Записки полицейского (сборник).

Записки полицейского (сборник)

Предисловие к оригинальному французскому изданию.

Мы надеемся доставить удовольствие нашим читателям, предлагая самые интересные главы книги, снискавшей в Англии ошеломляющий успех. Этот труд – плод вдохновения Александра Дюма, который доставил его нам со следующим письмом:

«10 января 1857 года.

Любезный Денуайе!

Прочтите эти страницы, которые я вам отправляю. Мне кажется, у меня получилась довольно любопытная книга о полиции наших соседей.

Искренне ваш,

Александр Дюма».

Очерки английских нравов.

Юношеские шалости, в которых главное место занимала картежная игра (искренне уверен, не представляющая никакого интереса для наших читателей), вынудили меня поступить на службу в лондонскую городскую полицию, которая, не имея никакого отношения к политике, должна была заниматься охраной личности и собственности каждого, держать под надзором злоумышленников, защищать невинных и следить за тем, чтобы виновные были неотвратимо наказаны.

Начальник отделения обратил на меня внимание и, неоднократно испытав мое усердие во многих второразрядных делах, постепенно стал поручать мне довольно сложные и важные задания.

На этих страницах я расскажу о любопытнейших из них – не из суетного авторского тщеславия, но для того, чтобы сообщить публике полезные сведения о делах, вполне заслуживающих внимания, и поведать о нравах современных англичан.

Жестокосердый Джексон.

Записки полицейского (сборник)

Однажды меня отправили в Феругам, где я должен был произвести следствие по делу о краже, учиненной в доме одного джентльмена, в то время как он со своим семейством отправился на некоторое время в Лондон.

Это весьма ловко совершенное преступление сбило с толку полицейских селения. Однако задача оказалась не очень сложной. Я вскоре понял, что кражу совершило лицо, которому были известны привычки и образ жизни этого семейства; преступник прекрасно знал цену вещам, им похищенным, а также само место преступления.

Я немедленно устроил пункт наблюдения, разместив неподалеку от домовладения двух надежных людей, которые должны были неусыпно следить за Сарой, удивительно ловкой особой, обнаружившей кражу и сообщившей о ней. Эта плутовка была служанкой и доверенным лицом ограбленного семейства. Благодаря чрезвычайной бдительности мне удалось получить неопровержимые доказательства ее виновности.

Бо`льшая часть исчезнувших вещей была найдена в квартире этой женщины, довольно значительная сумма денег обнаружена в квартире человека по фамилии Доукинс, тестя и соучастника преступницы. К несчастью, не было возможности узнать, куда похитители запрятали столовое серебро и несколько шкатулок с драгоценностями. Я был уверен, что часть вещей была уже продана, ибо найденных в доме Доукинса денег оказалось вдвое больше той суммы, о которой заявил пострадавший.

Я немедленно велел заключить под стражу служанку Сару и ее тестя и продолжал свое расследование. Вскоре стало совершенно очевидно, что со дня кражи оба сообщника не покидали Феругама, из чего я сделал вывод, что скупщик или хранитель краденого должен находиться в самом селении или ближайших его окрестностях.

Доукинс обратил драгоценности в деньги, но кому он мог их сбыть? Установление этого факта было главной целью моих розысков. Ни допросы, ни угрозы, ни обещания – ничто не могло вырвать тайны из уст преступников: на все расспросы они неизменно отвечали молчанием.

Я мог рассчитывать только на собственную проницательность, и она, слава богу, мне не изменила. Я еще не успел обнаружить никакой явной улики, которая дала бы мне право подозревать какое то конкретное лицо, как вдруг Сара сама навела меня на след.

Накануне дня, назначенного уголовным судьей для второго допроса арестованных, Сара потребовала перо, чернил и бумаги, чтобы написать некоему господину Джексону, у которого она когда то была в услужении. Я узнал о необычной просьбе арестантки – желании, тотчас исполненном, и, само собой разумеется, как только письмо было написано и вручено тюремщику, я его тут же прочел.

Это письмо, написанное с чрезвычайной осторожностью, ничего не объясняло, но по тону было сродни приказу: в нем содержалось требование, причем весьма необычное, если вообще можно представить себе подобные отношения между обоими участниками переписки – хозяином и служанкой. Просьба, заключавшаяся в этом письме, была сама по себе довольно обыкновенной, но изложение ее казалось несколько странным.

Сара писала прежнему хозяину, чтобы в память о некогда оказанных ею услугах он соблаговолил на следующее же утро прислать к ней адвоката для ее защиты. Первые одиннадцать слов второго предложения: «какова бы ни была причина, вы не должны отвергать моей просьбы» – были жирно подчеркнуты, к тому же я с большим трудом разглядел, что слово «важность» было заменено на слово «причина».

– У арестантки не было никакой необходимости изводить бумагу на подобные просьбы, – заметил тюремщик, – ведь старый Джексон и шести пенсов не даст, чтобы кого нибудь спасти от виселицы.

– Я с вами совершенно согласен, любезнейший, – кивнул я. – Скажите, вы лично знакомы с бывшим хозяином Сары?

– В глаза его никогда не видел, господин Уотерс, но от надежного человека знаю, что этот мошенник давно занимается ростовщичеством. Нет у него ни страха божьего, ни совести, ни чести: сдирать такие страшные проценты за ссуду ничтожной суммы денег! А уж до того скуп и гадок с бедными людьми, что его здесь называют не иначе как Жестокосердый Джексон.

– Прекрасно, сейчас же пошлите ему письмо, а завтра мы увидим… доброй ночи!..

– Доброй ночи! Дай вам бог удачи, господин Уотерс, до завтра!

Мои предчувствия сбылись. Спустя некоторое время после прибытия арестантов в уголовный суд гилфордский адвокат, пользовавшийся большой известностью в графстве, явился в суд в качестве защитника обвиняемых.

По его просьбе судебное заседание отменили, Сара и Доукинс были отведены обратно в тюрьму, и адвокат получил возможность свободно разговаривать с ними столько, сколько сочтет нужным.

Соучастие Джексона в преступлении у меня уже сомнений не вызывало, но я не имел права настаивать на тщательном обыске в его доме единственно потому, что, вопреки своей крайней скупости, он обеспечил своей бывшей служанке законную защиту, и в том случае, если бы устроенный мною обыск ничего не дал, я мог прослыть клеветником. Я написал в главное управление, попросив суперинтенданта[1] дать мне распоряжение, как вести дело в этом случае. Тот ответил, что на мне лежит обязанность по организации и контролю расследования, но оно должно быть устроено с особой осторожностью и мне не следует ограничивать себя во времени и деньгах, чтобы обнаружить доказательства соучастия Джексона.

Должен заметить, что после продолжительной беседы с арестантами гилфордский адвокат предложил внести в суд довольно значительную сумму в качестве залога, добавив, что господин Джексон готов ее удвоить, если потребуется. Но это предложение было отвергнуто.

Суд и вынесение приговора подозреваемым были отложены до слушаний в сюррейском графском суде, которые должны были открыться только весной. Торопиться с расследованием было бесполезно.

Я устроился в селении насколько смог удобно, нисколько не досадуя, впрочем, на свое уединение, тем более что жатва была в самом разгаре, а нет ничего милее, веселее и оживленнее небольшого селения Феругам, когда хороша погода и изобилен урожай хмеля.

Упиваясь прелестями сельской жизни, я втайне продолжал свое расследование. Все мое внимание было обращено на ростовщика, и всякая мелочь, которую я узнавал о его вкусах, характере и привычках, еще больше убеждала меня в его виновности. Один лишь страх доноса мог принудить это каменное сердце расстаться с деньгами для защиты арестованных. Но мне требовалось доказательство его соучастия в преступлении, а его то я и не имел и никак не мог найти.

Однажды в полдень, лежа на траве и рассеянно наблюдая за сбором хмеля, я думал о предмете постоянных своих размышлений – старом ростовщике, когда Гаррис, аптекарь, у которого я снимал квартиру, вдруг подошел ко мне и сказал с самодовольным видом:

– Сходите взгляните, любезнейший господин Уотерс, на прелюбопытную картину, а именно – на Жестокосердого Джексона, его старую глухую жену и молодую чету, его постояльцев. Они, все четверо, собрались в трактире и пьют напропалую.

– Как! Скупой Джексон проматывает деньги в кабаке?! – воскликнул я. – В самом деле стоит посмотреть!

Я тотчас последовал за аптекарем. Спустя несколько минут мы вместе вошли в трактир, где расположилось это странное общество. Они устроились у окна. Указав на четверых пирующих, господин Гаррис меня оставил.

Выражение физиономии Джексона вполне соответствовало тому прозвищу, которым его наградили. Это был мужчина невысокого роста, костлявый, с холодным скуластым лицом и густыми бровями. Ростовщику было на вид лет шестьдесят. Его серые, глубоко посаженные глаза сверкали каким-то зловещим блеском.

Выглядевшая намного старше, жена скупца казалась из за своей глухоты такой же неприступной, как дверь тюрьмы, ибо ее бесцветное, холодное, совершенно равнодушное лицо только тогда оживлялось, когда она замечала стоявшие перед ней крепкие напитки.

Молодые люди, проживавшие в доме ростовщика, представляли собой очаровательную пару – оба обычно вели себя благообразно и были достойны уважения. Но в ту минуту, когда я увидел их впервые, они выглядели совершенно не такими, какими их создала природа. Прекрасное лицо Анри Роже, молодого мужа, было багровым от выпитого спиртного, а юная супруга смотрела на него со слезами на глазах. Развязное поведение мужа, казалось, чрезвычайно ее огорчало.

В нескольких словах я познакомлю вас с историей этой молодой четы. Оба они были в услужении у одного богатого баронета[2] в замке, находившемся в нескольких милях от Феругама. Однажды Жестокосердый Джексон, когда то занимавший должность в адвокатской конторе, узнал о том, что умер проживавший в Лондоне дальний родственник одного из слуг упомянутого баронета. Этим слугой был Анри Роже, которому и доставалась сумма в тысячу пятьсот ливров. Джексон сообщил об этом неожиданном событии ничего не подозревавшему наследнику. Так как немедленному вступлению во владение этим богатством препятствовали некоторые обстоятельства, Джексон предложил молодому человеку свою помощь и выказал желание заняться этим делом.

К чрезвычайному удовольствию недальновидного Анри, ростовщик отвел ему помещение в своем доме. Так как Роже знал, что его ждет блестящее будущее, он перестал трудиться и оставил своего прежнего хозяина. Но, прежде чем перебраться в дом мнимого друга, волей случая оказавшегося у него на пути, юноша женился на горничной своей прежней хозяйки. Это была прелестная брюнетка с очаровательным именем Клэр.

Со дня своего бракосочетания, уже месяца три, супруги, поверив обещаниям Джексона, ждали получения наследства. На эти средства они планировали открыть небольшое заведение.

Беспечный взгляд Джексона, брошенный на меня при появлении в зале, говорил о том, что лицо мое, а также и мое звание, были ему неизвестны. Благодаря этому я преспокойно устроился неподалеку от их стола. Еще ни разу в жизни мне не выпадала возможность наблюдать за столь разными людьми, собравшимися за одним столом. Это было весьма странное зрелище.

Анри был сильно навеселе. Он с буйной радостью приглашал присоединиться к веселью всех, кому угодно было принять в этом участие. Молодой человек раздавал выпивку направо и налево, обращаясь к Джексону, будучи мертвецки пьяным, с такими словами, которые невозможно было назвать любезными:

– Пей, пей, Жестокосердый! Плати, чудовище! Покажи нам, какого цвета твои деньги! Так, ладно! Давай еще!.. Мы с тобой скоро сведем счеты: дай проветриться твоим монетам, старая карга! Пей, плати, ничего не жалей, мы счастливы!

Джексон платил, и делал это с такой показной, какой то приторной радостью, что на него было смешно смотреть: очевидно было, что всякий раз, когда ростовщик развязывал свой кошелек, он в глубине души испытывал ощущения человека, у которого выдергивают зуб. Его губы кривились в горькой усмешке, и он исторгал следующие слова:

– Нечего сказать, добрый малый, да какой щедрый – как принц!.. Настоящий принц! Даже щедрее принца! Тьфу ты пропасть! Анри, неужели ты станешь еще пить? Воистину, деньги он ни во что не ставит. Он смотрит на них как на что то не имеющее никакой ценности и наличествующее в изобилии, словно песок! Не очень то хорошо быть таким расточительным. Но мне то что за дело! Анри славный, щедрый малый!

Джексон прерывал свою тираду частыми возлияниями, но он пил как человек, старающийся залить испепеляющий душу огонь и заглушить давно сдерживаемую злобу. Молодая женщина ничего не пила. Крупные слезы неудержимо катились по ее щекам. Горечью было пропитано каждое слово, когда она умоляла мужа покинуть питейное заведение и уйти вместе с ней домой.

Но все уговоры, слезы и мольбы были тщетны. Когда голос Клэр достигал слуха Анри, он отвечал насмешкой. Мало того, он пытался заставить улыбнуться свою глубоко опечаленную молодую супругу и даже приставал к ней с настойчивыми уговорами, чтобы она пропела хотя бы первый куплет одной песни, известной под названием «Заноза», которая была тогда в большой моде. Молодая женщина с возмущением отказывалась.

– Вечно ссорятся друг с другом! Вечно ссорятся! – страшным голосом произнес Джексон. – Как ни посмотришь на них, то и дело бранятся!

– Где вы тут видите ссору? – живо спросила молодая женщина. – Это не на Анри ли и меня вы клевещете?

– Я только сказал, моя милая, что вам неприятно видеть вашего мужа таким щедрым, таким раскованным, вот и все! – ответил Джексон, показывая несколько растерянной улыбкой слушателям, что он не желал настраивать госпожу Роже против ее мужа.

– Щедр и раскован! – повторила молодая женщина возмущенно. – Расточителен и сумасброден, вы хотите сказать! Именно так, господин Джексон, точно, Анри безумствует, но и вы поступаете нисколько не благоразумнее, позволяя ему так вольно распоряжаться вашими деньгами.

– Вечно ссорятся, вечно ссорятся, ни дня не могут прожить в согласии! – повторил Джексон так, чтобы Клэр его не услышала. – Все время в распрях.

Я все никак не мог понять, что же происходит. Если правда то, что молодой человек должен был получить полторы тысячи ливров, то для чего Джексон демонстрировал, особенно в моем присутствии, такое явное негодование, выдавая несущественные суммы, которые ему впоследствии будут возвращены со значительными процентами? А также что означали эти бесконечные похвалы «добрый, щедрый малый!» и, самое главное, что значил этот взгляд, пылающий дьявольской ненавистью, которым он время от времени окидывал молодую чету, полагая, что никто этого не замечает?

Крайняя наблюдательность и многолетний опыт приучили меня читать на людских физиономиях различные тайные мысли, и я отчетливо видел, что Джексон еще не принял решения, как ему поступить со своим постояльцем. Он колебался и не осмеливался пока применить к Анри Роже средство, которое наверняка повлечет за собой окончательное его разорение или гибель. Джексон действовал под влиянием каких то противоречивых мыслей, что явственно выражалось в его поступках.

Утомленный пьянством, Анри заснул, склонив голову на плечо своей жены. Джексон впал в глубокое молчание. Пировавшие один за другим удалились, и я тоже вышел из трактира.

Я проникся участием к молодой чете, я был уверен, что Джексон втайне замышляет какое то зло против своих постояльцев, и это навело меня на мысль предупредить их, сообщив о моих подозрениях, чтобы они смогли принять необходимые меры предосторожности.

С этой целью я обратился к господину Гаррису. Спустя некоторое время, вечером, часов около шести, ко мне вдруг прискакал аптекарь на наемной лошади. Спрыгнув с нее, как полоумный, бледный и расстроенный, он бросился в мою комнату и, еще не отдышавшись, прокричал:

– Анри Роже отравлен!

– Отравлен?!

– Да… и кем! Своей женой!..

– Скверное дело, любезный господин Гаррис, – воскликнул я, готовый броситься на подмогу несчастному Анри.

– Я уже видел пострадавшего и оказал ему первую помощь, – сообщил аптекарь, – ему стало лучше, а теперь я спешу, чтобы пригласить доктора Эдвардса. На обратном пути я расскажу вам, как все это случилось.

Вот в нескольких словах пересказ этого происшествия.

Убежденный моими настоятельными просьбами, господин Гаррис отправился в квартиру ростовщика, чтобы напомнить молодым супругам об их обещании прийти к нему на чаепитие. Он уже собрался постучать в дверь к Джексону, как вдруг эта дверь внезапно отворилась, и из дома вышла служанка старого ростовщика.

– Скорей! Скорей! – закричала девушка, увидев аптекаря. – Поднимитесь наверх, прошу вас! Анри Роже умирает!

Тело несчастного было холодным, как мрамор, и фармацевт очень скоро заметил, что Роже был отравлен большой дозой серной кислоты – той самой, которую аптекарь сам же и продал недавно госпоже Роже.

Зная действенное противоядие от этой отравы, господин Гаррис немедленно попросил Джексона, который метался по комнате, подать ему кусок мыла или позвать госпожу Роже. Но молодая женщина, напоив своего мужа отравленным чаем, куда-то ушла. Джексон, согласившись исполнить требование аптекаря, отправился вниз за мылом.

Ростовщик так долго отсутствовал в поисках того, за чем его послали, что, потеряв всякое терпение и не имея больше возможности ждать, господин Гаррис, отколупнув от стены небольшой кусочек извести, засунул его в рот несчастного. Это неожиданное средство подействовало, и кровообращение восстановилось.

Джексон опять появился в комнате, причитая, что во всем доме не нашлось ни малейшего кусочка мыла. Спустя несколько минут возвратилась домой госпожа Роже. Она, видимо, была напугана рассказом служанки об ужасном положении, в котором находился ее муж. Увидев бледное лицо и мутный взгляд несчастного, она залилась слезами.

– Но эти слезы, на мой взгляд, были похожи на крокодиловы! – прибавил господин Гаррис.

Он был уверен в виновности молодой супруги.

– Когда я спросил Джексона, – продолжал он, – на что он употребил серную кислоту, купленную для него госпожой Роже, ростовщик в ответ решительно заявил, что никогда не просил госпожу Клэр ни о чем подобном. Услышав это явное обличение во лжи, госпожа Роже, почти обезумевшая от ужаса, пронзительно вскрикнула и, словно пораженная громом, без чувств упала у изголовья своего мужа.

Она пришла в себя, только когда уже оказалась в тюрьме. Это ужасное известие с невообразимой быстротой разнеслось по всему Феругаму, и тонкие намеки насчет постоянных ссор супругов, которые делал ростовщик, возымели свое действие. Общественность осудила Клэр.

Мрачные размышления, занимавшие ум Джексона, тотчас стали мне вполне понятны. Отравление Анри Роже было результатом его мрачных мыслей. Он хотел устранить мужа, отравив его таким образом, чтобы тень преступления легла на жену, ведь тогда ее неминуемо преследовал бы закон. Не оставалось никакого сомнения, что полторы тысячи ливров были вручены ростовщику как представителю наследника, коими он и воспользовался, при этом презренного даже не устрашил ужас совершенного им преступления.

Утром следующего дня я в сопровождении господина Гарриса отправился к больному. Благодаря своевременной помощи аптекаря и неустанным заботам доктора Эдвардса Анри оказался уже вне опасности.

Я был вполне удовлетворен, заметив, что молодой супруг нисколько не сомневается в невиновности жены, но он даже не догадывался о том, кого подозревают в преступлении. Вдруг у меня возникла одна мысль. Я поспешил спросить девушку-служанку:

– Скажите, милая, как могло случиться, что в доме, в котором проживают люди достойные и опрятные, не нашлось, по требованию господина Гарриса, ни единого кусочка мыла?

– Как! – воскликнула озадаченная девушка. – Как здесь нет мыла! Кто это сказал?

– Да, его таки не было, вчера вечером по крайней мере, – поспешно произнес господин Джексон, бросив выразительный взгляд на служанку. – Его не было, а если сегодня оно и появилось, то лишь благодаря моим заботам. Я был вынужден сходить за ним утром в деревню.

Бедная девушка тотчас поняла по странному взгляду своего хозяина, что не должна ему противоречить, и потому молча, с поникшей головой вышла из комнаты. Смущение и страх прислуги и чрезвычайная бледность Джексона красноречиво говорили о том, кто является истинным виновником ужасного преступления. Для меня это было настолько очевидно, будто в моих руках находились бумаги с описанием злодеяния и упоминавшимся в них именем презренного человека, его совершившего.

Теперь дело было за малым – оставалось только найти доказательства, а для этого я, прежде всего, должен был молчать. Печальная необходимость вынуждала меня таиться даже перед невинно обвиненной несчастной Клэр.

Нет сомнения, что Джексон вполне заслуживал прозвища Жестокосердый, данного ему народом, ведь какое надо было иметь сердце, чтобы со спокойной душой жестоко оболгать такое чистое, невинное создание, какой была Клэр Роже.

И в самом деле, происходило то, чего я опасался, но чему невозможно было поверить: мерзавец опровергал уверения Клэр, клялся, что не посылал ее в аптеку за серной кислотой и что никогда не видел в своем доме этого вещества, потом стал распространяться о постоянно возникавших между молодыми супругами ссорах. И в подкрепление этого показания призвал в свидетели одну весьма почтенную особу. Эта особа уверяла, что накануне отравления своего супруга молодая женщина громко и весьма внятно произнесла крайне неосторожные слова: «Боже милостивый! Благословен будет для меня тот день, когда милосердием твоим я избавлюсь от этого несносного пьянчужки!».

Это свидетельство и объявленное врачом заключение об отравлении показались судье настолько вескими, что, невзирая на мольбы несчастной, она была вновь помещена в тюрьму, чтобы там дожидаться начала слушаний в суде графства Сюррей.

Я вышел из залы судебных заседаний в раздраженном состоянии, которое всякий может понять, и провел целых три часа в размышлениях, призвав на помощь все свои мыслительные способности, чтобы прийти к единственно правильному выводу. Перебрав около ста невыполнимых планов, я остановился на том, который, по моему мнению, давал больше надежд на успех, и поспешно направился к феругамской тюрьме, где еще находилась обвиняемая Сара, бывшая служанка Джексона, в пользу которой тот, по видимому, на время пожертвовал своими ростовщическими привычками.

Заключенная, как мы уже говорили, была чрезвычайно буйного нрава.

– Ну, – произнес я, обращаясь к надзирателю, – что ваша подопечная Сара? Покорилась ли своей судьбе?

– Нисколько, господин Уотерс: слова ее по прежнему горьки, как желчь, и так же ядовиты, как жало змеи.

– Войди ка под каким нибудь предлогом в ее камеру, – сказал я тюремному сторожу, – и мимоходом, не придавая этому особенного значения, намекни, будто бы от себя, что если она смогла бы уговорить Джексона походатайствовать о ее освобождении, выдаче habeas corpus[3] и возможности предстать перед судьей лондонского суда, то ей, без всякого сомнения, разрешили бы предъявить за себя поручителя.

Не спрашивая о причине отданных мной приказаний, надзиратель поспешил исполнить их. Через десять минут он возвратился.

– Ну что?! – спросил я. – Как подействовали твои слова на арестантку?

– Настолько же живо, насколько неожиданно. Ее в ту же минуту охватила сильная нервная дрожь, и она вскрикнула: «Перьев! Бумаги! Всего, что нужно для письма!».

Тюремный сторож помолчал некоторое время и продолжил:

– До чего же неистовая женщина, господин Уотерс! Какая тяжесть упадет с наших плеч, когда она покинет тюрьму! Так как быть с ее требованиями? Исполнить ли?

– Разумеется! – ответил я.

Сторож взял бумагу, чернила и перья и отнес все это Саре. Она написала письмо, которое вскоре, естественно, передали мне. Это письмо было написано с теми же предосторожностями, как и первое, однако в еще более резком, почти угрожающем тоне. Само собой разумеется, я был единственным, кто прочел это письмо и сохранил его у себя. Я отдал распоряжение: в том случае, если заключенная вновь потребует чернил, бумаги и перьев, ни в чем ей не отказывать.

На другой день Сара все утро томилась в лихорадочном беспокойстве: очевидно было, что она ожидала ответа, которого Джексон ей дать не мог, потому что не имел никакого понятия о письме, ему адресованном. В два часа пополудни ее нетерпение достигло предела и стало походить на безумие. Она опять попросила принести ей чернила, перо и бумагу и написала третье письмо, в котором угрозы уже стали явными, а в приписке потребовала немедленного ответа.

Я на двое суток оставил арестантку в одиночестве и довел ее, как и предвидел, до исступления и бешенства. Наконец, когда на третий день я велел отворить дверь ее камеры, Сара, сжавшаяся в комок в углу, мигом подскочила к двери, устремив на меня взгляд тигрицы, загнанной в западню.

– Вы, кажется, очень взволнованы, миссис, – заметил я самым кротким и тихим голосом. – Что с вами, моя милая? Не оттого ли вы так встревожены, что Джексон отказывается поручиться за вас? Если именно это причина вашего гнева, то я очень хорошо вас понимаю. Мне кажется, что в память о некоторых ваших общих тайнах он не должен был колебаться в оказании вам этой столь незначительной услуги.

– Не могли бы вы уточнить, о каких это тайнах вы говорите? – спросила Сара, бросив на меня подозрительный и свирепый взгляд.

– Вы лучше меня знаете то, о чем я могу лишь догадываться.

– И о чем же вы догадываетесь? Ну ка скажите, чего вы добиваетесь? Зачем задаете мне подобные вопросы?

– Поговорим начистоту, Сара.

– Я только этого и желаю, ну, начинайте вы.

Я кивнул в знак согласия и заговорил:

– Позвольте мне сказать, Сара, – хотя это и не будет для вас новостью, потому как я почти уверен, что вы обладаете весьма проницательным умом, – позвольте сказать, что ваш приятель, Джексон, совершенно отступился от вас. Теперь вы вынуждены в одиночку бороться с бедой, которая повлечет за собой крайне тяжелые для вас последствия. Как вам известно, все должно закончиться ссылкой в Ботани-Бей.

– Что же в этом такого! – воскликнула Сара. – Допустим, что такое несчастье действительно меня ожидает и что ему во многом поспособствовал Джексон. Что дальше?!

– Что дальше? А то, что вы сами можете себе помочь, содействуя моим намерениям.

– Каким еще намерениям?

– Дайте мне средство доказать Джексону, что он из ваших рук и из рук Доукинса получил добрую долю краденого.

– Как! Кто вам открыл эту тайну?

– Этого я вам сказать не могу, но это еще не все. Выслушайте ка рассказ о том ужасном преступлении, которое совершил этот закоренелый злодей.

Сара, казалось, слушала меня очень внимательно. Я во всех подробностях рассказал, как совершилось отравление, и не скрыл от нее, что подозреваю виновным в преступлении Джексона, а молодую женщину считаю напрасно обвиненной.

– Теперь скажите, каково ваше мнение, Сара?

– Оно совпадает с вашим, сударь, – ответила она. – Я не сомневаюсь в том, что именно Джексон влил серную кислоту в чай. Это так же верно, как и то, что есть Бог на небе.

– В таком случае выслушайте мое предложение. Вы ведь были в услужении у Джексона?

– К несчастью, была.

– Поэтому вам доподлинно известен его образ жизни, его привычки, наклонности, раз вы жили в его доме. Кстати, как долго вы прожили там?

– Полтора года.

– Как мне кажется, памятуя о ваших некогда близких отношениях, вы не затруднитесь сообщить мне некоторые необходимые подробности и оказать содействие в осуществлении неких хитрых планов, в соответствии с которыми я смог бы наконец добраться до истины.

Арестантка молча смотрела на меня некоторое время, словно желая угадать по моему лицу, какие именно намерения я имею относительно ее, но я уверенно выдержал этот недоверчивый взгляд и решил поступать с ней по совести.

– Допустим, – проговорила Сара после довольно продолжительного молчания, – допустим, что я могу быть вам полезной… Но чем? И как эта услуга может повлиять на мою судьбу?

– Все очень просто, слушайте. К несчастью, вы были уличены в преступлении, к которому оказались причастны, поэтому вас неизбежно осудят, и в этом случае всякие попытки спасти вас будут напрасны. Но, если до своего осуждения вы спасете жизнь и честь ложно обвиненной особы, если, спасая эту жизнь, вы предадите в руки правосудия действительного виновника преступления, королева будет милосердна к вам и нам удастся, быть может, сколько нибудь смягчить ваше наказание.

Сара устремила на меня еще более пристальный взгляд.

– Да, если бы я могла быть уверена в вашей искренности, – проговорила арестантка, испытующе всматриваясь в мое лицо, словно стараясь проникнуть в мои тайные помыслы, – если бы я могла быть совершенно уверена, то… Но я знаю, что вы меня обманываете…

– Нет, я вас не обманываю, у меня даже мыслей таких нет. Сара, я говорю вам со всей откровенностью, на которую способен, что счел бы бесчестьем и низостью воспользоваться вашей злобой на Джексона, чтобы получить от вас желаемое. Даю вам на раздумья столько времени, сколько вы сами сочтете нужным, – сегодня, завтра, послезавтра, но только обдумайте все как следует, Сара, и поймите, что вера в правосудие и милосердие нашей королевы может возвратить вам если не честь, то по крайней мере свободу. Когда вы решитесь, пошлите за мной: тюремному сторожу будет приказано уведомить меня в любое время дня и ночи.

Закончив эту тираду, я удалился, оставив арестованную в одиночестве и дав ей время на размышление. Есть старая добрая поговорка: утро вечера мудренее. Так было и с Сарой, ибо на следующий же день, на рассвете, надзиратель явился ко мне с донесением, что заключенная зовет меня к себе. Я тотчас последовал на ее зов.

– Ну что? – спросил я у Сары, войдя к ней в камеру. – Судя по всему, вы решились?

– Милостивый государь, – проговорила она, – подтвердите мне, поклянитесь словом честного человека и честью джентльмена, что моя откровенность, которая, по вашему мнению, должна спасти несчастную Клэр, может также и мне снискать милосердие нашей королевы.

Я поднял руку и произнес:

– Клянусь вам в этом, Сара! Прошение ляжет к ногам ее королевского величества, и я надеюсь, что в этом случае государыня будет настолько же милостива, насколько она могущественна.

– Если это так, господин Уотерс, то я помогу вам и направлю вас на верный путь. Прежде всего, что касается нашего дела. Джексон так же виновен, как и мы: он знал, что мы намерены совершить кражу, и он лично, из моих собственных рук – слышите? – из моих собственных рук, принимал серебряную посуду и драгоценности.

– Надеюсь, миссис, что Анри и Клэр не имеют никакого отношения к этому делу.

– Они ничего не знали об этом, господин Уотерс, но жена ростовщика и Жанна, служанка Джексона, были посвящены в тайну, хоть и не участвовали в преступлении.

– Но вы понимаете, Сара, что я не могу довольствоваться одними этими словами. Мне этого недостаточно.

– Господин Уотерс, – проговорила арестантка с некоторым напряжением и лихорадочной горячностью, – я ни секунды не спала минувшей ночью, все думала о том деле, которое вас так занимает, и о том, как заставить раскаяться этого старого жестокосердого мошенника. Поверьте, господин Уотерс, сейчас я действую, побуждаемая не только ненавистью к Джексону или желанием облегчить свою участь, нет! Оказать вам содействие меня побуждает страстное желание вырвать из рук этого палача невинную Клэр. Ведь и я была однажды… но теперь речь не об этом. Боже мой!..

Сара замолкла, и слезы обжигающими потоками заструились из ее глаз, но она быстро их отерла и продолжала почти спокойным голосом:

– Господин Уотерс, вероятно, вам доводилось слышать в Феругаме, что Джексон имеет привычку разговаривать во сне?

– Да, я уже слышал об этом от господина Гарриса. Джексон справлялся у доктора Эдвардса о средствах, которые могут искоренить этот странный недуг.

– Недуг не так опасен, как воображает себе Джексон, – подхватила арестантка, – и те слова, которые вырываются из его уст во время сна, не всегда бывают понятны. Однажды, впрочем, он говорил довольно внятно, и это, к его несчастью, происходило при свидетеле. Это обстоятельство, повлекшее за собой печальные последствия, сделало Джексона до того осторожным, что он с тех пор никогда не засыпает иначе как в присутствии своей жены, которая неизлечимо глуха.

– Если слова, произносимые Джексоном во сне, непонятны, то я даже не знаю, как обратить их в орудие против него.

– Подождите, господин Уотерс, будьте терпеливы. Выслушайте меня внимательно. Каждый день, вечером, Джексон проводит час или два в одном незатейливом игорном доме. Там благодаря везению или умению он постоянно выигрывает незначительные суммы, чему и рад. Как только он выиграет и положит деньги в карман, то сразу же возвращается домой, но прежде этот скряга всегда заходит в приемную на нижнем этаже, где его дожидается жена. Оказавшись дома и заперев за собой дверь на замок, Джексон выпивает добрый стакан спирта, немного разбавленного водой, и засыпает, сидя в кресле, в нескольких шагах от другого кресла, постоянно занятого его старухой, спящей или бодрствующей.

– Ну, допустим, пожалуй, что они спят, – прервал я рассказ, – все таки я не вижу, каким…

– Терпение! Прошу вас! Джексону не нужен свет, чтобы выпить или уснуть, к тому же он не такой человек, чтобы совершать бесполезные расходы, поэтому его приемная вечно погружена во мрак. Если Джексон и говорит с женой, то лишь для успокоения собственной совести. Он никогда не ждет от нее ответа, прекрасно зная, что она ни одного слова не слышит. Так вот, теперь вы начинаете догадываться, что вам следует сделать?

– Признаюсь, что нет, Сара, не догадываюсь.

– Как, вы не поняли, что, проснувшись, Джексон может обнаружить около себя, рядом со своей женой, полицейского чиновника господина Уотерса и подумать, что этот самый господин Уотерс слышал, как из уст спавшего прозвучали все тайны, о которых я сейчас расскажу вам. Прежде всего, вы должны знать о том, что часть серебряной посуды и драгоценностей, не проданных мной и моим тестем Доукинсом, спрятаны в саду, в кустах у сиреневой беседки. Также запомните, что сумма в тысячу пятьсот ливров, принадлежащая Анри Роже, хранится в шкафу под деревянной лестницей и что ключ от замка`, на который запираются дверцы этого шкафчика, постоянно находится в кармане у хозяина. Мне кажется, – прибавила заключенная с невероятной решимостью, – что, бросив в лицо негодяя все эти тайны, будто вырвавшиеся из его собственного рта, вам нечего будет его опасаться и нечего будет выспрашивать у меня.

– Да поможет вам Господь, Сара! Своим откровенным признанием вы спасли жизнь невинной страдалицы! О, небесное правосудие! Теперь дядюшка Джексон не вырвется из моих рук, иначе я буду совершенным ослом. Прощайте, Сара.

– Господин Уотерс! – испуганно вскрикнула арестантка. – Я страшусь вашего забвения, предчувствую его, ужасаюсь ему!..

– Клянусь, что не забуду о вас.

С этими словами я вышел, оставив ее, несмотря на все мои уверения, в сомнениях и страхе.

Вечером того же дня, в те часы, когда Джексон должен был находиться в игорном доме, я, в сопровождении двух феругамских полицейских агентов, постучался в двери дома старого ростовщика. Нам отворила служанка Жанна. Мы вошли.

– Голубушка! – сказал я, отведя служанку в сторону. – У меня есть приказ задержать служанку Жанну, живущую в доме господина Джексона. Жанна, правосудие обвиняет тебя в соучастии с твоим хозяином в краже серебра и драгоценностей.

Испуганная служанка попыталась было вырваться из моих рук.

– Не шевелись и не сопротивляйся, ты во всем доме одна, или почти одна, хозяин твой в Феругаме, в доме доктора Эдвардса, а здесь, кроме старой госпожи Джексон, никого нет. Я хочу, моя милая, да и ты сама для собственной пользы должна желать, чтобы никто не заметил, что я здесь нахожусь.

Жанна боязливо кивнула в знак согласия, и я, разместив обоих полицейских агентов в укромных местах, вошел в приемную. Там сидела госпожа Джексон, но я не дал ей времени ни увидеть меня, ни заметить моего приближения. Я успел подойти к ней вплотную, затем связал и усадил в безопасное место.

– Теперь, – сказал я, обращаясь к служанке, все еще объятой ужасом и, следовательно, совершенно покорной, – принеси мне сюда платье твоей госпожи, шаль, чепец – одним словом, все что нужно для того, чтобы переодеться женщиной.

Когда все эти детали туалета оказались в моем распоряжении, я опять прошел в приемную, повторив Жанне свои приказания и дав ей надежду на милосердие судей, если она слепо мне покорится. Таким образом, она пообещала отворить Джексону дверь, не предупреждая его о том, что произошло в доме в его отсутствие, ни действиями, ни знаками, ни словом.

В приемной было почти темно. Лунный свет, проникавший сквозь щели в ставнях, был единственным источником освещения в этой комнате. В нескольких шагах от очага стояли два кресла с высокими спинками, которые позволяли спящим находиться друг от друга на почтительном расстоянии.

– Не забудь, – предупредил я Жанну еще раз, – не забудь, что в твоих собственных интересах соблюсти наш уговор. Ты должна хранить глубочайшее молчание. Если Джексон, ни о чем не подозревая, придет сюда, как обыкновенно бывает по вечерам, ты получишь свободу, в противном случае я беру на себя обязательство отправить тебя в ссылку в Ботани-Бей. Теперь оставь меня в одиночестве.

Мне следовало бы задержать ее, ибо я вскоре понял, что переодевание в дамский наряд – дело не самое легкое: платье было слишком узкое, и я никак не мог застегнуть его на крючки, вдобавок рукава доходили мне только до локтей, но я исправил эти два недочета, укутавшись в большую шаль. Усевшись затем в кресло, я заметил, что одежда доброй старушки оказалась мне до того коротка, что мои ноги, обутые в сапоги, были ничем не прикрыты. Я уже начал прикидывать, как устранить это недоразумение, как вдруг у входной двери раздались удары молотка. Это был Джексон.

Голова моя, обвязанная шелковым платком, призванным закрыть мои бакенбарды, покоилась на спинке кресла. Джексон вошел, и поскольку я чутко прислушивался к происходящему, то убедился, что Жанна ни словом не проговорилась своему господину. Обойдя горничную, он ключом отпер дверь, вошел в приемную и, ни слова не говоря, опустился в кресло.

– Говорят, что ее повесят! – произнес он, будто обращаясь к своей жене. – Повесят! Слышишь ли ты, что я говорю? Как же! Где ей слышать, день ото дня глухота все сильнее! А я ведь во все горло кричу, так что, небось, по всей округе слышно. Нечего сказать… счастливым станет для меня тот день, когда пропоют молитву за упокой этой старухе.

Сказав это, Джексон встал, на ощупь прошел несколько шагов в противоположную от меня сторону, и я услышал позвякивание бутылки о стакан. Я уловил, что Джексон проглотил налитое и поставил стакан и бутылку на стол, находившийся у него под рукой.

Прежде чем заснуть, Джексон произнес еще несколько слов, но так тихо и невнятно, что ничего нельзя было разобрать. Сон постепенно овладевал им, но это было тяжелое, неспокойное, тревожное забытье.

Вскоре я по его движениям понял, что он видит какое то сновидение, и с еще большим вниманием продолжил наблюдать за ним, будучи предупрежден, что во сне мошенник говорит вслух, хоть и недостаточно внятно, чтобы как следует расслышать его бормотание.

– А! – вскрикнул он сдавленным голосом. – …Вы сделаете, чтобы сию минуту… если я спрячу то, кото… в кухне, и если я скажу, что мыла нет? Ха! Попался, голубчик!.. Достал!.. стал колупать стену! Ну, кому пришло бы это в голову? Кто бы догадался, что известка – противоядие!.. Ох уж этот проклятый Гаррис…

Вдруг он умолк. Потом, несколько минут спустя, продолжил:

– Что ты на меня так пристально смотришь, трижды проклятый синий кафтан? Ты от меня ничего не узнаешь, я ничего тебе не скажу!

Слова эти как то слились в горле Джексона, и речь его, до того момента внятная, вдруг сделалась совершенно неразличимой. Около полуночи он проснулся, зевнул и сказал своей мнимой жене:

– Ну, делать нечего, пора спать. Экий холод в этом доме!

Старуха, разумеется, ничего не ответила, и Джексон снова принялся пить.

– Жена, – проговорил он, понизив голос, словно забыв, что она ничего не слышит, даже когда он говорит громко, – я запасся огарком в кофейне, с нас довольно будет, чтобы раздеться.

Вслед за этими словами раздался треск фосфорной спички, и приемная осветилась слабым дрожащим светом. Но я уже поднялся на ноги и протянул к нему руку.

– Ну-ну, – в это время говорил скряга, зажигая украденный огарок, – ты небось уже спишь, как сурок, погоди, вот я разбужу тебя.

Он повернулся и оказался лицом к лицу со мной. Я был дюймов на десять выше его жены, к тому же сбросил с себя шаль и кинул ее на стул. Джексон недоуменно вскинул брови, однако не сразу узнал меня и, вероятно, принял за преступника.

– Караул! – закричал он. – Караул! Грабят, разбойники! Помогите!..

