Зачарованные тайной.

II.

Зачарованные тайной

Некоторое время я не общалась с оккультистами и прочими беспокойными умами, рыщущими в поисках «высшей мудрости» и необычных феноменов. И лишь иногда обменивалась дружескими письмами с любезнейшей миссис Морган. Казалось, она умышленно не сообщала мне о различных группах, изучающих тайные науки, членом которых являлась. Тем не менее, несмотря на сдержанность миссис Морган, именно благодаря ей мне довелось годами соприкасаться со странными мирами, населенными самыми необычными на свете представителями человеческого рода.

Безусловно, эти люди вызывали удивление, но при этом какими же милыми казались они жаждущей приключений двадцатилетней девушке, которой претила бездушная атмосфера собственной семьи, состоявшей из в высшей степени «здравомыслящих» людей.

Хотя я говорю, что эти «чудаки» были мне милы, это не значит, что я когда-либо собиралась брать с них пример. Я просто смотрела, как эти чрезвычайно наивные, тщеславные, порой смелые люди живут в мире своих фантазий, борясь с тайными и загадочными страхами, порожденными их причудливыми верованиями; я также видела, насколько они трогательны и достойны жалости, и как эти нежные души бредут наугад в поисках сочувствия и дружеской поддержки. Каковы были мотивы их странного поведения? Я пыталась это выяснить.

Узнав, что я намереваюсь поселиться в Париже на длительный срок, миссис Морган посоветовала мне связаться с Теософским обществом. «Раз вам понравилось в клубе "Высшей Мудрости", — писала она, — вы сможете найти подобную среду во французском филиале Теософского общества. Это общество гораздо значительнее "Высшей Мудрости", его отделения разбросаны по всему миру, а главная резиденция находится в Индии. Я могла бы, если хотите, вас представить и разузнать о возможности проживания в парижском центре».

Мне доставляло подлинное удовольствие вспоминать об уютной и приятной обстановке в Лондоне; перспектива оказаться в Париже в такой же атмосфере привела меня в восторг, и я попросила миссис Морган предпринять необходимые шаги. Вскоре она ответила, что после отъезда некоей американской дамы одна из комнат освободилась и предоставлена в мое распоряжение. Все условия были уже оговорены, и мне следовало лишь известить о своем приезде секретаря парижской теософской ложи.

Это вполне меня устраивало, и я отправилась в Париж. В пути на меня вновь нахлынули воспоминания о пребывании в «Высшей Мудрости», слегка отодвинутые на задний план памяти. Не ждали ли меня в Париже новые рассказы о потустороннем мире?

Разумеется, цепью моей поездки был вовсе не сбор всяких небылиц, но при случае я не собиралась от этого отказываться. Даже под самыми несуразными с виду заблуждениями почти всегда таится зерно истины; чтобы его обнаружить, зачастую приходится изрядно поразмышлять и зайти в своих изысканиях довольно далеко.

И вот я в Париже по указанному адресу — на бульваре Сен-Мишель.

Странно... Я не вижу перед собой здания, способного приютить в своих стенах мало-мальски значительную организацию. Большая продуктовая лавка, витрина которой выдается на тротуар, занимает весь первый этаж жилого дома. Над узкой дверью, полускрытой нагромождением овощей, тушек домашней птицы и всякой всячины, виднеется номер дома — 30. Никаких сомнений, мне дали именно этот адрес.

Я вхожу в коридор и вижу ведущую наверх лестницу. Комната консьержки находится на уровне антресоли; сидящая в ней женщина поглощена шитьем.

— Общество?.. На четвертом этаже, — бросает она, не двинувшись с места.

На четвертом этаже, действительно, висит табличка с надписью «Теософское общество». Звоню. Крошечная женщина, почти карлица, открывает мне дверь. Она улыбается, и я понимаю: меня ждали.

— Эдмон! Эдмон! Это мадемуазель Давид!

Прихожая представляет собой узкий и темный проход; мне приходится прижаться к стене, что­бы втащить чемодан, который я с большим трудом доволокла наверх по извилистой лестнице.

Еще одна дверь распахивается, и меня радушно встречает мужчина, отозвавшийся на призыв маленькой дамы.

— Входите, входите, — говорит он, указывая рукой на комнату, из которой появился.

— Вы, наверное, господин Журдан? — спрашиваю я, гадая, действительно ли передо мной секретарь французского филиала Т. О. и нахожусь ли я в штаб-квартире общества.

— Да-да, я — Журдан. Миссис Морган написала мне по поводу вашего приезда. Моя жена покажет вам комнату.

Тут же появилась его жена, та самая крошечная особа, которая открыла мне дверь.

— Ваш чемодан уже отнесла в комнату, — с сияющим видом объявила она. — Идемте, я отведу вас.

Прежде чем последовать за ней, я успела бегло оглядеть комнату, где находилась. Более чем достаточно, чтобы составить себе представление о том, куда я попала! Рабочий стол, заваленный бумажным хламом, и плетеное кресло перед ним; между двумя окнами, выходящими на бульвар, — секретер, а у камина — обитое красным бархатом кресло с высокой спинкой, сильно протертое и продавленное; рядом — три-четыре стула; на стене — белые деревянные полки с новыми книгами, явно предназначенными для продажи.

Мое удивление росло. Неужто я в самом деле оказалась в резиденции того самого Теософского общества, чей лондонский филиал с присущим ему ненавязчивым шиком выглядел даже внушительнее клуба «Высшей Мудрости»?

