Здравый смысл, или Идеи естественные противопоставленные идеям сверхъестественным.

Великий богоборец.

Дидро, Гельвеций, Ламеттри и другие, менее видные писатели боролись с религией с самых различных точек зрения, касаясь самых различных сторон теологии. Но среди этой блестящей плеяды Гольбаху принадлежит бесспорно первое место. Стоит только назвать его хотя бы более известные сочинения, направленные против религии и церкви, чтобы убедиться в этом: «Поповский обман» («De l’imposture sacerdotale», Londres) 1777 г.; «Священная зараза» (La contagion sacrée, ou l’histoire naturelle», Londres) 1768 г.; «Дух церкви» («L’esprit du clergé», Londres) 1767 г.; «Критическое рассмотрение защитников христианской религии» («Examen critique des apologistes de la religion chrétienne») 1766 г.; «Разоблаченные попы» (Les prêtres démasqués», Londres) 1768 г.; «Разоблаченное христианство» («Le christianisme dévoile» Londres) 1756 г.; «Здравый смысл» («Le bon sens», Londres), 1772 г. Этим перечнем далеко не исчерпывается все то, что Гольбах написал против религии. См. библиографию, составленную т. И.К. Лупполом в русском издании «Системы природы», под ред. т. А.М. Деборина.

Нечего говорить, что в самом выдающемся произведении Гольбаха «Система природы» вся вторая часть посвящена разоблачению религии на основании тех материалистических положений, которые формулированы в первой половине этой замечательной работы.

Плеханов действительно прав, когда говорит, что Гольбах гильотинировал бога. В самом Деле, рассматривая его сочинения, видишь, что он не оставил, кажется, ни одного вопроса христианского учения, – его обоснования, его истории, его практики, которого бы он так или иначе не подверг уничтожающей критике и насмешке.

Да и в самом деле, среди всех материалистов, боровшихся со старым миром во имя нового, буржуазного общества, Гольбах более всех ненавидел полную нетерпимости и глупости человеконенавистническую идеологию христианства.

Рождающаяся буржуазная Франция, боровшаяся на всех фронтах с отжившим феодализмом, прекрасно понимала, какую огромную силу в руках старого порядка представляет религия и ее служители. Не говоря уже о том, что церковь обладала огромными земельными и денежными богатствами, что в кабале у нее находились сотни тысяч крестьян, что она выступала могущественным конкурентом поднимавшейся буржуазии, что очень часто в руках ее представителей находилась и высшая политическая власть, – она своими монастырями, мощами, молитвами, своим надзором за школой, литературой и наукой тормозила то победное шествие новых взглядов, новых учений, новых политических представлений о «справедливом», «свободном» обществе, которые были уже выработаны или вырабатывались лучшими умами ученых, мыслителей и художников.

Конечно наступление на идеологические твердыни старого порядка вела целая плеяда блестящих и выдающихся умов Франции. Как раз в промежуток между 1746 и 1749 гг. составилось то ядро литераторов и академиков, которые под руководством Дидро задумали и осуществили грандиозное предприятие, издание французской Энциклопедии, где были даны основы современной науки – философии, математики, физики, химии, биологии – и искусства. Гольбах примкнул к этому кружку энциклопедистов несколько позже: в 1751 г. вышел наконец первый том энциклопедии, в этом же году Дидро только что познакомился с Гольбахом, и только со второго тома, с 1752 г., последний был включен в число сотрудников и работников этого замечательного предприятия.

Но, раз попавши в это общество материалистов XVIII в., Гольбах сразу занял в нем одно из самых выдающихся мест. Этому способствовали два обстоятельства – материальная обеспеченность и блестящее образование, та огромная сумма знаний, какими обладал Гольбах.

Поль Генрих Дитрих Гольбах, барон Геса и Леанда, родился в Гейдельсгейме, в Бадене, в 1725 г. (И К. Луппол считает годом рождения Гольбаха 1723, К.Н. Беркова и некоторые французские авторы – 1725 год). Отец оставил ему огромное состояние, – которое оценивалось в 60000 ливров годового дохода. Приехавши 20 лет в Париж, Гольбах там проводит подготовительные годы своего обучения и всю жизнь борьбы и пропаганды на фронте материализма.

Познакомившись с Дидро и войдя в круг энциклопедистов, Гольбах очень скоро делает свои дом центром материалистической и атеистической философии. Благодаря своему значительному состоянию он имел возможность собирать у себя за своими обедами и ужинами всех наиболее независимых и свободомыслящих ученых Франции. Там в непринужденной и остроумной беседе рождались очень часто те схемы и построения, те философские системы, ставились те важнейшие научные проблемы, которые затем, выйдя из этого салона, потрясали весь мир. Гельвеций, Дидро, Бюффон, Гримм, Монтескье, д’Аламбер, Кондильяк, Тюрго, Нэжон, Мармонтель и даже Руссо бывали гостями Гольбаха, хозяина любезного, остроумного, блещущего знаниями во всех науках. Действительно, все современники и его гости так отзываются о нем. Мармонтель говорит, что Гольбах «читал все и никогда не забывал ничего интересного, обильно расточал богатства своей памяти». Мейстер выражается еще более определенно: «Я никогда не встречал человека, более ученого, и притом разностороннее образованного, чем Гольбах; я никогда не видел, чтобы при этом было хотя немного гордости или желания выказать себя». Сказавши о том, что он обладал огромными сведениями во всех областях знания и охотно делился ими со всеми желающими знать, Мейстер добавляет, что «и в своих знаниях, как и в жизни, он был таким же для других, как и для себя, и никогда не ради мнения о себе». Нэжон подчеркивает, что, прекрасно знакомый со всеми науками, с такими, как философия, политика и мораль, Гольбах особенно хорошо был осведомлен в естествознании, и в частности в химии. На это обстоятельство указывает и Мейстер, говоря, что «это он перевел (на французский язык) лучшие работы, опубликованные немцами в этой области знаний, тогда либо неизвестные, либо недостаточно ценимые во Франции».

Принимая участие в Энциклопедии (со второго тома), Гольбах с 1752 г. примерно до 1766 г. и занимался публикацией этих естественноисторических работ; в этот промежуток времени он написал «Разоблаченное христианство», выпущенное им в 1756 г. Это последнее обстоятельство очень важно подчеркнуть, так как именно глубокие знания в математике, физике, химии, геологии и биологии и натолкнули Гольбаха на критическую, разрушительную борьбу с религией.

Второй период его деятельности, посвященный исключительно борьбе с религией, когда им выпускается большинство антирелигиозных сочинений, так сказать, увенчивается и обосновывается выпущенной в свет в 1770 г. «Системой природы».

В последний период своей деятельности Гольбах уделяет больше внимания проблемам социальным, не затрагивая специально антирелигиозных вопросов: в 1773 г. он выпускает «Système sociale ou principes naturelles de la morale et la politique» и «La politique naturelle», a в 1776 г. – «La morale universelle ou les devoirs de l’homme fondés sur la nature» и «Ethocratie ou le gouvernement fondé sur la morale».

Уже после смерти Гольбаха (в 1789 г.) Нэжоном были выпущены в 1790 г. «Elements de la morale universelle, ou Cathéchisme de la nature» и уже в 1831 г. еще одна работа.

Дидро рассказывает нам в своей переписке с девицей Воллан, как проводили время гости Гольбаха в его доме в Париже или в его имении в деревне. «Мы располагаемся с удовольствием на большом канапе… Между двумя и тремя часами мы берем свои палки и идем гулять, дамы с нами с одной стороны, я и барон с другой; мы совершаем довольно длительную прогулку. Ничто нас не останавливает – ни пригорки, ни леса, ни границы, ни обработанные земли. Нам всем приятно зрелище природы! Гуляя, мы говорим или об истории, или о политике, или о химии, или о литературе, или о физике, или о морали. Солнце садится, и вечерняя свежесть приближает нас к дому, куда мы приходим к семи часам…

«…После ужина мы говорим, и этот разговор увлекает нас иногда очень далеко. В одиннадцать с половиной часов мы спим или должны спать. Мы спим в таких прекрасных постелях, в каких только можно было бы спать, а на утро мы начинаем все снова».

И так проводил время у Гольбаха не один Дидро. У Гольбаха бывали и жили все сотрудники Энциклопедии, ученые, врачи, художники, поэты. Гольбах обладал прекрасной библиотекой по философии и естествознанию, политике и экономике, морали и литературе; у него было большое собрание гравюр и картин. А так как, по словам Морелле, Париж того времени был кафе Европы, то все более или менее замечательные иностранцы – ученые, поэты, художники, политические деятели – перебывали в салоне Гольбаха.

Неудивительно поэтому, что люди и представители старого порядка видели в Гольбахе чуть ли не главу какого-то тайного общества, задавшегося целью разрушить троны и алтари всего мира. Так по крайней мере думает мадам Жанлис, известная писательница XVIII и начала XIX в., ставшая, как известно, контрреволюционеркой; в своих воспоминаниях она изображает дело так, что в доме Гольбаха был какой-то заговорщический клуб, откуда протягивались антимонархические и атеистические нити по всей Европе.

Хотя ничего подобного конечно не было, следует однако подчеркнуть, что в кружке Гольбаха вращалось и встречалось все, что было так или иначе выдающегося в Париже и во Франции. Характерно вместе с тем, что здесь бывали люди далеко не одинаковых взглядов и убеждений, так что рядом с весьма радикально настроенными материалистами и атеистами не редко можно было встретить весьма умеренно настроенного деиста-аббата, вроде Морелле, или Руссо, которого никому не вздумается причислить к безбожникам-материалистам.

Это и не удивительно, так как в эпоху, непосредственно предшествовавшую падению старого режима, подавляющее большинство передовой интеллигенции, несмотря на такие резкие отличия, какие можно найти напр. между Монтескье и Гольбахом, объединялось одним желанием, одной целью – тем или иным путем покончить со старым порядком и заменить его новым.

Мы несколько остановились на «клубе Гольбаха», чтобы иллюстрировать ту мысль, что уже в недрах старого режима создаются течения и направления философии и науки, в которых доказывается несовместимость старого режима с потребностями нового класса, критикуются все основы старой идеологии и атакуются все твердыни старой философии, морали, политики и веры.

Одной из самых прочных твердынь, при помощи которой старый порядок держал в плену буржуазию и широкие массы крестьян и ремесленников, была религия. А так как без помощи этих широких слоев крестьян и ремесленников и городской буржуазной интеллигенции успешно революции совершить было нельзя, то естественно, что удары буржуазной критики идеологами буржуазии и были направлены прежде всего на философию и на религию.

Одним из самых блестящих бойцов на этом поприще, как мы уже говорили, и был Гольбах.

Часть издаваемых нами сейчас работ Гольбаха на русском языке еще не появлялась.

Нечего говорить что и «Галерея святых», и «Словарь», и почти все остальные антирелигиозные сочинения Гольбаха исходят из тех положений материалистической философии, которые систематически и в положительной форме изложены в «Системе природы». Предметом этих специально антирелигиозных работ является та или другая специальная тема.

Предметом «Галереи святых» является критика всех книг священного писания, всей его истории, всей морали, проповедуемой попами. Мы пользуемся изданием 1770 г. «Tableau des saints», Londres (фактически книга вышла в Амстердаме у M.M. Rey). Книга состоит из 2 томов, в каждом томе 2 части. В первой части первого тома 6 глав, во второй части первого тома и в двух частях второго – 10 глав, причем нумерация начинается с первой главы второй части первого тома и идет до десятой главы второй части второго тома.

Гольбах шаг за шагом рассматривает всю библию, начиная с книг Моисеевых. Нечего говорить, к каким выводам он приходит. Из книг Моисеевых Гольбах делает вывод, что они, эти книги, рисуют «еврейского бога самым гнусным тираном, менее всего достойным любви подданных». Книга Судей приводит его к заключению, что в истории избранного народа «мы видим лишь длинный ряд разбойников, обманщиков, преступников, прославившихся жестокостями, насилиями изменами, мошенничествами, вызывающими возмущение у всякого человека, не предубежденного – под влиянием гибельных предрассудков – в пользу святой морали». Пророки по мнению Гольбаха насильники и обманщики, ловко пользовавшиеся темнотой и невежеством народа, чтобы управлять в своих выгодах не только толпою, но даже самими царями. Переходя к книгам Нового завета, Гольбах делает как бы уступку церкви и исходит из предположения, что книги эти написаны действительно теми авторами, каких называет церковь. Но и это предположение не спасает Новый завет. Прежде всего Гольбах показывает, что таких предсказаний о приходе мессии, какие мы находим в Ветхом завете, можно найти сколько угодно и в «Илиаде», и в «Энеиде», и в любом произведении древности. Затем он показывает, что все евангелия, как и Деяния и Послания апостолов, полны противоречий, глупости и невежества; далее, что, исходя даже из самого текста писания, можно найти сколько угодно противоречивых положений, то утверждающих, что Иисус был бог, то говорящих, что он только человек. Переходя к рассмотрению новых времен – святых первых веков христианства и средневековья, Гольбах выводит всех этих святых, мучеников и отшельников в лучшем случае фанатиками и невеждами, а в большинстве случаев мошенниками, обманщиками. «Христианская религия, сумевшая до такой степени ослепить людей, что они становились мучениками, была полезна только для нескольких попов, заинтересованных в том, чтобы создавать себе пламенных сторонников, но не для общества, которое требует от граждан активности, трудолюбия, рассудительности. Фанатик не может быть полезным и спокойным гражданином… …Дайте мученику власть, он станет палачом. У кого хватает слепого рвения, чтобы жертвовать собой, когда он слаб, тот не задумается принести в жертву других, когда сила будет на его стороне».

Пользуясь случаем, Гольбах при изложении библейской истории пророков и царей пытается показать современным государям, что не в их интересах та огромная власть, какая находится в руках духовенства. Так он пишет, что еврейские пророки «не обнаруживали к особе царей того отношения, которое впоследствии выработало христианство. В самом деле, христианство учит, что личность государя священна и неприкосновенна. Оно говорит, что цари – ставленники самого божества и что нельзя покушаться на жизнь даже самых отъявленных тиранов. Эти правила несомненно резко отличаются от правил, коим следовали пророки Ветхого завета, нисколько не останавливавшиеся перед тем, чтобы очистить землю от государей, которые имели несчастье им не угодить. Но, хотя христианская религия теоретически отвергла этот пункт учения иудейских пророков, служители церкви не переставали следовать на практике примеру этих святых личностей».

Это учение пророков Гольбах называет убийственным для царей и как бы пытается агитировать последних против церкви. «Неужели же государи, – восклицает он, – никогда не поймут, что их собственные интересы требуют просвещения подданных, для того чтобы разрушить их слепое и глупое доверие к честолюбивым священникам, желающим установить власть над умами, страшную и опасную для власти, которую государи имеют над телами».

Гольбах конечно далек от того, чтобы идеализировать царей, и в его книге самыми яркими красками, описываются тирания, жестокость и неистовства правителей. Он прекрасно понимает, что светские властители не лучше духовных, но, во-первых, в своих атеистических произведениях он преследует своего главного врага – бога, а во-вторых, он нередко непрочь взывать и к мудрости просвещенного монарха. Миром правит разум, и если просвещенный монарх проникнется велениями этого разума, то в царстве такого монарха наступит то счастье, о котором мечтают философы-материалисты.

Так, в сочинении «О предрассудках, или о влиянии убеждений на нравы и на счастье людей» Гольбах говорит: «Одним словом, когда земные властители обратятся за советом к истине, они почувствуют, что их настоящие интересы совпадают с интересами управляемых ими народов; они разочаруются в лживой и преходящей пользе обмана и найдут самую прочную основу власти в справедливости – истинной базе государства и добродетели; они найдут также истинное лекарство от всевозможных бедствий в просвещении и разуме наций; обильное подкрепление в разрушении предрассудков и самую прочную поддержку истинного величия, могущества и постоянной безопасности государей в счастье своих подданных; всемирная терпимость и полная свобода мысли будут служить верным предохранителем против революций, восстаний, войн и всевозможных покушений, имевших место на земле во все времена благодаря суеверию и фанатизму». Разум правит миром и помогает найти истину, а отсюда и вся теоретическая философия, по мнению Гольбаха, «заключается в познании истины, или того, что может действительно и прочно содействовать созданию человеческого счастья». Дело уже практической философии при помощи опыта применить открытую разумом истину к действительности, к жизни.

Познание законов природы, материалистическое воззрение на мир – вот что может сделать людей счастливыми. «Всякий рассудительный человек, – говорит Гольбах, – каковы бы ни были его метафизические взгляды на бога, на душу, на будущее, которое готовит ему судьба, не может сомневаться в неизменных законах природы, с которыми связано его существование, благополучие и покой здесь, на земле. Пусть он отрицает существование бога мести, пусть он в этом сомневается, но он не может ни отрицать, ни сомневаться, что вокруг него находятся существа, которые платятся за свои наслаждения, распущенность, страсти, разврат. Он не может ни отрицать, ни сомневаться, что всякий человек, смущающий покой общества – преступлениями ли или сумасбродством, – подвергается опасностям, находится под угрозой законов, созданных для внушения страха тем, кого недостаточно сдерживает стыд, целомудрие, приличие и особенно самоуважение».

По Гольбаху религия, с одной стороны, результат невежества темных народных масс, а с другой – результат сознательного желания жрецов, попов и иных узурпаторов народных прав создать такое средство, которое, затемняя сознание масс, помогало бы безнаказанно эксплоатировать народ. Это ненаучное представление о происхождении религии мы находим решительно во всех антирелигиозных произведениях Гольбаха. Так, в «Системе природы» он прямо пишет, что религия – «уродливый продукт невежества».

С другой стороны, причиною возникновения религии Гольбах считает «стремление к господству». В 15-й главе того же «Здравого смысла» он заявляет: «Первые законодатели народов ставили себе целью господствовать над ними; самым легким способом к достижению этой цели было устрашить их и не дать им рассуждать». Таким средством и явилась религия.

Гольбах направлял свои удары не только против прямой поповщины, но и против деистических представлений, перенесенных во Францию из Англии. Известно, что Гольбах, переводя на французский язык английских деистов, переделывал их деистические взгляды в атеистические (напр. так он поступал с сочинениями англичанина Т. Гордона. Борясь с религией, Гольбах и другие атеисты никогда не забывали направлять острие своей критики и против основной догмы деистов, что в противовес ложной религии попов существует какая-то естественная религия, единая для всех времен и народов. Деизм отрицал господствовавшую религию с ее обрядами и служителями и учил, что существует какое-то верховное разумное существо, создавшее мир и установившее законы, которыми мир управляется. Но, отрицая положительную религию, проповедуя даже свободу совести, деисты нередко на практике находили необходимым поддерживать то, во что они сами не верили.

И это понятно почему. Борясь с духовенством и королями в Англии, они подрывали и веру в бога, наместником которого являлись светские и духовные властители на земле. Как только эта борьба увенчалась успехом, те же самые отрицатели религии нашли необходимым оставить религию «для народа», чтобы держать его в повиновении новым господам.

Бог феодальных попов и королей был, так сказать, облечен атрибутами их феодальной власти, окружен сонмом ангелов и святых как чиновников небесного властителя, то вознаграждающих, то наказывающих его земных подчиненных, собирающих с них поборы и подаяния, затемняющих их ум обрядами и торжественными богослужениями, а бог буржуа-деистов был уже лишен своих феодальных атрибутов. Но и для буржуазного общества, для системы капиталистической эксплоатации трудящихся была необходима вера хотя бы в отвлеченного бога.

Во Франции уже блистали зарницы революции, но победа была еще впереди, и вот почему и здесь, как и в Англии, буржуазия не останавливалась даже перед проповедью атеизма.

Подчеркнуть же, что причина религии либо невежество, либо страх, либо стремление земных властителей подчинить себе народ, – это означало выдвинуть против этих властителей, светских и духовных, новое и очень острое оружие.

«Человек обязан отдавать обществу, – говорит Гольбах, – свои знания, таланты, искусство, помощь, чтобы содействовать цели единения людей. Он должен проявлять к своим ближним справедливость, благодетельность, снисходительность и любовь. Словом, он должен проявлять по отношению к ним те добродетели, в которых он сам нуждается со стороны других для собственного счастья. Поэтому здравомыслящий человек никогда не станет прислушиваться к тем, кто ему станет говорить, будто бог требует от него, чтобы он был слепым, невежественным, необщительным, инертным, чтобы он проводил свою жизнь в бесполезных размышлениях над предметами, которых он никогда не поймет. Еще менее он будет рассчитывать угодить этому богу, нарушая непоколебимые правила справедливости, согласия, человечности. Он будет считать преступлениями, а не добродетелями всякие действия, вредящие благосостоянию и спокойствию общества, к которому он принадлежит».

Мы нарочно сделали эту длинную выписку, чтобы показать, как рассуждал Гольбах, когда пытался подойти к решению не отрицательного, а положительного вопроса, – каким должно быть общество.

Гольбах произносит хорошие слова – истина, справедливость, свобода, благо общества, не задаваясь другим вопросом: а не существует ли этих истин, благ и справедливостей столько, сколько существует обществ и классов в них?

Гольбах вероятно, если бы дожил до революции, не задумался бы одобрить все те акты, которые совершили революционеры по отношению к королю, но отсюда нисколько не следует, что эти акты совершались во имя каких-то вечных, незыблемых истины и справедливости, а не во имя истины и справедливости, выработанных революционной французской буржуазией с определенными классовыми интересами, какие защищал и сам Гольбах.

Последнее обстоятельство можно иллюстрировать на одном очень важном примере, взятом из сочинений самого Гольбаха.

Это – его рассуждения по еврейскому вопросу. Исходя из того соображения, что законодательство и религия Моисея исполнены ненависти и вражды ко всем богам и народам кроме еврейского, Гольбах полагает, что «эта гнусная политика еврейского законодателя воздвигла каменную стену между его народом и всеми прочими народами».

«Покорные только своим священникам, – продолжает он, – евреи стали врагами рода человеческого».

«Евреи стали разбойничьим народом, уподобившись своими нравственными принципами варварийским корсарам, наводящим ужас на европейские моря».

Совершенно правильно негодуя на преследования, которым подвергаются евреи со стороны христиан, грабящих еврейское добро только, как думает Гольбах, по причине невежества и религиозной ненависти, он однако высказывает следующие мысли: «Несмотря на то, что христиане презирают и притесняют евреев, последние продолжают упорно верить в свои старые бредни. Постигающие их несчастья еще больше их ожесточают. Будучи всегда чужестранцами, они не знают отечества. Одурманенные мечтой об „освобождении“, которая столь часто убаюкивала их предков, они, в сущности говоря, не являются подданными какого-либо государя. В своем легковерии, которого не могли ослабить столько веков, они все ожидают восстановления израильского царства».

Далее Гольбах рассказывает о том, что закон предписывает евреям мстить своим врагам, ненавидеть их, что еврей готов изменить любой закон, лишь бы утвердить славу бога Израиля, и так далее и т. п.

Как видим, доводы Гольбаха против евреев ничем не отличаются от доводов любого антисемита нашего времени, хотя Гольбах исходил из своих атеистических положений и ненависти ко всякой религии, а современный антисемит и погромщик в подавляющем большинстве случаев исходит из любви к богу и уважения к религии.

К чему приведен этот пример, спросит читатель. Чтобы доказать, что великий материалист Гольбах был антисемитом? Совсем нет, а для того, чтобы показать, что Гольбах, будучи великим просветителем и материалистом, был и оставался представителем и идеологом, не могущим понять классовых причин антисемитизма.

Но за всем тем та часть философии Гольбаха, где он выступает как материалист, не потеряла своего значения и ныне, как не потеряли своего значения в большинстве случаев его разоблачения и критика христианства и всяческой религии.

Эти сочинения Гольбаха блестящи: они остроумны, полны сарказма, бьют врага в самые слабые его стороны, показывают, как бессмысленны, ничтожны и невежественны все построения богословов всех стран, веков и народов. Критика Гольбаха вскрывает абсурдность, ложность всякой поповщины и обман попов. А так как рассуждения Гольбаха не пестрят излишними ссылками на многотомные научные издания, не отсылают читателя к разным трудным еврейским, вавилонским, греческим и иным текстам и касаются лишь тех понятий, построений и утверждений, которые содержатся в библии, то все эти рассуждения очень понятны и массовому читателю.

Конечно для того, чтобы стать на твердую почву и в области отрицания религии, прежде всего необходимо знакомство с основами современной физики, химии, биологии, словом – современного естествознания, но в качестве пособия, первоначальной критики всяческих вымыслов и построений «боговдохновенных» книг работы Гольбаха представляют огромный интерес.

«Бойкая, живая, талантливая, остроумно и открыто нападающая на господствующую поповщину публицистика старых материалистов XVIII в., – писал Ленин, – сплошь и рядом окажется в тысячу раз более подходящей для того, чтобы пробудить людей от религиозного сна, чем скучные, сухие, не иллюстрированные почти никакими умело подобранными фактами пересказы марксизма, которые преобладают в нашей литературе и которые (нечего греха таить) часто марксизм искажают. Все сколько-нибудь крупные произведения Маркса и Энгельса у нас переведены. Опасаться, что старый атеизм и старый материализм останутся у нас недополненными теми исправлениями, которые внесли Маркс и Энгельс, нет решительно никаких оснований».

Останавливаться особо и подробно на каждом из его произведений нет поэтому смысла: всякие имена и мифы разъяснены в примечаниях, а то, что и доселе не потеряло своей ценности и остроты в сочинениях Гольбаха, выше подчеркнуто достаточно.

И совсем уж нечего распространяться о том, что перевод антирелигиозных работ одного из выдающихся материалистов XVIII в. в научном отношении совершенно необходим. Дать образцы того, как боролись с отживающей идеологией буржуазные революционеры в философии, необходимо; показать, как пересмотр всего человеческого знания, начатый в систематическом виде Дидро и его соратниками в большой Энциклопедии XVIII в., происходил и в такой области, как наука о религии, в высшей степени важно.

Эта работа, проводившаяся философами-материалистами, сыграла свою большую роль.

В. Невский.

Био-библиографическая справка.

Жизнь Поля-Анри Дитриха (Тири) Гольбаха, являющегося одной из самых обаятельных фигур среди просветителей XVIII в., не богата внешними событиями. Родился он в январе 1725 г. в богатой немецкой семье (в Гейдельсгейме, в Баварии). Отец Гольбаха, о котором, как и об остальной его семье, известно очень мало, оставил ему огромное наследство, которое, по словам одного из энциклопедистов, Морелле (1727–1819), приносило ежегодный доход в 60 тыс. ливров. Совсем молодым Гольбах прибыл для учения в Париж, где он и поселился до конца жизни. В 1750 г. он женился на дочери крупного французского чиновника Женевьеве д’Эн. Потеряв в 1754 г. первую жену, он через два года женился на ее кузине Шарлотте д’Эн, являвшейся одной из наиболее передовых женщин XVIII в. От этого брака у Гольбаха было два сына и две дочери» воспитание которых было поручено знаменитому математику Лиграннеу.

Богатое наследство и разностороннее образование позволили Гольбаху целиком посвятить себя философии и литературной деятельности. О многообразии духовных интересов Гольбаха, об основательности и глубине его знаний с единодушным восторгом отзываются все современники великого французского материалиста. Гольбах, говорит Мармонтель, «который все читал и никогда не забывал ничего интересного, поражал нас всех сокровищами, скопленными в его памяти». «Какую бы систему, – шутил Дидро, – ни придумало мое воображение, я уверен в том, что мой друг Гольбах подыщет мне факты и авторитетные мнения для ее обоснования». «Я никогда не встречал, – пишет Мейстер в своих мемуарах, – человека, более ученого и при том разностороннее образованного, чем Гольбах. Я никогда не видел, чтобы при этом было хотя немного гордости или желания выказать себя». Наконец Нэжон подчеркивает, что Гольбах «разрабатывал все науки и сильно раздвинул рамки многих из них, например философии, морали, политики и так далее, своими переводами он содействовал быстрому прогрессу естественной истории и химии». В своем доме на улице Рояль-Сэн-Рош Гольбах собрал большую библиотеку (около трех тысяч томов, судя по каталогу, напечатанному Дебюром в 1789 г.) и богатейшую коллекцию произведений живописи и скульптуры.

Свои огромные средства Гольбах употреблял на издательские дела (именно его финансовая поддержка позволила Дидро осуществить издание Энциклопедии, этого величайшего коллективного памятника свободомыслия XVIII в.), на благотворительность, на помощь друзьям и единомышленникам. Его салон, в котором по воскресеньям и четвергам в течение многих лет собирались самые передовые люди эпохи, служил главным очагом материалистической и атеистической пропаганды. Дидро, Гельвеций, Руссо (до ссоры с Гольбахом), Гримм, Бюффон, Тюрго, Кенэ, из иностранцев – Юм, Франклин, Пристли, Беккариа, знаменитый актер Гаррик – вот кто в разные периоды являлись завсегдатаями «клуба Гольбаха». Здесь вольнодумцы XVIII в. находили место для свободного обсуждения всех проблем философии, науки и политики. Современники оставили нам достаточно материала для того, чтобы судить, в каком духе «котерия Гольбаха» (по злобному выражению реакционеров) дискутировала философские, религиозные и социальные вопросы. «Там говорились такие вещи, – говорит Морелле, – что гром небесный разразился бы над этим домом, если бы небом карались подобные речи». «Этот дом, – замечает Гара, – походил на институт в такое время, когда институтов еще не было». «Это было наиболее приятное убежище посвященных Энциклопедии, наиболее прославленная их синагога», – говорит Мейстер. Здесь деятели Энциклопедии всегда находили не только «хороший стол, превосходное вино, чудесное кофе», но и оживленный обмен мнений по всем научным вопросам и по всем политическим злобам дня. В «салоне» Гольбаха оттачивались те идеи и лозунги, которые впоследствии явились знаменем революционной «улицы», с оружием в руках штурмовавшей троны и алтари.