Я опустил руку ему на плечо – у меня совершенно не было необходимости давать ему какие либо разъяснения. Благодаря горящей свече, которую он держал в руках, но потом от растерянности выронил, он узнал меня и теперь глядел на незванного гостя затуманенным от ужаса взором, который во мраке горел огнем, как глаза дикого зверя.

– Дайте ка мне ключ от шкафа, что стоит под лестницей, – сказал я повелительно. – Во сне вы проговорились обо всех своих тайнах, обо всех совершенных вами преступлениях.

Сначала Джексон ни слова не произнес: один лишь дикий крик вырвался из его рта. Наконец, он прерывающимся голосом проговорил:

– Что я сказал?! Боже мой! Что я такое сказал?

– Вы сказали, что часть похищенного Сарой и Доукинсом серебра и драгоценностей спрятана в саду, в сиреневых кустах; вы сказали, что в шкафчике, ключ от которого я прошу мне отдать, лежат полторы тысячи ливров, принадлежащих тому, кого вы пытались отравить, подлив ему серной кислоты в чай.

Джексон, испустив жуткий крик, стал было вырываться из моих рук, потом, бросив попытки и дрожа всем телом, сказал:

– Это правда! Истинная правда! Я виноват. Бессмысленно и глупо отпираться, если я сам все рассказал. Но вы здесь один, вы человек небогатый, быть может, даже бедняк… я, пожалуй, дам вам тысячу фунтов…

И, поскольку я ни слова на это не ответил, он, немного воодушевившись, продолжил:

– Мало вам, что ли? Вам бы хотелось получить больше? Ну хорошо, дам вам две тысячи, если вы позволите мне скрыться, я дам вам много золота, и никто не будет знать, откуда у вас эти деньги, только отпустите меня, я хочу убежать, пока не поздно!

– Куда вы спрятали мыло в тот день, когда отравили несчастного Анри?

– В тот шкаф, под лестницей. Да что вам за дело до этого, если господин Роже остался жив! Подумайте ка хорошенько, две тысячи фунтов золотом! Все золотом!

Я схватил злодея за обе руки, и лязг кандалов послужил ответом на его предложение. Тогда из уст Джексона вырвался такой пронзительный вопль отчаяния, что оба полицейских агента выбежали из своих укрытий, мы втроем связали его, и спустя полчаса трое арестованных – Джексон, его жена и служанка Жанна – были заключены в феругамскую тюрьму.

На другой же день несчастной Клэр было объявлено об освобождении, и я впоследствии узнал, к своей искренней радости, что молодая чета, чуждая ссор, в чем оклеветал их Джексон, жила мирно и счастливо, благоразумно пользуясь тем состоянием, которого их хотел лишить закоренелый злодей-ростовщик.

Джексон был осужден на вечную ссылку, ибо в деле значилась только кража. Отравление не упоминалось, потому что это преступление невозможно было доказать: существовали только устные показания. Признание Джексона, которое он сделал под влиянием страха, могло быть истолковано по разному.

Жена Джексона и его служанка Жанна были наказаны не строго. Наконец, Сара благодаря настоятельным просьбам многих благотворителей и знатных особ получила позволение отправиться в Канаду. Там проживали несколько ее родственников, и, как я впоследствии узнавал из писем Сары, в которых содержались выражения глубочайшей признательности, она сумела устроить себе честное и независимое существование.

Успешное расследование этого дела произвело много шума, и жители графства Сюррей до сих пор прославляют искусство и ловкость следователя лондонской полиции.

Мономания.

Записки полицейского (сборник)

По приезде в Лондон я снял квартиру у некоего господина Ренсгрэйва на Мэйл-энд-роуд, недалеко от Окстройтских ворот.

Я выбрал эту квартиру, потому что знал дядю господина Ренсгрэйва – господина Оксли, оба они – и дядя, и племянник – были родом из графства Йоркшир, где я, до приезда в Лондон, прожил лет десять или двенадцать.

Я был лично знаком с господином Оксли. Что касается племянника, господина Генри Ренсгрэйва, то я никогда его не встречал, но был о нем наслышан. Мне рассказывали об одном трагическом происшествии, бросившем мрачную тень на его прошлое. Оно стало следствием его любовных похождений, в результате чего Генри несколько месяцев содержался в доме для умалишенных. Хотя он покинул его с медицинским заключением, многие думали, что рассудок его никогда больше не вернется в прежнее состояние, и через некоторое время после того, как я со своей супругой принял решение поселиться в доме Генри Ренсгрэйва, я пришел к такому же убеждению. Однако мне было бы очень сложно объяснить, на чем именно основывалось это мнение. Генри Ренсгрэйв был кроток и добр до простодушия, под словом «простодушие» мы понимаем то качество души, которое злые языки называют слабоумием, но речь его была вполне нормальной, а поведение безукоризненным, только было заметно, что он постоянно охвачен хандрой. Когда речи тех людей, которых он любил, случайно пробуждали улыбку на его устах, то становилось очевидно, что это оживление – не что иное, как вынужденная покорность. И хотя герой нашего повествования уже некоторое время жил в кругу семьи, даже самые нечуткие, наверно, могли заметить, что если его душевная рана, какова бы она ни была, и затянулась, то причина ее возникновения осталась неустраненной.

Что же такое произошло, чего даже милосердное время не в силах было излечить? Кто знает, может быть, всему виной были угрызения совести. Впрочем, в его гостиной висел портрет, выполненный смело и мастерски неизвестным нам художником, будто намекая, к какого рода приключениям была причастна изображенная на нем особа. Это был портрет юной женщины лет семнадцати-восемнадцати, прекрасной собой, с нежным взглядом дивных светлых глаз, но черты ее лица выражали задумчивость, даже грусть, как это обыкновенно бывает у тех, кто обречен умереть в юные годы.

На портрете, во внутреннем углу рамы, помещалась дощечка, на которой в нескольких словах была изложена вся история этого милого создания. Вот эта надпись: «Лаура Гаргравес, род. в 1804 г. – утонула в 1831 году».

Впрочем, этот портрет, немой свидетель минувших времен, говорил со своим владельцем на языке, понятном лишь ему одному, но мы не имели представления о происшествии, о котором напоминала подпись, и в наших ежедневных беседах, хотя они и длились довольно долго, не прозвучало ни единого намека на этот эпизод. Обычно мы обсуждали события и явления того или иного времени, очевидцами которых были в графстве Йоркшир. Во время этих бесед я порой замечал отстраненность Генри, это ускользало от остальных, но для меня имело огромное значение, ведь эта отрешенность служила доказательством того, что огонь безумия не погас в его душе, но тайно зрел и теплился под ненадежным покровом рассудка, скрывавшего его от стороннего наблюдателя. К несчастью, возникли – и произошло это вскоре после того, как мы поселились в столице, – некоторые обстоятельства, которые оживили эти почти угасшие искры и превратили их во всепожирающее пламя.

Генри Ренсгрэйв жил в благополучии, поскольку обладал приличным состоянием: его годовой доход с одних только земельных угодий достигал четырехсот фунтов стерлингов или около того, чего было более чем достаточно для него одного. Жизнь он вел незатейливую, был бережлив, даже скуповат. Матушка его, опрятная пожилая дама, одевалась довольно пышно, но при всем том Генри не держал прислуги – горничная была приходящей и ежедневно убирала его комнаты и выполняла прочие домашние работы. Обедал он обычно весьма скромно – то в трактире, то в таверне. Дом его, за исключением небольшой гостиной и спален, которые Ренсгрэйв оставил для себя и матушки, сдавался внаем жильцам, среди которых было одно семейство, заслуживающее отдельного описания.

Это семейство состояло из мужа, жены и их сына, мальчика лет четырех или пяти. Муж был молодым человеком двадцати шести лет, бледным и со слабым здоровьем; его звали Ирвинг. Этот молодой еще мужчина медленно увядал от чахотки.

Болезнь, как говорили, началась из за его пренебрежения к самому себе – из за того, что он не поменял одежду, которую намочил, участвуя в тушении одного пожара, уничтожившего с год тому назад огромную фабрику. Занимался он изготовлением и торговлей золотым и серебряным позументом и такими же шнурами для эполет и аксельбантов. Он делал значительные поставки в лучшие вест-индские компании, и у него работало до двадцати мастеров обоих полов. Господин Ирвинг жил в отдельном домике в конце сада; домик этот состоял из жилых комнат на верхнем этаже и мастерской на нижнем.

Жена его, очаровательное создание лет двадцати двух – двадцати трех, была дочерью священника. Нельзя было не заметить, что ее воспитывали с величайшей заботой и нежностью и дали ей очень хорошее образование.

Мы уже упоминали, что у супругов был сын, мальчик лет четырех-пяти, прелестный во всех отношениях. Это было истинное дитя Англии, очаровательный малыш с ясными голубыми, как небесная лазурь, глазками, с длинными золотистыми локонами, живописно обрамлявшими личико со свежими, розовыми, как луч восходящего солнца, бархатистыми щечками. В нем была эта неудержимая подвижность, которая свидетельствует об отменном здоровье. Не было ни малейшего сомнения, что родители его обожали.

Элен – так звали жену Ирвинга – считалась самой искусной мастерицей в самой сложной части ремесла мужа. Усилия, которые она прикладывала для облегчения забот больного, чьи силы ослабевали с каждым днем, были неистощимы, неизменны, однако отнимали у нее все силы.

Никогда еще не случалось мне наблюдать такую кроткую, такую тихую, осознанную и набожную заботу, с которой молодая женщина относилась к своему страждущему мужу. Надо сказать, что приступы нетерпения, возникавшие у него, происходили не от природного склада характера, а от раздражения, которое порождают постоянные мучения даже в самых кротких натурах. За исключением этих всплесков, Ирвинг питал к жене своей удивительно нежную любовь, тем более что начинал понимать, как мало времени суждено им провести вместе в этом мире и с какой ужасающей быстротой оно утекает.

Что касается самой Элен, то, преисполненная терпения во время этих приступов дурного настроения мужа, она производила невероятное впечатление. Как выражалась моя жена, Элен была сущим ангелом. Даже сторонний наблюдатель не мог не обратить внимания на ее очаровательную кротость и мягкое сияние сострадательной улыбки, освещавшее нежные черты ее лица.

У меня же она оставляла странное ощущение: я был убежден, что где то видел ее прежде, хотя и не мог припомнить, где именно. Особенно беспокоил меня ее грустный и задумчивый взгляд. Этот взгляд я уже чувствовал на себе когда то, но когда и при каких обстоятельствах?

Наконец, однажды вечером, вернувшись домой, я узнал, что господину Ирвингу сделалось хуже и его жена прислала за моей супругой. Полагая, что и сам могу быть чем то полезным в этом случае, я поспешно выбежал в сад, добрался до дома Ирвинга и бросился наверх, в комнату больного. Так случилось, что в ту минуту, когда я входил, луч света как то по особому осветил госпожу Ирвинг, и это зрелище было настолько потрясающим, что я замер посередине комнаты.

«Ах! – воскликнул я про себя. – Теперь я припоминаю, где видел ее! Боже мой! Да это же оригинал того портрета, который висит в комнате господина Ренсгрэйва!».

И тут я услышал тихий сдавленный смех. Я порывисто обернулся – на пороге спальни стоял господин Ренсгрэйв, походивший на мраморное изваяние. О том, что это живой человек, свидетельствовал лишь свирепый огонь, полыхавший в его глазах: они совершенно изменили свое обычное выражение, и Генри, казалось, готов был впасть в тот пароксизм неистовства, который характерен исключительно для сумасшедших определенного рода.

– Ага! – зловеще произнес он. – Наконец то и вы ее заметили! Это оригинал того портрета, который висит в моих покоях, вы это только теперь заметили, а я уже давно знал об этом. О! Это неоспоримая истина…

В ту же минуту Элен громко вскрикнула – оттого ли, что выражение лица Ренсгрэйва привело ее в ужас, или потому, что наступил кризис в состоянии ее мужа и она испугалась за его жизнь. Я схватил господина Ренсгрэйва за руку и силой вывел из комнаты. Его черты были искажены злобой и отчаянием, чего не следовало видеть умирающему. Я заставил его пересечь сад, принудил подняться в маленькую гостиную и там спросил:

– О чем вы изволили говорить? Что это за неоспоримая истина, которую вы уже давно знаете?

Он собрался было мне ответить, как вдруг раздался пронзительный жалобный крик, донесшийся до нас из комнаты больного. Глаза Генри, и так уже расширенные больше обыкновенного, страшно выпучились, извергая молнии, торжествующая улыбка появилась на его устах.

– О! – воскликнул он. – Мне знаком этот крик! Это голос смерти! Прекрасно… милости просим… тебя, которую я так часто проклинал в грубом невежестве своем, когда люди говорили, что я сумасшедший, и когда врачи поливали мне голову ледяной водой.

Эти слова могли быть произнесены и от избытка чувств, и от нервного потрясения, и от обострения его болезни, поэтому я решил применить самые осторожные меры и успокоить его, насколько возможно, разумными увещеваниями.

– Что вы хотите сказать этими непонятными словами? – спросил я так спокойно и кротко, как только мог. – Ну, полно, полно вам, садитесь, друг мой. Я у вас спрашиваю: что означают эти страшные слова, которые вы произнесли, войдя в комнату господина Ирвинга? Пожалуйста, объясните мне.

– О!.. Вам объяснить? – удивился он. – Но в этом нет необходимости, ведь вы знаете обо всем так же хорошо, как и я. – И вслед за этим, протянув руку к портрету, он прибавил: – Да вот и объяснение.

– Я что то не совсем понимаю, друг мой, вы хотите сказать, что этот портрет…

– Я хочу сказать, что вы видели его оригинал. Оригинал – Элен, жена того человека, который лежит в предсмертных муках, а между тем странно, – проговорил он, как бы одумавшись, – она не узнает меня. Нет, я уверен, что она не узнает меня. И то правда, я очень изменился, страшно изменился! Я будто столетие прожил за эти десять лет! – Он взглянул на себя в зеркало и прибавил: – Теперь я старик!

Я старался привести его в чувство и в заблуждении своем напирал на то, что, напротив, должно было совершенно сбить его с толку.

– Но, – возразил я, – госпожа Ирвинг не может быть той, с кого писали портрет: дама с этого портрета утонула десять или одиннадцать лет тому назад.

– Точно, так оно и было, – согласился Генри Ренсгрэйв, – все думали, что Лаура утонула, все в это верили, да я и сам был убежден… впрочем именно это и лишило меня рассудка. Сумасшествие мое в том и заключалось, что я считал ее умершей, но теперь я припоминаю, в минуты покоя, когда миловидное личико Лауры представляется мне таким, каким оно было на самом деле, а не таким, каким я видел его в своем безумном бреду, то есть с остекленевшими мутными глазами, со всклоченными волосами… Когда она представала передо мной дивно прекрасная, со своим нежным, восхитительным взглядом, говорила со мной кротким голосом, я знал, что она жива, хотя лживые, коварные люди говорили мне, будто бы она умерла. – И, указывая на портрет, он прибавил: – Посмотрите же, посмотрите только! И попробуйте сказать, что это не ее изображение.

– Чье изображение?

– Да госпожи Ирвинг! Не вы ли сами говорили об этом только что?

– Действительно, – сказал я, – с первого взгляда мне показалось, что госпожа Ирвинг имеет некоторое сходство с этим портретом, но теперь, взглянув на этот портрет после того, как увидел Элен, я нахожу, что какое то смутное, неопределенное сходство, конечно, есть, но вовсе не такое явное, каким оно казалось мне прежде.

– Дело не в сходстве. Я говорю, что оригинал портрета и госпожа Ирвинг – одно и тоже лицо.

Я понял, что не могу найти средства привести его в рассудок.

– Мы об этом в другой раз поговорим, – сказал я, – сегодня вам нездоровится, вы измучены… Вам надо лечь в постель. Я отсюда слышу голос доктора Горлона, он пришел к господину Ирвингу. Когда он выйдет от вашего соседа, то навестит и вас.

– Нет! Нет! Не нужно доктора! – вскрикнул Генри с негодованием. – Не нужно мне никаких докторов, и не зовите их ко мне! Я их презираю! Сколько я им ни говорил, что я не сумасшедший, они все равно лили мне ледяную воду на голову до тех пор, пока я не переставал подавать признаки жизни. Не нужно мне доктора! В постель лягу, если вы хотите, но доктора ни за что на свете не приму!

С этими словами он пугливо попятился, как ребенок, и не спускал с меня глаз, пока не запер свою дверь на ключ. После этого я услышал, как он стремглав бросился в свою комнату и закрылся на все запоры, ключ заскрежетал в замочной скважине.

Я остался один. Очевидно было, что сумасшествие, только на время отступившее, но не вылеченное до конца, за несколько минут овладело несчастным Ренсгрэйвом. Я сидел напротив портрета и пытался объяснить себе то состояние одурманенности, которое овладело мной. Я взял свечу и с вновь проснувшимся любопытством поднес ее к портрету Лауры.

Точно, нельзя было не признать – дама с этого портрета поразительно походила на госпожу Ирвинг: волосы, уложенные плотными буклями, задумчивость во взгляде, томная бледность лица – все это было совершенно схоже. Разница заключалась только в том, что девушка, изображенная на картине, казалась моложе той, которая жила в домике в конце сада; все было бы совершенно иначе, если бы модель была жива. Лауре было бы сейчас тридцать или тридцать один, между тем как Элен, по всей вероятности, едва минуло двадцать два или двадцать три.

Я осторожно спустился с лестницы и нашел, – как и предчувствовал это, входя в комнату, – Джорджа Ирвинга уже бездыханным. Еще не успев добраться до второго этажа, на середине лестницы я встретился со своей женой: она, утирая слезы, спешила ко мне, сопровождаемая доктором Горлоном… Я тут же рассказал ему обо всем, что случилось с моим домовладельцем, Генри Ренсгрэйвом.

Доктор выслушал меня со всем вниманием, он воспринял мой рассказ весьма неравнодушно и, сделав несколько замечаний, доказывавших то, как глубоко он изучил мономанию[4], пообещал прийти на следующее утро, чтобы осведомиться о состоянии здоровья господина Ренсгрэйва. Мы условились, что если оно будет не совсем стабильным, то я немедленно напишу об этом дяде больного, господину Оксли.

Это происшествие произвело на меня большое впечатление. Поэтому я на другой же день утром справился о господине Ренсгрэйве: тот уже с шести часов был на ногах, и его горничная сказала, что в восемь часов хозяин завтракал, как обычно, казался очень спокойным и скорее веселым, нежели грустным.

Доктор Горлон точно выполнил свое обещание. В девять часов я увидел, как он пришел. Мы спустились вниз, и я постучался в дверь приемной господина Ренсгрэйва. Спокойный голос произнес:

– Войдите.

Я вошел первый, доктор Горлон следовал за мной. Господин Ренсгрэйв сидел за столом, перед ним были разложены бумаги. Подозревая, что это я постучался в дверь, он заранее приготовился к встрече и казался умиротворенным и беззаботным, но не мог скрыть своего удивления и даже внезапного ужаса, когда увидел за моей спиной доктора Горлона. Сначала он побледнел как мертвец, и вслед за этим лихорадочный румянец покрыл его лицо.

Впечатление, произведенное на него этим визитом, естественно, напомнило мне историю с портретом. Я стал искать его глазами и обнаружил, что портрет обращен к стене.

Господин Ренсгрэйв, очевидно, силился скрыть свое волнение и, когда доктор Горлон простодушно поинтересовался, как его здоровье, произнес:

– Да, мой приятель Уотерс, как я полагаю, хотел позабавить нас этим нелепым приключением, которое так взбудоражило его прошедшей ночью. Непостижимая странность, надо сознаться, – не понять такой простой шутки. Например, есть какой то Джон Кембл…

Доктор Горлон прервал Ренсгрэйва, который, чтобы доказать, что он в здравом рассудке, начал, как говорится, нести пустой вздор.

– Разговор не о Джоне Кембле, любезнейший господин Ренсгрэйв, – сказал он, – а о невероятном сходстве между Лаурой и госпожой Ирвинг. Что хотелось бы мне знать прежде всего, так это историю портрета.

Господин Ренсгрэйв сначала был в недоумении: он взглянул на меня с упреком, потом, с напускной важностью вперив взор в доктора Горлона, заявил:

– Я не знаю ничего, что заставило бы меня сообщить вам мое мнение о предполагаемом или истинном сходстве, существующем между Лаурой и миссис Ирвинг. Что касается истории портрета, она связана с моей частной жизнью, которую я желаю сохранить в тайне, и, поскольку в вашем присутствии здесь нет никакой необходимости, я попрошу вас, господин доктор, сию же минуту убраться вон из моей комнаты.

Возразить на такое пожелание было нечего, господин Ренсгрэйв был хозяином в своем доме и тем более в своей квартире. Казалось, он пребывал в здравом рассудке, мы были гостями незваными, а потому Генри был в полном праве выгнать нас из своих апартаментов.

Мы поклонились господину Ренсгрэйву, пробормотали несколько извинений и тут же вышли. Когда мы оказались в моей квартире, доктор Горлон посмотрел на меня и спросил:

– Ну что? Какое впечатление это на вас произвело?

– Я совершенно убежден в том, что этот человек – сумасшедший, – твердо ответил я.

– Точно, я согласен с вами… Хотя благодаря усилию воли он сохранил твердость взгляда, но, несмотря на это, в нем сквозило что то дикое, что выдавало его сумасшествие. Сейчас он был настороже, и это говорит о том, что следует ожидать нового припадка еще до того, как мы примем какое либо решение, тем более что первый припадок его показался мне совершенно неопасным.

– А! – сказал я. – Сразу видно, что вы не застали тот момент, когда он вошел к госпоже Ирвинг, и не видели, каким адским огнем горел его взор в эту минуту, но, несмотря на все это, я того же мнения, что и вы. Правда, мы не можем распоряжаться в доме этого господина, однако, – прибавил я, – я буду наблюдать за ним и не выпущу его из виду.

Мы расстались, и на прощание доктор Горлон пообещал явиться по первому же моему зову.

На протяжении пяти или шести недель все шло своим чередом, без особых приключений. Но только с тех пор, как произошло описанное происшествие, господин Ренсгрэйв не делал себе труда скрывать, что я внушаю ему отвращение. Наконец, однажды утром он приказал передать мне, что я в конце текущего квартала должен выехать из его дома. До окончания срока моего пребывания здесь оставалось еще шесть недель.

Между тем я воспользовался всеми средствами, которые имелись в моем распоряжении, и поручил господина Ренсгрэйва надзору трех агентов, наблюдавших за всеми его действиями.

Первый острый приступ горя у несчастной госпожи Ирвинг уже миновал. После смерти мужа ее тревожило одно – ей нужно было позаботиться о том, как им с сыном жить дальше. Управление маленьким торговым делом было поручено подмастерью, и надеялись, что дела под его управлением пойдут как прежде, без большого ущерба.

Поведение господина Ренсгрэйва на протяжении трех месяцев, последовавших за описанным нами происшествием, хотя и обнаруживало подчас нервное раздражение, однако не выходило за рамки приличий. Можно даже сказать, что всякий раз, встречаясь с молодой вдовой, он казался смиренным и почтительным с ней. Я стал надеяться, что ее облик, сходство которого с изображением на портрете нанесло Генри такой удар, уже не действует на него так болезненно. Я ошибался.

Однажды воскресным вечером все собрались у меня, устроившись за столом для чаепития. Вдруг госпожа Ирвинг, бледная и дрожащая от страха, вбежала в комнату, держа своего малютку на руках, и в изнеможении опустилась с ним в кресло. Она была охвачена сильным нервным возбуждением, так что довольно долгое время не в силах была оправиться и ответить на наши вопросы. Но я и без слов мог догадаться о том, что произошло.

Наконец, когда госпожа Ирвинг смогла говорить, она рассказала мне, что уже дня два или три господин Ренсгрэйв пугает ее своими странными поступками. Подкарауливает ее на дороге и обращается с такими речами, из которых она ничего не может понять, называет ее то госпожой Ирвинг, то Лаурой Гаргравес, упорно утверждая, что она – та особа, которую он знал в графстве Йоркшир. Генри настаивал, что именно он должен был на ней жениться, а не тот человек, который недавно умер.

Он наговорил ей еще много странностей, как, например, то, что ее сын очень похож на своего отца и напоминает ей о слишком печальном прошлом и именно поэтому она упорно не сознается, что знала господина Ренсгрэйва еще до своего знакомства с Джорджем Ирвингом. Но, бесспорно, говорил он, если бы ребенок умер или исчез, к ней вернулась бы память. В довершение всего господин Ренсгрэйв предложил ей немедленно выйти за него замуж, а она ответила, что, разумеется, не сделает этого за все сокровища Индии. Тогда он, взбешенный ее отказом, убежал за какой то бумагой, которая должна была доказать ей – как он утверждал, – что она именно та самая Лаура, о которой он говорит.

– Что вы скажете на все это, господин Уотерс? – спросила с тревогой молодая женщина. – Не усматриваете ли вы в страшных словах этого человека какой нибудь угрозы? Нет ли опасности для моего ребенка и меня самой?

Я ничего не заметил, кроме нового припадка сумасшествия. Но сумасбродство это, как предполагала госпожа Ирвинг, могло быть опасно. Очевидным в этом деле было то, что господин Ренсгрэйв, пребывая в возрасте бушевавших страстей (ему было лет тридцать пять – тридцать шесть, не больше), до безумия влюбился в хорошенькую грустную молодую женщину и в новом припадке сумасшествия считал ее той самой Лаурой, которая в свое время пробудила в нем похожие чувства.

При любых других обстоятельствах и с другим человеком, а не с Генри Ренсгрэйвом, мы с женой посмеялись бы над таким дурачеством. Но поскольку госпожа Ирвинг заметила в глазах этого человека некую угрозу, говорившую о том, что с ним шутки плохи, то мы откликнулись на ее просьбу, ибо она пришла к нам, и проводили до ее квартиры, где решили дождаться господина Ренсгрэйва, пригрозившего ей своим возвращением.

В самом деле, не прошло и десяти минут, как на лестнице послышались торопливые шаги. Он не должен был застать нас у нее, но между тем мы хотели остаться, чтобы в случае необходимости быть готовыми прийти на помощь госпоже Ирвинг. Так что мы с женой поспешно вышли в небольшую боковую комнату, сквозь застекленную дверь которой могли слышать и видеть все происходящее.

Генри Ренсгрэйв вошел. Он был бледен и весь дрожал, он пытался заговорить, что то бормотал, в руке его была зажата бумага. Вся она была измята и дрожала, как и рука, в которой он ее сжимал. Он подошел к миссис Ирвинг и положил перед ней эту бумагу.

– Вот вам, – наконец, выговорил он, – вы не осмелитесь сказать, что не знаете этой песни, вы не осмелитесь сказать, что эти слова на полях написаны не вашей рукой, а если дерзнете сказать так, то я здесь же и докажу вам обратное!

– Господин Ренсгрэйв, – ответила молодая женщина со смелостью, которую ей внушало наше близкое присутствие, – господин Ренсгрэйв, клянусь, я этой песни не знаю, и признаюсь, что все, что вы говорите, совершенно нелепо. Тринадцать лет тому назад мне не было еще и девяти лет, я была тогда совсем ребенком!

– Ага! Так вы упорствуете, жестокосердая! После всех страданий, которые я вытерпел за вас, после тех дней, которые провел в слезах, после мучительных ночей, терзающих меня с той злополучной минуты, когда увидел, как вытаскивают из воды ваше бездыханное тело, с той проклятой минуты, когда мне сказали, что вы умерли?

– Умерла! – воскликнула госпожа Ирвинг. – Боже милосердный! Перестаньте безумствовать, господин Ренсгрэйв! Я – Лаура?.. Я – родом из графства Йоркшир?.. Я – утонула? Да, есть с чего мне самой сойти с ума, слушая ваши речи! Неправда!.. Меня никогда из воды не вытаскивали! Никогда и никто не мог предположить, что я умерла! Вы пугаете меня!.. Да, я вам говорю, вы меня пугаете!

– Забавно! – закричал Ренсгрэйв. – Разве вы, я и этот проклятый Бефорт… не катались ли мы седьмого августа 1821 года по Льюфильдскому озеру?.. Лодка, в которой мы сидели, не опрокинулась ли во время ужасной схватки, возникшей между ним и мной из за вас, потому что мы оба были влюблены? О! Теперь мне все понятно!.. Причиной всему ребенок!.. То прошлое, о котором он вам напоминает, мешает….

Госпожа Ирвинг пронзительно вскрикнула – рука сумасшедшего сжимала горло мальчика, но я не отрываясь смотрел сквозь стеклянные двери на Ренсгрэйва, а потому в ту же минуту ворвался в комнату. Я мгновенно освободил малютку и с такой силой оттолкнул безумца, что он отлетел в другой конец комнаты и упал навзничь, но тут же вскочил и подбежал ко мне, обшаривая между тем свои карманы, где, вероятно, искал нож или какое нибудь оружие, но, не найдя ничего и понимая, без сомнения, что проиграет в рукопашном бою, он бросил на меня один из тех ужасных взглядов, которые были ему так свойственны, и выбежал из комнаты.

Теперь дело приняло нешуточный оборот: понятно было, что этот человек упорствовал в своем безумии. Потому я тем же вечером отправил по почте письмо в графство Йоркшир. Письмо это извещало господина Оксли о случившемся и приглашало прибыть в Лондон для принятия решения о дальнейшей судьбе племянника. В ожидании Оксли мы усилили меры предосторожности, чтобы защитить госпожу Ирвинг и ее сына от любых посягательств со стороны помешанного.

Но сумасшедшие в своем безумии проявляют необыкновенную настойчивость и настолько хитроумны, что даже самый проницательный и рассудительный человек не может предугадать их поступков.

По делам службы я часто с самого раннего утра отсутствовал дома и иногда даже всю ночь должен был находиться в местах, весьма удаленных от той части города, где проживал.

Вернувшись домой к обеду, на четвертый вечер после того дня, когда я отправил господину Оксли письмо, я застал в своей квартире всех соседей, чрезвычайно взволнованных. Госпожа Ирвинг, как мне хором поведали с десяток человек, – госпожа Ирвинг умирала. Причиной ее жестоких предсмертных мучений был малютка Джордж, который непонятным образом упал в реку Лею и утонул. По крайней мере такое у всех сложилось мнение, после того как реку обшарили вдоль и поперек. Черная пуховая шляпа несчастного малютки, украшенная перышком, была найдена плавающей около берега на довольно большом расстоянии от того места, где он предположительно упал; тело, розыски которого так ничего и не дали, вероятно, было унесено в Темзу сильным течением.

Ужасная догадка вдруг промелькнула в моем сознании.

– Где господин Ренсгрэйв? – спросил я.

Никто этого не знал, никто не видел его с двух часов пополудни, то есть именно с тех пор, как исчез ребенок. Из всего того, что я видел и слышал, из той ненависти, которую господин Ренсгрэйв испытывал по отношению к маленькому Джорджу, было очевидно, что, кроме сумасшедшего, никто не мог совершить такого ужасного преступления. Итак, прежде всего я выпроводил из дома всех сочувствующих, которые его заполонили, потом поспешил к госпоже Ирвинг, где застал доктора Горлона, который оказывал ей помощь. Удар был жестокий – опасались воспаления мозга, доктор Горлон пустил ей кровь и поставил пиявок. Благодаря этим энергичным действиям надеялись, что лихорадка пройдет.

Подозрения доктора были схожи с моими, но он уклонился от каких бы то ни было советов, доверяя моей предусмотрительности. К несчастью, в то время я был еще новичком в делах подобного рода, теперь я уже приобрел некоторый опыт, и, если бы мне вновь случилось оказаться в подобных обстоятельствах, последствия были бы не столь неприятны, как в то время.

Я решил дожидаться господина Ренсгрэйва, позвав к себе в напарники управляющего. Мы всю ночь бодрствовали, эта ночь тревожных ожиданий тянулась мучительно долго, мое нетерпение и раздражение с каждым часом усиливались. В десять часов я был убежден, что Генри Ренсгрэйв – преступник, в одиннадцать я готов был передать его в руки правосудия, в полночь чувствовал, что удушу его собственноручно.

Страдальческие вопли, временами раздававшиеся из комнаты госпожи Ирвинг, действовали на меня страшно угнетающе: перед моим внутренним взором стояла эта несчастная мать, обреченная до конца дней на безутешное горе из за преступного деяния сумасшедшего.

Только в два часа ночи мы услышали осторожные шаги – кто то крадучись приближался к двери. Это был господин Ренсгрэйв, его рука до того дрожала, что он несколько минут не мог вставить ключ в замочную скважину. Неудивительно было видеть сумасшедшего дрожащим и бледным, как призрак.

В действительности, как я узнал впоследствии, в нескольких шагах от двери он кого то встретил и спросил о госпоже Ир– винг, и ему ответили, что она умирает или, возможно, уже умерла. Я знал, что он никогда не пил вина, однако, судя по его речам, можно было предположить, что пьян. Шатаясь, Генри поднялся на несколько ступеней по лестнице, которая вела в комнату больной, и, увидев нас на площадке, отступил назад. Зубы его стучали, как при сильном ознобе.

– Ведь это неправда, не так ли, что Лаура… что госпожа Ирвинг при смерти?

– Вы ошибаетесь, господин Ренсгрэйв, – возразил я суровее и громче, чем следовало, ведь мы находились всего в трех шагах от спальни больной. – И если, как я подозреваю, – продолжал я, – ребенок утоплен вами, то в весьма скором времени вы должны будете ответить перед Богом за два преступления вместо одного.

Из горла несчастного вырвался сдавленный стон, его окоченевшие пальцы тщетно силились ослабить узел на шейном платке. В то же мгновение в комнате госпожи Ирвинг раздался шум, похожий на звуки борьбы. Приставленная к постели больной служанка закричала во весь голос:

– Помогите!

– Возьмите на свое попечение госпожу Ирвинг, – сказал я, обращаясь к управляющему, и сделал шаг к Ренсгрэйву, чтобы стащить с него галстук, ибо по судорожному подергиванию лица я видел, что он может вот-вот задохнуться, но несчастный, неправильно истолковав мои намерения, отскочил в сторону и очутился перед госпожой Ирвинг, которая в этот момент вышла из своей комнаты.

Лицо молодой женщины было искажено ужасом, на ее белой ночной кофте расползалась широкая кровавая полоса: перевязка, стягивавшая рану госпожи Ирвинг, сбилась, и рана снова открылась.

Вид этой женщины, бледной, окровавленной, привел в ужас даже меня, не говоря уже о Ренсгрэйве, который, при всей страстной любви к ней, был причиной поразившего ее несчастья. Но самое страшное было впереди, когда безутешная мать, собравшись с последними силами, приподняв окровавленную руку, указала на него и прокляла именем своего погибшего ребенка. Вы сказали бы, что материнское проклятие обрушило на этого несчастного гром небесный: Ренсгрэйв отступил, поднял свои трясущиеся руки над головой и, прежде чем я успел подхватить его, упал навзничь с верхней ступени лестницы и остановился только на последней.

Управляющий и я, бросившись к сумасшедшему, подняли его на руки, кровь хлынула из его рта и страшной раны на виске, которую он получил при падении. Я крикнул служанке, чтоб она занялась госпожой Ирвинг, обещая немедленно вернуться, потом мы отнесли господина Ренсгрэйва в его комнату и уложили в постель. Он был без чувств. Управляющий в ту же минуту оставил меня и побежал за доктором Горлоном.

Несмотря на значительную потерю крови, доктор нашел крайне необходимым еще раз пустить ему кровь, но больной открыл глаза только на рассвете; дар речи он совершенно утратил и, несмотря на все усилия, не смог произнести ни слова.

Доктор Горлон приблизился к постели Ренсгрэйва и торжественным голосом произнес:

– Милостивый государь, часы ваши сочтены: еще до вечера вы предстанете перед Творцом. Вы совершили ужаснейшее преступление, в котором только можно заподозрить человека, – пришло время покаяться!

Ренсгрэйв проявил решительное возражение, все остававшиеся у него силы будто совершенно истощились в крике, но это не возымело на доктора никакого действия.

– Если же, напротив, – продолжил он, – ребенок жив, не усугубляйте отчаяния несчастной матери и постарайтесь указать нам, где мы сможем его найти.

Несчастный протянул руку в направлении своей одежды, которую мы второпях бросили на первый попавшийся стул. Я схватил платье Ренсгрэйва и разложил перед ним на постели. Поскольку одна его рука совершенно отнялась, а другой он едва мог владеть, то я вынужден был сам обыскать все карманы. Добравшись до бокового, я вынул из него несколько листов бумаги и разложил их на постели. Генри с трудом показал пальцем на одну из них. Это был адрес, содержавший следующие слова: «Г. Томпсон, Камден-таун».

– Что это означает? – спросил я. – Там находится малютка?

Он сделал утвердительный знак. Я осмелился сказать несчастной матери несколько утешительных слов, но слабо надеялся на показания умирающего сумасшедшего. Однако он сказал чистую правду.

В три часа пополудни госпожа Ирвинг со своим милым Джорджем на руках вошла в комнату умирающего и нежным утешительным голосом сняла с него проклятие, которое возложила.

Казалось, Ренсгрэйв только и ждал этого отрадного видения, чтобы испустить последний вздох. Увидев госпожу Ирвинг с сыном на руках, улыбка, которая, казалось бы, навсегда покинула изможденное лицо несчастного, снова появилась на его устах, затем они приоткрылись, едва заметно колыхнулась грудь, вырвалось легкое дыхание.

Все замерло. Этот вздох был последним.

X, Y, Z.

Записки полицейского (сборник)

В начале 1832 года некоторые английские журналы напечатали следующее объявление:

«Если уроженцу Галлии, господину Овену Ллойду, старшему управляющему одного из крупнейших торговых домов Англии, будет угодно сообщить свой адрес господину X, Y, Z через почтовую контору Сен-Мартена, то он получит известие настолько же для себя выгодное, насколько и неожиданное».

Это таинственное объявление, которое несколько дней подряд публиковалось в газете «Таймс», очень подстегнуло мое любопытство.

Определимся со значением слова «любопытство». Я говорю вовсе не о суетном желании вмешиваться в чужие дела и быть посвященным в тайны, которые нас не касаются, но о стремлении понять причины этого настойчивого призыва. Мне с первого же взгляда показалось, что в этом объявлении кроется какая то ловушка. Чем чаще я на него натыкался, тем больше убеждался, что появления Овена Ллойда ждали с какими то преступными намерениями.

Впрочем, уверенность моя скоро подтвердилась следующим объявлением: «Пятьдесят гиней в награду от господина Уоткинса тому, кто укажет господину X, Y, Z место жительства Овена Ллойда».

В этом повторном призыве угадывалось сильнейшее желание узнать требуемый адрес, судя по обещанной награде в пятьдесят гиней за несколько слов на клочке бумаги. Но он так же остался без ответа, как и первый, и когда глаза мои в десятый раз наткнулись на это объявление, я подумал: «Полно! Овен Ллойд – старая лиса, он не попадается на приманку».

Неделю спустя в газете появилось объявление о той же особе, нисколько не походившее на прежние, те, которые были напечатаны раньше, и в особенности на первое. Привожу текст этого объявления:

«Тридцать гиней в награду тому, кто предоставит сведения, которые помогут арестовать Овена Ллойда».

Затем следовало подробное описание примет и возраста той персоны, которая стала объектом столь настойчивых розысков. Первые два объявления были даны той же особой, которая напечатала и третье. Уж не утратил ли этот человек надежду завлечь Овена в западню? Не это ли стало причиной, по которой он решил воззвать к корыстным интересам доносчика?

Я настолько был уверен, что все три объявления – дело рук одного и того же лица, что решительно отправился к своему начальнику с намерением просить у него позволения заняться этим делом. Я пристрастился к своему ремеслу и был очень счастлив, когда в непростых обстоятельствах мог добиться успеха.

В ту минуту, когда я отворил дверь в кабинет главного суперинтенданта, он отдавал приказание позвать меня к себе.

– А! Вы очень кстати! – воскликнул он. – Любезнейший господин Уотерс, добро пожаловать, прошу вас сию же минуту отправиться к господину Шмидту, управляющему одним из крупнейших торговых домов Сити.

– С какой целью? – осведомился я.

– Вы уже, наверно, догадываетесь, с какой… с целью найти там скрывающегося преступника. Дело, которое вы обсудите позже с этим негоциантом, заключается в том, что в его собственном доме произошла значительная кража. Дом расположен в восточной части Лондона. Это преступление совершено недели две или три тому назад. Я полагаю, что необходимые для задержания подозреваемых предписания уже были истребованы и доставлены господину Шмидту. Так что отправляйтесь к нему, соберите все сведения, которые ему будет угодно сообщить вам, потом возвращайтесь сюда, и по прибытии мой секретарь передаст вам все бумаги, которые вам могут понадобиться.

Я поспешно отправился к господину Шмидту. Управляющий ввел меня в небольшую приемную, смежную с магазинами, тут он попросил меня дождаться прихода хозяина заведения. На столе, стоявшем посреди комнаты, лежала газета, развернутая на странице, где находилось последнее объявление.

«Тридцать гиней в награду тому, кто предоставит сведения, которые помогут арестовать Овена Ллойда».

«Ха! Вот как! – подумал я. – Уж не господин ли Шмидт – тот самый X, Y, Z, который так страстно желает ареста Овена Ллойда?».

Через несколько минут, как и предупреждал меня управляющий, появился господин Шмидт.

