Завет внуку.

Глава 1. ДОБРАЯ ТРАДИЦИЯ.

Как просто и мудро сказал Пушкин о том, что служить Родине, отдавать ей все лучшее, на что человек способен, — высшее его назначение. Эта мысль вылилась в страстный призыв, обращенный поэтом не только к своим современникам, но и к будущим поколениям, к нам, живущим сегодня: «Мой друг, отчизне посвятим души прекрасные порывы!».

Прекрасные порывы… Они возникают в наши дни под воздействием большой партийной заботы о человеке труда, под влиянием огромного расцвета культуры я дружбы народов первого в мире социалистического государства. Одним из многочисленных источников формирования духовной красоты в людях является и Пушкинский музей-заповедник. Миллионы посетителей побывали здесь. И каждый еще полнее ощутил на берегах тихоструйной Сороти красоту родной земли, прикоснулся к таким эстетическим ценностям, которые трудно чем-либо измерить.

Сегодня в Михайловское снова устремляются людские потоки. Паломники спешат сюда со всех концов страны на очередной Всесоюзный пушкинский праздник поэзии. Это тоже прекрасный порыв, который объединяет представителей самых разных национальностей как пашей страны, так и других государств в своей любви к создателю бессмертных произведений.

В полной мере оправдались слова, сказанные Виссарионом Белинским: «Пушкин гений европейский, слава всемирная!» На торжествах в Михайловском по случаю дня рождения Александра Сергеевича были в разное время почти все крупнейшие писатели современности, знаменитые художники, видные деятели культуры. Как много замечательного, неповторимого, нужного людям произнесли на этих фестивалях муз многолетний глава наших праздников Ираклии Андроников, Павел Антокольский, Максим Рыльский и Ярослав Смеляков, Михаил Дудин и Борис Полевой, Карло Каладзе и Эдуардас Межелайтис, представители прогрессивной зарубежной литературы. Иных из них уже нет среди нас, но остались в памяти и книгах их выступления, стихи.

Всесоюзные праздники поэзии начались в 1967 году. Но торжества, посвященные А. С. Пушкину, проходили и раньше. Так, в 1924 году, когда отмечалось 125-летие со дня рождения великого поэта, в Михайловское прибыла группа писателей и ученых.

Результатом их приезда было создание основ «Общества друзей Пушкинского заповедника», которое затем преобразовалось в «Пушкинское общество». На первом его собрании были утверждены 117 действительных членов. Председателем общества стал тогдашний президент Академии наук СССР А. Карпинский. Его заместителями были избраны писатель В. Вересаев, секретарь Академии наук С. Ольденбург, профессора русской литературы В. Евгеньев-Максимов, Б. Моздалевский. В состав центрального совета вошли писатели А. Н. Толстой, А. Ахматова и многие другие. Они обратились с письмом к Алексею Максимовичу Горькому, в котором просили его выбрать время для поездки в Михайловское, оказать помощь в развитии заповедника. Все это сыграло большую роль в становлении священного уголка России.

Прекрасные порывы души сказались в том, что было решено отмечать в заповедных местах Псковщины памятные пушкинские даты. Так еще в двадцатые годы закладывались основы тех праздников, которые проходят теперь ежегодно. В день первого такого торжества на существовавшую тогда железнодорожную станцию Тригорское прибыл большой пассажирский поезд с делегатами Москвы, Ленинграда и других городов СССР. Поезд пришел в пять часов утра. Встречать его собралось свыше тысячи местных жителей. Тут же, на привокзальной площади, состоялся митинг, который открыл президент Академии наук А. Карпинский. Отсюда, с вокзала, началось шествие в Святогорский монастырь, к могиле Пушкина. Впереди шли дети, учащиеся, за ними гости, руководители местных органов власти, крестьяне.

Шествуя к могиле Пушкина, народ остановился на гранитных ступенях обеих лестниц и по скатам холма. Затем произносились речи, читались стихи. Этот ритуал, исполненный глубокого значения, перешел в наши дни, соблюдается на каждом Всесоюзном поэтическом празднике. И всегда он будет повторяться как выражение бесконечной любви к великому сыну России.

Тот первый праздник продолжался несколько дней. Писатели и ученые ездили по окрестным деревням, проводили беседы, читали лекции о Пушкине и его эпохе. Особенно много выступал академик Б. Семенов-Тяньшанский. В одной из своих речей он сказал, что география пушкинского уголка Псковщины — это предмет длительного и глубокого изучения как источника всего вечного, что дал Пушкин. В газете «Псковский набат» псковский писатель Н. Алексеев сообщал об этом празднике как о волнующем, впечатляющем событии.

Наша общественность, литераторы, ученые принимали самое заботливое участие в судьбе заповедника. Была заложена хорошая традиция, которая продолжается по сей день. Нашему музею оказывают сегодня большую помощь Московский государственный университет имени М. И. Ломоносова, Пушкинский Дом в городе на Неве, Ленинградский политехнический институт, Лесотехническая академия, Институт имени И. Е. Репина Академии художеств, Государственная консерватория имени М. И. Глинки. Большую работу по благоустройству заповедника, возрождению исторических памятников проводят шефы.

Партии и правительство высоко оценили научную и культурную деятельность коллектива музея-заповедника. Он награжден орденом Трудового Красного Знамени. Сотрудники музея проводят большую работу по эстетическому воспитанию, на примере творчества Пушкина раскрывают богатство и красоту русского языка, великое значение отечественной литературы. Одновременно они занимаются научными исследованиями, обогащают своими находками Пушкиниану.

Сегодня музей-заповедник стоит на пороге новых радостных событий. В Пушкинских Горах в недалеком будущем появится научно-культурный центр. В нем будет все необходимое для дальнейшего развития и совершенствования заповедника. Там будут хранилища, мастерские различных видов, лаборатории, новый музей истории Пушкиногорья и постоянная выставка «Пушкин в псковском крае». Экскурсанты и туристы смогут посмотреть в научном центре документальные фильмы, снятые еще к 1911 году, а также в последующие годы, вплоть до наших дней. Концерты, конференции, научные встречи, Пушкинские чтения, художественные выставки — все это будет проводиться в будущих просторных помещениях.

Пушкиногорье по праву считают страной поэзии, а Михайловское — ее столицей.

Глава 2. ДВА ЧУВСТВА.

Есть такие вечные понятия: долг и память. Долг — категория нравственная. Память — категория нравственная и духовная. Они впрямую связаны между собой, и на связи их основано высшее самосознание человека, его гражданская гордость и преданность родной земле. Александр Сергеевич Пушкин так выразил эту мысль:

Два чувства дивно близки нам —
В них обретает сердце пищу —
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.

Наш святой долг — сберечь и передать нашим потомкам память не только о том, что создано и завоевано нами, но и о том, что происходило задолго до нашего рождения. Память о великих преобразованиях и страшных войнах, о людях, что принесли Отчизне славу, и о поэтах, эту славу воспевших.

В том бессмертном поэтическом созвучии пушкинская нота — самая чистая и звонкая. В ней — душа народа, в ней «русский дух», в ней «животворящая святыня» памяти. Множество людей именно через Пушкина ощутили, прочувствовали свои корни, осознали свой долг перед землей, их взрастившей. Пушкинский гений стал фундаментом понятия «великая русская поэзия», и сегодня русское поэтическое слово волнует все человечество, интерес и почтение к нему огромны, книги русских классиков изданы на всех языках мира. И на всех континентах мира есть памятники Пушкину, нашему великому соотечественнику.

Пушкин давно вошел в жизнь и сердца людей всех возрастов. Едва малыш начинает понимать человеческую речь, в его сознание, как волшебное заклинание, входит: «У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том…» Подрастая, он присоединяется к союзу «друзей Людмилы и Руслана», добрым его «приятелем» становится Онегин. Приходит срок — и его пронзает непреходящая точность строк: «Я знаю: век мой уж измерен; но чтоб продлилась жизнь мол, я утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я…» А сколько отважных сердец сподвигнула на большие дела твердая пушкинская уверенность, что «есть упоение в бою, у бездны мрачной на краю, и в разъяренном океане…».

Но особенно ясно становится, какая великая духовная сила сокрыта в истинном поэтическом слове, в те дни, когда на страну и народ обрушивается большая беда. В моем архиве есть папка: «Пушкин и Великан Отечественная война». Казалось бы, какая здесь связь? Но вернемся на четыре десятилетия назад.

…В своей звериной ненависти к России, к советскому народу гитлеровцы пытались стереть с лица земли русскую культуру и само имя Пушкина. В огромное пепелище превратили они воспетый поэтом псковский край, пушкинский «приют, сияньем муз одетый». Жители деревень, расположенных близ Михайловского. Тригорского, Петровского, почти три года прятались по лесам, ютились в землянках. И, покидая горящие дома, наскоро собирая самое необходимое, многие из них уносили с собой в тощих узелках и котомках книги Пушкина…

Как величайшую драгоценность передавали томики поэта из рук в руки солдаты, освобождавшие весной 1944 года псковскую землю. Политруки перед атакой читали бойцам пушкинские стихи. Многие из тех солдат приехали после войны поклониться этим местам и приезжают до сих пор, уже со взрослыми детьми и внуками. Они вспоминают, что в те весенние дни сорок четвертого разговор среди солдат был только один: про Александра Сергеевича; говорят, что именно тогда поняли по-настоящему, какой святыней и гордостью является для нашей Родины Пушкин.

В своей книге «У Лукоморья» я рассказываю, как на первом послевоенном пушкинском празднике поэзии известный ученый-филолог, профессор Владислав Евгеньевич Евгеньев-Максимов стал по ходу выступления читать строки из седьмой главы «Евгения Онегина». Неожиданно он запнулся, забыл, как дальше. Воцарилось неловкое молчание. И вдруг встал один из участников праздника, высокий, бородатый дед, и, чеканя пушкинский ямб, начал читать наизусть с того момента, на котором остановился профессор. Тот почтительно дал дочитать ему до конца, а после подошел, чтобы расспросить старика, кто он, что он, откуда… Старик ответил, что его фамилия Антонов, он здешний, из колхоза «имени Александра Сергеевича». А назубок знает не только седьмую главу, но и весь роман, выучил его от корки до корки за годы фашистской оккупации.

— Книга Пушкина была всегда при мне. Я купил ее когда-то здесь, в Михайловском, при немцах для всей нашей семьи она служила единственным утешением.

Это лишь один из многих достоверных рассказов и фактов о том, чем явилось для людей пушкинское слово в годину испытаний. Признаюсь, в первые годы и даже десятилетия после войны было как-то не до изучения этих фактов… Прежде всего требовалось возродить пепелища, восстановить разрушенное. И вот сейчас, наконец, мы занялись сбором рассказов, легенд, песен о том, как великий поэт своими стихами помог людям выжить и победить, как даже в тех немыслимо тяжелых условиях земляки поэта отмечали пушкинские даты. Мы спешим: военное поколение уже уходит, а для тех же, кто приходит на его место, поучительно знать не только само по себе пушкинское наследие, но и какой поддержкой и силой способно стать оно в жизни человека.

Среди собранных нами рассказов есть очень интересные произведения устного творчества, несущие в себе лучшее, что было в традиции народных преданий, — сочность, яркость, красочность языка и образов, занимательность сюжета. Вообще должен отметить, что личность Пушкина и все, с нею связанное, еще при жизни поэта стало темой народных преданий, песен, баллад, сказаний. Вследствие барского пренебрежения первых исследователей жизни и творчества Пушкина к рассказам его современников из «простого подлого звания» никто не удосужился их записать. Лишь со второй половины XIX века в печати стали появляться народные рассказы о Пушкине. А в канун столетия со дня смерти поэта в Пушкинских Горах состоялось торжественное памятное собрание, почетными гостями которого были самые старые люди пушкинского кран. Их собрали, чтобы они поведали о том, что они слышали о Пушкине от своих дедов, когда сами были еще детьми. И старики рассказали о многом: как Пушкин любил теребить лен, как помогал рыбакам из Сороти тянуть сети, как забирался на церковную колокольню и весело бил в колокола, как ковал железо в кузнице…

Много ли в этих рассказах истинного, еще предстоит определить исследователям-пушкинистам. По историческая наука не может не считаться с народными воспоминаниями. Есть немало фактов и событий, которые народ цепко хранит в своей памяти, передавая из поколения в поколение.

Я замечаю, что в наших краях этим жанром народного творчества — устными преданиями, песнями — сейчас опять очень интересуются.

Появилось и новое поколение сказителей, уже праправнуки бывших Михайловских, тригорских, петровских крестьян. А недавно в пушкиногорском Доме культуры я открывал первый районный фольклорный фестиваль «Золотые родники». И долго живу, многое повидал, но на этом фестивале сделал для себя подлинные открытия, еще и еще раз порадовался тому, как интересна музыкальная культура русского народа. В это же время у нас в районе работала выставка народных мастеров, и какие же на ней были представлены прекрасные поделки из дерева, бересты, металла, домотканые, вязаные, гончарные изделия! Все то, чем издавна славились наши северные места, но чем прежде, лет двадцать — двадцать пять назад, занимались в основном люди пожилые — молодежи кропотливый ручной труд казался скучным, несовременным, вообще ненужным. Однако традиции предков оказались живучими — сегодня даже малые дети, школьники тянутся к традиционным ремеслам, ведь результат этих трудов — красота, истинная и вечная, во все времена почитаемая.

А сколько я встречаю у нас в Пушкиногорье вдохновленных гением поэта доморощенных художников (слово «доморощенные» теперь почему-то не в чести, видимо, ему придается неверное толкование; на самом деле ничего унизительного в нем нет, это синоним понятию «самостоятельно, собственными руками и умом содеянное»). Впрочем, и слова «самодеятельный», «самодеятельность» некоторые люди склонны произносить с иронией: мол, у нас сейчас эпоха профессионалов. В каких-то случаях ярые сторонники профессионализма правы — я еще вернусь к этому подробнее. Но сам факт существования многочисленной армии самодеятельных поэтов, живописцев, артистов и так далее отраден. Ведь он означает пробуждение в миллионах душ чувств добрых и высоких, о чем так мечтал Александр Сергеевич Пушкин. А если у человека в душе проснулся художник, он почти наверняка будет его в себе беречь и лелеять, творчество свое углублять и совершенствовать. И это куда полезнее, чем удовлетворять свои духовные запросы, желание, трепет таким путем: включил «ящик» и уплыл на телеволнах. Этот способ утоления духовного голода слишком уж удобен и прост. Истинное же духовное насыщение — процесс постепенный, напряженный, мучительный даже, ведь в нем должны участвовать все клеточки мозга… Но только то, что далось нелегко, и дорого человеку по-настоящему.

Я за самое широкое самодеятельное творчество и даже горжусь, что для многих тысяч людей побудительным моментом их творческих исканий стало посещение нашего заповедника.

По случается и такое, что благие, как кажется, намерения, возникшие под влиянием посещения Пушкиногорья, или Ясной Поляны, или Муранова, или Шахматова, на деле оказываются неправедными. И вот тут я должен вернуться к своим соображениям, где бывает необходим профессионализм и только профессионализм. И чем он выше, тем лучше.

Суть в том, что, пропитавшись в заповедных местах духом памяти, иной человек возгорается желанием устроить нечто подобное увиденному у себя в городе, в селе, на предприятии или в клубе, тем более что в городе их (или селе, или деревне) жил (или бывал, или проезжал) известный писатель (или художник, или полководец, или государственный деятель и так далее). И вот организуется, собирается, открывается народный музей. Сколько я повидал их в разных клубах, школах, Домах культуры, Дворцах пионеров… К сожалению, подавляющее большинство из них — мертвое скопление предметов, документов, фотографий. Сразу оговариваюсь: мои нарекания не относятся к музеям боевой и трудовой славы — те создаются по особым канонам и правилам. Но что касается музеев литературных, исторических, краеведческих и прочее, создание их — тот самый случай, где дилетантизм невозможен. Чтобы музей стал захватывающей книгой, которую хочется читать не отрываясь, надо, чтобы собирался и составлялся он не просто художником, литературоведом, искусствоведом, но и вещеведом.

Когда люди уходит, остаются вещи. Безмолвные свидетели радостей и горестей своих бывших хозяев, они продолжают жить особой таинственной жизнью. Нет неодушевленных вещей, есть неодушевленные люди. Память — понятие очень емкое; здесь и само творческое наследие художника, и та среда, человеческая и материальная, в которой возникали его творения. И нет здесь ничего маловажного. Скажем, какие цветы росли перед окнами пушкинского дома, какие птицы пели на деревьях, на каких местах стояла мебель в комнатах? Все это кирпичики в общую сумму знаний о человеке.

Я занимаюсь жизнью и творчеством Пушкина почти всю свою жизнь, но, мне кажется, я только сейчас начинаю постигать душу его вещей, тайну их эмоциональной наполненности.

Например, Пушкин пишет: «Люби сей сад с обрушенным забором…» И я ломаю голову: а что вызвало именно этот термин «обрушенный», а не «ветхий», не «сваленный», не «гнилой». Почему он так написал?

Или вы входите в кабинет поэта, там стоит кресло. Я долго думал: как оно должно стоять? Как ставил его для себя Пушкин? Ведь он был маленького роста… В какой позиции ему удобнее всего было работать?

Нужно понять предназначение каждой вещи и через это подойти к пониманию внутреннего состояния своего героя: как он смотрел, поворачивал голову, держал перо, болтал ногами? Как вошла та или иная вещь в поэтический ряд и выдвинула какую-то новую идею, фразу? Это все очень, очень интересно, но необычайно сложно. Истинный вещевед, как писатель, должен перевоплотиться в своего героя, до мелочей понять его характер, скрупулезно изучить все привычки, проникнуть в его мышление. Но если писатель может и даже должен фантазировать, сочинять, менять сюжет своего произведения, то вещевед обязан быть строгим документалистом, следовать за ходом давно происшедших событий день за днем, час за часом.

Дилетантский подход к устройству заповедных мест, музеев приносит иногда и чисто научный вред. Дело в том, что их организаторы, энтузиасты — люди, как правило, энергичные и действительно увлеченные. В своих поисках они наталкиваются на редкие документы, имеющие историческую ценность предметы. Однако уникальность таких находок по-настоящему очевидна и сама ценность их многократно возрастает, когда они входят в определенную связь с другими предметами и документами, становятся частью тематической экспозиции.

Словом, чтобы заниматься «материализацией» памяти, повторяю, нужно быть профессионалом. Разумеется, я говорю не о том профессионализме, главным, а случается, что и единственным, признаком которого является диплом или справка… Я имею в виду настоящий профессионализм, который есть суммарный результат глубокого знания предмета и практического опыта. И путь к такому профессионализму никому не заказан — садитесь за книги, справочники, учебники, изучайте, ищите, думайте! И только когда вы почувствуете, что начинаете постигать характер и мысли своего героя, начинаете понимать, что двигало его творчество, когда его жизнь становится частицей вашей жизни, — тогда вы совсем другими глазами начнете смотреть и на его вещественный мир.

Если вы всерьез хотите устроить заповедный уголок памяти великого предка, знатного земляка, прославленного современника — в добрый путь! Только настройте себя на то, что это не разовое мероприятие, а дело долгих лет, трудное и кропотливое.

Но все-таки это путь не для многих… А если говорить о памяти всенародной, о необходимой причастности каждого человека к тому, что составляет нашу национальную гордость, то и здесь основа всего — знание. На нем зиждется память! Я помню, как в первые годы после Октябрьской революции чуть ли не в каждой школе, каждом, даже махоньком, клубике были кружки по изучению творчества Пушкина, или Лермонтова, или Некрасова, или других больших писателей я поэтов. Как бы хотелось, чтобы эта наипрекраснейшая традиции возродилась. Мне могут возразить: в те годы народные массы только-только прорвались к культуре и стремились наверстать все, чего не имели раньше. Сейчас же произведения классиков легко доступны, есть практически в каждой семье, плюс многочисленные передачи по радио и телевидению, театральные постановки. Наконец, обязательная школьная программа по литературе. Зачем же нужны в наше время такие кружки?

Да затем, что более всего углубляет наши знания участие в литературных спорах и диспутах, совместное чтение, сопереживание, взаимный обмен информацией. И все это — не по обязательной программе, а по потребности души и интересу ума. И боже сохрани вас считать, что обязательной программы вам хватило, чтобы узнать и понять того же Пушкина. Только человеку, духовные потребности которого сведены к минимуму, кажется, будто Пушкин ему совершенно ясен. А чем более развит человек, чем он культурнее и эрудированнее, тем для него очевиднее неисчерпаемость творческого наследия великого поэта.

Пушкин действительно неисчерпаем и непознаваем до конца. И каждый человек воспринимает его по-своему. И никогда не будет найден общий эталон понимания. То же относится к творчеству любого большого художника. И эта прекрасная неисчерпаемость — лучший для человека стимул проникать в суть бессмертных произведений искусства.

Низкий поклон всем гениям искусства! Они донесли до нас память и славу предков, помогают познать законы сегодняшней жизни, напоминают о долге оставить добрый след для потомков. Оставаясь вечной загадкой, они манят нас прикоснуться к их жизни, чтобы понять, что же питало и вдохновляло их умы.

Одно из таких мест на земле, где можно, призвав на помощь воображение, перешагнуть через время и попасть в творческую лабораторию большого мыслителя, — наше Пушкиногорье. И я говорю каждому, чье сердце хоть однажды пленилось гением пушкинских строк: «Добро пожаловать к нам в гости!».

«Добро пожаловать!..» Это не обязательная вежливость воспитанного человека, а искреннее приглашение. Всех. Каждого. Кого навсегда приковал к себе пушкинский талант и тех, кому еще только предстоит счастье открытия для себя величайшего из поэтов.

Глава 3. ВЫБОР.

Я человек старый, мне уже за восемьдесят. Полжизни я отдал Пушкиногорью. Много лет я занимаюсь Пушкиным. Я изучаю то, что он видел на Псковщине, что он в ней особенно полюбил. Как приходила к нему муза и где эти тропинки-дорожки, на которых происходило это таинственное свидание…

С минувшей войны я вернулся инвалидом. Не знал, с чего начинать. Тогда мне и предложили: поезжай в Михайловское и приложи старание и умение в восстановлении этого пушкинского уголка, ведь ты опытный музейный работник!

Приехали мы с женой в Михайловское. Жили в траншее, потом в бункере, в окопе. Кругом разорены были все деревни. Все жилое разбито. Я не говорю уже о музее Пушкина, он был уничтожен. Все было разрушено. И монастырь, где он был похоронен, и его дом, и домик няни, и деревья — его современники. Фронт находился от пушкинского сердца в одном километре.

Я сказал себе сначала: «Брось ты это дело». Но остался. Да и можно ли было, видя, как мучился этот край — старый, псковский, защитник русских рубежей, — можно ли было не возродить его к жизни! Ведь подумайте, Бориса Годунова Пушкин писал, беседуя с теми людьми, деды которых когда-то жили здесь!

Так и началось мое большое дело. Я, конечно же, один бы ничего не сделал. К нам приехала специальная комиссия. В эту комиссию был назначен академик Алексой Викторович Щусев. Я записывал каждое его слово, слова он подкреплял набросками карандашом и пером. Некоторые рисунки у меня сохранились. Мы обошли все. Везде были надписи: «Проход закрыт. Заминировано. Разминировка через 2–3 месяца». Мы входили в сохранившийся полуразвалившийся дом без крыши, и саперы шли впереди. «Да бросьте», — отмахивался Щусев. Тогда сапер поднимал доску и говорил: «Смотрите!». И вынимал пехотные мины.

Так как все деревни вокруг были разрушены, колхозники поселились в парках: Михайловском, Тригорском, Петровском. Никто не хотел возвращаться на место своих исчезнувших деревень. Надо было людям объяснить, зачем это нужно.

И мы стали музей создавать. Сообща начали свою очень трудную работу. Пять лет разминировался Пушкинский заповедник. Вспоминается Пушкинский праздник 1949 года. К нему готовились долго. А после юбилея, когда стали убирать мусор, нашли саперы в заповеднике трехметровую кучу невзорванного тола.

Каждый год, когда мы готовимся к празднику поэзии, берем в руки грабли, лопату, метлу. Надо вес очистить, отполировать, и не бывает года, чтоб не попадались то снаряд, то мина, я не говорю уже о патронах.

Наше государство постоянно заботилось о благоустройство Пушкинского Государственного заповедника. Неустанно расширялись его границы. Они и сейчас продолжают расширяться.

Из Германии были возвращены многие вывезенные туда фашистами вещи. Среди них и книги регистрации посетителей. И даже одна книжка, где фашистские молодчики записывали свое первоначальное впечатление о посещении Михайловского. Ибо в начале, когда они вошли в усадьбу Пушкина, им казалось, что они пришли сюда навсегда, они будут насаждать тут свой пресловутый фашистский порядок. Поэтому они и музей даже открыли. Но потом они Михайловское разграбили… Через годы музейные вещи мы находили в самых разных местах. Нашли, конечно, не все.

Так вот, после восстановления того, что было уничтожено гитлеровцами, мы решили восстановить и то, что погибло еще в тревожные годы гражданской войны, что уничтожило беспощадное время. Постепенно возникла идея создании Большого Пушкинского заповедника, куда бы пошли не просто Михайловской и Тригорское, но и Святогорский монастырь, и Петровское, и древние памятники, которые Пушкин видел, которые на него произвели впечатление, которые подталкивали его мысль к исторической теме, — городище Воронич, городище Савкино…

Все места, где хотя бы тень Пушкина мелькнула, святы! До войны в Пушкинский заповедник приезжало 10–15 тысяч посетителей в год, после войны, в 1945 году, — 7 тысяч, через десять лет — 70 тысяч, еще через пять лет 200 тысяч, а теперь подвинулось к одному миллиону. Люди идут в Пушкинский заповедник не потому, что им просто захотелось побывать в нем, а чтобы пережить духовное потрясение. Много мы потеряли обрядов, традиций, которые складывались нашими отцами и дедами веками. Я, например, все время воюю за то, чтобы в заповеднике развивалась не экскурсионно-туристическия работа, а своеобразное паломничество. Чтобы человек к свиданию с Пушкиным готовился особо и шел в Михайловские с чувством поклонения.

Михайловское — сыроватое место. Оно «трехэтажное». Есть место воды, есть место земли — матери-благодетельницы, дающей хлеб, и есть просто красивое место — городище, где ничего не посадишь, оно для другого дела. И все это надо сохранить надежно. В разное время здесь должно быть все разное, и даже запах. Если в заповедном месте, где есть сады, в августе и сентябре не будет пахнуть антоновскими яблоками, это плохо.

За послевоенные годы мы накопили огромное богатство. Настало время, когда в заповеднике нужно создать научный музейный центр, где были бы лаборатории — ботаническая, орнитологическая, зоологическая, археологическая. Где были бы помещения для оздоровления книг, рукописей. Где были бы кабинеты для творческой работы художника, приехавшего писателя. Где был бы лекторий, где были бы кинотека, фонотека…

Мы создаем сейчас новую жизнь села. Вместо старых деревушек в окрестностях Михайловского скоро появятся сельскохозяйственные центры. По их надо сделать так, чтобы они украшали пушкинскую землю. Надо такой пейзаж создать, чтобы прибывший к нам человек, откуда бы он ни ехал, видел все национальное, русское, несущее в себе все хорошие традиции деревянного древнего зодчества. Надо, чтобы все было возможно ближе к пушкинскому пейзажу, без которого трудно правильно уразуметь истоки народности Пушкина. Ведь Пушкин родился на свет дважды. Один раз в Москве. Здесь он стал поэтом, его все любили, все о нем говорили. Но народным поэтом, провидцем души русского человека он стал в Михайловском. Здесь он увидел труд человека, его каторгу, его хлеб, его корову, его могилы, услышал его песню, его сказания, постиг его дух, увидел древние границы своего государства. Это все на него обрушилось.

Пушкин жил втрое быстрее, чем все мы живем. Он к тридцати годам столько всего накопил, что, уехав из Михайловского, он продолжал писать и в Болдине, и в Петербурге, и в Твери, опираясь на тот материал, что в Михайловском накопил. Через три года после смерти Пушкина его близкий друг Вяземский посетил Михайловское. Он писал: «Я решил поехать туда и самому походить по следам Пушкина и Онегина». Вот так он и говорил: «по следам Пушкина и Онегина». Многие люди и сегодня ищут у нас тень Татьяны Лариной, Евгения Онегина. Пушкин ведь был чудотворец.

Вяземский, по русскому обычаю, пришел первым делом преклонить колена перед могилой Пушкина. И тут он написал: «Я был приятно удивлен, когда увидел у могилы Пушкина сидящую группу простых мужиков, толкующих о Пушкине». Почему у нашего народа всегда была такая тяга к Пушкину?

Потому что Пушкин — это такая простота, это такая ясность, что, когда Комиссариат народного просвещения в 1918 году разрабатывал первую программу для учащихся, в основу был положен словарь Пушкина. С этого имени надо начинать всем, кто желает познать, что такое литература, что такое искусство.

Поверьте мне, пройдет не так уж много лет — и будет построен дворец, где будет храниться все великое рукописное и книжное наследие Пушкина и все, что пишут, создают художники, писатели, поэты, посвящая Пушкину, — гигантский венок, который постоянно складывают.

Ясность, простота, доходчивость, милосердие, чувства добрые — вот что влечет нас к Пушкину.

Бессмертна любовь людей к Пушкину. Его любят все, все, все! Я не раз видел: входят утром в заповедник люди усталые. Но когда уходят такие светлые у всех лица.

Когда гитлеровцев вышибли из Михайловского, вышел номер «Правды». В передовой было написано: «Мы удвоим внимание к месту, где реют тени великих людей, творцов русской культуры». Мы должны сделать, чтобы этому реянию светлой тени ничто не мешало. Пушкин всегда современен и велик. Гоголь когда-то сказал, что Пушкин это русский человек в конечном его развитии.

Много лет провел я в Михайловском и его округе в той обстановке, в какой, как мне кажется, жил здесь когда-то Пушкин. Вокруг меня были те же сады, парки, рощи. Меня окружали вещи Пушкина. Я их трогал, подолгу рассматривал.

Я зажигал свечу в его подсвечнике. Свеча горела на столе, и то и дело тени от нее трепетали на стенах его кабинета.

Я надевал кольцо подсвечника на палец и ходил по комнатам, когда в доме были сумерки. Я приносил в светелку няни клетку с живой канарейкой, и она пела, и пение ее утверждало уют светлицы. Я брал железную трость Пушкина и выходил с нею на балкон. Подолгу смотрел в окна на дерновый круг, на Сороть, на пасущихся лошадей. Сидел в кресле. Зажигал камин. Дрова горели, пылали, тлели… Я громко сам себе читал «19 октября», строфы Онегина…

Постепенно вещи становились со мною разговорчивее, и каждая строчка, написанная пушкинской рукой, в его доме, на его столе, стала мною, восприниматься глубже, задушевнее и приближала меня к нему.

Восстанавливая дом поэта, я и мои товарищи стремились передать эффект присутствия в нем живого Пушкина — человека, хозяина, поэта. Свои рассуждения о великом поэте в его Михайловском я начал мыслью о том, что, когда люди уходят из жизни, после них остаются вещи — свидетели их жизни и дел, что вещи бывают двух родов: рассказывающие о том, как человек ел, пил, спал (диваны, стулья, кровати, столы, кресла, посуда…), и вещи другого рода, свидетельствующие о том, о чем он думал, что делал, как трудился, мучился, любил, страдал (рукописи, документы, книги, картины, личные вещи…).

Обо всем этом я думал много лет тому назад, когда делал экспозиции дворцов, домов, комнат русских царей: Петра Великого, Елизаветы, Екатерины, Николая I и последнего царя — Николая II.

В своей брошюре «Экспозиции дворцов-музеев», изданной в 1930 году, в книге «У Лукоморья», изданной в 1971 году, я подробно рассказывал о роли вещей в жизни человека, о том, что вещь — это продолжение физического и духовного облика человека, что она долговечнее человека и, находясь в музее, она бывает часто говорливое, чем литературный документ.

И вот теперь, когда свои рассуждения о вещах я применил при восстановлении других музеев в Пушкинском заповеднике (флигелей в Михайловском, дома Осиповых-Вульф в Тригорском, парадных залов в доме Ганнибалов в Петровском), меня взяло раздумье. А только ли вещи главная суть историко-бытового и литературно-мемориального музея? Всегда ли они главное?

Быть может, в этой мысли слишком ярко проявился мой профессионализм, мои музейная схема. Ведь жизнь человеческая, в особенности посмертная, может быть и вне вещей. А что, например, осталось от поэтов Велемира Хлебникова, Николая Клюева, от друзей Пушкина Алексея Вульфа или «попа Шкоды»?..

О роли вещей в жизни людей много думали Пушкин и И. Тургенев, М. Салтыков-Щедрин, Ги де Мопассан… У них, а не только в музеях учился я реставрационной и экспозиционной работе.

«Странные бывают сближения», — заметил когда-то Пушкин. Шекспир и Ленин родились в один день. В Стретфорде на Эвоне в Англии показывают дом, где родился Шекспир, школу, где он учился, дом, в котором он сосватал себе жену, церковь, где он похоронен. А потом говорит, что до сих пор не известно, да был ли вообще Шекспир?..

Таких музеев, как Пушкинский заповедник на Псковщине, нет больше на свете, нет по разнообразию составных частей, пространству, разнообразию вещей. От Михайловского до Пушкинских Гор заповедный мир тянется семь километров, от Тригорского до Петровского столько же. В этом музее есть вещи Пушкина и его близких, его книги, письма, предметы быта. Но не только это — а есть небо, звезды, облака, дождь, снег, земля, деревья, кусты, трапы, цветы, сено, яблоки, птицы, звери и… даже люди. Всякий пришедший к Пушкину паломник — это ведь тоже частица пушкинского бытия, это своеобразный, очень дорогой «экспонат».

Вот вам пример. В начале осени в Михаиловское каждый третий посетитель приходит из Прибалтики. Идешь по парку и слышишь речь эстонскую, латышскую, литовскую… Так завелось давно. И это как-то по-особенному трогательно и для нас, хранителей Михайловского, очень дорого.

Как-то накануне знаменательного дня 21 августа — дня ссылки Пушкина в псковскую деревню — на усадьбе Михайловского появилась большая толпа старичков и старушек, человек полтораста. Они долго и как-то бестолково ходили кругом да около дома поэта. Потом остановились и стали совещаться. Это была группа из Эстонии. Приметив их замешательство, я подошел и спросил, кто у них главный и чем они взволнованы. Ответила бойкая старушка: «Мы приехаль к Пушкин для ему спеть песня. Наш регент пошел искать директор, и его нет!..» Я представился. Выяснилось, что приехавшие — певцы хора ветеранов труда Эстонии. Приехали они специально, чтобы дать концерт в Михайловском для всех, кто в этот день будет в гостях у Пушкина. Подошли регент Альмар Вийрс и его помощник Лаансалу Арво. Певцы расположились на дорожке вокруг дернового круга перед домом поэта. Дирижер стал на ступень крыльца. Хор запел «Зимний вечер». Пел по-русски, вдохновенно и молитвенно. Потом спели песню эстонского композитора М. Хярмы — «Цвети, расти, живи, родина наша», Не забудь песню Густава Эрнесакса…

Я стоял среди толпы экскурсантов и слушал с умилением сердечным чудное пение добрых старцев… Но я не мог не заметить, что в стороне у ограды собралась какая-то толпа долгогривых ребят, которые о чем-то шептались и спорили… Только закончил эстонский хор свое выступление, как к кругу подошла группа молодежи. Из нее выскочил парень и, обращаясь к толпе, крикнул: «А теперь будет выступать молодежный хор студентов Риги! Можно?» — «Можно, можно, пожалуйста!» — закричали в толпе.

Хор стал полукругом перед домом Пушкина. Дирижер возгласил: «Ян Райнис, «Сломанные сосны». Хор пел куплеты песни поочередно, один по-русски, другой по-латышски:

Высокие сосны сломаны.
На земле лежат как соломины.
Счастливые дали им были видны,
Они перед негром не гнули спины…
Беснуйся ты, зло ненавистное,
В борьбе за счастье мы выстоим!
Безумстнуй, ломай, круши и карай —
Он наш, желанный и светлый край!

Песней наполнились окрестные поля и луга. Ее подхватили леса и рощи Михайловского. Эхо ее неслось все дальше и дальше… И всем казалось, что где-то рядом он — Пушкин.

«Не для житейского волненья, — говорил Пушкин, — не для корысти, не для битв, мы рождены для вдохновенья, для звуков сладких и молитв».

Своей восстановительной работой, проведением Пушкинских праздников, своими ежегодными конференциями, Пушкинскими чтениями, мы стараемся помочь советскому человеку чувствовать себя радостней, веселей и торжественней. Чтобы он всегда видел в Пушкине верного друга, товарища, учителя и наставника.

С большой любовью готовится наш советский народ к каждой большой пушкинской дате. Достаточно вспомнить 1937 год столетие со дня трагической гибели великого поэта или 1949-й — год стопятидесятилетия со дня его рождения. В проведении этих дат принимали участие все деятели нашей культуры и литературы — писатели, поэты, художники; театры, музеи, кино, издательства. Сколько было создано новых пушкинских музеев, выставок, поставлено памятников, издано книг…

Недалека от нас и новая большая пушкинская дата — 150-летие со дня его смерти. Мы уверены, что к этому знаменательному дню будет много сотворено в честь Пушкина. Успешно идут работы по подготовке и строительству научно-музейного центра в Пушкиногорье. Открыт памятник Пушкину в Пскове, открыт новый музейный пушкинский ансамбль в Москве, на Старом Арбате, широко ведутся работы по реконструкции музея-заповедника в Большом Болдине, музея-квартиры Пушкина в Ленинграде на Мойке. Академией наук СССР готовится к изданию Пушкинская энциклопедии…

Мы уверены, что ни один поэт, писатель, художник, композитор не останется равнодушным к приближающемуся памятному пушкинскому дню, ибо величание Пушкина, светлая память о нем — это святое дело для всех нас, деятелей культуры СССР.

Глава 4. ГРОМ ВЫСТРЕЛА.

Пять лет назад мне привелось встретиться с поэтом Николаем Доризо. Он пригласил меня, чтобы познакомить с новой трагедией в стихах «Третья дуэль». А потом я прочитал ее в шестом номере «Нового мира» (1983).

В своей поэме Н. Доризо рассказывает о роковом возмездии, о трагедии, которая вошла в дом убийцы Пушкина — Дантеса. Его родная дочь Леония Шарлотта, в которой заговорила русская кровь ее матери, родной сестры жены Пушкина, блестяще изучив русский язык, посвятила всю свою жизнь памяти великого русского поэта. Леония знала наизусть все главные пушкинские шедевры. В ее комнате висел портрет Пушкина, висел как икона, перед которой она молилась.

К Леонии Шарлотте сказались многие черты русского характера. И это понятно: у нее была русская мать.

Доризо не только прекрасно использовал в своих громовых строках образ Леонии, направленный против Дантеса и Геккерна, но и дал ее правдивый портрет, ведь она умерла от горя, потеряв рассудок…

Какое горе и какое торжество?
Да, торжество божественного гения
К ней, бедной, снизошло как волшебство,
Нет, не безумство, а, скорей, прозрение.

Доризо вспоминает слова М. Лермонтова из его стихотворения «Смерть поэта».

