Зачарованные тайной.

I.

Зачарованные тайной

Одна из моих приятельниц, жившая тогда в Англии, прислала мне журнал, светло-голубую обложку которого украшали странные рисунки. В приложенном к нему письме говорилось: «Поскольку ты интересуешься вопросами религии, тебе, вероятно, доставит удовольствие знакомство с "Высшей Мудростью", печатным органом некоей секты восточного толка. Миссис Морган — ты встречалась с ней у меня в доме — тоже о нем знает».

Несколько дней спустя, воспользовавшись солнечной погодой, я отправилась после полудня в Кембрийский лес[1], захватила с собой журнал и, устроившись на скамейке перед зеленой площадкой возле «Молочного ресторана», принялась его листать, выхватывая наугад отдельные абзацы.

Содержание статей вполне соответствовало загадочной символике обложки. Их авторы изъяснялись на своеобразном языке, изобиловавшем терминами, заимствованными из санскрита, а также экзотическими выражениями, происхождение которых оставалось для меня неясным. Должно быть, это принятая в секте манера выражения, подумала я, памятуя о том, что многие пиетисты[2]* любят использовать особый стиль, именуемый шутниками «ханаанским[3]* наречием».

Если язык, на котором писали сотрудники «Мудрости», показался мне причудливым, то теории, которые они излагали и, более того, развивали с крайней безапелляционностью, выглядели не менее странно.

Много, очень много времени прошло с тех пор, но я представляю себе эту сцену столь живо, будто она происходила лишь вчера: лучи солнца пронизывают листву и пестрят траву пятнами света и тени; я, совсем еще юная, сижу на скамье, просматриваю лежащий у меня на коленях журнал и, помнится, восклицаю вполголоса: «Эти люди сошли с ума!».

Так или иначе, но именно им было предначертано Судьбой сыграть в моей жизни весьма важную роль и ввести меня в качестве доброжелательной, но не теряющей здравомыслие наблюдательницы в шумное и пестрое сообщество путешественников, бороздящих без компаса смертельно опасный океан грез и фантазий.

Впоследствии моя подруга уехала из Англии, однако любезная миссис Морган продолжала не только регулярно снабжать меня «Высшей Мудростью», но и другими аналогичными изданиями.

В результате я узнала о существовании довольно значительного количества небольших сект, схожих с той, что издавала журнал «Высшая Мудрость», одинаково кичащихся своим исключительным правом собственности на эзотерические учения, овладение которыми якобы открывало посвященным доступ в высшие духовные сферы, неведомые невежественной толпе.

Вскоре мне стало очевидно, что последователи этих различных школ отнюдь не питают по отношению друг к другу сердечных братских чувств.

Впрочем, я не особо зачитывалась газетами и брошюрами, которые мне присылала миссис Морган, так как в ту пору была поглощена штудированием истории гностических[4]* сект и их учениями — по меньшей мере неожиданное увлечение для девочки. Тому, кто верит в цепочки перевоплощений одной и той же духовной сущности, одного и того же эго, уместно заподозрить, что в моей скромной особе воплотился какой-нибудь старый богослов, получивший в наказание за некий проступок обидное женское обличье.

Как-то раз я в шутку поделилась своей гипотезой с одной очаровательной женщиной — членом Общества Великого Аркана — и, к моему изумлению, та отнеслась к ней вполне серьезно. При этом моя собеседница стала в свою очередь утверждать, что в ней самой воплотилась царица Кипра. О какой именно царице Кипра шла речь? Увы, она не сумела дать точного ответа.

Впрочем, подходы к идее реинкарнации могут быть различными, и некоторые из них вполне разумны.

Как бы то ни было, я появилась на свет не только с врожденной жаждой путешествий, отчего в детстве постоянно убегала из дома, движимая желанием узнать, что находится за пределом, ограничивающим мое поле зрения, будь то калитка сада, поворот дороги либо линия горизонта, но и с интересом к религиозным верованиям, который начал проявляться с самых ранних лет. Я нисколько не сомневалась в том, что они представляют собой явления первостепенной важности, а значит, что мне надлежит разобраться в них, понять смысл каждого и определить для себя обоснованность их доктрин. Предаваясь этому необычному занятию, я не заблуждалась относительно разнообразия и силы собственных умственных способностей, но, считая себя в некотором роде деисткой[5]* и стремясь приблизиться к истине, уповала исключительно на то, что на меня снизойдет откровение от Бога, перед которым, верила я, все равны в своем величии и ничтожестве: слон и муравей, самый выдающийся из ученых и обыкновенная девочка. Девочка, естественно, — это я. Мне тогда было двенадцать лет.

Двенадцать лет... В большом саду при монастырском пансионе я беседую с одной из однокашниц, почти «взрослой»: ей четырнадцать.

— Как ты понимаешь Троицу? Три Сущности, которые составляют единое целое?

Они говорят, что это таинство...

— Не такое уж и таинство, раз им известно, что их трое.

— Кажется, в Америке есть люди, утверждающие, что сущностей не три, а только одна[6], — заявляет четырнадцатилетка, впрочем не вполне уверенная в своей правоте.

— Да ладно! Я вот что тебе скажу, — возражает двенадцатилетка, — одного и того же человека называют по-разному, в зависимости от того, чем он занимается: если он куда-то идет, то — пешеход или прохожий, если путешествует — путешественник, а если произносит речь — оратор... Понимаешь? Au commencement êtait le verbe[7], — продолжает двенадцатилетка. Le verbe, то есть глагол. Но это, конечно, вовсе не тот глагол из наших учебников по грамматике, который мы спрягаем.

— Разумеется, нет, — соглашается четырнадцатилетка, вынужденная вернуться на почву богословия, — в Евангелии от Иоанна сказано: the Word— Слово.

Четырнадцатилетка — американка и читала Библию по-английски.

— В начале было Слово, — декламирует двенадцатилетка. — Сестра Мария-Елена проговаривает слова из Библии, когда во время грозы ходит по этажам с колокольчиком. Так, по ее мнению, можно уберечься от удара молнии. Ты в это веришь?

— Нет.

Двенадцатилетка упорно продолжает развивать свою мысль.

— Когда Бог говорит, он становится Словом.

— А что такое тогда Святой Дух? — спрашивает старшая.

— Это когда Бог думает...

— Возможно, — подводит черту четырнадцатилетка и присоединяется к группе старшеклассниц, обсуждающих фасон и цвет своих платьев.

Двенадцатилетка остается одна и вновь погружается в раздумья о загадке Троицы, мучившей Соццини[8] и ставшей причиной гибели Серве[9].

Из часовни неподалеку доносятся тягучие и торжественные звуки органа, разливающиеся по саду: настает час обедни.

В уютном старомодном пансионе нас было пятеро «вероотступниц», освобожденных по желанию родителей от посещения богослужений: четыре иностранки, изучавшие французский язык, и я, чье присутствие в нем объяснялось причинами более прозаического характера.

