрельцов к дому приставил, а то ведь эти бродяги и хоромы подпалить могут. А тебя Клуша проводит, дожидается уже Петр Иванович. Эй, Клушка, чего гостя ждать заставляешь! Веди его к батюшке!

На окрик дворового выскочила девчонка-подросток, которая потянула Василия за рукав и потребовала:

— Идем за мной, господин!

Петр Шуйский встретил Василия у двери, приобнял за плечи и отвел в горницу.

Несмотря на поздний час, гостя дожидались: за столом сидел Иван Шуйский и лакомился парной говядиной. Федор Шуйский-Скопин сидел на лавке и гладил рыжего кота, который, подняв хвост, снисходительно принимал ласку.

— Проходи, Василий, чего же ты оробел? Свои здесь, — подбодрил хозяин. — Или братьев моих не узнаешь? Марфа, — окликнул Петр сенную девку, — налей гостю в ковш медовухи. — И, уже оборотясь к Василию Захарову, добавил: — Без хмельного пития никакое дело не зародится. Поговорим малость, а там и заночуешь у меня.

Василий ковшик с медовухой не допил — сделал несколько глотков, смахнул капли с усов и бережно поставил его на край стола.

Петр Иванович обхаживал думного дьяка, как девку — за плечики приобнимет, доброе слово на ушко шепнет:

— Давно у нас такого мудрого дьяка в Думе не было. Царь тебя затирает, все Выродкова нахваливает, но только куда ему до тебя! — Голая лесть Василию была приятна — улыбнулся он сладенько, а боярин продолжал: — Мы, Шуйские, всегда дружбой были сильны. Одного тронь, так другие все поднимутся. А кто с нами в ладу жить не желает, так мы его со света сживаем, а другов наших чтим, как братьев! — повернулся Петр к родичам.

Иван на мгновение оторвался от жирного куска, выковырял из середины косточку и метко швырнул ее в корыто.

— Верно, брат, стоим мы друг за дружку, как псы. Глотку разорвем любому обидчику.

— Верно говоришь, Петруха, — поддакнул и Федор, шлепком отшвырнув от себя в сторону кота.

— Вот увидишь, мы Выродкова уморим, тогда ты первый дьяк в Думе останешься. Ничто без твоего ведома не свершится.

— Спасибо, бояре. Чем же мне вас за такую честь благодарить?

Василий догадывался, что главный разговор будет впереди. Он с опаской смотрел, как кот стал полизывать ушибленный бок, и решил терпеливо дожидаться, что же скажут бояре далее.

— А чего благодарить? — удивленно расставлял руки в стороны Петр Шуйский. — Или мы не свои? Обижаешь ты нас, Василий Дмитриевич, — коснулась мягкая боярская ладонь острого плеча дьяка. — От души говорим — как же доброму человеку не помочь! Помянешь мое слово, ты еще окольничим будешь, — серьезно объявил Петр. — Вот такую шапку носить станешь!

— Спасибо, боярин, — искренне расчувствовался Василий, и глаз его невольно скользнул на табурет, на котором стояла величавая боярская шапка.

— Ты бы и завтра окольничим стал, вот только заковырка одна имеется, — сожалел Петр Иванович.

— Какая же, боярин?

— Захарьины все места позанимали! — осерчал князь. — В каждом приказе сидят. Как место окольничего освобождается, так они сразу своего родича ставят. Тем они и сильны! Вот как, Василий.

— Что же делать-то, Петр Иванович?

— Они вместе, вот и мы должны быть заедино! Тогда мы тебе и поможем. А знаешь ли ты, кто всему виной?

— Кто же, Петр Иванович?

— Царица!

— Анастасия Романовна? — искренне удивился думный дьяк, никак не ожидая такого поворота.

— Она самая! Это она Захарьиных во дворец привела. Не будь ее, так мы бы в приказах по справедливости заправляли!

Содрогнулся живот, подобно вулкану, исторгнув из нутра глубокий выдох, и Василий вспомнил, что дородностью Петр Шуйский лишь чуток уступил Григорию Захарьину. Если бы не эта малость, быть бы ему конюшим!

— Да ну?!

— Вот тебе и «да ну»! А как второго она родила, так вообще окрепла. А про Гришку Захарьина и говорить срамно. Давеча так в Думе разорялся, как будто перед ним холопы сидят. Все власть свою хочет показать. А ежели бы Анастасии не было, разве посмел бы он на Шуйских голос повысить?

— Не посмел бы, — пьяно согласился Василий.

Нутро радовалось обильному угощению, а в голове стало совсем весело.

— Вот и я об том же! — радостно подхватил Петр Иванович. — Сидел бы тогда под лавкой мышью задушенной. А к чему это я все говорю? Извести нужно царицу, тогда ты окольничим станешь. И мы от Гришки Захарьина избавимся, и, даст бог, может, царь из нашего рода невесту присмотрит.

— Извести?! — перепугался Василий.

Кусок хлебной корки, которым он смазывал соус с блюдца, застрял в горле.

Захаров откашливался долго, хрипел задушенно на всю комнату, а Петр Шуйский услужливо справлялся:

— Может, тебе, Василий, наливочки дать?

Захаров в ответ тряс головой, махал руками и вновь заходился в безудержном кашле. Петр похлопал дьяка по спине, и кусок хлеба, сжалившись над несчастным, благополучно пролетел в желудок.

— Ох, и напугал же я тебя, — беззаботно скалился князь. — Смотрю, у тебя даже слеза на глазах выступила. Али, может быть, ты царицу жалеешь? Или окольничим раздумал быть?

— Ты сразу говори, Василий, с кем ты! С нами или с царем будешь? — строго спросил Иван.

— Это кажется, что царь всесилен, только без воли бояр ничего не делается, как повернут они, так и выйдет! — поддержал братьев Федор Скопин.

Он вновь держал на коленях рыжего кота, который весьма был доволен боярской лаской. Пальцы перебирали густую шерсть, залезали под живот, чесали ухо.

И тут Василий Захаров вдруг с ужасом подумал о том, что выбора у него просто не существует. Даже если он осмелеет и скажет: «Нет!», то Шуйские задушат его в тот же миг. Затолкают невинноубиенного в холщовый мешок и выбросят куда-нибудь в реку.

— С вами я, — выдавил из горла хрип Василий.

— Уж не простудился ли ты часом? — посочувствовал Петр Иванович.

— Нет, это я так, — заверил дьяк.

— У нас от простуды одно средство имеется. Эй, Клушка, поди сюда! Где там тебя еще нечистый носит?! Лекарство неси нашему гостю!

— Сейчас я, батюшка, — послышалось из-за двери, и следом за словами в горницу вошла босоногая девчушка, сжимая в руках большой расписной кувшин.

— Малиновая? — подозрительно поинтересовался боярин.

— А то как же! Она самая, батюшка, — горячо уверяла босоногая красавица.

— Тогда налей гостю полный стакан, а то он совсем захворал… Да не на скатерть, раззява! В стакан, говорю, лей! А теперь пошла за дверь!

Василий отпил малинового настоя; и вправду, малость полегчало.

— А что далее… с царицей делать?

— «С царицей»! — передразнил Петр. — Да моя челядь у нее чернику на базаре покупала. А ты — «царица»! Ранее сроду башмаков не носила, в лаптях по Москве шастала. Царица! Что с ней делать, спрашиваешь? Порчу навести, а то, еще лучше, отравы какой дать!

— А кто даст-то?

— Кто-кто? Вот непонятливый! — злился не на шутку боярин. — Баба твоя даст, вот кто!

— Какая баба? — совсем отупел Захаров.

— Жена твоя. Ее, кажись, Лукерьей кличут? — Лукерьей.

— Она у царицы в сенных девках служит?

— В сенных.

— Ходит в любимицах?

— Точно так, — удивлялся Василий Захаров осведомленности Петра Шуйского.

— Вот передашь ей этого настоя, — взял боярин пузырек, стоявший на сундуке. — Пускай им постелю Настасьи накрапает. А как это сделаешь, еще благодарность от меня получишь. Чего желаешь? Жемчуга? Могу золотишка дать. А как окольничим станешь, так сам золото иметь будешь. Городок в кормление получишь, именьицем обзаведешься. А может быть, и не одним.

— А ежели дознаются? — Василий Захаров крутил в руках пузырек с отравой.

— Кто же дознаваться станет, Василий Дмитриевич? Окромя меня и братьев, никто об этом знать не будет. В могилу тайну унесем! — клятвенно заверял Петр. — Хочешь, крест на том поцелую?

— Хочу, — неожиданно согласился Захаров.

Петр Шуйский снял с угла огромный серебряный крест, поднял правую руку и торжественно заверил:

— Клянусь не обмолвиться об нашем уговоре ни с кем даже словом единым. И пусть геенна меня огненная съест, если от клятвы своей надумаю отойти. — После чего припал губами к распятию. — А вы чего расселись? — прикрикнул Петр на братьев. — Сюда подите, тоже крест целовать станете.

Государь в тот день всем думным чинам дал отпускную, и потому бояре спали до самого обеда. Не нужно было, как обычно, просыпаться спозаранку, чтобы спешить под двери самодержца, опасаясь опозданием накликать его гнев.

Некуда было торопиться и Шуйским.

Петр еще с вечера приказал выбить зимние шубы от песка и пыли, и сейчас со двора раздавались глухие размеренные удары.

Выглянул боярин во двор и увидел, что шуб набралось почти дюжина; пять из них — царский подарок. А они особенно ценны. Иногда государь спрашивал — не прохудились ли шубы? Не побила ли их моль? Тогда на следующий день Петр Иванович надевал царский гостинец и прел в нем на заседаниях в Думе.

Клуша, прижмурив глаза, нещадно лупила скалкой государев дар, выколачивая из него большое облако пыли, и если бы шуба имела душу, то девка наверняка сумела бы вытряхнуть и ее.

Петр распахнул ставни и зло прокричал наружу:

— Дуреха! Ну куда так колотишь! Царский подарок это! Полегче бы надобно. Вот девка бедовая, что с ней поделаешь! — в сердцах добавил боярин.

— А как же пыль-то вытрясти, Петр Иванович, если шибко не бить? — упрямилась девица. — Не получится иначе.

— Ты колоти, да меру знай! А то саму тебя поколотить придется.

Угроза подействовала, и девка стала вышибать потише. А когда поправляла шубу, то делала это так заботливо, как если бы она была живой.

Проснулся Василий Захаров.

На чужом месте он всегда спал плохо, а тут как уснул, так и пропал совсем. На лавке лежали чистые порты, сорочки — видать, хозяин о нем позаботился. Дьяк облачился во все свежее, но легче от того не стало.

Дверь открылась, и на пороге предстал Петр Шуйский. В руках он держал бобровую шубу.

— Вот тебе подарок, от царя мне досталась. Только и надевана трижды. Один раз, когда посла императорского встречал, а еще два раза, когда с царем на моленье в Троицу уезжал. Вот так-то! Она тебе как раз по плечу будет.

Вот об этакой обнове и мечтал Василий: чтобы шуба была до самого пола, рукава широкие, а воротник такой, что можно спрятать не только нос с ушами, но и всю голову.

— Неужно мне? — опешил Захаров от такой щедрости.

— А то кому же! Ты мой гость! И вообще хочу тебе сказать, Васенька: Шуйские тебе всегда рады. Не проходи мимо нас. Кто тебя приветит, если не мы? А ты шубку-то померь. Хорошо она на тебе смотреться будет.

Надел Василий шубу и утонул в бобровом меху. Ладный подарок вышел, ничего не скажешь.

— Ну чем не окольничий! — воскликнул Шуйский.

— Как же теперь тебя отблагодарить, боярин?

— А ты уже отблагодарил. Или вчерашнего разговора не помнишь? То-то! Я тебе еще и коня своего отдам, и сани летние для тебя велю запрячь, почетным гостем с моего двора отъедешь.

Василий вернулся домой под вечер. Шуба лежала на санях дорогим красивым зверем, и порывы ветра безжалостно теребили густой длинный мех. Казалось, проснется сейчас диковинный зверь и ускачет с саней прямиком в лес.

Грех было не обернуться на такое чудо, вот и вертели мужики головами, провожая взглядами запряженные сани.

На свой двор Василий пришел гордый. Бросил сенной девке на руки шубу и повелел:

— Травами обложишь, чтобы моль не истребила вещь. — А конюху сказал: — Коня в стойло. Завтра я на этом красавце у двора появлюсь.

Лукерьи в этот день во дворце тоже не было: отпустила своих боярышень и девок царица. Видно, любились государь с государыней нынче с утра до вечера, а иначе чего им от опеки спасаться? Вот завтра всех к себе и призовут, как натешатся.

Лукерья была одной из сенных девок царицы и считалась у нее любимицей. Именно она заплетала Анастасии Романовне косу, она же и ленту вплетала. Сама Лукерья была дочерью окольничего из дворянского рода, предки которого во дворце служили стряпчими и стольниками. Однако отец Лукерьи пришелся по нраву великому князю Василию Ивановичу, который и сделал его окольничим. Тот и привел потом во дворец десятилетнюю Лукерью, которую поначалу определили держать над царицей балдахин, а затем девица была допущена в покои государыни и стелила постелю.

Анастасия Романовна не однажды отмечала старание дворянки, которая и косу бережно заплетет, и звонким голосом не обижена: как запоет, так псари во дворах слышат. А прошлым летом подарила царица ей платок, который выткала сама. Так теперь Лукерья его с головы и не снимает.

Дважды царица брала Лукерью с собой на богомолье, где поставила ее старшей среди сенных, а однажды доверила нести на блюде кику.

Василий поднялся на крыльцо. В кармане лежал махонький пузырек с ядовитым зельем (так и прижигал грудь, словно сам отравы испил!). Да ежели Лукерье захотеть, так она разом чародейством царицу заморит. Плеснет малость из горшочка зелья на перины — и не станет Анастасии Романовны.

Призадумался Василий Дмитриевич. Чин окольничего — это по-доброму, от него только шаг до боярина. Хоть сам из худородных, а кто знает, может, и до боярской шапки дотянешься.

Лукерья уже вышла на крыльцо, чтобы встретить мужа. Привечала большим поклоном как хозяина, и он достойно перешагнул высокий порог.

— Здравствуй, жена. Заждалась?

— Заждалась, Васенька, — пропела Лукерья.

Захарову подумалось о том, что жена за последний год иссохла. Куда девался сочный румянец, а щеки, напоминавшие раньше пасхальные сдобы, ввалились вовнутрь.

Быстро бабы стареют. Родила дочурку, и красота сбежала, как цвет с яблони.

Лукерья не гневила мужа ревностью, и Василий не однажды проводил грешные ночки в слободах, где жили жадные до любви стрелецкие вдовы.

Может, Лукерья и догадывалась о чем, но всегда молчала, а если и встречала взгляд мужа, то спешила опустить глаза на землю. Сейчас он не завалился спать, как обычно, а пожелал Лукерью — приобнял жену за талию и повел в постелю.

Баба разомлела от ласк: стонала, вздыхала, исходила криком, а потом ее прошиб пот. Лукерья успокоилась и скоро затихла.

— Хороша ты была сегодня, — похвалил Василий. — Давно такого не было, а то, прежде чем расшевелить, столько сил тратил.

— Ласков ты был со мной, Васенька, — призналась Лукерья. — Вот оттого и получилось.

Жена была права. Ей оставались крупицы того счастья, которое перепадало прочим девкам. Случалось, Василий по три дня дома носа не показывал. А если и присылал домой весточку, то всегда она была краткой: дескать, на службе у государя и ждать нечего.

Бабы, признав в нем дворового вельможу, сговаривались с Василием легко, отдавая думному дьяку заветные часы любви.

А тот не уставал тешить плоть — на сеновалах, в сенях, на заимках. Про его проказы бояре в Думе были наслышаны, называя думного дьяка «котом смердячим».

Что ни говори, а порода у него не та — смерд, одним словом. И вот это честолюбивое желание дьяка подняться выше своей фамилии бояре Шуйские подметили в нем давно. Вот потому обратились именно к нему. И еще одно было верно: не тягаться ему с родовитыми боярами — коли откажешь в просьбе, так голову снесут.

Василий Захаров отдышался малость и заговорил о том, что мучило его последние сутки.

— Царица-то тебя жалует, Лукерья?

— Жалует, Васенька, от всех отличает. Два дня назад подсвешник подарила. Сам он серебряный, а подставка у него из камня змеевика.[57] Может, взглянуть желаешь?

Подарок царицы мало интересовал думного дьяка, махнул он рукой и продолжал:

— Я вот нынче у Шуйских был, там и ночевать остался. Вот живут бояре! Одной только челяди во дворе с сотню душ будет. Половину дня трапезничали, так они для меня аж шестнадцать блюд сменили. Малиновой наливки, почитай, с ведро выпили.

— Ба!.. Ба!.. — только и восклицала женщина.

— К чему я это говорю?.. И я бы мог так жить. Ни умишком, ни чем другим не обижен. Ежели не вышел чем, так это родом. Вот Шуйские сказывали, что помогут мне окольничим стать, а уж там далее я сам до боярской шапки дотянусь. Жалованье получать богатое стану, имение куплю. Дочурку нашу за боярского сына отдадим, и будешь себе мед попивать на старости лет.

Лукерья восторженно смотрела на Василия. И вправду муженек лих. Это и самой в ближние боярышни можно пойти, на богомолье государыню под руки поддерживать. Почет-то какой великий!

— Только вот зацепка одна имеется, — осторожно продолжал Василий. Он уже сполна отдышался и с интересом посмотрел на открытые ноги жены. Несмотря на худобу, Лукерья по-прежнему оставалась привлекательной, тело крепкое и белое, словно сбито из свежих сливок.

— Какая?

Согнула ноги в коленях Лукерья. Рубашка съехала совсем, выгодно оголив красивые упругие бедра. Василий полез ладонью под сорочку и задрал ее до живота. Лукерья закрыла глаз, с благодарностью принимая ласку.

— Костью в горле им царица стала, порчу они на нее навести хотят, меня в том попросили пособить. Так и сказали: «Через жену свою попробуй!».

Лукерья невольно дернулась, словно ласковое прикосновение причинило ей боль.

— Чего ты говоришь такое, Василий! Как же это можно царицу извести!

— Как?! Как?! Раскудахталась! Плеснула ей отраву на одеяло, надышалась царица, вот и нет ее! — зло сказал Василий, уже понимая, что уговорить жену ему будет непросто, а значит, чин окольничего еще далековат.

— Не могу я пойти на это, Василий. Как же я могу сотворить такое, когда она ко мне всем сердцем прикипела!

— Коли скажу, сможешь! — разозлился думный дьяк. — А нет, так ступай к черту с моего двора.

Желание у Василия уже угасло. Лукерья стыдливо прикрывала коленки сорочкой, тихо всхлипывала.

— Ну ладно, ладно, — смягчился дьяк. — Ты ведь у меня разумная. Сделаешь все, что скажу. А там до старости в добре жить будем. — Лукерья немного успокоилась, утерла рассопливившийся нос пальцами. — Будь поумней, как же мне с князьями Шуйскими тягаться? Их род ого-го какой огромный. Ежели они захотят, так самого царя в сапог за голенище воткнут! А знаешь, чего они мне сказали? Если Лукерья откажет, так всех Захаровых со света сживут, а ежели согласится, тогда окольничим мне быть! Вот так-то, женушка, мне выбирать не приходится.

— А если царю все рассказать?

Василий опешил. Он и сам удивился, почему эта мысль не пришла к нему раньше! Однако, поразмыслив, он понял, что веры ему не будет. Не ладили между собой два великих русских рода, но это разногласие Рюриковичей больше напоминало семейную перебранку, куда посторонний не допускался. И неизвестно еще, в чью сторону обратится царская немилость.

Вот тогда если не один, то уж другой точно свернет голову думному дьяку.

— Не дело это, — признался Василий, — помрем мы от такой правды. — И уже совсем строго: — Пузырек с зельем я тебе вечером дам. Ты его припрячь как следует в своих платьях. А когда в комнате царской останешься, то брызни на покрывало. Несколько капель достаточно будет. И по сторонам глазей, чтобы никто ничего не приметил! Иначе плахи не избежать. Ежели осмелишься ослушаться… со света изживу! — пригрозил дьяк. — Ох, уж не хотелось бы мне такого греха на себя брать.

И поняла Лукерья: откажи она мужу, придушит он ее периной и свезет поздней ночью в открытое поле. Немного погодя, вкладывая в слова всю страсть, Василий сказал:

— Красивая ты, Лукерья, вот так бы и не сползал с тебя. Так бы и жил в тебе.

Лукерья любила царицу, но муж для нее был желанным.

Лекарь эрцгерцога.

Все получилось так, как и предполагал Захаров: махонький пузырек с зельем Лукерья спрятала в рукаве платья. Сердце колотилось всякий раз, когда нужно было проходить мимо караула, но стрельцы, стоявшие в дверях, лениво поглядывали на худощавую женщину, такую же постную, как старица в строгом монастыре.

Каждое утро Лукерья помогала постельным девкам стелить простыни на царском ложе, и незаметно брызнуть на изголовье несколько капель для нее не представлялось трудным. Но, оказавшись в постельной комнате государыни, она почувствовала, как страх, подобно леденящим струям дождя, проник за шиворот и расходился дальше по всему телу. Он парализовал ее, руки сделались деревянными, и Лукерья более всего опасалась, что сейчас она выронит пузырек с зельем прямо под ноги постельным девкам.

Вот уж тогда наговорится она с Никиткой-палачом!

Девки о чем-то весело разговаривали, но Лукерья, вопреки обычному, совсем не принимала участия в беседах: взбивала подушки, поправляла перины.

Постель стелили девки слаженно, под неусыпным оком одной из ближних боярынь, которая то и дело оговаривала их:

— Да не эту простынь бери, разрази тебя! Ту, что с петухами! Стели ее так, чтобы головки у подушек были, чтобы любились они меж собой. Наволочки с курочками возьми, а покрывала с цыплятками. Уж больно такую красоту государыня любит. А завтра с павлинами заморскими постелим.

Девки поспешали расторопно, каждая из них была мастерицей — на простынях ни складочки, подушки выровнены, а перины, и без того мягкие, сделались и вовсе невесомыми.

Вот уже и девки вышли. Боярыня стала запирать сундук с царским бельем.

В этот момент Лукерья достала зелье и прыснула им под подушку.

Грозно брякнул замок, и боярыня, повернувшись к Лукерье, зло поинтересовалась:

— Ты чего здесь стоишь?

— Подушку поправляю, боярыня, складочка здесь мелкая, расправить хочу.

Боярыня посмотрела на постелю:

— Ступай вслед за девицами, нечего тебе здесь расхаживаться!

На следующий день весь двор узнал, что царице занедужилось. Поначалу ее мучила ломота в суставах и колики в животе, а потом началась сильная рвота. Государыня отказывалась от еды и водицы, металась на постели и просила близкого конца.

Иван призвал немецких лекарей, которым повелел осмотреть царицу. Лекари заглядывали Анастасии Романовне в глаза, разглядывали ее руки, а потом спросили позволения стянуть с государыни рубаху. Поразмыслив немного, царь согласился и на этот грех.

— Смотрите так, чтобы польза была, а не забавы ради. И чтобы лукавства никакого! — пригрозил он напоследок.

Анастасия Романовна покорно стянула с себя последнее исподнее и отдалась на волю лекарей, которые беззастенчиво мяли пальцами ее живот; расспрашивали о боли в желудке и приставляли трубки к груди. А потом, накрыв нагую царицу одеялом, пошли в покои к Ивану Васильевичу с докладом.

— Плоха царица, — объявил старший из лекарей — Шуберт. — Живот в пятнах красных, а у пупка кожа синяя.

Лекарь Шуберт некогда лечил австрийского эрцгерцога: имел орден, полученный из святейших рук за спасение сына, и частенько цеплял голубую ленту с крестом себе на грудь, которая, по его мнению, добавляла словам академичности, а самого Шуберта делала значительнее. Так и врачевал бы старый лекарь отпрысков эрцгерцога, если бы не заявился в его дом посланник молодого русского царя Ивана.

Смял у порога лекаря шапку опытный посол дьяк Висковатый и заговорил просителем:

— Батюшка наш царь Иван Васильевич тебя на службу зовет. Жалованьем не обидит. Оклад будешь иметь в пять раз больше нынешнего. — Лекарь молчал, а Висковатый продолжал настаивать: — В любой монете, в какой пожелаешь. Хочешь московскими? Польскими? А ежели желаешь, так и немецкими можно.

— Немецкими мне, — сразу согласился Шуберт. Скуповат эрцгерцог, деньги больше на фавориток тратит, а старому слуге только учтивые улыбки достаются.

— Будешь следить за здоровьем государя, его жены, а также чад царских оберегать от хвори станешь. — Дьяк достал грамоту, в которой были написаны условия договора. — А государь наш не обидит, щедро награждать умеет. На словах велел передать, что, кроме того, имение получишь сразу, а через три года работы — еще одно. Ну как? А?

Шуберт согласно кивал. Ему было известно, что русский царь платил щедро, а итальянские архитекторы за год работы получали столько, сколько за всю жизнь не могли накопить немецкие купцы. А что ждать от скупердяя эрцгерцога?

— Только вот здесь в договоре добавочка одна имеется, — неловко заметил дьяк.

— Какая же? — стал внимательно всматриваться в бумагу Шуберт.

— Ежели помрет царица или чадо государево по вине лекаря… лишить тогда его живота.

Шуберт улыбнулся. Смерть на шестом десятке жизни не пугала его. К тому же он достаточно верил в свое искусство врачевания, чтобы так просто отказаться от царских денег. Немчина знал себе цену, и предложенное жалованье как раз соответствовало уровню его таланта.

— Я согласен, — немного помедлив, отвечал лекарь.

И вот сейчас, осмотрев тело царицы, немец понял, что Анастасии способна помочь либо дьявольская сила, либо искусство такого мастера, каким был старый Шуберт.

— Это плохой знак, — продолжал лекарь, — весьма похоже на то, что царица отравлена. Еще несколько часов — и могло быть поздно, но вы вовремя обратились к старине Шуберту, — улыбнулся врачеватель.

Сейчас он напоминал архангела, в чьей власти карать оступившихся и миловать раскаявшихся.

— Травлена?!

— Да, государь, — бесстрастно подтвердил лекарь, как будто речь велась об испорченных яблоках, купленных девкой на базаре.

— Кто сделал это?

— Мое дело лечить, государь, поэтому я здесь. У меня припасено лекарство, которое ей поможет, и уже через несколько дней царица Анастасия займет место рядом с тобой.

Бояре молчали, понимая, что гнев государя в первую очередь обрушится на них.

— Когда это могло произойти?

Лекарь задумался только на секунду, потом уверенно отвечал:

— Думаю, вчера утром, может быть, немного позднее, цезарь.

— Спаси государыню, лекарь! Христом богом прошу, только спаси! Золотом осыплю.

— Государь, — вмешался вдруг Григорий Захарьин, — ты всякому немчине не доверяй. Опоит государыню зельем, а потом ни одна знахарка не поможет! Сведет он государыню в могилу! — заклинал боярин, чей густой голос прошелся по палатям погребальным звоном.

— Не для того я немца выписал, чтобы царицу знахаркам доверять! Немчина пускай Анастасию Романовну лечит! — прикрикнул Иван.

— Царь, все эти лекари хуже колдунов, — настаивал на своем Григорий Юрьевич, — никогда не знаешь, чего они сыплют.

— Нет! Свое слово сказал! — прикрикнул государь, и широкая ладонь громко прихлопнула подлокотник.

— Царь Иван Васильевич, позволь хоть за немчиной присмотреть, пускай свое снадобье сначала мне передает.

Лекарь безучастно стоял в стороне, наблюдая за спором царя со слугою. Он представить себе не мог, чтобы на австрийском дворе кто-то посмел бы возразить эрцгерцогу. Что поделаешь, на Руси всегда были варварские порядки. Это не просвещенная Европа, и надо смириться с дикостью.

Шуберт скучал в Москве. Придворная жизнь была серой и вертелась вокруг молодого царя. Не было здесь светских приемов с кокетливыми дамами и галантными кавалерами, не звучала гитара, а на дуэлях дворяне не отправляли друг друга к праотцам с любезными шутками. Разве можно отнести к развлечениям кулачный бой и пляски девиц, разгоряченных пивом?

В Европе все было изящно, женщины даже отдавались изощренно и со вкусом. И единственное, что компенсировало все неудобства, так это неслыханно большое жалованье. А из-за него лекарь Шуберт мог вытерпеть еще и не такое.

— Хорошо, — согласился Иван, — быть по-твоему. Вот что, лекарь, — воззрился самодержец на Шуберта, — свое зелье будешь отдавать кравчему, пускай поначалу он пробу снимет, а потом он уже Григорию Юрьевичу отдаст, а уж затем его царица отведает. И еще вот что я хочу тебе сказать, немец. — Иван Васильевич сделался серьезнее обычного. — Умрет царица… голову потеряешь.

Шуберт согнул шею, и трудно было понять, что значит сей поклон — готовность предоставить свою голову или обычная немецкая вежливость.

«За упокой рабы божьей…».

Григорий Захарьин лично отвечал за здоровье племянницы. В первый день боярин не пускал никого, приказал царицу поить святой водой, настоянной на мощах, знахаркам повелел прыскать в углы заговоренную воду и ставить траву против бесов, шептать над государыней молитвы и совершать наговоры.

И действительно, царице полегчало, едва она испила святой воды. Краснота с лица ушла, и она попросила бульона.

Захарьин, глядя на Анастасию, лепетал:

— Все святая водица! Это она чудеса делает. В позапрошлом году девка слепая прозрела, когда ее святой водицей окропили. А в этом году старцу — он совсем не ходил, помирать собирался — дали испить животворящей воды. Так потом этот старец лет на тридцать помолодел! А наша Анастасия Романовна еще через костры сигать будет! Почему водица та чудодейственна? А потому, что на мощах старцев настоена, которые весь свой век вере служили. Вот их святость на людей и переходит.

Девки, которые гуртом вились вокруг конюшего и прислуживали царице, охотно соглашались:

— Истинно так, Григорий Юрьевич. — И, уже обращаясь к государыне: — А ты, голубушка-матушка, еще испей, вот тогда тебе совсем хорошо станет.

Царица пила, и жар спадал.

Григорий Юрьевич, раздвигая животом сгрудившихся девок, наклонялся над племянницей, трогал ладонью ее лоб.

— Денька два пройдет — и царица совсем поднимется.

Однако к вечеру Анастасии сделалось худо. Не помогали уже настои трав, напрасны были заговоры, но Григорий Юрьевич по-прежнему не доверял лекарствам. Боярин просто не допускал до себя немца. Всякий раз велел говорить, что его нет, ссылался на занятость, а однажды, столкнувшись с Шубертом в коридорах дворца, просто обозвал его проходимцем.

Лекарь бегал со склянкой зелья за конюшим, умолял передать его царице, но боярин был непреклонен.

— Анастасию Романовну отравить хочешь?! — орал он. — Государь еще не ведает про твое лукавство.

Шуберт удивленно таращил глаза, лопотал что-то на своем языке, а потом, догадавшись, что его не могут понять, живо коверкал русский:

— Как отравлять?! Государь велел царицу лечить! Вот я за ней ходил!

Он уж понимал, что с конюшим будет непросто — боярин держал в своих руках такую власть, какой, быть может, не обладал сам царь. А если не помочь царице сейчас, то уж к вечеру будет поздно. Вот тогда заплечных дел мастера натешатся!

Григорий Захарьин остановился, видно, просто так от этого чужеземца не отделаешься. Еще чего доброго и царю нашепчет. Ивана конюший не боялся, однако вести неприятный разговор было в тягость.

— Чтоб тебя!.. Ладно, давай скорее свое зелье, — протянул боярин ладонь, смирившись.

Немец, опасаясь, что Захарьин раздумает, быстро извлек из штанины склянку и сунул ее в растопыренную ладонь.

— Мне на царицу взглянуть нужно, — настаивал лекарь.

Конюший видел, что ему уже не устоять против этого напора, и махнул рукой:

— Пойдем.

Царица лежала под многими покрывалами, однако облегчения не наступало. Анастасию знобило, и она просила все больше тепла. Ближние боярыни и сенные девки неустанно хлопотали вокруг нее, пеленали в теплые простыни и одеяла.

Лекарь Шуберт взял руку, потрогал лоб, заглянул в рот, приложил ухо к груди, а потом, повернув злое лицо к Захарьину, выговорил:

— Царица умрет, если твоя дурная башка не даст ей лекарство! Царь сказал, что если она умрет, то мне рубить голова! Мой покажет, что виноват боярин, — в сильном волнении Шуберт коверкал русские слова. — Дал бы он лекарство, царица была бы живой!

— Ты, немчина, свой пыл умерь! И нечего здесь вороном поганым над царицыным ложем кружить! Чего смерть кликаешь?! Дам ей твое лекарство, но если завтра от него лучше не станет… царю на тебя пожалюсь! А теперь прочь иди, не видишь, что ли, что государыне совсем худо сделалось.

Немец уходить не думал. Его не запугали угрозы конюшего.

— Я не пойду, пока царица не поправится!

— Пес с ним! — в бессилии махнул рукой конюший. — Может, оно и к лучшему.

Шуберт поскидывал с государыни одеяла, перевернул ее на живот и, вызывая рвоту, протолкнул ей в рот два пальца. Заглянул царице в глаза, потом велел позвать кравчего, который испил лекарство, перекрестившись на образа. Только после этого Захарьин разрешил дать его Анастасии Романовне.

Государыне полегчало через час. Она открыла глаза и попросила пить, потом пожелала видеть сына Ивана и младенца Федора. Привели малышей, поставили перед постелью матери. Анастасия Романовна поцеловал обоих сыновей, а потом сказала горестно:

— Чую, последний раз сыночков милую.

Конюший расчувствовался, присушил слезу платком, а потом заверил:

— Все будет хорошо, матушка, ты только держись покрепче.

— Держусь я, дядюшка. Сколько сил моих есть, держусь.

Шуберт ушел, когда Анастасия Романовна малость окрепла. Перед тем так отправиться в свои покои, он долго твердил Захарьину, чтобы вызвали сразу же, как царице занедужится вновь. Григорий Захарьин согласно кивал и убеждал Шуберта:

— Сделано будет, немец! Обещаю.

Похоже, он и впрямь поверил в искусство лекаря.

А когда немчина удалился, Григорий Юрьевич немедленно распорядился:

— Склянки с зельем, что Шуберт принес, выбросить в помойную яму! Не доверяю я этому латинянину. Если кто и желает отравить царицу, так это он! Врачеватель хуже колдуна. Никогда не знаешь, чего он подмешал в склянке. Лучше всякого снадобья — это святая вода, она и мертвеца с постели поднимет!

Точно так думали и боярышни. Смахнули сенные девки со стола склянки Шуберта и бросили их в корзину.

Боярин Захарьин продолжал:

— Вечером царице дашь камень безуй, он от всякой отравы помогает. Ох, угораздило же! Молитесь, девоньки, молитесь! Может, и пройдет беда стороной.

Весь следующий день Григорий Захарьин отпаивал царицу святой водой. Немец Шуберт оставался в полном неведении, полагая, что Анастасию лечат зельем, но когда на его глазах один из дворовых людей зашвырнул ворох склянок в мусорную кучу, он пришел в ужас.

— Я все скажу про вас государю! Ваша милость хочет заморить супругу цезаря!

Врачеватель в ярости наблюдал за тем, как лопаются склянки под тяжелыми сапогами караульщиков. Зелье растекалось мутными грязными лужицами, медленно просачивалось через серую землицу, оставляя на поверхности белый пенистый налет.

Как объяснить это варварам, что раствор он готовил из лучших трав, что отстаивал его полгода, потом процеживал четыре недели, еще месяц оно выдерживалось и только после того стало годно к употреблению.

Этим лекарством он лечил принцев! И вот сейчас оно ушло в землю.

К лужице подбежала огромная рыжая псина, которая, втянув в себя горьковатый воздух, невольно фыркнула и побежала прочь.

Лужица растаяла.

Все! Шуберт почувствовал на шее холодное прикосновение стали.

К царю! Немедленно! Полы кафтана казались врачевателю неимоверно длинными, он путался в них, спотыкался и падал.

— Я же говорил!.. Я же говорил! Теперь я знаю, кто заморил царицу!

У дверей государевых палат лекаря остановил дюжий рында, преградив плечом дорогу, вопрошал сурово:

— Куда, немчина, прешь?! На отдыхе государь!

— Заморят царицу! — бормотал Шуберт. — Григорий заморит! Лекарство не дает!

Рында недоверчиво скривился:

— Виданное ли дело, чтобы дядя племянницу заморил. Да еще царицу.

И тут дверь распахнулась, и на пороге предстал государь. Выглядел он усталым, кожа на щеках потемнела и высохла, из-под шапки клочками торчал пегий волос.

— Чего хотел? — спросил Иван.

— Лекарство боярин Григорий царице не дает. Водой поит. Умрет царица! — заклинал Шуберт.

— Лукавишь, немец! Говорил я с Григорием Юрьевичем. Зелье твое дает, однако государыне лучше не становится. Если царица умрет… станешь на голову короче.

— Государь, ваше величество, взгляни! — показал Шуберт осколок склянки. — Вот здесь было лекарство, эту посудину я подобрал на куче мусора.

Опять пауза. Снова Иван Васильевич размышлял.

— А чего пустую склянницу хранить? — пусто отозвался государь и, повернувшись к врачевателю спиной, удалился.

Царица металась в жару. Бредила, исходила холодным потом, а в короткие минуты сознания призывала к себе детишек и Ивана.

Послали за государем.

Он явился не сразу, а когда пришел, то на шее у него бояре не увидели великокняжеских барм.

Вся гордыня осталась за порогом. Ни к чему самоцветы, когда страдала душа.

Терем был залит светом, и на лице у Анастасии можно разглядеть каждую черточку. Царица умирала.

— Запахните окна! — распорядился Иван. — Не время, чтобы настежь отворять.

Закрыли окна, прикрыли стекла черным бархатом. Глубокой скорбью на лице Ивана и ближних бояр легла тень.

— Государь, я говорил, что нужно давать лекарство! — стонал врачеватель. — В том, что произойдет, я не виноват! Цезарь, будь милостив, я сделал все, что мог! Я давал это лекарство австрийскому эрцгерцогу, английской королеве. Я имел за это орден от самого папы! Это лучшее лекарство, которое известно на сегодняшний день!

Иван Васильевич не слышал глупца Шуберта, не видел стоящих рядом бояр — перед ним было желтое, измученное неведомой болезнью лицо жены. Кто-то из ближних рынд подтолкнул лекаря и вывел его вон.

Иван горевал, не стыдясь слез. Рожденный царем и не склонившийся в жизни ни перед кем, сейчас Иван стоял на коленях перед умирающей Анастасией.

— Что же ты делаешь, господи? Почему единственную радость отнять хочешь? За что же, господи, ты меня так сурово караешь?! Или, может быть, я мало молился и строил храмов?! Или мало я горя изведал с малолетства, оставшись без отца и без матери? — Глядя на царя, не могли удержать слез и бояре. Они уже простили ему беспричинные опалы, крутой нрав. Иван каялся искренне, кусал сжатые кулаки, растирал по щекам слезы. — Настрадался я! Так почему же детям моим такая участь — остаться без матери! Господи, сотвори чудо, сделай так, чтобы царица выздоровела.

У постели Анастасии стоял и Петр Шуйский. Он скорбел вместе со всеми боярами: перекрестился на огромный крест, висевший в голове у царицы, и приложил рукав к глазам.

В тени прятался Василий Захаров. Перед ним на столе горшочек с чернилами и перо: мало ли чего Анастасия захочет? Может, духовную писать придется. Макнул думный дьяк перо в киноварь и вывел красным: «Царица Анастасия Романовна в духовной своей повелела…».

Повернувшись к боярам, горько выдохнул: — Беда-то какая!

Для всего двора было ясно, что смерть уже накрыла Анастасию простыней и ждет того часа, когда царь наконец выплачет свое горе, чтобы забрать ее с собой.

— Господи, почему же столько бед на меня одного! Сначала первенца у меня отобрал, а теперь и жену отнять хочешь. Только она одна меня и понимала, только она могла простить мне мое убожество и грехи. Все порушилось!

Царицу часто рвало, и одна из сенных девок, стоявшая рядом, тотчас вытирала Анастасии полотенцем испачканный рот. Иногда она открывала глаза и подзывала Ивана.

— Детишек береги, — шептала государыня.

А костлявая с косой уже затягивала из простыней на шее у Анастасии тугой узел. Захрипела царица и преставилась.

Анастасию Романовну хоронили перед первым Спасом, когда уже пасечники выламывали в ульях соты и повсюду в округе стоял медвяный дух. Он смешивался с ладаном и щипал глотку, да так, что накатывалась слеза.

Иван шел за гробом и рвал на себе волосья. Осиротелый. Потерянный. Вдовец! Никто из бояр не смел приблизиться к самодержцу, чтобы поддержать его под руки. Горе было настолько велико, что рядом с царем уже ни для кого не оставалось места.

Уныло тянулась панихида. В соборе ярко горели пудовые свечи. Народ заполнил все улицы и переулки. Собор тонул в многоголосье и уже давно не мог вместить желающих.

Обещала быть богатой милостыня.

Гулко гудел колокол, и множество рук, подчиняясь неведомой команде, тянулось ко лбу и осеняло себя знамением.

— Царь-то все мечется, — пробежал слушок по толпе.

— Волосья на себе рвет.

— Совсем обезумел.

— Негоже в таком возрасте во вдовстве пропадать. Ох, негоже!

Вместе со всеми у собора стоял Циклоп Гордей. Он мало чем отличался от большинства собравшихся, правда, ростом повыше и плечи поширше, чем у иных. Перекрестился разбойник на крест, посмотрел по сторонам, а потом повернулся к стоящему рядом монаху с рваными ноздрями и обронил невзначай:

— Пускай ближе к собору подходят. Вот где деньги! Там и милостыня побольше и вельможи познатнее. Вот где кошели обрезать можно, а в такой толчее разве доищутся! И чтобы ни единой гривны себе не взяли, все на братию потом поделим.

— А если бродяги Яшки Хромого встретятся?

— Деньги у них отбирать, а самих нечестивцев лупить нещадно! Нечего по нашей вотчине рыскать. У них посады и слободы имеются, вот пускай с них и взыскивают! И не робеть! — напутствовал тать. — Боярам сейчас не до нас, а такой день, как нынешний, не скоро придет.

Гордей усмехнулся, подумав о том, что сегодня многие из царских вельмож не досчитаются своих червонцев. Этот день должен стать испытанием для многих бродяг, которые делом должны заслужить право быть принятыми в братию Гордея. А позднее, когда город оденется во мрак, при свете огромного костра новые обитатели Городской башни будут давать клятву на верность Циклопу Гордею: знаменитый тать поднимет каждого бродягу с колен, поцелует в лоб и даст кличку, с которой ему жить дальше.

Нищие жались к собору все теснее. Караул уже с трудом сдерживал натиск, и только иной раз, перекрывая общий гул, тысяцкий[58] орал на первые ряды, веля податься от изгородей.

Народ был назойлив, перелезал через ограду и двигался прямо на паперть, где стояли низшие чины. А когда из собора показались бояре, толпа отхлынула враз.

— Митрополит-то не удержался, разрыдался мальцом, когда царицу в могилу опускали, — вынес на площадь новость, которая тут же была подхвачена рядом стоящими, Иван Челяднин.

— На государе-то лица нет, — говорили другие.

Царь не смотрел по сторонам, шествовал сам по себе. Шапка сбилась набок и держалась неведомо как, а кафтан не застегнут вовсе. Свеча в его руках потухла, кто-то из бояр запалил почерневший фитиль, и огонь в ладони царя запылал вновь.

А когда государь с боярами ушел, двое рынд выволокли огромную корзину с мелочью и стали швырять монеты во все стороны, приговаривая:

— Выпейте, честной народ, за упокой рабы божьей царицы Анастасии Романовны.

Часть четвертая.

Одиночество.

Самодержец в горе.

После смерти Анастасии прошла неделя. Боярышни и сенные девки были одеты во все черное, и длинные концы платков едва не касались земли. Дворец потерял прежнюю живость и впал в уныние. Неуместны громкие разговоры, нет обычной спешки, в речах рассудительность.

Бывало, заголосит на весь дворец какой-нибудь певчий, заворожит звонким голосом женскую половину терема, зашевелит застоявшуюся тишь, а сейчас только и разговоров:

— Ушла матушка. Вот сердешная… На кого она нас оставила… — Святой жила, свято и померла. Видать, ей место в раю уготовано.

Царь не показывался все это время. Бояре, как и прежде, собирались у Передней комнаты, но Иван не выходил.

Не тревожили вдового государя, слыша его плач, который больше напоминал приглушенный стон, похожий на тот, когда из потревоженной раны тянут острые занозы. Вскрикнет глухо Иван и замрет. Раз пытался пройти в государеву комнату Григорий Захарьин, но царь обругал его бранным словом, едва услышав в сенях скрип. Стольники поставят подносы с едой у порога и бегут прочь.

Со своим горем Иван боролся в одиночестве и помощи ни от кого не желал. Желтым пламенем горела лампадка. А в углу, бросая ломаную тень на стены, сгибалась и разгибалась одинокая фигура — то молился Иван Васильевич.

Бояре увидели Ивана на восьмой день. Перед ними был старик! Лицо пожелтело, а ввалившиеся щеки избороздили морщины. Горе оказалось подобно тяжкому грузу — взвалил его Иван на плечи и согнулся под неимоверной тяжестью.

Таким и вышел он к ближним боярам. Сгорбленным. Усталым.

Постоял малость Иван, а потом снял с головы шапку. Ахнули вельможи — вместо черных прядей жалко топорщились седые лохмы.

— Батюшка, что же ты с собой делаешь? — грохнулись коленями об пол бояре, стараясь не смотреть на поседевшую голову государя.

— Поберег бы себя, два мальца при тебе остались, — предостерег Захарьин. — Как же им без родителей. И мне тоже тяжко, Анастасия для меня вместо дочери была, однако держусь вот.

Помолчал Иван, а потом сказал:

— Все… царицу не воскресить. Плясунов мне в комнату и скоморохов. Пусть развеселят своего государя.

Шутов и дурех набилось к царю с полгорницы. Они плясали на славу, стучали деревянными каблуками о дубовый пол и сумели вызвать государев смех. А когда одна из шутих пошла по кругу вприсядку, самодержец не удержался и, метнув кафтан в челядь, хлопающую в ладоши, пустился следом, выкидывая коленца.

Давно государь не был таким веселым, и при виде беснующегося Ивана с трудом верилось, что всего лишь с неделю он вдовец. Бояре стояли молчком, не смели участвовать в чудачествах царя. Непривычно. Горе еще по коридорам бродит, а государь смехом своды сотрясает. Ведь под самым потолком душа Анастасии витает, только на сороковой день уйдет совсем, а сейчас глазом святым за всеми смотрит.

Нахмурился Григорий Захарьин:

— Не вовремя, государь, потеху затеял. Виданное ли дело, чтобы через неделю после смерти жены… вот так выплясывать! Уж не бес ли в тебя вселился?

Иван Васильевич вышел из круга, пнул попавшиеся под ноги гусли, которые невесело брякнули и расшиблись об угол. Остановился перед конюшим и сказал просто:

— Не бесы это, Григорий Юрьевич, это лекарство мое. Иначе совсем рассудка лишусь. — И, оглядев смутившихся скоморохов, приказал: — Ну чего истуканами застыли?! Пляшите! Царь веселиться желает! Развеселите так, чтобы скулы от смеха свело! — И, повернувшись к боярам: — Пусть все пляшут! Все, я сказал! Чего же ты стоишь, Григорий Юрьевич? Царя ждать заставляешь! Я же сказал: все пляшут!

Григорий Захарьин, опасаясь царского гнева, выбросил вперед сначала одну ногу, потом другую, присел кряхтя и, не уступая в расторопности плясунам, пошел по кругу веселить Ивана.

— Я тебе спляшу, царь! Спляшу! Я с малолетства знатный плясун бывал! Смотри же, как я пляшу!

Боярин покрывался потом, живот его трясло, и это вызывало почти сатанинскую радость у государя, который громко гоготал, хлопал себя ладонями по коленям и, указывая перстом челяди на боярина, принимался гоготать вновь:

— Ай да боярин, ай да молодец!

А Захарьин все повторял:

— Я тебе спляшу, государь Иван Васильевич! Спляшу на помин своей племянницы царицы Анастасии Романовны! Веселись, царь, сполна!

Остальные бояре замерли у самых дверей, смущенно наблюдали за чудачеством самодержца. Скоро очередь дошла и до них.

— А вы чего стали?! Розгами, что ли, в круг подгонять?! Федька, поторопи бояр, пускай государя потешат!

Федька Басманов со смехом стал выталкивать бояр в круг, а те, не признавая государевой шутки, шипели на любимца самодержца:

— Ты ручищами за кафтан не цепляй! Ворот порвешь!

Петр Шуйский, ступив в круг, изрек себе под нос:

— Что отец его, что сын, оба поганенькие, задницами царю служат! В содомском грехе живут!

Вокруг примолкли, однако царский любимец обиды не услышал. Один Шуйский и был способен на такую дерзость.

Веселье закончилось неожиданно: поднялся Иван во весь рост и, глянув в потные лица вельмож, произнес сурово:

— Шибко скачете, бояре. Время для панихиды, а вы все не натешитесь.

Вот и пойми государя. Вот и угоди ему. Часом ранее совсем иное глаголил.

— Вижу вашу радость! Довольны, что жену у меня отняли! Посыпали зелье — и не стало суженой… Только ведь я оттого не ослабею! Я еще сильнее стану. Что же вы взгляды-то попрятали?! Все равно узнаю, кто убивец, не уйдет он от меня! Вон как вы после смерти моей родненькой женушки расплясались! Думаете, что вы так же и после моей смерти веселиться станете?! Нет, не будет этого! Как в могилу начну сходить, так я и вас с собой прихвачу! С кем же мне тогда воевать на том свете? Не с ангелами ведь!

И снова комнату потряс государев хохот. Трудно было понять, где царь говорил лукаво, а где вещал правду.

— А ну подите вон! — разогнал Иван Васильевич вельмож. — Ну чего у дверей сгрудились?! Сказано же, один побыть хочу! А ты, Федька, приведи лекаря Шуберта.

За то недолгое время, что Шуберт пребывал в Москве, он успел понять, что Иван Васильевич угрозы свои исполнял. Дважды при нем секли бояр, потерял свое могущество Сильвестр, сослан был влиятельный окольничий Адашев.

А один из принцев крови — Андрей Шуйский, так и вовсе псарями забит.

Всю неделю Шуберт находился в ожидании, зная, что Иван Васильевич непременно о нем вспомнит. Немец поначалу даже хотел бежать из Москвы, но понял, что не проедет и дух сотен верст, как его сцапают на одном из ямов.[59] А своим бегством он еще более разозлит молодого государя. И даже если доберется до границы, то за пределы России его не выпустят таможенники. Посидит бедный лекарь немного на границе, а там и извещение из Москвы его догонит: «Воротить в кандалах и стеречь, как злостного татя!» Видывал он такое. В прошлом году Иван Васильевич выписал из Рима зодчего, повелел ему церквушку ставить. А как поднялась она куполами к небу, так итальянец и съехал. Недели не прошло, как треснула северная сторона, и божий храм развалился надвое. Изловили зодчего у самой границы, накинули цепь на шею и так вели до самой Москвы, где за святотатство сожгли в осиновом срубе.

А ведь так все славно начиналось: государь был ласков, поселил недалеко от дворца, в прислуги дал крепкую девку. Притом веселый разговор вел:

— Ты, немчина, не теряйся, моя девка не только полы мыть способна. Она тебе и в другом услужит. Посмотри, какие у нее титьки! Всю ночь их вертеть можно.

Это был один из первых подарков царя Ивана. Да и потом государь еще не однажды жаловал его, присылая с гонцом со своего стола пироги с яблоками и прожаренные крылышки лебедя.

Сейчас лекарь Шуберт дожидался стрельцов.

И они пришли. Прогромыхали сапогами на пороге, хлопнули дверью в сенях и ввалились в горницу хозяе-вами.

Вот оно как щедрое жалованье оборачивается.

— Пойдем, немчина, ждут тебя, — произнес старший из стрельцов, и, когда Шуберт взялся за котомку, он отобрал ее и добавил с усмешкой: — Теперь тебе все это не понадобится. Разве только что полотно белое… на саван. А?

— Ха-ха-ха! — дружно поддержали десятника остальные стрельцы.

— Все твое имущество теперь государю передано. Вот пригрел Иван Васильевич вражину! Это надо же, царицу травить надумал!

— Я лечил австрийского эрцгерцога, я лечил польского короля, — стал перечислять лекарь Шуберт. — Моими снадобьями пользовался сам папа римский! И все они живут до сих пор. Так зачем мне травить русскую царицу? — пытался защититься Шуберт, хотя понимал, что не имеет смысла спорить и участь его решал не десятник.

— А ты бы разговаривал поменьше, латинянин, — повысил голос стрелецкий голова, — не то мы тебя за шиворот вытащим и без шапки по городу поведем.

— Да что вы!.. Майн гот!

Угроза была не пустой: два караульщика подхватили лекаря под руки и выволокли на крыльцо, и каблуки старика отсчитали все семь ступеней.

Шуберта казнили в подвале дворца. Никитка поплевал на руки и отсек лекарю голову, потом четырьмя ударами обрубил руки и ноги. После чего стрельцы побросали обрубки на телегу, а позже прибили их в разных концах города и на главном торге.

Рейнский разлив.

— А ты, государь, не стесняйся, — нашептывал Ивану наедине Федька Басманов, — только страсть позволит боль забыть. А о царице не думай, ей сейчас хорошо, она сейчас с ангелами беседует. Ты, Иван Васильевич, о себе бы лучше подумал.

Иван уговору поддался и на следующий день назначил смотрины: всем девкам во дворце он велел быть в новых сарафанах и прибранными.

Дворец замер в ожидании, строя догадки о том, что же еще такое надумал царь. Тихий страх расползался по девичьим комнатам и застывал ужасом на хорошеньких личиках сенных девушек, которые были наслышаны о причудах молодого царя и яростно молились, пытаясь отвести от себя беду. Однако ослушаться государя никто не смел, и к назначенному часу все девки были на дворе.

Скоро вышел царь. Глядя на цветастые сарафаны, изрек:

— Эко ладное зрелище! Видать, такое же богатство и под исподними будет. Ха-ха-ха!

