Замок Броуди.

9.

— Принеси еще каши для сестры! — крикнул Броуди громко, обращаясь к Мэри. — Что ты ей дала порцию, которая и в глазу не поместится?! Как она будет работать на пустой желудок, да еще в такой день, как сегодня!

— Не надо, папа, — робко запротестовала Несси. — Это я просила Мэри не давать мне много. Она мне приготовила яйцо. Меня сегодня тошнит от одного вида каши.

— Молчи, дочка. Ты не понимаешь, что для тебя полезно, — возразил Броуди. — Счастье, что у тебя такой отец, который о тебе заботится и следит, чтобы ты ела то, что здорово. Налегай на кашу! От нее твои кости обрастут мясом, и ты наберешься сил для того, что тебе предстоит. Говоря это, он, очень довольный собой, откинулся на спинку стула, наблюдая, как его младшая дочь пыталась дрожащей рукой через силу запихать еще несколько ложек каши между судорожно сжимавшихся губ. Он не понимал, что ей от волнения претит еда и что гораздо лучше сегодня оставить ее в покое. Он был в приподнятом настроении по случаю великого дня, дня состязания на стипендию Лэтта, и даже не пошел в контору в обычный час, остался дома, чтобы поддержать и ободрить Несси своим присутствием.

«Что я был бы за человек, если бы не проводил дочь в такой день, когда ее ждет „Лэтта“? — размышлял он. Нет, он не такой человек! Он не забывал своей задачи все эти томительные месяцы, да, не забывал и следил, чтобы дочь выполняла свой долг, так зорко следил, что теперь было бы глупо испортить суп, пожалев щепотку соли! Нет, он не пойдет сегодня утром на службу, пропустит, пожалуй, весь день. По такому случаю можно и прогулять день. Ведь это праздник. Он не жалел сил, чтобы его подготовить, и, честное слово, сумеет им насладиться. При этой мысли он слегка усмехнулся и, по-прежнему с удовлетворением созерцая Несси, воскликнул:

— Вот так хорошо, молодчина! Ешь, ешь! Торопиться некуда. Твой отец с тобой.

— Не довольно ли, папа? — рискнула вступиться Мэри, умоляющими глазами смотря на отца. — Может быть, ей сегодня от волнения не хочется есть. Я сейчас дам ей яйцо.

— Налегай, Несси, налегай, — протянул Броуди, не обращая никакого внимания на слова Мэри. — Я знаю, что тебе полезно. Ты бы тут умерла с голоду, если бы не я. Не такой у тебя отец, чтобы позволить тебе сидеть три часа на экзамене с пустым желудком.

Он чувствовал себя в своей стихии, он пожинал плоды своих забот о Несси: забыты были все превратности судьбы, утихла на время острая боль воспоминаний о Нэнси, и, растянув рот в широкую язвительную усмешку, он воскликнул:

— А мне сейчас пришло в голову, что этот олух Грирсон тоже, быть может, сидит за столом, смотрит, как его щенок набивает брюхо, и думает, что ему делать. Ей-богу, приятная мысль! — в улыбке его проступила горечь: — Мэр города, шутка сказать, достойный представитель Ливенфорда! Пари держу, что сегодня он имеет довольно-таки жалкий и встревоженный вид!

Он на минуту остановился и, увидев, что Несси благополучно одолела кашу и пьет разболтанное в молоке яйцо, крикнул резко, словно горечь, разбуженная мыслью о Грирсоне, не вполне его оставила:

— Несси! Заешь хоть лепешкой с маслом это пойло, если тебе уж так хочется его пить! — Он бросил сердитый взгляд на Мэри и прибавил: — От такой кормежки не растолстеешь! — Потом опять обратился к Несси тоном увещевания: — Не мигай так глазами, девушка! Можно подумать, что тебе предстоит сегодня бог знает какое страшное дело, а не пустяковая письменная работа. Ведь все у тебя в голове, и тебе остается только взять перо и написать ее. Чего тут волноваться и отказываться от такой хорошей, питательной каши? Он самодовольно обозрел сызнова глубокую мудрость своих рассуждений и, вдруг разозленный нелепым, по его мнению, волнением Несси, резко спросил ее в упор:

— Какого черта ты трусишь? Или ты не моя дочь? Что во всем этом страшного, чтобы так бояться?

Несси подумала о высоком экзаменационном зале, в котором заскрипит два десятка перьев, азартно состязающихся между собой, представила себе безмолвную черную фигуру экзаменатора, сидящего на кафедре, как строгий, всесильный судья, увидела себя самое, маленькую, незначительную согнувшуюся фигурку, пишущую с лихорадочной быстротой. Но, пряча глаза, сказала поспешно:

— Я ничего не боюсь, папа. Может быть, меня немножко беспокоит поездка. А о «Лэтта» я совсем и не думаю. Они могли бы уже заранее объявить результат, чтобы остальным не надо было и трудиться ехать на экзамен.