Мое внимание, постоянно разжигаемое уже несколько дней, полностью сосредоточилось на нем. Это был мужчина лет шестидесяти, с грубыми, резко очерченными чертами лица, с решительной и стремительной походкой; глаза его, блестящие и черные, выдавали в нем человека редкого ума и силы воли. Одним словом, у него был тот величественный вид, которая приобретается от привычки повелевать, от сознания своей высокой одаренности и чрезвычайных способностей к торговому делу, и в особенности от уверенности в благосклонности судьбы, которой считаешь себя достойным.

Он, в свою очередь, взглянул на меня, как бы прикидывая, какую я могу занимать ступень в полицейской иерархии и какие мои качества имели решающее значение при определении меня на эту должность.

– Я полагаю, – наконец, произнес он, поклонившись мне сухо, с холодной вежливостью, – что вы уже успели ознакомиться с объявлениями, помещенными в разных газетах. – И он указал мне на те, которые были разложены на столе.

– Как же, – ответил я, – и, само собой разумеется, я предположил, что вы и есть тот самый господин X, Y, Z.

– Вообще то, сударь, – проговорил негоциант таким тоном, в котором на этот раз отчетливо чувствовалось презрение, – многие преждевременные предположения зачастую бывают нелепы, тем более при нынешних обстоятельствах.

Я взирал на господина Шмидта как человек, твердо решивший рано или поздно потребовать у него объяснения этой дерзости. Он продолжал все тем же презрительным тоном, словно поздравляя меня с моим открытием:

– Имя мое Шмидт, и я жду… – при этом он вынул из кармана часы и посмотрел на них, – через семнадцать минут я жду прибытия сюда лица, которое именует себя литерами X, Y, Z. Теперь, сударь, чтобы вы не терялись в догадках, я скажу, что причины, побудившие меня отыскать и познакомиться с этой особой, основаны на предположениях…

Я улыбнулся. Господин Шмидт удивился моей реакции, поскольку не ожидал от меня ответа, произнеся слово «предположения».

– Рассмотрим же эти предположения, сударь, – сказал я.

– Итак, – продолжал негоциант, – я полагаю, что, желая, так же как и я, по причинам не менее моих важным, выяснить место пребывания Овена Ллойда, этот господин без лишних возражений примет предложение, которое я намерен ему сделать.

– И это предложение заключается?.. – спросил я.

– В том, что мы поделим расходы, которые потребуются на производимые нами розыски. Но прежде всего нужно осведомиться, или открыто, или прибегнув к почте, об основаниях, побудивших сэра X, Y, Z начать поиски. Если его изыскания, так же как и мои, имеют целью предать Овена суду, то дело пойдет без затруднений, и мы как нельзя лучше поймем друг друга, но если, напротив, незнакомец покровительствует Ллойду, что вредит моим интересам, то на вас лежит обязанность, милостивый государь, а на мне право заставить говорить этого родственника или покровителя Овена Ллойда. Теперь, – продолжал господин Шмидт, – позвольте посвятить вас в отдельные подробности, которые могут внести ясность, а главное, придать стройность подозрениям, занимающим мой ум. Вам, без сомнения, известны обстоятельства кражи, совершенной в моем доме на Бок-стрит недели две тому назад?

– Разумеется, сударь, – ответил я. – Я читал рапорт чиновников, откомандированных на место, и заключил из него – это было нетрудно сделать, – что виновники преступления знали расположение комнат и образ жизни ваших домашних.

– На этот раз замечание вполне справедливо, сударь. Теперь позвольте мне сообщить вам, для справки, некоторые сведения.

– Замечательно, – согласился я. – Кстати, у меня есть записная книжка и карандаш.

– Овен Ллойд, – продолжал хозяин, – уроженец Галлии, принадлежит к благородному и уважаемому семейству. В продолжение нескольких лет Овен Ллойд управлял делами моего дома, и поведение его в течение всего этого времени было безукоризненно. Овен, к несчастью, выглядит моложе своих лет и имеет слабый характер. Он наделен, как обыкновенно говорится, добрым сердцем, а вследствие этого не в состоянии отказать в услуге тому, кто его попросит; эту услугу он готов оказать даже в ущерб своему благосостоянию.

– Понимаю, сударь, – кивнул я, – но не могу понять, какое отношение все эти подробности могут иметь к…

Господин Шмидт прервал меня.

– К возложенному на вас поручению? Позвольте. Может быть, вы не видите этой связи, а мне она известна, и через несколько минут, надеюсь, я смогу и вам все растолковать. Года три тому назад Овен Ллойд оказался в крайне затруднительном положении, и это нельзя было объяснить ничем иным, кроме крайней мягкости характера, о которой я уже упоминал. Невзирая на мои советы, несмотря на решительное мое сопротивление, Овен поручился за каких то мнимых приятелей в займе на довольно значительную сумму денег. За несколько дней до наступления срока платежа по векселю его приятели исчезли. Овен же был не в состоянии выполнить взятое на себя обязательство, вследствие чего не нашел ничего лучше, как укрыться от преследований своих заимодавцев, бежать из моего дома, и никто с этого времени не мог узнать места его нахождения. В первые дни после поступления Овена в мою контору, семь лет тому назад, я принял к себе галла по имени Эдвард Джонс. Начальник полиции, вероятно, сообщил вам приметы этого человека, а также и его жены.

Эдвард Джонс был в конечном счете выгнан из моего дома, и это стало следствием его дурного поведения и целого ряда злоупотреблений с его стороны. Правда ли, нет ли – не знаю, но говорят, что Джонс отправился в Америку или собирался туда ехать. Но, когда этот человек работал в моей конторе, он завязал дружеские отношения с Овеном, который был его земляком, и оказывал разрушительное влияние на слабохарактерного и нерешительного приятеля. А теперь слушайте с особым вниманием. Эдвард Джонс, который, как все предполагают, находится в Америке, был замечен дня три тому назад одним из моих управляющих близ Темпл-бара.

Негоциант прервал свой рассказ, снял очки и продолжал, сделав знак, чтобы я прекратил делать пометки.

– Я полагаю, господин Уотерс, что колебание, предшествующее преступлению, когда преступление это замышляется человеком слабохарактерным, очень быстро превращается в расчет, если этот человек, чтобы найти опору, подчиняет свою нерешительность упрямой воле закоренелого преступника. Я сказал вам это для того, чтобы подвести к моему убеждению. Оно заключается в том, что, доведенный нищетой до крайности и поддавшийся воздействию Джонса, Овен Ллойд, управляющий честный и трудолюбивый, сделался мошенником.

– Итак, сударь, по вашему мнению, один из виновников преступления, совершенного в вашем доме на Бок-стрит…

– Да, я так думаю, скажу даже больше: я уверен в этом. И вот почему: третьего дня в моей библиотеке, за книжной полкой, нашли бумажник. Поскольку воры из этой комнаты ничего не похитили, то осмотр недвижимости был произведен довольно быстро и весьма поверхностно. Я же знаю, что этот бумажник – да вот, взгляните, вот он, – принадлежит Овену Ллойду, я несколько раз видел его в руках несчастного, и как доказательство моего заявления, что именно он был владельцем этой вещицы, – две вытесненные на сафьяне заглавные буквы О. и Л. Сверх того, в нем найдено банковское обязательство на пятьсот фунтов стерлингов, которое, как вам известно, принадлежит банку графства Гемпшир.

Я взял бумагу из рук господина Шмидта.

– На билете значится 1831 год, – заметил я.

– Именно это и доказывает виновность Овена, а сверх того я имею самые убедитель– ные причины предполагать, что он бывает или проживает в Гемпшире.

Негоциант вынул из кармана бумажку, исписанную мелким почерком.

– Я буду откровенен, – продолжал он, – и сообщу вам весьма важные сведения, но такие, которые следует знать лишь вам одному.

Я поклонился в знак признательности. Господин Шмидт помолчал немного, а затем сказал:

– Овен Ллойд женат, жена его, еще молодая женщина, отличается здравым умом и отменной рассудительностью, вкупе с замечательной красотой; дочь, их единственное дитя, наследовала все лучшие качества своей матери. Жена моя обожала Каролину, и, вполне естественно, кроткая и очаровательная девушка постоянно посещала дом на Бок-стрит. Я находил, при всем моем уважении к этой девице, неприличными ее ежедневные беседы с моим сыном.

Сын мой, господин Уотерс, – скажем об этом мимоходом, – только на четыре года старше мисс Каролины, которой едва минуло шестнадцать лет.

В то время, когда, под бременем своего неисполненного обязательства, Овен Ллойд вынужденно покинул Лондон, Артур – так зовут моего сына, – Артур и Каролина были влюблены друг в друга.

– Как вы узнали об их взаимной привязанности?

– Из письма, несколько строк которого дали понять, что Каролина и он уже давно состоят в любовной переписке. Оба они выжидают более удачного времени для осуществления их общих желаний, а это время, вероятно, наступит, – прибавил господин Шмидт с улыбкой, исполненной грусти и горечи, – когда меня не будет в живых.

– Если мисс Каролина проживает в доме своего отца, то, значит, вы знаете место его жительства.

– Не совсем. Овену неизвестно о страстной любви наших детей, равно как и о возникшей между ними переписке. В письме, которое попало мне в руки, молодая девушка, в ответ на вопрос моего сына, говорит, что ее отец никогда не простит ей нескромное признание об истинном месте ее жительства. Вы понимаете причину, господин Уотерс, не так ли? Вследствие этого она умоляет его не пытаться узнать место ее пребывания. Надо вам сказать, сэр, что сын мой ныне стал совершеннолетним и, благодаря средствам, отошедшим ему по завещанию от умершей тетки, вполне независим и имеет достаточное состояние.

– Какой штемпель вы заметили на письме мисс Ллойд?

– Чаринг-Кросс. Каролина предупреждала моего сына, что письмо должен был доставить на почту один приятель, и я не сомневаюсь, что этот приятель – соучастник ее отца, то есть Эдвард Джонс. Теперь самые важные слова этого письма: «С отцом моим несколько дней тому назад случилось в лесу несчастье, но благодаря нашим заботам он совершенно поправился». Вы можете заметить, господин Уотерс, что неосторожно написанное слово «в лесу» зачеркнуто, но недостаточно сильно, чтобы его нельзя было разобрать. Сопоставьте эти два обстоятельства, соседство леса и место жительства Овена Ллойда, с тем фактом, что он обладает банковским билетом графства Гемпшир, и тогда скажете, как и я, что преступник обитает там в какой нибудь лесной глуши.

– Ценю точность ваших замечаний, сэр, – сказал я негоцианту, – и, соглашаясь с вами, считаю их основанными на фактах.

– Вы должны понять, господин Уотерс, из сообщенных мною сведений, что я нисколько не забочусь о том, чтобы мне были возвращены вещи, у меня похищенные. То, чего я желаю, и желаю искренно и страстно, – это положить непреодолимую преграду между моим сыном и мисс Каролиной и прервать во что бы то ни стало завязавшуюся между ними переписку. Самое же надежное средство разрушить их связь – обвинить Овена Ллойда в краже и предать его суду.

В эту минуту наш разговор был прерван вошедшим управляющим. Он явился известить о визите господина Уильяма Ллойда. Это был тот самый человек, которого ожидал господин Шмидт и который скрывался за литерами X, Y, Z.

– Попросите господина Уильяма Ллойда войти, – распорядился негоциант, поспешно убирая газеты в один из ящиков стола. – Вы понимаете, по схожести имен, – обратился ко мне господин Шмидт, – что долгожданный гость, должно быть, родственник Овена. Не говорите ни слова, но будьте настороже и слушайте внимательно.

Господин Уильям Ллойд вошел. Это был мужчина высокого роста, худощавый; его бледное исхудалое лицо свидетельствовало о нравственных муках или совсем недавно перенесенных страданиях. По-видимому, он уже переступил пятидесятилетний рубеж, но движения его еще были довольно развязны, как у мужчины лет тридцати. В его поведении сквозило врожденное чувство собственного достоинства, которому еще больше прелести придавали кротость и доброта во взгляде.

Господин Уильям Ллойд выглядел взволнованным и растроганным. Отвесив поспешный поклон, он торопливо обратился к господину Шмидту.

– Из этого письма, полученного мной сегодня утром, я узнал, – он держал в руке упомянутое письмо, – что вы можете дать мне сведения о моем брате, Овене, с которым я уже столько лет разлучен. Где он, сударь? Будьте так добры, скажите мне!

Задав умоляющим голосом этот короткий, но важный для него вопрос, Уильям Ллойд внимательно осмотрел все углы комнаты, бросив на меня беспокойный взгляд, потом, вновь обратившись к господину Шмидту, взволнованно прибавил:

– Не умер ли Овен, сударь? Умоляю вас, скажите мне всю правду, не терзайте мое сердце минутами неизвестности!

– Садитесь, милостивый государь, – ответил негоциант, пододвинув своему посетителю кресло. – Ваш брат на протяжении нескольких лет состоял у меня главным управляющим по торговле.

– Состоял! – с возрастающим волнением вскрикнул Ллойд. – Стало быть, его уже нет у вас? Значит, он вас оставил?

– Да, сударь, уже три года тому назад. Не перебивайте меня. Совсем недавно я получил окольными путями известия о вашем брате. Этих сведений, при личном подтверждении, которое вы, без сомнения, в состоянии нам дать, будет достаточно, чтобы сей господин, – тут негоциант указал на меня, – смог определить его местопребывание в настоящее время.

Я не в состоянии был вынести безмолвного изучающего взгляда, который устремил на меня господин Ллойд. Я поспешно встал, под предлогом того, что нужно запереть полуотворенное окно.

– Какая причина побуждает вас так усердно разыскивать моего брата? – спросил Ллойд с заметным беспокойством. – Быть не может, чтобы… Нет, брат мой, как вы сказали, уже три года как покинул ваш дом. Впрочем, я Овена знаю, и предположить, что… это было бы настолько же несправедливо, насколько и нелепо.

– Если сказать вам истинную правду, сударь, – подхватил негоциант после непродолжительного молчания, – я должен сознаться в моих опасениях. Видите ли, я боюсь, что мой сын совершит безрассудный поступок и сблизится больше, чем я того желаю, с… семейством вашего брата, одним словом, я боюсь, что он без моего согласия даст свое имя вашей племяннице, мисс Каролине. И я желал бы увидеть Овена, чтобы получить от него…

– Каролине! Каролине! – дрожащим голосом произнес господин Ллойд, и глаза его увлажнились. – Да, точно, так и есть, его дочь зовут Каролиной!

Гость сидел некоторое время погруженный в печальную задумчивость, потом, привстав, сказал, обращаясь к негоцианту строгим голосом и с горделивым видом:

– Мисс Каролина Ллойд, сударь, достойна по рождению своему и, если не ошибаюсь, по своему нраву и воспитанию носить имя знатнейшего из торговцев нашей страны.

– Я в этом не сомневаюсь, – сухо ответил хозяин, – но на меня нельзя гневаться, сударь, за то, что я вынужден был сказать вам, что буду категорически возражать, если мой сын решит назвать мисс Каролину своей супругой.

После этих слов взор Уильяма Ллойда, лишь минуту назад горделиво сверкавший, вдруг сделался почтительным и почти покорным.

– Как могу я узнать, – спросил Ллойд, – как я могу удостовериться в том, что вы с чистым сердцем участвуете в деле, о котором мы говорили?

В ответ на это замечание господин Шмидт положил перед гостем письмо пребывавшей в неведении девушки, объяснив случайность, благодаря которой это письмо попало к нему. Руки Ллойда дрожали от волнения, когда он взял это письмо. Казалось, что, когда он погрузился в чтение, мысли его обратились к прошлому, к тем далеким дням, воспоминание о которых осталось неизгладимым в его памяти.

– Бедное дитя! – произнес он печально. – Бедное дитя! Еще так молода, так нежна и кротка, а уже вынуждена перенести столько горя! Ее мысли, речи – живое напоминание о ее матери, тогда еще молодой, прекрасной и так же страдавшей. Овен, наверное, все тот же добряк, по прежнему чистосердечный и доверчивый, все так же достойный уважения людей честных, а между тем он стал жертвой мошенников и пройдох.

Договорив эти слова, господин Ллойд уронил голову на руки и, судя по всему, погрузился в глубокие размышления. Это задумчивое молчание беспокоило негоцианта, опасавшегося, что его гость может что нибудь заподозрить. Наконец, Уильям Ллойд поднял голову.

– Милостивый государь, – обратился он к хозяину, – если все ваши сведения ограничиваются этим письмом, то мы настолько же далеки от моего брата, как и вчера… как и месяц, как и несколько лет тому назад, а не зная ничего, я не могу помочь вам в поисках.

– Давайте обсудим это дело хладнокровно и беспристрастно, – предложил господин Шмидт. – Очевидно, что брат ваш живет не в Лондоне и поэтому он не мог ответить на ваше обращение к нему.

– Вероятно, сударь.

– Перечитайте внимательнее письмо мисс Каролины, и вы найдете в нем два слова, их еще довольно легко можно разобрать, хотя они тщательно зачеркнуты.

– И точно, – согласился господин Ллойд, – кажется, слова эти – «в лесу», но что они означают?

Господин Шмидт прервал своего собеседника.

– Скажите, нет ли в Англии такой местности, которая по какой либо причине заслуживала бы внимания вашего брата, чтобы он мог избрать ее себе для постоянного проживания? Мне часто приходилось слышать, что джентльмены с утонченным вкусом и богатой душой, пытаясь избежать праздности, удалялись преимущественно в те места, где провели лучшее время в своей жизни – детство и отрочество.

– Это довольно естественное стремление, – ответил господин Ллойд, не заметив насмешливой улыбки, блуждавшей на устах негоцианта. – Я и сам нередко чувствовал живейшее желание возвратиться на родину, в те края, с которыми связаны мои первые воспоминания, и это желание становилось еще острее, когда мне улыбалась удача, вознаграждая меня за все усилия. Но Овен не вернулся бы в счастливую страну Галлию, в Кармартен: там он был бы обречен на презрение, может быть, все отвернулись бы от него, – уж это такая страна, где на протяжении жизни нескольких поколений род наш был равен самым богатым и самым знатным фамилиям. К тому же, – прибавил гость, – я уже обыскал Кармартен и его окрестности, но все мои поиски оказались безуспешны.

– А жена его, – подхватил неугомонный негоциант, – жена его не считает себя уроженкой Галлии?

– Нет! Однако припоминаю!.. В лесу! Должно быть, там! Каролина Эджварт, жена моего брата, родилась в Бьюли, в Нью-Форесте. Там у нее было одно небольшое, о, весьма небольшое владение… Может быть, оно принадлежит ей и поныне? Удивительно, как это до сегодняшнего дня не приходило мне в голову! Сию же минуту отправляюсь в Гемпшир!

Но тут он остановился и ударил себя по лбу.

– К несчастью, я не могу этого сделать: одно весьма важное дело требует, чтобы я задержался в Лондоне еще на два дня.

Негоциант указал на меня и сказал господину Ллойду:

– Учитывая вашу занятость, этот джентльмен может сию же минуту отправиться в Бьюли.

– Великолепно! – почти с радостью ответил несчастный брат. – Я постараюсь вооружиться терпением. Вот, господин Уотерс, – прибавил он, – возьмите мой адрес, будьте столь любезны, зайдите ко мне до вашего отъезда из Лондона и примите мою благодарность за все ваши одолжения. Тысячу благодарностей!

Потом доверчивый джентльмен, схватив господина Шмидта за руку, продолжал:

– А вас, сударь, да благословит Господь за то, что вы осветили мне путь во мраке моих бесконечных и безуспешных поисков. Вам нет никакой надобности отправлять письмо Каролине или ее отцу и просить об освобождении вашего сына от данных им обещаний, будьте спокойны. Я обещаю вам, сударь, что моя племянница никогда не войдет в такое семейство, которое не желает ее принять.

С этими словами господин Ллойд раскланялся и вышел. Я следил за посетителем до тех пор, пока двери за ним не затворились. Вероятно, на лице моем отражалось все, что происходило в моей душе.

– Господин Уотерс, – сказал мне негоциант, когда мы остались одни, – надеюсь, вы отбросите на время излишнюю деликатность и свято исполните столь важное поручение, возложенное на вас, то есть как следует исполните свои обязанности.

Это замечание оскорбило меня до глубины души.

– По какому праву, милостивый государь, – едва сдерживая свой гнев, спросил я, – вы делаете мне подобные замечания?

– По тому праву, которое дают мне мои опасения, потому что, заявляю вам, я очень хорошо заметил – вы осуждаете то, как я поступаю по отношению к брату Овена Ллойда.

– Вы заставляете меня сказать правду: да, я не оправдываю ваш поступок, скажу вам больше – я не нахожу его достойным той высокой репутации честного человека, которой вы пользуетесь, а между тем прекрасно осведомлен, до каких пределов должны простираться непростые обязанности, внушаемые мне долгом, и эти обязанности я свято выполню.

– Я в этом уверен, сударь, – живо подхватил господин Шмидт, – и эта уверенность позволяет мне всецело положиться на вашу честь.

Я уже собирался выйти из приемной, как вдруг негоциант схватил меня за руку.

– Подарите мне еще одну минуту, сударь, еще одно мгновение.

Потом, когда я поклонился в знак того, что внимательно слушаю, хозяин продолжил.

– Вы очень хорошо понимаете, не правда ли, – сказал он, – что главная цель моих розысков – это разрыв отношений Артура с мисс Каролиной?

– Как нельзя лучше.

– В таком случае потрудитесь не забыть, сударь, что я нисколько не желаю продолжать преследование Овена – только бы он согласился признать, что совершил преступление, и этим положил между своей дочерью и моим сыном непреодолимую преграду. Вы понимаете?

– Вполне понимаю, сударь, но вы, в свою очередь, позвольте мне заметить, что мои обязанности, о которых вы так настоятельно напоминали мне только что и которые я должен свято исполнять, не дозволяют мне следовать вашим инструкциям. Итак, до свидания, сударь.

Я вышел и немедленно отправился к Уильяму Ллойду. Он дожидался меня с нетерпением. Сознаюсь, что достойный джентльмен внушал мне такую же горячую симпатию, какое отвращение я чувствовал к Шмидту. Я с искренним сочувствием выслушал краткую повесть, которую он рассказал мне с наивным простодушием ребенка.

Осиротев в юные годы, Уильям и Овен растратили свое состояние, полученное в наследство, но, незадолго до окончательной утраты своего имущества, оба брата воспылали страстной любовью к одной женщине, и эта особа была не кто иная, как мать мисс Каролины. Доведенный до отчаяния предпочтением, оказанным юной девицей брату его, Овену, Уильям, вследствие жестокой ссоры, расстался с обрученными женихом и невестой. Потом каждый из братьев самостоятельно стал заботиться о поправке своего расстроенного состояния.

Уильяму досталось в управление значительное имение, принадлежавшее одному плантатору на Ямайке. Он отправился к месту своего назначения с той радостью, какую переживает человек отчаявшийся, удаляясь от мест, где на его долю выпало немало страданий.

Благодаря удачным обстоятельствам через несколько лет он стал владельцем огромного состояния, но состояние это не приносило счастья достойному и честному джентльмену. Этому сердцу, променявшему страстную любовь на тихую, безмятежную грусть, требовалось быть пускай и негласным, но свидетелем счастья своего брата и той, которую он любил. Итак, Уильям по прошествии нескольких лет возвратился на свою родину в надежде в скором времени там умереть или, вооружившись решимостью, примириться и жить в согласии с Овеном и в счастье, которое своим нажитым богатством он мог предоставить семейству брата, если соединение двух любящих сердец привело к появлению семейства.

Я клятвенно пообещал господину Уильяму Ллойду тотчас явиться к нему по прибытии и сообщить ему все, что узнаю о его брате. Я прибыл в Саутгемптон глубокой ночью. Тут мне объяснили, что кратчайший путь до Бьюли проходит через реку. Эта дорога должна была вывести меня к деревушке Хайт, лежавшей в нескольких милях от Бьюли.

После непродолжительного, но сытного завтрака я отправился на набережную, где у причала стоял баркас: я уселся в него, и он неторопливо заскользил по прозрачным водам реки, когда внимание мое, поначалу обращенное на окрестности, вдруг остановилось на двух особах, сидевших на корме нашего судна. Этими двумя были мужчина и женщина. Украдкой изучив лица моих спутников, я совершенно убедился в том, что этот мужчина был господином Эдвардом Джонсом, а дома – его женой. Вероятно, они не заподозрили меня ни в чем, вдобавок оба казались до того спокойными и беспечными, что, без сомнения, не имели ни малейшего понятия о розысках, устроенных по просьбе господина Шмидта.

Когда лодка преодолела треть пути, мой попутчик объявил перевозчику, что намерен остановиться в селении Хайт и затем пешком добраться до Бьюли. Я принял твердое решение временно не нарушать покой обоих супругов и остался весьма доволен полученным результатом.

Только мы вышли на берег, как супруги направились в хижину, стоявшую на берегу реки. Если судить по ее внешнему виду и по развешанным на дверях этой хижины снастям, то можно было предположить, что там живут рыболовы. Поскольку найти в этом месте какой нибудь экипаж было весьма трудно, если не сказать невозможно, то я пешком отправился в Бьюли.

Этот живописный городок расположился на тенистом берегу неподалеку от молодого леса, он предстал передо мной во всей красе в окружении очаровательных пейзажей: одной стороной он выходил на реку, с другой – его окрестности были окружены лесом и переливающимися под ласковыми солнечными лучами нивами.

Мне нетрудно было, задав несколько отвлеченных и незначительных вопросов, выведать у служанки того трактира, где я остано– вился, все необходимые мне для дальнейшего расследования сведения.

И точно, служанка сообщила, перемежая ответы на мои вопросы с пустой болтовней, что Овен Ллойд проживает в небольшом доме, отстоящем на расстоянии мили от трактира, и что занятия его заключаются в измерении строевого леса, а именно бука, ясеня, тополя и ели, которого у него порядочный запас и продажей которого он занимается. Что же касается дочери Овена Ллойда, мисс Каролины, то она была, если верить словам служанки, очаровательной особой, рисовала, как заправский художник, и вышивала шелковыми нитками дивные цветочные узоры. Последний образчик ее рукоделия находился перед моими глазами – на вышивке была изображена фарфоровая ваза, наполненная цветами. Цветы были изображены до того искусно, тонко, что так и притягивали к себе взор.

Впрочем, служанка не скупилась на похвалы в адрес Овена, как и его дочери. Мисс Каролина, по словам доброй женщины, была достойной и прелестной особой, а ее отец – золотым человеком, добрейшим созданием, жемчужиной среди людей.

Наконец-то я набрел на след бедного Овена. Не желая того, или, лучше сказать, из за чрезмерной доброты и нежной привязанности Уильям выдал своего несчастного брата и, не зная, что тот преступен, предал его в руки правосудия. И я, блюститель этого самого правосудия, питавший к семейству Ллойдов столь искреннюю и глубокую симпатию, – я был на пороге их убежища, готовый нарушить счастье, которым они, судя по всему, безмятежно наслаждались.

Признаюсь моим читателям откровенно, так же откровенно, как сознавался моему начальнику, я стыдился своего успеха вопреки чувству долга и сам искал какое либо средство спасти несчастного Ллойда от ожидавшей его участи.

В самом деле, не тяжело и не печально ли было видеть, как этого человека, по природе своей честного и простодушного, этого человека, который так долго и с таким упорством сопротивлялся ударам беспощадного рока, обвиняли в воровстве в то самое время, когда его терпение и безропотность тронули Небо, в награду возвратившее ему брата, благоденствие, доброе имя – одним словом, все блага, которые заставляют остальных завидовать счастливцам, обладающим ими. И что же! Этого несчастного должны будут схватить, заключить в темницу, без жалости и сострадания к слезам его жены, к отчаянию этой очаровательной девушки – его дочери, которая, таким образом, в один день, в один миг лишится всех своих иллюзий, всех надежд своего сердца, своей наивной и нежной любви к Артуру Шмидту. Эти мысли бурлили в моей голове, как раскаленная лава.

Я сошел в общую залу трактира, чтобы хоть как то отвлечься от одолевавших меня тяжелых размышлений. Но, как будто самим Небом мне было суждено заниматься этим печальным делом, первыми, кого я заметил среди посетителей в зале, были господин и госпожа Джонс.

Помещение было весьма просторным, и я устроился за столом на некотором расстоянии от двери; положение мое позволяло – так я делал поначалу – укрыться от взоров двух моих попутчиков. Обрывки их разговора долетали до меня, возбуждая мое внимание и подогревая интерес ко всем подробностям. Чтобы удовлетворить свое отнюдь не праздное любопытство, я воспользовался простым и обычным средством, которое, однако, бывает весьма успешным. Отбросив прежнюю тактику, я стал беспрестанно шуметь, то двигая свой стул, то позвякивая бутылкой с пивом, чтобы привлечь к себе внимание обоих супругов.

Господин Джонс прервал, наконец, свою речь и взглянул в мою сторону с явной настороженностью, потом громким голосом и весьма учтиво, но вместе с тем с некоторым раздражением сказал:

– Здравствуйте, сударь, вы, так же как и мы, совершили пешком путь от Хайт до Бьюли? Сапоги ваши посерели от пыли.

– Милостивый государь, – ответил я басом, приложив руку к своему правому уху, – вы изволите ко мне обратиться?

– Я говорю вам, сударь, – подхватил Эдвард Джонс так громко, что мог бы перекричать любую бурю, – что от Хайт до Бьюли путь неблизкий!

– Неужели уже второй час? – отозвался я с глуповатым видом, вынимая часы из кармана жилета. – Нет, только без четверти час.

– Он так же глух, как «Монумент»[5] на Фиш-стрит-хилл! – воскликнул Джонс, обращаясь к своей жене. – Он ничего не слышал, я спокоен.

Разговор, прерванный из боязни, вскоре снова возобновился.

– Как ты думаешь, – сказала госпожа Эдвард своему мужу теперь уже внятно и ясно, – как ты думаешь, Овен и его семейство последуют за нами в Америку?

– Не думаю, мой друг, что они примут предложение, которое я сделал им из одной только вежливости. Овен слишком робок, чтобы уехать так далеко от своей родины, слишком робок, чтобы решиться на дело, в котором, прежде всего, нужна смелость.

Выпив по стакану грога, Джонс и его жена вышли из трактира, я пошел следом за ними.

– Не можете ли вы указать мне, милостивый государь, – спросил я громко у Эдварда Джонса, – дом торговца лесом Ллойда?

– Отчего же не указать! – крикнул мне в ухо Джонс. – Разумеется, могу! – повторил он таким громовым голосом, что если бы он повысил его еще хоть немного, то мог бы меня оглушить. – Мы как раз отправляемся на обед к той особе, которую вы желаете видеть.

– Благодарю вас, сударь, вы хорошо говорите, хотя немного тихо, однако я вас прекрасно понял.

Нас встретил на пороге дома сам Овен Ллойд. Лицо подозреваемого казалось таким добродушным, таким искренним, таким доверчивым, что я почувствовал к нему живейшее сочувствие.

– Вот, я привел к вам гостя, – сказал Джонс, обращаясь к Овену, – но он глух, как тетерев.

Господин Овен Ллойд благодушно улыбнулся и дал мне понять посредством знаков, что тотчас после обеда покажет свой товар. Госпожа Ллойд подала обед в небольшой столовой, выходившей окнами в цветник. Это в действительности, а не только в воспоминаниях Уильяма, была очаровательная особа, хотя лицо ее и хранило неизгладимые следы глубоких душевных переживаний.

Мисс Каролина была очаровательна, я никогда в своей жизни не встречал такой хорошенькой девушки. Ее, наряду с редкой правильностью черт, отличали ослепительная белизна кожи, невыразимая грациозность движений, поз, походки, – все это вполне объясняло мне и справедливость опасений осторожного и строгого господина Шмидта, и страстное обожание молодого Артура.

Сердце мое сжалось, когда я подумал об ужасных последствиях, которые должно повлечь за собой мое знакомство с этими милыми и кроткими созданиями, ибо, даже отбросив деликатность, как выражался господин Шмидт, и рассуждая по совести, я ясно понимал, что Каролина и ее мать не только невиновны в преступлении, совершенном их отцом, но и не должны знать о нем.

Я не мог придумать, как сообщить им о жестоком поручении, возложенном на меня, не потому, что я хоть сколько нибудь опасался, что не устою в схватке против Овена и Эдварда, – я бы справился еще с двумя такими же, как они. Нет, меня страшили слезы матери и отчаяние невинной девушки. Я сдержанно отказался от участия в обеде, но согласился принять стакан вина, предложенный мне мисс Каролиной. Я выжидал случая: какого то слова, движения, ситуации, которые могли бы придать мне уверенности и побудить к действию, ободряя себя мыслью, что Овен и Джонс преступники и что необходимо для пользы общества, – одним из охранителей и стражей которого я являюсь, – предать их в руки правосудия.

За десертом госпожа Ллойд сказала Эдварду:

– Кстати, господин Джонс, не видели ли вы бумажника моего мужа, зеленого, сафьянового? Он находился в той комнате, в которой вы жили недели три тому назад. Уж как мы его искали! Все углы в доме обшарили – напрасно. Я и подумала, верно, вы сунули его в карман вместо своего.

– Такой довольно большой бумажник, не так ли?

– Действительно, довольно большой.

– Как же, видел, и, вероятно, по ошибке сунул его к себе в чемодан. Мне даже помнится, что однажды, собираясь зайти к вам, я положил его в карман, потом, в тот же день, взбешенный тем, что потерял один важный ключ, я разбросал по комнате все вещи, находившиеся в моих карманах, и с той поры уже не видел бумажника…

– Стало быть, он пропал, господин Эдвард?

– Видно, так. Впрочем, беда не большая – в нем ведь ничего особенного не было.

– Извините, любезный Джонс, в нем находился банковский билет на пятьсот фунтов, билет на Гемпшир, и это серьезная потеря для меня… Что с вами, сударь?

Этот вопрос был обращен ко мне. Волнение, которое я не в силах был сдержать, заставило меня вздрогнуть.

– Ничего, сударь, пустяки, – поспешил ответить я, забыв о своей роли глухого, – что то кольнуло в боку, вот и все.

– Не огорчайтесь из за потери этого билета, – прервал нас Эдвард, – мне будет нетрудно и даже приятно заменить его другим, дела мои в настоящее время, как вы знаете, довольно неплохи.

– Я буду крайне обязана вам за эту услугу, – с улыбкой произнесла госпожа Ллойд, – потеря этих денег стала для нас страшной бедой.

– Да, скажите ка, Джонс, – решился наконец продолжить разговор Овен после довольно продолжительного молчания, – зачем вы велели принести сюда все ваши дорожные вещи и чемоданы? Мне кажется, вы поступили бы благоразумнее, отправив их в Портсмут, поскольку судно, на котором вы собираетесь отплыть в Америку, будет стоять на якоре в том порту.

– Отправив вещи на ваше имя, любезный Овен, я был уверен, что они будут находиться в безопасном месте, и к тому же, когда я отправлял их к вам, я еще не знал наверняка, поедем ли мы в Америку.

– Когда же вы их заберете, любезный друг? Вы ведь знаете, что мы живем здесь стесненно, и это причиняет нам определенные неудобства.

– Да, сегодня же вечером, – успокаивающе заверил Джонс. – Я нанял в Хайт рыбачью лодку, она перевезет нас к устью реки, навстречу судну, которое завтра придет в Портсмут. Я очень желал бы, любезный Овен, чтобы вы нашли в себе смелость нас проводить.

– Благодарю вас, Джонс, благодарю, – проговорил Ллойд с заметной грустью, – я очень хорошо знаю, что здесь мы обречены на бедность, но здесь… здесь… родина… здесь счастье прошлое, настоящее, если и нельзя сказать – будущее.

Я узнал все, что мне требовалось. Дальнейшее мое присутствие в этом доме было бесполезно. Я поспешно встал, скрывая удовлетворение под маской равнодушия, и сказал господину Ллойду, что желал бы взглянуть на его лес. Джонс и его жена также встали, сказав, что им нужно поискать возможность перевезти свои чемоданы и другую дорожную кладь до деревушки Хайт.

Я поспешно указал Ллойду на несколько стволов, пообещав прислать за ними на другое утро, и вылетел из дома как сумасшедший… Мне показалось, будто стопудовая тяжесть упала с моих плеч.

– Благодарю тебя, святое Провидение! – воскликнул я. – Благодарю за твою помощь! Благодарю за то, что ты избавило меня от тяжкой муки арестовывать главу этого семейства! А, господин Шмидт, вы были совершенно правы, сказав об Овене, что он не в состоянии отказать в услуге, пусть даже услуга эта была бы сопряжена с утратой чести. Если бы чемоданы, набитые похищенным в доме с Бок-стрит, были обнаружены в доме Овена, какие были бы последствия его невольного соучастия в этом преступлении?

Начальник лондонской полиции позаботился об оформлении ордера на арест за подписью гемпширского судьи, который в то время как раз находился в Лондоне. Поскольку ордер был у меня на руках, мне не составило бы особенного труда задержать Джонса и его жену, когда они станут переносить чемоданы из дома доверчивого Овена Ллойда.

Завершив подготовку к предстоящему делу и отдав все необходимые распоряжения, я отправился обратно в ту гостиницу, где остановился утром. У подъезда ее, к крайнему своему удивлению, я увидел карету, из которой вылезали господин Уильям Ллойд, господин Шмидт и его сын Артур.

Я поспешил навстречу вновь прибывшим и, не отвечая на настоятельные расспросы, увел их в отдельный номер гостиницы. Волнение Уильяма и Артура было невыразимым. Что же касается господина Шмидта, то он был, как всегда, совершенно спокоен.

Вскоре я выяснил, что, поддерживаемый своей матерью, Артур узнал о намерениях господина Шмидта; после моего отъезда в Гемпшир он отправился по моим следам и добился свидания с господином Уильямом Ллойдом.

Позже, вечером, между отцом и сыном состоялся тяжелый и долгий разговор. Артур, на чьей стороне была госпожа Шмидт, упросил отца сопроводить вместе с ним господина Уильяма Ллойда в Бьюли, где они все станут действовать, исходя из складывающихся обстоятельств.

Я вскоре рассказал им обо всем, чему стал свидетелем в доме Овена. Совершенно естественно, что мой рассказ был воспринят братом и влюбленным с бурным восторгом. Даже господин Шмидт оставил свою надменность, на устах его появилась улыбка, когда он услышал слова горячей благодарности, изъявленной мне молодым человеком, но я полагаю, что в душе расчетливый негоциант радовался тому состоянию, которое господин Уильям Ллойд давал в приданое своей милой племяннице Каролине.

Господин Шмидт приказал подать себе обед. Что же касается Уильяма и Артура, они тут же отправились к опрятному беленькому домику торговца лесом Овена, бедного добродушного джентльмена и честного труженика.

Час спустя я был представлен этому счастливому семейству, ставшему таковым со столь недавнего времени, и застал в доме дядю, брата его, счастливого влюбленного, прелестную девушку и ее мать, возбужденных неожиданной встречей, в слезах от свалившегося на них всех счастья, перебивающих друг друга восторженными восклицаниями.

Час спустя, спрятавшись в укромном местечке у той дороги, по которой должен был следовать Джонс, унося свою добычу, я наблюдал, как, даже не подозревая об этом, мимо меня прошли рука об руку, с радостными улыбками на устах, два юных создания, в нескольких шагах за ними следовал дядя Уильям: он, вероятно, любуясь на это торжество счастья, на бесконечное блаженство влюбленных, возвращался в воспоминаниях к своей ушедшей молодости. Но дядя Уильям шел не один: его брат и та, которую он так страстно любил, были так же веселы и радостно держали его под руки.

В назначенный час господин Эдвард Джонс подъехал в карете к дому лесоторговца; с помощью слуги господина Ллойда, который нашел причину, чтобы оправдать отсутствие своего господина, Джонс погрузил на телегу свои чемоданы, наполненные серебряной посудой и драгоценностями, похищенными у господина Шмидта.

Я следовал за отъезжающими добрых полчаса, и в условленное время полицейские агенты, расставленные в карауле по пути следования, вдруг, выскочив в засады, бросились на обоз. Сопротивление было бесполезно.

На другой день Джонс и его жена в лондонской тюрьме наперебой каялись в совершенном преступлении. Виновные были осуждены правосудием на вечную ссылку в Ботани-Бей, вместо Америки, где они думали поселиться с наворованным богатством. Начальник полиции одобрил мои действия и поздравил меня от всего сердца.

Прошло два месяца со дня моей первой встречи с господином Шмидтом, как вдруг однажды вечером, не успел я войти в дом, жена моя поднесла мне свадебный пирог и две визитные карточки, перевязанные белой лентой, на которых мелкими буквами были напечатаны имена госпожи и господина Артур Шмидт.

Эти знаки признательности были очень дороги для меня, они стоили в тысячу раз больше, чем самый солидный подарок: это было приглашение разделить их счастье, это было почетное место за свадебным столом, наконец, это было выражение искренней благодарности другу.

Двойняшки.

Записки полицейского (сборник)

Однажды утром меня вызвали в кабинет суперинтенданта полиции. Он должен был дать мне некоторые распоряжения относительно дела, которое поручил мне на прошедшей неделе. Он сказал:

– Я полагаю, господин Уотерс, что будет разумнее поручить одному из сослуживцев расследование вашего дела, а вам я доверю другое задание, требующее особенного внимания. Я не могу сообщить вам подробностей по делу, которое будет вам поручено, но вот имя и адрес одного почтенного ланкаширского адвоката, который по прибытии в Лондон остановился в гостинице «Уэбс», на Пикадилли. Посетите его, он сообщит вам сведения о фактах, или, лучше сказать, об имеющихся подозрениях, ибо факты на данный момент весьма незначительны.