На десятом году жизни со мной приключилось нечто вроде легкой формы малокровия, но мать моя тем не менее забеспокоилась. Как женщина нордического происхождения, она полагала, что щеки голландских или скандинавских девочек должны быть непременно пухлыми и румяными, в то время как мои бледнели с каждым месяцем.

«Заберите дочь из пансиона, где ей одиноко среди девушек старше по возрасту, — посоветовал врач, — и отдайте в какое-нибудь другое заведение, где она окажется в кругу маленьких девочек. Когда ваша дочь сядет за стол со сверстницами, чувство соперничества вызовет у нее повышенный аппетит. Бот и все, что ей требуется».

Он оказался прав, и ни одно заведение не подходило для этого своеобразного лечения лучше, чем монастырь «Цветущий лес», где девочек добросовестно пичкали едой по семь раз в день из боязни, как бы они не «se sentissent faibles»[10], как говорят в Бельгии.

Так из протестантского пансиона меня перевели в католический монастырь.

Благодаря общению с моими приятельницами-«вероотступницами» — двумя англичанками, американкой и немкой — я узнала о существовании различных учений в лоне христианства.

Повзрослев и став любознательнее, я занялась их изучением. Следовательно, когда мне в руки попал журнал «Высшая Мудрость», многие «премудрости» были мне уже знакомы.

И вот по ряду причин я оказалась во Флессинге, не потому, что в этот славный голландский городок меня привели какие-то дела, а потому, что я направлялась в Англию и выбрала этот порт, чтобы растянуть поездку. Куда бы ни лежал мой путь, я неизменно отдаю предпочтение самым долгим маршрутам, так как люблю путешествовать и осматривать новые места. Почему бы в самом деле не продлить себе по возможности удовольствие? «Прибытие» для меня всегда разочарование, если только это не временная остановка, прелюдия к очередному отъезду... Итак, вместо смехотворного часового плавания из Кале до английского побережья, я подарила себе семичасовое морское путешествие, которым «наслаждались» в ту пору отъезжающие из Флессинга.

Поскольку судно отходило утром, мне пришлось переночевать во Флессинге; ложиться спать было еще рано, и я решила прогуляться по набережной. Смеркалось, и окружающие предметы окутывал легкий, постепенно сгущавшийся покров тени. Редкие прохожие, спешившие домой, время от времени возникали из темноты, чтобы тотчас раствориться в ней снова. Мною овладело неизъяснимое чувство умиротворенности, сладость одиночества. Ни один из моих знакомых, размышляла я, не подозревает о том, что я нахожусь здесь, в Голландии, на этой набережной, и, случись мне неожиданно умереть, никто бы не узнал, кто я такая. Беспредельное ощущение свободы разливалось в моей душе волнами блаженства. Даже самые экзальтированные порывы мистиков не могут, пожалуй, сравниться с этим состоянием бесконечного покоя, когда всякая физическая и умственная деятельность приостанавливается, жизнь течет плавно, не дробясь на отдельные ощущения и мысли, и нет ничего, кроме простого осознания бытия.

Однако на следующий день, когда я ступила на палубу и мне в лицо подул живительный ветер Северного моря, мой разум пробудился от спячки, и я принялась раздумывать над тем, что меня ожидало впереди, ведь мне предстояло познакомиться с шальной братией приверженцев «Высшей Мудрости».

Задумав отправиться в Индию, я посчитала разумным подготовиться к поездке, основательно подучив разговорный английский язык, который был у меня далек от совершенства. А значит, мне прямая дорога в Англию.

Любезнейшая миссис Морган, извещенная о моих намерениях, сообщила, что ее друзья из «Высшей Мудрости» содержат в Лондоне нечто вроде частного клуба. Помимо залов для собраний и лекций, а также библиотеки, в нем имелись комнаты, где проживали члены общества. При желании постояльцы могли заказать себе и еду, причем плату за пансион брали вполне умеренную.

Миссис Морган предложила мне свое покровительство. Чтобы вступить в общество, достаточно было разделять его главную цель: установление братства людей, посвятивших себя изучению различных религий и философий, главным образом, восточных. Превосходная цель, под которой я могла безоговорочно подписаться. Миссис Морган передала кому надо мой вступительный взнос и выхлопотала для меня любезное разрешение занять клубную комнату. Свободными оказались два номера, один из которых и был закреплен за мной. Меня известили, что я смогу поселиться в нем сразу после приезда.

Было уже темно, когда я сошла с поезда на вокзале Виктория. Не доверяя своему английскому произношению, я написала адрес клуба на клочке бумаги с намерением вручить его извозчику, дабы тот доставил меня по назначению. Но не успела сделать и трех шагов по платформе с зажатым в руке клочком бумаги, как ко мне подошел высокий молодой человек. «Вы — мадемуазель Давид? — спросил он. — Я позабочусь о ваших вещах и отвезу вас к нашим друзьям. Миссис Морган просит ее извинить, она живет довольно далеко отсюда и не смогла встретить вас в столь поздний час, Вы увидитесь с ней завтра».

Я поблагодарила его, радуясь тому, что избежала трудностей, на которые наверняка обрекли бы меня мои весьма скудные познания в английском языке.

Молодой человек представился господином Уордом.

Впоследствии я сталкивалась с ним несколько раз и стала невольной свидетельницей его медленной и печальной деградации.

Джеймс Уорд, как я узнала впоследствии, окончил Оксфордский университет и был весьма образованным человеком из состоятельной семьи. К несчастью, он повстречал на своем пути одного из верховных жрецов общества «Высшая Мудрость» и настолько подпал под его влияние, что отказался от почтенной университетской карьеры, чтобы всецело посвятить себя исследованиям оккультного характера. Господин Уорд издавал поочередно несколько журналов, сперва от «Высшей Мудрости», затем уже самостоятельно, ибо его убеждения разошлись со взглядами, считавшимися единственно верными и незыблемыми в руководящих кругах общества.

На эти начинания ушли все его личные сбережения. Когда, спустя много лет, я в последний раз повстречала в Лондоне господина Уорда, он предстал передо мной уже настоящей развалиной; здоровье его подточили алкоголь и наркотические вещества, а финансовое положение, судя по одежде, граничило с нищетой. Как я потом узнала, он организовал нечто вроде школы оккультных наук, где собирались две-три дюжины пожилых дам. Чтобы быть допущенными к занятиям господина Уорда, старушкам надлежало заплатить вступительный взнос, о чем многие из них забывали, и по окончании лекций нередко можно было видеть, как их наставник с протянутой рукой спускался со своего помоста, напоминая забывчивым слушательницам об их упущении.