Вырвавшийся у меня вопрос невольно выдал мое беспокойство:

— Я нахожусь в штаб-квартире французского отделения Теософского общества, не так ли?

— Ну да, ну да, — ответил секретарь с улыбкой. — Вы займете комнату, пустующую после отъезда мисс Уолтон.

Госпожа Журдан поманила меня рукой.

— Столовая, — объявила она, пока я следовала за ней через темную комнату, где стояли стол, маленький шкаф белого дерева и несколько разнокалиберных стульев. По соседству с этой «столовой» и располагалась отведенная мне комната.

Неожиданная обстановка в штаб-квартире общества незамедлительно внушила мне тревогу относительно удобств, которые меня ожидали.

Весь комфорт в самом деле свелся к лежащему на полу матрацу. Видимо, заметив удивление в моем взгляде, хозяйка тотчас же пояснила:

— Мисс Уолтон считала, что это напоминает тахту и создает восточный колорит. Она накрывала ложе покрывалом с персидским рисунком, из той же ткани были шторы на окнах, но, уезжая, она забрала их с собой, как и покрывало.

Плетеное ивовое кресло и стул дополняли обстановку. За ширмой, отгораживавшей угол комнаты, таился длинный стол, на котором были лишь кувшин для воды и таз; между ножками стола виднелись какая-то лохань и белое фаянсовое туалетное ведро. Вряд ли в парижском центре Т.О. часто устраивались водные процедуры. Я рискнула задать еще один вопрос:

— Есть ли в квартире ванная?..

Госпожа Журдан явно удивилась.

— Общественные бани в двух шагах от нашего дома.

Затем она поспешила открыть узкий встроенный шкаф, разделенный на две части: одна с полками, а другая — гардероб.

Маленькой даме больше нечего было мне показать.

— Ну вот! — сказала она в заключение с довольным видом. — Вам здесь будет замечательно. Можете располагаться.

До свидания, маленькая дама.

Прикажете смеяться или плакать?..

Но в двадцать лет не плачут из-за такой ерунды. К тому же я никогда не плакала. Эта моя особенность даже шокировала в свое время добрых монахинь из пансиона «Цветущий сад», поощрявших проявление чувств у своих воспитанниц.

Где ты, моя таинственная комната из общежития «Высшей Мудрости», заворожившая меня уже в первый вечер после приезда? Два высоких, завешенных черным проема и картина с ангелами, разгуливающими по морскому дну!..

Что ж! Я вознамерилась побыстрее отсюда съехать и подыскать себе другое жилье, не забыв предварительно известить миссис Морган о постигшем меня разочаровании. Угловая комната с двумя окнами на улицу относилась к разряду тех, которые называют «веселенькими», и, очевидно, нередко пустовала.

На следующий день мне предстояло обзавестись необходимыми вещами, так как было непохоже, чтобы меня собирались снабдить постельными принадлежностями. Ничего страшного! На улице не холодно, а ночь пролетит быстро.

В дверь постучали.

— Ужин! — объявила госпожа Журдан.

Я оказалась за столом в обществе секретаря, его жены и их сына, карапуза трех-четырех лет.

— Никто из членов общества тут не живет, кроме меня? — спросила я.

— Нет, пока нет. Мы ждем одну даму, которая поселится в другой комнате, в конце коридора.

Другая комната... Значит, в этой «французской штаб-квартире» всего-навсего две гостевые комнаты.

— Картофельный суп, — возвестил секретарь, приподнимая крышку супницы; затем он подал мне тарелку с горячей водой, в которой кусочки картофеля плавали вокруг большого, разбухшего от жидкости ломтя хлеба.

Я знала понаслышке, что во Франции некоторые люди кладут нарезанные ломтики хлеба в супницу и заливают их овощным бульоном. В силу своего нордического воспитания я отнюдь не была готова к такого рода яствам. Настоящий суп для меня — это похлебка, протертая сквозь сито.

Я отведала несколько ложек поставленной передо мной жидкости — обычной воды, в которой варился картофель.

Мое первое знакомство с французскими оккультистами не сулило, по крайней мере в материальном плане, ничего хорошего. Я вспомнила со смехом чай с перцем и яйца с сахаром, поданные во время моего первого ужина в «Высшей Мудрости», ведь все мы потешаемся над подобными глупостями, когда молоды и спешим с неискушенным умом навстречу огромному миру.

Отсутствие восторга с моей стороны по отношению к первому блюду повергло секретаря и его жену в легкое изумление.

— Вы не голодны? — спросил секретарь.

Его жена принесла сыр.

— Мы — вегетарианцы, — прибавил Журдан.

— Понимаю. Я жила некоторое время в Лондоне, в общежитии «Высшей Мудрости», там тоже была вегетарианская кухня.

— О! «Высшая Мудрость»! — произнес господин Журдан с презрением. — Эти люди совсем не придерживаются традиции; их нельзя назвать прямыми наследниками.

— Прямыми наследниками кого?..

— Древних, очень древних духовных предков, живших в те времена, когда сущности, которым предстояло заселить землю, еще находились на Луне...

— Как вы сказали? Мы спустились с Луны?

— Безусловно.

— Откуда вы это знаете?

— Среди нас есть люди, достигшие очень высокого уровня развития, которые наблюдали это явление.