Бояре захихикали, уже догадываясь о замыслах царя, а он, поддерживаемый под руки, ступил на двор. Девок выстроили в ряд, очей велели не прятать, и они, тараща на самодержца глаза, желали только одного — чтобы Иван прошел мимо. Царь время от времени останавливался напротив одной из них и, едва не касаясь перстом спелых прелестей, говорил:

— Ты!

Девки, не подозревая, о чем идет речь, продолжали испуганно таращиться, а стоявший рядом Федор Басманов приказывал:

— За честь благодари, дура! В ноженьки государю кланяйся!

И девки трижды, большим поклоном, били челом, только после этого Иван Васильевич переходил к следующей.

— Вот цветник у тебя, государь! Ошалеть от такой красы можно! — пялился на разряженных девок Федька Басманов.

Девиц отобрали три дюжины. Все крепкие, ядреные, они походили одна на другую. Сходство им придавал густой слой белил и яркие, цвета спелого яблока, румяна.

Федор Басманов жеребцом прогарцевал перед рядом девиц, потом объявил во всеуслышание волю самодержца:

— Государь наш Иван Васильевич оказывает вам честь и велит быть у него на пиру!.. Что же вы застыли, дурехи? Благодарите государя.

Согнулись девки тонкими березками на сильном ветру и, касаясь земли ладонью, благодарили вразнобой:

— Спасибочки, батюшка наш государь!

— Спасибо за честь, государь Иван Васильевич!

— Царь велит надеть вам все нарядное и чтобы благовоний на себя не жалели, мятой и ромашкой умылись, а в косы ленты пестрые вплели, — продолжал Федор Басманов. — А потом царь Иван Васильевич вас пожалует. Ну, чего застыли, девоньки? Или от счастья своего сомлели? За одним столом с государем будете на пиру сидеть.

Честь и вправду была великая. Не всякий думный чин с царем трапезничает, а тут девки сенные и мастерицы простые.

Ойкнула в ряду девка, не то от страха, не то от радости, а на лицах ближних бояр остались улыбки.

— И вот еще что, Федька, зеркал бабам в горницы натаскайте — пускай на себя посмотрят. Из казны жемчуг дать, пусть волосники[60] и убрусы украсят. А потом веди их в трапезную комнату, — распорядился Иван.

Когда девки появились через час в царевых покоях, то ошалели от увиденного великолепия. Через всю трапезную комнату протянулись столы, заставленные множеством блюд, на которых печеная семга и пупки заячьи, сельдь на пару и куры на вертеле, баранина заливная и студень свиной. На блюдах горками лежали печень жаворонков, потроха бараньи, а самый центр украшали пяток лебедей с расправленными крылами. А пирогам на столах и вовсе нет счета.

Стольники замерли в поклоне и приветствовали баб так, будто к столу явились вельможи.

— Эй, стольники, на баб глаз не пялить! — распорядился Федор Басманов. — Рассадить всех по лавкам, да чтоб тесно не было.

Девок посадили между боярами. Мужи жались к ним боками и походили на похотливых юнцов, попавших к девицам во время купания.

— Угощайтесь, девоньки, — сказал со своего места Иван Васильевич, принимая из рук стольника малиновую настойку, — все здесь ваше! А вы, бояре, девкам скучать не давайте, только за бока сильно не щиплите. А это что за красавица? — заметил Иван в дверях полнотелую бабу. — Во дворце я раньше тебя не видывал.

— Из мастериц я, — сказала девка, — кликать Федуньей, мой батюшка у тебя, государь, в свечниках служил.

Эта девка напомнила Ивану Васильевичу его первую страсть, женщину, которой он овладел, когда ему минуло двенадцать. Бесхитростно учила она его науке любить. Как же ее звали?.. Анюта! Много потом перепробовал баб, а первую зазнобу не позабыл. Пальцы у нее, помнится, были грубые, мастеровые, каких не встретить у иного мужа. Вот по такой ласке истосковался Иван. Другие бабы понежнее были и к мужниному телу боялись прикоснуться, а та и руками любить умела. Как проведет ладонью по коже, так душа наружу выскочить готова. Иван помнил ее голос: «Ты, Ванюша, перед бабами не робей. Люби их всяких, какие они есть. А они тебе благодарны будут. Ты царь, а перед государем любая баба беззащитна. И если девка даваться не будет, то только из лукавства, стало быть, хочет она того, чтобы ты ее силком забрал».

Иван частенько вспоминал слова Анюты, испытывая робкое сопротивление со стороны девиц; государь воспринимал эту слабую защиту едва ли не за один из обязательных приемов любовной игры. И если девица отдавалась сразу, он начинал чувствовать себя обделенным.

— Садись подле меня, вот сюда садись… рядышком. Здесь когда-то царица сиживала. А сегодня твое место будет. Нравится тебе здесь, Федунья?

— Как же место царицы может не понравиться, только высоковато оно для моего зада, — хихикнула девка.

— Эй, стольники, налить девонькам по полному стакану медовухи. И пить до капли, чтобы государя своего не обидеть! А вы, гусельники, играйте побойчее, так, чтобы тоску с души своротить.

Весело бренчали гусли, и берендей, распалясь от крепкого вина, наяривал частушки. Девки поначалу жеманились, стыдливо прикрывая косынками лица, а потом, поглядывая друг на дружку, помалу входили в веселье.

— Бабы! — орал Федор Басманов. — Докажите государю нашему, что веселиться умеете! Сымайте платья, пусть Иван Васильевич красу вашу сполна разглядит.

Замешкались девки, а государь уже на Федунью прикрикнул:

— Сымай платье! Не силой же государь его стаскивать должен?

— Для государя и сорочку последнюю скинешь! — не растерялась Федунья.

— А вы чего, бояре, насупились?! Или царские слова для вас не указ?! Скидайте на пол свои опашни! Не сметь отставать от девиц!

Следом за гусельниками заиграли скрипошники, наполняя комнату бесшабашным весельем.

— Эй, карлы и карлицы! — выкрикнул Иван Васильевич. — Помогите же боярам разнагишаться. Да пока последние порты с них не снимете, не отступайте! Ха-ха-ха! — Обнимал за полные плечи Федунью царь.

В Трапезную комнату понабежали карлы и карлицы. С гиканьем и свистом маленькие разбойники набросились на бояр и, не считаясь с чином, вытряхивали их из рубашек и портов.

Рвались кафтаны, трещали опашни, а на полу беспризорно разбросаны платья. Бояре не отставали от государя: без стыда голубились с девками, хватали их за голые бедра. А любимый царский шут Онисим подхватил под руку обнаженную девку и чинно засеменил по кругу. Два нагих тела забрали все взгляды, у одних это вызывало хохот, другие лишь слегка улыбались, и только немногие наблюдали сцену со страхом.

Невозмутимыми оставались одни стольники, которые чинно ходили между едоками и подавали с подносов солонину с чесноком и пряностями.

Девки перестали стесняться совсем. Басманову уже не нужно было теребить их громким голосом, и они крикливыми галками галдели сальные частушки.

— Свечи гаси! — распорядился Иван. — И разбирай по бабе! Местов под столом для каждого хватит. Ежели кто при свечах захочет, так неволить никого не станут. Ба! — Иван Васильевич заприметил среди всеобщего безумия мрачную фигуру князя Семена Оболенского, который жался в самом углу и, видно, совсем не желал попадаться на глаза государю. — А ты чего, Семен Федорович, при наряде? Я же сказал разнагишаться! Или твоя плоть так стара, что ты ее напоказ девкам выставить стесняешься? — весело поинтересовался Иван. — Так мы тебя неволить не станем, мы князю степенную бабу найдем и такую же ветхую, как и он сам! — хохотал государь.

Губы у Оболенского от обиды задрожали. Великий князь Василий Иванович тоже насмешником мог быть, но бояр перед холопами не срамил.

— Если ты, Иван Васильевич, в срам обратился, так не думай, что за тобой и остальные бояре последуют! — дерзко отвечал князь.

Иван Васильевич слегка отстранил от себя Федунью и попросил ласково:

— Продолжай, Семен Федорович. Знаю я, что в речах ты удержу не знаешь. Сказывали мне бояре, что ты батюшке моему мог правду в глаза глаголить, вот и я хочу тебя послушать.

— Не хула это, государь, от боли идут сии гадкие слова! Накипело у меня. Вот здесь стоит! — чиркнул большим пальцем по шее боярин.

Князь Оболенский и вправду был зол на язык. Ему ли бояться самодержца, если его род в знатности не уступает царскому. Семен Федорович был боярином еще тогда, когда нынешний государь и не народился. И кому как не старейшему из бояр знать про порядки московских государей.

— Срам все это, Иван Васильевич! Бога бы побоялся, вспомнил бы своего покойного благоверного батюшку. Вот кто христолюбив был! А ты, вместо поклонов и молитв, исполнения дел царских, баб пропащих во дворец наприваживал и сам им в грехе уподобился. Даже халата на тебе нет! Грудь нагая, а бабы и вообще стыд потеряли. Тьфу! — смачно харкнул боярин. — Ежели не боишься стыдом бармы великокняжеские запятнать, ежели наплевать тебе на то, что челядь о тебе молвить станет, так подумал бы о нас, о слугах твоих старших, кто еще твоему батюшке служил и не привык к такой срамоте.

— Поучи ты меня неразумного, князь, — совсем ласково просил царь, — поучи.

Веселье угасло.

Последний раз ударили по струнам гусельники — праздник закончился и для них: карлицы, пряча свою убогую наготу, забились по темным углам.

— Уразумей меня, государь, не со злобы я говорю, — прижимал обе руки к груди князь Оболенский, — а из любви к тебе. Вспоминаю я, как у родителя твоего бывало. Немыслимо было подумать, чтобы он такую срамоту в своих палатах допустил. Бояре сидели рядком, кушали степенно и чинно, речи держали разумные, о делах государевых говорили. А сейчас вместо этого девки нагие на почетных местах восседают. Песни срамные слышу, за которые стрельцы на базарах любого другого розгами бы выдрали. А на месте рядом с тобой, что царица недавно занимала, девка блудливая сидит. Скоморохи горницу заполнили, а ты, государь, во всем им уподобляешься. Во власти твоей языка меня лишить, но думать мне не запретишь. А терпеть то, как русский царь в скомороха обряжается, выше сил моих!.. Казни меня теперь, государь, ежели хочешь, а от слов своих я не отступлюсь.

— Вот какие мне слуги нужны, бояре! Такие, чтобы правду сказать не побоялись. Ведь некому меня учить, — искренне печалился Иван. — Были бы отец с матерью, тогда бы и подсказали, научили бы уму-разуму, а так одна надежда на таких праведных слуг, как ты, Семен Федорович. Уважать надо правду, за нее и низко в ноженьки можно поклониться. — Царь Иван поднялся из-за стола и, прикрывая ладонями обнаженную грудь, низко согнулся перед престарелым боярином. — Разве Федька Басманов может мне правду сказать… или вот Малюта? Уподобятся чертям и будут вместе со мною по терему скакать. Знаешь ли ты, Семен Федорович, за что я тебя люблю? За то, что правду можешь в глаза глаголить и с чином моим царским не считаешься. Правда, она для всех одинакова — будь то холоп или господин московский. Ты вот на батюшку моего ссылаешься, говорил, что верно служил ему, только ведь и я твою службу не забываю. А за правду, что посмел царю своему молвить, жалую тебя вот этим золотым кубком.

— Спасибо, государь, только подарок принять я не могу. Я не из-за жалованья старался, а из-за правды.

— Вот посмотрите, какой боярин не сребролюбивый. И от царской милости отказался, немного таких среди моих слуг найдется. Ступай к себе, князь, отпускаю тебя на сегодня. А завтра приходи к ужину, увидишь иную трапезу. Эй, стольники, отнести князю Оболенскому пирогов с моего стола, пускай боярыня откушает! Да еще вот что: проводить князя Оболенского до самых ворот. Пусть все знают, что царь ценит своих верных слуг.

На следующий день государь проснулся только после полудня. Под боком сладко сопела Федунья. Прогнать бы ее прочь, да уж ладно, пускай отсыпается, а там Басманову передам, он за честь поймет. Не всякий раз ему царские девки достаются.

— Эй, кто там за дверью?! Неси царю наливки!

Дежурным был как раз Федор Басманов. С прищуром глянул на Федунью и сполна оценил ее необъятные телеса, которые она и не думала укрывать от вороватого взгляда. Так и лежала перед холопом неприкрытая.

Царь заприметил взгляд Федора и, сделав несколько глотков, спросил:

— Хороша баба-то?

— Чудна, Иван Васильевич!

— Такая жаркая, что и печи не нужно. А ядрена! Насилу ее угомонил. Это сейчас она тихой кошечкой лежит, а как раззадоришь ее, так она в рысь превращается. Вот посмотри, Федор, как спину в страсти исцарапала! — восторженно продолжал царь. — Ты эту девку, Федор, себе бери, а я тут одну мастерицу присмотрел.

Если бы царь предложил Басманову шубу, так он обрадовался бы этому подарку куда меньше.

— Вот спасибо, государь! Вот уважил! — зашелся в радости Басманов, глотая слюну.

— А теперь прочь поди… Мне с Федуньей попрощаться надобно.

Царь вышел под вечер. Качнуло его, и, если бы не дверной косяк, распластался бы у порога.

— Вот что, бояре, стол пора накрывать. Вечерять время. Ежели не поем, так совсем сил лишусь, — признался Иван Васильевич. — И еще вот что, в комнатах моих черное сукно со стен сорвите. Анастасия мертва, а мне на царствии дальше стоять.

— Будет сделано, батюшка, — за всех отвечал Петр Шуйский.

Семен Федорович явился по приглашению государя вечерять.

Скучать князю Семену не дали, уже через минуту из Стольной палаты показалась косматая голова Федьки Басманова.

— Вот и Семен Федорович пришел, а мы тебя дождаться не можем, вспоминали. Два раза государь спрашивал.

Басманов отвел боярина в Стольную палату.

Заприметив входившего Оболенского, царь поднялся со своего места и вышел навстречу князю.

— Проходи, дорогой гость, Семен Федорович, — слегка приобнял он за плечи боярина, — ты не знаешь, как я рад тебя видеть. Вот садись рядом со мной. Ничего, ничего! Садись! Эй, стольники, наполните чашу моему дорогому гостю, да чтобы вино через край лилось.

— Спасибо, государь, — растрогался Оболенский, — ты уж извини меня, старого, я вчера малость не в себе был. Наговорил лишку.

— Не извиняйся, боярин, — весело отмахнулся Иван Васильевич, — только такие верные слуги, как ты, и способны мне правду высказать. Знаю, что истина дорогого стоит. Вот видишь, внял я твоему совету. Вместо распутных жен за столом сидят достойные бояре, и обед чинно идет так, как еще при батюшке моем велось. А ты не робей, Семен Федорович, ешь и пей. Сам царь к твоим услугам.

Иван Васильевич стал накладывать из своей тарелки зажаренных грибов в блюдо боярина. Великая честь! Не каждого из слуг самодержец так привечать станет. Это жизнь нужно прожить, чтобы такого почета добиться.

Семен Федорович загребал ложкой горку сморчков и отправлял ее в рот. Старался есть не срамно, тщательно пережевывал, да так, чтобы и чавканья не слыхать было. «Исправится еще государь, — думалось Оболенскому, — молод он еще, вот оттого и чудит».

А царь уже накладывал князю следующего кушанья — заливную лососину.

— Ешь, Семен Федорович, прослышал я про то, что лососина — твоя любимая рыба. Вот и заказал поварам.

Лососина и вправду была на редкость хороша: нежно-розовая, сочная. Чесночный дух, исходивший от нее, вызывал неимоверный аппетит.

— Спасибо, государь.

— А пирог ты мой вчера отведал? — спрашивал Иван Васильевич.

— Отведал, батюшка, отведал, государь, и женушку свою попотчевал. Похвастался, что получил пирог из самых рук Ивана Васильевича.

Бояре едва ковыряли ложками кушанья, нагоняя аппетит, и поглядывали в сторону самодержца, слушая, о чем говорит Иван с князем.

Царь являл любезность даже к стольникам, каждого называл по имени, а с ближними боярами был ласков, обращался по отчеству.

Семен Федорович одолел все кушанья, все восемь блюд, выставленные одно за другим. Во рту жгло от обилия перца, загасить огонь не мог даже прохладный клюквенный морс, и он с нетерпением ждал, когда стольники начнут разливать вино.

Наконец они появились с огромными бутылями в руках. Это было рейнское вино — любимый напиток государя, которым он баловал гостей по особым случаям.

— Большую чашу моему гостю князю Семену Федоровичу Оболенскому, — распорядился неожиданно Иван Васильевич.

Семен Федорович оторопел. Попасть за государев стол — большая честь, а когда царь рядом с собой сажает и из собственного блюда кушанья накладывает — двойной почет. А большая чаша, поданная за царским столом, может сравниться только с подарком.

Семен Федорович расчувствовался. Не один десяток лет служил Василию Ивановичу, а вот такой чести был удостоен только однажды, когда простоял в карауле у сеней в первую брачную ночь Василия с Еленой Глинской. И глядя сейчас в лицо молодого царя, он хотел уловить черты своего прежнего господина, но не увидел их.

А может, и правду злословят о том, что Иван Васильевич сын конюшего Овчины. Красивый боярин был. Когда в избу входил, так едва в дверь пролезал, против такого молодца никакой великой княгине не устоять. Вот и царь нынешний таким уродился. С Василием и не сравнить — тот и ростом не удался, и ликом на жабу походил.

Эх, грешно так думать!

Семен Федорович поднялся, а стольник уже поднес огромную чашу.

Нельзя не поклониться такой чести, и боярин расстарался на три стороны, едва не окуная седой чуб в белужий соус.

— Спасибо, государь, уважил так уважил!

И махом проглотил рейнский разлив.

Зашатался боярин — видать, крепкое вино у Ивана Васильевича. Оперся дланью о стол, опрокинул на пол блюдо, и куриные потроха разметались по сторонам, забрызгав красным соусом кафтаны сидящих рядом бояр.

— Как же ты неуклюж, Семен Федорович! Неужно ноги от хмельного налитка подкосились? — посочувствовал царь. — Ты так все блюда на пол спихнешь.

— Это пройдет, государь, — шептал боярин Оболенский, но вместо слов из горла обильно потекла желтая пена. Она заляпала старику губы, испачкала рот. — Это пройдет… Иван Васильевич… Пройдет…

Семен Федорович глубоко вздохнул, потянулся дланью к горлу, словно хотел отодрать от шеи невидимого аспида, но тот держал крепко и совсем не собирался расставаться со своей жертвой.

Этот поединок длился недолго. Ворог оказался сильнее, и Оболенский упал прямо на стол, разметав кубки и сосуды на пол.

— Не умеет князь Оболенский пить, — печально вздохнул Иван Васильевич и уже зло продолжил: — А меня все учил, как чинно за столом себя вести! Эх, боярин, боярин! Сначала самому разум нажить надо. Снесите князя на погост, — распорядился царь, — только там ему и место… А теперь зовите девок! Устал я от боярина. Девки, — крикнул Иван, — встаньте рядком, для услады выбирать стану! И чтобы лица не воротили, в глаза хочу смотреть.

Государь поднял подбородок и, словно петух перед курами, пошел вдоль неровного строя девиц. Заиграла лютня, и смерть Семена Оболенского была забыта.

Божий суд.

Скоро Иван Васильевич устал от дворцовой жизни. Он вспоминал себя отроком, когда мог незаметно с ватагой ребятишек уходить за реку и вести бедовые игры: в забаве рубились палками, играли в салочки, а когда подросли, подглядывали из камышей за купанием девок.

Сейчас просто так не выскочишь. Царь словно факел в ночи — виден издалека. А если надумает в город выезжать, то нужно запрягать колымагу с тремя парами лошадей, да чтоб вороной масти. А холка должна быть такой, что и рукой не всякий дотянется. На оси подобает подвесить множество цепей, чтоб и за версту могли бы предупредить всякого о приближении государя. В сопровождении должно быть не менее двух сотен дворян, которые займут место впереди и позади кареты и будут хлестать нагайками каждого, кто посмел не оказать чести.

Чаще московитов Иван видел из окошка своей колымаги. Они покорно склонялись до самой земли, наиболее ретивые стояли на коленях.

Одни согнутые спины. Такова вся Русь.

Федька Басманов много рассказывал про жизнь московитов. Говорил и про то, что правит нищими какой-то монах Гордей, а у хозяев корчмы, кроме пива и кваса, можно всегда добыть девку, которая согласится сделать приятное за жалкий гривенник. И что девок корчмарь может предложить на выбор: хочешь белесую? Пожалуйста! По душе чернявая? Будет и эта. А ежели пожелаешь, то и рыжая найдется.

Федька Басманов говорил о том, что по вечерам сходится в корчме много народу; мастеровые люди за стаканом браги говорят не только о ценах на квас, но и договариваются промеж себя, где веселее провести ночь.

Все это Иван Васильевич желал увидеть сам и пожелал, чтобы Басманов был провожатым.

Царь облачился в простой кафтан мастерового и сделался неузнаваемым, если и можно было угадать его самодержавное происхождение, то только по бармам, которые он припрятал на груди. Федька Басманов выбрал и вовсе простой кафтан — на локтях заштопан, а полы драны, словно он отбивался от дюжины свирепых псов.

Федька повел самодержца на базар.

Басманов оказался прав. Самодержец увидел такое, чего ему не доводилось наблюдать ранее: у Мясного ряда стоял высоченный детина, который показывал на руке какой-то рисунок. Возле него собралась небольшая толпа, а он увлеченно рассказывал:

— Сделали мне этот рисунок буддийские монахи. И никаким мылом не смоешь, краска, она под кожей осталась.

— Так, стало быть, ты веры не христианской? — спросила толстая баба.

— Нет, веры я что ни на есть христианской, только я туда мальцом попал. Отец у меня купцом был, вот и взял меня с собой в Китай, а по дороге напали на караван тати, товар пограбили, родителя моего живота лишили, а я убежал. Потом скитался долго, монахи меня и подобрали.

— Как же это получилось? — не унималась баба, показывая на рисунок.

— Иголками кололи.

— А это никак ли голова чья-то? — вытянул шею стоявший рядом детина, и сам он стал походить на гусака, который пытается отогнать приблизившегося смельчака. Вот сделает сейчас мужик шаг, так он его и клюнет прямо в рисунок.

— Голова, — охотно согласился верзила. — Дракон это! Прожил я у них десять лет и язык их уразумел. Они меня так называли. Дракон — это по-нашему Змей Горыныч. — Как же ты обратно вернулся? — спросил гусак.

— Пешком шел, — просто отвечал детина. — Не торопился я, пять лет на дорогу ушло, но до стольной добрался! Как увидел колокола московские, так слезами едва не изошел. В живых матушку не застал, в позапрошлом году померла, а дом мой чужие люди забрали. Вот так и живу.

Выпученные глаза гусака продолжали изучать наколку.

— Да. Занятное зрелище, такое у нас не увидишь.

Верзила неожиданно сделался серьезным:

— Не увидишь! Только ведь я не просто так стою, за погляд платить нужно. Не обессудьте, дорогие господа, не поскупитесь на гривенники. Сирота я, и никто за меня не постоит. Сам я себе на хлеб зарабатываю, — выставил детина вперед малахай.

И дно шапки щедро усыпали гривенники.

Толпа разошлась. Детина отсчитал копеечки и протянул мелочь дородному купцу, торговавшему пивом, который сидел точно так, как девица перед сватами. Видать, квасник он был отменный: то и дело прикладывался огромной кружкой к своему товару, и, глядя на его лицо, которое кривилось от удовольствия, трудно было справиться с искушением, чтобы не взять пару стаканчиков.

Верзила выпил пиво разом. Видно, дело его спорилось, иначе не быть ему пьяным. Лицо Дракона раскраснелось от хмельного зелья и всеобщего внимания. Горожане показывали на него пальцами, громко восклицали, а старухи заверяли каждого, что под кожу ему проник сатана. Детина, лихо заламывая руки за спину, потягивался, икал на весь базар и вновь изъявлял желание показать «дьявольское писание» всего лишь за гривенник.

— Ты что, и вправду в Китае был? — подошел к детине Иван Васильевич.

— А то как же! — обиделся парень. — Чего же мне врать зазря. Ежели не веришь, так и побожиться могу! Такую штуковину более нигде не увидишь. Народ просто так гривенники давать не станет.

И, глядя на хитрую рожу детины, трудно было угадать, где он говорит правду.

— Я ведь и женат был там. Две бабы у меня было. До любви они очень чутки, — убедительно говорил он.

Иван Васильевич хмыкнул:

— Покажь змея!

— А гривенник дашь? — вприщур посмотрел на самодержца путешественник.

— Возьми! — И самодержец высыпал в широкую ладонь парня мелочь.

Доказывать свою исключительность детине было лестно. Он на самое плечо закатал рукав и показал Ивану зубастую пасть зверя.

— Вот смотри… Хорош дьявол?

Иван усмехнулся, подумав о том, что точно так же хвастался перед иноземными вельможами дорогими каменьями, купленными у бухарского эмира.

— Хорош!.. А глазищи так вытаращил, будто в самую душу заглянуть жаждет. Эй, Федька, дай детине рубль серебряный. — И когда Басманов расплатился, признался честно: — Не видывал я такого, за эдакое зрелище и рубль отдать не жаль.

— Это еще что! Вот как-то на ярмарке в Ярославле я побывал, так там у одного мужика всю спину в рисунках зрел, — восторженно признался верзила. — Мне до него далеко. Он менее чем за золотой и не показывал!

— Вот это да, — выдохнул царь.

Детина от пива разогрелся, подобрел лицом, а улыбка к нему пристала так крепко, словно у рыночного Петрушки.

— А может, девок хотите? — вдруг спросил он, явно не желая отпускать от себя щедрых мужей. — Это я враз устрою, только не задаром.

— Куда ты нас поведешь? — спросил Федька Басманов, рассчитавшись за себя и за царя.

— Недалеко. В стрелецкой слободе корчма имеется, вот туда бабы и сходятся.

— Кто такие?

— В основном вдовы стрелецкие. Война прошла и мужиков за собой утащила, вот они тем и живут.

— И много народу туда ходит? — поинтересовался царь.

— А то! Без бабы не обойтись, будь ты хоть боярин или подлый человек. Я и сам без этого не могу. Вот, думаешь, для чего я по гривеннику собираю? А есть там одна вдова, за десятником стрелецким была, все деньги на нее и уходят.

— Неужно так пригожа? — подивился Иван.

— Пригожа, — мечтательно протянул детина. — У нее один поцелуй полтину стоит. Вот приду, так все деньги и сгребет. А такая горячая, что другой похожей просто не сыскать.

Узорные дома бояр остались позади, впереди — лачуги и длинные кривые улочки. Иван подумал о том, что никогда здесь не бывал. Проезжал он по центральным улицам, а бояре заставляли дворовых людей выметать их так, чтобы сора в подворотнях не оставалось.

«Вот где мусорные кучи, вот где грязь!» — то и дело цеплял Иван Васильевич сафьяновыми сапогами слипшиеся комья. Федька Басманов чуток поотстал, и Иван усмехнулся: видел, что эта прогулка не пришлась холопу в радость. Куда проще призвать баб во дворец, где можно взять любую понравившуюся.

Детина шел уверенно и совсем не беспокоился о преграде в виде нагромождения камней и навозных куч. Казалось, он задался целью собрать на свои ноги всю московскую грязь. А невольные чертыхания Федора вызывали у него только снисходительную усмешку.

— Ничего, как девиц увидите, так обо всем и забудете, — обернувшись, сказал он.

Корчмой оказался большой дом, который своей крышей укрыл зараз с пяток хижин. Возле них в тоскливом ожидании томилось несколько женщин. Мужики расселись на бревнах и сладко потягивали хмельной малиновый настой.

— Эй, бабоньки, мужиков привел! — гаркнул детина так, что сидевшие на бревнах поперхнулись.

— По кафтанам видать, не шибко богатенькие, — высказалась одна из девок, видно, та, что побойчее других.

— А ты на кафтаны не смотри, — мгновенно отреагировал детина, — ты смотри, что он под кафтаном носит. Хе-хе-хе! Эй, Варлам Лукич, вылезай из берлоги, гостей к тебе привел!

На высоком пороге, который резным рундуком и перилами мало чем уступал царскому Красному крыльцу, показался крепкий мужичок. Точнее, он выкатился на своих коротких ножках, подобно мягкому пушистому шару, прямо к своим гостям.

— Чего желаете? Пива испить или… может быть, усладу какую?

— Пива и усладу! — объявил Иван Васильевич и уже поглядывал на рыжую конопатую малютку, которая улыбалась гостю, как блаженная на Пасху.

«На вид эдак лет пятнадцать будет», — подумал Иван и вспомнил о том, что несколько лет назад, когда стоял в Вологде, ему досталась точно такая же конопатая матрешка.

А девка к томным делам, видно, привычная, уже ластится к хозяину и на Ивана кивает:

— Вон тот дикой мне приглянулся.

— Только ведь мы не за просто так. Цену нашу знаете? — напыжился корчмарь. — Пять гривен мне и две гривны девке, той, что выберете.

— Федька, дай хозяину золотой, — распорядился Иван Васильевич, — только одной девоньки нам маловато, мы с пяток заберем.

Хозяин взял золотой, внимательно осмотрел его: не стерта ли позолота. Убедившись, что монета не воровская, великодушно разрешил:

— Да за такие деньги вы можете полпосада баб отобрать. Эй, девоньки, кто из вас молодцам рад послужить? Я для вас самую лучшую горницу сыщу. Проходите, гости дорогие, пока не насытитесь, тревожить не стану!

Иван Васильевич тут же ухватил трех баб в охапку.

Из-за ворот вышел детина. Он держал за плечо девицу годов осьмнадцати, и, глядя на нее, было ясно, что гривенники Дракон откладывал не зря. Не баба, а щербет персидский! Да ежели ее ожерельем жемчужным украсить и приодеть в шубку бобровую, любой боярышни краше станет.

Разомкнул объятия Иван Васильевич, выпустив на свободу девок, и воззрился на красавицу. Самодержец привык получать все самое лучшее. С Волги к столу государя свозили самых больших осетров, самый искрящийся мех шел на царскую шубу, а его скипетр украшали красивейшие каменья. И женщин он всегда выбирал только видных, так почему же сейчас этим сокровищем должен владеть кто-то иной? А детина запустил лапу под сарафан девицы и крякнул от удовольствия.

— Ты это потише! — обругала нахала девка.

Однако в ее голосе не ощущалось осуждения.

— Я покупаю у тебя девку! — вышел вперед Иван. — Сколько она стоит? Пять рублей? Десять? Пятнадцать?.. Федька, отсыпь ему горсть монет!

Детина недовольно поморщился:

— А кто ты такой, чтобы покупать? Царь или, может быть, султан басурманский?!

Прикусил губу Иван Васильевич.

— А может, тебе мало? Еще получишь. Но девка эта — моя!

Ладонь детины слетела с плеча девицы.

— Так, значит, тебе слов моих мало? — подступил верзила ближе к царю Ивану.

А Федька уже нашептывал государю в ухо:

— Государь Иван Васильевич, уступи ты ему девку, не сладить нам! Забьют нас и даже не признают, кто перед ними! А разве потом правды сыщешь?

— Я привык получать то, чего хочу! И мне не важно, что это — царствие иноземное или девка дворовая! — начинал злиться Иван. — Меня не интересует и плата. Что для меня ворох монет, если я владею половиной мира!

Парень остановился от Ивана в нескольких шагах — так смотрит на соперника секач, прежде чем клыками-саблями распороть ему бок.

— Нет! — выкатился навстречу гостям хозяин корчмы. Глядя на его раздутый живот, казалось, что еще одно движение — и он, подобно мыльному пузырю, лопнет, разметав во все стороны лоскуты одежды. Однако корчмарь не треснул — живым заслоном встал на пути детины. — Куда же ты на него? Не видишь, что ли, не из простых он мужей! Откуда тогда у него золотой взялся да еще кошель серебра! Из дворовых он, из царских! Ежели пропадет, тогда стража хватится! Набегут стрельцы и всех по темницам растащат! Ты этого хочешь?! Этого?! — напирал пузырь на оторопевшего детину. — Ежели спор хочешь решать, то на божий суд надо положиться.

— И то верно, — поддакнул один из мужиков, — стрельцы даже до темницы не доведут, забьют по дороге.

— Пусть будет божий суд, — согласился детина.

— На чем будем драться: на палках или кистенях? — деловито поинтересовался Иван Васильевич.

Он вел себя так, будто божий суд для него дело обычное.

— На палках.

— Вот и ладненько! — обрадовался хозяин корчмы. — А то набегут стрельцы, вот тогда башки уже не сносить. Потащут в Пытошную и правых, и виноватых.

— Государь, а может, я вместо тебя на суд-то выйду? Во мне хоть силы не столь много, как в тебе, но я поувертливее буду. Авось и выиграю! — нашептывал на ухо царю Федька Басманов.

— Я покорил уже два царствия, так неужно думаешь, что не смогу одолеть этого холопа? — усмехнулся Иван Васильевич.

Федор Басманов хорошо изучил царя и понял, что сей божий суд был для Ивана такой же забавой, как шалости далекого отрочества, и попробуй ему прекословить — повелит выдрать, как последнего из холопов.

Вернулся хозяин, волоча за собой две огромные жерди. Палки слегка кривоваты, как ноги у худющей бабенки, а щербины на занозистой поверхности указывали на то, что ими и вправду свершался божий суд.

— А как же старосты губные? А воевода? Судьи? Без их ведома биться станете? — засомневался хозяин. — Ежели кто государю съябедничает, не сносить тогда головы.

— Вот мы тебя судьей и выбираем всем миром. Так, мужики? — предложил Иван.

— Истинно так!

— Вы уж тогда только не до смерти.

Детина взмахнул палкой, уверенным и точным движением выдавая в себе бойца, и Иван понял, что поединок будет крепким и бранным.

— Ничего, ежели наш суд не признают, я перед старостой оправдаюсь, — пообещал детина, — он мне кумом приходится. Он и перед государем за меня заступится.

Иван Васильевич усмехнулся, и только Федьке Басманову была понятна его улыбка.

— А! — сделал государь первый шаг, чтобы сильным ударом проверить противника на крепость.

Детина оказался расторопным: он отскочил в сторону и выставил над головой жердь, но уже следующий, еще более сильный удар едва не лишил его оружия.

Драться палками Иван умел: это искусство, как и владение мечом, он начал постигать еще в раннем детстве, дубася за непослушание сверстников — боярских детей и дворян. Отроки показывали синяки и шишки отцам, и рассерженные родители драли самодержца за уши, чтобы впредь палкой почем зря не размахивал.

Став старше, Иван устраивал на песчаном берегу Москвы-реки настоящие сражения, где неизменно с ватагой боярских детей одерживал победы над посадскими отроками.

Но по-настоящему биться на палках царь научился, когда на московский двор приехал императорский посол, в многочисленной свите которого оказался мастер палочного боя. Он-то и поделился с царем своим искусством. А после смеха ради государь задирал стрельцов и велел им стоять накрепко.

И сейчас эта палочная сеча была для Ивана Васильевича всего лишь легкой забавой. Смеясь, государь наносил удары справа, бил влево. Поначалу детина умело изворачивался, выставляя вперед палку, но под натиском государя оступался и падал, а самодержец истошно хохотал, привлекая своим злобным весельем все большее количество зевак.

Спорщиков взяли в тесный круг. Шумно выдыхали, когда удар был особенно коварным, и вскрикивали, когда он приходился по телу.

Иван Васильевич упивался собственной силой. Видно, в драке он находил удовольствие, вот поэтому и не валил детину сразу, даже как будто нехотя отбивал его удары, позволяя приблизиться к себе, а потом, устав от этой назойливости, двумя выпадами прогонял его опять. Иван Васильевич успевал махнуть палкой, подмигнуть красавице, терпеливо поджидающей самца-победителя, и прогоготать над неловким движением детины. Чернь восторженно следила за дракой: она никогда не видела более искусного поединка.

Вдруг государь споткнулся, повалился набок, и в следующее мгновение над его головой застыла суковатая палка детины.

Кафтан разорвался, и парень увидел, как посыпались в грязь самоцветы, украшающие великокняжеские бармы.

— Государь Иван Васильевич, не признал! — каялся верзила. — Видит бог, не признал! Прости меня, государь!

Толпа ахнула, став свидетелем перерождения долговязого дворянина в государя всея Руси.

А Федор Басманов орал:

— Ну чего застыли, ротозеи?! В ноги государю кланяйтесь! В ноги!

Вместе со всеми на колени пал и детина.

Государь хохотал долго. Он пнул ногой рассыпавшиеся каменья, а потом, взяв под руку оторопевшую девку, повел прочь.

Завтра вся Москва будет говорить о поединке детины с царем. И еще долго парень будет сыт и пьян, рассказывая о своем знакомстве с государем.

Калиса.

Иван Васильевич привел девку во дворец, и караульщики бесстыдно пялились на новую зазнобу, справедливо полагая, что чином она не так велика, чтобы отворачиваться в сторону.

А девка была и впрямь хороша. Караульщики только пожимали плечами: где он такую стать находит? И, услышав последнюю новость, гоготали дружно всем дворцом:

— Это надо же, девку на палках у холопа отбить!

Избранница царя не делала тайны из своего происхождения, и скоро весь дворец посмеивался над Иваном, из уст в уста передавая, что государь подобрал девку из нищих. А еще — что мать у нее юродивая, а отец вообще тать!

Девица рассказывала мастерицам и караульщикам о том, что была приживалкой у Хромого Яшки, что одну грешную ночь украла у Гордея Циклопа.

Узнав об этом, Иван Васильевич горевать не стал.

— Что ж, теперь я ее буду звать Калисой Грешницей. Никогда не думал, что через бабу с московскими татями породнюсь. Будет мне с ними о чем потолковать, перед тем как их на плаху отведут.

Похождения Калисы еще более подогревали в Иване страсть, и он то и дело расспрашивал о Яшке:

— Ну и как же он? Крепко голубит Хромец?

Калиса девка бесхитростная и отвечала Ивану как есть:

— Поначалу мне непривычно было с ним, слишком грубым казался. У меня мужики-то поласковее были: и поцелуют, и грудь погладят. А этот схватит ручищей и на пук соломы потащит. А потом ничего, прикипела я к нему. А когда случалось с кем-то другим любиться, то мне как будто Яшки Хромого и не хватало. Он когда на мне лежал, так совсем сатанел, а как совершал свое дело, так лежал мертвецом, как будто и вправду из него душа отходила.

— И как же ты с ним любилась? — продолжал допытываться Иван, лаская девицу.

— А по-всякому! Но более всего ему нравилось на мне лежать; бывало, ноги оторвет от земли и лежит эдак, а из меня все кишки наружу прут. А потом еще и прыгать начнет. А еще и так бывало: к дереву приставит и юбку задерет. Ох, и любил он потешиться! Похожи вы чем-то один на другого. Рассказал бы ты мне, Иван Васильевич, о своих бабах, ведь не монахом же жил.

— Не монахом, — согласился царь, — только многих баб я уже и не помню, как будто и не бывало.

— Расскажи, о каких помнишь.

— Первая баба у меня Анютка была, ее мне боярин Андрей Шуйский подсунул. По двору слух ходил, что она его зазноба. Вот Анютка меня любовным утехам и выучила.

— И что же стало с ней?

— Прогнал я ее со двора.

— Пошто?

— Со стряпчим слюбилась. Этот молодец, оказывается, не только посох за мной таскал, но и на бабу мою поглядывал. Потом девиц много было, брал всех без разбору. А вот Прасковья запомнилась, повариха она была с Кормового двора. Эх! Дородная бабенка, телесами трясла, как купец в ярмарку красным товаром. Шесть месяцев со мной пробыла, а потом бояре ее прогнали. Забрюхатела! Но более всего запала в меня Пелагея. Я у нее первый был, — сказал царь тоном посадского распутника. — Жила в моих покоях и трапезничала за царским столом… красивая была! Более таких я и не встречал.

Чуткое девичье ухо уловило грусть.

— Так и женился бы на ней, Иван Васильевич, ежели люба была!

— Не положено мне на дочери пушкаря жениться, какой бы красой она ни была. Византийскую кровь с грязью не мешают!

— А меня ты когда прогонишь, Иван?

Царь пристально посмотрел на девицу, а потом отвечал:

— Будь пока, не надоела еще! Жил я с Анастасией Милостивой, поживу теперь с Калисой Грешницей.

Женский монастырь.

Чета беркутов свила гнездо на самой вершине собора, окруженного высокими монастырскими стенами. И трудно было понять, что заставило птиц выводить птенцов именно здесь, невзирая на постоянный колокольный звон. Может, потому, что этот дальний монастырь стоял на самой вершине горы и напоминал огромный холодный утес, обдуваемый со всех сторон стылыми ветрами. Предки этих птиц селились высоко в горах, летали среди островерхих скал, и память крови цепко держала ощущение высоты полета и силы ветра, миг, когда можно было подставлять воздушному потоку расправленные крылья и сполна почувствовать их упругость!

Задрав головы, селяне в недоумении пожимали плечами — одно дело, когда аист обживает соломенные крыши хуторов, и совсем другое, когда на соборе гнездится беркут.

Однако беркуты жили так, будто рядом не было ни селения, ни монастырского двора, да и самой звонницы. И громкий крик птицы то и дело нарушал покой тихой обители, показывая тем самым, кто здесь господин.

Посмотрит старица вверх и перекрестится, как на нечистую силу.

Не находилось охотника, чтобы спихнуть гнездо вниз, так и поживали здесь птицы, защищенные высотой и ветром.

Они подолгу кружили над лесом, монастырем, полем, зорко оберегая свое гнездо, и ни один вражий промысел не в силах был помешать вывести птенцов.

Никто из селян не видел беркута стоящим на земле, словно не хотел он пачкать самодержавных стоп о грешную землю, а если и опускался, то на огромный холодный валун. Точно так государь не может сесть на простую скамью, и несут вслед за ним рынды тяжеленный стул.

Не для беркута грязь!

И на земле он должен быть выше всех смертных на высоту камня. Так и государь даже во время богослужения возвышается над боярами сразу на несколько ступеней.

Соседство с монастырской обителью не сделало птиц святыми, и частенько можно было увидеть в цепких лапах беркута задавленную тварь. Бывало, таскали птицы зверя и покрупнее, а однажды монахини с ужасом наблюдали за тем, как под самый крест, где беркуты прятали свое гнездо, самец уволок волка. Зверь был еще живым, некоторое время он стонал, напоминая тихим поскуливанием плач нашкодившего ребенка, а потом затих. Видно, его волчья душа отошла далеко к облакам, а на монахинь, словно кара небесная, закапала кровь — и долго старицы не могли отмыться от этих нечистот.

Игуменьей женского монастыря была Пелагея. Разное народ глаголил о старице. Будто бы была она полюбовницей самого государя, а как женился Иван Васильевич, так ее и с глаз долой — повелел остричь зазнобе волосья и отправить в обитель. Пелагея оказалась девкой послушной: своим смирением и покаянием обратила на себя внимание строгой игуменьи. Все ее около себя держала, а называла не иначе как доченька. А когда ветхая старица преставилась, монахини выбрали Пелагею настоятельницей.

Монастырь соседствовал с охотничьими царскими угодьями, и со щемящим сердцем Пелагея наблюдала, как Иван Васильевич лихо травил зверя, и, как прежде, слышался его громкий хохот.

Сокольничие царя постучались в монастырь поздним вечером. Пелагея всегда знала, что когда-нибудь это произойдет, — слишком близко был от нее Иван, чтобы не встретиться. Но, разглядев из окна кельи при свете факелов статную фигуру самодержца, она обмерла, подобно юной девице.

— Ой, господи, что же это такое делается со мной?! Господи, не дай мне новых испытаний, сделай так, чтобы государь меня не признал, — обратила Пелагея взор к образам.

В ворота стучались все настойчивее:

— Отворяйте, старицы, царь у порога! Неужто святым кваском не напоите?

Вратница виновато оправдывалась:

— Ночь на дворе, как же я вас в женский монастырь пущу? Игуменья шибко строга и не велит никому открывать.

— Открывай ворота, сестрица, — ласково сказала настоятельница, подойдя к воротам, — не томи гостей. Если просится государь на монашеский двор, стало быть, так тому и случиться. Все это его земля, а мы при нем только слуги.

Лица игуменьи Иван не увидал: Пелагея согнулась так низко, будто хотела рассмотреть камни на дороге, а когда разогнулась, государь уже проехал к кельям.

Царь был не одинок, рядом, оседлав коня по-мужски, гарцевала красивая девица, и Пелагея не без удивления обнаружила в себе чувство, похожее на ревность.

— Эй, игуменья, где ты там?! Почему хозяина московского не встречаешь? Девки, говорят, в вашем монастыре особенно хороши. Вот решил убедиться в этом, а толк в девицах ваш государь понимает.

На соборе от царского крика проснулся беркут: гаркнул хозяином на весь двор, заставляя успокоиться расшумевшихся холопов, и затих.

— Ишь ты, раскричался! — задрал голову к небесам Иван Васильевич. — Это ты напрасно нас за супостатов принимаешь. Мы люди государственные и монахинь не тронем… Если они сами не захотят радость испытать, — улыбнулся вдруг самодержец, поглядывая на хорошенькую послушницу.

Его шутка, непонятная стоявшим рядом старицам, вызвала невероятно громкий смех среди ближайшего окружения царя.

— Так где же ваша настоятельница?!

— Здесь я, государь, — предстала перед очами Ивана Васильевича Пелагея.

— Ты ли это?! — выдохнул самодержец.

— Я, государь. — И уже задумчиво: — А ты постарел, Иван Васильевич, насилу и узнать. Видно, грешил много, если на сморчка стал похож.

Смех угас.

— Вот ты за какие стены от меня спряталась, Пелагея, только я тебя и здесь сыскал.

— А разве не по твоему повелению меня в монастырь заперли?

Не принял упрека государь. Не один десяток девок рассовал Иван Васильевич по монастырям, но Пелагею не забывал до сих пор. И запер он ее больше от любви, чем по надобности.

— Ты меня понять должна, — повысил голос Иван Васильевич. — Жениться мне надобно было! Время для утех миновало. Все вы, бабы, в моей власти. Хочу — в монастырь отдам, хочу — замуж, а ежели перечить станете… так на потеху своим молодцам!

— Воля твоя, государь, — наклонила голову монахиня.

Пелагея тоже стала другой. Теперь это не наивная дочь пушкаря стрелецкого полка. Перед ним была женщина, которая вошла в самую пору цветения, и черный куколь даже подчеркивал ее прелести.

— Вижу я, что молитва тебе на пользу, Пелагеюшка. Не растеряла своей красоты.

— Краса моя принадлежит богу, — последовал смиренный ответ.

— Насчет сего мы еще поспорим, а сейчас распорядись выделить келью для своего государя! — повелел Иван, напоминая о том, кто здесь хозяин.

Царь посмотрел вверх, но не услышал птичьего крика. Беркут, зарывшись клювом в мягкий пух, уже спал.

Иван не шутил, когда объявил, что в монастырь приехал за утехой. Подремав два часа, он велел игуменье позвать всех монахинь. Их оказалось немало — полторы сотни душ, и одна краше другой! Иван в сопровождении Басманова и Калисы ходил из одной кельи в другую и, тыча перстом в смиренные лики, говорил:

— Вот ты!.. Завтра меня по лесу провожать будешь!

Девка кланялась и благодарила за честь, а Иван, стуча сапожищами, шел к другой старице.

— Что же ты с монахинями делать будешь? — хмурясь, спрашивала Пелагея.

— А ты мне, старица, допрос не чини, — сурово сказал Иван и, уже смягчаясь, продолжал с улыбкой: — Вспомни, что я когда-то с тобой делал, то и с ними вытворять стану. Я ведь сюда не богу приехал молиться. Для этой надобности у меня домовая церковь имеется. Потехи хочу! Поднадоели мне скоморохи, пускай теперь монахини повеселят.

— Чем же тебе так старицы приглянулись?

— Смиренностью, — лукаво подмигнул Иван Васильевич молодой монашке, скромно сидящей на жесткой постели. — Постриг принимают или святые, или те, кто в мирской жизни грешил много. А кто более всего в любви разбирается, если не грешницы?

Иван Васильевич отобрал полторы дюжины монахинь. Долго разглядывал их спереди и сзади, заглядывал под куколи, прищелкивал языком и, вызывая смех у бояр, хлопал девиц по бедрам.

— Такой товар на базарах выставлять нужно, а вы их под черным покрывалом прячете. Эх, бабоньки, позабочусь я о вашем житии, а вы меня за это ублажите. Вот что, старицы, сымайте свои наряды и облачайтесь в кафтаны стрельцов, а стрельцы пускай ваши куколи напялят! Вот будет потеха так потеха! — потирал царь ладони в предвкушении новой забавы.

Девки стояли в нерешительности, поглядывая на игуменью. Она им мать, ей и решать. Пелагея вдруг прикрикнула на девок:

— Ну, чего встали?! Не слышали, что царь-батюшка пожелал?! — И первой стала стаскивать через голову грубую монашескую мантию.

Иван Васильевич сначала увидел крепкие икры, потом покатые бедра, а уж затем ее всю. Царь всегда помнил ее именно такой: груди небольшие, плечи слегка окатаны, ноги длиннющие и белые, словно стволы гладкоствольных берез. Обнаженная фигура монашки походила на статуэтку, оставленную царю в прошлом месяце итальянским послом. Вылепленную бабу он называл Венерой и глаголил о том, что это, дескать, символ женской красоты; и, глядя на нее, Иван Васильевич не мог не согласиться с тем, что так оно и есть. Он оставил статуэтку у себя в покоях и без конца показывал верхним боярам, приговаривая:

— А умеют итальянцы лепить! Это не наши фрески. Глядя на такую красу, баб не устанешь вожделеть.

И только митрополит Макарий, растерев плевок о мозаику, проронил:

— Не о том думаешь, Иван Васильевич. О душе да о боге нужно помышлять, а ты все о бабах! Такая голозадая баба только на грех и может навести. Убрал бы ты ее с глаз долой!

Однако слушаться митрополита Иван Васильевич и не думал, а неделю спустя тот же самый посол в дар царю оставил Аполлона, и Иван поставил его здесь же, на полку.

— Ну чем не Адам и Ева в раю! Теперь только аспида завести осталось.

Сейчас царь подумал о том, что Пелагея походила на Венеру: тот же поворот головы, те же руки, целомудренно покоившиеся у бедер, и вместе с тем во всей фигуре было что-то очень порочное, что неумолимо притягивало взгляды и заставляло бунтовать плоть. Святая и грешница одновременно. Впрочем, Пелагея всегда была именно такой. Свежесть и распутство — вот что привлекало в ней царя. И сейчас, сняв с себя куколь, она доказала Ивану Васильевичу, что осталась прежней Пелагеей.

— Ну чего встали?! — прикрикнул государь на застывших стрельцов, которые болванами, пораскрывав рты, пялились на обнаженную настоятельницу. — Кафтаны снимайте и монахиням отдайте. Игуменья уже замерзла, вас дожидаючись.

— Это мы мигом, батюшка! Это мы мигом! Нет ничего проще, — сбросили с себя оцепенение караульщики.

Всякое им приходилось видеть, но чтобы с монахинями облачением меняться — впервые!

Пелагея взяла протянутый кафтан и надела его на себя с тем изяществом, с каким царица набрасывает на тело нагольную шубу.[61] Стрелец подхватил монашеский куколь и мгновенно спрятал в него первородный грех.

Девки разнагишались неторопливо, видно, так же обстоятельно они готовились к молитвам. Это переодевание доставляло Ивану Васильевичу огромную радость. Он едва сдерживал ликование и не мог устоять на месте: шумно расхаживал по келье, то и дело заглядывал девицам в красные лица и вопрошал:

— Может быть, вы на царя зло какое держите?

За всех отвечала Пелагея:

— Разве могут детям не нравиться их родители? Ты наш батюшка!

Переодевание девиц напоминало смотрины невест на царском дворе, вот тогда Иван и приглядел Анастасию Романовну.

— Хороши вы, мои девоньки, ой как хороши! Тяжкий это грех, такую красу в монашеские куколи прятать!

Повернувшись к стрельцам, он не мог удержаться от смеха. Монашеское платье сидело на плечах отроков кое-как, из коротких рукавов торчали волосатые ручищи, а сжатые в ладонях бердыши были так же смешны, как обнаженные колени.

Женский монастырь, до того ни разу не слышавший мужского хохота, глухим эхом отзывался на веселье Ивана.

— Потехи хочу! — бесновался государь. — Да такой, чтобы чертям щекотно стало. Выходи из врат, девоньки, в лес поедем!

В монастырь Иван Васильевич заявился с большим сопровождением: кроме стольников, с ним были московские дворяне, три дюжины сокольников, два десятка псарей, с дюжину бояр, рынды из молодых князей и еще невеликий отряд из стрельцов.

Сокольники на кожаных рукавицах несли по соколу: на головах у птиц небольшие клобучки, и своим смирением они напоминали монахов. Соколы чутко реагировали на безумие Ивана, слегка наклоняли гордые головки и чуть приподнимали крылья, видно, помышляя о свободе, но крепкий поводок напоминал им о неволе.

Стая гончих псов тихо нервничала, скулила. В самом углу монастырского двора псари внимательно следили за тем, чтобы ни одна гончая не сорвалась с привязи. Собакам был тесен монастырский двор; они рвались в лес, который уже успел наполниться множеством ночных звуков; они дожидались охоты, предвкушение которой приятно волновало кровь.

Иван Васильевич уже пересек монастырский двор, увлекая за собой многочисленную челядь, бояр, псарей, сокольников. Все пришло в движение: запищало, залаяло, заматерилось, и, оставив монастырь в безмятежности, царь вошел в лес.

Тревожно прокричал с вершины собора беркут и успокоился: видно, и он устал от шумного гостя. А оставшиеся старицы, поглядывая вслед уходящим монахиням, тихо вздыхали. Только одна из них осмелилась вымолвить:

— По мне, лучше смерть принять… чем так. Наложила бы на себя руки. Истинный крест, наложила!

— Руки, говоришь, — отозвалась ей другая, старуха без возраста. Она едва ходила и, казалось, была старше монастырских стен: ее лицо, как камень на дороге, покрылось густым налетом времени. Глухой голос будто пробивался через толстый слой мха. — Только ведь руки на себя накладывать куда более грешное дело. Вот чего не сможет простить господь! Самые великие святые рождались только из великих грешниц.