Однако в пору нашей встречи на вокзале Виктория печальное будущее этого человека еще было надежно скрыто непроницаемой завесой времени, и я прибыла в экипаже к общежитию «Высшей Мудрости» в сопровождении милого, любезного и энергичного юноши.

В темноте мне не удалось оценить внешний вид дома. Я лишь отметила, что его окружает сад. Меня радушно встретила высокая дама лет сорока в простом, из мягкой серой ткани, платье с широкими рукавами. Многочисленные украшения на ней, броши и медальоны, могли служить знаками отличия. Господин Уорд представил мне даму как миссис Грант, заместительницу председателя общества. Я поблагодарила ее за то, что она оказала мне честь, встретив меня лично. Улыбнувшись в ответ, миссис Грант попрощалась с Уордом, который тотчас же ушел, и предложила последовать за ней в отведенную мне комнату.

«Вы, конечно, устали с дороги, — сказала дама, — и мечтаете поскорее лечь спать, однако знайте, что если вдруг захочется поесть, то горничная оставила на вашем столе легкий ужин. Желаю спокойной ночи! Завтрак будет подан в восемь часов утра».

Еще одна улыбка, и женщина удалилась.

Так, к своему великому удивлению, я оказалась в самом сердце «Высшей Мудрости».

Едва войдя в комнату, я сразу обратила внимание на два широких и высоких проема, занавешенных черными шторами, столь ровными, без единой складки, что издали они казались деревянными панелями, покрытыми черным лаком. Что за ними скрывалось? Застекленные двери?

Эти панели или шторы, двумя большими темными прямоугольниками выделявшиеся на белой стене, производили необычное и даже слегка пугающее впечатление. Нечто подобное я видела у кармелиток[11]*, в белоснежной церкви, которая была гостеприимно открыта для набожных посетителей, желавших отрешиться от всего земного. Туда частенько захаживала экономка моих родителей, и несколько раз — во время каникул — она брала меня с собой. В глубине церкви, по обе стороны алтаря, возвышались решетки, закрытые сзади черным пологом; они отделяли одну часть церкви, открытую для публики, от другой, предназначенной для монахинь, живших в обители.

Уже тогда склонная к созерцанию, я не раз размышляла над загадкой больших решетчатых отверстий, за которыми царил кромешный мрак. Экономка в конце концов приняла постриг в этом монастыре, и я навещала ее время от времени. И вот однажды настоятельница, вероятно умиленная моим юным возрастом, разрешила пройти за «ограду», чтобы преподнести мне легкое угощение и позабавиться моим детским лепетом. Сопровождавшую меня горничную последовать за мной не пригласили; послушницы накормили ее отдельно.

Преодолев границу волнующей тайны решеток и мрачных покровов, я испытала жестокое разочарование. Обратная сторона этой зловещей преграды, увиденная из придела монахинь, не представляла собой ничего завораживающего. Перед моим взором предстали обычные хлопчатобумажные покрывала, только очень большие, наподобие тех, что вешают в гардеробных, чтобы уберечь одежду от воздействия пыли и солнца.

Да и кармелитки не соответствовали тем моим представлениям о них, которые я составила по образу дев, что, застыв в торжественных позах посреди цветущих лилий, взирали на меня с витражей старинных соборов. Угощавшие меня монахини ничем не отличались от своих соотечественниц-мирянок, добродушных розовощеких фламандок: под грубым шерстяным одеянием они скрывали пышные телесные формы и на монастырском участке выращивали не лилии, а капусту.

Чтобы сохранить очарование тайны, не следует приближаться к ней!

В результате я стала реже заглядывать к нашей бывшей экономке и уже больше никогда не заходила в церковь полюбоваться на решетки, наводившие теперь на меня уныние.

За минувшие с той поры годы я повзрослела. Занавешенные черной материей проемы, нарушавшие единообразие одной из стен моей комнаты, не вызывали у меня таких же сильных чувств, как некогда в монастыре кармелиток. Они лишь возбудили мое любопытство. Что скрывали эти портьеры? Я попробовала вначале их раздвинуть, но мне это не удалось: сшитые из плотного полотна, они не были снабжены кольцами, скользящими по металлическому карнизу, как это бывает в домах у обычных, не приобщенных к «высшей мудрости» людей, с которыми мне доводилось общаться до сих пор. Тогда я попыталась приподнять край ткани, как будто прикрепленной к стене. Благодаря образовавшейся узкой щели мне удалось заглянуть за штору, но моему взору предстала лишь темнота.

Такой неожиданный поворот лишь усилил мой интерес, и мне в голову стали приходить самые невероятные мысли. Бог весть какие причудливые фантазии могли зреть в умах сотрудников журнала «Высшая Мудрость»!

Я читала, что в Средние века кандидаты на вступление в некоторые тайные общества подвергались всякого рода необычным испытаниям и что их пытались устрашить диковинными способами. Не было ли, часом, у моих хозяев обычая поступать так же с теми, кто просил у них приюта?.. А что, если эти мрачные панели, за которыми я не сумела разглядеть ничего, кроме темноты, откроют путь какому-нибудь карнавальному шествию «призраков», стоит мне только лечь в постель? Нелепое предположение, что и говорить, однако встречаются такие места, находясь в которых можно ожидать чего угодно. И все же надо было ложиться спать, я устала, да и «завтрак в восемь часов утра» не оставлял мне надежды понежиться в постели. На всякий случай я решила оставить поблизости лампу, чтобы, коль скоро какой-нибудь «призрак» посмел бы проникнуть ко мне в комнату, с громким смехом включить свет. Комната была просторной; ее обстановка состояла из узкой кровати, шкафа, письменного стопа, туалетного столика, двух стульев и кресла. Забыв на время о черных шторах, я принялась рассматривать висевшую над кроватью большую картину, выполненную в светло-голубых тонах. Я с трудом различала то, что было на ней изображено, так как контуры людей и предметов проступали то ли сквозь белесую дымку, то ли полупрозрачную воду... А, это подводный пейзаж! — догадалась я. Раковины причудливой формы, актинии и морские звезды, фантазией художника уподобленные лотосам, покоились на песчаном дне. Присмотревшись, я разглядела три фигуры в длинных, волочащихся сзади одеяниях; судя по крыльям за спиной, это были ангелы. Двое из них стояли в согбенных позах, как люди, собирающие цветы. Уж не составляли ли они букеты из «флоры» океанских глубин?.. Очевидно, тут заключался некий символ, значение которого следовало разгадать. Должно быть, в этом очаге «Высшей Мудрости» все было наделено особым смыслом.

Однако тайна черных занавесок уже исчерпала запас моего любопытства. Даже не попытавшись растолковать картину, я легла в постель и тотчас же уснула.