На лице господина Журдана на несколько мгновений появилось странное выражение: он пристально смотрел в пустоту, затем так же внезапно мой собеседник словно очнулся и, обращаясь ко мне с апломбом сельского учителя, снисходительно дающего разъяснение невежде, заявил:

— Некоторые из трансцендентных сущностей, обитавших на Луне, переселились на другую планету совершенно осознанно. Они то ли аннигилировали субстанцию своей формы, чтобы затем вновь материализовать ее, когда добрались до нового местожительства, то ли эта субстанция состояла из столь тонкого вещества, что могла, подобно волне, путешествовать сквозь пространство. Кто может это знать?..

Последние слова напомнили мне один отрывок из Вед[22]*.

«Откуда взялось это творение, если боги существовали до него? Лишь тот, кто находится на высочайшем из Небес, это знает. А может быть, не знает и он...»[23].

Я произнесла эту цитату очень тихо. Несмотря на мою осторожность, секретарю, очевидно, не понравилась моя реплика. Он продолжил свой рассказ, но уже повышенным тоном:

— В ту пору на Земле существовали низшие формы жизни, и чрезвычайно развитые лунные сущности соединялись с ними.

Их неисправимая гостья снова пробормотала: «Тогда сыны Божий увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал[24]. Сие написано в Книге "Бытие"».

— Да-да, — согласился секретарь, как мне показалось, не знавший упомянутого текста. — В Библии вполне можно почерпнуть эзотерические сведения, если только человек способен их обнаружить.

Мои реплики его явно раздражали. Я решила впредь воздерживаться от замечаний.

Журдан продолжал:

— Некоторые из этих сущностей, спустившихся с Луны, помнят в своей нынешней земной оболочке друзей или родственников — лунных жителей, переселившихся сюда, подобно им, и узнают их. Так возникают дружеские союзы на почве древнего родства. Многие из наших духовных Учителей тоже связаны между собой силой ментальных или сердечных уз либо деяний, совершенных вместе миллиарды веков назад и продолжающих воплощаться в жизнь среди нас по сей день.

Сменив свой менторский тон на свой обычный, секретарь сообщил, что собрание ложи состоится вечером, и предложил мне принять в нем участие, если поездка не слишком меня утомила. Я охотно согласилась познакомиться с ожидавшимися гостями.

В заключение нашей крайне скудной трапезы каждому дали по груше, после чего я вместе с Журданом перешла в комнату, служившую кабинетом. Должно быть, она также использовалась в качестве зала для заседаний, количество участников которых, судя по его размерам, было невелико.

Госпожа Журдан осталась убирать со стола.

Довольно поздно вечером явились один за другим двое гостей. Секретарь представил нас; незнакомцев звали господин Рональд, мужчина лет сорока, и госпожа Дежан, примерно такого же возраста, сухопарая и угловатая дама, напоминавшая в профиль хищную птицу.

Когда им поведали, что я общалась с представителями «Высшей Мудрости», оба возопили с еще более презрительным негодованием, нежели господин Журдан: люди из «Высшей Мудрости» — всего лишь невежды, если не гнусные обманщики.

В Лондоне у меня уже составилось некоторое представление о «братской любви» между членами различных оккультных организаций.

Я перевела разговор в другое русло, поинтересовавшись, какие главные темы обсуждаются на групповых заседаниях. Госпожа Дежан немедленно важным тоном ответила:

— Мы изучаем «Бхагавадгиту»[25]* в оригинале.

О! — подумала я. — Это уже любопытно.

— Вы учите санскрит, сударыня? — спросила я. — Посещаете занятия в Сорбонне или в Коллеж де Франс?

Что я посмела вообразить!.. Дама устремила на меня свой взор хищной птицы.

— Ох уж мне эти штатные профессора! Фуко, Сильвен Леви[26]* и другие, — насмешливо воскликнула она. — Что они знают о санскрите? Ничего! Они лишь сотрясают воздух пустыми фразами, гремят ими, как сухими костями. Их лекции — просто погосты... В звучании каждого правильно произнесенного санскритского звука присутствует вибрация, соответствующая определенному плану бытия. Это сокровенное произношение постигается интуитивно во время глубоких медитаций, когда чувства закрыты для любых впечатлений, поступающих извне. Тогда слоги и слова слышатся внутренним слухом, и мы лицезреем их нашим духовным взором; они — гармония и свет и не только указывают тем, кто способен их распознать, миры, из которых они явились, но и открывают доступ к этим мирам.

— И все же в переводах есть своя польза... по крайней мере, для начинающих, — робко позволил себе заметить мужчина.

Дама не удосужилась ему возразить.

Из соседней комнаты, куда я еще не заходила, послышался страшный шум.

Маленький мальчик хныкал, кричал и топал ногами. Женщина, видимо мать, пыталась успокоить его, сюсюкая:

— Помолчи, Зи-Зи. Смотри, какая миленькая чашечка, а в ней горячее молочко для Зи-Зи... Пей скорее и пойдешь баиньки. Баиньки, — повторила мамаша нараспев. — Баиньки с маленьким мишкой.

Дама выразила досаду:

— Неужели нельзя держать ребенка в другой комнате, когда члены общества собираются для духовного общения, — сухо произнесла она.

Секретарь встал и вышел. Вскоре мы услышали, как он бранит малыша и отчитывает мамашу.

«Духовное общение» между нами не представлялось мне настолько удачным, чтобы пробудить у меня интерес.

Я извинилась, сославшись на дорожную усталость, и удалилась к себе.