С 1752 г. начинается литературная деятельность Гольбаха, поражающая своей плодовитостью и разносторонностью. Сначала Гольбах ограничивался переводом немецких научных трудов и мелкими статьями в Энциклопедии и других изданиях. С 1766 по 1777 г. Гольбах выпускает одно за другим собственные произведения, из которых каждое являлось сокрушительным ударом по церкви и абсолютизму. Из-под пера его вышло множество памфлетов, в которых автор неутомимо громил религию, не идя ни на какие компромиссы, начисто отвергая всякие уступки деизму, пантеизму, «естественной религии» и так далее. Венцом всей литературной работы Гольбаха является «Система природы», имевшая эпохальное значение, недаром за ней утвердилось название «библии материализма» преданностью интересам пропаганды атеизма Гольбах широко привлекал к сотрудничеству других энциклопедистов и материалистов XVIII в. В частности немало участвовали в изданиях Гольбаха Дидро и Нэжон, являвшийся с 1756 г. секретарем Гольбаха по литературной работе. Не подлежит сомнению сотрудничество Дидро и других членов «котерии Гольбаха» и в «Системе природы».

Все свои сочинения Гольбах издавал анонимно, тщательно конспирируя даже в отношении своих ближайших друзей. Обычно Гольбах переправлял свои трактаты (через Нэжона или через какого-нибудь иного испытанного человека) в Голландию к Марку-Михаилу Рею, который и печатал их либо без имени, либо под именем Мирабо, Бернье, покойного Фрере и так далее. Наиболее близкие единомышленники, разумеется, догадывались об истинном авторе этих ниспровергательных сочинений. «Многие из нас, – говорит Морелле, – знали с полной уверенностью, что эти труды исходят от барона, так как мы обнаруживали в них его идеи и его манеру речи. Я могу утверждать это по крайней мере относительно Мармонтеля, Гельвеция, Рейналя, Дареэ, Ру, Сен-Ламбера и Сюара. Это обнаружилось из наших бесед спустя долгое время после смерти барона. Мы жили всегда вместе, и до смерти барона никто из нас не делился своими догадками с другими, хотя каждый из нас знал, что секрет авторства известен им не меньше, чем ему». Конспирация Гольбаха имела достаточно веские основания. Хотя некоторые коронованные представители «просвещенного абсолютизма» заигрывали с вольнодумцами XVIII в. (сам Гольбах был избран членом академий Петербурга, Маннгейма и Берлина), однако реакция, возглавляемая церковниками, бешено травила наиболее ярких и непримиримых атеистов, не останавливаясь перед заключением строптивых авторов в тюрьму и сожжением их сочинений рукой палача. Дидро пришлось отведать прелестей Бастилии, Энциклопедия была 3 декабря 1759 г. осуждена папской буллой, а какие неприятности ожидали Гольбаха в случае, если бы его авторство оказалось разоблаченным, показывает судьба его «Системы природы».

Едва лишь «Система природы», опубликованная в 1770 г. в Амстердаме, прибыла в Париж, как Парижский парламент счел необходимым принять меры к изъятию этого «разрушительного» сочинения. В заседании его от 18 августа 1770 г. прокурор произнес громовую речь, выразившую отношение реакции к пропаганде атеистического материализма. «Восстала новая секта свободных мыслителей, голос которых гремит от одного края света до другого. Одной рукой они стремятся низвергнуть трон, другой сокрушить алтари. Все эти мнимые философы – открытые враги религии… Служители государства обязаны вступить в союз с духовенством против этой банды… Распространение свободных идей не ограничивается одним Парижем. Вся провинция находится в их власти. Народ был беден, но у него оставалось утешение религии, теперь он изнемогает от труда, но сверх того он обуреваем сомнениями… Автор „Системы природы“ подтачивает основы религии, государства, морали и идеализма. Он в своем отрицании превзошел всех атеистов предшествующих веков, даже Эпикура и Спинозу. Последние высказывали только сомнение в существовании высшего существа, тогда как автор „Системы природы“ без всяких обиняков и со всей решительностью заявляет: никакого бога нет и быть не может… Безбожие ввергает общество в пропасть анархии… Эти люди не успокоятся до тех пор, пока законодательная власть не перейдет в руки толпы, пока они не разрушат необходимого неравенства сословий, не разделят с королем его власть и не подчинят ее капризам слепой толпы. Злоупотребление свободой принесло неисчислимые бедствия Англии, вызвав к жизни множество сект и партий, дух независимости и проклятую революцию. Во Франции это движение вызовет еще более страшные последствия, еще более страшную революцию». После такой речи прокурора «Система природы» была наряду с «Разоблаченным христианством» и другими сочинениями «неизвестного автора» присуждена к сожжению.

Необходимость издавать атеистические работы анонимно привела к тому, что точное установление списка сочинений Гольбаха – дело очень трудное. Ряд книг Гольбаха выпущен под чужим именем. Так, «Священная зараза» издана как якобы перевод английской книги Джона Тренгарда. «Разоблаченное христианство» считалось (и сам Гольбах поддерживал это заблуждение) сочинением Буланже и т. п. С другой стороны, исследователи отвергают подлинность некоторых менее значительных сочинений, приписываемых Гольбаху, а некоторые сочинения считаются спорными. Так, в каталоге Национальной библиотеки в Париже «Поверженный ад», «Критическая проверка мифографов христианской религии», «Рассуждение о евангелиях» числятся произведениями «Гольбаха либо Фрерэ».

Проявляя величайшую осторожность, пренебрегая славой, Гольбах однако весьма мужественно и настойчиво продолжал свою линию. В то время как другие вольнодумцы XVIII в. под влиянием угроз и травли со стороны реакции иногда сдавали свои позиции (вспомним виляние Вольтера, трусость Даламбера, отошедшего от Энциклопедии, когда ее стали преследовать), Гольбах не прекращал своей пропагандистской работы. Он не оставлял без ответа выпады реакции и на каждый удар отвечал целым градом новых ударов. В качестве примера достаточно привести его «реплику» на вышеприведенную речь прокурора, где Гольбах заявлял, что «желал бы, чтобы все тираны были повешены и удушены на кишках попов и судей, сподвижников деспотизма», где он предсказывал, что «молодежь будет счастлива, она будет свидетельницей великих событий». Окончание Энциклопедии (последний том ее вышел в 1772 г. с датой 1765 г.), ренегатство ряда энциклопедистов, смерть Дидро (30 января 1784 г.), наконец ухудшение условий для нелегальной издательской деятельности – все это привело к тому, что как «салон Гольбаха», так и его литературно-издательская деятельность потеряли прежний блеск и значение. О последних годах жизни Гольбаха мы знаем очень мало.

Нет почти ни одного мало-мальски видного энциклопедиста, которого бы ренегаты, мракобесы и попы не попытались очернить как человека. Дидро, Ламеттри, Гельвеций и др. – всех их коснулось ядовитое жало клеветы, всех их реакция пыталась запятнать грязными сплетнями и измышлениями. Один Гольбах избежал этой участи: настолько безупречна была его личная жизнь, столько ярких примеров бескорыстия, отзывчивости, идейной честности, моральной чистоты дал он своей жизнью и деятельностью. Во всей мемуарной литературе XVIII и начала XIX в. не найти ни одного отзыва, бросающего тень на личный образ Гольбаха. Недаром Руссо, который был врагом материалистов, вывел Гольбаха в лице Вольмара (в «Новой Элоизе»), о котором он говорит: «Он добродетельнее и бескорыстнее, чем многие верующие, ибо он делает добро, не ожидая награды».

Гольбах умер 21 января 1780 г. До нас дошли два портрета Гольбаха: один – гравированный Вареном по рисунку Кармонтеля, другой – Робинсоном по рисунку Латура. Второй некоторыми рассматривается как апокрифический, ибо он не соответствует тому внешнему облику Гольбаха, который нарисовал в своих мемуарах Мейстер, один из наиболее добросовестных современников великого материалиста.

Гольбаху принадлежат следующие философские сочинения, написанные им одним или в сотрудничестве с другими энциклопедистами:

1. «Le christianisme dévoilé» («Разоблаченное христианство»). Лондон (Нанси), 1 т., 1756 (1761).

2. «De la cruauté religieuse» («О религиозной жестокости»). Лондон (Амстердам), 1 т., 1706.

3. «L’esprit du Clergé ou le Christianisme primitif vengé des Entreprises et des Ехсиs de nos Prêtres modernes» («Дух духовенства, или первоначальное христианство, отомщенное предприятиями и излишествами современных попов»). Лондон (Амстердам), 2 тт., 1767.

4. «De l’Imposture Sacerdotale ou Recueil de Рiисеs sur le С1еrgй» («О жреческом обмане или сборник сочинений о духовенстве»). Лондон (Амстердам), 1 т., 1768.

5. «Les prêtres démasqués ou des Iniquités du Clergé chrétien» («Разоблаченные попы, или несправедливости христианского духовенства»). Лондон (Амстердам), 1 т., 1768.

6. «La Contagion Sacrée ou Histoire naturelle de la Superstition» («Священная зараза, или естественная история суеверия»). Лондон (Амстердам), 1 т., 1768. В предисловии выдается за перевод с английского.

7. «Lettres а Eugénie ou Preservatif contre les Préjugés» («Письма к Евгении, или предохранитель от предрассудков»), Лондон (Амстердам), 2 т., 1768.

8. «Le Militaire philosophe ou Difficultés sur la Religion» («Солдат-философ, или трудности в вопросе о религии»). Лондон (Амстердам), 1 т., 1768. Сочинение это опубликовано Нэжоном, и в нем Гольбахом, как это достоверно установлено, написана лишь последняя глава.

9. «Théologie portative» («Портативное богословие»). Лондон (Амстердам), 1 т., 1768. Сочинение это, опубликованное под именем аббата Бернье, представляет собой один из самых блестящих образцов «бойкой, живой, талантливой, остроумной и открыто нападающей на господствующую поповщину публицистики старых атеистов XVIII в.» (Ленин).

10. «David ou l’Histoire de l’Homme selon le Coeur de Dieu» («Давид, или история человека согласно псалтыри») Лондон (Амстердам), 1 т., 1768.

11. «Examen des Prophéties, qui servent de Fondament а la Religion chréti ne avec un Essai de Critique sur les Prophèt s et les Prophéties en gén ral» («Разбор пророчеств, которые служат основой христианской религии, с приложением критического опыта о пророках и пророчествах вообще». Лондон). (Амстердам), 1 т., 1768. Сочинение представляет перевод труда английского философа Коллинза с приложением статьи Гольбаха.

12. «Lettres philosophiques sur l’origine des Prélugés, du Dogme de l’Immortalité, de l’Ame etc» («Философские письма о происхождении предрассудков, догмата о бессмертии души и т. д»:). Лондон (Амстердам), 1 т., 1768.

13. «L’Enfer détruit, suivi d’une Dissertation de Whitefool» («Разрушенный ад, с приложением рассуждения Уайтфуля»). Лондон (Амстердам), 1 т., 1768. Сочинение выдавалось за перевод с английского.

14. «L’Intolérance convaincue du Crime de Folie» («Нетерпимость, изобличенная в преступлении безумия»). Лондон (Амстердам), 1 т., 1769. Сочинение было опубликовано под именем Траншара в серии, опубликованной Нэжоном под именем Креллиуса:

«De la Tolérance dans la Religion ou de la Liberté de Conscience» («О терпимости в религии, или о свободе совести»).

15. «Les plaisirs de l’Imagination» («Удовольствия воображения»). Амстердам, 1 т., 1769. Опубликовано под именем Аненсайда.

16. «Examen critique de la vie et des ouvrages de Saint Paule» («Критическое исследование жизни и сочинений св. Павла»). Лондон, 1 т., 1770.

17. «L’Esprit de Judaïsme» («Дух иудаизма»). Лондон, 1 т., 1770.

18. «Essai sur le Préjugés» («Опыт о предрассудках»). Лондон, 1 т., 1770.

19. «Histoire critique de Jésus-Christ» («Критическая история Иисуса Христа»). Амстердам, 1 т., около 1770.

20. «Le Système de la Nature» («Система природы»). Лондон (Амстердам), 2 тт., 1770. Сочинение было опубликовано под именем Мирабо. Оно представляет собою наиболее полное и систематическое изложение атеизма и материализма XVIII в.

21. «Tableau des Saints ou Examen de l’Esprit, de la Conduite, des Maximes et du Mérite des Personnages, que le Christianisme propose comme modèles» («Галерея святых, или рассмотрение духа, поведения, поучений и заслуг тех лиц, которых христианство предлагает в качестве образца»). Лондон 2 тт., 1770.

22. «De la Nature humaine» («О человеческой природе»). Комментированный перевод труда Гоббса. Лондон, 1 т., 1772.

23. «Le bon sens ou Idées Naturelles opposées aux Idées Surnaturelles» («Здравый смысл, или естественные идеи, противопоставленные идеям сверхъестественным»). Лондон, 1 т., 1772.

24. «La Politique naturelle» («Естественная политика») Лондон, 1 т., 1773.

25. «Le Système sociale» («Социальная система»). Лондон, 3 тт., 1773.

26. «Ethocratie ou le Gouvernement-fondé sur la Morale» («Этократия, или управление, основанное на морали»). Амстердам, 1т., 1776.

27. «La Morale universelle» («Всеобщая мораль»). Амстердам, 3 т г., 1776.

28. «Elements dela Morale universelle ou Catéchisme de la Nature» («Основы всеобщей морали, или катехизис природы»). Париж, 1 т. Сочинение было опубликовано Нэжоном уже после смерти Гольбаха.

Гольбаху приписываются с большей или меньшей достоверностью, судя по каталогу Национальной библиотеки в Париже и по «Correspondance 1еttйrаirе», XV, следующие сочинения:

29. Статьи в обоих томах «Recueil philosophiqu/e ou Мй1аngе des Рiисеs sur la Religion et la Morale» («Философский сборник, или собрание сочинений о религии и морали»). Лондон, 2 тт., 1770. В первом томе помещена статья Гольбаха «Rйf1ехiоn sur la Crainte de la Mort» («Размышление о страхе смерти»), во втором – статьи «Dissertation sur l’Immortalité de l’Ame» «Dissertation sur le Suicide», «Problème important: la Religion est-elle nécessaire а la Morale et utile а Politique», «Extrait d’un livre de Tindale, qui a pour titre: „Le christianisme aussi ancien, que le Monde“ („Рассуждение о бессмертии души“, „Рассуждение о самоубийстве“, „Важная проблема: является ли религия необходимой для морали и полезной для политики“, „Извлечение из книги Тиндаля, носящей заглавие: «Христианство так же древне, как и мир“).

30. Все примечания к первой книге «Послания Сенеки» во французском переводе Лагранжа.

31. «Hymne au Soleil» («Гимн солнцу») «Ode de la vie humaine» («Ода о человеческой жизни») в изд. «Varietés littéraires»).

32. Статья «Prononciation des Langues» («Произношение языков») в «Encyclopédie Méthodique» и несколько других мелких статей от 1770 г.

33. «De l’Etat naturel des Peuples ou Essai sur les points les plus importants de la société civile et de la Société générale des Nations» («О естественном состоянии народов, или опыт о наиболее важных пунктах гражданского общества и всеобщего товарищества народов»), Париж, 3 тт., 1786.

34. «Examen critique des Apologistes de la Religion chrétienne» («Критический разбор апологетов христианской религии»). 1 т., 1766. Сочинение это носило имя М. Фрере и приписывалось одно время Жану Левек-де-Буриньи.

35. «Lettre de Thrasybule а Leucippe» («Письмо Фразибула к Левкиппу»). Лондон, 1769.

36. «De la Monstruosité pontificale ou Tableau fidèle des Papes» («О чудовищности первосвященников, или верное изображение пап»). Лондон, 1772.

37. «Les Recherches sur les Miracles» («Исследования о чудесах»). Лондон, 1776. Сочинение это приписывалось также Фрере.

38. «Réflexions impartiales sur l’Evagileu» («Беспартийные размышления о евангелии»). Лондон, 1769. Автором на этом сочинении обозначен «покойный М. де-Мирабо». В 1777 г. оно было перепечатано под заголовком «Examen critique du Nouveau Testament» («Критический разбор нового завета»). Автором был указан Фрере.

39. «Israël vengé ou Exposition naturelle de prophéties hébraïques» («Отомщенный Израиль, или естественное изложение еврейских пророчеств»). Лондон 1770. Это сочинение представляет собой сокращенный и комментированный перевод труда Оробио де-Кастро.

40. «Discours sur les Miracles de Jésus-Christ» («Беседа о чудесах Иисуса Христа»). Год не обозначен.

Немало написано было Гольбахом для «Истории» Рейналя и Энциклопедии, но что именно – теперь установить крайне трудно.

Гольбахом было переведено несколько солидных научных трудов. Вот наиболее существенные из них:

1. Нери, Меррете, Кункель – Искусство изготовления стекла. Париж, 1752.

2. Валериус – Минералогия. Париж, 2 тт., 1753.

3. Геллерий – Металлургическая химия. 2 тт., 1758.

4. Шталь – Трактат о сере. 1766.

5. Генкель – Минералогия.

Гольбаху приписывается также перевод «Древней истории России» Ломоносова, изданной в Париже Эйду.

Из литературы о Гольбахе на иностранных языках и на русском языке укажем следующие названия:

1. J. Моr1еу. Diderot and the Encyclopedists. 1878. Имеется глава о «Системе природы» Гольбаха.

2. Ph. Damiron – Mémoires pour servir a l’histoire de la philosophie du XVIII siècle 1858. Отдельная глава посвящена Гольбаху.

3. Avezac-Lavigne – Diderot et la société du baron d’Holbach. Paris, 1890.

4. A. 1осhtеnьеrgеt – Le Socialisme au XVIII siècle (IX глава). Paris, 1895.

5– J. Goury – Breviaire de l’histoire du matérialisme. Paris, 1881.

6. J. bel Vaille-Essai sur l’histoire de l’idée de progrès jusqu’а la fin du XVIII siècle. Pans, 1910. 1 гл. IX книги.

7. F. Mautner – Der Atheismus und seine Cieschicnte im Abendiande. 1921, 111 том.

8. M.P. Enshing-Baron d’Holbach. New-York 1914.

9. R. Hubert – D’Holbach et ses amis. Pans, 1927.

10. Б. Чичерин – История политических учений. 1874. В 3-й части.

11. Фр. Альб. Ланге – История материализма и критика его значения в настоящее время. Пер. с 3-го нем. изд. Н.Н. Страхова. 1881. В I т.

12. Г. Плеханов – Очерки по истории материализма. Помещены в VIII т. собр. соч. Плеханова, Имеется также несколько отдельных изданий «Очерков. Лучшее – „Московский рабочий“, 1924.

13. К. Деборин – Очерки по истории материализма XVIII в Последнее (3-е) изд. 1930. Две статьи о Гольбахе.

14. И. Вороницын – История атеизма. 5 вып. Изд. «Атеист – Последнее (3-е) изд. 1930. Во 2-м вы.

15. «Беркова – П. Гольбах. Изд. „Красная новь“, 1923. Популярная книжка.

16. И. Луппол-Гольбах. Ст. в Большой советской энциклопедии.

Когда хочешь хладнокровно разобраться в воззрениях людей, даже в тех воззрениях, которые кажутся наиболее важными, неожиданно для себя замечаешь, что в них редко заключен здравый смысл, то есть прием суждений, достаточный для познания простейших истин, для того, чтобы отвергнуть наиболее грубые нелепости, для того, чтобы поражаться очевидными противоречиями. Примером служит богословие – наука, почитаемая во все времена и у всех народов огромным большинством смертных, вещь, которую церковники считают наиболее значительной, полезной и незаменимой для блага общества. В самом деле, стоит хоть немного потрудиться над исследованием тех основ, на которые опирается богословская наука, и мы принуждены будем признать, что эти основы, считающиеся неопровержимыми, являются лишь смелыми предположениями, вымышленными невежеством их авторов, распространяемые при помощи фанатизма либо недобросовестности, принимаемые благодаря легковерию, сохраняемые благодаря неразумной привычке и почитаемые единственно благодаря тому, что они непонятны.

«Одни, – говорит Монтэнь, – стараются уверить всех, что они верят в то, во что они не верят, другие – и их значительное большинство – стараются уверить самих себя, не давая себе труда проникнуть в то, во что им следует верить».

Одним словом, всякий, кто соблаговолит посоветоваться со здравым смыслом в вопросах религии, причем проделает это с таким же вниманием, с каким он относится к предметам, кажущимся ему интересными, легко убедится, что религиозные воззрения не имеют под собой солидного фундамента, что религия – это воздушный замок, что богословие – это незнание естественных причин, возведенное в систему, что оно является лишь бесконечным сцеплением призраков и противоречий; что оно во всех странах и среди различных народов земного шара распространяет лишенный правдоподобия роман, герой которого наделен рядом несовместимых качеств. Имя этого героя, долженствующего владычествовать над всеми сердцами, рождая в них благоговение и радость, является лишь пустым звуком, произносимым людьми без связи с идеями или свойствами, которые не были бы опровергнуты фактами либо явно не противоречили бы друг другу.

Познание этого существа, не вызывающего в уме никаких представлений, или, правильнее говоря, слова, которым это существо изображается, было бы само по себе делом крайне маловажным, если бы оно не причиняло страшных опустошений на земном шаре. Предупрежденные, что этот призрак является интересной для них реальностью, люди, вместо того чтобы мудро решить, что он непостижим, что они не должны о нем думать, решают, напротив, что они постоянно должны заниматься им, что должны рассуждать о нем без конца, никогда не выпуская его из виду. Непреодолимое невежество, свойственное им, не только не отталкивает их, а, наоборот, возбуждает любопытство. Вместо того, чтобы испугаться вымыслов воображения, они под влиянием своего невежества становятся сухими догматиками, нетерпеливыми, переполняются гневом по отношению к тем, кто противопоставляет некоторые сомнения вымыслам, родившимся в головах богословов.

Какая нерешительность охватывает человека при столкновении с неразрешимой проблемой! Беспокойные размышления о предмете, который невозможно охватить, но который в то же время этот человек считает очень важным для себя, могут привести его в очень скверное настроение и породить в его голове исступление. Если же к этому примешаются еще выгода, тщеславие либо честолюбие, то может быть потрясено и общество. Вот почему столько стран частенько становились ареной сумасбродств нескольких глупых мечтателей, которые, принимая либо выдавая свои пустые теории за вечные истины, зажигали фанатизм правителей и народов и вооружали их на борьбу за идеи, которые эти фанатики представляли крайне существенными для славы божества и благосостояния империй. Тысячи раз во всех частях земного шара мы видели, как опьяненные фанатики вгрызались в глотки друг другу, зажигали костры, без колебаний и даже по чувству долга вершили величайшие преступления, проливали потоки человеческой крови. Зачем? Затем, чтобы заставить уважать, чтобы укрепить и пропагандировать наглые домыслы нескольких фанатиков либо чтобы утвердить плутни нескольких лжецов о существе, которое имеется лишь в их воображении и давало о себе знать лишь опустошениями, распрями и безумствами, производимыми им на земле.

В начале времен дикие, свирепые, вечно воевавшие друг с другом народы под разными именами поклонялись нескольким богам, приспособленным к их представлениям, то есть жестоким, хищным, корыстным, кровожадным. Мы находим во всех религиях земли бога войны, бога зависти, бога мести, бога истребления, бога, радующегося резне, которому его поклонники считают своим долгом служить согласно его вкусам. Ему приносят в жертву ягнят, быков, детей, мужчин, еретиков, неверных, королей, целые нации. А разве ревностные слуги этого столь варварского бога не считают обязанными приносить в жертву ему самих себя? Всюду появляются безумцы, которые после печальных размышлений о своем ужасном боге внушают себе, что для того, чтобы быть угодными ему, они должны причинять себе всевозможное зло, они должны обрекать себя во славу его на мучительные пытки Одним словом, злополучные идеи о божестве повсюду, куда бы они ни проникали, не только не утешают в неизбежных человеческих несчастьях, но вносят сомнения в сердца и рождают разрушительные для них безумства.

Как же может прогрессировать человеческий ум, опустошенный ужасными призраками, руководимый людьми, заинтересованными в прочности, невежестве и в укреплении страха перед неведомым? Человека заставляли оставаться таким же тупым, как он был от начала времен, ему твердили о невидимых силах, от коих будто бы зависит его судьба. Отданный этим страхам и невразумительным измышлениям, человек находится всегда под властью своих священников, имеющих дерзость и мыслить за него, и руководить его жизнью.

Так человек пребывал всегда и сейчас остался неискушенным ребенком, рабом без мужества, тупоумным, не смеющим рассуждать существом, неспособным выкарабкаться из того лабиринта, куда завели его предков. Он считал, что обречен на страдание под игом богов, о которых имел представление лишь по тем побасенкам, кои слышал от земных служителей небесной религии, эти же последние, заковав его в цепи слепо воспринятых представлений, делались его повелителями либо отдавали беззащитного человека неограниченной власти тиранов, таких же жестоких, как и боги, чьими наместниками на земле являются эти тираны.

Под двойным ярмом власти неба и земли народы лишены были возможности получать знания и печься о своем благосостоянии. Политика и мораль, как и религия, стали алтарями, куда прекращен был доступ для простых смертных. У людей была лишь та мораль, которую их законодатели и священники ниспосылали с высот небесных; человеческий ум, помраченный богословскими вероучениями, не сумел поверить в себя, усомнился в своих силах, отошел от опыта, испугался истины, отвернулся от разума, для того чтобы слепо предаться чужой власти, человек стал бездушной машиной в руках тиранов и священников, которые монопольно пользовались правом управлять ею. Ставший рабом, человек почти повсюду и всегда приобретал качества и пороки раба.

Вот где истинный источник падения нравов, коему религия ставила лишь духовные барьеры, не оказывавшие этому падению никакого сопротивления.

Невежество и рабство делают людей злыми и обездоленными.

Лишь наука, разум, свобода способны исправить людей и сделать их более счастливыми. Но все происходящее в мире способствует тому, чтобы делать людей слепыми и закреплять их заблуждения. Священники лгут людям, тираны развращают их, и те и другие пользуются этими средствами, чтобы сделать людей рабами. Тирания всегда была и будет истинным источником падения нравственности и постоянных несчастий наций. Народы же почти всегда, одурманенные религиозными воззрениями либо метафизическими вымыслами, вместо того, чтобы отыскивать естественные и видимые причины своих бедствий, сваливают свои недостатки на несовершенство своей природы, а свои беды – на гнев богов. Они взывают к небу, принося обеты, жертвы, дары, чтобы вымолить конец несчастьям, в то время как по настоящему эти самые несчастья происходят от недосмотра, невежества и порочности их вожаков, благодаря преступным учреждениям, не имеющим смысла обрядам, лжеучениям и неразумным законам, а главное – благодаря отсутствию знаний. Если с детства станут давать уму человеческому правильные мысли, если станут развивать его, если людьми будут править справедливо, то отпадет необходимость противоставлять нашим страстям преграду страха перед богами. Когда люди получат хорошее образование, когда ими будут хорошо править, когда их станут наказывать и презирать за зло и справедливо награждать за добро, содеянное ближним, тогда они все окажутся добрыми.

Не стоит и пытаться вылечить смертных от пороков, не излечив их раньше от предрассудков. Лишь когда перед ними откроется истина, они узнают свои настоящие интересы и причины, которые должны побуждать их делать добро. Наставники народов чересчур долго заставляли последние смотреть на небо, пускай вернутся опять на землю; пускай человеческий разум, уставший от непонятного богословия, смехотворных басен, непостижимых тайн, детских обрядов, обратится к естественным вещам, реальным предметам, ощутимым истинам, полезным знаниям; пускай рассеются бесплодные призраки, поработившие народы, и тогда разумные мысли быстро и сами собой зародятся в умах, которые, казалось, были навсегда отданы в жертву заблуждениям. Для того, чтобы изжить либо хотя бы основательно поколебать предрассудки религии, достаточно доказать, что непонятное человеку не может принести ему никакой пользы. Существо, бытие которого несовместимо с очевидными для нас представлениями, являющееся причиной, всегда противоставляемой приписываемому ей следствию, о коем нельзя произнести ни слова, не впадая тут же в противоречие, которое не только не разъясняет тайн мироздания, но, наоборот, запутывает их, к которому в продолжение стольких веков обращаются люди без всякого результата для того, чтобы вымолить себе счастья либо пощады от бедствий, – да, достаточно обладать здравым смыслом для того, чтобы убедиться, что представление о подобном существе ничего не отражает, а само оно является существом безусловно вымышленным! Вполне достаточно обладать здравым смыслом, для того чтобы понять, что по меньшей мере безумно и безрассудно ненавидеть и терзать людей из-за непонятных ни для кого мнений об этом существе. И наконец решительно все доказывает нам, что нравственность и добродетель не могут быть совмещены с представлением о боге, коего его же служители и комментаторы рисуют везде самым причудливым, самым несправедливым, самым жестоким из тиранов, воля коего должна служить все же руководством и законом для всех обитателей земного шара.