Само «возмездие» и «божий суд» над Дантесом на этом не закончились. Изгнанный из пределов России, Дантес жил во Франции. Как рассказывает племянник А. С. Пушкина Лев Павлищев в своей книге «Кончина Александра Сергеевича Пушкина» (Петербург, 1899 г., издание 11. П. Сойкина), «жившие во Франции соотечественники жены Дантеса не пускали убийцу Пушкина к себе на порог. Не могу не привести при этом слышанный мною от Ольги Сергеевны рассказ, что через два года после дуэли с Пушкиным Дантесу прострелили нечаянно правую руку — как бы в возмездие, ниспосланное свыше, за убийство поэта — в ту минуту, когда он указывал ею на что-то своему спутнику. На охоте же убит в 1851 году нечаянно выстрелом и бывший его секундант виконт Даршиак. Проклятие перед Дантесом продолжалось».

Передо мною неопубликованные записки художницы Александры Петровны Шиейдер, любившей Пушкина своей особой, неповторимой любовью. Копию этих записок она подарила Надежде Васильевне Соколовой, моей приятельнице (ныне покойной), известной в 30-е годы певице Ленинградского академического театра оперы и балета, а Соколова подарила их мне. В них художница рассказывает о том, какое проклятие довлело над родом Дантеса и после его смерти в 1895 году.

Вот отрывок из этих воспоминаний.

«Ото было в 1901–1902 годах. Я поехала в Париж, чтобы усовершенствовать свое мастерство под руководством одного известного французского преподавателя живописи, успешно занималась, и француз-учитель скоро искренно привязался ко мне, уделяя много времени занятиям со много.

Однажды в мастерскую вошел русский. Он просил принять его в студию. Руководитель студии резко отказал, не объясняя причины отказа. Меня поразил при этом его вид. По лицу его пробежала легкая судорога, и голос заметно дрожал. Оставшись с ним наедине, я поинтересовалась, чем вызван такой категорический отказ. Француз ответил: «Я не принимаю к себе русских». Сказал это глухим, сдавленным голосом, отрывисто и сухо… «Но ведь она тоже русская», ответила я ему. Для учителя это было полной неожиданностью. До сих пор он принимал свою ученицу за немку. Ее заявление подействовало на него как внезапный резкий удар. Он вздрогнул, как-то вытянулся и выронил из рук кисть и палитру…

Потом отошел к окну и долго стоял, не оборачиваясь, не говори ни слова… Но, придя, по-видимому, к какому-то решению, он подошел ко мне, тяжело опустился в кресло, стоившее рядом, и заговорил: «Я вам скажу все. Я прямой потомок Дантеса. Когда русские узнают, кто я, они отворачиваются от меня с ненавистью и презрением. Да, во мне течет кровь того, чье имя для слуха русского человека одиозно. Я сам знаю, что во мне течет кровь, убийцы Пушкина… Я ношу в себе это тяжелое наследство, ношу его в своем сознании. Это сознание подтачивает мои душевные силы, лишает меня покоя. В работе я забываюсь, но при встрече с человеком из России меня снова охватывает боль, горечь, и я теряю себя…».

Учитель говорил тяжело, казалось, он с усилием выдавливал из себя слова, и частые паузы прерывали его речь.

Помолчав, он продолжал: «Я знаю Пушкина. Знаю хорошо. Я сердцем понимаю, кого потеряла Россия в его лице. Это был светлый человек, прямой и неподкупный, это был гуманист. А их не так часто встречаешь в жизни. А поэт! Пушкин — это взлет русской поэзии. Взлет стремительный, ошеломляющий. Я знаком в какой-то мере с историей вашей страны, поэтому не удивляйтесь, что я так говорю. Такие взлеты присущи только гению. Кто знает Пушкина, тот не может но любить этого поэта, такого ясного, солнечного…

…Да, Пушкин — солнце русской поэзии, и мне понятно все то, что происходит с вами, русскими, при встрече со мной… Я вас не осуждаю. Но мне от этого не легче. Мне от этого еще тяжелее, еще больнее.

Повторяю: я люблю Пушкина, люблю и как поэта, и как человека… Если вы отвернетесь от меня, я не найду в своей душе сил осудить вас». Он встал, подошел к окну и замер в напряженном, тягостном ожидании.

На какие-то доли секунды я потеряла власть над собой. Реальная действительность ускальзывала от меня, и в потрясенном восприятии время и место утратили свое настоящее значение. Передо мною в эти минуты стоял не друг-учитель, не обаятельный и ставший близким мне человек, а тот, чье имя вызывало и вызывает в каждом русском человеке бурю гнева, протеста, сердечную боль, ненависть; передо мной стоял тот, чье пустое сердце билось ровно, когда он, не дрогнув, направил пистолет на нашу славу, тот, кто не был способен понять, «на что он руку поднимал».

А учитель стоял у окна, правая рука его опиралась на подо конник, левая судорожно сжималась и разжималась. Он ждал… В душе моей вспыхнуло независимо от ее воли чувство, заставлявшее русского человека отворачиваться от того, в ком текла кровь убийцы Пушкина.

Ни я, ни он не могли говорить. Слова были излишни… И я покинула мастерскую…».

Глава 5. РУСАЛКА ИЗ БУГРОВА.

Пушкинские Горы. Дорога в Михайловское. Зеленые рощи, поля, деревни — Луговка, Бугрово, Гайки… По этой дороге прошли многие миллионы людей, направляясь к легендарной усадьбе великого поэта, в которой во всем ощущается светлая тень Пушкина. Здесь все как прежде — «прохлада лип, кленов шумный кров…». Тот же «скат холмов», луга, лес, «дикий садик мой…» и «скромная обитель» поэта…

Кругом деревья — современники Пушкина. Всюду звучат стихи Пушкина о соснах, елях, холмах, тропинках, аллеях, цветах…

До 1937 года дорога эта была простой проселок. В канун столетия со дни гибели Пушкина резко увеличилась посещаемость Михайловского. Полнились автобусы, легковые машины. И этот проселок был расширен, превратился в шоссейную дорогу. Но маршрут проселка остался. На окраине деревни Бугрово, рядом со входом в Михайловские рощи, сделана площадь для стоянки автомашин… У ворот стоит дежурный, проверяющий пропуска машин…

Деревня за последние годы сильно переменилась. Нет в избах соломенных крыш, покосившихся стен. Все в современном благолепии кругом электричество, артезианская води…

Когда-то, при Пушкине и до него, эта деревня входила в состав экономического хозяйства Святогорского монастыря. Она была маленькая, всего было шесть домов. Со стороны подъезда стоила ветряная мельница, а со стороны Михайловского, на берегу речки Луговки, стояла водяная мельница, построенная четыреста лет тому назад.

Много, бесконечно много раз ходил Пушкин по этой дороге. Выходя из Михайловского леса, он видел довольно большой пруд, сильно заплывший водорослями. Он назывался Гаечный, от слова «гай» — лес и «гаечка» — здешняя разновидность синички, Это название записывает летописец в своем рассказе о чудесах, давших всей этой земле от Михайловского до Синичьей Горы название Святогорья. Это озерцо давало воду для мельницы, что была у дороги, близ которой стояла плотина. Рядом — дом старого мельника Орлова, потомки которого и сегодня живут рядом с этим местом…

Пушкин любил рассматривать этот пейзаж, в котором все ворковало, бормотало, пищало. Здесь водились большие стаи гусей, лебедей, уток, чаек, цапель. Было их целое море. За прудом начиналось большое болото, где жила тоже разная тварь, пищавшая, свистевшая, шипевшая и квакавшая. Здесь он слушал удивительные песни воды, стук, скрип и вой огромного мельничного колеса и каменных жерновов. Песни водяной мельницы не сравнимы ни с чем. Их любил слушать и М. Лермонтов, он даже нарисовал мельницу. Ее как парковый орган, по приказу царя, построили в российском Версале — Петергофе… Изредка из самой мельницы, когда останавливался водосброс, слышались песни старого мельника. Песни были разные — и про радость и горе, про день прошедший и день грядущий. Этнографы, записавшие в тридцатых годах нашего века сказки, песни и легенды здешних мест, — записали и мельничные песни.

Когда-то в Святогорье и его округе было девять водяных мельниц, в их числе в Ганнибаловом имении Воскресенское, древнем Велье, деревнях Исса, Захино и других. Сегодня, глядя на эти места, попранные уничтожающим временем, мы восхищаемся романтикой их глухих шлюзов. Мы смотрим на восстановленную в 1984–1985 годах мельницу в Бугрове. Она заставляет нас рассматривать ее. Много раз разваливалась и возрождалась здешняя мельница. При Пушкине ее арендовали хозяева Тригорского Осиповы-Вульф. Последний раз ее возродили после Великой Отечественной войны, когда все здешние деревни были уничтожены полностью — все было взорвано, сожжено, вырублено. Немаловажным делом было снабжение мукой и хлебом заново начинающих жить людей, и восстановленная бугровская мельница давала им его. Потом эта мельница оказалась ненужной и вновь исчезла. На месте бывшего когда-то дома мельника была построена современная колхозная изба. Три года тому назад она сгорела. Хозяева покинули деревню и уехали в Псков.

Мы, работники заповедника, давно приглядывались к этому месту, поскольку оно связано с жизнью и творчеством Пушкина. Сегодня оно включено в состав музея-заповедника. Нами были произведены раскопки, расчистка места, поиск следов плотины, старых фундаментов, следов некогда бывшей жизни.

Это место тесно связано с личной жизнью Пушкина в Михайловском. Оно было одним из исходных моментов в работе его над трагедией «Русалка», которую он начал писать в начале 1826 года.

Сюжет пушкинской «Русалки» несколько сближается с сюжетом популярной в те годы фантастической оперы Н. Краснопольского «Днепровская русалка». Среди иллюстраций Пушкина к своим произведениям есть его карандашный сильно затертый рисунок. Он изображает берег речки, которая течет слева направо. У берега угол водяной мельницы с большим колесом. В центре рисунка молодая девушка со сжатыми на груди руками, в длинном деревенском сарафане, рядом с нею бородатый старик в длинной сельской рубахе, стянутой пояском, с шапкой на голове… Вдали скачущий на коне всадник. Этот рисунок иллюстрация Пушкина к его «Русалке». Рисунок сделан им на черновике стихотворения «На Испанию родную…», которое он написал в 1835 году. Как подчеркивает пушкиновед Т. Цявловская в своей работе «Рисунки Пушкина», в то время (1835) «он был уже равнодушен к своему графическому произведению».

Трагедия Пушкина «Русалка» тесно связана с биографией самого поэта. В начале 1826 года в жизни его произошла большая личная трагедии. Он должен был расстаться с дочкой старосты, старика Михаила Калашникова, Ольгой, которую он полюбил и у которой родился сын. Горестный этот роман жил «в сердце и на уме» Пушкина до последних дней его жизни. О чем свидетельствуют письма к нему Калашниковых отца и дочери и документы Государственного архива г. Горького, рассказывающие о хлопотах Пушкина об Ольге Калашниковой.

Изображая жизнь мельника и его дочери в своей «Русалке», Пушкин не мог не отдаться воспоминаниям и мыслям о событиях его собственной «княжеской» деревенской жизни и жизни его милой деревенской красавицы. В «Русалке» Пушкина многое взято со здешней натуры. В ней хор девушек поет песню, которую поэт записал в Михайловском.

Когда вы стоите на берегу Луговки, где стояла пушкинская мельница, вы читаете строки трагедии:

Знакомые, печальные места!
Я узнаю окрестные предметы
Вот мельница! Она уж развалилась;
Веселый шум ее колес умолкнул;
Стал жернов — видно, умер и старик.
Дочь бедную оплакал он недолго.
Тропинка тут вилась — она заглохла,
Давно-давно сюда никто не ходит;
Тут садик был с забором — неужели
Разросся он кудрявой этой рощей?
Ах, вот и дуб заветный…

Пред вами не только деревенский садик, но и дуб стоит по-прежнему на этом месте. По-прежнему вьется сюда тропинка из усадьбы Михайловского. Сладостно было Пушкину явление этого места.

Как счастлив я, когда могу покинуть
Докучный шум столицы и двора
И убежать в пустынные дубровы,
На берега сих молчаливых вод.

Это место нами было изучено до конца.

В состав бугровской мельницы, как всех водяных мельниц не только на Псковщине, но и повсюду, входили, кроме самой мельницы, изба мельника, амбар для храпения зерна и муки, банька, коровник, конюшня, сарай для сена и для дров. О саде и огороде и говорить нечего. Сохранилось очень много изображений мельничных дворов пушкинского времени. Есть и книга знаменитого В. Левшина «Наставление о строении всякого рода мельниц», изданная в Москве в 1818 году. В этой книге чертежи и планы мельниц, которые строились на Руси, и не только в пушкинское время.

Ю. Насонов и И. Прилуцкий на основании документов, найденных нами, рисунков водяных мельниц, исполненных М. Лермонтовым, А. Саврасовым, В. Веляницким-Бирули, старинных фотографий, снятых с этого места отце в дореволюционые годы, создали макет чертежей этого памятника.

Рабочие латвийского г. Резекне воссоздали мельницу и подарили ее Пушкинскому заповеднику.

Место, где стояла мельница, было благоустроено, расчищено от следов пожара. На усадьбе убраны мертвые деревья, поставлена ограда; озерцо наполнено водой. На берегах его появились цапли, чайки, дикие утки… Все ожило.

Мельница была восстановлена на своем прежнем месте. Мельница вновь возродилась, ибо она неотъемлемая часть Михайловского.

Открылась еще одна страница Михайловского бытия великого поэта.

Сегодня реставраторами восстановлена усадьба мельника целиком: его дом, двор, сарай, банька, сад. В доме мельника открыт музей, экспонаты которого рассказывают историю этого памятного пушкинского места.

Глава 6. ВСТРЕЧА У ЛУКОМОРЬЯ.

Свою первую поэму-сказку — «Руслан и Людмила» — Александр Сергеевич начал писать, когда ему исполнилось всего семнадцать лет! В двадцать он ее уже закончил. И вот уже сто шестьдесят лет наш путь в мир сказочных чудес начинается всегда в одном и том же месте — у Лукоморья, где дуб зеленый. Мы помним эти строки наизусть. Они уже стали частицей нашего собственного «я», и тем не менее к ним нельзя привыкнуть, как к своему лицу, их нельзя приручить, как сокола, они — эти строки — в тебе и как бы вне тебя. Сколько их ни произноси вслух, сколько ни повторяй их про себя, они всегда новы, они всегда волнуют, и и всегда немножко горжусь тем обстоятельством, что они родились в Михайловском.

Приезжайте к нам в Михаиловское летом, когда уже скошены цветы и травы и уложены в «душистые скирды» на лугах. Когда повсюду, куда бы ни пошли вы, за вами неотлучно следует запах нагретого солнцем сена… Посетите Тригорский и Михайловский парки в сентябре, когда отлетают золотые и желтые листья, когда все кругом успокоилось и притихло в преддверии перемены времени года. Из Тригорского вы увидите синюю, голубую, серебристую ленту Сороги, изогнутую, как натянутый лук…

Здесь, на древней славянской земле, украшенной памятными камнями и зелеными крутоярами — останками крепостных валов, записал Александр Сергеевич народные сказки. Берешь эти записи и читаешь:

«Некоторый царь задумал жениться, но не нашел по своему нраву никого. Подслушал он однажды разговор трех сестер…».

Разве не так же начинается сказка о царе Салтане?!

А вот другая запись:

«Поп поехал искать работника. Навстречу ему Балда. Соглашается Балда идти ему в работники, платы требует только три щелка в лоб попу. Поп радехонек, попадья говорит: «Каков будет щелк». Балда дюж и работящ, но срок уже близок, а поп начинает беспокоиться. Жена ему советует отослать Балду в лес к медведю, будто бы за коровой. Балда идет и приводит медведя в хлев. Поп посылает Балду с чертей оброк собирать…».

И эту сказку вы читали.

А вот совсем крошечная запись о царе Кащее Бессмертном:

«…Наконец он (Кащей, — С. Г.) объявляет, что смерть его на море, на океане, на острове Буяне, а на острове дуб, а в дубе дупло, а в дупле сундук, а в сундуке заяц, а в зайце утка, а в утке яйцо. Иван-царевич идет за смертью Кащея. Попадается ему собака, ястреб, волк, баран, рак. Иван-царевич говорит им каждому: «И тебя съем», по оставляет им живот. Приходит к морю, волк его перевозит, баран рогами сваливает дуб, собака ловит зайца, ястреб ловит утку, рак лапами выносит из моря яйцо…».

Читаю эти строки, и видится мне светлица в крестьянской избе. Лучина чуть светит. На лавке, подперев голову рукой, Пушкин — сидит, слушает рассказ крестьянки… Вижу, как возвращается он затем домой… Звезды блещут… Над Соротью Млечный Путь повис… В парке завел свои трели соловей… За рекой раздался выкрик пустельги… Роса на трапе блестит… Я думаю, как хорошо, как чудесно ему сейчас… «Там лес и дол видений полны… Там о заре прихлынут волны… На брег песчаный и пустой… И тридцать витязей прекрасных чредой из вод выходят ясных, и с ними дядька их морской…» Они приходят, эти волшебные строки, они приходят, облагороженные его добрым гением, приходят, чтобы уже никогда-никогда не умирать, строки, которыми устлан наш путь в мир сказок, строки, к которым нельзя привыкнуть, как к своему лицу, строки, которые всегда волнуют, частица нашего «я», искрящийся ливень удивительной души поэта, которому никогда не иссякнуть.

Михайловское! Это дом Пушкина, его крепость, его уголок земли, где все говорит нам о его жизни, думах, чаяниях, надеждах. Все, все, все: и цветы, и деревья, и травы, и камни, и тропинки, и лужайки. И все они рассказывают сказки и песни о своем роде-племени, о том, что было с ними, что случилось, чем сердце успокоилось. Всякое случается у Лукоморья, иногда являются здесь новые образы и остаются навсегда.

Как-то осенью в Ленинграде я встретился с моим старым другом поэтом М. Дудиным.

При каждой встрече Михаил Александрович обязательно чем-нибудь порадует меня: то поможет приобрести для музея какую-нибудь редкостную вещь или книгу, то познакомит с хорошим художником, писателем.

Так и теперь он вдруг сказал: «Знаешь, Семен Степанович, у тебя есть возможность получить для Пушкинского заповедника скульптуру Александра Сергеевича, которую недавно создала молодой ленинградский художник Галина Васильевна Додонова. Вещь прекрасная! Пушкин отлит в бронзе! Изваяние крупноформатное, как говорится, во весь рост! Вещь очень интересная…» Я растопырил уши, а М. Дудин продолжал: «Она сейчас на хранении в Высшем художественном училище имени Мухиной. Хозяин скульптуры — роно Ленгорисполкома, какая-то школа в Невском районе. По их заказу Додонова работала над своим Пушкиным. Давайте пойдем к мухинцам, посмотрим статую. А там видно будет, что и как!» Мы сразу же собрались и пошли в Соляной городок, к тогдашнему директору училища.

И тут я впервые узрел Пушкина, которого создала в 1969 году Галина Васильевна Додонова. Вот что мы с Михаилом Александровичем увидели. Пушкин-юноша. Он только что окончил Лицей. Приехал на отдых к родителям на Псковщину — в Михайловское. Он в партикулярном сельском виде, сброшен с плеч лицейский мундир…

Он очарован всем, что видится вокруг. На все смотрит расширенным взором. Он видит рощи, сад, пруд, цветы, деревья, небо, уютный дедовский дом… Все ему приветливо. Во всем блаженство, слышен напев живой соловья, иволги, жаворонка… Благодать. Тепло. Томно. Подошел к пруду, где «светлые ручьи в кустарнике шумят»… Выкупался, вышел из воды и лег на берегу. Вынул из кармана книгу стихов. Быть может, это был томик Парни, или Шенье, или, быть может, Гете…

В душе зазвучали стихи: «Здесь дремлет юноша мудрец. Питомец нег и Аполлона…».

Михайловское! К нему обращены бессмертные строки юноши-поэта — его «Деревня» и «Домовому», стихи о вдохновенье, о радости бытия! Здесь начало пушкинских начал. Здесь открылась ему дорога в вечность. Здесь определился подвижнический путь его как человека, художника, пророка…

Много раз ходил я в училище Мухиной смотреть на додоновского Пушкина. И каждый раз в скульптуре я видел что-нибудь новое. По совету ректора училища я написал письмо в облисполком с просьбой о передаче скульптуры заповеднику. Через какое-то время был получен благоприятный ответ от начальника Главного управления народного образования Ленсовета В. Терещука. Зимою 1984 года скульптура приехала в Михайловское и была установлена нами на окраине сада Михайловского, почти рядом с дорожкой, ведущей с южной окраины сада к «Острову уединения».

Около этой дорожки — площадка. Отсюда очень хорошо видна скульптура. Она в единой гармонии с Михайловским садом. Скульптура Додоновой рассчитана на пленэр — на воздух, открытое пространство. Она сливается с окружающей природой. Экспозиция ее на природе усиливает эмоциональный характер образа и художественность формы произведения. Это завораживает зрителя и будит его воображение. Скульптура Додоновой монументальна и вместе с тем изящна и проста. В фигуре поэта много жизни, движения.

Когда вы подходите к площадке, откуда лучше всего рассматривать скульптуру, у вас, несомненно, родится впечатление, будто Пушкин только-только, совсем недавно бродил по рощам, любовался Соротью, ветряной мельницей, холмами, нивами, рассматривал все здесь сущее. Он полон творческого вдохновения. Это прекрасно передано скульптором в жестах рук поэта.

Одною он облокотился на землю, другая устремлена в пространство. Поэт ждет явления Музы… Мгновенье… и нужное слово будет найдено и сойдет с его уст и «стихи свободно потекут».

Прекрасен сад Михайловского с его зеленым копром, яблонями, вишнями, сливами, скворечниками, незабудками, ромашками, колокольчиками… Сегодня он стал еще прекраснее. В нем чудесное изваяние Пушкина, исполненное молодым талантливым художником Галиной Васильевной Додоновой.

Будете в Михайловском, у Лукоморья, непременно посмотрите эту скульптуру. Тепло придет на вашу душу, и примет она покой, благость и память о великом Пушкине.

Глава 7. НЕЗАБЫВАЕМОЕ.

Мне выпало большое счастье близко знать замечательного писателя-фронтовика Сергея Сергеевича Смирнова, встречаться с ним. Я принимал участие в его работе над созданием в серии «Поиск» короткометражного фильма о разгроме гитлеровцами пушкинского Михайловского и восстановлении его в послевоенные годы.

До этого Сергей Сергеевич несколько раз бывал в заповеднике и кап участник Пушкинских праздников и просто как паломник. Мы много беседовали о том, что случилось в заповеднике в 1941–1944 годах и как проходил наш поиск музейных ценностей и пушкинских реликвий, увезенных фашистами. Все, что накопилось в моей памяти за послевоенные годы, все, о чем было написано мною в докладах Академии наук, на которую правительством была возложена ответственность за работу по воссозданию заповедника, — обо всем этом и поведал Сергею Сергеевичу. Эти сведения и легли в основу фильма.

1944 год. Гитлеровцы только что закончили сооружение своей военно-оборонительной линии «Пантера». Она тянулась через весь заповедник из края в край вдоль Сороти и Великой. Она казалась гитлеровским генштабистам неприступной: многорядные доты, дзоты, бункера, блиндажи, окопы, рвы, «волчьи ямы», минные ноля, бесконечные ряды колючей проволоки. И все это на огромном пространстве…

И вот пришел поединок. С северной стороны из-за Сороти встали наши войска 2-го и 3-го Прибалтийских фронтов; на южной — там, где Михайловское, Тригорское, Петровское, Святогорье, засели фашисты. На кромке леса, тянущегося по всей окраине Михайловского — от деревни Ямские ворота до «границы владений дедовских», на вершинах старых высоких деревьев хитро придуманные фашистами вышки — «гнезда» для их наблюдателей и снайперов. Все сделано, как говорится, на «большой палец» — отрепетировано, задекорировано, закодировано особыми знаками и позывными сигналами.

Вяз, что перед домом Пушкина, упершийся своей вершиной чуть не в небо, был зашифрован (словом «Пушкин». Старая ганнибаловская ель, что на околице, — словом «Абрам».

Трехсотлетняя высоченная кудрявая сосна на околице стала «Няня». Пушкинский клен, что у домика няни, имел кличку «Онегин»… Фашисты хорохорились: они старались всячески продемонстрировать русским, что им-де все нипочем. «Пантера» неприступна», — твердили они. Им даже было весело. То вдруг в парке эсэсовцы заставляли играть духовой оркестр. Звучали бравурные марши, вальсы и даже «Очи черные», то вдруг взлетали в небо целые букеты разноцветных ракет. Наконец загорелись и гигантские костры это они запалили дом поэта и разные усадебные постройки…

Чего-чего только не придумывали фашистские вояки! Но скоро они услышали грозные предупреждения — и с театральщиной было покончено. К деревне Зимари подошли паши «иерихонские трубы» — походные радиостанции со сверхмощными усилителями, и начались грозные передачи пантеровцам. Радио грохотало так, что его и глухие хорошо слышали, казалось, будто с неба кричал сам легендарный бог Саваоф. Разговор шел по-немецки, и смысл его был таков: «Геноссе, дойче зольдатен… Вам все равно капут. Сдавайтесь… Уходите немедля с пушкинской земли… Вы скоро будете окружены. Идет капут, капут! Помните: скоро день рождении великого русского поэта Пушкина. Он здесь хозяин. Он с нами. Его дух с нами. За каждый грех, причиненный пушкинской земле, вас ждет тяжелая расплата!».

Особенно сильно, гневно, убедительно звучал голос сына известного немецкого писателя-антифашиста Вилли Вределя, который по просьбе отца был зачислен в радиороту Прибалтийского фронта… Сам Вилли, как известно, выступал по радио под Сталинградом…

Эсэсовцы сатанели. Их снайперы искали радиомашину. Но, увы… Она стояла за Зимаревым холмом, и наши стрелки выискивали фашистских снайперов. И находили их. Вот к клену «Онегин» полетели два снаряда. Снайпер с гнездом кувыркнулся в бездну — и ау! Второй снаряд не разорвался, а лишь ввинтился в землю. Его, кстати, обнаружили в 1946 году, когда стали лечить дерево. Снайперское гнездо на старой сосне стоило долго — до 1947 года. Снайпер был похоронен немцами на солдатском кладбище, неподалеку от средней школы, в которой был застенок…

Проходя сегодня но дорожкам и аллеям парка Михайловского, ищешь следы войны. Их сразу не заметишь. Большинство ран, нанесенных земле войной, давно зажили. По-прежнему перед домом поэта стоит вяз. Вот у него много следов от ран! Он ветеран. Гордо и величественно шумит старое дерево, своей кроной рассказывая о былом, чудовищном, неповторимом…

У домика няни — клен. Старый-старый. И не один теперь, а два. Они растут от одного пня: разорвавшийся снаряд разделил ствол дерева на две части. Раны зажили, и теперь растет не одно дерево, а два. А на сосне, что на околице, до сих пор видим остатки снайперского гнезда. А на Ганнибаловой ели, той, на которой была снайперская вышка, сейчас живет семья аиста, а аист, по народной примете, — символ мира и благоденствия места.

По приезде в Михайловское остановитесь перед живым современником Пушкина, полюбуйтесь елью, послушайте барабанную дробь аиста, который приветствует своей песней всех добрых людей, идущих на поклон к великому поэту.

Глава 8. РАССКАЗ ОЧЕВИДЦА.

В апреле 1945 года, отправляя меня на работу в Пушкинский заповедник, директор Пушкинского Дома Академии наук СССР профессор Павел Иванович Лебедев-Полянский сказал: «Ни я, ни вы не можем себе представить всего того, что ждет вас в Михайловском. Оно есть, но его ведь и нет! Я там недавно был, все видел. Это ужас!!! Там есть только руины, следы, воспоминания. Главное, с чего вы должны начать дело по возрождению заповедника, — это фиксации того, что осталось в нем на сегодняшний день. Описывайте, записывайте, фиксируйте все, что увидите и услышите. Помните, что завтра всего этого уже не будет. Мы должны как можно скорее ликвидировать все и всяческие следы фашистского варварства, восстановить пушкинские памятники и музеи. Помните: мы дали обет нашему правительству и Академии наук восстановить Пушкинский заповедник в наикратчайший срок. К 150-летию со дня рождения Пушкина он должен воскреснуть вновь, а 1949 год, как говорится, не за горами!..».

Прибыв в Пушкинские Горы, я немедля стал описывать все, что видел, записывать рассказы местных жителей о том, что и когда было, что случилось в Пушкиногорье в годы хозяйничанья в нем гитлеровцев, как они его разрушали и грабили, как освободила его наша доблестная армия. В этом деле мне оказал большую помощь мой друг кинооператор Ленинградской студии кинохроники Федор Иванович Овсянников, который сделал по моей просьбе сотни фотоснимков и кадров кинохроники. Все это сегодня бережно хранится в музейном фонде и архиве заповедника. Ниже я хочу привести одну из моих записей тех лет, это воспоминания фронтового кинооператора П. Дементьева о Пушкинском заповеднике и день его освобождения 12 июля 1944 года. Запись сделана мною летом 1946 года в Михайловском со слов рассказчика:

«…Весною 1944 года я был командирован штабом армии в киногруппу 3-го Прибалтийского фронта. Вскорости наша группа была направлена на участок стыка фронтов 2-го Прибалтийского с 3-м Прибалтийским. Здесь мне довелось снимать на пленку боевые действия, происходившие на подступах Красной Армии к заповедным пушкинским местам Псковского края.

Получив задание, мы с особенной радостью взялись за его осуществление — ведь нам предстояло снимать не обычные боевые эпизоды, а бои «за Пушкина, за пушкинские места».

До войны мне в заповеднике побывать не пришлось, и я очень сожалел об этом. Теперь же, когда я собирался его снимать после изгнания немцев, это усилило во мне сожаление и досаду.

Накануне наступления нашей съемочной группе пришлось участвовать в проведении той большой разъяснительной работы, которую проводило командование, готовившее план освобождения пушкинских мест от фашистских захватчиков. Боевые листки, фронтовые газеты, специальные беседы разъясняли бойцам необходимость освобождения пушкинских мест ценой возможно меньшего ущерба для их исторических памятников.

Бойцам разъясняли, как нужно себя вести в пушкинских местах, как относиться к находящимся в них реликвиям, произведениям искусства и старины.

12 июля 1944 года после прорыва войсками 2-го Прибалтийского фронта немецкой обороны в районе Новоржева (левее Пушкинских Гор) группировке наших войск, осаждавших немцев у берегов Сороти, удалось почти без потерь захватить Михайловское и Пушкинские Горы. В результате прорыва у Новоржева немцы оказались под угрозой полного окружения на участке Новоржев — Остров и были поэтому вынуждены бросить все свои силы на укрепление этого участка, сняв их с подготовленных оборонительных сооружений на линии Сороть — Михайловские — Тригорское и дальше вправо.

Поэтому пушкинским местам не суждено было стать ареной таких боев, какие можно было наблюдать около Новоржева. Парки заповедника вышли «с поля сражения» в довольно сносном виде. Они сильно пострадали, но не были уничтожены, чего можно было ожидать.

К Пушкинским Горам мы подходили быстрым маршем по Новоржевскому шоссе.

Выйдя к тому месту, где сейчас находится местный базар, наша группа направилась к ограде монастыря.

Одними из первых после изгнания из поселка немцев я и кинооператор Масленников вошли мы в ограду Святогорского монастыря. За нами направлялась в монастырь группа саперов.

Центральная лестница, ведущая к верхней церкви, была сильно разрушена взрывами и предельно захламлена. Кругом громоздились кучи щебня, кирпича, мусора и огромных камней от взорванной ограды. Там и сям валились исковерканные предметы церковной утвари: подсвечники, паникадила, осколки медных колоколов, вороха бумажных листов вперемешку с немецкими боеприпасами. Из алтарных окон торчали дула вражеских пулеметов и противотанковых ружей.

Подошедшие саперы быстро проложили проход по лестнице, и мы вскарабкались на верхнюю площадку холма, чтобы увидеть поскорее могилу А. С. Пушкина.

Памятник Пушкину оказался наспех заколоченным старыми досками, по-видимому снятыми немцами с полов самой церкви.

Саперы — офицеры и солдаты — стали быстро расшивать монумент. За обшивкой его было обнаружено большое количество противотанковых и пехотных мин затяжного действия.

Вот этот момент обнаружения мин и изъятия их с могилы Пушкина и был тем первым эпизодом, который я начал снимать в Пушкинском заповеднике.

По нашим пятам, вслед за головной группой саперов, в монастырь пришла новая большая группа саперов. Они стали прочесывать щупами и миноискателями всю горку, на которой стоят церковь и могила Александра Сергеевича. Буквально в каждом метре земли саперы находили заложенные немцами мины и фугасы. Они были заложены и в стены древнего собора, и в кладку монастырской ограды, и под ступени лестницы. Фугасы огромной силы были заложены в шоссе на повороте дороги вдоль ограды.

Вспоминается смешная сцена. Какой-то пожилой сапер, услышав из наших разговоров, что рядом с Александром Сергеевичем похоронены Ганнибалы, гневно заметил по адресу гитлеровцев: «Ах, сволочи, и тут успели насовать своих канибалов!».

Немного спустя на площадке перед памятником Пушкина я снял еще один очень выразительный и торжественный момент. Группа офицеров одного из полков с развернутым полковым знаменем взошла на могилу поэта и склонила к памятнику знамя. Коленопреклоненные воины произносили пламенные слова клятвы мщения врагу «за израненную Родину и за поруганного Пушкина!».

Здесь же, на могильном холме, я снимал третий эпизод. Вслед за окончанием прочеса территории монастыря миноискателями на холм непрерывным потоком двинулись боевые подразделения нашей армии, проходившие по Новоржевскому шоссе. Нескончаемой вереницей шли офицеры и солдаты мимо священной могилы. Многие склоняли колени перед памятником, другие целовали мраморные плиты, третьи вскрикивали гневные слова мщения врагу. Вот это я зафиксировал на свою пленку.

У ворот монастыря скоро появились регулировщики движения, какой-то неизвестный художник уже выводил на фанере большой аншлаг.

Это были последние кадры моей хроники в Пушкинских Горах.

Часа через три на командирском «додже» мы тронулись в Михайловское. Ехали довольно медленно, во избежание всяких фашистских пиротехнических сюрпризов. Дороги, несомненно, были соответствующим образом приготовлены фашистами для встречи наших воинов — заминированы. Поэтому ехали мы с большой осторожностью.

Подъезжая к Михайловскому, мы имели короткую остановку в деревне, которая значилась на карте «Бугрово». Собственно говоря, деревни не было. На ее месте стоял один-единственный полуразрушенный дом. Все остальное было в развалинах и пепле.

На усадьбу Пушкина въехали со стороны главной аллеи. Остановились у полуразрушенной арки. Вот что мы увидели, войдя я пушкинский парк!

По двум сторонам аллеи вдоль огромных древних елей простирались частые ряды колючей проволоки. Тут и там были навалены перепутанные мотки колючки. Большинство деревьев было повалено в полнейшем беспорядке, причудливо загораживая проход к усадьбе. Особенно сильное впечатление произвели на нас лежавшие на земле гигантские ели, простиравшие; к небу свои огромные ветви. Кругом тянулись разноцветные телефонные провода, валялись ящики с боеприпасами, консервные банки, какое-то тряпье, мусор. Еще курился дымок над фундаментами домов на усадьбе. Из многочисленных ходов траншей и окопов торчали развороченные бревна, доски, маскировочный кустарник и сетки.

Безлюдье. Ни одной души. Ни звука.

И центре усадьбы вся листва деревьев, словно побитая морозом, безжизненно свисала с ветвей — она была мелко посечена ружейным и артиллерийским огнем. Вокруг остатков построек, по дорожкам и в саду буйно росли огромные купы бурьяна, лопухов и крапивы.

Тщетно искали мы домик няни. Домика на усадьбе не было.

Мы прибыли в Михайловское около четырех часов дня. День был исключительно ясный, солнечный и безветренный. Условия для съемки были очень благоприятные. В усадьбе я снял несколько кадров. Я зафиксировал окопы, траншеи, фундаменты уничтоженных зданий, трупы фашистов, настигнутых нашим огнем. Около бетонированного пулеметного гнезда, устроенного в каменном домике на самом скате холма, я снял исковерканную взрывом бронемашину. Снимал я Михайловское вместе с тем же оператором Масленниковым, с которым снимал и Пушкинские Горы.

Могу с уверенностью сказать, что наша машина была первой, добравшейся до Михайловского после изгнания из него фашистов.

Правда, со стороны Сороти через Михайловское прошла небольшая воинская часть, переправившаяся в заповедник по реке вплавь, но она имела специальное предписание высшего командования нести в Михайловском караульную службу, «не разгуливать по пушкинским местам и ничего не трогать до приезда Чрезвычайной государственной комиссии, которая должна будет расследовать фашистские надругательства над пушкинскими местами». Караульное помещение находилось в развалинах метеорологической станции, стоявшей к востоку от усадьбы.

Мы пробыли в Михайловском дотемна. Ходили с осторожностью. В здания заходить нам не пришлось, так как ни одного целого дома во всем Михайловском мы не нашли.

Вечером, часов в девять, мы выехали из Михайловского обратно в Пушкинские Горы, откуда, не задерживаясь, тронулись в сторону Острова.

В Тригорском побывать мне не пришлось. Не было времени.

Вместе со мною в эти незабываемые дни в нашей киногруппе работали фронтовые операторы Л. Изаксон и Ал. Команенко».

Глава 9. ГОСТЬ ИЗ ДАГЕСТАНА.

Сегодня октябрь — осень, которую какой-то особой любовью любил Пушкин. Этот месяц был особенно близок сердцу Пушкина. Раздумья и прощание с природой… зарождение в ней нового, стремление узреть грядущее. Мечты о счастье… Осень в Михайловском прекрасна! Здесь действительно все одето «в багрец и золото», все предельно живописно. И в эти дни люди идут сюда толпой. Все хотят лично увидеть эту особую красоту природы и насладиться ею. Так, и Расул Гамзатов приехал в Михайловское осенью не случайно. Ему хотелось воочию узреть гимн осени, пропетый Пушкиным в Михайловском.

У Гамзатова, как у всякого художника, свой Пушкин. Он не раз совершал воображаемую поездку в Пушкиногорье и представлял себе людей, входящих в дом поэта, жаждущих встречи с ним, и писал:

Здесь облегченье ты найдешь
Печалям и недугам.
Ты добрым гостем в дом войдешь,
Уйдешь хорошим другом.

Он знал, что дом Пушкина — это дом добра, для него Пушкин — чудотворец. Он повторял слова Пушкина о том, что его никогда не забудут, потому что поэт не только сеял добро, но будет сеять впредь, всегда и даже после своей смерти — «доколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит!».

В одном из своих стихотворений Гамзатов пишет о «золотой рыбке» в духовной жизни человека. Он не говорит, что эта «золотая рыбка» пришла к нему от Пушкина. Но тот, кто знает Пушкина, понимает и чувствует, о чем ведет речь Гамзатов.

Расул вырос в поэтической семье. Отец его, Цадаса, — замечательный поэт Дагестана. Он сделал очень много для того, чтобы творения Пушкина вошли в духовную жизнь горцев Кавказа.

В 1937 году, когда СССР отмечал 100-летие со дня гибели Пушкина, был объявлен Всесоюзный конкурс на лучшее произведение, посвященное Пушкину. Первое место занял на этом конкурсе Цадаса. Его стихи были напечатаны во всех газетах страны. В доме Гамзатовых их знали наизусть, знал и Расул. Эти стихи сделали своеобразную прививку молодому поэту, которому тогда было тринадцать лет. Отец Расула, Цадаса, говорил ему: «Великое счастье, что в наших горах выросло дерево Пушкина, на котором всегда сочные плоды, теперь трудно представить время, когда мы, дагестанцы, жили без Пушкина». В сакле Гамзатовых висел портрет Пушкина, на книжной полке лежал томик стихов великого поэта в переводе на дагестанский (аварский) язык.