Горничная разбудила меня в семь часов утра; она принесла чашку чая и печенье. Приведя в действие некий механизм, который я не заметила накануне, она приподняла таинственные шторы, и перед моим взором предстали две застекленные двери, выходившие в тенистый сад. Чрезмерная высота окон объяснялась тем, что сверху их дополняли фрамуги, а темнота, которую я узрела в крошечном зазоре между шторой и рамой, была просто ночным мраком, воцарившимся в саду. Никакой чертовщины!

Испытала ли я разочарование? Я не успела об этом подумать. Горничная напомнила, что breakfast[12] будет подан в восемь часов, и жестом пригласила меня выйти вслед за ней из комнаты. На пороге она указала мне на какую-то дверь по другую сторону коридора и объяснила: bathroom. Я догадалась, что это ванная, которой мне следует пользоваться совместно с дамой, занимающей соседнюю комнату. На табличке, прикрепленной к двери, значилось: 6:30 — мисс Холмвуд, 7:00 — мисс Давид.

Ровно в восемь часов прозвучал сигнал, созывающий гостей в столовую. Нас было человек десять. Заместительница председателя общества, с которой мы виделись накануне, указала мне место за общим столом и сообщила, что каждый должен взять небольшой поднос и обслужить себя за стойкой, где были расставлены различные блюда, из которых состоял завтрак.

После вчерашнего скудного ужина мне хотелось есть, поэтому я положила себе много еды и уселась на свое место. Поставив перед собой поднос с полными тарелками, я заметила, что привлекла к себе всеобщее внимание, В обществе кандидатов в духовные эфирные создания я производила впечатление гнусной обжоры.

Впоследствии мне сказали, что председательница общества, которая была тогда в отъезде, съедает в день лишь дюжину миндальных орехов, а иногда пару апельсинов. Я позволила себе усомниться в реальности такого чуда, как и в неестественной умеренности в еде моих сотрапезников. Еще неизвестно, какие съестные припасы прятали они в тайниках своих комнат... Внешний облик большинства из них отнюдь не свидетельствовал о том, что они мучают себя голодом.

Безукоризненная учтивость и чрезвычайная скромность членов «Высшей Мудрости» делали жизнь в клубе весьма приятной. Люди уходили, приходили, оставались в своих комнатах или располагались в библиотеке, и никто никогда не интересовался, чем вы занимаетесь. В доме было на удивление тихо, все его обитатели передвигались по нему бесшумно с глубокомысленным видом.

Библиотека привела меня в восторг. Весьма обширная, она содержала многочисленные переводы философских и религиозных трудов мыслителей Индии и Китая. Оторваться от чтения было крайне трудно. В специальном отделе библиотеки содержались произведения «наставников» секты и сочинения древних авторов из области метафизики, философии, астрологии, алхимии и тому подобного. Именно из этого отдела в основном брали книги постояльцы клуба и большинство его членов, которые не жили в доме, но часто его посещали.

Мне казалось, что тот, кто пришел в клуб в поисках сверхъестественного, был бы разочарован. Впрочем, возможно, я слишком недолго здесь находилась, чтобы быть достаточно осведомленной на сей счет. Во всяком случае, дни и вечера проходили спокойно. Мужчины и женщины читали в библиотеке, молча делая записи, и беспрерывно курили.

Комната была заполнена голубоватым дымом, клубы которого, гонимые то сквозняком от двери, то хождением читателей, перемещались из конца в конец длинного помещения.

Экзотический аромат палочек благовоний, тлеющих на полке, смешивался с запахом светлых восточных сортов табака — приверженцы «Высшей Мудрости» употребляли только турецкие и египетские сигареты, — и вследствие этого дышать было почти невозможно.

Каждый день после обеда я отправлялась в город вместе с девушкой, которую наняла, чтобы та учила меня говорить по-английски, а каждый вечер вновь оказывалась в пленительной библиотеке с книгой в руках.

Я уже прожила в общежитии «Высшей Мудрости» чуть больше месяца, как вдруг однажды заместительница председателя общества подошла ко мне после завтрака.

— У меня для вас новость, — сказала она. — Среди наших гостей находится ваш соотечественник, художник. Он уезжал в Шотландию на этюды, но сегодня вечером возвращается. Завтра утром вы его увидите.

— Я буду рада с ним познакомиться, — ответила я.

У меня сразу возник вопрос; чем может заниматься художник, тем более француз, в «Высшей Мудрости»? И какого рода картины он пишет? Наверняка ангелов, вроде тех, собирающих ракушки, на которых я смотрю каждый вечер, лежа в постели. Скорее всего, это какой-нибудь одержимый своими идеями старик, немного не в себе.

Мой прогноз оказался неверным. На следующее утро, когда я вошла в столовую, заместительница председателя подвела ко мне элегантного молодого человека.

— Господин Жак Вильмен, парижский художник, — представила она мне его.

Как только мой соотечественник открыл рот, я поняла, что он, как принято говорить, «из приличной семьи» и, очевидно, получил первоклассное образование. Оказавшись за столом довольно далеко друг от друга, мы договорились после завтрака побеседовать в галерее. Это помещение представляло собой длинный остекленный переход, тянувшийся вдоль одной из стен здания и служивший залом для собраний, так как в библиотеке разговаривать запрещалось.

Господин Вильмен поведал мне, что он — пейзажист, учащийся Школы изящных искусств, после чего принялся пространно рассуждать о пейзажной живописи и ее восприятии, точнее о постижении ее тайной и сокровенной сущности, совершенно отличной от той, что видится непосвященному человеку.

Будучи полным профаном в области живописи, я проявляла гораздо больше интереса к личности моего собеседника, нежели к рассказу о его работах. Совершенно непохожий на обыкновенного мазилу, он производил впечатление джентльмена в полном смысле слова, как это понимают англичане. Трудно было вообразить, что он принимает участие в буйных и странных забавах «Бала четырех искусств», о которых я знала, разумеется, лишь понаслышке.

В последующие дни я присматривалась к своему новому знакомому. Он, с его мечтательным и в высшей степени сосредоточенным видом, определенно все меньше и меньше напоминал мне молодого парижского художника. Свойственные ему задумчивость и сдержанность скорее наводили на мысль, что он собирается стать монахом-кармелитом или картезианцем.

Я осторожно спросила Вильмена о его вероисповедании.

Не католик ли он?

— Нет, — насмешливо ответил он. — Мистицизм католиков — это всего лишь слезливая и напускная сентиментальность: умение плакать. — И продолжил: — А их искусство! Они же заставляют алтари куклами!.. Сравните с полотнами древних мастеров из наших музеев, излучающими веру и настоящую духовность, не то что нынешняя набожная пачкотня!.. Иисус представляется мне просветленным пророком в пыльных лохмотьях, бродящим по дорогам Галилеи, а у них он изображается в белоснежной, волочащейся по земле тоге, с искусно причесанными длинными локонами, словно у какой-нибудь модницы времен Луи-Филиппа!.. Они ничего не поняли! Иисус жил будто во сне... говорил нелепые, противоречащие всякому здравому смыслу вещи. Бог не «кормит» птиц, многие из них гибнут зимой от голода и холода... как и многие люди. И не кроткие наследуют землю, а сильные и жестокие...