Я отправился в отель «Уэбс» к господину Рептону, тому адвокату, о котором говорил мне суперинтендант, и застал его с перчатками в руках и в шляпе – он собирался отправиться в город.

При моем появлении господин Рептон, высокий старик, с открытым и исполненным достоинства лицом, удивленно повернул голову в мою сторону и, наконец, спросил, чему он обязан моим посещением. Вместо ответа я подал ему рекомендательное письмо, которое мне вручил суперинтендант. Быстро пробежав его глазами, адвокат с подчеркнутой учтивостью сказал:

– Одно весьма важное обстоятельство вынуждает меня отложить до завтрашнего утра рассказ об этом происшествии, требующем моего присутствия в Лондоне. Будьте же любезны, соблаговолите пожаловать ко мне завтра. Тогда мы спокойно и обстоятельно побеседуем, ибо то, о чем мне нужно сообщить вам, должно быть выслушано со всем вниманием. Впрочем, – прибавил он, – если вы сейчас проводите меня до театра «Ковент-Гарден», то там мы увидим, в чем я совершенно уверен, одного человека, с которым вам нужно будет познакомиться, – именно того, с которым вы будете поддерживать непосредственную связь. Мне нельзя будет остаться на время представления, да и общество мое ничем вам не поможет; достаточно будет, если вы заметите и тщательно изучите человека, которого я вам укажу.

Разумеется, я принял предложение, и карета, дожидавшаяся господина Рептона у подъезда гостиницы, вскоре доставила нас к театру.

– Вот, – сказал Рептон, обращая мое внимание на одну из первых лож по правой стороне зала, – внимательно рассмотрите лица всех, кто находится в этой ложе. Теперь прощайте, вынужден вас покинуть, до завтра. Меня не должны здесь видеть.

Адвокат вышел из залы, что сделал и я спустя два часа. Ложу, на которой я сосредоточил все свое внимание, занимали несколько человек: мужчина лет тридцати, женщина замечательной наружности, казавшаяся моложе своего кавалера, и трое детей, старшему из которых было лет семь или восемь.

На другой день утром я нанес визит почтенному адвокату, мы позавтракали в его номере и, как только убрали со стола, приступили к делу, которое было причиной нашей встречи.

– Я полагаю, – сказал господин Рептон, – что вы внимательно рассмотрели сэра Чарльза Мальерна?

– Я тщательно изучил физиономию, повадки и манеры той особы, на которую вы вчера указали, и как нельзя лучше рассмотрел сэра Чарльза Мальерна.

– Да, это он самый, или, во всяком случае, так полагают… Но об этом мы поговорим позже. Прежде всего позвольте вам объяснить, что сэр Чарльз Мальерн когда то был игроком – игроком, которому не везло – и вел почти нищенскую жизнь. Ныне он имеет прелестную жену и детей, которых, кажется, очень любит, также поместье, нигде не заложенное, приносящее ему двенадцать тысяч фунтов стерлингов годового дохода. С тех пор как Чарльз стал обладателем этого прекрасного состояния, он ведет себя как истинный джентльмен и больше не прикасается к картам. Таким образом, господин Уотерс, я сообщил вам первый факт. Теперь потрудитесь сказать, не увидели ли вы чего нибудь особенно примечательного в физиономии сэра Чарльза?

– Я заметил, что его тревожит какая то глубокая грусть, терзают какие то заботы, и если бы смел, то прибавил бы, – угрызения совести. Сэр Чарльз был чрезвычайно рассеян, он не следил за своими манерами. Заметно было также, что он не обращал никакого внимания на то, что происходило на сцене. Несколько раз жена его и дети заговаривали с ним, и он отвечал на замечания одной и вопросы других отрывисто и с явным нетерпением. В довершение всего, услышав скрип притворенной двери или чей то чуть повышенный голос, он начинал дрожать всем телом.

– Что ж, вы отлично рассмотрели его, – одобрительно кивнул господин Рептон, – это я вижу. Не вас одного поразило нервное поведение сэра Чарльза Мальерна, его лихорадочные содрогания, тем более что причиной всему этому – вовсе не болезнь или недомогание в организме. Все эти симптомы стали проявляться с того дня, когда он, вследствие одного ужасного происшествия, сделался владельцем Редвудского замка. Однако, чтобы по возможности полно посвятить вас в детали, мне следует рассказать о том, что предшествовало этому событию.

Сэр Томас Редвуд, владевший имениями в Ланкашире, которые находятся в окрестностях Ливерпуля, скончался, так же как и единственный сын его – сэр Арчибальд Редвуд.

Однажды утром отец и сын занимались выездкой чудесной лошади, только что купленной сэром Томасом; когда наконец, после продолжительных усилий, удалось запрячь ее в кабриолет, они отправились на прогулку в сопровождении двух слуг на конях, готовых немедленно прийти на помощь своим господам в том случае, если ретивое животное слишком разгорячится. Все шло своим чередом до той минуты, пока оба помещика не доехали до дома господина Мередита, богатого баронета, имевшего дурную привычку устраивать пальбу из пушек в честь своих именин и дня рождения.

Этот день именин отмечался особенной стрельбой. В ту минуту, когда сэр Томас и его сын проезжали мимо дома баронета, вспышка яркого света промелькнула перед глазами лошади, и вслед за этим последовал громовой раскат. Испуганное животное, закусив удила, с ужасающей скоростью помчалось по дороге. К несчастью, дорога была узкая, извилистая; бегунья, прискакав к повороту, задела правым колесом экипажа за каменную тумбу. Сильный толчок выбросил обоих джентльменов на дорогу, экипаж разбился вдребезги и так сильно поранил лошадь, что она на другой же день издохла.

Слуги не смогли вовремя подоспеть на помощь своим господам, они в отдалении следовали за взбешенным животным. Прибыв к месту трагедии, они нашли господина Арчибальда уже мертвым: у него был сломан позвоночник у самого крестца и голова свешивалась к туловищу. Сэр Томас же еще дышал, и его тотчас перенесли в замок Редвуд. Хирурги со всей возможной поспешностью прибыли в замок, но раны были до того тяжелы, что добрый старик скончался спустя несколько часов после возвращения в дом. По распоряжению сэра Томаса меня позвали прежде медиков. Когда я вошел в комнату, умирающий еще был в силах говорить. Он сообщил мне свою волю и попросил строго проследить после его смерти за ее исполнением.

Мне было известно, между прочим, что сэр Арчибальд совсем недавно, несколько дней тому назад, возвратился в дом своего родителя, который знал, что сын его был тайно обвенчан с бедной девушкой, принадлежавшей к одной из древних графских фамилий. Молодой человек возвратился в отчий дом с намерением признаться в своем проступке, питая надежду на милостивое прощение, между тем молодая жена уже готовилась подарить ему наследника, отчего Арчибальд и хотел как можно скорее испросить для нее право войти в фамильный замок Редвудов.

После первого взрыва справедливого негодования сэр Томас, добрейший из людей, простил сыну его ветреный поступок, хотя это и разрушило мечту, которую старик лелеял с давних пор, – соединить Арчибальда с наследницей одного богатого баронета, поместье которого соседствовало с владениями сэра Томаса.

– Теперь, господин Уотерс, слушайте с особенным вниманием, – предупредил меня адвокат. – Госпожа Арчибальд Редвуд, ныне вдова, дожидалась в Честере возвращения своего мужа, прибывшего, как мы уже сказали, в отчий дом, чтобы выпросить у отца прощение и получить разрешение привести в замок свою жену. Арчибальд нисколько не сомневался в милостивом прощении отца и потому дал слово госпоже Редвуд приехать за ней на следующее утро.

Перед своей кончиной сэр Томас несколько раз велел мне передать супруге его сына, что он почел бы за счастье прижать ее к своей груди, если бы Небо даровало ему это счастье, и что он умирает с надеждой увидеть с небес, как знаменитый род Редвудов возродится в его внуке.

– Вам необходимо знать, – продолжал адвокат, – что поместье Редвуд может перейти по наследству только лицам мужского пола и поэтому, если бы у господина Арчибальда не было сыновей, все недвижимое имущество рода Редвуд перешло бы в руки сэра Чарльза Мальерна, двоюродного брата сэра Томаса Редвуда. Впрочем, сэр Томас очень любил Чарльза и уже дал ему однажды доказательство своего расположения, поспешив к нему на помощь, когда своей страстью к игре и расточительностью сэр Чарльз был доведен до последней крайности.

Я очень быстро составил по приказанию сэра Томаса короткое духовное завещание. В нем был параграф, в котором говорилось о том, что Чарльз Мальерн имеет право получить сумму размером в двадцать тысяч фунтов стерлингов. Вы должны понимать, что крайняя слабость умирающего требовала чрезвычайной точности и тщательного соблюдения законов в исполнении его приказаний. Закончив писать, я вложил перо в бесчувственную руку сэра Томаса. Баронет бросал на меня горестные взгляды, его пальцы едва удерживали перо, и он только и смог что начертать на бумаге непонятный знак.

Спустя час после кончины сэра Томаса господин Чарльз Мальерн явился в родовой замок Редвудов. Было ясно видно сквозь дымку меланхолии, подернувшую его лицо, что он испытывал несказанную радость при мысли, что получит наследство, разбогатеет, обретет пышность и высокое положение в обществе. Этому честолюбцу предстояло пережить жестокое поражение, крушение всех его надежд. Я невольно почувствовал к нему жалость, однако открыл ему настоящее положение дел. Для надменного молодого человека это был сокрушительный удар, и он целый час после оглашения завещания провел в каком то умственном расстройстве, не позволявшем ему здраво оценить свое положение в истинном его значении.

К вечеру, однако, сэр Чарльз как будто бы без особенного сожаления покорился последней воле покойного: он вызвался исполнить перед вдовой, своей родственницей, печальный долг – объявить ей трагическое известие.

Несколько дней спустя я получил письмо, в котором он извещал, что леди Редвуд, разрешившаяся преждевременно от бремени, дала жизнь дочери, что мать и ребенок находятся в полном здравии. Согласитесь, господин Уотерс, что трудно было не усомниться в истинности слов этого письма.

– О да! – согласился я. – Их можно было опровергнуть.

– Таково было и мое мнение. Рождение этой девочки делало сэра Чарльза Мальерна хозяином всех владений Редвуда, правда, с обязательством выплачивать вдове пожизненную пенсию в тысячу фунтов стерлингов.

Итак, сэр Чарльз расположился в родовом замке со своей женой и детьми, дав мне понять, что леди Редвуд намерена, как только восстановит свои силы, отправиться к своей матери, госпоже Эштон.

Спустя два месяца после смерти сэра Томаса я представился леди Редвуд, чтобы условиться с ней об устройстве некоторых дел, касающихся ее состояния. Во время этого то посещения, господин Уотерс, у меня родилось ужасное подозрение…

– Что же случилось? – воскликнул я, прерывая адвоката, ибо сгорал от нетерпения.

– Леди Редвуд, – спокойно продолжал свой рассказ господин Рептон, – была убеждена, что дала жизнь двойне.

– Боже мой! И вы подозреваете?..

– Мы только и можем, что подозревать, но если убеждение леди Редвуд обоснованно, исчезнувшее дитя может быть мальчиком!

– Есть ли какое нибудь свидетельство, которое может подтвердить это подозрение?

– О да! Доктор и его жена, по фамилии Уильямс, которые неотлучно находились с леди Редвуд во время родов, покинули Честер, причем отъезд их не имеет никаких оснований, потому как их дела шли очень хорошо. Сверх того я узнал несколько дней тому назад, что Уильямса встретили в Бирмингеме щегольски разодетого и, по всем признакам, ведущего праздную жизнь. Теперь, – продолжал господин Рептон, – обращаюсь к вам, взываю к вашей проницательности и опыту: найдите средство, которое поможет нам установить истину.

– Полагаю, – сказал я, – что перво-наперво следует выяснить образ жизни, которого Уильямс придерживается в Бирмингеме. Вам, без сомнения, известны приметы супругов?

– А как же! – с готовностью отозвался господин Рептон. – В дополнение к этому у меня в портфеле хранится описание примет дочери леди Редвуд, ведь двойняшки, и особенно близнецы, обыкновенно бывают очень похожи друг на друга. Вот эти приметы, – продолжал он, открывая портфель и доставая бумагу, – белокурые волосы, голубые глаза, ямочка на подбородке… Леди Редвуд – очаровательная особа, каких редко можно встретить, – мечтает только об одном: отыскать свое дитя. И если вы решились, господин Уотерс, то нам предстоят серьезные расследования, – заключил он.

Я расстался с господином Рептоном, пообещав ему быть на другой же день в Бирмингеме.

По истечении нескольких дней, которые я провел в скучнейших изысканиях, мне довелось узнать, что господин и госпожа Уильямс проживают в очень красивом домике, расположенном в двух милях от Бирмингема, по дороге в Вольвергемптон. Семейство Уильямс стало называться Беридж, и я через их служанку, которая ежедневно приходила за пивом в таверну по соседству с моей гостиницей, узнал, что у супругов Уильямс, или Беридж, есть ребенок нескольких месяцев от роду, которого и хозяйка, и ее муж, кажется, не слишком любят; это дитя было мальчиком.

Благодаря упорству и настойчивости мне удалось завоевать расположение мнимого господина Бериджа, ибо он все вечера проводил в таверне, но, вопреки всем моим желаниям, я смог выяснить, после трех недель неустанных стараний, только одно и, по видимому, весьма незначительное обстоятельство, а именно – что господин Уильямс затеял, после посещения одного очень богатого и имеющего значительный вес родственника, отправиться в Америку или, во всяком случае, уехать за границу. Я сделал вид, будто бы не придаю никакого значения этому известию, но из предосторожности решил ни днем, ни ночью не выпускать из виду господина Уильямса.

В результате усилия мои были вознаграждены. Однажды утром в таверну явился наш доктор, по обыкновению щегольски одетый. Выпив стакан пива, он направился к железнодорожному вокзалу и тут, по прибытии каждого поезда, беспокойно оглядывал путешественников, выходивших из вагона первого класса.

Наконец, один джентльмен, в котором я тотчас узнал сэра Чарльза Мальерна, невзирая на теплую одежду, в которую он был закутан, прибыл поездом из Лондона. Уильямс побежал к нему навстречу, в ту же минуту подъехала карета, в которую уселся сэр Чарльз, а за ним и Уильямс.

Я следил за экипажем до гостиницы на Нью-стрит. Джентльмены скрылись в ней, я же принялся дожидаться. Отчасти догадавшись, какова была причина приезда сэра Чарльза, я увидел Уильямса, выходившего из гостиницы и направляющегося к моему дому. Я подошел к нему.

– Никак не могу принять ваше предложение, – сказал он мне в ответ на приглашение позавтракать вместе, – потому как завтра жене моей и мне предстоит заняться одним весьма важным делом вместе с родственником, которого мы ожидаем, и нет никаких сомнений, что по завершении этого дела мы тотчас отправимся за границу.

Час спустя после этого разговора офицер бирмингемской полиции, я и владелец гостиницы на Нью-стрит заперлись в кабинете. Владелец гостиницы был человеком весьма почтенным и очень благожелательным, он пообещал нам свое полное содействие. Он рассказал, что сэр Чарльз велел отвести себе особый номер, чтобы иметь возможность спокойно заняться каким то важным делом, которое следующим же днем хотел уладить с некоторыми лицами. Я поспешно набросал план действий, и мы расстались.

На другой день в одиннадцать часов утра я уже был с моим сослуживцем в гостинице на Нью-стрит. Номер, снятый сэром Чарльзом и превращенный в гостиную, обыкновенно использовался как спальня, и по углам этой комнаты находились платяные шкафы. Мы не без труда спрятались в этих шкафах, и хозяин условным сигналом известил нас о прибытии сэра Чарльза в сопровождении супругов Уильямс.

Не имеет смысла пересказывать здесь беседу троих заговорщиков. Дело заключалось в том, что благодаря значительной сумме сэру Чарльзу удалось убедить акушера и его жену скрыть ребенка мужского пола, рожденного леди Редвуд. Это дитя и было тем самым мальчиком, которого воспитывала госпожа Уильямс. Следовало отдать должное баронету: он требовал от воспитателей постоянного надзора и заботы о здоровье ребенка.

Господин и госпожа Уильямс желали, чтобы обязательство о ежегодной выплате некой суммы денег, принятое на себя сэром Чарльзом, было написано им собственноручно. Баронет, хотя и сопротивлялся этому требованию и приводил различные доводы, вынужден был, наконец, выполнить их желание, заметив супругам Уильямс, что если они не будут обращаться с ребенком как с родным сыном, то ни шиллинга не получат, потому что, как заявил баронет, он был намерен спустя определенное время усыновить дитя и оставить ему значительное состояние.

После этих слов последовало непродолжительное молчание. Оно нарушалось только скрипом пера, касавшегося бумаги. Так прошло полчаса.

– Я полагаю, что это удовлетворит вас? – спросил сэр Чарльз, зачитав написанное.

Господин и госпожа Уильямс выразили свое полное одобрение. Пока они переговаривались, я осторожно повернул ключ в замке и без малейшего шума отворил дверцы шкафа. Все присутствующие сидели ко мне спинами, и поскольку расстеленный на паркете ворсистый ковер скрадывал шум моих шагов, то я приблизился к ним совершенно незаметно.

Невозможно описать ужас и удивление, исказившие физиономии этих троих, когда чья то рука протянулась через их головы и завладела столь драгоценным документом, уличавшим их в преступлении. Свирепый возглас вырвался из уст господина Мальерна, и он вскочил со своего стула; со сдавленным криком госпожа Уильямс опустилась в кресло, с которого она было приподнялась, между тем как муж ее оглядывал безумным взглядом комнату.

В это время из другого шкафа вышел и офицер бирмингемской полиции. Господину Мальерну было достаточно одного мгновения, чтобы понять всю опасность своего положения. Он бросился ко мне, чтобы вырвать бумагу, но не преуспел в своем намерении.

Два часа спустя мы уже были на пути в Лондон, сопровождая малютку, которого мы поручили служанке господина Уильямса. Господин Рептон еще не выезжал из Лондона, горя желанием узнать, чем окончилось мое расследование. Леди Редвуд с матерью на протяжении нескольких дней были неразлучны с адвокатом.

Я имел удовольствие сопровождать господина Рептона с малюткой и его временной няней до замка Осборн, в Адельфи, где проживала молодая мать, леди Редвуд. В первые минуты я опасался за рассудок леди Редвуд – до того неудержима была радость матери.

Когда мальчика уложили в люльку рядом с сестрой, оба личика оказались поразительно схожи, и различить их не было никакой возможности. Этого было достаточно. В довершение ко всему мы имели доказательства еще более убедительные, на тот случай, если бы кто то решился утверждать в уголовном суде о подложности ребенка.

Впрочем, это дело не повлекло за собой никаких последствий, кроме одного: арестованные мною в Бирмингеме лица были на непродолжительное время заключены в тюрьму, потому что леди Редвуд отказалась подавать жалобу на преступников. Госпожа Эштон и дочь ее, леди Редвуд, на третий день вместе с детьми выехали из Осборна и прибыли в замок Редвуд.

Чарльз Мальерн вместе с женой покинул Англию, оставив законному наследнику сэра Томаса все права, положенные ему по духовному завещанию покойного.

Уильямс и жена его, не смея возвратиться в Честер, отправились в Америку.

Невинно осужденный.

Записки полицейского (сборник)

Я получил предписание заняться расследованием одного чрезвычайно сложного дела о серьезной краже и последовавшем за ней убийстве, совершенном в доме господина Бэксгейва, который, имея огромное состояние, жил только на одни проценты со своих капиталов. Дом этот находился близ Кендала, в графстве Уэстморленд.

Сведения, доставленные в канцелярию лондонской полиции от местных властей, заключались в следующем:

«Господин Бэксгейв, уже некоторое время проживающий в Лемингтоне, графство Уорвикшир, со своим семейством, писал своей молодой экономке, Саре Кинг, что он скоро приедет домой и потому поручает ей приготовить и протопить указанную им комнату и запастись всем необходимым, чтобы принять его племянника, господина Роберта Бристоу, возвращавшегося из Индии. Племянник, прожив несколько дней в Лондоне, должен был прибыть в его загородный дом Файв Оук.

Об официальном приезде этого племянника в день получения письма, утром, Сара Кинг сообщила некоторым поставщикам Кендала, постоянно снабжавшим дом провизией. Это известие было передано им накануне кражи и убийства. В соответствии с данными им распоряжениями поставщики отправили в Файв Оук припасы, заготовленные к приезду племянника.

Мальчик, разносчик рыбы, рассказывал, что в полуотворенную дверь залы нижнего этажа видел молодого незнакомого ему человека.

На следующий день окна в Файв Оуке были заперты до полудня. Это возбудило некоторое беспокойство, тем более что Сара Кинг, известная своей пунктуальностью, всегда отворяла ставни в шесть часов утра. Всеобщий встревоженный ропот вынудил полицейского комиссара послать за слесарем и по его приходе выломать дверь. Оказалось, что двери были заперты изнутри, а не снаружи, как можно было заключить по состоянию замков и задвижек.

Сару Кинг, мертвую, нашли распростертой на полу. Голова ее находилась на нижней ступени лестницы. Несчастная девушка, пронзенная несколькими ударами ножа, как оказалось, была мертва уже более двенадцати часов, потому что ее обнаружили совершенно окоченевшей. Из одежды на ней была рубашка, ночная блуза и чулки. В правой руке она сжимала подсвечник со свечой.

Вероятно, какой нибудь необычный шум, раздавшийся снизу, разбудил ее, и она, соскочив с постели, сбежала вниз, чтобы узнать причину шума, и воры, застигнутые врасплох на месте преступления, убили ее.

Господин Бэксгейв, извещенный об этом ужасном и трагическом происшествии, прибыл на следующее же утро в Файв Оук. Тогда стало известно, что было похищено: лучшее из серебряной утвари, деньги суммой четыре тысячи фунтов стерлингов золотом и в банковских билетах, вырученных за месяц до того от продажи государственных облигаций.

Кроме племянницы, проживавшей с Бэксгейвом, о существовании этой суммы, хранившейся в загородном доме, знал и племянник Бэксгейва, Роберт Бристоу. Бэксгейв писал об этом своему племяннику в одну из гостиниц Лондона. В письме он уведомлял Бристоу, что означенная сумма, выделенная на покупку имения Райленд, хранится в Файв Оуке. В письме он также говорил, что согласится на это приобретение только в том случае, если Роберт Бристоу одобрит его намерение. А поскольку Роберта Бристоу не увидели на другой день в Файв Оуке и не знали, что с ним сталось, то это обстоятельство заставило подозревать племянника как в похищении серебра, золота и банковских билетов, так и в убийстве Сары Кинг. К тому же давал повод для обвинения его в преступлении и обрывок письма его дяди, найденный в одном из буфетов, с адресом Роберта Бристоу».

В связи с тем что розыски не дали никаких результатов и обнаружить племянника или получить какие либо сведения о нем в окрестностях Кендала не представлялось возможным, то предположили, что Бристоу, скорее всего, со всей похищенной им добычей вернулся в Лондон. Его точнейший словесный портрет и самое подробное описание одежды, которую он носил, были даны мальчиком-рыбаком, видевшим его в раскрытую дверь. Вот какие сведения были предоставлены мне в качестве руководства.

Кстати, я забыл упомянуть о том, что уже был арестован некто Джоз Барнес. Его дружба с несчастной Сарой Кинг навлекла на него подозрение судей. Со смышленой физиономии Джоза не сходило лукавое выражение. За несколько дней до убийства Сара Кинг с ним рассталась. Она неоднократно жаловалась приятельницам на непреодолимую лень и беспробудное пьянство своего друга, что и удерживало девушку от такого решительного шага, как вступление в брак.

Эти причины казались достаточными для того, чтобы задержать Барнеса. Но он представил такие ясные и неопровержимые доказательства своей непричастности, что просидел в тюрьме не больше восьми часов, после чего был освобожден. Джоз Барнес, разъяренный убийством женщины, которую он действительно любил, предоставил себя в распоряжение полиции, обещая употребить всю свою проницательность и ловкость для поимки убийцы. Этот человек зарабатывал себе на пропитание игрой на скрипке, пением, ходьбой по канату и чревовещанием, искусством которого владел в совершенстве.

Благодаря этим дарованиям, а также ремеслу плотника, которым Барнес занимался с удивительным умением и ловкостью в те немногие часы, когда расположен был работать, он мог бы жить довольно обеспеченно. Но деньги непостижимым образом не задерживались в его руках, что и стало главной причиной их разрыва с Сарой Кинг, девушкой добропорядочной и рассудительной, которая ни за что на свете не вверила бы свою жизнь бездомному бродяге и транжире.

Мне дали поручение разыскать убийцу, назначив в помощники добровольца Барнеса. Он мог быть полезен мне уже хотя бы потому, что знал в лицо Роберта Бристоу. Мы вместе покинули полицейское управление и отправились в одну из лондонских гостиниц, где якобы проживал Роберт. Там мне сообщили, что господин Роберт Бристоу оставил гостиницу дня три или четыре тому назад, а куда отправился – неизвестно. Хозяин гостиницы прибавил, что он по беспечности даже забыл захватить свои вещи.

– В какой одежде был молодой человек, когда исчез из гостиницы? – поинтересовался я.

– В своей обычной одежде, как всегда ходил… – ответил хозяин. – В полицейской фуражке с золотым галуном, в военном сюртуке синего цвета и в легких брюках, заправленных в сапоги.

Это был тот самый наряд, который описывал рыбак-разносчик.

Я немедленно отправился с Барнесом в банк. Там мне надо было выяснить, не предъявлял ли кто нибудь хотя бы один из похищенных банковских билетов для получения наличных денег. При этом я предоставил опись с указанными номерами этих билетов, переданную мне господином Бэксгейвом. Мне ответили, что все эти билеты накануне были предъявлены одним джентльменом, одетым в нечто похожее на военный мундир. Кроме того, на нем была полицейская фуражка.

Незнакомец, на чье имя были записаны эти билеты, назвался поручиком Джеймсом, проживающим на Мэрли-стрит Кавендиш-сквер. Конечно, адрес был вымышленным. Я отправился по нему ради очистки совести. Беглый опрос показал, что никто никогда никакого господина Джеймса там не видел. Я возвратился в банк и продолжил расспросы. Кассир сообщил, что не запомнил лица молодого джентльмена, но обратил особенное внимание на его наряд.

Я вернулся в Скотленд-Ярд. К стыду моему, дело не продвинулось вперед с тех самых пор, как я за него взялся. Решено было распространить по городу листовки с описанием примет Бристоу и обещанием награды тому, кто задержит подозреваемого или сможет указать его местонахождение. Едва были сделаны надлежащие распоряжения, соответствовавшие этому решению, как я заметил молодого человека, которого не мог не принять за самого господина Роберта Бристоу. Он с растерянным видом блуждал по управлению полиции, как человек, не имеющий никакого понятия о той опасности, которая ему угрожает.

Роберт Бристоу, потому что это действительно оказался он, довольно смущенно рассказал инспектору, что дня четыре тому назад его обокрали. Подозревать он никого не мог, но на другой день после происшествия к нему заявился какой то человек, выдававший себя за полицейского. Этот человек объявил, что располагает сведениями о воре, так как вел наблюдение и следовал за ним по самым бедным кварталам Лондона. Но незнакомец, видно, посмеялся над ним и, вполне возможно, был заодно со злоумышленником.

Потерпевшего просили дать максимально подробные сведения об этом человеке, потому что описанные им одежда и приметы были так расплывчаты и подходили ко всякому, что невозможно было вести поиски, руководствуясь одними этими данными.

Инспектор терпеливо выслушал показания Бристоу, заставил их подписать, однако, принял происходящее за какой то розыгрыш. Затем он объявил, что полиция займется расследованием этого дела, и с тем отпустил Роберта. Как только наш подозреваемый вышел из управления полиции, я тут же последовал за ним.

Господин Бристоу шел не торопясь и не останавливался, пока не оказался рядом с конторой почтовых экипажей в Сарасенс-хед, Сноу-хилл. Тут, к крайнему моему удивлению, он записался в число пассажиров, отправлявшихся в Уэстморленд, и, получив билет, зашел в кофейню, примыкавшую к конторе дилижансов, где велел подать полбутылки хереса и бисквитов.

Стало быть, я мог оставить его на некоторое время. Я решил воспользоваться этим временем, пройтись по улице и обдумать, как вести дело дальше, чтобы не спугнуть подозреваемого. Тут вдруг я заметил троих молодцов с чрезвычайно подозрительными лицами, выделявшихся своей фальшивой респектабельностью. Я сразу заподозрил, что эти трое – отъявленные мошенники.

Они также вошли в почтовую контору. Какое то предчувствие подсказывало мне, что мне придется заняться и этими тремя молодцами. Я приблизился к полуотворенной двери и услышал, как один из них спросил, есть ли свободные места в почтовой карете, отъезжающей вечером в Уэстморленд. Звук этого голоса вызвал у меня какое то мимолетное смутное воспоминание – он показался мне отдаленно знакомым.

«За каким чертом этот отряд отчаянных сорвиголов едет в сельское захолустье?» – спросил я себя.

Вновь послышался тот же голос, показавшийся мне знакомым:

– Скажите, пожалуйста, господин в полицейской фуражке, который только что вышел отсюда, также едет с нами?

– А как же! – ответил конторщик. – Едет. Если он вам нужен, вы можете найти его в соседнем трактире.

– Благодарю вас, – послышался тот же голос. – Прощайте.

Едва я успел свернуть в один из пассажей, примыкавших к главному помещению конторы, как эти три молодца прошли мимо, то ли не заметив меня, то ли посчитав, что я не заслуживаю их внимания.

С той минуты, как я увидел их, мною овладело необъяснимое подозрение, что они каким то образом причастны к приключениям молодого человека в полицейской фуражке и к злополучному событию, которое произошло в Кендале. Это было тем более вероятно, что, призвав на помощь свою память, я вспомнил того молодого человека, чей голос показался мне знакомым: он был замешан в другом деле, но суд, сделав снисхождение из за его юного возраста, проявил к нему особое милосердие.

Интуиция подсказывала мне, что я не должен упускать эту троицу из виду, нечто необъяснимое так и влекло меня следом за ними, а потому я решился не спускать глаз с этих молодцов.

Чтобы лучше исполнить свое намерение, я взял в конторе два места на имена Джоза Барнеса и Джеймса Дженкинса, моих приятеля и земляка, возвращавшихся на север, а затем вошел в трактир. Господин Бристоу, сидевший у стола, казалось, был погружен в какие то печальные размышления. Я написал записку и отправил ее с трактирным слугой. С этой минуты я стал наблюдать за человеком, подозреваемым в двойном преступлении – краже и убийстве.

Роберт Бристоу был молодым человеком лет двадцати четырех или двадцати пяти, с болезненным, но умным выражением лица и приятными чертами, довольно хрупкого сложения. При одном взгляде на его кроткое открытое лицо становилось ясно, что он не способен на преступные деяния. Чем дольше я всматривался, тем больше убеждался в том, что он порядочный человек.

Обязанность полицейского, прежде всего, состоит в том, чтобы оправдывать и защищать невинных и вместе с тем раскрывать преступления и преследовать виновных. Я вознамерился по возможности удостовериться в невиновности господина Бристоу и вызволить его из положения, в котором он находился, сам того не подозревая.

Я вышел из трактира, а через несколько минут внезапно вернулся и, быстро и незаметно подойдя к столу, за которым сидел молодой человек, тряхнул его за руку, вскрикнув:

– А! Наконец то я поймал вас!

Молодой человек приподнял голову. Он был печален, но я напрасно старался обнаружить в нем ту нервную дрожь, которую даже самые закоренелые злодеи не всегда могут скрыть; лицо его выражало только удивление и некоторое раздражение.

– Что вы хотите этим сказать, сударь, и что вам от меня надо?

– Извините за беспокойство, – сказал я, – слуга из гостиницы дал мне знать, что один из моих приятелей, Бэксгейв, находится здесь, и я ошибочно принял вас за него.

– Беда не велика, сударь! – произнес он довольно кротким тоном. – Однако удивительно, какая странная случайность! Ведь, хоть я и ношу фамилию Бристоу, у меня есть дядя в деревне, которого зовут точно так, как вы только что назвали своего приятеля.

Я еще раз извинился, что так фамильярно обошелся с ним, и удалился, почти полностью убежденный в том, что человек, так спокойно выдержавший испытание, которому я его подверг, не может быть преступником. В эту минуту трактирный слуга принес ответ на мою записку. Тот, за кем я посылал, дожидался меня у ворот – это был полицейский. Я поручил ему не выпускать из виду господина Бристоу до той минуты, пока он вечером не сядет в дилижанс, отправляющийся в Уэстморленд. Подстраховавшись таким образом на всякий случай, я отправился делать надлежащие приготовления к отъезду.

Белокурый парик, шляпа с обвисшими полями, зеленые очки, жилет и шали превратили меня в очень плотного мужчину пожилых лет. Я отправился в контору в сопровождении Барнеса, которого заблаговременно предупредил, как ему вести себя на протяжении нашей поездки и как говорить со спутниками.

Мы оказались в Сарасенс-хед за несколько минут до назначенного времени отправления дилижанса. Господин Бристоу, имевший при себе билет, уже сидел в карете. Я заметил, что трое приятелей с любопытством осматривались, вероятно, желая понять, кто будет их спутниками, прежде чем окажутся с ними наедине в тесном замкнутом пространстве, из которого в критическую минуту трудно будет вырваться.

Моя физиономия и наружность Барнеса, походившего на крестьянина, совершенно успокоили наших попутчиков. Они быстро запрыгнули в дилижанс, абсолютно удостоверившись в полнейшей своей безопасности. Через несколько минут дилижанс тронулся в путь.

Мне никогда не случалось бывать в таком молчаливом и неприятном обществе, как то, которое собралось в нашей карете. Каждый путешественник будто бы имел свои причины, чтобы упорно молчать. Только один или два раза за все время продолжительного и утомительного пути соседи обменялись несколькими вежливыми словами. Со стороны эти мимолетные диалоги могли показаться совсем незначительными, но поскольку даже малейшие обстоятельства имеют важное значение для полицейского, то я узнал, между прочим, что трое приятелей едут не до Кендала, а остановятся на большой дороге у трактира, не доезжая двух миль до города.

На первой же станции я вылез из кареты и сделал Барнесу знак следовать за мной.

– Известен ли тебе тот трактир, у которого эти господа намерены остановиться? – спросил я Барнеса.

– Как нельзя лучше! Он находится в двух милях от Файв Оука.

– Черт возьми! Кому то из нас двоих придется остаться с ними.

– Уж лучше мне. Я ту местность хорошо знаю, – заметил Барнес.

– Тем более, – согласился я, – мне необходимо ехать до Кендала с Бристоу. Значит, решено: ты останешься и будешь наблюдать за всеми действиями наших подозрительных незнакомцев.

– Что ж, пожалуй, – сказал Барнес с готовностью.

– Однако скажи, любезный мой, – произнес я с некоторым беспокойством, – в том случае, если они поинтересуются, с какой целью ты остался в трактире, какую причину ты назовешь? Они знают, что ты оплатил место до Кендала. Такого рода люди имеют все основания быть подозрительными, так что, зная это обстоятельство, ты не должен возбудить по отношению к себе и тени недоверия!

– Будьте спокойны, – ответил Барнес, – уж это мое дело.

– В таком случае, – заключил я, – сядем в карету.

Мы едва успели тронуться в путь, как наш Джоз Барнес, вытащив из кармана огромную флягу, с жадностью припал к горлышку. Эти действия возобновлялись почти каждые четверть часа, учащаясь во время остановок, и продолжались все время нашего путешествия. Нет сомнения, что жидкость, находившаяся во фляге, была чистейшим спиртом, поскольку наш спутник вскоре стал выказывать все признаки опьянения. По прошествии часа с начала возлияний у него не только начал заплетаться язык – спирт подействовал также на глаза, руки, ноги, одним словом, на весь организм Барнеса. Он казался совершенно пьяным. Надо полагать, что вино, или, лучше сказать, спирт, нехорошо действовало на господина Барнеса, потому что он стал страшным забиякой и до того невыносимым болтуном, что я ежеминутно опасался, как бы он не выдал мое инкогнито и не возбудил подозрения в наших попутчиках. Но странное дело: за все время своей несвязной болтовни и безумного вранья он ни разу не коснулся опасной темы. Наконец, когда почтовая карета остановилась перед намеченным трактиром, Барнес поплелся к нему, уж не знаю как, выделывая всю дорогу от самой подножки кареты до залы трактира невообразимые вензеля. И уже там, опустившись на скамью и уронив голову на стол, заявил, что даже за все богатства мира его не сдвинут с места до завтрашнего утра.

Напрасно кондуктор силился растолковать ему, что место оплачено до Кендала, тщетно пытался переубедить упрямого пассажира – речи его были что горох об стену. Наконец, устав увещевать, он решил бросить Барнеса на волю случая.

Что касается меня, я был в отчаянии. Чего я мог ожидать от своего помощника, оставив его наблюдать в таком непотребно-пьяном состоянии за тремя столь отъявленными сорвиголовами, какими были наши попутчики? И потому я подошел к нему, в свою очередь, и, воспользовавшись удобным моментом, когда никого рядом не было, сказал:

– Барнес, побойся бога! Что ты натворил, в какое затруднение меня поставил, напившись в стельку!.. Что мне теперь делать?! Не могу же я одновременно быть в двух местах: сопровождать Бристоу в Кендал и не спускать глаз с этих трех мошенников!

Но Джоз Барнес, смекнув, что я говорю с ним, потому что мы оказались наедине, быстро поднял голову, оглянулся и, лихо выскочив из за стола, воскликнул:

– Ну что! Не говорил ли я вам, что всех проведу? Зря я не хвастал, что и вы попадетесь на этот обман! Стало быть, я вдвойне победитель!

Тут отворилась дверь, и Джоз с быстротой молнии вновь прикинулся бесчувственно-пьяным, проделав это с таким неподражаемым совершенством, которого я не видел и в театре. Успокоенный этим, я оставил Барнеса и опять устроился в почтовой карете. Кондуктор крикнул: «Трогай!» – и почтовая карета помчалась во всю прыть.

Оставшись с господином Бристоу в карете вдвоем, я счел ненужным продолжать маскарад и потому стал сбрасывать с себя лишнюю одежду, освободился от седого парика, скинул зеленые очки. И вот, спустя несколько минут благодаря небольшому узелку, который был у меня с собой, я предстал перед своим изумленным попутчиком в том же виде, в котором так фамильярно поприветствовал его в кофейне.

– Боже милостивый! – вскрикнул Бристоу. – Пожалуйста, объясните причину такого превращения! Нечего сказать, вы мастерски гримируетесь, позвольте мне сообщить это вам без тени лести.

– Боюсь, сударь, как бы это объяснение не было бы вам неприятно.

– Отчего же? – недоумевал он. – Что может быть общего между мной и вашим переодеванием?

Я объяснил ему то ужасное положение, в котором он оказался. Бристоу некоторое время сидел будто громом пораженный – больше от удивления, нежели от страха и ужаса. Он ничего не знал о том кошмарном происшествии, которое случилось в доме его дяди. Однако, как ни был он ошеломлен этим известием и ужасом своего положения, ни одно его слово, ни одно движение не обнаружили в нем виновного.

– Я не хочу вынуждать вас открыть мне все ваши тайны, господин Бристоу, – сказал я ему после продолжительного молчания, – но вы должны понять, что если в суде будут представлены лишь те сведения, которые я вам только что сообщил, то вы окажетесь в крайне опасном положении.

– Вы правы, – согласился он, – я и сам вижу, что попал – уму непостижимо как – в ужасную западню, но я не виновен и не сомневаюсь, что вы, сударь, сможете найти способ доказать мою непричастность.

Он снова впал в задумчивость, и мы ни слова не сказали друг другу вплоть до приближения к тюрьме Кендала, где по моему приказанию остановилась наемная карета. При виде этих мрачных крепких ворот, железных решеток на окнах и часового, прохаживавшегося перед воротами взад-вперед, господин Бристоу вздрогнул и изменился в лице, но тут же, сумев совладать с нахлынувшими эмоциями, спокойно проговорил:

– Я на вас нисколько не сетую, сударь: вы только исполняете свои обязанности, а я исполню свои, вверившись Провидению, которое беспристрастно и справедливо.

Мы вошли в тюрьму, где в приемной со всей возможной деликатностью осмотрели привезенного и его багаж. К крайнему моему удивлению и даже ужасу, должен сказать, что при осмотре вещей Роберта Бристоу мы нашли у него в кошельке испанский золотой, а в чемодане, за подкладкой, крест, усыпанный бриллиантами. Я знал из сведений, полученных полицией по этому делу, что похищенное золото было испанским, а крест, украшенный бриллиантами, находился в перечне вещей, исчезнувших из Файв Оука.