Дагестан — одна из любимых тем Расула Гамзатова. Его книга «Мой Дагестан» переведена на многие языки народов СССР, и прежде всего на русский. «Трудно писать о Пушкине, — говорит Расул, — я думаю, что мое молчание о Пушкине лучше бы сказало о тех чувствах, которые я испытываю, чем мое слово. Молчание ни один переводчик не может перевести. Слово Пушкин — это счастье. Если бы Пушкина не было, то было бы как-то бледно, тускло, даже в наших горах. Пушкин не говорил ни на одном дагестанском языке, но любовь к нему мне завещана моим отцом, даже матерью, моей «кормилицей»… Я очень боялся прикасаться к Пушкину. Я знаю наизусть и перевел на свой язык «Медного всадника», «Полтаву», «Цыган». Я люблю его стихи своей любовью, с детства помню его «Деревню», написанную в Михайловском».

Книгу «Мой Дагестан» знают все, кто любит поэзию. Любят и псковичи. Она есть во всех районных и школьных библиотеках, в библиотеках многих книголюбов. Есть она и в моей личной библиотеке. Сегодня на ней появился автограф поэта.

Дагестан и Псковщина связаны между собой исторически. В 1878 году в г. Опочку была сослана по распоряжению царского правительства большая группа дагестанцев за возмущение и бунт против царской власти. Почти весь Дагестан был выслан в две губернии — в Псковскую (Опочка) и Новгородскую (село Медведь). Это случилось зимой 1878 года. Ссыльные со своими семьями прибыли в огромном товарном поезде на заснеженную станцию Остров, откуда на санях и пешком в сопровождении караульных солдат они были отправлены в Опочку. Женщины, старики, дети шли по Киевскому тракту, пугая местное население своим видом, костюмами, непонятной речью, стражей, сопровождавшей арестантов. И вот, наконец, стокилометровый путь пройден, и опочане встретили арестантов-кавказцев. Видя изголодавшихся людей, местные жители подносили им кто краюху хлеба, кто кувшин молока… Арестантов поселили в солдатской казарме и манеже здешней воинской части. Более трех лет испытывали они здесь адские муки. Голые, босые, нищие. По распоряжению правительства каждому ссыльному отпускалось на все про все по 10 копеек в день!.. И началась гибель дагестанцев. В Опочке появилось специальное дагестанское кладбище… Передовые люди Псковщины стали хлопотать об улучшении жизни сосланных. Принимал в этом деятельное участие и сын Пушкина Григорий Александрович, живший в то время в Михайловском. Он поехал в Псков к губернатору, в Опочку к предводителю дворянства — хлопотать об улучшении участи, смягчении быта каторжан.

Хлопоты не пропали даром — дагестанцам было разрешено заниматься их ремеслами. Среди них были мастера ювелирного дела, чеканки, лужения… Началась дружба с местным населением. Псковичи учились у них их мастерству, а они у псковичей учились кружевному делу, резьбе по дереву, другому народному творчеству, В 1880 году по распоряжению царя дагестанцы были помилованы и отправлены обратно к себе на родину. Они увезли в своей памяти не только горести и печали, но и то хорошее, чем помогли им добрые псковичи-опочане.

В 1899 году в Святых Горах проходило торжественное чествование памяти Пушкина в связи со 100-летием со дня его рождения. Сюда съехались гости — почитатели Пушкина со всех концов России. Поступило множество поздравительных телеграмм. Поступила телеграмма и из Дагестана, в которой горцы благодарят Пушкина за то, что он своим творчеством укрепляет дружбу людей и веру в добро как главную силу, движущую жизнью людей. Среди подписей дагестанцев, приславших эту телеграмму, есть и подпись деда Расула Гамзатова. В 1914 году, в дни празднования 500-летия г. Опочки, устроители юбилея получили многочисленные поздравления из многих городов и весей тогдашней России, в том числе из Петербурга, Киева, Москвы, Новгорода, Владимира, Одессы… Прислали поздравительную телеграмму из Владикавказа и дагестанцы, которые родились в Опочке в 1878 1880 годах: Габиевы, Султановы, Амирхановы, Бичуевы, Гаджиевы, Суханхановы и другие. В своем поздравлении они писали; «Присоединяясь к торжеству 500-летнего существования Опочки, мы, сыновья и внуки погибших в опочецкой земле дагестанцев, от души желаем старейшему русскому городу, судьбой предназначенному быть родиной многих из нас, полного процветания, верим, что опочапе не забудут и место успокоения наших отцов и матерей и окажут заботу в сохранении его».

Собирая в различных местах документальные материалы о дагестанцах на Псковщине, мне удалось несколько лет тому назад приобрести в Опочке старинную серебряную запонку и кусок вышивки золотой нитью дагестанской работы. Здесь же я нашел нагрудную медаль 1878 года «За усмирение Дагестана». О многом я узнал, работая в государственных исторических архивах я листая старые газеты и журналы, обо всем этом я поведал и Расулу Гамзатову, когда мы ходили вместе по заповедным пушкинским местам.

Он побывал в михайловском доме поэта и его парке, в Тригорском, Петровском, в Святогорском монастыре. Покидая 4 октября заповедник, в Книге почетных посетителей он оставил запись: «Я был во многих заповедниках. Это действительно заповедник. Его авторы — Пушкин, Советская власть и Народная любовь! Спасибо! Расул Гамзатов».

Глава 10. УРОКИ ТЁТИ ШУРЫ.

Дом Пушкина живет живой жизнью. Он наполнен теплом, приветлив и светел. Комнаты его всегда пронизаны запахами хорошего дерева и свежей земли. Когда в рощах зацветают сосны, душистая пыльца облаком стоит над домом. А когда на куртинах распускаются сирень, жасмин и шиповник, в доме становится особенно ароматно. В каждом уголке его всегда живые цветы. Они не только собраны в большие пышные букеты, как это делалось встарь, но и просто понемногу расставлены на своих, не сразу найденных нами местах.

По вот приходит время, и на усадьбе зацветают липы. Тогда дом пропитывается запахами воска и меда. Липы стоят рядом с домом, и в дуплах их живут дикие пчелы. Живут пчелы и в земле, на дерновом круге перед домом. Пчелиным медом любит баловаться барсуки и еноты, которые забегают на усадьбу из лесу в сентябре, когда ночи становятся длинными и люди дольше спят.

А в осенние дни в дом приносят яблоки здешних садов. Яблоки отборные, всех сортов и мастей: антоновка, титовка, бабушкино, ревельский ранет, белый налив… Яблоневый дух переплетается с запахами цветов и меда. От этого в комнатах становится еще теплее и уютнее.

В доме много хорошего псковского льняного белья скатертей, полотенец, занавесей. У льна спой аромат — прохладный, крепкий. Когда льняные вещи в доме стареют, их заменяют свежими, вновь вытканными сельскими ткачихами на старинных станках.

Вещи из льна обладают удивительным свойством: там, где они, всегда пахнет свежестью. Ученые говорят, что лен сберегает здоровье человека. Тот, кто спит на грубой льняной простыне, носит на теле льняную рубашку, утирается льняным полотенцем, почти никогда не хворает простудой. Редко болел и Пушкин. У него кругом был лен.

Пушкинские крестьяне, как и все псковичи, издревле любили выращивать лен, и он славился но всей России и за ее пределами. Двести лет тому назад в Пскове была английская торговая контора, которая скупала лен и льняные изделия и отправляла их в Англию.

Льняной «станухой» обивали стулья, диваны и кресла, из домашней холстины делали пологи над кроватями. Такой полог был и над кроватью Пушкина. Об этом вспоминал Пущин.

От льна, цветов, яблок в пушкинских комнатах всегда пахнет солнцем, чистотой, хотя в иной день через музей проходят тысячи людей…

Не простое это дело избежать «заложенности» музейных комнат. Очень помогают содержать дом в чистоте и благолепии запахи даров земли. Но есть и другая сторона дела. Человеческая. Не всякому дано стать истинным музейным работником.

Иной все знает, умеет объяснить и разъяснить, что, как и почему, но вещи в его руках не оживают, остаются мертвыми. У другого — жизнь во всем, до чего только не дотронется. Трудно объяснить причину этого удивительного пиления. Но это так.

Много лет работала музейной смотрительницей Михайловского простая крестьянская женщина Александра Федоровна Федорова; она действительно была настоящим музейным работником, хотя не было у нее никакой специальной подготовки. Она и грамоту-то узнала под старость, когда поступила работать в заповедник. Она тогда поняла, что служить в доме Пушкина и быть неграмотной — нельзя, что хранить пушкинский дом — это значит не только сберегать его, ценить, любить, но и понимать его и тех, кто приходит сюда.

В руках Александры Федоровны от природы была «живая вода». Под ее руками все преображалось и оживало. Заботливым дозором ходила она по усадьбе, по комнатам Пушкина, всегда знала, где, что и как. Ее простые речи наполняли наши сердца отрадой. Иной раз с ее добрых уст слетали слова укоризны, когда кто-нибудь из нашей ученой братии забудет накинуть шторку над пушкинской реликвией или кто-то по забывчивости вдруг закурит где не положено. Она на все глаз имела. По утрам, приведя музей в порядок, любила она садиться в извечной позе русской крестьянки у окна самой памятной комнаты — кабинета — и что-нибудь рукодельничала. Наверное, вот так же сиживала у окна и старая няня Пушкина, Арина Родионовна. Бывало, проходишь с гостями по музею и слышишь: «А ведь она у вас совсем как Арина Родионовна!» И действительно, она любила Пушкина и все Пушкинское — его бумаги, книги, вещи — особой, материнской любовью.

В руках Александры Федоровны — «тети Шуры», как звали ее сослуживцы и посетители Михайловского, — всегда было добро. Убирала ли она комнаты Пушкина, стирала ли пыль с мебели, составляла ли букеты, расставляла ли цветы на горки, столы и комоды — всегда у нее получался рай, и все приходившие в музей восклицали: «Ах, как красиво!».

За двадцать лет работы в Михайловском она хорошо узнала, при каком свете лучше смотреть ту или иную картину, как и чем можно чистить красное дерево, бронзу, зеркала. Ей не нужно было указывать, как что поправить, не нора ли заменить васильки на ромашки. Она сама все видела и делала.

Как-то понадобилось нам раздобыть редкую вещь для людской Михайловского — старинный льняной полог «шептун». Сказал я об этом тете Шуре.

— Постой, ужотка сбегаю за Велье, у меня там родителька когда-то жила. Там война прошла мимо и много сохранилось всякой всячины.

Я и глазом не успел моргнуть, как она сбегала за сорок верст и притащила в Михайловское чудеснейшую старинную вещь, каких теперь днем с огнем не сыщешь.

Или вот приехала однажды из Ленинграда собирательница старинных псковских песен и попросила меня свести ее со старожилами пушкинских мест, помнящими старинные народные песни и способными напеть их на магнитофонную ленту.

Вызвал я тетю Шуру, спросил, знает ли она кого из таких певцов, — ответила, что знает. Запрягли лошадей и поехали все трое в деревню Ромашки, где познакомились со стариком и старухой Павловыми. Старик — такой чудесный, чистый, радушный, голубоглазый, борода седая — обрадовался нашему приходу, засуетился, семеня старенькими ножками, полез на полати, достал сундучок, где у него хранилась гармонь в солидной медной оправе с выгравированной надписью: «Зделан сей анструмент в Новоржеве в 1848 году музыкантских искусств мастером Развеевым».

Дед взял гармонь, сел на лавку, перебрал лады и замер. Старухи уселись с ним рядком, взялись за руки, прижались друг к дружке, уставились глазами на деда. Тот махнул им головой, и они запели «Куда ездил-гулял» — редкую старинную псковскую свадебную песню, которую некогда пели жениху на мальчишнике:

«Ой, куда ездил, где гулял.
Добрый молодец.
Куда бог тебя носил?» —
«Ой, да ездил я, душечка,
С города до города.
Ой, да искал я, душечка,
Себе молоду жену,
Себе молоду жену-красавицу.
Найти-то нашел, да нет мне с ней
Ни веселья, ни радости…»

Исполнительницы нам пояснили, что «в этой песне одна поет слова, а другая должна только голосом водить». Потом бабки распелись, и мы записали несколько чудных древних напевов.

Хорошо помнится, как помогала Александра Федоровна собирать предметы старинного народного быта для только что восстановленных пушкинских флигельков Михайловского, в которых некогда располагались контора управителя, кухня, амбары; как зимой, на санях, в тридцатиградусный мороз, мы с ней поехали по ос совету в соседний район искать деревенские ручные вышивки, ткани, костюмы, чашки и плошки, как в дороге чуть не замерзли; как чуть не попали в прорубь, когда переправлялись по реке Синей к деревне Синек, в которой как-то однажды заночевал Пушкин…

Она всегда внимательно слушала наши затверженные рассказы о Пушкине, о его жизни в деревне, про приезды к нему друзей, про его одиночество, слезы, муки, тоску-печаль.

Когда приступал к работе в музее новый экскурсовод или молодой студент-практикант, все они обязательно просили тетю Шуру послушать их экскурсию и сказать слое слово. Старушка внимательно слушала, давала цену работе и почти никогда не ошибалась.

По понедельникам дом Пушкина бывает закрыт для посетителей. Это день генеральной уборки усадьбы. И хотя всюду разосланы объявления и во всех справочниках и путеводителях об этом пропечатано, все равно экскурсанты приходит и стучатся в двери. Если приходили люди добрые, вежливые — старуха согрешит и впустит их в музей, только скажет: «Сейчас все прибрала, вымыла, выскребла, полы навощила. Снимайте сапоги, идите уж быстрехонько». И ее слушались и, сняв обувь, смиренно входили в дом Пушкина.

Она обладала чудесным даром останавливать время. Проводя людей по комнатам, давала пояснения. Это не было экскурсией, какие проводит записные экскурсоводы. Это была великолепная народная сказка. Без всякого вступления начинала она сказывать нараспев:

— Здесь Пушкин мучился за всех ровно два года и месяц. Здесь все его. И хоть самого его сейчас нетути и он незрим, все он видит: кто и зачем сюда пришел, кто подобру-поздорову, поучиться уму-разуму, а кто собой полюбоваться, в зеркало посмотреться да в речке искупаться… Он, Пушкин, все любил, в чем есть жизнь, и обо всем этом писал в своих книгах. Теперь все идут к Пушкину, потому что его творения охраняют людей от дурного, очищают душу. Его дом для теперешних людей стал тем, чем раньше был для тогдашних храм. Ежели тебя, скажем, что волнует и нет у тебя доброго советчика, иди к Пушкину, он укажет на истинного друга, удержит от злого обстояния, даст верный совет — и ты возрадуешься и возвеселишься. Только хорошенько подумай, что тебе нужно, а потом спроси у Пушкина, и получишь все ответы в его книгах…

В комнате няни она обычно читала наизусть письма Арины Родионовны к Пушкину из Михайловского. В устах рассказчицы они звучали особенно задушевно, казалось, она читала не нянино, а свое: «За все ваши милости мы всем сердцем вам благодарны, вы у нас беспрестанно в сердце и на уме».

Как и в Арине Родионовне, в тете Шуре сказывались самые хорошие черты пожилой русской женщины — доброта, сердечность, любовь к ближнему. И по годам, да и по внешности, ежели судить по портрету Арины Родионовны, что в сороковых годах прошлого века вырезал на кости художник И. Серяков, в них было много общего. И у той и у этой — чуть вздернутый нос, плотно сжатые губы, глубокие морщины; и одевалась тетя Шура в душегрейку, носила платок.

По роду-племени Александра Федоровна была плоть от плоти псковской пушкинской земли. Она родилась неподалеку от Михайловского, в деревне Носово, за Соротью. Деды и бабки ее были крепостными Тригорского. Она девчонкой бегала то в Тригорское, то в Михайлове кое на барскую поденную работу — на огородах, ягодниках, в садах. Жизнь ее сложилась невесело. Семья была бедная. Замуж вышла рано. Перед войной муж завербовался на работу под Ленинград. Она переселилась к нему с дочерью в общежитие. А когда пришла война и настало лихо — пришла пешком обратно в родные места. Муж пропал без вести. Край, где деревни Носово, был партизанский, и она помогала народным мстителям, чем могла. И хоть из автомата не стреляла и в разведку не ходила, а партизан кормила чем бог послал. Под конец войны гитлеровцы сожгли дом тети Щуры, а ее согнали с родного пепелища.

После войны у нее наступила новая жизнь. Эту жизнь она начала в заповеднике, с которым сроднилась, проработав в нем почти двадцать лет, пока не пришла старость и не потянуло к дедовским берегам.

После ее ухода Михайловское словно осиротело. Долго не верилось, что нет уже среди нас старой нянюшки. Уж не услышим мы ее ласковых слов: «Вот послушай, сынок, мой совет…», «А тебе я на это вот что скажу, мой добрый жихарь…».

Когда в 1967 году Ленинградская студия кинохроники делала фильм «Первый Всесоюзный пушкинский праздник поэзии в Михайловском», я посоветовал режиссеру съездить в Носово и пригласить на съемки тетю Шуру. Режиссер привез её в Михайловское, и все получилось прекрасно. Хотите увидеть и услышать Александру Федоровну — посмотрите этот фильм. Не пожалеете!

В мире чудес, конечно, много. Особенно много их в музеях, потому что музеи — это хранилища чудес. «Александра Федо¬ровна — хранитель Михайловского — истинное чудо». Это слова не мои, а поэта М. Дудина. Он, как и многие другие писатели и художники, хорошо знал и любил тетю Шуру. И воспел ее в своем стихотворении, которое называется «Свитые руки тети Шуры».

Гляжу на руки тети Шуры,
Как на лицо её труда:
Они, как корни дуба, буры,
Они улыбчивы и хмуры,
В них вся судьба ее натуры
Отобразилась навсегда.
В них опыт жизни год за годом,
Без кода, ясным языком
Глубоко вписан: огородом,
Весенним паром, недородом,
Грибами, ягодами, медом,
Огнем и хлебом с молоком.
Всё знали в жизни эти руки,
Всё перепробовать смогли:
Печаль любви, тоску разлуки,
Тревогу материнской муки
И отчужденье смертной скуки
Сырой кладбищенской земли.
Все в мире прочным остается,
Что руки сделали вокруг.
Что сделать в будущем придется,
И связь времен не оборвется.
Пока живая нить прядется
Святым искусством этих рук.

Глава 11. У ДЕДА ПРОХИ.

Дед Проха — как в округе Михайловского звали Прохора Петровича Петрова — жил в деревне Савкино, что напротив пушкинской усадьбы, за озером Маленец. По роду-племени считал себя потомственным гражданином Воронича, в состав которого входило Савкино. И действительно, как-то просматривая древнюю книгу Воронича, составленную московскими писцами Григорием Мещаниновым и Иваном Древниным в 1585 году, вскоре после разорения Воронича польским королем Стефаном Баторием, нашел я в ней упоминание о роде Петровых, как, впрочем, и другие фамилии людей, поныне живущих в этих краях: Клишовьтх, Кошаевых, Бельковых…

Был дед Проха живой историей пушкинских мест. Родился еще при крепостном праве, пережил трех царей, три революции, войну четырнадцатого года, гражданскую войну и Великую Отечественную. Память его хранила рассказы про недавнее и далекое, в особенности про далекое прошлое Вороничанщины — про войны, богатырей, клады разбойников, дива дивные, чертей, леших и домовых.

Много рассказывал он о строгостях Ганнибалов, которым было все позволено, даже убить человека им было нипочем. Ведь убил же Исаак Абрамович вдову воронического попа, которая отвергла Ганнибала…

Рассказывал дед Проха о жизни в Михайловском сына Пушкина Григория Александровича, у которого в молодости был псарем, «а в собарне той было с полсотни самых лучших охотничьих собак», про первую жену Григория Александровича — «француженку, которая ни слова по-русски не знала, а вино любила очень и меня частенько угощала и на которую было жалостно смотреть, потому что по-русски она ни гугу…». Он хорошо помнил и про то, как в конце жизни, в 1899 году, Григорий Александрович, навсегда покидая Михайловское, «много плакал и убивался, а как пришло время садиться в карету, стал на колени, перекрестился, поклонился до земли дедовской усадьбе, рощам и саду и сказал: «Прощайте, милые мои, навсегда!».

Еще рассказывал он, как праздновали в Святых Горах 100-летие со дня рождения Александра Сергеевича и он, как верный слуга усадьбы, получил медный жетон с портретом поэта. И как евнтогорским попам и монахам завидно стало, что в Михайловское и на могилу Пушкина людей стало ходить больше, чем в храмы их, и как монахи заставили при всем честном народе креститься здешнего еврея-портного и его красавицу дочку, работавших в Святогорской обители по ремонту риз и хоругвей, а потом дочку эту с большим шумом выдали замуж за воронического урядника, назначив его управляющим Михайловского, которое только что было куплено в казну у Григория Александровича…

Говорил дед Проха цветисто и узорчато. С его слов известный исследователь пушкинских мест В. Чернышев записал несколько сказок и легенд.

В 1944 году гитлеровцы сожгли избу старика, и он был вынужден вырыть себе в Савкине землянку, в которой и жил со своей старухой до последнего часа.

Дед был высокого роста, могучего сложения и имел могучий аппетит. Но годы брали свое, а тут еще война, оккупация, жизнь в сырой землянке и другие разные беды и обиды, а главное — постоянное недоедание. Умер дед Проха весной 1946 года, когда всем нам было трудно жить.

Познакомился и с ним в апреле 1945 года в заповеднике, куда он поступил ночным сторожем. Тогда же я и записал со слов старика несколько рассказов о Михайловском и о Пушкине.

— Моему деду его дед много рассказывал про Александра Сергеевича, говорил он. Все Пушкин быстро делал. Ходил быстро, говорил быстро, ел наскоро. Говорил: «Ем недоедаю, святому духу в брюхе место оставляю». Любил зимой с дворовыми в людской лучину щепать, про березу белую. На мельницу в Бугрово бегать любил. Иной раз совсем от муки поседеет, как старый мельник. На свадьбах гулять любил. Праздники любил и все касаемое до деревенских праздников хорошо знал. Одним словом, Пушкин был отлично добрый и веселый человек.

Некоторые из рассказов Прохи я запомнил.

…Есть у Александра Сергеевича стишок о Михайловских соснах, что росли тогда на границе земли Пушкиных. Только в книгах пишут неправильно. Пишут: «на границе владений дедовских», а нужно: «владений дедовцев». Ведь рядом-то с Михайловским была земля деревни Дедовцы, а не чья другая. Дедовские мужики как-то даже жалобу в земство писали, чтобы исправили ученые эту ошибку. Только земский никакого движения этой бумаге и не дал. Так и заглохло все. Теперь писать неудобно. Теперь все люди грамотные стали и во всем сомневаться перестали. Верят в книгу, как в библию, а разговорам не верят.

…Были в Михайловском доме, как полагается, два поминальника, один за здравие, другой за упокой. Каждое воскресенье в двунадесятый праздник поминальники отправлялись с кем-нибудь из дворовых богомольцев в вороническую церковь для поминовения всех скорбящих радостей и упокоения преставившихся рабов божьих — Пушкиных, Ганнибалов и их дворовых людей.

Как-то утром пришла нянька к Александру Сергеевичу, чтобы взять с собой в церковь поминальник. Пушкин и говорит ей: «Постой, говорит, минутку, нужно мне в эту святую книжицу записать одного дружка». Взял поминальник за упокой и написал в нем «новопреставленного раба божьего священнослужителя отца Лариона». Нянька-то была неграмотная, ей и невдомек, про что написал Александр Сергеевич.

Принесла она поминальник в церковь, заказала просвирки, сдала все ктитору и стала бить поклоны. Подошло время поминовения. Вышел поп Ларион из алтаря и стал листать поминальник — сперва о здравии, потом за упокой. Читал поп скороговоркой, как все попы это делают: «Еще помолимся о преставившихся рабах божьих Аврааме, Петре, Иосифе, боярыне Марии…» — и дошел до свежей записи Александра Сергеевича. Поперхнулся. Перевернул страницу. Глянул на обложку и говорит: «Эва бес, пакость какая!» Оглянулся по сторонам заметили ли люди? А кто это нудное чтение слушает?! И вдруг видит: на паперти — михайловский барин, вид делает, что молится, а сам чуть со смеху не помирает. Понял поп-шкода, чья проделка, откашлялся, да как загудит во всю церковь: «Еще помолимся о новопреставленном рабе божьем боярине Александре»). Сам завернул руку за спину, будто фелон поправить хочет, и Пушкину здоровенную дулю выставил: мол, накося выкуси! А Пушкин — ничего, потому что сам был большой шкода.

…Любил Александр Сергеевич в светлую неделю ходить к отцу Лариону в церковь Воскресенья на Ворониче звонить в колокола. Один раз так ретиво звонил, что у попа голова колесом пошла. Подошел отец Ларион к колокольне и стал махать шапкой, чтобы звонарь кончил гудеть. Пушкин послушался, спустился на землю, подошел к попу, похлопал себя но животу и сказал: «Вот до чего твоей музыки набрался, не помещается!» Поп плюнул, помянул всех чертей и пошел к себе домой, а Пушкин через забор и в Тригорское на куличи и пасху и с женским сословием христосоваться.

…Вот теперь давно уж нет кулачных боев на Сороти. А в старину были. Много охотников имелось до этой забавы. Иной раз на масленой под усадьбой Михайловского собирались люди в числе тысячи, а то и больше. Приходили все воропические, вельяне, опочане. Приезжали на лошадях, пароконно, тройками. Всяко было. Сперва гонялись друг за другом по озеру. Нужно было, чтобы запряженная в корню лошадь бежала рысью, а те, что по сторонам, — скакали. Лихие люди геройство свое показывали. Станет такой богатырь в сторонке, выставит перед собою руку, а на него во весь опор лошади скачут. Когда подлетят кони, он должен ударить ладонью по торцу оглобли и остановить тройку.

Это считалось большим искусством, и такого лихача угощали всем обществом. Другие силачи на этом игрище руками ломали железные подковы, ременные гужи рвали.

Потом все, кто был на гулянье, разделялись на две части и устраивались линиями в боевом порядке. Сперва с обеих сторон выходили малолетки и начинали задир. Потом шел поединный бой. Выходил из линии какой-нибудь молодец, вызывал соперника, и начинался бой. А уж потом всенародное сражение. Бывало, после сражения иных с поля да прямо на господский двор Михайловского несли кости вправлять…

Пушкин любил смотреть на эти игрища, а иные помещики здесь и сами свое молодечество показывали.

…У меня в деревне Савкино байня дюже хорошая. Без трубы. Одна каменка. Топлю я ее, покуда от ней не пойдет вопль и она не станет сладкая. Тогда я открываю в потолке душник и выпускаю зной, беру веник и иду мыться. Хорошо драть свое естество веником, когда оно еще не умылось.

Иногда хожу в байню то не один, а два раза. Зайду, попарюсь, обомлею, потом уйду в избу. Ежели воды и тепла много, то обязательно схожу в баньку пострадать еще разок. Не пропадать же такому веселью и прелести. Ежели сам второй раз не схочу идти, гоню жену, а сам иду квас пить. Выпью шесть-семь кружек, успокоюсь и на печь.

Вообще сказать, черные байни, ежели они топленные по-настоящему, ольховыми дровами, даже пользительнее. Угару, сажи, копоти и иных средств утомления в них не бывает. Моя байня куда лучше, чем заповедницкая, хотя в той и чисто, как в часовне, и она совсем господская. От нее у меня завсегда делается общее снижение сил и головокружение. А от моей байни я имею одну восторженность и сладость во всем теле.

Рубил свою баньку я сам. У нас, у савкинских, испокон веков всяк сам себе рубит. У каждого своя байня. Без байни, как без порток, — тоскливо и простудно!

…Было это накануне духова дня 1908 года. Позвал нас земский начальник Карпов в Михайловское, а было нас — целая артель, шестнадцать плотников и каменщиков из разных окрестных деревень. И сказал Карпов: «Будете дом в Михайловском строить! Завтра закладывать будут. Приедет начальство, духовенство, сам его сиятельство князь Львов… Так чтоб всем вам быть вовремя, в порядке, со струментом. Одеться почище. И чтоб ничего такого-итакого… Понятно?» — «Помилуйте, ваше бродие, как не понятно! Очень даже понятно. Мы ведь тоже с понятием. Как можно!».

Настало утро. Явились мы на усадьбу. Все чисты, фартуки белые, струмент сложили вместе. Вдруг видим: подъезжает карета, потом еще, потом еще… Смотрим, одних попов ввалилось штук этак пять… Едет алтунский князь Львов. Губернатор. Публика вся чистая. Одним словом, картина важная, великолепнейшая.

Поставили посредине двора стол. Попы стали драть молебен. Тут Карпов мне и шепчет: «Давай тащи камни, струмент, сейчас церемонию делать будем… быстро!».

Подошли долгогривые к месту, где дом строить, покропили его святой водой… Подошел губернатор, кинул золотой.

Мы ляпнули на золотой извести и положили на нее огромный, этак пудов на восемь, камень…

За губернатором подошел князь Львов, Александр Иванович. Вырвал он у меня мастерок, подхватил из ящика раствору, высыпал на камень целую горсть золотых червонцев и ляпнул на них известку, а сам этак чудно посмотрел на меня косым глазом и сделал кривую усмешку. А я все вижу…

Потом стали подходить другие господа. Клали всяко: кто целковый, кто полтину, мелочи не клали.

Я все вижу, все смотрю. Успеваю только раствор да камни наворачивать.

Кончили закладку, господа в парк гулять пошли, а Карпов нам и говорит: «Ну, ребята, теперь давай быстрей кладите стенку…» Ну, мы и постарались. Почитай за час добрых пять саженой сложили фундаменту. Уморились. Господа подходят. Стоят, смотрят. И тут вдруг возьми я да и сними шапку, да скажи господам: «Ваши благородия! По русскому обычаю, надо бы это святое дело винцом окропить…» А господа ничего. Смеются. Смотрю — кладут в мою шапку, и порядочно кладут.

Наконец разъезд начался, и все отъехали. Подсчитали мы деньги. Вышло почти десять целковых — целый капитал! И решили мы всем нашим обществом взять два ведра водки и чего-нибудь к ней еще но малости, так сказать. Принесли ее, эту водку окаянную. Вкусили. Закусили. И оказалось мало. Тут стали мы рыться в своих штанах и шапках, копейки собирать. Наскребли бутылки этак на три. А что на нашу могучую братию три бутылки? Благовоние одно, святой дух!

И тут бес возьми и шепни мне на ухо. «Давайте, — говорю я каким-то чужим голосом, — обождем вечера… разроем фундамент, возьмем барские денежки, бог их прости…» Все и согласились. Сделали честь но чести. Развалили, вынули денежки, опять сложили камни… Ну, а потом и началось… Пьем день, пьем другой. Песни поем. Тут же и спим — такое истошное вдохновение на нас нашло! Только приезжает на третий день земский с урядником, оба словно туча грозовая… Подошел земский к фундаменту, посмотрел. Колупнул пальцем известку. Поглядел на палец, потом на нас глянул и, ничего не говоря лишнего, распорядился всех рабов божьих отправить в волостную кордегардию.

И тут началось следствие. И все-то свалилось на меня, как на зачинщика. Карпов говорит: «За это воровское дело, за святотатство, будет тебе три года каторги, как бог свят!» «Господи, думаю, что же теперь делать? Семья-то как?» А семья у меня была большая — сам-девятой. Дома все ревут, как стадо в егорьев день. Душа к аду приблизилась, трясется.

Но прошла каторга мимо моей несчастной жизни, и я воскрес душой. А случилось это так. Зная мое бедственное положение, пришел как-то ко мне новоржевский бобыль Мишка и говорит: «Ладно, давай уж все на себя возьму… А ты живи… У тебя семья, а мне что… Три эти года пройдут, как облако в небе. И никому никакой погибели». Обрадовался я, забегал. Кричу: «Баба, детки, валитесь в ноги Мишке!» А Мишка стоит словно статуй, ухмыляется…

Собрали мы всем обществом, кто угощался на те горькие денежки, по рублю, отдали Мишке, и он отправился куда глаза глядят… Больше мы Мишку не видели. А потом пришла война, и все забылось…

Глава 12. ПОД ПОЛОГОМ ЛЕСА.

Михайловское — это не только памятник историко-литературный, это и своеобразный ботанический, зоологический сад, замечательный памятник природы. Его площадь — это не только те 750 гектаров, которые юридически закреплены за музеем-заповедником Пушкина, но и его охранная зона, в которую входят леса, рощи, поля, на которых расположены сельскохозяйственные угодья местных колхозов, и совхозов, и лесничества, на пространстве нескольких тысяч гектаров. В нее входят бывшие поместья Ганнибалов и других помещиков — знакомых Пушкина: Январское, Батово, Воскресенское, Лысая Гора, Дериглазово и так далее. На этой территории и находится все типичное для Псковщины, для природы северо-западного края нашей Родины — озера, реки, болота, леса, овраги, поля, поля, а в них все виды растении, птиц, зверей, свойственных географическим и климатическим условиям местности.

Являясь в течение многих лет (с 1899 года) особо охраняемым местом, заповедник сохранил в себе такие образцы фауны и флоры, которые редко встречаются в других местах Псковского края. В этом отношении заповедник — настоящий зеленый оазис. В нем можно выделить: сосну обыкновенную и корабельную в возрасте свыше 250 лет, березы и ясени многих сортов, клен обыкновенный, татарский, южный, американский, тополь простой, круглый. Еще не так давно в Пушкинских Горах, неподалеку от почты, росли несколько штук итальянского пирамидального тополя. Для здешнего края это большая редкость. Под пологом леса и на усадьбах произрастают многочисленные виды кустарников; белая ольха, красная, черная крушина ломкая и слабительная, лещина, бузина, черемуха черная и белая, калина белая и красная, жимолость простая и татарская, бересклет, боярышник, шести сортов ива серебристая, корзиночная, японская, самостригущая, самораздевающаяся, обыкновенная, несколько сортов сирени, клен-малина, десять сортов шиповника, сотни сортов яблони, груши, сливы, вишни. Чего-чего только здесь нет! Ведь при Ганнибалах здесь работали замечательные садоводы-лесоводы, и не только русские, по и специалисты из Германии и Франции.

Заповедник — это парки разных стилей, это рощи разные-разные (березовые, дубовые, еловые, сосновые, ольховые). Это бор, местами труднопроходимый, сказочный. В нем зоркий глаз встретит все, о чем Пушкин говорит в своем стихотворении — песне-сказке о медведихе:

Как весенней теплою порою
Из-под утренней белой зорюшки,
Что из лесу, из лесу из дремучего
Выходила бурая медведиха
Со милыми детушками-медвежатами
Погулять, посмотреть, себя показать.

Пушкин далее упоминает в сказке живущих в его лесном царстве зверей больших и зверишек малых: тут и волк, и бобр, белочка и лисица, горностай и байбак, заяц и еж… И все это сегодня есть в пушкинском заповедном царстве. Глаз человека здесь встретит барсука, кабана, лисицу, белку, енота, зайца, горностая, норку, куницу, дикую козу, ондатру. Здесь часто пробегает волк. Проходом в глубь области пасутся лоси, не так давно молодой лосенок в течение нескольких месяцев содержался на конном дворе заповедника вместе с другими животными.

А полета лет тому назад недалеко от устья Сороти был убит последний медведь, чучело которого до войны хранилось в Пушкиногорской школе имени Пушкина. Правда, лет двадцать пять тому назад группа школьников из Сибири привезла в подарок заповеднику молодого медвежонка, только я решил не оставлять его в Михайловском, а передал в Ленинградский зоологический сад.

По берегам озер, рек и ручьев попадаются коростели, дупеля, бекасы, дикие утки разных пород, среди них есть такие, которые делают себе гнезда не на земле, а на деревьях, здесь живут выдры. Речной бобр, которого пытался развести здесь сын поэта, заядлый зверовод Григорий Александрович Пушкин, не ужился, хотя в народе ходят назойливые слухи о том, что бобр здесь все же водится… И вот недавно писатель, знаток природы Василий Песков бобра в Михайловском все же встретил!

Исключительно богато царство пернатых. Здешние озера, река Сороть и мелкие речушки исстари богаты рыбой — язем, щукой, линем, карасем, лещом, окунем, шелеспером, ершом, плотвой. Изредка попадается сом и налим. Имевшиеся некогда в изобилии раки ныне совсем редкость. Когда-то рыбоводством здесь занимались Ганнибалы. В усадьбе Михайловского и Петровского у них были даже свои «рыбьи садки», в которых выращивались мальки разной рыбы. В 1951 году один из рыбаков деревни Дедовцы поймал щуку, в губу которой было вделано серебряное кольцо, на котором можно было рассмотреть следы Ганнибалова родового знака, а не так давно был пойман сом полутораметровой длины…

В Михайловском есть все красы русской природы и ее чудеса.

Однажды я рассказывал о том, как на усадьбе Михайловского, в пруду, что у «Острова уединения», поселилась выдра и вывела пятерых выдрят и что получилось, когда один из московских фоторепортеров захотел сделать снимок ее семейства; как перепугал поэта Михаила Александровича Дудина горностай, устроивший себе жилье под полом его светелки. Подобные истории случаются здесь нередко. Как и во времена Пушкина, тут бывают чудеса — по ночам лешие в лесу бродят, в яблоневом саду домовые шуруют, в «пруду под ивами» русалки купаются. Одного домового как-то сторож поймал, им оказался инженер-ученый, химик, остановившийся на Пушкиногорской турбазе, — большой любитель антоновских яблочек. Или вот еще несколько коротких историй из жизни животных.

Глава 13. ЕНОТЫ.

В Михайловском всегда люди. Их очень много. И звери и птицы привыкли к ним. С ними часто заигрывает белка, когда видит, что человек предлагает ей пряник. На дорогах и аллеях можно видеть енота, который шурует по урнам для мусора. Однажды я видел такое. Возвращаюсь как-то ночью из Пскова в Михайловское. Ехал на машине через лес, проехал по берегу Маленца. Дорога вбежала в темный лес. Вдруг посреди дороги показался некто с круглым фонарем. Шофер остановил машину. Выйдя из машины, я увидел… енота, на голове которого была надета стеклянная консервная банка. Вероятно, в поисках пищи он наткнулся на банку с остатками чего-то вкусного, просунул в банку голову, а вынуть ее обратно не смог. Вот он и бегал по лесу в поисках спасения, а в конце концов подбежал к человеку. Подойдя к зверьку, я осторожно схватил банку и стащил ее с головы енота; тот, почувствовав свободу, моментально юркнул в придорожный кювет — и был таков!

…Однажды одна тетя, гулявшая в лесу, подошла к вывороченному пню, у основания которого грелась на солнышке семьи енота. Еноту показалось, что пришел охотник: он схватил экскурсантку за штаны. Та стала кричать благим матом на весь лес — сбежались экскурсанты… Енотиха со своими ребятами юркнула в нору. Экскурсанты долго смеялись над тетей.

Глава 14. КУНИЦА.

Однажды шел я по Еловой аллее и увидел экскурсанта, на шее которого лежала… куница. Я спросил его, откуда она у него. Он ответил, что она ручная, что купил он ее малюткой три года тому назад у здешнего лесника…

Глава 15. ЗАЙЧАТА.

Однажды во время окашивания сада Михайловского косари нашли на земле гнездо, в котором лежали клубком зайчата. Они казались еле живыми. Я переложил их в свою кепку, чтобы унести в другое закрытое место. Поднеся к кусту орешника, я только собрался их переложить в ямку, как они встрепенулись и мигом разлетелись в разные стороны.