— Очевидно, и небо тоже, — тихо проговорила я, а затем продекламировала: «...Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его»[13].

— Это цитата? — поинтересовался молодой художник. — Откуда?

— Из Евангелия от святого Матфея.

— А! Читаете Библию. Вы протестантка?

— Из рода гугенотов.

Мой собеседник не стал больше ни о чем спрашивать и продолжил развивать свою мысль.

— Неважно, — заявил он, — ошибался он или нет. (Речь шла об Иисусе.) Он жил будто во сне, но был велик... Они его предали... Что вы об этом думаете? — спросил он.

— Обычное дело, — ответила я. — Всех учителей предавали их так называемые ученики; чувствуя себя не в состоянии подняться на высоту Учителя, они пытались низвести его до своего уровня.

— Знаете ли вы, — спросил художник, — что здесь, в Лондоне, есть люди, которые якобы непосредственно общаются с Иисусом и получают от него указания?

— Вы имеете в виду спиритов?

— Не совсем так. Те, о которых говорю я, мне известны лишь по рассказам, но, если это вас интересует, мы могли бы навести справки.

— Посмотрим.

Пока же я лишь стремилась понять, что рисует этот парижанин, учащийся Школы изящных искусств, замечающий в картинах природы нюансы, ускользающие от глаз простых смертных.

Он охотно согласился показать мне свои картины. Не соизволю ли я зайти к нему в комнату сегодня во второй половине дня? Ему не хотелось приносить картины в галерею, дабы уберечь их от взглядов и критических суждений других обитателей дома.

Однако можно ли девушке, согласно английским нравам, заходить в комнате молодого человека? Я была недостаточно информирована на сей счет и не хотела никого шокировать.

Господин Вильмен меня успокоил. Члены «Высшей Мудрости» являлись людьми широких взглядов и считали светские условности вздором, помыслы их были чисты, как и полагалось истинным оккультистам.

— Впрочем, — предложил в заключение художник, — мы можем оставить дверь незапертой.

Другой мужчина его возраста, вероятно, улыбнулся бы при этих словах, но Вильмен остался невозмутимым, ни одна игривая мысль явно не промелькнула в его голове. Он обладал сознанием безупречного оккультиста.

Моя некомпетентность по части живописи не позволила мне оценить по достоинству мастерство соотечественника, однако мне понравились его картины своим трогательным очарованием. Я пыталась понять, являют ли некоторые детали то, что художник усмотрел за линиями и красками, и постепенно как будто действительно стала замечать, что в одних формах таятся другие. Из рисунка дерева или одной из его ветвей проступала сокрытая или, точнее, параллельная реальность. Дерево вдруг становилось человеком или животным; оно лукаво улыбалось или насмешливо ухмылялось. Это относилось ко всем элементам пейзажа: ручьям, цветам, скалам, горам — все они проявляли ужасающую жизненную двойственность[14].

Одна из картин в особенности завладела моим вниманием. На ней была изображена большая песчаная равнина, поросшая вереском, она простиралась до берега озера, исчезала и затем появлялась вновь, подернутая легкой дымкой, сквозь которую вдали виднелась сиреневая горная вершина, увенчанная снежной шапкой.

Мне показалось, что художник населил свою вересковую пустошь небольшими неясно очерченными формами, которые, будучи растениями, таили в себе и что-то другое. Я углубилась в созерцание, медленно приближаясь к изображенной равнине, чтобы рассмотреть, дотронуться...

Внезапно картина исчезла. Вильмен проворно подхватил ее и перевернул.

— Осторожно, — воскликнул он. — Вы едва не вошли туда.

— Куда не вошла?

— В пейзаж. Это опасно.

— Давайте продолжим наш разговор в следующий раз. А сейчас спустимся в галерею, скоро подадут чай, и мы выпьем по чашке с тостами.

Мне хотелось спросить художника, что он подразумевает под словами «войти в пейзаж», изображенный на холсте, но тот, по-видимому, не был расположен продолжать беседу на эту тему, да и я чувствовала себя невероятно усталой. Определенно, пристально разглядывать творения художников — членов «Высшей Мудрости» — вредно для здоровья, будь они даже лишь новичками в оккультизме.

В течение нескольких дней Вильмен не появлялся за столом. Может быть, он уехал? Я не решалась о нем справляться, ибо, как я уже говорила, члены клуба неукоснительно придерживались правила воздерживаться от проявления любопытства в отношении сотрапезников. И все же, разговаривая как-то раз с моей соседкой, престарелой мисс Холмвуд, я не удержалась:

— А что, мой соотечественник господин Вильмен, художник, нас покинул? Его нигде не видно.

— Он в затворе, — ответила мисс Холмвуд.

«В затворе». Это выражение воскрешало в памяти время, проведенное мной в монастыре в качестве воспитанницы. Монахини тоже уходили «в затвор», но что означали эти слова в «Высшей Мудрости»?

— Он — probationer, — прибавила моя собеседница в качестве пояснения.

Ясности этот ответ не прибавил. Английское слово probationer обозначает кандидата или послушника, которого подвергают различного рода испытаниям, чтобы оценить его способности, возможности, наклонности и так далее, перед назначением на должность или приемом в какое-либо сообщество, религиозное братство. Смысл этого слова применительно к Вильмену ускользал от меня, тем не менее я решила искусно скрыть свое неведение, дабы разузнать побольше.

— Гм! Гм! Понимаю, — только и сказала я.

— Его скоро примут в тайное общество, — тихо поведала мне мисс Холмвуд, напустив на себя таинственный вид.

— А! — воскликнула я.

— Он достаточно сведущ, чтобы быть посвященным в учение первого уровня. Ему предстоит работать под руководством ближайшего ученика одного из наших Учителей, — продолжала старая дева.

Я попыталась перевести разговор на картины, показанные мне Бильменом.

— Наш друг утверждает, что под зримой оболочкой привычных предметов он различает на своих пейзажах контуры других форм, неуловимых для большинства людей.

— Да, именно так, — подтвердила мисс Холмвуд. — Как только наши духовные глаза начинают открываться, перед нами предстает данная сторона сущего.

Я дерзнула продолжить беседу.

— Мисс Холмвуд, рассматривая полотна Вильмена, я обнаружила неясные человеческие или звериные силуэты в изображениях деревьев и утесов. Вы полагаете, что он видит их на самом деле? Однако если он верит в ангелов, фей, духов.

Деревьев, скал и родников, то почему он представляет их в антропоморфном виде? У духа дерева не обязательно облик зверя или человека, у него может быть другая, невообразимая для нас природа: почему бы ему, например, не походить на дерево?