Подозреваемый утверждал, что совершенно не понимает, как эти два предмета оказались среди его вещей. На это возмущенное заявление тюремщик ответил иронической улыбкой. Я же стоял совершенно онемевший и словно громом пораженный, ведь на моих глазах рушилась возведенная мной стройная теория невиновности Бристоу, основанная на наблюдениях за молодым человеком, обнаруживших в нем столько простодушия и открытости в поведении и такую неколебимую твердость души. Тюремщик не удовольствовался улыбкой.

– Вероятно, – несколько насмешливым тоном сказал он, – эти вещи попали к вам во сне.

– Ах! – невольно воскликнул я, догадавшись вдруг. – Как это сразу не пришло мне в голову!

На другой день в зале суда собралось множество любопытных. Вот-вот должны были начаться предварительные слушания по делу несчастного Бристоу. Его положение и таинственные обстоятельства, при которых произошло это страшное двойное преступление, возбуждали живейший интерес во всех жителях города и его окрестностей.

На лице обвиняемого, сохранившем следы печальных раздумий, отражались глубокие страдания, а я надеялся увидеть в его твердом смелом взгляде искру той отваги и честности, которых ничто не в силах заглушить.

Сначала были опрошены несколько второстепенных свидетелей, после этого в залу суда был введен мальчик-рыбак. Его спросили, узнает ли он того человека, которого видел в Файв Оуке накануне убийства Сары Кинг. Мальчик пристально посмотрел на подсудимого, подозреваемого в совершении преступления, и сказал:

– Молодой человек стоял лицом к огню; когда я его увидел, у него на голове была полицейская фуражка. Я хотел бы попросить, чтобы подсудимый надел эту самую фуражку, и тогда я буду в состоянии сказать…

Роберт Бристоу в ту же минуту, не дожидаясь, пока его попросят судьи, надел полицейскую фуражку, и тогда мальчик-рыбак вскрикнул:

– Он самый!.. Он!..

Господин Ковент, адвокат, на котором лежала обязанность представлять интересы потерпевшего, господина Бэксгейва, попросил позволения высказать свое мнение и заметил судьям, что это показание основано только на сходстве полицейской фуражки и одежды, так как мальчик-рыбак с самого начала признавал, что не видел лица человека, а разглядел только то, как преступник был одет. Председатель суда принял к сведению замечание господина Ковента, но постановил, что все-таки не следует пренебрегать этим показанием.

Многие свидетели утверждали, что Сара Кинг совершенно точно говорила им накануне своей смерти, что приехал племянник ее господина. Обвиняемый, в свою очередь, ответил, что Сара Кинг поступила в услужение к его дяде недавно, в то время, когда он путешествовал по Индии, а потому она его совершенно не знала, точно так же как и он не был знаком с ней. Следовательно, очень может быть, что некто другой, вместо него, объявился в городе под его именем и совершил и кражу, и убийство.

Председатель объявил, что все полученные во время этого заседания показания будут представлены в свое время куда следует, но в сложившихся обстоятельствах необходимо решить: следует ли подсудимого содержать в тюрьме и подвергать формальному суду?

Свидетель, представивший дополнительные показания по делу, был одним из агентов полиции, производивших предварительное расследование по горячим следам. Он то и нашел в одном из шкафов в Файв Оуке обрывок письма, написанного господином Бэксгейвом, хозяином дома, к племяннику.

Вследствие этого господин Бэксгейв был приглашен в суд, чтобы, ознакомившись с вещественным доказательством, сказать, является ли этот обрывок частью письма, собственноручно написанного им своему племяннику.

Когда было отдано приказание ввести в зал суда господина Бэксгейва, подсудимый разволновался еще больше: он встал и, как особой милости, просил избавить дядю и его самого, после столь длительной разлуки, от встречи, крайне неприятной при таких обстоятельствах.

Эта смиренная просьба была произнесена таким голосом, что возбудила сострадание к несчастному, однако председатель суда с видом искреннего участия ответил:

– В данной ситуации мы должны это сделать, иначе мы не сможем принять никакого решения ни в вашу пользу, ни против вас. Будьте спокойны, ответ на вопрос, который мы намерены задать вашему дяде, должен ограничиться словами «да» или «нет», поэтому он будет короток, но вместе с тем необходим.

– По крайней мере, господин Ковент, – с тревогой проговорил молодой человек, взглянув на адвоката своего дяди, – не впускайте сюда с господином Бэксгейвом мою сестру. Клянусь, я не в силах буду этого вынести.

Подсудимому объявили, что сестра не придет. В самом деле, со дня происшествия девушка занемогла от ужаса и горя.

Распахнулась дверь. Многочисленное собрание в глубоком гнетущем молчании дожидалось появления нового свидетеля. Вскоре он возник на пороге зала. Это оказался седой старик, которому на вид было по меньшей мере лет шестьдесят пять: стан его уже согнулся, но не столько от количества прожитых лет, сколько под грузом горя; взгляд его был потуплен, а походка свидетельствовала о крайнем его смущении и растерянности.

– Дядюшка! Бедный дядюшка! – вскрикнул молодой человек, кинувшись ему навстречу.

Старик приподнял голову, пристально посмотрел в глаза племяннику, протянул к нему руки и бросился в его объятия, воскликнув:

– Прости меня, прости, Роберт, за то, что я мог усомниться в тебе! Сестра твоя ни одной минуты не думала о тебе так…

В зале воцарилась глубокая тишина, и прошло несколько минут, прежде чем судебный пристав, по знаку председателя, коснулся руки господина Бэксгейва и напомнил, где они находятся и по какому случаю.

– Да, действительно, – произнес старик, поспешно утирая слезы, и, обращаясь к судьям, продолжил: – Извините меня, господа, это мой родной племянник, сын моей любимой сестры, – и он посмотрел на судей умоляющим взглядом, – племянник мой, с самого детства разлученный со мной. И вот теперь, когда он наконец вернулся на родину, я нахожу его в суде, где его обвиняют в таких преступлениях, на которые он не способен. Я уверен, господа, что вы извините мои невольные чувства.

– Вам оправдываться не в чем, господин Бэксгейв, – участливо проговорил председатель, – однако на нас лежит обязанность разобраться в деле.

Потом, обращаясь к судебному приставу, председатель продолжил:

– Господин секретарь, предъявите обрывок письма, найденного в Файв Оуке.

Обрывок письма был подан старику.

– Теперь скажите нам, – произнес председатель суда, – не часть ли это письма, написанного вами племяннику, в котором вы сообщаете о распоряжениях, отданных Саре Кинг, и о том, что в Файв Оуке хранятся денежные средства для покупки поместья Райленд?

– Действительно, сударь, это моя рука, – подтвердил господин Бэксгейв.

Настала моя очередь.

– Теперь, – сказал председатель суда, обращаясь ко мне, – не угодно ли вам представить свои доказательства?

Я положил золотую испанскую монету и крест с бриллиантами на стол, на который обычно кладут вещественные доказательства во время судебного заседания.

– Не угодно ли вам взглянуть на эту золотую монету и этот крест, господин Бэксгейв? – попросил председатель.

Старик повиновался и принялся внимательно рассматривать вещи.

– Скажите, сударь, чистосердечно, – продолжал председатель суда, – являются ли эти вещи вашей собственностью?

Старый джентльмен со всех сторон изучил монету и крест с бриллиантами, руки его тряслись, и взглядом, полным сомнений, он смотрел на племянника, все еще не решаясь дать окончательный ответ.

– Вам достаточно только сказать «да» или «нет», господин Бэксгейв, – заметил судебный пристав.

– Отвечайте, отвечайте, дядюшка, – простодушно произнес молодой человек, – смелее, говорите всю правду и нисколько не опасайтесь за меня. С Божьей помощью и благодаря моей невиновности я выпутаюсь из этих сетей, которые, как вижу, кто то очень старательно для меня расставил.

– Да благословит тебя Бог, Роберт! – воскликнул старик. – Да благословит тебя Бог!.. Господа! – продолжал он, обращаясь к судьям. – Эта монета и этот крест действительно украдены у меня.

Сдерживаемые до сего момента возгласы, выражавшие сочувствие всех присутствовавших к почтенному старцу, сорвались с уст участников разбирательства и слились в единый крик.

От меня потребовали пояснений. Я рассказал, каким образом эти вещи были найдены у обвиняемого. Когда я закончил, судьи стали совещаться; спустя несколько минут председатель обратился к Роберту Бристоу.

– Подсудимый, – провозгласил он, – к крайнему моему прискорбию, суд пришел к выводу, что против вас представлено достаточно доказательств и что рассмотрение вашего дела должно быть передано в суд высшей инстанции, а до тех пор вы подлежите тюремному заключению. Наша обязанность – выслушать все, что вам угодно будет сказать в свое оправдание, но защитник, вероятно, посоветует вам приберечь ваши аргументы до другого судебного разбирательства, здесь они будут бесполезны.

Господин Ковент объявил, что он тоже придерживается такого мнения, но подсудимый решительно запротестовал в ответ и заявил, что не может молчать, потому как это послужит подтверждением его вины.

– Мне нечего скрывать! – воскликнул он с жаром. – Нечего скрывать! Я не хочу, чтобы адвокат защищал меня от этого гнусного обвинения. Я должен выйти отсюда с незапятнанным именем. Выслушайте же мое оправдание, или, лучше выразиться, то, что я могу сказать в свою защиту. Вечером того дня, когда я получил письмо от дядюшки, я был в лондонском театре «Дрюрилэйн» и взял там билет в партер. Из театра я отправился в кофейню. По возвращении в гостиницу, около часу ночи, раздевшись, я хватился, что у меня из кармана вытащили бумажник, в котором находилось не только письмо моего дяди, обрывок которого здесь представлен, но и значительная сумма в банковских билетах, а также весьма важные для меня бумаги. В полицию идти было слишком поздно, и я решил отложить этот визит до следующего утра, но на другое утро, в то самое время, как я одевался, чтобы отправиться в полицию с заявлением о моей потере, мне пришли сообщить, что какой то человек хочет меня видеть по весьма важному делу. Он выдавал себя за полицейского. Полиции уже известно, сказал он мне, о совершенной у меня краже. Дело это открылось через одного из его участников, которому его товарищи не захотели отдать причитающейся доли добычи, и если я надеюсь вернуть себе украденное, то сию же минуту должен следовать за ним к полицейскому агенту, которому поручены розыски.

Мы вместе вышли из отеля. Протаскав меня весь день по разным закоулкам и местам, выглядевшим чрезвычайно подозрительными, мой услужливый приятель, около восьми часов вечера указав на один дом, где я должен был найти полицейского комиссара, вдруг объявил, что мошенники уехали из Лондона в неизвестном направлении в надежде добраться до большого города, где им удастся обменять банковские билеты на золото, прежде чем станет известно о совершенном ими преступлении.

Надо было преследовать их, не теряя времени. Я хотел вернуться в гостиницу, чтобы переодеться, потому что был легко одет, но мнимый агент полиции ничего не хотел слушать, уверяя, что почтовая карета отходит через считаные минуты, и вслед за тем, порывшись в своем чемодане, вынул полицейский плащ и теплую дорожную фуражку и отдал их мне.

Мы приехали в Бристоль, где я двое суток потерял в напрасных поисках. Наконец, мой проводник исчез. Тогда, поняв, что, по всей вероятности, был обманут одним из моих грабителей, я со всей возможной поспешностью отправился обратно, в Лондон.

Спустя час после возвращения я отправился в полицию. Там сообщил начальству Скотленд-Ярда обо всем, что со мной случилось, потом поспешил запастись билетом на вечерний рейс почтовой кареты в Кендал. Вот и все, что я хотел сказать.

К несчастью, вся эта история, и сама по себе довольно странная, произвела на судей и на слушателей довольно неприятное впечатление. Один я, кажется, был убежден, что все сказанное молодым человеком – чистая правда. Рассказ этот был недостаточно убедителен, чтобы оказаться достоверным.

– В таком случае, господин Бристоу, – заметил один из судей, – если принимать этот любопытный рассказ за истину, то вам наверняка не составит никакого труда доказать, что вы побывали в Бристоле.

– Мне приходила в голову такая мысль, потому что это стало бы для меня единственным оправданием, сударь, – тихо произнес обвиняемый. – Я мог бы вернуться и найти свидетелей, но как только я вспомнил, по каким закоулкам меня водили, в какую шапку и плащ нарядили, то, признаюсь, с чувством отвращения оставил это намерение. Теперь же, боюсь, представить доказательства правдивости моих показаний не представляется возможным.

– Тем более, – с иронией заметил судья, указывая на золотую испанскую монету и на крест с бриллиантами, – что эти вещи, найденные в вашем чемодане, требуют новых объяснений, столь же невероятных, как и предыдущие.

Обвиняемый кивнул и пожал плечами, выражая тем самым невозможность представить судьям хоть какое то правдоподобное объяснение, и совершенно спокойно сказал:

– Действительно, сударь, этого обстоятельства я никак не могу объяснить.

На этом допрос подсудимого закончился, и вслед за тем приказано было отвести Роберта Бристоу в тюрьму Апполоби и там держать его, как обвиненного в умышленном воровстве и убийстве. В эту минуту мне сунули в руку записку, на которой я узнал почерк Барнеса.

Едва успев прочесть ее, я тут же обратился к судьям с просьбой отложить отправку дела Бристоу в суд высшей инстанции до следующего дня, обязуясь представить существенные дополнения к моим показаниям. Эту просьбу, разумеется, удовлетворили. Суд отложил вынесение решения до следующего дня, и все присутствовавшие на заседании разошлись.

Провожая господина Бристоу до стоявшей у ворот кареты, которая должна была доставить его в тюрьму, я не мог удержаться и сказал ему:

– Не отчаивайтесь, сударь, мы разгадаем эту тайну.

Он бросил на меня быстрый вопросительный взгляд и, ничего не ответив, дружески пожал мне руку и запрыгнул в карету. Я смотрел вслед экипажу, пока он не повернул за угол. Вспомнив о записке Барнеса, я поспешил в гостиницу, где он назначил мне свидание. В записке был указан номер занимаемой им комнаты. Я поспешил туда, отворил дверь, потом, заперев ее на замок и убедившись, что мы совершенно одни, спросил:

– Ну что, Барнес, что же ты выяснил?

– То, что убийца Сары Кинг находится в том трактире, где вы меня оставили.

– Да я уже знаю об этом из твоей записки, но какие ты можешь представить доказательства?

– А вот какие! Обманутые моим бесчувственным состоянием после выпитого, они в моем присутствии обменялись несколькими словами, которые убедили меня, что эта шайка не только убила Сару Кинг, но и собралась с той целью, чтобы вывезти серебряную утварь, зарытую ими в соседнем лесу. Сегодня ночью они намерены туда отправиться.

– Ну, а больше ты ничего не можешь мне сказать?

– Постойте. Вы знаете, что я владею искусством чревовещания и что довольно долгое время промышлял этим ремеслом. Вот тут то мне и представился случай пустить в ход мой дар. Младший из этих трех мошенников, тот самый, что сидел в карете с господином Бристоу и вечером второго дня нашей поездки пересел на козлы, уверяя, что ему жарко…

Записки полицейского (сборник)

Я прервал Барнеса, воскликнув:

– Как же, черт возьми! Помню! Какой же я простофиля, что не припомнил это обстоятельство! Ну, продолжай, продолжай!

– Я расстался с этой компанией всего каких то часа три тому назад. Я, разумеется, не трезвел и продолжал лежать в бесчувственно пьяном состоянии. Решив посмотреть, какое действие это произведет на негодяя, хотя он сидел в противоположном от меня конце залы, я заговорил голосом Сары Кинг, который за время своего знакомства с ней я весьма хорошо изучил, и ушей его достигли слова: «Кто там возится с серебром?» Ах, если бы вы только видели, как он затрясся всем телом, как он вскочил и какой ужас отразился на его лице, наконец, каким диким взглядом он стал озираться по сторонам! Увидев все это, вы бы ни минуты больше не сомневались, что перед вами настоящий преступник.

– Это только доказывает, между нами, любезный Барнес, что ты отличный чревовещатель, но поверь мне, что этого еще недостаточно для того, чтобы убедить судей. Однако, быть может, нам еще удастся что нибудь извлечь из этого обстоятельства. Тот, с которым тебе больше приходилось иметь дело, кажется, сухощав и белокур, одного роста с господином Бристоу?

– Именно.

– Так постой! Может быть, нам еще удастся что нибудь сделать. Поезжай обратно в трактир, а ближе к ночи и я приеду, одетый по прежнему.

Барнес удалился. Чтобы выполнить данное ему слово, или, лучше сказать, чтобы сдержать его перед самим собой, я в тот же вечер отправился в трактир, стоявший на большой дороге и известный под названием «Тембот», и занял место в общей зале. В ней находились все наши молодцы, а также сам Барнес. Я пошел прямо к этой компании, сидевшей за одним из столов.

– Неужели этот олух до сих пор еще пьян? – спросил я, указывая на Барнеса.

– Как видите, – ответил один из мошенников, – он все время сидел на этом стуле. Пил да храпел. Правда, около полудня он исчез куда то, кажется, ходил поспать, да, видно, не удалось ему.

Я пожал плечами и уселся в одиночестве в углу. Когда мне удалось остаться с Барнесом наедине, я спросил, чем занимались наши молодцы.

– Один из них ходил в Кендал за лошадью и телегой, через час все трое должны уехать, как говорили, в один из соседних городов, где намерены заночевать.

Я тут же составил и обдумал план действий, вернулся в залу, из которой вышел, чтобы переговорить с Барнесом. Случай вполне благоприятствовал мне: высокий белокурый молодец, которому чревовещатель Барнес так расстроил нервы, стоял в стороне, у печки, и читал газету.

Я уже говорил, что этот молодой человек был одним из давнишних моих знакомых и что нас будто сама судьба опять свела вместе. Я подошел к нему.

– Господин Дик Степл, – обратился я к нему, – мне нужно с вами перемолвиться несколькими словечками в соседней комнате.

Я говорил своим обычным голосом и приподнял парик, чтобы он совершенно точно узнал меня. Он вспомнил меня тут же, зная, что я один из старших агентов полиции. Это потрясло его и привело в неописуемый ужас. Зубы его выбивали дробь, как при сильнейшей лихорадке. Едва он узнал меня, как тотчас понял, что все его тайны открыты. Другие два члена шайки играли в карты, чтобы убить время, и не замечали нас.

– Ну, – продолжал я все тем же тихим голосом, – время дорого, любезный мой, если хочешь спастись от смерти и выпутаться из этого серьезного дела, в котором ты замешан.

– О! Я готов, но что мне надо делать?

– Надо последовать за мной и рассказать всю правду.

Он вышел следом за мной. Я отвел его в соседнюю комнату, запер дверь, и, вынув из кармана пистолет, приставил дуло к его груди и сказал:

– Ты видишь, мошенник, комедия окончена, но я стоял за кулисами и все видел. В «Дрюрилэйн» ты вытащил из кармана господина Бристоу бумажник, в нем ты нашел письмо его дяди и, не удовольствовавшись шестьюстами фунтами стерлингов, которые лежали в этом бумажнике, надумал воспользоваться ста тысячами франков, о которых упоминалось в письме. Тогда ты, Степл, надел платье, совершенно схожее с нарядом молодого человека, и под именем племянника хозяина заявился к Саре Кинг. Разумеется, тебя приняли без всяких сомнений, и тебе не составило никакого труда попасть в дом. Ты усердно тщился казаться в этой одежде Робертом Бристоу, но только старался поворачиваться ко всем спиной, чтобы никто не мог заметить и запомнить твое лицо. Потом, когда настал вечер, ты зарезал Сару и отворил дверь своим сообщникам.

– Ах! Нет, нет! – закричал Степл. – Не я зарезал ее, клянусь вам, господин Уотерс!

– Все равно, убийство было совершено в твоем присутствии, значит, и наказание тебя ждет такое же, как и непосредственного убийцу, – виселица.

Степл тяжело вздохнул.

– Ты же, мошенник, засунул руку в карман джентльмена во время его поездки из Лондона в Кендал и ловко подсунул испанский золотой в его бумажник, потом пересел на козлы, уверяя, что тебе стало жарко в карете; там ты же нашел способ засунуть за подкладку чемодана крест с бриллиантами. Теперь ступай в залу, я последую за тобой, но знай, что я с тебя глаз не спущу, и помни, что при малейшем подозрении я убью тебя, как собаку.

Степл выполнил мое приказание, я направился за ним. Никто не заметил нашего отсутствия. Десять минут спустя двое разбойников уже ехали в телеге. Я же, Барнес и Степл крадучись шли за ними. Руки Степла мы связали за спиной и отдали его под надзор трактирного конюха, которого я на всякий случай тоже взял с собой. Ночь была темной, шум, производимый колесами телеги, заглушал наши шаги. Наконец, колымага остановилась возле леса, из нее выбрались двое мужчин. Они, не теряя времени, принялись рыть землю и перетаскивать серебро к телеге.

Мы, со своей стороны, стали осторожно подкрадываться к ним и успели подойти на расстояние десятка футов от того места, где был устроен тайник.

– Полезай, что ли, в телегу, – проговорил один из мошенников, – а я буду подавать вещи.

Товарищ повиновался.

– Эй! – вдруг вскрикнул первый. – Я же сказал тебе…

– Что вы арестованы! – крикнул я, заканчивая начатую им речь, и повалил его на землю.

– Что такое? – вскрикнул его подельник, стоявший в телеге.

– А то, дружище, – проговорил Барнес, – что, если ты только пошевельнешься или тронешься с места, я влеплю тебе пулю в лоб!

Оба бандита так испугались, что уже не стали сопротивляться и даже не помышляли о бегстве. В ту же минуту мы надели на них кандалы для большей уверенности, что они уже никуда не денутся. Оставшаяся часть похищенного серебра была уложена в телегу, и мы отправились в кендалскую тюрьму, где оказались уже часов в одиннадцать ночи и где я имел удовольствие лично поместить злодеев в достойные их жилища – камеры.

Известие это разнеслось по округе с быстротой молнии, и сочувствие, которое возбудил к себе Роберт Бристоу, доходило до того, что ко мне наведывались люди со всех концов города и поздравляли со счастливым окончанием этого запутанного дела. Но что было для меня приятнее всего, так это признательность и объятия почтенного старика, который, видя во мне спасителя своего племянника, прибежал ко мне на квартиру, чтобы удостовериться в истинности услышанного им, и, убедившись, что Роберт Бристоу оправдан и спасен, стал призывать на меня благодать Небесную.

Утром следующего дня сэр Роберт Бристоу был освобожден из под стражи. Степл участвовал в судебном разбирательстве в качестве свидетеля, Уильям, настоящий убийца, был повешен, соучастник его сослан в Ботани-Бей; часть похищенных ценностей была найдена, а бродяга-мошенник, способствовавший совершению преступления и уговоривший господина Бристоу ехать с ним в Бристоль, был схвачен по другому уголовному делу, совершенному раньше этого, и сослан в Новую Голландию.

Вдова.

Записки полицейского (сборник)

Зимой 1837 года я был спешно отправлен начальством на розыски джентльмена, оказавшегося уличенным в самом гнусном преступлении – злоупотреблении доверием и краже. Несколько дней спустя я добрался до одного из островов пролива Ла-Манш – Гернси, где предположительно скрылся мошенник.

Господин Р., обвиняемый, пользовался на лондонской бирже весьма достойной репутацией, и это всеобщее уважение, хотя и не вполне им заслуженное, помогло приобрести господину Р. доверие многих лиц. В их числе оказался и один богатый баронет, который до того ему доверился, что как то раз вручил значительную сумму, предназначенную для покупки акций железной дороги.

Р. бежал из Лондона с третьей частью всего состояния своего слишком доверчивого друга. На почтовых я отправился до Уэймута, чтобы там занять место на пароходе, который отходил из этого порта в субботу вечером к островам пролива Ла-Манш.

Я прибыл в Гернси. Но все мои розыски в Гернси оказались безуспешными, несмотря на содействие, оказанное представителями власти острова. Я продолжал свое расследование, расширив круг поисков и достигнув даже Джерси, как вдруг получил письмо, в котором меня извещали, что господин Р., безосновательно обвиненный в похищении денег, возвратился в свою контору, предъявил всю сумму и грозит завести с почтенным баронетом одну из тех постыдных тяжб, столь привычных в Англии.

Выходит, возложенное на меня поручение утратило свой смысл. Мне оставалось подумать только о возвращении в Лондон. К несчастью, отъезду моему препятствовала плохая погода, обычная для этого времени года, и я вынужден был провести мучительную неделю в Гернси.

Меня стали одолевать скука и нетерпение, и, чтобы успешнее побороть этих двух докучливых незваных гостей, я ежедневно по нескольку часов подряд проводил на холоде, надеясь найти если не развлечение, то по крайней мере надежду на перемены в атмосфере или на прибытие пакетбота[6].

Благодаря моим частым визитам на пристань мне вскоре представился случай заметить двух особ, которые, по видимому, не меньше меня желали покинуть Гернси. Это были вдова лет тридцати и прелестный мальчик лет девяти или десяти, с длинными, завивающимися в локоны волосами, но природная жизнерадостность этого нежного создания, казалось, сдерживалась глубоким горем, отражавшимся на печальном лице его матери.

Этот чудесный ребенок почти не выпускал руку дамы, и туман, казалось, застилал его невинный взор, когда он полуудивленно-полуиспуганно всматривался в бушующие морские волны. Обособленность этих двух беззащитных существ вызвала во мне странное чувство. Быть может, участие это происходило от моего собственного одиночества. Не знаю и не пытаюсь установить истинную его причину, меня занимает только предмет, пробудивший это состояние.

Казалось, молодая женщина лишилась своего прежнего прекрасного положения. Ее скромная и не соответствующая времени года одежда подчеркивала хрупкость ее телосложения, белизну рук и особенную грациозность всего ее облика. С первого взгляда на это очаровательное лицо становилось понятно, что хватило бы не много счастья, чтобы возвратить ему первоначальный вид.

Мое искреннее внимание к незнакомке вскоре было отвлечено появлением в поле зрения мужчины крепкого телосложения. На вид ему было лет сорок. Одетый изысканно, по последней моде, в совершенно новом платье, в лакированных сапогах, в шляпе самого лучшего бархата, в атласном разноцветном галстуке, с цепочкой, часами, лорнетом – одним словом, экипированный всеми атрибутами модника, он казался завзятым щеголем.

Лицо этого человека, – потому что одежда его, как поймет каждый, уже сделалась для меня предметом второстепенным, – так вот, лицо этого человека было мертвенно-бледным, и эта зловещая белизна местами переходила в синевато-красноватые пятна, ясно свидетельствовавшие о том, какой чрезмерной невоздержанности хозяина они обязаны своим появлением.

Мое отвращение к наружности этого странного господина еще более усилилось, когда я взглянул на его грязные пальцы, украшенные дорогими перстнями вычурной формы. Внимательно изучив этого незнакомца, я совершенно уверился в том, что где то уже встречал его, и это наблюдение подтвердилось, когда наши взгляды впервые встретились, потому что сразу же после этого он заметно изменился в лице и удалился с набережной.

На другой день я обратил внимание, что наш новый денди непонятно по какой причине, но находится в приятельских отношениях с миловидной вдовушкой или по меньшей мере имеет честь быть с ней знакомым, потому что при всякой встрече, случайной или невольной, незнакомец с нарочитой вежливостью раскланивался с печальной дамой, на что молодая вдова, в свою очередь, отвечала легким наклоном головы, причем яркий румянец внезапно заливал ее щеки.

Эти поклоны и перемены в лице оставались для меня загадкой: они могли выражать удовольствие так же, как и негодование и даже презрение.

Я не мог прийти ни к какому выводу – так сложно было найти объяснение переменам в поведении молодой вдовы.

Однако же наконец мне представился случай разрешить загадку. Кроме этой дамы и меня, на пирсе не было почти никого, и я предложил ее сыну свою подзорную трубу, в которую он смотрел на море, как вдруг наш завзятый щеголь появился на пристани.

Едва завидев нас, он тотчас повернул в нашу сторону и поспешно направился ко вдове, которая в эту минуту находилась на довольно большом от меня расстоянии и почти не обращала внимание на то, что происходило вокруг. Из-за этой рассеянности произошло следующее небольшое происшествие: прежде чем дама заметила этого щеголя и поняла его желание, последний уже успел схватить ее руку и припасть к ней устами. Прикосновение этого дерзкого наглеца заставило ее вздрогнуть и порывисто отдернуть руку. Тотчас после этого, окинув джентльмена презрительным взглядом, молодая вдова поспешно отошла в сторону.

В то время как незнакомец, удивленный и вместе с тем раздосадованный холодным приемом, которого, без сомнения, совершенно не ожидал, пытался смягчить впечатление, вызванное явным негодованием молодой дамы, взор его встретился с моим. В моих глазах, вероятно, читались возмущение и гнев, потому что он тотчас отвернулся и удалился, бормоча что то невнятное. Вдова подозвала к себе сына, поклонилась мне и сошла с пирса.

Я направился вслед за незнакомцем и, поравнявшись с ним, проговорил так, чтобы он мог слышать мои слова:

– Женщины так же своенравны, как ветер, и так же непостоянны, как волны, не правда ли, любезный? И прелестная вдовушка, кажется, сегодня не совсем в добром расположении духа.

– Вы правы, господин Уот… – с грубым смехом ответил денди. Потом, спохватившись, что ему не следовало произносить мою фамилию, тут же поправился: – Однако, извините, с кем я имею честь говорить?

– С господином Уотерсом, – ответил я, – и сделайте одолжение, милостивый государь, не прикидывайтесь, будто бы вы не знаете, как меня зовут. Насчет вашего имени я не столь уверен, но если в эту минуту я и не до конца убежден, с кем говорю, если и не узнаю эту роскошную одежду и изобилие всевозможных украшений, то все таки припоминаю лицо, которое уже точно где то видел.

– Очень может быть, что вы действительно когда нибудь видели меня, господин Уотерс, и что я все таки несколько знаком с вами, – напыщенно проговорил фанфарон. – Я адвокат, часто защищаю интересы невиновных в суде Олд-Бейли и уже не единожды видел вас в залах судейской палаты, или, лучше сказать, в приемной зале. В ту пору вы не казались таким джентльменом, как теперь. Нет, вашим единственным украшением тогда был полицейский значок на воротнике камзола.

Я имел глупость показать, что обижен оскорблениями этого негодяя.

– Ну, полно вам, не сердитесь, – продолжал он с весьма довольным видом, – я вовсе не желал вас огорчать и не хочу никаких распрей. Напротив, я не желал бы видеть вас среди своих врагов. Ну, полно вам, пойдемте выпьем вместе рюмочку-другую хересу.

Я колебался, раздумывая, стоит ли принять это приглашение, и, чтобы дать хоть какое то объяснение своей нерешительности, со смехом произнес:

– Вы сказали, что вы адвокат, но не назвали вашего имени, сударь. Могу ли я спросить, с кем имею честь беседовать?

– С господином Гейтсом, Уильямом Гейтсом, бывшим адвокатом…

– Гейтс, Гейтс? Надеюсь, что вы не тот господин Гейтс, который занимался делами Брайта?

– Как же, как же, тот самый! Позвольте же сказать, господин Уотерс, что замечания судьи по этому делу и комментарии, возникшие впоследствии, совершенно непозволительны. Мои друзья, знакомые – одним словом, все, кто знал об этом гнусном деле до самых ничтожных мелочей, советовали мне подать жалобу в палату, но я этим предложением пренебрег, быть может, не совсем дальновидно, но уж что сделано, то сделано.

– Не жалейте ни о чем, господин Гейтс, поверьте мне.

– Я очень хорошо вижу насмешку, или, лучше сказать, едкую иронию в ваших словах, любезный господин Уотерс, но, если правду сказать, знайте, что я все так же хорошо обстряпываю свои дела, как во времена членства в коллегии. Ныне я занимаюсь делами господина Престона, вы меня поняли, я надеюсь?

– Как нельзя лучше, и теперь я припоминаю, где вас видел. Однако скажите, пожалуйста, что же произошло, раз вы стали таким денди?

– О, вы заметили, что я одет по последней моде, не правда ли, любезнейший? Да, это облачение обошлось мне в кругленькую сумму. Вся одежда и аксессуары, которые вы на мне видите, получены с Бонд-стрит и Риджент-стрит. Это результат одного успешно завершенного славного дельца, которым я занимался недели две. Благодаря ему у меня появилась возможность оставить на целую неделю удушливую атмосферу многолюдного города. Я приехал сюда подышать свежим чистым воздухом ла-маншских островов.

– Какое чудное время вы выбрали для своих идиллических наслаждений, любезный господин Гейтс! Но позволите ли вы сказать вам…

– Скажите.

– Я не верю ни одному из произнесенных вами слов.

– Как это?!

– Послушайте, сознайтесь лучше, что вы приехали сюда, чтобы видеться, или, лучше сказать, чтобы сблизиться с предметом ваших мечтаний. Надеюсь, скоро она станет более расположена к встречам с вами.

– Может быть, вы и правы, любезнейший, но в настоящую минуту речь идет не об этом. Кстати, вот и трактир, не хотите ли выпить чего нибудь?

– Выпью, отчего же нет.

Мы вошли. Гейтс потребовал вина. Всякий поймет, что я имел веские причины усесться за стол с таким человеком. Когда несколько стаканов вина подействовали на него и он достаточно разгорячился, я с улыбкой проговорил:

– Перестаньте скрытничать и скажите мне имя вашей прекрасной дамы.

Гейтс сделал выразительный жест, свидетельствовавший о его сердечной страсти, но ничего не ответил.

– Ваша прелестница небогата, как мне кажется? – спросил я.

– Беднее нищенки, любезнейший, – сказал он, пожав плечами.

– Вероятно, она необдуманно вступила в брак.

– Ищите, предполагайте, угадывайте, и я уверен, что все ваши предположения окажутся совершенно противоположными истине, что ваши умозаключения будут нелепы и, наконец, что вы ровным счетом ничего не угадаете. Но поскольку дама очаровательна, то это извиняет вашу любознательность; сделаем вид, что вы никакого вопроса мне не задавали. Что вы думаете, господин Уотерс, о новом учрежденном министерстве ее королевского величества?

Я понял, что от этого пронырливого плута ответа будет невозможно добиться. Поэтому, завершив разговор и пожелав ему доброго утра, я отправился домой. Но эти обстоятельства, вместо того чтобы унять мое любопытство, еще более его распалили – до того казалась мне невозможной всякая связь, какого бы рода она ни была, между благородной вдовой и этим гнусным Гейтсом.

На другой день погода позволила нам отправиться в Уэймут, и вскоре на пароходе я заметил госпожу Грей и ее сына. Я прочел имя этой дамы на ее скромных пожитках. За госпожой Грей показалась, наконец, и пренеприятная физиономия господина Гейтса.

Путь оказался длинным и утомительным, и я тогда только снова увидел моих попутчиков, когда пакетбот пристал к уэймутской набережной. Тут, перед вечной, может быть, разлукой с молоденькой и хорошенькой вдовушкой, я, полный сожаления, послал ей прощальный привет и отправился в город. Но на другой день, к своему величайшему удовольствию, я увидел у почтовой кареты, отправлявшейся из Уэймута через Саутгемптон в Лондон, госпожу Грей и ее сына.

В то время как я приблизился к почтовому дилижансу, мать и ее дитя взбирались на империал[7] почтовой кареты, а спустя несколько минут после того, как уселись прочие пассажиры, явился, наконец, Гейтс и занял место внутри тяжелого экипажа.

Было очень холодно, и мне удалось, заручившись поддержкой кучера, уговорить молодую женщину закутаться в несколько пледов, чтобы защититься от непогоды, продолжавшейся уже несколько часов подряд. С наступлением ночи я надеялся уговорить ее ради сына устроиться внутри кареты.

Настала ночь, немалого труда мне стоило сманить госпожу Грей с империала кареты. Было очевидно, что причиной ее упорного сопротивления являлся именно Гейтс, но наконец она, кажется, поняла, что мое присутствие защитит ее от посягательств этого негодяя.

Выходя из кареты на Риджент-стрит, я рассчитывал найти в толпе, собравшейся у конторы и дожидавшейся прибытия почтового экипажа, хоть одного человека, который пришел бы встречать вдову, но бедная женщина была совершенно одинока и никого не надеялась увидеть. Глаза ее, грустные и рассеянные, смотрели будто в пустоту, не замечая ничего, что происходило вокруг. В то время как с кареты снимали поклажу, Гейтс, которого я ненадолго потерял из виду, приблизился к нам с очевидным намерением заговорить с молодой вдовой.

Я опередил его, подошел со шляпой на голове к госпоже Грей и с почтительнейшей вежливостью обратился к ней:

– Сударыня, если вы иностранка, если вы в первый раз оказались в Лондоне и не надеетесь найти приют у родственников или друзей, то позвольте указать вам, хотя бы на первое время, вполне пристойную гостиницу, где ничто не нарушит вашего уединения. Вот адрес, сошлитесь на меня содержателю этого отеля. Мое имя господин Уотерс: я полицейский агент и всецело к вашим услугам, если вдруг у вас появится необходимость в моей помощи.

Вдова поблагодарила меня с очаровательной улыбкой.

Прошло шесть недель со дня моей встречи с благородной дамой; признаюсь, воспоминание о ней совсем было изгладилось из моей памяти, как вдруг мистер Робертс, содержатель гостиницы, куда я адресовал ее, своим приходом напомнил мне о ней.

Старый приятель прежде всего сообщил мне, что госпожа Грей – женщина бедная, но это не было для меня новостью. К тому же он прибавил, что она со дня своего приезда в Лондон закладывала или продавала все свои драгоценности и даже одежду. Закончил свой рассказ мистер Робертс тем, что молодая женщина уже второй месяц не платит за квартиру и положение ее день ото дня становится все хуже, она оказалась на грани полной нищеты.

– Я почти уверен, – прибавил он, завершая свой рассказ, – что мать и ребенок буквально умирают от голода.

– Они жалуются? – спросил я.

– Нет, – покачал головой мистер Робертс, – мать так же холодна, так же спокойна, так же скрытна, как и в первые дни после своего появления у меня, но она бледнеет, худеет и слабеет и уже в таком состоянии, что едва держится на ногах.

– Навещает ли ее адвокат Гейтс?

– Он однажды приходил к дверям комнаты госпожи Грей, правда, напрасно, но ежедневно от него поступают письма.

Потом, обратившись к моей жене, он сказал:

– Вы были бы очень добры, если бы потрудились навестить эту несчастную мать. Вы знаете, что я человек одинокий и мне трудно и даже невозможно проникнуть в тайны этой молодой дамы. Пребывание ее в Лондоне, очевидно, имеет какую нибудь важную причину, иначе что заставило бы ее, лишенную каких либо средств к существованию, обрекать свое дитя и саму себя на голодную смерть?

Жена моя быстро собралась, оделась и в сопровождении мистера Робертса отправилась в отель на Шеррард-роуд. К крайнему удивлению мистера Робертса и моей жены, они застали в вестибюле отеля господина Гейтса, пребывавшего в состоянии какой то самодовольно-восторженной радости. Он потребовал от мистера Робертса счет с расходами госпожи Грей, чтобы оплатить его, присовокупляя к высокомерным обещаниям своего покровительства известие о предстоящем бракосочетании с миловидной вдовой.

Изумленный мистер Робертс побежал на первый этаж, где находилась комната госпожи Грей, чтобы выяснить у молодой женщины, следует ли верить странным словам господина Гейтса. Мистер Робертс постучался в дверь, и едва слышный голос пригласил его войти.

Бледная, как смерть, с лихорадочно поблескивающими глазами, госпожа Грей смотрела на своего малютку, сидевшего возле нее за столом, уставленным винами и сластями. Несчастная мать в слезах прижималась к малютке, который уже два дня ничего не ел. Мистер Робертс до того был растроган и испуган, что не посмел обратиться с вопросом к матери-страдалице, он лишь пробормотал слова извинения и удалился, тихонько притворив за собой дверь.

Жена моя со слезами рассказала мне о происшедшем, и этот рассказ пробудил в моей душе удивление и ужас. Связь госпожи Грей с Гейтсом казалась мне кощунством. Сверх того, невзирая на свой надменный вид, Гейтс, по моим сведениям, был беден, а порой даже скатывался до нищеты.

Какая же таинственная сила могла заставить такого корыстного человека, как Гейтс, связать свою судьбу с женщиной, не имевшей никаких средств? Безумием было бы приписывать этот поступок сердечному влечению, тут, должно быть, руководствовались каким нибудь другим, более существенным мотивом. Мне это казалось очевидным, тем не менее следовало установить истину.

На другой день я решился посетить госпожу Грей. Направляясь к ее жилищу, я встретил одного из моих сослуживцев – Джексона, который в подробностях знал все о жизни Гейтса.

– Не может быть другой причины, которая настолько увлекла бы этого отъявленного негодяя, – поведал он мне, – как жажда наживы. Без сомнения, он из достоверного источника узнал, что госпоже Грей досталось или достанется богатое наследство, и он просто-напросто мечтает завладеть состоянием, женившись на той, которая вправе распоряжаться им сама.

– Вполне может быть, что вы правы, друг мой, но я очень опасаюсь, что не удастся найти точных и достоверных тому доказательств.

– Я тоже так думаю. Кстати, очевидно, что у Гейтса в настоящее время появились деньги, хотя и неизвестно, откуда он их берет. Он всегда щегольски одет, и эта привычка перешла даже к его помощнику, Риверсу. Тот также обновил свой гардероб, и уже больше месяца показывается в таких же ослепительных и шикарных нарядах, как и его хозяин! Ха-ха-ха! Любезный Уотерс, теперь я, кажется, припоминаю имя этой дамы…

– Грей.