Чтобы овладеть истинными основами морали, людям не нужны ни богословие, ни господне откровение, ни бог; для этого достаточен лишь здравый смысл. Достаточно людям посмотреть на самих себя, подумать над своей собственной природой, взвесить свои ощутимые интересы, разобраться в конечной цели существования общества в целом и каждой составляющей это последнее частицы в отдельности – и они сумеют без труда убедиться, что добродетель выгодна для них, а порок невыгоден. Станем говорить людям, чтобы они стали справедливыми, добрыми умеренными, уживчивыми не потому, что так хотят боги, а потому, что необходимо снискать расположение других людей; станем говорить им, что пороки и преступления должны быть отвергнуты не потому, что за них будет воздаяние в другой жизни, а потому, что они понесут наказание за них в той жизни, которою они реально живут. «Есть, – говорит Монтескье, – способ помешать совершению преступлений, – это наказание; есть способ изменять нравы, – это хороший пример».

Истина проста; заблуждение запутанно, путь его крив и изогнут. Голос природы ясен; голос искусственности двусмыслен, непонятен, таинственен. Путь правды прям; путь лжи – уклончив и мрачен. Эта истина, в коей всегда нуждалось человечество, понятна каждому справедливому человеку. Велений разума слушаются все честные и искренние сердца. Люди обездолены потому, что они невежественны; невежественны они потому, что им мешает окружающее познать истину; они злы потому, что разум их еще не развит в достаточной степени.

§ 1. Аполог.

Существует обширная империя, управляемая монархом, странное поведение которого способно смущать умы его подданных. Он хочет, чтобы его знали, любили, уважали, слушались, а сам он между тем никогда не показывается, способствуя тому, чтобы представления, которые можно составить о нем, были неопределенными и неясными. Народы, живущие в его владении, имеют о характере и законах своего невидимого императора лишь те понятия, которые сообщают им министры империи; но и министры признают, что они сами не имеют понятия о своем повелителе, что его пути неисповедимы, что его цели и свойства абсолютно непостижимы; кроме того министры совершенно не согласны между собой в толковании законов, якобы исходящих от повелителя, представителями власти коего они себя называют. В каждой провинции империи они по-разному толкуют эти законы; они опровергают друг друга и называют друг друга обманщиками и подделывателями. Распоряжения и законоположения, которые они издают, темны и непонятны, – это загадки, непосильные для разгадывания их подданными, для просвещения коих эти загадки предназначены. Законы скрытого монарха требуют истолкования; но те, кто их объясняет, вечно спорят между собой о правильности понимания этих законов. Мало этого, они и сами с собой не согласны; все, рассказываемое ими о Скрытом властелине, является клубком противоречий; они не говорят о нем ни одного слова, которое тотчас же не было бы опровергнуто. Говорят о нем, что он чрезвычайно добр, но в то же время нет никого, кто не жаловался бы на его законы. Его объявляют бесконечно мудрым, а в его управлении все противоречит разуму и здравому смыслу. Хвалят его справедливость, в то время как лучших своих подданных он ценит меньше всего. Утверждают, что он все видит, но его присутствие никому ни в чем не помогает. Говорят, что он любит порядок, но в его государстве все в запустении и беспорядке. Он все делает сам, но действительность редко оправдывает то, что он хочет сделать. Он все предвидит, но ничего не может предупредить. Он нетерпеливо сносит оскорбления, но всякому позволяет оскорблять себя. Восторгаются его знаниями, совершенством его творений, однако его творения полны несовершенств, крайне непрочны. Он беспрестанно занят делами, переделками, затем он починяет то, что сделал, всегда при этом оставаясь недовольным сделанным. Во всех своих предприятиях он ставит целью собственную славу, но не может добиться этого прославления. Он трудится исключительно на благо своих подданных, а его подданные, большей частью нуждаются в наиболее необходимом. Те, кого он очевидно предпочитает, обычно менее всего довольны своей участью; их почти всегда видят восстающими против господина, величием коего они восхищаются, мудрость восхваляют, доброту прославляют, пред справедливостью трепещут, предписания воспринимают, но им никогда не следуют.

Эта империя – мир; монарх – это бог; министры – это священники; подданные – это люди.

§ 2.

Есть наука, предметом изучения которой являются непостижимые вещи. В противоположность всем остальным наукам она занимается лишь тем, что не поддается здравому смыслу. Гоббс называл ее царством тьмы. Это – страна, где все следует законам, прямо противоположным тем, которым люди подчиняются в обитаемом ими мире; в этом легендарном царстве свет – это тьма; очевидность – нечто сомнительное либо ложное; невозможное – возможно; разум – неверный руководитель, а здравый смысл – бессмысленный бред. Эта наука называется богословием, и это богословие не что иное, как беспрестанное попирание человеческого разума.

§ 3.

При помощи нагромождения если, но, как знать, может быть создали бесформенную и нескладную систему, которая настолько запутывает человеческие умы, что заставляет их забывать самые ясные понятия и делает для них недостоверными самые прочные истины; при помощи этой систематизированной галиматьи окружающая природа представлена человеку необъяснимой загадкой; видимый мир исчез, чтобы дать место невидимым владениям; разум принужден отступить перед воображением, которое одно лишь может сопровождать в страну призраков, выдуманную им самим.

§ 4.

Принципы всякой религии основаны на идее божества; но ведь люди не могут иметь правильных понятий о существе, которое не воздействует ни на одно из их чувств. Все наши идеи являются представлением о предметах, действующих на нас. Что может представлять для нас идея о боге, которая, совершенно очевидно, является идеей беспредметной? Разве возможна такая идея? Нет, она так же невозможна, как невозможно следствие без причины. Разве может быть идея без возбудившего о ней представление предмета чем-либо иным, как не призраком? Между тем некоторые доктора богословия уверяют нас, что идея божества врождена нам либо что люди обладали этой идеей уже во чреве матери! Всякий принцип является суждением, всякое суждение есть результат опыта; опыт же получается путем упражнения чувств; отсюда следует, что религиозные принципы абсолютно ничего не содержат и не врождены нам.

§ 5.

Всякая религиозная система может основываться лишь на природе бога и человека и на взаимоотношениях, существующих между ними; но, чтобы судить о реальности этих отношений, необходимо было бы иметь некоторые представления о природе божества. В то же время все кричат нам, что сущность бога непостижима для человека, приписывая этому непостижимому богу всякие свойства, утверждая, что человек не может обойтись без познания этого бога, которого невозможно познать.

Наиболее важным для людей предметом и является тот, который они более всего неспособны понять. Если бог непостижим для человека, кажется наиболее разумным никогда о нем не думать; но религия заключает, что человек не может ни на одно мгновение перестать думать о боге, не делая этим преступления.

§ 6.

Нам говорят, что божественные свойства не могут быть постигнуты ограниченными умами; естественным следствием этого принципа должно быть то положение, что ограниченные умы не должны заниматься свойствами божества; но религия утверждает, что ограниченные умы не должны никогда терять из вида непостижимое существо, свойства которого не могут быть постигнуты ими. Отсюда следует, что религия – это искусство занимать ограниченные человеческие умы тем, чего они не в состоянии понять.

§ 7.

Религия объединяет человека с богом либо заставляет их вступить в сношения. Между тем, не говорите ли вы, что бог бесконечен? Если же бог бесконечен, ничто конечно не может вступить с ним в сношения либо во взаимоотношения. Где нет взаимоотношений, не может быть ни соединения, ни сношений, ни обязанностей. А раз нет обязанностей у человека к его богу, не может существовать и религии для человека. Следовательно, говоря, что бог бесконечен, вы отрицаете всякую религию для человека, который конечен. Идея о бесконечности для нас – идея без образца, без предшествующего, без предмета.

§ 8.

Если бог – существо бесконечное, то ни в этом, ни в каком-либо другом мире не может существовать никаких соотношений между человеком и его богом; поэтому существование бога никогда не может быть освоено человеческим умом. Даже если предположить, что человек вступит в другую жизнь, где он будет значительно более просвещен, чем в этой жизни, бесконечность бога всегда оставит такое громадное расстояние между понятием о нем и конечным умом человека, что человек так же не сможет постичь бога на небе, как не постигает его на земле. Отсюда с очевидностью вытекает, что идея божества не будет более доступна человеку в другой жизни, чем в жизни настоящей. Отсюда следует также, что существа, высшие, чем человек, как например ангелы, архангелы, серафимы и избранные, не могут иметь более полного представления о боге, чем человек, который здесь, на земле, ничего не понимает.

§ 9.

Как можно было убедить разумные существа, что вещь, меньше всего доступная их пониманию, является для них наиболее существенной? Это было достигнуто потому, что, когда боятся – перестают рассуждать, потому, что людям рьяно внушали, что не следует доверяться разуму, потому, что, когда ум человека смущен, он верит во все, не подходя ни к чему критически.

§ 10.

Неведение и страх – вот два столпа всякой религии. Неуверенность, которую человек испытывает в отношении к своему богу, является причиной, привязывающей его к религии. Человек боится в темноте равно физически и морально. Его страх становится для него привычным и делается потребностью; ему казалось бы, что чего-то недостает, если бы нечего было бояться.

§ 11.

Тот, кто с детства имел обыкновение дрожать от страха всякий раз, когда при нем говорят какие-то определенные слова, ощущает потребность и в этих словах, и в том, чтобы дрожать от страха. Благодаря этому он скорее склонен слушать того, кто в нем поддерживает страх, чем того, кто хочет его успокоить. Суеверный хочет испытывать страх, которого требует его воображение; следовало бы даже сказать, что суеверный боится лишь очутиться в положении, когда нечего будет бояться больше. Люди – это воображающие себя больными, которых заинтересованные шарлатаны поддерживают в их заблуждении, чтобы можно было продать свои снадобия. Впрочем прописывающих большое количество снадобий слушаются охотнее, чем тех, которые предлагают нормальный режим либо предоставляют действовать природе.

§ 12.

Если бы религия была ясна, она была бы значительно менее привлекательна для невежд. Им нужны мрачное, таинственное, ужасы, басни, чудеса, немыслимые вещи, которые беспрестанно воздействовали бы на их воображение. Романы, сказочки, рассказы о привидениях и колдунах имеют гораздо больше привлекательности для неразвитых умов, чем фактически совершающееся.

§ 13.

Во всем, относящемся к религии, люди – лишь взрослые дети. Чем нелепее религия и чем больше содержит она в себе чудесного, тем большее влияние оказывает она на людей; набожный человек не считает необходимым ставить какие бы то ни было пределы своему легковерию: чем более непонятными кажутся ему те либо иные вещи, тем более божественными представляются они ему; чем они невероятнее, тем большей заслугой он воображает веру в них.

§ 14.

Происхождение религиозных идей обычно приурочивают к тому времени, когда дикие народы находились в своем детском периоде. Основатели религии обращались во все времена к грубым, невежественным и тупым людям, для того чтобы дать им богов, культы, мифологию, невероятные и страшные басни. Эти призраки, принимаемые без всякой критики отцами, передавались с большими либо меньшими изменениями их детям, более образованным, которые частенько, несмотря на свое образование, рассуждали не больше, чем их отцы.

§ 15.

Первые законодатели человечества хотели властвовать над ним. Наиболее легким средством для достижения этого было устрашение человечества при одновременном запрещении рассуждать: законодатели вели своих пасомых извилистыми путями, чтобы последние не разгадали планов своих проводников. Законодатели заставляли пасомых обращать свои взоры к небесам, опасаясь, как бы те не увидели, по какому пути идут их ноги. В дороге законодатели забавляли пасомых сказками. Одним словом, законодатели обращались с пасомыми, как няньки, применяющие песни и угрозы, чтобы дети либо заснули, либо замолчали.

§ 16.

Существование бога есть основа всякой религии. Кажется, что не многие сомневаются в его существовании, но эта основа религии как раз больше всего может остановить ум, способный рассуждать. Основной вопрос всякого катехизиса всегда был и будет наиболее недоступен пониманию. Отцы Вандомской оратории в 1701 г. защищали в одном письме тот тезис, что согласно учения св. Фомы существование бога не является и не может являться предметом веры: «Die existentia пес ad fidem atlinet, пес attinere potest juxta sanctum Thomam» (см. Basnage – «Histoire des ouvrages des savants»; T. XVII, p. 277).

§ 17.

Можно ли утверждать, что вы искренно убеждены в бытии существа, природа коего неизвестна, которое пребывает недоступным всем чувствам и о котором утверждают на каждом шагу, что его свойства недоступны нашему пониманию? Для того, чтобы кто-нибудь убедил меня в бытии либо возможности бытия какого угодно существа, нужно начать с того, чтобы рассказать, что это существо собой представляет. Для того, чтобы заставить меня верить в бытие либо возможность бытия такого существа, мне должны говорить о нем вещи, не противоречащие одна другой и взаимно друг друга не исключающие. Наконец для того, чтобы вполне убедить меня в бытии этого существа, мне нужно сказать о нем такие вещи, которые я способен понимать, и доказать мне, что невозможно, чтобы существа, коему приписываются данные свойства, не было.

§ 18.

Немыслима вещь, включающая в себя два друг друга взаимно исключающих понятия, которые невозможно ни постичь, ни мысленно объединить. Очевидность может базироваться для человека лишь на свидетельстве наших чувств, которые одни лишь рождают наши представления и дают нам право судить об их соответствии либо несоответствии с действительностью. Существующее без всяких сомнений есть то, несуществование чего включало бы в себя противоречие. Эти общепризнанные принципы отсутствуют, как только вопрос коснется существования бога; то, что до сих пор говорилось о боге, либо недоступно нашему уму, либо абсолютно противоречиво и благодаря этому должно было бы казаться невозможным каждому здравомыслящему человеку.

§ 19.

Все человеческие знания с течением времени более или менее прояснились и усовершенствовались. Какой же злой рок повинен в том, что наука о боге никогда не могла стать более ясной? Наиболее цивилизованные народы и наиболее глубокие мыслители имеют об этом такие же понятия, как самые дикие народы и самые невежественные мужики. А вглядевшись глубже в суть вещей, мы увидим, что божественная наука все больше затемнялась благодаря грезам и хитросплетениям. До нашего времени всякая религия покоилась лишь на том, что в логике называется положением, требующим доказательства; она безапелляционно предполагает, а затем аргументирует своими же предположениями.

§ 20.

Путем метафизики решили сделать бога чистым духом; но сделало ли этим новое богословие хотя бы один шаг вперед по сравнению с богословием дикарей? Дикари признают великий дух господином вселенной. Дикари, как и все невежественные люди, приписывают духам всевозможные действия, причину которых они не могут постичь из-за отсутствия подлинных знаний. Спросите дикаря – что заставляет двигаться часы? Он вам ответит: дух. Спросите наших докторов богословия – что заставляет двигаться вселенную? Они вам ответят: дух.

§ 21.

Дикарь, когда он говорит о духе, вкладывает по крайней мере некоторый смысл в это слово; он разумеет под этим деятельную силу, подобную ветру, двигающему воздух, либо дуновению, невидимо вызывающему видимые следствия. Современный же богослов, изощряясь в хитросплетениях, становится так же мало понятным для других, как и для самого себя. Спросите его – что он думает, выражая понятие дух? Он ответит вам, что это – неизвестная субстанция, что дух совершенно прост, не имеет измерений, не имеет ничего общего с материей. Найдется ли какой-нибудь смертный, который смог бы составить себе хотя бы некоторое представление о подобном существе? Представляет ли собой дух на языке современного богословия что-либо как не отсутствие какого бы то ни было понятия? Понятие о духовности – это понятие без всякого представления.

§ 22.

Не было ли бы более естественным и умным выводить все существующее из материи, существование коей доказано всеми нашими чувствами, влияние которой мы испытываем в каждый данный момент, которую мы видим действующей, движущейся, передающей движение и беспрестанно рождающей, – чем приписывать рождение вещей неизвестной силе, духовному существу, которое не может извлечь из себя ничего, чего у него нет, и благодаря духовной сущности, ему приписываемой, неспособно ни сделать что бы то ни было, ни привести что бы то ни было в движение? Совершенно очевидно, что понятие, которое хотят внушить нам о действии духа на материю, не дает нам никакого представления, то есть является понятием без всякого представления.

§ 23.

Материальный Юпитер древних мог двигать, творить, разрушать и создавать существа по своему образу и подобию; но бог новейшего богословия – существо бесплодное. Согласно приписываемой ему природе он не может ни занимать какого-либо места в пространстве, ни двигать материю, ни создавать видимый мир, ни создавать людей либо богов. Метафизический бог – безрукий рабочий, он способен лишь создавать туманности, вымыслы, безумия и раздоры.

§ 24.

Если у людей есть потребность в боге, почему они не выбрали солнце, этого видимого бога, которому поклонялись столько народов? Что из существующего в природе имело больше прав на почитание смертных, чем дневное светило, которое светит, греет, оживляет все сущее, присутствие которого пробуждает и обновляет природу, отсутствие которого как будто погружает природу в печаль и бессилие? Если что-либо из сущего давало человеческому роду могущество, деятельность, благополучие, это несомненно было солнце, на которое он должен был смотреть как на отца природы, как на душу мира, как на божество. Не будучи безумным, нельзя было бы по крайней мере спорить о его существовании либо отказаться признать его влияние и благодеяния.

§ 25.

Богослов кричит, что бог не нуждается в руках, чтобы действовать, что он действует своей волей. Что же это за бог, который пользуется волей? И каким может быть объект этой божественной воли?

Разве смешнее либо труднее верить в фей, в русалку, в привидение, в волшебников, в оборотней, чем верить в магическое или невозможное действие духа на тело? Если мы допустим подобного бога, то не станет более басен и вымыслов, которые возмущали бы своей нелепостью. Богословы считают людей детьми, никогда не задумывающимися над возможностью тех сказок, которые им рассказывают.

§ 26.

Чтобы поколебать веру в существование бога, нужно только попросить богослова поговорить о нем; каждое слово богослова, малейшая мысль его покажут нам, что все сказанное им несовместимо со свойствами, приписываемыми богу. Что же такое бог? Это абстрактное слово, созданное для обозначения скрытой силы природы, либо это математическое понятие, не имеющее ни длины, ни ширины, ни глубины. Один философ сказал крайне остроумно о богословах, что они нашли решение знаменитой задачи Архимеда – точку в небе, из которой они двигают миром (Девид Юм).

§ 27.

Религия ставит людей на колени перед существом без измерения, – но это существо однако бесконечно и наполняет все своей безмерностью; перед существом всемогущим, никогда не исполняющим то, чего оно желает, перед существом по-королевски добрым, но которым все недовольны; перед существом, являющимся другом порядка, в правлении которого все находится в беспорядке. Изумителен в самом деле этот бог богословов.

§ 28.

Чтобы избежать всех затруднений, нам говорят, что «излишне знать, что такое бог, что ему необходимо поклоняться, не зная его, что нам запрещено обращать пытливый взор на его свойства». Но прежде, чем знать, нужно ли поклоняться богу, не следует ли быть уверенным в том, что он существует? Как же можно увериться в его существовании, прежде чем будет проанализирована возможность совмещения в нем всех тех многообразных качеств, которые ему приписывают? В действительности поклоняться богу – значит поклоняться созданию своего собственного мозга либо, скорее, значит ничему не поклоняться.

§ 29.

С той целью, несомненно, чтобы еще больше усложнить дело, богословы решили никогда не говорить, что такое их бог, они нам всегда говорят лишь про то, чего нет. Они воображают, что при помощи отрицания и отвлеченностей создают реальное и совершенное существо, в то время как их метод может привести лишь к созданию вымышленного существа. Дух не может быть телом; бесконечное существо никогда не может стать конечным; совершенное существо никогда не может стать несовершенным; возможно ли, чтобы хотя кто-нибудь составил себе реальное представление о таком нагромождении отрицаний либо отсутствии понятий? А ведь то, что исключает всякое представление, может ли быть чем-либо как не ничем?

Утверждать, что божественные свойства превышают возможности человеческого ума, значит согласиться с тем, что бог сотворен не для людей. Утверждать, что в боге все бесконечно, значит признать невозможность отношений между ним и его созданиями. Говорить, что бог бесконечен, – значит сделать его несуществующим для человека либо, по меньшей мере, сделать его бесполезным.

«Бог, – скажут нам, – создал человека разумным, но он не создал его всепонимающим, то есть способным все знать». Отсюда делают вывод, что бог не был в состоянии дать человеку столь большие способности, чтобы познать божественную сущность. В этом случае можно считать доказанным, что бог и не мог, и не хотел быть познанным людьми. По какому праву может в таком случае этот бог гневаться на создания, собственная сущность коих ставит их в невозможность составить себе представление о божественной сущности? Бог был бы вероятно самым несправедливым и причудливым из тиранов, если бы он наказывал атеиста за то, что этот последний не познал, в силу своей природы, того, чего и не мог познать.

§ 30.

Для простых смертных страх является самым убедительным аргументом. Богословы, следуя этому принципу, говорят нам, что следует избрать наиболее верный путь; что наибольшим преступлением является неверие; что бог накажет без сожаления всех тех, кто дерзнет сомневаться в его существовании; что его строгость справедлива, ибо только безумие и разврат могут привести к отрицанию существования рассвирепевшего монарха, который жестоко расправится с атеистами. Если мы проанализируем эти угрозы со всем хладнокровием, то увидим, что они всегда исходят из спорных положений. По-нашему нужно было бы начать с того, что удовлетворительно могло бы доказать существование бога, прежде чем говорить нам, что безопаснее верить в него и что сомневаться в нем либо отрицать его – ужасно. Затем нужно было бы доказать нам возможность того, что бог справедливо со всей жестокостью наказывает людей за их безумие, в коем они стесняются верить в бытие существа, которого их помутившийся разум не может постичь. Одним словом, нужно было бы доказать, что бог, о справедливости коего столько говорится, может сверх меры наказывать людей за их непреодолимое и неизбежное неведение о божественной сущности. А способ рассуждения богословов разве не своеобразен? Они выдумывают призраки; они творят их из противоречий; затем утверждают, что самый верный путь – это не сомневаться в существовании призраков. Следуя этому методу, мы не найдем такого абсурда, в который не было бы более безопасным верить, чем не верить.

Все дети атеисты; у них нет никаких представлений о боге. Преступны ли они благодаря своему неведению? В каком возрасте начинают они быть обязанными верить в бога? Вы скажете, это должно наступить в возрасте, когда созревает разум. Когда же наступает этот возраст? Впрочем, если самые глубокие богословы теряются в определении божественной сущности, на понимание коей они и не претендуют, какие представления могут иметь светские люди, женщины, ремесленники, одним словом те, кто составляет основную массу человеческого рода?

§ 31.

Люди верят в бога потому, что верят на слово тем, у кого не больше представлений о нем, чем у них самих. Наши кормилицы – наши первые богословы; они говорят с ребенком о боге, как говорят об оборотнях; они научают детей с самого нежного возраста складывать обе ручки. Имеют ли кормилицы более ясное представление о боге, чем дети, которых они заставляют молиться?

§ 32.

Религия переходит от отцов к детям, как семейное имущество, вместе со всеми остальными обязательствами. Очень немного людей имело бы бога, если бы никто не позаботился дать его им. Всякий получает от своих родителей и учителей того самого бога, которого в свое время они сами получили от своих родителей и учителей, но, следуя собственному темпераменту, каждый по-своему, отделывает, изменяет, разукрашивает своего бога.

§ 33.

Мозг человека, особенно в детстве, является мягким воском, способным воспринимать все воззрения, которые хотят ему внушить. Воспитание дает юноше почти все его воззрения в такое время, когда сам он еще не может судить ни о чем самостоятельно. Мы верим, что получили от природы либо от рождения правильные либо ложные представления, в то время как в действительности их нам втемяшили в голову в нежном детском возрасте. И это убеждение – один из самых мощных источников наших ошибок.

§ 34.

Предрассудок способствует укреплению в нас тех воззрений, которые исповедывали наши воспитатели. Мы считаем их способнее нас; мы считаем их глубоко убежденными в истинности того, чему они нас учили. Мы питаем к ним величайшее доверие благодаря заботам, которыми они нас окружали в то время, когда мы были еще не в состоянии обходиться без помощи окружающих. Мы считаем, что они не хотели обмануть нас. Вот причина того, что мы воспринимаем тысячи ошибок, полагаясь лишь на высокое слово наших воспитателей; даже запрещение рассуждать о том, что они говорят нам, ни капельки не подрывает, а зачастую способствует углублению нашего доверия к их мнениям.

§ 35.

Духовные руководители человеческого рода ведут себя достаточно предусмотрительно, передавая людям свои религиозные воззрения в том возрасте, когда те не только не могут отличить истину от лжи, но и левую руку от правой. Не менее трудно было бы заставить ум сорокалетнего человека усвоить те противоречивые понятия, которые нам преподносятся о божестве, чем вытеснить эти понятия из головы человека, который напичкан ими с самого нежного детского возраста.

§ 36.

Утверждают, что достаточно одних лишь чудес природы для того, чтобы мы уверовали в существование бога и совершенно убедились в этой важнейшей истине. Но сколько найдется в мире людей, у которых есть досуг, умение и желание наблюдать природу и обдумывать ее круговращение? Люди большей частью не обращают на нее никакого внимания. Крестьянин никогда не восхищается великолепием солнца, которое он видит каждый день. Матроса никогда не изумляет правильность приливов и отливов океана, и он не делает себе из них богословских выводов. Чудеса природы доказывают существование бога лишь нескольким предубежденным людям, которым до того указывали на перст божий во всех явлениях, механизм коих был непонятен для них. В чудесах природы физик, лишенный предрассудков, видит лишь мощь природы, постоянные и разнообразные законы, необходимое действие различных соединений непрерывно меняющейся материи.

§ 37.

Найдем ли мы что-нибудь более странное, чем логика ученых докторов богословия, которые вместо того, чтобы признаться в своем недостаточном знании сил природы, начинают искать вне природы, то есть в царстве вымыслов, еще более неисследованную силу, чем природа, о которой они по крайней мере могут составить себе некоторое представление. Сказать, что творец – виновник видимых нами явлений, не значит ли приписать эти последние некоей таинственной силе? Что такое бог? Что такое дух? Это причины, о которых мы не имеем ни малейшего представления. Ученые! изучайте природу и ее законы и, как только вы сумеете найти в них действие естественных причин, не вздумайте обращаться к сверхъестественным причинам, которые не только не разъяснят вам ваши представления, но все более и более запутают их и сделают вас непонятными даже для самих себя.

§ 38.

Вы говорите, что природа совершенно необъяснима без бога. Значит, для того, чтобы объяснить то, что вы недостаточно хорошо понимаете, вам необходима причина, которой вы совсем не понимаете. Вы хотите осветить то, что темно, удваивая темноту. Вы думаете развязать узел, увеличивая количество узлов. Энтузиасты-натуралисты! чтобы доказать нам существование бога, составляйте солидные трактаты по ботанике; вникайте в изучение малейших деталей человеческого тела, устремляйтесь ввысь, чтобы следить за движением светил, снова спускайтесь на землю, чтобы восторгаться движением вод; восхищайтесь бабочками, насекомыми, полипами, организованными атомами, в которых вы надеетесь увидеть величие вашего бога. Все это не доказывает существования бога; это доказывает лишь, что вы не имеете представлений, которые должны иметь, об огромном многообразии материи и о действиях, которые могут производить в ней бесконечное количество разнообразнейших комбинаций, совокупность коих и составляет вселенную. Это докажет, что вы знаете, что представляет собой природа, что вы не имеете никакого представления о ее силах, если вы считаете ее неспособной производить множество форм и существ, из коих ваши глаза, даже вооруженные микроскопом, видят лишь малейшую часть. Наконец это доказывает, что, не познав еще сил познаваемых либо поддающихся познаванию, вы считаете более простым прибегнуть к слову, обозначающему силу, о которой вы никогда не сможете составить себе какого-либо действительного представления.

§ 39.

Нам говорят, что нет следствия без причины, нам каждый раз повторяют, что мир не возник сам по себе. Но вселенная – причина, а не следствие, она никем не создана, не сотворена, потому что сотворить ее невозможно. Мир существовал всегда: его существование необходимо.

Это – причина сама в себе. Природа, сущность коей очевидно в том, чтобы действовать и производить, не нуждается для выполнения своих функций, происходящих на наших глазах, в невидимом двигателе, еще более неизвестном, чем сама природа. Материя движется с помощью заложенной в ней энергии, являющейся естественным следствием ее разнородности, и одно различие движений либо способа действия составляет различие материй; мы же отличаем одну вещь от другой по различию впечатлений, которые они сообщают нашим органам.

§ 40.

Вы видите, что в природе все находится в движении, и в то же время утверждаете, что сама по себе природа мертва и лишена энергии. Вы считаете, что все это, действующее по самой своей сущности, нуждается в двигателе. А каков же этот двигатель? Это – дух, иными словами говоря, существо, совершенно непостижимое и противоречивое. Сделайте вывод, говорю я вам, что энергия действует сама по себе, и перестаньте рассуждать о вашем духовном двигателе, который не обладает ни одним из качеств, необходимых для приведения материи в действие. Откажитесь от ваших бесполезных вылазок, превратите мир воображаемый в мир реальный, придерживайтесь вторичных причин, оставьте богословам их первичную причину, в которой природа не ощущает необходимости, чтобы проявлять все ее видимые вами действия.

§ 41.