Он опять широко улыбнулся ей и воскликнул:

— Вот это лучше! Теперь я узнаю свою дочь! Недаром же я тебя столько времени тренировал! Теперь, когда я тебя выпущу на круг, ты помчишься, как стрела. — Он остановился, довольный этим сравнением, и оно смутно напомнило ему те дни, когда он в таком же веселом возбуждении, как сейчас, отправлялся на выставку скота.

— Я тебя сегодня вроде как на выставку веду, Несси, и горжусь тобой! Я заранее знаю, что ты вернешься с красным билетиком на шее. Моя дочь, Несси Броуди, — вот чье имя сегодня будет у всех на устах. Мы взбудоражим весь город. Клянусь богом! Теперь они, встречая меня, будут глядеть на меня совсем другими глазами. Мы им покажем. Он любовно, почти с восторгом посмотрел на Несси и сказал, помолчав:

— Господи, боже мой, я просто поражаюсь, как посмотрю на эту головку, да подумаю, сколько в ней учености: тут и латынь, и французский язык, и математика, и бог знает что еще! А вся-то она не больше моего кулака. Да, правильно говорит пословица, что мал золотник, да дорог, не в величине дело, а в качестве. Большое удовлетворение для человека видеть, что его способности проявляются в дочери, и дать ей возможность показать себя. Когда я был в твоем возрасте, у меня такой возможности не было. — Он вздохнул из сочувствия к себе самому. — Нет. А между тем я бы далеко пошел, если бы мне ее дали. Но мне пришлось идти в люди и самому прокладывать себе дорогу. В те времена не было никаких стипендий, а были бы — так я бы себя показал! Он поднял глаза на дочь и воскликнул уже другим, веселым тоном:

— Ну, а с тобой будет иначе, Несси. Тебе дорога будет укатана. Об этом позабочусь я. Увидишь, что я сделаю для тебя, когда ты получишь «Лэтта». Я… я… буду подгонять тебя, и ты пойдешь так далеко, как только можно. — Он стукнул кулаком по столу и, победоносно глядя на Несси, докончил: — Разве ты не довольна тем, что я делал для тебя?

— Да, папа, — сказала тихо Несси. — Я… я очень довольна всем.

— Еще бы! Ни один человек в Ливенфорде не сделал бы для своего ребенка того, что сделал я для тебя. Смотри же, не забывай этого! Когда вернешься домой с стипендией, не возгордись! Помни, кому ты этим обязана!

Она боязливо покосилась на него и сказала тихо:

— Уж не думаешь ли ты, папа, что я принесу ее сегодня домой? Немало времени пройдет, раньше чем будет объявлен результат. Не меньше двух недель!

Лицо Броуди выразило неудовольствие, как будто Несси внезапно испортила ему всю радость.

— Опять ты за старое! Что означает вся эта болтовня о результатах? Думаешь, я ожидаю, что ты принесешь деньги домой в мешке? Я знаю, что они придут в свое время. И я за ними не гонюсь… Но что-то мне кажется, что ты начинаешь бояться как бы они не ускользнули у тебя из рук.

— Вовсе нет, папа, — поспешно возразила Несси. — Я об этом и не думаю. Я только боялась, как бы ты не подумал, что мне уже сегодня будет наверное все известно.

— «Наверное», — повторил он медленно и с ударением. — Так значит, ты еще не уверена?

— Да, да, — вскричала она, — твердо уверена! Я сама не знаю, что говорю, — это от волнения перед поездкой в университет.

— Не распускайся! — сказал он предостерегающе. — Помни, тебе шестнадцать лет, и если ты сейчас не научишься владеть собой, так уж никогда не сумеешь. Не теряй головы — вот что я тебе скажу… Взяла ты с собой то, что нужно: перо, и перочистку, и резинку, и все прочее?

— Я получу все, что нужно, на месте, — кротко объяснила Несси. — Для нас там все приготовлено.

— Вот как! Что ж, это хорошо, у тебя не будет отговорки, что ты забыла взять из дому перо. Он посмотрел на часы:

— Время идти на вокзал. Ты поела как следует?

Несси опять затошнило от волнения, но она прошептала:

— Да, папа.

Он встал и направился к подставке с трубками, самодовольно заметив:

— Ну, я свое дело сделал.

Когда он повернулся к ним спиной, Мэри шагнула к сестре и сказала вполголоса, почти на ухо Несси:

— Я провожу тебя на станцию, Несси, чтобы тебе было веселее, и усажу в вагон. Я не буду тебе надоедать разговором.