Видно, старуха знала, о чем говорила, и монахиня не посмела ей возразить.

Для веселья Иван Васильевич подобрал огромную поляну. Наломали стольники сучьев и сложили в огромную кучу.

— Девки, живьем вас хочу видеть, — веселился Иван, — скидайте с себя кафтаны. Здесь, кроме меня и медведей, никого более нет.

Девки в мужских кафтанах выглядели на редкость соблазнительными, а тонкий лисий мех на шапках подчеркивал свежесть кожи.

Эта ночь напоминала Пелагее праздник Ивана Купалы, когда грех казался нестрашным и девки с парнями разбредались далеко по лесу. Совсем нетрудно тогда услышать тихое воркование влюбленных пар или жаркий шепот молодца, уламывающего юную красу. Вот поэтому и берегли Пелагею в такие ночи батюшка с матушкой, не отпуская на молодое веселье Ивана Купалы, и непорочность свою она сумела донести до великого государя.

Освободившись от царских одежд, Иван Васильевич жарко нашептывал в лицо настоятельницы:

— Я тебя не забыл, Пелагеюшка. Как расстался с тобой, так все сердечко мое щемило. Не сразу я к Анастасии привык, все тебя вспоминал. В постели с царицей лежу, а кажется мне, будто бы ты рядом. Руками по телу вожу, а будто бы тебя трогаю.

Только сейчас Пелагея поняла, как соскучилась по пальцам, которые уверенно ласкали и теребили ее тело, вызывая из нутра нечаянный стон.

Девки и отроки разбрелись по лесу и, видно, собрались шастать до утра. У костра лежали красные стрелецкие кафтаны и куколи цвета печали, странное сочетание красного и черного, оттого лес казался грешником вдвойне. Напоил росой, одурманил яблоневым духом и оставил у себя на блуд. А следующий день станет похмельным, и стыд не смогут прикрыть ни чопорные кафтаны стрелецких молодцов, ни печальные покрывала монахинь.

На следующий день Иван выехал в Москву. Махнул на прощание рукой растрепанным монахиням и сгинул вдали, и долго не могла осесть пыль из-под копыт скакунов.

За всю дорогу Иван Васильевич не проронил ни слова. Федька Басманов пытался подлезть к государю с расспросами, но царь так огрел любимца плетью, что тот побитой псиной долго зализывал на руке кровавый рубец.

Рынды поначалу веселились, вспоминая шаловливых монахинь. Беззастенчиво пересказывали один другому радости проведенной ночи, потом, заметив гнетущее настроение Ивана Васильевича, умолкли.

Царь ехал в Москву каяться.

Так он поступал всякий раз после многих дней, проведенных в распутстве и безбожестве, и не было для него тогда лучшего места, чем дом Христа. Государь подолгу простаивал перед алтарем на коленях, много плакал, поминал усопших, проклиная себя и свою грешную плоть. Каждый, кто заглядывал в домовую церковь, видел, насколько искренен был в своей печали царь. Не верилось, что не далее как вчера он совратил пятнадцатилетнюю девицу, а неделю назад задирал подол монахиням.

Это и называлось похмельем, из которого Иван Васильевич выходил всегда трудно, с сильной ломотой в суставах, с болью в голове и бесконечной икотой. Все в нем было тогда погано и скверно. И если бы не очищения, которые он устраивал себе после всякого большого блуда, его душа погрязла бы в грехе.

Грешить и каяться, каяться и грешить.

На сей раз было по-иному. Царь не мог отделаться от липкого наваждения, которое его преследовало даже во время молитв: он видел лицо Пелагеи, ее широко открытые глаза, острые скулы, на которых красным дьяволом прыгал свет огня.

А спустя немного времени до Ивана донеслась весть, что окрестные мужики, прознав про блуд, спалили монастырь вместе с настоятельницей, признав ее за ведьму.

Государственные хлопоты.

Горе не может быть бесконечным, как не бывает вечной ночь. Даже после глубокого похмелья голова набирает ясность. Погоревал малость Иван Васильевич о Пелагее да и утешился.

Дворец, как и прежде, наполняли скоморохи, которые не уставали потешать государя своими проделками: то к кафтану именитого боярина хвост подвесят, а то намажут скамью смолой, и знатный муж долго тогда не может отодрать прилипшее седалище от досок.

Охоч был Иван Васильевич до забавы. И скоморохи со всей Руси спешили в Москву подивить государя своим искусством. Точно так торопятся грешники на святые места.

Ко дворцу каждый день приходило по нескольку десятков бродячих потешников, которые размещались в государевых покоях как самые почетные гости, и Иван Васильевич днями напролет глазел на их представления. Не однажды дворец просыпался от рева — это к царскому двору приводили ручных медведей: баловство, которое самодержец почитал особенно.

Приглянувшихся скоморохов царь подолгу оставлял у себя. Едал с ними за одним столом, а наиболее достойным подливал из своих рук вина.

И сам дворец в этот день превращался в один скомороший базар, где в подклетях звенели бубенцы шутов, а в теремах бренчали разудалые балалайки. И единственным местом, куда еще не пробрались ряженые, была Боярская Дума. Только здесь бояре могли вести чинные речи, а так — пустое везде! Всюду охальный говор и бесов смех. Вельможи двигались по дворцу с оглядкой, как будто за каждым поворотом боялись увидеть скоморохов с медведями.

После смерти Анастасии Иван Васильевич изменился не только внешне — похудел, малость ссутулился, волосы поредели. Поменялся и характер государя — он стал нетерпим к иному мнению, воспринимая его как покушение на самодержавное величие. Бояре поутихли, и только самые почтенные из них могли говорить государю правду.

Пошушукаются между собой вельможи в темных углах, пожалуются на государя и расходятся — не ровен час прознает кто, снаушничает царю, вот тогда не сносить головы: крут стал государь на расправу.

А опасаться боярам было кого — с недавних пор стал Иван Васильевич привечать некоторых сокольников, стряпчих, жильцов, со многими из которых вел тайные разговоры: чтобы слушали вредные речи, выявляли наговоры и выведывали крамолу на государя. И потому весь дворец был переполнен мелкими людишками, которые беззастенчиво останавливались у перешептывающихся бояр и пытались выведать хотя бы слово.

Иван Васильевич подсылал своих верных людей во все приказы, где они подсматривали за окольничими и боярами и, усмотрев крамолу, сносились с царем.

Этих людишек прозвали «шептунами» и боялись их так же крепко, как Никитку-палача. Перед шептунами робели даже могущественные бояре, их старались задобрить щедрыми подношениями, перед ними заискивали. От незаметного жильца зависела судьба окольничего, а порой и самого боярина.

Кому было вольготно, так это скоморохам, которые сумели вытеснить из Гостиных палат почти всех гостей и правили здесь так же безраздельно, как царь Иван у себя во дворце.

Те немногие послы, что удержались в Гостином дворе, уже неделю не принимались Иваном Васильевичем, и единственным их развлечением было хлебать брагу с боярами, специально приставленными к ним именно для этого. Послов опаивали так, что они частенько не могли подняться из-за стола и вряд ли помнили, куда прибыли и с какой целью. А потом от обильного хлебосола у иноземных вельмож долго трещали головы.

Порой послы собирались все вместе за одним столом и, попивая душистый ром, говорили о военных успехах русского царя. Воевода Шигалей на всю Европу навел ужас, и в королевских дворах велись разговоры о том, как один за другим сдаются крепости, среди которых такие твердыни, как Нейхаузен, Мариенбург. Перед многочисленным воинством татарина Шигалея дрожала вся Европа, поход его сравнивали с покорителем Востока — Чингисханом. Великосветские дамы падали в обморок, когда кавалеры, мало искушенные в этикете, начинали рассказывать о том, что передовые полки бывшего казанского хана Шигалея до смерти насиловали женщин в покоренных городах, а самых красивых привязывали к деревьям и использовали в качестве живых мишеней.

Однако свежая новость задела послов больнее всего — под Феллином воеводой Курбским был разбит цвет ливонской знати, а бывший гроссмейстер[62] Фюрстенберг попал в плен. Неделю назад пленников доставили в Москву, раздели донага и ударами железных прутьев гнали по улицам города.

Теперь Ливония была обречена: территория ее на три четверти занята расквартировавшимися казаками Шигалея и дружинами Михаила Глинского.

Католическая Польша, полагали послы, конечно, захочет прибрать к себе берега Балтии, однако без ссоры с Москвой рассчитывать на это не приходилось. А тут еще и перемирие, которое было скреплено личными печатями польского короля и московского царя.

Оставался еще один вопрос: как отнесется Швеция к вторжению польских войск в те земли, которые она всегда считала своими?

Несмотря на буйное веселье, которым окружил себя государь, все послы отмечали, что от Ивана не ускользает ни один, даже самый тонкий момент сложной политической игры. Это был пасьянс, который должен был разложить Ливонию на множество аппетитных кусков. И Иван, впрочем, как и польский король Сигизмунд, хотел заполучить самый значительный из них.

Не принимая послов сейчас, русский царь исходил из интересов той искусной игры, которую вел по Ливонии.

Послы выпивали ром, заедали его вяленой белугой и расходились каждый по своим палатам с мыслью о том, что Иван будет крепко держать полузадушенную Ливонию в своих цепких пальцах. Эдакий паук, поймавший в сети жирную зловредную муху.

Несмотря на веселое безделье, которое воцарилось во дворце, Иван как никогда был активен в чужеземных делах. Он рассылал своих послов в заморские страны. Принял посла из Дании, который потребовал вдруг вернуть Ливонии завоеванные земли. Тогда царь неожиданно прервал разговор, чтобы смыть с ладоней скверну, оставшуюся после рукопожатий.

Иван Васильевич издевался над указом Фердинанда, императора Священной Римской империи, который запретил навигацию по Нарве, препятствуя доставке в Россию военных припасов. Иван поведал боярам, что хитрая Англия отыскала другой путь и военные запасы царя никогда не оскудеют.

Не хотела отставать от Англии и Ганза, для которой торговля с Русью приносила огромную прибыль. Жители свободных городов от мала до велика оделись в соболя, а особым шиком среди них считалась шуба из меха волка.

На стороне царя Ивана оказались не только Англия с Ганзейским союзом — неравнодушна к русскому самодержцу была и Швеция, хотя она ревниво наблюдала за нарастающим могуществом южного соседа.

Иван жил как хотел — он не собирался оглядываться на Запад, пренебрегал Севером, называя шведского короля «купеческим сыном», а Восток уже давно для царя Ивана был не указ — одно за другим пали Казанское и Астраханское ханства. И единственным, кто его беспокоил, оставался Крым, орды которого то и дело опустошали южные границы.

У себя в отечестве он был полным господином и подписывал теперь грамоты не иначе как «самодержец всея Руси, по божьему велению, а не по мятежному хотению»; Ивана Васильевича уже давно не волновало то, что короли Европы по-прежнему обращались к нему по старинке — «великий князь».

Иван был царь и прямой наследник Византии, а то, что невозможно простить обычному смертному, дозволено великому государю. Оттого во дворце не смолкал кураж, и веселье было таким бурным, что с крыш в испуге слетали вороны и долго кружились над городом черной беспокойной тучей.

Народ знал о чудачествах самодержца, ведал о беспричинных казнях, но прощал ему все. Людская любовь не притупилась, а, наоборот, набрала такую силу, какую не ведал до него ни один из русских правителей. Московиты помнили Ивана растерянным, шествующим вместе с бродягами и нищими по улицам; они слышали, как он подолгу каялся и совершенно не стеснялся слез.

Вот таким государь был понятен всем — крепким в делах и искренним в покаянии. А какой муж не чудит! Да в гулянье любой мужик безрассуден: и подраться может, и бабу отхлестать, а то как обопьется, то целую ночь в канаве пролежит. Но уж если начнет каяться, то шибко: до ломоты в пояснице, до боли в шее, до ссадин на лбу.

Все это Иван Васильевич!

О боярах говорили разную хулу. Но из московитов про государя дурного слова сказать никто не мог. Народ искренне любил Ивана Васильевича.

Случай с князем Репниным.

Царь в последние дни пребывал в приподнятом настроении: королем Ливонии был избран Магнус, младший брат датского короля. Такой ход игры шел на пользу московскому государю, и Иван Васильевич рассчитывал, что держит в руках главные козыри. Следующий ход должен быть его, а уж царь подберет карту, чтобы покрыть ею с головой двадцатилетнего датского принца.

По Европе бродили слухи, что принц расточителен и любит погулять, а значит, нуждается в больших деньгах. Что он будет иметь и деньги, и земли, если согласится принять покровительство московского государя. Утром во двор Ивана Васильевича прибыл посол, который сообщил на словах, что Магнус не отказывается от такой поддержки.

В знак особого расположения к посланцу принца Иван Васильевич устроил пир. Народу набралось множество: бояре, окольничие, между ними засели матерые вдовы, а у самой двери дворяне и жильцы.

Хозяева без конца поднимали кубки и заставляли посла с челядью выпивать до самого дна. Датский барон степенно поднимался из-за стола, кланялся на три стороны и глотал содержимое. Потомок викингов был белолиц, с густой светлой шевелюрой, которая волнистыми завитками спадала на его широкие плечи. Глядя на его могучую фигуру, сотканную из морского ветра и волн, верилось, что его бездонная утроба способна вместить в себя и бочку вина. Однако русский хлебосол нашел и на него управу: после двенадцатого кубка датчанин малость размяк, после семнадцатого барона стало клонить ко сну, а после двадцатого вельможа осоловел и скатился с лавки под стол.

Радости бояр не было предела. Остался доволен и государь — напоили-таки, черти! Только так и провожала челядь гостей с царского двора. Что это за веселье, если званый гость на своих ногах до дома дошел?

Пятеро дюжих рынд с трудом подняли тело великана на плечи и, сгибаясь в коленях, поволокли его, распластанного и бесчувственного, из Трапезной.

Прерванный пир — все равно что птица, сбитая на лету стрелой. Веселье продолжили и без иноземного посланца.

Иван Васильевич гаркнул, и на его зов вбежали шуты и скоморохи, которые тотчас заполнили звоном бубенцов и звуками флейт всю трапезную.

— Пляши! Пляши! — орал самодержец, хлопая в ладоши. — Кто и умеет веселиться, так это русский человек! Устал я от этих степенных разговоров за столом, а по мне, лучше веселье, да такое, чтобы рожу от смеха свело!

Привели девок, которые расселись между боярами и окольничими и звонким смехом отзывались на легкие шлепки и слабое потискивание. Иван посадил к себе на колени Калису и, не стесняясь, мял ее грудь. Было видно, что ласка государя не всегда доставляла ей радость, и маленькие губки болезненно кривились.

Понацепив хари, шуты высоко подбрасывали ноги, веселя государя и бояр, а потом карлицы стали изображать спесивого датчанина, когда он поднимался с кубком в руках.

Иван веселился все более.

— Вот она, порода! Ее даже карлицы сумели рассмотреть. А спеси в бароне столько, что на троих королей и одного царя хватит!

В центре стола сидел князь Репнин. Четвертый десяток он заседал в Думе. Не по возрасту рано получил боярский чин, некогда был любимцем Василия Ивановича и жалован почившим государем волчьей шубой. Он проводил время не только в прохладных сенях Грановитой палаты, где обычно заседала Дума, князь отличался и на поле брани, сражаясь с польским воинством. Именно полк Матвея Репнина одним из первых вошел в Смоленск, отвоевав у шляхтичей древнюю русскую землю. Вот тогда и был замечен молодой воевода великим князем: оклад получил изрядный, а еще тремя имениями под Москвой пожалован. Дважды он возглавлял посольство в Польшу, где добивался мира и возвращения остальных смоленских земель.

Матвей Репнин привык к уважению, и окольничие издалека приветствовали именитого боярина. Князь прослыл аскетом: рано овдовев, он так и не женился, продолжая хранить верность усопшей супруге. Двое его сыновей уже начинали входить в силу и получили первый боярский чин. Матвей Репнин казался за царским столом чужим и напоминал пустынника, который, пробыв многие годы в одиночестве, случайно забрел на гулянье во время греховного Ивана Купалы, да и остался, не ведая, что же делать. Задержаться — грех, и уходить нельзя — кто же еще, как не святой путник, направит на праведный путь.

Иван Васильевич не отставал от скоморохов. Огромная лохматая харя скрывала обличье беснующегося царя. Звон от бубенцов стоял такой, что казалось, разверзлась земля, выпуская на поверхность шальную силу. Карлики и карлицы кружились вокруг самодержца.

Вдруг Репнин заплакал. Слезы боярина вызвали недоумение даже у скоморохов, и звон бубенцов ослаб.

— Что ж ты печалишься, князь? А ну повеселись с нами!

Иван Васильевич, сорвав харю у одного из шутов, нацепил ее на Репнина.

От нового хохота зазвенели на столах братины, дзинькнули кубки.

— Матвей, ты бы не снимал харю, так и ходил бы с ней!

— Князь, к лицу тебе личина!

— Царь Иван Васильевич, за что же ты своих холопов верных позоришь?! — сквозь слезы причитал князь. — Аль не угодил тебе чем? Аль службу свою нес не исправно? — глухо через маску раздавался голос боярина.

Новый хохот заставил проснуться задремавших бражников, а в углах потухли свечи.

Матвей Репнин сорвал с лица маску и долго топтал ее ногами, как будто хотел расправиться с самим дьяволом. Однако черт восстал в образе карлиц, которые взяли боярина в круг и, тыча перстами в его раскрасневшееся лицо, продолжали хохотать.

— Не государь ты, — неожиданно взъярился боярин, — а скоморох всея Руси! Не землями тебе править, а шутов своих этой харей веселить. Будет тебе, Иван Васильевич, что в наследство детям передать, харю им оставишь, что на рожу нацепил.

Иван Васильевич сорвал в гневе маску. Тишина вокруг.

— Это ты мне говоришь… холоп! — Голос самодержца срывался от злости. — Мне?! Государю своему?!

Все произошло быстро — махнул царь Иван рукой, и Матвей Репнин рухнул замертво.

— Унесите князя, — распорядился самодержец, сжимая в руке кинжал, — всегда не любил, когда мне веселье хотят испортить.

Именитый сват.

Иван становился все более раздражительным, нервным, не терпел возражений. Уже не находилось смельчака, кто решился бы прекословить самодержцу, и, собираясь во дворец, бояре не знали, возвратятся ли в родной терем. Но еще хуже было совсем не появляться на глаза государю — опала! От себя Иван всегда отпускал неохотно, и если кому из бояр представлялось отъехать хотя бы на ближнюю дачу, то готовили они государя к событию за неделю — писали челобитные, а там воля государя: отпустить или нет.

Вместо Думы царю становилось по душе всякое разгулье, в котором он готов был спорить на шапку Мономаха, что перепьет любого и что не найдется того, кто сумел бы съесть больше его. А танцевал он так, что у иного отвалились бы ноги. И шутками Иван больше походил на посадского баловника: для смеха заливал боярам за шиворот вина, а под золоченые кафтаны именитым гостям велел подкладывать тухлые яйца.

Отодвинул царь от себя знатных бояр, чьи рода не одно столетие подпирали московский стол, чьи корни уходили в века и составляли вместе с потомками Калиты единое древо — Рюриковичи!

Будто осерчал на них государь за то, что ни один из этих родов не уступал самодержцу в знатности (а Шуйские так и вообще от старшей ветви исходят), приблизил Иван к себе худородных, чьи отцы не смогли ступить даже на московский двор (а сейчас они в дьяки и окольничие выбились!). Вместо святых старцев и юродивых дворцовые коридоры заполнили скоморохи и шуты.

Не так все шло при Анастасии Романовне. Хоть и робка была царица, но государя могла на путь истины направить. Не криком брала, а лаской. Заглянет с улыбкой в сердитые глаза Ивана Васильевича и отведет беду от холопов.

Одно слово — Милостивая!

А как овдовел Иван Васильевич, так вообще более никакого удержу не знает: ни в питии, ни в бабах. Бояре со страхом во дворец заходят и крестятся так, будто в преисподнюю решаются вступить.

А эти шептуны проклятые — нигде от них спасу не найти! Ни одно слово просто так сказано не будет — все до ушей царя-батюшки донесут!

Говорили меж собой бояре и тихо вздыхали:

— Все по-другому было бы, если бы оженился государь опять. И еще одно… мальцов-то поднимать нужно, как бы боярышни царевичей ни тешили, а только им материнская ласка нужна. Пускай женушка погладит иной раз по головке — и то хорошо! И государю легче станет.

Поговорят бояре, осмотрятся по сторонам — не видать ли где шептунов — и идут каждый в свою сторону.

Скоро боярам стало совсем невмоготу, и в одно из воскресений, после утреннего богослужения, они собрались в доме у Ивана Петровича Челяднина.

Отведав жареной утки, первым заговорил Петр Шуйский:

— Иван совсем обезумел. Нас, именитых бояр, с шутами сравнял, под бубенцы скоморошьи танцевать заставляет! Князя Репнина собственноручно порешил! Эх, царствие ему небесное!

— Прав ты, Петр Иванович, — согласился боярин Челяднин. — Раньше дворец московского царя святостью отличался — самодержец время в молитвах проводил, слушал библейские писания, наставления старцев святых, царица с белошвеями и золотошвеями полотнища вышивала и слушала сказания о целомудрии византийских императриц. А сейчас что? Распутство одно! Понабрал царь во дворец баб гулящих со всей Москвы и на пирах с ними сидит. А место царицы так вообще пропашка заняла. Как ее зовут? — захрустел яблоками боярин.

— Калиса, — подсказал Шуйский Петр.

— Во-во! Калиса. Так она не скрываясь говорит, что поначалу Яшку Хромого ублажала. Совсем государь стыд потерял!

Зашвырнул он огрызок яблока в угол.

— Жениться ему надобно, бояре, — высказался Федор Шуйский, — вот тогда поостынет государь. А уж мы, Шуйские, его гнев сполна на себе почувствовали.

— Верно говоришь, Федор! Давеча царь как приложился посохом к моим плечам, так я едва разогнуться сумел, — отозвался Петр Шуйский.

Челяднину понравилась мысль князя Федора:

— Далее еще хуже будет, если государь не оженится. Сейчас царь о наши спины посох ломает, а потом вовсе по темницам рассажает.

Федор Шуйский, вдохновленный поддержкой, продолжал:

— Неровный стал характер у государя! А баба, она всегда мужнин характер смягчает. Слово ласковое в ушко шепнет — и он оттаял, как холодец на солнышке. Жениться государь должен! Да и что же это за самодержец будет, ежели он не женат? Только в самую силу вошел, а жены не имеет. Да и не по вере это нашей. Сколько государей у нас было, а только все они женаты оставались. Бывало, конечно, что в монастырь жен отправляли, но всегда брали другую, женились на молодых, в самом соку, чтобы рожать была способна!

— Да ему бабы и не надо. Вон сколько вокруг него кобылиц увивается. Одна краше другой, — вздохнул Петр Шуйский.

— То блудницы, — справедливо рассуждал Челяднин, — а ему нужна девица из знатных, да чтоб непорченая была. Государь оженится, а нам всем спасение.

— Вот что, бояре, я думаю, надо бы к царю всем миром идти, в ноги ему броситься, пускай суженую себе выбирает! — заключил Федор Шуйский.

Бояре еще долго спорили, икоту запивали медовым квасом и сошлись на том, что Ивану с женитьбой тянуть не следует.

С раннего утра в Передней комнате по обыкновению собрались все бояре, думные чины и ближние люди, для того чтобы ударить челом государю. Иван Васильевич задерживался, однако никто не уходил из боязни вызвать государев гнев. Только раз во внутренние покои прошел Петр Шуйский и, не обнаружив Ивана в Молельной комнате, вернулся обратно.

— Спит государь, — сообщил князь безрадостно.

В ответ ни вздоха, ни разочарования. Весть приняли спокойно. На то он и государь — высший суд над своими холопами, ему и решать, когда своих слуг зреть.

Думные чины приготовились к большому ожиданию, а иные, предвидев сидение в Передней, вытаскивали из котомок теплые домашние пироги. Пожуешь малость, глядишь — и времечко веселее побежало. Однако не успели они проглотить последний кусок, как в дверях Передней появился дежурный боярин и сказал, что государь дожидается в комнате. Стряхнули с себя яичные крошки думные чины и пошли вслед за боярином.

Была пятница.

В этот день государь устраивал сидение с боярами, когда они, не озираясь на его самодержавное величие, могли спокойно разместиться на скамьях и лавках. В иные дни было иначе: во время слушания дел думные чины не могли даже присесть, а если кто из бояр уставал, то выходил в сени.

Наступил канун Успения Пресвятой Богородицы, и комната оказалась украшена праздничным сукном, а лавки и скамьи обиты ярко-красным бархатом.

Встали бояре у порога и не решались войти, словно не хотели сапожищами растоптать красоту, лежащую под ногами, — ковер, на котором вышиты танцующие фазаны.

— Что же вы, бояре, встали? — подивился кротости гостей Иван Васильевич. — Садитесь по лавкам. Или забыли, что в пятницу сидение с государем?

— Не забыли мы, батюшка, — за всех сразу отвечал Челяднин, — только не сядем мы на лавки до тех пор, пока ты не выслушаешь нас.

— Говорите.

Бояре ударили челом и кланялись до тех пор, пока ломота не сковала поясницы.

— Прости дерзость нашу, великий государь всея Руси, только не подобает тебе неженатым ходить. Что же в народе говорить станут, коли будут видеть, что царь без супружницы поживает? Посмотри на герб свой, Иван Васильевич! Даже орел и то о двух головах. Быть без жены — все равно что лишиться руки, а какое правление однорукому! Обессилеешь ты, государь, если не женишься. А царствие всегда прочно в продолжении рода. Если одного ребенка уродил, то одной ногой на земле стоишь, если двух родил, то двумя ногами ходишь, а ежели целый выводок отроков, значит, так крепко на земле стоишь, что уподобляешься дубу-великану, который корневищами буравит землю. И сам ты, великий государь, в семейной жизни приобретешь такой покой, к которому уже привык. Вспомни же, Иван Васильевич, женушку свою Анастасию Романовну: какая она была ласковая и нежная, соколом лучезарным тебя называла. Неужно по душе тебе бабы приблудные, чем соколица верная? Кто же тебя ублажать будет, ежели не жена родимая? — Челяднин ненадолго умолк: может, государь слово сказать хочет. Но Иван молчал. — А мы, государь, только радоваться твоему счастью станем. Хочешь, из наших дочерей себе женушку отыщи, а хочешь, так из заморских!

— Я и сам уже думал об этом, бояре! — сдержанно отвечал Иван Васильевич. — Житие без брака — паскудство одно. И от девок я устал. Вы проходите, бояре, рассаживайтесь по чину. — Бояре осторожно прошли в комнату и скромно устроились на лавке. — Только невесту себе я уже выбрал.

— Кто такая, государь? — опешил Петр Шуйский. — Почему мы о сем не ведаем?

У Петра Ивановича на выданье была дочь: если князь и видел кого-то рядом с царем, так это Марфу Шуйскую.

— Сестра польского короля Сигизмунда-Августа!

Ишь куда Иван хватанул! Было дело, что сватался царь в Польше, еще до Анастасии Романовны, да отворот получил.

— Как же это, государь, а мы ни слухом ни духом не ведаем. Ты бы со своими ближними слугами поделился, посоветовался бы, мы дурного тебе не пожелаем, — поддержал Шуйского Челяднин.

— Вот я и держу с вами совет, бояре.

— И какую из сестер короля ты в царицах видишь, Иван Васильевич?

— Ту, что помладше, Екатерину! Мне перестарки не нужны, да, по слухам, она и покраше другой будет. А еще за Екатериной я в приданое Ливонию возьму.

— Дело разумное, великий государь. Кого же ты в Польшу отправишь руки Екатерины просить?

— Окольничий Федор Иванович Сукин поедет, — готов был ответ Ивана Васильевича. — Он и в первый раз в Польшу ездил, на сватовство намекал, поедет и сейчас. Теперь я уже не пятнадцатилетний отрок, за мной Казань и Астрахань. Дорожка тоже уже известная, с пути окольничий не собьется. И опыта у Сукина в таких делах будет поболее, чем у других. Сколько раз ты, Федор Иванович, сватом бывал?

— Полста раз будет, государь, — зарделся окольничий от внимания.

Сукин и вправду был именитый сват. Он переженил сыновей едва ли не у всех бояр. Лучшие люди Москвы считали за честь заполучить его к себе как главного свата. Казалось, он был рожден для этой роли. Он вел разговор степенно, а начинал его не иначе как:

— У вас есть товар, у нас есть купец…

И если Сукин Федор брался за сватовство, то, считай, — дело верное. Никто из бояр не мог припомнить случая, чтобы Федор потерпел неудачу. Довольными всегда оставались обе стороны, а свата так потчевали вином и настоями, что дружки волокли его под руки.

В Москве знали о том, что не всегда его услуги были бескорыстны и окольничий за многие годы успел собрать огромную сумму, которая позволила ему выстроить богатые хоромины, едва уступающие по убранству палатам самых родовитых бояр; а еще он прикупил небольшое именьице под Новгородом, которое давало постоянный доход.

— Вот видите, бояре, Федор Иванович пять десятков раз сватом бывал. И его ни разу метлами с порога не прогоняли, помоями не обливали. Так, окольничий?

— Ни разу, государь, — смущенно отвечал Федор Сукин.

— Неужно всех оженил?

— Всех до единого!

— Если и доверю кому судьбу, так только окольничему Сукину. Ну как, Федор Иванович, не откажешь своему государю?

— Как же возможно, Иван Васильевич?! За честь великую приму! — упал в ноги царю Сукин.

— Быть по сему! И вот что, Федор Иванович… без принцессы Екатерины не возвращаться!

— Все будет в точности исполнено, Иван Васильевич!

— Ливония нам, конечно, в приданое нужна, только дурнушку мне бы не хотелось брать. Ты вот что, Федор Иванович, приглядись к ней, а потом мне расскажешь, что да как. Если Екатерина уродлива будет, так я еще и не женюсь на полячке. Европа богата принцессами.

— Все как есть расскажу. Ежели она, бестия, какой изъян имеет, то он от меня никак не скроется. Поверь мне, государь, я так поумнел на сватовстве, что обман за версту чую!

— Ишь ты, смотри, не осрами своего государя в Европе, Федор Иванович!

— Да как можно, Иван Васильевич!

— Эй, Гришка, пиши, — посмотрел Иван Васильевич на дьяка, который в отличие от думных чинов сидеть не мог и, оперевшись локтями о стол, согнул гусиную шею над листком бумаги. Встряхнулся мокрым воробьем Гришка и замер, готовый глотать, словно просо, любое оброненное слово. — «Государь повелел, а бояре приговорили быть послом в Польше окольничему Сукину Федору Ивановичу…» С хорошим делом медлить не станем, завтра и отправишься.

Хромец за работой.

Петр Иванович постоял малость у собора, перекрестился трижды на кресты, которые, подобно узникам, держали на своих перекладинах тяжелые чугунные цепи, и пошел к паперти. На лестнице боярин приметил косматого грязного странника, который, выставив вперед ладонь, ненавязчиво просил милостыню.

— На вот тебе деньгу. — Князь положил в ладонь нищего монету и, озоровато глянув через плечо, добавил: — Скажи своему хозяину, что жду я его сегодня после вечерней службы. И пускай один приходит, нечего в мой дом татей приваживать.

— Спасибо, мил человек, — отвечал смиренно бродяга, — благодарствую. За твою милость, добрый человек, тебе место в раю уготовано будет!

…Яшка Хромой не упускал из виду Калису. Знал он, что сейчас она была приживалкой у самого царя, и ревность, подобно рыжей ржавчине, разъедающей крепкие листы жести, уже успела исковеркать душу. Это чувство было настолько сильным, что он стал подумывать, а не убить ли самого царя! Взять и объявить ему войну, как это делают великие князья, не в силах сдержать обиду. Поразмыслив малость, Яшка остыл. Он понимал, что Калиса не задержится у царя, не пройдет и месяца, как она вернется к прежнему господину. Как бы ни хороша была Калиса, а только царь Иван долго у себя баб держать не любит: потешится малость и выбросит за ворота.

Скоро один из нищих, сидящих напротив дворцовых ворот, заприметил, как стрельцы выводили Калису. Не было с ней прежнего сопровождения из боярышень и девок, которое по численности и пышности едва ли уступало свите самой Анастасии Романовны.

Прошла Калиса простой бабой, спрятав зареванное лицо в углы платка.

Эту весть мгновенно донесли до ушей Яшки Хромого, и с этой минуты, не ведая того, она находилась под пристальным вниманием его всевидящего ока.

— Что с девкой делать, Яков Прохорович?

— Ничего, — отвечал Хромой. — Охраняйте бабу. — И уже с яростью прошептал: — Чтобы никто дурного и помыслить не смел!

Калиса ходила по городу, с базара на базар. Яшке Хромому сообщали о том, что в одном из питейных домов ее пытался соблазнить стрелец, показав горсть монет, а в другой корчме хозяин предлагал расставлять на столы стаканы и за плату быть с гостями поуступчивее.

Калиса только усмехалась: ей предлагали за удовольствие несколько медных монет, когда еще вчера с ее ног стаскивали сапожки родовитые княгини.

Неволить Калису Хромец не станет. Пройдет день, и она вернется к прежнему хозяину.

Так и случилось.

Калиса вышла из Москвы и у бродячих монахов стала дознаваться про Яшку Хромца. Чернецы, распознав в красивой девке приживалку Хромого и самого царя, снимали шлыки. Как тут не оробеть, если за ее спиной такая силища прячется! Пожимали плечами монахи и уходили своей дорогой, опасаясь неосторожным словом накликать на себя беду. Однако Калиса не сомневалась в том, что каждое ее слово станет известно Яшке.

Скоро появился и сам Хромой. Вышел из леса здоровущим медведем и закрыл собой всю дорогу.

— Здравствуй, Калиса, вот ты и дома, долго же ты скиталась, — ласково привечал Яков Прохорович блудную дочь.

— Здравствуй, Яков… Примешь ли? — словно отцу, низко в ноги кланялась татю Калиса.

Житие в царских хоромах пошло девке на пользу: Калиса малость округлилась, на щеках красным наливом горел румянец, тело стало еще белее, еще более сытным и таким же вкусным, как пасхальный кулич, а пахло от нее медом и молочком. Так и съел бы ее Яков Прохорович, но удержался, только проглотил обильную слюну и отвечал хрипасто:

— Приму.

— Спасибо тебе. Ты мне отец родной.

— Скажешь тоже… отец! Думал, видеть тебя не захочу после того, как с царем улеглась, да вот видишь — простил! — Взглядом, полным суровости, окинул Хромец свое окружение. — Вот что я вам скажу! Если кто из вас посмеет прикоснуться к Калисе или хотя бы обидеть ее неосторожным словом… убью того! А теперь в лес иди. Монахи тебя проводят, а мне в Москву надобно. Дело меня поджидает. — И ушел, не оглянувшись.

Яшка Хромец вошел во двор Шуйского Петра попрошайкой. Постоял малость у высоких ворот, покрутил головой, послушал, как орут петухи, и пропел жалостливо:

— Может, мелкой монетки для бедного странника найдется, господа хорошие? Из далеких краев иду — не ел, не пил, ноги в дороге набил, подлечиться не у кого. Пожалейте, Христа ради!

На голос Яшкин высунулся отрок, зло прикрикнул на бродягу:

— Чего зря глотку дерешь, дурень! У нашего хозяина бродяги не в чести. Если хлеба надобно, так иди на соседний двор к боярину Захарьину — он таких, как ты, зараз по пятьдесят душ принимает! А у нас только полы зазря топтать!

Отрок уже хотел прикрыть калитку, как увидел боярина Шуйского. Он шел через весь двор прямо к воротам.

— Ты чего такое говоришь, холоп нерадивый! Когда это я в милости отказывал? Господь тебя за неправду накажет! Я всякого за свой стол посажу, что бродягу, а что юродивого, перед господом богом все равны. Не хочу, чтобы обо мне по Москве дурная слава шла. Проходи, мил человек, проходи, любезный. А ты, ирод, вели на стол накрывать! Да чтоб чинно все было. Ежели спросят, для кого честь такая, говори, что для нищего! Только они много видят, только они правду и могут сказать. А девкам скажи, чтобы воду теплую ставили. Накажи им, чтобы с дороги ноги вымыли милому человеку.

— Слушаюсь, боярин! — оторопел дворовый отрок и бросился вверх по ступеням выполнять распоряжение господина.

Под низким клобуком Яшка прятал улыбку. Кому, как не ему, знать про гостеприимство боярина Петра Шуйского: не однажды бродяги жаловались ему, что Шуйский скуп, лишнюю монету зря не выбросит, а однажды, поймав у терема двух нищих, велел их выпороть кнутами за то, что без спроса вошли во двор. Дважды бродяги хотели подпалить домину Петра Шуйского, и только запрет Яшки Хромого спас боярина от погибели.

— Ты проходи, мил человек, проходи! — повторял Шуйский и уже в самое ухо бродяги: — Что же это ты, Яков Прохорович? Мог бы мальца какого подослать, а сам бы задами прошелся. Никто бы тебя и не приметил.

— Осторожный ты стал, боярин. Неужно не знал ранее, что дружить со мной — это все равно что по плахе вышагивать? Не боишься поскользнуться на кровушке?

Шуйский долгим взглядом смерил Яшку и достойно отвечал, как и подобает вельможе:

— Ты меня не пугай. Мы с тобой вместе дьяволу служим, на рай я уже не рассчитываю. А теперь пойдем в дом, нечего здесь перед дворней выстаивать. Заприметят еще чего-нибудь, а потом перед государем не отговориться.

Столы в трапезной были заставлены яствами, огромными ломтями нарезаны окорока. В центре два кувшина с вином: в одном — белое, в другом — красное.

Яшка приглашения ждать не стал. Расселся хозяином на скамье и, сделав два глотка, осушил кувшин ровно наполовину. Потеплело нутро. В голове сделалось веселее.

— Почто звал, боярин, говори! Мне здесь рассиживать нечего. Хозяйство у меня большое, а оно пригляда требует. — Он отрезал огромный кусок окорока.

— Я вот с чем звал тебя, Яков Прохорович, — подлил в бокал татю рейнского вина боярин. — Руки мне твои требуются.

— С чего бы это? Задушить, что ли, кого надумал? А своей властью не справишься?

— Не справлюсь, Яков Прохорович, здесь особый случай. Окольничего надо… Ваську Захарова.

Яшка вернул окорок на тарелку и вытер жирный рот.

— Скоро ты мне предложишь самого царя придушить. Чем же тебе Захаров неугоден стал? — строго вопросил Яшка Хромой.

— Нужно мне… ты об этом не спрашивай, Яков Прохорович.

— Ну тогда не сговоримся, боярин! Пошел я! Чего мне лясы понапрасну точить?

Яшка уже встал, и Петр Шуйский понял: если не удержит он его сейчас, то тать у дверей даже не обернется.

— Что ты! Что ты, Яков Прохорович! Если ты настаиваешь, так я могу сказать… но только никому! Крест целуй!

Яшка усмехнулся.

— Виданое ли дело, чтобы тать на кресте клятву давал? — Однако бережно извлек из-под рясы крест и так же осторожно поцеловал. — Говори теперь!

Петр Шуйский посмотрел на дверь, но за толстыми дубовыми стенами была тишина.

— Не по своей воле умерла царица Анастасия Романовна… Вот так-то, Яков Прохорович! Васька Захаров в том повинен, потому и наказание понести должен.

— Так ты бы об этом и сказал бы государю, — прикрылся наивностью тать.

— Как же об этом государю скажешь? Его гнев против нас самих же и обернется.

— Ах, вон оно что!

— Вот я и думаю, что здесь воля божья должна свершиться. Негоже, чтобы лиходей по земле ходил. Знаю, что золотом и серебром тебя не удивишь, ты поболе моего богат будешь. Но вот эта вещица тебе наверняка понравится да и девке твоей приглянется. Как ее зовут? Калиса, кажись?

Яков Прохорович внимательно посмотрел на боярина, но удивления своего не выдал: только сегодня появилась Калиса, а боярину Шуйскому об этом уже ведомо. Тать взял с ладони боярина золотое ожерелье.

— Царица его носила, а теперь оно твоим будет.

— Ишь ты… царица!

Ожерелье и вправду было знатным. Цепь замысловато клепанная, а изумруды казались камешками, поднятыми со дна морского.

— Византийской работы. Софья Палеолог его носила, последняя византийская принцесса. Потом оно в дар бабке моей досталось, а от нее уже ко мне перешло.

— Что же ты с таким дорогим подарком расстаться хочешь, боярин?

— Дело большое, а за него и такой вещицы не жалко, Яков Прохорович.

Петр Шуйский слукавил. Ожерелье не было царицыным, а купил он его месяц назад у персидского купца, который на месяц застрял в Москве, следуя со своим товаром в Великий Новгород. Однако он говорил так убежденно, что и сам поверил в собственную ложь.

Яков Прохорович подарком остался доволен. Такая вещица наверняка понравится Калисе, не устоять ей перед светом зеленого камня. И он подумал о том, как спустит с плеч платье и пристегнет золотую цепь на белой шее. Подойдет к ее зеленым глазищам изумрудный блеск. Он несколько раз подбросил золотую цепочку на ладони, опытным купцом проверяя вещицу на вес, а потом сунул ее за пазуху.

— Хорошо, быть по-твоему, боярин. Где Васька Захаров живет?

— На Арбате. Крыша его дома в бочку выложена. Не спутаешь ты его. Там один такой дом.

— Он, кажись, думным дьяком был? — у порога спросил Яшка.

— Был, — в свою очередь удивился Петр Шуйский осведомленности Хромца.

Грохнул разбойник дверью и быстро заковылял вниз по крутой лестнице.

Простояв думным дьяком подле государя, Василий Захаров не смел опуститься даже на скамью, а сейчас с полным правом сидел рядом с именитыми боярами, то и дело разглядывая свой новый охабень, рукава которого едва не касались пола.

Петр Шуйский не соврал: едва отошла царица, а Захаров на себя боярскую шапку стал примерять и уже через неделю вошел в Думу окольничим.

Вместе со вторым думным чином появился и достаток. Государь выдал жалованье вперед, и Василий прикупил меха и решил сшить с дюжину шуб, пять из которых будут выходными. Да такими, чтобы и перед именитыми боярами надеть не стыдно было. А еще окольничий купил четыре ведра пива и перепоил на радостях всю челядь и дворню. Батюшке отправил с посыльным бочонок вина и кошель монет, а на словах велел передать, что купит ему корчму и пускай на старости лет будет старик там хозяином.

Велик, однако, путь от свинопаса до окольничего. Кто бы мог подумать, что в Боярской Думе служить придется, от государя в нескольких саженях сидеть станешь. В прошлом году к отцу заявился, так самые почтенные старцы со слободы приветствовать пришли, шапки перед ним поснимали. А в малолетстве не называли иначе как Васька Грязь.

Василий Захаров устроил свой дом по подобию царского: в сенях дежурили сенные девки, во дворце суетилась многочисленная челядь, а в палатах он держал множество слепцов-домрачеев, которые в тоскливые зимние вечера распевали сказки и былины об Илье Муромце и Соловье-Разбойнике. А бахари у окольничего Васьки Захарова и вовсе были знамениты на всю Москву, послушать их былины приходили даже бояре: предлагали ему уступить сказочников, но окольничий всякий раз отказывался от многих денег.

Еще Василий Захаров прикупил немецких зеркал, которые выставил в девичьей комнате и у себя в тереме.

Он не отходил от зеркала уже с час, разглядывал свое изображение. Шапка из тонкого куньего меха и вправду была по нраву окольничему, а кафтан из дорогого персидского сукна сшит ему по плечам. Такой, как надо! Плечи не теснит, и грудь просторна.

Василий стал раздеваться, собираясь прилечь с женой, которая мирно посапывала на широкой супружеской постели.

Вдруг в сенях шибанулся о пол ковш и замолк.

— Потапий, ты, что ли, это?! Чего молчишь?! Потапий!

Потапий не отозвался, а в сенях слышались тяжкие шаги, гость явно не спешил уходить и топтался у порога.

— Кто там?! Господи, да что же это!

Василий пошел к порогу.

— Кто здесь?!

Окольничий едва отворил дверь, как почувствовал, что горло оказалось в капкане: чьи-то сильные пальцы сжимали его все сильнее, потом оторвали от земли, и последнее, что он успел увидеть, — это гаснущую в углу свечу. А потом бездыханное тело окольничего, уже не чувствуя боли, ударилось о дубовый пол. Яшка Хромой взял с угла погасшую свечу, сунул ее в ладони покойника и произнес:

— Отходи себе с миром.

Лукерья сжалась от ужаса, когда увидела, что из темноты прямо на нее шагнул высокий человек. Он уверенно пересек комнату и склонил волосатое лицо над ее телом.

— Никак ли вдова Васьки Захарова? Хороша девица. В постели ты задом елозишь? — простодушно поинтересовался чернец.

— Да, — отвечала женщина, видно, не совсем понимая, что говорит.

— Тогда годится, — качнулась большая голова Яшки Хромого, — я тебя пригрею. От твоего муженька одна душа осталась. А ты, по всему видать, бабонька горячая, тебе крепкая плоть нужна.

Неудачное посольство.

Окольничий Сукин в тот же день выехал из Москвы. Показывая всякому чину государеву грамоту со строгими орлами на печати, он мог рассчитывать на то, что в ямах его задерживать не станут. Царский сват получал добрых лошадей, а на дорогу пироги с луком.

Некоторая заминка случилась только на границе, когда строгий таможенник, оглядев колымагу Федора Сукина, отыскал лишний горшок с немецкими монетами.

Хотел Сукин прикупить в Польше кое-какого товара, вот оттого и держал его под самым сиденьем, но кто бы мог подумать, что отрок окажется такой въедливый. Порыскал по углам, осмотрел сундуки, а потом посмел поднять царского посла.

— Подымись, Федор Иванович, может, под седалищем золотишко неучтенное держишь.

Хотел обругать его окольничий, но раздумал: тотчас бранные слова государю донесут. А потом еще злыдни найдутся, переиначат все, вот тогда опала!

Таможенник вытащил из-под сиденья горшок с деньгами. Пробуя его на вес, оскалился весело:

— Ты, окольничий, видать, золотишком умеешь гадить. Вон какими монетами насрал!

— То не мое, — возмущался Сукин, — то я вельможам везу. Они ведь как куры, им поклевка нужна. А без этих монет дело не сдвинется.

— Есть у тебя и серебро, и золото — государь из казны выдал, а это ты, видно, для их боярышень приберег. Не положено!

И велел дьяк выписать бумагу об изъятии денег.

Окольничий с досады только высморкался, забрызгав соплями собственный сапог, но перечить не посмел. Отрок хоть и чином невелик, но на границах главный — в его власти и в острог посадить, и того хуже — государю отписать.

На таможне Федора Сукина продержали еще день, давая тем самым понять, кто же здесь власть, а потом на вторые сутки, в темень, отправили в путь.

В карете Федора укачало — дорога была наезжена, и лошадки бежали ретиво, позванивая бубенцами. Только два раза колеса провалились в яму, да так шибко, что окольничий отшиб зад. Выглянул он в окно, обругал крепко возницу и опять удобно устроился на матрасе.

Путь до Варшавы был неблизкий. Федор Иванович делал небольшие остановки и снова двигался дальше. У самого города окольничий завернул в таверну загасить жажду. Испив полведра пива, он дотошно расспрашивал у местных вельмож о сестрах Сигизмунда-Августа. Допив оставшиеся полведра, он скоро знал о том, что старшая сестра короля суха и костлява, подобно высушенной рыбе. Даже при пристальном рассмотрении невозможно узреть прелестей, которыми гордится всякая дама. Зато отмечена девица склочным характером: деспотична, ревнива. Еще год назад отогнала от себя тех немногих женихов, что были, а в наиболее упрямого — венгерского принца — швырнула горшком. И сейчас для нее оставалось единственное занятие — ходить в костел каяться.

Сукин подливал вельможам в бокалы дорогого рейнского вина (благо государь учел и эти расходы) и расспрашивал далее о младшей сестре Екатерине. Здесь бароны понимающе качали головами и в один голос говорили, что принцесса, в отличие от старшей сестры, недурна собой и характером покладиста. Если царь Иван надумал свататься, то непременно должен обратить свой взор на Екатерину. И вообще младшая принцесса от всех Ягеллонов отличается кротостью, напоминая дивный цветок в кустах задиристого шиповника.

Один из баронов в пьяном откровении рассказал Сукину, что Екатерина почти помолвлена с герцогом Финляндским, братом шведского короля Иоанна, дважды они молились в церкви, а один раз он сам наблюдал за тем, как герцог страстно сжимал ручку принцессы.

Новость была не из приятных. Поскрипел старый Сукин с досады, словно рассохшаяся половица, поворчал на латинян, но от своего решил не отступаться и для начала Екатерине через баронесс передал подарок от Ивана — икону Богоматери «Одигитрия» в золотом окладе. А следующим днем приглашен был к Сигизмунду-Августу.

Сигизмунд-Август, как и его отец Сигизмунд Старый, присоединивший к Польше Мазовию, был полон честолюбивых планов. Король видел себя во главе Лиги, объединяющей скандинавские государства и ганзейские города. Он мечтал о сильном флоте, который соперничал бы с великими морскими державами. Однако действительность была иной: король не мог получить даже Риги.

Более всего он думал об укреплении трона — королева оказалась бесплодна. Сигизмунд ходатайствовал перед папой римским о расторжении брака, но глава католической церкви твердо стоял на нерушимости семейных уз. Сигизмунд-Август не был монахом, к нему в покои приводили дородных матрон, и графини и баронессы несли от пылкого возлюбленного выводки малышей, которых называли не иначе как Сигизмунд. Это имя оставалось самым распространенным среди детей аристократии, пока наконец Сигизмунд-Август не одряхлел совсем.

Король не оставлял без внимания ни одного своего отпрыска и одаривал бывших возлюбленных не только светскими любезностями, но и щедрыми подношениями, а самой красивой из них, Розине, преподнес замок.

Он с радостью усыновил бы всех своих незаконнорожденных отпрысков, но в лице церкви видел непреодолимое препятствие: духовные пастыри и без того косо посматривали на его бесконечные связи.

А трон между тем оставался шатким, и любая случайность могла прервать некогда сильный род Ягеллонов.

Король пристально присматривался к своему восточному соседу, аппетит которого разрастался с каждым годом и огромная утроба, казалось, могла вместить в себя не только соседнюю Ливонию — жадный рот способен был проглотить и всю Европу, не поперхнувшись ни Польшей, ни Швецией.

Сигизмунд многого ожидал от сватовства русского царя: поначалу нужно вернуть Смоленск, а дальше… Но пока следовало набить цену.

Польский король Сигизмунд Второй Август внимательно наблюдал за тем, как окольничий Сукин в смущении пересек зал. На простоватое полное лицо спадали слипшиеся волосы: король продержал посла в приемной, и Федор Сукин изрядно пропотел и раскраснелся. Даже любезная улыбка окольничего не могла скрыть неудовольствия. Сигизмунд с усмешкой подумал, как Федор Иванович будет описывать царю Ивану первую встречу. Наверняка расскажет о том, что король посмел продержать его в приемной четыре часа, не уважил ни вином, ни пивом, а на челобитие только слегка мотнул головой и еще заставил стоять перед королевским троном, как своего холопа.

Сигизмунд-Август уже встречался с Федором Сукиным. Первая встреча состоялась пятнадцать лет назад, когда он появился при дворе Сигизмунда Старого. Восьмидесятилетний польский король терпеливо выслушал русского посла, который передал желание Ивана Васильевича породниться с домом Ягеллонов. Сигизмунд вел себя как добрый хозяин и сильный господин: он настолько могуществен, что позволил себе сойти с трона и пожать окольничему руку, потом усадил его рядом с собой и сказал:

— Род Ягеллонов силен! Представители нашей фамилии правят в королевствах Чехии, Венгрии, в Великом княжестве Литовском.

Окольничий Сукин неловко чувствовал себя, сидя между молодым Сигизмундом и Старым. Он ежился, вертелся, и была бы его воля, то разговаривал бы с королем не менее чем на расстоянии нескольких саженей.

Старый Сигизмунд видел, что от королевской любезности окольничему становится не по себе, и своим величием он действовал словно огненным жаром, сжигая Федора Сукина, как легкокрылого мотылька. Что королю Польши неокрепшая Русь, когда он сумел добиться присяги на верность у прусского герцога! От брака нужно ждать или мира, или войны, чтобы еще больше укрепить собственное могущество. От замужества своей дочери с русским царем король ничего не выигрывал.

— Я не могу не считаться с родственниками, а они вряд ли захотят, чтобы я отдал свою дочь замуж за русского князя, — был ответ Сигизмунда.

Сейчас Сигизмунд Второй повстречался с Федором еще раз. Окольничий не изменился, только в глазах засела какая-то хитринка — долгое пребывание в Посольском приказе не прошло для него бесследно.

— Король Польский Сигизмунд Второй! Бьет тебе челом царь-государь всея Руси Иван Четвертый Васильевич Второй.

— И я ему кланяюсь. Что нового при дворе русского государя?

Про московские дела Сигизмунд-Август знал не меньше, чем сам окольничий, однако этого вопроса требовал этикет. Он ведал, что царь Иван после смерти Анастасии совсем позабыл о приличии, развратничая с челядью и боярышнями, а на пиру отравил князя Оболенского, который трижды возглавлял посольство в Польшу.

Король знал и о самой последней новости: при дворе московского царя появился черкесский князь Темрюк, и царь Иван всерьез увлекся его дочерью.

Посол приблизился на шаг и не почувствовал огня, который некогда исходил от Сигизмунда Старого. Нынешний король — это всего лишь тлеющие уголья огромного пожара, каким был покойный Сигизмунд Первый. Август мало что решал самостоятельно и больше оглядывался на панов, а уж они-то будут против замужества его сестры.

— Царь Иван Васильевич желает взять в жены твою младшую сестру Екатерину.

— А почему не старшую? — слепил удивленное лицо король. — После моей смерти она будет наследницей.

Окольничий Федор Сукин сделался серьезным.

— Наш царь-государь так богат, что не нуждается в других землях… А ежели он чего и просит, так совсем небольшого приданого… Ливонской земли!

Король Сигизмунд улыбнулся.