По различию впечатлений и действий, производимых на нас материей либо телами, мы ощущаем их, получаем о них понятие и представление, отличаем их одно от другого, определяем их свойства. Но для того, чтобы мы могли получить понятие о предмете либо почувствовать его, необходимо, чтобы этот предмет воздействовал на наши органы; этот предмет не может воздействовать на нас, не вызвав в нас некиих движений; он не может породить этих движений, если сам не находится в движении. Для того, чтобы я увидел какой-либо предмет, необходимо, чтобы он воздействовал на мое зрение; я не могу постичь света и зрения без движения освещенного и окрашенного тела определенной величины, что передается моему глазу либо действует на сетчатую оболочку. Для того, чтобы я мог обонять некое тело, необходимо, чтобы мое обоняние было возбуждено либо приведено в движение частицами, выделяющимися из обоняемого тела. Для того, чтобы я услышал звук, необходимо, чтобы барабанная перепонка моего уха была задета воздушной волной, приведенной в движение звучащим телом, которое не звучало бы никогда, если бы само не находилось в движении. Отсюда со всей очевидностью следует, что без движения я не могу ни ощущать, ни наблюдать, ни отличать, ни сравнивать, ни судить о предмете, ни даже фиксировать свою мысль на какой бы то ни было материи.

В школе нам говорят, что сущностью бытия является то, из чего вытекают все свойства этого бытия. Однако очевидно, что все свойства вещи либо материи, о которых мы имеем представление, обусловлены движением, которое одно лишь извещает нас об их существовании и дает нам первые ощущения этих предметов. Я убеждаюсь и получаю уверенность в собственном существовании лишь благодаря движениям, которые ощущаю в самом себе. Следовательно я вынужден заключить, что движение является столь же существенным для материи, как и объем, и что без движения о материи нельзя получить какие-либо знания.

Если все же будут возражать против бесспорных доказательств того, что движение присуще всякой материи, то по крайней мере невозможно не признать, что материи, кажущиеся мертвыми либо лишенными всякой энергии, сами по себе приходят в движение, когда их приводят во взаимодействие. Пирофор, закупоренный в бутылку либо лишенный соприкосновения с воздухом, не воспламеняется; но разве он не зажжется, лишь только его приведут в соприкосновение с воздухом? Разве мука и вода не приходят в состояние брожения, лишь только их смешивают друг с другом? Итак, мертвые материи зарождают движение самопроизвольно. Следовательно, материя может двигаться; и природа.

Для того, чтобы действовать, не нуждается в двигателе которому к тому же приписываемая ему сущность мешает делать что бы то ни было.

§ 42.

Откуда произошел человек? Где первоисточники его появления на свет? Есть ли он результат случайного соединения атомов? Вышел ли первый человек совершенно сформированным из праха земли? Я не знаю этого. Мне человек кажется творением природы, как и все остальное, что она в себя включает. Я был бы не в меньшем затруднении, если бы мне пришлось рассказать вам, откуда взялись первые камни, первые деревья, первые львы, первые слоны, первые муравьи, первые желуди и т. п., чем если б нужно было объяснить происхождение человеческого вида.

Признайте, – повторяют нам беспрестанно, – руку божью, творца бесконечно разумного и могучего, создательницей столь чудесного творения, как человеческая машина. Охотно соглашаюсь, что человеческая машина кажется мне изумительной; но так как человек существует в природе, я не считаю себя в праве сказать, что его организация выше сил природы; прибавлю к этому, что еще менее пойму организацию человеческой машины, если мне скажут о том, что дух, не имеющий ни глаз, ни ног, ни рук, ни головы, ни легких, ни рта, ни дыхания, создал человека, взяв немного грязи и подув на нее.

Дикие жители Парагвая считают себя сошедшими с луны, и мы их поэтому считаем глупцами, еврейские богословы считают, что они созданы чистым духом. Намного ли осмысленнее это последнее утверждение?

Человек разумен; отсюда делают вывод, что он может быть созданием лишь такого же разумного существа, а не природы, лишенной разумности. Крайне редко приходится видеть, чтобы человек пользовался своим разумом, коим он так гордится; я готов согласиться, что он разумен, что его потребности развивают в нем эту способность, что общество других людей особенно влияет на ее развитие. Но в человеческой машине и в разуме, которым она одарена, я не вижу ничего, что бы свидетельствовало с определенностью о бесконечном разуме творца, которому приписывают честь сотворения человека; я вижу, что эта изумительная машина способна разлаживаться; я вижу, что в этом случае ее чудесный разум мутится, а иногда и совсем исчезает. Из этого я делаю вывод, что разум человеческий зависит от определенного расположения материальных органов тела. Из того, что человек – существо разумное, мы не можем заключать, что бог должен быть разумным, как из того, что человек материален, не следует придти к заключению, что бог материален. Разумность человека не больше доказывает разумность бога, чем хитрость человека доказывает хитрость бога, который якобы сотворил первого. С какой бы точки зрения ни рассматривало бога богословие, он всегда окажется причиной, противоречащей происходящим от него следствиям, поэтому невозможно судить о его творениях. Мы постоянно видим зло, несовершенство, безумие, вытекающие из причины, которой приписывают исключительно добро, совершенство, мудрость.

§ 43.

Вы скажете, что, на основе сказанного, разумный человек, как и вселенная со всем ее содержимым являются следствием случайности! Нет, повторяю я вам: вселенная ни в коем случае не следствие; она – причина всех следствий. Все существа, содержащиеся в природе, суть. необходимые следствия этой причины, которая иногда показывает, как она действует, но гораздо чаще скрывает свою работу. Люди применяют слово случайность, чтобы скрыть незнание настоящих причин. Тем не менее, хотя они их и не знают, все же эти причины действуют по определенным законам. Следствий без причин не бывает.

Природа – слово, которое мы применяем для обозначения громадной совокупности частиц различных материй, бесконечных сочетаний, разнообразных движений, происходящих на наших глазах. Все тела, и организованные и неорганизованные, являются необходимым следствием определенных причин, во что бы то ни стало порождающих следствия, которые Мы видим. Ничто в природе не может произойти случайно; все следует определенным законам; эти законы являются лишь необходимой связью определенных следствий с их причинами. Атом материи не по случайности встречает другой атом, эта встреча должна произойти благодаря неизменным законам, по которым каждое существо вынуждено действовать так, как оно действует, и не может действовать иначе в данных условиях. Говорить о случайном сцеплении атомов либо приписывать некоторые следствия случайности, значит говорить о неведении законов, по которым тела действуют, встречаются, соединяются, либо разъединяются.

Все происходит случайно лишь для тех, кто совсем не знает природы, свойств существ и следствий, которые непременно должны следовать из действия определенных причин. Вовсе не случайность поместила солнце в центре нашей планетной системы, – по своей сущности, а также благодаря веществу, из которого оно состоит, солнце должно занимать это место и оттуда излучать свои силы, чтобы давать жизнь существам, находящимся на планетах.

§ 44.

Почитатели бога в мировом порядке почерпают неопровержимое доказательство существования разумного и мудрого существа, управляющего этим порядком. Но этот порядок является лишь рядом следующих друг за другом движений, обусловливаемых причинами либо обстоятельствами, то благоприятствующими, то гибельными для нас самих. Мы радуемся одним и сетуем на другие.

Природа всегда проделывает одинаковый путь. Это значит, что одни и те же причины вызывают одни и те же следствия до тех пор, пока их действие не нарушается другими причинами, которые для нас неизвестны, но не менее первых естественными и необходимыми, – мы столбенеем от изумления, кричим о чуде и приписываем их причине, нам гораздо меньше знакомой, чем все те, что действуют на наших глазах. Вселенная находится всегда в состоянии порядка; беспорядок немыслим для нее. Когда мы жалуемся на беспорядок, это значит – приостановилась наша машина. Тела, причины, существа, которые содержит в себе мир, необходимо действуют так, как мы это видим, независимо от того, благоприятны либо неблагоприятны для нас последствия их деятельности. Землетрясения, извержения вулканов, наводнения, эпидемии, неурожаи являются следствиями, так же необходимыми либо входящими в порядок природы, как падение тяжелых предметов, течение рек, приливы и отливы, ветры, плодотворящие дожди и другие благоприятные следствия, за которые мы славим провидение и благодарим его как за благодеяния.

Удивляться определенному порядку, царящему в мире, значит удивляться, что одни и те же причины постоянно производят одни и те же следствия. Поражаться видимому беспорядку – значит забывать, что причины, изменяющиеся либо нарушенные в своем действии, дадут уже не те же самые следствия. Удивляться видимому порядку в природе – значит удивляться тому, что вообще может что-либо существовать; это значит поражаться своему собственному существованию. То, что является порядком для одного существа, оказывается беспорядком для другого. Все зловредные существа считают порядком возможность привести все безнаказанно в беспорядочное состояние; и, напротив, они считают беспорядком, когда пресекают их злодеяния.

§ 45.

Если допустить, что бог является создателем и двигателем природы, то нельзя применить по отношению к нему никакой возможности беспорядка; разве все причины, им созданные, не действовали бы по необходимости согласно тем свойствам и сущности, которые он им дал? Если бы бог изменил повседневный ход вещей, этот последний не был бы неизменным. Если порядок вселенной, в котором хотят видеть наиболее убедительное доказательство существования бога, его разумности, его могущества и доброты, был бы нарушен, можно было бы усомниться в существовании бога по тому бессилию, недостатку предвидения и мудрости, которые он проявил в первые дни творения. С полным правом можно было бы винить его в неумелом подборе сил и инструментов, с помощью коих он творил, создав их либо пустив в действие. Наконец, если порядок в природе свидетельствует о могуществе и разумности, беспорядок свидетельствовал бы о бессилии, непостоянстве, неразумии божества.

Вы говорите, что бог вездесущ, что он наполняет все своей необъятностью, что ничто не свершается без его воли, что материя не могла бы действовать, если бы он не приводил ее в движение. Но в этом случае вы допускаете, что ваш бог – творец беспорядка, что он расстраивает порядок природы, что он – отец всяческих смятений, что он – в человеке и руководит последним в тот момент, когда человек совершает грех. Если бог вездесущ, то он во мне, он действует со мной, он ошибается со мной, он богохульствует со мной, он оспаривает со мной существование бога. О, богословы! Вы никогда не следите за собой, когда говорите о боге.

§ 46.

Чтобы быть разумным, необходимо иметь представления, мысли, желания; чтобы иметь представления, мысли, желания, необходимо иметь органы чувств; чтобы иметь органы чувств, необходимо иметь тело; чтобы воздействовать на тела, необходимо иметь тело; чтобы ощущать беспорядок, необходимо уметь страдать. Отсюда очевидно, что чистый дух не может быть разумным и не может быть расстроен тем что происходит во вселенной.

Божественный разум, божественные идеи, божественные цели, говорите вы, не имеют ничего общего с человеческим разумом, идеями и целями. Прекрасно. Но как могут в таком случае люди судить, хороши либо плохи эти цели, рассуждать о его идеях, восхищаться его разумом? Это значило бы судить, восхищаться, поклоняться тому, о чем сами они не в состоянии иметь никакого представления. Разве поклонение мудрым целям божественной мудрости не значит поклонение тому, о чем судить невозможно? Разве восхищение этими самыми целями не есть восхищение, объяснить причины которого невозможно? Восхищение всегда порождается невежеством. Люди восхищаются и, поклоняются лишь тому, чего они не понимают.

§ 47.

Все качества, приписываемые богу, ни в коем случае не подходят к существу, которое по присущим ему свойствам лишено какой бы то ни было аналогии с человеком. Действительно, из этого затруднения думают выпутаться, наделяя божество преувеличенными человеческими свойствами; их преувеличивают до бесконечности и до полной потери смысла. Что получается из этого сочетания человека с богом, либо из этого теоантропа (богочеловека)? Получается призрак, испаряющийся немедленно, как только о нем заговорят что-либо, хотя придуман он был с таким трудом.

Данте в своем «Рае» рассказал, что божество явилось ему в виде трех окружностей, образовывавших радугу, переливавшую яркими цветами, переходящими один в другой; но когда поэт захотел вглядеться в ослепительный свет радуги, он увидел лишь собственное изображение. Поклоняясь богу, человек поклоняется сам себе.

§ 48.

Разве самое поверхностное размышление не убеждает нас, что бог не может обладать ни одним из человеческих качеств, добродетелей либо преимуществ? Наши добродетели и наши преимущества являются следствием наших различных темпераментов. Разве у бога, подобно тому, как у нас, есть темперамент? Наши хорошие качества вытекают из наших взаимоотношений с другими, подобными нам существами, с которыми мы живем в обществе. Бог, по-вашему, одинок; бог не имеет подобного себе; бог не живет в обществе; бог не нуждается ни в ком, он живет в блаженстве, которого ничто не в состоянии омрачить; так согласитесь, что, по вашим же убеждениям, бог не может иметь того, что мы называем добродетелями, и что люди не могут быть на его взгляд добродетельными.

§ 49.

Человек, упоенный своим собственным значением, воображает, что при сотворении вселенной бог ставил себе создание человеческого рода основной и конечной целью. На чем базируется это столь лестное мнение?

На том, говорят нам, что человек – единственное существо, одаренное разумом, позволяющим познать божество и воздать ему по достоинствам. Нас уверяют, что бог создал мир для собственной славы и что человеческий род должен был войти в его план мироздания, чтобы существовал кто-нибудь, кто бы мог восхищаться его творением и славить его. Но, если судить по этим намерениям, разве не совершенно очевидно, что бог не достиг своей цели? Во-первых, человек, по вашим же словам, всегда будет пребывать в полной невозможности познать своего бога и в полном неведении его божественных свойств. Во-вторых, существо, не имеющее равных себе, не может быть достойно славы: слава есть результат сравнения собственного величия с величием других. В-третьих, если бог сам по себе бесконечно счастлив, если он нуждается лишь в самом себе, зачем ему поклонение его жалких созданий? В-четвертых, богу, невзирая на все труды его, никогда не воздают славы. Наоборот, все религии мира представляют его нам всегда оскорбленным; все религии ставят своей целью помирить человека, грешного, неблагодарного и мятежного, с разгневанным богом.

§ 50.

Если бог бесконечен, то он еще меньше заботится о человеке, чем человек о муравьях. Разве муравьи в саду стали бы дерзко рассуждать о садовнике либо стали бы интересоваться его намерениями, желаниями, планами? Справедливо было бы, если бы муравьи заявляли, что Версальский парк посажен для них и что доброта тщеславного монарха имела своей целью лишь наилучшее размещение насекомых? Но согласно богословию человек в отношении к богу находится значительно ниже, чем самое незаметное насекомое в отношении человека, следовательно, по признанию самого же богословия, занимающегося лишь свойствами и видами божества, это последнее является полнейшим безумием.

§ 51.

Предполагают, что бог, создавая вселенную, имел своей целью сделать человека счастливым. Но действительно ли счастлив человек в мире, созданном специально для него и управляемом всемогущим богом? Продолжительны ли его радости? Не смешаны ли его удовольствия со страданиями? Много ли людей довольны своей участью? Не является ли человеческий род постоянной жертвой физических и моральных зол? Не портится ли тысячью разных способов та самая человеческая машина, которую нам рисуют шедевром творения ее создателя? Стали бы разве изумляться работой механика, который продемонстрировал бы нам сложную машину, которая останавливается каждый момент и через некоторое время разрушается в силу собственных качеств?

§ 52.

Провидением называют те великодушные заботы, которые проявляет божество, помогающее дорогим своим созданиям в нужде и пекущееся об их счастьи. Но стоит лишь взглянуть, чтобы увидеть, что бог ни о чем не заботится. Провидение не обращает внимания на огромную часть населения земного шара; в сравнении с крайне незначительным количеством людей, которых полагают счастливыми, какая масса несчастных обездоленных стонет под гнетом и погрязает а нищете! Разве целые нации не вынуждены отказывать себе в хлебе насущном, чтобы потворствовать капризам нескольких мрачных тиранов, которые и сами-то не более счастливы, чем рабы, угнетаемые ими?

В то время как наши доктора богословия напыщенно расписывают нам благость провидения, в то время как они увещевают нас возложить на него свои упования, – не видим ли мы, как кричат эти доктора по поводу непредвиденных катастроф, что провидение смеется над суетностью человеческих намерений, что оно расстраивает человеческие планы, что оно смеется над человеческими усилиями, что его глубокой мудрости нравится сбивать с пути умы смертных? Но какое доверие можно иметь к злому провидению, которое смеется и играет человеческим родом? Как можно требовать, чтобы я восторгался неизвестными путями скрытой мудрости, образ действий коей необъясним для меня? Судите о ней по действиям, говорю я вам; я сужу так и нахожу, что эти действия то полезны, то вредны для меня.

Думают сделать провидение более справедливым, говоря нам, что получаемое каждым отдельным представителем человеческого вида количество добра превышает количество получаемого им зла. Принимая, что добро, которое отпускает это провидение, равно ста единицам и что зло равно десяти единицам, не получим ли мы в результате, что на сто единиц добра провидение все же содержит десять единиц зла? – А ведь это несовместимо с совершенством, которое ему приписывается.

Все книги полны льстивыми похвалами провидению, прославляя его заботливость; казалось бы, чтобы жить на земле счастливо, человек не должен прилагать к этому никаких усилий. Однако, не работая, человек едва ли мог бы прожить хотя бы один день. Я вижу, что, для того чтобы жить, человек вынужден лезть из кожи вон, пахать, охотиться, удить рыбу, работать без отдыха: без этих вторичных причин первопричина ни в одной из стран мира не могла бы удовлетворить ни единой потребности человека. Окидывая взором все части земного шара, я вижу дикого и цивилизованного человека в постоянной борьбе с провидением: человек вынужден отражать удары, наносимые ему провидением путем ураганов, бурь, морозов, градобитий, наводнений, засух и разных других напастей, которые так часто делают бесполезными людские труды. Одним словом, я вижу, что человечество занято тем, чтобы предохранить себя от злостных действий того самого провидения, которое, как говорят, занято заботами о благе человечества.

Один набожный человек восторгался божественным провидением, заставившим реки течь по всем тем местам, где люди построили большие города! Разве способ рассуждения этого человека не был так же осмыслен, как и способ рассуждения ученых, не перестающих говорить с нами о конечных причинах либо претендующих на то, что они ясно поняли благодетельные цели бога при сотворении им мира.

§ 53.

Видели ли мы когда-нибудь, чтобы провидение сказывалось ощутительным образом в сохранении тех восхитительных произведений, честь сотворения которых принадлежит ему? Если оно управляет миром, то мы видим его в одинаковой степени занятым созидательной и разрушительной работой, в одинаковой степени производящим и разрушающим. Не заставляет ли провидение каждую минуту гибнуть тысячи тех самых людей, постоянную заботу о сохранении и благосостоянии которых ему приписывают? Каждую минуту оно забывает о своих дорогих созданиях: то оно разрушает жилище человека, то оно губит его жатву, то оно затопляет его поля, то сжигает их палящим зноем; оно вооружает всю природу против бога, оно вооружает самого человека против собственного рода; оно в конце концов приканчивает человека, заставляя его испустить дух в страданиях. И это называется заботой о сохранении вселенной?

Если посмотреть без предубеждения на двусмысленное поведение провидения по отношению к человеческому роду и ко всем остальным одухотворенным созданиям, мы найдем, что это отношение очень далеко от чувств нежной матери и скорее напоминает тех извращенных матерей, которые тотчас же забывают несчастные плоды своей похотливой любви, оставляют своих детей, лишь только те рождаются, и бросают без всякой помощи на произвол судьбы.

Готтентоты в этом отношении мудрее, чем другие народы, считающие первых варварами, ибо отказываются, как говорят, поклоняться богу потому, что если он часто делает добро, то он часто делает и зло. Разве это рассуждение не более справедливо и проверено опытом, чем рассуждения людей, упорствующих в том, что в своем боге они видят только хорошее, только мудрое, только предусмотрительное, и отказывающихся видеть, что бесчисленное зло, ареной коего является мир, должно исходить из той же руки, которую они целуют с исступлением?

§ 54.

Логика здравого смысла говорит нам, что невозможно и не должно судить о причине иначе, чем по проистекающим из нее следствиям. Причина только в том случае должна слыть неизменно доброй, когда она неизменно производит добрые, полезные, приятные следствия. Причина, производящая и хорошие и плохие следствия, является то доброй, то злой. Но логика богословия разрушает это построение. Согласно этой последней логике, явления природы, или следствия, которые мы видим в этом мире, доказывают нам существование бесконечно доброй причины, и эта причина – бог. Хотя мир этот наполнен злом, хотя беспорядок царит в нем крайне часто, хотя люди всегда стонут под тяжестью давящей их судьбы, – мы все же должны быть убеждены, что этим следствиям обязаны благостной и непреложной причине; и много людей верят, либо стараются казаться верующими в это!

Все происходящее в мире нам явно доказывает, что он управляется не разумным существом. Мы можем судить о разумности существа лишь по сообразности средств, применяемых им для достижения поставленной себе цели.

Цель бога, говорят, – счастье нашего рода; однако одна и та же необходимость определяет судьбу всех одушевленных существ, которые родятся для того, чтобы много страдать, мало радоваться и умирать. Чаша человека наполнена радостью и горечью; повсюду добро находится рядом со злом; порядок сменяется беспорядком; разрушение следует за созиданием. Если вы мне скажете, что помыслы бога – тайны, а его пути – неисповедимы, я отвечу вам, что в таком случае я не в состоянии судить о том, разумен ли бог.

§ 55.

Вы претендуете на то, что бог неизменен! Почему же он заполнил мир, являющийся его царством, непостоянством? Есть ли какое-нибудь государство, подверженное более частым и более жестоким революциям, чем страна неизвестного монарха? Как решаются предоставить неизменяемому богу, достаточно могучему, чтобы дать прочность своим созданиям, управление природой, где все постоянно изменяется? Если я хочу видеть неизменного бога во всех следствиях, благоприятных для моего рода, какого бога могу я видеть в постоянных бедствиях, которыми подавлен мой род? Вы говорите, что наши грехи заставляют бога наказывать нас; я отвечу вам, что бог, согласно ваших же писаний, не неизменен, ибо грехи человеческие заставляют его изменять свое поведение по отношению к людям. Может ли быть постоянным существо, которое то раздражается, то успокаивается?

§ 56.

Вселенная такова, какова она есть: все одушевленные существа радуются и страдают в ней, иными словами говоря, бывают то приятно, то неприятно возбуждены. Эти следствия необходимы, они с безусловной необходимостью вытекают из причин, действующих согласно присущим им свойствам. Эти следствия всегда одинаково нравятся либо не нравятся мне согласно сущности моей собственной природы. Эта самая природа заставляет меня избегать, отклонять и бороться с одними, искать, желать и добиваться других. В мире, где все необходимо, бог, который никому не помогает, который оставляет события идти их неизменным путем, является только роком либо олицетворенной необходимостью. Это – глухой бог, который ничего не может изменять во всеобщих законах, коим подчинен и он сам. Какую пользу может принести мне бесконечное могущество существа, слишком мало делающего для моего блага? Где бесконечная благость существа, безразличного к моему счастью? Для чего мне благоволение существа, которое может доставить мне бесконечное благо, а не доставляет даже конечного?

§ 57.

Когда мы спрашиваем, почему при благостном боге имеется столько отверженных, – нас утешают, говоря, что действительный мир – это переход к миру более счастливому, куда уйдет человек. Нас уверяют, что земля, на которой мы живем, лишь место испытания. Наконец нам затыкают рот, говоря, что бог не мог передать созданным им тварям ни бесстрастия, ни бесконечного блаженства, оставленных им для себя самого. Как можно удовлетвориться таким ответом?

Во-первых, существование потусторонней жизни подтверждается одним лишь человеческим воображением: люди, предполагая существование потусторонней жизни, хотят осуществить желание пережить самих себя и наслаждаться в будущем счастьем, более прочным и частым, чем то, коим они наслаждаются в настоящем. Во-вторых, можно ли представить себе, что всезнающий бог, который в совершенстве должен знать намерения своих созданий, нуждается в проведении стольких испытаний, чтобы убедиться в их намерениях? В-третьих, по исчислениям наших хронологов, обитаемая нами земля существует шесть либо семь тысяч лет. В течение этого времени народы испытывали в разных формах бесконечные перемены и бедствия: история показывает нам человечество терзаемым и опустошаемым тиранами, завоевателями, героями, войнами, наводнениями, голодом, эпидемиями и т. п. Могут ли такие длительные испытания внушить нам большое доверие к скрытым целям божества? Может ли это беспрестанное зло дать нам высокое представление о будущей судьбе, уготованной нам благостью божества? В-четвертых, если бог так благ, как утверждают, не мог ли бы он по крайней мере, хотя и не давая людям вечного блаженства, дать ту степень счастья, которую способны воспринять конечные существа здесь, на земле? Разве для того, чтобы быть счастливыми, мы нуждаемся в бесконечном либо божественном блаженстве? В-пятых, если бог не смог сделать людей более счастливыми, чем они есть, что позволяет нам надеяться на рай, где избранные, как Утверждают, будут вечно наслаждаться неизреченным блаженством? Если бог и не хотел, и не мог отклонить зло от земли, единственного обиталища, которое мы можем знать, какое основание мы имеем предполагать, что он сможет либо захочет отклонить зло от другого обиталища? Это обиталище – мираж, о котором мы не имеем никакого представления!

Больше двух тысяч лет прошло с тех пор, как мудрый Эпикур, по утверждению Лактанция, сказал:

«Либо бог хочет препятствовать злу, но не может добиться этого; либо он может, но не хочет; либо он этого и не хочет, и не может; либо он это хочет и может. Если он хочет и не может, он бессилен; если он это может, но не хочет, следовательно он обладает злой волей, которую не следует ему приписывать. Если он и не может и не хочет, то он был бы одновременно и беспомощным, и злым и поэтому не мог бы быть богом. Если он это и хочет и может, откуда же берется зло, и почему он не препятствует ему?».

Уже более двух тысяч лет рассуждающие умы ждут разумного разрешения этих трудностей, а наши доктора богословия утверждают, что эти трудности будут устранены лишь в будущей жизни.

§ 58.

Нам говорят о мнимой лестнице существ. Предполагается, что бог разделил созданных им существ на разные классы, из коих каждое наслаждается той степенью счастья, которая доступна каждому из них. По этому романтическому распределению все существа, от моллюсков до ангелов небесных, наслаждаются блаженством, им присущим. Опыт решительно противоречит этой возвышенной мечте. В мире, где мы пребываем, все существа испытывают страдание и живут среди опасностей. Человек не может шага ступить, не ранив, не растерзав, не раздавив множество одушевленных существ, встречающихся на его пути; в то же время он сам на каждом шагу подвергается массе бедствий, предвиденных либо непредвиденных, которые могут повести к его гибели. Разве одного лишь представления о смерти недостаточно для того чтобы расстроить в корне все самые живые радости? В продолжение всего жизненного пути к человеку устремляются страдания; он ни на одну минуту не уверен в сохранности своей жизни, к которой он так сильно привязан, которую он рассматривает как самый главный подарок божества.

§ 59.

Мир обладает, как говорят, всем совершенством, к какому он способен: из того соображения, что мир – не бог, создавший его, вытекает, что этот мир обладает и большими достоинствами, и большими недостатками. Но мы ответим на это, что если мир должен необходимо иметь большие недостатки, то природе бога благостного больше подходило бы совсем не создавать мира, которого он не мог сделать совершенно счастливым. Если бог, который был, по-вашему, совершенно счастлив до сотворения мира, мог продолжать наслаждаться совершенным счастьем без сотворения мира, почему он не оставил этот последний в покое? Зачем нужно было существование человека? Что принесло его существование богу? Ничего или что-либо? Если существование человека богу бесполезно и не необходимо, почему не оставил он его в небытии? Если же существование человека нужно ему для славы, следовательно он нуждался в человеке, и ему недоставало чего-то, прежде чем человек начал существовать. Можно простить плохо обученному рабочему, что он сделал несовершенную вещь, ибо ему необходимо работать, хорошо или плохо, под страхом голодной смерти; но вашего бога простить нельзя. По-вашему, бог довольствуется сам собой, зачем же он в таком случае создал людей? По-вашему, у него есть все, чтобы сделать людей счастливыми; почему же не делает он этого? Сделайте же вывод, что ваш бог обладает большим количеством зла, чем добра, – в противном случае вы вынуждены будете сказать, что он принужден делать то, что делает, ибо иначе не может. Вы утверждаете однако, что ваш бог свободен; вы говорите также, что он неизменен, – а между тем он имеет начало и конец во времени, несмотря на его могущество, так же как все изменчивые существа, живущие в этом мире. О, богословы! Вы делаете напрасные усилия, чтобы освободить вашего бога от всех недостатков, присущих человеку; в этом боге, таком совершенном, всегда оставалось нечто человеческое.

§ 60.

«Разве бог не хозяин своих милостей? Разве не вправе он распределять свои блага? Не может разве он отнимать эти блага? Божьему созданию не следует требовать у бога объяснения оснований его поведения; он по собственному благоусмотрению может распоряжаться трудами рук своих; абсолютный повелитель смертных, он распределяет счастье либо несчастье по своей доброй воле». Вот резолюции, которые ставят богословы на наши жалобы о тех бедах, которые причиняет нам бог. Мы ответим им на это, что бог, который был бы бесконечно благ, никогда не явился бы хозяином своих милостей, но вынужден был бы по самой природе своей расточать их своим созданиям; мы ответим им на это, что существо, действительно благостное, никогда бы не считало себя вправе воздерживаться от благодеяний; мы ответим на это, Что существо, действительно великодушное, не отбирает однажды данного и что каждый человек, сделавший это, теряет право на благодарность и не может жаловаться на неблагодарность.