— Что такое? — крикнул Броуди, обернувшись с молниеносной быстротой. Он, к несчастью, слышал ее слова. — Ты пойдешь на вокзал, вот как? Очень любезно с твоей стороны! Ты уже опять суешься, куда тебя не просят. «Сделаю то, да сделаю это»! Начинаются телячьи нежности! Точь-в-точь, как, бывало, твоя мать. Разве Несси не может пройти несколько шагов одна, ты должна вести ее на веревочке? — Его насмешливое фырканье перешло в рычание. — Говорил я тебе или нет, чтобы ты оставила мою Несси в покое? Никуда ты не пойдешь! И ничего для нее не сделаешь. Она пойдет одна. — Он повернулся к Несси. — Ты ведь не хочешь, чтобы она тебе надоедала, правда, дочка?

Опустив глаза, Несси пробормотала, запинаясь:

— Нет, папа, раз ты не велишь.

Броуди опять посмотрел на Мэри, злобно и вызывающе:

— Слышишь? Ты ей не нужна. Не вмешивайся не в свое дело. Все, что нужно, сделаю я сам. Я сам сегодня принесу ей ее вещи. Эй, Несси, где твоя шляпа и пальто? Я сам провожу тебя из дому. Он весь преисполнен был сознания той чести, которую оказывает дочери.

Несси молча указала на диван, где, вычищенная и выутюженная, лежала ее старенькая синяя шерстяная жакетка, которую она носила постоянно, единственная, которая у нее осталась, и соломенная шляпка, щеголявшая теперь новой шелковой лентой, купленной Мэри и нашитой ее же прилежными руками. Броуди поднял жакетку и шляпу, подал их Несси и так далеко простер свою любезность, что даже помог ей надеть жакетку, Несси стояла одетая, готовая к путешествию, — такая маленькая и невыразимо трогательная. Он похлопал ее по плечу и объявил с такой важностью, как будто одел ее всю собственными руками:

— Ну вот, теперь можно и в путь. Ты понимаешь ли, какая это честь, что я ради тебя не пошел сегодня на службу? Ну, пойдем, я тебя провожу до дверей.

Но Несси, видимо, уходить не хотелось. Она стояла, отвернув от него голову, и смотрела в любящие темные глаза Мэри. Нижняя губа у нее немного опустилась, худые пальцы переплелись и нервно дрожали. Ее чистая кожа, с которой снова исчез появившийся было румянец, была бледна до прозрачности и, казалось, туго обтягивала миниатюрное личико. Бледность эта подчеркивалась золотом тонких волос, сегодня не заплетенных в косы и свободно падавших на плечи. Она стояла неподвижно сознавая, что настал тот великий момент, к которому она стремилась, но ей не хочется встретить его лицом к лицу. Затем, словно забыв вдруг о присутствии отца, она подошла к Мэри и шепнула ей тихо, почти неслышно:

— Мне не хочется идти, Мэри. Мне опять что-то сжимает голову, как обручем. Лучше бы мне остаться дома.

Но тут же, не успев перевести дух, словно не сознавая, что произнесла только что эти слова, воскликнула громко: — Я готова, папа. У меня все в полном порядке и я готова идти.

Он внимательно посмотрел на нее, потом медленно отвел глаза.

— Ну, так идем, да смотри у меня! О чем это ты шепталась с ней? Довольно копаться, иначе опоздаешь на поезд.

— Не опоздаю, папа, — сказала она поспешно и отошла от Мэри, не взглянув на нее, словно и не слыша последнего ободряющего шепота сестры, обещания встретить ее на вокзале, когда она вернется. — Нет, нет! Не для того я работала целых шесть месяцев! Как ты можешь думать это? — Она откинула назад узкие плечи и, показывая свою готовность, торопливо пробежала мимо отца в переднюю, подошла к двери на улицу и широко ее распахнула. — Я ухожу, папа! — крикнула она громко и добавила, подражая ему: — А буду дома, когда приду.

— Да погоди ты минутку! — крикнул он, нахмурившись, и, тяжело ступая, двинулся вслед за ней. — Ведь я же сказал, что провожу тебя до дверей, сказал или нет? Что это на тебя нашло? Чего ты вдруг помчалась? — Он вгляделся из-под косматых бровей в лицо Несси, затем, убедившись, что глаза ее весело блестят, воскликнул: — Вот молодчина, вижу, что тебе не терпится скорее попасть на экзамен. Я тебя настроил как следует. Теперь ты обязательно победишь!

Он хлопнул в ладоши, как делают, вспугивая птиц:

— Ну, теперь беги и хорошенько насоли Грирсону.