Глава 16. ЖЕРЕБЁНОК И МАШИНА.

Один жеребенок остался сиротой. Он был еще совсем маленький. Его звали Сенька. Мать кормила его своим молоком. После смерти кобылы жеребенок сдружился с шофером грузовой машины и бегал за ней, как когда-то бегал за кобылой. А когда машина останавливалась, он, устав бегать, лез под машину.

Глава 17. БЕЛИЧЬЕ ГНЕЗДО.

В осенние дни в Михайловском часто дуют сильные ветры. Они ломают стволы старых деревьев, вырывают их с корнем, причиняют другие беды паркам и рощам. Как-то порушил такой ветер старую ганнибаловскую липу, поломал, повалил ее на землю. Стали ее убирать. В ней оказалось два дупла: в одном — большой пчелиный улей с прекрасным медом, в другом — беличье гнездо. Белка очень хорошо подготовилась к зиме. Дупло было большое, теплое, с понатыканной во все стенки паклей, беличьей шерстью и пухом. В одном уголке лежали сушеные грибы, в другом — орехи, в третьем — яблоки. Благодать. Отрезали мы кусок ствола с ульем и отправили его в амбар, где зимует пчелопасека заповедника, отрезали другой — с беличьим гнездом — и прикрепили его к столбу деревянной ограды, что стоит неподалеку. Первое время белка боялась подойти к своему обновленному домику, бегала вокруг да около него, а потом все-таки решилась: уж больно хороши были в нем запасы!

Глава 18. ПЕЛ СОЛОВЕЙ.

В один из прекрасных летних дней, во время прохода экскурсий по дому-музею, как говорится при всем честном народе, в кабинет поэта влетел соловей, сел на оконную занавеску и запел. Пел долго, заливался. Весь народ застыл в сердечном умилении, некоторые заплакали, а соловей все пел, пел…

Глава 19. В ДОМИКЕ НЯНИ.

Однажды чей-то большой пес забежал в домик няни, залез под печку и сладко-сладко задремал. Смотрительница музея не заметила этого, а посетители домика смотрели и думали, что это так и нужно, что это подобие пушкинского пса Руслана, о котором экскурсовод только что рассказал им в зальце дома Пушкина, где висит портрет этого пса. Иные посетители жалкому бездомному дворняге даже конфетки кидали… Лично я сам все это видел, а вот леших, домовых и русалок до сих пор мне видеть не пришлось. Многие же экскурсанты меня клятвенно заверяют, что они видели!

Глава 20. ЗОЛОТОЙ ПЕТУШОК.

Зима на пушкинской земле бывает капризная — «то как зверь она завоет», то такими снежными сугробами все занесет, что еле-еле доберешься до Михайловской усадьбы. У дома Пушкина сугробы высотою в два метра и выше. Холодно. Куда-то попрятались все птицы. И только в домах, где люди, повсюду тепло. Теперь в Пушкинских Горах и в округе их печи не только дровяные, как то было при Пушкине, но и газовые, электрические, паровые… Благодать!

И только у птиц все как было встарь. Для них такая зима — беда! Все в снегу: и земля, и деревья, кусты и кормушки. Все похоронил снег…

У меня дома свое птичье царство. В нем не только воробьи, голуби, утки, но и поползни, синицы, дятлы, сойки и… золотой петушок. Петухи особенно боятся морозов. А мой потух не простой, а ученый — «пушкинский», летом все им любуются… Вот я и решил благоустроить его вольер: обил стены дерюгой, на пол положил соломенный тюфячок, двери обил войлоком, провел внутри электричество. Лампочка большого накаливания не только светит, но и греет петушиную хибарку. В стенке домика я сделал дырку — вентилятор с задвижкой. Благодать!

Стал мой золотой жить в полном благополучии. Узнавши про его блаженство, местные воробьи, ютившиеся под застрехой дома моего, стали залетать в вольер через вентилятор. В петуховой хоромке не только тепло и светло — в ней и кормушка с зерном и хлебными крошками, и кринка с теплой водицей… Сперва прилетел воробышек-разведчик, а за ним и целая стая. Петя против гостей не возражал. Одиночество ему было в тягость… А тут — целая стая веселых пичуг. Одни стали Пете перышки чистить, другие песенки чирикать, петь, третьи плясать…

Первоначально, когда я утром приходил в вольер, чтобы его почистить и накормить хозяина и гостей, воробышки забивались от страха в угол, под потолок. Потом привыкли. Как только открывал я утром двери, все хором кричали: «Здравствуйте. Семен Степанович, здравствуйте!».

— Ну, как вы тут живете? — спрашивал я.

И все хором мне отвечали: «Дружно, дружно». А Петя радостно кричал: «ку-ка-ре-ку!».

Глава 21. ВОРОБЕЙ-РАЗБОЙНИК.

Весна. Как всегда, над карнизом дома Пушкина ласточки слепили уютное гнездышко. И вот какой-то местный воробей-прохиндей, как это нередко бывает, решил присвоить его себе. Очень уж оно ему понравилось. Залез в чужой дом, зачирикал: «Мой, мой дом, мой, мой…» Как ни старались ласточки изгнать насильника — ничего не получалось. Воробей топорщил крылья, угрожая страшным криком… Отлетели в сторону бедные хозяева, стали взывать о помощи… Слетелась целая стан птиц. Посмотрели на воробья и улетели. Вскоре стали прилетать обратно. У каждой птицы в клюве был кусочек земли. Одна за другой они подлетали к гнезду и стали заделывать отверстие крыльца. Вскоре воробей оказался замурованным, и стая разлетелась. Пленник поднял неистовый крик.

Глядючи на все это действо, пожалели мы воробья. Принесли лестницу, вскрыли «тюрьму», воробей выскочил из гнезда, как из пушки, и был таков. А ласточки вернулись в свой домик и запели радостную песню.

Глава 22. СКВОРЦЫ И СИНИЦА.

У балкона моего дома небольшой ягодник, в нем разная смородина, крыжовник, черемуха, боярышник, барбарис. Тут же яблоня, на которой растут райские яблочки маленькие, ядреные, как недоспелая рябина. Это место одно из самых любимых здешними птицами. На дереве скворечник, не один десяток скворцов вырос в нем. Однажды здесь случилась драма. Это было весною, в период птичьего гнездования. Начала скворчиха в своем домике нести яйца. Положит яичко и улетит в поле. Вернется вечером, а яичка-то и нет. Так продолжалось несколько дней. Загрустили самец с самкой, стали думать-гадать, что же делать дальше. Позвали на помощь родичей. Слетелась целая стая. Зашумели, засвистели и решили поймать вора… Снесла скворчиха еще яичко. Спряталась стая на деревьях, что стоят вокруг и около яблони со скворечней. Притаились, смотрят. И вдруг видят, как подлетела к яблоне синица и вскочила в скворечник. Через некоторое время она высунулась на крылечко домика и стала облизываться.

Тут стая скворцов подлетела к домику, загнала синицу внутрь, а сами стали по очереди туда залетать. Обратно птицы выскакивали кто с перьями, кто с клочком пуха от синички, а вскоре вытащили и ее и бросили на землю. А потом сели все вокруг домика и запели песню.

Глава 23. ЛЕБЕДЬ НА СОРОТИ.

Люблю смотреть на Сороть, всегда люблю: и весной, и летом, и осенью, и зимой. В ней я вижу начало начал прославленного ландшафта Михайловского. Она бескрайна и уютна, величественна и интимна. В ней ощущаешь откровение пушкинской природы, бесконечность пространства, нескончаемого во времени. Здесь, конечно же, здесь пронзило великое видение Пушкиным России и ее таинственного духа!..

У берегов Сороти он видел все сущее — воду-живицу, поющую, вопиющую, спящую, чудеса творящую. Вокруг нее старое, новое, вечное… селища, городища, холмы, нивы, Дедовцы-зимари, колдовские камни, знаки, дорожки, ведущие повсюду, и даже «к богу в рай, на самый край…».

Здесь пролегает основная трасса, по которой идет перелет птиц из Египта в Мурманск, из Никарагуа в Псков, из болгарского Пловдива в Пушкинские Горы. На древнем озере Кучане пролетающие птицы — гуси, утки, лебеди — обычно отдыхают. Бывает иной раз, проходишь по берегу, сядешь на лавку, знаешь, что вокруг никого нет, и в то же время сознаешь, что все-таки кто-то есть. И вдруг видишь цирковой прыжок какого-то зверя. Кто это? Это выскочила из своей норы выдра и стала купаться. Ах, как красиво, с какими фокусами купается она!..

Когда в этом году пришла зима на Сороть и Кучане и их сковало льдом, вода текла открыто лишь в устье реки… Однажды, проходя по берегу, я вдруг услышал странный крик. Стал смотреть туда-сюда и вдруг увидел… лебедя, который в торжественном одиночестве важно плавал от берега к берегу, то вверх по течению, то вниз…

С тех пор я целый месяц почти каждый день по утрам шел на Сороть и смотрел на своего красавца и кричал ему: «Здорово!» Он молча отплывал в глубь реки. Так было в ноябре. Вскоре я уехал в отпуск. Вернулся во второй половине декабря. И сразу же побежал на Сороть. Смотрю и вижу — лебедь мой на месте. Все как прежде было.

Но вот неожиданно в Михайловское пришла оттепель. Все раскисло. Круглосуточно стал лить дождь. Лил целую неделю. Затрещал лед. Вода хлынула на берега и затопила все, как это обычно бывает весной, а не зимой… Лебедю стало вольготней. Изредка он стал подплывать к лаве, выскакивать на южный берег и подходить все ближе к дороге, которая ведет к моему дому. Он останавливается, поднимает голову и слушает, как мои домашние гуси и утки резвятся на «пруду под ивами» и радостно гогочут. Лебедь слушает их голоса. Замирает. Что-то чудится ему. Видно, хочет подлететь ближе к пруду, познакомиться с моими зимородами, но не решается.

Каждый день я подхожу к Сороти. Смотрю на своего лебедя и думаю: «Ох, ох, спаси птицу бог! Только бы какой-нибудь прохиндей-охотник не подстрелил ее!».

…Как обычно, рано утром я делаю обход усадьбы Михайловского. Подошел к плотине, что у пруда под ивами, стал смотреть на Сороть искать глазами своего дорогого лебедя. Вижу — плавает…

Он подплыл и прилепился к кромке южного берега, засунул голову под крыло и застыл… Вдруг из воды выскочила выдра и прыгнула на спящую птицу. Дикая уточка, что была неподалеку от лебедя, громко крякнула, взлетела и понеслась в сторону Савкиной горки. Лебедь встрепенулся, раскинул свои широкие крылья, словно орел на старинном знамени, взвился над водой и прыгнул на зверя. И вдруг исчез… Мне показалось, что выдра схватила его за ногу и юркнула с ним под воду, в свою нору… «Конец! Конец!» — подумал я. Долго стоял, смотрел, смотрел, но так и не увидел больше своего красавца…

Через час-полтора опять иду по плотине и по привычке поворачиваю голову к Сороти и… глазам не верю… Вижу… Чудо… Мой красавец на месте, плавает по воде. «Жив. Жив. Жив!».

Как сейчас вижу выдру. Вот она крутится по берегу, прицеливается к лебедю. Прыжок… Нет птицы!..

А он, оказывается, жив. Опять гордо и величественно плавает по Сороти. Урра!

Глава 24. БЕЛЬЧОНОК.

Дом, в котором я живу, стоит на окраине усадьбы Михайловского. Окна его расположены по четырем сторонам света. Через них я всегда могу видеть все, что захочу, — пушкинский сад, голубятню, пасеку, Сороть, и дали за ней, и «пруд под сенью ив густых», и кто куда идет, и по какому делу… Дому этому уже более ста лет. В нем всегда жили управители имения.

А под окном у меня стоит старая береза. Огромная, толщиной в метр, красавица. Она стоит рядом с прудом, на самом краю берега. Перед нею небольшая светлая поляна, вокруг которой венком расположились густые ивы, а дальше — фруктовый сад. Живет береза барыней, у нее всегда много и воды, и солнца, и защитников от ветров. Хотя она и старая, но выглядит очень молодо. Зелень у нее густая. Кора могучая, никакого сушняка не заметно. Из окна мне хорошо видна эта береза, я знаю все ее повадки и секреты, мне хорошо известно, когда и что с нею происходит, кого она принимает, кто у нее в гостях и о чем она ведет беседы с паломниками по пушкинским местам.

Я люблю делать для птицы скворечники, птичники, дуплянки. Просмотрел много книг с описанием, как некогда изготовлялись птичники. А делались в старину, нужно сказать, чудесные домики сказочные терема, и дворцы, и часовенки. Особенно поправились мне многоэтажные резные скворечники.

Вот я и соорудил в Михайловском скворечник-хоромы. Первый этаж с портиком, а второй — с резной антресолью. Уж не знаю почему, но домик показался моим скворцам подозрительным. Они долго его рассматривали и спереди, и с боков, и с крыши, заглядывали в окошко, но зайти внутрь не решались. Так вот мой домик и не был в тот год заселен. Я даже обиделся на неблагодарную тварь.

Прошло лето, прошла зима, и наконец показалась новая весна. И вот в один февральский день я увидел, что в моем домике есть жильцы. Это были белки — самец и самка. Самец облюбовал себе верхний этаж — антресоли, самка поселилась внизу.

Целыми днями они таскали в свой дом какие-то «мебели и оборудование». Бывали дни, когда часами они сидели в своих хоромах, высунувшись в окошки, и о чем-то беседовали, поглядывая на мой дом.

Ни я, ни домашние мои — никто их не тревожил. Мы старались делать вид, что ничего не замечаем. Всем нам очень хотелось, чтобы белки к нам привыкли. Так это в конце концов и получилось. Белки стали подбегать к садовому столику, который издавна стоит под этой березой, и принимали наши дары: желуди, шишки, орехи, сахар, сушеные яблоки и грибы, которые мы с вечера им подготавливали. Спустя некоторое время я увидел, что супруг белочки скучает в одиночестве, его благоверная куда-то исчезла. Оказалось, у них прибавление семейства — пятеро маленьких бельчат.

Наконец весна совсем разгорелась, стали раскрываться почки на березе, и в окошечке появились малюсенькие зверьки. Когда они слишком высовывались из окошка, папа сверху угрожающе фыркал, мама кричала, в домике были слышны возня и писк. Вероятно, папа и мама прививали своим детенышам необходимые культурные навыки.

Проходили дни. Я непрерывно наблюдал беличье семейство, стараясь увидеть все, что происходит в домике. И вот однажды вижу, как выходит из дому белка-мама, а за нею гуськом бельчата. Шествие замыкает папа. Вот все зверьки уселись на толстый сук. Папа о чем-то поговорил с мамой и вдруг сделал в воздухе сальто-мортале. Перепрыгнул на другой сук и вспорхнул обратно. Потом он вновь перепрыгнул на сук, который поближе. Прыгнул медленно, словно показывая детям, как это нужно делать. И так несколько раз. Я успел разглядеть, что он присел на задние лапки, потом оттолкнулся ими от сука, выкинул лапки вперед. Мать и ребятки внимательно смотрели на папины упражнения. «Ну, вот так, — сказал папа, — давайте начнем…».

Бельчата запищали и стали растерянно ползать по суку, трясясь от страха. Тогда разгневанный папа бешено запрыгал с сука на сук и стал зло кричать на маму и детей. Испуганная мама прыгнула, за ней стали прыгать и малыши. Но один бельчонок все же не решался оторваться от сука, к которому прижимался, и ревел благим матом. Наконец и он прыгнул. Сделал все так, как учил отец, — присел на задние лапки, кинулся вперед, выставив передние лапки, но чуточку не долетел, успел только схватиться коготками за кору дерева да так и повис.

Все семейство забегало, запищало. Вдруг малыш сорвался и полетел вниз на землю с высоты, почитай, десяти метров. Я бросился к нему. Он лежал на боку, дергая лапками. Я осторожно взял несчастного зверька и побежал домой. Там положил его в мягкую шапку и стал думать, что же теперь делать, Зверек оказался живучим и быстро отлежался. На другой день утром я увидел, что скворечник на старой березе пуст. Вся беличья фамилии исчезла. Остался лишь мой малыш.

Неудачник был еще совсем несмышленыш. Нужно было его кормить. А как кормить? Взяли мы глазную пипетку, согрели молочка и дали ему пососать. Он сразу же догадался, что к чему. Через несколько дней пипетка уже не годилась, потребовалась маленькая бутылочка с игрушечной соской… Наш питомец ловко схватывал ее лапками, зажмурив глаза, сосал молоко.

А потом все пошло как по писаному. Наш бельчонок стал быстро расти, шубка его делалась все гуще и красивей. За лето он вырос в великолепную белку.

Подошла осень. Поспели яблоки, орехи, грибы — до всего этого бельчонок был большой охотник. Назвали мы его Ваней. Эту кличку он запомнил и сразу отзывался на нее. Потом к клетке я пристроил дуплянку, куда он отправлялся на ночлег и где у него было свое одеяльце и кормушка.

Сидя в своей клетке, бельчонок стал делать запасы на зиму, складывать под одеяло орешки и грибы. Стоило подойти к клетке и сделать вид, что хочешь подобраться к его зимним запасам, как он начинал сердиться и спустя некоторое время перепрятывал запасы в другое место.

Раза два в неделю мы выпускали его погулять. Что тут делалось! Он носился по комнате, делал фигуры высшего пилотажа, забирался на мою кровать, под подушку и оттуда вылетал как пуля и снова влетал в свою клеточку.

Особенно Ваня любил сахар и конфеты. Он знал, что у меня в пиджаке есть для него заветный кармашек, а в том кармашке — сладкое. Стоило мне войти в комнату и открыть клетку, как бельчонок прыгал на меня и бросался в карман, ухитряясь залезть в него весь целиком, набивая за щеки сладости.

Баня знал, что я возвращаюсь с работы в пять часов. Это время сторож в Михайловском отбивает пятью ударами в старинную чугунную доску, и точно в этот час Ваня садился у окна, поджидая моего прихода…

Так прошла долгая деревенская зима, и вот вновь весна. Наш Ваня затосковал, стал другим; то лежит соня соней, то вдруг как с ума сойдет — такие начнет выделывать фортели.

Однажды я уехал на несколько дней в командировку в Ленинград. Вернувшись обратно, увидел, что мои домашние смотрят на меня виновато.

— А где Ванечка? — спросил я.

Ванечки дома не было. Что же произошло? Оказывается, убирая комнату, забыли закрыть форточку. Зверек воспользовался этим, выскочил через окно в сад, только его и видели.

Глава 25. ЯБЛОЧКО.

А еще за окном моего дома по соседству со старой березой живет высокая дремучая ель. Ей уже, должно быть, за полтораста лет. Так утверждают лесоводы, да я и сам вижу, какая она старая. Во времена Пушкина она только начинала свою жизнь.

В осенние дни на вершину ее часто садятся серые тучи, им хочется отдохнуть, прежде чем лететь дальше на юг, вдогонку за птицами…

«Эй, — кричу я туче, — куда это ты, растрепа, плывешь?» Она долго молчит. Ее корежит мозглятина, трясет свирепый ветер, и я еле слышу хриплый шепот: «Лечу туда, не знаю куда…» — «Ну и лети с богом». — соглашаюсь я. И скоро туча исчезает. А я вновь припадаю к окошку и гляжу, и гляжу на вес, что делается в саду, у речки, за холмом… Смотрю глазами усталого старого кота.

А на вершину ели уже присела другая тучка…

За окном моей хижины стоит старая яблоня. Я сажал ее тридцать три года назад. Саженцу было тогда лет семь-восемь. А теперь яблоне уже под сорок, и она старая-престарая.

Когда дереву пятьдесят лет, то человеку, считай, что уже сто за это время минуло. Такова природа вещей, как сказал когда-то старик Лукреций…

Вот люди увели с яблони ее веселых румяных ребятишек и дерево стало унылым и дряхлым…

Я давно приметил, что яблоневое дерево, расстающееся с яблоками, старается сокрыть хоть одного своего детенышка, спасти его от жадных человечьих рук. Прячет дерево своего последыша, помогают ему все сучья, ветки, листья… Ловко прячут, сразу ни за что не найдешь!

Долго висело последнее яблочко на моей яблоне. Где оно было спрятано, знали лишь яблоня и я. Все смотрел я на дерево и ждал того часа, когда яблочко заклюет свиристель или украдет сойка…

И вот однажды пришел в сад сторож. Долго и хитро разглядывал он каждое дерево, особенно мою старую яблоню. Тряс сучья, работал пронырливо и настойчиво. Знал, что есть у яблони свой завет… Глядел, глядел и все-таки высмотрел, нашел то, что искал. А яблочко-то уже было не простое:

Соку спелого полно,
Так свежо и так душисто,
Так румяно-золотисто.
Будто медом налилось!
Видны семечки насквозь…

Схватил сторож торопливо яблоко и исчез за углом.

— Эй, стой, куда ты? — крикнул я ему вдогонку.

Он повернул назад, подошел к моему окну и усмехнулся весело:

— Здравствуйте, а я яблочко нашел!

— Вижу, вижу… Приятного тебе аппетита, — ответил я и отвернулся.

За окном моей хижины стоит старая бедная яблоня. Она совсем голая. Голо и пусто все вокруг. Голо, пусто и в сердце моем. Так бывает всегда поздней осенью, когда приближается первоснежье.

Глава 26. ГЕРБАРИЙ.

Когда Пушкин прибыл в Михайловское, первыми встретили его цветы! Они ведь в Михайловском всюду — в лесах, полях, парках, садах! И всюду они разные, разные во всякое время года. Зимой дома, на подоконниках, они ведь не просто цветы, по и цветочные часы, цветочный градусник, барограф, санитар и лекарь. Один ванька мокрый чего стоит. О, как он пышно цветет, как любит ласковые слова, тишину, уединение. Но вот приходит весна, и вся земля покрывается цветами, как ковром, — земля становится голубой, как небо, белой, как платье невесты, розовой, как золотой солнечный луч, — это цветут подснежник, перелесок, фиалка, петуния. А вот и лето — с его розами, шиповником. Какое разнообразие повсюду! Это только на древней Михайловской земле растет такой шиповник — густой, сплошь в бутонах, как люстра в горящих свечах в древнем храме. Его вырастил пятьсот лет тому назад какой-то «местный Мичурин». Никто не пройдет мимо такого пышного благоухающего куста, чтобы не полюбоваться, не насладиться его запахом. А местный клен-малина — цветок, который совсем недавно был зарегистрирован ботаником В. Миняевым в цветочном словаре СССР. Он густой, широколистный. На каждом соцветии десятки бутонов. Они зацветают в конце мая и цветут до сентября. В их гуще живут здешние дрозды и другая разная пичуга.

В поэтическом словаре Пушкина часто звучат «цветочные» слова: роза, резеда, ландыш, акация, анис, лилия, мак, шиповник, амарант, василек, ревень, хмель, гвоздика, боярышник, чебрец, незабудки…

Среди цветов были и есть очень древние, такие, например, как багульник. Цветы привозили, сеяли и сажали из многих мест «в разны годы» разные люди. Сажал прадед Пушкина Ибрагим Ганнибал, привозивший их из Питера и Прибалтики, сажали дед и бабка поэта, родители Пушкина, друзья из Тригорского. Летом в Михайловском был цветочный рай. Но пот приходила осень, а с нею и «цветы последние», воспетые Пушкиным.

Случалось ли вам бродить в Михайловском в сентябре по осеннему парку и усадьбе, когда отлетают бурые, золотые, багряные листья, когда все словно ржавеет, и наливаются плоды шиповника, и, словно последний подарок уходящего года, природа подносит нашему взору букеты голубых, красных, розовых цветов с золотыми серединками. В них есть что-то, не позволяющее нам пройти мимо. У каждого человека они вызывают в душе что-то свое.

Стихотворение «Цветок засохший, безуханный…» было написано Пушкиным осенью. Это пора прощания с живыми цветами, которые не подвластны ни снегу, ни морозу, ибо они вошли в книгу, гербарий, альбом, чтобы пробуждать в человеке мечты и сладкие раздумья о былом в тихие зимние вечера у камелька.

Цветы Михайловского впитали в себя голубизну здешнего неба, Сороти, зелень его лесов, деревьев и трав и все цвета небесной радуги, осенявшей эту землю испокон веков. Так было при Пушкине, так оно и сейчас.

Перед смертью Пушкин просил свою жену не забывать Михайловское: побывать там с детьми, пожить среди цветов и трав, похоронить его на этой земле. Наталья Николаевна выполнила свои обещания полностью. Она приезжала сюда дважды: в 1841 и 1842 годах. Она приложила все свое старание к тому, чтобы на могиле поэта был воздвигнут памятник. Она привезла сюда детей: Сашу, Машу, Гришу, Наташу — и вместе с ними провела «ботаническую экспедицию» по Михайловскому и его округе. К сожалению, она приехала во второй половине августа, в пору «цветов последних». Вместе с Натальей Николаевной приезжала ее сестра Александра Николаевна и ее знакомые Густав и Наталья Ивановна Фризенгофы. Наталья Ивановна была приемной дочкой тетки жены Пушкина — Софьи Ивановны Загряжской.

И вот Наталья Николаевна, дети и гости решили на память о поэте собрать гербарий цветов и трав Святогорья. Они обошли поля, луга, парки Михайловского, Тригорского и даже побывали в Острове, куда ездили в гости к своим знакомым Корсаковым. Они изготовили альбом и стали собирать растения. Их было уже немного. Утренние заморозки сделали свое дело. «Экспедиция» работала три недели, с 15 августа по 7 сентября.

Собранные образцы засушили и на отдельных листах альбома сделали композиции. Командовала «ботаниками» Наталья Николаевна, ведь она, как известно, неплохо рисовала и даже умела делать литографии. Композиции и гербарии получились довольно красивые. Они напоминали гравюры. Под каждым засушенным растением ставилась дата сбора и ими того, кто его принес, — Маша, Гриша, Ната, Таша (Наталия), Александра Гончарова, Липа Вульф, Густав. Все эти надписи сделаны по-французски. Над растениями, кроме дат и цифрового обозначения собирателя, указаны места сбора: Михайловское, Тригоргкое, Остров. Растений в гербарии немного. Эти дикорастущие растения можно сегодня увидеть в садах и парках Михайловского, Тригорского и Петровского, они известны всем. В гербарии есть и культурные сложноцветные растения.

Просматривая цветы в сегодняшних рабатках, клумбах, газонах и парковых полянах, я нашел все цветы, находящиеся в гербарии 1841 года.

Но «ботаники» не ставили своей целью собрать все цветное царство Михайловского. Это была только памятка — сувенир. Гербарий сохранился до наших дней. Он был семейной реликвией Пушкиных. Потом он попал в Бродзяны — имение Г. Фризенгофа, который к 1852 году женился на сестре Натальи Николаевны Пушкиной — Александре. Сегодня он находится в литературном музее Пушкина в словацком селе Бродзяны, неподалеку от города Партизанска.

Глава 27. СИЛЬНЕЕ ВСЕХ БЕД…

В осенний день 18 октябри 1967 года через Михайловские прошел ураган, какого никогда здесь не бывало. Ураган прошел узким, не шире чем полкилометра, коридором в сторону Прибалтики. Это случилось днем, вскоре после полудня. Вдруг. И продолжалось около часу. Сила ветра была неизмеримая. Центром бедствия были сосновые рощи в центре Михайловского. В результате урагана пало одновременно свыше пяти тысяч деревьев, исключительно сосны и ели. Многие деревья были расщеплены, вывернуты с корнем, перекручены или переломаны. Вся территория Михайловского оказалась покрытой сломанными сучьями и ветвями. Дороги стали непроезжими… Дирекции заповедника немедленно обратилась за помощью к своим шефам — воинам. Они быстро откликнулись на нашу просьбу, и в Михайловское походным порядком, с полевой кухней, обозом, тягачами и другими машинами прибыл большой отряд солдат.

Деревья, разделанные на древесину, вывозились на главную поляну Михайловского, где складывались штабелями. Одновременно корчевали пни от погубленных деревьев и вывозили их за пределы заповедника.

Одновременно производилась посадка молодых деревьев взамен погибших. Через два месяца, к середине декабря, ликвидация последствий бурелома была в основном завершена.

А вот еще был год 1978-й — полная невидаль. Беды шли одна за другой.

С 5 по 10 мая барограф делал записи в норме, никаких знаков падения давления атмосферы не показывал. А в ночь с 10 на 11 мая в Михайловском случилось «светопреставление», и продолжалось оно целые сутки. К 7 часам утра пришла тьма египетская, сильнейший ветер и такой огромный снегопад, какого я не видывал доселе никогда, хотя живу здесь тридцать седьмой год, и никто мне про эдакое из здешних жителей не рассказывал. Это было совсем не то, что случилось в заповеднике 18 октября 1967 года.

На этот раз светопреставление было совсем другое. Это было какое-то «чудище, озорно, стозевно…» С неба падали «снежинки» весом по 100 граммов каждая. Они падали на землю, на деревья, на кусты, как мины, и рвали деревья, стволы и сучья, как шрапнель. Все сущее на земле покрылось полуметровой толщины снежным покровом. Снег прилипал к деревьям огромными сугробами и гнул их долу со страшной силой. К концу снеголома в михайловских рощах, парке и усадьбе лежало около двух тысяч сломанных, вывороченных с корнем, поваленных или изогнутых колесом молодых сосен и берез. Большинство их было в возрасте пяти — десяти лет, были и постарше, лет двадцати пяти — тридцати. Полег, как трава, и декоративный кустарник, особенно ивы вокруг «Острова уединения», сирень, жасмин на усадьбе шюта. Повсюду лежали погибшие мелкие пичуги — дрозды, скворцы, зяблики, ласточки, мухоловки и другие пичужки. И только воронье почувствовало себя ладно. Вороны хватали павших и застывших, но еще живых птичек и тащили их в свои углы. Интересно было смотреть на гнездо аиста, в котором аистиха высиживает свое «племя младое». Видя беду и муки аистихи, аист-папа подлетел к гнезду и сел рядом с наседкой. Можно было видеть, как некоторые малые пичуги в поиске спасения бросались в проезжающие по дорогам автомашины; в дома на усадьбе и мою квартиру стучались многие скворцы, поползни и синички. А один скворец даже разбил стекло в оконной раме дома, в котором находится «нарядная комната» нашей хозяйственной части.

Когда все кончилось и я прошелся по парку и рощам заповедника, я завыл, как собака, почуявшая покойника. Но в Тригорском, Петровском и Святогорье все обошлось благополучно.

Я побежал в райком КПСС, райсовет, турбазу. Всюду стал взывать о помощи.

Накупили ножовок, пил, топоров, шпагата. Работа закипела в хорошем аллюре. Да скоро порядок не наведешь. Уж больно большого масштаба лихо!

Я вел записи о тех днях.

Утром 14 мая, когда в Михайловском было серое-серое небо и моросил настоящий осенний дождь, я проходил по роще, на северной окраине поляны, на которой устраиваются наши народные Пушкинские праздники, и вдруг услышал диво дивное — пел соловей. Вот смельчак! Хотя и то нужно сказать по моим многолетним фенологическим наблюдениям соловьи прилетают в Михайловское вместе с ласточками. Это обычно бывает между 10–20 мая.

Со дня окончания снеголома, то есть 11 мая, в заповеднике идут почти беспрерывно дожди. Холодно. На Сороти, в прудах и озерах вновь начала резко подниматься вода. По всему видно, быть у нас второму весеннему половодью!

А 15 мая пришло солнышко, тишина, теплая благодать. Уже вторая неделя пошла этой благодати! Вот как хитро и мудрено все устроено в природе.

А сегодня утром, против всех ожиданий, в Михайловском был заморозок. Записываю этот день — 10 июня. Накануне вообще была сплошная осень, шли холодные дожди, куда холоднее, чем на картине художника Попкова… А вообще — ур-ра!

Октябрь. За прошедшие сто тридцать дней — более ста десяти дней шли дожди. Последнюю неделю дождь льет круглосуточно. В лесах, парках, на лугах, дорогах, дорожках всюду вода, лужи.

Сороть разбухла, вышла из берегов и утонула в озерах, и все это превратилось в «окиян-море». Пришло полое половодье, куда мощнее, чем весеннее. С 1 октября пришлось приостановить работы по очистке озера Маленец. Листья на деревьях стали очень тяжелыми, стали отрываться от стволов сучья, а кое-где попадали и сами деревья. Несколько больших стволов и древних дубов и лип упало в заповедных парках. Среди них старинный дуб в «часах» тригорского парка и ганнибалова липа в Петровском. Очень много покалечено в садах фруктовых деревьев.

Большой урожай яблок, созревание их шло долго. Некоторые сорта созрели буквально на днях. Яблоки водянистые, тяжелые, они стали ломать деревья.

Дожди, дожди…

Каждый входящий в дом приносит с собою от 200 до 500 граммов воды. В музеях началась водяная карусель. Сырость. Появилась плесень на экспонатах… Поэтому пришлось сократить в особо дождливые дни маршруты экскурсий по музеям. А в дни проливного дождя закрывать дом-музей в Михайловском совсем. Комнаты маленькие, ковровые дорожки сразу делаются мокрыми… А созданное за долгие годы хранить надо…

Но этими бедами год не закончился. В декабре ударили сильные морозы, доходившие местами до 50 градусов, и нанесли страшный ущерб садам и паркам. Они искалечили многие деревья, в особенности старые дубы, клены, ясени и декоративный кустарник — сирень, жасмин, шиповник, барбарис, акации, боярышник. Как ни странно, меньше всего пострадала липа. Особенно сильно были покалечены фруктовые сады Михайловского, а в них деревья, которым под пятьдесят и более лет. Все фенологические процессы у деревьев сильно запоздали. Слабо пробуждались почки, не было молодых побегов. Деревья стояли голые. Особенно грустно было смотреть на старинный вяз на дерновом круге перед домом поэта, на «дуб уединенный» и другие древние дубы в Тригорском, которым было 400–500 лет! Уже начинался июнь, все вокруг зазеленело, а «патриарх лесов» не подавал признаков жизни. И невольно думалось: неужели пришел конец самому старому, самому величавому древу пушкинской земли?

Но мы не теряли надежды на то, что дыхание все же к нему придет.

Средства, которые рекомендуют в этих случаях, известны: больше воды, больше удобрений. Две наши машины — поливочная и пожарная — с утра до вечера курсировали между рекой Соротью и парком, лили воду к подножию ствола, на крону — тысячи ведер ежедневно, с перерывами день-два. Кормили его химикатами, особенно обильно конским навозом.

И чудо свершилось. Дуб вновь ожил, проснулись его запасные почки, зазвенела крона, вернулась краса легендарного дерева.

Видя эту нашу заботу, многие экскурсанты и туристы стали объявлять себя нашими помощниками. При входе на усадьбу Михайловского нами был поставлен щит с надписью:

«Дорогой паломник!

Возьми ведро и принеси воды из пруда и полей какое-нибудь дерево или куст!».

Рядом со щитом были поставлены ведра… Тысячи людей отозвались на этот призыв.

И вот результат: вновь зазеленели кусты сирени, орешника, яблони и груши. Вновь пришли в пушкинские сады и парки красота и великолепие.

Глава 28. ЧУДО-ДЕРЕРЕВО.

Жило-было у зеленого лукоморья чудо-дерево дуб-великан. Много-много лет стояло оно нерушимо. А в болоте, что за рекой, обитала смерть. Не раз подкрадывалась она к великану, чтобы сжить его со свету: то морозом ударит, то бурю нашлет, чтобы вырвать с корнем, то облаком всякого гнуса налетит. Облепит нечисть дерево, точит его, вгрызается в ствол, в самую сердцевину залезть хочет. Но ведь дерево-то было не простое, а богатырское. А богатыря не так просто убить! И решила смерть наслать на великана разбойничью рать с огнем, ружьями, пушками, ядрами и бомбами. Но богатырь крепко стоял против поганых, жаркой смолой поливал он врагов, защищая свою родную землю, свой родной уголок, прикрываясь, как щитом-кольчугой, крепкою корою.

Много ран нанесли пеликану злодеи, но так и ушли с лукоморья несолоно хлебавши. Долго залечивал богатырь свои раны. А когда окреп, посеял вокруг своего шатра целое богатырское племя, сам же взял и незаметно покинул свое место. Куда ушел — никто не знает. Только надпись на месте оставил, что, мол, был и ушел навсегда. Не ищите! А взамен себя оставил богатырь молодого внука — малое деревце. Стоит оно на великановом месте, тянется к небу, к солнышку, напевает веселую песенку о дедушке, о том, как он победил смерть, о том, как хорошо жить на свете. Проходя мимо деревца, добрые люди улыбаются, любуются. У кого уши хорошие — те слышат песенку и радуются. А кто туговат на ухо — тот говорит, что это ветер гудит…

Это присказка, конечно, но она к делу…

Каждый день деревья, кусты, луга и поляны Михайловского проявляют свой характер по-новому. Каждое утро вечный хранитель этой великолепной красы заменяет одну из старых картин какой-нибудь новой и как бы говорит нам: «Все это видел и Пушкин…».

Когда погожим июньским днем вы ходите по пушкинским полянам, посмотрите вокруг: каких только нет цветов! Тут и ромашки, и колокольчики, дикая гвоздика и куриная слепота, незабудка и фиалка, земляника и зверобой. В наших руках цветочная краса здешнего края — пестрое смешение красок и ароматов. И это видел Пушкин. Говорят, что наши незабудки столь ярки потому, что они впитали голубизну михайловских озер и весеннего неба. Может быть, это и так. А может быть, они впитали в себя голубизну глаз Пушкина.

Случалось ли вам бывать в гостях у Пушкина летом, когда михайловское разноцветье и разнотравье ложится в «душистые скирды» на лугу возле дома поэта? И везде вас не оставляет запах теплого сена.

Бродили ль вы по парку в сентябре, когда листва на деревьях зазолотилась и побурела, но еще тепло и все замирает в предчувствии перемен? И вдруг, неожиданно, как последний подарок уходящего лета, встретила нас на полянке у липовой аллеи запоздалая семья колокольчиков! У каждого она вызовет в душе что-то свое: один обрадуется, будто нашел жемчужное зерно, другой грустно улыбнется, но оба вспомнят пушкинские «цветы последние»…

Цветы украшали жизнь Пушкина. Они сопровождали его в радости и горести. Они обогатили его поэтический словарь, придали деревенским главам «Онегина» особый колорит.

Цветы, любовь, деревни, праздность,
Поля! я предан вам душой,—

Благодарно восклицает он.

Пушкин всегда любил цветы. В Михайловском полюбил их особенно. Всем сердцем он «стремился к жизни полевой, в деревню, к бедным поселянам, к своим цветам» (курсив мой. — С. Г.).

«У меня на окне всегда цветы», — благодарно писал он Прасковье Александровне Осиновой. Потом Пушкин принес хозяйке Тригорского свой поэтический дар — «Цветы последние…», которые для него были «милей роскошных первенцев полей»…

Великий Гёте, по чудесному выражению поэта Баратынского, «умел слушать, как растут цветы». Умел слушать и понимать тайный смысл цветов и Пушкин. Цветы были для него одним из тех лирических компонентов, которые составляли главное в его поэзии «жизни мирной».

Цветочное царство Михайловского поистине сказочно. Чего-чего тут только нет! Есть цветы, которые пришли сюда неведомыми путями еще сотни тысяч лет назад — из сибирской тайги, с альпийских лугов; есть цветы с востока, из южнорусских степей… Есть цветы, отцветающие, не успев появиться на свет божий, они — «как мимолетное виденье». Есть цветы, которые природа наградила даром долгой жизни. Ученые-цветоводы утверждают, что Михайловской сирени более 250 лет! Есть цветы всякие.