Как примирить своеобразное и странное поведение, приписываемое богословами богу, с религией, предполагающей наличие между богом и людьми договора, либо обоюдных обязательств? Если бог ничем не обязан своим созданиям, то и эти последние со своей стороны ничем не обязаны своему богу. Всякая религия основана на том счастьи, которое люди считают себя вправе получить от божества, говорящего им, как предполагается: любите меня, поклоняйтесь мне, повинуйтесь мне, и я вас сделаю счастливыми. Люди со своей стороны говорят: сделайте нас счастливыми, будьте верны своим обещаниям, и мы вас будем любить, поклоняться вам и повиноваться вашим законам. Пренебрегая счастьем своих созданий, раздавая ласки и милости по собственной фантазии, беря обратно свои дары, не разрывает ли бог тот договор, который составляет основу всякой религии?

Цицерон правильно сказал, что если бог не становится приятным человеку, то не может быть его богом. Благость составляет божество; эта благость может быть проявлена в отношении человека лишь тем добром, которое испытывает последний; с тех пор, как человек становится несчастным, эта благость исчезает и заставляет в то же время исчезнуть также божество. Бесконечная благость не может быть ни ограниченной, ни частичной, ни односторонней. Если бог бесконечно благ, он должен дать счастье всем своим созданиям; наличие одного несчастного существа было бы достаточно, чтобы отрицать безграничную благость бога. Разве можно допустить, чтобы под властью бесконечно благостного и могущественного бога мог страдать хотя бы один человек? Страдающее животное, букашки дают нам неопровержимое доказательство против божественного провидения и его бесконечной благости.

§ 61.

Богословы утверждают, что печали и горести земной жизни – это наказания, налагаемые божеством на провинившихся людей. Но чем виновны люди? Если бог всемогущ, не лучше ли сделал бы он, сказав, чтоб в этом мире все было в порядке, чтоб все его подданные были добрыми, невинными, счастливыми, чем говоря, чтобы все существовало, как существует? Разве этому богу было бы труднее сделать свою работу хорошо, чем сделать ее так плохо? Разве путь от небытия существа до мудрого и счастливого бытия более долог, чем от небытия до бессмысленного и бедственного бытия?

Религия говорит нм об аде, иными словами, говоря о страшном обиталище, где, несмотря на свою благость, бог припрятал бесконечные муки для громадного большинства людей. Так религия, сделав смертных крайне несчастными в этом мире, свидетельствует, что бог сделает их еще более несчастными в другом мире!

Из этого положения пытаются выпутаться, говоря, что таким путем благость бога сменяется его правосудием. Но благость, сменяющаяся самыми жестокими ужасами, перестает быть бесконечной благостью. Да и кроме того бог, который от бесконечной благости должен перейти к бесконечной жестокости, не может быть неизменным существом. Является ли бог, исполненный неумолимой ярости, богом, в котором можно найти хотя бы тень милосердия либо благости?

§ 62.

Божественная справедливость в таком виде, каком ее изображают наши доктора богословия, без сомнения является свойством, могущим заставить нас полюбить божество! По понятиям новейшего богословия, казалось бы очевидным, что, сотворяя огромное большинство людей, бог имел в виду единственно лишь подвергнуть их впоследствии вечным мучениям. Разве не больше подобало бы благости, разуму, справедливости создавать одни лишь камни либо растения и никогда не сотворять одушевленных существ, чем производить людей, поведение коих в этом мире могло бы повлечь за собой бесконечные муки в другом? Бог, достаточно вероломный и злой, чтобы создать хотя бы единственного человека, который впоследствии подвергается опасности погубить себя, не может рассматриваться нами как существо совершенное, а должен рассматриваться как чудовище неразумия, несправедливости, зла и жестокости. Далеко не достигнув цели сочинить совершенного бога, богословы создали самое несовершенное из существ.

Бог по понятиям богословов должен представляться нам тираном, который, выколов глаза громадному большинству своих рабов, запер бы их в подземную тюрьму, где для времяпрепровождения следил бы инкогнито за их поведением через подъемную дверь, чтобы иметь случай жестоко наказать всех тех, кто, прогуливаясь, наталкивался бы друг на друга, но в то же время по-царски награждал бы небольшое число оставленных им с невыколотыми глазами за то, что при встречах они не наталкивались на своих товарищей. Вот те представления, которые догма о произвольном предопределении дает нам о божестве!

§ 63.

Многие люди отделяют тонкой гранью истинную религию от суеверия; они говорят нам, что суеверие – лишь трусливый и беспорядочный страх перед божеством; что человек действительно религиозный доверяет своему богу, искренно любит его, в то время как суеверный видит в боге врага, абсолютно не доверяет ему и представляет его подозрительным, жестоким, скупым на благодеяния тираном, отличающимся щедростью в наказаниях. Но по существу каждая религия дает нам те же представления о боге. В то же время, когда нам говорят, что бог бесконечно благ, разве нам не повторяют беспрестанно, что его легко разгневать, что он дарит свои милости лишь очень небольшому количеству людей, что он исступленно наказывает тех, кого не счел необходимым одарить милостями?

§ 64.

Если приведенные выше представления о боге мы возьмем в соответствии с природой вещей, где перемешано доброе и злое, этот бог, по количеству испытанных нами добра и зла, должен, естественно, показаться нам капризным, непостоянным, то добрым, то злым, и поэтому вместо того, чтобы возбудить нашу любовь, он должен породить в наших сердцах недоверие, страх и неуверенность. Значит, нет никакой существенной разницы между натуральной религией и самым мрачным, самым рабским суеверием. Если религиозный человек видит бога лишь с хорошей стороны, суеверный видит его с самой отвратительной стороны. Безумие одного – веселое, безумие другого – траурное, но оба они одинаково безумны.

§ 65.

Если я черпаю свои представления о боге в богословии, он представляется мне с чертами, больше всего способными отвергнуть всякую любовь. Религиозники, говорящие нам, что они любят искренне их бога, либо глупцы, либо сумасшедшие, которые видят своего бога лишь в профиль. Невозможно любить существо, представление о котором способно породить ужас, а суждение о нем – повергнуть в дрожь. Как можно смотреть без страха на бога, которого представляют варваром, способным осудить нас на адские муки?

Пусть же не говорят нам о страхе сыновнем, либо страхе благоговейном, смешанном с любовью, который люди должны питать к своему богу. Сын никогда не сможет любить своего отца, если знает, что последний столь жесток, что может подвергнуть его утонченным пыткам в наказание за мельчайшие сделанные им провинности. Ни один человек на земле не может иметь ни малейшего проблеска любви к богу, приберегшему бесконечные по продолжительности и силе муки для девяносто девяти сотых своих детей.

§ 66.

Изобретатели догмы о вечности адских мук сделали бога, которого они называют столь благостным, самым отвратительным из всех существ. Жестокость в людях – это крайнее проявление злобы; чувствительная душа бывает всегда взволнована и возмущена даже рассказом о муках, хотя бы их испытывал величайший злодей; но жестокость заставляет негодовать еще больше, когда ее считают беспричинной, либо лишенной мотивов. Самые кровожадные тираны – Калигулы, Нероны, Домицианы – имели по крайней мере какие-то мотивы, чтобы мучить свои жертвы и оскорблять их во время мучений, – этими мотивами могли быть либо стремление к собственной безопасности тиранов, либо жажда мести, либо намерение привести в ужас путем жутких примеров, либо, может быть, тщеславное желание показать свое могущество и потрафить вкусам варваров. Может ли бог иметь любой из этих мотивов? Муча жертвы своего гнева, он наказывает существа, реально не могущие ни подвергнуть опасности его непоколебимое существование, ни поколебать его блаженство, которого ничто не в состоянии пошатнуть. С другой стороны, муки ада бесполезны для живых, которые не могут быть свидетелями этих мук. Эти муки бесполезны для осужденных, так как в аду уже больше не каются, а время милосердия прошло. Отсюда следует, что, упражняясь в вечной мести, бог не имеет иной цели кроме развлечения и издевательства над слабостью своих созданий.

Я обращаюсь ко всему роду человеческому. Найдется ли в природе такой жестокий человек, который хладнокровно захотел бы мучить, – я не скажу – ему подобного, нет, – просто какое-нибудь одушевленное существо, и притом мучить без пользы, без выгоды для себя, без любопытства, без боязни?

Итак сделайте вывод, богословы! Даже согласно вашим принципам ваш бог бесконечно более зол, чем люди.

Вы мне скажете, может быть, что бесконечные оскорбления заслуживают бесконечных мук.

Я же отвечу вам, что никто не может оскорбить бога, благость которого бесконечна. Я прибавлю при этом, что оскорбления конечных существ не могут быть бесконечными. Я скажу еще, что бог, который не хотел бы оскорблений, не разрешил бы своим созданиям вечно оскорблять себя. Я скажу при этом, что бесконечно благой бог не может быть бесконечно жестоким и даровать своим созданиям бесконечное бытие единственно с той целью, чтобы получить удовольствие от их бесконечных мучений.

Лишь самое дикое варварство, лишь отменное мошенничество, лишь слепое властолюбие могли вообразить себе догму о вечности мучений. Если бы существовал бог, которого можно было бы оскорблять либо проклинать, не было бы большего проклинателя, чем тот, кто посмел бы сказать, что этот бог – извращенный тиран, наслаждающийся в течение вечности бесполезными для него муками своих слабых созданий.

§ 67.

Утверждать, что бог может оскорбиться действиями людей, значит отрицать все представления, которые дают нам о нем. Говорить, что человек может расстроить порядок вселенной, что он может зажечь молнию в руках своего бога, что он может изменить его проекты – это значит сказать, что человек сильнее бога, что он судья воли господней, что от него зависит изменить благость господа, превратив ее в жестокость. Богословие беспрестанно разрушает одной рукой то, что строит другой. Если всякая религия построена на боге, который гневается и умиротворяется, значит она построена на очевидном противоречии.

Все религии сходятся на прославлении бесконечной мудрости и могущества божества, но, лишь только они начнут рассказывать нам о его действиях, мы находим в них только неблагоразумие, недостаток предвидения, слабость и безумие. Говорят, что бог создал мир для самого себя, но до сих пор он никак не мог добиться, чтобы его чтили как подобает. Бог создал людей для того, чтобы иметь в своем государстве подданных, которые испытывали бы к нему верноподданнические чувства, а мы видим, что люди беспрестанно восстают против него.

§ 68.

Нам непрестанно расхваливают божественные превосходства; когда же мы просим доказательств, нам указывают на его произведения, в которые, как утверждают, эти совершенства вписаны неизгладимыми чертами. Все его произведения однако несовершенны и бренны; человек, на которого не перестают смотреть как на венец творения, как на самое изумительное произведение божества, исполнен несовершенств, делающих его неприятным в глазах создавшего его всемогущего творца. Это изумительное произведение часто так возмущает и становится таким неприемлемым для его автора, что он находит себя вынужденным бросить свое произведение в огонь. Но если одно из наиболее совершенных произведений божества несовершенно, на основании чего можем мы судить о божественных совершенствах? Может ли произведение, автор которого сам так мало ценит его, заставить нас восхищаться способностями его творца? Физически человек подвержен тысяче недугов, бесчисленных зол, смерти. Морально человек исполнен недостатков, и все же нам не перестают говорить, что он является наиболее прекрасным созданием, наиболее совершенным из существ.

§ 69.

Кажется, бог в деле создания более совершенных существ, чем люди, имел не больший успех и не дал этим лучших доказательств своего превосходства. Разве мы не видим, что во многих религиях ангелы – чистые духи – восстали против своего господина и даже хотели свергнуть его с трона? Бог имел намерение сделать счастливыми и ангелов, и людей, но не смог никогда дать счастья ни ангелам, ни людям: надменность, злость, грехи, несовершенство его созданий всегда противопоставлялись желаниям совершенного создателя.

§ 70.

Всякая религия, видимо, основана на принципе: бог предполагает, чело век располагает. Все богословия мира демонстрируют нам неравную битву между божеством с одной стороны и его созданиями – с другой. Бог никогда не выходит из этой борьбы с честью. Несмотря на все его могущество, он не может достигнуть своей цели – видеть создания своих рук такими, какими он хотел бы их видеть. Для довершения бессмыслицы имеется одна такая религия, которая уверяет, что бог сам умер, чтобы исправить человеческую расу, и, несмотря на эту смерть, люди менее всего походят на то, чего желал бы от них бог.

§ 71.

Нет ничего более сумасбродного чем та роль, которую богословы всех стран заставляют играть божество; если бы божество было реально, мы принуждены были бы увидеть в нем капризнейшее и неразумнейшее создание. Следовало бы думать, что бог сотворил мир в качестве арены бесславных войн со своими созданиями, что он создал ангелов, людей, демонов, злых духов, чтобы иметь противников, в отношении коих он мог бы проявлять свое могущество. Он дал им свободу оскорблять себя, сделал их такими злыми, чтобы они могли мешать его проектам, такими упрямыми, чтобы они никогда не уступали, и все это для того, чтобы иметь удовольствие сердиться, умиротворяться, примиряться и исправлять причиненный им беспорядок. Сделав свои создания такими, чтобы они могли ему нравиться, скольких затруднений избежало бы божество! Либо по крайней мере от какого количества трудностей предохранил бы он своих богословов!

Согласно всем религиозным системам земного шара бог представляется занятым лишь причинением зла самому себе: он напоминает этим шарлатанов, наносящих себе раны, чтобы таким путем показать публике хорошие качества их мази. Однако мы до сих пор не видим, чтобы божество радикально излечилось от зла, причиненного ему людьми.

§ 72.

Бог – создатель всего, однако нас уверяют, что зло исходит не от бога. Откуда же оно исходит? От людей. Но кто создал людей? Бог. Следовательно зло исходит от бога. Если бы он не создал людей такими, какие они есть, моральное зло, или грехи, не существовало бы в мире. Следовательно на бога следует возложить вину за развращенность человека. Если человек может делать зло, либо оскорблять бога, мы вынуждены заключить, что бог хочет быть оскорбленным, что бог, создавший человека, решил, чтобы зло было сделано человеком; если бы этого всего не было, человек стал бы следствием, противоположным той причине, благодаря которой он получил свое существование.

§ 73.

Богу приписывают способность предвидеть, то есть заранее знать, что должно произойти в мире; но это предвидение не может ничего прибавить к его славе, ни освободить его от упреков, которые люди с правом могли бы сделать ему. Если бог может предвидеть будущее, разве не должен он был бы предвидеть гибель своих созданий, которые он предназначил для счастья? Если он решил в своих распоряжениях допустить эту гибель, то без сомнения для того, чтобы она свершилась; ведь иначе никто бы не погиб. Если божественное предвидение грехов его созданий было необходимо либо вынуждено, можно было бы предположить, что бог принужден был в силу своей справедливости наказать виновных. Но разве не от бога, обладающего способностью все предвидеть и могуществом все предопределить, зависело применить к самому себе свои жестокие законы либо, по меньшей мере, воздержаться от создания существ, которые ему придется наказывать или сделать несчастными своими последующими распоряжениями? Какая разница, предназначил ли бог людей быть счастливыми или несчастными начальным распоряжением, в силу своего предвидения, либо последующим распоряжением, в силу своего правосудия? Разве расположение во времени его распоряжений меняет что-либо в судьбе несчастных? Разве они не в праве будут одинаково жаловаться на бога, который, имея возможность оставить их в небытии, извлек их однако на свет, хотя он отлично предвидел, что его справедливость рано или поздно приведет к их наказанию?

§ 74.

«Человек, – говорите вы, – выходя из рук божьих, был чист, невинен и добр, но его натура была испорчена в наказание за грехи».

Если человек мог грешить, даже выходя из рук божьих, его натура, следовательно, не могла быть совершенной. Почему бог допустил, чтобы человек грешил и чтобы натура его испортилась? Почему бог позволил искушать человека, хорошо зная, что этот последний слишком слаб, чтобы сопротивляться соблазнителю? Почему бог создал сатану, злого духа, соблазнителя? Почему бог, желающий лишь добра роду человеческому, не уничтожил раз и навсегда стольких злых гениев, природа коих враждебна нашему счастью? Или, проще, почему бог создал злых гениев, победы которых и ужасное влияние на все человеческие расы должен был он предвидеть? Наконец, по какой случайности во всех религиях мира злое начало имеет столь ясно выраженный перевес над добрым началом, либо над божеством?

§ 75.

Рассказывают о простодушии, делающем честь доброму сердцу одного итальянского монаха. Этот добрый человек, проповедуя, однажды счел необходимым объявить своим слушателям, что в силу размышлений и откровения небесного он нашел наконец верное средство для того, чтобы сделать людей счастливыми.

«Дьявол, – сказал он, – соблазняет людей для того, чтобы иметь в аду товарищей по несчастью, – обратимся же к папе, который хранит ключи и от рая и от ада, попросим его помолиться богу во главе всей церкви о том, чтобы господь помирился с дьяволом, снова вернул ему свою милость, восстановил его в былом достоинстве, что не может не положить конец зловещим дьявольским планам, направленным против рода человеческого».

Может быть, добрый монах не видел, что для него дьявол так же полезен, как бог для слуг господних; эти последние слишком много пользы извлекают из ссор бога с дьяволом, чтобы согласиться на заключение мира между двумя врагами, на битвах которых между собой зиждится и их существование, и их доходы. Если бы люди перестали поддаваться соблазнам и грешить, служители божьи стали бы бесполезны для них. Манихейство является, очевидно, стержнем всех религий; но к несчастью дьявол, изобретенный для того, чтобы оправдать божество от подозрений в жестокости, каждую минуту доказывает нам бессилие либо неловкость своего небесного врага.

§ 76.

Натура человека, говорят, должна обязательно развращаться, ибо бог не дал ей безгрешия, являющегося неотъемлемой частью божественного» совершенства. Но если бог не мог сделать человека безгрешным, зачем трудился он над созданием человека, природа которого должна обязательно развращаться и который, следовательно, должен оскорбить бога? С другой стороны, если бог сам не мог сделать человеческую натуру безгрешной, по какому праву наказывает он людей за то, что они не безгрешны? Это – право сильного, но право сильного называется насилием, а насилие не приличествует самому справедливому из существ. Бог был бы крайне несправедлив, если бы он наказывал людей за то, что они не разделяют божественного совершенства, либо за то, что они не могут быть богами, как он.

Разве не мог бы бог, по меньшей мере, дать всем людям такую долю совершенства, на которую способна их природа? Если какие-то люди добры либо могут быть приятны своему богу, почему этот последний не оказал подобной милости либо не дал таких же способностей всем человеческим существам? Почему количество развратных людей настолько превосходит количество людей добродетельных? Почему бог в том мире, который он хотел населить достойными людьми, имеет одного друга на десять тысяч врагов? Если правда, что бог проектирует создание на небе двора из святых, избранных, либо людей, которые будут жить на земле согласно его принципам, то не создал ли бы он более многочисленного, блестящего почетного для него двора, если бы образовал этот двор из всех людей, которым он, создав их, смог сообщить некоторую степень добра, необходимого для достижения вечного блаженства? Наконец, не было ли бы проще совсем не извлекать человека из небытия, чем создать его существом полным недостатков, непокорным своему создателю, беспрестанно готовым погубить самого себя из-за рокового злоупотребления своей свободой? Вместо того, чтобы создавать людей, совершенный бог должен был бы создавать ангелов, более послушных и покорных. Ангелы, говорят, свободны, некоторые из них грешили, но по крайней мере не все грешили, не все злоупотребляли своей свободой, чтобы бунтовать против своего господина. Разве не мог бог создать лишь ангелов более благородного разбора? Если бог создал ангелов, которые не грешили, не мог ли он создать людей безгрешных, то есть таких, которые никогда не злоупотребляли бы своей свободой для злодеяний? Если избранные им неспособны грешить в небесах, не мог ли бог сделать людей безгрешными на земле?

§ 77.

Не упускают случая сказать нам, что громадное расстояние, отделяющее бога от людей, необходимо делает образ его действий тайной для нас и что мы не имеем права обращаться с вопросами к нашему господину.

Удовлетворительно ли это объяснение? Поскольку дело идет, по-вашему же, о моем вечном блаженстве, разве я не вправе критиковать образ действий самого бога? Лишь в чаянии счастья, которое они надеются получить, люди подчиняются божьему владычеству. Деспот, которому люди подчиняются лишь из страха, господин, которому нельзя задавать вопросов, повелитель, совершенно недоступный, не может заслужить уважения разумных существ. Если образ действий бога – тайна для меня, следовательно, он не для меня. Человек не может ни поклоняться, ни восторгаться, ни уважать, ни подражать образу действий, в котором все недоступно пониманию либо о котором можно составить себе лишь отрицательное представление. По крайней мере нельзя требовать, чтобы поклонялись всему тому, что недоступно нашему пониманию, и настаивать, что все непонятное уже само по себе достойно восхищения.

Священники! Вы беспрестанно твердите нам, что пути бога неисповедимы; что его пути – не наши пути; что его мысли – не наши мысли; что безумие – жаловаться на его управление нами, мотивы и движущие силы коего нам абсолютно неизвестны; что безрассудно было бы расценивать его решения несправедливыми, ибо они непостижимы для нас. Но разве не видите вы, что, говоря таким образом, вы разрушаете своими собственными руками все свои глубочайшие системы, имеющие единственной целью показать нам пути божества, называемые вами непостижимыми? Вы, следовательно, постигли его решения, его пути, его цели? Вы не решитесь сказать это, и, хотя рассуждаете без конца о вышеупомянутом, вы понимаете не больше нашего. Если вы знаете, благодаря случайности, план бога, которым заставляете нас восторгаться, – в то время как многие находят его недостойным справедливого, благого, умного и рассуждающего существа, – не говорите, что этот план непостижим. Если же вы, как и мы, не знаете этого плана, будьте снисходительнее к тем, кто чистосердечно признается, что не понимают в нем ничего либо не видят в нем ничего божественного. Перестаньте преследовать за мнения, в которых вы сами ничего не понимаете; перестаньте раздирать друг друга на части из-за грез и предположений, которые на проверку оказываются противоречивыми. Говорите нам о предметах разумных и действительно полезных человеку и ни слова больше о неисповедимых путях бога, о которых вы можете бормотать лишь что-то невразумительное и противоречивое.

Беспрестанно повторяя нам о необъятных глубинах божественной мудрости, запрещая нам исследовать эти глубины, предостерегая нас против суждения о боге с точки зрения нашего слабого разума, представляя преступлением критику нашего господина, богословы обнаруживают стесненное положение, в котором находятся, когда им надо объяснить образ действий бога, находимый ими чудесным лишь в силу того, что они сами ровно ничего в нем не понимают.

§ 78.

Физические беды считаются обычно наказанием за грехи. Бедствия, болезни, голод, войны, землетрясения – вот средства, служащие богу для наказания развратных людей. Следовательно не составляет никакого труда приписать эти бедствия суровости справедливого и благого бога. Однако не видим ли мы разве, что эти скорпионы обрушиваются безразлично и на добрых, и на злых, и на безбожных, и на верующих, и на невинных, и на виновных? Как же хотят нас заставить восхищаться справедливостью и благостью существа, представление о котором кажется таким утешительным стольким несчастным? Необходимо, без сомнения, чтобы мозги этих несчастных были помрачены горем, ибо они забывают, что их бог – вершитель судеб, единственный творец событий этого мира; а в этом случае разве не должны они приписать свои беды тому, в чьих объятиях думают они найти утешение? Несчастный отец! ты утешаешься провидением в потере дорогого дитяти либо жены, которые составляли твое счастье. А ты разве не видишь, что твой бог убил их? Твой бог сделал тебя несчастным, ты же хочешь, чтобы он утешил тебя в том ужасном ударе, который он же тебе и нанес.

Фантастические либо метафизические понятия, даваемые нам богословием, настолько расстроили в человеческом уме самые простые, самые ясные, самые естественные представления, что люди религиозные, неспособные обвинять бога в своих бедах, стали считать самые печальные удары судьбы несомненными доказательствами небесной благостыни. Они скорбят? Их заставляют верить, что бог их любит, что бог пребывает с ними, что бог хочет испытать их. Таким образом религия сумела превратить зло в благо! Один нечестивец сказал с полным основанием: Если добрый бог так обращается с темя, кого любит, я прошу его настоятельно никогда не помышлять обо мне.

Отсюда следует, что люди получили крайне мрачное и крайне жестокое понятие о своем боге, которого называют столь благим, если убедили себя, будто самые ужасные бедствия и самые жгучие скорби являются знаками его расположения. Разве смог бы гений зла, демон, более изобретательно мучить своих врагов, хотя он и не благий бог, столь часто дающий почувствовать свою жестокость своим самым дорогим друзьям?

§ 79.

Что бы сказали мы об отце, который, как утверждали, неустанно заботился о сохранности и благополучии своих слабых и непредусмотрительных детей и однако пускал их свободно скитаться без надзора среди скал, обрывов и вод; который не препятствовал бы им следовать их ненормальными аппетитам; который разрешал бы им держать при себе без всяких предосторожностей смертоносное оружие с риском тяжко поранить себя? Что подумали бы мы об этом отце, который вместо того, чтобы обвинить себя в бедствии, происшедшем с его детьми, наказал бы их самым жестоким образом за их ошибки? Мы сказали бы с полным основанием, что этот отец – безумец, соединяющий в себе несправедливость с глупостью.

Бог, карающий ошибки, которые он мог бы предотвратить, является существом, лишенным и мудрости, и благости, и справедливости. Бог предвидящий предотвратил бы зло и этим самым освободил бы себя от необходимости наказывать его. Благой бог не наказывал бы слабости, которые, как ему известно, врождены человеческой природе. Бог справедливый, раз он уже создал человека, не стал бы наказывать последнего за то, что сам не сделал его таким сильным, чтобы человек не поддавался своим страстям. Наказывать слабость – самая несправедливая из тираний. Не значит ли клеветать на справедливого бога, если сказать, что он наказывает людей за их ошибки даже в настоящей жизни? Как может он наказывать существа, раз исправление их зависит от него и раз они, поскольку не удостоились благодати, не могли действовать иначе, чем действовали?

Согласно принципам самих же богословов человек в своем состоянии активного разложения может творить только зло, ибо без божьей благодати он никогда не в состоянии творить добро. Если такова природа человека, что, предоставленная сама себе либо лишенная божьей помощи, она обязательно приводит к злу или делает его неспособным творить добро, куда же девалась свободная воля человека? Согласно таким принципам человек не может ни заслужить, ни провиниться: награждая человека за содеянное им добро, бог награждает лишь сам себя; наказывая человека за содеянное им зло, бог наказывает его за то, что не дал ему благодати, без коей он неспособен поступать лучше того, чем поступал.

§ 80.

Богословы говорят нам, что человек свободен, в то время как все их принципы направлены к разрушению свободы человека. Желая оправдать божество, они его фактически обвиняют в черной несправедливости. Они предполагают, что без благодати человек должен творить зло, и утверждают, что бог накажет человека, чтобы никогда не дать ему благодати, нужной для того, чтобы последний мог творить добро.

Рассуждая даже поверхностно, мы принуждены будем согласиться с тем, что человек необходимо делает все то, что он должен делать, и что его свободная воля – призрак даже в системе богословов. Зависит ли от человека воспринять или не воспринять взгляды своих родителей либо учителей? Разве зависело бы от меня стать христианином, если бы я родился у родителей-идолопоклонников либо магометан? Однако суровые доктора богословия уверяют нас, что справедливый бог безжалостно накажет всех тех, кому он не ниспослал благодати познать христианскую религию!

Рождение человека ни в коей мере не зависит от его желания: его не спрашивают, хочет или не хочет он явиться на свет. Природа не советуется с ним о стране и родителях, которых она дает ему. Познанные им представления, мнения, понятия, истинные либо ложные, являются необходимыми плодами воспитания, полученного им, но вовсе не зависевшего от него. Его страсти и желания являются необходимыми следствиями темперамента, которым наделила его природа, и внушенными ему идеями. Его желания и действия в продолжение всей жизни обусловливаются его связями, привычками, делами, удовольствиями, беседами, мыслями, непроизвольно приходящими в голову, одним словом, обусловливаются массой обстоятельств и случайностей, которые находятся вне его власти. Неспособный предвидеть будущее, он не знает ни того, что пожелает, ни того, что сделает в следующее за настоящим мгновение. С момента рождения и до самой смерти человек не бывает свободным ни одной секунды.

Человек, говорите вы, хочет, обдумывает, выбирает, решается, и из этого делаете вывод, что его поступки свободны. Действительно, человек хочет, но он не хозяин своей воли или желаний; он может желать либо хотеть лишь того, что считает выгодным для себя; он не может ни любить страдания, ни презирать удовольствия. Говорят, что человек иногда предпочитает страдания удовольствиям; но он однако предпочитает быстро проходящее страдание с надеждой доставить себе большее либо более длительное удовольствие. В этом случае представление о большем благе необходимо заставляет его воздержаться от менее значительного блага.

Не любовник наделяет свою любовницу теми чертами, которыми он в ней очарован; следовательно он не является господином над тем, любить или не любить предмет своей страсти; он не является господином своего воображения или темперамента. Отсюда очевидно следует, что человек не является господином желаний, пробуждающихся в его душе независимо от него. Но человек, говорите вы, может сопротивляться своим желаниям, – следовательно он свободен. Человек сопротивляется своим желаниям в тех случаях, когда мотивы, отталкивающие его от того либо иного предмета, более сильны, чем притягивающие его к этому предмету; значит, сопротивление необходимо. Человек, у которого боязнь бесчестия либо наказания сильнее любви к деньгам, поневоле будет сопротивляться желанию завладеть деньгами другого человека.