В моей комнате можно было обходиться без освещения — хватало уличных фонарей и огней кафе, расположенных напротив. Бульвар являл собой оживленное и не слишком назидательное зрелище. По мостовой расхаживали поджидавшие клиентов девицы, останавливаясь возле террас ресторанов и делая едва уловимые призывные жесты, которые тоже могли дать пищу для размышления. Неужели наши древние предки спустились с Луны, чтобы пасть так низко? — спрашивала я себя.

Я так и не уехала из квартиры четы Журданов, Маленькая женщина была самым восхитительно глупым созданием на свете; она сразу же завоевала мою симпатию. Любовь, которую она питала к мужу, не знала границ и проявлялась самым причудливым образом.

«У Эдмона способности, — поведала мне пигалица, как только я приехала. — Временами он сидит в кресле не двигаясь и его ногти зеленеют».

«О! Сколько же всего у него в голове! — сказала она в другой раз. — Чувствуется, что от его головы исходят духовные вибрации. Ясновидящий наверняка мог бы их увидеть, так как они светятся в воздухе вокруг него».

Я не принадлежала к числу «ясновидящих» и замечала лишь неестественно обширную, несмотря на его тридцать два года, лысину. В то время как муж писал возвышенные статьи об оккультизме для различных журналов, посвященных тайным наукам, жена, вероятно в надежде уловить эти незримые войны, неустанно целовала его гладкую, похожую на страусиное яйцо голову, венчавшую тощую фигуру.

Пока длились подобные проявления любви, стряпня, которую пигалица, исполнявшая также обязанности кухарки, оставляла на газовой плите, постепенно превращалась в горелые ошметки. Свидетельствующий об этом запах просачивался под двери комнат, и, как только их открывали, сероватый дым, проникавший из кухни в прихожую, клубился кольцами вокруг наделенного особыми «способностями» секретаря.

В такие моменты я надевала шляпу и шла завтракать в ближайший ресторан. Обсуждать что-то с маленькой дамой было бесполезно.

Иногда по вечерам собирались трое-четверо членов общества. Они читали «Бхагавадгиту» по двуязычному изданию, где текст на санскрите, переданный латинским шрифтом, соседствовал с французским переводом на параллельной странице, выполненным Бюрнуфом[27]*.

Эти простаки, забывавшие, что порядок слов, из которых состоит фраза, неодинаков в различных языках, бездумно соотносили первое слово французской фразы с первым словом санскритской, из-за чего возникали в высшей степени комичные языковые конструкции.

Я попыталась вставить несколько осторожных замечаний, но тотчас же столкнулась с таким сопротивлением, что больше не заикалась об этом. По ходу чтения госпожа Дежан продолжала рассуждать о вибрирующих звуках санскритских слогов. Среди членов «вечной» ложи (официально она именовалась «анандой»[28]*) вообще много говорили о вибрациях. Широко раскрывая свой клюв хищной птицы, дама издавала поочередно гортанные и пронзительные звуки. Сначала некоторые из собратьев по оккультным наукам пытались копировать ее интонации, но вскоре сдались и молча слушали, как она в одиночку продолжает свои вокальные экзерсисы.

Порой после чтения или музицирования, поводом для которого служила все та же «Бхагавадгита», секретарь объявлял сеанс медитации. Он опускался в старое кресло и замирал с закрытыми глазами. Другие, менее удобно устроившись на обычных стульях, прикладывали похвальные усилия для того, чтобы оставаться столь же неподвижными, но это им плохо удавалось. Вокруг слышались шарканье ног по натертому полу, скрип стульев и с трудом сдерживаемый кашель. Сеанс тянулся долго и затягивался далеко за полночь. Внезапно секретарь громко хлопал в ладоши. Присутствующие вздрагивали.

«Достаточно! — выпаливал Журдан. — Возвращайтесь!».

Впоследствии я узнала, что этот категоричный приказ не предписывал каждому, кто его получал, отправляться в свои обиталища. Речь шла о возврате более сложного порядка. Во время сеанса неподвижности и сосредоточения души членов этого небольшого кружка якобы частично отделялись от своих телесных оболочек, чтобы приблизиться к другим планам бытия. При такой игре можно погибнуть, считают — причем не совсем безосновательно — индийские йогины. Члены ложи «ананда» смутно осознавали эту опасность, и, поскольку никто из них не стремился к самоубийству, секретарь, руководивший занятием, заканчивал его в тот миг, когда, по его мнению, оно приближалось к критической точке.

Опасения Журдана, как я уверена, были излишними: его собратьям, ерзавшим на стульях, отнюдь не грозил полет в иные сферы. Когда они вставали, их лица скорее выглядели заспанными.

Посетители тихо обменивались пожеланиями «спокойной ночи» и с важным, невозмутимо-благочестивым видом спускались вниз, освещая себе путь карманными фонариками.

Иногда после таких сборищ Журдан, вместо того чтобы отправиться в супружескую спальню, предлагал нам ночную прогулку.

«Давайте ускорим возврат нашей праны[29]* в наши физические тела», — говорил он.

И вот мы втроем — он, его жена и я — принимались бродить по уснувшему Парижу. После возвращения, примерно в три-четыре часа утра, он приказывал супруге:

«Леонтина, свари нам кофе покрепче».

Мы пили черный кофе и беседовали до рассвета.