— Можешь на меня положиться, — ответила она бойко, — Я ему так насолю, что он станет совсем просоленный.

— Ай да умница! — воскликнул он с восторгом, провожая ее глазами, пока она выходила за ворота и шла по улице.

Несси ни разу не оглянулась. Стоя у дверей и следя за ее легкой фигуркой, исчезавшей вдали, Броуди ощутил мощный прилив былой гордости. Ну и молодчина же у него дочка! Умница, каких мало, остра, как иголка, и эта иголка проколет Грирсона, как большой пузырь, так что из него выйдет весь воздух, как из лопнувшей волынки. А всем этим Несси обязана отцу. Он хорошо вытренировал ее, она рвется, как борзая на привязи, и вот сейчас ушла с огнем в глазах, который и его разогрел. А все оттого, что он, Броуди, воспитывал ее строго, вдохнул в нее часть того огня, который горел в нем самом, наполнил ее решимостью к победе. «Налегай, Несси!» — было его боевым кличем, и он дал более чем блестящие результаты. Она выйдет из школы с стипендией Лэтта. И опередит на сто миль этого Грирсона. Грирсон, может быть, даже окажется на последнем месте. Зло усмехаясь при этой утешительной мысли, он медленно повернулся, жадно втянул в себя чистый утренний воздух и, довольный тем, что он сегодня свободен, поднялся по ступеням и вошел в дом.

В передней он постоял без цели, воодушевление его несколько выдохлось: было только одиннадцать часов, впереди целый свободный день, и он не знал, чем ему заняться. Постояв с минуту, вошел в кухню и, опустившись в свое кресло, сидел, искоса наблюдая за Мэри, которая суетилась на кухне. Она не сделала никакого замечания по поводу того, что он не пошел на службу, и, как всегда, сдержанная и тихая, продолжала выполнять свои утренние обязанности. Но сегодня в озерах ее глаз залег еще больший мрак, и мрачная тень окружала их. Ее манера держать себя ничем не выдавала ее тайных мыслей. Броуди открыл было рот, чтобы заговорить с ней, сделать какое-нибудь язвительное замечание насчет того, что она не ровня Несси, приправив его колким намеком на ее прошлое. Но не сказал ничего, зная, что все его слова будут встречены тем же непроницаемым молчанием. Нет, он не будет говорить с ней. Пускай себе злится и молчит, сколько ей угодно, он знает, что скрывается за этим притворным равнодушием. Она добивается привязанности Несси, вмешивается, где только может, она стоит у него на дороге, из кожи лезет, чтобы при каждом удобном случае ловко мешать его целям. Ничего, подождем! Если только она хоть раз открыто выступит против него — этот день будет для нее роковым.

Незаметно наблюдая за плавными, грациозными движениями дочери, он по ассоциации внезапно вспомнил о другой женщине. О женщине, которую он любил так же сильно, как ненавидел эту, — о Нэнси, последней, разбудившей в нем страсть и даже душу, даже мечты. Но он крепко стиснул зубы и отогнал ее навязчивый образ, не желая, чтобы что-либо омрачило сегодняшний триумф. Он хотел думать только о Несси, о Несси, его утешении, которая сейчас сидит в поезде, повторяя мысленно те уроки, которые он заставлял ее так усердно заучивать, или, быть может, думая о последнем его напутствии. Он всегда предчувствовал, что этот день будет великим днем в его жизни, и теперь не хотел поддаваться гнетущим мыслям и решил поддерживать в себе то бодрое настроение, с которым встал сегодня утром. Надо выпить стаканчик — только чтобы немножечко встряхнуться.

С заблестевшими глазами он встал со своего места и отошел к буфету, отпер маленькое отделение слева, вынул заветную черную фляжку и стакан, всегда теперь стоявший рядом с нею наготове. С стаканом в одной руке и бутылкой в другой он вернулся на место, налил себе виски и выпил, смакуя каждый глоток, держа его некоторое время на языке. Первая утренняя порция всегда доставляла ему больше наслаждения, чем все остальные, и сейчас она так приятно согрела ему глотку, что он не мог не выпить поскорее вторую. Первый стакан — за себя, второй — в честь Несси. Сейчас она уже не в поезде, если послушалась его указаний (а она, несомненно, это сделала) и вышла в Портике. Она, вероятно, взбирается уже по крутому склону Джильморского холма к серому зданию университета, стоящему на его вершине. Это величественное здание, пропитанное дыханием науки, — подходящее место для испытаний на стипендию Лэтта, достойное того, чтобы в его стенах родилась слава Несси Броуди. До профессоров уже, может быть, дошла молва о ее способностях, так как вести о выдающихся учениках всегда распространяются, хотя бы и косвенным путем, в преподавательских кругах. А если и нет — Несси носит имя, которое они сразу отметят, которое послужит ей паспортом здесь и повсюду, где бы она не очутилась. Он выпил за университет, опять за Несси и, наконец, за фамилию Броуди.