Свободны мы разве, обдумывая что-либо? Но разве мы можем знать или не знать то или иное? Быть неуверенными либо убежденными? Обдумывание является следствием неуверенности, в которой мы пребываем относительно следствий наших поступков. Но, лишь только мы можем быть уверены либо нам кажется, что мы можем быть уверены в этих последствиях, решение становится необходимым, и тогда мы действуем по необходимости, независимо от того, хорошо либо дурно мы рассуждаем. Наши суждения, истинные либо ложные, не свободны, они необходимо определяются некоторыми представлениями, воспринятыми нами либо сформировавшимися непосредственно в нашем уме.

Человек не свободен в своем выборе; совершенно очевидно, что он необходимо должен выбрать то, что считает более полезным либо приятным для себя самого. Когда он откладывает свой выбор, он еще менее свободен, – он вынужден отложить его до того момента, когда узнает либо будет считать, что узнал, качества предстоящего перед ним предмета, или до того момента, когда он взвесит последствия своих действий. Человек, говорите вы, каждую минуту решается на такие действия, которые должны повредить ему самому. Человек иногда убивает себя, – следовательно он свободен. Я отрицаю это. Разве человек властен рассуждать хорошо либо дурно? Его разум и его мудрость не зависят разве от сформировавшихся у него мнений, от устройства его собственного организма? Поскольку ни то, ни другое не зависит от его воли, они никак не могут служить доказательством свободы человека.

«Если я держу пари, что сделаю либо не сделаю то или иное, разве я не свободен? Разве не зависит от меня сделать либо не сделать это?».

Нет, отвечу я вам, желание выиграть пари, необходимо побудит вас сделать либо не сделать спорную вещь. Но если я согласен проиграть пари? Следовательно желание доказать мне, что вы свободны, станет для вас мотивом, более сильным, чем желание выиграть пари, и этот мотив необходимо побудит вас сделать либо не сделать то, что является предметом действия пари.

Но, говорите вы, я чувствую себя свободным. Это – иллюзия, которую можно сравнить с иллюзией той мухи из басни, которая, сидя на дышле тяжелой кареты, вообразила себя управляющей ходом кареты, которая увозила ее самое. Человек, считающий себя свободным, – муха, вообразившая себя распорядителем движения машины вселенной, в то время как она сама бессознательно вовлечена в нее.

Внутреннее ощущение, заставляющее нас верить, что мы свободны сделать либо не сделать то или иное, является чистейшей иллюзией. Когда мы доберемся до истинных основ, обусловливающих наши действия, мы найдем, что они всегда являются необходимым следствием нашей воли и наших желаний, которые не находятся никогда в нашей власти. Вы считаете себя свободными, потому что делаете то, что хотите; но свободны ли вы хотеть или не хотеть, желать или не желать? Разве ваша воля и ваши желания не порождаются необходимо объектами либо качествами, которые ни в коем случае не зависят от вас?

§ 81.

«Если действия людей необходимы, если люди не свободны, по какому праву наказывает общество злодеев, разоряющих его? Разве справедливо наказывать существа, которые не могли действовать иначе, чем это случилось?».

Если злодеи действовали по необходимости, в силу их природной злобы, общество, наказывая их, действовало со своей стороны также по необходимости, из желания самосохранения. Определенные предметы по необходимости вызывают в нас чувство страдания, из-за чего наша натура заставляет нас ненавидеть эти предметы и побуждает нас к их устранению. Тигр, подстегиваемый голодом, кидается на человека, желая пожрать его; но человек не может не бояться тигра и по необходимости ищет способа для его истребления.

§ 82.

«Если все необходимо, значит заблуждения, мнения и представления людей неизбежны, а в этом случае – как или для чего нужно домогаться изменения их?».

Человеческие заблуждения являются необходимым следствием невежества, упрямства, легковерия, неопытности, беспечности, несмышленности, так же как умоисступление или летаргия являются необходимым следствием некоторых болезней. Истина, опыт, рассуждение, разум являются лекарствами, способными лечить невежество, фанатизм и безумие, так же как кровопускание способно унять умоисступление. Но вы спросите: почему истина не производит такого следствия на большое количество больных голов? Потому, что есть болезни, не поддающиеся никакому лечению; что невозможно лечить упрямых больных, сопротивляющихся приему прописанных им лекарств; что заинтересованность одних и глупость других необходимо противопоставляются принятию истины.

Причина производит свое следствие лишь тогда, если она не прерывается в своем действии другой, более сильной причиной, ослабляющей действие первой либо делающей ее бесполезной. Абсолютно невозможно заставить принять лучшие доказательства людей; сильно заинтересованных в заблуждениях, предубежденных в пользе их заблуждений, активно сопротивляющихся необходимости рассуждать, – но крайне необходимо, чтобы истина вывела из заблуждения честные натуры, которые добросовестно ищут ее. Истина – причина, она необходимо должна породить следствие, если только ее воздействие не будет перехвачено причинами, которые прервали бы следствия.

§ 83.

«Отнять у человека его свободную волю, – говорят нам, – значит сделать из него машину, автомат; без свободы для него не станут существовать ни заслуги, ни добродетели». Что называется заслугой у человека? Это образ действий, который делает его уважаемым в глазах других существ из его породы. Что такое добродетель? Это наклонность делать добро другим. Что же представляется столь презренным в машинах, либо автоматах, способных производить желательные следствия? Марк Аврелий составлял крайне полезную Пружину в обширной машине Римской империи. По какому же праву машина станет презирать машину, части которой облегчают ее собственную работу? Хорошие люди – это части машины, которые способствуют обществу в его стремлении к добру; злые люди – это плохо прилаженные части, нарушающие порядок, продвижение и гармонию общества. Если для собственного своего блага общество ценит и награждает добрых, оно ненавидит, презирает и изымает злых, как бесполезные либо попросту вредные части.

§ 84.

Мир – это необходимая деятельная сила; все существа, составляющие его, связаны одни с другими и могут действовать лишь по совершенно определенным законам, ибо они все двигаются благодаря одним и тем же причинам и одарены одними и теми же свойствами. Удовлетворяют ли их свои свойства? Если бы это было не так, люди по необходимости действовали бы иначе.

Сам бог, если на минутку допустить его существование, может быть рассматриваем лишь как свободная деятельная сила; если бы бог существовал, его образ действий необходимо должен был бы вытекать из присущих его натуре свойств; ничто не могло бы изменить либо остановить его желания. Если так поставить вопрос, то ни наши действия, ни наши молитвы, ни наши жертвоприношения не могли бы остановить либо изменить его неизменный путь и его непреложные намерения; отсюда мы вынуждены заключить, что всякая религия была бы совершенно бесполезна.

§ 85.

Если бы богословы не впадали в постоянные противоречия друг с другом, они поняли бы, что согласно их же гипотезам человек не может ни одной минуты считаться свободным. Разве богословие не предполагает постоянную зависимость человека от своего бога? Можно ли быть свободным, когда не можешь ни существовать, ни длить свое существование без бога и когда перестаешь и вовсе существовать по прихоти высшей воли? Если бог извлек человека из небытия, если сохранение человеческого существования есть продолжающееся творчество, если бог ни на минуту не может упустить из виду свое создание, если все, что случается с последним, «есть следствие божественной воли, если человек сам по себе ничего не может сделать, если все случайности, испытываемые человеком, являются следствием божественных установлений, если он не может совершить никакого добра без благодати всевышнего, – то как можно утверждать, что человек в продолжение хотя бы одной минуты наслаждается свободой? Если бы бог оберег человека в тот момент, когда последний грешил, как мог бы согрешить человек? Следовательно, если бог сохранил человека, он заставил существовать последнего для того, чтобы грешить.

§ 86.

Божество непрерывно сравнивают с королем, большая часть подданных которого настроена революционно, и утверждают, что оно вправе награждать тех из подданных, которые остались верны ему, и наказывать тех, кто бунтует против него. Это сравнение несправедливо ни в одной своей части. Бог управляет машиной, все части которой он создал; все эти части действуют лишь в зависимости от того, как их создал бог; следовательно, если эти части не способствуют гармонии всей машины, которую предполагал план ее создателя, это отнюдь не служит к его чести. Бог – это король-творец, который создал сам себе всех своих подданных, который сформировал их по своему доброму желанию, воле которого никто не мог противодействовать при этом. Если в таком случае бог в своей империи имеет мятежных подданных, значит он поставил своей целью иметь мятежных подданных. Если человеческие грехи нарушают мировой порядок, значит, бог хотел, чтобы этот порядок нарушался.

Никто не смеет сомневаться в божественной справедливости; тем не менее при управлении справедливого бога мы находим лишь несправедливость и насилие. Сила решает судьбы народов; малое количество людей безвозбранно наслаждается покоем, благами, свободой, жизнью всех остальных. Все беспорядочно в мире, управляемом богом, о котором говорят, что ему больше всего на свете не нравится беспорядок.

§ 87.

Хотя люди неустанно восхищаются мудростью, благостью, справедливостью, добрым порядком провидения, в действительности они никогда не бывают удовлетворены. Разве молитвы, которые они постоянно возносят к небесам, не показывают нам, что возносящие их никогда не бывают удовлетворены божественным порядком? Молиться богу о ниспослании блага, – значит не доверять его неусыпным заботам; молиться богу о предотвращении либо уничтожении зла – значит пытаться препятствовать суду его справедливости; молить о божьей помощи в несчастьи – значит обращаться к самому создателю этих несчастий, чтобы доказать ему, будто из любви к нам он должен был бы подправить свой план, который абсолютно не соответствует нашим интересам.

Оптимисты, то есть те, кто находят, что в мире все хорошо, и беспрестанно кричат нам, что мы живем в лучшем из возможных миро в, – если только они удовлетворены, никогда не могли были бы попасть в потусторонний мир, где люди будут более счастливы. Разве возможен лучший мир, чем лучший из возможных миров?

Некоторые богословы объявили оптимистов безбожниками, ибо их учение подразумевает, что бог не может сотворить лучший мир, чем тот, где мы живем, а это, по мнению докторов богословия, означает ограничение божественного могущества, то есть оскорбление божества. Ho разве эти богословы не видят, что гораздо меньшим оскорблением для бога было бы утверждение, будто он создал лучшее из возможного для него, создавая мир, чем упрек в том, что, имея возможность создавать лучший мир, он имел жестокость создать очень плохой? Если оптимист своей системой наносит ущерб божественному могуществу, богослов, объявляющий первого безбожником, сам – безбожник, оскорбляющий божественную благость под предлогом защиты интересов всемогущества божества.

§ 88.

Когда мы сетуем на беды, ареной коих является наш мир, нам указывают на другой мир, говорят, что там бог исправит все несправедливости и скорби, которые он на время допустил здесь. Однако, если бог усыпил на столь продолжительное время свою божественную справедливость, если он мог разрешить существование зла во все время существования нашего реального земного мира, какая может быть у нас уверенность, что во время существования другого мира божественная справедливость также не закроет себе глаза на несчастья его обитателей?

Нас утешают в горестях, говоря, что бог терпелив и что справедливость его, хотя частенько довольно медлительная, все же достоверна. Разве не видят, что терпение не приличествует существу справедливому, неизменяемому и всемогущему? Разве может бог терпеть несправедливость хотя бы одно мгновение? Медлить с преодолением зла, когда знаешь о его существовании, значит расписаться то ли в слабости, то ли в неуверенности, то ли в бездарности. Терпеть зло, которому можно помешать, значит согласиться, чтобы зло совершилось.

§ 89.

Я слышу голоса массы докторов богословия, кричащих мне со всех сторон, что бог бесконечно справедлив, но что его справедливость не такова, как людская справедливость. Каково происхождение либо какова природа этой божественной справедливости? Какое представление могу я составить себе о его справедливости, которая так часто походит на человеческую несправедливость? Не являются ли смешением наших представлений о справедливости и несправедливости, разговоры о том, что справедливость по-божьи является несправедливостью с точки зрения его созданий? Как можно взять за образец существо, божественные совершенства которого прямо противоположны человеческим совершенствам?

«Бог, – говорите вы, – является единовластным распорядителем наших существований; его высшее могущество, которое не может быть ничем ограничено, дает ему право делать с произведением его рук все, что ему понравится; земляной же червь, каким является человек, не имеет права даже роптать на него».

Этот высокомерный тон явно заимствован из языка, которым имеют обыкновение говорить служители тиранов, когда эти последние разговаривают с теми, кто страдает от их насилия; это не может быть следовательно языком служителей бога, справедливость коего превозносят; этот язык не подобает также существу рассуждающему. Служители справедливого бога! Я скажу вам, что и величайшее могущество не дарует вашему богу право быть несправедливым даже по отношению к самому презренному из своих созданий. Деспот – не бог. Бог, присвоивший себе право творить зло, – тиран; тиран не является образцом для людей и должен казаться в глазах последних крайне мерзким.

Не странно ли, что для того, чтобы оправдать божество, его представляют самым несправедливым из существ? Но лишь только начинают жаловаться на его образ действий, как нас заставляют замолчать ссылкой на то, что бог – господин; это означает, что бог, будучи более сильным, никогда не подчиняется общепринятым правилам. Но право сильного есть насилие над всеми правами; оно может быть правом лишь в глазах дикого завоевателя, который в упоении своей яростью воображает себе, будто может сделать все, что ему понравится, с побежденными им бедняками. Это варварское право может казаться законным лишь рабам, настолько слепым, что они могут поверить, будто все дозволено тирану, сопротивляться которому они чувствуют себя не в состоянии.

В моменты величайших бедствий, в силу смехотворно-странного противоречия верующие часто восклицают: наш господин – бог благостный. Итак, непоследовательные мыслители, вы добросовестно утверждаете, что благостный бог насылает на вас чуму, что благостный бог дарует вам войну; что благостный бог является причиной неурожая, – одним словом, что благостный бог, не теряя своей благости, по своему желанию и праву причиняет вам величайшие из бедствий, какие вы можете испытать? Перестаньте по крайней мере называть благостным вашего бога, поскольку он причиняет вам зло; не говорите же, что он справедлив, а скажите, что он сильнее вас и что вы не в состоянии отражать удары, наносимые вам его прихотью.

Бог, – говорите вы, – наказывает нас для вящего нашего блага. Но какое реальное благо может получить народ, истребляемый эпидемией, вырезываемый на войне, развращаемый примерами своих испорченных правителей, беспощадно подавляемый железным скипетром безжалостных тиранов, побиваемый бичом скверного управления, которое часто в продолжение веков дает чувствовать народам последствия деятельности разрушителей? Глаза веры, должно быть, странные глаза, если с их помощью можно увидеть преимущества в наиболее страшных бедствиях и наиболее длительных несчастьях, в пороках, в безумиях, которыми так жестоко поражен человеческий род.

§ 90.

Какие странные представления о божественной справедливости могут иметь христиане, которым велят верить, что их бог для того, чтобы помириться с человеческим родом, повинным неизвестно каким образом в грехе своих отцов, умертвил своего собственного сына, невинного и неспособного грешить? Что сказали бы нам о короле, подданные которого восстали бы против него и который для того, чтобы смягчить себя самого, не нашел бы иного способа, как умертвить своего наследника, совершенно непричастного к восстанию народа? Это было сделано, – скажет христианин, – для блага его подданных, неспособных удовлетворить божественной справедливости, ради удовлетворения которой бог разрешил жестокую смерть своего сына. Но доброта отца к посторонним не дает ему права быть несправедливым и варваром в отношении к собственному сыну. Все качества, приписываемые богословами своему богу, на каждом шагу уничтожают друг друга; существование одного из этих совершенств неизменно происходит лишь за счет другого.

А разве еврей имеет более разумные понятия о божественной справедливости, чем христианин? Некий король своей гордостью возбудил против себя гнев небесный; Иегова напустил чуму на свой невинный народ; семьдесят тысяч подданных были уничтожены для искупления ошибки монарха, которого благость божья решила пощадить.

§ 91.

Несмотря на преступления, которыми все религии находят удовольствие чернить божество, люди не могут решиться обвинить последнее в несправедливости; они боятся, как бы, подобно тиранам нашего мира, он не был оскорблен истиной и не удвоил тяжесть бедствий и тирании, давящих их. Они слушают лишь своих священников, говорящих им, что бог – нежный отец; что бог – справедливый монарх, забота которого в этом мире – утверждение любви, послушания и уважения своих подданных; что он предоставил людям свободу действий для того, чтобы доставить им случай заслужить его милости и заслужить вечное блаженство, которое им никто не обязан давать. По каким признакам могли бы люди узнать нежность отца, произведшего на свет большую часть своих детей для того, чтобы они влачили на земле трудную, беспокойную и полную горечи жизнь? Может ли быть более пагубный подарок, чем эта мнимая свобода, которая, как говорят, позволяет человеку злоупотреблять ею и благодаря этому подвергаться вечным мукам!

§ 92.

Вызвав к жизни смертных, в какие жестокие и опасные игры стало играть с ними божество! Брошенные в мир без их согласия на то, обладающие темпераментом, хозяином коего они не являются, воодушевленные страстями и желаниями, нераздельными с их натурой, подверженные соблазнам, с которыми они не могут бороться, увлекаемые событиями, которых они не могут ни предвидеть, ни предупредить, несчастные люди обязаны влачить существование, могущее навлечь на них ужасные как по силе, так и по продолжительности муки.

Путешественников уверяют, что в одной из стран Азии царствует султан, преисполненный фантазиями и крайне требовательный к исполнению его причуд. Благодаря странной мании этот повелитель проводит свое время, сидя за столом, на котором расставлены три игральные кости и рожок для костей. Один из краев стола завален грудой золота, возбуждая жадность царедворцев и людей, которые окружают султана. Султан же, зная слабость своих подданных, говорит им почти буквально следующее:

– Рабы! Я желаю вам добра. Моя доброта побуждает меня обогатить вас и сделать всех счастливыми. Вы видите эти сокровища? Хорошо! Они для вас; старайтесь выиграть их; пусть каждый берет по очереди в руки рожок и кости; кто будет иметь счастье выбросить шесть очков, станет хозяином сокровищ! Но, предупреждаю вас, те, кому не выпадет счастье выбросить требующееся количество очков, будут навсегда заключены в темный подвал, где мое правосудие станет подогревать их на медленном огне.

Слушая эти речи монарха, присутствующие смущенно поглядывают друг на Друга; никто не хочет попытать счастья при столь опасном риске.

– Как, говорит тогда возмущенный султан, никто хочет взяться за игру? О! Это не входит в мои расчеты. Моя слава требует, чтобы играли. Следовательно, вы будете играть, прошу играть. Повинуйтесь без возражений.

Нужно еще заметить, что кости деспота сделаны таким образом, что на сто тысяч игр может выпасть только один выигрыш, таким образом великодушный монарх имеет удовольствие видеть свои тюрьмы переполненными, а богатства – редко уносимыми. Смертные! Этот султан – ваш бог; эти сокровища – небо; его темница – ад; вы же держите игральные кости.

§ 93.

Нам каждый раз повторяют, что мы обязаны провидению бесконечной признательностью за те бесчисленные благодеяния, которыми оно осыпает нас. Нам особенно расхваливают счастье существовать на свете. Но, увы! Много ли смертных действительно удовлетворены своим существованием? Если жизнь приносит нам радости, то со сколькими горестями смешаны они! Но разве не достаточно бывает одной только жгучей печали, чтобы отравить жизнь самую безмятежную и счастливую. Много ли найдется людей, которые если бы это зависело от них, захотели бы снова начать тяжелую жизнь, на которую без их желания обрекла их судьба?

Вы говорите, что земное существование само по себе уже является громадным благодеянием. Но разве это существование не расстраивается печалями, страхами и болезнями, часто ужасными и крайне незаслуженными? Разве это существование, угрожаемое со всех сторон, не может прерваться каждый момент? Кто, прожив в течение некоторого времени, не увидел себя лишенным дорогой жены, любимого дитяти, друга-утешителя, потеря коих беспрестанно будоражит его мысль? Крайне мало найдется смертных, которые не принуждены были бы испить чашу несчастий, мало найдется и таких, которые не мечтали бы частенько о конце. Наконец ведь не от нас зависит существовать либо не существовать. Разве птица так уж сильно обязана птицелову за то, что он поймал ее в сеть и заключил в клетку, чтобы съесть ее после того, как позабавился ею?

§ 94.

Невзирая на немощи, горести и несчастия, которые человек принужден вынести в этом мире, несмотря на опасности, которые его напуганное воображение рисует ему в другом мире, он однако настолько глуп, чтобы верить в любовь к нему его бога, чувствовать себя объектом забот и единственной целью всех трудов последнего. Он воображает, что вся вселенная создана для него; он надменно называет себя царем природы и ставит себя куда выше всех остальных животных. Бедный смертный! Чем можешь ты обосновать свои надменные домогания?

Ты говоришь, что заслужил это благодаря твоей душе, разуму, которым ты располагаешь, высоким способностям, позволяющим тебе осуществлять неограниченную власть над существами, которые окружают тебя. Но, слабый повелитель мира, уверен ли ты хоть на мгновение в продолжительности твоей власти? Разве мельчайших атомов материи, которую ты презираешь, недостаточно для того, чтобы свергнуть тебя с твоего трона и лишить тебя жизни? Наконец разве царь животного мира не закончит тем, что должен будет стать пищей червей?

Ты говоришь нам о своей душе! Но ты знаешь, что такое душа? Разве ты не видишь, что эта душа есть не что иное, как совокупность твоих органов, от функционирования которых зависит жизнь? Разве можешь ты отрицать существование души у других животных, которые живут, мыслят, могут иметь суждения, сравнивают, ищут удовольствий, избегают подобно тебе страданий, органы коих часто долговечнее твоих? Ты хвалишься своими умственными способностями, но эти способности, которыми ты так гордишься, разве делают тебя счастливее прочих созданий? Часто ли ты применяешь тот разум, который ты славишь, но прислушиваться к голосу коего запрещает тебе религия? Разве звери, которыми ты гнушаешься потому, что они либо слабее, либо тупее тебя, также подвержены скорби, умственным заботам, тысяче суетных страстей, тысяче воображаемых недостатков, добычей коих постоянно является твое сердце? Разве они, как ты, страдают за прошлое, страшатся будущего? Ограниченные лишь восприятием настоящего, они разве не довольствуются тем, что ты назовешь инстинктом, а я – разумом, для самосохранения, самозащиты и удовлетворения всех своих потребностей? Разве этот инстинкт, о котором ты говоришь с презрением, не служит животным часто лучше, чем тебе твои изумительные способности? Разве их незлобивое невежество не выгоднее для них, чем экстравагантные размышления и бесплодные искания, которые делают тебя несчастным и из-за которых ты вынужден идти на разные дела, вплоть до уничтожения существ твоего собственного благородного рода? Наконец, разве эти животные имеют, подобно такому большому количеству смертных, расстроенное воображение, заставляющее бояться не только смерти, но и вечных мук, которые, как они думают, последуют на том свете?

Август, узнав, что иудейский царь Ирод умертвил своих сыновей, воскликнул: гораздо лучше быть свиньей Ирода, чем его сыном. Можно то же сказать о человеке; это излюбленное дитя провидения подвергается гораздо большему риску, чем все прочие животные; испытав много страданий в этом мире, разве он не находится в опасности быть обреченным на вечные страдания также и на том свете?

§ 95.

Вы можете провести точную демаркационную линию между человеком и другими животными, называемыми вами скотом? Чем вы в сущности отличаетесь от животных? Нам говорят, что смышленностью, духовными способностями, разумом человек показывает свое превосходство над всеми остальными животными, которые во всем действуют под влиянием физических побуждений, в коих разум не принимает никакого участия. Но ведь животные, имея более ограниченные потребности, чем люди, прекрасно обходятся без умственных способностей, которые были бы абсолютно бесполезны при образе существования зверей. Инстинкт удовлетворяет их, в то время как всех способностей человека недостаточно для того, чтобы сделать существование его сносным и удовлетворить все потребности, вызываемые его воображением, предрассудками и учреждениями.

Скот никогда не реагирует на вещи так, как человек; у них разные потребности, разные желания, разные причуды. Животные очень быстро достигают зрелого возраста, в то время как крайне редко удается видеть человеческий ум, пользующийся всей полнотой своих способностей, свободно применяющий их либо делающий из своих способностей употребление, могущее способствовать его собственному счастью.

§ 96.

Нас уверяют, что человеческая душа представляет собой простую субстанцию, но если душа такая простая субстанция, она должна была бы быть до точности одинаковой у всех человеческих индивидуумов, кои должны были бы иметь одинаковые умственные способности. Однако этого никогда не бывает. Разные люди отличаются друг от друга своими умственными качествами, как и чертами лица. В человеческом роде есть столь отличающиеся друг от друга индивидуумы, что они похожи друг на друга, как человек на лошадь либо на собаку. Какое сходство либо соответствие можем мы найти между несколькими людьми? Разве не велико расстояние между гением Локка, Ньютона и умом простого крестьянина либо готтентота?

Человек отличается от остальных животных своей организацией, побуждающей его производить действия, на которые представители животных абсолютно неспособны. Разнообразие, замечаемое между органами отдельных индивидуумов человеческого рода, мы можем объяснить различием их способностей, называемых умственными. Немного более или менее тонкости в этих органах, огня в крови, скорости кровообращения, напряженности либо расслабленности в мышечных волокнах и нервах необходимо должны создать бесконечные различия, как это наблюдается между духовными способностями людей. Лишь благодаря упражнению, привычке и воспитанию человеческий ум возвышается над окружающими его существами; человек без культуры и опыта – существо, столь же лишенное разума и развития, как скот. Тупица – это человек, органы которого двигаются через силу, мозг которого воспринимает с трудом, кровь которого движется замедленно. Умный – это человек, органы коего гибки, который чувствует крайне быстро, мозг которого быстро соображает. Ученый – это человек, органы и мозг которого долгое время упражнялись на тех объектах, изучением коих он занимался.

Разве человек без культуры, без опыта, без разума не более презренен и более достоин ненависти, чем самые ничтожные насекомые либо самые свирепые животные? Разве в природе существуют более отвратительные создания, чем Тиберий, Нерон, Калигула? А те разрушители человеческого рода, которые известны под именем завоевателей, разве имеют более почтенные души, чем души медведей, львов и пантер? Разве в мире есть более отвратительные животные, чем тираны?

§ 97.

Человеческие сумасбродства быстро заставляют исчезнуть в глазах разума то превосходство, которым человек столь безосновательно гордится перед остальными животными. Сколько животных проявляют больше мягкости, рассудительности и ума, чем животное, называющее себя рассудительным по преимуществу! Разве у людей, столь часто находящихся в рабстве и угнетении, имеются так хорошо организованные общества, как у муравьев, пчел либо бобров? Видано ли когда-нибудь, чтобы свирепые животные из одного и того же вида встречались в равнинах для того, чтобы резать и уничтожать друг друга без всякой пользы для себя? Видано ли, чтобы между ними возникали религиозные войны? Жестокость животных против других видов происходит по причине голода, потребности в пище, – жестокость человека против человека происходит по причине тщеславия его повелителей и безумия его предрассудков.

Мыслители, воображающие либо желающие заставить нас верить, что все во вселенной создано для человека, теряются, когда их спрашивают – чем могут способствовать благосостоянию человека большие количества вредоносных животных, беспрестанно разрушающие наше благополучие? Какое определенное преимущество может произойти для богопочитателя от того, что его ужалит ехидна, укусит комар, пожрут паразиты, разорвет на клочки тигр и т. п.? Разве все эти животные не рассуждали бы так же справедливо, как наши богословы, если бы они стали утверждать, что человек сотворен для них?

§ 98.

Восточная сказка.

Невдалеке от Багдада спокойно проводил время в приятном уединении дервиш прославленный своей святостью. Жители окрестностей, чтобы принимать участие в его молитвах, каждый день усердно носили ему пищу и подарки. Святой человек не переставал славить бога за те милости, которыми осыпало его провидение.

«О, аллах! – говорил он, – твоя мягкость к служителям твоим безгранична. Что сделал я для того, чтобы заслужить блага, которыми подавляет меня твоя щедрость? О, царь небесный! О, отец природы! Какие восхваления могут достойно прославить твою щедрость и отчие заботы? О, аллах! Как велика твоя благость для детей человеческих!» Проникшись благодарностью, наш дервиш дал обет предпринять в седьмой раз паломничество в Мекку. Происходившая в то время война между персами и турками не могла заставить его отказаться от благочестивого предприятия. Исполненный веры в бога, он пустился в путь под охраной неприкосновенности почитаемой одежды, обычной в Аравии. Он беспрепятственно прошел через расположение неприятелей. Его не только не притесняли, но каждый солдат обеих враждующих партий оказывал ему знаки почитания. Наконец, сраженный усталостью, он вынужден был искать защиту от жгучих лучей солнца; он нашел защиту в свежей тени группы пальм, корни которых орошал прозрачный ручей. В этом уединенном месте, где мир нарушался лишь рокотом воды и щебетанием птиц, божий человек нашел не только очаровательное пристанище, но и приятную пищу. Ему следовало протянуть лишь руку для того, чтобы сорвать финики и другие приятные фрукты. Ручей утолял его жажду. Поблизости зеленая лужайка располагала к приятному отдыху. По пробуждении дервиш свершил священный обряд и в порыве бодрости воскликнул: «О, аллах! Как велика твоя благость для детей человеческих!» Отдохнувши, освежившись, полный сил и веселья, наш святой продолжал путь.