Местное народное поверье угадывало в цветах разные символы. В альбомах уездных красавиц пушкинского времени часто можно не только читать, по и «видеть» лирические стихи и романсы. Они были изъяснены на языке нарисованных цветов. Считалось, например, что изображение цветов шиповника и гвоздики означает пылкую любовь, желтой розы — любовь без измены навеки, лилии — чистоту верного сердца, подснежника — утешение в печали, фиалки — скромность, тюльпана — объяснение в любви, бархатца — поэтическое вдохновение. Все это, несомненно, знал Пушкин, как знали все люди в те времена.

В пушкинское время барометр был редкостью. Ему была исстари замена — цветок под названием ванька мокрый — вид бальзамина. Ежели ожидается хорошая погода — вёдро — сочный стебель ваньки сух, а ежели непогода — с ваньки каплет вода. Не было дома, на окошке которого не стоял бы в горшочке ванька-барометр.

В Михайловском, как и в других сельских усадьбах, были цветочные часы. Они не требовали никакого ремонта, показывали же время очень точно. Известно, например, что летом цветы шиповника раскрываются в четыре часа утра, а закрываются в восемь вечера, мак раскрывается в пять утра, фиалка двухцветная — в семь, вьюнок в восемь часов и так далее. Такие «часы» росли в Михайловском повсюду.

Как и все смертные, Пушкин мог и прихворнуть: то насморк подхватит, то хандра на него нападет, то зуб заболит. Мало ли что с человеком случается! Лекарство от всех болезней было рядом с домом, на огороде, в цветнике, на лугу, а лекарь — все она, его «мамушка», Арина Родионовна. Она все знала, про все ведала, она была ходячей энциклопедией тогдашней сельской жизни. Простудился — пожалуйте принять кленового соку с парным молоком или взвару из цветов заячьей капустки, голова заболела — втягивайте в нос сок плющихи, прыщ вскочил на носу — выпей-ка настоя из анютиных глазок.

Одуванчик — милый, первый весенний цветок, похожий на солнышко, его в наше время выпалывают из цветников как сорняк. При Пушкине к нему относились почтительно, считая эликсиром жизни. Корень его принимали при болезнях печени, настойка из цветов считалась лучшим средством от ожога. Ромашкой молодежь «золотила» в папе свои кудри. Настой из цветов барбариса снимал лихорадочное состояние заболевшего.

Есть у меня старинная, конца XVIII века, рукописная книга в двух томах в добротном кожаном переплете, написанная и собственноручно переплетенная Петром Абрамовичем Ганнибалом, сыном Ибрагима Ганнибала, воспитанника и сподвижника Петра I, владельца именин Петровское. Купил я ее случайно лет двадцать назад на базаре в Опочке. Называется она «Записки о земных произращениях, цветах и благовониях». Чего-чего только в этой книге нет: описание типов парков с чертежами, рекомендации для сохранности лесов и т. п.

В конце XVIII века помещичьи усадьбы на Псковщине запестрели яркими красками гвоздики, анемонов, мячиковых георгинов, левкоев. Стали появляться куртины сирени, белых, красных и желтых роз, впервые завезенных в Россию еще в XVII веке. Стали заводить клумбы с бархатцами, с геранью, которую рекомендовал для садов Петр Т, устраивать цветочные куртины, партеры, клумбы, вавилоны, пилигрины, лабиринты. Обо всем этом рассказывается в этой замечательной книге. Она позволила определить многие старинные сорта цветов и фруктовых деревьев, помогла найти нужный рисунок цветников, установить, где в Михайловском находился «парнас», а где «лабиринт». Она заставила меня организовать поиск цветов, характерных для русского сельского садово-паркового искусства пушкинского времени. Поиск увенчался успехом: удалось найти интересные сорта шиповника, фиалки, сирени…

Долго искал я цветок, ставший в наше время исключительной редкостью, — клен-малину. Нашел я его в двадцати километрах от Михайловского, в бывшей усадьбе приятельницы Пушкина Евпраксии Николаевны Вревской (Вульф), у которой как-то, будучи в гостях, Пушкин сажал в саду деревья.

Сегодня кусты этого цветка вновь украшают сад поэта. Листья цветка подобны кленовым листьям. Цветет он, как шиповник, душист, как малина, и весел, как праздничный ситец. Весною и летом цветет он. Цветет себе и цветет…

Много лет тому назад крупнейший русский естествоиспытатель Дмитрий Кайгородов посадил здесь новый цветок в память Пушкина. Такого цветка раньше в Михайловском не было. Об этом он писал 10 мая 1907 года А. Онегину — известному собирателю пушкинских реликвии: «Я привез в Михайловское и посадил в честь поэта цветы — «Пушкина зеиллоидес» — маленькие луковичные растения, родом, кажется, из Персии.

Первоцветы его в виде барабанчиков зацветают 20 апреля — 3 мая (старого стиля. — С. Г.)». Эти цветы быстро распространились в садах Михайловского и Тригорского…

В юбилейный 1949 год цветоводы Прибалтики из Таллина, Тарту, Риги прислали новые сорта георгинов, гладиолусов, пионов, хризантем, названных их авторами именами героев пушкинских произведений: «Онегин», «Татьяна Ларина», «Ленский», «Арап Петра Великого»… Цветы эти были благоговейно возложены на могилу поэта, а часть их высажена в цветники Михайловского. Михайловские цветы и травы изучались многими ботаниками. В 1970 году в издании Ленинградского государственного университета вышла в свет книга «Конспект флоры Псковской области». Эта книга — итог многолетнего труда большой группы ленинградских ученых, среди которых я должен назвать имя ученого-ботаника Н. Миинева — моего школьного товарища. Будучи в Михайловском, он помог мне распознать забытые старинные растения и новые, появившиеся здесь в послепушкииское время. Так, например, он установил виды древнейших сортов сирени, культура которой была известна на Псковщине уже в конце XVI — начале XVII века. Им был обнаружен в Тригорском куст такой сирени, какой больше нигде на Псковщине нет.

Как-то, будучи в заповеднике, ленинградский селекционер доктор биологических паук П. Медведев обратил внимание на одно растение на полянке, возле аллеи Керн, показавшееся ему интересным с точки зрения селекционера, — это была разновидность ежи сборной. Он взял семена растения, увез их с собой в Ленинград и высадил в лабораторной теплице. Растение прошло основные этапы селекционного процесса. И вот оно размножено и высеяно для конкурсной оценки. Изучение его на урожайность Продолжалось пять лет. Сорт, выведенный из образца, собранного в Михайловском, был назван ученым «пушкинским». Делясь со мной этим радостным известием, П. Медведев писал: «Название сорта занесено в государственную книгу «Сорта Советского Союза».

Замечательная трава эта, урожайная, питательная, долговечная, растет на одном месте многие, многие годы. Она будет служить нам — хранителям заповедных лугов и газонов — великолепным средством, чтобы содержать травяной покров всегда опрятным, изумрудным, ибо пушкинская ежа не терпит соседства с пустяковыми и мусорными травами.

Глава 29. ПОД СЕНЬЮ.

Трудно переоценить значение водоемов для Михайловского, и не только прудов, а собственно озер Маленец и Кучане и их кормилицы славной речки Сороти. Они воспеты Пушкиным. Они являются одним из главнейших элементов пушкинского ландшафта. К великому нашему огорчению, эти мемориальные места находятся в стадии перерождении и умирания. Причин очень много: тут и отмирание родников, издревле подававших воду в озера, тут и заиление и зарастание их различными растениями, что объясняется подкормкой этих растений различными удобрениями, смываемыми с полей, и также распахиванием находящихся вблизи озер пойменных лугов.

Процесс отмирания начался очень давно. Ведь озера-то старые, они насчитывают десятки тысяч лет со дня их появления. Только за последние пять лет с псковской земли исчезло тридцать два озера, однотипных с озерами Михайловского. Так утверждают специалисты-гидрологи, ведущие наблюдение за жизнью наших озер. Процесс отмирания Маленца и Кучане особенно активизировался 100–150 лет тому назад. Еще в 1834 году родители Пушкина, жившие тогда в Михайловском, писали своей дочери в Варшаву: «…озера наши и наша река скоро станут твердой землей…».

В 1926 году профессор К. Романов — главный консультант Академии наук СССР по делам памятников истории русской культуры — в своей «Записке о состоянии Пушкинского заповедника» писал: «Желательно со временем вычистить озера и большой пруд, совершенно погибающие…».

В 1939 году Президиум Академии наук направил в заповедник группу ученых для проведения исследовании причины умирания Михайловских озер и составления плана практических мероприятий по сохранению их. В результате обследовании ученые выяснили, что «ванна озера Маленец заполнена илом (при толщине до семи метров) на три четверти своего объема, а водная растительность захватила всю толщину со все возрастающей быстротой и мощностью», — писал в своем анализе профессор М. Соловьев.

Вскоре Академия наук постановила приступить к очистке озер в ближайшие годы и поручила Ботаническому институту разработать план и смету на очистку водоемов.

К сожалению, война помешала осуществлению этих работ.

В годы фашистской оккупации заповедника и в послевоенный период захирение озер продолжалось еще активнее. На это было обращено особое внимание Псковского облисполкома и Института мелиорации СССР. Были приняты меры по дальнейшему благоустройству заповедных мест, предусмотрена разработка проекта оздоровлении и очистки заповедных озер и проведения работ по осуществлению проекта. Четыре года ученые научно-исследовательского института «Ленгипроводхоз» совместно с работниками заповедника изучали мемориальные озера. В результате был разработан проект восстановления их. Проект предусматривает несколько вариантов, один из них — очистка озер при помощи специального гидроснаряда.

У устья Маленца, на берегу Сороти, псковские мелиораторы, имеющие большой опыт работы по очистке озер, установили новый мощный агрегат. При ого помощи началась реставрации пушкинских озер. Мелиораторы хорошо понимали, какое ответственное дело берут на себя. С большой осторожностью они подвели на заповедную землю свои мощные машины. Кстати, они даже хотели свой агрегат подать в Михайловское вертолетами, чтобы не попортить заповедной дороги… Агрегат хорошо поработал. Озеро вновь возродилось.

Есть какая-то особенная прелесть в водах Михайловского. Все водоемы такие разные — пруд на аллее Керн, Черный ганнибалов пруд, пруд во фруктовом саду Михайловского… У каждого из них свои тайны, легенды, сказки, загадки, свои обитатели…

Вот одна из таких легенд.

У входа на усадьбу Михайловского ровное зеркало. Как и при Пушкине, сегодня это «пруд под сенью ив густых — раздолье уток молодых». Тут паломники, особенно дети, угощают утят своими гостинцами — печеньем, пряниками, конфетами… Утята резво, наперегонки носятся по глади вод за угощением. Здесь всегда весело и радостно.

По вечерам раздаются серенады лягушек. Им вторит соловьиные рулады. А совсем недавно здесь поселилась — кто бы вы думали? — выдра! Чистые берега, свежая зелень, всегда ключевая вода, никаких охотников, купальщиков… Все это прельстило древнего насельника Сороти, и она перебралась сюда. Прельстило ее и еще одно — утята, которых дикие утки выводят на «Острове уединения», и домашние инкубаторские, которых содержу я. С весны до глубокой осени в пруду плавают две стаи утят, их, почитай, с полсотни будет. Это ли не лакомство для красивой хищницы!

Зимой, когда пруд скован льдом, запорошенным снегом, смотришь утром на снег и читаешь следы ночных гостей Михайловского. Вот беличьи следы, вот следы косого, который летел куда-то в сад, несомненно, поглодать спустившиеся от мороза к земле яблоневые ветви. А вот следы горностая, прибежавшего на водопой…

А это что за кружево из маленьких точек? Это куда-то перебегала «мышка-норушка» — полевка… А вот и следы ночного похождения Михайловского «кота ученого» — Василия, который жил на усадьбе четырнадцать лет, переловил всех мышей в домике няни, амбаре, повсюду… А вот и диво дивное — огромные, прямо лошадиные следы! Они ведут к моей избе, к поленнице дров, к кустам смородины, к кормушке, где лежит зерно для пичуг. Следы всюду… Это гулял ночью лось. Он часто проходит по Михайловскому. Любит почесать свое пузо о штакетную ограду, попробовать ветви фруктовых деревьев… Бывают на пруду еще какие-то, но выражению поэта, «следы невиданных зверей»… А недавно неподалеку от «Острова уединения» лесники наши поставили для лоси стожок сена и лоток с зерном.

Глава 30. НАПЕВ ЖИВОЙ.

А заселение наших лесов зверьем, птицей и всякой живностью началось давным-давно, когда еще в сороковых годах на месте руин и пепелища приступил я сажать кусты и деревья, цветы и травы, разводить птиц и зверей. Потом сдружился с ними. Многое понял, чего раньше не знал. На моих глазах молодые ели и сосны, липы и вязы стали пожилыми, и мне кажется, что и наконец понял, какими мог видеть их Пушкин. Мне стал ближе пушкинский мир природы с ее птицами и зверями, понятнее стали «дольней лозы прозябанье» и «незаменные три песни» соловья…

Изучая птичье царство Михайловского, я много думал о животворной его роли в жизни Пушкина и пришел к заключению, что мир птиц привел поэта к новому состоянию, помог ему подняться над своей судьбой. Правда, Пушкин в своем творчестве ни разу не упомянул многих здешних пичуг, которые всегда были у него на глазах. И словаре Пушкина мы встречаем лишь аиста, ворона, ворону, вальдшнепа, галку, голубя, иволгу, индейку, канарейку, кукушку, кулика, коршуна, курицу, ласточку, лебедя, орла, петуха, пустельгу, рябчика, синицу, скворца, сокола, соловья, сороку, утку, ястреба.

Мы не встречаем ни трясогузки, ни снегиря, нет дятла, жаворонка, поползня, клеста, свиристели, овсянки, зяблика, лазоревки, пеночки, славки, горихвостки и многих других птиц. Но ведь не мог же Пушкин не слышать их сольных концертов, их хорового пения! Став «пророком», он научился слышать душу всего сущего на земле, и даже «гад морских подводных ход» услышан был им.

Живя в Михайловском анахоретом, Пушкин не мог не видеть и не слышать того, что видим и слышим мы здесь сегодня. А мы видим и слышим, как живут, поют, наблюдают за нами горлица, дрозд, скворец, зорянка, ласточка, славка…

Пушкин любил птиц. Целыми днями он пропадал в тенистом лесу, внимая птичьим пересвистам, В те времена существовало поверье если пойдешь в лес утром, натощак, услышишь кукованье кукушки и спросишь у нее, сколько тебе лет еще жить, то сколько раз она в ответ прокукует — столько, стало быть, и жить будешь. Иной раз Пушкин, гуляя по лесу, кричал: «Кукушка, кукушка, сколько лет осталось мне здесь жить-горевать?» — и она ему куковала, а он считал; если «ку-ку» было одно-два — радовался, а ежели считал до десяти, а то и до двадцати, то свирепо рычал на нее: «Болтушка окаянная, ну погоди, ужо свернет тебе ястреб шею!».

Птичье пенье пробуждало в нем творческие мечты.

В гармонии соперник мой
Ныл шум лесов, иль вихорь буйный,
Иль иволги напев живой… —

Писал он в своем «Разговоре книгопродавца с поэтом» вскоре после того, как прибыл в Михайловскую ссылку.

Услышав прекрасную песню иволги в Михайловском, Пушкин назвал ее «соперницей» своей гармонии. Иволга — голосистая, мелодичная птица. Ее можно назвать концертмейстером здешнего птичьего хора. Голос ее удивительно чист и нежен, он слышится в садах и рощах во всяк час летнего дня, когда солнце освещает и согревает все живое, все сущее на земле. Эта трехколенная песня столь душевно пронзительная, что мне всегда кажется, что ее слышит и глухой.

Птичий хор — одно из величайших наслаждений, какие доставляет природа человеку весной и летом. Скворец, зорянка, дрозд, горихвостка — запевалы этого хора. За ними начинают заливаться зяблики, славки, синицы, мухоловки, пеночки-теньковки. К восходу солнца весь птичий хор в сборе. Особенно умилительна пеночка. Она обычно поет, неустанно порхая и прыгая с сука на сук, с дерева на дерево. Она первая прилетает сюда с юга, первая пробуждает дремлющий лес. Она мастер тонкой трели и очень высоких нот. А есть птичка, которая выпевает свои громкие переливчатые трели в Михайловском и зимой, когда сидит в снегу, почти зарываясь в нем, или на заснеженной ветви ели. Это птичка-малютка, у нее хвостик, как вымпел, всегда поднят к небу. Эта чудо-птичка — крапивник.

Есть птицы, которые поют в Михайловском и по ночам. Кроме соловья, это камышевка, козодой, сова…

Мир птичьего Михайловского был безграничен. Он был великим утешителем и целителем поэта. Птицы были всюду. Не только в рощах и лугах, но и в самой усадьбе. Соблюдая «обычай доброй старины», в его доме, в светлице няни, водились чижи и канарейки, а около дома — голуби, скворцы и ласточки, за которыми ухаживала Арина Родионовна.

Забыв и рощу и свободу,
Невольный чижик надо мной
Зерно клюет и брызжет воду.
И песнью тешится живой.

В этом незаконченном стихотворении, оставшемся в бумагах Пушкина без даты, ощущается реальная ситуация, в которой находился поэт в своем михайловском доме в годы ссылки.

Долгими зимними вечерами няня часто напевала поэту здешние народные песни. Особенно полюбилась Пушкину старинная «птичья» песня о том, как «Синица за морем жила».

За морем синичка жила,
Не пышно жила, пиво варивала.
Солоду купила, хмелю взаймы взяла,
Черный дрозд пивоваром был.
Сизый орел винокуром слыл.
Соловушка-вдовушка незваная пришла.
Синичка по сеничкам похаживала.
Соловушке головушку поглаживала.
«Что же ты, соловушко, не женишься?»
«Рад бы жениться, да некого взять.
Взял бы ворону, да тетка моя,
Взял бы сороку — щепетливая она.
Взял бы синичку — сестричка моя.
За морем живет перепелочка,
Она мне не мать и не тетушка.
Ее-то люблю, на себя замуж возьму…»

Вот теперь все идут в Михайловское на поклон к Пушкину и его няне. Идут простые люди и не простые — художники, поэты, артисты… Иные приходят рано утречком, когда здесь никого еще нет. Им хочется побыть с Пушкиным наедине.

«Я, как завороженный, ходил здесь и пел, пел все пушкинское, что знаю и над чем работаю, — рассказал в своих воспоминаниях о поездке в Михайловское наш замечательный певец Борис Романович Гмыря. — Я пел белкам и скворцам… Мне так хотелось спеть нянину «Синицу» в ее светлице, что я не утерпел и попросил разрешения у хранителя музеи… Я пел с таким задором, с каким пел редко, ибо пел я воображаемой старушке, ее лежаночке, пел Пушкину. В няниной «Синичке» мне мерещился сам Пушкин в образе синицы, принимающей гостей со всех волостей…»).

В доме Пушкина, за что ни возьмись, всюду птицы: тканые, вышитые, нарисованные; на полотенцах, скатертях, салфетках, простынях. Ведь птицы и знаки птиц — все это знаки добра, здоровья, это символы радости, жизни, плодородия земли… Сел за стол писать — брал в руки перо гусиное, или лебединое, или аистиное. Велел самовар подать, чтобы чаю испить, а у самовара кран в виде птичьего клюва. Подошел к горшку-водолею руки помыть, а у того носик от «золотого петушка». Обедать сел — на столе тарелки и блюда фаянсовые, расписанные птицами… А весною к утреннему чаю на стол подавались печеные крендельки — «жаворонки».

Весною птиц выпускали из клеток на волю… Даже там, на юге, «на чужбине», Пушкин «свято наблюдал» этот «родной обычай старины», обычай древний и трогательный. 25 марта, с началом весны, в благовещенье, люди выпускали на волю птиц, до того долгую зиму сидевших у печей.

В пушкинское время было немало стихов на эту тему. В них обычно писалось о радости освобожденной птички, о пробуждающейся весне, о празднике природы. Такие стихи можно было встретить почти в каждом доме, в семейных альбомах друзей и знакомых Пушкина. Листы таких альбомов украшались изображениями покинутых птичками «золотых клеток», рисунками, изображающими пичуг, порхающих среди цветов…

Одно из таких стихотворений принадлежит современнику Пушкина, малоизвестному поэту Федору Туманскому. Оно было написано в 1823 году.

Пожалуй, это единственное произведение Туманского, которое осталось в памяти народа. Напечатанное в 1827 году, оно пользовалось огромной популярностью.

Вчера я растворил темницу
Воздушной пленницы моей:
Я рощам возвратил певицу,
Я возвратил свободу ей.
Она исчезла, утопал
В сиянье голубого для,
И так запела, улетая.
Как бы молилась за меня.

Однажды в Тригорском одна из «дев гор» — Анна Николаевна Вульф — стала просить Пушкина написать ей в альбом какое-нибудь стихотворение.

Пушкин долго отнекивался, потом согласился и написал… «Птичку» Ф. Туманского.

В 1823 году написал свое стихотворение «К птичке, выпущенной на волю» А. Дельвиг. Пушкин знал стихи Туманского и Дельвига и в том же, 1823 году, еще на юге, написал свою «Птичку» с тем же количеством строк, что в стихотворениях Туманского и Дельвига.

В чужбине свято наблюдаю
Родной обычай старины:
На волю птичку выпускаю
При светлом празднике весны.
Я стал доступен утешенью;
За что на бога мне роптать.
Когда хоть одному творенью
Я мог свободу даровать!

Посылая эти стихи Н. Гнедичу, поэт писал ему: «Знаете ли вы трогательный обычай русского мужика в светлое воскресенье выпускать на волю птичку? Вот вам стихи на это».

Современники Пушкина, разделившие с ним тяжесть общей неволи, искали в этих стихах аллегорический смысл. Одни понимали, что суть этой песенки не столько в птичке, сколько в самом авторе, его намеке, не дарует ли наконец и ему царь свободу. Иные истолковали «Птичку» как призыв поэта к освобождению всех невинно осужденных людей. Но были и такие читатели, у которых «Птичка» вызывала не умиление и доброе размышление, а раздражение. Они чувствовали в ней старый «деревенский» мотив крамольного Пушкина — призыв к освобождению крепостных крестьян. Так, один псковский крепостник-помещик завел в своей библиотеке специальную тетрадь для записи подозрительных, по его мнению, пушкинских стихов; на обложке ее написал: «Собрание ненапечатанных стихотворений А. Пушкина и других. С примечаниями хозяина книги, начатое в 1824 году 1 августа». Первое стихотворение, которое он записал в свою книгу, была «Птичка». Под текстом стихотворения он сделал ехидное примечание: «А выпускает ли на волю сочинитель своих лошадей?..».

Из окна своего кабинета, вероятно, не раз Пушкин наблюдал за веселой белобокой птицей сорокой — разорительницей чужих гнезд, мастерицей жить за чужой счет. Эту птицу можно встретить в Михайловском повсюду: и возле ворот на усадьбу, и у крыльца дома-музея, и около ларька, где торгуют сувенирами. Она падка на все, что плохо лежит, — карандаш, монета или носовой платок… Зазевается какая-нибудь старушка, положит свою сумочку на садовый диван — сорока тут как тут и даже пытается лапками открыть замочек…

«Скачет сорока возле дома — гостей пророчит». «На своем хвосте сорока дому вести приносит», — говорит народная примета. Пушкин хорошо знал эти приметы. В незаконченном стихотворении «Стрекотунья белобока», датируемом 1829 годом, он говорит:

Стрекотунья белобока,
Под калиткою моей
Скачет пестрая сорока
И пророчит мне гостей.

Он любил захаживать к «пруду под ивами». Долго смотрел на его спокойные воды, разглядывая то карасей, весело справлявших свой свадебный обряд, то ворону, охотившуюся за малыми утенятами, то уток-молодух, плывущих за крошками хлеба, которые кидал им дворовый мальчик. Утки резвились и громко хохотали: «кхря-кхря-кхря!» Он в ответ им ловко подражал, и они вместе хором крякали и потешались. Смотри на их игры, он чувствовал себя веселым, как птица.

Потом, в тридцатых годах, когда мечты о свободной жизни в деревенском поместье «обители трудов и чистых нег» — получили у Пушкина особенно устойчивую форму, он с грустью вспоминал в своих «Отрывках из путешествия Онегина» об этом чудном уголке природы и его птичьем раздолье…

Много лет я держал дома чижей, синиц, голубей и канареек. Канареек растил, чтобы потом поместить их в светелку няни в качестве музейного экспоната. Моя канарейка Таня научилась петь под аккомпанемент фортепьяно и гитары. В ее песне ясно слышалось человеческое «люли, люли, люли…». Она любила мое доброе слово, постоянно обращенное к ней и утром, и днем, и вечером: «Пичужка моя!..».

В экспозиции музея Таня пробыла недолго, меньше недели: ее буквально замучили своими ласками посетители… Теперь в светелке осталась от Тани пустая клетка, сделанная мною по старинному образцу…

Когда в 1902 году замечательный русский скульптор Сергей Тимофеевич Коненков приезжал в Михайловское, он как-то по-особому слушал здешних птиц. Он долго смотрел на игру голубя турмана в небе, на купание белых голубей в пруду, а прослушав пение канарейки Тани, растрогался чуть не до слез и сказал: «Знаете, про что здешние птицы пели Пушкину? Они пели ему про «чувства добрые», про рай, дорогу в который он искал всю свою жизнь. Михайловское и было для него раем. Незадолго до смерти он хорошо это понял и стремился только сюда. Лучше Михайловского он на всем свете места не нашел. Теперь его тень постоянно на страже у входа в этот рай… Вот что такое Михайловское!..».

Птицы хорошо отличают доброго человека от злого.

Пушкин был добрый и доверчивый человек и не мог не любить птиц, и они не могли не быть доверчивы к нему.

Вероятно, и при Пушкине в Михайловском огороде стояло чучело, чтобы отпугивать воробьев. Стоит оно и теперь, в виде этакого молодого столичного прохиндея: шест, на шесте куртка и штаны в модных заплатах, на голове грива, на гриве шляпа, а в кармане куртки поселилась… синица, и торчат из этого кармана головки орущих пичуг… Экое диво!

На усадьбе Михайловского вечером горят фонари. А в фонаре сидит на своем гнезде мухоловка. Хоть ей и жарко, но вольготно: и тепло птенцам, и не страшно, что ворона схватит и разорит ее семейство.

В центре усадьбы, там, где летом бывает почти полмиллиона паломников, растут густые кусты шиповника, жасмина, сирени, дикого винограда. За ними хорошо ухаживают, и они всегда в своей полной красе. И неудивительно, что почти в каждом из них летом живут и гнездятся птицы.

Однажды я сделал большую глупость. Обнаружив гнездо дрозда в кусте жасмина, растущем неподалеку от домика няни, я решил показать его во время экскурсии. Я подвел экскурсию к жасмину и, как фокусник, раздвигая ветви его, сказал: «А теперь, дорогие друзья, посмотрите, что тут делается!» Все были в восторге. А к птице пришла беда. Ее гнездо стали показывать другие экскурсоводы. Иные стали пальцами трогать гнездышко… Одним словом, началась суета, и дрозд покинул свое гнездо.

А разве не удивительно, что дикие утки, много лет кряду выводящие утят в зарослях ганнибаловского Черного пруда, после того как птенцы вылупятся, уводят их по Еловой аллее к месту своего постоянного пребывания — на реку Сороть или озеро Кучане. Обычно это случается в день Пушкинского праздника поэзии, когда по аллее, как по Невскому проспекту, движется несметная толпа людей. Все спешат, ничего не замечают, гонятся за пролетающим экскурсоводом… И среди этой толпы — семья молодых утят, важно шествующих к реке. Иные люди замечают это чудо, но им кажется, что так здесь всегда, что, мол, это один из заповедных, постоянно действующих пушкинских экспонатов!

На околице Михайловского всегда немноголюдно. Она так велика, что и тысяча человек на ней малоприметна. Такое редко где увидишь, разве что во сне. Здесь всегда спокойно и ласково. В особенности в час, когда день подходит к концу и наступает вечер, когда засыпают воды, травы, деревья. Лишь на лугах таинственно перекликаются дергачи. В небе спешат большие снежно-белые, поразительной красоты птицы — это аисты.

Дом аиста на высокой, очень старой, еще ганнибаловской ели — единственной на околице. Аистов радостно встречают молодые аистята — они безмолвно размахивают крыльями, кружатся хороводом по гнезду…

Неподалеку чуть слышится какая-то другая возня и воркотня. Это цапли готовят своих малышей на сон грядущий… Михайловские серые цапли! Их много около полусотни гнезд. Живут большой колонией в больших гнездах, на самых больших соснах. Эта птица вообще любит лишь те места, где есть озера, реки, болота, где водится много рыбы, лягушек, змей, до которых она большой охотник. В Михайловском всего этого вдоволь, и цапли здесь издревле. О них святогорский монах еще в XVIII веке писал в духовную консисторию, что «птица, именуемая «зуй», любит места сии богом данные, понеже в древние времена здесь был монастырь Михаила архангела».

И деревенское название Михайловского — Зуево, так и Пушкин его называл.

От зари до зари цапли в полете и охоте. Отдельные пары их летают из Михайловского почти до Пскова, а то и дальше — до побережья Чудского озера. Это заметили псковские краеведы еще много лет тому назад. Днем цапли бродят по лугам Михайловского и Тригорского. Часами стоят у воды и высматривают в ней рыбу. Количество семей их из года в год меняется. Этому много причин. Одна из главных — гибель при перелетах с юга на север. В этом году гнезд было около пятидесяти, а пять лет тому назад было тридцать пять. В 1922 году, когда Михайловское было объявлено государственным заповедным имением, колония цапель значительно пополнилась. Сюда прилетела стая цапель, жившая дотоле в вековой роще у стен древнего Спасско-Елизаровского монастыря, находившегося в 20–25 километрах к северу от Пскова. После Октябрьской революции монастырь опустел, монахи разбежались, и в 1921 году он был передан Псковскому институту народного хозяйства для размещения в нем естественнонаучной станции и общежития студентов. «Время было тяжелое, с питанием студентов было очень плохо, и ребята стали лазать на деревья, забирать птичьи яйца, охотиться за цаплями… — рассказывает бывший преподаватель института, ныне ленинградский профессор-геолог Л. Дзенс-Литовский, — И вот однажды вся елизаровская колония цапель исчезла. А вскоре стало известно, что эта стая переселилась в Михайловское».

Цапля — птица беззащитная. Обороняться от недругов она не умеет. Природа наделила ее лишь истошным криком. Вот ястреб или орел налетает на зуёво гнездовье, и тогда все пушкинское село оглашается сплошным птичьим воплем. В другом месте этого не услышишь…

Иной раз бывают у цапли ссоры с надоедливыми посетителями Михайловского. Подойдет какой-нибудь суетливый человек поближе к сосне, на которой гнездо цапли, начинает кричать и хлопать в ладони, чтобы заставить птицу помахать крыльями и дать голос. Тогда разгневанная цапля повернется задом к такому дяде, поднимет хвост и пустит в него большую белую струю…

Когда молодые цапли начинают учиться парить, они часто выпадают из гнезда. И их подбираю, зову ветеринара, он осматривает птицу и, если случается поломка, накладывает лубок. Лечим ее, кормим свежей рыбешкой, лягушками. Птица живет в вольере, в саду Михайловского, а потом она выходит в сад, пробует летать, а там, смотришь, взмоет в небо и улетит к озеру Маленец, к своим сородичам.

В последние дни октября, когда ложится на землю осенний туман и «сребрит мороз увянувшее поле», птицы всей стаей собираются на своих соснах, отпоют прощальную песнь и улетают в дальний путь.

И тогда в Михайловскую обитель приходит грустное безмолвие…

Пушкин любил рисовать. Многие рукописи его произведений покрыты самыми разнообразными набросками. Это и автопортреты, и портреты его друзей, братьев, товарищей, это и явления природы — деревья, кусты, кони… и птицы…

В Михайловском много птичьих домиков, штук триста будет. Деревья в заповеднике большей частью старые, ветхие, больные. На них постоянно нападают разные жучки-вредители — точильщики, пилильщики и другие всякие. Ученые говорят, что истинные спасители таких деревьев птицы, что тысяча семей скворцов, например, за одно только лето уничтожает два вагона древесных вредителей.

Здешние лесники народ изобретательный, заботливый. Они понаделали птичников самых разных. Тут и маленькие терема, избушки, светлицы, колоды не только обычные ящички. И всюду в них гнездятся пернатые друзья заповедного места.

Ставили как-то ранней весной в Михайловском новые домики для скворцов и синичек. Разница между теми и другими небольшая — дырка-лазок у синичников поменьше, вот и все. Ставили новые на тех местах, где были старые, прохудившиеся.

В одном старом домике уже устроился скворец. Улетел рано утром из старого, а прилетел вечером и не заметил, что домик-то новенький. Как на грех, лесники сделали ошибку: на место скворечника поставили синичник. Подлетел скворец, сунулся в дырку, туда-сюда — пролезть не может.

Решил проскочить с ходу, разлетелся — ничего не получается. Наконец как-то втиснулся. Вскоре в домике послышалась возня. Оказывается, туда-то скворец залезть ухитрился, а вот обратно вылететь не может, бьется, словно в тюрьму попал.

Смотрю: что дальше будет? Скворец и так и этак пробует вылететь — ничего не получается. Запищал даже с горя. Решил я помочь беде пичугиной. Взял лестницу, приставил ее к дереву и полез к домику, чтобы садовым ножом увеличить леток.

Смотрю — скворец в ужасе забился в угол, притаился и глаза закрыл. Увеличил я дырку, спустился на землю и жду. Замер скворец, не показывается, да так долго, что и я уже стал думать: может, птица со страху богу душу отдала? Смотрю, нет. Появился в дырке кончик клюва, потом клюв, за клювом голова — и… скворец пулей вылетел из домика. Два дня мой сосед и близко не хотел подлетать к домику, а потом все же вселился — вероятно, решил, что тюрьма ему приснилась.

В новом домике скворец уже вывел на свет пятое поколение. Я окольцевал одного праправнука, вырезав на колечке: «СССР. Пушкин, Михайловское. 24 мая 1965 года». А на другой год получил нежданно-негаданно письмо из Софии, от болгарских школьников — друзей Пушкина, с которыми переписываюсь. Они сообщали мне о том, что Михайловский скворец попал в сети юных орнитологов и был ими выпущен на волю. Весною он снова явился в свои пушкинские края.

Много примечательного в птичьем царстве Михайловского. Есть и чудо-чудеса. Вот одно из них. Осенний отлет птиц в теплые края. Зрелище это неописуемое. Птицы стаями и караванами разлетаются в разные страны: соловьи и горихвостки летят в Эфиопию — родину прадеда Пушкина Ибрагима Ганнибала; стрижи — на Мадагаскар; аисты летят в Африку… Скворцы отправляются на юг Украины, в Болгарию…

Особенно трогательно прощание с Михайловским скворцов. Они чувствуют расставание уже тогда, когда мы еще совсем не замечаем приближения «унылой поры» года. И вот наступают последние дни того месяца, когда опускается на землю какая-то особенная тишина и последняя ласковая теплынь, тогда в Михайловском происходит великий птичий сбор. Кажется, что слетели разом в одно место все птахи. Их тысячи и тысячи, все они садятся на высокие ивы, что у горбатого мостика, и исполняют торжественное песнопение.

Я каждый год с замиранием сердца жду этого часа, и мне всегда грустно оттого, что вижу и слышу это чудо только я и лишь немногие со мной…

Или вот тоже почти чудо — находка «архива» старого михайловского аиста.

На усадьбе Михайловского издревле живет аист. Говорят, что эта птица приносит счастье тому месту, где она поселилась…

Много лет назад аист жил на огромной старой кривой сосне, стоявшей на околице, на выходе со двора в сторону озера Маленец. Когда эта сосна засохла — в нее ударила молния, расщепила ствол дерева и повредила гнездо, — сосну спилили, древний пушкинский насельник перебрался на другое место, во фруктовый сад, на старую березу, и жил здесь до войны. Когда же пришла война и фашисты стали рубить Михайловские рощи, аист отсюда ушел совсем. Он вернулся только вместе с людьми, когда фашистов не стало и в Михайловское вновь пришли тишина и мир.

Лист вновь поселился на березе, гнездо было очень большое, а береза уже ветхая: во время войны немало ран нанесли ей осколки вражьих снарядов и нуль.

Летом 1956 года налетел на Михайловское ураган и повалил березу на землю вместе с гнездом.

Три года птицы летали над Михайловским, подыскивая для себя новое удобное место. Подыскивал для них новое место и я. Попросил поставить на шести разных деревьях — двух березах, двух липах и двух елях — колеса и бороны, как учит народная примета. И вот наконец птица остановила свой выбор на высокой липе, что стоит при входе на усадьбу с восточной стороны ее — там, где экскурсоводы начинают свои рассказ о деревенском житье Пушкина. С тех пор на этой липе наши аисты вырастили много поколений.

Говорят, что аисты петь не могут, что они только трещат. Это неправда! Аист действительно трещит при встрече с другими аистами, при возвращении с полета в свое гнездо, при нападении на его жилище хищника. Треск его напоминает барабанную дробь. Но аист и поет. Это бывает рано утром, на заре, или вечером, при заходе солнца, в тот период, когда подрастает выводок и когда вся семья в сборе. Поет он не очень громко. Пенье его жалостливое и очень приятное.

Недавно на усадьбе пришлось менять одно из двух имеющихся старых аистовых гнезд. Обветшала вершина дерева, на котором гнездо стояло, и аист убоялся в нем плодить свое потомство. Это значит, что люди, которым аист доверил свой род, должны позаботиться о новом гнезде или произвести капитальный ремонт старого.

Как делается ремонт? Просто и непросто. Отважные люди лезут на вершину дерева, удаляют старое гнездо и снимают с его основания борону или колесо, потом удаляется сгнившая часть дерева и на здоровую его часть опять поднимается и ставится большое колесо или борона. Мы в Михайловском обычно ставим колесо. Такое гнездо стоит около десяти лет. За десять лет своего существования гнездо делается огромным, ибо птица каждый год в него что-нибудь добавляет: сучья, ветви, разную траву…

Однажды мы закончили операцию по ремонту старого гнезда, и я произвел тщательное обследование старья. Чего-чего в нем только не было: разное-разное тряпье и… целый бумажный архив! Здесь были фрагменты газет «Известия», «Псковская правда», страница специального выпуска «Пушкинский праздник поэзии 1973 года», билет для входа в дом-музей, «Памятка для экскурсанта», обрывок любовного послания какого-то Алеши к какой-то Танечке… Вот так-то!

Кое-что из птичьего царства пушкинского Михайловского сегодня утрачено. Теперь уже нет в наших рощах черного аиста. Есть только белый. Последняя семья «черногуза» погибла несколько лет назад. Гнездо этой птицы, находящееся на южной окраине заповедного имения, разорил какой-то проходимец.

В связи с наблюдающимся в последние годы обмелением озер ушли от нас дикие гуси. Но это дело поправимое. Ведь удалось же нам возвратить в Михайловское других птиц…

Известно, что гитлеровцы, три года хозяйничавшие на пушкинской земле, тоже были «большими любителями» птиц, и не только птиц, но и пчел.

Пчел любили за их чудесный липовый мед. Поэтому в парках Михайловского и Тригорского гитлеровцы срезали старинные липы, в дуплах которых жили большие семьи пчел, и было в них много меду. «Любили» они вальдшнепов, тетеревов, уток, куропаток. «Любили» и птицу певчую — ловили и отсылали ее к себе в Германию в качестве особо ценного трофея. Подумать только — трофей из заповедного имения великого русского поэта!