Вот теперь у него стало веселее на душе! Сегодня виски производило на него иное действие, чем обычно, когда оно только глушило мрачное уныние. Сегодня к нему возвратилась веселость прежних дней, дней, когда он был на вершине благополучия. Он это чувствовал, возбуждение его все росло, и он уже мысленно искал ему выхода. Невообразимая скука для веселого человека — сидеть под хмурым взглядом всегда печальной дочери. Решив, что надо поискать развлечений вне дома, он подумал было, не пойти ли ему в контору, разумеется, не для того, чтобы работать, а так, неофициально, чтобы поболтать с этими двумя молокососами в его отделе и дать лишний щелчок в противный нос выскочке Блэру. Но по субботам в конторе работали полдня, так что они скоро уже кончат и уйдут домой, — кроме того, он чувствовал, что такое событие надо отпраздновать более подобающим образом, не в обстановке его ежедневной работы.

Поэтому он без сожаления отверг первоначальную идею, и скоро она окончательно исчезла из его головы, — он потопил ее в новой порции «Горной росы».

…Роса! Роса на траве, зеленой траве, на лужайке для игры в шары. Ага! Вот это идея! Кто посмеет сказать, что знаменитая смесь Тичера, которую он всегда предпочитал другим напиткам, не вдохновляет на удачные мысли? Лицо его просветлело, когда он вспомнил, что летний турнир ливенфордского Крикетного клуба назначен сегодня на Уэлхоллском лугу, и он широко улыбнулся при мысли, что там будут все видные люди города, обязательно будут, начиная от маленького Джонни Пакстона и кончая самим господином мэром Грирсоном!

— Черт возьми! — пробормотал он, шлепнув себя по ляжке, совершенно так, как когда-то. — Вот это мысль! Я увижу там всех сразу и ткну им в нос стипендию Лэтта! Покажу, что мне они ничуть не страшны. Давно пора мне опять напомнить о себе людям. Слишком долго я откладывал это.

Он для полноты удовольствия выпил еще стакан, затем, повысив голос, крикнул Мэри в посудную:

— Эй, ты там, поторопись с обедом! Мне он нужен поскорее! Я ухожу и сперва должен поесть. Но смотри, чтобы это была настоящая еда, а не такие помои, как те, которыми ты утром поила Несси.

— Твой обед готов, папа, — отвечала Мэри спокойно. — Ты можешь хоть сейчас сесть обедать, если хочешь.

— Хочу. Подавай скорее, вместо того чтобы стоять и пялить на меня глаза.

Мэри быстро накрыла на стол и подала обед. Но хотя он пришелся Броуди по вкусу и, несомненно, был бесконечно лучше, чем обеды, которые готовила ему Нэнси, Мэри не услышала от него ни похвалы, ни благодарности. Впрочем, от отдал честь всему, что она приготовила, и с аппетитом, вызванным виски, жадно жевал, занятый планами на сегодняшний день и размышлениями о Несси. Сейчас она уже, наверное, на экзамене, сидит, быстро исписывая страницу за страницей, тогда как другие, а в особенности юный Грирсон, грызут деревянные кончики своих перьев и завистливо посматривают на нее. Потом он представил себе, как она, исписав одну тетрадку, встает с места и с пылающим от гордости лицом подходит к кафедре, чтобы попросить у экзаменатора вторую. Она уже окончила одну тетрадку, первая из всех — Несси Броуди, его дочь, а этот олух Грирсон еще и половины не написал! Он тихонько хихикнул от удовольствия, что у него такая дочка, что Грирсон посрамлен ею, и с еще большим аппетитом принялся за еду.

До конца обеда мысли его текли, главным образом, в этом направлении, а окончив, он встал и опять принялся за виски, опустошив бутылку на радостях, что Несси, наверное, потребуется не две, а три тетради, чтобы показать профессорам свои обширные знания.

Было все еще слишком рано идти в Уэлхолл, так как он хотел подождать, пока там соберутся все видные люди города, к тому же он чувствовал, что еще не дошел до того беззаботно-восторженного состояния духа, которое необходимо было для задуманного выступления. Но когда в бутылке не осталось ни капли «Горной росы», он решил пуститься в путь и посидеть часок в Уэлхоллском погребке, который находился по соседству с площадкой для игр. Таким образом, он вышел из дому и зашагал по улице уже не с тем сосредоточенно-угрюмым лицом и невидящим взглядом, с каким теперь всегда проходил по городу, а воодушевленный уверенностью в успехе дочери, развязно, небрежно, словно приглашая всех смотреть на себя. Вначале он встречал мало прохожих, но когда переходил Вокзальную улицу, он заметил на противоположном тротуаре полную собственного достоинства фигуру доктора Лори, который на этот раз не ехал, а шел пешком. Броуди тотчас перешел улицу и поздоровался с ним.