Дорога шла некоторое время по радостной местности, открывающей глазам цветущие холмы, покрытые муравой равнины, отягченные плодами деревья. Тронутый этим видом, дервиш не переставал возносить богатую и щедрую длань провидения, которое повсюду занято было устроением счастья человеческого рода. Пройдя еще немного, он встретил на своем пути очень трудные для подъема горы; когда он с трудом поднялся на вершину этих гор, ужасное зрелище внезапно представилось его взглядам; его душа была опечалена. Пред ним открылась обширная долина, вся опустошенная железом и огнем; он напряг зрение и увидел, что долина покрыта более чем ста тысячами трупов, очутившихся здесь в результате кровавой битвы, которая происходила в этих местах несколько дней тому назад. Орлы, ястребы, вороны и волки пожирали кругом мертвые тела, которыми была усеяна земля. Это зрелище ввергло нашего пилигрима в мрачное раздумье. Небо в виде особой милости дало ему возможность понимать язык животных. И он услыхал голос волка, по горло объевшегося человеческим мясом, который в порыве радости воскликнул:

– О, аллах! Как велика твоя благость для детей волчьих! Твоя прозорливая мудрость поражает головокружением этих презренных людей, столь опасных для нас. В результате попечений, ниспосылаемых твоим созданиям, ты заставляешь этих разрушителей нашего рода резать друг друга и снабжать нас роскошной едой. О, аллах, как велика твоя благость для детей волчьих!

§ 99.

Опьяненное воображение видит во вселенной лишь благодеяние неба, более спокойный ум находит во вселенной и добро, и зло. Я существую – скажете вы, – но разве это существование всегда благо?

«Смотрите, – скажете вы нам, – на это солнце, светящее вам; на эту землю, которая для вас порастает жатвой и зеленью; на эти цветы, которые распускаются, чтобы порадовать ваши взоры и насытить ваше обоняние; на эти деревья, гнущиеся под тяжестью нежных плодов; на эти чистые воды, которые текут для утоления вашей жажды; на эти моря, опоясывающие вселенную, чтобы облегчить вашу торговлю; на этих животных, которых предусмотрительная природа произвела для ваших нужд».

Да, я вижу все это и наслаждаюсь этим, когда могу это сделать. Но в значительном количестве климатических зон это столь прекрасное солнце почти всегда скрыто от меня; в других поясах жар этого солнца причиняет мне страдания, порождает грозы, является причиной ужасных болезней, выжигает поля; луга лишились зелени, деревья лишились плодов, жатва выжжена, источники высохли, я могу существовать там лишь с трудом и плачу от жестокостей природы, которую вы всегда считаете столь благодетельной. Если эти моря доставляют мне пряности, большие количества съестного, бесполезного для меня, то разве не гибнет в них уйма смертных, настолько наивных, чтобы пуститься в плавание по ним?

Тщеславие человека убеждает его в том, что он является единственным центром вселенной, он произвел мир и бога для самого себя; он считает себя настолько важным, что может по своему желанию изменить природу, но он рассуждает атеистически, как только дело касается других животных. Разве ему не кажется, что отдельные представители других видов, отличных от человеческого, – автоматы, мало заслужившие заботу о себе со стороны провидения, и что животные не могут быть объектом справедливости либо доброты? Смертные смотрят на счастливые либо несчастные случаи, на здоровье либо болезнь, на жизнь либо смерть, на изобилье либо нужду – как на награду либо кару за использование либо злоупотребление свободой, которой, как им кажется без всяких оснований, они обладают. Так же ли они рассуждают, когда дело идет о животных? Нет. Хотя люди видят, что животные под справедливой властью бога радуются и страдают, бывают здоровыми и больными, живут и умирают, как люди, им не приходит на ум спросить, какие грехи навлекли на бессловесных тварей немилость верховного судии. Философы, ослепленные богословскими предрассудками, чтобы найти выход из тяжелого положения, докатились до страшной глупости, утверждая, что животные лишены способности чувствовать.

Разве люди никогда не откажутся от своих безумных претензий? Разве они не узнают, что природа создана вовсе не для них? Разве не видят они, что эта природа сделала равными все существа, созданные ею? Разве они не увидят, что все организованные существа одинаково созданы для рождения и смерти, для радости и страданий? Наконец, вместо того чтобы хвастаться своими умственными способностями, разве они не принуждены согласиться, что часто эти способности делают их более несчастными, чем животных, у которых мы не находим ни мнений, ни предрассудков, ни тщеславия, ни безумств, которые в каждый момент решают вопрос о благополучии человека?

§ 100.

Превосходство над остальными животными, которым люди гордятся, основывается главным образом на мнении, что только они обладают бессмертной душой. Но лишь только их спрашивают, что такое душа, они лепечут непонятные слова – «это неизвестная субстанция; это – таинственная сила, зависящая от тела; это – дух, о котором не имеют никакого представления». Спросите их, как этот дух, наличие коего они предполагают совершенно лишенным, как и их бог объемности, мог соединиться с их объемным и материальным телом. Они скажут вам, что ничего не знают, что это – тайна для них, что это соединение – следствие всемогущества бога. Вот те ясные представления, которые образуются у людей о скрытой либо, вернее, воображаемой субстанции, которой они объясняют движущие силы всех своих действий.

Если душа – субстанция, существенно отличающаяся от тела и не могущая иметь с последним никаких сношений, то их соединение является отнюдь не тайной, а чем-то невозможным. Помимо того эта душа, имея сущность, отличную от тела, должна была бы по необходимости действовать с ним по-разному; однако мы видим, что движения, испытываемые телом, дают себя чувствовать этой предполагаемой душе и что обе эти субстанции, различные по своей сущности, действуют всегда согласно. Вы говорите нам также, что эта согласность – тайна; а я скажу вам, что не вижу у себя души, ибо не знаю и не чувствую ничего иного кроме моего тела; что мое тело чувствует, мыслит, рассуждает, страдает и радуется и что все его способности являются необходимым следствием его собственных устройства и организации.

§ 101.

Хотя люди не могут составить ни малейшего представления о душе, то есть о том предполагаемом духе, который их одушевляет, они однако воображают себе, что эта неизвестная душа не подвержена смерти; все убеждает их в том, что они чувствуют, мыслят, приобретают представления, радуются и страдают посредством чувств либо материальных органов тела. Предположив даже существование этой души, нельзя не признать, что она целиком находится в зависимости от тела и в соединении с ним подвергается всем тем изменениям, которые оно само испытывает; тем не менее воображают, что душа не имеет по своей природе ничего схожего с телом; хотят представить душу, которая могла бы действовать и чувствовать без помощи тела; одним словом, утверждают, что душа, освобожденная от тела и чувств, может жить, наслаждаться, страдать, испытывать блаженство либо чувствовать ужасные мучения. И на подобном нагромождении условных нелепостей строится удивительное мнение о бессмертии души.

Когда я спрашиваю, какие имеются основания, чтобы предположить, будто душа бессмертна, мне тотчас же отвечают, что человек по своей природе хочет быть бессмертным, то есть жить вечно. Но, отвечу я, разве достаточно сильного желания, чтобы заключить, будто желаемое уже выполнено? По какой странной логике осмеливаются решать, что то либо иное не преминет появиться лишь благодаря тому, что кто-то высказывает пламенное желание, чтобы эта вещь появилась?

Разве желания, рожденные человеческим воображением могут явиться способом измерения действительности? Вы говорите, что безбожники, лишенные лестных надежд на «другую жизнь, хотят не существовать после смерти. И прекрасно! Разве они не в праве сделать согласно своему желанию вывод, что они перестанут существовать, так же как вы утверждаете правильность своего вывода, что будете существовать всегда потому, что вы этого хотите?

§ 102.

Человек целиком умирает. Нет ничего более очевидного для индивидуума с здоровыми умственными способностями. Человеческое тело после смерти – это масса, неспособная более производить движения, соединение которых образует жизнь. В человеке нет больше ни циркуляции крови, ни дыхания, ни пищеварения, ни дара речи, ни мыслительных способностей. Утверждают, что с этого времени душа отделилась от тела. Но сказать, что эта душа, о которой ничего не известно, есть основа жизни, – значит ничего не сказать либо сказать, что неизвестная сила является скрытой основой ощутимых движений. Нет ничего более натурального и простого, чем думать, что мертвец больше не живет, и ничего более сумасбродного, чем думать, что мертвец еще жив.

Мы смеемся над наивностью некоторых народов, обычай коих заключается в укладывании в гроб вместе с покойником провизии в надежде на то, что это пропитание будет полезно и необходимо последнему в будущей жизни. Разве смешнее или нелепее думать, что люди будут есть после смерти, чем воображать, что они будут мыслить, что они будут иметь приятные либо неприятные представления, что они будут наслаждаться, что они будут страдать, что они будут испытывать раскаяние либо веселиться, в то время как их органы, коим свойственно испытывать чувствования или представления, будут раз навсегда разрушены и превратятся в прах? Сказать, что человеческие души счастливы либо несчастны после смерти тела, – значит утверждать, что люди могут видеть без глаз, слышать без ушей, чувствовать вкус без нёба, обонять без носа, осязать без рук и кожи. Народы, считающие себя достаточно рассудительными, тем не менее приемлют подобные представления!

§ 103.

Догма бессмертия души предполагает, что душа – простая субстанция, одним словом, дух. Но я всегда буду спрашивать: что такое дух? «Это, – говорите вы, – субстанция, лишенная объемности, не подвергающаяся разложению, не имеющая ничего общего с материей». Но если дело обстоит так, как же ваши души рождаются, вырастают, крепнут в такой же мере, как и тела?

На все эти вопросы вы ответите нам, что все это – тайны; но если это тайны, ведь вы-то в них тоже ничего не понимаете? Если же вы в них ничего не понимаете, как же вы можете утверждать что-нибудь положительное о вещи, о которой вы неспособны составить себе никакого представления? Чтобы верить во что-либо или утверждать что-либо, надо по меньшей мере знать, из чего состоит то, во что верят. Верить в существование вашей нематериальной души – значит сказать, что вы убеждены в существовании чего-то такого, о чем вы неспособны составить себе никакого реального представления, это значит верить в слова, не имея возможности вложить в них какой бы то ни было смысл; утверждать, что вещь такова, как вы говорите, не представляя доказательства, – это верх глупости либо тщеславия.

§ 104.

Странные мыслители богословы. Там, где они не могут отгадать естественные причины вещей, они изобретают причины, называемые ими сверхъестественными; они воображают себе духов, сокровенные причины, необъяснимые силы или, вернее, слова, еще более темные, чем вещи, которые они силятся объяснить. Не станем же уходить от природы, если мы хотим отдать себе отчет о ее явлениях; отбросим причины, слишком незначительные для того, чтобы их восприняли наши органы, и убедимся, что, уйдя от природы, мы никогда не найдем решения проблем, которые она ставит перед нами.

Даже согласно гипотезе богословия, иными словами говоря, предположив существование всемогущего двигателя материи, по какому праву богословы отрицают возможность того, что их бог дал этой материи способность мыслить? Разве ему было бы труднее создать сочетания материи, давшие в результате мышление, чем создать мыслящих духов? По крайней мере, предполагая мыслящую материю, мы имели бы некоторые понятия о предмете мышления либо о том, что мыслит в нас, в то время как, приписывая мысли нематериальное существование, мы не смогли бы составить себе о ней ни малейшего представления.

§ 105.

Нам возражают, что материализм делает из человека машину, а это считают обесславливающим весь род человеческий. Но больше ли славы заслужит человеческий род, если предположить, что человек действует по внушению таинственных побуждений некоего духа либо по внушению я не знаю кого, неизвестно почему могущего одушевить человека?

Нетрудно усмотреть, что превосходство, даваемое духу над материей, либо душе над телом, основано лишь на неведении, в котором находятся в отношении природы этой души, в то время как люди более легко чувствуют себя с материей либо телом, которые как им кажется, они знают до мельчайших деталей. Но самые простые движения нашего тела являются для всех людей, которые размышляют о них, такими же трудными загадками, как их мысль.

§ 106.

Уважение, питаемое столькими людьми к духовной субстанции, имеет, кажется, единственным основанием невозможность для них объяснить эту субстанцию разумно. Презрение, выказываемое нашими метафизиками к материи, объясняется тем, что близкое знакомство порождает презрение. Когда они говорят нам, что душа совершеннее и благороднее тела, они не говорят нам ничего либо, что они не знают ничего более прекрасного, чем вещи, о которых у них имеется лишь слабое представление.

§ 107.

Нам беспрестанно расхваливают догму потусторонней жизни; утверждают, что если это даже только фикция, то она выгодна, потому что внушает людям добродетельный образ жизни. Но правда ли, что эта догма делает людей мудрее и добродетельнее? Разве народы, где эта фикция установилась, замечательны своими нравами либо образом действия? Разве видимый мир не имеет всегда преимущества перед миром невидимым? Если бы те, кому поручено воспитывать нас и управлять нами, сами были просвещены и добродетельны, они управляли бы нами гораздо лучше, применяя методы реальности, чем пустые призраки. Но хитрые, горделивые и развращенные законодатели нашли повсюду более простым усыплять свои народы баснями, чем показывать им истину, чем развивать их разум, чем направлять их на путь добродетели ощутительными и реальными мотивами, чем управлять ими разумно.

Богословы имели несомненно основания для того, чтобы сделать душу нематериальной, им понадобились души и призраки, чтобы населить воображаемые царства, открытые ими в другой жизни. Души материальные, подобно всем телам, стали бы предметом, подвергающимся разрушению. Если люди будут верить, что все должно погибнуть вместе с ними, географы другого мира потеряют, очевидно, право быть проводниками душ в это неизвестное обиталище. Богословы не извлекли бы никакой пользы из тех надежд, которые внушают людям, и из страхов, которыми они их пугают. Если будущая жизнь не имеет никакой реальной пользы для человеческого рода, она приносит по крайней мере большую пользу тем, кто поставлен для того, чтобы вести людей к этой жизни.

§ 108.

«Но, – скажут нам, – разве догма о бессмертии души не утешительна для существ, чувствующих себя так часто столь несчастными на земле? А если бы это оказалось иллюзией, разве не была бы она сладка и приятна? Разве не хорошо для человека верить в то, что он может пережить самого себя и наслаждаться через некоторое время блаженством, которого он не знал на земле?».

Итак, бедные смертные, свои желания хотите вы сделать мерилом истины? Почему, желая жить всегда и быть более счастливыми, вы уже теперь заключаете, что будете жить всегда и что вы будете счастливее в неизвестном мире, когда даже в известном вам мире вы частенько испытываете одни лишь страдания? Удовольствуйтесь же тем, чтобы без сожаления покинуть этот мир, причиняющий гораздо больше мучений, чем радостей. Покоритесь воле судьбы, которая хочет, чтобы, подобно другим существам, вы не жили вечно. Но чем я стану? – спрашиваешь ты меня, о, человек! Ты станешь тем, чем был несколько миллионов лет назад. Ты был «я не знаю чем»; готовься же превратиться в одно мгновение в «я не знаю что», как некогда был. Возвратись мирно в мировые массы материи, откуда ты вышел в твоей настоящей форме, и уйти безропотно, как все существа, окружающие тебя.

Нам беспрестанно повторяют, что религиозные понятия предоставляют бесконечное утешение обездоленным. Утверждают, что представление о бессмертии души и более счастливой жизни безусловно способно возвысить сердце человеческое и поддерживать его в бедствиях, угнетающих его на земле. В противоположность этому материализм, говорят, – прискорбная система, созданная для уничтожения человека, низведения его до степени скота, убивающая его мужество открывающая ему перспективу ужасного уничтожения, способная довести до отчаяния и мысли о самоубийстве, когда он страдает в настоящем мире. Великое искусство богословов состоит в умении преувеличивать жару и холод, огорчения и утешения, запугивание и успокоения.

Согласно фикциям богословия загробное царство имеет счастливые и несчастливые области. Очень трудно заслужить обиталище счастливых, очень легко получить место в обиталище мучений, приготовленном богом для несчастных жертв своего вечного гнева. Разве забыли те, кто находит представление о загробной жизни таким привлекательным и приятным, что эта жизнь, по их же понятиям, должна сопровождаться муками для огромного количества смертных? Разве представление о полном уничтожении человека со смертью не обладает бесконечным преимуществом перед представлением о вечном существовании, сопровождаемом страданиями и скрежетом зубовным? Разве боязнь того, что вы не будете существовать вечно, сильнее, чем боязнь никогда больше не существовать? Боязнь прекращения существования является реальным злом лишь для воображения, которое и породило догму о потусторонней жизни.

Вы говорите, христианские доктора богословия, что представление о более счастливой жизни радостно; согласимся с этим. Нет ни одного человека, который не хотел бы более приятного и более обеспеченного существования, чем то, коим он наслаждается здесь. Но если рай имеет притягательную силу, ведь согласитесь же вы, что ад ужасен. Небо очень трудно заслужить, а преисподнюю, наоборот, очень легко. Разве не говорите вы, что узкая и тяжелая дорога ведет в области счастливых и что широкая дорога ведет в области несчастных? Разве вы не повторяете каждый раз, что число избранных весьма ограничено, а отверженных очень велико. Разве не требуется для того, чтобы спастись, благодать, которой ваш бог удостаивает весьма немногих? Хорошо же, я скажу вам в таком случае, что эти представления совсем неутешительны; я предпочитаю совсем исчезнуть раз и навсегда, чем постоянно поджариваться в аду. Мало того, я скажу вам, что судьба животных кажется мне более желанной, чем судьба осужденных. Я скажу вам, что мнение, освобождающее меня от подавляющего страха в этом мире, кажется мне более радостным, чем неуверенность, когда меня оставляет мысль о боге, господине своих благодатей, даваемых им только любимцам, и допускающем, чтобы все остальные заслужили вечные мучения. Лишь восторженность и глупость позволяют предпочесть ясной и успокаивающей системе мировоззрения невероятные догадки, сопровождаемые неуверенностью и мучительными страхами.

§ 109.

Все основы религии являются следствием одного лишь воображения, опыт и разум не принимают в них ни малейшего участия. При борьбе с этими принципами возникает много трудностей, потому что воображение, однажды плененное призраками, поразившими либо взволновавшими его, перестает быть способным к рассудительности. Сражающийся с религией и ее призраками оружием разума напоминает человека, действующего шпагой для поражения мошкары; как только удар нанесен, и мошкара, и призраки снова прилетают и занимают в умах опять то место, откуда, казалось, их вышибли.

Когда отказываются от догадок, которыми богословие пытается доказать существование бога, аргументам, разрушающим эти догадки, противопоставляется внутреннее чувство, глубокое убеждение, непреодолимое тяготение, присущие всем людям и внушающие им, независимо от их желаний, представления о всемогущем существе, которым человек никоим образом не может преградить доступ к своему разуму и должен познать, какие бы сильные доводы ни приводились против возможности этого существа. Но если проанализировать это внутреннее чувство, которому придают столь большое значение, то мы найдем, что оно является следствием укоренившейся привычки, заставляющей закрыть глаза на наиболее убедительные доказательства, и возвращает очень большое количество людей, часто даже в высшей степени просвещенных, к предрассудкам детства. Какое сравнение может выдержать это внутреннее чувство либо эта мало обоснованная уверенность с очевидностью, показывающей нам, что все, содержащее внутреннее противоречие, не может существовать?

Нам говорят весьма серьезно, что не доказано, будто бог не существует. Однако можно считать доказанным, судя по тому, что люди говорят до настоящего времени, что этот бог лишь призрак, существование которого совершенно немыслимо, – так как совершенно очевидно и доказано, что одно существо не может соединять в себе столь различных, столь противоречивых, столь несогласуемых качеств, как те, которые все религиозные учения земного шара приписывают божеству? Разве не очевидно, что божество богословов, так же как и бог верующих, является причиной, несовместимой со следствиями, которые приписывают богу? Как бы мы ни рассматривали бога, нужно либо изобрести другого, либо признать, что тот, о котором в течение стольких веков говорили смертным, бывает одновременно и очень добрым, и очень злым, и очень сильным, и очень слабым, и неизменным, и меняющимся, и до совершенства разумным, и совершенно лишенным разума, плана действий и средств. Он бывает одновременно и другом порядка, и производителем беспорядка, и очень справедливым, и очень несправедливым, и очень искусным, и очень бездарным. Не будем ли мы принуждены признать наконец, что невозможно согласовать те несогласующиеся атрибуты, которые приписывают существу, о котором невозможно сказать хотя бы одно слово, не впав тотчас же в очевиднейшие противоречия? Лишь только начнут приписывать богу хотя бы единственное качество, и тотчас же все сказанное оказывается следствием и противоречащим приписываемой причине.

§ 110.

Богословие по справедливости можно было бы назвать наукой противоречий. Всякая религия – это лишь воображаемая система, созданная для согласования несогласуемых понятий. В результате привычки и террора достигают того, что люди упорствуют в самых явных нелепостях, даже если абсурдность последних ясна для всех. Все религии легко сразить, но очень трудно искоренить. Разум ничего не может поделать с привычкой, которая является, как говорят, второй натурой. Есть много людей, разумных в прочих отношениях, которые даже после анализа подгнивших основ их веры возвращаются к ней даже вопреки убедительнейшим доводам.

Лишь только мы начинаем жаловаться, что ничего не понимаем в религии, находим в ней на каждом шагу нелепости, внушающие отвращение, видим в ней сплошные невероятности, нам говорят, что мы созданы для того, чтобы ничего не понимать в истинах, проповедуемых нам религией; что разум позволяет вводить себя в заблуждения и является неверным проводником, способным вести нас к гибели; больше того, нас заверяют, что представляющееся безумием в глазах людей является мудростью в глазах бога, для которого не существует невозможного. Наконец, чтобы отрубить одним единственным словом самые непреодолимые трудности, представляемые нам со всех сторон богословием, их отбрасывают, говоря, что это – тайны.

§ 111.

Что такое тайна? Подходя ближе к предмету, я тотчас же открываю, что тайна всегда является лишь противоречием, очевидной нелепостью, явной невероятностью, на которые богословы хотят заставить людей смиренно закрыть глаза. Одним словом, тайна – это все то, что наши духовные пастыри не могут нам разъяснить.

Служителям религии выгодно, чтобы народ ничего не понимал в том, чему они его учат. Невозможно проверить то, чего совершенно не понимаешь; всякий раз когда не видишь ни зги, приходится позволять вести себя. Если бы религия была ясна, у священников не было бы столько работы.

Не существует религии без тайн, тайна является сущностью религии, религия, лишенная тайн, противоречила бы сама себе. Бог, являющийся фундаментом естественной религии, теизма либо деизма, сам по себе является самой большой тайной для ума, который хотел бы этим заняться.

§ 112.

Все религии, какие мы видим в нашем мире, полны таинственными догмами, неразумными основами, невероятными чудесами, ошеломительными россказнями, которые кажутся выдуманными для того, чтобы поставить разум в тупик. Всякая религия провозглашает скрытого бога, сущность которого представляет собой тайну; следовательно и образ действий, приписываемый ему, так же трудно понять, как сущность самого этого бога. Божество говорит всегда загадочным, таинственным языком во всех религиях, столь различных, потому, что они основаны в разных странах земного шара. Божество всегда являлось людям для того, чтобы провозгласить тайны, иными словами говоря, – чтобы поведать смертным, что оно требует от них веры в противоречия, невероятности, вещи, о которых они неспособны составить себе определенных представлений.

Чем больше в религии тайн, чем больше представляет она уму невероятностей, тем больше она может нравиться воображению людей, находящих в ней постоянную пищу. Чем религия темней, тем божественней кажется она, иначе говоря, тем более подходящей к природе скрытого существа, о котором не имеют ни малейшего представления.

Невежеству свойственно предпочитать неизвестное, скрытое, баснеподобное, чудесное, невероятное, даже страшное всему ясному, простому и истинному. Истинное никогда не дает воображению столь энергичной встряски, как вымышленное, которое сверх того каждый волен изложить по своему вкусу. Простонародье предпочитает слушать басни; священники и законодатели, сорвав религии и выдумав тайны, поступили так, как нравится народу. Они привлекли к себе этим фанатиков, женщин, невежд. Существа этого рода легко убеждаются доводами, которых они не способны проверить; любовь к простоте и истине присущи лишь незначительному количеству тех людей, чье воображение регулируется изучением и размышлением.

Жители деревни всегда больше довольны своим священником, когда он вставляет в свою проповедь латинские слова. Невеждам всегда кажется, что говорящий им о непонятных вещах – очень ученый человек. Вот истинная основа легковерия народов и авторитета тех, кто претендует на руководство ими.

§ 113.

Сообщать людям тайны – значит давать, но в то же время держать у себя в руках; значит говорить с тем, чтобы никогда не быть понятым. Тот, кто говорит лишь загадками, либо хочет позабавиться причиненным им замешательством, либо считает выгодным для себя выражаться недостаточно ясно. Всякая тайна означает недоверие, бессилие и страх. Властители и их приближенные делают тайну из своих планов, боясь, как бы враги, проникнув в эти планы, не помешали осуществить их. Разве добрый бог мог бы забавляться замешательством своих созданий? Разве бог, пользующийся могуществом, которому не в состоянии противостоять ничто в мире, может опасаться, что его намерениям помешают осуществиться? Какая выгода для него в том, чтобы сообщать нам загадки и тайны?

Нам говорят, что человек по слабости своей натуры не способен ничего понять в божественном порядке, представляющемся ему целым рядом тайн. Бог же не может открыть ему своих секретов, по необходимости стоящих выше человеческого понимания. В этом случае я всегда отвечаю, что человеку ничего и не надо делать для того, чтобы разобраться в божественной экономике, что эта экономика не может никого интересовать, что у человека нет никакой нужды в тайнах, которых он не может понять, и, наконец, религия, полная тайн, так же мало подходит для него, как красноречивая беседа для стада овец.

§ 114.

Бог явил откровение столь различными способами в разных странах земного шара, что из-за содержания религии люди смотрят друг на друга глазами, полными ненависти либо презрения. Последователи разных сект взаимно считают других крайне смешными и глупыми; самые чтимые таинства одной религии являются предметом насмешек для другой религии. Бог, решившийся на такой поступок, как откровение, данное им народу, должен был по крайней мере сказать им всем одно и то же и избавить их слабый ум от труда искать религию, которая может действительно исходить от него, либо какое верование наиболее приятно для них.

Всеобщий бог должен был бы открыть всеобщую религию. Благодаря какой случайности на земле имеется столько различных религий? Какая же истинная среди громадного количества религий, каждая из коих утверждает, что именно она является таковой в отличие от всех прочих? Есть все основания думать, что ни одна из них не пользуется этим преимуществом; разделение мнений и споры являются несомненными признаками неуверенности и темноты тех основ, на которых зиждется религия.

§ 115.

Если бы религия была необходима всем людям, она должна была бы быть вразумительной для всех. Если бы религия была бы самой незаменимой для них вещью, то, казалось бы, в силу божественной благости она должна была бы быть для них из всех вещей самой ясной, очевидной, понятной. Разве не удивительно видеть, что эта вещь, столь необходимая для спасения смертных, является чем-то таким, что они меньше всего понимают и о чем в течении стольких веков спорят больше всего доктора богословия? Никогда жрецы одной и той же секты не могли, и до сих пор не могут, придти к соглашению между собой по вопросу о том, как понимать волю бога, выраженную им при явлении его людям.

Обитаемый нами мир может быть сравнен с базарной площадью, в разных концах коей расположились по нескольку шарлатанов, каждый из которых прилагает усилия привлечь прохожих, ругая снадобья, продаваемые его собратьями. Каждая лавочка имеет своих покупателей, убежденных, что только их врач обладает хорошими снадобьями; они не замечают, что, несмотря на постоянное употребление этих снадобий, не чувствуют себя лучше либо что они так же больны, как и те, кто пользуется снадобиями шарлатанов из другой лавочки. Набожность – это болезнь воображения, начавшаяся еще в детстве; набожный человек – ипохондрик, усиливающий свою болезнь посредством снадобий. Человек мудрый не принимает никаких снадобий, он устанавливает для себя правильный образ жизни и уже затем предоставляет действовать природе.

§ 116.

В глазах разумного человека ничто не может казаться более смешным, чем высказываемые друг о друге суждения одинаково неразумных последователей различных религий, которыми населена земля. Христианин находит, что коран – так называется божественное откровение, возвещенное Магометом, – представляет собой лишь ряд дерзких мечтаний и обманов, оскорбительных для божества. Магометанин, со своей стороны, считает христианина идолопоклонником и собакой; он видит в христианской религии сплошные нелепости; он считает себя в праве завоевать его страну и принудить его с мечом в руке принять религию своего божественного пророка; он, магометанин, всегда думает, что ничего не может быть нечестивей и неразумней, чем обоготворение человека либо вера в триединство. Христианин-протестант, без зазрения совести боготворящий человека и крепко верящий в непостижимую тайну триединства, издевается над христианином-католиком, потому что последний верит еще в таинство пресуществления; он считает католика глупцом, нечестивцем и идолопоклонником, потому что тот на коленях поклоняется хлебу, в котором думает видеть бога вселенной.

Христиане всех без исключения сект сходятся во взгляде на то, что воплощение индусского бога Вишну является глупостью; они утверждают, что единственным истинным воплощением является воплощение Иисуса, сына бога вселенной и жены плотника.

Теист, называющий себя последователем религиозной секты, учение коей якобы вытекает из самой природы, довольствуется поклонением богу, о котором не имеет ни малейшего представления, и разрешает себе поднимать на смех все другие таинства, содержащиеся во всех религиях мира.

§ 117.

Разве один знаменитый богослов не указал на абсурдность признания бога, когда во всех остальных вопросах веры остаются посередине пути между признанием и непризнанием?

«Нас прочих, – говорит он, – верующих в истинного бога, единственную субстанцию, ничто не должно больше затруднять. Признав однажды это первое таинство, не малое в своей сущности, разум не должен напрягаться над всеми остальными. Для меня лично составляет меньше труда воспринять миллион вещей, которых я не понимаю, чем верить первой приходящей мне в голову истине» (Вiь1iоthиquе rаisоnnие, t. I, р. 84, R. P. Hardouin, de la sосiйtй de Jйsus).