— То, что вы говорите, верно, если вы имеете в виду мифологических богов, которых язычники некогда отождествляли с природой. В самом деле, почему дриады или наяды походили на женщин? По речь не об этом. У всякого живого существа, будь то человек, зверь, растение или даже минерал, есть астральный двойник, видимый лишь посвященным. Этого двойника, созданного по образу и  подобию  материального предмета, с которым он связан, и состоящего из тончайшей материи, вполне возможно воссоздать посредством направленных на него мыслей. Возникшая в результате субстанция реально существует, однако ее внешний облик либо вообще произволен, либо искажен силой мышления наблюдателя. Господина Вильмена научат в нашем обществе многим вещам, — с уверенностью прибавила пожилая дама.

После этого она ушла от меня с едва заметной снисходительной улыбкой.

Я так и не узнала, что означает для членов «Высшей Мудрости» процесс вхождения в картину.

Прошло несколько месяцев. Бремя от времени я встречалась с миссис Морган, положившей начало моим отношениям с членами «Высшей Мудрости». Она жила довольно далеко в пригороде и лишь изредка приезжала в клуб. К тому же эта дама состояла во многих других обществах, ассоциациях и группах, и, послушайся я ее или уступи своему любопытству, мне пришлось бы без конца ходить по часовням, в которых свершались странные ритуалы, и по спиритическим кружкам и ложам, где вещали о сокровенной сущности Каббалы[15]*, эзотерических доктринах Иисуса, Моисея и Будды, египетских и тибетских инициатических учениях, а также о многих других удивительных и замысловатых премудростях. Но я приехала в Лондон вовсе не за тем, чтобы заниматься утомительными изысканиями о тех, чей путь лежит вне проторенных дорог науки и философии, об этих странниках, плывущих к «благословенным островам», Я жаждала совершенствоваться в разговорной практике английского языка, на котором стремилась бегло говорить и писать. Кроме того, я усердно посещала библиотеку Британского музея, где продолжала изучать индийские философские учения. Тем не менее миссис Морган познакомила меня с различными людьми, принадлежавшими к той или иной из этих многочисленных организаций, и, в частности, с членами Теософского общества, филиал которого находился в Лондоне, а штаб-квартира — в Индии. Я разделяла далеко не все их взгляды, но подружилась со многими сторонниками этой организации и впоследствии неоднократно посещала как ее офис, так и филиал. Всякий раз, когда позволяли обстоятельства, я охотно возобновляла эти дружеские связи, к сожалению, надолго прерывавшиеся из-за моих странствий в глубь Тибета или поездок по отдаленным уголкам Китая.

Основатели Теософского общества пропагандировали учение, которое они якобы восприняли от таинственных личностей, обитающих в Гималаях или Тибете. Устав не требовал от членов общества участия в его работе; зато ставилась цель объединить в единое братство мужчин и женщин, в той или иной степени интересующихся восточной философией. Я бы не решилась утверждать, что эта превосходная задача всегда в точности воплощалась в жизнь. Восточные учения вечно привлекают массу невежд, жаждущих диковинных чудес, не случайно немалое количество неуравновешенных людей или чудаков наполнили историю этого общества множеством красочных эпизодов.

Между тем, собираясь вскоре уехать из Лондона, я пока что довольствовалась клубом «Высшей Мудрости», где чудеса, очевидно, были редкостью, если вообще происходили, ибо мне до сих пор еще не доводилось с ними сталкиваться.

Но вот однажды вечером, когда усидчивые посетители, по обыкновению, молча читали в библиотеке, «приключилась странность». Началось все с того, что открылась и тихо закрылась дверь, пропуская в комнату одного из наших. Человек взял нужную ему книгу и уселся на диван, возле торшера.

Едва он там устроился, как один из читателей, вероятно наблюдавший за ним, вскрикнул. То был возглас изумления, чуть ли не испуга.

— Лирнер!

— В чем дело? — осведомился тот, кого окликнули.

Этот короткий диалог, грубо нарушивший тишину, привлек всеобщее внимание. Мы посмотрели на Лирнера и того, кто к нему обратился, но прежде, чем тот успел ответить на вопрос Лирнера, другой читатель, в свою очередь, воскликнул:

— Лирнер! Встаньте! Вы сели на Учителя!

Члены клуба были уверены в том, что их иногда посещают астральные тела «Учителей», являясь взорам наиболее продвинутых учеников в секретном помещении тайного общества.

Неужто оказавшийся на диване «Учитель» ошибся и принял библиотеку за комнату, запретную для непосвященных? Учтивости ради не стоило приписывать ему подобную оплошность или полагать, будто он специально явился к нам с какими-то тайными замыслами.

Лирнер, недостаточно поднаторевший в астральных делах, не заметил бесплотного «Учителя», обосновавшегося на диване, и просто-напросто уселся на него. Даже поднявшись, он не мог понять, чего от него хотят, хотя мисс Холмвуд с двумя другими читателями не только заявили, что отчетливо различают фигуру, но и встали перед ней на колени со сложенными руками в знак глубокого почтения.

Остальные люди, находившиеся в библиотеке, и я в том числе, не увидели ничего, кроме привычного кружения завитков голубоватого дыма от многочисленных сигарет.

Наконец Вильмен появился снова, немного бледный и еще более замкнутый, чем прежде. Несколько недель, проведенных им взаперти в четырех стенах, и аскетический образ жизни, который ему пришлось вести, губительно отразились на его здоровье.

Мне импонировал этот художник-оккультист. Несмотря на свое неудовлетворенное любопытство относительно процесса «вхождения в картину», я не собиралась незамедлительно привлекать внимание соотечественника к теме, способной пагубно повлиять на его душевное равновесие. И решила, что лучше будет помочь ему развлечься.

— Я скоро покину Лондон, — сказала я. — А мне хотелось бы до своего отъезда посетить Хрустальный дворец[16]*. Не согласитесь ли поехать со мной туда послезавтра?

Он согласился.

Мы договорились, что уедем сразу же после завтрака и проведем весь день вне дома.

В то утро легкий туман окутывал Лондон, смазывая контуры и придавая предметам некую призрачность, словно их неясные очертания, того и гляди, могли раствориться в окружающем сумраке. На вокзале головные вагоны отъезжающих поездов исчезали в серо-белесой дымке, и лишь последние виднелись вдоль перронов.

— Вероятно, к концу утра погода прояснится, и вторая половина дня нас порадует, — предсказала я в качестве утешения. — И всё же эти фантастические лондонские пейзажи, окутанные туманом, очень любопытны. При условии, что видишь их не слишком часто, — добавила я.