Некоторое время эта беспорядочная жизнь меня забавляла, но в конце концов стала утомлять. Бессонные ночи плохо сочетаются с учебой, а я посещала тогда занятия по санскриту профессора Фуко. Профессор Фуко был также тибетологом; он перевел тибетскую версию «Лалита-Бистара»[30]* («Гьячер-ролпа»). Он первый заговорил со мной о Тибете, но я и не подозревала тогда, какую роль суждено этой стране сыграть впоследствии в моей жизни.

Я также установила связь с Музеем Гиме[31]* и его библиотекой, где с восторгом приобщалась к литературе и философии Индии и Китая.

Мне уже приходилось говорить, чем являлась для меня библиотека Музея Гиме с ее удивительной атмосферой, созданной изображениями богов и восточных мудрецов[32]. Вот уж где действительно хватало «вибраций», о которых рассуждали мои друзья с бульвара Сен-Мишель. Они исходили не только от внешне бесстрастных статуй, стоявших вдоль галерей музея, но и от сотен предметов, некогда служивших для совершения различных обрядов, а ныне бережно расставленных в витринах и снабженных надписями.

Разве все эти вещи не были пронизаны тонкой энергией, которую сознательно или невольно сообщали им посредством своих мыслей те, кто их использовал или почитал? Разве в каждой из фигур: Будде, богах и мудрецах, в каждом из священных сосудов и каждой из табличек, испещренных эзотерическими символами, не таилась душа, порой находившаяся там испокон веков и способная ощутимым образом являть себя восприимчивым людям?

Стены Музея Гиме хранили больше тайн, сокровенной мудрости и древних загадок, чем все секты, дающие мнимые смехотворные посвящения, которые привлекают и вводят в заблуждение столько простаков.

Случалось, в музее Гиме происходили неожиданные встречи. С некоторых пор я обратила внимание на некую чопорную даму, которая садилась в малом читальном зале[33], почти напротив меня, за большим столом и углублялась в чтение, делая заметки и оставаясь совершенно безмолвной, в то время как большинство постоянных посетителей после прихода в библиотеку или перед ее закрытием, как правило, болтали с ученым библиотекарем господином де Миллуэ.

В конце концов, я стала здороваться с этой дамой легким кивком головы, и та любезно отвечала на мое приветствие. Как-то раз я полюбопытствовала у господина де Миллуэ, какие книги она читает.

«По-моему, эта особа интересуется еврейской философией Маймонида[34], а также изучает арабов: Авиценну, Аверроэса[35], — ответил мне тот. — Сейчас она читает здесь труды по Веданте[36]*. Это госпожа де Бреан... Графиня де Бреан...

Однажды вечером, перед тем как уйти, я, полагая, что рядом никого нет, по своему обыкновению, приветствовала со сложенными на индийский манер руками большую статую Будды, восседавшего в ротонде за закрытой решеткой. И тут я услышала дружелюбно-насмешливый голос госпожи Бреан:

— Да пребудет с вами благословение Будды, мадемуазель.

Я обернулась. Не испытывая ни малейшего желания оправдываться, словно меня уличили в дурацком идолопоклонстве, я отвечала:

— Эта японская и очень красивая статуя напоминает мне о великом мудреце, которого она изображает, и в ее лице я отдаю дань его Учению.

— Вы изучаете здесь буддизм, мадемуазель?

— В основном да, но, чтобы составить о нем верное представление, как мне кажется, надо знать философскую почву, на которой он возник. Поэтому приходится изучать все другие индийские учения. Я также верю во влияние окружающей среды на сознание и очень надеюсь увидеть когда-нибудь родину Будды.

Желание, которое, к слову сказать, мне удалось осуществить лишь много лет спустя.

— Я уже побывала в Индии и вновь собираюсь туда в будущем году, — сообщила мне дама, а потом внезапно спросила: — Не хотите ли выпить со мной чашку чая в кондитерской? Мой экипаж ждет у дверей.

Я согласилась; так началось это интересное знакомство, ибо госпожа де Бреан оказалась умной и весьма образованной женщиной.

Как-то раз она призналась, что состоит в Обществе Пифагора, одна из лож которого находится в Париже, и пригласила меня на собрание, открытое для посторонних, для «непосвященных», по ее выражению. Меня удивило, что в Париже, оказывается, живут пифагорейцы. Пифагор, с учением которого я была тогда совершенно незнакома, представлялся мне почти мифическим образом древнегреческого мудреца, чья историческая личность даже ставилась под сомнение. Впрочем, это обстоятельство не имело особого значения. Пифагора как реального человека вполне могло и не быть, однако существовало приписываемое ему учение, и вот теперь выяснилось, что в Париже у него имеются последователи. С ними стоило встретиться. Я приняла предложение.

Примерно две недели спустя госпожа де Бреан заехала за мной, чтобы отвезти меня на заседание общества.

Оно проходило где-то в Отёе, в одном из павильонов, расположенном в глубине небольшого сада. Перед залом для собраний располагалась просторная комната, служившая и комнатой ожидания, и раздевалкой.

Госпожа де Бреан предупредила меня, что здесь состоится заседание, а не подлинная ритуальная церемония из тех, на которые допускаются лишь посвященные.

Бот как! Тут тоже были посвященные. Я встречала их повсюду, с тех пор как познакомилась с тайным обществом «Высшая Мудрость». У элевсинских, дельфийских таинств и мистерий[37]* Исиды было множество современных последователей, и, очевидно, ряды мистагогов были весьма многочисленны.