— Добрый день, доктор Лори! — крикнул он приветливо. В прежние времена он называл его просто «Лори», и в его обращении любезности не бывало и следа. — Рад видеть вас.

— Здравствуйте, — ответил тот, подумав о своем неоплаченном счете и вкладывая в свое приветствие всю ту небольшую дозу сухости, на какую был способен.

— Очень кстати, что мы сегодня встретились, очень кстати. Знаете, что происходит в эту самую минуту?

Лори с некоторой опаской посмотрел на него и осторожно сказал:

— Нет.

— Пока мы с вами тут беседуем, моя Несси в университете получает стипендию Лэтта! — воскликнул Броуди. — Вот и оправдаются ваши слова. Помните, вы сказали мне, что такая голова, как у нее, бывает одна на тысячу?

— Как же, как же! — важно подхватил Лори уже несколько дружелюбнее. — Очень приятно это слышать. Получает «Лэтта». Это все-таки поддержка. Все-таки некоторый доход, не правда ли?

Он искоса поглядел на собеседника, рассчитывая, что тот поймет намек, затем вдруг уставился ему прямо в лицо и воскликнул:

— Получает, вы сказали? То есть ей уже присудили стипендию Лэтта?

— Все равно что присудили, — ответил самодовольно Броуди. — Она как раз сейчас экзаменуется, сию минуту. Я сегодня не пошел на службу, чтобы снарядить ее туда в самом лучшем виде. Она ушла с таким блеском в глазах, который обещает победу. Она заполнит три тетрадки, раньше чем сдать работу.

— Вот как! — снова уронил Лори и, как-то странно посмотрев на Броуди, незаметно отступил назад, говоря: — Ну, мне надо идти… Важный консилиум… А моя лошадь, как назло потеряла подкову по дороге, и я опаздываю.

— Не уходите еще, доктор, — запротестовал Броуди, крепко беря за пуговицу смущенного Лори. — Я еще не рассказал вам и половины всего о моей дочке. Я ее не на шутку люблю, честное слово. По-своему люблю. Да, по-своему. Я много потрудился над ней за последние полгода.

— Пустите меня, пожалуйста, мистер Броуди, — воскликнул Лори, пытаясь освободиться.

— Мы с Несси немало насиделись по ночам, — продолжал внушительно Броуди. — Пришлось уйму поработать, но, клянусь, стоило того!

— Послушайте, сэр, — крикнул Лори визгливым негодующим голосом, вырвавшись, наконец, и оглядываясь, чтобы убедиться, не видел ли кто, как с ним фамильярничает субъект такого разбойничьего вида, — вы себе слишком много позволяете! Я этого не люблю! Прошу вас впредь так со мной не обращаться. — И, бросив последний оскорбленный взгляд на Броуди, надул щеки и торопливо покатил дальше.

Броуди с некоторым удивлением смотрел ему вслед. Он не находил в своем поведении ничего такого, что могло вызвать возмущение доктора Лори. Наконец, покачав головой, он продолжал путь и без дальнейших приключений добрался до надежной гавани Уэлхоллского погребка. Здесь его не знали, и он до трех часов сидел молча, все время наполняя желудок виски, а воображение — картинами успехов дочери. В три часа он поднялся, надел шапку, решительно сжал губы и, пошатываясь, вышел на воздух.

До Уэлхоллского луга было рукой подать, он дошел до него, ни разу не Споткнувшись, и вскоре оказался на огороженной площадке. Гладкий четырехугольник луга ярко зеленел на солнце, испещренный лишь темными фигурами игроков, расплывчато мелькавшими перед глазами Броуди. «Что это за игра для взрослых людей! — подумал он презрительно. — Катают несколько шаров по земле, как компания глупых ребятишек!» Взяли бы ружье, лошадь, как делал он когда-то в молодости, если уж хочется позабавиться и размяться.

Глаза его, не задерживаясь на зелени лужайки, торопливо отыскали небольшую группу людей, сидевших на веранде павильона в дальнем конце площадки. Он усмехнулся с саркастическим удовлетворением, увидев, что, как он и предвидел, все «они» собрались здесь — от простака Джона Пакстона до его светлости господина мэра. Он весь подобрался и медленно направился к ним.

Сначала его не заметили, так как все их внимание было обращено на происходившую перед ними игру, но вдруг Пакстон поднял глаза, увидел его и ахнул от удивления:

— Вот чудеса-то! Посмотрите, кто идет!