Однако, вместо того чтобы рассеяться, туман лишь сгущался, и наш поезд теперь пробивался сквозь белую ватную густоту. Мой спутник был по-прежнему молчалив и задумчив. Быть может, он размышлял над откровениями своего недавнего посвящения? От его молчания и покачивания поезда я задремала и проснулась от резких поспешных свистков и внезапной остановки. Мне показалось, что мой сон продолжался довольно долго. Полосу тумана мы уже миновали, и от него осталась лишь полупрозрачная дымка. В окне виднелся край платформы и длинный навес со скамьей. По перрону бежали железнодорожные рабочие. Куда мы попали? Опустив стекло, я крикнула одному из них:

— Crystal Palace![17].

— What?[18]— удивленно переспросил мужчина.

— Crystal Palace! — воскликнула я громче.

Услышав шум, к рабочему подбежал один из его товарищей.

— Crystal Palace! Crystal Palace! — завопила я.

Наконец мужчина понял. Он прокричал несколько слов станционному смотрителю, кото­рый тотчас же устремился ко мне.

— Come down! Quick![19] — приказал он, открывая дверцу; я не вышла, а скорее меня вытащили из поезда. Я едва успела крикнуть Вильмену, чтобы тот следовал за мной. Ситуация была яснее некуда: уезжая из Лондона, мы сели не на тот поезд.

— Baggage?[20] — осведомился смотритель.

— Нет.

Поезд прогудел еще несколько раз, а затем медленно тронулся.

Мы с моим спутником оказались рядом с двумя железнодорожниками, взиравшими на нас с усмешкой. По моему акценту они догадались, что я иностранка.

Я объяснила им, как могла, что по ошибке села не на тот поезд, уснула и потеряла счет времени. Затем поинтересовалась, куда направляется поезд, из которого нас извлекли.

— Прямиком в Шотландию, — ответили мужчины.

Непредвиденная остановка в том месте, где мы сейчас находились, произошла из-за несчастного случая. Немного дальше, на железнодорожном переезде, грузовик опрокинулся на рельсы со всем своим грузом. Только что наспех расчистили пути.

— Вам повезло, — подытожили железнодорожники.

В глубине души я была все-таки не очень довольна, полагая, что было бы забавнее оказаться в Эдинбурге.

Вильмен не проронил ни звука. Рабочие наверняка решили, что он не понимает английского языка.

— Вечером здесь пройдет пассажирский поезд, — прибавил один из них. — Вам остается только подождать его, он-то и довезет вас до Лондона.

После этих слов они ушли.

— Какое дурацкое приключение, — сказала я художнику-оккультисту. — Значит, вы тоже спали, раз не заметили, что мы едем гораздо дольше, чем следует.

Я была виновата ничуть не меньше, чем мой спутник, и мне не пристало его упрекать, однако задумчивый вид Вильмена и его молчание вывели меня из себя. Вот уж поистине веселого попутчика я выбрала, надеясь приятно провести день!

Неужели нам предстояло теперь до самого вечера торчать без еды в этой глуши?..

Впереди, под навесом платформы, виднелась будка с дверью и окошком, где, когда поезда останавливались на станции, продавали билеты. Сейчас касса была закрыта. Как и калитка ограды, через которую можно было выйти со станции.

Загвоздка заключалась не в этом. Нам обоим не составило бы особого труда перелезть через забор либо перейти чуть дальше через неглубокий ров, отделявший железнодорожные пути от поля. Однако местность казалась совершенно безлюдной; не было видно ни домов, ни каких-нибудь пасущихся животных.

Между тем, если здесь построили станцию, то, значит, были и садившиеся здесь пассажиры, и деревня поблизости; интересно, как далеко она находилась? Очевидно, далеко, раз не видно никаких признаков жизни. А вдруг в деревне есть харчевня, где можно подкрепиться? Не отправиться ли на разведку?

Погода испортилась, начался дождь; сперва он слегка моросил, потом усилился, и, похоже, зарядил надолго, как часто случается в Англии. Все небо в тучах и ни одного просвета, так что надежды никакой. А нас вовсе не прельщало мокнуть в этом захолустье, лучше было укрыться под навесом! Вероятно, мой спутник пришел к такому же выводу, ибо он с покорным и рассеянным видом опустился на скамью. Все больше и больше впадая в уныние, я присоединилась к нему.

Мы молча сидели рядом, как вдруг Вильмен высказал странное предположение, причем я так и не поняла, то ли он обращался ко мне, то ли разговаривал сам с собой:

— А что, если мы умерли?..

Я даже подпрыгнула от неожиданности.

— Как «умерли»?! Мы же не подвергались никакой опасности. Поезд остановился из-за возникшего на пути препятствия.

— Такое случается, — пробормотал Вильмен.

— Что случается?.. Что люди умирают?.. Конечно, это случится когда-нибудь со всеми.

— Мы могли умереть, не подозревая об этом... Слишком  дико выглядит эта станция в безлюдной местности...

Уж не бредил ли он?

— Такое случилось с одним из членов нашего общества; его друг, также из наших братьев, рассказал мне об этом.

После происшествия с астральным телом Учителя, на которое якобы уселся один из гостей клуба, и случая с картиной, когда Вильмен испугался, как бы я в нее не вошла, я стала меньше удивляться выдумкам членов общества «Высшая Мудрость». О каком новом чудачестве шла речь?

— Человек, о котором вы говорите, умер? — спросила я.

— Нет, он вернулся.

— Воскрес! — воскликнула я.

— Нет, вернулся, это не одно и то же. Если угодно, я вам расскажу.

— Пожалуйста, я вся внимание.

Бот что поведал мне Вильмен.

Некий Жан Реваль направлялся со своей женой и семилетним сыном на курорт, где они собирались провести несколько недель.

Они спокойно ехали, как вдруг Реваль обнаружил, что поезд остановился. Вокруг царила мертвая тишина и все застилал белый туман. Жена Реваля и его сын поднялись, намереваясь выйти из вагона.

Зачем им понадобилось это делать? Поезд ведь наверняка вот-вот должен был снова двинуться в путь, Однако Реваль почему-то не был уверен, что их путешествие продолжится. Впрочем, он не думал об этом, так как мысли его путались. Он машинально последовал за женой и маленьким сыном, тем более, что оба, казалось, прекрасно знали, куда направляются; они пересекли небольшой пустырь и подошли к какой-то изгороди. Неожиданно мать с ребенком оказались по ее другую сторону, хотя Реваль не мог разглядеть там никакого прохода. Приблизившись, он наткнулся на непреодолимую преграду из колючих веток и пока тщетно пытался отыскать в ней брешь, некий голос произнес: «Бас тут не ждут».

Туман еще больше сгустился. Реваль уже с трудом различал силуэты жены и сына. Они казались ему такими далекими... Руки мужчины по-прежнему шарили по жердям изгороди, но движения становились все более замедленными, навалилась страшная усталость, и все мысли улетели прочь. Реваль вновь услышал донесшийся издалека, из плотного тумана, голос, который повторил: «Бас тут не ждут», после чего его сознание окутал мрак.