– Грей? Ну, так значит, я ошибаюсь… она не имеет к делу никакого отношения. Того господина, о котором я говорю и который приходил о нем справляться, звали Уольтон или Шельтон.

– Чего же допытывался этот господин? Какого рода были их отношения? Что могло быть между ними общего?

– Едва ли могу вам сказать. Впрочем, хлопоты, предстоявшие нам, кажется, сами собой устраняются. У Шельтона – да, кажется, так звучит его имя – у Шельтона был славный дом в Найтсбридже. Однажды он явился в полицейское управление с заявлением, что Гейтс похитил у него банковский билет на пятьсот фунтов стерлингов, а также многие другие вещи, которые Гейтсом собственноручно были доставлены в один из домов Сити. Мне помнится, заявитель прибавил, что хозяин того дома умер. Господину Шельтону посоветовали принести свою жалобу в магистрат, а он вместо этого возвратился в полицию и сообщил нам смущенным и взволнованным голосом, что совершил страшную ошибку – господин Гейтс совсем не виноват! – заключил Джексон.

– Это кажется мне довольно странным.

– Да, действительно непонятно, но я не вижу никакой связи этого дела с его знакомством с госпожой Грей. Как вы думаете, имеет ли смысл расспросить Риверса? Я этого чудака знаю, и мне не трудно будет встретиться с ним сегодня вечером.

– Делайте, как сочтете нужным, друг мой: повидайтесь с Риверсом, а я отправлюсь к госпоже Грей.

Молодая женщина приняла меня весьма вежливо, но я тотчас заметил, что она много плакала: глаза ее были красными, а дыхание – прерывистым и тяжелым. Но госпожа Грей безмолвствовала, и ее скрытность приводила меня в крайнее недоумение.

– Гейтс обманул вас, сударыня, – сказал я, сразу приступая к сути дела. – Гейтс не в том положении, чтобы обеспечить потребности ваши и вашего сына. Я в этом уверен. Кроме того, у Гейтса нет к вам никаких чувств – стало быть, один лишь корыстный интерес заставляет его так поступать.

Госпожа Грей выслушала эти слова с совершенно отсутствующим видом. Она какое-то время оставалась спокойной, наконец, произнесла довольно холодно:

– Я очень хорошо знаю, сударь, что причины, заставляющие так поступать господина Гейтса, корыстны. Но, – содрогнувшись, прибавила молодая женщина, – и мои намерения имеют не лучший источник: я ради моего сына выхожу замуж за господина Гейтса. Я также знаю, что мой будущий муж не только не богат, но даже несостоятелен.

Я невольно встал со стула и посмотрел на госпожу Грей так, будто спрашивал, кто из нас лишился рассудка – я или она.

– Вы видите в этом одни противоречия, – сказала молодая женщина, пытаясь улыбнуться. – Но наберитесь терпения, скоро вы все поймете. Поскольку я дорожу вашим мнением обо мне, господин Уотерс, то считаю себя обязанной раскрыть перед вами условия этого брака. По совершении священного таинства господин Гейтс и я разойдемся, и для того, чтобы это было исполнено по закону, заранее подготовлен акт, с взаимного нашего согласия, который завтра же будет подписан при свидетелях.

– В своем ли вы уме, сударыня? Неужели вы убеждены в возможности осуществления подобного проекта? В какой бы форме его ни совершили, он будет незаконным. Закон не может признать действительной подпись в акте о разводе, поскольку она перечеркивается торжественно принятым обязательством любить, уважать супруга и повиноваться ему.

Выслушав эти слова, госпожа Грей побледнела и оперлась на каминную полку.

– Нет, милая госпожа Грей, ничего не выйдет! Гейтс очень хорошо это знает, и я не ошибусь, если предположу, что, уже соединенный с вами священными узами брака, этот человек будет смеяться над вашей доверчивостью!

– Если ваши слова справедливы, господин Уотерс, – в отчаянии вскрикнула несчастная, – то я разорена, я погибла! А дитя мое! Милое мое дитя! Куда же мы с ним денемся! О! Если бы небо сжалилось над нами и мы воссоединились в могиле с его отцом!

– Не отчаивайтесь, сударыня! – воскликнул я взволнованным голосом. – Удостойте меня своим доверием: надежда еще не потеряна.

Поддавшись моим долгим уговорам и просьбам, молодая женщина рассказала мне о своей жизни, и ее печальное повествование постоянно прерывалось горькими рыданиями.

– Я единственная дочь одного английского торговца, которого безрассудная расточительность довела до нищеты. Отец мой не смог перенести утраты доверия и своей кредитоспособности, своего доброго имени и состояния – он умер. Незадолго до того, как меня постигла эта горестная утрата, лишившая меня единственной опоры в жизни, я познакомилась с Джоном Греем, единственным сыном одного торговца из Восточной Индии, человека необыкновенно скупого и корыстолюбивого.

– Вы говорите о господине Иезекиле Грее? – спросил я.

– О нем, сударь, его сын полюбил меня. Но поскольку было бы бесполезно просить согласия моего отца на брак, который мы хотели оформить перед людьми, как совершили его перед Богом, зная, что наша просьба натолкнулась бы на отказ, то брак мы заключили спустя десять месяцев после смерти моего отца. Знакомый моего мужа, адвокат Гейтс, который в то время был в почете, и моя горничная, Анна Кроуфорд, стали свидетелями при нашем венчании, состоявшемся в церкви Святого Илария.

Мы жили бедно, на одно только небольшое жалованье, назначенное Джону его отцом. Так прошло девять лет, и вот минуло уже пятнадцать месяцев с того дня, когда господин Грей решил отправить своего сына в Бомбей для завершения одного дела, уже долгое время находившегося на рассмотрении в суде. Еще до отъезда моего мужа было решено, что ради здоровья нашего сына и сокращения расходов мне с ребенком следует отправиться на все время его отсутствия на остров Гернси. Господин Гейтс был выбран доверенным лицом, через которого мой муж пересылал мне письма и деньги на наше с сыном содержание. Спустя четыре месяца после отъезда Джона в Бомбей его отец скоропостижно скончался, и я со дня на день стала ожидать возвращения моего мужа. Однажды утром господин Гейтс, свидетель нашего венчания, приехал в Гернси и объявил мне о неожиданной кончине моего бедного Джона. Его обхождение со мной было странным и дерзким, он ясно дал мне понять, что без его попечительства мое дитя и я быстро окажемся на грани крайней нищеты, и объявил, что я лишусь его покровительства, если не соглашусь выйти за него замуж. Одолеваемая скорбью, полная необъяснимых сомнений и страхов, я решилась немедленно отправиться в Лондон.

Гейтс достал копию духовного завещания господина Иезекиля Грея. В этом завещании Джон был назначен законным наследником всего имущества отца, с передачей прав на него, если в случае смерти Джона не останется прямого наследника мужского пола, племяннику своей жены, господину Шельтону.

– Этот господин Шельтон не из Найтсбриджа ли? – спросил я госпожу Грей.

– Именно так, сударь, и если бы Джон был жив, то получил бы наследство с обязательством выплатить господину Шельтону пять тысяч фунтов стерлингов. Я, разумеется, полагала, что мой сын станет наследником имущества своего деда, но Гейтс нагло заявил мне, будто я ничем не смогу доказать, что я законная супруга Джона и мать его сына. Он же, свидетель моего брака с Джоном, будет молчать, если я откажусь от союза с ним. «Имя, которое вы носите, – прибавил этот низкий и подлый человек, – вам никак не поможет, оно очень часто встречается в регистрационных списках приходских книг церкви Святого Илария, а из свидетелей вашего венчания один уже покойник, а другой безмолвствует». Я отправилась к господину Шельтону и умоляла его смилостивиться, но меня с позором выставили из дома, а мои слова приняли за клевету. Наконец, продав свои драгоценности, все мало-мальски ценные вещи и одежду, чтобы обеспечить своему сыну и себе возможность хотя бы самого скромного существования, доведенная до последней крайности, я решилась принять предложение Гейтса, основываясь на его обещании предоставить мне полную свободу.

Молодая женщина замолкла, рыдания заглушили ее речь.

– Успокойтесь, сударыня, – обратился я к ней, – приободритесь! Огонь надежды ярко освещает этот мрачный лабиринт. Гейтс затеял рискованную игру, но будьте уверены, что он попадется в собственные сети.

Стук дверного молотка прервал наш разговор: это явился Гейтс.

– Помните, сударыня, главное – спокойствие, будьте сдержанны, обещайте все, что потребует Гейтс. Я вас покидаю. До завтра.

Я спустился к мистеру Робертсу, а Гейтс вошел в дом, совершенно не подозревая о том, что я побывал в нем.

Утром следующего дня сослуживец Джексон пришел навестить меня. Ему удалось узнать от Риверса, что Гейтс получил из одного торгового дома в Индии банковский билет в пятьсот фунтов стерлингов и что он, Риверс, обменял билет в английском банке на наличные деньги. В конверте, помимо кредитного билета, находились часы и другие ценные вещи.

– Любезный Джексон, – сказал я своему сослуживцу, пожав ему руку, – вы сообщили мне такие ценные сведения, что у меня появилась возможность отправить господина Уильяма Гейтса в ссылку.

Я поспешил к главному суперинтенданту полиции и коротко, но достаточно ясно рассказал ему о деле госпожи Грей.

– Примите к сведению, милейший господин Уотерс, – сказал мне начальник, – что весьма важно не терять из виду господина Шельтона и наблюдать за всеми его поступками и действиями.

– Я уже думал об этом, – ответил я с улыбкой.

Я отправил жену за госпожой Грей и узнал от нее, что господин Гейтс непременно требует, чтобы обряд бракосочетания был совершен утром следующего дня.

– Соглашайтесь, – сказал я, – напишите, что вы готовы принять его предложение и что завтра в девять часов утра вы прибудете вслед за ним в церковь.

Два часа спустя мы с Джексоном постучались в дверь дома господина Шельтона и тут же были проведены к нему. Хозяин помертвел, увидев в своей гостиной меня.

– Господин Шельтон, – начал я, – вы догадываетесь о причине моего посещения, как я могу судить по выражению вашего лица.

– Совсем не… – пробормотал он в замешательстве.

– Извините меня за прямоту, но я не верю, что вы вместе с господином Гейтсом состоите в заговоре, цель которого – лишить госпожу Грей и ее сына всего имущества, по закону им принадлежащего.

– Боже мой! – вскрикнул несчастный. – Что вы хотите этим сказать?!

– Госпожа Грей не имеет намерения строго наказывать вас, но, чтобы стать достойным ее милосердия, вы должны помочь нам разоблачить господина Гейтса. Поэтому вы сию же минуту предъявите мне все номера банковских билетов, которые Гейтс получил в обмен на удостоверяющее письмо, а также посылки, присланные вам бомбейским корреспондентом.

– Извольте, – пробормотал джентльмен, направляясь к конторке, – вот письмо.

Я пробежал его глазами.

– Я очень рад, милостивый государь, что ваши действия были неумышленны. Ведь содержание этого письма не могло открыть вам истину, и потому вы пребывали в заблуждении. Деньги и перечисленные в письме вещи были отправлены умирающим мужем своей жене, которая вскоре должна была стать вдовой, и сыну, почти круглому сироте, при посредничестве господина Гейтса, который все присвоил себе.

– Уверяю вас, господин Уотерс, всем, что для меня драгоценно в этом мире, что до сих пор я ничего этого не знал.

– Как же господин Гейтс убедил вас войти с ним в заговор? Но он затеял рискованную игру, и, в то время как вы тешитесь его обещаниями, он готовится вступить в брак с госпожой Грей, и произойдет это событие не позднее завтрашнего дня.

– Возможно ли это! – воскликнул потрясенный господин Шельтон.

– В этом нет никакого сомнения, а пока не угодно ли вам последовать за нами?

Джентльмен согласился, но весьма неохотно, и мы, сев в карету, все вместе отправились в полицейское управление.

На другой день Джексон, Шельтон и я были на Шеррард-роуд. Еще до рассвета госпожа Грей оделась в роскошное подвенечное платье, присланное ее женихом, Гейтсом. Она была очаровательна, и я находил величайшим несчастьем для господина Гейтса, что он навсегда лишится такого сокровища. Необходимо было, для успеха нашего предприятия, довести до конца приготовления к венчанию. В восемь часов прибыл Риверс и привез невесте несколько драгоценных безделушек для завершения ее наряда.

Когда мы позавтракали, я провел госпожу Грей и ее сына в комнату, которую они обычно занимали, а сам с двумя своими товарищами остался в соседней комнате.

Вскоре у подъезда гостиницы остановилась карета. Раздался сильный стук в дверь, и вслед за этим в холле появился господин Гейтс, одетый, как на бал. Он представился госпоже Грей с каким то торжествующим и самодовольным видом и особенно изысканной любезностью. Без сомнения, он готовился сказать несколько комплиментов молодой женщине, чтобы расхвалить ее очарование и прочие достоинства, но в эту минуту я, тихо отворив дверь, вошел в комнату, сопровождаемый Джексоном и господином Шельтоном.

Гейтс отскочил в ужасе, понял все и попытался было бежать, но я остановил его.

– Шутки окончены, любезный господин Гейтс, – сурово сказал я, – мы задерживаем вас за кражу золотых часов и бриллиантовой булавки, присланных на ваше имя для передачи этой даме.

Наглая заносчивость негодяя уступила место заискивающей униженности. Он бросился к ногам госпожи Грей и принялся умолять ее о прощении.

– Спасите меня, сударыня, спасите меня! Я…

– Где Анна Кроуфорд? – резко спросил я, желая воспользоваться испугом мошенника. – Где та, которая была свидетельницей венчания Джона Грея с этой дамой?

– В Ремингтоне, в Уорвикшире, – поспешно ответил Гейтс.

– Очень хорошо!.. Госпожа Грей, не угодно ли вам выйти? Нам нужно обыскать этого господина.

Мы нашли в кармане Гейтса часы Джона Грея, в галстуке – бриллиантовую булавку, а в бумажнике – часть банковских билетов, номера которых имелись в списке.

– А теперь, сударь, мы произведем обыск в вашей квартире.

Свирепый взгляд был единственным ответом этого мошенника. Мы нашли в его квартире многие другие ценные вещи, высланные Джоном своей жене, и три письма, о которых она ничего не знала.

После трехмесячного тюремного заключения Гейтс был приговорен к семилетней ссылке. Госпожа Грей унаследовала все имущество своего мужа. Она не вышла замуж во второй раз, а посвятила свою жизнь воспоминаниям о том, кому отдала себя навеки.

Мэри Кингсфорд.

Записки полицейского (сборник)

В конце 1836 года я был направлен в Ливерпуль, чтобы задержать там управляющего одного банкирского дома, который, в надежде избежать настойчивых преследований полиции, укрывался в этой северной столице среди иностранцев, коих в деловом центре города всегда было несметное количество. Этот управляющий не только похитил все деньги, находившиеся в банковской кассе, но еще унес с собой иностранные векселя, доверенные ему в самый день побега его из Лондона.

К несчастью, по прибытии в Ливерпуль я узнал, что этот мошенник еще накануне успел укрыться на судне, отплывшем в Соединенные Штаты. Удостоверившись в точности этих сведений, я выехал из Ливерпуля.

Зима в 1836 году началась чуть ли не с середины сентября, и морозы день ото дня становились все ощутимее. Ветер занес снегом железнодорожные пути. В нескольких милях от Бирмингема паровоз сошел с рельсов, и наше счастье, что поезд тащился еле еле, – в противном случае нам грозили бы большие неприятности.

Поскольку я путешествовал в одиночестве и мне не нужно было ни о ком заботиться, кроме как о собственной персоне, то время ожидания, пока поезд сможет следовать дальше, тянулось очень долго и показалось мне крайне скучным, поэтому, закутавшись в плащ, я быстрым шагом пустился в Бирмингем.

Прибыв туда, я застал парламентский поезд[8] готовящимся к отправлению и, невзирая на страшный холод, занял место в одном из тех вагонов, которые в это время года особенно подвержены воздействию бурь и прочей непогоды, так что в них можно умереть от холода за время поездки, продолжающейся несколько часов.

Мы остановились на станции Рагби, чтобы пропустить экстренный поезд, уже запоздавший на несколько часов. Все пассажиры парламентского поезда сильно замерзли и с радостной поспешностью бросились в протопленное помещение вокзала. Да я и сам пребывал в каком то оцепенении, сковавшем не только все мои члены, но даже мой разум, и тогда только смог восстановить свои физические и умственные способности, когда пропустил в буфете бокал подогретого вина. Затем, когда оказался, наконец, в состоянии слушать и наблюдать, я внимательно осмотрелся вокруг.

Заняв при отъезде из Бирмингема место в вагоне низшего класса, я оказался в обществе двух пассажиров, блестящая наружность которых как то не согласовывалась со скромными местами, ими выбранными, чтобы преодолеть пространство, отделяющее Лондон от этого города.

«Как понять, – размышлял я, – отчего эти двое джентльменов, так щегольски одетые, решились путешествовать в поезде для простолюдинов, в некомфортных вагонах, место в которых стоит не более двух пенни за милю?» Окинув глазами всю залу, я заметил их у буфета.

Человек малосведущий, так сказать, сосредоточенный на самом себе, для которого всевозможные ухищрения, употребляемые некоторой частью модников, – дело незнакомое, легко поверил бы этой фальшивой роскоши, во первых, потому, что она – превосходное подражание, а также потому, что она просто бросается в глаза на фоне пестрой толпы, которая составляет пассажиров парламентского поезда. Между тем несколько минут пристального внимания позволили мне заметить, что блестящие цепи, которые украшали жилеты джентльменов, были медные, позолоченные, так же, как, впрочем, и их часы, перстни и лорнеты, что мех воротников и обшлагов кафтанов был самого низкого качества и, наконец, что их усы, бакенбарды и прически были случайными украшениями, которые могли изменяться по форме и цвету, в зависимости от прихоти своих владельцев.

Пристальное внимание, с которым я разглядывал, изучал черты лиц, ухватки и одежду этих двух незнакомцев, позволило мне определить и их возраст: оба они были на вид лет около пятидесяти, но вместе с тем старались сохранить манеры, вид и поступь мужчин значительно более молодых.

Опорожнив несколько стаканов грогу, окинув зал ожидания высокомерными взглядами, двое наших молодцов заприметили в противоположном конце залы молодую особу, скромно сидевшую в уединении. С общего согласия и будто бы зная пассажирку, джентльмены бросились к ней, громкими голосами и призывными знаками предложили ей перекусить и выпить стакан грогу. Девица с таким чрезвычайным достоинством и решительным видом отказалась от этих предложений, что я испытал острое сочувствие к ней, оказавшейся в беззащитном положении. Приблизившись на несколько шагов к тому столу, у которого она сидела, облокотившись, я стал пристально в нее всматриваться.

Это была совсем молоденькая девушка, почти ребенок, казалось, ей было не больше лет пятнадцати-шестнадцати. Длинное траурное платье облегало ее стройный стан, а по бледности лица ее, по смущенному взгляду нетрудно было заметить, что наглая и дерзкая навязчивость двух незнакомцев приводила ее в ужас. Необыкновенная красота девушки поразила ум мой и пробудила воспоминания. Я уже видел улыбку этих уст и встречал этот восхитительный скромный взгляд. Но где? Когда? При каких обстоятельствах? Не мог припомнить.

В ту минуту, когда я затуманенным воспоминаниями взором смотрел на девушку, не обращая внимания на то, что ее окружало, один из наглецов с грубой фамильярностью положил руку на плечо милого создания и поднес другую с рюмкой водки почти к самому ее лицу.

Бедняжка быстро вскочила. Яркий румянец залил ее лицо, и глазами, полными слез, она окинула залу. Вскоре этот взгляд остановился на мне.

– Господин Уотерс! – вскрикнула она, бросившись в мою сторону. – Господин Уотерс! Ах, как я счастлива, что нашла вас здесь!

– Разделяю вашу радость, не имея, однако, возможности дать себе отчет в том, – ответил я, – где имел удовольствие вас видеть, хотя черты вашего лица мне смутно знакомы.

– Отойдите, сударь, – затем приказал я наглому пьянице, который, охмелев от напитков, поглощенных им за этот вечер, вторично предлагал милой путешественнице стакан грогу. – Ступайте прочь, говорю я вам!

Вместо того чтобы мирно покориться настоятельному требованию, джентльмен стал насмешливо улыбаться, присовокупляя к своим гадким усмешкам оскорбительные угрозы. Раздраженный его наглым упорством, я нанес негодяю такой ловкий удар кулаком, что пышный белокурый парик слетел с его головы на бутылку, сам же джентльмен несколько минут стоял как вкопанный, рассвирепев и онемев от бешенства и стыда.

Громкий хохот, раздавшийся при виде его обнажившейся, весьма невзрачной бритой головы, пробудил в нем жажду мести. Этот фанфарон был готов, при поддержке своего товарища, ухватить меня за горло, но раздавшийся звонок, приглашавший пассажиров вернуться в поезд на свои места, помешал ему.

Я избежал стычки, не показав, что уклонился от нее, и, предложив руку дрожавшей молодой попутчице, которая умоляла не оставлять ее, устроился в другом вагоне, вдали от двух сорвиголов, оглашавших воздух ругательствами и торопившихся на свои места.

– Госпожа Уотерс здорова? Надеюсь, Эмилия также? – спросила девушка, когда мы уселись на места.

– Слава богу, мадемуазель, а вы знаете мою жену и дочь?

– Как же, конечно, я вас знаю, добрый господин Уотерс, – с улыбкой ответила моя прелестная попутчица, – но если я и сохранила в сердце своем воспоминания о прошлом, то, как вижу, сохранила их одна. Вы, стало быть, совсем забыли малютку Мэри Кингсфорд?

– Мэри Кингсфорд! – с изумлением воскликнул я. – Вы Мэри Кингсфорд?!

В то время когда я оставил Йоркшир, Мэри была восхитительным дитя и, помимо дивной красоты, отличалась нравом настолько кротким и всегда ровным, что сделалась любимицей не только жены моей, но и всех соседей в окрестностях.

Мэри была единственной дочерью садовника, состоявшего в услужении у одного богатого баронета, и благодаря матери, получившей неплохое образование и содержавшей небольшую школу, Мэри получила приличное воспитание.

– Какова же причина того, что вы носите траур, Мэри? – поинтересовался с сочувствием я.

– Как же, господин Уотерс, – проговорила она. – У меня отец умер. В будущий четверг будет шесть недель со дня этой невозвратной утраты. Но, – продолжила молодая попутчица уже с меньшей грустью, – матушка моя, слава богу, здорова. Вы знаете, господин Уотерс, добрая мама моя бедна, я очень хочу помочь ей, поэтому и еду искать счастья в Лондоне.

– Искать счастья? Милое дитя!

– Да, именно так. Вы знаете мою двоюродную сестру, Софию Кларк?

– Как не знать! – отвечал я. – Так что же?

Действительно, я знал эту девушку, она была прислугой в пирожной лавке. Но мне также было известно, что она была не лишена пороков, общих для большинства женщин, а именно – чрезвычайного кокетства и ветрености.

– Я буду помогать Софии в обслуживании покупателей, – продолжила мисс Кингсфорд, – но только зарабатывать буду меньше ее, что и справедливо, ведь мне еще нужно научиться быть искусной торговкой. Не счастье ли, господин Уотерс, что добрая София вспомнила обо мне?

– От души желаю вам удачи, милое дитя, но, если я не ошибаюсь, вы были обручены с одним славным малым, Ричардом Уэстлеком?

– Отец Ричарда, – ответила девушка, – желает, чтоб сын его подобрал себе лучшую партию; между нашими семействами все кончено. – И она почти с грустью прибавила: – Видно, так уж мне суждено.

Я призадумался, почти огорчился, видя это прелестное создание, еще столь юное, чистосердечное и невинное, влекомое несчастной судьбой в это гнездо пороков и суетности, называемое Лондон.

– Где вы встретили наглецов, оскорблявших вас своими нелепыми и наглыми знаками внимания, милая Мэри? – спросил я.

– В сорока милях от Бирмингема, они сели в тот же вагон, где ехала я…

В подобных разговорах мы с Мэри и не заметили, как поезд прибыл на вокзал Эстон, где София Кларк дожидалась приезда Мэри. Взяв с последней слово прийти ко мне в следующее воскресенье на чай, я усадил обеих девушек в почтовую карету, и они отправились в Стрэнд.

Я еще провожал взглядом экипаж, умчавший йоркширские цветки, как вдруг знакомый мне голос закричал:

– Проворнее, что ли, кучер, не то ты их упустишь!

Я живо обернулся и увидел, что почти на меня мчится другая карета. Мужчина, с которого я сбросил парик в Рагби, высунулся почти до половины в дверцу кареты и, указывая на ехавший впереди громоздкий фиакр, уносивший двух молодых девиц, кричал кучеру:

– Смотри не отставай от этой кареты и поезжай вслед за ней!

Я никак не мог воспрепятствовать намерению этих двух негодяев и, оставив два экипажа следовать своим путем, отправился домой.

Как и уговаривались, Мэри пришла навестить нас. На вопрос мой, как живется в доме пирожника, она ответила, что хозяева, господин и госпожа Моррис, очень ласковы с ней, а также и София ее не оставляет.

– София несколько насмешлива и ветрена, – прибавила девушка, – но эти ее недостатки с лихвой искупаются редкими качествами души.

– Случалось ли вам, моя милая, встречать еще раз наших злополучных попутчиков из поезда?

– О да, сударь, дважды, но, к счастью моему, они уже более меня не преследуют, все их внимание обращено на Софию. Это преимущество очень льстит ее самолюбию.

– Не знаете ли вы, как их зовут, Мэри?

– Как же, господин Уотерс, конечно знаю: младшего из них зовут Симпсон, а другого Гартли.

Я дал своей юной гостье несколько полезных советов, но кроткая деревенская жительница до того была простодушна и наивна, что едва понимала мои предостережения. Однако незадолго до своего ухода Мэри взяла меня за руку и доверчиво сказала:

– Я совершенно одинока в Лондоне, господин Уотерс, у меня нет ни родных, ни знакомых, и, если так случится, что какое нибудь происшествие нарушит обыкновенное течение моей жизни, я приду просить вашего совета и помощи.

– Приходите, Мэри, дом мой всегда открыт для вас, и вы всегда найдете во мне расположенного к вам родственника.

Я часто захаживал к пирожнику, как для того, чтобы знать о действительном положении Мэри, так и для того, чтобы наблюдать за ее поведением.

Милое дитя скромным поведением и неутомимыми хлопотами и старанием снискало любовь и расположение господина и госпожи Моррис. К несчастью, неизбежные заботы трудовой жизни, работа допоздна, короткие часы сна и недостаток свежего воздуха заметно истощали здоровье мисс Кингсфорд. Розы, рдевшие на ее щеках, уже сменились бледными красками камелии, и веселая детская улыбка уже не оживляла ее прелестных уст.

Это физическое и духовное опустошение беспокоило меня. Я искал средства к ее излечению. Однажды жена сообщила мне, что в последнем письме, присланном из Йоркшира, мать Мэри извещает молодую девушку о снисходительном решении отца Ричарда. На неотступные просьбы своего страстно влюбленного сына он ответил согласием на его брак с Мэри.

– Как приняла это известие девушка? – спросил я.

– Красноречивым молчанием и еще более красноречивым румянцем, залившим ее лицо.

– Понимаю, – сказал я, улыбнувшись, – надо с нею переговорить, ее здоровье требует отъезда из Лондона.

Однажды вечером, проходя мимо пирожной лавки Морриса, я увидел господ Симпсона и Гартли: оба с какой то удивительной прожорливостью уничтожали целую тарелку пирожков, и, судя по их одежде и довольному выражению на физиономиях, они, должно быть, пребывали в полном благополучии.

Симпсон осыпал обеих молодых продавщиц грубыми любезностями, и я заметил, что холодность и равнодушие мисс Кингсфорд не увлекали примером своим Софию Кларк, потому что последняя отвечала на дерзкие выходки Симпсона милыми улыбками.

Продолжая свои наблюдения, я придумал, как поскорее отправить бедную Мэри домой, к матери, как вдруг неподалеку от лавки встретился с одним знакомым полисменом.

– Милостивый государь, – обратился я к нему, – давайте пройдемся в Стрэнд и заглянем вместе в заведение одного пирожника: проходя мимо, я заметил там двух мужчин, физиономии которых не могут быть не знакомы чиновникам, состоящим по особым поручениям у суперинтенданта полиции.

Полицейский, выслушав эту просьбу, отправился со мной.

– Вы сказали, что их зовут Гартли и Симпсон, любезный господин Уотерс, – это фальшивые имена, я этих молодцов знаю и надеюсь в скором времени поближе свести с ними знакомство. Это два игрока, два негодяя, которые были бы еще ужаснее, если бы фортуна и игра в кости им не благоприятствовали.

– В настоящее время они в ударе, как говорится, – сказал я своему собеседнику, обратив его внимание на изысканность одежды обоих джентльменов.

– Я вижу и подозреваю, что действительно существуют сношения между ними и шайкой шулеров, обобравшей в прошлом месяце молодого Герслада на Сермин-стрит. Я надеюсь, что не пройдет и несколько недель, как эти два щеголя в палевых перчатках будут носить королевскую ливрею серого цвета с желтыми отворотами. До свидания, господин Уотерс!

После этого разговора прошли две недели. Мне не случилось за это время увидеться с Мэри, и я со дня на день дожидался случая поговорить с ней о том, собирается ли она выходить замуж за Ричарда Уэстлека. Как раз в это время жена уговорила меня отвезти детей в Эстли. Я уже давно собирался показать детям чудеса конных состязаний в этом знаменитом амфитеатре. И вот, наконец, исполнил свое обещание.

Это было в конце февраля. Выйдя из театра, мы обнаружили, что идет проливной дождь, и я уговорил жену отправиться домой в карете. Она поместилась в ней с детьми, а я пешком пошел в Скотленд-Ярд, где меня поджидал один из приятелей. Ненастная погода разогнала всех гулявших, и на Вестминстерском мосту изредка показывались лишь крытые кареты.

Я прибавил шагу, нисколько не удивляясь своему одиночеству, как вдруг на левой стороне моста увидел плохо различимый силуэт женщины, покрытой вуалью, которая торопливо шла и рыдала. Остановившись, я взором старался разогнать вечерний сумрак. Женщина едва касалась земли – до того легка и быстра была ее походка. Она показалась мне еще очень молодой, если судить по гибкости ее стройной талии и в особенности по удивительной легкости походки.

После минутной борьбы между ленью и своим служебным долгом я решил проследить за моей неутешной беглянкой. Незнакомка направила свои стопы к амфитеатру, потом, подойдя к Эстли, остановилась, сделала отчаянное движение рукой и пустилась бежать назад. За то мгновение, пока она стояла, и во время последовавшего затем бега, я сумел разглядеть, но вскользь, что это была совсем молодая женщина, что крайне меня опечалило. Несчастная бежала без оглядки, стремясь назад, к набережной Темзы.

Наконец мне удалось увидеть ее лицо, и предчувствия мои подтвердились: это была Мэри Кингсфорд!

– Мэри! Мэри! – вскрикнул я с отчаянием в голосе. – Мэри! Остановитесь! Ради Неба! Именем вашей матери заклинаю вас!.. именем Ричарда!.. Мэри! Мэри!

Крики мои терялись в воздухе, молодая девушка, казалось, не слышала их и продолжала бежать. Наконец, она вылетела на набережную, всплеснула руками и в ту минуту, когда я лихорадочно думал, как ее удержать, бросилась в мутную бурную реку.

Я пробрался по бревну, конец которого как раз доходил до того места, куда течение должно было вынести Мэри, и попытался ухватить ее за платье, но мокрая ткань выскользнула из моей оцепеневшей руки. Не было другого выхода, как броситься в реку.

Оказавшись в ледяной воде, я сумел схватить девушку за руку и поддерживал ее голову над поверхностью воды. Неудержимое сильное течение прибило нас к барке, канатом причаленной к мосту. Я ухватился за нее левой рукой, правой же вцепился в Мэри.

Прохожий, ставший свидетелем бегства девушки и моего упорного безуспешного преследования ее, уже пытался сделать хоть что нибудь для нашего спасения. Он отозвался на мой крик и привел еще людей на помощь. Вскоре нас перенесли в ближайшую таверну, тут ее хозяин дал мне переодеться и развел в камине огонь.

Мэри более двух часов оставалась без памяти. Когда она очнулась, достаточно восстановила силы и когда уже можно было без опасения перевезти ее к моей жене, я велел вызвать карету. Мы уже собрались было ехать, как вдруг распахнулась дверь, и в комнату вошли двое знакомых мне полицейских чиновников.

Появление моих сослуживцев крайне меня удивило, но это чувство, возникшее от их чрезвычайно официального вида, переросло в испуг, когда Мэри вдруг вскочила с кресла, в которое ее уложили, и, через силу дотащившись до меня, с каким то безумным отчаянием стала умолять, чтоб я спас ее.

– Вас спасти, Мэри? Вас спасти? Господа, что значит ваше присутствие в этом доме и страх, который вы возбуждаете у этой несчастной?

– Это то значит, сударь, – с надменностью ответил один из полицейских, – что девушка, которая так беззастенчиво прибегла к вашему покровительству, виновна в дерзкой краже.

– Нет! Неправда! Я ничего не украла! – дрожащим голосом вскрикнула Мэри.

– Разумеется, вы не виновны, – с иронией подхватил полицейский, – так всегда говорят, но ведь это еще надо доказать… Что бы вы ни говорили, а бриллиантовая булавка, которую вы так ловко вытащили у ее владельца, оказалась в вашем чемодане. Не угодно ли вам объяснить это полицейскому комиссару? Мы уже более трех часов гоняемся за вами… Пожалуйста, не утруждайте нас более.

– Ах! Господин Уотерс! Спасите меня! Спасите меня! – рыдая, кричала бедная Мэри и обеими руками вцепилась в меня, между тем как помрачившийся взор ее молил о защите.

– Успокойтесь, мисс Кингсфорд, – ответил я, – успокойтесь, милое дитя, я верю вашим заявлениям, потому что знаю, что вы не способны на такой поступок, который может убить вашу совесть.

– Да благословит вас Господь, господин Уотерс! – отрывисто проговорила девушка сквозь судорожные рыдания.

– Нет сомнения, господа, что произошло какое то недоразумение и моя подопечная не имеет к этому происшествию никакого отношения, – сказал я полицейским, – ручаюсь за нравственность этой юной особы, а перед правительством отвечаю за нее до завтрашнего дня.

Оба офицера сначала колебались, что, однако, продолжалось недолго: они знали, что я пользуюсь достаточным авторитетом в главном управлении, чтобы позволить себе незначительное отступление от правил. Затем, расплатившись с содержателем таверны, я приказал отнести бедную Мэри в карету, дожидавшуюся нас у входа.

Когда мы приехали домой, служанка сообщила, что в мое отсутствие приходила мисс Кингсфорд и, узнав, что я в Эстли, отправилась туда. Это объяснило мне отчаяние Мэри, увидевшей, что все двери, ведущие в амфитеатр, уже заперты.

На другой день поутру, когда Мэри еще спала, или, лучше сказать, еще не вставала, я вышел из дома, чтобы нанести визит главному суперинтенданту полиции. Представив начальству подробный доклад о том, что происходило накануне, я просил о дозволении заняться исключительно розысками истинного виновника в этом деле – до того я был уверен, что Мэри – несчастная жертва недоразумения.

Главный суперинтендант изъявил свое согласие. Я в ту же минуту отправился в Стрэнд, чтоб увидеться с господином и госпожой Моррис и Софией Кларк. Оттуда я поспешил к обвинителю мисс Кингсфорд. Им оказался молодой человек по имени Савиль, проживавший на Эссекс-стрит. Я не застал его дома, но, чтобы не упустить из виду ни малейшего из его действий, я назначил для наблюдения за ним двух полицейских агентов.

За всеми этими хлопотами и хождениями туда-сюда настала ночь. Я возвратился домой, чтоб хоть сколько нибудь отдохнуть и расспросить Мэри об этой непонятной истории. Привожу рассказ несчастной девушки.

«Дней за десять до случившегося, господин Уотерс, – начало исповедоваться бедное дитя, – София объявила мне, что у нее есть билеты в театр «Ковент-Гарден» и что надо только испросить позволения у господина Морриса, чтобы воспользоваться ими. София взялась заполучить это разрешение у нашего старого хозяина, который, так же как и его жена, осуждая удовольствие от театральных представлений, находил их безнравственными для любого добропорядочного обывателя, и в особенности для двух молодых девиц. Однако, вероятно благодаря настойчивости кузины моей, нам было дано позволение отлучиться со двора. Признаюсь вам откровенно, господин Уотерс, что я считала себя счастливицей, оттого что смогу побывать в театре, но радость моя продолжалась недолго, потому что в той ложе, в которую нас провели, мы встретили господина Симпсона и его товарища господина Гартли. София, кажется, не досадовала и не удивлялась этому. Она заранее знала, что эти джентльмены будут там присутствовать, потому что именно они и дали эти билеты моей кузине.

По окончании спектакля мы все четверо вышли из зала и уже успели выбраться в фойе театра, как вдруг в толпе произошел страшный шум. Гартли посоветовал нам прибавить шагу. Но в ту минуту, когда мы собрались сесть в карету, подозванную Симпсоном, двое полицейских схватили наших компаньонов и, невзирая на их сопротивление, принудили подчиниться и принять сделанное им довольно дерзкое приглашение.

Я вся дрожала от страха, господин Уотерс, но никто не обращал на нас внимания, и мы проявили довольно сметливости и решительности, чтобы сесть в первый попавшийся фиакр, который и довез нас домой.

На другой день кузина моя просила меня умолчать перед господином Моррисом об этом происшествии, сознавшись, что она не просила позволения идти в театр, а сказала, что проведет вечер у вас.

Вы можете представить, – продолжала Мэри, – как тяжело мне было слышать о своем невольном соучастии во лжи, в которой я сделалась виновной перед господином и госпожой Моррис, но мне невозможно было открыть хозяевам настоящую причину нашей отлучки, потому что они прогневались бы не только на меня, но еще более – на мою кузину.

После полудня этого же дня господа Гартли и Симпсон пришли в лавку и тихим голосом объяснили Софии причину их задержания. По их словам, это было недоразумение. С этого времени господин Гартли стал так дерзко обходиться со мной, что я испугалась; однажды он даже осмелился спросить, не имею ли я желания поделиться с ним добычей, которая с некоторого времени находится в моем владении.

– Я не понимаю, что вы хотите этим сказать! – ответила я ему холодно.

Ответ мой разозлил господина Гартли.

– А! Так вот как вы поступаете?! – нагло вскрикнул он. – Так я вас предупреждаю, что подобный образ действий мне не нравится!

Тут в лавку вошел хозяин и, полагая, что тот пьян, выставил визитера вон, запретив ему впредь здесь показываться. На третий день после этого случая один молодой человек, которого я никогда раньше в лавке не видела, уселся за стол и спросил себе пирожков. Я заметила, что сильно привлекаю внимание этого незнакомца. Наконец, он подошел ко мне и сказал:

– На прошлой неделе вы были в театре «Ковент-Гарден», мисс Мэри?

Этот вопрос заставил меня покраснеть, потому что господин и госпожа Моррис сидели в это время за конторкой в помещении лавки.

– Нет, сударь, нет, – ответила я с трепетом, – вы ошибаетесь, я никогда не бываю в театре.

– Я не ошибаюсь, мисс, я вас видел, и вдобавок позвольте дать вам добрый совет, – вполголоса сказал мне джентльмен, – если вы боитесь позора и наказания, то вы возвратите мне мою бриллиантовую булавку, ту булавку, которую вы сняли с меня в тот вечер.

Я вскрикнула от ужаса, и вслед за этим последовала страшная сцена. Когда мои хозяева узнали, что я их обманула в том, как провела тот злополучный вечер, они, разумеется, поверили и возведенной на меня клевете. Джентльмен настаивал на своем обвинении и неотступно стал требовать возвращения ему булавки, угрожая, что меня передадут в руки правосудия.

Меня обыскали, так же как и мой чемодан, и – к крайнему моему изумлению, – булавка нашлась в небольшой сумочке в виде мешочка, которую я обыкновенно беру с собой, чтобы положить носовой платок, когда выхожу со двора. Против такого неопровержимого доказательства все уверения мои в невиновности оказались бессмысленны. Я была словно громом поражена.

Господин Савиль признал украденную у него драгоценность, и господин Моррис, как человек строгий и справедливый, требовал, чтобы немедленно был призван квартальный надзиратель. Хозяйка моя была убеждена в моей невиновности и в один голос с Софией советовала мне бежать. Остальное вам известно, господин Уотерс».

– Это запутанное дело, – сказал я жене, когда Мэри вечером, часов в девять, ушла в свою комнату. – Я не сомневаюсь в ее невиновности, но это надо доказать, и не на словах, а на деле. К тому же надо установить это максимально быстро, потому что профессиональный долг вынуждает меня завтра же доставить Мэри Кингсфорд в камеру предварительного задержания на Боу-стрит.

– Боже милостивый! – вскрикнула жена. – Но это ужасно! Какова стоимость этой булавки по оценке?