Восклицание Пакстона сразу возбудило всеобщее внимание и, следуя за его удивленным взглядом, все посмотрели на несуразную, важно шествовавшую фигуру. Посыпались восклицания:

— Господи, помилуй! Да это Броуди! Я его не видел уже много месяцев!

— А важности сколько! Точной какой-нибудь лорд!

— Ого, вот и наш пьяный герцог собственной персоной.

— Посмотрите на его физиономию и на платье!

— А его здорово шатает!

Когда Броуди подошел близко, все замолчали, устремив глаза на лужайку, делая вид, что не замечают его, но Броуди, ничуть этим не смущенный, остановился перед ними, слегка покачиваясь, обводя всех насмешливым взглядом.

— Ах, как мы поглощены наблюдением за шариками! — фыркнул он. — Какое занимательное времяпрепровождение! Мы скоро начнем увлекаться игрой в мячик, как глупые девчонки. — Он сделал паузу и солидно осведомился: — Кто же выиграл. мэр? Не скажете ли вы мне, вы, высокий представитель города?

— Игра не кончена, — ответил Грирсон после минутного колебания и все еще не глядя на него. Злоба, которую он некогда питал к Броуди, испарилась с тех пор, как тот дошел до такого жалкого состояния. Кроме того, ведь он, Грирсон, был теперь мэром.

— Эта игра еще никем не выиграна, — повторил Броуди. — Так, так! Очень сожалею. Но я могу вам сообщить о другой игре, которая уже выиграна. Он сверкающими глазами оглядел всех и, выведенный из себя их явным безучастием, закричал:

— Я говорю о стипендии Лэтта. Может быть, вы полагаете, что и то состязание не кончено, как эта дурацкая игра в шары? Но я вам говорю, что оно окончено, и победила моя Несси!

— Тише, Броуди, тише! — воскликнул Гордон, сидевший прямо против него. — Вы мне мешаете следить за игрой. Сядьте или отойдите в сторону и не орите нам прямо в уши.

— Где захочу, там и буду стоять. Ну-ка, сдвиньте меня с места, если можете, — возразил Броуди с опасными нотками в голосе. Затем протянул насмешливо:

— Кто вы такой, чтобы командовать тут? Вы только отставной мэр, вы больше не повелитель, на вашем месте теперь наш дорогой друг Грирсон, и с ним я желаю говорить. — Он устремил иронический взгляд на Грирсона и обратился к нему: — Вы слышали, что я сказал о «Лэтта», мэр? Что это вы так вздрогнули? Ах, я и забыл, что ваш многообещающий сын тоже претендует на нее. Сын мэра Грирсона также экзаменуется на стипендию. Боже! Да она, наверное, все равно что у него в кармане.

— Я этого никогда не говорил, — возразил Грирсон, невольно задетый за живое. — Пускай себе мальчик попытает счастья, хотя он, конечно, не нуждается в деньгах, чтобы продолжать учение.

Броуди даже зубами скрипнул при этом метком намеке и яростно напряг мозг, чтобы придумать уничтожающий ответ, но, как всегда при пикировке с Грирсоном, не мог найти подходящих выражений. Сознание, что он, только что сохранявший столь высокомерное равнодушие, единым словом сбит с позиции, бесило его. Чувствуя к тому же, что он не произвел на них того впечатления, какое ему хотелось, он дал волю гневу и закричал:

— А для чего же вы меня просили не пускать дочь экзаменоваться, если не для того, чтобы ваш щенок получил стипендию? Отвечайте, вы, жалкая свинья! Вы меня остановили на площади и просили не посылать Несси на экзамен.

— Тише! Не орите у меня над ухом, — холодно обрезал его Грирсон. — От вас так и разит спиртом. Я уже вам говорил, что просто пожалел вашу Несси. Один человек, который в этом деле понимает, просил меня переговорить с вами, и я теперь жалею, что послушался его.

— Вы лгун! — зарычал Броуди. — Проклятый сладкоречивый обманщик!

— Если вы пришли сюда, чтобы затеять со мной ссору, вам это не удастся, — возразил Грирсон. — Никакого обмана тут нет и никакого секрета тоже. Теперь, когда ваша дочь экзаменуется, я могу рассказать вам, что поговорить с вами меня просил доктор Ренвик.

— Ренвик? — недоверчиво воскликнул Броуди. Он остановился, осененный внезапной догадкой, и выпалил:

— А, теперь я все понимаю! Это вы его на меня натравили. Он с вами заодно меня преследовал! Он ненавидит меня так же, как… как все вы! — Он, как слепой, взмахнул рукой. — Я знаю, все вы, завистники, против меня, но мне на это наплевать. Победа будет за мной, и я вас всех еще буду топтать ногами. Есть ли у кого из вас дочь, которая способна добиться стипендии Лэтта? Отвечайте мне.