— Это хорошее приданое, оно достойно государя Ивана. Но мне надо посоветоваться с венгерским королевичем и моим зятем герцогом Брауншвейгским.

Это был мягкий отказ. Окольничий понял, что посольство придется свернуть и возвращаться в Москву. А жаль! Полячки на редкость красивы и куда более доступны, чем русские бабы. Вот когда пригодился бы кувшин с монетами, и Федор еще раз обругал въедливого таможенника.

Но голос его прозвучал достойно:

— Или ты не король, что желаешь слышать мнение своих холопов? Наш государь Иван Васильевич разрешения у своих бояр не спрашивал, когда жениться надумал.

Федор Сукин почувствовал, как дохнуло жаром — это разгорелись тлеющие уголья. Расплескал Сигизмунд Старый свою великую кровь по всей Европе, если и вспыхивала она, то вот таким небольшим костерком, на котором невозможно отогреть даже озябших рук.

— Мой поклон великому князю Ивану. Впрочем, приезжайте месяца через три. Возможно, я и соглашусь отдать замуж сестру.

Часть пятая.

Кавказская княжна.

Сытный двор.

Сытный двор напоминал потревоженный муравейник. Еще утром стольники важной поступью расхаживали по двору и величаво делали распоряжения многочисленным ключникам и дворовой челяди, заказывая к столу осетрины и баранины, черного смородинного квасу и домашнего пива. Они успевали пробовать брагу и заедали ее копченой гусятиной.

Ничто не предвещало беспокойства. Однако часа два назад безмятежность была нарушена, переполошились все: пришел Федька Басманов и навел страх на Сытный двор. Он прикрикнул на боярина и велел через час нести на стол кушанья душ на триста. Боярин Сытного двора Морозов Михаил Степанович посмел возразить любимцу государя, сказав, что не вычистили всех котлов, что всю ночь поливал дождь и дрова успели отсыреть насквозь, а еще не выщипаны гуси и не освежеваны зайцы; а тут, как назло, размыло ливнем дорогу и два раза опрокидывались кадки с водой.

Федька прикрикнул на Морозова, сказав, что государь ждать не будет, и ушел, сильно хлопнув пятерней по ляжке пробегающей мимо девки, крепко сжимавшей в руках горшок с квашеной капустой. У боярина от такой вести от страха едва не отнялся язык, к тому же он мучился поносом, который за последний час только усилился, и Морозов боялся, что государь призовет его в Большой дворец. Позора тогда не избежать!

А тут еще царь послал на Сытный двор две дюжины бояр, которым за хорошую службу велел выдать по ведру браги. Они заявились все разом, да не одни, а с челядью, которая озоровато поглядывала на снующих девок. Бояре оказались привередливыми: не хотели брать брагу с плесенью, пробовали ее на вкус — чтобы кисло не было и не смердело, оттого переполоху на Сытном дворе только прибавилось.

Морозов послал окольничего в Большой дворец, чтобы выведал, к чему такая спешка. Скоро тот вернулся и сказал, что в честь своего гостя князя Темрюка Иван Васильевич решил устроить пир, а потому нужно заготовить блюд не менее двух дюжин и удивить диковатого горца пряностями. К тому же приехал из Польши окольничий Сукин, да не один, а с целым выводком варшавских князей, а уж перед ними Иван Васильевич плошать не хотел.

Быстро раздули огонь под котлами, которые сразу же задышали едким дымом, окутав Сытный двор и Большой дворец. В тереме громко хлопнули ставни, это мастерицы береглись от чада. Скоро запахло сытным варевом. Стольники уже поставили отдельный стол для государя, дубовый трон, расставили столы для бояр, расстелили скатерти, разложили ложки и миски, в центре выставили тарелки для жаркого и теперь ждали, когда будут приготовлены пироги с грибами — одно из любимых лакомств государя. Иван Васильевич уважал маслята с луком, до которых поварихи Сытного двора были большими мастерицами.

Страх у боярина Морозова улетучился вместе с ароматными запахами, которыми пропитался не только Сытный двор, но и Большой дворец. Михаил Степанович с облегчением ощутил, что живот отпустило, он решил было откушать шматок свиного сала, однако рисковать не спешил. Наверняка царь призовет его на пир — и раньше государя из-за стола никак не встать.

Михаил Степанович Морозов являлся потомственным боярином. Его прадеды служили еще первым московским князьям, которые были не столь имениты, как нынешние, уступая прочим Рюриковичам и в богатстве земель, и в снаряжении дружины. Однако летописи хранили память о том, что Морозовы всегда оставались верны московским государям и никогда не искали чести у других вотчинников. Может, потому великие князья род Морозовых выделяли среди прочих, и нередко служба их начиналась с высоких чинов. А бывало и такое, что прямо из стольников становились боярами.

Сытный двор был в особой чести у государя. Хозяйство большое и хлопотное. Одних погребов на десятки тысяч ведер! А при Сытном дворе еще и Скотный двор, и Живодерня. Здесь не только крепкие ноги нужны, чтобы обежать все хозяйство, но и зоркий глаз, чтобы не смели тащить государево добро.

Вот потому Михаил Степанович следил за тем, чтобы вино и яства выдавались только по государеву указу, чтобы мяса лишнего не было взято и на фунт. И свято помнил наставления отца о том, что государево добро нужно преумножать.

Отец Михаила Морозова был тоже боярин Сытного двора, а при нем всегда бывал порядок! Кадки стояли рядком, мешки собраны в аккуратные ряды, а во дворе даже сора не приметишь.

Этот порядок в хозяйстве перенимал у отца и сам Михаил. Он всегда помнил, сколько в погребе стоит бочек с белым вином, сколько рейнского, сколько пудов мяса заготовлено на обед. Он сам ходил на Скотный двор и выбирал свиней, которых следовало подавать на государев стол, а гуси у него были жирные и важные, в точности такие, как и сам хозяин Сытного двора.

Михаилу Морозову едва исполнилось двадцать пять лет, а он уже третий год был боярином, значительно опередив в чине своих ровесников, которые продолжали подавать гостям кушанья или, в крайнем случае, служили рындами при самодержце. Морозов гордился своим делом, которое во многом определяло быт и жизнь всех обитателей государева дома. Михаил Степанович дорожил назначением, потому пропадал в Сытном дворе целыми днями, и единственное, чего он не делал, так это не спал среди кадок с вином и ведер с брагами, что частенько случалось с его батюшкой.

Боярин Морозов боялся безрассудного царского гнева и когда ловил на себе озлобленный государев взгляд, то его буквально прохватывал понос, который не унимался на протяжении двух дней. Эту свою слабость он умело скрывал не только от челяди, но даже от домочадцев, которые удивленно пожимали плечами, когда Михаил достойно, как это подобало боярскому величию, отправлялся в уборную, и, глядя на гордо поднятую голову вельможи, можно было подумать о том, что он шел не иначе как на заседание в Боярскую Думу.

Морозов никогда не опаздывал с обедом, он умудрялся организовать приготовления блюд даже через полчаса после того, как пожелал откушать государь. Притом подавалось всегда свежее (царь не терпел подогретой пищи), хорошо запеченное и проваренное. Боярин Морозов сам ходил по всем котлам и черпал здоровенным половником варево. Может, оттого брюхо его выросло до неимоверной величины, и, если бы не пояс, которым он его поддерживал, оно, наверно, волочилось бы по земле.

Челядь Сытного двора до смешного напоминала своего хозяина — ступала так же знатно и неторопливо, даже поварята были раскормленные и напоминали упитанных поросят. Видно, обильный корм Сытного двора совсем не портил характера его обитателей, и потому многочисленная челядь была так же простовата и добра, как и сам Михаил Степанович.

Подтянул Морозов порты высоко на грудь и пошел пробовать пирог с грибами. У самой кухни он повстречал караульщиков с Житного двора, которые пришли за провизией для арестантов. День этот выдался воскресный, и татям полагалось выдать хлеба поболее, а еще должен быть гороховый суп с мясом, но без разрешения боярина стряпчие не дадут и ложки.

Караульщики согнули головы перед важным чином и спросили про суп.

Меньше всего Михаил Степанович сейчас думал о татях. На башне Кремлевской стены, что на Житном дворе, сидело в заточении сорок душ, среди которых пятнадцать душегубцев, и, не поешь они мяса в это воскресенье, ничего не случилось бы, но Морозов считал, что по воскресным дням следовало проявлять милосердие. Для крестьян конец недели — праздник, не должен он оказаться скучным и для воров.

— Ключник, налей стрельцам полведра браги для татей, — распорядился боярин, — а еще в пекарне возьми хлеба вдвое больше обычного. И еще вот что: у нас первый пирог не удался, так ты его отдай разбойникам, авось поедят нашего хлебца, так меньше шалить станут.

Сытный двор в хозяйстве московского государя место занимал заметное, и во главе его ставили, как правило, бояр, наиболее близких к царю и пользующихся особенным доверием. Таким был некогда Степан Морозов, теперь его сын — Михаил Степанович.

Глава двора должен был следить не только за качеством пищи, но еще и за тем, чтобы никто не примешивал в котлы зелья, наводя потраву. Морозов тайно призывал к себе поваров и велел поглядывать за челядью: чтобы ворожбы не было, чтобы в питие не пакостили, чтобы в варево никаких трав не подкладывали. Каждый из поваров считал себя доверенным боярина, не подозревая о том, что за каждым из них тоже следит несколько пар глаз. Точно так же кто-то присматривал и за хозяином Сытного двора, и от внимательных глаз не ускользали даже частые отлучки боярина в уборную.

Быть хозяином Сытного двора было не только почетно, но и опасно. При Елене Глинской боярин и окольничий поплатились жизнью только за то, что после обеда у великой княгини раздуло живот.

Михаил Степанович не без удовольствия наблюдал за тем, как по двору с полными кадками в руках суетливо носятся стольники. Потом варево разложат в тарелочки, оно будет приправлено зеленым луком, украшено петрушкой, после чего будет выставлено на стол перед именитыми гостями. Оно должно быть не сильно жарким. Как раз таким, чтобы, клубясь, пар достигал ноздрей, дыша благовониями.

Михаил Степанович заглянул на кухню, наказал старшему повару, чтобы не мешкал с ужином (хотя знал, что это лишнее), потом решил убедиться в том, что вымыты полы, и только после этого пошел на званый пир.

Кученей.

Черкесского князя Темрюка Иван Васильевич знал издавна. Дважды тот приезжал к Елене Глинской, пытаясь склонить ее выступить против крымского хана Сагиб-Гирея, и всякий раз увозил только обещания, и сейчас он приехал в Москву в третий раз, чтобы обрести крепкого союзника в борьбе против Девлет-Гирея.

Правительница Елена, мало искушенная в вопросах южной политики, повелела тогда князю Темрюку остановиться на Татаровом дворе, где уже находились послы крымского хана, и только многочисленный отряд русского царя помешал кровопролитию. Темрюк тогда не догадывался о том, что с таким же предложением — выступить против мятежных черкесских племен — в Москву прибыли крымские послы.

Двадцать лет князя Темрюка не было на Москве — настолько велика была обида, и сейчас он появился сильно постаревший, поседевший, но с молодой осанкой.

Князь приехал в сопровождении дочери — красивой черкешенки шестнадцати лет с горящими глазами. И, глядя на них, странным казался этот родственный союз. Темрюк никогда не улыбался, он со свирепым видом разъезжал по улицам Москвы, словно прибыл воевать столицу. Глаза его будто стрелы метали в проходящих мимо московитов, которые кланялись всем без разбора — русскому боярину и заезжему эмиру. Главное, лишь бы беды на свою голову не накликать. Ну а такому, с золотыми шпорами, так уж до самой земли.

Черкешенка в противоположность князю была все время весела, отличаясь этим от привыкших к строгости русских женщин. Она не прятала свое красивое лицо под платком и лихо скакала на жеребце по широким московским улицам, словно казак в чистом поле.

Глядя на стройную хрупкую фигуру, невозможно было не оглянуться на развевающиеся косы и не уронить восклицание:

— Ну и баба! Видать, горяча! Кровь из нее так и брызжет!

А девушка, не понимая восхищенной речи русских мужиков, нахлестывала плетью аргамака, такого же непослушного, горячего, как и она сама. Черкешенке тесно было в стенах Москвы, и она металась из одного конца города в другой, на полном скаку преодолевая низкие плетни и заборы.

Старший князь Кабарды не был обделен наследниками: всякий год жены рожали ему по сыну, и он радовался каждому из них, будто долгожданному единственному дитяте. Сыновья вырастали и все как один в отца: чернобровые, горбоносые, белозубые. Росли непокорными и шальными — именно таким был Темрюк в молодости.

И когда появилась дочь, ее рождение князь воспринял если уж не как несчастье, то почти равнодушно. Девочку он назвал Кученей, что значит «звезда», и это имя шло ей точно так же, как искорки в глазах или черные густые волосы. А скоро Темрюк понял, что никогда бы по-настоящему и не испытал отцовской привязанности, если бы не маленький шайтанчик в женском платье. Старый князь не просто обожал дочь, он любил ее до самозабвения, до беспамятства. Теперь он не мог прожить без нее и дня и напрочь оторвал дочь от женщин, таская ее за собой всюду: на охоту и на войну, в гости и на веселье.

Темрюк научил ее обращаться с оружием, и Кученей палила из пищали так, как если бы родилась стрелком; управляла лошадью так, как если бы всю жизнь не сходила с седла. Князь научил ее всему тому, что умел сам. Не сумел научить одному — как уберечься от любви. И когда однажды она призналась отцу, что полюбила и не может жить без джигита и дня, он почувствовал себя беспомощным.

Темрюк знал, что дочь привыкла всегда получать все, чего желала: хочешь ручного сокола — он твой; желаешь арабского скакуна — бери. Но к какому сословию бы ни принадлежала женщина, она всегда оставалась ниже мужчины.

— Девочка, что ты можешь знать о любви в свои четырнадцать лет? — Темрюк вспомнил свои молодые годы, когда он сгорал от истомы и желания к юной черкешенке, черты которой находил в собственной дочери. — Кто он? Князь?

— Нет, простой джигит, — отвечала княжна, — в твоем воинстве.

Простой воин!

Чем не добрая сказка о том, как бедный джигит влюбляется в княжну и взамен получает ее любовь. Кученей уготована иная судьба, он отдаст ее за крымского хана, только такой ценой можно достичь долгожданного мира.

— Ты не выйдешь за него замуж, — спокойно возражал престарелый Темрюк. — Ты — дочь старшего князя Кабарды. Я не намерен мешать нашу великую кровь с простыми смертными.

— Отец! Я уже женщина, я познала любовь, и джигит этот был первым моим мужчиной.

— Что?! Ты не могла сделать этого! — Темрюк не мог оправиться от потрясения.

— Могла, — спокойно произнесла княжна, гася гнев отца. — Я полюбила его, и если ты когда-нибудь испытывал нечто подобное, то должен понять меня… и простить!

Кученей, его малышка!.. Она уже не та девочка, какой он знал ее. Кученей не просто хороша — она очень красива! Привлекательный цветок с душистым запахом, к которому слетаются жужжащие шмели. И нужно было иметь сильный характер, чтобы приблизиться к ней, но еще большую волю, чтобы завладеть ее сердцем.

— Кто он?!

— Я не могу сказать тебе этого, отец.

— Кто он?! Или я отрекусь от тебя! Если ты не скажешь мне, то я отдам тебя замуж за первого бродягу, которого повстречаю на дороге. Кто он?!

Кученей молчала.

— Кто?! — невольно схватился князь за кинжал.

— Хорошо… я назову его имя, но потом.

— Не гневи меня! Назови его имя сейчас! — тряс князь дочь за плечи.

Княжна оставалась спокойной, совсем не замечая ярости отца.

— Я назову тебе его имя… если ты с ним ничего не сделаешь.

— Ты мне говоришь, чтобы я с ним ничего не сделал?! Я привяжу этого шакала к хвостам лошадей! Я разорву его на части! Заставлю его надрываться от крика! Он умрет в муках, про которые будет наслышан каждый смертный! Он посмел надругаться над моей дочерью и обесчестить своего господина, а ты просишь меня, чтобы я ему ничего не сделал?! Я не оставлю в покое его даже мертвого, я прикажу разрубить его труп на мелкие куски и разбросать его мясо по всем горам! Пускай его сожрут орлы и грифы, пусть от него не останется ничего! Не будет даже пролитой крови — собаки вылижут то место, где лежал его труп.

— Ты не сделаешь этого, отец, потому что я люблю его! Я не переживу, если ты убьешь его. Тогда я брошусь со скалы и уйду вслед за ним.

Князь понял, что это не простая угроза маленькой девочки. Вот как неожиданно в ней вывернулся его собственный характер, переломить который так же бесполезно, как пытаться ломать о колено дамасскую сталь.

Темрюк прижал дочь к себе. Княжна забилась в объятиях отца птахой, пойманной в сети.

— Не плачь, дитя, не надо! Я не трону его. Он даже не будет догадываться о том, что я знаю твою тайну. Ты пойми мое отцовское сердце! Как я должен воспринять это несчастье? Я готовлю тебя для лучшей доли, чем быть старшей женой одного из моих джигитов. Знаешь ли ты о том, что твоей руки добивались литовские князья?

— Ты мне как-то говорил об этом, отец.

— Ни за одного из них я не отдал тебя замуж, — смягчился голос Темрюка. — А знаешь почему? Потому что ни один из них не достоин тебя. И еще потому, что им нужна не ты, а мои храбрые джигиты, которые помогли бы литовским князьям отбиваться от дружин царя Ивана.

— Понимаю, отец.

— Ты должна выйти или за крымского хана, или за московского царя. Я не стану менять такое сокровище, как ты, на мешок медяков! Племенного жеребца не продают для того, чтобы купить тяглового осла. Ты моя дочь и потому должна соблюдать государственную выгоду. Запомни же, Кученей: там, где власть, там нет места ни для чего иного. Власть не терпит рядом с собой ни любви, ни жалости. И ты, моя дочь, должна это помнить. Ты предназначена не для моих джигитов, которые никогда не поднимутся выше седел своих скакунов. Ты должна подняться на высоту, с которой была бы видна не только наша израненная Кабарда, но и Крым, Турция, Польша. Ты должна будешь помочь мне и своему народу. Великое счастье, что, кроме ума, господь наделил тебя еще небесной красотой. Это тот алмаз, который я берегу до времени.

— Я поняла, отец.

— Теперь назови мне имя этого джигита.

— Его имя… Мустафа. Он один из твоих телохранителей.

— Тебя по-прежнему интересует его судьба?

Старший князь Кабарды все еще держал в своих объятиях дочь, и княжна затихла и нашла покой на груди отца.

— Теперь уже нет, отец, — честно призналась Кученей. — Сделай с ним что хочешь. Я не желаю больше его видеть!

Никогда Кученей больше не встречала своего возлюбленного. Она не задавала вопросов о его судьбе. Мустафы для нее просто не стало, и своим отсутствием он разделил ее жизнь, встав на границе юности.

Мустафу князь убил собственноручно в одном из лесистых ущелий, которое больше напоминало райскую обитель, чем склеп. Князь проткнул его крепкую грудь кинжалом, и кровь красным ручьем брызнула из глубокой раны.

Умирающему Мустафе князь орал в самое лицо:

— Ты обесчестил мою дочь и хотел посмеяться надо мной! Как ты посмел?! Как ты посмел, я тебя спрашиваю?! Ты даже недостоин каблуков с ее сапог! — Темрюк видел карие глаза джигита, которые, как и прежде, преданно смотрели на своего господина.

— Я люблю ее, — шептал Мустафа.

— Мне жаль тебя терять… Ты был мне верен. Но ты посмел взять то, что тебе не принадлежало. А ты ведь должен знать, как я поступаю с ворами.

Мустафа открыл было рот, чтобы возразить князю. Смерть оказалась сильнее, она замутила ясный взор юноши, и он умер, хрипя в злое лицо своего господина.

Царский пир.

Княжна была замечена всеми — не только ближними боярами самодержца, но и нищими, которых она щедро забрасывала серебряными монетами, как и жирной грязью, летящей из-под копыт холеного жеребца. Черкешенка Кученей была в Москве единственной бабой, которой бояре кланялись так же низко, как и государю. Привыкшая к почитанию, она, не задумываясь, обрушивала плеть на шапки бояр, заметив к себе хотя бы малейшее непочтение.

Иван Васильевич уже был наслышан о черкешенке. Князь Вяземский рассказывал о том, как Кученей почти всюду появляется в обществе своего отца, что старый Темрюк в своих заботах напоминает клушку, пестующую единственного цыпленка. В присутствии дочери он становится суетлив и нежен.

Темрюк приехал в Москву в сопровождении большой свиты: многих родственников и приближенной знати. Старший князь Кабарды прибыл в столицу русского государства не для того, чтобы вымаливать помощи, а затем, чтобы заключить союз с таким же сильным государем, каким был сам. Оба господина устали от воинственного крымского хана, а союз черкесских племен и Москвы мог втиснуть Девлет-Гирея на каменистый полуостров, как пробку в узенькое горлышко кувшина.

В этот раз князь Темрюк явился без дочери.

Иван предложил ему место по правую руку от себя. По левую руку от царя сидели польские послы, которые вправе были рассчитывать на более радушный прием русского князя, и надменно посматривали на седого Темрюка. Паны считали его подданным крымского хана, который, в свою очередь, во многом зависел от польского короля, выплачивая ему ежегодную дань. Послам объявили, что этот пир дан в их честь, — уж очень князь Иван хотел обручиться с Екатериной, и поляки ни с кем не собирались делить почет. Однако о подлинной причине торжества знали немногие — самодержец желал увидеть черкесскую княжну, и когда Темрюк появился без дочери, царь не смог сдержать разочарования:

— Дочки я твоей не вижу, князь. Или не пожелал ее на царские очи представить? Уж не медведь я какой, не съел бы! Далека была Кабарда, но вести о похотливом русском царе птицы приносили на своих крыльях и в этот край: Темрюк знал, что царь Иван держал в своих покоях девок, которые в численности едва ли уступают гарему турецкого султана Сулеймана, что девки пляшут перед Иваном, как это делают наложницы восточных правителей, что своих незаконнорожденных младенцев царь однажды побросал в городской ров. Не такого мужа желал он для любимой дочери.

Повернул голову черкесский князь. Взгляды государей столкнулись, как, бывает, сталкиваются в небе грозовые тучи, высекая яростные молнии.

— Княжна отдыхает, в другой раз покажу.

— Ты уж меня не обмани, князь. Говорят, дочку ты родил красы неописуемой.

— Она и вправду красива, — слегка наклонил голову Темрюк. Спина его при этом оставалась совершенно прямой, словно вместо хребта у князя была нагайка. — Сейчас я говорю не как отец, а как мужчина. Трудно встретить женщину с более правильными чертами и более привлекательную, чем моя дочь.

Отец не смог скрыть чувства гордости, и Иван Васильевич заметил, что голос его при этом потеплел. Есть, оказывается, у князя в душе такая струна, которую при желании можно дернуть и извлечь нужные звуки.

— Есть ли у тебя еще дочери, князь? — лукаво вопрошал Иван Васильевич, заранее зная ответ.

— У меня десять сыновей, — выставил вперед растопыренные ладони Темрюк, — но дочь у меня единственная.

Голос черкеса совсем подтаял, струны в его душе излучали нежность.

— Ты, видно, очень счастлив, князь. Хорошо, когда на старости лет тебя утешает красавица дочь.

— Что правда, то правда, — качал головой Темрюк. — Я устал разнимать сыновей, которые способны умертвить друг друга из-за клочка земли. Я не знаю, что будет с Кабардой, когда Аллах надумает прибрать меня к себе. Они просто перережут друг друга! Совсем иное дело Кученей. В ее присутствии мое отцовское сердце отдыхает.

Стольники с глубокими поклонами подавали мед и вино. Старший князь Кабарды выказывал отменный аппетит, ел все, что подадут, а прожаренные ребрышки барана попросил еще раз.

Польские послы поедали угощения с меньшим аппетитом, и боярам казалось, что они опускают головы в тарелки лишь для того, чтобы обмакнуть усы в жирный соус. Их совершенно не интересовали яства — в польском королевстве они едали и не такое. А вот до зрелищ они были большие охотники, им не терпелось увидеть чудачества самодержца. Вправду ли он так безрассуден, как это представляет молва? Говорят, что он с шутами и с дворовыми девками пускается в пляс. Если это действительно так, то представление пропустить никак нельзя; оно должно быть куда интереснее, чем гастроли заезжих комедиантов.

Русский царь с харей на лице — это нечто! Будет что рассказать польскому королю.

Иван Васильевич был гостеприимным хозяином. Он поворачивался налево к польским послам и говорил о том, что непременно женится на Екатерине, что наслышан о ее красоте и целомудрии. И был бы счастлив прожить с ней в благочестии и супружеской верности. Послы улыбались и согласно покачивали головами, принимая из рук самодержца питие.

Потом Иван Васильевич поворачивался направо, к кабардинскому князю Темрюку, и снова говорил о том, что желал бы увидеть на приеме его дочь неписаной красоты. А если она придется ему по сердцу — женится на Кученей и тем самым покончит со своим холостым бесчестием. Старый Темрюк улыбнулся лестным словам самодержца, пил безмерно рейнское вино и не собирался хмелеть даже одним глазом. Он уже был согласен на этот союз с Москвой, будет от чего чесать затылок крымскому хану, да и турецкому султану Сулейману придется призадуматься.

Князь величественно поднял бокал, как если бы хотел произнести тост, но каждый был занят своим. Бояре, перебивая друг друга, делились впечатлениями о последней охоте на зайцев, а самый азартный из них, не замечая польских гостей и черкесского князя, приставил ладони к бритой макушке, изображая лопоухих. Окольничие держались степеннее и, поглядывая на бояр, среди которых были и их родители, больше нажимали на кушанья.

За столом сидели четыре женщины — матерые вдовы, которые после смерти мужей вынуждены были встать во главе боярских родов и обязаны теперь присутствовать на всех царских пирах. Пригляделся к ним князь Темрюк — пили они не меньше, чем бояре, и держались с таким достоинством, которому мог бы позавидовать иной князь.

Темрюк опрокинул в себя остатки рейнского вина, и тут же к нему подбежал стольник с кувшином в руках и наполнил бокал вновь до самых краев, а пролитые бордовые капли испачкали белую скатерть.

Иван Васильевич согнулся к самому уху Темрюка.

— Ты, князь, свою дочку покажи. Во дворце хочу ее видеть, — все более хмелел Иван Васильевич. — Вдов я! А мне супружница нужна, не положено мне по чину без жены быть. Так ведь и до срамоты можно докатиться. Если люба мне будет… вот тебе крест, женюсь! — яростно божился Иван Васильевич.

— Хорошо, — чуть наклонил голову князь Темрюк, — будет она во дворце.

Пир вопреки ожиданию польских послов проходил благочинно — не было даже обычных плясуний, которыми Иван Васильевич привык развлекать именитых гостей. Хотел было Федька Басманов выпустить шутих, уже кликать начал, да Иван Васильевич так на него цыкнул, что у того язык к небу прилип, и долго государев любимец не мог размочить его огуречным рассолом.

В самом конце царь повелел позвать гусельников. Потеснились бояре, и старцы сели прямо между ними. Поначалу музыка была дрянной, домрачеи сбивались с обычного лада, два раза рвались струны. Но потом боярин Вяземский распорядился, чтобы музыкантам поднесли винца, и, когда гусельники распили братину, одну на всех, в музыке появилась слаженность, а самый старый гусельник затянул песню, удивив всех присутствующих сочным и на редкость юным голосом, который никак не подходил к его длинной и седой бороде.

Песня увлекла всех. И скоро ее пели бояре, окольничие, орали бабы, да так, что от натуги лица сделались багровыми. Серьезными оставались лишь стольники: они сновали между столами, напоминая уток, скользящих по водной глади. И целый выводок отроков по команде окольничего уносил опустевшие гусятницы и стаканы, а следом спешила другая стайка молодцев, держа перед собой подносы с блюдами, на которых горкой выложены маринованный горошек, малосольные огурцы и заячьи потроха.

Стольники действовали на редкость слаженно, их отточенные движения больше напоминали высокую ноту, взятую искусным певчим, — важно дотянуть ее до конца, нигде не сбившись. Кравчие ловко наливали в стаканы вина, подкладывали ложками икру в опустевшие блюда. У ближних бояр стояли по два дворянина, которые мгновенно подмечали малейшее желание вельмож и накладывали, накладывали, накладывали.

Иван Васильевич поманил Федора Сукина, тот приблизился к самодержцу мелким шажком. Так вороватый пес подступает к строгому хозяину, опасаясь получить очередной пинок. Прижмет уши к голове и со страхом ожидает, когда обожжет его горячая плеть.

Государь вопреки ожиданию был ласков, налил холопу полную братину и повелел выпить до капли. А братина бездонная такая, что может поспорить с глубоким колодцем, — то, что полагалось пить всему столу, окольничий Федор Иванович должен был вылакать один. От государевых подарков не отказываются, главное, чтобы хватило силы после поблагодарить царя и устоять при этом на ногах, а там уж челядь не даст пропасть, отведет к дому.

Федор Сукин приложился к братине и пил вино, как странник, истомленный жаждой. Поначалу бояре дружно считали глотки, а потом сбились и восторженно наблюдали за тем, как неустанно вверх-вниз бегал острый кадык. То же проделывают заплечных дел мастера со спесивым и несговорчивым узником, уготовив пытку питием. Разница состояла лишь в том, что окольничий Сукин Федор Иванович мучил себя собственноручно, а черные глаза государя были куда страшнее плетей и прилюдного позора. Справился окольничий, хотя раскачало его вино, да так крепко, что едва устоял.

— Спасибо, государь, за честь, благодарствую, что уважил. А вино у тебя такое, что и с сахаром сравнить трудно, — на удивление трезвым голосом произнес Сукин.

Иван Васильевич только хмыкнул: знал, кого в послы назначить, — и за столом чинно восседает, а если выпьет ведро вина, то все равно не окосеет.

Государь поманил Федора пальцем и, когда тот приблизился к нему послушной собачонкой, сказал в самое лицо:

— Обратно в Польшу поедешь. И чтобы на сей раз без Екатерины не возвращался. Как добудешь мне принцессу, так боярином сделаю! Да еще имение в вечное пользование отдам. А теперь ступай от меня, холоп, а то сивухой от тебя разит, как от квасника!

Видно, ведро вина все же подействовало на крепкую голову окольничего, он никак не желал уходить и, приложив обе руки к груди, пылко прошептал:

— Государь Иван Васильевич, позволь к ручке твоей приложиться, допусти до своей милости, только об этом и мечтал, когда от латинян возвращался.

Иван Васильевич поднял руку и подставил безымянный палец с огромным изумрудом под пухлые губы окольничего.

Польские послы покинули пир явно разочарованные. Иван Васильевич держался до неприличия благочинно: ни словом матерным, ни делом пакостным не давал повода к дальнейшим пересудам. Однако шляхтичи собирались задержаться в Москве надолго, и надежда сохранялась — наверняка русский князь еще выкинет такое, что вся Европа со смеху надорвет животы.

Иван Васильевич только кивнул на прощание и позабыл о своих знаменитых гостях.

Черкесский князь тоже пожелал уйти и одним движением бровей заставил подняться череду вельмож, которые послушно последовали за Темрюком в Сенную комнату.

Бесчисленное количество выпитого ослабило русского самодержца, но не настолько, чтобы он не смог подняться. Оперся кулаками о стол Иван Васильевич, оглядел хмельной стол и решил выйти в круг. Если поднялся, так отчего же не сплясать! Государь танцевал лихо, вызывая зависть у дворовых плясунов: он выламывал коленца, кружился волчком и так выбрасывал ноги в стороны, что, казалось, хотел отделаться от наступающей нечисти. С государя обильно лил пот, борода и волосья намокли, и когда он тряс головой, то щедрой влагой орошал пьяные лица бояр, столпившихся вокруг, чтобы увидеть государеву забаву.

Рано ушли польские послы, не пожалели бы они кошелей, туго набитых золотом, чтобы увидеть чудачество самодержца. А когда наконец хмель улетучился вместе с последней выступившей каплей пота, Иван Васильевич дал отдых ногам, шумно плюхнулся в любимое кресло.

— Вяземский! Князь, иди сюда!

Князь Вяземский Афанасий Иванович ведал царским Оружейным приказом. Хозяйство у него было большое и хлопотное. Один Пушечный двор давал столько забот, что хватило бы на целый приказ. Он подбирал мастеров и старался в жалованье не обидеть ценнейших. В последнее время разрывало пушки от порохового заряда, и осколки меди калечили и убивали пищальников. Трудно здесь было дознаться до правды: не то стрельцы виноваты, не то мастеровые чего-то напутали.

Дважды Вяземский чинил сыск. С пристрастием дознавался у подмастерьев — не подмешано ли чего в металл, не было ли заговоров, которые повредили литейному делу? Те шалели от боли, когда дыба выворачивала суставы; теряли сознание, когда огонь выедал внутренности, но никто из них не смел оговорить именитых мастеров. Князь Вяземский выведывал правду у шептунов и ябед, которых рассадил в Оружейном приказе. Однако они тоже не желали брать на душу грех и оговаривать ремесленников.

Оружейные мастера были люди спесивые, знали цену своему делу и с прочими дворянами держались так же чинно, как боярин с поднадоевшей челядью. И когда Афанасий Вяземский пришел на Пушечный двор без обычного сопровождения, состоящего, как правило, из кичливых рынд и премудрых дьяков, не в золотом кафтане, в котором привычно было заседать в Думе, а в обычной сорочке и портках, в которых можно и под котел заглянуть и кусок плавленой меди в руках подержать, мастера разулыбались — такой боярин им понятнее. И нечего у шептунов правды допытываться — ты к пушкарям подойди, так они сами тебе обо всем расскажут, ежели с душой пришел.

В этот раз на Пушечном дворе Вяземский пробыл целый день. Князь заглядывал во все углы, не боясь запачкать колен; интересовался, как раздувают огонь, и, нагнувшись, с удовольствием наблюдал за тем, как правленая, дышащая жаром медь разливается по формам. На Пушечном дворе отливалась мощь русского воинства, и боярин Вяземский не без честолюбия размышлял о том, что он глава Оружейного приказа.

С дюжину пушек проверили на прочность. Две из них разлетелись так, что переломали дубовые щиты, за которыми укрылись мастера, и будь доски потоньше, то одними увечьями не обошлось бы. Вяземский оглядел медные осколки, которые подобно клещам впивались в сочную мякоть дуба, и спросил:

— Много такого?

— Хватает, Афанасий Иванович, — был ответ старшего мастера, — на той неделе тройной заряд уложили, так половину пищалей разметало. А это ничего: три пушки только не удались. На жерлах махонькие трещины были, потому и разметало.

Знахарства на Пушечном дворе Афанасий Иванович не выведал: никто в огненную медь не швырял болотных жаб, не наговаривал диковинных слов на черной книге, не подсыпал гнилого сора в красное пламя и не плевал по сторонам, чтобы нанести порчу государеву двору, — все шло как обычно, а пушки взрывались, трескались и ломались. Словно мастера подзабыли свое ремесло, а может, усердие, коим некогда славился Пушечный двор еще при великом князе Иване Васильевиче, на убыль пошло. Ведь раньше как бывало: лили пищали большие и малые, да так споро, что эта работа напоминала пекарню, из печей которой искусные повара то и дело доставали по караваю хлеба. А сейчас что ни пушка, так изъян, и перед государем признаться страшно — суров настолько, что может плетей надавать, а то и в башню упрятать. Никогда не знаешь, что от царя ожидать: не то милости, не то опалы горькой.

Вот потому князь Вяземский тщательно вникал во все, что происходило на Пушечном дворе, стараясь не пропустить ни одну малость — будь то плавление руды или изготовление форм. За последний час он уже в двух местах разодрал порты, но совсем не обращал на это внимания. Будет куда хуже, если государь велит изодрать тело.

Старший мастеровой уже не улыбался, когда князь Вяземский, не особенно заботясь о чистоте лица, заглядывал в печи и определял исправность меди по чистоте звона.

— Ты, боярин, зря нас винишь в злом умысле. Мы делаем все, что можем. Это ведь не всегда от нас зависит. Медь не та! Вот потому и порча. Для колоколов она в самый раз будет, добавил серебра для звона, вот она и загудит. А пушки лить, это совсем другое дело, — хмурясь, говорил мастеровой. — Такой меди у нас нет, была да вся ушла! — разводил руками мастер. — С Урала надо везти, к Строгановым ехать! Вот та в самый раз будет. Тут как-то иноземцы медь на стругах привезли, так мы ее всю скупили. Вот из нее хорошие пушки вышли. Ни одна не взорвалась! А ты все на мастеров валишь. Отсылай, боярин, людей на Урал, пускай оттуда руду везут.

Легко молвить: «На Урал!» Здесь казна должна поднапрячься. Государю об том решать, и Афанасий Иванович подумал, что непременно передаст царю слова мастерового.

Лить пушки — дело хлопотное, а казне бывает расход огромный. Особенно это касалось ручных пищалей — только одна из десяти могла палить, а если и палила — пущенная пуля в цель не попадала: свинец, подобно птицам, отпущенным на волю, взмывал высоко в небо или, наоборот, зарывался в землю, словно крот, и только некоторые из пуль поражали мишень.

Не было на Пушечном дворе искусных мастеров, которые могли бы лить ружья. Здесь нужно не только тонкое умение обогащать руду, лить медь, придавать ей форму, но нечто большее, что можно назвать даром свыше. Это как талант предсказывать погоду или петь былины, не сфальшивив при этом ни разу.

Работали на Пушечном дворе два таких мастера: отец и сын. Выливали ручные пищали так, что лучше немецких будут. Да несколько лет назад прошла по Руси черная язва и побила обоих. Так и ушли пушкари в землю, не успев ни с кем поделиться секретом.

Поэтому ручные пищали Иван Васильевич повелел покупать за границей. Ему по вкусу были ружья польских и немецких мастеров, которые умели украшать стволы змейками и диковинными веточками. Держать в руках такое творение — радость одна.

А баловаться ручными пищалями любили все: от стольника до самого государя.

Если и лили мастера ручные пищали, то делали это тайком и больше из зависти к иноземным умельцам, которые сумели превзойти их в искусстве. В прошлом году уличили такого мастерового и за самоуправство посадили перед Пушечным двором в колодки, где он целый месяц набирался разуму.

Но Пушечный двор — только часть огромного хозяйства, которым распоряжался Афанасий Вяземский, а здесь еще и склады, куда свозились готовые пушки, и печи плавильные. Во все нужно вникнуть и понять, чтобы лукавства никакого не было.

В прошлом месяце тысячу пищалей из Варшавы посыльные доставили, так на трех дюжинах трещины нашли. Малость эдакая, толщиной с волосок, однако после третьего выстрела ствол напоминает распустившийся бутон.

Высекли всех, а старшего признали в злом умысле. Его судьбу решал боярин Вяземский.

— Стало быть, не усмотрел? — хмуро поинтересовался Афанасий Иванович.

— Не усмотрел, боярин, не усмотрел. Где же там усмотришь, ежели на словах одно, а на деле совсем иное выходит? Бес меня с разума свел!

— Бес, говоришь? А может, не бес, может девки попутали? Мне сказывали, что ты из кабаков не выходил и на гулящих девок государево добро тратил. Видно, не нужны тебе глаза, если порчу ружей не усмотрел. Кликните палачей, пускай выковыряют холопу очи.

Набежали заплечных дел мастера, скрутили пушкаря, и под страшный ор на земляной пол выпали два скользких комка.

Афанасий Иванович был выходцем из древнейшего рода, предки которого владели вяземской землею. Сытый край. Богатый. Воткнул осенью лопату в чернозем, а весной она листочками взойдет. Некогда в волости князья были такие же безраздельные господа, как сейчас Иван Васильевич в стольном городе. Спину они держали прямо и перед старшим братом московским шапок не ломали. Бывало, и сами великие князья наведывались в гордую Вязьму для того, чтобы склонить хозяина удела на свою сторону. И не однажды от вяземских дружин зависел исход сечи. Но претерпели и немало обиды вяземские князья от московских, которые могли пройтись по смоленским землям разбойниками, разоряя зажиточные города.

Однако и вяземская земля не умела жить без лукавства, поскольку граничила с сильной Польшей и кичливой Литвой. А иначе нельзя — прахом пойдет нажитое.

Среди соседей вяземский народ слыл большим хитрецом, таким же был Афанасий Иванович Вяземский. Даже прищур глаз у князя особенный, будто располагал он таким секретом, от которого зависела если не судьба всемогущего самодержца, то, по крайней мере, окружавших его вельмож.

Князь был красив. Строен. Не брился наголо, как это заведено при московском дворе среди бояр, и редко ровнял свои пепельного цвета кудри, ниспадающие на его широкие плечи.

Род Вяземских не отличался многочисленностью, зато сиживал на лавках, занимая почетные места, совсем малым уступая в именитости Шуйским. И, едва попав в Думу, отрок Афанасий оттеснил на самый край скамьи бояр, которые служили еще отцу нынешнего самодержца. Князь горделиво посматривал на плешивые головы старцев и думал о том, что кровь Вяземских будет погуще, а потому и места им достаются познатнее.

Афанасий без боязни, не оглядываясь на премудрый опыт старых мужей, высказывал государю собственное суждение, ехидно ковыряя каждого старого сумасброда, возомнившего себя первым чином в Думе. Вяземский полюбился царю за едкую речь, которая, как перец, припекала спорщиков.

В окольничих князь задержался ненадолго, скоро Иван Васильевич поставил любимца боярином в Оружейный приказ. А страсть к оружию у Афанасия Ивановича была давняя, с той поры, когда он, будучи подростком, таскал ружья у подвыпивших стрельцов, а потом на реке, спрятавшись где-нибудь в густых камышах, выслеживал с ним осторожных выдр.

Афанасий состоял в окружении царя Ивана еще тогда, когда юный самодержец шастал по посадам со своей чумазой свитой и со смехом задирал девкам платья. Княжич был одним из самых горячих сторонников всех затей самодержца, вот потому, созрев для государевых дел, Иван Васильевич приблизил к себе князя Вяземского в числе первых.

Черкесскую княжну Афанасий заприметил куда раньше своего государя — это произошло, когда он выехал на Ордынскую дорогу травить зайца. Охота в этот день не удалась: собаки нагнали страху на трех русаков, да упустили их в кустах боярышника. День был бы потерян, если бы на дороге не появился отряд старшего князя Кабарды Темрюка. Старик ехал так горделиво, будто ему принадлежали не только вороной жеребец, поднимавший на дороге клубы пыли, а, по крайней мере, территория от Кавказских гор до Москвы.

Кученей обращала на себя внимание прямой осанкой и необычайной хрупкостью. Да тем, что держалась на лошади куда изящнее многих джигитов.

— Поди к Темрюку, скажи ему, что князь Вяземский к себе на постой зовет… ежели остаться на Татаровом дворе не хочет, — послал на дорогу Афанасий Иванович рынду. — И шапку скинь. — Князь не отрывал глаз от юной черкешенки. — Почтение окажи, по-иному Темрюк слушать тебя не пожелает. Горд шибко!

Отрок вернулся быстро, лихо осадил рядом с князем коня, едва не разодрав удилами чуткие брыли.[63] Тряхнул головой жеребец от боли и простил непутевому рынде.

— Князь согласен, Афанасий Иванович.

— Вот и ладно, веди его в мой терем, — улыбнулся боярин, предвкушая нескучные денечки.

Ожидания оправдали себя сполна.

Афанасий Иванович выделил для черкешенки несколько комнат. Неделю они встречались только в коридорах, во дворе и во время ужина, а потом князь Вяземский не выдержал — проник к девице через потайные покои. Юная княжна увидела Афанасия с горящей свечой в руке. Она застыла, видно, думая о том, что так должен выглядеть бог: высокий, русоволосый, с серыми глазами. А когда Вяземский приблизился к юной красавице вплотную и ухватил крупными руками ее острые плечи, она не сумела оттолкнуть его. Разве можно обидеть божество!

Князь тешился с Кученей целую ночь: пропустил заутреню, проспал завтрак, а к обеду страсть загорелась с новой силой. Кученей была неутомима в любви и скоро высушила Афанасия так, что он стал пожухлым и вялым, словно осенний лист.

— Вот что, Афанасий, ты мне эту княжну черкесскую приведи! — строго наказал Иван Васильевич подоспевшему Вяземскому.

— Непросто это, государь. Ежели княжна не захочет, так никаким арканом не утащить. — Жаль Афанасию Ивановичу было делить такую девку, пускай даже с царем. — А что еще князь Темрюк скажет, если увидит, что дочь сильничаешь? Не простит! Войной такое сватовство может обернуться. А нам сейчас ссора никак не нужна. Насилу с Ливонией справляемся, а тут еще орды черкесов с юга нагрянут!

— Пожалуй, ты прав, князь, — согласился Иван Васильевич. — Пускай Темрюк дочь во дворце представит.

Последняя попытка Сукина.

Федор Сукин выезжал в Польшу наутро после пира. Голова болела, а в висках стучало так, словно два дюжих кузнеца молотили кувалдами. Окольничий хотел покоя и проклинал царское сватовство. Куда приятнее сейчас лежать на перине и лечить похмелье пивом.

Окольничего спас бы сейчас огуречный рассол, который он брал с собой во всякую дорогу, да надо было случиться такой лихой беде, что ключник упился едва ли не до смерти и утопил отмычки в канаве.

Икнул Федор Сукин с горя и велел вместо рассола взять бочку квашеной капусты. Оно хоть и не совсем то, но похмелье делает мягче.

Всю дорогу Федор Иванович лечился: ел капусточку из огромного ковша, смаковал сладковатый рассол. За питием и едой незаметно проносились версты. Совсем неутомительным было ожидание на таможне, где отрок, признав прежнего знакомого, приветливо кивнул.

— Супостат ты эдакий! Государев чин зря обижаешь. Я ведь не холоп какой, а посол! — выставил Сукин вверх палец, и произносил он это так, как обычно царь говорит: «Я есть государь всея Руси!» — Пакостник ты. Вот ты кто! Грамоту читай, — развернул свиток перед наглыми глазами отрока окольничий. — Посол я, а потому и обхождение ко мне должно быть особенным.

— У меня своя грамота на сей счет имеется, — дерзко возражал молодец, которого никак не смущал боярский чин посла. — Указ государя имею, чтобы проверять на границе крепко, невзирая на чины, а кто досмотру будет препятствовать, так сажать в яму!

Федор Сукин теперь не сомневался в том: возрази он отроку, так тот наденет на кисти пудовые цепи и упрячет под замок. А еще письмо государю отпишет — дескать, вор! А царь Иван в гневе суров. И, уже не пытаясь ссориться с главой таможни, повелел ехать прочь от границы.

Перед самым отъездом Федор имел разговор с царем.

Трапезная была пуста. Бояр и окольничих холопы развезли по домам, а в самом конце стола, уткнув лицо в тарелку с горькой подливой, уснул всеми забытый гость. Басманов с Вяземским о чем-то громко спорили и, не остуди государь любимцев строгим взглядом, вцепились бы друг другу в глотки.

— Федька, ты вот что, к Екатерине проберись и посмотри тайком, какая она из себя. Ежели крива, так не женюсь, у меня другая девка на примете имеется! По возможности добудь портрет принцессы. Будут просить во дворце деньги, особенно не сори. Не такая она великая особа, чтобы на нее золото попусту тратить.

— Слушаюсь, государь, — ударил челом окольничий, понимая, что задача не из простых.

— И не забудь, что в приданое мне нужна Ливония.

Сигизмунд-Август встретил русского посла без особого почета. Великодушно принял дары и остановил Сукина в нескольких шагах от себя. Король держался с таким видом, словно каждый день выслушивает до тридцати сватов, а Федор Иванович в этот день был тридцать первым. Физиономия у святейшего короля такая, будто он поганок объелся, и жизнелюбивый лик посла выглядел совсем не к месту. Однако иначе нельзя — Федор Сукин был сватом. Улыбка — пустяк. Ежели потребуется, так ради царя окольничий готов был бить челом до тысячи раз кряду.

— Государь готов жениться на Екатерине, — сообщил Федор так, будто положил к ногам короля по меньшей мере три мешка, набитых золотом.

— Готов жениться? А сможет ли князь Иван ради женитьбы пожертвовать Смоленском?

Переговоры стали приобретать непредвиденный оборот.

— Хм… Может, Смоленск, а может, еще что-нибудь, — лукавил сват, разумно полагая, что трудные переговоры не стоит начинать с отказа. — Только государю портрет принцессы бы получить. Ежели она красива, тогда он не устоит.

Этот сват-дипломат начинал нравиться королю. Кто бы мог ожидать, что за Екатерину такой кусок возможно выторговать. Да вот беда — если посмотреть на сестрицу, так худоба одна!

— Здесь я не могу помочь князю Ивану. — Король упорно избегал называть Ивана Васильевича царем. — Мы, августейшие особы, в таких случаях совершенно не отличаемся от простых людей. Мы не показываем невест до свадьбы. Кажется, такие порядки существуют и у вас? Не так ли?

Голос у Сигизмунда был мягкий, подобно воску. Август не забывал верного правила королей — чем слащавее слова, тем жестче отказ.

— Так-то оно так, — быстро согласился окольничий, — но ежели нельзя дать Ивану Васильевичу портрета, тогда, может быть, свату невесту дать поглядеть?

Сигизмунд-Август прикрыл глаза:

— Согласен. Завтра ты можешь посмотреть принцессу в соборе.

— Как я узнаю принцессу Екатерину? — сразу заволновался Федор Иванович.

— Она пойдет в костел со своей старшей сестрой в сопровождении прочих девиц. Екатерина будет в белом платье и голубой шляпке. Ты узнаешь ее сразу, другой такой невозможно встретить даже во всей Польше, переверни ты ее хоть вверх ногами! Я бы и сам на ней женился, не будь она моей сестрой. Ха-ха-ха!

Следующего дня Федор Сукин ждал с нетерпением. Ему очень хотелось увидеть Екатерину, о которой в Варшаве говорили не меньше, чем о самом короле. Порой эти слухи были так противоречивы, что казалось, они касаются двух совершенно непохожих людей.

Одни говорили, что Екатерина очень набожна, другие, что принцесса колдует над черными книгами. Одни утверждали, что каждый месяц она меняет любовников, а другие — что до сих пор хранит невинность.

Так какая же она, эта непорочная и любвеобильная Екатерина?

Сукин знал, что царь может пренебречь даже Ливонией, если сестра короля окажется красивой. Иван был одинаково падок как на смазливых блудниц, так и на хорошеньких девственниц, и окольничий заметно волновался, понимая, что держит в руках судьбу русского самодержца.

Король не обманул — ровно в полдень ворота замка распахнулись, и к костелу проследовал парадный экипаж Екатерины. Федор Иванович занял место неподалеку от входа: принцесса должна пройти от него всего лишь в нескольких пядях.

Екатерина ступила легкой ножкой на мощеную мостовую, поддерживаемая под руки придворными кавалерами. Походка ее была такой же изящной, как танец журавля перед спариванием. Екатерина шла, чуть поотстав от старшей сестры, и выглядела в сравнении с ней девочкой-подростком. Как безобразна была старшая принцесса, так же миловидно выглядела Екатерина. Она приподняла вуаль только на мгновение, но даже этих секунд Федору Сукину оказалось достаточно, чтобы сполна оценить привлекательность молодой девушки. Окольничий едва сдерживал вздох восхищения и готов был целовать крест, что никогда ранее не лицезрел подобной красы. Мысли его смешались.

Екатерина шла в окружении дюжины девиц — юных, красивых, беспечных. Если придворные девушки выглядели жемчугом, то принцесса казалась крупным бриллиантом. В ее движениях, в голосе не было и намека на порок.

— Вот это да! — наконец вымолвил окольничий. Мысли обрели обычный порядок, Федор Сукин смог размышлять. — Будет что отписать Ивану Васильевичу. Знаю теперь, кому на русском государстве следующей царицей быть.

И перекрестился Федор Иванович: не то на островерхие шпили костелов, не то на увиденную красоту.

После молитв Сигизмунд-Август призвал к себе графа Черновского, начальника дворцовой стражи. Во дворце поговаривали о том, что король питал к своему фавориту чувства гораздо более глубокие, нежели обычная привязанность.

— Вы сделали все так, как я просил? — придал голосу парафиновый оттенок польский король.

— Все было именно так, как вы и сказали, ваше величество. В платье Екатерины мы обрядили одну из ее любимых служанок, Гранечку. Сама же принцесса была в одежде фрейлины и могла сполна насладиться удивлением русского посла.

— Да. Фрейлина Гранечка и вправду красива.

Король вспомнил девушку лежащей на королевской постели поверх атласных покрывал. Даже Венера почувствовала бы себя уродиной в сравнении с паней Гранечкой.

— Посол Сукин стоял с открытым ртом до тех самых пор, пока принцесса и фрейлина Гранечка не скрылись за дверьми костела.

— Представляю восторг князя Ивана, когда посол ему распишет прелести его будущей супруги. Приведите в мои покои Гранечку… я ее лично награжу за оказанную мне любезность.

— Слушаюсь, ваше величество.

Король поймал на себе при этом ревнивый взгляд графа.

Федор Иванович Сукин уехал из Варшавы в тот же день. Порастряс немного денег в близлежащих тавернах, испробовал вдоволь польского пива и понял, что более делать здесь нечего — нужно с благой вестью спешить в Москву.

При прощании король Сигизмунд-Август был более любезен. Он протянул даже для целования окольничему руку, а потом передал письмо для «князя Ивана», сказав с улыбкой, что Екатерине не терпится выехать в Москву.

Федор Сукин только поклонился на улыбку польского короля и понял ее по-своему. Но об истинном ее значении знал только Сигизмунд-Август: утром из Финляндии приехал приятель Екатерины — брат шведского короля Иоанна. И, запершись с герцогом в покоях, она не желала никого более видеть.

О поступке принцессы придворные тотчас доложили королю. Сигизмунд отреагировал равнодушно, понимал, что ему не удастся набросить узду на безрассудство Екатерины.

— Пускай делает что хочет, — миролюбиво отвечал польский король, — надо же ей порезвиться перед тем, как она выйдет замуж за русского князя. А герцог Финляндский хороший ловелас, он научит Екатерину многому полезному, что наверняка должно пригодиться в супружестве.

И придворные паны охотно поддержали шутку короля веселым смехом.

Выбор сделан.