– Потерпевший уверяет, что его дядя заплатил за нее сто двадцать гиней. Но ценность булавки ничего не значит в сравнении с обвинением, которое лежит на Мэри. Даже если бы она стоила только сто двадцать фартингов, суть преступления от этого не изменилась бы.

– Знаешь ли, друг мой, это очень интересно: покажи ка булавку – я довольно хорошо знаю цену бриллиантов и разбираюсь в них.

Булавка была украшена превосходным изумрудом, окруженным бриллиантами. После продолжительного и тщательного осмотра этой драгоценной безделушки жена заявила:

– Я почти уверена, что эта булавка ничего не стоит: изумруд и бриллианты поддельные. Я не думаю, чтобы за нее дали более двадцати шиллингов.

– Что ты говоришь! – вскрикнул я. – В таком случае, если булавка не стоит того, во что ценит ее Савиль, она не принадлежит ему, и он, вероятно, сам ее похитил. Подай мне шляпу – я хочу удостовериться, справедливы ли твои слова.

Я побежал к ювелиру. Жена моя оказалась права. Если не брать во внимание художественные достоинства этой вещицы, то можно было смело сказать: булавка ничего не стоила.

Соображения, подозрения, надежды и страх – все смешалось в уме моем, и я оказался в таком грустном и раздраженном состоянии, что вынужден был отложить все свои дальнейшие действия до следующего дня, чтобы спокойно обдумать план, в соответствии с которым я должен поступать.

На другой день во втором столбце газеты «Таймс» была напечатана статья под следующим заглавием – «Важное сообщение». В этом искусно зашифрованном объявлении, чтобы было понятно только лицу, для которого оно предназначалось, я убедительно призывал объявиться настоящего владельца булавки, объясняя ему, что она не имела особой ценности и, похищенная у него в театре, будет возвращена, если ему угодно будет объясниться с одной особой при встрече по указанному адресу. К этому я присовокупил, что в таком случае необходимо крайне поторопиться и действовать безотлагательно, потому что от этого зависит жизнь и честь невиновного.

В назначенный час я отправился в указанное место, куда вскоре явился один джентльмен лет тридцати, очень благородной наружности, хотя потерявший лоск от неправильного образа жизни.

– Милостивый государь, – произнес я, – признаете ли вы, что эта булавка ваша?

– Моя, сударь, и я явился согласно вашему желанию, чтобы получить объяснение этому странному приглашению.

Я в нескольких словах рассказал об ужасном положении несчастной Мэри.

– Ах, они, негодяи! – вскрикнул джентльмен. – Я вам сообщу превосходные сведения. Некто по имени Гартли, по крайней мере так он себя называет, украл у меня эту булавку в театре, я тотчас же указал на него полиции, и он по выходе из театра был арестован, но поскольку при нем ничего не нашли, то и отпустили. Я сообразил, однако, что, если принесу официальное заявление о краже, возникнут тягостные для меня признания. Эта булавка не что иное, как подделка одной драгоценности, некогда подаренной мне весьма уважаемым мною родственником. Неожиданные карточные долги, – если уж я должен вам сказать все, чтобы спасти несчастную девушку, – вынудили меня продать подлинную, с которой я велел сделать совершенную копию, чтобы родственник не заметил моей утраты.

– Благодарю вас за откровенность, сударь, – произнес я, – этого достаточно, чтобы доказать невиновность несчастной, ложно обвиненной. Вам, может быть, неприятно будет отправиться со мной к главному суперинтенданту полиции?

– Нисколько! Я желаю лишь одного – чтобы черт побрал эту булавку и мошенника, который украл ее!

Около пяти часов вечера хозяин дома, в котором квартировал Савиль, осторожно отворил мне дверь, и в комнате бельэтажа[9] я нашел обвинителя, беспечно растянувшегося на кушетке. Увидев меня, он встал. Судя по проницательному взгляду, устремленному им на меня, казалось, он не совсем был рад моему визиту.

– Я сегодня не ожидал вашего посещения, – проговорил он с заметным замешательством.

– Очень может быть, сэр, но мне нужно сообщить вам, я полагаю, весьма интересные для вас известия, которые заставят вас забыть о причиняемом мной беспокойстве: владелец булавки, стоившей сто двадцать гиней, которую подарил вам ваш покойный дядюшка, не уехал в Индию и…

Я еще не успел договорить, как мошенник упал на колени и стал униженно просить пощады.

– Полно, сэр, – прервал я мошенника, – перестаньте так причитать! Я не имею ни желания, ни права простить вас. Если вы хотите получить снисхождение – заслужите его. Мне нужны Симпсон и Гартли, но я не могу их найти: помогите отыскать этих мерзавцев.

– Охотно! – вскрикнул негодяй. – Я помогу вам и сию же минуту могу передать их в ваше распоряжение: я сам отправлюсь за ними.

– Вы что же, считаете меня олухом, господин Савиль? Я хочу, чтобы вы послали кого нибудь, а не требую, чтобы сами шли!

Савиль опустил голову. Ему стало стыдно, что его уловки раскрыли. Я приказал ему написать несколько слов приятелям, о которых я ему напомнил. Письмо было отправлено с верным человеком, таким образом, я составил план неожиданной встречи.

Полицейский спрятался со мной за ширмы, чтобы позволить господину Савилю свободно разговаривать с соучастниками своего преступления, в котором они, с обоюдного согласия, были замешаны.

Только мы успели занять свои места за ширмами, в передней раздался звонок, возвестивший о прибытии друзей Савиля.

– Вот эти господа! – сказал он, бросив на меня полный ненависти взгляд.

– Не замышляйте ничего против нас, господин Савиль, – спокойно проговорил я, отвечая на его злобный взгляд, – нас только двое в этой комнате, но внизу, под нами, отряд человек в двенадцать, которые только ждут нашего сигнала.

Господа Симпсон и Гартли шумно и весело вбежали в комнату.

– Что с вами, Савиль? – вскрикнул Гартли. – Откуда вдруг такая заботливость?

– Признаюсь вам, любезный, – ответил Савиль, – дело с этой проклятой булавкой сильно меня беспокоит!

– Экий вздор! Разве есть о чем беспокоиться! Прогоните от себя этот страх, все идет как нельзя лучше! Скоро уже мы, все трое, отправимся вместе на одном судне в Америку: булавку я взял, Симпсон ловко всунул ее в мешок миленькой Мэри, а вы ловко подали о ее краже заявление! Круговая порука, и нам жизнь без забот. Гм! Что вы скажете?

– Действительно, вам жизнь без забот, господин Гартли! – вскрикнул я, выступив вперед и притопнув ногой по паркету. – А вот еще джентльмены, которые желают принять в ней участие.

Обе створки двери вдруг распахнулись. Толпа полицейских ворвалась в комнату. В продолжение нескольких минут слышался шум борьбы, проклятия, угрозы и ругательства. Спустя четверть часа все трое уже были под замком. Еще до конца месяца их поместили на судне, отправляющемся в Ботани-Бей.

Господин Уэстлек, вместе со своим сыном, приехали за Мэри. Я последовал за девушкой в графство Йоркшир, где в первой половине мая было отпраздновано ее бракосочетание с возлюбленным. Я был посаженым отцом хорошенькой Мэри и уехал обратно вполне счастливый, что оставил милое дитя с человеком, достойным ее любви.

Ныне господин и госпожа Уэстлек, хотя еще и в молодых летах, стали счастливыми обладателями многочисленного семейства, состоящего из белокурых, с розовыми щечками мальчиков. Дом их благословен, потому что согласие, мир и довольство поселились в нем навеки.

Ловкие мошенники.

Записки полицейского (сборник)

Однажды в Скотленд-Ярд обратился очень встревоженный главный представитель в Лондоне одного довольно известного французского банкирского дома, некто господин Лебретон, и заявил главному суперинтенданту полиции, что он уезжал на восемь-десять дней во Францию и по возвращении обнаружил, что касса представительства ограблена. Причем можно было предположить, что для этого были специально изготовлены поддельные ключи, потому что касса была заперта и отсутствовали какие либо признаки взлома. Господин Лебретон предъявил опись похищенных сумм, а также перечень всех номеров пропавших банковских билетов, векселей и заемных писем.

Первым делом следовало выяснить, не предъявляли ли какие либо из похищенных билетов в банк. Оказалось, что с ними ни в один из банков не обращались. После этого на них был наложен запрет, а в вечерних и утренних газетах на следующий же день были опубликованы все номера похищенных ценных бумаг. В газетных объявлениях также было представлено подробное описание всего украденного: и заемных писем, и банковских билетов. Одновременно с этим была обещана значительная награда тому, кто сообщит сведения, которые помогут задержать виновных. К сожалению, эти меры не принесли никакой пользы, и, несмотря на все усилия, приложенные полицейскими к розыску преступников, не было обнаружено совершенно никаких следов злоумышленников.

Между тем в Англию прибыл господин Беллебон, младший партнер владельца ограбленного банкирского дома, для содействия расследованию этого преступления. «Если грабители не будут отысканы, – заявил он, – наш банкирский дом окажется на грани разорения. Также непременно расстроится и моя женитьба, а ведь это заветная мечта всей моей жизни, потому что я бесконечно люблю свою невесту, правда, свадьба вряд ли улучшит мое финансовое положение».

Как ни старалась полиция прояснить это дело, прибегнув к помощи самых опытных своих агентов, она нисколько не преуспела – произошедшее так и оставалось покрыто непроницаемым мраком.

Но вот однажды на имя господина Александра Лебретона, первым обратившегося в полицию по поводу ограбления, поступило письмо с почтовым штемпелем отделения, расположенного на площади Святого Мартена в Лондоне. В этом письме заключалось предложение возвратить все банковские билеты и заемные письма в обмен на сумму в золотых монетах, которая могла составить около одной тысячи фунтов стерлингов. Украденные ценности, то есть банковские билеты и заемные письма, вдесятеро превосходили эту сумму. Французский торговый дом планировал направить их на осуществление нескольких значительных платежей в одну из лондонских контор. Выплаты эти должны были состояться в ближайшее время.

Господин Лебретон потому так решительно настаивал на розысках, что утрата эта произошла большей частью по его собственному недосмотру – он нарушил распоряжения банкирского дома «Беллебон и Ко». Получив из Парижа предложение скупить заемные письма заранее, чтобы заблаговременно удовлетворить значительные требования дома господ Гояр, он должен был сделать это, а затем отправиться в главную контору в Париж. Господин Лебретон проявил своеволие и нарушил этот порядок: он сперва съездил в Париж, отложив выкуп ценностей до своего возвращения в Лондон, но, как мы уже упоминали, касса к этому времени была уже пуста.

В заключение в письме, адресованном на лондонскую контору банкирского дома Беллебона и находившемся в конверте на имя господина Александра Лебретона, еще было сказано, что если предложение выкупить банковские билеты за сумму в тысячу фунтов стерлингов будет принято, то в этом случае следует поместить в газете «Таймс» некое объявление, таинственный текст которого прилагался к письму; способ же передачи ценных бумаг, в ответ на это объявление, будет указан безотлагательно.

Оказавшийся в крайне стесненных обстоятельствах из за этого злополучного происшествия, побуждаемый также своей сердечной привязанностью, господин Беллебон уже был готов согласиться на сделанное предложение и при встрече с главным суперинтендантом полиции ознакомил того с только что полученным письмом, описал свое стесненное положение, признался в том, какие обязательства лежат на нем, но начальник полиции решительно отклонил даже саму возможность обсуждения подобного рода сделки, или что там имели в виду гнусные мошенники, и решительно заявил, что не станет молчать и будет выступать категорически против намерения господина Беллебона.

Потерпевший коммерсант собрался было настаивать на своем решении, как вдруг главный суперинтендант полиции произнес:

– Милостивый государь! Нам нельзя заключать мировых сделок с преступниками. Скажу вам более: вы, так же как и мы, ни в коем случае не должны соглашаться на подобные предложения, нам это запрещает клятва соблюдать законы, вам же – долг чести. К этому должен прибавить, что, если вы, несмотря на все наши убеждения, будете настойчиво стремиться к тому, чтобы дело это было закончено столь беззаконным способом, я вынужден буду привлечь вас к уголовному суду в качестве подсудимого.

Господин Беллебон склонил голову в знак повиновения и доверил защищать свои интересы главному суперинтенданту, высказав просьбу, насколько от того будет зависеть, о дальнейших розысках виновных. Чтобы получить какие нибудь новые сведения об этом темном деле, решено было напечатать в газете «Таймс» объявление, составленное самими же злоумышленниками и приложенное к письму. Ответ не заставил себя долго ждать и появился на другой же день, он был следующего содержания:

«Господин Лебретон пожалует один в таверну Олд-Менор-хаус, расположенную в Грин-Лайнс-Ньюингтон. Он должен прибыть на место в четыре часа пополудни, его просят иметь при себе сумму, обозначенную для выкупа банковских билетов; сумма должна состоять из золотых монет».

Эта предосторожность была совершенно понятна: любой банковский билет имеет свой номер, все номера похищенных ценных бумаг могли быть заранее сообщены в банк, и предъявители билетов, таким образом, оказались бы установлены.

В постскриптуме письма, написанного на французском языке, между прочим разъяснялось, что во избежание всяких недоразумений господин Лебретон найдет в указанной таверне письмо, которое, в свою очередь, известит его о месте, где дело это окончательно будет улажено. В любом случае на вторично назначенное свидание он должен был явиться тоже без сопровождения и так же тайно, как и на первое. Конечный пункт его путешествия был выбран в укромном месте, где невозможно было организовать никакое внезапное нападение. Предложение мошенников было сделано с таким удивительным хладнокровием, с такой осмотрительностью и твердой уверенностью в успехе, что казалось весьма сомнительным, что когда нибудь удастся схватить этих ловких плутов. Но, несмотря на все это, нами придуман был довольно удачный план действий, чтобы заманить их в расставленные сети.

В соответствии с требованиями злоумышленников господин Лебретон прибыл в назначенное время по указанному адресу, но не нашел там ни письма, ни проводника; ни снаружи, ни внутри Олд-Менор-хауса не было ничего, что могло бы навести на мысли о тайной слежке со стороны злоумышленников. Господин Лебретон мог так же свободно уйти, как и пришел.

На следующий день новое послание известило, что свидание не могло состояться, потому что переговорщики были предупреждены о мерах, предпринятых полицией. «Господин Беллебон поставлен в известность, – говорилось далее в послании, – что если он своими действиями не продемонстрирует свою добрую волю и абсолютную искренность, если он своим поведением заставит нас подозревать малейшее недоверие или скрытность со своей стороны, то билеты, обязательства и векселя будут безотлагательно уничтожены. Хотя, впрочем, не исключается возможность, что ценностями этими могут распорядиться с еще большим вредом для финансового положения банкирского дома Беллебона. Это последнее распоряжение неминуемо повлечет за собой гибель этой англо-французской компании».

Я возвратился в Лондон как раз в разгар кризиса в этом покрытом тайной ограблении, взбешенный из за случившейся со мной неудачи в одном деле, в связи с которым я напрасно прокатился в Плимут.

Главного суперинтенданта полиции очень развеселила охватившая меня досада, и, чтобы несколько отвлечь меня, он сказал:

– Господин Уотерс, я с нетерпением ждал вашего возвращения. Дело, что я намерен вам поручить, будет иметь, в зависимости от того, как вы его поведете, результат, который сторицей вознаградит вас за неудачу, постигшую вас при последнем расследовании. Вы говорите по французски как уроженец противоположного берега Ла-Манша. Ваше знание языка облегчит вам общение с ограбленным джентльменом, потому что он с большим трудом изъясняется по английски.

Потом суперинтендант рассказал мне все то, о чем мы только что поведали читателю, присовокупив к подробностям некоторые мелкие детали, которые на первый взгляд казались несущественными и мало что добавляли к общей картине происшествия, но впоследствии сыграли значительную роль в запутанном расследовании. Я откланялся и направился домой, дабы в одиночестве обдумать план действий, который мне предстояло разработать, чтобы эффективно организовать розыск виновных.

После долгого и тщательного изучения дела я решился начать расследование со свидания с господином Беллебоном наедине и потому послал к нему в дом слугу из трактира, где я остановился, поручив незамедлительно принести ответ на мое письмо, в котором я извещал банкира, что желаю его видеть на следующее утро по одному весьма важному для него и крайне выгодному для его компании делу. Господин Беллебон велел ответить мне, что будет ждать моего прихода.

Придя на следующий день с визитом, я немедленно представился банкиру и по окончании разговора, длившегося около четверти часа, поинтересовался у него, стараясь не придавать особого значения своему вопросу, потому что господин Беллебон казался мне слишком неопытным, доверчивым и рассеянным:

– Господин Лебретон всегда работает в той комнате, где произошла кража?

– Обыкновенно там, – ответил он, – но сегодня его нет, потому что он отправился, следуя моему распоряжению, по торговым делам нашей компании в Гринвич. Я ожидаю его возвращения сегодня к вечеру, но если вам угодно еще раз осмотреть место, где была совершена кража, то это весьма легко сделать.

– Я нахожу это тем более необходимым, что первичный осмотр был сделан моим сослуживцем, а не мной лично. Об одном только нижайше прошу вас, сударь: позвольте мне взять вас под руку, чтобы вместе пройтись по конторским комнатам. Никто не должен даже предположить, что я нахожусь здесь с официальным, а не с частным визитом.

И так, взявшись под руки, мы вошли в контору банкирского дома. Женщина зрелых лет, видимо, служанка, отворила нам дверь; в кабинете за письменным столом сидел молодой человек лет двадцати пяти на вид. При нашем появлении он встал. Это был управляющий. Довольно правильные черты лица его выгодно подчеркивались очень красивыми, аккуратно подстриженными усами. Взгляд, устремленный на нас, и в особенности на меня, был исполнен такой подозрительности, что, не желая дать ему возможности запечатлеть в памяти черты своего лица, я повернулся к нему спиной, сказав господину Беллебону так, чтобы молодой человек не мог расслышать:

– Отошлите своего управляющего с каким нибудь поручением.

Господин Беллебон подошел к молодому человеку, будто что то припоминая.

– Ну как, господин Дюбарль, – обратился он к тому совершенно непринужденно, – заходили ли вы вчера, как я просил вас, к господину Фортеру?

– Точно ли вы уверены, что поручали мне это?

– Неужели я вам не говорил? Наверно, забыл. Так отправляйтесь немедленно, с него следует получить двести фунтов стерлингов.

Молодой человек поднялся, взял свою шляпу, еще раз бросил на меня беспокойный взгляд и вышел.

– Теперь что? – произнес господин Беллебон, вопросительно глядя на меня.

– Поскольку я не хочу, чтобы ваши служащие узнали, что я полицейский, – ответил я, – должен предупредить, что тщательный осмотр конторы и вашего дома необходимо провести без свидетелей.

– В таком случае, – предложил пострадавший, – я отправлю служанку с поручением куда нибудь подальше.

– Я как раз собирался просить вас об этом. Впрочем, осмотр будет непродолжительным и много времени не займет.

Служанка ушла, мы остались одни и сразу же спокойно направились в ту комнату, где помещалась касса. Я внимательно обшарил ящики, шкафы, всю мебель, тщательно откладывая в сторону всякие бумаги и даже обрывки их, на которых были записаны слова и цифры. Обыск был проведен кропотливо, подробно, до самых мелочей, но без всякой пользы, по крайней мере так казалось на первый взгляд. Я уже сказал, что не хотел посвящать господина Беллебона в ход расследования, считая его для этого слишком рассеянным и удрученным собственным несчастьем.

– Скажите, пожалуйста, уверены ли вы, – спросил я, – в точности тех сведений, которые сообщили главному суперинтенданту?

– Что вы имеете в виду? – отозвался господин Беллебон. – Я вас не понимаю.

– Вы с абсолютной уверенностью сказали ему, что у господина Лебретона нет ни жены, ни детей, ни сестры, ни возлюбленной ни в Лондоне, ни в его окрестностях.

– Я уверен по крайней мере, что ни одна женщина не приходила к нему ни в контору, ни в мой дом. Вопрос начальника полиции показался мне весьма существенным, и я подробно расспросил об этом и свою служанку, и управляющего.

В ту же минуту я услышал, как отворилась и захлопнулась дверь кабинета. Я приоткрыл дверь, которая вела в кассу, чтобы посмотреть, не возвратился ли управляющий. Это был действительно он. Менее чем за четверть часа он успел пройти более полумили. Я взглянул на него: заметно было, что он устал и запыхался, а между тем лицо его, вместо того чтобы покраснеть от длительной прогулки в быстром темпе, было совершенно бледным. Взор его пересекся с моим, и было очевидно, что он всячески пытался по лицу и манерам понять причину моего столь затянувшегося пребывания у господина Беллебона.

Цель моего посещения была достигнута. Я был убежден, что выяснил все, что только можно было узнать, и вышел, попросив перед расставанием господина Беллебона сообщить мне, в свою очередь, в котором часу возвратилась служанка. На другой день я узнал, что она отсутствовала час с четвертью, выполняя распоряжение хозяина, из чего я заключил, что визит мой не встревожил ее и не напугал так, как управляющего Дюбарля.

«Каково! Совершенно одинокий! Нет ни жены, ни сестры, ни возлюбленной, – подумал я, возвратившись к себе в гостиницу, в тот номер, который отвели мне для постоя. – Ни одной знакомой женского пола. Откуда же все эти бумаги, пропитанные пачули, которые я нашел в конторке господина Лебретона?».

Я принялся внимательно рассматривать все эти обрывки, старательно пристраивал один к другому – напрасный труд!.. Все они были от разных писем, и содержание их не позволяло сформулировать ни одной завершенной мысли. Единственные слова, которые мне удалось разобрать на этих клочках, были: «Вы… вы знаете… пропала моя бедная Фид…».

Всякий согласится, что из этих разрозненных кусочков фраз ничего нельзя было извлечь. Единственный вывод, в котором я совершенно не сомневался, состоял в том, что все письма, обрывки которых я так тщательно только что изучал, были написаны одним и тем же почерком и что все их писала одна женщина.

Спустя два часа я в раздумьях медленно шел по направлению к Сток-Ньюингтон, где мне необходимо было собрать справки по другому делу. Я уже прошел Рансгоугейт, когда внимание мое привлекло небольшое, уже затертое объявление, лежащее за стеклом витрины молочной лавки. Это объявление было следующего содержания:

«Две гинеи награды тому, кто возвратит левретку. Особая примета – хвост отрублен. Кличка – Фидель».

От неожиданности я вздрогнул. «Фидель! – повторил я про себя. – Желал бы я знать, не та ли это Фидель, о потере которой извещают господина Лебретона?».

Я поспешно раскрыл бумажник и при свете газового рожка снова прочел слова, написанные на обрывке, издававшем запах пачули. «Вы… вы знаете… пропала моя бедная Фид…» Объявление было написано приблизительно недели две тому назад.

Я вошел в молочную лавку. Хозяйка стояла за прилавком.

– Сударыня, кажется, я знаю человека, отыскавшего собачку, о которой сказано в этом объявлении.

– Ах! Если бы это была правда, сударь! Как бы я была рада! Она принадлежит одной из наших постоянных покупательниц, и бедная дама в отчаянии от этой потери.

– Вы позволите полюбопытствовать, как зовут эту даму?

– Как зовут ее, я не смогу вам сказать, но дам ее адрес и ее собственноручную записку. Эта дама – француженка, имя у нее такое мудреное, что нам, англичанам, и не выговорить. Вот я и попросила, чтобы она сама вписала свое имя в эту книгу.

Я торопливо пробежал указанную запись: «Госпожа Левассер. Уок-коттедж, на пути в Эдмонтон, в Саутгейте».

Почерк был совершенно тот же, что и в объявлении, а почерк объявления ничем не отличался от почерка на обрывках, найденных мной в бумагах господина Лебретона. Это указание на след, который мог привести к неожиданным результатам, немедленно способствовало тому, что я решительно тронулся в обозначенном направлении.

Непринужденно задав торговке несколько вопросов, ответы на которые виделись мне необходимыми для розысков и возвращения собаки, я вышел из молочной лавки, пообещав не откладывая, на следующий же день доставить госпоже Левассер потерянного питомца. Окончив наводить справки в Сток-Ньюингтоне, я отправился в заведение торговца собаками, где за полкроны приобрел симпатичного вида левретку. Тотчас была сделана необходимая операция: пес лишился конца своего хвоста при помощи раскаленных щипцов, и заживление произошло довольно быстро, так что трудно было вообразить, что операция состоялась совсем недавно.

На другой день утром, около одиннадцати часов, переодетый бродягой, под видом собачьего вора, я постучался у ворот дома госпожи Левассер. Здесь не мешает сказать мне в похвалу: переодевание мое до того было удивительным, что, когда я, перед тем как отправиться в путь, зашел на минуту к жене, она никак не могла узнать меня!

Госпожа Левассер была дома, но крайне страдала от какого то недомогания, так что не выходила из своей комнаты и отказалась принять меня. Тогда служанка предложила мне отнести собаку своей госпоже в той же корзинке, в которой я ее принес, или вынув ее оттуда, но я ответил, что покажу собаку госпоже только сам. Служанка, видя, что намерение мое непреклонно, с досадой захлопнула дверь перед моим носом из природной предосторожности, весьма, впрочем, извинительной, ведь благодаря своему наряду я приобрел такую наружность, которая не могла внушить особого доверия.

Спустя несколько минут служанка вернулась, велела мне вытереть ноги и пригласила следовать за ней на второй этаж. Госпожа Левассер была особа довольно приятной наружности, но ей недоставало некой величественности. Она сидела на диване, и на лице ее отражалось непреодолимое желание скорее увидеть милую Фидельку. Лишь только я вошел, молодая женщина так испугалась моей непрезентабельной наружности, что вскочила и с ужасом вскрикнула:

– Месье Левассер!

На этот крик в комнату ворвался высокий солидный, с густыми бородой и усами джентльмен. Видно, он в эту минуту брился, о чем свидетельствовали остатки мыла на его лице и зажатая в пальцах бритва.

– Что с тобой, душечка? – спросил он нежным голосом. – В чем причина твоего волнения?

– Вы только взгляните на это страшилище! – ответила дама, указывая на меня.

Джентльмен расхохотался, а госпожа Левассер, ободренная присутствием своего мужа, обратила все внимание на корзинку, в которой покоилась поддельная Фиделька. Я выпустил из корзины собачонку.

– Ах! Боже мой! – вскрикнула она, увидев выпущенную из корзины левретку. – Да это совсем не моя собака!

– Как! – сказал я с видом крайнего удивления. – Это не ваша собака?

– Говорю вам, что не моя! Убирайтесь отсюда!

Господин Левассер довольно однозначно дал мне понять, что если я не потороплюсь выйти с собакой вон, то он употребит другое средство. За это короткое время тщательно оглядев окружавшую меня обстановку, я уложил собаку в корзину, вышел и, разумеется, оставил свою ношу на первой же попавшейся мне скамейке.

– А, голубчик! Так у тебя нет ни жены, ни сестры, ни возлюбленной, – проговорил я вне себя от радости, уже отойдя от дома шагов на пятьдесят. – Прекрасно! Ну, если это не ваш портрет, господин Лебретон, не настоящий ваш портрет, который я видел на стене между женой и мужем, то я – глупец, причем ослепший!

Стало быть, я нашел след, а потому мог надеяться вернуть бедному молодому господину Беллебону похищенные ценности, которые должны вновь подарить ему надежду на счастье. Он и мне также рассказывал со слезами на глазах, какого лишится блаженства из за происшедшего несчастья, о котором мы упомянули на первых страницах нашего повествования.

В этот же день, около девяти часов вечера, господин Левассер, одетый с щегольством самого нелепого пошиба, оставил Уок-коттедж, нанял в Эдмонтоне карету и приказал спешно ехать в Лондон, не подозревая, что за ним следовал другой щеголь, одетый не хуже его, но приукрашенный париком, фальшивыми бородой и усами. Этот щеголь был не кто другой, как я, и могу похвастать, что так же искусно превратил себя в денди, как утром нарядился собачьим вором.

Господин Левассер вышел из кареты в конце улицы Куадрант-Риджент-стрит и пошел на Уан-стрит. Я следовал за ним по пятам. Он вошел в гостиницу, я – тоже. Это заведение совершенно не походило на те гостиницы, в которых обыкновенно останавливаются порядочные люди, напротив – это было место сборищ разных иностранных слуг, оказавшихся без места, поэтому здесь встречались и камердинеры, и курьеры, и кучера, и повара из всех стран и всех наций. Они собирались здесь, чтобы покурить, выпить и поиграть в нестерпимо шумную игру, малоизвестную англичанам, которую, впрочем, придумали для этих несчастных, не способных завести у себя карты или игры другого рода.

Единственное, что необходимо было для этой игры, – пальцы. Двое игроков, став один против другого, внезапно одновременно и быстро поднимают наверх пальцы. Каждый из них имеет право показать столько пальцев, сколько ему вздумается; оба партнера показывают друг другу пальцы и вместе с тем пересчитывают их. Кто безошибочно выкрикнет число выставленных пальцев своего противника, тот и выиграл[10]. Гвалт, производимый криками: «пять, шесть, четыре, семь…» – стоял поистине ошеломительный.

Все в зале были так заняты игрой, что никто не обратил внимания на наше появление. Господин Левассер уселся за столом, я незаметно устроился неподалеку от него; он потребовал себе грогу, я спросил бутылку хереса.

Вскоре я заметил, что господин Левассер весьма накоротке был знаком с большей частью посетителей, находившихся в зале, сверх того я выяснил, что он не уроженец Франции, а швейцарец из Водского кантона.

Вечер прошел, не принеся мне никаких новых открытий; единственное, в чем я совершенно убедился, – что господин Левассер прибыл в эту гостиницу только для того, чтобы встретиться с разыскиваемым и поджидаемым им господином, который почему то не появлялся. Около одиннадцати часов он оставил стакан свой недопитым и вышел из залы заметно не в духе.

Следующий вечер был повторением предыдущего, но в третий вечер я был вознагражден за терпение, и настроение мое приподнялось: в зал вошел банкирский представитель и, по моим догадкам, корреспондент и соучастник преступников, даже, быть может, сам вор, – это был не кто другой, как Александр Лебретон.

Он проскользнул в залу с особенной подозрительной таинственностью. Взор его, вскоре встретившийся с глазами господина Левассера, был одновременно до того встревоженным и вопрошающим, что я понял, какое важное обстоятельство вынуждало его открыться и выдать себя присутствием в таком гнусном притоне – месте сборищ всякого отродья, каковым была эта гостиница. Постояв некоторое время у двери и обменявшись пронзительными взглядами с господином Левассером, Лебретон вышел, вслед за ним отправился господин Левассер.

Одно мгновение я раздумывал, не последовать ли за этими двумя персонами, но осторожность меня удержала: они могли бы заметить мое движение и тогда стали бы меня опасаться. Моя нерешительность, впрочем, была вознаграждена сторицей: отсутствие этих господ было непродолжительно, и вскоре господин Левассер возвратился в залу, сопровождаемый товарищем, выглядевшим еще более робким, чем он сам. Оба они уселись за столом на небольшом расстоянии от меня.

Рассматривая их вблизи, я был сильно удивлен выражением смущения и беспокойства на физиономии господина Лебретона. Я не ошибся – это действительно был представитель дома «Беллебон и Ко», изображенный на портрете, который я видел в Уок-коттедже между портретами господина и госпожи Левассер. Растерянная физиономия Лебретона, искаженная ужасом, представляла изумительную противоположность дерзкому, лукавому и свирепому выражению лица его соучастника.

Господин Лебретон, приведенный почти насильно, впрочем, пробыл в трактире всего лишь несколько минут, и единственные слова, которые мне удалось уловить из всего его разговора с господином Левассером, были: «Я боюсь, чтобы это не возбудило в нем какого нибудь подозрения».

Пока происходили эти небольшие события, которые мало-помалу выводили меня на следы ловких мошенников, время текло, и вместе с этим возрастало нетерпение господина Беллебона. Он писал мне письмо за письмом, потому что я отказал ему во всех прочих средствах сообщения, и в каждом из них он напоминал, что уходящее время только усугубляет затруднительность его положения, приближая последние дни месяца, то есть страшный срок неминуемых платежей. Терзания несчастного банкира производили на меня столь удручающее впечатление, что я решился на поступок весьма смелый, который, однако, в случае удачи обеспечивал успех всего дела.

Я прикинулся страстным игроком, любителем вкусно поесть и крепко выпить, выказывая физические и нравственные привычки и замашки, свойственные тому обществу, к которому принадлежали господин Левассер и подобные ему люди. Я надеялся обратить на себя его внимание и даже постараться завести с ним приятельские отношения. Первые попытки мои, признаюсь, остались незамеченными.

Впрочем, как то раз я заметил, что он довольно внимательно прислушивался к моим словам. Это немудрено: я рассказывал нескольким своим товарищам, что состою в дружбе с человеком, который имел возможность расплачиваться за границей билетами английского банка, платежи по которым были бы задержаны в Лондоне. Но спустя несколько минут внимания и проявленного им интереса хитрый плут опять принял вид холодный и злобный. Вероятно, я внушал ему некоторое недоверие, а мне крайне необходимо было постараться рассеять у этого негодяя справедливое опасение, которое я ему внушал. Но прошло какое то время, и я, наконец, заслужил его доверие, причем имею все основания думать, что сделал это мастерски.

Однажды вечером в трактир, где я с некоторых пор имел привычку встречаться с господином Левассером, вошел мужчина блеклой наружности, но еще сохранивший следы некоторой привлекательности. Не миновало и десяти минут с момента появления господина потасканного вида, как уже всей зале стало известно, что называется он Трелауней и что, по крайней мере в настоящее время, бумажник его плотно набит. Он уселся как раз напротив нас и с самодовольством, граничащим с бесшабашностью и наглостью, запивая свои слова добрыми порциями пунша, который, казалось, был лишь добавкой к уже выпитому в этот вечер, как бы между прочим стал хвастать, что проживает на Кондуит-стрит и куры у него денег не клюют. Чтобы подкрепить слова вещественными доказательствами, он с важностью вытащил из кармана бумажник, набитый банковскими облигациями и векселями. Несколько персон, не учтенных в моих планах, окружали наш стол, и я заметил, с каким любопытством и с каким живым интересом Левассер наблюдал и ловил на лету жадный взор мой, которым я впился в толстый бумажник нового посетителя.

Наконец, после доброго получаса бахвальства господин Трелауней расплатился и вышел из кофейни. Лишь только дверь за ним затворилась, я также встал и выскользнул, следя за незнакомцем; так же таинственно и Левассер покинул злачное заведение. На расстоянии пятидесяти метров от трактира я приостановился и с видом настоящего злодея принялся всматриваться в мрачные дверные ниши и слабо освещенные окна; потом я с опасливой осторожностью отъявленного мошенника прислушался к отдаленному шуму большого города и тронулся вперед. Зная, что Левассер следует за мной как тень, я делал вид, что не замечаю его, погруженный в свои преступные замыслы.

На углу улицы я наконец нашел господина Трелаунея, толкнул его, будто бы нечаянно, и в это мгновение ловко вытащил из его кармана бумажник. Совершив эту искусную операцию, я поспешно бросился назад, в гостиницу, в то время как господин Трелауней спокойно продолжил свой путь, не догадываясь о происшедшей у него краже. Я уже затворил было двери уединенной комнаты, в которую удалился с очевидным намерением внимательно рассмотреть содержимое похищенного бумажника, как вдруг услышал, как дверь затрещала и подается. Взглянув туда, я увидел господина Левассера.

В эту минуту лицо негодяя, вероятно, имело то самое выражение, какое должен был иметь сатана, поймавший преступника на месте преступления.

– Не беспокойтесь! – сказал он. – Это я. Только что я стал свидетелем маленького проступка, который вы совершили. Черт побери! Любезный господин Уильям, – так я представился, – какой вы ловкий парень! Но только знайте, что я одним словом могу вас отправить в ссылку!

Я выразил на лице такой страх и смущение, что Левассер захохотал.

– Впрочем, можете быть совершенно спокойны, мой любезный, – сказал он, потрепав меня по плечу, – что бы стало с миром, если бы волки стали поедать друг друга.

Вслед за этим философским замечанием он позвал звонком трактирного слугу.

– Бисквитов и хереса! – распорядился Левассер.

Когда мы остались наедине, он продолжал:

– На кой черт вам эти банковские билеты? Разве только вы спустите их сегодня или завтра, что было бы крайне неосторожно из за большого их количества, потому что сегодня же вечером господин Трелауней подаст заявление о краже в полицию, и опись номеров будет предъявлена в казначейство. Правда, вы говорили несколько дней тому назад, что знаете одного коллекционера подобных вещей.

Вопрос был не без подвоха, поэтому я не решился отвечать на него.

– Полно, полно, – подхватил Левассер, совершенно изменив манеру речи и таким тоном, который походил больше на угрозу, – поступайте как разумный человек, мой милый: вы теперь у меня в руках, и я сделаю с вами что хочу, не то вы прогуляетесь в Океанию! Будьте со мной откровенны и назовите имя вашего приятеля.

– В настоящее время его нет в Лондоне, – проговорил я дрожащим голосом.

– Да полно же! – оборвал меня Левассер. – Вы еще лгать пытаетесь! Напрасный труд, мой милый! Доверьтесь мне, будем действовать сообща и пойдем одним путем, вместо того чтобы повернуться друг к другу спинами. Я тоже имею несколько таких билетов, как ваши. Одним словом, мы понимаем друг друга, не правда ли? А по какой цене приятель ваш покупает их и как распоряжается в таком случае?

Я сделал вид, будто бы сомневаюсь, потом словно в замешательстве ответил:

– Вообще он дает четвертую часть стоимости билета и сбывает их за границей. Потом билеты предъявляются в банк владельцами bona fides[11]. В таком случае банк вынужден их оплачивать.

– А как он обходится с векселями?

– Совершенно так же.

– И какова бы ни была сумма, приятель ваш не откажется от сделки?

– Я полагаю, что он довольно богат и что его никакие суммы не испугают.

– В таком случае вы должны меня с ним познакомить.

Он произнес слово «должны» так повелительно, будто сказал – «я хочу».

– Невозможно! – вскрикнул я, притворяясь страшно испуганным. – Это невозможно! Приятель мой не ведет дел с незнакомыми лицами.

– Вы должны меня с ним познакомить, – повторил Левассер, – слышите, вы должны! А не то знаете что вас ожидает? Первому полицейскому, которого встречу на улице, я расскажу о вашем мошенничестве, совершённом сейчас на моих глазах.

Я задрожал, будто пораженный этой угрозой, и едва слышно и не очень внятно произнес имя Леви-Самюэля.

– А где живет этот Леви-Самюэль? – спросил Левассер.

– Это тайна, но я могу сообщить вам, каким образом с ним можно связаться.

Наконец, после некоторых препирательств, в результате которых я будто силой был вынужден дать свое согласие, между Левассером и мной было решено, что я на следующий день буду обедать в Уок-коттедже, куда Леви-Самюэль должен будет прийти в восьмом часу один. На мне будет лежать обязанность передать этому еврею, что банковские билеты и векселя, которые Левассер желает сбыть, достигают суммы в двенадцать тысяч фунтов стерлингов и что сверх того, если дело сладится, мне будет выдан особый билет в пятьсот фунтов стерлингов вознаграждения.

– Теперь же помните, дорогой господин Уильям, – сказал Левассер перед нашим расставанием, – помните, что вам предоставляется выбор между пятьюстами фунтами стерлингов и ссылкой! Вы слишком рассудительны и умны, чтобы отказаться от денег: вам меня ни в чем не уличить, я же, напротив, имею против вас неопровержимые доказательства. Не забывайте об этом.

На другой день, рано утром, я уже был в управлении полиции, где объяснил главному суперинтенданту весь ход дела и начертил план дома, занимаемого господином Левассером в Уок-коттедже, при этом подчеркнув, что нет возможности подойти к дому, не будучи незамеченным, и оставил его в убеждении, что мы не можем привлечь для помощи другого агента, кроме того только, который будет исполнять роль Леви-Самюэля. В самом деле, местность, на которой дом этот был выстроен, до того была открытая, что приближение к нему постороннего, даже со всеми предосторожностями, могло быть с легкостью замечено на расстоянии мили.

При этом величайшая осторожность была первым условием. Мошенники могли в случае опасности держать билеты наготове у камина или у печки и при малейшем опасении быть обнаруженными немедленно истребить их. А после уничтожения вещественных доказательств кражи арест Левассера делался бесполезным если не для общественной безопасности, то для соблюдения интересов господина Беллебона, в котором, как я уже сказал, я принимал истинное живое участие.

Главного начальника полиции в особенности беспокоила невозможность предоставить нескольких агентов в мое распоряжение.

– Вероятнее всего, их будет только двое, – заметил я, – и если я могу располагать Джексоном, в котором я уверен настолько же, насколько в себе самом, – то, даже допустив, что там будут господин Лебретон, Левассер и Дюбарль, – полагаю, что, будучи хорошо вооружены и действуя неожиданно, мы с Джексоном наверняка справимся с этими тремя мошенниками.

Начальник полиции высказал мне еще несколько опасений, но, поскольку невозможно бороться с неизвестным, я прямо заявил:

– Положимся на волю Божию! – и поднялся с места, чтобы удалиться с Джексоном и подготовить его к роли, которую он должен будет исполнить.