— Получит ваша дочь стипендию или нет — нам-то какое до этого дело, черт возьми! — крикнул кто-то. — Получит — и на здоровье! А мне решительно все равно, кому эта стипендия достанется.

Броуди уставился на говорившего.

— Вам все равно? — повторил он с расстановкой. — Врете, вам не все равно. Вы лопнете от злости, когда Броуди получит «Лэтта».

— Ступайте-ка вы домой, ради бога, — сказал Гордон тихо. — Вы вне себя и несете чепуху. Вы сами не понимаете, что говорите.

— Пойду, когда захочу, — промямлил Броуди. Пьяное возбуждение внезапно его покинуло, ярость утихла, его больше не подмывало кинуться на Грирсона и разорвать того на части. И, видя на лицах окружающих только безучастие или отвращение, он проникся глубокой жалостью к самому себе. Он спрашивал себя, возможно ли, что это — те самые люди, которыми он верховодил когда-то, которым внушал почтительный страх. Они его никогда не любили, но он держал их в узде силой своей воли, а теперь они ускользнули из-под его власти. И его сочувствие к себе самому возросло до таких размеров, что почти готово было излиться в слезах.

— Я вижу, в чем тут дело, — мрачно пробормотал он, обращаясь ко всем вместе. — Вы воображаете, что я человек конченный. Теперь я уже для вас недостаточно хорош. Господи! Если бы это не было так смешно, я готов был бы заплакать. Подумать только, что такие, как вы, сидят здесь и смеют смотреть сверху вниз на меня, меня, человека такого высокого рода, что предки мои не захотели бы о вас и ноги обтереть.

Он по очереди оглядел всех, тщетно ища поощрения, хоть какого-нибудь признака, что слова его произвели впечатление. Но все же продолжал медленно, подавленно, неубедительным тоном:

— Не воображайте, что со мной кончено. Я опять начинаю идти в гору. Настоящего человека не сломишь, — не сломите вы меня, как ни старайтесь. Подождите, увидите, чего добьется моя Несси. Это вам покажет, из какого теста сделаны Броуди. Вот за этим-то я и пришел сюда. Я вас знать не хочу. Я только хотел вам сказать, что Несси Броуди получит «Лэтта», что это сделал я, и больше мне ничего не нужно.

Он обвел всех хмурым взглядом, и, так как все молчали и ему самому тоже нечего было больше сказать, он отступил. Сделав несколько шагов, остановился, обернулся, открыл было рот. Но слов не было, и он, наконец, поник головой, отвернулся и побрел прочь. Ему дали уйти, не послав вслед ни единого слова.

Уйдя с луга и шагая по дороге в горьких мыслях о нанесенном его гордости ударе, он неожиданно заметил вдали обеих дочерей, шедших со станции.

В каком-то тупом замешательстве он вгляделся в них, в Несси и Мэри Броуди, своих детей, словно необычная встреча на людях с ними обеими смутила его. Но сразу же сообразил, что Несси возвращается с экзамена, что Мэри ослушалась его и встретила сестру на вокзале. Ничего! С Мэри он расправится потом, а сейчас он жаждал узнать, как прошел экзамен, жаждал утолить больно задетое тщеславие известием об успехе Несси. И, торопливо зашагав вперед, встретился с ними посреди улицы. Жадно пожирая глазами утомленное личико младшей дочери, он воскликнул:

— Ну, как дела, Несси? Скорее говори! Все благополучно?

— Да, — прошептала она. — Все благополучно.

— Сколько тетрадей ты написала? Две или три?

— Сколько тетрадей? — откликнулась она слабым эхом. — Только одну тетрадку, папа.

— Только одну тетрадку! Это за все время, что ты там просидела! — Он в удивлении воззрился на нее, потом лицо его приняло жесткое выражение, и он спросил резко:

— Что же ты молчишь, как немая? Не видишь, что я хочу знать все насчет стипендии? В последний раз спрашиваю: скажешь ты, наконец, как выдержала экзамен?

Она сделала над собой громадное усилие, посмотрела на отца умоляющими глазами и с вымученной улыбкой на бледных губах воскликнула:

— Великолепно, папа! Мои дела великолепны. Лучше нельзя.

Он пытливо вглядывался в ее лицо, вспоминая, как вызывающе хвалился только что ее успехом, и, наконец, произнес медленно, странно-сдавленным голосом:

— Надеюсь, что это так. Надеюсь! Потому что, если нет, то, видит бог, тебе плохо придется!