К моменту боевого поединка нашей армии с гитлеровцами на берегах Сороти и Великой птичье царство Михайловского сильно поредело.

А когда по окончании войны все здесь стало возрождаться, стали восстанавливать в нем и мир птиц. Добрый аист прилетел сам, скворец — тоже. Утки и разная другая дичь размножались очень быстро. Плохо было вот с певчей птицей. Птичьи домики, синичники, скворечники, дуплянки были разорены. Кустарник выгорел. Гнездиться птице было трудно. Поэтому одновременно с восстановлением исторических зданий и сооружений восстанавливались и зеленые насаждения и сооружались домики и кормушки для птиц.

Их было построено около тысячи, самых разных — простых и затейливых, по старинным образцам. Нам много помогли в этом здешние ребята-школьники. Птицы быстро поняли заботу о них и при весенних перелетах на север стали все больше останавливаться в Михайловском и гнездиться в нем.

А вот соловьи пропали. Соловей птица малая, нежная, не любящая людской суеты и грязных отходов человеческой жизни: мазута, ржавого железа, разной тухлятины.

Как-то приехал в Михайловское ленинградский лесовод-орнитолог Д. Терентьев. Поговорили с ним. Он посоветовал обратиться к своему старому знакомому — птицелову Ивану Матвеевичу Климкову, бывшему егерю бывшего барона Гревеница, бывшее имение которого когда-то находилось за Ораниенбаумом. Дал мне Терентьев адрес И. Климкова. Встретился я со стариком. Достал мне егерь две пары соловьев, и я сразу же привез их в Михайловское. Выпустил их в сад, где в то время на место теперешней водокачки был посажен кустарник желтой акации, сирени, смородины и боярышника…

Прошло много лет. Теперь в Михайловском, как при Пушкине:

В лесах, во мраке ночи праздной,
Весны певец разнообразный
Урчит, и свищет, и гремит…

И но только в лесах, по и в саду можно услышать прекрасные птичьи концерты, а у кого душа богатая, тот сможет услышать и пушкинские «незаменимо три песни» соловьиные.

Разводил я в Михайловском и другую пернатую тварь, которая водилась на усадьбе Пушкина при жизни поэта.

По описи 1838 года, на усадьбе был богатый «птичий двор с двумя избами и курятниками», а в нем много индюшек, гусей, кур, уток… Были и фазаны, и цесарки. Кое-что развести мне удалось, а с фазанами и индюшками не повезло. Их прикончил коршун. Разбойничьи повадки этой хищной птицы Пушкин прекрасно описал в поэме «Руслан и Людмила». «С порога хижины моей» он наблюдал, как.

Над ними хитрыми кругами
Цыплят селенья старый вор,
Приняв губительные моры.
Носился, плавал коршун серый
И пал как молния на двор.

Эту картину можно видеть и сегодня с порога Михайловского дома Пушкина — эта птица камнем летит с большой высоты в Сороть и хватает зазевавшуюся щуку или леща…

С древних времен на Псковщине была своя порода домашних гусей. Они назывались «псковские лысые» и отличались вкусным мясом, добротным чистым пером, мощными красными лапами и большой лысой головой на длинной шее.

У жителей столицы они пользовались большой славой. На Сенной площади Петербурга был даже особый торговый ряд, в котором продавали только псковских гусей.

Разводили гусей на Псковщине повсеместно, в том числе и в Святогорье. Были они в фаворе и у помещиков, и у простых крестьян, в особенности тех, кто жил вблизи рек Сороти, Великой, Луговки, Кучановки.

Гусь — птица неприхотливая, сама себе добывает корм. Летом огромные стада их покрывали берега, словно белыми пуховыми коврами. Один из таких ковров всегда стелился на Сороти под горой, на которой стоял дом Пушкиных.

Гусей в Михайловском было много и при Пушкине, и при его сыне Григории Александровиче, который жил здесь помещичьей жизнью почти тридцать лет. При нем в Михайловском птичнике содержалось полторы сотни гусей. Тысячи их водились у жителей деревень, лежащих супротив Михайловского, — Дедовцев, Зимарей, Савкина, Бугрова…

Осенью гусей большими стадами, пешим ходом отправляли на продажу в Псков и Питер. Гнали их мужики, хорошо знавшие это дело, вооруженные длинными хворостинами. А чтобы во время долгого пути птицы не сбивали себе ног, им заранее смазывали пятки густой смолой…

А когда приходила зима и реки одевались льдом, нередко можно было видеть картину, нарисованную с натуры Пушкиным в одной из деревенских глав «Евгения Онегина».

На красных лапках гусь тяжелый,
Задумав плыть по лону вод,
Ступает бережно на лед,
Скользит и падает…

Во время Отечественной войны псковские гуси почти совсем пропали. Сейчас во многих хозяйствах области они возродились, но, к сожалению, их все еще нет в домашних птичниках.

Теперь на Михайловских и тригорских лугах уже давно не слышатся гусиные клики, не стелются пуховые ковры… Только думается мне, что придет время и возродится старинная традиция: держать каждому дому своих гусей на славной пушкинской речке…

Временами к птицам Михайловского приходит лихо. Оно бывает разное. Иной раз всю зиму настоящей зимы нет. Она проходит без морозов и снегов. Весна наступает рано, поэтому и птицы с юга прилетают рано. И вдруг весеннюю благодать рушат холода и снегопады. В поисках тепла скворцы лезут в скоречники, набиваются в них, как сельди в бочке, давят друг друга, и в конце концов многие оказываются задушенными.

Ласточки слетаются большими группами к какому-нибудь гнезду, лепятся друг к другу, образуя огромные гроздья. Но это не спасает их от холода, они коченеют и гибнут. Бывает и наоборот зима очень лютая, метровой толщины снег покрывает землю, тридцатиградусные морозы стоят подолгу.

В рощах и парке часто слышится громкая пальба. Это «стреляют» старые деревья, в стволах которых образуются морозобойные глубокие трещины. Живущие в дуплах этих деревьев птицы в страхе покидают их и летят на усадьбу — поближе к людскому жилью, к птичьим кормушкам.

Зимняя стужа для птицы — время трудного поиска корма.

На стенах моей избы две кормушки — одна у входных дверей, другая под окном столовой комнаты. А вот и мои постояльцы, их, почитай, сотни две будет! Это синицы, большие и малые, поползни, дятлы, пестрые и зеленые, сойки, воробьи… Порываются к столу и вороны, но я их отгоняю: очень уж вредная эта птица, зимой пожалеешь — весной не отгонишь… Утром, задолго до рассвета, мои подопечные начинают меня будить, барабаня носами и лапками в оконную раму. В их стуке мне ясно слышится: «Эй, хозяин, вставать пора, пора на стол накрывать!».

Когда бывает особенно холодно, я приоткрываю окна в сенях и в одной из теплых комнат, чтобы дать возможность закоченевшим пичугам залететь и обогреться. Мне всегда кажется, что в сердце птицы живет благодарность человеку за то, что он помог ой пережить суровое время.

Есть сегодня в михайловском саду особый вольер — маленькая лечебница. Она работает летом, когда здешнее птичье царство все в сборе. В ней мы содержим птиц, нуждающихся в людской помощи. Часто экскурсанты, в особенности дети, приносят сюда то аистенка, то цыпленка, то кукушонка, выпавшего из гнезда и подвернувшего лапу или крылышко. У меня есть знакомый фельдшер — отличной души человек. Не успею ему позвонить — как он тут как тут, и помощь птице обеспечена. Хлопот с больными пичугами много, бывает и много слез… Не всегда удается приучить птенца брать пищу с рук. Если удастся — будет жить, а нет — умрет. Радостно бывает глядеть, как выздоравливающий детеныш начинает взлетать — сперва на куст, потом на яблоню. Сидит и смотрит в ту сторону, где живут его родичи. А потом, когда вовсе окрепнет, он вдруг взлетит в небо и улетит к своей братии.

На дверях вольера вывеска, красиво нарисованная художником Р. Яхниным, на ней написано: «Хутеп и икту».

— Дяденька, — спрашивают меня дети, пришедшие на экскурсию в Михайловское, — можно посмотреть птичек?

— Можно, посмотрите, — отвечаю.

— А что тут написано? — указывают они на вывеску.

— А ты прочти, только читай не слева направо, а наоборот.

Господи, радости-то сколько, когда надпись прочитана!

Я давно приметил, что птицы своей кротостью и доверием к человеку часто напоминают нам, что в этом мире больше милосердия, чем зла.

Послушайте маленькую историю, поучительную и добрую.

В 1951 году в Михайловском рядом с основным домом восстанавливали флигелек, в котором некогда были кухня и людская. Оплели стены хмелем, поставила плетенек, скамейку, рядом с крыльцом устроили собачью будку для Жучки, и получился не домик, а загляденье — сказка. Внутрь домика принесли все, что свойственно ему иметь. Всякую деревенскую радость и рукоделие. Когда все было готово, уселись строители домика на скамеечку, чтобы сфотографироваться на намять, и вдруг видят: влетела на крыльцо ласточка, покрутилась-покрутилась и стала лепить свой домик на низеньком косяке входной двери.

В доме открылся музей, стали приходить люди, они шли сюда, чтобы посмотреть, как жили дворовые люди Пушкина, с которыми поэт особенно сдружился в годы ссылки. Здесь они видели вещи, названия которых обогатили поэтический словарь Пушкина: огромную деревенскую ступу, в которой баба-яга по ночам бродила в Михайловских лесах и рощах, расписные прялки, за которыми пушкинские девицы-красавицы пряли спою пряжу и друг другу сказки сказывали. Когда-то здесь слышалась музыка маленьких жерновов домашней мельницы, моловшей все, муку любую.

Каждого человека, приходящего я домик, ласточка встречала веселой песней, в которой ясно слышалось: «Мир нам».

Не все сразу замечали птичку и ее гнездо. Стали замечать лишь тогда, когда появились птенцы. Они доверчиво глядели на людей любопытными своими черными бусинками.

Ласточка была очень чистоплотной. Никаких следов она не оставляла, все убирала за собой и птенцами. Музейные уборщицы умилялись, видя такую ее чистоту и порядок.

Многие посетители, входившие в дом, не хотели верить, что гнездо и ласточка настоящие, думали, что это музейный макет, и пытались потрогать гнездо пальцем. Другие, сидевшие вдруг видят: влетела на крыльцо ласточка, покрутилась-покрутилась и стала лепить свой домик на низеньком косяке входной двери.

В доме открылся музей, стали приходить люди, они шли сюда, чтобы посмотреть, как жили дворовые люди Пушкина, с которыми поэт особенно сдружился в годы ссылки. Здесь они видели вещи, названия которых обогатили поэтический словарь Пушкина: огромную деревенскую ступу, в которой баба-яга по ночам бродила в Михайловских лесах и рощах, расписные прялки, за которыми пушкинские девицы-красавицы пряли спою пряжу и друг другу сказки сказывали. Когда-то здесь слышалась музыка маленьких жерновов домашней мельницы, моловшей все, муку любую.

Каждого человека, приходящего в домик, ласточка встречала веселой песней, в которой ясно слышалось: «Мир нам».

Не все сразу замечали птичку и ее гнездо. Стали замечать лишь тогда, когда появились птенцы. Они доверчиво глядели на людей любопытными своими черными бусинками.

Ласточка была очень чистоплотной. Никаких следов она не оставляла, все убирала за собой и птенцами. Музейные уборщицы умилялись, видя такую ее чистоту и порядок.

Многие посетители, входившие в дом, не хотели верить, что гнездо и ласточка настоящие, думали, что это музейный макет, и пытались потрогать гнездо пальцем. Другие, сидевшие на скамейке, будто на часах, кричали на них: «Зачем вы трогаете гнездо, неужели не видите, что оно настоящее?» Какой-то заботливый дядя из Дома туристов однажды явился к домику, принес с собой фанерный щиток с тесемочками и подвесил его под гнездом — чтобы птицам было спокойной. Другой сделал объявление: «Граждане посетители музея, входите осторожнее. Здесь живот ласточка!».

С тех пор экскурсанты стали входить в людскую на цыпочках. Ласточкино гнездо стало одним из экспонатов деревенского Пушкинского музея.

Но вот пришло время, младое племя выросло, и птицы покинули родное гнездо. Сказка кончилась. Одни лишь ласточки радовались. Они весело летали по пушкинской усадьбе и пели свою короткую красивую песенку.

Здешние старики говорят, что у ласточки две песни: одна о том, что самое доброе на земле — мир, а другая — песня-скороговорка: «В нашем доме все сусеки хлебом позасыпаны…».

…У Поклонной горки, где стояла старая часовня Михайловского, — группа строгих великанов сосен. Они как часовые на страже. На одной — большое гнездо, прочное. Видно, что живет в нем птица не простая, суровая, гнездо не прячет. Каждый лесник хорошо ее знает. Это черный ворон. Говорят, что ворон живет на свете сотни лет. Кто знает, когда поселился ворон здесь! Сосна очень старая, двухсотлетняя…

В июне 1967 года была в Михайловском большая гроза. Сильная молния ударила прямо в вершину сосны, стоящей почти рядом с той, на которой живет ворон. От удара кора на дереве расщепилась и разлетелась в стороны, и у земли вспыхнула голубым огнем молодая поросль, и стародавний ворон, сидевший в гнезде, даже не встрепенулся.

Ворона наделяют чудодейственными свойствами говорящей вещей птицы.

Утром на заре ворон поворачивается головой к востоку и приветствует восходящее солнце громким криком, а когда к старому ворону приходит смертный час, он умирает, глядя в ту сторону, откуда восходит солнце, — на восток. Впрочем, так делают многие птицы и звери. Это одна из нераскрытых тайн природы.

…Деревенский дом Пушкина вскоре после смерти поэта дал приют его вдове и детям-сиротам. Но он был уже настолько старым и ветхим, что жить в нем было невесело, и его все покинули.

И вот в дом въехали другие жильцы. Над камином в кабинете Пушкина устроилась сова, в самом же камине поселилось семейство хомяков… Все они жили здесь, пока старый дом совсем не развалился и на его месте не стали строить новый.

Сто и еще много лет прошло после смерти Пушкина, но и теперь сова навещает место, где он жил. Каждый год осенью, когда усадьба и рощи Михайловского пустеют, она лунными ночами прилетает к дому поэта, садится между двух беленых труб, на коньке высокой кровли, и громко плачет. Именно плачет. Это подметил еще Пушкин:

То был ли сон воображенья
Иль плач совы…

В старину русские люди называли сову «сирин — птица вещая». А древние греки и римляне считали ее символом вечности. Сова в Михайловском и есть символ вечности великого Пушкина.

Глава 31. СИЛУЭТЫ.

Многие здания, предметы, которыми люди в свое время пренебрегали, забирает в себя земля, она складывает их в свои кладовые и бережно хранит, дожидаясь тех времен, когда люди опомнятся и будут спрашивать себя: где же они? Пушкин жил в помещичьем сельце его предков. А всякое сельцо, говорит Даль в своем толковом словаре, должно иметь не только господский дом с флигелем и садом, баней, погребами, амбарами и людскими избами, но и церковь или часовню. В этом отличие сельца от деревни. Что в Михайловском при Пушкине не было церкви, общеизвестно, а вот что была часовня — в старых бумагах говорится, хотя и довольно скупо. В одном из своих писем Пушкин-отец жалуется сыну Александру на то, что крестьяне Михайловского, пользуясь его отсутствием, стали самовольно рубить лес и дошли до такого самоуправства, что «рубят его около самой часовни…».

Пятнадцать лет спустя эту часовню, уже совсем развалившуюся, видел один из первых паломников но пушкинским местам. Он рассказывал, что видел часовню неподалеку от въезда в сельцо, а где точно она была — не указывал.

Теперь все знают, что в стихах Пушкина, написанных им в годы ссылки, много местного. Отдельные строфы деревенских глав «Онегина» можно читать как поэтический путеводитель по Михайловскому.

Уединенный дедовский дом казался ему пещерой, а сам он отшельником. Его пугали лукавые сны и печальные мысли. И он искал ответа на свои тревоги всюду: в сказках, в «небесной книге» — Библии, в Коране, в истории. Так появились «Пророк», «Борис Годунов», «Подражания Корану»…

Все волновало тогда его ум — и луга, и нивы, и лес, и рощи, в «часовне ветхой бури шум, старушки чудное преданье…».

Я часто пытался представить, где же находилась часовня. В одном был уверен: что искать ее нужно где-то поблизости от господского дома. Она была как-то связана с ним, быть может, даже видна из окон печальной комнаты поэта, в особенности ночью, когда в ней теплился огонек лампады…

Сто раз топал я от дома в разные стороны — на запад, восток и юг, много раз брался рассматривать старинный, 1785 года, межевой ганнибаловский план поместья. Но ведь в межевых планах землемеры показывали только внешние границы имения. Внутри же все было условно, а многое и вовсе опущено. Но на ганнибаловском плане есть все же главное — господский двор и стремительно бегущая к нему из леса, с юга на север, въездная дорога-аллея… Только почему на плане она такая длинная, куда длиннее, чем та Еловая аллея, по которой мы сегодня ходим.

Померил я по плану эту аллею, сличил с натурой и понял, что теперешняя Еловая аллея на добрую треть короче той, что на плане. Дойдя до показанного на плане конца аллеи, вижу, что дальше — небольшая площадка, за ней густой лес и тропинка. Деревья стоят тесно, но не сосны и ели, как всюду вокруг, а больше березняк, ракитник и почему-то куст сирени.

Я уже давно приметил: если видишь где-нибудь в заброшенном месте куст сирени — знай, здесь некогда было какое-нибудь человеческое строение.

Расчистив небольшой клочок земли от ракиты, взял я лом и стал щупать землю. И тут скоро мой лом наткнулся на первый камень. Затем второй, третий, четвертый…

Стал я наносить положение камней на бумагу. Камни ложились в ряды, ряды образовывали прямоугольник.

Позвал людей. Мы сняли мох, удалили кусты и стали углубляться в землю. И скоро обнаружили хорошо сохранившийся фундамент небольшого строения. Продолжая копать дальше, нашли куски старых бревен, доски, окопное стекло, кованые гвозди, медные старинные монеты и… разбитую гончарную лампаду… Позвали геодезиста. Он сделал инструментальную съемку места, привязал его к ганнибаловскому межевому плану, и тогда все мы увидели, что Еловая аллея, медленно поднимаясь к югу, доходила прямо до этого места, и здесь был ее конец и начало, и въезд в усадьбу, и площадка, на которой стояла часовня. И эту часовню, несомненно, было видно в окно пушкинского кабинета.

И тут я вспомнил про одно интересное явление. Приглядываясь к жизни обитателей окрестных деревень, я заметил, что большинство их в дни своего престольного праздника устраивают гулянье, или, как говорят на Псковщине, «ярмарку». Собираются не просто где-нибудь, а всегда в одних и тех же местах. Этими местами обычно оказываются те, где в старину стояли престольные церкви или часовни, носившие имена святых, память которых почиталась той или иной деревней.

Так, в день спаса преображения жители деревни Зимари, что за Соротью, идут в Дериглазово — тут некогда стоял древний Спасо-Преображенский монастырь на Ворониче, а после его исчезновения часовенка. Те, что празднуют успенье, направляются в Пушкинские Горы — в Святогорский монастырь…

А где же собираются на ярмарку почитатели Михайлова дня и где его празднуют?

Образ этой часовни пошел в поэтический словарь Пушкина. Часовня была местом, где уже после смерти поэта жена его Наталья Николаевна вместе с лекарем ее детей принимала больных из местных крестьян и оказывала им медицинскую помощь.

Ныне в соответствии с планом реставрационных работ здание часовни восстановлено на своем историческом месте. И давно знакомые силуэт на фоне старой лесной аллеи явился к нам вновь.

И восстановлении часовни принимали участие не только работники музея-заповедника и Псковской реставрационной мастерской, но и стройотряд краеведческого кружка при Московском ЦДРИ — это была их первая работа.

Теперь всем хорошо видно, как она стояла при Пушкине. Погибшая часть Еловой аллеи воссоздана, уже подросли посаженные рядами молодые елки, а около площадки поставили старинный придорожный каменный поклонный крест, такой же древний, как на Савкиной горке.

На камне надпись: «В лето 1504 года поставиша раб божей Филип Крюков крест сей христинном на поклонение собе на намять и роду своему».

Внизу креста, как и на Савкиной горке, «Ника» — победитель.

Когда-то А. Луначарский, глядя на эту великолепную картину окрестностей Михайловского, воскликнул: «Да, этот кусок природы достоин быть колыбелью поэта!..» В этом пейзаже душа Пушкина. Все здесь им воспето: и дороги, и воды, и ивовые кусты, словно богатырские шатры, раскинутые тут и там, и вечно зеленый «холм лесистый», и древнее городище Савкино…

Смотришь на это раздолье, и уста невольно начинают шептать стихи пушкинской «Деревни»:

Везде передо мной подвижные картины:
Здесь вижу двух озер лазурные равнины…

Накладывая видимый глазом ландшафт на стихи Пушкина, мы ощущали полное соответствие стихов пейзажу. В нем все представало так, как было при Пушкине, представало почти с фотографической точностью. Только все ли? Нет, не все! Не хватало в пейзаже мельницы крылатой, которая стояла на пригорке, «насилу крылья ворочая при ветре». Пушкин считал ветряную мельницу неотъемлемой частью вида Михайловского, и не только Михайловского, но и всякого красивого русского пейзажа вообще.

Ветряную мельницу можно встретить во многих произведениях Пушкина, в которых он говорит о русской деревне, о житье-бытье простого народа: и в «Евгении Онегине», и в «Графе Нулине», в «Полтаве» и «Капитанской дочке»…

Мельница в Михайловском пейзаже — важная и характерная деталь. Но, увы, ее уже давно нет, только облик ее сохранился в творениях Пушкина да в памяти людей.

О восстановлении Михайловской мельницы постоянно думали все мы, хранители Пушкинского заповедника. Думали вместе с нами и ученые-пушкиноведы, музейные работники, паломники по пушкинским местам, почитатели Пушкина.

Как-то получили мы даже письмо от Г. Иванова — председателя колхоза имени В. И. Ленина Марийской АССР. Узнав о том, что в Михайловском предполагается восстановить мельницу, председатель решил предложить нам свою, «так как колхозу она сейчас не нужна…». Он пишет: «У пашей мельницы есть все, что ей полагается иметь: и крылья, и жернова, и маховик, и ухваты».

К сожалению, Марийская АССР далека, и переброс ветряка в Пушкинские Горы стоит очень дорого, ведь один строительный объем сооружения равен 550 кубометрам, да и от ближайшей к колхозу железнодорожной станции далеко. Такая операция нам не под силу. А предложение колхоза очень трогательно и патриотично. Оно является еще одним свидетельством народной любви к Пушкину и уважения к нашему заповеднику.

Мельницу мы решили строить сами.

Из документов известно, что мельница была у Святогорского монастыря и на окраине села Святые Горы. Были мельницы в Тригорском, Петровском, Савкине, Дериглазове. По отчету псковского губернатора за 1830 год видно, что в Вороничеекой волости Опочецкого уезда было тридцать ветряных да четыре водяных мельницы: из них одна стояла на речке Луговке в деревне Бугрове, что у входа в Михайловское, другая — в Воскресенском, у речки Кучановки…

Местоположение мельниц-ветряков в Святогорье нам сейчас хорошо известно. Но где стояла мельница в самом Михайловском? Об этом ни Пушкин, ни его родные нам не рассказывают. Правда, в стихотворении «Деревня» Пушкин, описывая ландшафт Михайловского, подчеркивает, что с околицы усадьбы ему были постоянно видны луга, нивы, «двух озер лазурные равнины», «на влажных берегах бродящие стада, овины дымные и мельницы крылаты».

Есть среди многочисленных рисунков Пушкина и карандашный набросок ветряной мельницы. Датируется рисунок предположительно. На рисунке изображены: небольшой холм, мельница с крыльями, деревце, куст…

Современный исследователь изобразительного творчества поэта Т. Цявловская в своей книге «Рисунки Пушкина» пишет:

«С натуры Пушкин не рисовал никогда. Только по памяти, спустя годы…» Кто знает, быть может, этот набросок действительно воспоминание о былом, о Псковщине, Михайловском?..

Изучая землемерный план Михайловского, составленный еще при жизни Осипа Абрамовича, я заметил, что на месте, которое в народе именуется Старая мельница, покапано небольшое сооружение, квадратное в плане. Место это для мельницы весьма пригожее, находится на юру — со всех сторон обдувается ветрами, расположено в стороне от усадьбы. Свою догадку я решил проверить раскопкой. В раскопке приняли участие студенты-строители Московского университета, приехавшие в заповедник для восстановления памятников. Нам удалось обнаружить камни фундамента, следы пожарища, фрагмент каменного жернова. Так определилось место восстановления.

Разработку проекта безвозмездно взяла на себя московский архитектор О. Левина. В основу проекта были положены: рисунок Пушкина, изображающий ветряную мельницу; рисунок мельницы псковского помещика Сиверса, исполненный им в 1826 году; найденная много фотография мельницы в имении друзей Пушкина — Б. и Е. Вревских в Голубове и многочисленные фотографии старинных псковских мельниц вообще.

Как известно, псковские деревянные мельницы отличаются по форме и конструкции от южнорусских и северных мельниц. У них особая кровля — «чепец», особый «ухват», они обязательно четырехкрылые, с очень простым поворотным устройством; крылья их вращались с шумом и треском.

14 августа 1973 года мы заложили первые камни фундамента здания. Работали студенты-строители, рабочие заповедника и Псковской реставрационной мастерской. Нам помогали друзья экскурсанты и туристы. А три месяца спустя, в декабре, пушкинская мельница встала на свое место, как встали многие другие детали материального мира пушкинской эпохи в Михайловском, Тригорском, Петровском.

Мельница восстановлена не только потому, что это кусочек конкретного реального мира Пушкина и пушкинской России.

Ведь русские мельницы — это «дорогие памятники жилья наших дедов и прадедов, это деталь нашей русской природы, деталь живописнейшая и красивейшая, хватающая за душу» — так в газете «Комсомольская правда» (21 августа 1970 года) писал известный журналист В. Песков в своем очаровательном очерке «Старая, старая мельница…».

Когда-то люди подарили ветряным мельницам язык. Да, мельницы умели говорить. Каждое положение крыльев имело свое значение.

Если крылья устанавливались в виде знака «плюс», это значило, что мельница сегодня работает, если на крыло вешалась красная тряпица — значит, ветряк неисправен и мельник в отсутствии, если крылья стояли в виде буквы «X» — значило, что в доме хозяина радостное событие именины. Сегодня крылья восстановленной мельницы поставлены в виде буквы «X». У нас печные именины хозяина Михайловского Александра Сергеевича Пушкина.

На окраине деревни Бугрово, у входа в михайловские рощи, где течет древняя речка Луговка, при Пушкине стояла водяная мельница. Она была построена в XVI веке монахами Святогорского монастыря, входила в состав монастырских угодий, как и сама деревня, носившая тогда название Бугры.

В те времена Святогорский монастырь был одним из самых богатых на всей Псковщине, да и не только на ней, но и на всем северо-западе России.

Монастырю принадлежали земли на большом пространстве от Святогорья до Опочки, Острова, Выбора и т. д. В их состав входили и михаиловские рощи, и луга вдоль Сороти и Великой. Монастырь торговал лесом, скотом, рыбой, хлебом, устраивал ярмарки и крестные ходы. После великой Северной войны все переменилось, земли отошли в казну и были розданы «птенцам гнезда Петрова». А при Екатерине II, когда почти все земли были у монастыря изъяты в казну, он совсем обеднел…

Монастырская мельница на Луговке одряхлела. Она вновь возродилась лишь в конце второй половины XVIII века, когда вокруг Михайловской губы расцвели экономические мызы здешних помещиков. Эту мельницу взял в длительную аренду помещик Вындомский — основатель имения Тригорское. Он построил новый дом для мельника, возвел новую плотину, поставил новые жернова…

Находясь в Михайловской ссылке, мимо этой мельницы часто проходил Пушкин, направляясь в Святогорский монастырь, к которому он был приписан для «духовного исправления». Он любил слушать песню воды, вращавшей огромное колесо, приводившее в движение мельничные жернова. Место это было красивым. С плотины открывался вид на спокойную гладь пруда, вдали виднелись купола церквей Воронина — «луга и нивы золотые…».

Мельница эта закончила свои дни в эпоху гражданской войны. Плотину прососала вода, усадьба мельника и сама мельница исчезли с лица земли. Сам мельник сбежал куда-то… О ней вспомнили лишь после Великой Отечественной войны, когда кругом все было разорено фашистами, и здесь была построена новая мельница-времянка, просуществовавшая совсем недолго, так как она оказалась нерентабельной, и жителей сел и деревень района стал снабжать мукой Псков, в котором была построена большая мельница по последнему слову тогдашней техники…

Цветы, луга, ручей живой.
Счастливый грот, прохладны тени,
Приют любви, забав и лени
Чем, бедный, вас я награжу?

Так писал Пушкин в конце своей ссылки в 1826 году, обращаясь к ставшему ему родным и близким Михайловскому. Все в нем стало дорого поэту. Оно превратилось из места ссылки в «приют спокойствия, трудов и вдохновенья», в «приют любви, забав и лени»… Все здесь помогало ему жить и творить — и природа, красою вечною сияющая, ее цветы и травы, птицы и звери; и люди, его окружавшие, простые дворовые крестьяне — няня, кучер, птичница, дети старосты, труженики полей и нив, открывшие ему таинственный мир русской народной сказки, обогатившие его поэтический словарь новыми, ранее неведомыми ему словами.

В комнатах его домика, светелке Арины Родионовны все, еще вчера бывшее таким чужим, сегодня стало для Пушкина своим — и столы, и шкапы, и книги, и лампады, — все им прижитое и обжитое, ставшее для него бесценным.

Дедовский сад был для него не только «приют задумчивых дриад», но и его вторым рабочим кабинетом. Аллеи, дорожки, садовые диваны, беседки, камни, старые деревья, часовня ветхая, вольер тоже стали своими, и каждое из них чем-нибудь помогло в познании мира, в создании им своих новых творений. Вот, например, на этой дорожке он встречался с Анной Петровной Керн… Отсюда пришли к нему строки о «чудном мгновенье».

По этой аллее он гулял с Дельвигом, читал ему свои новые «запретные» стихи. В этой беседке явилась к нему муза и принесла свое новое слово о дружбе. Однажды, когда он шел по этой вот дороге, его вдруг осенило вдохновение и в душе ярко сложилась одна из сцен «Бориса Годунова»… А по этой дороге ехал к нему Пущин… В эту рощу он любил ходить слушать пение соловья и иволги. А вот и дедовская часовня, где он слушал бури шум, а в день архистратига Михаила слушал предания местных крестьян, приходивших сто да на поклон и рассказывавших ему о древнем Михайловском монастыре и разных чудесах на этой земле.

Много любимых уголков было у него в старинном дедовском парке. Была своя пещера, свой грот. В те времена в помещичьих парках грот-беседки, грот-пещера были неотъемлемой принадлежностью их. Были гроты у Ганнибалов в Петровском и Воскресенском, в Алтуне у Львовых, во Вреве у Вревских…

В своей книге «Памятники старинной архитектуры в России» (изданной в Петербурге в 1915 году) историк Г. Лукомский пишет: «Эрмитажы, гроты, «хижины уединения», «убежища любви», «храмы дружбы», «приюты граций», павильоны, беседки — все это украшает сады и усадебные парки». Нет поместья, где не было бы всего этого. К этому нужно добавить дерновые диваны, вавилоны, оранжереи, мельницы, часовни, арки со скамьями, увитыми плющом, гробницы любимых животных-собак, лошадей. Многое из перечисленного Лукомским было и в Михайловском. Были и «Остров уединения», и часовня, и вавилоны, и беседки, оранжереи и теплицы, был даже «мавзолей» Руслана — верного пса Пушкиных. Был и грот. Многое вовсе исчезло, даже следов не сохранилось.

Никто из авторов, писавших о Михайловском, ни слова не говорит о гроте. Но грот все же был. Прежде всего давайте разберемся, что такое парковый грот. По «Толковому словарю» Б. И. Даля «грот — это искусственная пещера, вертеп, выход, подземелье, копанное и украшенное или природное». В «Толковом словаре русского языка» Д. Н. Ушакова о гроте говорится так: «Грот — это пещера, преимущественно искусственная».

В руководстве по сооружению и убранству садов и парков, написанном в конце XVIII века немецким парководом И. Громаном и переведенном почти на все европейские языки, устроителю парка рекомендуются различные архитектурные формы гротов, от самых простых пещер, вырытых в естественном или насыпном холме, до сложных архитектурных сооружений.

Какой же грот мог быть в Михайловском?

Много лет обследовал я парк и рощи Михайловского. Я пересмотрел в архивах Москвы, Ленинграда, Пскова документы по содержанию и благоустройству за многие годы его существования, ознакомился с материалами реставраторов Михайловского в советское время — К. Романова, В. Щуко, В. Голубева и других, производил археологические раскопки. Много раз проходил я по аллеям и дорожкам парка, сопоставлял их с убранством бывших помещичьих садов и парков Псковщины. Многое мне мерещилось, пока однажды в Публичной библиотеке имени Салтыкова-Щедрина в Ленинграде мне не попало на глаза «Письмо в редакцию газеты «Россия» местного жителя — исправника Г. Карпова», опубликованное газетой в номере от 14 ноября 1899 года. К моей великой радости, я нашел в этом письме-заметке следы того грота, которые так долго, но безуспешно искал.

Вот это письмо:

«Как уроженец той местности, я с детства имел случай бывать в Михайловском, где тогда проживал младший сын поэта Григорий Александрович Пушкин, и должен сознаться, что с тех пор, как я начал сознательно относиться к таланту великого поэта, я всегда выносил от посещений Михайловского несколько грустное впечатление, обусловленное тем, что владелец его, поддерживая в блестящем виде усадьбу, состоящую в большинстве из позднейших построек, не имеющих непосредственной связи с личностью поэта, оставлял на произвол судьбы те немногие предметы, которые действительно связаны с моментами творческой деятельности Пушкина, но имеют несчастье находиться вне пределов усадьбы, как, например, знаменитый грот Пушкина, три сосны с «молодым поколением».

С тех пор как Михайловское стало государственным достоянием, прошло полтора года…

Подъезжая к усадьбе, я заметил пушкинский грот, еще недавно носивший следы свода, а теперь представляющий собою холмик земли, и, только хорошо зная местность, я догадался, что это его могила, а не остатки какой-то картофельной ямы, затем я заметил ремонт каменного амбара, недавно выстроенного для складки льна, и, признаюсь, недобрая догадка зародилась у меня в душе…

…Камни от грота могут понадобиться для ремонта хотя бы того же обычного сарая…

Грустно подумать, что пройдет, может быть, еще несколько лет, и медленная Лета поглотит последние реликвии великого поэта, еще сохраняющиеся в Михайловском».

К сожалению, в своем письме Г. Карпов не указал точное место, где находился грот.

Продолжая поиск, я обратил внимание на довольно большой холм, подобный кургану с плоской вершиной, расположенный у кромки дорожки, ведущей от Еловой аллеи к ганнибалову Черному пруду. В центре его, на стороне, обращенной к усадьбе, хорошо видны следы довольно большой земляной выемки, направленной в глубь холма. Вскоре мне удалось найти открытку, изданную в 1911 году, на которой воспроизведена фотография холма с надписью: «Пушкинский уголок, с. Михайловское». «Уголок в лесу. Фото Н. Филимонова». На снимке хорошо видны весь холм и следы выемки в центре его. Сопоставляя фото холма, снятые в разные годы, я вспомнил, как фашисты, строившие в 1943–1944 годах свою военно-оборонительную линию «Пантера», в числе прочих парковых сооружений воспользовались и этим местом, превратив его в укрытие своеобразный блиндаж. Со стороны, обращенной в глубину парка, они вырыли пещеру, сделав в ней небольшую пристройку — деревянное, покрытое землей и дерном крыльцо. После изгнания гитлеровцев это сооружение было нами использовано для бытовых нужд заповедника — была устроена банька. Она состояла из крыльца, маленьких сеней-раздевалки размером два на два метра и самой баньки-парилки с трубой, выведенной к вершине холма. Земляной потолок был обшит досками и укреплен на деревянных бревенчатых столбах, печь-каменка была сложена из камня-булыжника. Банька просуществовала до конца 1947 года. В начале 1948 года в связи с подготовкой Михайловского к юбилею 150-летия со дня рождения Л. С. Пушкина она по указанию руководства реставраторов «Ленакадемстрон» была разобрана, камни и доски увезены, а холму была придана та форма кургана, какую мы видим сейчас. В архиве Пушкинского заповедника сохранились две фотографии этого места, снятые перед разборкой блиндажа-баньки.

Итак, какой же вид, какой архитектурный характер имел михайловский грот в пушкинское время?

Полагаю, что холм в основном остался такой же, как сейчас. Он был насыпан тогда, когда по распоряжению Ганнибала был вырыт находившийся рядом глубокий пруд. Землей для холма послужил грунт, вырытый из котлована. В центре холма была устроена пещера. Вход в нее был обложен булыжными камнями в виде арки. Остатки камней и сейчас лежат у подошвы холма.

Пещера была неглубокая, стены ее выложены дерном, потолок держался на четырех деревянных столбах-спаях. Внутри грота, как то было положено и рекомендовано тогдашними парковедами, стоял дерновый диван или скамейка и небольшой, тоже дерновый столик. Иногда по вечерам здесь зажигалась лампада-светильник. Все было сказочно и просто.

Слово «пещера» довольно часто встречается в поэзии Пушкина михайловского периода…

Для восстановления этого ныне совсем забытого пушкинского памятника требуется совсем немногое. Главное здесь есть, остальное приложится.

Глава 32. ПИСЬМЕНА.

Когда люди уходят, после них остаются вещи. Вещи безмолвно свидетельствуют о самой древней истине — о том, что они долговечнее людей. Вез вещей Пушкина, без природы пушкинских мест трудно понять до конца его жизнь и творчество. Это хорошо знали еще современники поэта, и лучше всех — Александр Иванович Тургенев, писавший о доме Пушкина, о соснах, сирени, гульбище и многом другом в Михайловском. Сегодня вещи Пушкина — в заповедниках и музеях. Здесь они живут особой, таинственной жизнью, и хранители читают скрытые в них письмена.

…Пушкин любил трости и палки. Они были у него разные. В кабинете поэта, в его квартире-музее на набережной реки Мойки в Ленинграде стоят три трости: деревянная с набалдашником из слоновой кости, на кости вырезана надпись «А. Пушкин», ее изобразил художник П. Ге на своей картине «Пушкин и Пущин в Михайловском». Вторая деревянная (камышовая) с ручкой, в которую вделана бронзовая золоченая пуговица с мундира Петра Великого. Эта пуговица была подарена Петром своему крестнику арапу Ибрагиму Ганнибалу. Как трость попала к Пушкину, неизвестно. Может быть, здесь, в Петровском, он получил ее в подарок от деда? Третьи трость орехового дерева с набалдашником из аметиста.

Нужно думать, что, кроме этих тростей, у Пушкина были и другие палки-трости. Одну из них он изобразил на своем михайловском рисунке. Другую изобразил на портрете Пушкина его современник художник П. Чернецов в 1830 году.