Князь Темрюк не обманул — утром следующего дня он привел дочь ко двору, где она сумела покорить Ивана Васильевича своей восточной красотой. Не было у царя таких девок, чтобы взирали на него без всякого страха и не ведали даже смущения. Видать, закалил ее черкесский князь в боевых переходах, даже комнату она пересекала совсем не по-бабьи — решительной уверенной поступью, будто не в горницу пришла, а на поле брани ступила. И первое слово, произнесенное княжной, показалось царю боевым кличем.

А может, бранит его кавказская принцесса?

— Чего глаголет княжна? — поинтересовался Иван Васильевич. — Может, прием ей не по нраву пришелся?

Самодержец подумал о том, что пенять на равнодушие Темрюк не сможет. Старшего князя Кабарды встречали богато: челядь в золотных кафтанах выстроилась в два ряда от самых ворот до сенных палат, а поклонов при этом было столько, сколько не в каждую Пасху кладут.

— Прием был хорош, государь, — улыбнулся князь Темрюк. Русский язык он знал с малолетства — одна из жен отца была крестьянкой из-под Ярославля. — Только дочь не знает русской речи.

— Ничего, выучит. Будет у нее на то время! — заверил Иван Васильевич и уставился на огромное ожерелье из бриллиантов, которое украшало красивую шею кабардинской принцессы. — Спроси, князь, у дочери, каково ей на Москве?

Темрюк перевел вопрос самодержца.

Вновь заговорила Кученей, и опять Ивану Васильевичу показалось, что зазвучал ручей, да не тот, что сбегает по склонам, прокладывая себе путь по желтому уступчивому песку, а другой, напоминающий горный поток, который бежит, показывая свой строптивый характер, непременно норовя перевернуть встречающиеся на пути камешки.

— Дочь сказала, что Москва ей понравилась даже больше, чем Самарканд.

— Тоже мне, Самарканд! — подивился Иван Васильевич. — Ты ей скажи, что у нас земли поболе будет. А где она еще столько меха увидит, как не на Руси? Такое богатство не у каждого государя сыщешь. А холопы мои в золоте ходят, — махнул Иван на стоявшую в дверях челядь, на которой и вправду были золотные кафтаны. — В Самарканде столько бродяг, сколько у меня по всей Руси не наберется.

Иван Васильевич лукавил, и об этом великий князь Темрюк знал. Перед самым приездом кабардинского гостя самодержец распорядился собрать бродяг с города и из посадов, а затем вывезти их подалее от столицы. Стрельцы, не слушая протестующих криков ходоков, вязали их по рукам и ногам, после чего поленьями складывали на дребезжащие телеги. За два дня Москва освободилась от пяти тысяч бродяг.

— Верно, царь Иван, — улыбнулся Темрюк, — а почему ты умолчал о своей казне, которая по богатству превосходит сокровищницу султана Сулеймана?

Казна русских царей была особой гордостью Ивана Васильевича, и каждый, кто попадал в нее, тотчас терял счет времени. Она походила на дивный сад, где плодами были искрящиеся изумруды, рубины, а в кувшинах прозрачными каплями застыли бриллианты. Сундуки доверху наполнены золотом. На стенах висели поклонные кресты и распятия, украшенные самоцветами, и свет от свечей, отражающийся в драгоценных камнях, был настолько ярким, что казалось, будто бы на каждого вошедшего падает божье сияние. Блеск фонарей многократно усиливался от прозрачных граней самоцветов, множества ожерелий, окладов, кулонов, которые были разложены на ковриках, висели на стенах, лежали на полках, выглядывали из полуоткрытых сундуков, свет ломался в радужные линии и ложился на разинутые рты гостей.

Эта картина повторялась всякий раз с каждым, кто впервые переступал сокровищницу.

Казна занимала с дюжину комнат, огромный подвал, где, не смыкая глаз, несли караул три десятка стрельцов, вооруженных пищалями. Они зорко всматривались в каждого входящего, и даже князь Темрюк испытал на себе недоверчивые взгляды.

Эти многие комнаты вобрали в себя сокровища первых киевских князей, где на почетном месте, в красном углу под иконой, лежали шапка Владимира Святого и его крест, который он получил от святейшего после крещения. Здесь были доспехи Вещего Олега и браслеты Всемилостивой Ольги.

Сокровищница царя Ивана Васильевича помнила всех московских князей, которые год от года преумножали казну, чтобы в таком виде донести ее до самодержца. Здесь был меч Семиона Гордого и посох Василия Слепого, держава великого князя Ивана Васильевича и скипетр Василия Ивановича. Здесь были собраны сокровища всех завоеванных княжеств, государств, ханств, которые отыскали себе тихий приют под надежной охраной недремлющих стрельцов.

Казна была любимым местом государя, его слава, его честолюбие. И вряд ли все короли Европы были бы богаче Ивана, сложи они свои сокровища в одну золотую кучу.

При всей своей безмятежности Темрюк не мог скрыть изумления, и князь еще долго не отвечал на вопрос царя: «Понравилась ли ему казна?».

— Казна, говоришь? — блеснули глаза самодержца. — Казна — это что! Земли у меня бескрайние, до самого Белого моря идут! Ты, князь, вот что дочери внуши: если она царицей русской стать пожелает, так это все ее будет — и земли, и сокровища до самого последнего камешка. А сам ты, князь, что о замужестве своей дочери думаешь? Отдашь за меня дочь? Аль как? Ежели уважишь, тогда я тебе и крымцев помогу унять. А там, глядишь, по шапке самому Сулейману турецкому надаем.

Старший князь Кабарды слегка приосанился — точно так подбирает огромные крылья орел, для того чтобы воспарить к небесам. И сам князь чем-то напоминал хищную гордую птицу, в повороте головы столько величия, сколько не встретишь даже у спесивых послов Оттоманской Порты. А янычары умеют держать себя в присутствии великих, всегда помня о том, что нет на этой земле никого более могущественного, чем их непобедимый господин.

Развернув орлиный профиль, Темрюк посмотрел на стоявшего рядом стольника; взгляд у князя был такой, будто он хотел исклевать замершего в карауле отрока.

— Вина князю? — спросил старший стольник, как бы в желании опередить возможное нападение.

— Вина, — охотно согласился Темрюк.

Князь только чуть отпил рейнского вина и вернул кубок на поднос.

— Я не против, царь Иван. Почему бы нам и в самом деле не породниться? Стольник, у тебя ничего не найдется покрепче? А то от такого вина только в животе урчит.

— Принесите гостю нашего именного вина, — распорядился Иван Васильевич.

И стольник сейчас же выскочил вон.

Это вино Иван Васильевич приберегал для особых случаев. В подарок русскому царю его привез испанский посол. Бутыли были огромными, почти в человеческий рост, глиняные бока украшены вензелями королевского двора, а огромная пробка напоминала императорскую корону. Нужно было быть настоящим купцом, чтобы провезти бутыль за тысячи верст и суметь сберечь содержимое.

— Царь Иван, наш король Филипп Второй шлет тебе подарок. Это любимое его вино, и я могу с уверенностью утверждать, что оно одно из самых лучших. — И к ногам Ивана Васильевича слуги выставили три огромные бутыли. — Признаюсь тебе откровенно, царь Иван, что таких бутылей было десять. Одну мы выпили в дороге, нас мучила жажда, — улыбнулся славный рыцарь. — Остальные треснули в пути, слишком долгой была наша дорога. А оставшиеся три бутыли мы ставим к твоим ногам. Это ровно столько, сколько король желал тебе подарить. Филипп Второй предполагал, что путь наш будет неблизок, и знал, что большая часть вина будет выпита дорогой, но и по оставшимся бутылям сможешь ты составить истинное представление о наших виноделах и о нашей природе.

— Сколько лет этому вину? — полюбопытствовал Иван Васильевич, предвкушая, что сегодня же на пиру отведает испанскую сладость.

— Двести пятьдесят лет, — гордо отвечал посол. — Виноград был собран с лозы, которая окружает королевский дворец, и виноград этот считается самым вкусным и сладким по сей день.

Посол не обманул. Вино и вправду оказалось великолепным. Целая бутыль была опорожнена боярами в первый же день, второй хватило едва на неделю, а уж третью государь повелел открывать только в исключительных случаях.

Приезд старшего князя Кабарды был как раз тем самым случаем.

В золотом стакане стольник принес вино. Вдохнул аромат Темрюк и охмелел, а потом долго не мог оторвать мокрого рта от царского подношения.

В честь Кученей Иван Васильевич закатил пир, на который съехались князья и бояре с ближних и дальних земель. Палаты не могли вместить всех приглашенных, и самодержец повелел выставить столы на дворе, которые позанимали люди чином поменьше: воеводы малых городов, дьяки и даже купцы.

От обилия огня во дворе было светло как днем. Стольники, ломая ноги, спешили услужить гостям и меняли одно блюдо за другим.

Стрельцы, отставив в стороны пищали, деловито стаскивали упившихся до смерти вельмож на подводы. Опьяневшие мужи весело задирали друг друга, тыча кулачищами в бока. В углу двора верзилы устроили кулачный бой и под восторженные крики собравшейся челяди колотили один другого с той отчаянной силой и ожесточенностью, какую не отыскать у ратных дружинников, сошедшихся на поле брани. Никто из них не желал быть поверженным, лупили в грудь, выбивая из суставов костяшки, и, когда харкнули на землю кровушкой, решили разойтись поздорову, лишив именитых гостей презабавного зрелища.

Купцы, сотрясая кошелями, предлагали сойтись молодцам за гривны, и охотников находилось немало. Молодцы тузили друг друга нещадно, каждым верным движением вызывали у собравшихся бурный прилив радости.

Веселье за купеческим столом походило на ярмарку, где каждый купец громогласно вел торг, нахваливая своего бойца, наделяя его едва ли не всеми существующими достоинствами, с которыми мог соперничать разве что языческий Перун.

В царских палатах пир шел не менее весело, и бояре поедали белорыбицу, слушая гусельников. Царь Иван пьянеть не умел, он только багровел лицом, хохотал громче обычного и велел стольникам «угостить премудрого шута» или «выволочить за шиворот» упившегося боярина. А то еще придумал забаву — заливал за воротник боярским чинам сивушной браги. Бояре обижаться не смели. На государеву шутку полагалось подняться из-за стола и поклониться так, чтобы лохматым чубом смести с пола сор, а потом поблагодарить царя за оказанную честь.

Когда царь уставал от забав, он склонялся к черкешенке и шептал ей на ушко:

— Все это твое будет, радость моя! Все! И бояре эти бестолковые, и земли русские… и я твой!

Княжна улыбалась, и по сверкающим глазам Кученей нетрудно было понять, что русский пир пришелся как раз по ее кавказскому сердцу.

— Я тебе, красавица, еще свою сокровищницу покажу, — не желал угомониться Иван Васильевич, — русские князья и цари все это добро собирали. Там столько злата, что таких княжеств, как твоя Кабарда, не один десяток купить можно. Эх, сладенькая ты моя, эх, лебедушка! — пел царь. — Отберешь себе в светлицу самых красивых девок, будут они тебя причесывать, на плечики твои будут шубку надевать, в косы станут вплетать золотые ленточки. Эх, радость ты моя, в золоте ходить станешь! — неугомонно шептал Иван Васильевич, глядя в горящие глаза княжны.

Кученей не понимала слов Ивана, но чувствовала, что русский царь говорит нечто такое, отчего у другой бабы от радости зашлось бы сердечко.

Сидевший по другую руку от царя Темрюк только улыбался и легонько кивал красивой головой. Кученей здесь понравится.

Государя всея Руси Ивана Васильевича невозможно было заподозрить в неискренности: голос у него теплел, глаза блестели. Царь и вправду не видел рядом с собой иной супружницы, кроме Кученей.

Слушая государя, трудно было поверить, что три часа назад самодержец, волнуясь, перечитывал письмо от Федора Сукина. Тот писал, что Екатерина так хороша, что с ней не могут сравниться не то что боярышни в Московском государстве, но даже византийские принцессы, известные на весь православный мир своим благочестием. В послании русский посол отмечал, что цвет ее лица напоминает молоко, а алые губы — это сочная малина, глаза же подобны горящим угольям — увидал и обжегся.

Иван перечитал письмо трижды. Полячки были и вправду красивы. В прошлом году приехал из Варшавы купец — жемчуг привез, так главным товаром были его две дочки, которые в доступности превосходили русских баб, а в красоте им и равных не было.

Две недели Иван Васильевич провел в обществе польских купчих. Если такова Екатерина, то жалеть не придется.

О Сукине царь забыл сразу, едва Кученей переступила Стольную палату. Что там польская неженка, когда у стола вышагивает тигрица. Силком ее не возьмешь, исцарапает, а вот лаской и нежным нашептыванием можно достучаться и до дикого сердца.

Баб любить — целая наука!

Кученей, глядя на Ивана Васильевича, о чем-то быстро заговорила. Эдакий нежный рык взволнованного зверя. Тугое платье обтягивало гибкое тело. Все в ней было ладно: длинные косы, черное платье, золотые браслеты на запястьях, и сама она казалась дорогой брошью, которая способна украсить царский кафтан.

— Моя дочь говорит, что с радостью принимает твое предложение, царь Иван. Кученей желает быть русской царицей.

Конец польской миссии.

Федор Сукин пожелал ехать верхом. Карету в дороге изрядно растрясло, и она ржаво поскрипывала на каждой яме, выворачивая нутро. Остановиться бы в селе, заменить ось, однако окольничий предпочитал трястись в седле, чем задержаться хотя бы на час. Гонец уже должен быть в стольной, а следовательно, государь в нетерпении ждет его.

Место Сукина в посольской карете занял дьяк, которого совсем не заботила ни дорога, ни скрип, и он так храпел, что его здоровое забытье вызывало у Федора Ивановича огромную зависть — сам он не мог сомкнуть глаз уже вторые сутки.

Кони весело бежали, пьяные от свежего воздуха. Дождь побил весь гнус, если что-то и беспокоило их сытые бока, так это строптивая рожь, а еще татарник, который колючками-копьями лез под самый низ и хотел во что бы то ни стало распороть крепкую брюшину.

Федор Сукин матюкнулся разок и срезал плетью розовый бутон. Цветок отлетел на сажень от дороги и спрятался в густую траву, откуда, недовольно жужжа, вылетел полосатый шмель. Покружился разок и темной лохматой точкой взмыл в небо. Татарник выглядел непокорным даже без тяжелого бутона, покачался негодующе обезглавленный стебель, а потом застыл протестующе.

Сукин тщательно подбирал слова, какими будет расписывать прелести принцессы. Он обязательно расскажет о ее стане, который так же гибок, как камыш под легким ветерком. А лико! Его можно сравнить только с ликом Богородицы, оно такое же кроткое и спокойное.

Молодое дело всегда грешное. Сколько царь баб перебрал, а вот такой девицы у него не было. После женитьбы государь должен будет угомониться. К бабам он, конечно, не поостынет, но в свои покои таскать уже не станет.

Карета скрипнула так, что переполошила стаю галок, которые устроились трапезничать на прелом навозе. Поначалу птицы насторожились, услышав непонятный звук, и, склонив головы, стали гадать, какому зверю он мог принадлежать, а потом, совсем потеряв аппетит, дружно взмахнули крыльями и отлетели далее в поле.

Солнце склонилось к закату, было красным и казалось брюхатым. Вот еще миг — и огненное чрево не сможет достичь темной полосы горизонта и разродится десятком подобных светил.

Однако обошлось.

Сначала солнце задело самый краешек земли, окрасив горизонт пшеничным светом. Надолго зависло над водой, словно размышляло, а не отправиться ли в обратный путь, а потом, отбросив последние сомнения, погрузилось в реку, зажигая ее тысячами сверкающих огоньков. Видно, солнцу купание пришлось по нраву, и оно все глубже погружалось в водную гладь.

Федор Сукин устал ехать верхом. Самое время, чтобы поискать ночлег где-нибудь неподалеку от дороги, чтобы с рассветом торопиться дальше, но он упорно боролся со сном.

Мысли о предстоящем разговоре с самодержцем бодрили Сукина. Он думал о том, что Иван Васильевич может одарить его новой шубой, а то старая прохудилась на локтях; а нынешним летом, когда сенная девка повесила ее сушить на солнечный зной, дворовый пес отодрал полы. Шубу, конечно, подлатали, пришили полоску бобрового меха, но думному чину в такой ветхости в государевых сенях появляться стыд, и царская награда пришлась бы в самую пору. А еще не помешал бы боярский чин. Вот это награда так награда! Если Иван Васильевич одарит боярской шапкой, то не пожалел бы деньжат и на волчью шубу.

Никогда Сукины выше стольников не поднимались. Не одно их поколение стояло на Постельном крыльце, с завистью взирая на ближних бояр и дальнюю царскую родню, которая могла пройти во дворец, даже не оглянувшись на толпящихся на лестнице дворян и боярских детей, а теперь он будет ходить так, будто родился в золо-том охабне. Тряхнет пустым рукавом, словно отмахиваясь от приставучей собачонки, а челядь московская уже шеи сгибает.

Оженить бы государя, вот тогда бы он вошел в силу!

И еще об одной награде думал окольничий Сукин — быть бы у царя на свадьбе тысяцким. Это честь даже для многих родовитых бояр, а такому безродному, как он, большего расположения и не придумаешь.

Галки слетели с полей, солнце утонуло в реке, и на дорогу упала ночь, которая заставила споткнуться верховую лошадку, нетерпеливо понукаемую хмурым неразговорчивым сотником. Чертыхнулся он в сердцах, но пожаловаться на Сукина некому — в дороге он и господин, и кормилец, а вот вернемся в стольную, тогда тут дорожки разойдутся: Федор Иванович в Думу, а сотник в караул.

В Москву Федор Сукин приехал рано утром. Пьяный от бессонницы и сытый вчерашними блинами, он сумел напустить на себя важность и строго прикрикнул, когда один из стрельцов малость замешкался, отворяя врата.

Государь ждал его, а за пазухой у Сукина, подпирая живот свернутым краем, лежала грамота от польского короля Сигизмунда-Августа.

Несмотря на ранний час, Иван Васильевич уже не спал. Он поднялся еще до заутрени. Пошатался по коридорам, пугая своей бессонницей дежурных бояр и стражу, затем, заглянув в девичью, устроил тихий переполох среди боярышень, ночевавших в комнате, и, довольно хмыкая себе под нос, пошел в Крестовую комнату замаливать грех.

Федор Сукин застал государя играющим в шахматы, до которых он был большой любитель; радостно хохоча, Иван гонял по клеточному полю ферзя князя Вяземского. Афанасий Иванович только хмурился, но уступать государю никак не желал; князь и сам был не менее искусный игрок, чем самодержец. Не однажды, обиженно сопя, Иван Васильевич вынужден был пальцем сбрасывать короля на доску, признавая свое поражение, и сейчас Афанасий Иванович хотел если уж не выиграть, то хотя бы удержать хлипкое равновесие. А государь был молодцом: покормился тремя пешками и потопил ладью. Слон Ивана Васильевича хозяйничал на половине князя Вяземского так же безжалостно, как палач Никитка в своих казематах. Он одну за другой растоптал три пешки, потряс оборону Афанасия Ивановича смелой вылазкой и так шуганул короля, что тот никак не мог отдышаться, крепко забившись в самый угол.

Эти шахматы были подарком государю от Абдуллы-хана Второго — хозяина Бухарского ханства. Выточенные из слоновой кости, они были одним из главных предметов гордости царя Ивана. Не у всякого правителя можно встретить такое великолепие: пешки выполнены в виде воинов в золотых шеломах, мачта на ладьях украшена жемчугом, белый король ликом напоминал царя Ивана, а черный походил на турецкого султана Сулеймана Великолепного.

Царь поднял ферзя, почувствовав в руках приятную тяжесть грациозной фигуры, и объявил шах черному королю (вот если бы это случилось когда-нибудь на самом деле!). У князя оставался единственный ход — в самый угол доски, но там его уже поджидала ладья, и, когда Афанасий Иванович аккуратно положил короля на доску, признавая свое поражение, царь долго хохотал.

День начался удачно.

Федора Сукина проводили к царю. Давно не бил челом Федор Иванович, а тут три дюжины раз плюхнулся в ноги великому государю, и даже в боку не кольнуло.

— Радость большая, Иван Васильевич, король Сигизмунд-Август сестру свою отдать за тебя согласился.

Иван Васильевич в ответ только вяло поерзал на стуле.

— Что еще сказал польский король?

— Отныне Сигизмунд-Август согласен называть тебя русским царем и пожелал, чтобы переговоры о мире состоялись в Варшаве.

— Не можем мы нарушить прародительских заветов. Никогда переговоры о мире не велись нигде, кроме как в Москве, — твердо отвечал Иван Васильевич. — И не такая у нас держава махонькая, чтобы мы на поводу у ляхов шли! Тоже мне польский король — ему каждый холоп перечить смеет.

— Так ты, государь, стало быть, отрекаешься от Екатерины?

— Отрекаюсь, — отмахнулся Иван Васильевич, — к тому же мне Темрюковна по нраву, женюсь я на ней!

— Государь, Екатерина уж больно хороша собой! — не сдавался Федор Сукин. Он уже начинал догадываться, что придется ходить ему в старой латаной шубе и не видать теперь чина боярина. А его репутация удачливого свата заметно пошатнется. — Мне не приходилось встречать более прекрасного лица за всю свою жизнь! Такие лики мне удавалось увидеть только на фресках в католических храмах.

— Оставь, — устало отмахнулся Иван Васильевич, — справлялся я о Екатерине, так мне поведали, что у нее ни сисек, ни заду нет! А мне от бабы плоть нужна, и чем более, тем лучше!

Глаза у него блеснули, когда он вспомнил высокую грудь Кученей. А еще накануне, перед самым пиром, он пошел на маленькую хитрость и отвел ей покои в своем дворце, где ее нарядами должны были заняться девки. Эта комната просматривалась через небольшое оконце, спрятанное под самым потолком, и Иван Васильевич истек слюной, когда следил за переодеванием юной черкешенки. Кученей напоминала молодую кобылицу: такие же стройные и ровные ноги, которым не терпелось пробежаться по сытному лугу; такое же стройное тело, которое хотелось холить и гладить.

«Вот это баба так уж баба!» — светились глаза Ивана почти дикой радостью.

А потом Иван Васильевич крепко надеялся на помощь кабардинского князя в войне с Сигизмундом, вот тогда польский король поймет, что Ливония не для его хилого желудка.

— Еще мне сказали, что польские девки в любви не искусны, — со значением заверил Иван, — пока их расшевелишь, так весь потом изойдешь.

Федор Сукин поклонился, не смея возражать великому государю, хотя на сей счет окольничий имел собственное мнение.

Крещение черкешенки.

Осенний воздух прозрачен и чист. Точно таким бывает вода в глубоком колодце: ни дуновения ветерка, ни ряби. Застыла поверхность стеклом, и на саженной глубине, увеличенной толщей воды, был виден каждый камень, всякая неровность дна, а в самый угол забилась здоровенная, болотного цвета жаба.

Жизнь свою она начинала в речной заводи, которая поросла водорослями и казалась мутной от цветения и темно-грязной тины. Возможно, жаба так и прожила бы свою недолгую жизнь в заросшей мутной заводи, если бы не огромное любопытство, которое подталкивало ее раздвинуть привычные просторы и посмотреть: что же делается за глинистым берегом?

А за ним оказался сырой луг, а еще поле, в котором уютно жаба чувствовала себя в дождь, и совсем оно было чужим в сухую погоду: ни лужицы, где можно спрятаться от солнечного зноя, ни прохладной грязи, чтобы дождаться ночи. Но вот за полем, где оно обрывалось крутым склоном, находилось глубокое болото, с которого веяло прохладой, чего не могла вытравить даже июльская жара, а кваканье было настолько дружным, что заглушало колокольный звон Успенского собора.

Вот туда и брела жаба, чтобы жить в веселье среди шумной братии, наряженной в темно-зеленые пятнистые куколи.

Жаба не дотопала до края болотистой жижи каких-то трех аршин, когда была подхвачена мальчишеской ладонью, которой привычнее вообще-то выковыривать липких пиявок из-под коряг и камней и сбивать комьями земли ласточкины гнезда на обрывах. Однако жаба — вещица занятная, и не побаловаться ею грех. Малец упрятал жабу под рубаху, временами заглядывая себе за пазуху, чтобы проверить — не сдохла ли божья тварь. Но жаба, веря в лучшее предназначение, продолжала жить, а затем, улучив удобный случай, нашла прореху на рубахе и выпрыгнула в густую траву.

Оказалось, что это скотный двор, где пахло навозом, куриным пометом и молоком.

Путешествие жабы продолжалось недолго, не успела она пересечь двор, как была накрыта мозолистой рукой хозяина, которая и переправила ее в холодный колодец. Отныне заточение ее будет вечным, а все потому, что жаба в колодце — это к удаче, и вода от ее присутствия становится прохладной и никогда не теряет свежести…

Кученей осталась во дворце.

Иван Васильевич приставил к черкешенке двух толмачей, которые учили княжну русскому слову. Темрюковна оказалась способной — уже через неделю она нахваталась многих фраз, а через три месяца сносно лопотала.

Иван Васильевич виделся с Кученей почти каждый день, и его до слез потешала неумелая речь черкесской княжны.

Государь изнывал от желания, его пьянил аромат трав, которыми черкешенка натирала свое тело. Запах был возбуждающим и таким же диким, как холмы Кабарды с их елями и кипарисами, и таким же ядовито-сладким, как дыхание степного тюльпана. Княжна казалась ему неприступней кавказских гор. И разве мог знать Иван, что по воскресеньям, когда она не была обеспокоена царскими визитами, через потайную дверь к ней проникал возлюбленный — Афанасий Вяземский.

Незаметно минул год.

Княжна освоилась во дворце совсем. Она уже свободно говорила по-русски, а ядреные крепкие словечки, которым толмачи обучили ее смеха ради, пристали к ней накрепко и казались в ее устах вполне естественными.

Будущая царица совсем не походила на прежних девиц, которые ранее жили во дворце: она вела себя так, будто ей принадлежала не только Девичья комната, но и весь двор, включая самого государя. Кученей не стеснялась открывать своего лица, и стража во все глаза пялилась на будущую жену Ивана Васильевича. А у черкесской княжны было на что посмотреть: кожа матовая, как слегка потускневший жемчуг, да не тот, что заболел в отсутствие человеческого тепла, а тот, что перезрел, почувствовав на себе жар плотской страсти; зубы — цвета сахарной свеклы, а ресницы так густы и лохматы, что напоминали засеки.

Кученей весело скакала по лестницам терема, забывая, что это не узкие кавказские тропы, а дворец державного государя. И что ступать следовало бы чинно, слегка наклонив голову, а если платье чуток длинновато, то придерживать его подобает изящно рукой. Вот наступит на подол да расшибет себе лоб, и тогда сраму не оберешься.

Старицы, которыми был наполнен едва ли не весь двор, заметив княжну, только крестились и нашептывали зло:

— Царь наш сам как дьявол, так еще и дьяволицу решил себе в жены подобрать. Покойная Анастасия Романовна не таких правил держалась. Тиха была, сердешная, и приветлива. Нас, рабынь своих, почитала и не считала зазорным в пояс поклониться. А эта черкешенка по дворцу с кнутовищем шастает, как казак какой.

Кученей отличалась от прочих государевых баб еще и тем, что была княжной и вела свою родословную едва ли не от ордынских ханов.

Это не Анюта и не Пелагея, которые были хозяйками дворца лишь на короткое время, до той самой поры, пока их место не займет другая. Кученей пришла во дворец не для того, чтобы сидеть почетной гостьей на многошумных пирах, а для того, чтобы распоряжаться. После отца она унаследует Кавказские горы с большими городами и малыми аулами, она госпожа глубоких ущелий и снежных вершин. А впереди Кученей ожидает новая вотчина — тихая русская равнина с покорным и боголюбивым народом.

Если она смогла быть принцессой в Кабарде, то почему не стать царицей в Русском государстве!

Примечательно было нынешнее Вербное воскресенье — намечалось крещение черкесской княжны, а потому к Кремлю, как бывало только в великие праздники, стал сходиться народ.

Иван Васильевич ходил по темницам и миловал оступившихся. Таких набралось три сотни — их вывели во двор и открыли с напутствием врата:

— Еще попадетесь… ноздри вырвем!

Разбойники кланялись до земли и обещали жить миром или уж по крайней мере не попадаться.

Своим вниманием Иван Васильевич не обделил и душегубов, которых особенно много было при Чудовом и Андрониковом монастырях. Царь спускался в глубокие подвалы, пропахшие плесенью и сыростью, ждал, когда отворят двери, и, глядя в темноту, спрашивал у игумена, который обычно сопровождал самодержца:

— Все ли здесь душегубцы, блаженнейший?

Игумен, бывший для узников и богом, и тюремщиком одновременно, отвечал со вздохом:

— Все, государь, все до единого. А тот в углу, что на соломе сиживает, зараз семь душ порешил. Ждем твоего указа, Иван Васильевич, чтобы на плаху спровадить.

Глянул на татя Иван Васильевич, но рожа его разбойной не показалась. Его облик вызывал скорее жалость: на руках пудовые цепи, к ногам привязана огромная колода, и для того, чтобы сделать хотя бы один шаг, сначала нужно было пронести ее. А одежда на нем такая залатанная и драная, что казалось, сейчас рассыплется у всех на глазах. С трудом верилось, что высохшие руки могли сотрясать кистенем, да и костлявое тело лиходея выглядело нескладно. Однако когда игумен велел подойти ближе, тать с легкостью оторвал от земли неподъемную колоду и приблизился на сажень.

Среди дюжины мужиков оказались две женщины.

— За что баба здесь? — спросил государь, показав на узницу лет тридцати.

— Родителей своих порешила, — отвечал монах.

На шее у бабы находился ошейник, к которому были припаяны аршинные прутья. Они не давали облокотиться о стену, и женщина сидела согнувшись, как растопленная свеча. А тяжелая цепь, прикрученная к ошейнику, не позволяла отойти ей даже на сажень от своего угла.

Иван Васильевич задержал взгляд на узнице. Очевидно, некогда лицо ее было привлекательным: правильные черты, тонкий нос, слегка выпуклый лоб; но тяжкий дух темницы сумел сотворить непоправимое — молодость сошла с ее лика стремительным весенним потоком, оставив после себя только грязные мутные разводы.

— И за что же она родителей своих порешила? — справился государь.

— А кто ж ее ведает? Тело девки в цепях, а в душу не заглянешь. Палач может кромсать тело, а вот до души ему никак не добраться, это только пастырю духовному под силу. Спрашивали мы, молчит девка! Вот как преставится, тогда всю правду про себя на небесах и выскажет. Дом она подожгла, а в нем родители дневали.

Как ни велика была жалость, а только это не высший судья — душегубцы помилованья не ведали.

— Молитесь о душе своей, — сказал государь, — только в кончине и есть освобождение. А перед ней что тать, что царь — все равны! Никого она не выделяет. — И, защемив пальцами нос, покинул подвал.

Вернувшись во дворец, вместе с указом о помиловании он подписал еще одну грамоту, которой на плаху отправил полдюжины душегубцев, среди которых была и девка, убившая родителей.

Так Иван Васильевич мыслил закончить крещение черкесской княжны.

Государь не уставал в этот день раздавать милостыни, будто всю казну разменял на медяки, чтобы распределить ее между народом. Нищие слетались на мелочь, как голуби на крупу, и скоро поклевали два здоровенных мешка с гривнами.

Княжна Кученей была торжественна — под стать Успенскому собору. По настоянию Ивана Васильевича она сняла с себя горское платье и облачилась в нарядный опашень. Кученей чувствовала себя в чужой одежде так же свободно, как в седле арабского скакуна. Целомудренный покров еще более подчеркивал ее дикую кавказскую красоту, которая была особенно заметна под сводами храма.

Перед алтарем стояла огромная купель — ступит в нее Кученей и выйдет из воды иной. Купель была настолько объемная, что могла вместить в себя с дюжину инаковерцев.

Бояре замерли, ожидая, когда ангел, которому суждено стать царицей, сбросит с себя покровы и войдет в святую воду, несколько мгновений бояре смогут видеть княжну именно такой, какой сотворил ее господь.

Бояре ожидали. Выжидала княжна Кученей. Набиралась терпения челядь, стоявшая за вратами храма. Затаился весь город. Не торопился только митрополит Макарий, которого совсем не интересовали телеса юной княжны; митрополит был так стар, что его не волновала ни зрелость, ни расцветающая молодость. Он только раз взглянул на лицо Кученей, отметив свежесть девы, и расправил на столе крестильную рубашку.

Кученей стояла покорная и без платка. Крещение она воспринимала с тем же чувством, с каким преступник относится к казни: важно не сорваться на крик и уйти достойно. А митрополит уже брызнул водицу на черкесскую княжну, вырвав ее из круга сородичей.

— Крещается раба божия княжна Мария, во имя Отца — аминь, и Сына — аминь, и Святаго Духа — аминь.

Вторая свадьба Ивана Васильевича.

Свадьба была торжественной. По вечерам на улицах горели огромные костры, освещая ярким пламенем самые заповедные уголки города. Московиты совсем разучились спать и до утра жгли факелы и орали песни. Город ненадолго замирал на время богомолий, а потом веселье вновь вспыхивало с прежней силой, словно за время недолгого поста московиты успели соскучиться по шабашу и веселью.

Корчмы не пустели, и питие продавали на вынос ведрами. За неделю запас с вином так порастратился, что, продлись праздник хотя бы на несколько дней, пришлось бы свозить хмельные напитки с соседских земель.

Праздник был и для братии Циклопа Гордея, которая дежурила у всех кабаков столицы и подсчитывала прибыль вместе с купцами. А утром, когда народ упивался насмерть, уже не в состоянии подняться с дубовых лавок, в корчму тихо заявлялся один из монахов и объявлял, что Циклопу Гордею не хватает на житие.

За неделю только двое купцов посмели отказать в просьбе Циклопу, и потому никто не удивился, когда бунтарские корчмы вспыхнули вместе с пьяными гостями.

О пожарах докладывали боярину Шуйскому, но он только махал руками: в городе праздник, а по пьяному делу чего только не случается.

В особом восторге от московского разгула были англичане, торговавшие беспошлинно по всем русским землям. Красный английский портвейн проделывал длинный путь по Северному морю, прежде чем попасть в русские погреба. Вино продавали всюду — на шумных базарах и пустующих площадях, в посадах и в Кремле. Московиты покупали его охотно, оно было крепче, чем брага, и мягче, чем сивуха. Город жил так, будто готовился к вселенскому потопу и встретить его хотел не иначе как в угарном хмелю.

Все дни в торжестве звонили колокола, и птицы в ужасе метались по небу, не зная, где бы сложить уставшие крылья. И дождь нечистот небесной манной сыпался на головы прихожан, спешащих к соборам.

Черкесские князья были польщены царским гостеприимством, а когда Иван распорядился, чтобы за столом им прислуживали боярышни (вопреки заведенным обычаям), восторгу их не было предела. Чернобровые красавцы беззастенчиво пялились на девушек и ждали минут, когда от пития обессилеет последний боярин, чтобы втихомолку потолковать с жеманницами о более приятных вещах, чем соколиная охота.

На свадебном пиру Кученей, нареченная Марией, сидела рядом с Иваном, глаз не поднимала, и отец только удивлялся смирению дочери, которая была куда своевольнее всех его сыновей, вместе взятых. Мария осторожно, как того требовал обычай, откусывала пирог, слегка пригубляла вино и совсем была равнодушна к обилию всякой снеди.

Гости дружно доедали шесть лебедей, заготовленных на первый день свадьбы, и Иван Васильевич терпеливо ожидал, когда стольники подадут следующие блюда, после которых молодым будет дозволено подняться в свои покои.

Вот и копчености.

Поднялся Иван Васильевич из-за стола, поклонился на три стороны и, взяв невесту за руку, повел за собой в Спальные покои.

Оставшись наедине с царицей, Иван Васильевич хмуро поинтересовался:

— Девка?

Мария глаз не отвела:

— Скоро узнаешь.

А когда Иван Васильевич прижал царицу к постели всем телом, то уличил обман. Откинулся он с нее со вздохом и заметил:

— Стало быть, не мною дорожка проторена.

— Но отныне тебе по этой дорожке топать…

Ни одна из прежних баб Ивана Васильевича не посмела бы ему ответить столь дерзко. Царь мог выгнать Марию из покоев, опозорить ее перед всем пиром, но вместо этого он обнял ее за плечи и долго хохотал, понимая, что у него не хватит сил, чтобы оттолкнуть от себя это диковатое чудо.

В Спальных покоях было светло, витые свечи горели ярко, высвечивая каждый угол. Под самым потолком Иван Васильевич заприметил паука, который, спасаясь от потока света, норовил уползти за занавеску. Государь хотел было подняться, чтобы раздавить его ладонью и тем самым очиститься зараз от сорока грехов, но ощутил такую слабость, что подняться не смог. Черкесская княжна не разочаровала.

— Кто был твой первый мужик? — спросил Иван Васильевич. — Черкес?

Царица немного помолчала, а потом ответила, глядя прямо в глаза господину:

— Он был настоящим джигитом. Я любила его и хотела выйти за него замуж, но мой отец убил его.

Иван Васильевич почесал ладонью бритую голову и признался:

— Отец правильно поступил, на его месте я сделал бы то же самое… У тебя был и второй, слишком ты искушена в любви, а для этого одного мужика недостаточно.

— Был и второй, — просто отвечала Мария Темрюковна.

— Кто же он? — продолжал бесхитростно любопытствовать Иван.

— Он тоже был настоящий джигит, — уверила мужа царица.

Откровение девицы подхлестнуло в Иване новый интерес. Посмотрел на жену царь и согласился: такой девке без мужика оставаться грех.

— Закрой глаза, не люблю, когда баба на меня пялится!

Исповедь душегуба.

Вместе с ранним первозимком началась стужа, которая выдула с изб остаток тепла, запорошила дороги и отозвалась чугунком под копытами лошадок. Воздух был свеж, а мороз задирист — он хватал за щеки и лез под тулуп.

Простывшие печи чихнули первой грязью, а потом над крышами мягко заклубился серый дым, который, словно одеяло, укрыл первый снежок.

Зима без трех подзимников не живет. И железо твердым не станет, если его не раскалить да не остудить потом в морозной воде. Вот так и зимний путь — размягчит его солнышко до снежной кашицы, а потом мороз-кузнец скует крепкую дорожку такой твердости, что она не сможет размякнуть до весны, сумеет выдержать груженые сани и копыта лошадей, которые будут утаптывать снег до самой оттепели.

Циклоп Гордей не снимал с себя рясы даже в стылый холод. Он, подобно аскету строгого монастыря, круглый год ходил только в одном одеянии. Глядя на его долговязую и сутулую фигуру, невозможно было поверить, что в своих руках он держит власть, какой не имел иной боярин, а богатства у него поболее, что у знатного князя. Почти все корчмы в городе принадлежали ему, а царев кабак, который государь построил для стрельцов, выплачивал татю каждый месяц такие деньги, на которые могла бы здравствовать дюжина богомольных домов.

Если его что и отличало от других чернецов, так это охрана, которая могла быть сравнима только с толпой бояр, сопровождавших царя. Верная стража не отступала от Гордея ни на шаг.

Циклоп не имел выезда, какой был у Ивана Васильевича, не гремели тяжелые экипажи, не бренчали колеса, обмотанные цепями, не мчались по городу всадники, повелевая кланяться всякому чину. Инок Гордей шел тихонько, на широкой груди мягко позвякивала тяжелая цепь, а большой крест маятником болтался у самого пояса из стороны в сторону. Однако его выход никогда не проходил незамеченно, народ сбегался отовсюду, чтобы посмотреть молчаливую, почти угрюмую процессию, которая, запруживая улицу, шла молиться в храм.

Гордей шел по первому зимнику, оставляя на дороге следы босых ног. Тело его, подобно камню, было закалено настолько, что не боялось ни стылого холода, ни крепкой жары. Оно не коробилось и оставалось таким же свежим, как скол мрамора.

Циклоп остановился перед дверью храма, не замечая пристальных взглядов, которые были нацелены на него со всех сторон, перекрестился и, встав на колени, отбил челом.

Московиты согласно закивали — так оно и должно быть, чем больший грешник, тем ниже поклон. Потом неторопливо поднялся и, не смахнув с колен налипшего снега, перешагнул порог собора. Циклоп пошел прямо к священнику, стоявшему при аналое.

— Покаяться хочу, святой отец, — кротким агнцем заговорил разбойник.

— Становись, сын мой. В чем ты грешен?

Едва не улыбнулся Гордей: вся Москва знает о его грехах, и только добрый священник пропадает в наивном неведении.

— Убивец я, — просто отвечал инок.

— Кого же ты живота лишил? — невозмутимо спрашивал святой отец.

Видно, ему было не привыкать к таким признаниям, и он давно разучился удивляться.

— Собрата своего убил, — горестно сокрушался чернец. — Яшку Хромого.

— Яшку, говоришь?

— Его.

— Хм, — только и выдохнул священник.

Противостояние двух татей не могло продолжаться вечно. Всем известно, что в одной берлоге двум медведям не жить, а Москва и была для них такой берлогой. Потасовки, которые бродяги устраивали за городом едва ли не каждое воскресенье, нередко заканчивались смертным боем. Убитого бродягу свозили в лес и хоронили тайком, соорудив над холмом маленький еловый крест.

Так и мерли несчастные без покаяния.

Яшка Хромой находился в самой силе и, видно, дожил бы до преклонного возраста, став почтенным старцем, а на закате жизни ушел бы в какую-нибудь пустынь, отрешившись от мира, а может, создал бы свой монастырь со строгим аскетическим уставом — все это было в характере знаменитого разбойника, если бы не одна беда: безудержная любовь к Калисе.

Девка была для Яшки всем — и ангелом-хранителем, и началом всех его злоключений. Не однажды хромой властелин пускался на поиски своей зазнобы и частенько находил подругу в объятиях стрельца или московского дворянина.

Попавшийся стрелец, узнав, чью бабу щекотал бородой, готов был отдать портки и нательный крест, чтобы выйти из корчмы невредимым. Божился, просил Христа ради, говорил, что такое случилось впервые, а получив неожиданно свободу, впредь зарекался пить и блуд чинить.

Трех стрельцов Яшка Хромой заколол. Прочитал над убиенными отходную и долго держал подле покойников бесстыдную Калису.

— Смотри на них! Ежели не жалко меня, так отроков пощади. Я буду лишать живота каждого охальника, посмевшего посмотреть на тебя!

Скоро Яшка понял, что эта угроза для Калисы так же пуста, как раскаты удаляющегося грома.

Хромец пробовал держать Калису на привязи, но она, подобно лисе, угодившей в капкан, готова была перегрызть себе руку, чем терпеть постылую неволю. Яшка окружал Калису сторожами, но она совращала даже самых верных из них; атаман татей приставлял к Калисе баб, но она травила их зельем, как крыс.

Некогда Яшка распоряжался слободами так же просто, как Иван Васильевич повелевал двором. И если самодержец не мог совладать с черкесской княжной, хромец был бессилен перед обычной девкой.

Эта беспомощность не могла не отразиться и на делах Якова. Один за другим его стали покидать сотоварищи. И, словно тень, на некогда могучего татя лег призрак близкой кончины.

Уже давно Яшка не выходил на дорогу и не просил поделиться богатых путников добром, и все настойчивее московские леса стал будоражить залихватский голос молодецкой братии Гордея Циклопа.

Петр Шуйский уже не покровительствовал Якову, и стрельцы зорко смотрели по дорогам, выискивая крамольного монаха. На базарах и площадях глашатаи без конца читали государевы указы о наградах за Яшку Хромого. Царю не терпелось установить буйную голову разбойника на Красной площади, однако этот день заставлял себя ждать.

И трудно было поверить, что еще несколько лет назад Хромец мог бросить вызов самому государю, начеканив однажды на серебряных монетах свое плутоватое лицо. Сейчас эти монеты держал каждый стрелец и зорко всматривался во всякого бородача, сверяясь по «портрету».

Монеты с изображением Яшки Хромого были в ходу. Купцы охотно продавали за них товар, меняли на мелкую монету, пробовали на зуб и одобрительно щелкали языком — монета была серебряная и не уступала государевой.

И вот Яшка рухнул. Так опрокидывается статуя исполинского языческого бога — грохнули его о землю и разбросали осколки во все стороны.

Циклоп Гордей, раздав дюжине своих монахов опальные монеты, повелел убить Хромца, который скрывался где-то в деревнях под Москвой. А через неделю вернулись все двенадцать, сообщив о том, что с Яшкой Хромым покончено.

Именно этот грех и мучил его все последнее время, именно он и подтолкнул пойти в храм с покаянием.

Теперь можно каяться, молиться. Вместе с гибелью Яшки Хромого могущество Гордея Циклопа увеличилось ровно в два раза, и нужно было иметь неимоверно крепкие плечи, чтобы удержать такую тяжесть.

Священник был старый и за свою долгую жизнь отпускал грехи не только мирянам, но и боярам, дважды в его приход заявлялся сам царь.

В своем раскаянии Гордей напомнил священнику государя. И тот, и другой каялись так, словно это их последние грехи на земле, а следующий день будет непременно праведным. В действительности же получалось другое — чем сильнее они каялись, тем большими были их последующие грехи.

Но церковь божья не Разрядный приказ, чтобы наказывать за провинности, это храм, порог которого одинаково может переступить как святой муж, так и конченый грешник. Если откажешь ему в отпущении грехов сейчас, то в другой раз он может и не появиться, и вот тогда его душа для Христа пропала совсем.

Священник горестно повел плечами, а потом махнул дланью, обрекая татя на раскаяние:

— Голову подставь, епитрахиль накину.

Как Петр Темрюкович стольником стал.

Мария Темрюковна пришлась не ко двору.

Она распоряжалась в Кремле так, будто он был ее собственной комнатой. Мария не стеснялась показываться с открытым лицом, и бояре не всегда успевали наклонить голову, чтобы дерзким взглядом не смутить «ангела».

Однако Марию Темрюковну больше называли чертовкой, вспоминая о том, как она огрела плетью Никиту Захарьина, а на лошадь взбиралась без помощи рынд, да так лихо, что не у каждого бывалого всадника получится. А однажды, потехи ради, отобрала пищаль у стрельца и стала палить по пролетающим воронам. В своих шалостях государыня напоминала юного Ивана, который охоч был до забав и выдумок.

Как-то одела она в свои наряды одну из девок и потешалась, глядя из окна, что весь двор отдает почести истопнице, будто та и вправду царственная особа.

О государынях мало что говорили во дворе во все времена. Те редкие минуты, когда матушка должна была предстать перед двором, воспринимались как праздник. Ближние бояре могли увидеть государыню рядом с царем во время трапезы. Но даже здесь невозможно было услышать ее голоса. Она казалась частью той обстановки, в которой потчуют гостей, и только маленькие кусочки, отправляемые царицей в рот, позволяли судить, что она живая.

Мария Темрюковна была иной.

Двор шептался. Оглядываясь на Кремль, в половину голоса судачила о проделках царицы Москва. Дескать, не повезло Ивану с государыней, каково ему терпеть, если она перед народом платье задирает, когда на лошадь ступает. Видать, так Мария бойка и строптива, что сам царь с ней справиться не в силах.

А еще слушок пополз липкий, будто бы царица пожелала в стольниках видеть своего младшего брата, крестившегося с ней в один день под именем Петр.

Прослышав о том, что в столице судачат о назначении Петра Темрюковича в стольники, царь нахмурился. Род Темрюка никогда прежде не служил при московском дворе, и любое возвышение чужака над столбовыми дворянами обидит многих.

Как ни близок Петр Темрюкович к самодержцу всея Руси, но старых слуг государь обижать не хотел.

Царицу Марию государь застал в Девичьей. Прислужницы заплетали ей косы. С некоторых пор государыня окружила себя красивыми девицами, совсем не оглядываясь на их знатность, и многие родовитые боярышни оставались не при деле — сиживали в отцовских теремах и плели кружева. Своих девок царица подбирала всюду: на выездах по слободам, на прогулках и во время моленья. Одну из своих любимиц царица приглядела в стрелецкой слободе, когда та шла с коромыслами по воду. Другая и вовсе была из подлых людишек, но едва она переступила московский дворец, как Мария выторговала у царя для нее земельки, на которой могла бы уместиться небольшая деревенька.

Уступчивости Ивана Васильевича удивлялись многие, но только не Мария Темрюковна — она всегда получала то, чего желала.

Сейчас великий князь Московский решил стоять на своем.

Девки не разбежались — это боярышни скромны, а крестьянки, которыми окружила себя царица, простодушны: пока не выпроводишь, не уйдут.

— Вчера ты меня просила о том, чтобы я поставил в стольники твоего брата.

— Да, государь.

— Я обещал подумать.

— Именно так. Я помню, государь, — поднялась Мария, не забыв отвесить царю поклон.

— Так вот, Мария, стольником ему пока не бывать. Дорасти он должен до такой чести! На московском дворе твой род не служил, а потому пускай пока в дверях постоит.

— Ты смеешься, государь? Чтобы сын старшего князя Кабарды Темрюка стоял в дверях и распахивал перед гостями двери!

— Только самые родовитые бояре начинают служить государю со стольников, остальным не грех и в дверях стоять! Если прикажу, так и лавку под ноги мне ставить будет, когда на коня стану залезать. А иначе пускай с моего двора прочь уходит!

— Если не поставишь моего брата стольником… удавлюсь, — просто объявила царица.

— Девки! Ну и женушка же мне досталась, не баба, а тигрица! Удавишься, говоришь? Петля не ожерелье, шею не украсит, а ты вон как привыкла себя наряжать! — хохотал Иван Васильевич.

Государь ушел, а девки по-прежнему продолжали вплетать в косу шелковые ленты.

Бояре довольно хихикали — не бывать Петру Темрюковичу в стольниках. Поначалу Захарьины жизни не давали, а теперь черкесские князья в Москву понаедут. Дай им всем волю, так через год-другой они всех степенных бояр повытеснят.

Федька Басманов разбудил Ивана Васильевича глубокой ночью. Бросился к царевой постели и запричитал:

— Беда, государь! Беда великая приключилась!

— Что такое?!

— Мария Темрюковна удавилась! В комнате у себя помирает!

— Как?! — смахнул с себя одеяло царь. — Неужно решилась на богопротивное?!

Государь бросился к двери, а Федька Басманов кричал уже в спину:

— Иван Васильевич! Ты бы халат накинул. Ведь в одной сорочке!

Царица Мария Темрюковна лежала на своей постели. Она была бледна, однако к ее красивому лицу шла даже эта нездоровая белизна. Глаза закрыты, а черные брови, словно углем нацарапанные, слегка изогнулись в дугу и выражали недоумение.

Сенная боярышня в который раз пересказывала государю увиденное, а Иван не слышал вовсе, прижавшись лицом к холодным рукам царицы, бестолково бормотал:

— Карает меня господь! За злодейство мое карает! Не успел одну жену похоронить, как он опять решил меня вдовцом сделать!

— Я как увидела ее, горемышную, так сразу и обмерла. Разве поверишь в эдакое, да чтобы еще царица была?! Подбежала я к Марии Темрюковне, а она хрипит, закатила уже глаза, а на воротник пена желтая валится. Приподняла я малость царицу и стала подмогу кликать. Тут государыня глаза приоткрыла и сказать мне что-то хочет, только вместо слов на сорочку пузыри летят. Бабы понабежали, полотенце ей с горлышка отвязали, а потом на кроватку мы ее положили. Спит она сейчас, Иван Васильевич. Лекарь твой приходил. Лекарство дал испить, сказал, что она до обедни не пробудится.

— Откуда царицу сняли? — оторвал руки от лица государь.

— А вот отсюда, батюшка, — встрепенулась баба звонким голосом, который вырвался из ее уст почти радостным криком: не каждый день так близко государя видеть приходится, — в самом углу, перед лампадкой. Здесь мы рушники вешаем, вот одним из них она и хотела удавиться.

Иван Васильевич посмотрел в самый угол. Горела лампадка, свет от которой был такой же ясный, как душа после причастия. Богородица грустно взирала на государя, и Иван содрогнулся от мысли, что на полотенце рядом с иконой колыхалось безвольное тело царицы.

Бояре молчаливой толпой стояли за спиной государя.

— Как бы я предстал перед Высшим Судом? Что бы я поведал господу, если бы царица ушла? Спасибо, господи, что смилостивился надо мной, — клал Иван Васильевич поклоны, и челобитие было таким рьяным, что бояре стали беспокоиться за разум самодержца.

— Иван Васильевич, не терзал бы ты себя так шибко, — подал голос Афанасий Вяземский, — жива ведь царица. Не случилось греха. Покой нужен Марии Темрюковне, окрепнет царица малость, а потом вновь здоровехонька по дворцу бегать станет.

— Федька! Басманов! — окликнул государь любимца. — Дьяка ко мне призови, пусть указ немедленно пишет… Петра Темрюковича ставлю стольником!

Засопели бояре от натуги, но перечить Ивану Васильевичу не стали.

А на следующий день в московский дворец черкесский князь вошел в чине стольника.

Заботы государыни.

Иван Васильевич долго не мог оправиться от переживаний. Он почти не отпускал от себя царицу и если расставался с ней ненадолго, то обязательно оставлял ее в окружении многого числа боярынь и мамок, которые следили за Марией пуще дворцовой стражи. Стоило ей где-нибудь задержаться, как царь немедленно посылал за ней гонцов и изводился от видений, в которых представлял государыню непременно удушенной, в грязной, запачканной пеной сорочке.

Иван с легкостью казнил и миловал, но совсем по-другому относился к самоубийству. Не было для него большего греха, чем лишить себя жизни. То, что подвластно господу и государю, не дозволено простым смертным, а потому великих грешников хоронили за оградой, подалее от людских глаз.

Царица Мария Темрюковна могла быть одной из них.

Поступок жены сильно взволновал Ивана, и узда, которую государь поначалу накинул на супругу, стала понемногу ослабевать, а вскоре Мария Темрюковна получила свободу не меньше той, какую привыкла иметь при своем батюшке — старшем князе Кабарды.

Царица лихо разъезжала верхом по московским улочкам, и, взирая на ее стражу, одетую точно в такие же черкески, могло показаться, что Москва взята в плен одним из горных племен.

Мария Темрюковна окружила себя большим числом красивых девиц, которые доставлялись к ней теперь уже со всей Руси. Царица требовала от них не только умения уверенно держаться в седле, но и носить саблю, как будто опасалась вражьего вторжения, и относилась к боярышням так, как если бы это была ее личная охрана.