Я могла представить себе мистерии в древнегреческих или египетских храмах; их величественное убранство действительно способно было вызвать смятение у неофита... Знал пи тот точно, к чему стремился?.. Священный ужас, царивший в этих сакральных местах, вероятно, сковывал мышление и рассудок, оставляя место лишь для чувств, как то: ожидание неведомого, приближение к порогу потустороннего мира, надежду на встречу с богами. И какой жалкой пародией выглядят обряды инициации, совершаемые в убогой квартире Журдана или в любом другом столь же банальном доме! Как люди могут без смеха участвовать в подобном фарсе? Однако таких находилось немало, и временами, по вечерам или после обеда, секретарь уединялся с четырьмя-пятью избранными; в комнате, использовавшейся для разных целей, жгли ладан и перешептывались. Как правило, когда происходили такие сцены, я уходила из дома. Однажды, вернувшись незадолго до наступления темноты, я услышала вздохи и бормотание вперемешку с рыданиями, доносившиеся из кухни, расположенной в конце прихожей. Я направилась туда; дверь была заперта на ключ, но он торчал в замочной скважине. Я открыла. Маленькая госпожа Журдан сидела на табурете вся в слезах, прижимая к себе своего отпрыска, тот жалобно хныкал и пытался вырваться из материнских объятий, чтобы удрать из кухни, уже готовый вот-вот разразиться яростными криками.

Оба дрожали от холода. Стояла зима, а в кухне имелась лишь небольшая печурка, которую топили древесным углем, но и в ней не было видно огня.

— Что вы тут делаете? — в изумлении вскричала я.

— Эдмон нас запер, — жалобно ответила женщина, с которой обошлись столь жестоким образом. — У нас проходит эзотерическое собрание. И мне нельзя слышать, о чем там говорят, и видеть, что там делают.

С трудом удержавшись от смеха из жалости к этой кроткой дурочке, я направилась к двери, сквозь которую просачивались клубы ладана, открыла ее и решительным тоном сказала:

— Журдан, ваша жена и малыш мерзнут на кухне, где вы их заперли. Завтра у них может начаться бронхит.

— Что за досадное вторжение! — воскликнула с недовольной гримасой одна из присутствующих дам.

— Я полагаю, на этом заседание окончено, — произнесла другая, бросив на секретаря злобный взгляд.

После ухода гостей Журдан понуро отправился на кухню, чтобы выпустить свою семью на волю.

Обстановка в «ложе Пифагора» в корне отличалась от атмосферы, царившей в ложе «ананда». Солидная удобная мебель, важные манеры членов общества могли вызвать у посетителей другие чувства.

В гостиной среди множества кресел, обитых бежевым бархатом, возвышался помост со столом для выступающих. Над ним висела большая звезда, ярко выделявшаяся на фоне голубой стены. Надпись под ней гласила: «Даже если она слишком высока». Таков был, как я верно догадалась, девиз ложи, призыв, как мне объяснили позже, стремиться к возвышенной цели, даже если понимаешь, что достичь ее невозможно.

Эта мысль о безнадежном восхождении напомнила мне буддистскую притчу, где говорилось о лестнице, устремленной в небо; посредством этого образа автор текста, вероятно, высмеивал сектантов, движущихся к призрачным целям. Я же сочла занятной идею рискованного подъема к облакам в неведении того, что находится за ними, без какой-либо гарантии, что там вообще что-нибудь есть, и мне понравился девиз «ложи Пифагора». В конце концов, важен лишь сам путь, движение вперед сквозь меняющиеся на каждом шагу «пейзажи». Разве кто-нибудь тешит себя надеждой добраться до горизонта? Следует ли из-за этого отказываться от радости ведущих к нему дорог?..

Разумеется, я не стала делиться подобными размышлениями с хозяевами. Сидя среди слушателей объявленного заседания, я наблюдала за предшествующей ему церемонией.

Присутствующие встали, чтобы торжественно прочесть нараспев знаменитые «Золотые стихи»[38]*; их текст в переводе на французский Фабра д'Оливе[39]* был роздан приглашенным. Роскошная бумага, страницы с цветным обрамлением — все это, наряду с обстановкой в зале, свидетельствовало о том, что «ложа Пифагора» располагает финансовыми средствами.

Приняв подобающую позу и закрыв глаза, собравшиеся декламировали:

Дань святую бессмертным богам отдавай. Веру также храни, память светлую чти Всех великих героев и полубогов. Будь же сыном примерным и братом надежным. Нежным мужем, а также хорошим отцом. И в друзья выбирай лишь того, кто всегда С добродетелью дружен, кто истине друг. В твоей власти и страсти свои одолеть, Научись же безумье свое укрощать, Будь активным, умеренным, гнева страшись. Ни открыто, ни в мыслях себе не давай Зло творить и себя самого уважай. Не болтай и не действуй бездумно, мой друг. Справедливость люби и запомни одно: Сила грозная всем нам велит умирать. А земные блага, что приходят легко, Ты с собой не возьмешь, их легко потерять. Что касается бед, приносимых судьбой, Относись к ним как к должному и не ропщи, Да старайся как можешь их бремя сносить. Так внемли мне и сердцем запомни слова: Предрассудкам и очи, и уши замкни, А примера вовек ни с кого не бери. Думай, действуй, живи лишь своим ты умом, День грядущий твой долг в настоящем узреть. Не берись же за то никогда, в чем ты слаб, Да здоровье свое береги: раздавай Телу — пищу и отдых — рассудку с умом. Роскошь, скупость к хорошему не приведут, Надо нам золотую средину блюсти.
Пусть Морфей никогда твоих век не сомкнет. До того как ты вспомнишь, что за день успел. Воздержись от дурного, упорствуй в добре И обдумай получше советы мои. Возлюби их и следуй им точно; они К добродетелям горним тебя приведут. Я клянусь в этом Тем, кто в сердцах начертал Символ чистый, глубокий Тетрады святой. Из которой природа начало берет, Что являет нам, смертным, прообраз Богов. С этой мудростью Истину ты обретешь: Сущность сможешь постичь разнородных вещей. Да и целое разом легко охватить, И конец, и начало явлений узнать. Будь на то Божья воля, и ты вдруг поймешь, Что природа во всем неизменна всегда. И когда ты права свои все уяснишь, Не останется в сердце желаний пустых. Ты увидишь, друг мой, что страданья людей — Плод их выбора личного; тщетно они Ищут счастье вдали, а оно в них самих. Бог! Открой им глаза, чтоб несчастных спасти. Впрочем, нет: человек, ты — творенье богов, Посему должен сам ты ошибки узреть, Мудрым стать и счастливым; в спасительный порт Попадешь ты, коль скоро свет правды узришь. Соблюдай же, о смертный, законы мои, И не делай того, что смущает твой дух. Пусть господствует разум над телом твоим, Дабы ты, возносясь в лучезарный эфир. Ряд бессмертных пополнил и сам Богом стал.

То было нечто вроде богослужения. Помимо членов секты, в зале находилось полдюжины гостей-непосвященных; долгое чтение хором явно оказало на некоторых из нас усыпляющее воздействие. Докладчик, поднявшийся после этого на трибуну, не мог рассчитывать на должное внимание с их стороны. Признаться, даже я, несмотря на свою недремлющую любознательность к философским учениям, чувствовала себя довольно отупевшей.

Оратор принялся комментировать формулу, начертанную на одной из стен: «Число — это суть вещей», однако данное им толкование отнюдь не прояснило значения загадочного изречения, лежащего в основе учения пифагорейцев.

Затем он заговорил о формировании душ в недрах эфира, заполняющего пространство, о том, что и сами души состоят из эфира. Эти души, вещал он, воплощаются в телах. Сливаясь с телом, они совершают действия: добрые или дурные поступки[40]. После смерти тела, с которым душа была связана, она, в зависимости от степени своих заслуг или прегрешений, переселяется на ту или иную планету.

Докладчик перечислил также множество других теорий, по-видимому являвшихся догмами для членов «ложи Пифагора» и потому, по его мнению, не нуждавшихся в доказательствах.

Моя соседка прошептала мне на ухо: «Он не рассказывает, как души, обитающие на разных планетах, общаются с нами...».

В самом деле, это он утаил; заседание подходило к концу, а мы так и остались в неведении на сей счет.

Когда все уже собрались уходить, я подошла к госпоже де Бреан и поблагодарила ее за приглашение на это собрание. Она любезно улыбнулась и сообщила мне, что группа пифагорейцев, среди которых у нее есть друзья, живет общиной в небольшом сельском доме, ведя там простую жизнь, занимаясь садоводством и предаваясь размышлениям об учении Пифагора...

Сделав знак какой-то даме, она представила меня ей как гостью, жаждущую изучать доктрину Учителя.

Моя знакомая заходит слишком далеко в своих выводах, ничего подобного из моих уст она не слышала, подумала я, но промолчала.

— Что ж! Раз дело обстоит так, — любезно сказала дама, приближаясь ко мне, — приезжайте в гости в наш фаланстер[41]*, мы будем рады вас принять. Вы увидите нас в домашних нарядах посвященных. Мы носим длинные белые одежды с широкими рукавами...

Было очевидно, что этому одеянию отводилось важное место в сознании дамы... Возможно, даже большее, чем решению загадки: «Число — это суть вещей».

Я поблагодарила за приглашение. Однако впоследствии моим вниманием завладели другие темы исследования; к тому же из-за учебы у меня совсем не оставалось свободного времени... В итоге я так и не увидела посвященных в белых одеждах из фаланстера Пифагора.

Разумеется, я знала о существовании приверженцев спиритизма. Я даже знала шутку Ницше по этому поводу: «Они собираются в темной комнате в ожидании появления духов, а между тем их собственный дух пропадает». Но, хотя во время моего пребывания как в клубе «Высшей Мудрости» в Лондоне, так и у Журданов, мне было легко установить связь со спиритами, я не стала этого делать, так как они не вызывали у меня никакого интереса.

Тем не менее мне пришлось принять участие в сеансах, проходивших в Париже, в доме пожилой шотландской дамы, герцогини де Помар, урожденной леди Кейтнесс.

Она жила в большом и роскошном особняке, особо примечательном величественной лестницей из розового мрамора. Хозяйка дома принимала гостей в спальне, на росписном потолке которой был изображен «Звездный круг», то есть несколько сотен фигур праведников и ангелов, расположенных концентрическими кругами вокруг золотой звезды.

Взоры сонма небожителей были устремлены к непомерно огромной кровати со стойками и балдахином, стоящей на возвышении и занимающей большую часть комнаты. Неужели герцогиня и вправду спала на таком ложе под прицелом множества испытующих взглядов? Мне верилось в это с трудом.