Реваль открыл глаза. Сначала у него было лишь ощущение света, жаркого солнечного света. Затем перед ним возникло нечто белое, склонившееся над ним. Постепенно стал вырисовываться силуэт женщины.

«Ах! Бот вы и очнулись, — произнесла она. — Очень хорошо! Доктор будет доволен».

Реваль приходил в сознание, и все вставало на свои места. Белое пятно оказалось медсестрой, а сам он находился в больничной палате.

Как это произошло?

Лишь в последующие дни память стала мало-помалу возвращаться к нему. Врач доброжелательно уклонялся от вопросов по поводу увиденной пациентом непреодолимой преграды и лишь поздравлял с улыбнувшейся ему удачей.

Реваля обнаружили среди обломков смятого в лепешку вагона после столкновения поездов, повлекшего за собой много жертв. Очевидно, он потерял сознание во время удара и ничего не помнил. Когда он попросил свидания с женой и сыном, ему отказали, заверив однако, что, не считая легких ушибов, те не пострадали. Их отсутствие объясняли различными причинами, а затем, когда врач решил, что больной в состоянии услышать правду, ему сообщили, что и жену и сына извлекли из разбитого вагона уже мертвыми. Самого же его с многочисленными ранами доставили в больницу, где прооперировали, и он долгое время лежал без сознания.

Закончив рассказ, Вильмен подвел итог:

— Мать и дитя преодолели преграду, их уже ждали, а Реваля нет, так как он все еще принадлежал нашему миру.

— По-моему, нас тоже не ждут, — отозвалась я. — Стало быть, в Лондоне нам придется отужинать в ресторане, так как мы вернемся слишком поздно, и нечего надеяться, что нас хоть чем-нибудь покормят в «Высшей Мудрости».

Вильмен даже не улыбнулся, продолжая думать о только что поведанной им небылице. Он безоговорочно верил в нее. Меня это удивляло. Несколько лет спустя, когда я познакомилась с различными теориями относительно участи душ умерших, в частности, с теми, что изложены в тибетской книге «Бардо Тёдол»[21]*, я лучше поняла то, что лежало в основе истории Реваля.

Рассказ моего спутника давно закончился, а до прибытия поезда оставалась еще уйма времени. Не перестававший ни на минуту дождь пригвоздил нас к скамье под навесом.

Почему бы, пришло мне вдруг в голову, не воспользоваться ситуацией, раз Вильмен, очевидно, настроен говорить об оккультизме, и не расспросить его о значении странного предупреждения, которое он мне сделал, когда я рассматривала одну из его картин? «Осторожно! — воскликнул он тогда. — Вы едва не вошли туда». Что означает «войти в картину»?

— Вильмен, — начала я, — помните, как в тот день, когда я смотрела на ваши картины, вы внезапно убрали ту, на которой была изображена безлюдная равнина, воскликнув: «Осторожно. Вы едва не вошли туда!» Что вы хотели этим сказать?

Художник помедлил с ответом, но затем откровенно признался:

— Как вам сказать? Это явление остается для меня загадкой. Речь якобы идет об астральном плане, прилегающем к привычному нам миру. Все объекты существуют и движутся в нескольких плоскостях одновременно. У любого пейзажа есть копия в виде другого пейзажа, состоящего из более тонкой материи. Это относится и к реальным пейзажам, среди которых мы живем, и к тем, хотя с некоторым отличием, что изображаются в живописи. Астральный двойник есть и у человека. Он не всегда активен, но способен стать таковым; так же обстоит дело и с астральной копией нашего окружения или картины. Песчаная равнина на холсте не просто рисунок, выполненный красками. Эти линии и в самом деле создают песчаную равнину на астральном плане, и равнина эта отнюдь не безжизненна, она живет, притягивает к себе другие формы астрального плана, на ней могут происходить различные события, действовать разные сущности. Мы можем угодить в сети этого мира, находящегося за пределами привычного нам, и тогда... Но, повторяю, я не совсем понял данных мне разъяснений на сей счет, поэтому не придавайте никакого значения тому, что я вам рассказал, я вполне мог и ошибиться. Впрочем, имеются пугающие факты. Я приведу вам один пример.

— Рассказывайте, рассказывайте, — с готовностью откликнулась я.

— Речь идет тоже о картине. На ней изображена небольшая пальмовая роща, то ли в Африке, то ли где-то еще. Жгучее солнце опаляет своими лучами голые пространства и несколько групп деревьев. Художнику прекрасно удалось передать атмосферу зноя.

Некая дама, член Общества Великого Аркана, долго созерцала это полотно. Я не знаю, какими психическими способностями она обладала и как это произошло. Внезапно дама утратила всякое представление о том, где находится, и оказалась в пальмовой роще; она там гуляла, и ей стало очень жарко: время от времени она обмахивалась веером и вытирала лоб носовым платком, который держала в руке. Неожиданно на опушке пальмовой рощи у нее потемнело в глазах. Словно ощутив сильный удар, она покачнулась, вытянула руку, чтобы опереться о пальму, и уронила платок, Выбравшись из пальмовой рощи, она вернулась в мастерскую художника, держась за спинку кресла — именно за нее она ухватилась.

Мгновение спустя дама решила достать платок и не нашла его; она вспомнила, что держала платок в руке во время странной прогулки в пальмовой роще, и, бросив взгляд на картину, заметила его у подножия одной из пальм. Разумеется, художник заявил, что ему никогда не пришла бы в голову бредовая мысль изобразить на африканском пейзаже у подножия пальмы изысканный носовой платок западной женщины. Несколько человек видели полотно во время работы и уже готовое; по их заверениям, никакого платка там не было. Однако с тех пор платок отчетливо виден на картине.

Как объяснить этот феномен? Некоторые говорили о коллективной галлюцинации, вызванной рассказом особы, поведавшей о своей прогулке на астральном плане и происшествии с платком... Хотя она уронила его бессознательно, сей факт отпечатался в ее подсознании, и этого оказалось достаточно, чтобы она увидела платок на картине. Затем, посредством передачи мысли и невольного внушения, она распространила свое видение на других.

Возможно, дело обстояло так или же это явление объяснялось другой причиной. Вильмен пребывал в замешательстве на сей счет, но что касалось платка, нарисованного у подножия пальмы, он его видел собственными глазами, видел много раз.

Хотя можно подобрать разные объяснения этому странному случаю оптического обмана, и впоследствии мне не раз доводилось их слышать, в тот вечер, после рассказа Вильмена, я спрашивала себя: а вдруг нас и вправду «не ждали», и не оказались ли мы за пределами нашего мира.

Наконец прибыл поезд, весь в струях дождя. Лишь поздним вечером мы вернулись в Лондон. Я повела Вильмена в итальянский ресторан, а затем мы на машине отправились в нашу обитель.

На следующий день я решила уехать из Лондона.