Я вынужден откровенно признаться, что в то время, как я направлялся к Уок-коттеджу, я был по настоящему встревожен, дабы не сказать испуган. Левассер, которому нельзя отказать в проницательности, мог догадаться, кем я в действительности являюсь, и обратить наше свидание в западню. Я мало его видел, но хорошо изучил и был вполне убежден, что он принадлежал к числу таких личностей, которых ничто в этом мире не устрашает. Впоследствии это подтвердилось. Однако все эти размышления, прояснившие опасность моего положения, тем не менее не ослабили силу воли. Я твердо решил идти прямо к цели.

Я с особой тщательностью зарядил пистолеты, потом тайно вышел из своей комнаты, спустился вниз, к жене, простился с ней в таком тревожном состоянии и волнении, что невольно открыл ей всю опасность затеянного мною дела, – одним словом, я покинул дом мой, воскликнув, как йоркский крестьянин: «Или я спасу лошадь, или потеряю седло!».

Я прибыл в Уок-коттедж в пять часов вечера и застал хозяина дома в самом веселом расположении духа.

– Обед уже готов! – сказал он. – Но вежливость требует немного подождать еще двоих гостей, приглашенных мною.

– Двух гостей! – вскрикнул я, словно испугавшись. – Вчера вы говорили, что мы будем одни.

– Действительно, вы правы, – беспечно отвечал Левассер, – но я забыл вам сказать, что в этой сделке принимают участие еще двое моих приятелей, которые, если бы я их и не пригласил, сами пришли бы, не дожидаясь приглашения. Впрочем, – прибавил он, – их можете не опасаться, обед будет роскошный… и нам всего будет достаточно.

У дверей раздался стук молотка.

– Ну, вот и они! – сказал Левассер. – Видите, они не заставили себя долго ждать. – И он поспешно поднялся, чтобы встретить посетителей.

Приподняв портьеру, я взглянул на новых визитеров и в подтверждение своих предположений, возникших в ту минуту, как мошенник объявил, что ждет двоих приятелей, увидел господина Лебретона, сопровождаемого управляющим Дюбарлем.

Трезво оценив грозившую мне опасность, я поначалу решил было взять в каждую руку по пистолету и броситься из дому, оттолкнув того, кто будет иметь несчастье оказаться на моем пути, но, к радости для господина Беллебона, более разумная мысль последовала на смену первому эмоциональному порыву, вызванному страхом. В случае, если бы управляющий Дюбарль, который видел меня проходящим через кабинет, чтобы войти в кассу, узнал меня, то я оказался бы в весьма затруднительном положении, но изменить что либо в сложившейся ситуации уже было невозможно, и мой долг, так же как и честь, призывал меня к борьбе, каковы бы ни были ее последствия.

Вскоре внимание мое было привлечено возгласами Левассера. Прислушавшись, я понял, что господин Лебретон был не настолько виновен и не настолько черств душой, как его компаньоны. Господин Лебретон отказывался от замышляемой сделки с Леви-Самюэлем и настаивал, чтобы были произведены выплаты банковской конторе Беллебона, притязания которой он непременно хотел удовлетворить посредством упомянутого выкупа в тысячу фунтов стерлингов, но Дюбарль и Левассер никак не соглашались с этим требованием и сердечным порывом – они непременно хотели воспользоваться представившимся им случаем сбыть похищенные ценности и покинуть Англию. Считая безумными бреднями нерешительность господина Лебретона, который как милости просил немного сострадания к банкирской конторе, кормившей его с семейством более десяти лет, оба плута принуждали ее кассира замолчать, а поскольку причины, которые они считали уважительными, не удовлетворяли господина Лебретона, то они употребили другие меры, считая их более действенными, как, собственно, и получилось в конечном итоге. А именно – господину Лебретону пригрозили тем, что его обвинят во всем происшедшем. Он невольно вынужден был покориться.

Когда трое приятелей вошли в столовую, где их дожидался я, господин Левассер представил меня своим гостям. Легкая, но выразительная дрожь овладела Дюбарлем, когда он увидел меня. Признаюсь, что и по моим жилам пробежал трепет, но поскольку, проходя через комнату, где находился управляющий, я старался спрятать лицо да к тому же был переодет до неузнаваемости, то подозрения молодого человека будто понемногу рассеивались, по мере того как хозяин непринужденно рассказывал подробности одного моего благородного поступка, коим я и заслужил доверие. Когда смех, вызванный несчастьем, случившимся с Трелаунеем, утих, подали кушанья, и мы расселись за столом.

Обед был организован на славу. Я не помню, чтобы за всю свою жизнь мне еще когда либо случилось присутствовать на таком нестерпимо скучном обеде. Боязливые взгляды Дюбарля, еще не совсем убедившегося в ошибке, становились все более подозрительными и беспокойными. К счастью, Левассер был необычайно весел, разговорчив и мало заботился о том, что происходило вокруг него. Что же касается Лебретона, то он, томимый угрызениями совести, ни на что не обращал внимания.

Наконец этот убийственно нудный обед, длившийся, казалось, целый век, кончился; в заключение подали десерт, ликеры и кофе. Я много пил с двойной целью: во первых, чтобы хоть немного отвлечься от тревожной ситуации, в которой оказался, во вторых – чтобы избежать разговора с мнительным управляющим и возможных расспросов с его стороны.

Приближалось время, когда должен был явиться Леви-Самюэль. Вдруг Дюбарль, наклонившись, сказал мне на ухо:

– Если не ошибаюсь, господин Уильям, я вас уже где то видел.

– Может быть! – отвечал я спокойно и уверенно, призывая на помощь все свои душевные силы, чтобы сохранить внешнее спокойствие. – Многие люди меня уже видели, а для иных и одного свидания со мной бывает чересчур много.

– Чудесно сказано! – вскрикнул Левассер со смехом. – Да взять хоть бы для примера господина Трелаунея.

– Все равно, – упорно продолжал управляющий, – мне все таки хотелось бы увидеть вас без парика! Я уверен, что собственная прическа лучше подошла бы вашему образу.

– Какой вздор! Любезный Дюбарль! – воскликнул господин Левассер. – Не хотите же вы, чтобы господин, у которого, вероятно, есть разумные причины не показывать своего лица, стал бы ни с того ни с сего демонстрировать себя людям, которые были бы очень рады посмотреть на него!

Дюбарль не стал настаивать, но по взгляду я сразу понял, что он не оставил свою затею и продолжал что то выискивать в своей памяти.

Наконец, к крайнему моему удовольствию, у входной двери раздался глухой стук молотка, предупреждая о прибытии нового посетителя. Это был не кто иной, как помощник, на которого я очень надеялся, то есть Леви-Самюэль, или, лучше сказать, Джексон, или, еще лучше, Трелауней. Я полагаю, читатель уже давно догадался, что сцена с похищением мною бумажника у Трелаунея была не что иное, как комедия, придуманная Джексоном и мной и превосходно нами разыгранная.

Мы вышли из за стола, и я мог увидеть в окно, к которому подошел, мнимого еврея, замечательно переодетого для той роли, которую он должен был исполнить. Левассер пошел его встретить и вскоре возвратился в сопровождении мнимого Самюэля.

Увидев собрание, увеличенное присутствием Дюбарля, мужчины атлетического роста и силы, Джексон не мог внутренне не вздрогнуть от страха. Волнение это хоть и прошло вскоре, но полученное впечатление заставило его забыть еврейский говор, тщательно им отрепетированный специально для этого случая. Он на чистом английском языке сказал:

– Приятель мой, Уильям, говорил, что мы будем одни с господином Левассером.

– Вы среди друзей, господин Самюэль: два приятеля делу не помеха. Позвольте предложить вам стакан вина и самому выпить за ваше здоровье. Я вижу, что вы из английских евреев.

– Точно, из английских, сударь, – отвечал Самюэль.

За этими словами последовало секундное молчание, затем Левассер примолвил:

– Появление ваше убеждает меня, что вы будете согласны уладить наши делишки, не так ли, господин Самюэль?

– Извольте, если вы не будете слишком требовательны.

– Требовательны! Откровенно вам скажу, я самый сговорчивый человек в мире! – возразил Левассер, рассмеявшись с обычной для него наглой беспечностью. – Ну покажите ка мне то золото, которым вы намерены нам платить! Как бы его не оказалось маловато! Покажите.

– Если мы договоримся, – возразил Самюэль, – достаточно будет получаса, чтобы предоставить деньги в ваше распоряжение; вы сами изволите согласиться, что я не могу таскать с собой мешки с двумя-тремя тысячами гиней… в особенности… – И Джексон, в свою очередь, засмеялся.

– В особенности когда вам приходится бывать в подобных местах! Так ли, господин Самюэль? – дерзко спросил господин Левассер. – Ну, я должен сознаться, что очень хорошо это понимаю… Теперь поговорим о нашем деле серьезно. Сколько вы желаете заплатить за выкуп?

– Я вам скажу это, когда увижу билеты.

Левассер, ни слова не отвечая, встал и вышел в другую комнату.

Спустя десять минут он возвратился в столовую и положил на стол, медленно сосчитав, банковские билеты и векселя, похищенные у господина Беллебона. Джексон встал со своего стула, наклонился к столу, тщательно рассматривая билеты, и внес стоимость их в свою записную книжку. Я также встал и как будто все свое внимание обратил на висевшую над камином картину.

Близилась особая минута, потому что условленные между Джексоном и мной действия уже не могли быть ни изменены, ни отложены. Дюбарль отошел от стола и с беспокойным, подозрительным видом пожирал глазами подставного делягу-еврея. Господин Александр Лебретон опустил голову на руки – казалось, он был погружен в мрачные думы и был совершенно чужд тому, что происходило.

Окончив изучение бумаг, Джексон бросил взгляд на меня и сразу вслед за этим окинул взором комнату и всех в ней находившихся. Это было предупреждающим сигналом для меня, чтобы я приготовился, потому что настает критическая минута. Затем он взял со стола банковские билеты и совершенно чистым и внятным голосом стал считать.

– Один, два, три, четыре, пять.

Число пять было сигналом к действию. И в самом деле, едва Джексон его произнес, как в то же мгновение бросился на сидевшего возле Лебретона, а я, в ту же минуту подставив подножку Дюбарлю, опрокинул его на пол. Он ударился головой о мраморную колонну и даже не пытался хотя бы привстать: удар был так силен, что этот атлет без чувств рухнул на паркет.

Взглянув на него, я тотчас убедился, что он не в состоянии сопротивляться, и потому оставил его лежать на полу и, быстро налетев на Левассера и не дав ему приготовиться к защите, левой рукой стиснул ему горло, между тем как правой приставил ко лбу пистолет. Господин Левассер нисколько не сопротивлялся.

– Ура! Ура! – вскрикнул Джексон, торжествующе потрясая в воздухе зажатыми в руке драгоценными билетами. – Ура! Наша взяла!

Успех превзошел все наши ожидания. Мошенники были перевязаны, еще не успев прийти в себя от ужаса, лица их исказились: я начал с Левассера, потом, когда он уже был лишен возможности сопротивляться, перешел к Дюбарлю, которого также связал без всякого с его стороны сопротивления. Левассер же, как только очнулся, стал как безумный издавать страшные крики, пытаясь удариться головой о мебель. Нет сомнения, что если бы Джексон мне не помог, то он размозжил бы себе череп.

Лебретон был спокоен, Дюбарль лежал как мертвый. Уложив все банковские билеты и заемные обязательства в бумажник, мы подтолкнули наших мошенников вперед и вышли из дому, никем не замеченные. Я уже говорил, что госпожа Левассер отсутствовала.

В девять часов вечера мошенники уже были заключены в ньюгетской тюрьме. Исполнив эту последнюю обязанность, я бросился к господину Беллебону. Радость молодого банкира была такова же, как и его печаль, – безгранична, и я с не меньшим удовольствием разделял эту радость, с каким сочувствием соболезновал страданиям. Господин Беллебон, не дожидаясь моего ухода, поспешил написать своей невесте, что ничего не изменилось в намерении его сочетаться браком и что своим счастьем они обязаны мне.

По окончании весьма непродолжительного суда уличенные в преступлении были осуждены на десятилетнюю ссылку. Выходя из залы судебных заседаний, Левассер обернулся в мою сторону.

– Десять лет пройдут быстро, – негромко заявил он, – и как только я вернусь, я отдам вам свой долг с лихвой. Не беспокойтесь, вы ничего не потеряете из за того, что придется подождать. Зато и капитал, и проценты будут возвращены одновременно!

Мне уже было не привыкать к такого рода угрозам. Нисколько не встревожившись, я спокойно ответил на его свирепый взгляд и дерзкие слова почтительным поклоном.

Ловля.

Записки полицейского (сборник)

Однажды утром главный суперинтендант полиции дал мне весьма трудное поручение – выследить и захватить одного ловкого мошенника, которого все считали неуловимым. Этот жулик, еще очень молодой человек, едва переступивший порог двадцатипятилетия, был через свою супругу в родстве с одним из почтеннейших родов Лондона. Очередное преступление обратило внимание полиции на Джорджа Местерса – так звали того дерзкого и хитрого мошенника: он злоупотребил доверием банкира, у которого состоял управляющим, похитив из его кассы значительную сумму денег.

Уже в самом начале мое расследование показало, что Джордж Местерс входит в шайку воров первого разряда и что он надеется с похищенными им деньгами бежать в Америку. Я приказал преследовать Джорджа неотступно и скрытно, насколько это было возможно. Несмотря на все его ухищрения и ложные показания, искусно составленные его соучастниками, которые имели свой интерес, способствуя его бегству, мне, однако, удалось проследить за злоумышленником до Плимута, где, к крайней досаде, я потерял его из виду, хотя был совершенно уверен, что он находится в городе. Но где именно – никак не мог разузнать.

Я никогда не видал Джорджа Местерса в лицо, но приметы его были сообщены мне настолько точно, что я с удивительной самонадеянностью был убежден, что при первой же встрече тотчас его узнаю. Я был извещен теми же агентами, с которыми преследовал беглеца до Плимута, что Местерс не только намерен навсегда оставить Англию, но предполагает сесть на корабль, отправляющийся в Нью-Йорк. Это судно стояло на рейде в гавани и при первом попутном ветре должно было поднять паруса.

Я нисколько не препятствовал пассажирам, которым было позволено прибыть на это судно когда заблагорассудится, и дал себе обещание схватить моего неуловимого героя на самой «Колумбии» – так называлось это судно. За полчаса до объявленного времени подъема парусов, когда я уже был вполне уверен, что все пассажиры оставили берег, я сел в сопровождении двух офицеров плимутской полиции в шлюпку.

Кроме нас, в шлюпке находилось четыре человека: двое на веслах, один на корме и шкипер, старый моряк, лет пятидесяти, стоявший на носу. Я велел плыть к «Колумбии», на которой я надеялся обнаружить невидимку.

Пока я давал приказ, ветер стал так сильно дуть с юго-запада, что шкипер мне заметил о необходимости запастись по крайней мере еще одним человеком – не для того, чтобы выгружать наш багаж на судно, но чтобы на обратном пути надежнее перевезти нас на берег, будучи убежден, что нам придется бороться со встречным ветром и плыть против течения, что очень утомительно и трудно. Человек, которого он хотел взять с собой, будет обязан подменять того из гребцов, кто устанет. Я не обнаружил никаких препятствий к тому, чтобы усилить наш экипаж, и, словно в ответ на мое согласие, шкипер махнул одному из тех праздных моряков, каких всегда много бывает в портах в ожидании удачного случая наняться на службу поденно, помесячно и даже погодно.

Молодой человек подошел и обменялся со шкипером несколькими словами, – они касались условий платы за его труд, – затем запрыгнул в шлюпку, принял румпель из рук рулевого, который его держал, так что уже не он, а первый из севших на шлюпку моряков оказался сменщиком своих товарищей. Едва они успели сделать четыре гребка веслами, море, словно в подтверждение слов шкипера, выбросило волну, которая с такой силой ударила в нашу лодку, что шкипер, гребцы и рулевой надвинули свои фуражки на нос, чтобы уберечь глаза от хлынувшей пены.

Не прошло и десяти минут, как мы причалили к «Колумбии». Хотя посещение наше не совсем понравилось капитану корабля, однако, не смея отказать в просьбе, которая могла превратиться в приказание, он пустил нас на свое судно и повел к пассажирам, а затем и к экипажу, начиная с лейтенанта и заканчивая юнгой, но, к крайнему моему удивлению, Джорджа Местерса среди них не оказалось. Я осмотрел судно с палубы до трюма и после детального, тщательного обыска был вынужден признать, что джентльмен, которого я так страстно желал встретить, не был столь любезен и еще не удостоил капитана «Колумбии» своим посещением.

Я с крайней досадой спустился с трапа, сел на свое прежнее место в шлюпке и приказал плыть обратно к берегу. Между тем, пока мы боролись со встречным течением и шквалами, «Колумбия», подхватив попутный ветер, подняла паруса, снялась с якоря и медленно вышла из гавани. Наблюдая, как удаляется от берега корабль, я придержал руку одного из гребцов, как будто во мне еще оставалось какое то сомнение, и, только когда «Колумбия» обогнула мыс, я дал матросам команду продолжать путь.

– Вы лучше бы не останавливали нас, – проговорил шкипер, – ветер и течение против нас, а гребцам и без того будет довольно работы до берега.

– Ну так что же! Разве мы этого не предвидели? Ведь у нас есть лишние руки на этот случай.

И только в эту минуту я вдруг заметил, что нас в лодке всего семеро и что рулевой уже другой.

– Эй! – вскрикнул я. – Куда же девался пятый матрос!.. Тот, что стоял у руля?

Старый моряк, вместо того чтобы мне ответить, обернулся к рулевому и сказал:

– Осторожнее, Бейли, осторожнее, навались к штирборту, чтобы нос лодки чуял, откуда ветер.

Внезапность и неожиданность моего вопроса заставили вздрогнуть старого моряка, но потемневшее от едких морских ветров и табачного дыма лицо его не изменило выражения. Тут, встав и приблизившись к нему, я повторил, уже довольно требовательным тоном, свой вопрос. Прежде чем ответить мне, старый моряк с поразительным хладнокровием сплюнул за борт, потом с таким выражением, которое обычными словами передать невозможно, голосом отчасти наглым, отчасти наивным, а также немного лукавым и насмешливым, ответил:

– Этот, сударь? Это был пассажир – один из тех, которые отправляются в страну янки.

– Как! В страну янки?

– Ну да! Боже мой! Когда я спросил, куда он пробирается, он простодушно отозвался: «В Нью-Йорк, лечиться от болей в груди».

Я побледнел от ярости. Плимутские полицейские искренне изумились: отважность и дерзость Джорджа Местерса казалась им неслыханной.

– Хе-хе! – смеясь, сказал старый плут. – Сознайтесь, что если это тот самый джентльмен, которого вы искали, то он не такой простофиля, каким кажется! Хе-хе-хе! – И он рассмеялся во второй раз. – Но неужели вы не видели, как он повис на бонах[12] корабля, в то время как вы спускались в лодку? Видно парень то предпочел остаться в лодке с нами, пока вы обыскивали судно, и влезть на корабль, когда вы уже завершили свои поиски и стали готовиться к возвращению с нами на берег. – И третий взрыв хохота, столь же дерзкий, как и два первые, завершил это объяснение.

Несмотря на все свое бешенство, я владел собой достаточно хорошо и взял себя в руки, призвав на помощь силу воли, чтобы не отвечать на насмешки старого плута.

– Ну, греби проворнее, что ли! – сказал один из плимутских офицеров. – И приставай живей к берегу. Славный пушечный выстрел еще может остановить отправление «Колумбии».

– Действительно! – ответил непоколебимый моряк. – Вы не ошиблись, но для этого еще надо будет добраться до адмирала, а я так думаю, что мы только тогда доберемся до пристани, когда уже наступит ночь и судно, вероятно, уже выйдет в открытое море.

Этот ответ чудака и медлительность нашего возвращения в Плимут вполне меня убедили в сговоре шкипера с беглецом, ловко ускользнувшим от моего преследования. Убедившись, что ни просьбы, ни угрозы не заставят нашего шкипера грести скорее, я притворился, будто бы отказался от охоты за беглецом, и скрыл досаду под стоическим молчанием.

Когда мы, наконец, смогли пристать к берегу, уже не было никакой надежды остановить пушечным выстрелом «Колумбию». Она уже имела целый час форы и, скорее всего, сделала миль десять-двенадцать, если только какой нибудь несчастный случай или авария ее не задержали. Но на такую удачу мне рассчитывать не приходилось.

Один из наших полицейских, умевший, как коренной приморский житель, определять погоду, предположил, что собирается гроза, и, подойдя ко мне, сказал:

– Меня нисколько не удивит, если морская буря, которую следует ожидать еще до наступления сегодняшней ночи, задержит продвижение «Колумбии» и заставит ее вернуться в гавань.

– Может быть, – согласился я, – но, чтобы это стало известно наверняка, справьтесь ка лучше у того матроса, который так важно смотрит на море: он то уж точно знает все признаки морских волнений.

Офицер подошел к молодому моряку и, коснувшись его плеча, сказал:

– Послушай ка, приятель! Как ты думаешь, буря, которая нам грозит, может заставить судно с эмигрантами искать убежища в какой нибудь гавани вдоль английского побережья?

Человек, к которому были обращены эти слова, выпустил длинный мундштук изо рта и взглянул на задавшего ему этот вопрос таким насмешливым взором, что само выражение его физиономии, весьма нелестное для офицера, вызвало смех у всех присутствовавших при этой содержательной беседе матросов. Потом, будто не замечая офицера, он сказал:

– Эй! Кто там стоит? Том Девис! – вскрикнул, ухмыльнувшись, молодой матрос, обращаясь к старому моряку, стоявшему в нескольких шагах от нас. – Поди ка да взгляни на этого господина, который желает знать название и расположение той гавани, что лежит на одной линии с Ландс-эндом! Этот джентльмен думает, что недавно отплывшее под северо-западным ветром судно встанет на якорь в какой нибудь из гаваней нашего побережья! Не знаешь ли ты, Том Девис, такой гавани, которая лежала бы там… за Плимутом? Если ты более меня сведущ по этой части и знаешь такую гавань, так сообщи, пожалуйста, ее адрес этому превосходному господину.

Смех толпы до того разозлил офицера, что негодование его вылилось в угрозы.

– Позвольте этим добрым людям вдоволь потешиться над вашим незнанием географии, – посоветовал я, смеясь. – И ступайте за мной – нам и без спора о топографии есть чем заняться.

Мы удалились, и поскольку нам надо было проходить мимо Тома Девиса, к которому был обращен вопрос молодого товарища, то он сказал разгневанному офицеру:

– Джем – олух, сударь, в полном смысле олух: он ничего не понимает в признаках погоды, не замечает, что ветер начинает вертеться, как торговка, окруженная дюжиной покупателей, из которых каждый требует к себе внимания. Через два часа – поверьте опыту старого Тома Девиса – часа через два поднимется ветер с юго-запада, да еще какой ветер, будь здоров! Тогда, если «Колумбия» еще не в открытом море, что невозможно, вы увидите, как она обогнет мыс и вернется сюда быстрее, чем уходила отсюда.

– Точно ли вы уверены, – спросил я старого матроса, – что буря приведет «Колумбию» обратно в Плимут?

– Я уверен, однако не так, как в светопреставлении, – ответил он глубокомысленно.

Я продолжил свои расспросы:

– А скажите ка мне, любезнейший, если корабль должен возвратиться в гавань, то в котором часу можно его ожидать?

– Признаюсь, сударь, вы от меня слишком многого требуете, – отозвался старый моряк, – я не морская свинка, чтобы минута в минуту предсказать вам начало бури. Одно только могу сказать, что если вы в два часа ночи будете стоять на месте, на котором стоите теперь, то почувствуете такой сильный ветер, что пуговица за пуговицей слетят с вашего кафтана. Что касается «Колумбии», то с ней может произойти только одно: она спокойно вернется туда, откуда вышла.

Предсказания старого моряка с первого слова показались нам насмешливыми, но я получил достаточно подтверждений от других лиц и, не теряя напрасно времени, принял решительные меры, чтобы воспрепятствовать высадке Джорджа Местерса в случае, если «Колумбия» будет вынуждена укрыться от бури в порту.

Убедившись в правильности задуманного плана, я простился с двумя офицерами и отправился один в ту гостиницу, из которой вышел накануне. Ступая на улицу, где находилась эта гостиница, я почти наткнулся на двух особ, которые шли мне навстречу. Их присутствие в Плимуте более чем удивило меня – я почувствовал какую то тоску. Эти две персоны были членами семейства Местерса, одну из них я уже видел – это была его жена. Я упоминал в начале рассказа, что она принадлежала к одному из лучших родов в Лондоне. Женщина, без сомнения, приехала в Плимут для того, чтобы содействовать побегу мужа, но с первого взгляда было заметно: осуществление задуманного, кажется, не очень ее радовало, потому что лицо ее было бледно, а глаза красны от слез.

На лицо госпожа Местерс была очаровательна, и в минуты спокойствия оно лучилось неземной красотой. Она чрезвычайно походила на прелестно изображенную женщину на знаменитой картине «Важный вопрос» (L’important question). Я сделал это сравнение несколькими годами позже, когда появилось это знаменитое произведение кисти Фрэнка Стоуна: изображенное на полотне вопрошающее, беспокойно страждущее и бледное лицо тотчас напомнило мне госпожу Местерс.

Мужчина, сопровождавший молодую женщину, был старик представительной наружности, седые волосы и еще твердая походка внушали к нему чувство уважения и почтения. Молодая особа покраснела, увидев меня, я узнал ее, так же как и она меня, потом она сделала движение, чтобы оставить руку старика и подойти ко мне. Несмотря на неблагоприятные обстоятельства нашей встречи, я готов был исполнить желание этой молодой женщины, но несколько слов, сказанных на ухо ее спутником, заставили ее переменить намерение, и она продолжила путь, удостоив меня лишь поклоном.

Я ничего не ел с девяти часов утра. Это вынудило меня отправиться в гостиницу, чтобы пообедать, или, правильнее сказать, поужинать и потом тотчас возвратиться в порт. Там я лично убедился в предсказаниях матроса. Ветер яростно дул с юго-запада. Нетрудно было понять по волнению моря, что сильная буря неминуема. Молния багровыми полосами разрывала горизонт, с каждой минутой тучи становились все более темными, а море бушевало сильнее.

– Нам предстоит малоприятная ночь, – сказал мне офицер порта, – и я думаю, что «Колумбия» возвратится с приливом.

– В котором часу вы ждете ее возвращения, сударь? – спросил я у него.

– Судя по пути, который она могла совершить, пока я стоял на часах, – на том месте, которое вы вон там видите, – пожалуй, потребуется добрых три часа, чтобы она смогла показаться в поле нашего зрения, и я думаю, что она вряд ли встанет на рейд раньше девяти-десяти часов вечера, если упрямство капитана не подвергнет ее борьбе со стихией. Случается иногда, что капитан корабля предпочитает борьбу со стихией бури тоскливому пути обратно.

Погода до того была холодная и вредная для здоровья, что я счел бесполезной и безрассудной смелостью ожидать возвращения «Колумбии», которое, по всей вероятности, должно было осуществиться не ранее двух часов ночи. Поблагодарив ночного стража за эти сведения, я отправился в гостиницу «Ройяль Джордж», но по пути зашел в кофейню, где полицейские офицеры дожидались моих приказаний, а также отчета о всем том, что я выведал.

Тогда нами было решено между собой, что с восьми до десяти часов я стану наблюдать за возвращением «Колумбии», а они, один после другого, если время ее возвращения будет затягиваться, должны будут караулить ее, находясь на посту. Это решение было принято открыто, и люди, окружавшие нас во множестве, слышали все подробности. Эта неосторожность стала причиной моей неудачи.

Огонь весело трещал в камине залы «Ройяль Джордж», приятное и благотворное тепло его вызвало во мне такое сладостное ощущение, что я невольно поддался искушению вздремнуть часок. В прошедшую ночь я вовсе не ложился и завывания ветра до того истерзали мой слух и утомили мою душу, что оцепенение, которое сковало мои члены и сделало их бесчувственными, казалось мне весьма естественным. Привыкнув с давних лет пробуждаться в назначенный самим собой час, я прилег без боязни, посмотрев, однако, по своим часам, сколько времени я могу посвятить отдыху. Я забыл сказать, что положил часы на тот же стол, на который облокотился, и что в ту пору они показывали почти половину седьмого.

Вскоре я проснулся со смутной мыслью, что я слишком долго спал и что кто то во время моего сна входил ко мне в комнату. Однако я ничего не заметил в зале, а часы мои, на которые я тут же взглянул, показывали только двадцать минут восьмого. Я неторопливо встал с кресла, отворил окно, чтобы посмотреть, какова на улице погода. Она была невыносима. Казалось бессмысленным подвергать себя испытаниям холодом и дождем прежде времени, установленного для возвращения «Колумбии». Затем, не решившись более предаваться сну, который мог бы увлечь меня слишком далеко, я взял газету и стал читать. Впрочем, интересное чтение не могло заставить забыть предметы, меня окружавшие. Вдруг дверь залы отворилась, и я увидел входящих госпожу Местерс и ее покровителя.

Молодая женщина приветствовала меня, покраснев, а старик устроился перед камином, оба они извинялись с особенной вежливостью за беспокойство, которое причинили, нарушив мое уединение своим неожиданным приходом. Отплатив почтенному незнакомцу вежливостью за его деликатность, я сел на свое прежнее место, дожидаясь с нетерпением, исполненным печали, чтобы кто либо из них объяснил мне причину своего появления.

Опухшие глаза молодой женщины были опущены, и весь ее облик свидетельствовал о глубоком унынии, ее охватившем. Я от души жалел о горькой участи этого очаровательного создания и внутренне соболезновал, что ничего не могу сделать для особы, столь достойной участия. Старик, кажется, также был подавлен печалью. Дрожавшие руки его едва шевелились, глаза безотчетно смотрели на пылавший огонь.

Я хотел было уйти, во избежание тягостного разговора, который предсказывал мне вид старого джентльмена, и уже вставал с кресла, когда тот, подняв на меня с невыразимым достоинством взор, сказал:

– Эта борьба стихий, эта адская сумятица природы – не что иное, как иллюстрация, господин Уотерс, – иллюстрация очень слабая, быть может, – потрясений, борьбы и смут, постоянно разрушающих нравственный мир.

Крайне удивленный высоко философическими высказываниями, которые услышал, я сделал знак согласия с собеседником и ожидал какого нибудь вывода из этого странного вступления. После непродолжительного молчания старик продолжал:

– Нет более сомнений, господин Уотерс, что «Колумбия» вынуждена будет возвратиться в Плимут, вследствие чего муж этой несчастной непременно попадет в руки полиции.

Он прервал свою речь, потом продолжал:

– Я должен предупредить вас, что меня зовут Томсон.

Я вежливо поклонился.

– Будьте уверены, господин Уотерс, – продолжал он, – что, когда это злополучное дело будет разъяснено, никто не будет так горько оплакивать судьбу, вместе со стихиями выбросившую на берег добычу, которую я из отеческой нежности считал навсегда спасенной.

– Имя ваше свидетельствует о том, что вы отец этой дамы.

– Да, сударь, и вместе с тем я тесть невинного, которого вы преследуете с такой неутомимой энергией. Теперь я очень хорошо вижу, что вас ему не избежать, впрочем я вас не виню, вы действуете, поскольку убеждены в том, что исполняете свой долг. Продолжайте, продолжайте! Промысел Божий неисповедим!

Молодая женщина испустила крик скорби, сопровождаемый судорожным рыданием.

Очевидно было, что Джордж Местерс был невинен в глазах жены и инстинкт говорил ей, что он достоин всей ее любви и уважения.

– Я должен положить конец этому тягостному разговору, сударь, – сказал я старому джентльмену. – С моей стороны было бы слишком жестоко вступать в спор о невинности или виновности господина Джорджа Местерса в присутствии его супруги. Закон и судьи судят виновного, я не должен смотреть на дело иначе как глазами закона. Если Джордж представляет себя невинным, то он вас обманывает, сударыня, и ваше настойчивое стремление продолжать этот разговор может меня заставить подумать, что вы хотите меня обмануть, рассчитывая на мое легковерие.

– Я вовсе не имею этого намерения, господин Уотерс, а думаю, что уважаемое имя Томсона, которое я имею честь носить, достаточно ограждает меня от всякого недоверия, несправедливого и оскорбляющего мою честь.

– Мне хорошо известна непогрешимость вашей репутации, так же как и репутации вашего родителя, – сказав это, я поклонился старику, – но вы оба заблуждаетесь насчет невинности: вы, сударыня – вашего мужа, а вы, сударь – вашего зятя. Доказательства его преступления неоспоримы и тягостны.

– Он невинен, сударь, он примерный муж и несчастнейший из людей!

– Бесполезно продолжать этот грустный разговор, – сказал я, взяв свою шляпу, – если Джордж Местерс невинен, то, будьте уверены, сударыня, его оправдают. Ошибки правосудия не так часты, как о том говорят, но моя обязанность предать его этому правосудию, а поскольку пробило уже восемь часов, я должен прервать этот тягостный разговор. Извините меня, прошу вас, и примите мои заверения в искреннем и полном к вам уважении.

Молодая женщина остановила меня, преградив мне дорогу.

– Еще минуту, господин Уотерс! – вскрикнула она умоляющим голосом.

– Еще одну минуту! – вскрикнул господин Томсон. – Я буду с вами откровенен: я пришел с целью просить вашего совета. Слыхали ли вы об отце этого молодого человека, Джоэле Местерсе?

– Как не слыхать, – ответил я, – это был игрок и человек дурной репутации.

– Вы прекрасно изобразили гнусного отца несчастного Джорджа. Знаете ли вы историю этого негодяя?

– Я имею достаточно причин знать ее: я только что получил от него письмо, цель которого – заставить меня потерять след его сына.

– Значит, господин Уотерс, – обрадовался Томсон, – поскольку вам известен почерк отца Джорджа, то потрудитесь прочесть его письмо к сыну из Ливерпуля, где он находился вчера, намереваясь уехать в Америку.

С этими словами старик подал письмо, по почерку которого я с легкостью определил руку отца Джорджа. Я начал читать письмо, но на второй строчке остановился, чтобы взглянуть на господина Томсона.

– Продолжайте, сударь, продолжайте, – сказал он.

Это письмо в самом деле чрезвычайно меня удивило: оно было полной исповедью отца Джорджа сыну. Он обвинял себя в преступлении, в котором подозревали сына, уполномочивая объявить о виновности отца в случае, если бы Джорджу не удалось скрыться из Англии.

– Это письмо, – сказал я, прочитав его, – очень важно, но я хотел бы видеть конверт от этого письма.

– Конверт? – промолвил старик.

– Да, он необходим, потому что на нем должен быть штемпель Ливерпуля и время отправки письма на почту.

Господин Томсон посмотрел в своем портфеле, обшарил все карманы, но конверта как в портфеле, так и в карманах не оказалось.

– Без сомнения, – сказал он со смущением, – я выронил его в комнате, из которой вышел. Я сию минуту за ним схожу. Мне непременно хочется доказать вам невинность моего несчастного Джорджа. Окажите мне и моей дочери это последнее снисхождение, подождите несколько минут моего возвращения.

Сказав это, господин Томсон порывисто выбежал из комнаты; я сделал движение, чтобы его удержать, но он был уже далеко. Обратившись тогда к госпоже Местерс, которая продолжала отчаиваться, я сказал:

– Я не имею времени дождаться возвращения вашего отца, посоветуйте ему вручить это письмо адвокату, который возьмет на себя защиту господина Джорджа. Это весьма важный документ.

– Ах, сударь, – с упреком сказала молодая женщина, поднимая на меня глаза, полные слез, – в вас нет никакой веры нашим словам, вы не имеете ни малейшей жалости!

– Простите меня, сударыня, я не имею права сомневаться в справедливости ваших слов, но также и не имею власти нарушать полученные мною приказания.

– Скажите откровенно, господин Уотерс! – вскрикнула молодая женщина. – Скажите мне, что надежда, дарованная нам этим письмом, действительно поможет защитить моего мужа!

Мне было трудно ответить на этот вопрос, но госпожа Местерс неправильно истолковала мое молчание. Это молчание, по ее предположению, осуждало Джорджа. Она издала несколько судорожных вскриков и упала в обморок.

Мне следовало бы позвать людей, чтобы оказать ей помощь, а самому поспешить туда, куда призывал меня долг, то есть на пристань. Я взглянул на часы: на них была только половина девятого, следовательно, ничего не опасаясь, я мог посвятить несколько минут этой несчастной особе. Я предоставил женщине необходимую в ее положении помощь и привел наконец в чувство. Но, когда она пришла в себя, я, в свою очередь, сказал ей, раздраженный нетерпением:

– Без четверти девять часов, сударыня! Несмотря на сострадание, которое внушает мне ваше положение, мне необходимо уйти.

– Так ступайте, – ответила молодая женщина, вдруг приподнявшись, – но я последую за вами.

Мне вовсе не было надобности знать, пойдет ли госпожа Местерс за мной, – моей главной заботой было только поспеть вовремя на место. Я побежал на набережную и, невзирая на темноту, очень ясно увидел судно, своими очертаниями весьма похожее на «Колумбию». Паруса ее были убраны, и все меры, казалось, приняты, чтобы она провела ночь в порту.

– Что это за корабль? – спросил я впопыхах у матроса.

– Это «Колумбия», сударь, – ответил моряк.

– Как «Колумбия»?! Когда же она пришла?

– Когда пробило половину десятого, тогда капитан и его пассажиры сошли на берег.

– Как половину десятого? – вскрикнул я. – Да ведь еще нет и девяти часов!

– О! – усмехнулся моряк. – Если на ваших часах еще нет девяти часов, так они здорово отстают! Сейчас будет бить десять на башне городской ратуши.

И в самом деле, словно в подтверждение его слов, часы на ратуше пробили десять часов. Со звуками колокола смешался громкий смех женщины, до того радостный и саркастический, что я в досаде обернулся назад, чтобы узнать, откуда он происходил. Позади себя я с досадой обнаружил госпожу Местерс, это очаровательное создание, которое я оставил в гостинице «Ройяль Джордж», одолеваемую печалью. Она стояла в двух шагах от меня, смеясь от души, и смотрела на меня с какой то даже дерзостью, доходившей до бесстыдства.

– Может быть, господин Уотерс, – сказала она, продолжая безудержно хохотать, – может быть, ваши часы показывают лондонское время, хотя иногда случается, и в особенности в Плимуте, что часы засыпают вместе с их владельцем! Прощайте, господин Уотерс, вы хорошо это понимаете, прощайте, а не до свидания, я надеюсь никогда не иметь удовольствия вас видеть.

С этими словами молодая женщина исчезла в темноте, не дав мне даже времени упрекнуть ее в вероломстве.

– Не вы ли господин Уотерс? – спросил меня таможенный офицер, проходивший по набережной.

– Да, – ответил я с нетерпением, которого и не пытался скрыть, – что вам угодно?

– Сущий пустяк, сударь, просто сказать вам, что Джоэль Местерс, который провел с вами час вечером в гостинице «Ройяль Джордж», поручил передать, что не может посвятить вам остального времени, поскольку в Плимут прибыл его сын, с которым он намерен тотчас оставить город. К тому же он прибавил, что других объяснений вам не нужно и что вы превосходно поймете эту необходимость.

Я дал бы сто фунтов стерлингов за удовольствие спустить этого таможенного офицера с набережной в воду, но удержался от искушения и возвратился в гостиницу «Ройяль Джордж» взбешенный.

Джоэлю Местерсу и его сыну удалось перебраться в Америку, и я, уже спустя несколько лет, узнал, что старый мошенник получил заслуженное им возмездие, оказавшись помещенным в одно из исправительных заведений.

Деликатное влияние госпожи милой Местерс, переехавшей через океан со своим мужем, принудило Джорджа изменить поведение. Благодаря молодости, рассудительности и деятельности, направленной к достойной цели, он нажил себе состояние и сделался одним из почтеннейших жителей штата Цинциннати.

Примечания.

1.

Суперинтендант – старший полицейский офицер.

2.

Баронет – в Англии титулованный дворянин, занимающий в иерархии своего класса степень ниже барона.

3.

 Habeas corpus (лат.) – постановление о личной свободе в Англии.

4.

Мономания – одержимость какой-либо одной идеей.

5.

 Речь идет о «Монументе», воздвигнутом в Лондоне в память о Великом лондонском пожаре 1966 года; высота памятника 61,5 м.

6.

Пакетбот – небольшое парусное судно для перевозки почты и выполнения посыльной службы.

7.

Империал – место наверху дорожного экипажа.

8.

 Парламентским актом в XIX веке были назначены дополнительные ежедневные рейсы поездов, стоившие не больше пенни за милю с человека.

9.

Бельэтаж (от франц. bel – «прекрасный» и etage – «этаж») – второй, обычно лучший, парадный этаж здания (особняка).

10.

 Дюма, вероятно, имеет в виду морро (morro) – игру, распространенную в свое время в Неаполе.

11.

 Bona fides (бона фидес) – латинский юридический термин, означающий «честные средства», «добрые услуги», «добросовестность», который выражает нравственную и моральную честность, веру в правдивость или ложность суждения.

12.

Боны – сооружения, предохраняющие суда, портовые сооружения и т. п. от столкновения с другими лодками.