Стрельцы втихомолку хихикали, наблюдая за тем, как девицы важно расхаживали по двору с саблями на боку.

Бояре невзлюбили царицу сразу, и, даже ударяя ей челом по тридцать раз кряду, они редко прятали злобный взгляд и скликали на ее голову всех чертей. Однако перечить государыне никто не смел, опасаясь навлечь на себя опалу. Лишь однажды дьяк Висковатый бросил неосторожный упрек:

— Государыня Мария Темрюковна! Негоже тебе, русской царице, словно пострелу какому, на коне верхом скакать да еще в мужеское платье обряжаться. Посмотри на наших баб, все они степенные, лиц не показывают и платья носят просторные. И речь твоя пылкая, словно задираешь кого, ты прислушайся, царица, к ручью, к шороху листьев, вот как государыня говорить должна.

— Кто ты такой, чтобы мне указывать?! Может быть, царь?! Ты холоп! Чернь! Гноище! — Царица зашипела подобно воде, пролитой на раскаленные камни. — Ты грязь под ногами!

Висковатый не сомневался в том, что если бы царица держала за поясом кинжал, то обломала бы его лезвие о грудь разговорившегося дьяка.

— Государыня, прости Христа ради, если обидел чем, но только нет мочи терпеть. И кому как не близким слугам говорить об этом. Позор ты на свою голову накликаешь!

— Как ты смеешь царицу зреть и поклонов ей не ударить?! — совсем разошлась Мария Темрюковна. — Бей челом! — И громко, словно глашатай на площади, стала считать поклоны: — Раз!.. Два!.. Пять!.. Двадцать!.. Еще!.. Еще!.. А еще ты позабыл сказать, что я люблю смотреть казни. Я с радостью буду созерцать и твою смерть, когда Никита-палач станет рвать клещами твое гнойное тело! В это время я буду стоять на кремлевской стене и хохотать над каждым вырванным куском!

Отпрянул дьяк в ужасе. Не сатана ли говорит ее устами?

— Господь с тобой, матушка! Что ж ты такое молвишь?! Разве может такие речи держать царица? Побойся бога, матушка, покайся!

— Гоните его со двора! — перешла на визг государыня. — Гоните отсюда!

Стрельцы, не смея ослушаться матушку, подхватили дьяка под руки и пнули его за ворота. Размазал Иван Михайлович кровь по земле, обругался горько, а потом поволок побитое тело к дому.

Иван Васильевич только улыбался, когда кто-нибудь из вельмож начинал рассказывать о похождениях царицы. Говорили о том, что неделю назад Мария Темрюковна надумала купаться в Клязьме вместе со своими боярышнями. Бабы за три версты перемутили всю воду, а визгу было столько, что переполошили соседнее село. А три дня назад государыня заставила девок биться на саблях — победительнице из своих рук давала кубок с вином. Вчера царица выехала на охоту в сопровождении стрельцов и боярышень и велела затравить собаками отрока, посмевшего не отвесить ей поклон.

Чудит царица!

Не бывало до нее таких. И Иван обожал черкесскую княжну.

Он любил захаживать на женскую половину дворца, где все девки были одна краше другой. Приобнимет иной раз государь за талию какую-нибудь скромницу, шепнет на ухо ласковое словечко, а девке оттого радость великая.

Все чаще Иван Васильевич устраивал трапезу в покоях царицы, а рядом с ним сидели его любимцы Федор Басманов, Афанасий Вяземский, Малюта Скуратов. Вместо стольников государю и гостям прислуживали сенные девки, которые озоровато зыркали на господина.

Хозяйкой была Мария. Царица хлопала в ладоши, и из дверей выходили красивые девушки, держа в руках подносы с кушаньями и напитками крепкими. Государю зараз прислуживало шесть девок. Они стояли по обе стороны от него и накладывали в золотые блюда заячьи почки, икру белужью и семгу вяленую. Иван Васильевич весело черпал ложкой угощения, слизывая морковный соус с губ, и хвалил Марию:

— Умеешь принимать господина, царица. Вижу, и девок самых красивых отобрала, чтобы государю своему служили.

Супружница скромно созерцала мраморный пол. И, глядя на нее, Ивану Васильевичу с трудом верилось, что это она вчера вечером честила бояр на Красном крыльце, да так, что у языкастого Захарьина слова глубоко застряли в глотке и не могли наружу прорваться даже хрипом.

— И я, и девки мои в твоей власти, государь, — подняла глаза на Ивана Мария.

Вот он, тот огонек, которым отличается царица от всех познанных девок, — глянула разок, и запылала страсть, хоть сейчас уводи в спальную комнату.

Закусил Иван Васильевич желание заячьей почкой и отвечал:

— И девки, стало быть?

Взгляд у Марии Темрюковны сделался целомудренным совсем — научили ее русские прелестницы застенчивости.

— Девки тоже.

— А ведь я могу и согласиться. Не боишься того, государыня? — посмотрел Иван Васильевич со значением на одну из боярышень.

Зарделась девица, будто взглядом государь сорвал с нее сразу все платья до исподнего.

— Не боюсь. Коли пожелаешь, Иван Васильевич, так сама тебе приведу в комнату любую.

Иван Васильевич хмыкнул, осмотрелся по сторонам. Его любимцам не было дела до разговора самодержца с супругой: князь Афанасий Вяземский держал за руку одну из девиц и, видно, сумел нашептать такие ласковые слова, от которых та почти сомлела и готова была в бесчувствии расшибить лоб о мраморный пол; Федор Басманов, напротив, брал напористостью и дерзостью, он без конца гладил проходящих боярышень по пышным местам, и, оборачиваясь на раскрасневшееся лицо молодца, редкой из них хотелось прогневаться; даже Малюта Скуратов лыбился так, будто сумел заполучить боярский чин.

— Что ж, подтверждай свои слова, царица, — не сразу ответил Иван Васильевич. Глаза государя замерцали, словно кто-то неведомый пытался загасить в них полымя. — Приведи ко мне после полуночи… Вон ту! — ткнул перстом самодержец в статную девицу, которая низко склонилась над столом, отчего ее огромные груди, того и гляди, могли оказаться на блюде с икрой.

— Фаина? — постаралась не выразить удивления Мария Темрюковна. Кто бы мог подумать, что ее муженьку нравятся и такие девицы. — Будет она у тебя.

— И еще вот что, царица, пусть девки твои натрут ее благовониями и настоями разными. Не люблю смердячих!

— Как угодно, государь, — наклонила голову Мария и украдкой взглянула на князя Вяземского, который уже приобнял боярышню за плечи, а та потянулась всем телом к сильной руке удальца, словно весенняя лоза к солнцу.

Уколола ревность черкесскую княжну. Едва она совладала с собой, чтобы не плеснуть на платье боярышни кубок рейнского вина.

Однако вместо этого Мария Темрюковна пожелала:

— Скучно что-то у нас в палатах. Зовите гусляров, пускай о добрых молодцах попоют.

Привели гусляров, которые чинно сели на лавку и стали дергать струны, подпевая слащавыми голосами.

Мария Темрюковна уже была отравлена ревностью, и сладкое белое вино казалось прокисшим уксусом. Она думала о том, как накажет молоденькую боярышню: розгами лупить на дворе! Нет, повелит раздеть до исподнего и провести с позором по городу. А потом решила иное: сослать всю семью подалее от Москвы! Вологда! Вот где им место.

И улыбнулась боярышне так любезно, словно благодарила за поднесенное блюдо.

Иное дело князь Вяземский. Капризен. Горд. И у государя в любимцах ходит. Не совладать с ним. А единственное средство, так это быть еще более ласковой, да такой, чтобы потопить Афанасия в своей нежности, как в бушующем море-океяне.

Два дня назад, когда государь отъехал в Александровскую слободу, Афанасий Вяземский появился у царицы, и запретное это свидание еще более разожгло старую любовь. Мария Темрюковна обожала все острое, а тайная любовь — это тот перец, который придает пище неповторимый аромат.

От Афанасия Вяземского не укрылся зловещий взгляд царицы. Строга мать! В любви делиться не умеет. Она из той породы баб, которые лучше придушат милого собственными руками, чем отдадут его другой.

Князь Вяземский отстранил от себя боярышню.

— Квасу принеси! — коротко распорядился Афанасий.

И по суровому взгляду царицы сообразил, что следующая встреча начнется с упреков.

Царица не шутила. После полуночи она сама привела к Ивану Фаину, резким движением сбросила с нее покрывало, укрывающее полные плечи, и повелела боярышне:

— Слушайся государя. На сегодняшнюю ночь он твой муж и господин.

— Как прикажешь, матушка, — поклонилась перепуганная девка.

Иван Васильевич молчал и, казалось, наслаждался растерянностью боярышни, а потом все же решил ей помочь:

— Подойти сюда… поближе! Неужно твой государь на волка похож? Не проглочу, ты вот что… ладонями спину мне потри, да покрепче, чтобы кровь стылая по телу разбежалась. Люблю я это! Ох, какие у тебя ноги-то мясистые, а кожа какая гладенькая.

Некоторое время Мария Темрюковна стояла под дверью, вслушиваясь в грубоватый голос мужа, а потом пошла в тайные покои, где ее дожидался князь Вяземский.

Теперь трапезы на царицыной половине стали проходить все чаще. Иван Васильевич пил много, вливая в себя кубок за кубком рейнское вино. Хмель только ненадолго мутил его голову, а потом вновь требовал обильного вливания. Вино было для него что кровь в жилах: нет его — и тело усохнет!

С Иваном Васильевичем Мария вела ласковые речи, сама подливала ему вина и бережно брала государеву ладонь в свои пальцы, будто пытаясь их жаром раздуть затухающий фитиль любви. И только немногие во дворце догадывались об истинном намерении царицы: она спроваживала Ивана Васильевича сразу, едва он начинал закрывать глаза. А часом позже, когда дворец затихал, потайная дверь в покои государыни отворялась, и на пороге появлялся князь Вяземский.

Но дикой натуре Марии Темрюковны оказалось мало Афанасия, и царица обратила взор на Федора Басманова, который, кроме того что был привлекателен, своей безбородостью напоминал девку. Во дворце упорно толковали, что Иван и Федор частенько закрываются в государевых покоях и занимаются содомским грехом, и, глядя в его миловидное лицо, царица верила молве.

Однажды, когда Федор пришел к Марии Темрюковне с поручением, она решила ввести постельничего во грех. Царица подозвала к себе Басманова и вкрадчивым голосом поинтересовалась:

— Нравлюсь ли я тебе, Феденька?

— Как же госпожа может не нравиться холопу?

— Не о том говоришь, Федор, — ласково шептала царица. — О другом я хочу спросить: нравлюсь ли я тебе как женщина?

Все больше потел Федька Басманов. Опостылела ему содомия, до баб появился зуд, и с такой девахи, как Мария Темрюковна, не вставал бы до самой зари.

И тут окольничий Басманов понял, что попал в западню: откажись он от царицы — сведет Мария его со света или отправит в кандалах доживать свой век в Соловецкий монастырь; согласись — донесут государю, а это верная смерть под рукой Никитки-палача.

Огляделся Федор Яковлевич — наедине он с царицей. Комнаты Марии в роскоши государевым покоям не уступают. На стене, рядом с иконкой, часы висят, на которых две голые фурии держат циферблат — подарок польского короля; по углам — кувшины золотые, на которых сцены из Библии — подарок римского папы.

— Чего ж ты молчишь? — настойчиво допытывалась царица. — Подойди ко мне ближе.

Мария, не поднимаясь с царского места, вытянула навстречу руку.

Федор Басманов сделал шажок. Остановился. Потом еще шаг, и уже его ладонь почувствовала сильные пальцы царицы. Мария поднялась и ступила навстречу боярину. А он, уже не в силах совладать с искушением, крепко держал ее в своих руках. На ковер полетело одно платье, потом упало другое. Вот оно наконец и исподнее, которое позволено видеть одному Ивану Васильевичу. И в этом Федька дотянул до самого государя.

Не оставалось уже сил, чтобы противиться желанию, и Федор Басманов опрокинул царицу прямо поверх платьев, которые сделались постелью, и брал Марию с отрешенностью преступника, которому пожаловали последнее желание.

— Сильнее! Еще! Еще! Хорошо! — шептала государыня.

Больше у царицы Федор Басманов не был, а встречая в коридорах ее ледяной взгляд, не переставал удивляться — та ли эта женщина, что извивалась под ним с такой горячностью.

Однажды к нему подошел Вяземский и тихо поинтересовался:

— Ну, как тебе царица? Вправду хороша женка у Ивана Васильевича?

Пересохло в горле от страха у постельничего. Не думал он, что его тайна станет достоянием красавца князя.

— Что ж ты глаголишь такое?! — возмутился Басманов. — Бога на тебе нет!

— Да есть бог, смотри, — охотно показал Афанасий нательный крест. — Ты не бойся, никому не скажу. Я и сам к ней захаживаю. Не баба — огонь! Ее страстью только печи во дворце зажигать.

— А обо мне как узнал? — малость успокоился Басманов. — Царица сказала?

— У Марии потаенная дверь в покоях есть, так она ее в тот день для меня открыла.

— Не видал я дверь.

— Не видал потому, что она эту дверцу занавеской прячет. Приоткрыл я занавеску малость, а ты на царице как демон прыгаешь. Подождал я немного за дверью, когда ты свои порты заберешь, а потом к ней явился.

— А царица что? — подивился Федор.

— Приняла она меня, как и прежде. Не мог я уйти, обиделась бы государыня…

— А дальше чего?

— Хм… Дальше чего? Целовала меня шибко, так что ее и на меня хватило.

И, усмехнувшись, ушел, оставив озадаченного Басманова наедине со своими мыслями.

Пиры, которые стали проводиться у царицы, уже ничем не отличались от тех, какие в свое время проходили на царской половине дворца: и плясунов в избытке, и веселье такое, что кипятком льется через край, но главное — девок было не меньше. И если ранее царь подбирал девиц сам, то теперь он доверял вкусу Марии Темрюковны. Все отобранные бабы чем-то напоминали царицу: были, как правило, чернявые, худосочные, с тонкими талиями, да такими, что можно переломить двумя пальцами; не уступали царице и в темпераментности — так же горячи, как вскипевшее молоко. И царь уже без стеснения после каждого пира указывал пальцем то на одну, то на другую девицу.

Не все знал царь о своей супруге и совсем уж не догадывался о том, что за первые полгода совместной жизни у Марии Темрюковны было не меньше любовных связей, чем у Ивана Васильевича в холостое время.

Новый митрополит.

Ненадолго царя смутила смерть митрополита Макария, который являлся духовником Ивана и оставался последним человеком, который, нахмурив брови, мог высказать государю обидную правду. Иван Васильевич побаивался сурового старика с детства, хотя митрополит не драл его за уши, не шлепал за шалости по мягкому месту, но мог пригрозить венчальному отроку божьей карой, отчего у государя надолго пропадало желание баловаться. Макарий всегда смотрел на Ивана Васильевича так, будто из поднебесья взирал на отрока сам господь.

Некогда митрополит казался Ивану всесильным, как может быть не ограниченной в своей власти господня воля: суровый старик изгонял из храма и наказывал отступников, крестил язычников и по-отечески журил царицу, и вот сейчас в дубовой домовине лежало только подобие великого старца. И с уходом Макария государь подумал о том, что не существует уже на земле той силы, которая способна была бы осудить его. Иван Васильевич был выше всех, и только небо могло быть ему судьей.

Величие владыки отпевали при витых пудовых свечах в просторном притворе Благовещенского собора. Почивший митрополит был безмятежен и тих. Если чего и не хватало в храме, так это его могучего баса, от которого трескались соборные фрески. Не поднимется митрополит, так и будет лежать, несмотря на громкоголосое пение церковного хора. Теперь уже не добудиться, навсегда присмирел блаженнейший.

И первый раз за последний год Иван Васильевич отменил молодецкий пир, а девкам наказал не появляться во дворе, пока благочестивый дух митрополита Макария не отойдет на суд в небеса. Вместе со всеми государь тянул: «Аллилуйя!» — и в ретивости не уступал певчим. Два раза он приложился рукавом к глазам, а потом сделался по-прежнему торжественным и строгим.

Хоронили митрополита всей Москвой, с колокольным звоном и с великим шествием, и это погребальное торжество совсем не походило на скромное бытие благочестивого старца. Если и обряжался Макарий в епитрахиль, так только на великую службу, а так по-обычному шастал в простом рубище по Москве.

По-иному смерть митрополита встретила царица Мария.

Государыня невзлюбила старика сразу, и мешал Марии объявить открытую вражду владыке только его высокий авторитет как главы Русской церкви. Это была такая высота, на которую не могла замахнуться даже властолюбивая черкесская княжна. Ей оставалось лишь затаиться и тихо дожидаться кончины престарелого митрополита.

А когда Макарий преставился, Мария подняла голову, и бояре зашептались промеж себя:

— Высунула жало, змея!

Взор царицы обратился на бывшего протопопа Благовещенского собора Андрея. Десять лет священник исполнял обязанности духовника царя, а потом постригся в Чудовом монастыре, поменяв мирское имя на схимное — Афанасий.

Бывший духовник царя был ларчиком, в котором аккуратно сложены самые сокровенные помыслы самодержца, а вот ключиком к нему будет митрополитов крест, который царица выпросит для Афанасия у самодержца.

В последний месяц Мария сошлась с Василием Грязным, братом Афанасия. Как ни опытна была царица, но даже она не могла ожидать, что в таком тщедушном тельце могло прятаться столько страсти. Потом, расслабленная и усталая, она со смехом вспоминала русскую пословицу: «Малая блоха сильнее кусает».

Василий Грязной был одним из подручных царя. Самодержец вытащил его из гноища и призвал в Думу, и последний год тот сидел на скамье вместе с именитыми боярами.

Грязным Василий был прозван за тусклый цвет лица, который напоминал разводы на свежих белилах: будто неумелый маляр размазал мел по закопченным стенам и оставил по углам комья грязи, не удосужившись смыть.

Бояре не любили всякого пришлого, а служивые, пробравшиеся в Думу из подлых сословий, и вовсе вызывали ненависть. Вот потому бояре зло говорили о том, что лицо Васьки испоганили голуби, когда он взирал на небо, а бог шельму метит!

Василия Григорьевича Грязного-Ильина бояре воспринимали как причуду государя, некую его блажь, когда он приблизил к себе простых дворян и низших чинов, а те цепными псами замерли у его трона, не собираясь подпустить до царских стоп первых вельмож. И этот кордон из подлых сословий становился настолько крепким, что даже старшие Рюриковичи искали расположения думных дьяков и окольничих, составлявших окружение Ивана Васильевича.

А Васька Грязной, казалось, был в особом почете у государя: он воеводствовал, получал в кормление большие города, ходил послом в дальние земли, а когда попал в плен к крымскому хану, то немедленно был выкуплен самодержцем за такую сумму, на какую можно выстроить на Руси целый город.

Васька Грязной совсем не подозревал о том, что скоро будет обладать не только городком Верхний Луг, отданным государем ему в кормление, но и самой царицей. А Мария Темрюковна, казалось, задалась целью перепробовать все ближайшее окружение царя, и если кто-то и оставался обделен ее вниманием, так это только истопники и печники.

Грязной пришел к царице в точно условленное время. Входил в ее покои безбоязненно, знал о том, что Иван Васильевич выехал поздно ночью в Александровскую слободу в сопровождении Басманова и рынд, а еще наказал государь отобрать девок с Кормового двора и раньше завтрашнего дня возвращаться не собирался.

От Марии Темрюковны веяло ароматом, от которого зашалеет и конь, и Васька Грязной с трудом сдержал себя, чтобы не наброситься на царицу, и терпеливо стал выслушивать ее жалобы на самодурство государя. Дворянин вовремя поддакивал и разглядывал ее капризно надутые губы, а когда Мария откинула полог, приглашая его ступить на постелю, Василий выплеснул восторг прямо в лицо царице:

— Матушка! До чего же ты хороша! Так бы и задушил тебя от счастья в своих руках.

— Будет тебе еще кого душить. Как накажу — чтобы не медлил!

А потом царица смело предстала перед Василием нагой.

— Ближе ко мне двигайся, сокол мой, ближе… Вот так… Не смотри ты на меня как на царицу, я ведь еще и баба. Мне, Васенька, ласка нужна, да такая, чтобы мое сердечко от сладости защемило. Государь наш на такое не способен, едва попробует меня, так тут же нос начинает воротить, повернется на бок и храпеть давай. А ты не такой, Васенька, ты ласковый. Видать, бабы тебя очень любят.

Василий Грязной хмелел от царицыных слов, дурманом растекалась ее ласка по телу, и была она такая же ядовитая, как запах первых цветов: вдохнешь в полную грудь раскрывшийся бутон, и закружится голова, словно от красного вина. И вдвойне слова царицы приятны тем, что сторонились бабы Василия: боярышни видели в нем мелкого дворянина, а местные красавицы только хихикали, когда Василий засылал сватов. А вот царица Мария не побрезговала: пригрела да приласкала.

— Васенька, что ты желаешь? — очнувшись от сладкого сна, спросила царица.

Это была именно та минута, которую Грязной дожидался давно, с того самого времени, как опустел стол митрополита, и, упусти он сейчас представившийся случай, другого может уже просто не быть.

— Государыня-матушка, — начал Василий, — не о себе я хочу просить, а о брате. Стол после Макария уже который месяц пустует… Вот если бы ты за брата моего вступилась и сказала царю, что лучше, чем Афанасий, не найти, тогда мне другой награды и не надо.

— Значит, о брате печешься? — повернулась царица к Грязному.

— Хлопочу, государыня. Сам он о себе не побеспокоится, так и будет до скончания века игуменствовать в Чудовом монастыре. Если кому и занимать митрополитов стол, так только ему. Честнее мужа, чем мой брат, не сыщещь!

— Если я соглашусь с государем переговорить, чем ты мне полезен будешь?

— Да мы за тебя, государыня, животы положим! — воспрянул Василий. — Холопами твоими будем до искончания дней. Знаю я про то, как не ладила ты с митрополитом. Он тебя все норовил уколоть, что ты, дескать, не нашего роду-племени, из мусульман пришла, и опоры у тебя никакой не было. А брата поставишь, так за тебя вся церковь будет стоять. Сам буду глотку рвать каждому, кто слово поперек посмеет произнести. Только поддержи перед государем брата моего!

— Я ни с кем не люблю делить слуг. Если увижу, что служите больше Ивану, чем мне… Изгоню из дворца. Нет! Сживу со свету и тебя, и братца твоего.

— Согласен, государыня.

— Можешь говорить Афанасию, чтобы готовился примерять митрополитов клобук.

Царь уже отвык спорить с Марией, и, когда она настаивала на своем, Иван в досаде махал рукой, понимая, что в случае отказа его царственная супруга может сигануть с высокого крыльца башкой вниз, а то и вовсе ковырнет себе брюхо черкесским кинжалом.

Иван и сам против кандидатуры Афанасия ничего не имел. Это не Макарий, который без конца пугал божьей карой и неистово ругал за прелюбодеяние, накладывая без конца строжайшую епитимью. Афанасий, в отличие от Макария, был мягок, если не сказать кроток, и никто при дворце не слышал, чтобы он повысил голос.

Вот таким и виделся Ивану Васильевичу московский владыка.

И в один из воскресных дней Афанасий прикрыл гуменце[64] белым клобуком митрополита.

Шведский конфуз.

Светская жизнь вдруг наскучила государю. Царь устал от любвеобильных девиц, не увлекали соколиные забавы, пресытился пирами. А тут еще Екатерина обвенчалась с герцогом финляндским Иоанном, братом шведского короля Эрика.

Эта новость сразила Ивана больнее всех остальных, и сват-неудачник Федор Сукин был сослан в Соловецкий монастырь.

Иван Васильевич слал польскому королю письма с требованием расторгнуть брак, а когда в одном из обратных посланий получил от Сигизмунда нарисованную дулю, оскорбился ужасно.

Невзирая на лютый зимний холод, государь собрал огромное воинство и двинулся к границам Польши. Впереди главного полка стрельцы толкали огромный дубовый гроб, в который царь Иван намеревался уложить польского короля… или в случае неудачи лечь в него сам.

Злость была настолько велика, что помогла отвоевать Смоленск и Полоцк, и в который раз Иван Васильевич послал Сигизмунду письмо, чтобы тот вырвал Екатерину из цепких рук финляндского герцога. На сей раз польский король не осмелился нарисовать в послании фигу, а напомнил Ивану о том, что тот женат. В ответ царь через посла велел передать Сигизмунду-Августу наказ:

«Царица Мария — раба моя! Что хочу, то и сделаю с ней. А если не угодна будет царица моей милости, то сошлю ее в монастырь в заточение на веки вечные. А если ты, король Сигизмунд, и далее упрямиться будешь, то гнев мой не будет знать границ. Разорю дотла твое царствие, а тебя пошлю по миру с сумой шастать!».

Но все оказалось бесполезно. Осталась единственная возможность заполучить Екатерину — помириться с Эриком. И Иван Васильевич, подавив в себе брезгливость к купеческому происхождению шведского короля, решил написать ему письмо, в котором просил отнять Екатерину у финляндского герцога.

Поразмыслив малость, швед почти дал согласие отнять жену у брата и передать ее русскому государю по тайному договору.

Иван Васильевич от желанной новости ликовал почти в открытую: шугал по двору перепуганную челядь, а раз прикрикнул на Марию, сумев высечь из ее черных глаз злобные искры. Ближним боярам Иван говорил, что Мария Темрюковна ему наскучила и не пройдет и месяца, как он отправит ее в монастырь. Бояре недоверчиво хмыкали, не зная, что же ответить самодержцу, и только самые прозорливые из них готовились к большим переменам.

Василий Грязной передавал Марии вольные речи царя. Черкешенка только передергивала плечами и в открытую насмехалась над могучим самодержцем:

— Время придет, так он у меня сам в монастыре сгинет!

И, созерцая грозный лик царицы, Василий Грязной верил в то, что черкесская княжна может заткнуть за кушак и самого государя.

А скоро новгородский наместник привез в Москву весть: шведский король Эрик посмел заточить своего брата герцога Иоанна в замок Гристольм. Воевода взахлеб рассказывал государю, что король обвинил брата в измене за то, что тот провозгласил Финляндию независимой. Если что и помешало королю немедленно расправиться с взбунтовавшимся братом, так это неожиданный приступ эпилепсии, который не отпускал Эрика почти сутки. А потом он впал в такой глубокий сон, что его не могли добудиться и трое суток. Когда король наконец проснулся, то немедленно пожелал видеть Екатерину и с улыбкой объявил ей о своем желании отослать ее русскому царю Ивану. Герцогиня нашла в себе силы отвесить королю низкий поклон и, также улыбаясь, сообщила, что лучше умрет, чем оставит своего мужа.

— Ты желаешь к своему мужу? — угрожающе переспросил король. — Тогда заточить их обоих в крепости! И не выпускать без моего особого распоряжения.

Ближние бояре, уже не стесняясь, говорили о том, что Мария доживает во дворце последние дни и что в одном из дальних монастырей для царицы приготовлена келья, где ей придется провести остаток жизни в полнейшем одиночестве.

Московский двор запасся терпением и стал ждать новую хозяйку, и только немногие бояре оставались на стороне опальной царицы, убежденные в том, что скорее Мария Темрюковна свернет Ивану шею, чем он облачит ее в одеяние старицы.

Время шло, а высылать Екатерину в Москву король не спешил. Уже не однажды новгородский воевода отъезжал с поклоном в Шведское королевство, но Эрик всякий раз был занят: то мешала размолвка с Данией, то строптивость показывал Ганзейский союз, а потом неожиданно король умерил гнев и позволил брату видеться с женой раз в неделю.

Московские бояре вновь обратили взор на Марию Темрюковну, которая к тому времени уже так окрепла, что едва ли не покрикивала на самого Ивана Васильевича. От бояр не ушло и то, что даже вновь избранный митрополит спешил оказать почтение царице и кланялся ей в самый пояс.

Треснуло согласие в Думе, и многие из бояр приняли сторону черкесской княжны, понимая — если и искать управу на безумства царя, так только в лице сумасбродной Марии.

Часть шестая.

Москва опальная.

Григорий Бельский, он же Малюта Скуратов.

Малюта Скуратов был одним из любимцев царя Ивана. Происходил он из мелких дворян и носил родовитую фамилию — Бельский. Батюшка его обладал небольшим именьицем неподалеку от Москвы по Тверской дороге — землицы ровно столько, что иной молодец мог бы и переплюнуть. А тот небольшой доход, что приносили черные люди, пропивался батюшкой в течение часа в московских кабаках.

Бедно было. Сиро.

Григорий, не отличаясь от прочих крестьянских детей, бегал по двору в лаптях, гонял на выпас хворостиной гусей, дрался с отроками из соседней деревни и совсем не подозревал о глубоких княжеских корнях своего измельчавшего рода.

Прозрел Григорий пятнадцати лет от роду, незадолго до батюшкиной кончины, когда строгий предок выдрал уже великовозрастного детину за ухо лишь за то, что тот разодрал о плетень новые порты.

— Будешь знать, как порты о забор-то рвать! — приговаривал отец и, подустав, выпустил из рук распухшее ухо; присел прямо на рубленую колоду.

Дом их мало чем отличался от крестьянских изб — так же неказист снаружи, как и внутри. Но что возвеличивало его среди прочих дворов, так это огромный забор, который был виден за версту. И, не зная хозяйства Лукьяна Бельского, можно подумать, что прячется за великим плетнем княжеская казна. А хозяйства этого — две худые коровы да дюжина крикливых кур, которые бесшабашно бегали по двору и старались всякий раз угодить под колеса проезжавшей телеги.

Ухо у Гришутки припекало, и он с досадой подумал о том, что до плясок, видать, не заживет и к Маньке придется поворачиваться левым боком. Иначе, ежели заприметит, засмеет и выставит на посмешище перед всем весельем.

— Ты уж, батянька, не шибко бы меня обижал, в этот год полковой воевода созывать будет. Служивым я стану, а ты меня все за уши дерешь!

Вздохнул Лукьян Скуратов-Бельский тяжко. И вправду, сынок вырос. Смотр дворянских детей устраивался раз в два года. Юноши съезжались в уездный город, где полковой воевода, зорко всматриваясь в неровный строй новиков,[65] сверялся со списком прошлого года. Громко выкрикивал фамилию каждого, смотрел, в справности ли оружие, хорош ли конь. Отдавать на службу полагалось при оружии и коне, а еще лучше, чтобы были при новике два человека на конях да в доспехах.

Лукьян Степанович знал, что ничего этого Гришке не видать — поедет тот в уездный город на обычной телеге, без коня и доспехов, предстанет перед полковым воеводой в лаптях и с топором за поясом. Ухмыльнется понимающе в бороду знатный служивый и назначит детине мизерное жалованье, на которое и телогрею не справишь.

Сам Лукьян некогда ехал на смотр при оружии, в шеломе, с саадаком,[66] с саблей да с рогатиной, под ним был вороной аргамак, которого не стыдно выставлять и на царском смотре, а жалованье за месяц такое выплачивали, что и за пять не прогуляешь.

Позахудал род Скуратовых-Бельских. Размельчал. Была у отца некогда надежда на Тимофея, старшего из сыновей, что поднимет фамилию, стряхнет с нее налипший навоз, да вот беда — утоп в позапрошлую весну! А Гришка непутевым вырос — все девок за титьки щиплет да порты на плетнях дерет. Ни степенности в нем, ни разума. Хорошо было бы, если б дослужился до десятника да не пал бы в первом бою.

— Вот что я тебе, Гришка, скажу, надежды у меня на тебя никакой. Ты и сейчас вот сопливый ходишь, как тебе девки себя целовать дают? Утер бы соплю! — Послушался Гришка батяньку, растер ладонью липкую зелень по щеке, а потом отер пальцы о рубаху. — И вправду через месяц служба твоя будет! Служи государю верно, а ежели случится сеча, так башку понапрасну под пули не подставляй, — научал старый отец сына. — И еще помни о том, что мы Бельские! Свое начало ведем от самих Гедиминовичей. Если оно посмотреть, так мы в родстве с самим царем будем! Поначалу предки наши в Литве служили, а потом Федор Иванович Бельский выехал на Русь, вот от этого корня и пошли ростки.

— Видать, наши ростки самые маленькие, — взгрустнулось Григорию, — остальные Бельские в Думе заседают, царя слушают.

Отвесил Лукьян Степанович оплеуху сыну.

— А ты о ростках вольно так не рассуждай. Наши предки ого-го где были! Если хочешь, чтобы тебя не Гришкой всю жизнь звали, а по отчеству величали, в чины тогда выбивайся, на глазах у государя будь. Вот тогда и воскресишь нашу славу. Я-то до больших чинов не дослужился, царя только с Постельного крыльца вместе с остальными стольниками и дворянами видел. А ежели получилось бы у тебя к государю пробиться, порадовал бы тогда ты мое сердечко на старости лет.

Гришка совсем не обратил внимания на отцовскую затрещину, стряхнул шапку о колено, насадил ее на острый затылок, как на кол, и сплюнул через щербину между зубами себе на лапоть.

— Заприметит меня, батянька, государь. Видит бог, заприметит!

Батянька умер через год, оставив в наследство сыну совсем новые сапоги и кучу нужных наказов, которые невозможно было бы исполнить даже в том случае, если бы Гришка проживал не одну, а три жизни. И потому единственно, что оставалось, — это надеть батькин подарок и позабыть про все наказы.

Служба поначалу у Григория не пошла. Полковой воевода, оглядев коренастую фигуру отрока, произнес:

— Бельский?.. Хм… С топором, стало быть, заявился. С таким оружием только на большую дорогу выходить.

— Возьми во дворец, господин! — взмолился Григорий.

Подивился его наглости воевода, однако ответил с улыбкой:

— Во дворец захотел? Хорошо, будешь при печниках во дворце. Да не лыбься, дурак! До царского дворца я еще долго тебя не допущу, будешь рубить дрова и свозить их на государев двор, а еще кое-где по хозяйству помогать — котлы скрести и мусор за город вывозить.

И все-таки назначению Григорий Скуратов был рад — могли бы отправить в дальний уезд стоять на вратах, а то и вовсе сторожить татей. А тут все-таки Москва! Вот и пригодилась батюшкина фамилия. От печников до Думной палаты совсем рядышком будет.

Малюта был невысокого росточка и выделялся среди прочих отроков корявым, но плотным телосложением. Ноги врастопырку, спина чуть согнута, будто держал на себе молодец исполинскую бочку и передвигался так осторожно, словно опасался расплескать содержимое и испортить казенный кафтан.

Зато силы Григорий был недюжинной и поднимал на себя такую вязанку дров, которой хватило бы и на четверых. А печники, смеясь, рассказывали, как однажды Гришка нагрузил подводу дров и старая лошаденка, не справившись с ношей, надорвалась на половине пути и издохла, тогда Бельский впрягся в воз сам и тащил за собой поклажу на кремлевский холм. А в другой раз, забавляя народ на ярмарке, поднимал над головой валуны до десяти пудов весом. Именно тогда и разглядел его дворцовый тысяцкий, определив в караул у Челобитного приказа.

Уже двадцать годков минуло Гришаньке, а женат он не был. Взглядом Малюта обладал шальным, от которого шарахались все дворцовые девки, опрокидывая от страха коромысла с ведрами, роняя противни с пирогами.

А тысяцкий иной раз чесал седой затылок.

— Я тебя, Гришка, во дворец забрал, облагодетельствовал, а ты здесь всех баб перепугал. С такими глазищами только на помосте топором махать! Может, тебя в подручные к Никитке-палачу определить? — не шутил воевода.

— Помилуй Христа ради, батюшка! Навоз буду убирать, сральни чистить, но в заплечные мастера не пойду.

— Ты бы хоть женился, авось и взгляд бы твой потеплел. А то как на бабу посмотришь, так она рожать готова.

Как ни старался Гришка, а только взгляд его не теплел. Похорохорится иной раз перед девахой, выставит себя петухом, а та и в слезы. Видно, и помер бы Григорий Лукьянович бобылем, если бы не давний обычай московитов возить засидевшихся в девках дочерей по деревням. Посадит иной отец перезрелую дочь на телегу и, проезжая по селениям, орет во все горло:

— Поспело, созрело, кому надобно?! Поспело, созрело, кому надобно?!

Подходят бобыли, прицениваются, и непременно всякий раз находился охотник на залежалый товар.

Григорий повстречался с Парфенией через день после того, как отстоял у Благовещенской лестницы недельный караул. Впереди его ожидал отпуск в несколько дней, и он, помаявшись в Москве от безделья, решил поехать в деревню.

Миновав Живодерный двор, выехал на Ходынское поле, поросшее бурьяном и чертополохом, а далее прямиком на Тверскую дорогу, к которой спускалась Ямская слобода. Селение было крепкое, одних дворов сотни две. А скота и вовсе не сосчитать: когда пастух выгонял коров на луг, то на добрый час стадо могло перегородить всю дорогу.

— Созрело, поспело, кому девка надобна?! Созрело, поспело, кому девка надобна?! — Отрок правил телегой, на которой, подмяв под себя пук соломы, тряслась девица лет двадцати пяти. — Эй, служивый, баба в хозяйстве нужна? — заорал парнишка, заприметив Гришку. — На все руки мастерица: прядет, ткет, кружева такие плетет, что засмотришься. Щами закормит! Когда борщ варит, так к нам на залах вся деревня сбегается. Лучше тебе и не сыскать, — напирал малец, разглядев на лице Скуратова толику замешательства.

Парень походил на купца, который во что бы то ни стало хотел всучить бросовый товар простофиле-покупателю.

— Ежели она такая мастерица, что ж в девках-то задержалась? Перестарок ведь! — приглядывался к дивчине молодец, как покупатель к товару, с тем расчетом, чтобы сбить цену.

Девка была круглолица и пышна. Как раз такая, какие особенно нравились Григорию. Одно седалище занимало половину телеги и, свесившись с края, грозило плюхнуться на землю.

Толстуха жевала стебелек ромашки и напоминала добрую корову, а смышленые глазищи остановились на веснушчатом лице Скуратова-Бельского. Баба словно примеривалась — а каков же молодец на вкус?

— Ты посмотри на девицу, служивый! Разуй зенки поширше! — спрыгнул с телеги отрок. — Как кругла! Как мясиста! Если б она мне сестрой не доводилась, так сам бы женился! Такие телеса, как у Парфении, еще и поискать нужно! Двадцать верст проехал, а такой бабы, как моя сестра, так и не увидел.

— Двадцать верст проехал, и нигде ей женихов не сыскалось?

Баба и вправду была для хозяйства справная — нагружай на нее хоть телегу дров, все выдюжит! А пронести в руках бочку с водой, так это и вовсе пустяк. Такая баба для мужа опора.

— Не нашлось, — горестно вздыхал отрок. — Двадцать верст проехал, только трех бобылей и повстречал. Один ходит едва, а два других холостыми хотят помирать. Уж больно хороша сестра, жаль, что пропадает. Коли ты, служивый, не возьмешь, так придется в монастырь свести. Постриг примет, — загрустил парнишка.

— Что же ты ее сватаешь, а не отец?

— Как отец помер, так я в семье старший стал. У меня шесть сестер, и я за всех в ответе. Двух сестер в прошлом году по дорогам возил, так их сразу подобрали, а вот с ней второй день маюсь. Был один вдовец, взять Парфению собирался, так ему приданого захотелось. Вот на том и расстались. У сестры, кроме покосившегося амбара, больше никакого приданого не сыскать. Вот если б нашелся добрый человек за так ее взять. Может, ты смилостивишься, служивый? — с надеждой спрашивал отрок.

— Да стара она больно для меня, — махнул рукой Гришка. — Я ведь молодец ого-го!

— Ну где же стара?! Где же стара?! Ты не на рожу смотри, ты телеса разглядывай. Эй, Парфения, подними платье, покажи красоту! — строго распоряжался сорванец.

Баба чуток подвинулась на телеге и показала крепкие толстые ноги.

— Вот, — скромно опустились коровьи ресницы.

— Видал! Где ты еще такое увидишь?

— Да, пожалуй, нигде, — сильно поколебал Григория своей решимостью отрок.

А почему бы и впрямь не ожениться? Батянька помер, и хозяйство пришло в упадок, а вот с этакой девахой можно из запустения подняться. А какое удовольствие, видать, ее за титьки щипать!

— Беру твою девку! — махнул дланью Григорий, сдаваясь. — Краснобай ты! Тебе только товар дерьмовый с базарных лавок продавать.

— Парфения баба не дерьмовая! — резонно заметил отрок. — Ты мне за такую хозяюшку еще в ноги низенько поклонишься. Парфения, чего телегу мою отираешь?! Слазь! Мужика я тебе отыскал, слушайся его во всем.

Качнула баба бедрами, и телега запросила пощады долгим и выразительным скрипом.

— Девка аль нет? — поинтересовался Гришка.

— Девка, — едва пробился сквозь щеку румянец.

— Служивый, мы теперь с тобой родственники, — не унимался отрок. — Ты бы мне за сестру три рубля дал. Ты с нее поболе получишь, когда она по хозяйству начнет прибирать.

— Дулю тебе под нос, а не три рубля! Столько я на государевой службе и за неделю не имею. А коли хочешь по-родственному, так ко мне поедем, там и разопьем красного винца.

Это предложение отроку понравилось, и он, развернув телегу, поехал вслед за Григорием по Тверской дороге.

Парфения родила двух дочерей, которые, в отличие от дородной родительницы, выглядели неимоверно худыми, и если бы не резвость, делающая их похожими на вращающееся веретено, девочек можно было бы принять за хворых. Ликом девицы напоминали мать — были так же круглолицы и точно такие же хохотуньи.

Не сразу Иван Васильевич обратил внимание на Скуратова. Бывало, по несколько раз в день мимо проходил и взирал на стражу как на некое приложение к царским хоромам, словно и не отроки стоят, а чурбаны для кафтанов. А тут однажды ткнул кулаком в плечо и спросил:

— Правда, что валун в пятнадцать пудов поднять сумеешь?

Зарделся под царским взором караульничий:

— Правда, государь.

— А правду про тебя говорят то, что ты лошадь на себе с Яузы вынес?

Девицей робкой горел Григорий под царскими очами.

— Не однажды это было, государь. Забавы ради так делаю, когда народ на базаре повеселить охота.

— А за веселье-то тебе чарку наливают?

— Не обижают, государь, наливают! — воспрянул Гришка. — Бывает, и две.

— А всадника с конем можешь поднять?

Подумал основательно Скуратов, а потом отвечал:

— Ежели прикажешь, тогда смогу!

— Вот такие мне слуги нужны, отныне при моей особе находиться станешь.

— Спасибо за честь, государь Иван Васильевич, — трижды ударил челом Скуратов-Бельский.

— Лошадь, говоришь, поднимешь. Хм, мелковат ты для такой силы, Малюта, — перекрестил Иван Васильевич слугу.

С тех пор редко кто называл Бельского по имени, и прозвище пристало к Григорию так же крепко, как клеймо к меченому жеребцу.

Уже через полгода Иван Васильевич отметил усердие Малюты Скуратова, доверив ему во время богомолья в Вологде нести за собой посох, а потом и вовсе к себе приблизил — сделал думным дворянином.[67] Поежились родовитые бояре, покосились на пришлого, да скоро смирились под строгим взглядом самодержца.

Малюта ходил за государем, зорко посматривая по сторонам, будто за каждым углом ждал для самодержца какой-нибудь каверзы. Совсем неожиданным для Малюты было и новое назначение. Приобнял Иван Васильевич холопа за плечи, посадил рядом с собой и сказал:

— Дорог ты мне, Григорий Лукьянович! Господь не даст соврать, дорог! Немного у меня таких верных слуг, как ты, осталось. Кто и был, так того землица прибрала, а кто сам от меня отступился. Ну да бог с ними! Всем я прощаю, ни на кого зла не держу. Ну вот не любят меня бояре, напастей всяческих мне желают.

— Народ тебя любит, государь Иван Васильевич.

— Народ-то любит, — не стал возражать царь, — как ему меня не любить. Только и делаю, что о нем пекусь. Только ведь я сейчас не о народе говорю, а о боярах! Натерпелся я от них, Гришенька, с самого малолетства. Есть-пить они мне не давали. Обижали меня, сироту. Ходил я бос, рван, дран. Никто пожалеть меня не хотел. Все тайком блины с Кормового двора таскал. Сироту всякий обидеть может, на то силы не надобно. И не расскажешь, сколько я всего натерпелся. Кто мою матушку со света сжил? Бояре! Кто меня вдовцом сделал? Бояре! А Шуйские и вовсе себя старшими возомнили, на московский стол с жадностью зарятся. Эх, Гришенька, не расскажешь всего. Обида у горла стоит, того и гляди что расплачусь. Извести меня бояре хотят, а потом самим моей вотчиной заправлять.

— Кто же они, эти враги, государь?! — был потрясен откровением царя Скуратов.

— Да разве их всех перечислишь, Малюта! — Сейчас государь предстал с неожиданной стороны — беззащитным, как ребенок, и Григорий хотел накрыть его своим телом, как это делает клушка, спасая нерадивого цыпленка от ястреба-разбойника. — Да ты их знаешь — Шуйские, Воротынские, Курбские… Да разве всех упомнишь! А сделать ничего с ними не могу, потому что все они мои советники думные. С ними мне голос держать. Меж собой-то они все худое про меня молвят, а в глаза государю лукаво ласковые речи ведут. Не всегда разглядишь правду. Вот так-то, Малюта. Вот на таких мужах, как ты, Григорий Лукьянович, и держится мое царствие. Ежели я кому из бояр и доверяю, так это Даниле Захарьину, да и то потому, что он мой родич, а сыновья мои ему племяшами приходятся. Глаз да глаз за изменниками нужен. А не уследишь, так они тут же башку отвернут.

— За каждым боярином присмотр должен быть, государь, — осмелился высказать свое суждение Малюта Скуратов.

— Вижу, ты смышлен, — потрепал по вихрастым кудрям холопа Иван Васильевич, — потому я и держу тебя подле себя. Не царское дело шептунов выслушивать, о государстве я радеть должен! Вот ты этим и займешься, Малюта! Ангелом-хранителем при моей особе сделаешься, что услышишь худое, так сразу дашь знать, а уж я с изменниками расправлюсь.

— Чего прикажешь делать, Иван Васильевич? — едва не поперхнулся от такого доверия думный дворянин.

— Лихих людей искать должен и заговоры против государя выискивать. Ранее это я Петру Шуйскому поручал, да разве гадюка гадюку укусит?! Вот такой верный человек, как ты, со мной рядом должен быть. Будешь засылать во все приказы и дворы своих людей — дьяков, подьячих, сокольников, стряпчих, чтобы они слушали все наветы про государя и тебе докладывали: кто какую порчу на меня или царицу учинить хочет. Они еще ничего не умыслили, а ты уже должен в их мысли проникнуть и дознаться, чего же они хотят против власти царевой предпринять.

— Понял, государь, — едва вымолвил в волнении Малюта Скуратов.

— Все бояре у тебя вот здесь будут, — сжал кулак Иван Васильевич. — Дохнул в ладонь, и нет их, — разжал кулак Иван Васильевич. — Будешь служить мне собакой, почестями не обделю, а предашь… псом поганым помрешь!

— Государь-батюшка, да я ж ради тебя!.. Да я жизни не пожалею, — хватал Малюта в признательности полы государева кафтана.

— Ну ладно, вижу, что любишь ты своего царя, а теперь ступай. И помни!

Малюта Скуратов дело поставил ладненько — количество шептунов во дворе увеличилось втрое, а в приказах бояре глазели по сторонам, прежде чем отваживались чихнуть. Подьячие приобрели такую силу, какую не имели бояре, и, задрав носы, низшие чины ходили так, будто каждый из них имел в кормление по большому городу.

Втайне от двора Григорий повелел заморским мастерам понаделать в темных комнатах слуховые окна, у которых рассадил своих людей, и те, меняясь, словно в карауле, доносили Малюте последние новости. А они были разные: дочка Петра Шуйского слюбилась с молодым приказчиком и второй день появлялась на зорьке; два боярских сына разодрались из-за девки, и один другому вышиб глаз; матерая вдовица Воротынская запила с молодым стольничим, который годился ей едва ли не во внуки.

Малюта без утайки пересказывал Ивану Васильевичу все новости, и тот всегда слушал его с прилежным вниманием.

— Не ошибся я в тебе, Малюта, — ласкал Иван Васильевич холопа, — не ошибся.

— А тут еще о царице разное худое глаголят, — подступал осторожно Григорий.

— Говори, Малюта, не тяни. Мне теперь все едино! Чего там такое болтают, что я не знаю?

Поводил Скуратов в смущении глазами, а потом решился:

— Дескать, девок красивых в свой терем неспроста царица приваживает. Будто с ними в постелю ложится. По трое бывает! Вот они ее и ласкают.

Это известие для Ивана было новым. Крякнул государь с досады и произнес ласково:

— Продолжай, Григорий Лукьянович, продолжай, родимый, никто тебя не обидит, всю правду говори.

— Царица лично этих девиц благовониями натирает, а потом тело их целует. Неужно ничего не замечал, государь?

Как же не заметить такое! Бывало, прижмешь к себе черкесскую княжну, а она бабье имя выкрикивает. Неделю назад Иван Васильевич подписал указ о сожжении в срубе двух баб, которые были уличены в содомском грехе. Сожгли, как ведьм, с позором.

Но царицу, как ведьму, не сожжешь. И плетей не дашь, чуть что не так, она башкой в петлю лезет.

— Ты про это никому не говори, — строго наказал Иван Васильевич. — А за царицей присматривай… Смотри-ка что делается-то, исчадье ехидное! А теперь ступай, Гришенька, и спуску боярам не давай.

Ласков был со слугой Иван Васильевич.

Малюта Скуратов не все рассказал государю. Вчера вечером одна из боярышень раскидывала опилки по дворцовому саду, в тех самых местах, где любила гулять Мария Темрюковна.

Никитка-палач с пристрастием допрашивал девицу, и после каждого удара на ее теле оставались следы от двенадцатихвостной плети. Она призналась, что хотела навести порчу на царицу и уже целый месяц забрасывает ее следы опилками, когда та выходит к Благовещенскому собору.

Царице и вправду занедужилось в последний месяц, и теперь Малюта не сомневался, что волхвование не прошло бесследно.

Боярышня рассказала о том, что, кроме нее, порчу на царицу наводили еще три девицы и одна ближняя мамка: бабы подкладывали свои волосья ей под постелю, шептали заклинания на свечах и кололи иглами восковые фигурки.

А тут еще истопник объявился, что дежурил под дверьми у царицы: верные люди приметили, что держал он в руках лягушачий скелет, а это неспроста!

Палач божьей милостью.

Никитка-палач был потомственным мастером заплечных дел. Москва еще помнила его отца, высоченного и дохлого на вид старика, у которого кости выпирали во все стороны так, будто он не подозревал о существовании пищи или постился по крайней мере года полтора. И было странно смотреть, как закопченный и высушенный, словно вобла, старик легко размахивал топором, будто то была ложка, а не пудовое орудие.

Старый мастер рубил головы несколько десятилетий кряду, и если бы все выставить через версту, то наверняка они опоясали бы пол-России.

Но к старости он начал слепнуть и вызывал смех у собравшегося народа, когда удар приходился мимо склоненной головы, отщепив от колоды огромную занозу. А иногда дорубал узника несколькими ударами, как это делает неопытный мясник, прежде чем повалит животное.

Вот тогда одряхлевший мастер и обратился к государю, чтоб отпустил его с миром на покой, дал бы за службу небольшое поместье, где можно было бы коротать денечки и считать кур; а если нет… хватит и полтины в месяц, чтобы пить квасу и быть по воскресеньям пьяным.

Однако государь отпускную не давал до тех пор, пока палач не подыщет замену.

А это оказалось самым трудным — не шел народ в заплечных дел мастера! Не могли прельстить ни большой оклад, ни обещание пожаловать поместьем близ Москвы. Не было охотников! И старый палач сослепу продолжал обрубать носы и уши приговоренным, продлевая тем самым их страдания.

Каждый день глашатай с Лобного места объявлял о том, что государь призывает на службу заплечного мастера, но толпа оставалась равнодушной к этому воззванию.

Вот тогда старик и обратился к сыну:

— Пойми меня, Никитушка, на отдых мне нужно, стар я совсем. Того гляди сослепу тяпну себя по ноге, и ни поместья тогда мне не надо будет, ни полтины к празднику! А ты не робей! В государстве всякая работа полезна. А ко всему еще и почет великий! Всякий тебя на Москве знать будет. Шапку перед тобой ломать станут, как перед думным чином. А сам ты, кроме как государя, и знать никого не должен. Бывало, ходит боярин, задрав голову, а потом на плахе ее оставит. Вот такова жизнь!

Полгода Никитка при отце был в подсобниках: подкладывал хворост в огонь, помогал скручивать изменникам руки, а потом дорос до того, что стал рубить головы самостоятельно.

Никитка, в отличие от отца, был неимоверно толст и величав, а когда взбирался на помост, доски трещали так, будто проклинали собственную судьбу. На помосте, рядом с дубовой колодой, он выглядел как артист, исполняющий основную партию. Никитка возбуждался от пристального внимания толпы: ликовал и смеялся, горевал и плакал. Своим талантом палача он делал второстепенными стоящих на помосте обреченных, затмевал даже царя, восседающего на троне. Многие московиты приходили на казнь для того, чтобы специально посмотреть на Никитку и услышать его жестокую остроту, которая будет, подобно бродяге, гулять по Москве.

Услышат первые ряды меткое словцо, оброненное палачом, заликуют мужики, дивясь, и разнесут шутку на потеху во все стороны.

А язык у Никитки-палача был богат: детину с толстой шеей он упрекал в том, что топор не сумеет осилить такую крепость; про тонкошеего молвил, что топор здесь ни к чему и куда сподручнее перешибить его соплей.

И всегда неожиданно, под громкий хохот толпы, Никитка опускал топор на осужденного. Гоготание не умолкало даже тогда, когда помощники сгребали кровавые обрубки в корзину.

Никитка-палач был такой же достопримечательностью Москвы, как двуглавые орлы на шпилях башен, как толпа нищих, выпрашивающих подаяние по воскресеньям у Чудова монастыря, как зимний базар на Москве-реке, как колокольный звон, который всякий день созывал на заутреню. Каждому приезжему показывали толстую фигуру палача; не забывали знакомить с Никиткой и иноземных послов, которые обычно после такой встречи становились намного сговорчивее.