Были у Пушкина и две трости железные. Одна из них находится в михайловском кабинете поэта. Она кованная из круглого железа, с Т-образной ручкой, с четырехгранным наконечником-острием. Трость поступила в Михайловское из Пушкинского Дома Академии наук СССР в канун торжественного открытия восстановленного дома-музея, в 150-летнюю годовщину со дня рождения Пушкина. В фонды Пушкинского Дома она была передана Одесским художественным музеем в 1938 году. Эту палку завел себе Пушкин, когда жил в Кишиневе. О ней рассказывают в своих мемуарах М. де Рибас и И. Липранди.

Уезжая из Кишинева в Одессу, Пушкин захватил с собой и свой железный посох. Пушкин любил гулять по улицам города, фигуристо размахивая своей палкой. Об этом рассказывают современники поэта — одесситы. Уезжая в Михайловское, Пушкин оставил трость своему приятелю А. Мерзлякову, от него она перешла к поэту А. Подолинскому, затем к сыну адъютанта графа М. Воронцова — Ягницкому, который, в свою очередь, подарил ее своему знакомому И. Донцову. В 1880-х годах Донцов подарил ее одесситу И. Тройницкому.

В своей книге «Прошлое и настоящее» народный артист СССР А. Леонидов, живший в 80-х годах в Одессе, рассказывает, что эту палку Н. Тройницкий пожертвовал в Одесский музей история и древности. Выло это в 1887 году. В 1899 году трость экспонировалась на пушкинской юбилейной выставке в Одессе среди других пушкинских реликвий.

Вспоминая свой железный кишиневско-одесский посох, Пушкин завел себе в Михайловском новый, тоже железный. Это было изделие местного кузнеца. При Пушкине хорошие кузнецы были здесь повсюду — на Ворониче, в Святогорском монастыре, у Ганнибалов в Петровском, да и в самом Михайловском, хоть и полузаброшенная, кузница тоже была. На Псковщине исстари железные предметы сельского обихода, такие, как лошадиная подкова, удила, топор, лопата, посох, кочерга, изготавливались на том месте, где жил их владелец. Они отличались особенностями, которые были характерны для местности.

Одесская палка Пушкина имеет размеры: длина 88,5 сантиметра, ручка 10,5 сантиметра, вес 2 килограмма 400 граммов (6 фунтов).

Каков же был Михайловский посох Пушкина? Вот что говорится об этом в народных рассказах, опубликованных в дореволюционной печати в разное время.

Рассказ кучера Пушкина Петра Парфенова: «Палка у него завсегда железная в руках, девяти фунтов весу, уйдет в поле, палку кверху бросает, ловит ее на лету, словно тамбур-мажор» (запись 1859 года).

Еще запись крестьянина из деревни Гайки, что рядом с Михайловским: «Бывало, идет Александр Сергеевич, возьмет свою палку и кинет вперед, дойдет до нее, поднимет и опять бросит вперед, продолжая Другой раз кидать ее до тех пор, пока приходит домой».

Не забыл про нее записать в своем доносе 1826 года и шпион А. Бошняк, когда описывал сельскую жизнь Пушкина: «На ярмарке Святогорского Успенского монастыря Пушкин был в рубашке, подпоясанной розовою ленточкою, в соломенной широкополой шляпе и с железною палкою в руке».

Вспоминает эту деревенскую трость в своей книге и первый биограф Пушкина П. Анненков: «Михайловский посох пригодился Пушкину, когда он упал с лошадью на льду и сильно ушибся, о чем писал П. Вяземскому 28 января 1825 года. Когда врачи освидетельствовали в Пскове здоровье Пушкина, они установили, что больной имел в нижних конечностях, особенно на правой голени, повсеместное расширение кровевозвратных жил, отчего коллежский секретарь Пушкин затруднен в движении вообще, и посох был объявлен для него необходимой вещью».

В 1826 году Пушкин нарисовал свой автопортрет на странице рукописи романа «Евгений Онегин». Он изобразил себя во весь рост, с палкой в правой руке. У этой палки ручка в виде буквы «Т», она очень похожа на ту железную трость, о которой повествуется в рассказах местных крестьян. Нужно заметить, что Пушкин рисовал обычно лишь то, что ему правилось и что ему хотелось поведать не только самому себе, но и людям. Он был очень точен в своих изображениях.

Предание сохранило нам рассказ и о конце железного посоха Пушкина. Вот как это будто бы произошло.

Когда Пушкин в конце жизни (в 1835 году) «вновь посетил» свои родные места, он решил навестить подругу юности своей Евпраксию Николаевну Вульф из Тригорского, вышедшую в 1831 году замуж за псковского помещика барона Б. Вревского и жившую в его имении Голубово, находящемся неподалеку от Михайловского.

Здесь он провел несколько дней. Покидая радушный дом, Пушкин бросил свой заветный посох в голубовский пруд на память о свидании, разлуке, как клятву вновь посетить это место…

Эту трость мы вскоре после войны пытались найти в голубовском пруду, ездили туда с потомком Вревских, но, увы, пруд почти совсем заглох и зарос, и наши поиски ни к чему не привели…

В феврале 1937 года, в канун 100-летия со дня смерти великого поэта, в Пушкинских Горах состоялось торжественное памятное собрание. На него пришли жители окрестных сел, деревень, учителя и учащиеся местных школ. Пришли и самые старые люди пушкинского Святогорья. Самым молодым из них было не менее 70–75 лет, а старым по 100 и больше. Их собрали, чтобы они поведали о том, что они слышали о Пушкине от своих дедов, когда были малыми ребятами. И старики рассказали о многом, о том, как Пушкин любил теребить лен, как помогал рыбакам на Сороти сети к берегу тянуть, как залезал он на церковную колокольню и весело бил в колокола…

А некий старец Иван Гаврилович Гаврилов рассказал о том, как Пушкин захаживал в кузницу и бил сплеча большим молотом по наковальне. А Иван Павлов, житель деревни, что у озера Белогули, имевший возраст больше ста лет, рассказал, как «много лет тому назад приехавшие из Питера в Михайловское ученые-знатоки нашли в нянином домике тростку и вызвали всех здешних стариков для опознания сей трости — мол, пушкинская ли она, а когда уверились, то увезли ее в Питер».

Обо всем этом было напечатано на страницах газеты «Пушкинский колхозник» в номере от 18 феврали 1937 года. Есть ли истина в этих рассказах, сколько правды в том, что нам кажется плодом фантазии, — этот вопрос предстоит еще решить исследователям и хранителям пушкинских реликвий. Историческая наука утверждает, что народные воспоминания не случайно называются выражением народной мудрости.

Есть вещи и события, которые парод не хочет запомнить, а есть, наоборот, вощи, которые народ цепко хранит в памяти своей и передает из поколения в поколение, в вечность.

Таков в памяти парода Михайловский железный посох Пушкина, с которым он прошел странником по многим деревням и селам Псковщины, бывшей для него и «животворящей родиной», и «страной родной».

После смерти поэта почти все вещи Михайловского разлетелись по всему миру, многие из них погибли от нерадения дореволюционных их хранителей, многие погубили фашисты. Розыск пушкинских реликвий и меморий продолжается. Лишь за последние два-три года нам удалось найти книги из знаменитых библиотек Тригорского и Петровского, подлинный рисунок сестры поэта Ольги Сергеевны, очень редкие предметы быта…

Войдя в жизнь Пушкина, эти вещи приняли своего рода новые индивидуальные черты и служили ему друзьями и веселые и печальные часы бытия.

Вот старый-старый дедовский «корельчистый» бильярд, как все величали его в доме. Это он, Пушкин, нашел его в каретном сарае. Узнав, что вещь сия очень старинная и будто бы ее привез с собой в имение еще знаменитый прадед Абрам Петрович Ганнибал, он приказал бильярд подремонтировать, заштопать сукно и поставить в зальце. С тех пор бильярд стал спутником жизни поэта. Этот бильярд видел И. Пущим, когда посетил опальный дом в январе 1825 года. «В зальце был бильярд, это могло служить ему развлечением», — подчеркнул он в своих «Воспоминаниях». О бильярде рассказывают Л. Вульф и брат поэта Лев Сергеевич. Вспоминает и сам Пушкин в той знаменитой четвертой главе «Евгения Онегина», в которой он изобразил свою жизнь в Михайловском, когда.

Один, в расчеты погруженный.
Тупым кием вооруженный,
Он на бильярде в два шара
Играрт с самого утра.
Настанет вечер деревенский:
Бильярд оставлен, кий забыт…

После смерти Пушкина бильярд, ставший совсем ветхим, был отправлен вновь в сарай, где его попортили крысы и он совсем превратился в рухлядь. Сын Пушкина Григорий Александрович, поселившийся в 60-х годах в Михайловском, был заядлый бильярдист, он завел в своем доме новый большой бильярд, а старый велел отправить из сарая в домик няни, но вскоре бильярд был вновь отправлен в сарай, где и сгорел при пожаре усадьбы.

Восстанавливая в 1911 году дом Пушкина, устроители в нем музея не попытались реставрировать пушкинский бильярд, а сделали новый, обыкновенный, типичный для провинциальных трактиров и заезжих домов бильярд. Журналистка Гаррис в своей заметке о Михайловском, опубликованной в журнале «Баян» (№ 7–8 за 1914 г.), так описывает этот предмет: в Дом-музей неудачная имитация старины. В бильярдной комнате — безобразный громоздкий бильярд, покрытый ярко-зеленым канцелярским сукном».

Восстанавливая дом поэта и его вещественный мир, я много думал о бильярде Пушкина. Каков он был по форме, размерам, отделке? Я побывал во многих памятных местах и музеях, где сохранились старинные бильярды: в Москве, Ломоносове, — изучал и скопировал бильярд в «домике Нащокина» во Всесоюзном музее Пушкина в Ленинграде. В известном рисунке Пушкина, сделанном им в Одессе весною 1824 года, изображена часть бильярда, весьма схожего с бильярдом Нащокина. Мне казалось, что все это не то, что нужно для Михайловского, и я продолжал свой поиск. Я рассудил так: коль скоро бильярд мог поместиться в домике няни, значит, он был небольшой, разборный. Это во-первых. Во-вторых, и Пушкин, и Пущин, и все другие, видевшие этот бильярд, говорят, что на нем играли в два шара и не простым кием, а тупым.

Бильярд — старинная игра. В своем «Лексиконе прописных истин» Г. Флобер пишет: «Бильярд благороднейшая игра. Он незаменим во время жизни в деревне…» Им увлекались уже в XVIII веке во Франции, Англии, Италии, Германии, Америке. При Петре Первом появляется бильярд и в России.

Самый старый бильярд это французский. Он без луз, небольшого размера, на нем играли в два шара тупым, изогнутым, с костяным наконечником кием, на поле его стоял металлический штырь, который назывался «пасс».

Более новые — это большие бильярды с лузами и прямым кием. На них играли в пять и пятнадцать шаров (пирамида). Такие бильярды существуют и в наше время в клубах и Домах культуры.

По всему видно, что у Пушкина был тип бильярда французский.

По моей просьбе бывшая сотрудница Государственного Эрмитажа А. Вильм разыскала гравюры XVIII века с изображением таких бильярдов.

Осталось немногое: составить чертежи, найти нужный материал — карельскую березу, старинный золотой басон, сукно… Все это было найдено.

Столяр реставратор-краснодеревщик нашего музея П. Федоров приступил к воссозданию бильярда, и вскоре он был готов.

Сегодня, как и в 1825 году, в зальце Михайловского дома вновь стоит пушкинский бильярд. Каждый входящий в комнату, рассматривая его, не может не вспомнить чудесные строки из «Евгения Онегина».

«А кий и четыре шара, которые еще вчера лежали в этой зале в горке красного дерева, где они сейчас?» спросит читатель. На это отвечаем: эти вещи не пещи поэта, а найденные сыном его Григорием Александровичем в окрестностях Михайловского, о чем он свидетельствует в своем письме к редактору петербургской газеты накануне юбилея 1899 года.

Сейчас они находятся в комнате рядом с зальцем (столовой), в которой сосредоточены различные фамильные реликвии членов семьи поэта, собранные нами в последние годы.

Весною 1826 года Пушкин с нетерпением ждал приезда в Тригорское поэта Николая Михайловича Языкова, о котором много слышал от его товарища по Дерптскому университету Алексея Николаевича Вульфа — сына Прасковьи Александровны Осиновой. Наконец, к величайшей радости Пушкина, Н. Языков и А. Вульф приехали в деревню. Это были лучшие дни в жизни ссыльного поэта. Языкову все правилось в Тригорском и Михайловском — и здешняя природа, и хозяева Тригорского, и молодые «девы тригорских гор», и особенно Пушкин, перед которым он благоговел. Николай Михайлович был также без ума от Арины Родионовны. Она привлекала его своей душевной привязанностью к поэту, материнской заботой о ном, своей замечательной народ ной речью, «пленительными рассказами» про старину, про бывальщину. И свою очередь, и старушке стал дорог друг «ее Саши»; Арина Родионовна всегда сердечно к нему относилась, стараясь всячески угодить. О проведенных «легких часах» у Арины Родионовны и ее «святом хлебосольстве» Языков вспоминает в двух своих стихотворениях, ей посвященных. Одно из них было написано еще при жизни няни.

Перед отъездом Языкова из Михайловского Арина Родионовна подарила ему на добрую память шкатулку, которую специально для Языкова заказала деревенскому умельцу.

Узнав о смерти няни, Языков посвящает ее памяти еще одно стихотворение «На смерть няни А. С. Пушкина», которое заканчивается так:

Я отыщу тот крест смиренный,
Под коим, меж чужих гробов,
Твой прах улегся, изнуренный
Трудом и бременем годов.
Пред ним печальной головою
Склонюся: много вспомню я —
И умиленною мечтою
Душа разнежится моя!

Прошло много лет. В 1938 году, вскоре после 100-летия со дня смерти А. С. Пушкина, потомок Н. Языкова — Анна Дмитриевна Языкова передала рукописи и письма Языкова и Пушкина, хранившиеся в заветной шкатулке, Государственному литературному музею в Москве, а шкатулку завещала передать после своей смерти домику няни в Михайловском.

Умерла Анна Дмитриевна в поселке Муромцево Владимирской области, куда она эвакуировалась в 1944 году из Новгорода, в возрасте 96 лет.

Завещательное распоряжение ее о передаче шкатулки Михайловскому было выполнено близкой знакомой Анны Дмитриевны, учительницей Е. Пискуновой, в 1951 году.

Однажды маленький Саша Пушкин написал стихотворную шутку на французском языке и дал прочесть ее своему гувернеру французу Русло.

Гувернер осмеял стихи и их автора. Мальчик крепко обиделся и обиду свою сохранил надолго.

Спустя несколько лет Пушкин подарил своему отцу собачку. На вопрос Сергея Львовича, как же звать песика, озорник ответил: «Русло!..».

Таково семейное предание, хранившееся у потомков сестры поэта Ольги Сергеевны Павлищевой.

В семье пса стали звать не Русло, а Руслан, в честь героя поэмы «Руслан и Людмила», которой вся фамилия Пушкиных гордилась.

Пес был добр, его любили все домашние и слуги. Сам Сергей Львович был от него без ума. Куда бы он ни направился, куда бы он ни поехал, Руслан был всегда с ним. Был он, по-видимому, из ирландских сеттеров, чистой ли породы, теперь никто не знает.

В Михайловском все и всегда любили собак. Здесь была своя большая псарня, или, как в народе до сих пор говорят, «собарня». Тригорские друзья Пушкиных в своих воспоминаниях рассказывают, что Александр Сергеевич часто приходил к ним со своими огромными собаками-волкодавами.

Любила собак и сестра поэта Ольга Сергеевна. В одном из писем к ней с юга поэт писал: «Какие у тебя любимые собаки? Забыла ли ты трагическую смерть Омфалы и Биззаро?» (Ее любимых собак. — С. Г.).

В знаменательный для Михайловского 1824 год, когда вся семья Пушкиных была здесь в полном сборе, Сергей Львович заказал художнику К. Гампельну свой портрет, на котором он изображен в рединготе; дорожном летнем пальто. У своих ног он попросил художника изобразить его верного друга Руслана.

Сегодня этот портрет висит в спальне родителей Пушкина в михайловском доме.

Прошли годы, и старый пес издох. Это случилось летом 1833 года в Михайловском. Вот как писал об этой утрате Ольге Сергеевне ее батюшка: «Как изобразить тебе, моя бесценная Ольга, постигшее меня горе? Лишился я друга, и друга такого, какого едва ли найду! Бедный, бедный мой Руслан! Не ходит более по земле, которая, как говорится по-латыни, да будет над ним легка!

Да, незаменимый мой Руслан! Хотя и был он лишь безответным четвероногим, но в моих глазах стал гораздо выше многих и многих двуногих: мой Руслан не воровал, не разбойничал, не сплетничал, взяток не брал, интриг по службе не устраивал, сплетен и ссор не заводил. Я его похоронил в саду под большой березой, пусть себе лежит спокойно.

Хочу этому другу воздвигнуть мавзолей, побоюсь: сейчас мои бессмысленные мужланы — вот кто настоящие животные — напишут меня в язычники…».

Для задуманного мавзолея он сочинил и эпитафию (по-французски и по-русски):

Лежит здесь мой Руслан, мой друг, мой верный пес!
Был честности для всех разительным примером,
Жил только для меня, со смертью же унес
Все чувства добрые: он не был лицемером,
Ни вором, пьяницей, развратным тож гулякой:
И что ж мудреного? Был только он собакой!

Сообщение это расстроило Ольгу Сергеевну чрезвычайно. Будучи художницей, она отозвалась на смерть Руслана акварельным рисунком. На рисунке изображены две собаки. Справа схематически показана стопа, а на ней письмена с заголовком «Памяти Руслана».

Как медлит путника вниманье
На хладных камнях гробовых»
Так привлечет друзей моих
Руки знакомой начертанье!
Чрез много, много лет оно
Напомнит им о прежнем друге:
«Его нет боле в вашем круге,
По сердце здесь погребено».

Под рисунком слева дата: «VII 1833», Справа подпись художницы «O. Pouschkine».

Рисунок этот был приобретен мною в 1975 году в Ленинграде в семье кинооператора Ф. Овсянникова. Сейчас он находится в доме поэта рядом с портретом, на котором изображен Сергей Львович и его добрый друг Руслан.

Приехав в августе 1824 года из Одессы в Михайловское налегке, Пушкин во многом нуждался. Глухомань, какой в то время была Опочецкая округа, плотно изолировала его от цивилизации. В своих письмах к друзьям и брату Льву Сергеевичу он то я дело просит прислать из Петербурга разные предметы первой необходимости: бумагу простую и почтовую, перья, чернильницу, книги разные, калоши, сыр, горчицу, курильницу и т. д.

Просит он прислать и спички (письмо брату, посланное в начале ноября 1824 года). О каких же спичках идет речь?

Как известно, первые в мире спички (фосфорные) были изобретены во Франции в 1831 году. За неимением средств изобретатель их Шарль Сорин не смог взять патента, и через два года его изобретение вновь открыл немецкий химик Камерер, которому в 1833 году удалось составить химическую массу, легко воспламеняющуюся при трении о шероховатую поверхность. Это изобретение было приобретено венскими фабрикантами Ремером и Прешелем; они впервые стали изготовлять спички фабричным путем и распространять в Европе.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона сообщает, что «спички в Россию первоначально привозились из-за границы (Гамбург), а с 1837 года стали выделываться в России, причем производство их было сосредоточено исключительно в Петербурге».

Первоначально фосфорные спички продавались в России по баснословной цене — 1 рубль серебром за коробку (100 штук). Простому народу они были не по карману, и их употребляли только состоятельные люди.

Итак, спички были изобретены за границей в 1833 году, а в России появились в 1837 году. О каких же спичках пишет Пушкин своему брату в 1824 году? А вот о каких.

Спичкой в России издавна вообще называлась маленькая лучинка. Чтобы она лучше горела, конец ее смазывали смолой или серой. В конце XVIII века появились и России своеобразные зажигалки (аллюметт), нечто вроде закрытых металлических или стеклянных лампад, в которых теплился огонек и куда через специальные отверстия просовывались спички-серянки, посредством которых можно было достать огня. Были эти «зажигалки» о нескольких спичках, футляры их были в виде вазочек с художественной отделкой. Были такие спичечницы в богатых домах. Одну из таких зажигалок-спичек мне довелось видеть на столе в петергофском кабинете Николая I, другую — в фонде Всесоюзного музея Пушкина в Ленинграде.

Были зажигалки-спички и другого характера. В одном из старинных печатных руководств начала XIX века, в параграфе «О домашнем огне», рассказывается следующее: «Лучшее средство иметь в своем доме постоянный огонь — горящая лампада. Но легко может случиться, что лампада погаснет, тогда необходимо иметь под рукой огниво. При обыкновенном высекании кремнем из стали не всегда можно достать огня, и посему можно делать спички. Кусок платиновой проволоки в виде спицы обернуть пиитом около светильни из бумаги. Оную светильню опускают в баночку со спиртом и зажигают, коль скоро сия спичка накалится докрасна, светильню затушить, ибо конец спички будет удерживать жар до тех пор, пока в лампаде находится хоть капля спирта. Двух ложек достаточно для поддержания такой температуры в продолжение шестнадцати часов. Сии приборы имеют те важные удобства, что при их употреблении нет никакой опасности от огня или запаха от лампады, в коей горит масло. Иногда сей прибор можно употреблять вместо курильниц, и тогда на место винного спирта вливают амбре или другие духи» («Энциклопедия русской опытной городской и сельской хозяйки, ключницы, экономки, поварихи, кухарки, содержащая в себе руководство городского и сельского хозяйства, извлеченное из 40, 50 и 60-летних опытов русских хозяек. Сочиненное Борисом Волжиным в Петербурге»).

О таких вот спичках, наверное, и писал Пушкин своему брату в 1824 году.

Осень 1835 года Пушкин живет в душной атмосфере императорского Петербурга. Он рвется вон, в деревню, в Михайловское, где всегда находил утешение, покой и мир. Наконец 10 сентября приезжает, чувствуя сердцем, что здесь он, вероятно, в последний раз.

В эти грустные дни он написал элегию «Вновь я посетил…» — глубокое раздумье о своей участи, о покорности общему закону бытия, о таинственном будущем. Он видит в Михайловском знакомые места, которые любил с детства, видит старое, на смену которому неудержимо идет новое. Он беседует с собой, со своим читателем, протягивает руку племени младому, незнакомому…

Поэт напоминает нам, что в жизни каждого человека некоторые истины постигаются дважды: первый раз — когда он молод и вторично — когда накопил мудрость и жизненный опыт. «Вновь я посетил…» — стихотворение неоконченное. Быть может, Пушкиным сделано это сознательно, чтобы мысль читателя работала дальше. Он хочет, чтобы грядущее поколение помянуло его добрым словом. А чтобы его помнили, нужно оставить по себе добрую память. Ибо дорого человеку лишь то, что он сделал доброго, и любо особенно то, что далось ему нелегко. И каждый человек должен стремиться оставить после себя хороший след своими делами, своим трудом, своим творчеством… Таков высокий смысл элегии.

Есть в Михайловском доме-музее два сувенира, связанные с судьбой «трех сосен», воспетых Пушкиным в элегии. Это куски дерева. Один большой, округлой формы, напоминающей нарост, какие бывают на стволах очень старых сосен. Он весь ощипан паломниками, отдиравшими щепотки древесины себе на память еще в те годы, когда эта реликвия была чуть не единственным экспонатом музея. Другой — небольшой прямоугольный брусок, с лицевой стороны которого прикреплены две серебряные пластинки. На верхней пластинке выгравированы строки:

На границе
Владений дедовских, на месте том,
Где в гору подымается дорога,
Изрытая дождями, три сосны
Стоят — одна поодаль, две другие
Друг к дружке близко…

На нижней пластинке надпись: «Часть последней сосны, сломанной бурей 5-го июли 1895 года. Михайловское».

Первый паломник, совершивший после смерти Пушкина прогулку но Михайловскому в феврале 1837 года, был А. Тургенев. Он прошел по следам Пушкина. Поклонился и «трем соснам», но увидел их не три, а только две, третьей уже не было.

Двадцать два года спусти другой паломник, литератор К. Тимофеев, тоже совершил прогулку по Михайловскому и тоже нашел только две сосны: «Третья уже давно срублена, как объяснил мне настоятель Святогорского монастыря. Дерево понадобилось для монастырской мельницы…».

А еще через пятнадцать лет, в год установки памятника Пушкину в Москве, газета «Новое время» сообщила, что «в Михайловском в живых осталась только одна пушкинская сосна, но и эта смотрит настоящим инвалидом, сучья все уничтожены, зелени — ни веточки, только один большой ствол, дряхлый-предряхлый, покрытый толстой корой…».

«Эту последнюю сосну я особенно хорошо помню толстая, слегка наклоненная, со сломанной верхушкой. Она жила в таком виде, пока в июле 1895 года ее не сломала окончательно буря» — так рассказывал Юлий Михайлович Шокальский — внук А. Керн, ученый-географ, проведший свои молодые годы в Михайловском у Григория Александровича Пушкина.

Летом 1898 года в гостях у Григория Александровича побывал поэт С. Скиталец (Петров). Хозяин поведал ему о судьбе последней сосны: «Когда буря сломала ствол последней сосны и остался только ее высокий остряк, и увидел, что она сделалась опасной для людей, и с болью в сердце приказал срубить ее, а ствол сохранить у себя в кабинете. Перед тем как все это проделать, я пригласил фотографа и заказал ему сделать снимок».

Было несколько отпечатков снимка: один остался в Михайловском, другой подарен Осиновым в Тригорское, третий послан в Академию наук, а четвертый в 1899 году, в день празднования 100-летия со дня рождения Александра Сергеевича, был подарен Пскову.

По просьбе своих родственников и друзей Григорий Александрович сделал из сосны несколько маленьких брусочков-сувениров с серебряной надписью и послал их своему брату Александру, сестре Наталье — графине Меренберг, жившей в Германии, своему племяннику — сыну сестры жены И. Волоцкому, Ю. Шокальскому, М. Философовой — сестре жены Григория Александровича, а также Академии наук, Лицею и поэту К. Случевскому.

Уезжая из Михайловского в Литву, где он поселился в Маркучае, имении своей жены В. Мельниковой, Григорий Александрович увез с собой и ствол сосны, отрезав от него большой кусок и передав на вечное хранение новому хозяину Михайловского — Псковскому пушкинскому комитету. Вот этот-то кусок сосны и один из брусков с надписью и видят все приходящие в дом поэта. Эти реликвии выставлены по соседству с рукописями элегии «Вновь я посетил…».

Сегодня сувенир, принадлежавший Александру Александровичу Пушкину, находится далеко, в Бельгии, у наследников умершего в 1968 году правнука поэта А. С. Пушкина, живущих в Брюсселе; экземпляры К. Случевского и Ю. Шокальского в фондах Всесоюзного музея Пушкина. В Михайловском же хранится экземпляр М. Философовой.

А живые «три сосны» вновь стоят на своем мосте — «на границе владений дедовских». Они восстановлены нами в 1947 году. Сажали их в возрасте двенадцати лет. Теперь они разрослись, стали высокими. Им скоро уже по сорок лет будет. Две из них стоят «друг к дружке близко…». Около корней их «младая роща разрослась», а «кусты теснятся под сенью их как дети»… А третья сосна, посаженная вдали, — это «старый холостяк». С каждым годом становится он угрюмей и угрюмей, как и положено ему быть…

Когда вы проходите мимо «трех сосен», вы всегда слышите приветный «шум дерев» и не можете не вспомнить светлое имя поэта и его бессмертное «Вновь я посетил…».

Несколько лет тому назад я получил из Канады письмо от некой К. Чипман — заведующей русским отделом канадского радио. В этом письме автор сообщает, что их радио записало в Монреале интервью с канадским ученым-литературоведом Р. Плетневым о недавно обнаруженном стихотворении, приписываемом Пушкину. Краткая история этого стихотворения такова.

Недалеко от Михайловского некогда находилось старинное имение помещиков Философовых Богдановское, где поэт нередко бывал в гостях, играл с хозяином в карты и… ухаживал за его женой. Семейное предание Философовых рассказывает, что однажды Пушкин, открыв ящик карточного столика, быстро написал на дне его следующие шутливые строки:

Она таинственно молчала,
И он таинственно молчал,
Она ни слова не сказала,
Он ничего не отвечал.
И наконец, с мольбой во взоре,
Она промолвила ему:
«Мой друг, об этом разговоре
Не говорите никому».

Столик со стихотворением Пушкина хранился в Богдановском до революции. Он сгорел в годы гражданской войны вместе с домом, когда горели многие помещичьи имения на Псковщине. Но стихотворение это имело списки, которые хранились у членов рода Философовых, живших в Петербурге и Москве. Один из таких списков оказался после революции в Париже. Об этом узнала родственница Философовых — Н. Трубецкая, она и привезла список в Канаду, где постоянно живет и работает. Список был передан для изучения профессору Р. Плетневу — известному на Западе специалисту по русской литературе и пушкиноведению.

В своем интервью канадскому радио Р. Плетней заявил, что стихотворение это могло быть написано Пушкиным, но только вполне доказать это будет, вероятно, невозможно. Р. Плетнев подчеркнул, что стихотворение относится к категории пушкинских шуток и большой художественной ценности не имеет.

В Богдановском нередко бывали в гостях, не только Александр Пушкин, по и его отец, Сергей Львович, и брат Лев. Оба любили писать стихи в альбомы своих друзей и знакомых. По поэтическому складу, общей гармонии, словарному составу и своеобразной «альбомности» это шутливое стихотворение более похоже на творение Льва Сергеевича Пушкина, чем его великого брата. Так мне думается, когда я вновь и вновь перечитываю эти стихи.

Маленький рисунок пушкинского времени, наклеенный на тонкий старинный картон. Вверху одна под другой две узенькие бумажные наклейки в виде полосок с текстом на французском языке. Текст составлен из слов, вырезанных из какой-то книги или журнала начала XIX века. На рисунке текст.

В переводе это читается так: «Автор в роли своего героя, или Новые Земфира и Алеко».

Этот текст должен объяснять сюжет акварели. Что же изображено на ней?

На рисунке мы видим почти пустую комнату. На переднем плане большой диван округлой формы с полумягкой спинкой. На стене слева видно зеркало в узкой деревянной рамке и почти рядом с ним широкая рама, вероятно, с картиной. На диване двое влюбленных молодых людей, она и он, в довольно интимной позе, — он, как малое дитя, сидит у нее на коленях, обняв любимую правой рукой за плечо и прильнув своим лицом к ее лицу… Глаза его блаженно закрыты, уста что-то шепчут… Она, склоняясь к нему, смотрит на зрителя широко открытыми глазами, которые как бы говорят: «Смотрите, пожалуйста, сколько вам угодно. Я спокойна, он меня любит… Я с ним как «Земфира, покинувшая Алеко…» На ней малиновое платье, на плечах коричневая цыганская шаль с красными полосами. На нем коричневый сюртук, шея повязана черным галстуком.

Тишина, семейность, домашность, уют — такова общая атмосфера комнаты. А за диваном, справа, открыв двери в комнату, высовывается чья-то голова с всклокоченными волосами, с вытаращенными глазами. В ней мы узнаем черты автора «Цыган» — А. С. Пушкина.

Лица изображенных носят несомненный портретный характер. И если выглядывающий из дверей Пушкин, то кто же сидит на диване? Внимательно рассматривая миниатюру, справа, по вертикали, можно прочитать в лупу надпись «1829. К. Г.». Где же был в этом году Пушкин? Где жил, с кем особенно часто встречался, дружил?.. Кто же изображен на этой карикатуре?

1829 год. Пушкин «кружится» в свете. До середины мая он живет в Москве. Мечтает о браке. Сватался к Софье Федоровне Пушкиной, Екатерине Николаевне Ушаковой… Сватовство к С. Пушкиной не имело успеха. Эта девушка была официально объявлена невестой другого — Н. Панина.

Образ С. Пушкиной никак не отразился ни в дальнейшей жизни, ни в поэзии Пушкина…

Ее преемницей стала другая дева — Екатерина Николаевна Ушакова. Современники рассказывают, что любовь Пушкина к Ушаковой была безмерна и взаимна. Но молва обманулась в своих предсказаниях.

Уехав в Петербург, Пушкин долго не показывался в Москве на Пресне, где жили Ушаковы. Новое девичье сердце завладело его фантазией, он увлекся Анной Алексеевной Олениной — дочерью директора Петербургской публичной библиотеки, президента Академии художеств А. Оленина, двоюродной сестрой Анны Петровны Керн. Получив отказ от родителей Олениной, Пушкин вновь вернулся в Москву с намерением возобновить свои ухаживания за Екатериной Николаевной Ушаковой. Но здесь ожидала его новая неудача. Он узнал, что его «Земфира» Е. Н. помолвлена с другим.

— С кем же я-то остался? — воскликнул Пушкин.

— С оленьими рогами, — отвечала ему невеста… (Намек на увлечение Пушкина в Петербурге А. Олениной.).

Несмотря на размолвку, поэт продолжал бывать в доме Ушаковых. Современники рассказывают, что вначале муж (Наумов) сильно ревновал жену к ее девичьему прошлому, к Пушкину… Но что потом в доме всегда царили любовь и согласие мужа и жены к вящей, но доброй зависти Пушкина.

До наших дней сохранился альбом сестры Екатерины Николаевны, Елизаветы Николаевны, в котором среди многочисленных карикатур есть и карикатура на Пушкина.

Все это позволяет нам утверждать, что акварель-миниатюра, хранящаяся в музейном фонде заповедника, изображает в шутливой форме молодых супругов Ушаковых и Пушкина, оставшегося «с носом», как с подносом, как «Алеко, которому Земфира оказалась неверна». К сказанному нужно добавить, что в старину, в пушкинское время, любили делать надписи к рисункам-карикатурам не от руки, не пером, а наклеивая вырезанные буквы и слова из книг и журналов. Их делали в альбомах и на отдельных листках. Таковы надписи на рисунке, сделанном кем-то из близких к дому Ушаковых.

Кто художник, автор акварели, выяснить не удалось. Рисунок поступил в музей-заповедник из фондов Государственного литературного музея в 1905 году, куда, в свою очередь, он поступил из Государственного театрального музея имени А. А. Бахрушина в 1938 году. Этот же музей приобрел нашу акварель у потомков Ушаковых. Было это почти пятьдесят лет тому назад.

Новыми экспонатами недавно пополнилась пушкинская поварня в Михайловском. Нам удалось разыскать у собирателей старинной кухонной посуды кастрюли и сковородки красной меди, ступки, чайники, банки, латки (глиняные миски с крутыми боками), тазы для варки варенья, форму для приготовления воспетого Пушкиным сладкого кушанья — бланманже и многое другое. Часть предметов мы приобрели в Пскове у Натальи Осиповны Соколовой, мать которой, О. Двилевская-Маркевич, была знакома с Марией Николаевной Пущиной — женой друга Пушкина И. Пущина.

Кстати, у Натальи Осиповны заповедник приобрел и старинный оригинальный портрет Марии Николаевны.

В ту пору почти в каждом доме бытовали книги о приготовлении пищи, в том числе «Энциклопедия русской сельской ключницы, экономки, поварихи и кухарки»; последняя не раз переиздавалась. Во многих домах были редкостные рецепты, передаваемые из поколения в поколение. По родительский дом Пушкиных был неважной школой гастрономии и поварского искусства. По словам А. Керн, их друзья не любили обедать у стариков Пушкиных. По случаю обеда у них однажды А. Дельвиг сочинил Пушкину иронические стихи:

Друг Пушкин, хочешь ли отведать
Дурного масла и яиц гнилых?
Так приходи со мной обедать
Сегодня у своих родных.

В Лицее стол Пушкина был спартански прост. Ежедневные супы, да каши, да компоты… вызвали к жизни его экспромт:

Блажен муж, иже сидит к каше ближе…

Лицейскими блюдами Пушкин скорее развивал свой аппетит, чем его удовлетворял. Школьный режим позволял ему больше мечтать, чем пировать.

В это время он воспевает «чашу пунша круговую». Но эта чаша, вероятно, не так часто пилась, как воспевалась. В мечтах юного поэта рисовались роскошные обеды и пиры:

…В светлой зале
Весельем круглый стоп накрыт;
Хлеб-соль на чистом покрывале,
Дымятся щи, вино в бокале
И щука в скатерте лежит…

По окончании Лицея юный поэт втянулся в светский водоворот. В этой суетной, по заманчивой для молодого человека школе жизни он узнал толк во многом, ему прежде недоступном. Он научился «дружно жить с Венерой, с кортиком, с книгой и бокалом». Он отдает дань разным модным в то время заморским винам — шатоикему, бургонскому, шампанскому… Но скоро пришло время, когда «врожденный рок» бросил его в ссылку на юг, где он принужден был забыть «столицы дальней и блеск, и шумные пиры»…

В Кишиневе, где Пушкин жил довольно бедно, ему пришлось познакомиться с произведениями местной молдавской кулинарии. В Одессе он знакомится с новинками европейской кухни на обедах у местных богатых негоциантов и у генерал-губернатора.

Сосланный из Одессы в Псковскую губернию, Пушкин попал в скромную деревенскую обстановку и зажил просто и скромно. Родители не встретили опального сына пирами и пирогами. А покидая вскорости Михайловской, они и вовсе увезли с собой своих поваров. Обязанности хозяйки, экономки и поварихи взяла на себя старая няня Арина Родионовна — мастерица на все руки. Ее брашна и пития, ее настойки, пастила и варенье, как известно, поразили Н. Языкова, и он даже воспел в своих стихах гастрономическое искусство Арины Родионовны.

Брату Льву Пушкин время от времени поручает прислать то вина, то горчицы, то дюжину рому, то лимбургского сыру. В деревне было не до гурманства, но и здесь Пушкину случалось пировать с редкими гостями — И. Пущиным, А. Дельвигом, Н. Языковым, и дли них в доме поэта имелись хорошие припасы. Вот его заказ в стихах, данный брату:

Знаешь ли, какого рода?
У меня закон один;
Жажды полная свобода
И терпимость всяких вин!
Погреб мой гостеприимный…

Вряд ли в этом погребе были редкие вина. А вот квасу, настоек, наливок было вдоволь, и до всего этого Арина Родионовна была большая мастерица.

Провиантские запасы Михайловского были велики и разнообразны. В хозяйстве было много кур, уток, гусей, индюшек, овец, телят, коров. Молока — море; сметаны, сливок, творогу — преизрядно. Река, озера и пруды Михайловского изобиловали рыбой — карасями, лещами, язями, сомами и раками. А что может быть лучше жареного карася в сметане или заливного сома? О лесных грибах и ягодах — морошке, малине, чернике, смородине — и говорить нечего. Народные предания рассказывают, что Пушкин любил сам ходить по грибы. А дедовский яблоневый сад с его антоновкой, боровинкой, грушовкой, а очаковские вишни, сливы, груши?.. Ведь из всего этого варилось, настаивалось, пеклось многое, разное роскошество к столу.

С прекрасной барской кухней псковской деревни Пушкин познакомился в доме своих друзей Осиновых-Вульф. Здесь свято соблюдали старинные трапезные традиции. На масленицу пекли жирные блины, на рождество тушили гуся. На святое воскресенье готовили куличи и пасхи, на именины — разные торты, бланманже и пироги. Особенно славился этот дом яблочными пирогами. В своих письмах к Осиновым Пушкин даже подписывался: «Ваш яблочный пирог».

Пушкин не был привередлив. Он любил изысканное, но охотно ел и простое. Часто предпочитал второе. Любил печеный картофель, клюкву с сахаром, моченые яблоки, бруснику, варенье, домашний суп и кашу.