В «приемные дни» хозяйки дома в этой комнате обсуждались оккультные теории и алхимические рецепты, но, главным образом, речь шла о том, как вызывать духов. Герцогиня и все те, кого она принимала, являлись приверженцами спиритизма, но они называли его английским словом spiritualism, которое казалось им более благородным по звучанию.

Святая святых этого напоминающего дворец дома представляла собой нечто вроде часовни, посвященной Марии Стюарт. Несчастная королева Франции и Шотландии, обезглавленная в 1587 году после восемнадцатилетнего заключения, отнюдь не предстает в истории святой, но в доме герцогини она стала объектом подлинного поклонения. Впору подумать, что она назначила хозяйку своей единственной наследницей!..

В глубине часовни располагался портрет Марии Стюарт в полный рост; именно перед ним собирались за круглым столом почитатели покойной государыни, чтобы вызвать ее дух. Им помогала в этом некая женщина — профессиональный медиум.

Во время сеансов часовня была плохо освещена. Участники — как правило, дюжина человек, чьи руки лежали на столе и мизинцы соприкасались, дабы создать «цепь», — хранили полное молчание в ожидании «явления», которое могло произойти в любой момент. Чаще всего никакого «явления» не было и в помине, однако, случалось, либо стол начинал скрипеть, либо приглушенный свет лампы, освещающей комнату, мигал и трепетал. В такие моменты медиум отвечала на вопросы о значении этих «феноменов», и обычно ее ответы представляли собой бессвязное бормотание.

Порой прибегали к помощи стола и сопоставляли количество стуков с буквами в алфавитном порядке, чтобы выяснить, «да» или «нет» сказала медиум. Общение с духом Марии Стюарт или с духами других известных умерших — этой чести удостаивались только знаменитости — представ­лялось мне примером удручающей глупости. Боже правый! — мысленно говорила я себе, неужто на том свете мы становимся такими болванами!

Но однажды дело приняло драматический оборот.

Стол издал такой необычайно сильный и продолжительный стук, что присутствующими овладело беспокойство. Медиум металась в кресле в состоянии транса.

Внезапно раздался мужской голос, пророкотавший хриплым басом: «Длань кармы простирается над тобой, порочная пара. Час возмездия близок. Не оскверняйте больше это место своим присутствием».

Потрясенные участники оцепенели в своих креслах. Что за порочные люди, на которых указал дух, могли оказаться среди них?

Кто-то тщетно попытался узнать их имена; дух хранил молчание. Он также не ответил тем, кто попросил его назвать собственное имя. И сам оракул, и те, кого он изобличил, так и остались неизвестными.

Разве это не могло навести недоверчивого человека на мысль, что наемный медиум был подкуплен каким-нибудь любителем глупых шуток, чтобы посеять смуту среди членов клуба Марии Стюарт?.. Гипотеза, на мой взгляд, выглядела вполне правдоподобной.

Однако некий оккультист, которому я рассказала об этом происшествии, выдвинул другое объяснение: «Возможно, это вовсе не злая шутка. Как знать, не находились ли среди собравшихся люди, мучившиеся угрызениями совести или переживавшие по поводу некоей ошибки или греха: супружеской измены либо порочных отношений... Их мысли, сосредоточенные на недостойных поступках, естественных или сверхъестественных последствий которых они опасались, могли быть восприняты медиумом в состоянии транса и превратно истолкованы его затуманенным разумом, в результате чего и прозвучало предостережение, которое вы слышали».

В этом предположении также не было ничего невероятного, но, если вспомнить некоторые оккультные теории, напрашивалось еще одно объяснение.

«Духи», являющие себя на спиритических сеансах, — это низшие сущности, недавно отделившиеся от тела, развоплощенные в той или иной степени сознательные души. Они более или менее наделены умом, но зачастую их разум притуплен тревожным состоянием, вызванным утратой телесной оболочки, и невозможностью за неимением органов чувств принимать прежнее участие в деятельности мира, к которому они принадлежали. Эти сущности рьяно ищут способ воплотиться и завязать с живыми людьми отношения, способные облегчить им новое воплощение. Если же это у них не получается, они стремятся на время вселиться в людей, неспособных оказать им сопротивление, либо в тех, кто добровольно оказывается в их власти. Отсюда — явление одержимости и способность быть медиумом.

И все же большинство сущностей, предстающих перед нами на спиритических сеансах, это, по-видимому, «элементалы». Они, опять-таки согласно вышеупомянутым теориям, никогда не принадлежали к людскому роду и являются частью мира бесчисленных божеств и демонов, населяющих землю и воздух, чьи дела и поступки служат пищей для сказок и преданий разных народов.

Эти большей частью смышленые, деятельные и хитроумные существа, иногда дружелюбные, но чаще всего склонные морочить нам голову и устраивать подвохи ради собственной забавы или, хуже того, исключительно из желания вредить, любят дурачить участников спиритических сеансов, являясь им под вымышленными именами, выдавая себя за тех, кого они вызывали, читая сокровенные мысли легковерных, сидящих за ритуальным столом, и творя чудеса благодаря энергии самих же присутствующих.

Именно «элементалов» подчиняют и используют в своих целях чародеи. Не один ли из них, действовавший по наущению постороннего лица, обнаружил порочную пару, оказавшуюся в часовне Марии Стюарт, или просто выдумал эту небылицу?..

Данная версия тоже казалась похожей на правду. На ее основе можно было строить и другие догадки, но я не стала этого делать.