Прямо под Гостиной комнатой был каменный лаз, который начинался низенькой чугунной дверью, спрятанной в самом углу, и уходил далеко под землю, разрастаясь и разветвляясь.

По сторонам каменного хода располагались комнатенки, где томились узники, многим из которых уже никогда более не увидеть света. Камеры дышали зловониями, были темны, и только стоны и тяжкое дыхание показывали, что здесь томятся люди.

Раз в день тюремщики оглядывали темное царствие, обходили дозором бесконечное число комнат и, выпотрошив из казематов мертвецов, складывали их в одну большую кучу, а потом, привязав камень покрепче, сбрасывали в Москву-реку.

Ни отпевания, ни погребального колокола.

Пытошная была просторная, ярко освещалась факелами. В центре комнаты дыба, а веревка такова, что может выдержать и двадцатипудового детину. В углу тлел костер, над которым крепилось огромное бревно, служащее ложем для обреченного, и мастеровые вращали гигантский коловорот, поджаривая свою жертву, как разделанную баранью тушу.

На одной из стен была закреплена лестница, к которой привязывали несчастного, растягивая его при этом веревками в разные стороны так, чтобы выскакивали суставы. У самого входа на огромном столе лежало с полдюжины клещей — от самых маленьких до неподъемных; гвозди, кинжалы, шипы, металлические колодки с впаянными в них гвоздями, сковороды и даже металлическая корона, которой венчали особенно несговорчивых.

Часто Никитка-палач сам допрашивал осужденных, а это ему было куда интереснее, чем по приказу дьяка вбивать в стопы непутевого разбойничка гвозди. Никитка подходил к допросу со знанием: долго водил татя по коридорам, заставлял вслушиваться в крики, которые доносились едва ли не из каждой комнаты, а потом приводил в главную свою резиденцию — Пытошную.

Разговаривал Никитка всегда неторопливо, никогда не повышал голоса и всякий раз улыбался, когда замечал, какой трепет на татя наводили клещи и металлические скалки.

Чаще дело до пыток не доходило, но уж если случалось, то тут Никитка показывал все свое умение, пробуя на бедняге едва ли не все имеющееся у него снаряжение.

Допросы и дознания.

Малюта хозяином вошел в Пытошную, строгим взглядом заставил пригнуться Никитку, и палач, разглядывая носки сапог, на всякий случай прочитал спасительную молитву.

— Где же этот супостат, что царицыной смерти желал, Никитушка?

— Приведите злодея! — распорядился палач.

Через минуту два подручных ввели в Пытошную мужичонку настолько хлипенького, что было удивительно, в чем держится у него душа.

Хмыкнул неопределенно Малюта Скуратов:

— Я-то думал, что приведут злодея ростом сажени в две, под самый потолок! У которого вместо кулаков по булыжнику… А это и не тать… а комар какой-то!

Заплечные мастера загоготали, и хохот умолк под самым потолком, гулко спрятавшись в углах, распугав при этом паучиное семейство.

— И комары бывают страшны, Григорий Лукьянович. Кусаются!

— Так кого ты, тать, укусить хотел? Сказывают, царицу извести желал? Аль не так?

— Неправда это, господин. Истинный бог, неправда! — божился мужичонка.

— А тогда для чего лягушку в кармане держишь? — беззлобно полюбопытствовал Малюта.

— То другое совсем, государь, вот истинный бог, другое! Лягушка нужна для того, чтобы баб к себе приворожить.

— Это как же? — живо поинтересовался Малюта.

— А вот так, господин. Беру я лягушку с болота, да побольше и чтобы пупырышков на ней было не счесть. Чтобы зеленая была с рыжими пятнами, как ржа! Потом сунешь ее под живот и носишь так целый день, а после этого варишь с чертополохом. Затем косточки лягушачьи под порог избы кладешь той бабе, которую приворожить желаешь.

— И много ты приворожил?

— Много, — гордо отвечал мужичонка. — Почитай третью лягушку варю, а с каждой по десяток косточек и наберется. Вот и считай… Десятка три будет!

— Ишь ты, чего удумал, провести нас захотел, — усомнился Никитка-палач, — баб приплел! Григорий Лукьянович, может, этого ротозея плетьми разговорить?

— Плетьми, говоришь? Давай! Лучше лекарства я и не припомню.

Мужичонку подвесили за руки, и два подручных лупили его так, что кожа сходила со спины и кровавыми струпьями падала на пол.

Мужик матерился, орал, что не было в лягушке волхвования, что желал приворожить к себе баб, но палач с аккуратной размеренностью продолжал опускать на кровавую спину узкую плеть. А когда тело превратилось в кровавое месиво, вылил на язвы ведро соленой воды.

Малюта Скуратов был само терпение. Он в который раз задавал один и тот же вопрос, а мужичонка, сплевывая на пол кровавые сопли, говорил о том, что если и хотел кого приворожить, так это Маньку с Пушкарской слободы.

Хлопотное это дело — вести сыск.

Малюта Скуратов повелел привести и Маньку. Дали поначалу бабе с десяток розог, показали клещи, которыми обычно палачи тянули жилы, и перепуганную до смерти девку приволокли в Пытошную. Никита видел, что сейчас девица готова была поддакнуть чему угодно: спроси у нее Григорий Лукьянович, часто ли она видится с сатаной — три или четыре раза на дню? И девка без колебаний скажет: четыре. Какого цвета хвост у чертей? И Манька скажет: рыжий.

Спеклась девка, вот сейчас самое время правду искать.

Манька пялилась на огромные железные крюки, торчащие в самом углу, и, видно, предполагала худшее, а Малюта улыбался девке, как парень на гулянье, и мило спрашивал:

— Испугалась, девица?

— Как же не испугаться, Григорий Лукьянович! По темени подвальной шла, так все коленки подкашивались, думала, помру со страху.

— Это еще что, красавица. Мы тут утром несговорчивого вот на этот крюк повесили, — кивнул Малюта на острый прут, торчащий из стены, — так он два дня помучился, а к заутрене третьего дня и помер. Эх, царствие ему небесное, славный был молодец! А какой скорняк! Царице сапоги мастерил. Мне вот сапоги сшил. Ты посмотри, красавица, — выставил Малюта под нос девице ноги, — посмотри, какая красота вышла! А какой рисунок! Такого ладного шития теперь не встретить. Не умеют шить нынешние мастера, как этот скорняк. Такие у него руки, что в пяти поколениях другого такого не найти. Искусный был мастер! — сокрушался Григорий Лукьянович. — Да вот без рук остался. Укоротил их Никитка-палач по самые плечи. Кто бы мог подумать, но душегубец оказался. Хотел царицу жизни лишить. Под стельки Марии Темрюковне волосья подкладывал, извести ее желал! А руки его мы на площади прибили, у Лобного места. Вот так оно и бывает, голубушка. Что-то я смотрю, девица, ты совсем с лица сошла. Тебе чего бояться, если ты государыне порчи никакой не желала? А вот хахаль твой, видно, сгубить государыню хотел. Косточки лягушачьи в кармане таскал. А может, и ты в этом повинна?

— Что ты, что ты, Григорий Лукьянович?! Нет в том моей вины! Если в чем и повинна, так в том, что приголубила злодея! — едва не помирала со страха Манька.

— Приголубила, говоришь?

— Приголубила.

— Вот, видать, за это тебе и ответ держать. Если хахаль царицу хотел уморить, значит, и ты с ним в сговоре была.

— Не было этого, господин хороший, не было! А ежели он зло против царицы имел, так и судите его по справедливости!

— Жить хочешь, баба? — простодушно поинтересовался Григорий Лукьянович.

Поперхнулась Манька от ласкового взгляда Скуратова и отвечала честно:

— Хочу.

— Тогда вот что, девка, правду говори: давно ли твой хахаль измену надумал?

— Давно, господин.

— Давно ли лягушку с собой носит?

— Давно.

— Стало быть, давно надумал государыню заморить?

— Давно, стало быть.

— Эй, девка, повезло тебе. Вместо тебя на крюке твой хахаль висеть будет. На правеж бы тебя поставить, да уж ладно, будь свободна!

Мужичонка оказался на редкость упрямым. Кто бы мог подумать, что в таком тщедушном тельце прятался упорный характер. Никитка-палач перепробовал на нем все: поднимал на дыбу, надевал башмаки с торчащими вовнутрь гвоздями, калил сковородки и прикладывал их на живот татю. И, глядя на израненное тело мужичонки, совсем не верилось, что в нем оставался живой дух. Бунтарь заставлял изнемогать в поте не только Никитку-палача, но и самого Малюту Скуратова.

— А не знался ли ты с боярышнями, что служили в Крестовой комнате?

— Если и знался, то не близко…

— Ах, знался! — спокойно заключил Малюта и, повернувшись к дьяку, наказал: — Пиши, что смердячий пес знался с боярышнями, которые надумали загубить государыню волхвованием и колдовством!

Малюта Скуратов, спросив дозволения самодержца, с пристрастием допросил боярышень, которые признались в грехах, а еще указали на бояр, чьи имена совсем недавно внушали Григорию Бельскому благоговение. Один из них был Федор Овчина, чей отец заставлял великую княгиню Елену стягивать с него сапоги. А бояре все настойчивее шептали о том, что Иван Васильевич приходился, скорее всего, Федору сводным братом, иначе откуда у царя высоченный рост? Его отец великий князь Василий сухонький да маленький уродился, а вот Иван Овчина был из молодцов — когда в дверь входил, то наполовину сгибался. Государь с Федором Овчиной даже ликами схожи, и оба здоровенные, словно дремучие лоси.

Иван Васильевич не любил Федора Ивановича за повод, даваемый им пакостникам-боярам позлословить о своем возможном нецарственном происхождении, и, когда Малюта Скуратов шепнул царю о том, что Федор в заговоре с опальными боярышнями, Иван довольно усмехнулся:

— Опои его вином.

И в один из пиров Малюта заманил Федора Овчину в винный погреб и повелел псарям придушить боярина.

На очереди было еще двое ближних слуг царя: Воротынский Степан и Морозов Илья, трогать которых Иван Васильевич ранее не смел. И вот открывшийся заговор позволял устроить сыск.

Дворовых людей обоих бояр выставили на правеж. Каждое утро стрельцы привозили их к Разбойному приказу, заставляли снимать порты, и стрельцы лупили безвинных по голым ягодицами и икрам без всякого милосердия по целому часу, выпытывая у них правду на своих господ. Дворовые люди, закусив губы, терпеливо сносили удары, а Малюта, выглядывая из окна, попивал винцо и следил за казнью, только иногда бросая замечания:

— Не щади! Лупи что есть силы.

Батоги от ударов ломались, однако стрельцы не думали унывать, доставали из припасов новые прутья, и после часу немилосердного боя около каждого несчастного лежало по целой вязанке использованных розг.

Такая пытка продолжалась всякий день.

После двух недель бития они наговорили на своих господ то, что было и чего не могло быть. Едва на холопах останавливался строгий взгляд Малюты, их признания обрастали небылицами, а дьяк, ломая перья, быстро записывал.

— Так, стало быть, Воротынский Степан вместе с челядью надумал придушить царя и царицу? — еще раз переспрашивал Малюта.

— Точно так, господин, — живо отвечал холоп, понимая, что малейшее промедление может послужить поводом для очередного бития.

— А кого же на престол царский боярин метил?

— Сам хотел сесть, — быстро нашелся холоп, утоляя пальцами зуд под коленом, где уже багровым рубцом начинала затягиваться рана.

— А Морозов Илья тоже против государя зло замышлял?

— Замышлял! — врал холоп. — Он часто к боярину в дом являлся и разговоры разные о бесчинствах вел. Говорил, что царица, дескать, распутная, что не нашей она веры, что Темрюковичи все приказы позанимали. Раньше, при Анастасии, всюду Захарьины были, а теперь князья кабардинские.

— И много бояр к Воротынскому захаживало?

— Много! Ой, много, господин! — махал руками холоп, рьяно выторговывая себе свободу. — Почитай, половина Думы!

Слушая холопа, Малюта и сам начинал верить в большой заговор.

— Кто? Назови!

— Князья Черкасские, Трубецкие, Шереметевы, Хованские, Одоевские, — начинал загибать пальцы холоп. — Ничего не вру, вот тебе истинный крест, все как есть правду глаголю, господин!

И, глядя в светлые глаза детины, верилось, что это именно так.

— Кто еще правду твою подтвердить может?

— А все! — махал руками боярский слуга. — У кого хошь в доме спроси, все мои слова подтвердят.

— Это мы еще спросим. А ты вот что… Ступай отсюда и за боярином своим приглядывай. Если что дурное заприметишь, так сообщишь мне в Разбойный приказ.

— Как есть сообщу, Григорий Лукьянович! Теперь я за каждым его шагом смотреть буду! Никуда он от моего пригляда не спрячется, — кланялся Малюте перепуганный мужик, думая лишь о том, чтобы никогда более не бывать в Разбойном приказе. — Ой, благодарствую, господин, — бросался холоп в ноги избавителю, но Малюта только махал рукой и прогонял его прочь.

Одна из любимых казней думного дворянина — замуровывать в стены особенно нерадивых. И проходя мимо стен, где навечно обрели покой лихие люди, Никитка-палач рьяно крестился, выпрашивая прощения у усопших. Одно дело, когда тать сложит голову на плахе, и совсем иное, когда помирает человек без причастия.

Еще Малюта Скуратов любил приковывать свою жертву на пудовые цепи. Порой, бывало, отомкнет Никитка камеру, а с угла на него в ветхом рубище скелет взирает.

Хитер на выдумки Григорий Лукьянович!

Малюта умел быть ласковым и льстивым. Никитка не однажды имел случай убедиться в таланте перевоплощения Григория Скуратова, когда он подпаивал бояр в желании услышать напраслину на государя, а потом с веселой улыбкой прижигал их растерзанные тела факелом.

Никитка только почесывался, когда слышал, как думные чины городят на себя напраслину, сознаваясь кто в ворожбе, кто в лиходействе, а кто и в душегубстве.

Теперь Малюта Скуратов знал много. Бояре жили не только тем, что клали челобитную царю и ожидали воскресных пиров, каждый из них был князем на своем дворе, полном челяди и черных людей, вот через них вельможи и сеяли смуту в городе, голосами нищих проклиная государя у соборов и на базарах.

Малюта слышал и о том, что зреет бунт против самодержца, а мамки и боярыни не дождутся, когда бесстыжую царицу можно будет взять за волосья и протащить по всей лестнице через Покойницкое крыльцо.

А тут еще Грязной с Вяземским нашептывают:

— Ты, Малюта, уж постарайся. Всю нечисть на свет божий выволоки! Государь тебе по гроб жизни благодарен будет, если заговор против него откроешь. В такое доверие попадешь, что и ближним боярам не снилось. Ангелом-хранителем для него сделаешься. И вообще ты нас держись, Григорий Лукьянович: мы тебя в обиду боярам не дадим! Они тебя пришлым считают и все чернью зовут, носы брезгливо воротят. Нам бы всем объединиться, — страстно шептал Грязной-Ильин, — вот тогда не было бы сильнее крепости, чем наша. Мы бы всех бояр за голенище затолкали. Ты измену лихую среди бояр ищи, а потом государю об этом доложишь. А мы ему подскажем, чтобы он орден свой создал, с помощью которого все лихоимство сподручнее стало бы выводить. Знаешь ли, Григорий Лукьянович, где самое лихоимство может прятаться?

— Где же?

— Среди князей, вот где! — заверил Грязной. — Афанасий Вяземский хоть и князь, однако сам того же мнения. Свою общину создать нам нужно, а Шуйских и Воротынских от царского трона подале отринуть. И вот в этом ты нам поможешь. Чем большего лиха среди бояр отыщешь, тем наше дело вернее. Тогда мы с государем совсем рядом встанем.

Малюта Скуратов и вправду за сыск взялся серьезно. Уже через две недели он допросил слуг едва ли не всех бояр и искренне удивлялся неосторожности лучших людей, которые в присутствии дворовых и челяди могли поносить государя, называя его то приблудным, а то выблядком.

Словно забавляясь какой-то игрой, они старались переплюнуть один другого и искали для царя слово как можно более неприличное, в открытую винили его в содомии и душегубстве.

Удачливыми были и шептуны, которые наговорили про бояр такое, отчего менее именитый царский слуга уже давно бы почил на плахе: Иван Челяднин таскал из казны золотишко в горшках; Морозов Михаил продавал скот с Сытного двора, а Федор Шуйский позарился на царское белье, оставленное на просушке во дворе.

Теперь против каждого из бояр Малюта Скуратов имел ябеду с дюжинами свидетелей, и оставалось только выбрать день, чтобы доложить государю о службе бояр.

Но медлил Малюта, и было отчего! Думный дворянин начинал осознавать, что в его руках находится власть, которая будет сродни царской. Ведь каждый из бояр имел грешок.

Самый большой грех лучших людей заключался в том, что каждый из потомственных князей помнил уделы предков и, не таясь, говорил о том, что царь ему не указ и еще неизвестно, кому на троне сиживать. Иван-то от младшей ветви Рюриковичей пошел! И рожей больно на Овчину-Оболенского похож. Государю следовало бы помнить старину — на городах должны князья сиживать, а не безродные дьяки.

Малюта медлил потому, что не знал, стоит ли все говорить государю. Ведь может и не поверить. Господа бояре не первый год самодержцу служат, не одно их поколение у московского стола сиживало. Как бы царский гнев против верного слуги не обернулся. Подумав, Малюта Скуратов решил положиться на божью волю: если на Введение[68] будет оттепель, тогда с челобитной к царю повременит.

Морозец на введение.

Через молочную кашу облаков проглядывала синяя даль. Небо могло бы показаться речным отражением, если бы поверхность Яузы не была покрыта льдом, который уже стоптали и наездили настолько, что казалось, будто санному пути по крайней мере с десяток лет.

На Лубянке, куда уже целую неделю крестьяне свозили сани и дровни со всех окрестностей, шел санный торг. Сани были на загляденье, такие, что и садиться жаль. Мастера украшали их рисунками, вырезали на поручнях фигурки и обивали низ теплым мехом.

Григорий жил на Лубянке — как раз напротив торга.

Проснулся он спозаранку, в самую темень, похлебал щей, запил кваском и повелел вывести из стойла мерина. А тут и солнце появилось, да так распогодилось, что не выйти на улицу было грех. Светило заставляло подносить руку к глазам, слепило так, как не бывает и летом.

Григорий пощурился по сторонам, потянулся разок, надвинул на самые уши папаху и повел мерина к торгу.

Сани выстраивали рядком, в длинные улицы. Здесь можно было встретить троичные сани, парные, особенно много выставлялось одиночных.

Григорий Лукьянович искал галицкие сани, которые всегда расписывались так красочно, что напоминали пасхальное яйцо. Однако больше было коломенских, ростовских, заприметил он даже владимирские, но вот галицких оказалась только пара. Скуратов ходил вокруг них, как кот вокруг сала: трогал полозья, пробовал пальцами обитый мех, ковырял ногтем краску, но с деньгой расставаться не торопился. Можно было бы взять более дешевые звенигородские — и расписаны красиво, и полозья так заточены, что и летом можно разъезжать, — но в почете пребывали не они. Все бояре и окольничие предпочитали разъезжать в галицких санях, которых они имели по нескольку пар для разных случаев: одни для охоты, другие чтобы на богомолье выехать, а вот самые нарядные — это к царю!

Малюта Скуратов не желал отставать, и прогадать он тоже не хотел, потому примеривался долго, а на затылке от напряжения выступила обильная испарина. Снял Григорий шапку, остудился малость и опять стал прицениваться.

— Ты бы мне гривенник уступил, — наседал на мужика Малюта, хотя чувствовал, что не удастся уломать мастерового даже на полкопейки.

— Ты посмотри, боярин, какие сани! Не сани, а картинка нарядная! Не могу я задарма давать. На гривенник я шубу могу купить дочке.

— Ты гляди, краска здесь облупилась, — ткнул Малюта на рисунок.

— От этого сани хуже ехать не станут, по земле бегут, словно по снегу.

Год назад Григорий Лукьянович не смел бы и подойти к таким саням, предпочел бы ехать на дровнях, а сейчас непременно галицкие подавай!

Отсчитал Малюта двенадцать гривенников и протянул мужику.

— Мог бы уступить пятачок, — буркнул он невесело.

— Хе-хе-хе! — довольно скалился мужичок. — Задарма не продаю, милый. Галицкие сани всегда в ходу. А на моих, почитай, половина Думы разъезжает! А еще баба моя просила кадку купить, а на пятачок я целую бочку возьму, — спрятал бережливый хозяин деньги в кошель.

Григорий запряг мерина в новые сани и поехал в Кремль.

Перед кремлевскими воротами он сошел, дал стрельцу копеечку, чтобы приглядел за санями, и пошел во дворец к царю.

Морозец щипал крепко, норовил укусить за нос и щеки, но Малюта, подняв воротник, более его не страшился.

Вот и царский дворец.

Григорий Лукьянович посмотрел на гульбище, куда любит выходить летом царь, но оно было завеяно снегом, а на перилах, растопырив крылья, мерились силушкой два голубя-богатыря. Птицы старались спихнуть друг друга с теремной высоты, клевались. Видно, поединок был нешуточный: голуби клокотали, наносили крыльями удары, словно кулачные бойцы, сталкивались грудью, а потом, подустав, мирно разошлись.

Дымницы[69] чадили неимоверно, распространяя едкое зловоние во все стороны. Гарь проникала во дворы и стелилась по улицам тяжелым туманом. Ветерок был небольшой, ураган бы сумел управиться с дымом! Сейчас же царский дворец напоминал величественный остров, погруженный в желтую пелену облаков.

Григорий снял шапку, поднялся по лестнице и ступил в Большие палаты.

Иван Васильевич оказался не один: вместе с ним в покоях сидели Афанасий Вяземский, Василий Грязной и Федька Басманов.

Светлица эта была любимым местом отдыха государя: благочинно в ней и радостно. Стены украшали диковинные цветы, которые, стелясь, расползались во все стороны вьюнами. Приметны были цветы с широкими листьями, напоминающие кувшинки, но особую гордость составляла фикусовая пальма, подаренная Ивану итальянскими купцами. Видно, палаты заморскому дереву пришлись по вкусу, и за последние три года пальма так разрослась, что закрывала листьями половину комнаты, а островерхая верхушка ее грозила пробуравить потолок и выбраться в царицыны покои.

В медных коробьях стояли ночники, а у дверей тлели слюдяные фонари.

В огромной золоченой клетке, вцепившись когтями в перекладину, сидел полуторааршинный попугай, который зорко посмотрел на вошедшего и громко крякнул на всю комнату; трудно было понять, с чего это — не то с радости, не то с досады.

— Ты чего, Сигизмунд, зеваешь? — обратился Иван Васильевич к попугаю, и было в этом голосе столько ласки, сколько не перепадало даже его женам.

Этот попугай стал одной из главных привязанностей самодержца, он выторговал его за несколько горстей самоцветов у индийских купцов. Иван прикипел к птице настолько, что частенько брал ее даже в походы.

Попугай был предметом его гордости, казалось, он перенял от хозяина даже характер и сквернословил и бранился не хуже Ивана Васильевича. Именно эта нещадная ругань вызывала у бояр и самодержца неистовый восторг.

Птица платила Ивану взаимной привязанностью и страшно ревновала, если кто-то из бояр подсаживался поближе к государю. Сигизмунд клокотал, гневно кричал, хлопал крыльями, и вельможи тревожно озирались. Каждый из бояр помнил случай, когда один из истопников, дразня попугая, сунул палец между прутьев, и какаду перекусил его с такой легкостью, будто это был высохший лесной орех.

Иван Васильевич назвал попугая в честь польского короля, и не существовало для государя высшего наслаждения, чем слушать, как какаду во всеуслышание орет:

— Сигизмунд дурак! Сигизмунд дурак!

Казалось, птица догадывалась о том, что этим высказыванием доставляет царю огромную радость, и повторяла свой ор по меньшей мере два десятка раз в день.

Попугай, словно знатный вельможа, не признавал корм, который годился бы для прочей птичьей братии; он предпочитал есть лепешки на меду, калачи с изюмом, но особенно в чести у какаду были миндальные орехи, которые он любил брать бережно из царских рук.

В другом углу, в такой же большой клетке, не зная устали, сновали три рыженькие белочки. Они потешно скакали с одной жердочки на другую, забирались во вращающийся барабан и без конца умывались, вызывая своей чистоплотностью невольные улыбки.

Иван Васильевич только что помолился и еще не успел снять с себя спасительных и милующих крестов, которые висели на его необъятной широкой груди. У самого пупа болтался зуб Антипия Великого, вправленный в золотую коронку. Государь цеплял его, мучаясь зубной хворью, когда бессильны были заговоры и ворожба и оставалось последнее — надеяться на чудотворную силу исцеляющих мощей.

— Ждем мы тебя, Малюта, — посадил рядом с собой холопа царь. Попугай недовольно вскрикнул, и государь показал ему кулак: — Ты, Сигизмунд, не бранись, нечего у меня здесь баловаться! Это мой гость, вот и люби его так же, как я люблю. Рассказывай, Гришенька, до чего доискался? Други мои все меня пугают, заговорами разными страшат. Говорят, бояре на меня ополчились, клятву преступили, того и гляди совсем со свету сживут. А Афанасий Вяземский и вовсе предлагает орден создать царский, навроде того, что у нищих есть. Тоже мне, придумал пример! Вот этим орденом предлагает всю смуту с России и повывести. Так ли уж я, Малюта, страшиться должен, как други меня пугают?

Малюта перехватил взгляд Афанасия Вяземского, вспомнил разговор, который был накануне, и выдохнул:

— Страшиться тебе, Иван Васильевич, надобно, смуту бояре супротив тебя готовят.

Государь поморщился, не то от сказанных слов, не то от зубной боли.

— Так, так, Гришенька, давай расскажи своему государю все как есть.

— Предали тебя бояре, Иван Васильевич, измену готовят! Правлением твоим недовольны и хулу разную на твою голову наводят.

— Кто же предал меня, Гришенька? — ласково вопрошал Иван Васильевич.

— А все зараз! Шуйские, Воротынские, Морозовы, да почитай все древние боярские рода. Беса на тебя напустить хотят, да так, чтобы он забил тебя до смерти. И чтобы самим потом после твоей смерти править. А еще, Иван Васильевич, крамольные речи о государстве твоем ведут. На пытке слуги Шуйских показали, что их хозяева часто шепчутся о том, что-де они породовитее самого государя будут. Хотят свои вотчины обратно вернуть и управлять ими сами, как это дедами заведено было. А наместников в городах, что ты рассадил, — в шею гнать!

— Так-так, Гришенька, рассказывай, — ласково шептал государь.

— А бояре Прозоровские сенных девок ворожбе учат и заставляют царицыны следы заговоренным песком посыпать, чтобы порчу на нее навести. А Иван Шереметев всю казну твою пограбил и к себе в закрома свез.

— Не помогли милосердные кресты, не милует меня господь, а все более наказать хочет, — загоревал царь.

— То не господь, государь, — хмуро отозвался Вяземский Афанасий, — то лихие люди твоей погибели желают. Говорили ж мы тебе, Иван Васильевич, свой орден создавать надобно, а врагов, как язычников, изводить!

— Говори же, Гришенька, какую еще крамолу выведал?

— Государь, страшно и говорить, но в государстве Русском каждый твоей смерти рад будет. Сколько бы ты им добра ни делал, а только они, как змеюки, все тебя ужалить норовят! Шуйские вообще стыда лишились, с Гордеем Циклопом сносятся и подговаривают его беспорядки на Москве чинить, заезжих купцов грабить. А если удастся каптану царицы изловить, то и жизни ее лишить, уж больно им государыня не по нраву. Бояре Буйносовы и Шеины меж собой говорят о том, чтобы надеть на тебя рясу и навечно в монастырь запереть, а коли ты противиться станешь, так и вовсе тайно живота лишить. Говорят, что ты не государь, а срам один, что с таким самодержцем на Русской земле перед иноземными людьми стыд. А иерархи церковные тебя в бесстыдстве обвиняют, говорят, что ты каешься много для того, чтобы еще больше грешить. Шептуны, что при епископах находятся, сказывали мне, будто бы на Церковном Соборе хотят тебя в прелюбодеянии обвинить, а затем и причастия лишить.

— Спасибо, Гришенька, кланяюсь тебе низенько за службу. Только ты мне опора, более веры никому нет. Где ни копни, везде гниль одна и пакость! Предали меня мои слуги. В глазах все батюшкой называют, государем, а сами только моей смерти желают! — сокрушался Иван.

И, глядя на самодержца, верилось, что горе его было искренним.

— Если ты, государь, желаешь, так можешь самолично все ябеды и доносы прочесть. А еще дьяк писал всякую хулу, что на сыске говорилось.

— Прочту, Григорий Лукьянович, все прочту. А теперь уходите, покаяться мне нужно.

Царева обида.

На площадях и базарах глашатаи зачитывали слова государя, полные обиды. Иван Васильевич обвинял бояр в отступничестве и в нарушении клятвы, данной своему господину; говорил о лихих людях, что желают ему и царице смерти; говорил, что отрекается от царствия и, если неугоден божий ставленник, пусть поищут государя в других местах.

Московиты, привыкшие к причудам государя, не удивились и на сей раз.

Торг гудел, как и обычно, и, не скрывая улыбок, торговцы делились новостью.

Однако в этот день стрельцами были закуплены все дровни и сани на лубянском торге, которые к обедне загрузили царским скарбом.

На дровни аккуратно складывалась утварь, в узлы завязывалась мягкая рухлядь — шубы, меховые шапки, а церковную святость — иконы, потиры,[70] кубки, престолы — государь повелел ставить в расписные сани, да с большим бережением.

Митрополит Афанасий пытался воспротивиться царской власти, упрекнуть в хуле, указывал на то, что святые иконы принадлежат церкви. Иван Васильевич возражал мягко, но каждое слово государя напоминало удар топора по крепкой колоде.

— Митрополит, блаженнейший Афанасий, все это богатство моих великих предков Рюриковичей. Икона Божьей Матери Владимирской была подарена Владимиру Мономаху… Вот эти покровы вывезены с Византии моей бабкой Софьей Палеолог, а вот эти кубки и потиры дарены мне греческими патриархами. Так что, блаженнейший, я свое забираю.

Заутреннюю службу Иван Васильевич не пропустил и в этот раз. Успенский собор был полон: бояре, дьяки, окольничие, давя друг друга, старались протиснуться поближе к государю, который стоял на коленях у самого амвона и каялся так, что гулкие удары от неистовых поклонов не могло заглушить даже пение.

Кончилась служба, государь поднялся.

— Прощай, митрополит. Был ты мне хорошим духовником, брал на себя мои грехи. Журил меня по-отечески, когда я шальной бывал. Век добро твое помнить стану. Видно, более с тобой нам не увидеться. И вы, бояре… простите меня, ежели в чем не прав был. А теперь мне идти нужно, кони застоялись.

Однако просто так государю к саням не пройти — у самого входа Ивана Васильевича встречали тысячи московитов и, заприметив государя, обнажили на морозе головы. Споткнулся мятежный дух самодержца о рабскую покорность, и понял он, что запросто не уйти.

— Московиты, — обратился государь к народу, — не стало мне в родной вотчине места. Замыслили супротив меня худое вороги мои — хотят лишить жизни и меня, и царицу! Ухожу из Москвы, потому что хочу сберечь чад своих. Спасибо вам, были вы для меня добрыми слугами, а теперь не держу я вас более. Ступайте! Ищите себе нового хозяина!.. А ежели не захотите… живите как знаете, я вам не судья!

— Государь, не оставляй нас своей милостью! — раздались из толпы жалобные голоса.

— Пожалей, Иван Васильевич, как же мы без тебя?!

Царь, казалось, не слышал — благословил подставленное под руки чадо и пошел в сторону запряженных саней.

Царского скарба набралось немало — сотни саней и дровней были нагружены до самого верха. Если и осталось что во дворце, так это битая рухлядь да собачья конура.

— Царицу не вижу, — буркнул Иван.

— Не хочет идти Мария Темрюковна, — возник перед государем Федор Басманов. — Говорит, что никуда с Москвы не тронется.

— Тащить ее силком, — строго распорядился Иван. — А ежели вздумает сопротивляться, тогда связать ее по рукам и ногам, а затем бросить на простые дровни!

— Слушаюсь, государь. Сделаем, как велишь.

Через минуту стрельцы вынесли на руках бьющуюся царицу, которая так материлась, что заставляла ежиться стоявших рядом богомольных стариц. Дорогую ношу бережно уложили на дровни и накрыли шубами.

— Где попугай Сигизмунд?! — вскричал Иван Васильевич. — Не поеду без заморской птицы!

Принесли государю и птицу, которая, попав на мороз, так истошно орала, что сумела переполошить воронье, сидевшее на куполах. Видимо, они приняли какаду за грозного хищника и успокоились только тогда, когда попугая спрятали в теплую каптану.

Множество саней заняло несколько улиц, площадь, стояло вперемежку с дровнями крестьян, и вокруг создавался жуткий ор.

Народ обступил сани со всех сторон и не хотел выпускать государя из Москвы. Стало ясно, что это не обычная сумасбродная выходка царя, а решение серьезное — государь оставлял стольную навсегда.

Поднялся Иван Васильевич с саней.

— Православные, выпустите меня из полона. Христом богом прошу, не господин я вам более. Уезжаю с Москвы совсем. А куда еду… и сам покудова не ведаю! Думаю, надоумит меня господь. Еду туда, куда глаза укажут. Еду с челядью, что верна мне, бояр при вас оставляю, не нужны мне изменники! Если позволит господь, то поеду на самую окраину русской земли и там устрою для себя княжество, где и буду хозяином. А теперь более не держите меня, дайте мне дорогу! Не невольте мою душу.

Расступились московиты, и царь выехал за ворота.

— Государь-батюшка, а как же я?! — бросился вдогонку за санями Никитка-палач.

Обернулся Иван Васильевич к детине:

— Шапку бы надел, Никитушка, не опалился я на тебя, только вот взять все равно не могу. Едут со мной слуги верные и други надежные, а все вороги в Москве остаются. Вот где твоя служба пригодилась бы! А туда, куда я еду, она мне без надобности. Погоняй, Федор.

Так и остался стоять Никитка-палач посреди дороги, провожая взглядом череду удаляющихся саней. А его красная рубаха, словно разлившаяся кровь, за версту была видна на свежевыпавшем снегу.

Ударил с Кремлевского бугра колокол, но прозвучал он в этот раз одиноко, как будто отпевал покойника. А хвост удаляющихся саней был виден еще долго, а потом и он затерялся между стволами сосен.

Посвящение в нищие.

Не случалось такого прежде, чтобы покидали великие князья Москву, опалившись на своих холопов. Бывало, почуяв ледяной дух смерти, князья принимали постриг в одном из монастырей, но в этом случае в стольной всегда оставался старший сын, который с поклоном брал в руки дело отца.

Сейчас иное: обида государя оказалась так велика, что он не оставил в Москве не только наследника, но даже не попытался объясниться с думными чинами. Повелел собрать на сани батюшкино добро; сказал, чтобы собирались в дорогу верные люди с семьями, с тем и отбыл.

Москва оставалась сиротой. Была неприкаянна и неприбранна, как юродивая девка, выпрашивающая милостыню. Не находилось того, кто приласкал бы ее приветливым словом, утешил бы в безмерном горе.

Выпавший снег укрыл разбросанный по двору сор, и это белоснежное покрывало напоминало саван.

Царский дворец стоял без надзора. Еще вчера можно было услышать грозный оклик стрельца на всякого стремящегося войти во двор, а сейчас ворота распахнуты, и ветер качает створки из стороны в сторону, выводя на целую версту заунывную песнь.

Во дворе вольно гуляли ребятишки: лепили снежную бабу. Снеговик получался едва ли не в стену высотой, со стрелецкой шапкой и бабьим передником, сбоку торчала жидкая метла. А потом детвора расстреляла бабу снежками и разбежалась по своим делам. Нечего делать на государевом дворе — скукота одна, с царем-то повеселее было.

Два дня бояре ждали, что государь одумается. Ну попугал малость своих холопов, постращал перед всем миром, пора и к дому ехать. Однако Иван Васильевич воротить сани ко дворцу не собирался.

Выходит, не журил государь, а говорил всерьез.

Бояре не ведали, в какую сторону подался Иван Васильевич: множество саней, подобно малой бусинке, затерявшейся в речном песке, пропали в дремучих лесах, и оставалось только надеяться, что поезд самодержца не разграбят тати, а сам государь-батюшка будет жив-здоров и подаст о себе весточку.

Вместе с царем из Москвы отбыл его личный полк — стрельцы, которые денно и нощно караулили покой московитов. Горожане уже привыкли слышать их ночные перебранки; удары колотушек, которые не затихали до самого рассвета; задорные голоса сотников, окликающих караул; привычную ругань, которой стрельцы наделяли всякого, кто шатался по ночным улицам. Теперь московиты понимали, что для глубокого сна не хватает виртуозной матерной брани дружинников и задиристой веселой переклички.

Примолкла Москва. Насторожилась.

До веселья ли, когда заупокойную едва спели. Если и слышен чей-то глас, так это взывающий о помощи.

Весело было только на Городской башне, где бродяги отметили отъезд государя тем, что поколотили четырех стрельцов, оставшихся зоревать у блудливых девок в посадах, и повыбивали слюдяные оконца в царских палатах.

А на следующий день Циклоп Гордей принимал в свою братию полсотни нищих, которым обещал покровительство и всякое бережение даже от лиха государева.

Просто так в орден Гордея не попасть — важны заслуги перед миром, и каждый, кто искал покровительства великого татя, проходил испытательный срок, выпрашивал милостыню на базарах, грабил купцов на въездных дорогах и непременно отдавал часть «нажитых» денег всемогущему вору.

Находились лихие люди, которые смели перечить Гордею, и никто из бродяг не удивлялся, когда особо строптивых обнаруживали с перерезанным горлом где-нибудь в лесу, а то и в глубоком колодце.

Виноватых, как правило, не искали. Заявят воеводе на бесчинство, а он велит выпороть для верности подвернувшихся бродяг, потом, махнув рукой, отпускает бедолаг восвояси.

Чаще на убийство не заявляли вовсе — выловят покойника из глинистого пруда да и свезут в Убогую яму. А иначе нельзя — Гордей под боком, заявится среди ночи и отвернет ябеднику башку.

В свою братию Циклоп принимал с той торжественностью, с какой Иван Васильевич устраивал пиры. Но если царь проводил свои забавы при огромном скоплении народа да так, чтобы полыхали свечи, сияние которых мало чем уступало дневному светилу, то Циклоп предпочитал ночь, желательно такую темную, чтобы и луна не рискнула выбраться на небо. Вместо просторных светлиц Гордей использовал развалины старой башни, а то и просто кладбище, но обязательно старенькое, чтобы от страха холодел затылок.

В этот раз Гордей Циклоп выбрал для клятвы полуразвалившийся монастырь, стоявший вдали от основных дорог.

Место это считалось святым испокон веку, древние стены помнили еще скиты отшельников времен Владимира Мономаха. Поговаривали, что построили монастырь два душегубца — Захарий и Матвей, известные на всю Москву своими многочисленными злодеяниями: будто награбленного ими добра хватило бы на постройку десятка мурованных монастырей.

Грехи лиходеи искупили тем, что в неделю роздали великую милостыню, а на остаток добра воздвигли небывалой крепости стены.

Кроме могучих стен и ветхих келий, на монастырском дворе сохранились две каменных плиты, под которыми лежали кости известных душегубцев. Всю жизнь два татя были вместе, почили тоже в один день: когда писали на сводах собора суровый лик Христа, лопнул канат, держащий леса, и расшиблись Матвей и Захарий о каменную твердыню. А с высоты купола на безжизненных иноков небесной карой взирали строгие глаза господа.

Не отпустил, видать, душегубцам бог прегрешений.

Вот у могилы бывших татей Гордей Циклоп частенько принимал в свое братство, приговаривая при этом:

— От греха до святости всего лишь шаг! — И добавлял уже с грустью, глядя в черное, как последний грех, небо: — Может, и я когда-нибудь в пустынь уйду, грехи замаливать.

Раз в полгода Москва испытывала засилье нищих и бродяг, которые собирались в столице едва ли не со всех русских земель. На рынках подчистую скупались хари, и, глядя на это обилие масок — домовых, чертей, бесов, кикимор и леших, — чудилось, что вся нечистая сила, покинув подвалы, болота и глухие лесные уголки, сбежалась в стольную, чтобы почтить своим присутствием вошедшего в силу монаха.

В этот день на могиле двух больших грешников, а теперь святых происходило такое пиршество, какому позавидовал бы неистощимый на потеху самодержец.

О таком празднике Гордей Циклоп сообщал загодя, вот потому с каждого уголка его многочисленного братства в столицу спешили ходоки бить челом именитому татю, потешиться на всеобщем балагане и ощутить себя маленькой частичкой в великом царствии бродяг и нищих.

И теперь к заброшенному монастырю ближе к полуночи сошлось несколько сотен бродяг, и факелы в их руках напоминали множество огненных ручейков, которые постепенно сливались в одно русло полыхающей светом реки.

Во дворе монастыря пылал огромный костер, вокруг которого бесновались бродяги со страшными харями на закопченных лицах. Тать сидел на высоком троне в Крестовой комнате монастыря, которая много десятилетий служила монахам местом для общей молитвы, а ныне была занята пятью десятками страждущих нищих, спешащих встать на подвиг юродства и бродяжничества.

Презрев холод, они стояли совершенно нагими, и только на самых старых из них висели небольшие куски материи, которые едва прикрывали дряблую морщинистую плоть.

Ритуал посвящения в братство был отработан до мелочей, и все ждали, когда главный «святитель» ордена, его магистр Циклоп Гордей, начнет дознания.

— Каждый из вас, вступающий в наше братство, не может ни выйти из него, ни ослушаться воли его верховного правителя, — наконец заговорил Гордей. — Отныне вы навсегда связываете свою жизнь с его законами и обязаны их исполнять так же свято, как христианин служит десяти божьим заповедям. Я вас спрашиваю, добровольно ли вы вступаете в наше братство?

— Да, — гулким эхом отозвались стены.

Собравшиеся дрожали, и трудно было понять, отчего это — от страха или от наступившего мороза.

А Циклоп Гордей, поправив край черной повязки, продолжал:

— Отныне вся жизнь ваша будет принадлежать братству! — В толпе вступающих в братство Циклоп разглядел девку редкой красоты. Гордей подумал о том, что девке на морозе наверняка холодно, но он сумеет ее сегодня согреть на теплом сене в одной из монашеских келий. — Все ваши помыслы и деяния будут связаны только с братством. Вы подчиняете себя и свое будущее только нам, каждый свой шаг вы сверяете с его верховным правителем. Только он может быть для вас и судией, и отцом. Вы должны отречься от своих матери и отца, потому что с сего дня вы приобретете новую семью. А в моем лице должны видеть и государя, и судью, и защитника. Согласны ли вы?

— Согласны!

— Предупреждаю вас, каждое слово правителя братии вы должны воспринимать как закон, каким бы чудным он для вас ни показался! Если же кто-нибудь из вас осмелится нарушить данную клятву, его неминуемо постигнет заслуженная кара. А теперь еще раз спрашиваю вас… согласны ли вы выйти из этого храма нашими братьями?

Шум на монастырском дворе умолк — все ждали последнего слова страждущей братии. Еще не поздно — можно выйти из общего круга, прикрыть нагое тело ветхой одежонкой и, подставив под хмурые взгляды спину, уйти совсем. Кто знает, возможно, и повезет, и, как прежде, удастся выпросить копеечку где-нибудь на подъездах к Москве, но сытных базарных площадей стольной уже не видать. Они крепко заселены гордеевской братией, которая аккуратно платила дань всемогущему вору.

Бродяги стояли, плотно прижавшись, видно, пытались сохранить последние остатки тепла.

— Согласны!

— Если вы согласны… Гришка! — позвал Циклоп своего верного раба. — Принимай в братию!

Гришка принес со двора огненный прут, на котором жаровней полыхал крошечный металлический цветок: Адамова голова — клеймо, которое отличало Гордееву братию от множества бродяг.

Григорий неспешно обходил раздетых нищих и терпеливо прижигал каждому руки. Точно так дальновидный хозяин метит табун лошадей, перед тем как запереть в загоне.

Когда очередь дошла до девки, Гордей неожиданно вскричал:

— Не трожь! Красота-то какая! Не порти клеймом девицу! Она при мне будет. По утрам сорочку подавать станет. Вместо клейма отвесь ей с пяток плетей. Да осторожно! Чтобы кожу на таком теле не сорвать, мне она без язв надобна.

Циклоп садится на трон.

Неделя прошла, как выехал государь, а о нем ни слуху ни духу. Сгинул среди лесов, утоп в непролазных болотах, и немым укором о давних обидах стоял посреди Москвы Кремль, не охраняемый теперь никем. Сиротливым он казался, потерянным.

Если кто и мог поравняться в величии с государем, так это Гордей Циклоп, который за последнюю неделю окреп настолько, что посмел ввалиться в темницы в окружении вооруженной братии и потребовал у перепуганных игуменов ключи от всех подвалов и ям.

Распахнулись врата монастырей, и на улицы Москвы выкарабкалась кандальная братия, и невеселый звон от тяжких цепей разошелся во все, даже самые глухие уголки Москвы.

Если раньше на каждых вратах столицы стояло до полусотни стрельцов, а после полуночи Москву обходил усиленный караул вооруженных отроков, то за последнюю неделю, кроме шатающихся бродяг, в полуночном городе встретить было некого. Москва будто вымерла и не хотела просыпаться даже с рассветом.

На следующий день после государева отъезда на улицах Москвы было до смерти забито двое бояр, и теперь вельможи показывались на людях в сопровождении огромного числа стражи и своры злющих псов, которые по желанию хозяина могли растерзать всякого возроптавшего.

Через распахнутые настежь врата в столицу приходила чернь и уже размещалась не только на сторожевой башне, но заняла все подвалы и чердаки, наполнила несносным зловонием улицы.

Нетронутым оставался только Кремль, который гордо возвышался над Москвой среди всеобщего греха и блуда, и даже Гордей не осмеливался посягнуть на брошенное государем хозяйство.

Гришка, слуга и помощник великого татя, нашептывал Циклопу:

— Гордей Яковлевич, а может, займешь дворцовые палаты, тогда государем на Москве сделаешься.

Эта грешная мысль не однажды посещала и самого татя, и он бы ни секунды не сомневался в своем самодержавном выборе, если бы имел хотя бы каплю княжеской крови. Но он был вор! И царская корона была отмерена не на его чело.

Гордей Яковлевич, опершись на силу, смог бы занять опустевшее кресло в Тронном зале, но он знал и то, что вряд ли сумеет продержаться в царях хотя бы год. Первым, кто не захочет увидеть великокняжеский венец на голове татя, будет духовенство, которое сумеет растревожить его нищенское воинство и наверняка отыщет в его ближайшем окружении надежных сподручных, а те уж постараются спровадить зарвавшегося наглеца в мир праотцев.

Куда проще быть невидимым государем, зная, что и рынки, и торговые лавки принадлежат только тебе, а каждый ростовщик в столице, каждый ремесленник с посадов кладет денежку в бездонный карман воровской братии.

Если кто и смог бы занять кресло отрекшегося самодержца, так это Яшка Хромой. Нахальства ему не занимать! Он даже ликом смахивает на Ивана Васильевича, да и взгляд такой же пронзительный и вороватый.

Прошел слух, что уцелел Хромец от карающей длани Циклопа и сейчас плачется о своих грехах где-то на границах Северной Руси. Что будто бы принял игуменство от братии и создал там такой же строгий порядок, каким когда-то славилась его воровская дружина. Слух казался небылицей, но, зная Яшку Хромого, Циклоп Гордей подозревал, что так оно и есть.

Однажды Гордей решил-таки посетить государев двор и прокрался туда в одну из беззвездных ночей.

Дворец подавил его своим каменным великолепием. Все здесь было необычно, начиная от рундуков и лестниц до огромных светлиц с разрисованными стенами. И, гуляя по длинным коридорам царского двора со свечою в руке, Гордей не мог сдержать вздоха восхищения:

— Красота-то какая!

Гордей Яковлевич величаво ступал по толстым коврам. Его единственный глаз с жадностью разглядывал убранство комнат. Привыкший к узенькой келье, разбойник терялся среди дворцового великолепия.

Все двери были настежь, только иной раз створки обиженно поскрипывали, словно жалились на судьбу. Еще неделю назад возле каждой стояли стрельцы и распахивали их перед именитыми гостями, а сейчас забавы ради баловался залетный ветерок.

И вдруг Гордей увидел то, ради чего он явился в царский дворец: в самом дальнем углу одной из комнат стоял царский трон. В том, что это был трон именно Ивана Васильевича, Циклоп не сомневался: восседавшего на нем царя приходилось видеть неоднократно — слуги ставили трон перед государем во время медвежьих забав, рынды несли его даже через весь город, когда царь предпочитал идти на богомолье пешком. И сейчас заброшенной дорогой игрушкой трон стоял в самом углу.

Видать, государь и вправду отрекался от царствия всерьез, если не пожелал брать трон — один из символов самодержавного величия.

Трон стоял у самой стены, развернутый спинкой к выходу, будто кто-то, уходя, пнул его с досады.

Гордей Яковлевич приблизился к царскому месту. Тронул рукой подлокотники, и пальцы почувствовали ласку бархата. Сиденье было обито атласом, и, видно, царь чувствовал себя на мягкой обивке весьма уютно.

Гордей развернул трон, который оказался очень тяжелым, и теперь он совсем не удивлялся, вспомнив, как трое дюжих отроков несли его на плечах, низко согнувшись под дубовой тяжестью. Некоторое время разбойник рассматривал резьбу, выполненную с таким искусством, что казалось, достаточно покропить живой водой, чтобы двуглавый орел у самого изголовья воспарил к потолку, а фигурки апостолов приняли плоть.

Удобно, должно быть, сидеть на троне государю. Отсюда не то что Москва — вся Русь видна!

И Гордей осторожно опустился на царский трон.

Отсутствие Циклопа осталось незамеченным обитателями сторожевой башни, но сам тать уже возвращался иным. Словно надкусил самодержавного яблока, и сок его глубокой отравой просочился вовнутрь.

Гордей Циклоп хотел повелевать!

Мало теперь ему было Москвы. Всю Русь подавай с потрохами!

Следующим днем великий тать разослал во все концы Московии гонцов с посланиями: «Почитать и привечать детей братства. Исполнять волю Гордея Яковлевича, как если бы то был наказ самого царя. Встречать гонцов с хлебом и солью, как посланников божиих, и честь им воздавать великую!».

Простившись с Москвой и помолившись напоследок в древних хороминах, в большие и малые города расходились сотоварищи Гордея Циклопа, которые должны были на окраинах создавать братства нищих, по могуществу не уступающие содружеству сторожевой башни.

При прощании каждого из них Циклоп увещевал словесами:

— Создайте в городе братию по нашему образцу и подобию, сами же станете во главе и будете управлять ею по своему умыслию.

Это были те две дюжины монахов, с которыми когда-то Гордей завоевал Москву; теперь он окреп настолько, что мог позволить себе отпустить их в дальние края.

— Слушаемся, батюшка Гордей Яковлевич, — кланялись монахи.

— Будьте в этих городах строгими отцами и справедливыми судьями. Понапрасну не карайте и людей не обижайте. Крепите свою мошну и денег зазря не тратьте! И еще… вы должны слушать мой указ, как если бы он исходил от самого бога. Сила наша в многолюдии и деньгах, а потому расширяйте свою братию и крепите казну. Деньги с вестовыми переправляйте в Москву в срок!

— Слушаемся, батюшка, — челом били разбойнички и расходились каждый в свою сторону: в Звенигород, в Тверь, во Владимир, в Кострому, в Вологду…

Циклоп Гордей действовал подобно князю-завоевателю, изо дня в день расширяя свои просторы, делая их все более безграничными. Поначалу это был небольшой закоулок Москвы, где стали собираться бродяги, совсем скоро его владения включали не только стольную, но и примыкающие к ней посады, а вот теперь Гордей Яковлевич замахнулся на многие города Руси. Эта битва была бескровной, поскольку царствие, которым долгое время повелевал Хромец, пришло в упадок, и челядь, признав в Гордее крепкого хозяина, добровольно сдавалась на его милость.

Совсем скоро со всех городов Руси маленькими ручейками потекут в Москву пожертвования, и казна Циклопа распухнет от небывалого прибытка.

Гордей Яковлевич захотел иметь точно такой же трон, как у самодержца, чтобы, откинувшись на его широкую спинку, можно было бы лицезреть свои бродяжьи колонии за много сотен верст.

Трон был изготовлен ровно за неделю самым искусным столяром Москвы, только вместо орлов у изголовья было вырезано злодейское лицо самого Гордея Циклопа. Посмотрев на работу, лиходей остался доволен и заплатил мастеру столько гривен, сколько у удачливого купца не выходило и за полгода торговли.

— Батюшка! Отец родной! — бросился в ноги татю мастеровой. — Пожаловал так пожаловал! Ежели что еще требуется, так ты сразу ко мне приходи. Лучше меня все равно никто не смастерит, а тебе и за так сделаю.

Теперь трон стоял на самом верху башни, в просторной «келье» Циклопа, и каждый, кто входил в его комнатенку, обязан был ударить челом у самого порога со словами:

— Кланяется тебе, государь наш Гордей Яковлевич, раб твой!

Почести Гордей Циклоп принимал достойно, словно всю жизнь рос в почете и достатке. Только кивнет слегка крупной головой — слышал, мол — и велит руку целовать, как милость.

Теперь Циклоп чувствовал себя на Москве если не венчальным самодержцем, то уж приемным сыном царя, а потому выставил на всех воротах сторожей-разбойников, которые воротили от города всякого, посмевшего не пропеть здравицу великому вору.

Встанут на пути детины дюжие молодцы и вопрошают:

— Признаешь Гордея Яковлевича?

Перепуганный путник головой машет и, поглядывая на крепкие кулаки разбойников, спешит поддакнуть:

— Признаю! Признаю!

— А коли признаешь, тогда шапку сымай перед его святостью!

Находились такие, кто на слове «святость» кривил губы и оттого ронял зубы на стоптанный снег. Но больше было других: снимут уважительно шапку, отвесят поклон и пожелают здравицу всемогущему разбойнику.

От этого нашествия татей на столицу терялись и бояре: заприметят толпу гогочущих разбойников и спешат свернуть в сторону. Такие не то что кафтан содрать, шею отвернуть могут.