«Он вовсе не был лакомка, — рассказывает П. Вяземский. — Он даже, думаю, не ценил и не хорошо постигал тайн поваренного искусства; но на иные вещи был он ужасный прожора. Помню, как в дороге съел он почти одним духом двадцать персиков, купленных в Торжке. Моченым яблокам также доставалось от него нередко». О. Смирнова в своих записках рассказывает, что самым любимым деревенским вареньем Пушкина было крыжовенное. «У него на столе часто можно было видеть… банку с крыжовенным вареньем». Да и как Пушкин, мог не любить такого варенья, коль скоро оно было сварено по всем тем старинным правилам, которые были рекомендованы специальным печатным рецептом!

Сварить крыжовенное варенье было сложным и хитрым делом. Вот как об этом говорит рецепт тогдашней «сельской энциклопедии»: «Очищенный от семечек, сполосканный, зеленый, неспелый крыжовник, собранный между 10 и 15 июня, сложить в муравленый горшок, перекладывая рядами вишневыми листьями и немного щавелем и шпинатом. Залить крепкою водкою, закрыть крышкою, обмазать оную тестом, вставить на несколько часов в печь, столь жаркую, как она бывает после вынутия из нее хлеба. На другой день вынуть крыжовник, всыпать в холодную воду со льдом прямо из погреба, через час перемешать воду и один раз с ней вскипятить, потом второй раз, потом третий, потом положить ягоды опять в холодную воду со льдом, которую перемешать несколько раз, каждый раз держав в ней ягоды по четверти часа, потом откинуть ягоды на решето, а когда ягода стечет — разложить ее на скатерть льняную, а когда обсохнет, свесить на безмене, на каждый фунт ягод взять 2 фунта сахару и один стакан воды. Сварить сироп из трех четвертей сахару, прокипятить, снять пену и в сей горячий сироп всыпать ягоды и поставить кипятиться, а как станет кипеть, осыпать остальным сахаром и разов три вскипятить ключом, а потом держать на легком огне, пробуя на вкус. После всего сего сложить варенье в фунтовые банки и завернуть их вощеной бумагою, а сверху пузырем и обвязать. Варенье сие почитает отличным и самым наилучшим из деревенских припасов».

Обладая образцовым здоровьем, Пушкин, по свидетельству современников, любил поесть. В «Онегине» есть строка — «желудок верный наш брегет…».

В конце жизни, измученный заботами и расходами городской столичной жизни, Пушкин мечтал о деревне, о михайловской поварне. Теперь у него были самые скромные, но несбыточные желания: «Покой, да щей горшок, да сам большой». Но, увы, это счастье ему не было суждено…

Есть у нас во Пскове, в Государственном архиве, «Ревизские сказки» Михайловского 1825, 1836 и 1838 годов. И благодаря им мы знаем имена людей «мужеска и женска полу», живших в Михайловском, когда там жил и Пушкин. Знаем не только имена людей, но и чем они занимались, в каком были возрасте. В год ссылки поэта их было семнадцать душ, а в год гибели — только девять. Остальные по воле родительской или были переведены в Болдино, или взяты в услужение в Петербург.

В «Описи Михайловского, учиненной во исполнение указа Опочецкой дворянской опеки над семьей и имуществом А. С. Пушкина 18 мая 1838 года земским исправником Иасюковым и стряпчим Пастуховским при двух благородных свидетелях» перечислено все движимое имущество сельца Пушкиных, в том числе и дворовые люди. Вот их имена: Еремей Сидоров, 75 лет, пастух, Авдотья Сергеева, его жена, 61 год, скотница, ее зять Павел Курочкин, 51 год, кучер, конюх и кузнец, жена его Авдотья, 36 лет, скотница, птичница Авдотья Архпова, 37 лет, Дмитрий Васильев, 31 год, полесовник, сторож и садовник, Прасковьи, племянница Ульяны старой, живущей в Петербурге у А. С. Пушкина няней, 18 лет, по общему хозяйству дворовая, Настасья, Василия Михайлова дочь, 23 лет, в услужении при господском доме и флигелях и дочка Андреевой Дарьи, что в Петербурге у Ольги Сергеевны Пушкиной, малолеток 7 лет.

А как они выглядели, сохранились ли их изображения? Считается, что нет. Только утверждение это неверно. Изображения есть.

Весной 1837 года по просьбе А. Тургенева, М. Виельгорского, Г. Строганова, Натальи Николаевны Пушкиной, при содействии псковского губернатора А. Пещурова псковский землемер Илья Степанович Иванов приехал в Михайловское, чтобы запечатлеть вид места, где жил и творил Пушкин. С рисунка Иванова известный художник П. Александров сделал литографию. Ее теперь все знают. Она воспроизводилась тысячи раз. На ней изображены двор, усадьба Михайловского, дом поэта, флигеля, куртины, сад, дорожки, Пушкин на коне верхом, Осиповы, едущие в карете, на ветхом крыльце дома няня — Арина Родионовна. Но не только это изобразил Иванов.

Что это за старик с клюкой, идущий мимо усадьбы? Не это ли Еремей? А кто эти семеро, возвращающиеся с граблями и косами с сенокоса?

Может, это и есть дворовые: Прасковья — племянница Ульяны, Настасья Михайлова, Дмитрий Васильев и другие? А что это за маленькая девочка, идущая рядом со взрослыми? Да это, конечно же, дочка Андреевой Дарьи.

Вот и выходит, что «Сельцо Михайловское» Иванова — это не только изображение усадьбы Пушкина, но и портреты близких к нему людей, начиная от Арины Родионовны до девочки-малолетки, дочки Дарьи Андреевой.

Илья Степанович Иванов не был художником. Он был всего лить землемером-топографом, чертежником. Он, конечно, старался быть точным в своем рисунке. На литографии словно ожившая опись Михайловского. Других изображений исторического сельца у нас нет. Поэтому ивановский рисунок бесценен.

Вот что нам открыли некоторые таинственные письмена. Другие же, еще блуждающие по белу свету, ждут своего часа…

Пушкиногорье давно стало своеобразным местом культурной жизни нашей Родины. Здесь в июне каждого года проходит Всесоюзный Пушкинский праздник поэзии, в августе — Всесоюзная Пушкинская научная конференция, в феврале — и годовщину гибели А. С. Пушкина — Дни светлой печали.

Здесь бывали писатели К. Паустовский, Ю. Тынянов, С. Михалков, К. Федин, Л. Леонов, Ю. Нагибин, М. Дудин; художники и скульпторы: С. Коненков, П. Орешников, П. Оесовский, Л. Мыльников, Е. Белашова, А. Лактионов, М. Аникушин, П. Фомин и многие другие. Здесь родились пушкинские темы их произведений, известные всему миру.

Пушкинский заповедник это не только литературный памятник истории и культуры. Это своеобразный Народный Пушкинский Университет. Здесь человек знакомится с Пушкиным в прошлом и настоящем. Типичная русская природа, воспетая Пушкиным в его многих творениях, вдохновляет людей всех возрастов.

Почему именно к Пушкину обращены взоры молодых и зрелых художников? Пушкин народен. В нем отразились все проявления бытия. Душа поэта проникла повсюду. В нем есть все, что составляет понятия гармонии, красоты, совершенства, простоты. Он реалистичен во всем, понятен всем, доходчивей всех. Нет ни одного художника, который в своем творчестве молча прошел бы мимо него, будь-то Ф. Достоевский и Л. Толстой, В. Маяковский и С. Есенин, М. Шолохов и Л. Твардовский. Всем он помогал найти свой путь. Он изображал мир во всех его ипостасях — эстетической, эпической, социальной, исторической…

Я вспоминаю зиму и весну 1949 года, когда в комнатах восстанавливаемого дома Пушкина работал известный советский художник Александр Иванович Лактионов. Он приехал к нам в пору всенародного признания его картины «Письмо с фронта».

Лактионов много дней посвятил изучению жизни и творчества поэта. Кропотливо рылся в книгах пушкинской библиотеки, въедливо выспрашивал у научных работников-пушкинистов нужные ему сведения о жизни Пушкина в Михайловском. Для него яснее становился образ великого русского поэта, тесная связь его с Псковским краем, псковской деревней. И когда сюжет картины был Лактионовым окончательно определен, он начал большое полотно, которому дал название «Вновь я посетил…».

До Л. Лактионова многие советские художники, в том числе В. Бялыницкий-Бируля, П. Кончаловский, Л. Хижинский, Ю. Непринцев, И. Шабанов и другие, работали в Пушкинском заповеднике. Работы этих художников неоднократно издавались массовым тиражом в виде репродукций и хорошо известны нашему народу. Но никто из них не создал большого полотна, а большая картина Ю. Непринцева погибла.

«Почему-то до сих пор никто не сделал с этого очаровательного куска родины живой и значительный портрет», — писал еще в 1926 году А. Луначарский в одном из своих восторженных писем о Михайловском, опубликованных им вскоре после поездки в Пушкинский заповедник.

Лактионов поставил перед собой задачу написать «портрет» природы Псковского края, с которой связано светлое, жизнеутверждающее начало пушкинской лирики, пронизанной великим оптимизмом. Художник замыслил показать Пушкина на фоне природы «страны родной», с которой поэт чувствовал свое глубокое, кровное и духовное, родство и которой навсегда составил свое сердце», увековечил ее в бессмертных стихах.

На картине А. Лактионова Пушкин изображен во время его предпоследнего приезда в Михайловское (в сентябре 1835 года), когда поэт, измученный преследованиями правительства, нападками цензуры, травлей «светской черни», испытывавший тяжелую материальную нужду, стремился вырваться из душившего его Петербурга в родную деревню, к простому народу, в тот уголок земли, где он провел «два года незаметных»…

Октябрь. Осень. Ярким багрецом горят клены и липы Тригорского парка. Опавшие листья как ковер покрывают влажный песок площадки. На диване под сенью дуба сидит поэт в спокойной, сосредоточенной позе. Его взгляд устремлен вдаль, на грустную простоту родного уголка земли.

Далеко, на многие версты, открывается величественный ландшафт. На переднем плане «тихая голубая Сороть», омывающая пожелтевшие, съеденные солнцем берега тригорского луга, далее сами луга со стогами свежевыкошенного сена, «холмы и нивы полосаты», «вдали рассыпанные хаты» и голубая дымка на горизонте.

Художник запечатлел Пушкина в тот миг, когда он, вдохновленный красотой родных мест, облекает свои мысли и переживания в поэтические строфы элегии «Вновь я посетил тот уголок земли…» — строфы, обращенные к «племени младому, незнакомому».

Тогда же Лактионов написал в доме Пушкина портрет поэта. Гравюры и офорты ленинградского художника-графика Василия Михайловича Звонцова стали крылатыми символами самого пушкинского духа — так метко увидел он и точно отобразил реальное и возвышенное этих лесов и перелесков, полей и всхолмий.

В. Звонцов с детства увлекался рисованием, в юношеские годы учился в художественном училище в Ленинграде. И Великую Отечественную войну бил фашистов на Псковщине и под Берлином, кавалер многих боевых орденов и медалей, ныне подполковник запаса.

По окончании войны В. Звонцов — секретарь Василеостровского райкома партии в Ленинграде. И вот наконец давняя его мечта осуществилась, он — студент Института живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина Академии художеств СССР. Закончив институт профессиональным художником, он остается на преподавательской работе.

С 1953 года Василия Михайловича можно встретить в заповеднике во всякое время года. Он отлично добрый человек и товарищ. Ежегодно к каждой пушкинской годовщине — дню рождения, смерти, ссылки поэта в псковскую деревню — Василий Михайлович приносит в Михайловское свои дары — офорты-миниатюры на пушкинские темы, дабы мы, работники музея-заповедника, могли их поднести на добрую память нашим дорогим гостям — писателям, поэтам, артистам, музыкантам, деятелям науки и культуры, принимающим участие в Пушкинских чтениях, конференциях, литературных вечерах и Всесоюзном Пушкинском празднике поэзии в Михайловском.

Художник Алексей Константинович Соколов также добрый друг Пушкинского заповедника. В его картинах отразились многие памятные пушкинские места. С 1947 года, когда он был еще студентом Института имени И. Е. Репина Академии художеств СССР, и все последующие годы, когда Соколов стал маститым художником, преподавателем живописи этого института, он почти всегда в заповеднике: то летом, то весной, то осенью или зимой. Он непременный участник памятных пушкинских собраний, конференций и народных празднеств в Михайловском. Он советчик и помощник реставраторов и хранителей заповедника. Ученик крупнейших советских живописцев академиков И. Грабаря, В. Орешникова, А. Мыльникова, он много и удачно работал над художественным убранством Ленинградского метро, Ленинградского театра юного зрители, Московского театра на Таганке, Дворца культуры в городе Череповце и т. д. А. Соколов — мастер портретного искусства и пейзажной живописи.

Ему ведомы многие сокровенные тайны пушкинской природы. Она его учитель и наставник, его пейзажи вводят нас в мир неизведанной красоты цвета и света, радости и счастья.

Пушкинские Горы для Соколова — это райские кущи, куда художник всегда стремится для новой встречи с Пушкиным и откуда уезжает, исполненный высокой любви к Отчизне и духовно обновленный.

Неисчерпаемые творческие возможности в заповедных пушкинских местах открываются перед начинающими художниками, учащимися средних художественных школ и высших учебных заведении Откуда только они сюда не приезжают! Из Москвы, Ленинграда, Минска, Киева… Начиная с 1957 года здесь проходят летнюю творческую практику студенты Института живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина Академии художеств СССР. Ежегодно два летних месяца под руководством преподавателей института и при помощи научных сотрудников и хранителей Пушкинского заповедника студенты-репинцы проходят не только живописную и графическую практику, но и своеобразный курс пушкиноведения.

Здесь они совершенствуют свое мастерство, избирая для композиций и образ поэта, и природу, им воспетую, и памятные места пушкинского Святогорья Михайловского, Тригорского, Петровского, Воронича, и портреты живых людей сегодняшнего села — потомков земляков поэта. Иные берутся за иллюстрирование произведений Пушкина. Ведь нигде так ясно, так выпукло, так ощутимо образно не воспринимаются пушкинские произведения, как в том месте, где они были написаны.

Встречи молодых художников с Пушкиным благотворно влияют на развитие реалистического начала их творчества, на поиск своих средств выражения. Каждый год молодые художники, заканчивая у нас свою практику и покидая пушкинское Лукоморье, совместно с музеем-заповедником устраивают в Пушкинских Горах отчетную выставку своих работ. Знакомясь с экспонатами-этюдами, эскизами, набросками, ясно ощущаешь горячее сердце молодых художников, их любовь к Пушкину, к нашей великой Отчизне, ощущаешь творческую активность, растущее мастерство.

А в последние годы все чаще вместе с художниками приезжают в заповедник мастера отечественной фотографии Е. Кассин, П. Кривцов, В. Ахломов, живут неделями, месяцами, снимают интересно, неожиданно, и все запечатленное здесь мы видим в их альбомах как бы новыми глазами. Это новая, современная сторона художественной жизни Пушкиногорья.

Все знают, какую роль в становлении людей, их нравственности, в воспитании «чувств добрых» играет поэзия. Она радует, успокаивает, потрясает, окрыляет. Она раскрывает такие понятия, как вечность, время, любовь, вера. Она главный источник нравственной силы. Она доступна всем. Пушкинский заповедник — страна поэзии. Тот, кто сюда приходит, сам делается поэтом…

Михаил Александрович Дудин в Михайловском с 1949 года. Он приезжал на юбилейные торжества 150-летия со дня рождения А. С. Пушкина.

Этот народный праздник произвел на поэта неизгладимое впечатление. Он увидел и понял, что праздник в Михайловском — это всенародный праздник, потому что Пушкин — создание народа, лучший его сын, лучшее выражение гения русского народа. Тогда Дудин написал стихотворение «Встреча на юбилее Пушкина 12 июня 1949 года в селе Михайловском».

С тех пор из года в год гостит в пушкинской деревне М. Дудин, у него здесь свое «царство», свой терем-флигелек, свои тропинки и рощи. Поэт близко познакомился с пушкинской землей, жизнью и бытом сегодняшней деревни, с сельскими жителями — потомками великого Пушкина. Он побывал во многих сельских библиотеках, клубах, Домах культуры, и не только в Пушкинских Горах, но и в окрестных городах и селах. Он воспел в своих стихах пушкинские места и их реликвии, труд простых людей, написал частушки для местных колхозов, стихи для мемориальных камней на могилах неизвестных солдат, павших за освобождение пушкинской земли от фашистских захватчиков. Вместе с рабочими заповедника он благоустраивал его сады и парки, древнее городище в Савкино. В знак благодарности поэту за его любовь и заботу к пушкинской земле и ее народу ему присвоено звание «Почетный гражданин п. Пушкинские Горы».

В 1007 году появился на свет большой цикл стихов Дудина «Святогорское лето». В нем поэт пишет о природе, через познание которой Пушкин пришел к пониманию величия «русского духа». Размышления поэта о сегодняшних судьбах земли и человечества пронизаны вечным присутствием Пушкина. Завершает сборник стихотворение «Сей зерно».

Ты на Земле рожден.
Заветом Далеких предков суждено
Тебе всегда зимой и летом
Душою слышать: сей зерно!
Что из того, что мир расколот
Тоскою распрей. Все равно
Пройдут война, чума и голод,
Любовь и песня. Сей зерно!

М. Дудин и его товарищи поэты-фронтовики А. Смердов, В. Азаров, Ю. Мельников, И. Виноградов, С. Смирнов, Я. Хелемский и многие другие, приезжая в возрожденное Михайловское, не могут не вспомнить о том, что было в этом святом месте в страшные годы войны… Их стихи и песни, монументальная поэма Александра Смердов» «Пушкинские годы» — это реквием героям-солдатам и офицерам, отдавшим жизнь за Родину, за Пушкина, за его священную могилу. В поэме А. Смердова Пушкин предстает не только певцом воинской славы нашего Отечества в прошлом — он соратник в битвах наших бойцов. Эта мысль раскрывается в поэме Смердова во всей торжественности и силе.

Поэты-фронтовики в своих стихах говорят о могучей окрыленности, которую обрели они на земле Пушкина.

В своем стихотворении «Саперы» поэт Глеб Семенов воспевает великий подвиг освобождения от гитлеровских мин дороги к пушкинскому некрополю. Эти стихи сегодня звучат в Пушкинских Горах как трагическая симфония. Стихи поэтов-фронтовиков повторяются в Пушкинских Горах: в устах экскурсоводов, на вечерах, посвященных встречам паломников с ветеранами Великой Отечественной войны.

Воин-фронтовик из Ленинграда поэт Всеволод Азаров впервые приехал сюда, в Пушкиногорье, зимою 1936 года — в канун 100-летия со дня гибели А. С. Пушкина. «С тех пор я привязан к этим благословенным местам», — пишет он в предисловии к одному из своих поэтических сборников. В. Азаров — один из первых поэтов, побывавших в Пушкинском заповеднике после его освобождения в июле 1944 года. На многих Пушкинских праздниках побывал он здесь. «Путь в Михайловское» написан им в послевоенные годы. Сегодня его поэтический пушкинский цикл пополнился стихами-воспомипаниями о страшных годах войны, о заботливых хранителях пушкинских мест, о радости Жизни людей, создающих новый мир.

Для ленинградского поэта Владислава Шошина Михайловское всегда было я есть «край родной». Все в нем близко и задушевно ему: и древний град Воронич, и троны в Михайловское, и земля, и небо его.

Борис Шмидт бывал в Пушкиногорье в 30-е годы. После войны вышли в свет его четыре поэтические книги, целиком посвященные встречам с Пушкиным, с Михайловским: «Три дерева» (1962), «И жизнь, и слезы, и любовь» (1970), «Письмо в Михайловское» (1975), «Стихи о моих сокровищах» (1979). Особенно задушевны стихи, посвященные деревьям — современникам Пушкина, пострадавшим от гитлеровских снарядов.

В разное время большие циклы стихов о Михайловском и Тригорском были созданы поэтами — Леонидом Вышеславским (Киев), Ларисой Романеттко (Рига), Георгием Некрасовым (Ленинград).

Иван Васильевич Виноградов псковский поэт, бывший партизан. Он заботливый друг Пушкинского музея-заповедника. Он в нем бывает очень часто. Его можно видеть и слышать на всех пушкинских праздниках и собраниях. «Пушкин с нами», «Здравствуй, Пушкин», «Живой Пушкин», «Голос Пушкина» — стихи, с которыми поэт выступал на первых послевоенных Пушкинских праздниках. Поэтическое слово Виноградова всегда теплое, задушевное, доброе. Наш Виноградов не только поэт, но и доброхот — верный помощник хранителям заповедной пушкинской земли в их трудах на благо нашего народа.

В современной Михайловской поэтической Пушкиниане звучат стихи и песни и других поэтов-псковичей: Владимира Боровикова, Александра Бологова, Игоря Григорьева, Евгения Изюмопа, Михаила Скородумова, Олега Тиммермана, Владимира Половникова.

Не счесть всего написанного нашими поэтами о пушкинском заповедном Святогорье. Но, говоря о заповеднике как стране поэзии, нельзя не назвать имена тех поэтов, которые украсили своими прекрасными стихами венок Пушкину, — это имена Самуила Маршака, Павла Антокольского, Максима Рыльского, Всеволода Рождественского, Андрея Вознесенского, Евгения Евтушенко, Беллы Ахмадуллиной, Ларисы Васильевой, Сильвы Капутикян, Максима Геттуева, Давида Самойлова, Сергея Острового, Сергея Смирнова, Ярослава Смелякова, Давида Кугультинова, Кайсына Кулиева, Якова Шведова, Виктора Бокова, Надежды Поляковой, Ильи Фонякова…

Стихи мы читаем на больших панно вдоль дороги, по которой паломники идут в Михайловское.

КАЙСЫН КУЛИЕВ.

Хранят его походку и следы
Дороги каменистые Кавказа.
Он видел наши белые хребты.
И наших звезд ярчайшие алмазы.
За это благодарен я сейчас
Судьбе, что оба имени связала,
Что показала Пушкину Кавказ
И Пушкина Кавказу показала.

М. ДУДИН.

Мы знаем это иль не знаем,
Хотим того иль не хотим,
Но он никем не заменяем
И навсегда необходим.

А. ВЕНЦЛОВА.

Он говорил когда-то:
«Здравствуй, племя
Младое, незнакомое…»
И вот
Пришло тобой предсказанное время,
Твой вещий голос правнуков зовет,
И с каждым днем вольней и полновесней
Душа народа отвечает песней.

МИРДЗА КЕМНЕ.

Тебе несут грузинки розы,
Литвинки — руту, свой привет.
Дарят узбекские колхозы
Благоуханной джиды цвет.
И васильковый синий пламень,
Как русских глаз огонь живой,
Народы пышными цветами
Венчают холм могильный твой.

МАКСИМ РЫЛЬСКИЙ.

Ты памятник воздвиг себе нерукотворный,
Никто не посягнет на вековой гранит.
И плуг вокруг него тропы не тронет торной,
Которую народ хранит.
Ты рядом с теми был, кто в сумрачные годы
Великие пути прокладывал вперед,—
И в нынешние дни любовь всего народа
В твоем Михайловском живет.

Очень хочется назвать имена всех поэтов, положивших на алтарь Михайловского свое сердце. Но я не могу этого сделать, ибо для этого нужна особая книга. Все поэты любят Пушкина и все пушкинское. Когда болгары спросили Е. Евтушенко, какое свое стихотворение он считает самым лучшим, он ответил: «Стихи о Михайловском». Когда П. Антокольского в 1967 году в Михайловском спросили, какой день он считает самым радостным днем своей жизни, он ответил: «Пушкинский день поэзии в Михайловском». Величайшее из русских искусств — поэзия!

Пушкинский праздник поэзии на Псковщине — это своеобразный форум благодарных потомков в честь «великого поэта всех народов, всех веков».

Пушкинский праздник есть и будет всенародным, дающим наглядное представление о вечно живом поэтическом слове.

Пускай же обычай этого Пушкинского праздника навсегда останется на нашей земле как праздник поэзии и поэтов. Ведь и поэты тоже никогда не переведутся на пашей земле — дай нам всем бог здоровья и счастья!

Много, много написано стихов о Пушкине поэтами всех наших республик. Но стихи пишут не только поэты, но и все, для кого поэзия — главная суть их жизни. Пушкинские места притягивают к себе всех. И все поют славу великому поэту. Природа Михайловского совершенна, и пейзажи его поэтичны. В своих завещательных стихах, обращенных к грядущим поколениям, Пушкин пишет:

Люби зеленый скат холмов,
Луга, измятые моей бродящей ленью,
Прохладу лип и кленов шумный кров —
Они знакомы вдохновенью.

Природа печная сияет своей вечной красотой. Здесь все божественно. Все диво, и люди, приходящие на поклон к Пушкину, выражают свою благодарность ему самыми красивыми словами, своими стихами. Они записывают их в книгах впечатлений посетителей музеев Михайловского, Петровского, Тригорского, Святогорского монастыря, присылают их по почте.

Для всех поэтов стихи о Пушкине и его земле — это осмысление своего места в поэтическом строи», проверка самого себя. Поездка в Михайловское для них своеобразное очищение, пробуждение лучших сторон души. Поэты снова и снова приходят сюда, чтобы открыть новую, доныне неведомую дли них грань пушкинской поэзии, пушкинского духа, а через него острее почувствовать свою связь с миром, с нашей непростой современностью.

Когда стоишь у подножия Михайловского холма, на котором высится обращенный к небу дом поэта, кажется, что ты в Афинах и стоишь перед Олимпом и пред тобой вот-вот явятся музы Поэзии, Музыки, Зрелищ…

Когда стоишь у подошвы Синичьей горы в Святогорье и смотришь на древний Успенский храм, кажется, что ты в Большом театре в Москве и сейчас вот загудят колокола и начнется выход пушкинского царя Бориса…

Когда стоишь перед одной из трех гор древнего Воронина и смотришь на портик дома тригорских друзей Пушкина, вспоминаешь дом Лариных в опере «Евгений Онегин».

Когда проходишь мимо поэтической поляны Михайловского, всегда слышишь эхо Пушкинского народного праздника поэзии, который здесь ежегодно проходит в день рождения Александра Сергеевича.

И всюду-всюду слышен голос Ивана Семеновича Козловского. Нет, Иван Семенович не участвует в наших юбилеях и праздниках Пушкина — он создает их, вкладывая всю свою душу певца, гражданина, подвижника. Сколько раз он пел на усадьбе Михайловского, где сценой ему было простое крыльцо дома-музея! Сколько раз он пел в саду, мимо которого проходили тысячи гостей Пушкина. Сколько раз пел на поэтической поляне стотысячной толпе «Славу» Пушкину, славу советскому народу — труженику, победителю, славу нашей великой Отчизне. Ему вторили и «лес и долы» и все присутствующие на поле. Сколько раз он пел на Синичьей горе реквием Пушкину — старинные печальные русские песни, песни, написанные нашими современными советскими поэтами и музыкантами и посвященные памяти Пушкина!

К 175-й годовщине со дня рождения поэта им было приготовлено и впервые исполнено с детским хором Псковского культпросвет училища на месте погребения Пушкина, в Святогорском монастыре, замечательное произведение великого русского композитора С. Рахманинова «Монолог Пимена».

Какое надо иметь сердце, какую любовь к Отечеству, к родной культуре, к своему народу, чтобы так вдохновенно пропеть это величание Пушкину! Голос Козловского звучит в Успенском соборе во всех регистрах, во всех инструментах. Древние «голосники» вделанные в стены и «паруса» здания, пятьсот лет тому назад, поднимают пение артиста до неописуемой высоты! Все слушают затаив дыхание. У многих слезы на глазах. А сколько народу стоит за монастырской стеной, на всех дорогах, ведущих к пушкинскому некрополю. Всяк ловит каждый звук, несущийся с вершины горы.

Только такой художник, как Иван Семенович Козловский, смог заставить запеть древние «голосники» и богатырские стены монастыря-крепости. Только он смог раскрыть до конца шедевр Рахманинова, его «Пимена»…

Проходят годы… А голос Козловского и его искусство продолжают жить в наших сердцах, по-прежнему несут к нам свое очарование, берут в плен души наши.

Искусство Ивана Семеновича проверено временем. Оно бессмертно! Ивану Семеновичу исполнилось 85 лет! А он по-прежнему молод. Он не просто замечательный певец нашей великой эпохи — он легендарный песнетворец.

Обращаясь к нему со словами поздравлении, мы говорим ему и себе: искусство ваше, дорогой Иван Семенович, будет жить в памяти нашей всегда, ибо оно истинно народное, укрепляющее в сердцах людей — строителей нового общества высокие нравственные начала морали, этики, красоты.

Глава 33. СВИРЕЛЬ.

Сегодня в заповеднике, его музеях, парках, рощах, садах, городищах и селищах ежегодно бывают сотни тысяч паломников. Скоро их будет миллион. Не смогли бы музейные и парковые хранители, смотрители, садовники, лесники, уборщицы держать это заповедное царство во всей его красоте, благопристойности и чистоте, если бы в этой работе не участвовали сами паломники. Многие сотни доброхотов со всех концов нашей страны ответили на наш призыв но радио и телевидению и стали приезжать сюда, чтобы поработать для Пушкина. Их теперь у нас всегда много.

Они убирают самосев дикого кустарника, сажают деревья и цветы, подметают аллеи и дорожки, рассыпают свежий гравий, поливают растения, окашивают газоны, приствольные круги, парковые бровки… Только в 1983 году таких паломников было свыше 400 человек. Мы их называем доброхотами, выражаясь этим старинным русским словом, которое Даль в своем словаре русского языка разъясняет как выражение покровительства, радушной заботы, усердного способствования благому делу.

Доброхоты бывают самые разные — сильно здоровые, лихие, молодецкие, бывают и «голубки дряхлые». А бывают и молодые, но измученные бытовой домашней неурядицей люди, у которых что-то не вышло в их семейной жизни, не получилось того, что жаждала душа…

Живя и работая на природе, воспетой Пушкиным и многими поэтами наших дней, они видят вокруг себя красоту, простоту, ясность, сердечность.

И человек преображается. В душу его приходит покой и мир. Смиряется ее тревога, и впереди видится счастье.

Магическим действием обладает эта земля и поэзия Пушкина с ее «заповедями блаженства». Здесь человек находит своеобразные рецепты радости бытия. Здесь ключ к пониманию того, почему неуклонно растет паломничество в эти святые места, почему растет число доброхотов.

Среди доброхотов особенно много учителей, ученых, инженеров, разных мастеров, студентов, которые проводит у нас свой отпуск, работают безвозмездно: кто неделю, кто две, а кто и целый месяц! Только в 1983 году ими очищены от зарослей тысячи квадратных метров охранной зоны, берега Сороти, собраны и сожжены сучья-паданцы в Тригорском, Михайловском. Очищено и подготовлено к восстановлению место для водяной мельницы, где Пушкин часто бывал и где задумал свою «Русалку». Вновь засиял белый мрамор балюстрады и обелиска у могилы Пушкина, которые доброхоты чистили и полировали почти два месяца! Воссоздана наново садовая пушкинская беседка в Михайловском. Ребята-старшеклассники из Баку навели порядок на «Острове уединения» в Михайловском.

Москва, Ленинград, Рига, Таллин, Минск, Киев, Молодечно, Кишинев, Челябинск, Баку, Черкассы, Харьков… Откуда только не приезжают к нам доброхоты! Приятно и радостно смотреть, как вдохновенно все делается ими в нашем заветном пушкинском уголке.

Бывает и так: молодая пара — девушка и парень, заправские туристы в штормовках, с рюкзаками и прочим походным прикладом, — подойдут к тому месту, где кипит работа по уборке парка, и пристраиваются к рабочим заповедника и несколько дней подряд помогают им. А потом как внезапно явились, так внезапно и исчезают.

Отъехав из Пушкиногорья, многие доброхоты шлют нам слова благодарности за ту радость, которую они испытали в заповеднике. «Побывав здесь, мы стали как-то чище, выше, лучше», — пишут доброхоты из Крыма. «Если бы у меня была не одна, а 10 жизней, я все бы отдал этому святому месту. Клянусь. Буду приезжать сюда много, много раз, чтобы помочь чем могу», — пишет столяр Ю. Золотарев из Таллина. «Скажу лишь одно, покинув этот сказочный край: жить хочется. Работать хочется. Отдавать доброму делу свой труд и талант», — написал Борис Улитин — артист Театра имени Ленсовета, проработавший в Михайловском со своей женой и дочерью три недели…

Особенно чудесен труд детей-школьников, о котором я хочу поведать читателю подробнее.

Какой-то особой любовью любят они Пушкина. Он при них с детства. Он учит их слову, речи, литературе, искусству. Он учит их любви к Отечеству, родной земле, природе. Много в нашей стране школ, носящих имя Пушкина. Я не ошибусь, если скажу, что в каждом городе есть не только Пушкинская улица или площадь, библиотека, театр, клуб, но обязательно есть и школа имени Пушкина!

Все мечтают побывать там, где явился миру Пушкин, где он «страдал, любил и сердце свое похоронил». Но особо мечтают об этом дети-школьники. Откуда они только не приезжают в наше Пушкиногорье! Со многими школами мы, работники Пушкинского заповедника, в переписке. А пишут они о многом: о том, как устраивают в своих школах пушкинские выставки, клубы, конкурсы, библиотеки, кружки, походы по пушкинским местам нашей необъятной Родины.

Все они взывают о помощи советами, указаниями, просят прислать книги, памятки, сувениры, репродукции картин и рисунков на пушкинские темы. Они просят сообщить адреса потомков Пушкина, писателей, поэтов, ученых, пишущих о Пушкине, его близких, его эпохе. Со многими школами мы дружим много лет. Особенно активны школьники Мурманска, Кустаная, Череповца, Ростова-на-Дону, Львова, Киева, Новой Усмани, Белебея, Баку, Малаховки, Петрозаводска, Чебоксар, Красноярска, Коврова, Троицка… Не говоря уже о школах Москвы, Ленинграда, Пскова… Мы консультируем работу многих литературных кружков, театральных постановок, пишем рецензии на стихи ребят.

Несколько лет собирались к нам в гости школьники Вологды, совершали воображаемые экскурсии в Михайловское… И вот наконец приехали. Радость, вдохновение ребят были безмерны. Они хорошо поработали в парках, устроили у нас в доме-музее Тригорского выставку своих рисунков, посвященных жизни Пушкина в псковской деревне, иллюстрации к «Евгению Онегину», «Борису Годунову», его сказкам. Уезжая из Пушкинских Гор, они увезли с собой немало зарисовок Михайловского, Тригорского, Петровского. Возвратись к себе в Вологду, они открыли в Центральном Доме культуры Вологды выставку своих работ, посвященных Пушкиногорью. Особенно много приезжает к нам школьников в период летних каникул. Едут с Украины, Кавказа, из Сибири, Белоруссии. И почти все стараются оставить по себе добрую память в нашем заповеднике: кто подметает дорожки и аллеи парков, кто окапывает приствольные круги мемориальных деревьев, кто поливает молодые саженцы, цветы… Работы у нас хватает на всех! Эта работа несравненно благотворно сказывается в сознании ребят.

Покидая заветный пушкинский край, школьники пишут в Книгах впечатлений музея-заповедника слова благодарности. Вот одна из многих сотен записей:

«Мы, члены кружка «Встречи с будущим» при Центральном Доме искусств г. Москвы, не впервые приезжаем сюда. Здесь мы встречаемся с Пушкиным. Здесь мы испытываем радость безмерную. Здесь мы становимся лучше. Спасибо всем работникам Пушкинского заповедника!».

А вот отрывок из письма ребят восьмилетней школы № 2 города Новая Усмань Воронежской области:

«Здесь, в Михайловском, мы поняли многое. Знакомые нам стихи, написанные поэтом в Михайловском и Тригорском, зазвучали в наших сердцах с новой силой и красотой. Мы поняли, что такое «русский дух» и какую роль он сыграл в творчестве Великого Поэта!».

Вот уже много лет проходит в нашей стране Всесоюзная туристско-краеведческая экспедиция пионеров и школьников «Моя Родина — СССР».

Одной из главных целой этой экспедиции является изучение памятников истории и культуры страны, изучение родного края, содействие охране памятников и окружающей среды. Экспедиционных отрядов, приезжающих в Пушкинские Горы, много. Но особенно часто бывают здесь школьники-псковичи. Их экспедиция базируется в областной детской экскурсионно-туристической станции. Много хорошего сделала эта экспедиция в Михайловском по благоустройству его. Чистота, порядок, красота садов, парков, аллей — вот главное, чем занимаются они здесь.

Как и все доброхоты, ребята живут в Пушкиногорье лагерно, жизнь у них походная: все просто, смиренно и даже немного сурово, никаких следов пустяковщины, баловства. Приятно и радостно смотреть на обоюдный труд учеников и наставников их — учителей. Здесь я должен назвать имя директора Псковской детской туристической станции Эммы Васильевны Смирновой, для которой труд в Михайловском — святое дело. Эту святость она стремится привить всем ребятам, которых привозит сюда уже много лет.

В заповеднике школьники работают не только физически, но и духовно. Они накапливают материалы для своих школьных пушкинских сочинений, кружков, музеев, уголков, в которых работают в зимний учебный период, углубляют знания и русской природы, и творчества великого поэта, в музеях заповедника они знакомятся с произведениями изобразительного искусства, которыми особенно богаты Тригорское и Петровское.

В благодарность за труд научные сотрудники заповедника читают ребятам лекции, проводят экскурсии, беседы, совершают прогулки по памятным местам, местам боевой славы Пушкиногорья. Всем доброхотам мы дарим в благодарность пушкинские сувениры, книги, Почетные грамоты. Все они, уезжая к себе на родину, повторяют слова Пушкина:

Но там и я свой след оставил,
Там, ветру в дар, на темну ель
Повесил звонкую свирель.
Семен Степанович Гейченко.

Оглавление.

Завет внуку. Глава 1. ДОБРАЯ ТРАДИЦИЯ. Глава 2. ДВА ЧУВСТВА. Глава 3. ВЫБОР. Глава 4. ГРОМ ВЫСТРЕЛА. Глава 5. РУСАЛКА ИЗ БУГРОВА. Глава 6. ВСТРЕЧА У ЛУКОМОРЬЯ. Глава 7. НЕЗАБЫВАЕМОЕ. Глава 8. РАССКАЗ ОЧЕВИДЦА. Глава 9. ГОСТЬ ИЗ ДАГЕСТАНА. Глава 10. УРОКИ ТЁТИ ШУРЫ. Глава 11. У ДЕДА ПРОХИ. Глава 12. ПОД ПОЛОГОМ ЛЕСА. Глава 13. ЕНОТЫ. Глава 14. КУНИЦА. Глава 15. ЗАЙЧАТА. Глава 16. ЖЕРЕБЁНОК И МАШИНА. Глава 17. БЕЛИЧЬЕ ГНЕЗДО. Глава 18. ПЕЛ СОЛОВЕЙ. Глава 19. В ДОМИКЕ НЯНИ. Глава 20. ЗОЛОТОЙ ПЕТУШОК. Глава 21. ВОРОБЕЙ-РАЗБОЙНИК. Глава 22. СКВОРЦЫ И СИНИЦА. Глава 23. ЛЕБЕДЬ НА СОРОТИ. Глава 24. БЕЛЬЧОНОК. Глава 25. ЯБЛОЧКО. Глава 26. ГЕРБАРИЙ. Глава 27. СИЛЬНЕЕ ВСЕХ БЕД… Глава 28. ЧУДО-ДЕРЕРЕВО. Глава 29. ПОД СЕНЬЮ. Глава 30. НАПЕВ ЖИВОЙ. Глава 31. СИЛУЭТЫ. Глава 32. ПИСЬМЕНА. Глава 33. СВИРЕЛЬ.