Тати сновали из одного конца города в другой — распевали частушки и похабные песни, девки визжали и орали, будили грех.

Поутру Гордей Яковлевич объезжал свое подданство; уподобясь самодержцу, он привязал к карете гремящие цепи. Циклоп требовал чинопочитания, да такого, чтобы позавидовать мог сам государь. Чтобы московиты кланялись низенько и чтобы величали его не иначе как «батюшка». Спуску Гордей не давал никому и приказывал валять в снегу каждого, кто посмеет противиться его воле. И московиты со страхом и веселостью наблюдали за тем, как кунали в снежную купель головой не только окольничих, но и бояр. Фыркая и отплевываясь, те созывали на голову взбунтовавшегося холопа до сорока бед, махали кулаками и обещали плетей. Однако при следующей встрече с московскими татями они кланялись большим поклоном, приговаривая:

— Спасибо, батюшка! Спасибо, родненький!

В Москве царило небывалое веселье, торговля шла как никогда живо. Особым спросом пользовалась брага Чудова монастыря, которую чернецы настаивали на мяте и траве кукуй, от чего та становилась настолько крепкой, что одного ведра хватило бы, чтобы свалить целое стадо племенных быков. Московиты словно ожидали вселенского потопа, а потому в оставшиеся часы хотели испить всю брагу в подвалах и всласть, с молодецкой удалью по-драться на базарах. И потому шло одно сплошное гулянье с перерывом на затяжной мордобой.

Боярский совет.

На десятый день после отъезда государя из столицы бояре сошлись во дворцовых палатах.

Что ни говори, а без царя туго. Кликнуть бы громогласно на всю Русь: мол, поднимайся, честной народ, Москву спасай! Да кто пойдет, ежели хозяина на государстве нет. Бояр собирал новый конюший Федоров Андрей, предки которого были новгородскими вельможами, в посадниках да тысяцких ходили. Прадед Андрея когда-то не поладил с новгородским вече и перебрался в Москву. С тех пор Федоровы ходили в московских боярах, а корни в Думе пустили настолько крепко, что с ними считались отпрыски великого Рюрика.

Андрей Федоров был голосист, речист, а когда начинал говорить, то замолкали птахи, слушая его дивный глас. Видно, за эту речистость и выбрал его государь конюшим, хотя в Думе были люди и постепеннее.

Бояре шептались о том, что царица по-особому отмечала конюшего и не однажды зазывала молодца к себе в покои, куда не смели без дозволения являться даже мамки и ближние боярыни.

В Андрее Федорове не умер вольный дух Великого Новгорода, и бояре не раз были свидетелями того, как конюший перечил самодержцу. Видно, охранной грамотой дерзкому служили его былые заслуги в войне с Ливонией и Польшей, а так сослал бы его государь в холодную Вологду, и потешал бы там Андрей Федоров своим зычным голосом ретивых монахов.

Сенные палаты, еще две недели назад нарядные и прибранные, напоминали сейчас амбар — с лавок и со стен было сорвано праздничное сукно, полы не мели, двери отперты, а мозаика на окнах собрала тяжелый слой пыли.

Взгрустнулось вельможам, не к этому привыкли бояре: благостно было в палатах и празднично. Горели фонари, ходили чинно свечники, торжественно зажигая фитили и меняя огарки витых свечей. Оплывшего воска не увидишь, а в воздухе витал запах благовонного ладана.

— Вот что, государи, я вам скажу, — заговорил конюший, когда бояре расселись. — Не обойтись нам без царя. Мы сейчас что безглазая паства, брошенная своим поводырем, только Иван Васильевич и может вывести нас на свет божий. Что же вы скажете на это, бояре?

— Москва — двор Ивана Васильевича, а мы все в нем жильцы, — поддержал конюшего боярин Морозов. — Воротить нужно государя, в ножки ему поклониться, прощения у него просить. Может, тогда и снимет с нас опалу.

— Пропадем мы без государя, а татям от этого только радость будет.

— Разбойнички-то совсем расшалились. Через денек Гордей захочет во дворце жить, а нас, слуг государевых, заставит ему горшок в палаты подносить. Давеча меня заставил шапку перед ним ломать. А как откажешься, когда меня со всех сторон бродяги обступили?! Скажешь нет, так обесчестят, да еще терем подожгут, — жаловался окольничий Разбойного приказа.

— Видать, чем-то государю мы не угодили. Иначе он нас с собой бы забрал. Басмановых взял, князь Вяземский с ним поехал, да песьего сына Скуратова-Бельского на свой обоз посадил. А нам, потомственным государевым слугам, такое бесчестие учинил.

— Московиты над нами смеются, на улицу грешно выйти. Все пальцами тычут и в спину хихикают.

Бояре сидели без разбору: нет прежнего чина, как устроились, так и ладно. При государе, бывало, каждый норовил поближе к трону присесть, а тут самые почетные люди на скамьях сидят и срама не имут.

— Надо просить Ивана Васильевича на царствие вернуться. Смута в государстве пошла, а московский тать Гордей скоро повелит самодержцем себя величать. Наш государь так разобиделся, что даже трон свой любимый не взял, — продолжал Андрей Федоров. — Он, как в заточении, в самой дальней комнате стоит. А дворец испоганился весь. По коридорам юродивые да нищие шастают, скоро все бродяги с Городской башни в царский дом переберутся. А Гордей с полюбовницами на царском ложе устроится. Невмоготу уже более бесчестие терпеть. Воротить надо государя!

— Воротить-то хорошо, да кабы знать, куда ушел! С того времени ни слуху от него, ни духу, будто сгинул Иван Васильевич среди болот, только память о нем и осталась, — крестился Челяднин.

— Говорят, царь в Александровскую слободу подался. Этот дворец он особенно почитает.

— Бояре! Думается, надо послать гонцов во все стороны, по всем главным дорогам. Тот гонец, что государя разыщет, чином повыше станет. А напишем мы государю, что исстрадались мы без его царского присмотра, что нужна нам его твердая рука, как благодать божия. Пусть карает и милует нас по своему усмотрению, и не будет от нас ему в том никакой преграды. Что скажете, бояре?

— Согласны мы с тобой, Андрей Дмитриевич, звать государя на царствие нужно! — дружно отозвались бояре.

«Иванец Московский».

Иван Васильевич покидал стольную с тяжелым сердцем. И раньше он уезжал из Москвы — то на Казань, то на войну с Ливонией, то на охоту, но лишь затем, чтобы вскорости вернуться. Сейчас стольный город царь оставлял навсегда. Вопреки обыкновению, он даже не оглянулся на купола, которые манили его золотыми зрачками.

— Душа болит у меня, Гришенька, — жаловался Иван Васильевич Скуратову. — Неужно я был боярам плохим хозяином? Не обижал никого понапрасну, любил по-отечески, одаривал как мог, казну свою не жалел. А они меня сгубить надумали, жену мою, чад моих. Уеду я, Гришенька, на самый край земли, чтобы вовек их никогда не видеть и не слышать. Буду жить в махоньком городке со своими верными слугами. Пускай они себе нового царя выбирают, коли я им не по нраву пришелся. Что скажешь на это, Гришенька?

— А что же сказать, государь? Долго ты терпел от бояр лиха разного. Если бы ты не уехал, так заморили бы они тебя.

— Заморили бы, Гришенька, заморили!

— Государь, далее-то куда путь держать? — подъехал на пегом жеребце князь Вяземский.

— Езжай прямехонько, а там господь надоумит.

Поезд растянулся на добрую версту. Уезжали молча и хмуро, как будто берегли силы для дальнейших странствий. Только кто-то иной раз пытался затянуть песню, такую же горькую, как дальняя дорога, но она глохла, едва родившись. Не было того заряда, чтобы рвать глотку. То не царская охота, когда трубили в рога и орали на радостях всю дорогу былины, веселя себя и государя. Скорее изгнание, когда ворог занял дом, выставив законного хозяина со двора, и оттого печаль была великая.

В зимнюю пору смеркается быстро, едва отъехали от Москвы, а ночь густо облепила поезд. Царь задерживаться не хотел, а потому бегство продолжалось уже в темноте, только иной раз колонна останавливалась, чтобы высветить факелами дорогу.

У большого села царь велел устраиваться на ночь. Повелел привести старосту, и рынды немедленно выполнили наказ государя — притащили перепуганного мужика и бросили в ноги царю.

— Всех моих людей по домам разместишь, а я в самом большом доме остановлюсь. Поживу там денек-другой. Все понял… господин? — избежал привычного обращения Иван Васильевич. Холопы только у царей и бояр бывают, а если он «Иванец московский», как теперь государь себя называл, так, стало быть, все для него господа.

Мужик, видно, ошалел от близкого присутствия самодержца и только мотал головой, не в силах вымолвить ни слова. А может, подзабыл от страха все слова, вот потому и напрягал морщинистое чело. Увесистый подзатыльник, щедро отвешенный Федором Басмановым, значительно прояснил его память, и он стал тараторить без умолку:

— А как же, государь?! Как же не найти?! Все будет так, как надо! В доме у меня жить станешь. Атласные простыни тебе постелю, всю челядь к себе отправлю. Как же не найти?! Вот счастье-то мне на старости лет привалило! Никогда не думал, что государь в моем доме почивать станет!..

— Не государь я более, — стал подниматься с саней Иван Васильевич, — бояре меня из Москвы прогнали, вот поэтому и бедствую. Оставил я свое царствие и иду сам не знаю куда. Видно, счастье искать, которое меня покинуло. Так что не зови меня более государем, для тебя я… Иван Васильевич. А если Иванцом назовешь, так не обижусь.

— Как же можно?! — перепугался мужик. — Неужно прогнали?!

— Прогнали, хозяин… А теперь пойдем. Вставай с колен да веди в свой дом.

Огонь от фонарей, словно ветхую ткань, в клочья разрывал темноту, освещая дорогу государю.

У старосты Иван Васильевич прожил целую неделю. Это не царские хоромы, но дом был обжит и просторен, а потому государю он приглянулся.

К самодержцу теперь челядь обращалась не иначе как Иван Васильевич, а холопы за неделю и вовсе разучились бить челом; посмотрит разудалый молодец на шею, где еще неделю назад висели царские бармы, и проговорит:

— Щи на столе стынут, Иван Васильевич. Хозяин зовет.

Хозяин обедал с Иваном за одним столом, а челядь, с делом и без дела, пялилась во все глаза на державного гостя. В лице хозяина царь встретил благодарного слушателя и, прежде чем отправить ложку в рот, подолгу жалился на судьбу, перечисляя козни бояр:

— Столько лиха они мне причинили, что и не перечислить. Жену мою отравили, в малолетстве в голоде и в холоде держали, а сейчас и вовсе решили с вотчины меня вытолкать.

— А если бы ты не ушел, Иван Васильевич?

— Порешили бы! Наговором каким или зелье отравное в питие подсыпали бы, — хлебал с ложки жаркие щи Иванец московский.

— Выпороть их за это мало, Иван Васильевич.

— Мало, — живо соглашался царь, — другой бы на моем месте в заточение бы их отправил, а я по своей доброте терплю. А потому что рассуждаю я по-праведному — близких слуг, как и родственников, не выбирают. Еще их деды моему деду служили, а потому и я должен их службу принять.

— Все верно, Иван Васильевич, — выпивал винца хозяин.

— Понятливый ты. Мне бы таких слуг поболее, когда я царем был, — вот тогда и смуты бы не случилось. Может, и царствие я бы свое не оставил. Если бы я сейчас на царствии остался, то непременно тебя окольничим бы сделал! А там, глядишь, боярином бы стал.

От такого откровения душа у старосты млела, и улыбка растекалась так обильно, как плавленое масло по горячей сковородке. Не чаял он таких слов услышать. Дед его лапотником был, отец в холопы себя продавал, только он сам едва разжился — старостой стал. И кто бы мог подумать, что сам царь чин окольничего сулить станет. Только вот заковырка одна махонькая имеется: будто бы Иван Васильевич без удела остался, и староста едва сдержался, чтобы не присоветовать государю возвращаться в стольный град.

— Эх, хозяин, хорошо мне у тебя, вот так и жил бы на твоем дворе. Что мне для счастья надобно? А самую малость! Женушку бы, детишек, вот и все, пожалуй. А может, поменяться мне с тобой, хозяин? — пристально посмотрел государь на старосту. — Ты в Москве сядешь, а я вот деревушкой твоей заправлять стану.

— Как же я могу мыслить об этом! — перепугался селянин. — Каждому своя доля. Все мои прадеды господам служили, и я от этой участи не хочу отказываться.

— Не нужен московский двор?

— Не по мне шапка!

Сквозь махонькие оконца Иван Васильевич смотрел, как мокрый снег падает на лужи и, едва коснувшись поверхности, тает. За два дня непогода расковала лед на реке, и вода, как освобожденный колодник, побежала прочь от холодных берегов на свободу.

По привычке бояре толкались перед дверьми государя, желая услышать от него наказ, но Иван Васильевич неожиданно осерчал — прогнал всех вельмож и велел хозяину охранять его покой, и тот ревностно следил за тем, чтобы никто из умного чина не смел приблизиться к его дому. А если невзначай случится — гнал метлой дерзкого.

Государь часами лежал в комнате и, вперив глаза в потолок, не издавал ни звука, и оставалось только гадать, какие мысли рождаются в самодержавной голове.

Неожиданно государь велел собираться в дорогу. Челядь сложилась быстро, возбужденно шепталась в надежде, что государь одумается и вернется в Москву. Но когда Иван Васильевич назвал село Покровское, слуги тихонько вознегодовали — царь все дальше отъезжал от своей вотчины.

Постоял немного государь, поглазел на дом, который дал ему приют, и, поклонившись до земли, пошел к своим саням.

Снег под копытами лошадей только похрустывал и торопил дорогу. А она была многоверстная, то замедляла свой бег на кручах, то спешила на крутых спусках. Темными молчаливыми путниками встречали государев поезд дубы-великаны, которые были не менее величавы, чем сам царь, и поэтому не раздаривали поклоны, стояли вдоль дорог исполинами. Это не березы, которые послушны каждому ветру, и оттого их поклон особенно шибок — до самой земли, в ноженьки проходящему путнику.

Ветки у деревьев что руки — длинные и загребущие, тянутся до середины дороги и норовят содрать шапку с зазевавшегося путника. Этим своеволием они напоминали татей, которые в один миг могут оставить не только без шапки, но и без головы. А государю среди темноты леса то и дело слышался разбойный свист, своей веселостью пробирающий до кишок и холодящий нутро, а то мерещились повешенные вдоль дороги купцы.

Государь вдруг вспомнил пророчества лекаря Шуберта, которого повелел казнить за то, что тот не сумел вылечить Анастасию Романовну. Он-то однажды и предсказал Ивану Васильевичу, что тот будет так велик, как может быть только небожитель, и сделается таким бесславным, каким может быть только позор. И если не сгинет он среди лесов, всеми брошенный, то возвысится еще более.

— Как же ты увидел это? — прошептал тогда Иван Васильевич, потрясенный пророчеством.

— Позволь свою руку, государь, — посмел потребовать царскую длань Шуберт. — О! Самодержавная ладонь много чего стоит. Это самый верный способ заглянуть в прошлое и узнать будущее. Линии на ладони не что иное, как божьи знаки, они говорят о человеке все. Создатель показал свою божественную мудрость, когда начертал на ладони эти линии. Искусству гадания я обучился от своей бабки, которая в свою очередь научилась от своей, и так до двенадцатого колена. Я не столь искусен, как мои именитые предки. Три мои прабабки были сожжены на костре за то, что обладали невероятным даром пророчества. И говорят, сам папа римский протягивал им свою священную ладонь, чтобы узнать будущее. О, государь, эти пальцы говорят о том, что ты стремишься к славе… Вот этот бугор подтверждает, что ты честолюбив, а вот этот островок на линии рассказывает о том, что ты склонен к убийству и к пролитию крови. Такие люди, как ты, часто бывают изгнаны и очень плохо кончают.

— Видно, не зря твоих бабок жгли на костре! — отдернул руку самодержец.

И вот сейчас пророчества немца начинали сбываться — государь неприкаянно плутал по чаще, и, того и гляди, несусветная судьба выведет его к топкому болоту, где ему и сгинуть вместе со всей челядью.

— Стоять! — крикнул вдруг самодержец.

И колонна, послушная грозному окрику, замерла, а далекий ее хвост едва перевалил сопку и затерялся на крутом изгибе дороги.

— Что случилось, государь? Не озяб ли? — хлопотал вокруг царя Басманов.

— Не озяб!.. Вели разворачивать сани, на Коломенское едем! Хочу праздник Николы Чудотворца в тепле встретить.

— Поворачивай! Государь велит!

— Поворачивай!

— Поворачивай сани!

От саней к саням передавалась воля Ивана Васильевича, и только эхо глухо терзало лес:

— Ай! Ай! Ай!

И колонна поползла через лес в село Коломенское. Впереди, освобождая дорогу для государя, ехало три десятка рынд. Срывая глотки, они орали:

— Поберегись! Государь Иван Васильевич едет! Расступись! Иван Васильевич едет!

Село Коломенское встречало самодержца молчаливо: ни радости, ни веселья, не было здесь хлебосольного приветствия, а колокола и вовсе на морозе застыли. Село угрюмо — ни огонька! Только церковный купол, собрав в себя сияние звезд, казался отражением луны.

— Все! Не хочу далее ехать! — заявил решительно царь. — Хочу здесь никольские морозы переждать.

Отринул от себя теплую шубу Иван Васильевич и, не дожидаясь рынд, ступил на снег.

— Едрит твою! — чертыхнулся государь, опрокинувшись.

Гололед, как опытный ратоборец, сбил самодержца с ног, и тот, поверженный, упал к ногам челяди.

— Как же ты так, Иван Васильевич! Как же это ты, родимый! Вот угораздило-то! — подхватили царя крепкие руки слуг.

— А-а-а-а! — заорал государь, пронзенный острой болью. — Да куда ты тянешь! Колено все выворотило!

Даже через порты было видно, как кость вышла из суставов и выперла острым краем.

— Сейчас, государь! Сейчас, батюшка! — бережно положили Ивана Васильевича на снег рынды. — Да как же тебя угораздило, Иисусе Христе!

Царь идти не мог. Рынды взвалили Ивана на плечи и понесли в село. Самодержец люто ругался, когда кто-то из слуг оступался на мерзлой земле и тем самым причинял несносную боль.

— В этом селе знатный костоправ есть, — говорил Афанасий Вяземский, — со всей округи к нему ходят. Вот он тебя, государь, и осмотрит. Выправит тебе ноженьку так, что лучше прежней станет.

— Господи, за что ты посылаешь на меня такие страдания? — молился Иван Васильевич. — Мало того, что с царствия меня прогнал, так ты хочешь и без ноги меня оставить! Али недостаточно тебе моего покаяния?! — безутешно горевал Иван, понося ослушавшихся бояр, скверную дорогу, а заодно и все царствие. И уже в раскаянии: — Спасибо, господи, что несут меня не вперед ногами!

Государя определили в поповский дом, который стоял на самой вершине сопки.

Священник неистово хлопотал вокруг поверженного царя и весело приговаривал:

— Вот радость-то привалила! Вот радость! Кто бы мог подумать, что господь нам самого Ивана Васильевича пошлет.

— Костоправа зовите! — вопил государь. — Да уберите с моих глаз эту масленую рожу!

Попа прогнали от очей государя прочь, а слуги разбежались по домам искать костоправа. Скоро они привели седовласого старика с такой длинной бородой, что ее приходилось заправлять за шнурок, перетягивающий в поясе сорочку.

Старик подошел к государю, который сидел на большом сундуке и, задрав ногу на табурет, тихо постанывал. Слов старик не ронял: вытянул вперед руки и стал водить ими, видно, выкуривая из поповского дома нечисть, проникшую вместе с многочисленной свитой государя. Потом осторожно притронулся мягкими, словно цыплячий пух, пальцами к опухоли на ноге царя.

— Тепло, Иван Васильевич? — спокойно низким голосом поинтересовался старик. — Ты уж потерпи, сейчас совсем жарко станет.

Иван почувствовал, как от пятки к колену поднялась теплота, которая прошлась таким жаром, что распалила голень, поползла в пах, грозя сжечь дотла.

— И долго так будет… старик?

Старец отвечал не сразу, опалил государя взглядом в упор, а потом изрек:

— Потерпи, государь.

Только Василий Блаженный мог так смотреть: тот тоже ничего не боялся, для него что сатана, что царь — все едино было.

Тут пальцы старика уверенно пробежали по колену, тиснули где надо, и кость встала на свое место.

— Уф! — выдохнул царь.

— Все, государь, теперь можешь топать к себе в Москву. Износу твоей ноге не будет.

— Не государь я более, — буркнул Иван, — вместо меня в столице бояре остались.

— Гордыня тебя обуяла, Иван Васильевич, поклона все ждешь да челобития, только ведь все мы от Адама и Евы созданы. И во грехе! Ежели ждешь поклона, то не дождешься, сам должен первый челом ударить. Вот тогда бояре к тебе лицом повернутся, а так скитаться тебе до скончания века по лесам, словно бродяге бездомному!..

И говорил старик так, словно подслушал давний разговор царя с Шубертом.

Никольские морозы постучались в ворота колючим ветром. Закружилась пурга, шибанула охапку снега в тесаные ставни и побежала дальше по кривой улочке пугать холодной зимой мужиков и баб. Ребятишкам потеха — снега на никольские морозы привалит столько, что не разгрести его до глубокой весны, а значит, баловства хватит на целую зиму. Это снежные горки и крепости, а еще баб можно лепить, да таких высоченных, чтоб под самую крышу были. Можно еще в снегу купаться, да так, чтобы с головой и чтобы холод щипал шею и спину.

День святого Николы государь решил провести в покаянии. Помолился Иван, посетовал на тяжкую судьбинушку, а потом, приняв чарку портвейна, повелел позвать писаря.

Из окон поповского дома открывался вид на реку, за которой простирался хвойный лес. Бор был одет в снег, и сосны стояли в белых плащах торжественно, как рать перед поединком. Никола святой накануне поработал крепко: замостил все дороги, укрепил зимний путь через реку, да так ладно, что уже не отодрать эти гвозди до самой весны.

В такой день Иван Васильевич любил устраивать на Москве-реке гулянье: повелевал, чтобы бабы были в пестрых сарафанах и нарядных платках; мужики в новых телогреях и высоких шапках. Стрельцы привозили бочку сладкого вина из царских припасов, а молодцы за полный ковш мерились силами.

Самому ловкому Иван Васильевич дарил медный стакан, по бокам которого выбивалась надпись: «От государя всея Руси Ивана Васильевича за расторопность и ловкость». Наполнит мужик подарок сладким вином, выпьет и топает к дому.

По-иному было сейчас. Изгнание — не белый хлеб. Хуже некуда — мыкаться неприкаянному от дома к дому, а выставленный в гостях каравай больше напоминает милостыню.

Явился дьяк Висковатый. На государя старался не смотреть, а когда поднимал на него глаза, то с ужасом отмечал, что череп у царя оголился.

— Пиши, дьяк, — произнес Иван Васильевич. Вместо трона государь сидел на табуретке, расшатанной настолько, что при каждом повороте мощного тела казалось, будто она в чем-то не соглашается с самодержцем. — «Бояре-государе, пишет вам человече, который своими скаредными делами просмердел хуже мертвеца. Который распутен настолько, что самая последняя из блудниц в сравнении с ним покажется ангелом. Пишет вам, бояре, гнуснейший из людей, у которого вместо деяний одни злодеяния, у которого не сыскать ни одной добродетели, а сам он состоит из одних пороков. Пишет вам гнуснейший из людей, который столько сгубил народу, что может уподобиться душегубцу-разбойнику. Все это, бояре, есть один человек, бывший государь ваш Иван Васильевич. Каюсь я перед всем православным миром за прегрешения свои, челом бью низко всему честному народу, а еще хочу, чтобы отпустили мне мои грехи, а иначе мне не жить. Затравит меня скорбь, словно зверя какого, а потом и вовсе со света сживет! А на том кланяюсь и милости вашей ищу!».

Гонец отбыл в Москву немедленно. Четырежды ямщик менял лошадей, а в пятом яме, уже перед самой Москвой, взять свежего коня не удалось — смотритель был пьян, и, махнув рукой, гонец поехал далее, не добудившись.

У городских ворот его никто не остановил — не оказалось привычного караула, не слышен грозный оклик. Так и проехал гонец в Кремль, с удивлением отмечая перемену. Бывало, пока до Кремлевского бугра доберешься, так с дюжину раз служивых людей повстречаешь, а сейчас, кроме татей, никого и не увидишь. У ворот в государев двор сани во множестве стояли, даже бояре шапки снимали, когда переступали великодержавные покои, а сейчас во дворе снегу намело столько, что не растопить его светилу до самого лета.

Постоял гонец перед государевыми палатами, посмотрел, как пострельцы балуются снежками, и повернул к палатам владыки.

Митрополит Афанасий допустил гонца к руке; выслушал его рассказ, а потом приговорил:

— Одной головой здесь не обойтись. Всем народом решать надо.

Вечевой колокол.

Москва словно вспомнила старый порядок, будто где-то жил он в закоулках души, дремал в крови каждого московита, и, когда ударил вечевой колокол, на митрополитов двор сошелся едва ли не весь город.

Здесь были епископы и чернь, тати и пустынники, девицы и старицы.

Вечевой колокол, как правило, не тревожили. Он напоминал о том времени, когда Москве было ближе новгородское своеволие, чем порядок великокняжеского правления. И если он, рассекая никольскую стужу, сумел проникнуть даже в самый маленький московский двор, значит, не умер еще в народе бунтарский дух.

— Братья мои! — произнес митрополит Афанасий, взойдя на высокую лестницу. — Горе нам великое за бесчестие наше. Слишком долго мы жили во грехе, распутстве и блуде, вот потому и покарал нас господь своей могучей десницей, лишил нас благодати божьей! Опечалился на нас царь-государь московский Иван Васильевич, напустил на нас всех великую опалу. И оттого смуту посеял в нашей душе, зародил сомнения в крепких и отнял надежду у слабых. Хочет уйти он с царствия и отречься от слуг своих, а спасение желает приобрести не в мирских заботах, а в служении господу. Только каково нам будет без господина нашего Ивана Васильевича? Просит московский государь у всех нас прощения, бьет челом перед всем миром, чтобы не держали на него злого лиха, чтоб молились за него, грешного.

Белый клобук спадал на широкие плечи святейшего и был похож на снег, выпавший поутру. Вот, казалось, растопит его исходящее от митрополита тепло, и он стечет веселыми ручейками по мантии. Но снег продолжал лежать на плечах махонькими сугробами.

— Как же мы без господина нашего будем? — вопрошали из толпы.

— Москва — двор государев, а мы при нем его слуги. Если повинны мы перед ним, так пойдем всем миром и откланяемся!

Поорут малость московиты, покричат друг на друга, а потом выправят решение. Всегда так было.

— Вот что, государи, я вам скажу, — выдыхал на мороз слова митрополит. — Более всех Иван Васильевич осерчал на бояр ближних, что смуту против него затеяли, со света изжить хотели. Вот поэтому он и уехал со своего двора вместе с женой и чадами.

Бояре на митрополичьем крыльце стояли рядком. Все здесь — Шуйские, Воротынские, Ухтомские…

— Нет в том нашей беды, — посмел возражать боярин Морозов, глава Сытного двора. — Черкешенка во всем виновата, вот она и мутит государя. Не нашей она породы, хоть и крещение приняла.

— Верно глаголет Михаил Морозов, — поддержал боярина Федор Шуйский. — Ей бы только на жеребце скакать по Москве. А наши бабы к этой лихости не приучены, они все больше рукоделием заняты.

Набат уже давно отзвонил, а народ ко двору митрополита все прибывал.

— Бояре, не по чести нам с вами рядиться, нам бы государя обратно на царствие вернуть. Как ушел он от нас, так порядка на московской земле не стало. Вотчину государеву всю испакостили, по Кремлю на конях всякий разъезжает, святым куполам поклоны не кладут. Девки пьяные по ночам визжат, тати на московских улочках режут друг дружку, а потом тайком без отпевания погребают. Смута пошла по Руси, — увещевал митрополит.

Здесь же стоял ростовский владыка и взирал на толпу. Среди прочих он заприметил Циклопа Гордея, который когда-то был у него послушником в Борисоглебском монастыре. Поначалу казалось, что в Гордее столько святого духа, что возвыситься может, — по пять часов кряду с колен не вставал; а только, видно, вызревало в нем порченое зерно, урожай от которого придется пожинать еще не один год. Ему бы тогда в капище[71] кланяться, а он в божий храм пошел и так возвысился, злодей, что самого царя по плечу похлопать может. Кто знает, быть может, уход государя с Москвы был его сатанинским промыслом!

— Покаяться нужно перед государем, пусть простит он нас, грешных, а тогда и божий суд нас помилует! — поддержал митрополита ростовский владыка. — Как бы зрячи мы ни были, а только без царя мы во тьме плутаем. Как бы велико стадо ни было, а только пастух нужен для того, чтобы не только стадо на сытный луг вывести, но еще затем, чтобы накормить плетью нерадивого. Даже у татей старшой имеется, а мы же всегда царям служили!

— Пусть государь откажется от черкешенки! — раздался из толпы голос. — Вот тогда и поклониться ему не грех.

Ровный строй бояр нарушил Морозов — вышел вперед на шаг, приосанился. Дородности боярину не занимать — закрыл собой сразу трех мужей.

— Нам без государя нельзя. И чем крепче будет государь, тем лучше! Порой к нам разум через плеть доходит. И чем пуще государь нас на ум наставляет, тем больше от того нам прибытку. Только как же мы можем служить государю, который опалился на нас почем зря и слушать не желает, будто бы мы не слуги его, а злодеи какие-то!

— Что же ты предлагаешь, песий сын, нового государя выбирать?! — воспалился митрополит. — На мятеж народ подбиваешь! Не слушайте его, служить мы должны тому государю, который нам дан божьей милостью, а не мятежным хотением! Если не покаемся сейчас мы перед Иваном Васильевичем, так уедет он с родной вотчины в дальние края. Вот тогда и нахлебаемся мы досыта горюшка. Быть без царя — все равно что жить сиротинушкой без матушки и без батюшки. Вот и в челобитной своей государь отписал, что не винит он свою челядь и холопов, а в лихоимстве судит ближних бояр!

Всколыхнулась людская масса, забурлила. Митрополиту показалось, что выплеснет она сейчас на крыльцо и сметет ближние чины.

— Мятежные речи глаголешь, Афанасий, народ на смуту подбиваешь! Кто тогда Москве и государю служить станет?! — возроптал Федор Шуйский.

— Да мы сами изменников покарать готовы! — подал голос Морозов.

— Не отпустим бояр со двора, пока не побожатся, — науськивал московитов на вельмож Афанасий. И всем стало ясно: скажет владыка: «Ату изменников!» — и растащит челядь лучших людей по сторонам стаей озлобленных псов.

— Не отпустим! — охотно подхватили московиты, предчувствуя забаву.

Это, пожалуй, поинтереснее, чем потеха на Масленицу. Не каждый день ближние бояре шею для бития подставляют.

— А может, государю царствие в тягость стало? Может, и стоит отречение принять да другого самодержца выбрать? Если пастырь слеп, так как бы он нас всех в зловонную яму не потянул! — посмел возроптать Федор Скопин.

Пожалел Циклоп Гордей, что отправил братию в разные стороны: кого милостыню собирать, а кого на большую дорогу купеческую мошну трясти. Вот сейчас самое время, чтобы перекричать московитов: «Нового царя давай!» Вот тогда и выбрали бы боярина попокладистее, а затем окружили бы разбойной опекой.

— Московиты! — завопил митрополит. — Устами Федьки глаголет сам дьявол! Узнаю его поганую речь. Скоро он станет говорить, что сатанинский присмотр лучше божьей благодати. Смотрите, московиты, дьяволы над его головой летают и в уши Федьке поганые речи нашептывают! — Отступили передние ряды, тесня задних, и страх пронесся над толпой. — Покайся, грешный! Только тогда ты и можешь найти себе спасение. Покайся, если не хочешь на бедовую голову снискать праведную анафему! Кайся! — совсем разошелся Афанасий. И всем присутствующим показалось, что устами неистового монаха глаголет сам господь.

— Каюсь я, господи! Каюсь! Каюсь! — крестился Федор, всерьез испугавшись анафемы. Вот тогда не только в церковь не войти, даже церковную изгородь не переступить — камнями забросают!

— К государю идите, в ноги ему упадите, прощения просите! Если господь позволит, может, тогда и вернется на царствие Иван Васильевич! — наставлял митрополит.

— Вот что я вам скажу, государи, — подался вперед Горбатый Александр. Боярином он был видным, уже тогда заседал в Думе, когда многие из чинов только народились. — Ехать нам надо к государю, и немедленно! Если мы и примем царское отречение, то каково нам далее быть? Даже если и изберем мы государя, то как же он посмеет на чужой двор прийти и на трон сесть, на котором до него Иван Васильевич восседал?! — обрушился с упреками боярин.

Стоявшие рядом князья пыжились: ведь еще вчера Горбатый призвал к себе старших Рюриковичей и, возведя глаза к потолку, восхвалял судьбу, что смилостивилась она над князьями и отправила самодержца в чертову дыру коротать свой век. Пил на радостях Александр горькую, хлопал себя по лоснящимся портам и орал, что заживет теперь лучше прежнего, а на царствие надо избрать кого посговорчивее, чтобы самим у трона стоять и перстом государю указывать. Даже гордыня Александра Горбатого переломилась о мятежный дух собравшихся холопов.

— Хозяином можно быть только в своем доме, со своим порядком чужую горницу не переступают, — продолжал вещать боярин. — Звать надо государя на царствие!

— Звать! — восторжествовали московиты.

— Звать! — почти искренне отозвались стоявшие рядом бояре.

Опришнина.

Пожив немного у гостеприимного попа и переломав в большой кручине все лавки и столы, Иван Васильевич отбыл в Александровскую слободу. Хозяин пытался удержать желанного гостя — говорил, что такие столы сделает, что в самой Москве не сыскать, обещал сокрушить государеву кручину целебными травами, но Иван Васильевич отмахнулся от него, как от назойливой козявки, и повелел собираться в дорогу. А поп, несмотря на никольские морозы, стоял на крыльце без шапки и наблюдал за тем, как челядь не торопясь запрягает ленивых лошадок.

Александровская слобода — любимое место государя. Сюда он приезжал не только в великую печаль, но и тогда, когда сердце бередила несказанная радость. С малолетства он помнил здесь каждый уголок и обихаживал двор монастыря с той страстью, с какой купец раскладывает на прилавках выгодный товар: перед собором велел посадить цветы, у входа — яблони, а двор распорядился выложить в белый камень, да чтоб один к одному был и колеса телег при езде не прыгали.

Староста слободы, игумен монастыря неустанно поддерживали все улицы в опрятности, а если замечали где по углам запрятанную грязь, секли немилосердно, воспринимая ротозейство едва ли не за разбой.

Частенько Иван Васильевич наведывался сюда с девками. Для такого случая игумен держал для государя баньку, строенную из кирпича, чтоб тепло подолее хранило, а усердием монахов рядом был вырыт пруд, где после банного жару полоскался государь с полюбовницами, оставляя в воде грех.

Все здесь жило в ожидании государя. В подвалах монастыря в крепких дубовых бочках хранилось рейнское вино, до которого Иван Васильевич был большой любитель, в охотничьей комнате висели арбалеты и пищали — одно из давних развлечений государя. В огромных прудах за слободой плавали осетры, всегда готовые порадовать царя-батюшку сочным мясом. А простыней для царя наготовлено столько, что хватит на три года безвылазного проживания.

Чаще Иван Васильевич бывал здесь летом, когда можно побродить по полям, где высокая трава скрывала даже сохатых. Зная о пристрастии государя гулять среди лугов, их берегли так же свято, как и ризницу с монашескими сокровищами. Траву запрещали косить, вытаптывать, и теперь в ней водилось несметное количество певчих птиц.

Особой гордостью мужского монастыря являлся сосновый бор, который изобиловал грибами, но самое главное в нем было то, что росла в чаще редкая ягода — медвежьи слезы. Бросишь несколько ягодок в кипяток и такой настой получишь, что по крепости браге не уступит, а по духу лучше медовухи будет. Вот до этого навару Иван Васильевич и был большой охотник, а потому и собирали монахи ягоду впрок — высушивали, складывали урожай в мешки и корзины, а отведать ягод давали только самым именитым гостям, приправляя ими мясные блюда.

Кусты с ягодами охраняли особо, и послушники ходили в лес с тем порядком, с каким праведный монах обязан выстаивать ежедневную службу.

Заповедный был край у Александровской слободы — не рубили здесь деревьев, не рвали цветов, и ребятне запрещалось купаться в прудах, чтобы грешными телами не измарать царскую рыбу.

Редко Иван Васильевич бывал здесь зимой, но всегда знал о том, что ждет его протопленная баня, а с дороги это в самый раз, чтобы отогреть озябшие ноги.

В Александровской слободе государь жил по-царски, как привык в Москве. Монахи — народ работящий, а потому выстроили Ивану Васильевичу такие хоромы, что не грех похвастаться и перед именитыми гостями. Правда, постеля жестковата — монастырь как-никак! Но Иван Васильевич этой безделицей не маялся и храпел на липовых досках так, что ерзали в своих кельях монахи.

После отречения пролетел месяц — не развалилось государство, не разверзлось земное чрево, чтобы принять в себя отринутое отечество, не ухнуло оно с высоты в тартарары. А продолжало жить прежней неказистой сущностью — мужики отлеживались на теплой печи, бабы с коромыслами на плечах шагали по воду, монахи молились, а прочие грешили. Все осталось на том же самом месте, что и месяц назад. Вот только трон пуст, и никто на него не сядет, чтобы стереть накопившуюся пыль.

До государя донесли весть, что челобитие его прочитано на дворе митрополита. Встряхнуло оно оплывшее от безделья боярство, отодрали лучшие люди толстые седалища и ринулись вослед государю.

Второй день Иван Васильевич ждал посыльных.

Выглянул государь во двор, и на душе потеплело — монахи народ артельный и старательный, успели очистить от снега двор, а дорожки посыпали песком с солью, да так круто, что она растопила снег и рыхлыми вкраплинками добралась до самой земли. Порядок во дворе такой, что хоть сейчас заморских гостей принимай! Но вместо послов пришли владыки, посланные митрополитом Афанасием. Постояли они во дворе, повертели головами, созерцая чистоту и порядок, а потом, не дождавшись почестей, стали подниматься на красное крыльцо.

Государь встретил гостей хмуро: присесть не разрешил и остановил у порога грозным окликом:

— Чего надобно, владыки?

— На царствие, государь, возвращайся, вся Москва тебя об этом просит, — начал игумен Чудова монастыря. — В ноги тебе, государь, кланяемся. Дом твой в запустении стоит, а царствие в унынии. Скорбь великая без твоей милости над царствием витает, а нам, грешным, от того тоска невыносимая. Вернись же, Иван Васильевич, на царствие, всем миром тебя просим!

Застыли архимандриты: что же государь скажет? Снял самодержец шапку, перекрестился на чудотворный крест, и владыки невольно ахнули: облысел государь, вместо кудрей топорщились жалкие остатки волос. Нелегко, видать, далось ему скитание по московским слободам.

— Посмотрите на меня, государи. Кто перед вами? То не ваш прежний всесильный господин, а немощный старик! Сам удивляюсь, в чем душа держится. Сколько тебе лет, владыка?

— Бог не обидел, семьдесят минуло.

— А мне и половины этого нет. А я так в горе своем разомлел, что чудится мне, будто на сто лет прожил. Кожа моя пожелтела, морщинами покрылась и стала такой же безобразной, как кора древа. Волосья с меня клочьями сходят, как с паршивой собаки. Горестно мне, владыка, ой тяжко моему сердечку! Такая боль на душе, что и рассказать не могу. Ведь не просто же я со своего двора ушел, а царствие свое покинул! Не бывало еще такого, чтобы государи московские трон оставляли и бродягами бездомными по дворам неприкаянно шлялись. Хотел я городок на окраине себе оставить, чтобы зажить там честно и быть мирянам верным господином, но истину понял… Нигде для меня места нет! Не греет чужая сторонушка. Если где и буду жить, так это в Александровской слободе. А на царствие… не вернусь! Живите как хотите! — махнул рукой Иван Васильевич.

— Государь наш, не можем мы без тебя жить. Царствие без хозяина — это все равно что дитя без присмотра. Пропадем! Разорят нас недруги! А в самой Москве столько смуты позналось, что и не пересказать. Самозванцы на твой трон зарятся, того и гляди, что великокняжеские бармы наденут.

— Нет мне дороги в Москву! — пусто отвечал Иван Васильевич.

— Государь, только ты можешь изменников наказать. Они, злыдни, себя хозяевами мнят! Караулы поставили, честной народ от ворот гонят, а татей столько в Москву набилось, что счет потерян. Думным чинам просто так в городе показаться нельзя, того и гляди разбойники голову отвернут. Шатание, государь, в городе, а поутру бабий визг слышен. Он-то похуже бесовского смеха. Такое блудство пришло, такая пакость вокруг наступила, что не приведи господи!

Владыки не сделали и шагу — так и стояли просителями в самых дверях. Правда, не о себе хлопотали, о царствии заботились. Многих из них Иван Васильевич помнил с детства, а архимандрит Левкий до того строгий был, что драл юного царя за малейшую провинность, а сейчас ниже всех голову наклонил.

— Государь, не отринь протянутую руку, — просил ростовский владыка, — не отвечай злом на добро.

— Не держу я на вас зла, святейшие отцы, — отвечал царь. — Изменники-бояре обступили трон, вот они-то и желают прервать мой род. Неужно думаете, что по своей воле я заперся от мира и окружил себя великой охраной? Смерти боюсь! — признался государь.

Селение и вправду напоминало полевой лагерь, и, не зная того, что здесь засел самодержец, можно было бы предположить, что в московские пригороды проник многочисленный отряд врагов.

— Не бойся, государь, — настаивал игумен Чудова монастыря, — мы клянемся своими епитрахилями, что никто не мыслит против тебя зла, а если кто и горазд на лихое дело, то проклянем его всем миром! Помрет он без покаяния, приняв на себя тяжесть анафемы!

Анафема! Нет на Руси большего проклятия, чем отлучение от церкви. Вот такой кары желал государь своим недругам, и чтобы каждый православный плевал душегубцам вослед, и чтобы крестились старики, глядя на боярские шапки, а юродивые кидали комья грязи в горделивые спины.

Анафема!

Молиться им тогда втихую, прячась от постороннего взгляда, подобно татям, волокущим чужое добро. И проклятое слово не смыть до самой кончины.

Загнать бы всех старших Рюриковичей в поганую яму анафемы!

— Неужно и бояре меня на царствие просят?

— Просят, государь! Просят! Челом бьют тебе бояре!

— Тогда почему я здесь ближних бояр не вижу?

— Гнева твоего праведного опасаются. Но наказали нам, чтобы без государя не возвращались.

— Вот оно как! Быть по сему… Но без слова боярского Москвы не перешагну. Хочу склоненными их видеть и чтобы от порога ко мне на коленях к трону ползли. А теперь ступайте, святые отцы. И легкой вам дороги до стольного града.

Бояре прибыли вскорости. От самых ворот, невзирая на никольский мороз, шли с непокрытыми головами, и, словно в карауле, провожали их до дверей государевой кельи стрелецкие старшины.

Иней седыми узорами ложился на волосы бояр и неохотно крупными каплями сходил с покаянных голов, когда они перешагнули порог натопленной кельи.

Все опустились на колени. И неторопливо, шажок за шажком, поползли к трону. Именно так султан Сулейман встречал подданных и вассалов, так царь Иван приветствовал раскаявшихся слуг. Вот совсем немного, и они подползут к его сапогам, чтобы коснуться их губами, как это делают рабы в Оттоманской Порте. Но когда до царя осталось только два шага, тот остановил бояр вопросом:

— Чего же вы хотите от московского Иванца, бояре?

— Государь наш Иван Васильевич, винимся мы перед тобой всем русским миром. Прощения у тебя просим. Не губи нас сиротством, будь же нам, как и прежде, родным батюшкой, не гневись на нас окаянных, воздержи свой праведный гнев и прими покаяние холопское. Христом богом умоляем, вернись же в Москву на царствие! Житья без тебя не стало, а Русская земля в разорение впадает.

Бояре были посланниками Русской земли. А к послам издавна особое отношение — первую чарку с государева стола несут им. У ворот знатных гостей встречают красные девки с пирогами и караваем хлеба. На крыльце кланяются им вельможи и знатные чины, а у самой комнаты встречает государь и трижды целует.

Здесь же, уподобившись аспидам, послы подползли к государю, а тот и приветить их ничем не желает.

— Поднимитесь, бояре, не нужно мне ваше смирение. Почтение перед государем должно быть.

— Государь, не губи детей своих, вернись на царствие!

Размышлял Иван Васильевич. Даже чело в складки собрал, а потом отозвался глухо:

— Если я и вернусь… то с условием!

— Каким? — подался вперед Александр Горбатый.

Иван Васильевич вспомнил свой недавний разговор с Афанасием Вяземским, который внушал царю: «Тебе, государь, на слуг своих ближних опереться надобно. Орден создать, какой короли строят в Европе, вот тогда всю крамолу и порушишь!».

Заглядывался Иван Васильевич на Европу. А потому и мастеровых из Италии и Баварии понагнал, и вместе с купцами у торговых рядов стояли башмачники из Тюрингии, кровельщики из Варшавы. Но особым почетом у государя пользовались английские купцы, которые шастали по бескрайним просторам России так же свободно, как если бы разъезжали на парусных суденышках по Атлантическому океану. Преклонялся государь перед мастерством испанских оружейников и радовался каждой подаренной пищали, как несмышленый отрок сладкому прянику.

«Ишь ты! Неужно свой орден создают?!» — «Создают! — боднул башкой князь. — И всю крамолу словно метлой выметают. По закромам, государь, мести надо, вот там самая измена и прячется. А уж мы тебе в том пособим!».

Задумался тогда Иван Васильевич, почесал пятерней под мышкой и отвечал: «Ежели вернусь на царствие, окружу себя верными людьми, а потом всю крамолу лопатой выгребу!».

— А вот с каким, — грозно, словно глашатай, зачитывающий про крамолу, произнес царь. — Мне себя беречь надо и чад своих, а потому для охранения своей жизни хочу учинить в государстве опришнину![72]

— Ужель караула дворцового недостаточно будет? — опешил Шуйский. — Почитай, на каждом этаже по сотне стрельцов стоит!

— Не смердов я боюсь, — спокойно возражал царь. — Измены страшусь в Думе! Ближние люди меня хотят извести, от заговора я уехал. А стрельцов подговорить можно. Потому хочу окружить себя верными людьми с целую тысячу!

— Диковинное дело, государь, — за всех отвечал боярин Горбатый. — Чудно все это будет.

— А еще армию хочу при себе иметь и чтобы города мне в опришнину отданы были, где проживать стану.

— Государь, не дело говоришь. Не было на Руси такого! Разве Русская земля — не твоя вотчина?

— Не моя! Изменники мою землю похватали, а мне к ней хода не стало. Если не согласитесь… не вернусь на царствие!

Не сразу отвечали бояре. Похмыкали, повздыхали, а потом был ответ:

— Что же нам делать, государь? Эх, на все мы согласны! Делай что хочешь! — согнули бояре до земли строптивые спины.

— И еще вот что! Для жизни своей и для обретения царствия хочу взять с вас отпускную, что за измену буду давать опалу великую… А еще отбирать животы у изменников и казной их царствие свое приумножать.

— Так и быть, государь… Казни нас и милуй!

Примолк царь, слушая покаянную речь опальных бояр, а потом, глядя прямо в их бритые макушки, отвечал смиренно:

— Хорошо, быть по-вашему. В Москву возвращаюсь. И буду повелевать вами так, как господь надоумит!..

Примечания.

1.

1 Ферязь — распашная (без застежек) одежда без воротника, обычно праздничная.

2.

2 Армяк — распашная одежда вроде халата.

3.

3 Горлатная шапка — шапка из ценного горлового меха.

4.

4 Цветень — апрель.

5.

5 Черевья шапка — шапка из легкого и мягкого (брюшного) меха.

6.

6 Стольник — придворный, прислуживающий государю на трапезе.

7.

7 Стряпчий — придворный, исполняющий различные хозяйственные обязанности.

8.

8 Мурованный — каменный.

9.

9 Подметчик, резальщик, тянульщик, отжигальщик — рабочие специальности Монетного двора.

10.

10 Отрок — слуга при царе, князе; дружинник.

11.

11 Думный дьяк — 4-й (низший) чин Боярской Думы.

12.

12 Жилец — дворянин, находящийся на службе государя и временно проживающий при его дворе.

13.

13 Держальник — помощник.

14.

14 Вотчина — наследственное земельное владение.

15.

15 Конюший — высший боярский чин.

16.

16 Бояре — здесь: первые чины Боярской Думы.

17.

17 Окольничий — 2-й чин Боярской Думы.

18.

18 Встречник — придворный, встречающий гостей.

19.

19 Аргамак — азиатская породистая верховая лошадь.

20.

20 Кравчий — придворный, ответственный за трапезу государя.

21.

21 Рында — телохранитель.

22.

22 Ослоп — окованная дубина.

23.

23 Бармы — широкое оплечье с драгоценными камнями.

24.

24 Архиерей — высший православный церковный чин.

25.

25 Епитрахиль — расшитый узорами передник священника.

26.

26 Скудельница — часовня.

27.

27 Власяница — грубая волосяная одежда, которую монахи носили на голом теле в знак смирения.

28.

28 Рухлядь — движимое имущество, скарб.

29.

29 Куколь — монашеский головной убор в виде капюшона.

30.

3 °Старица — монахиня.

31.

31 Скуфья — здесь: домашняя шапочка.

32.

32 Столбовые дворяне — потомственные дворяне.

33.

33 Губной староста — должностное лицо, возглавляющее губу — территориальный округ.

34.

34 Суренка — духовой музыкальный инструмент, дудка.

35.

35 Терлик — длинный кафтан с короткими рукавами.

36.

36 Камка — шелковая ткань с узорами.

37.

37 Убрус — головной платок, расшитый узорами, иногда украшенный золотом, жемчугом.

38.

38 Тысяцкий — здесь: старший свадебный чин.

39.

39 Ичиги — легкая обувь без каблуков на мягкой подошве.

40.

40 Братина — большая чаша.

41.

41 Схимник — монах, поклявшийся соблюдать особо строгие правила поведения.

42.

42 Крепость — здесь: крепостное право.

43.

43 Клирос — место для певчих в церкви.

44.

44 Клобук — головной убор у православных монахов в виде высокой цилиндрической шапки с покрывалом.

45.

45 Охабень — верхняя долгополая одежда с прорехами под рукавами и с четырехугольным откидным воротником.

46.

46 Рундук — крытое крыльцо.

47.

47 Золотной — шитый золотом.

48.

48 Сугубый — усиленный, удвоенный.

49.

49 Омофор — часть архиерейского облачения.

50.

50 Каптана — разновидность кареты.

51.

51 Тысяцкий — здесь: деревенский выборный старшина.

52.

52 Домовина — гроб.

53.

53 Бирюч — глашатай.

54.

54 Шлык — головной убор конической формы.

55.

55 Посошные — выполняющие по наряду какую-либо работу для государства, например, ремонт дорог.

56.

56 Кика — кокошник.

57.

57 Змеевик — горная порода зеленого цвета.

58.

58 Тысяцкий — здесь: старший воинский чин.

59.

59 Ям — селение на почтовом тракте, жители которого предоставляли для государственных нужд подводы, лошадей, возчиков.

60.

60 Волосник — шапочка под убрус.

61.

61 Нагольная шуба — меховая шуба без какого-либо покрытия.

62.

62 Гроссмейстер — глава рыцарского монашеского ордена.

63.

63 Брыли — губы.

64.

64 Гуменце — выстригаемая часть темени у священнослужителей, тонзура.

65.

65 Новик — молодой дворянин, впервые записанный на военную службу.

66.

66 Саадак — лук и колчан со стрелами.

67.

67 Думный дворянин — 3-й чин Боярской Думы.

68.

68 Введение — церковный праздник, 21 ноября по старому стилю.

69.

69 Дымница — дымовая труба.

70.

70 Потир — чаша с поддоном для Святых Даров.

71.

71 Капище — языческий славянский храм.

72.

72 Опришнина (опричнина) — часть удела, выделенная в особое владение.

Евгений Сухов.

Оглавление.

Жестокая любовь государя. Часть первая. Великий князь всея Руси. Монетный двор. Анюта-белошвейка. Забавы великого князя. Государь входит в силу. Дьяк Захаров раскрывает заговор. Казнь. Пелагея. Часть вторая. Первый царь Московский. Венчание на царствие. Тать Яшка Хромой. Проклятие Пелагеи. Великие смотрины. Царская свадьба. Брачная ночь. Медовый месяц. Яшкина заимка. Разбор челобитных. Иван и Анастасия. Лиходей Гордей Циклоп. Псковские ябедники. На звоннице. Благодушное настроение. Часть третья. Козни и напасти. Приживалка. Большой московский пожар. Сыск. Смута. Наследник. Дела духовные. Задутая свеча. Охота на тура. Хромой против Кривого. Два царевича. Заговор. Лекарь эрцгерцога. «За упокой рабы божьей…». Часть четвертая. Одиночество. Самодержец в горе. Рейнский разлив. Божий суд. Калиса. Женский монастырь. Государственные хлопоты. Случай с князем Репниным. Именитый сват. Хромец за работой. Неудачное посольство. Часть пятая. Кавказская княжна. Сытный двор. Кученей. Царский пир. Последняя попытка Сукина. Выбор сделан. Конец польской миссии. Крещение черкешенки. Вторая свадьба Ивана Васильевича. Исповедь душегуба. Как Петр Темрюкович стольником стал. Заботы государыни. Новый митрополит. Шведский конфуз. Часть шестая. Москва опальная. Григорий Бельский, он же Малюта Скуратов. Палач божьей милостью. Допросы и дознания. Морозец на введение. Царева обида. Посвящение в нищие. Циклоп садится на трон. Боярский совет. «Иванец Московский». Вечевой колокол. Опришнина. Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. 20. 21. 22. 23. 24. 25. 26. 27. 28. 29. 30. 31. 32. 33. 34. 35. 36. 37.