Возможно ли, что-либо более противоречивое, более невозможное, более таинственное, чем создание материи нематериальным существом, которое, являясь неизменяемым, производит те вечные перемены, кои мы наблюдаем во всем мире? Возможно ли что-либо более несовместимое со всеми понятиями о здравом смысле, чем вера в то, что существо, чрезвычайно доброе, мудрое, справедливое и могущественное, руководит природой и лично направляет движение мира, полного безумием, бедами, преступлениями, беспорядками, которые это существо могло бы одним словом предупредить, задержать либо уничтожить? Одним словом, поскольку признают столь противоречивое существо, как бог наших богословов, то по какому праву отказывают в признании самым невероятным басням, самым ошеломительным чудесам, самым глубоким тайнам?

§ 118.

Теист говорит нам: остерегайтесь поклоняться дикому и причудливому богу богословия; мой бог – существо бесконечно мудрое и благое, это – отец человечества, это – самый мягкий из повелителей; он наполняет вселенную своими благодеяниями. Но, – отвечу ему я, – разве вы не видите, что в этом мире все противоречит прекрасным качествам, которыми вы наделяете вашего бога? В многочисленной семье этого столь нежного отца я вижу одних лишь несчастных. Под владычеством этого столь справедливого повелителя я вижу лишь торжествующий порок и поверженную добродетель. Среди благодеяний, которые рекламируются вами и которые видит единственно ваша восторженность, я вижу лишь множество бедствий всякого рода, на кои вы упрямо закрываете глаза. Вынужденные признать, что ваш столь добрый бог, противореча сам себе, раздает одной и той же рукой и добро и зло, вы должны будете для его оправдания направить меня, подобно священникам, в области потустороннего мира. Так изобретайте же бога, отличного от богословского, ибо ваш так же противоречив, как и бог богословов. Добрый бог, творящий зло либо позволяющий творить зло, бог, исполненный справедливости, в правление коего невинность так часто притесняется; совершенный бог, создающий лишь несовершенные и несчастные творения! Разве такой бог и его образ действий не являются столь же большим таинством, как таинство воплощения?

Вы говорите, что краснеете за ваших сограждан, убежденных, что бог вселенной мог превратиться в человека и умереть на кресте в каком-то уголке Азии? Вы считаете крайне нелепым неисповедимое таинство триединства? Ничто вам не кажется столь смешным, как бог, превращающийся в хлеб и позволяющий себя поедать каждый день в тысяче различных мест? Хорошо же, разве эти таинства оскорбительней для разума, чем бог-мститель и воздаватель за все деяния человеческие? Человек по-вашему свободен или не свободен? И в том, и в другом случае ваш бог, если в нем есть хотя бы тень справедливости, не может ни наказывать, ни награждать. Если человек свободен, значит бог сделал его свободным делать либо не делать то или иное; значит бог является первопричиной всех этих действий. Наказывая человека за его ошибки, он наказывал бы его за свершение того, что он дал ему свободу делать. Если же человек не свободен делать иначе, чем он поступает, то разве бог не являлся бы самым несправедливым существом, если бы наказывал ошибки, воздержаться от совершения коих человек не мог?

Много людей поистине поражены нелепостью тех подробностей, которыми полны все религии земного шара? Но эти люди не имеют мужества дойти до источника, из коего эти нелепости необходимо должны вытекать. Они не видят, что бог, полный противоречий, причуд, несовместимых качеств, воспламеняя либо оплодотворяя человеческое воображение, мог породить лишь бесконечную цепь призраков.

§ 119.

Хотят закрыть рот тем, кто отрицает существование бога, говоря им, что люди во все века и во всех странах признавали владычество некоего божества, что нет на земле народа, у которого не было бы верования в невидимое, но могущественное существо, сделанное им предметом своего поклонения и почитания; наконец, что нет ни одного столь дикого народа, который не был убежден в существовании некоего разума, возвышающегося над природой людей. Но разве вера всех людей может изменить ошибку и превратить ее в истину? Знаменитый философ правильно сказал: «Нельзя никогда уничтожить истину ни общей традицией, ни единодушным согласием всех людей» (П. Бейль). Другой мудрец сказал еще до Бейля, что целая армия докторов богословия не смогла бы изменить природу ошибки и превратить ее в истину (Аверроэс).

Было время, когда все люди верили, что солнце вращается вокруг земли, в то время как оно помещается неподвижно в центре всей мировой системы; не прошло еще и двух веков с тех пор, как эта ошибка была разоблачена. Было время, когда никто не хотел верить в существование антиподов и когда преследовали тех, кто имел дерзость поддерживать мнение об антиподах; сегодня ни один образованный человек не решится сомневаться больше в этом. Все народы мира однако, за исключением немногих менее легковерных, чем остальные люди, верят еще в колдунов, в привидения, в явления мертвецов на земле, в духов, но ни один разумный человек не считает себя обязанным следовать этим глупостям. Все же наиболее разумные люди считают своей обязанностью верить в духа вселенной!

§ 120.

Все боги, которым поклоняется человечество, происходят из дикарских времен; их явно вообразили себе невежественные народы либо подарили простым и грубым нациям честолюбивые и хитрые законодатели. У народов же «этих не было ни способности, ни мужества заняться критической проверкой тех предметов, которые их заставили боготворить при помощи террора.

Если посмотреть поближе на бога, которому и сейчас еще поклоняются наиболее культурные нации, то придется признать, что он носит на себе следы дикости. Дикарь не признает никакого права, кроме права сильного, он чрезвычайно жесток; он подчиняется лишь собственному капризу; он лишен предусмотрительности, осторожности и рассудительности. Народы, считающие себя цивилизованными, не узнаете ли вы в этом ужасном образе того бога, которому вы воскуриваете фимиам? Разве изображение бога, даваемое вам, бога, с неумолимым характером, ревнивого, мстительного, кровожадного, капризного, опрометчивого, не напоминает человека, который еще не развил свой разум? О, люди, вы боготворите дикаря, на которого однако вы смотрите как на образец для вас, как на любимого властелина, как на повелителя, совершенного во всех отношениях.

Религиозные мнения жителей всех стран – это древние и прочные памятники невежества, легковерия, террора и жестокости предков. Каждый дикарь – это дитя, жадное до чудесного, надолго утоляющего его интерес; это дитя, никогда не рассуждающее над тем, что может зажечь его воображение. Неведение дикаря относительно путей, которыми идет природа, способствует тому, что он приписывает волшебству, магии все то, что кажется ему необыкновенным. В его глазах жрецы представляются колдунами, в коих он предполагает божественное могущество, перед которым готов унижаться его озадаченный разум, предсказания которых являются для него непреложными законами, противоречить коим было бы опасно.

В деле религии большая часть людей пребывает еще в первобытном варварстве. Новейшие религии – это те же древние безумства, омоложенные либо представленные в несколько более новых формах. Если древние дикари боготворили горы, реки, змей, деревья и фетиши всякого вида, если мудрые египтяне поклонялись крокодилам, крысам, луку, то разве мы не видим народы, считающие себя более мудрыми, чем египтяне, поклоняющимися хлебу, в который, как они воображают себе, чародейство священников заставило перейти божество? Разве этот бог-хлеб не является фетишом большинства христианских наций, столь же мало рассудительных в этом отношении, как и самые дикие народы?

§ 121.

Жестокость, тупость, неразумие дикого человека во все времена обнаруживались в религиозных обрядах, которые так часто бывали жестокими либо сумасбродными. Дух варварства всегда лежал на них и лежит до сих пор; он прорывается и в религиях, которые исповедуют самые культурные нации. Разве мы не видим еще до сих пор, что божеству приносят человеческие жертвы? Желая утихомирить гнев бога, которого предполагают всегда жестоким, ревнивым и мстительным, как дикаря, разве не заставляет закон крови гибнуть от утонченных казней тех, чей образ мыслей кажется неугодным богу? Возможно, что современные нации, подстрекаемые своими священниками, превзошли в свирепом безумии самые варварские народы; мы по крайней мере не видим, чтобы какому-нибудь дикарю пришло на ум пытать за высказываемые мнения, рыться в мыслях, тревожить людей за невидимые движения, происходящие в мозгах последних.

Когда смотришь, как культурные и многому научившиеся народы – англичане, французы, немцы и так далее, – несмотря на все свое просвещение, продолжают становиться на колени перед варварским богом иудеев, народа наиболее тупого, легковерного, дикого и антиобщественного из существовавших когда-либо на земле; когда смотришь, как эти просвещенные народы делятся на секты, терзают друг друга, ненавидят и презирают друг друга за мнения, одинаково смешные, которые они высказывают об образе действий и намерениях этого нерассудительного бога; когда смотришь, как одаренные люди занимаются глупостями, размышляя о желаниях этого бога, капризного и сумасбродного, – то появляется искушение воскликнуть: О, люди! вы еще дикари! О, люди! вы – дети во всем, что касается вопросов религии.

§ 122.

Всякий, у кого сформировались верные представления о невежестве, легковерии и глупости простонародья, будет относиться всегда к мнениям с тем большей подозрительностью, чем большее распространение они получили. Люди большей частью ничего не проверяют; они слепо следуют обычаю и авторитету. Свои религиозные мнения они имеют меньше всего мужества и способностей проверять; так как они в религии ничего не понимают, то вынуждены молчать, либо чувствуют себя не в состоянии рассуждать о ней. Спросите любого простолюдина – верит ли он в бога? Он будет очень удивлен, что вы можете сомневаться в этом. Спросите его затем, что он понимает под словом – бог; вы повергнете его в величайшее смущение; вы тотчас же заметите, что он неспособен связать никакого реального представления с этим словом, повторяемым им беспрестанно. Он ответит вам, что бог – это бог, и вы увидите, что он не знает ни того, что он думает о боге, ни оснований, почему он верит в бога.

Все народы говорят о боге. Но согласны ли они между собой по вопросу о сущности этого бога? Нет. Но ведь оспаривание мнения ни в коем случае не доказывает очевидности его, а наоборот, является знаком неуверенности и темноты. А разве один и тот же человек всегда согласен сам с собой в тех понятиях, которые он составил себе о своем боге? Нет. Это представление меняется с теми изменениями, которые испытывает его организм – вот другое доказательство сомнительности этого мнения. Люди всегда согласны с другими и с самими собой относительно доказанных истин. В каком бы положении люди ни находились, все люди, кроме неразумных существ, знают, что дважды два – четыре, что солнце светит, что целое больше части, что справедливость – благо, что для того, чтобы заслужить благосклонность людей, нужно совершать благодеяния; что несправедливость и жестокость несовместимы с добром. Но так же ли они согласны между собой, когда говорят о боге? Все, что думают либо говорят о нем, тотчас же опрокидывается вверх дном действиями, которые они ему приписывают.

Скажите нескольким художникам, чтобы они нарисовали призрак; каждый из них, создав себе об этом призраке отличное от других представление, нарисует его по-разному; вы не найдете никакого сходства между чертами, который каждый из них даст портрету, потому что оригинал никогда не существовал. Разве все богословы мира, рисуя бога, рисуют нам не призрак, в вопросе о чертах коего они никогда не согласны между собой, которого каждый переносит на полотно по-своему и который существует лишь в его собственном мозгу? Нет двух человек на земле, которые имели бы либо могли бы иметь одинаковые представления об их боге.

§ 123.

Может быть, было бы правильнее сказать, что все люди – скептики либо атеисты, чем утверждать, что они твердо уверены в существовании бога. Как можно быть уверенным в бытии существа, наличие которого никогда не было возможности проверить, о котором невозможно составить себе никакого постоянного представления, различные действия которого в отношении нас самих мешают нам составить себе неизменное мнение о нем, понятие о котором не может быть одинаковым в двух различных мозгах? Как можно быть внутренне убежденным в бытии существа, которому мы каждый момент вынуждены приписывать образ действий, противоречащий тем представлениям, которые пытались себе составить о нем? Разве возможно серьезно верить в то, что невозможно понять? Верить таким образом – не значит ли согласиться с мнением других без всякой проверки? Священники направляют верования простонародья; но разве священники не сознаются сами, что бог и для них непостижим? Вывод отсюда таков, что полное и всеобщее убеждение в существовании бога не настолько всеобще, как нас хотели убедить.

Быть скептиком – это значит не иметь необходимых оснований для того, чтобы составить себе суждение о чем-либо. Так как имеются доказательства, которые, как кажется, устанавливают существование бога, и аргументы, которые говорят против этих доказательств, то некоторые люди принимают позу сомневающихся и отсрочивающих свое согласие на признание бога. Но по существу эта неуверенность основывается на том, что к вопросу подходят без достаточной проверки. Разве можно сомневаться в очевидности? Разумные люди совершенно резонно издеваются над абсолютным сомнением и считают его даже невозможным. Человек, который сомневался бы в собственном существовании либо в существовании солнца, показался бы смешным или был бы заподозрен в том, что думает не то, что говорит. Разве менее сумасбродно сомневаться в небытии существа, чье бытие невозможно? Разве более нелепо сомневаться в собственном существовании, чем колебаться по вопросу о бытии существа, качества которого разрушают друг друга? Более ли вероятно верить в духовное существо, чем верить в палку не с двумя концами? Разве понятие о бесконечно благом и могущественном существе, которое однако делает либо допускает бесконечное количество зол, менее нелепо или менее невозможно, чем понятие о четырехугольном треугольнике? Итак, вывод, который мы можем сделать из этого, говорит, что религиозный скептицизм является следствием лишь слишком недостаточной проверки основных истин богословия, которые находятся в постоянном противоречии с самыми ясными и лучше всего доказанными основными истинами.

Сомневаться – значит находиться в состоянии обдумывания того суждения, которое следует принять либо не принять. Скептицизм – это состояние нерешительности, которое является следствием поверхностного анализа. Разве возможно быть настроенным скептически в деле религии, если решиться изучить ее принципы и разобрать повнимательнее понятие о боге, служащее основанием религии? Сомнение происходит обычно либо от лени, либо от слабости, либо от безразличия, либо от неспособности. Для большинства людей сомневаться – значит убояться трудностей анализа вещей, к которым они относятся с чрезвычайно слабым интересом. Однако религию представляют людям в качестве чего-то такого, что должно иметь для них величайшее значение и в этом, и в будущем мире. Поэтому скептицизм и сомнение в сущности религии не могут быть неприятны человеческому уму и представляют нечто вроде удобной подушки. Человек; не имеющий мужества изучать без предубеждения бога, на котором основывается всякая религия, не может знать, на какой религии ему следует остановить свой выбор; он не знает также, во что должен верить либо не верить, что признавать либо отвергать, на что надеяться и чего бояться, – одним словом, он не может ни на чем остановиться.

Безразличие по отношению к религии не может быть смешано со скептицизмом; это безразличие само по себе основано на уверенности либо на предположении, позволяющих думать, что религия не может никого интересовать. Уверенность в том, что вещь, представляемая нам крайне важной, на самом деле является не важной либо безразличной, предполагает глубокую проверку этой вещи, без чего такая уверенность была бы немыслимой. Выдающие же себя за скептиков в основных вопросах религии обычно являются либо ленивцами, либо людьми, неспособными к анализу.

§ 124.

Утверждают, что бог явился людям. Что же возвестил он людям? Убедил ли он их со всей очевидностью в своем существовании? Сказал ли он им, где пребывает? Поведал ли он им, что он собой представляет либо из чего состоит его сущность? Изложил ли он достаточно ясно свои намерения и планы? Согласуется ли то, что он сказал относительно своих планов, со следствиями, которые мы видим? Бес сомнения, он не сказал всего этого; он уведомил лишь, что он – тот, кто он есть, что он – скрытый бог, что пути его неисповедимы, что он гневается против тех, кто дерзает вникать в его законы, либо призывает на помощь разум для того, чтобы судить о нем, боге, либо о его творениях.

Отвечает ли образ действий, возвещенный богом, тем великолепным представлениям, которые хотят внушить нам о его всемогуществе? Нисколько. В каждом откровении этот образ действий выявляет существо пристрастное, капризное, благоволящее в лучшем случае к тем, к кому относится с любовью, и враждебное ко всем остальным; если он соизволяет явиться некоторым людям, то старается держать всех остальных в неведении касательно своих божественных намерений. Разве всякое частичное откровение не показывает со всей очевидностью, что бог несправедлив, пристрастен, зол?

Разве способна воля, высказанная богом, свидетельствовать о высшем разуме либо о содержащейся в ней мудрости? Направлена ли она к счастью того народа, которому возвестил ее бог? Анализируя божественные желания, я нахожу у всех народов лишь причудливые постановления, смешные предписания, церемонии, в которых нет ничего божественного, кроме названия, ребяческие обычаи, поведение, недостойное повелителя мира, полезное лишь служителям божьим, но крайне тягостное для всех остальных граждан. Мало того, я нахожу, что эта божественная воля часто ставит своей целью сделать людей антиобщественными, презрительными, нетерпимыми, сварливыми, несправедливыми, бесчеловечными ко всем, не получившим ни того же откровения, ни тех же правил, ни того же благоволения неба, что и они.

§ 125.

Действительно ли заповеди морали, провозглашенные божеством, являются божественными либо более совершенными, чем те, которые мог бы представить себе всякий рассудительный человек? Они божественны лишь потому, что человеческий ум не может постичь, в чем их польза. Они полагают добродетель в полном отречении от человеческой натуры, в добровольном отказе от своего разума, в священной ненависти к плоти. Наконец, эти заповеди всевышнего слишком часто указывают нам на совершенство образа действий, жестокого для нас самих, совершенно бесполезного для других.

Какой бог явился нам? Сам ли он обнародовал свои законы? Своими ли он устами говорил с народом? Меня уведомляют, что бог никогда не являлся всему народу, а его посредниками всегда служили некоторые излюбленные лица, на которых он переложил заботу рассказывать и разъяснять его намерения непосвященным. Он никогда не разрешал народу входить в его святилища; только одни служители бога всегда имели право докладывать ему о всем, происходящем на свете.

§ 126.

Когда я жалуюсь, что не нахожу в миропорядке всех божественных откровений, ни мудрости, ни добра, ни справедливости божества; когда я начинаю подозревать в обмане, в честолюбии, в корыстных целях великих людей/посвятивших себя посредничеству между небом и нами, меня уверяют, что бог подтвердил замечательными чудесами миссию тех, кто говорил от его имени. Но не было бы разве проще ему самому явиться и разъяснить свои откровения? С другой стороны, как только я начинаю критически разбирать эти чудеса, то нахожу, что это – неправдоподобные повести, рассказанные подозрительными людьми, крайне заинтересованными в том, чтобы другие верили, будто, они, рассказчики, являются полномочными представителями всевышнего.

Каких представляют нам свидетелей для того, чтобы мы поверили невероятным чудесам? Взывают к свидетельству народов, которые не существуют уже тысячи лет и которые, если бы они даже подтвердили чудеса, могли ведь стать жертвами собственного воображения и быть введены в обман обаянием, которым пользовались в их глазах ловкие обманщики. Но, скажете вы, ведь эти чудеса стали достоянием книг, которые в силу вековых традиций дошли и до нас? Для кого написаны были эти книги? Что за люди написали и увековечили их? Это либо те же люди, которые основали религии, либо их последователи. Итак, оказывается, что в деле религии свидетельство заинтересованных сторон беспрекословно и не может быть оспариваемо!

§ 127.

Бог говорил по-разному с каждым из народов обитаемой нами земли. Индус не верит ни единому слову из того, что бог сказал китайцу; магометанин считает баснями все то, что бог сказал христианину; еврей считает и магометанина, и христианина святотатственными развратителями святого закона, данного богом их отцам. Христианин, гордый более современным откровением, осуждает на адские муки равно и индуса, и китайца, и магометанина, и даже еврея, у которого он заимствовал его святые книги. Кто прав и кто не прав? Каждый кричит: я прав! Каждый ссылается на одни и те же доказательства; каждый говорит нам про свои чудеса, про своих колдунов, про своих пророков, про своих мучеников. Разумный человек отвечает им, что все они бредят; что бог никогда ничего не говорил, если только правда, что он – дух, который не может иметь ни рта, ни языка; что бог вселенной мог бы, даже не имея органов смертных, внушить последним все, что бы он ни захотел видеть в них, и что, так как люди везде одинаково невежественны насчет бога, ясно, что последний не хотел показать им, кто он такой.

Последователи разных вероисповеданий, существующих в этом мире, обвиняют друг друга в суеверии и безбожии. Христиане приходят в ужас от суеверия язычников, китайцев, магометан. Католики считают нечестивцами христиан-протестантов; эти последние беспрестанно декламируют о суеверии католиков. И те и другие правы. Быть нечестивцем – значит иметь мнения, оскорбительные для бога, которому поклоняются; быть суеверным – значит иметь ложные представления. Обвиняя друг друга в суеверии, последователи разных религий уподобляются двум горбунам, Упрекающим один другого в уродстве.

§ 128.

Понятны ли пророчества, открытые народам божеством через различных полномочных представителей последнего? Увы! Нет и двух человек, которые понимали бы их одинаково. Разъясняющие их другим никогда не согласны между собою. Чтобы сделать вопрос яснее, прибегают к тезисам, комментариям, аллегориям, изъяснениям; в них открывают таинственный смысл, не имеющий ничего общего с буквальным смыслом. Повсюду для разъяснения воли бога, которую он не мог либо не хотел изложить ясно для тех, кого должен был просветить, необходимо призывать на помощь людей. Бог всегда предпочитает пользоваться в качестве своих посредников несколькими людьми, коих можно заподозрить в том, что они обманывают самих себя либо имеют основания хотеть обмануть других.

§ 129.

Основатели всех религий обычно подтверждали свои миссии чудесами. Но что такое чудеса? Это – действия, совершенно противоположные законам природы. Но кто, по-вашему, создал эти законы? Бог. Следовательно бог, который, по-вашему, все предвидит, сам же идет против законов, кои мудрость его дала природе! Следовательно эти законы должны были быть не прочны либо, по меньшей мере, в определенных случаях не согласовывались больше с намерениями этого самого бога, ибо вы нас учите, что он счел своей обязанностью прервать их действие, либо пойти против законов природы.

Нас хотят уверить в том, что люди, избранные всевышним, получили от него силу творить чудеса; но для того, чтобы сотворить чудо, нужно обладать способностью создавать новые причины, которые могли бы производить следствия, противоположные тем, которые дают обычные причины. Постижимо ли, чтобы бог мог давать людям непостижимую силу создавать либо вызывать из небытия причины? Мыслимо ли, чтобы бог, никогда ничего не изменяющий, мог сообщить людям силу изменять либо поправлять его план, силу, которой по своей сущности неизменяемое существо не может иметь и само?.. Чудеса не только не делают чести богу, не только не доказывают божественности религии, но и совершенно очевидно уничтожают те представления, какие нам дают о боге, о его неизменности, о его невыразимых свойствах и даже о его всемогуществе. Как же может богослов говорить, что бог, который должен объять свой план во всей совокупности, который может создавать лишь совершенные законы и не может ничего изменить в последних, вынужден прибегнуть к чудесам для того, чтобы удались его проекты, либо для того, чтобы сообщить своим созданиям способность совершать чудеса для исполнения его господней воли? Вероятно ли, чтобы бог нуждался в поддержке людей? Всемогущее существо, желания коего всегда исполняются, существо, держащее в своих руках сердца и помыслы своих созданий, должно лишь пожелать – и его создания поверят во все то, во что оно пожелает.

§ 130.

Что мы скажем о некоторых религиях, доказывающих существование своего божества чудесами, которые они заботливо стараются изобразить нам подозрительными? Как можно верить чудесам, приведенным в священных книгах христиан, где бог сам похваляется тем, что ослепляет и ожесточает сердца тех, кого хочет погубить; где бог разрешает злым духам и кудесникам творить столь же великие чудеса, как и своим служителям; где предсказывается, что антихрист сможет делать диковинные вещи, способные поколебать веру даже избранных? Если дело обстоит так, то по каким признакам можно узнать, хочет ли бог наставить нас либо, наоборот, поймать в западню? Как же отличить, происходят ли видимые нами чудеса от бога либо от демона?

Паскаль, чтобы вывести нас из стесненного положения, со всей серьезностью сказал нам, что об учении следует судить по чудесам, а о чудесах – по учению; что учение распознает чудеса, а чудеса распознают учение. Если существует порочный, смехотворный круг, он находится, без сомнения, в этом прекрасном размышлении одного из виднейших защитников христианской религии. Какая религия из существующих на земле не похвалялась, что она обладает самым замечательным учением, и не поддерживала это учение громадным количеством чудес?

Способно ли чудо уничтожить очевидность доказанной истины? Если бы в руках какого-либо человека оказалась тайна лечения всех больных, выпрямления всех хромоногих, воскресения всех мертвецов какого-нибудь города, полетов в воздух, изменения пути солнца и луны, то разве мог бы этот человек убедить меня своими чудесами, что дважды два – не четыре, что единица равна трем, а тройка равна единице; что бог, наполняющий своей всеобъемлемостью вселенную, смог уместиться в теле одного иудея; что он, вечный, смог умереть, как обыкновенный человек; что бог, которого называют неизменным, предвидящим и разумным, смог изменить свою точку зрения на религию и преобразовать свое собственное произведение посредством нового откровения?

§ 131.

Согласно основам богословия, как естественной религии, так и религии откровения, всякое новое откровение должно быть сочтено ложным, всякое изменение религии, исходящей от божества, должно квалифицироваться как нечестие или богохульство. Разве каждое изменение не предполагает, что бог не мог придать с первого мгновения, своей религии ни прочности, ни надлежащего совершенства? Сказать, что бог, давая первый закон, приспособлялся к грубым представлениям народа, который он хотел просветить, значит утверждать, что бог не мог и не хотел сделать тот народ, который он просвещал, таким рассудительным, каким должно было быть творение всевышнего, долженствующее удовлетворить всем требованиям последнего.

Христианство нечестиво, если действительно иудаизм когда-то был религией, действительно исходящей от бога святого, неизменного, всемогущего и предвидящего. Религия Христа предполагает либо недостатки в законе, данном лично богом через Моисея, либо бессилие и злобу того бога, который не мог или не хотел сделать иудеев такими, какими они должны были быть, чтобы удовлетворить его желаниям. Все новые религии либо изменения древних религий основаны, вероятно, на бессилии, непостоянстве, бесстыдстве и злобе божества.

§ 132.

Если история учит меня, что первые апостолы, основатели либо реформаторы религий, творили великие чудеса, то история учит меня также, что эти апостолы-реформаторы и их последователи обычно бесчестились, преследовались и предавались смерти, как нарушители спокойствия народов. Поэтому мне думается, что они не свершили тех чудес, которые им приписывают; действительно, эти чудеса должны были бы дать им большое количество последователей среди тех, кто видел свершение чудес, а эти последователи должны были бы помешать тому, чтобы с их апостолами плохо обращались. Мое недоверие удвоится, если мне скажут, что свершители чудес подвергались жестоким мучениям и казням. Как можно поверить, чтобы носители миссии божией, покровительствуемые провидением и облеченные божественным могуществом, свершающие чудеса, не смогли свершить такого простого чуда, как спасение самих себя от жестокости своих гонителей?

Даже в самом факте преследований находят убедительное доказательство в пользу религии тех, кто испытал преследования; но религия, похваляющаяся тем, что она стоила жизни многим мученикам, и поучающая нас, что ее основатели подвергались за ее распространение ужасным казням, не может быть религией бога благодетельного, справедливого и всемогущего. Добрый бог не должен был бы разрешить, чтобы с людьми, обремененными провозглашением его воли плохо обращались. Всемогущий бог, желающий основать религию, должен был бы использовать более простые и менее гибельные пути, наиболее надежные для его служителей. Сказать, что бог хотел, чтобы его религия была отмечена знаком крови, это значит сказать, то бог слаб, несправедлив, неблагодарен и кровожаден и что он недостойно приносит в жертву своих послов в своих честолюбивых целях.

§ 133.

Умереть за религию – еще не значит доказать, что она истинная, либо божественная. Это доказывает в лучшем случае, что религию считают таковой. Фанатик, умирая, не доказывает ничего кроме того, что религиозный фанатизм зачастую бывает сильнее любви к жизни. И лжец иногда может мужественно умереть, становясь, как говорится, добродетельным по необходимости.

Часто нас удивляют и трогают безграничное мужество и бескорыстное усердие, проявленные провозвестниками религии, проповедующими свое учение с риском испытать самые тяжелые мучения. Из этой любви к спасению людей извлекают вывод, выгодный той религии, которую они провозглашают. Но по существу это бескорыстие лишь кажущееся. Кто ничем не рискует, у того ничего нет; миссионер хочет завоевать положение в свете при помощи своего учения; он знает, что посчастливится ему продать свой товар, и он станет неограниченным владыкой тех, кто выбрал его своим пастырем; он уверен в том, что станет предметом их забот, их уважения, их обожания. Есть все основания полагать, что он, миссионер, не отвергает ничего из этих благ. Таковы истинные мотивы, зажигающие усердие и любовь стольких проповедников и миссионеров, которых мы видим объезжающими мир.

Смерть за какое-нибудь мнение не есть доказательство истинности либо благости этого мнения, как смерть в битве не есть доказательство справедливости императора, в интересах которого столько людей имели глупость согласиться на то, чтобы их уничтожили. Мужество какого-нибудь мученика, одушевленного представлением о рае, не более сверхъестественно, чем мужество воина, одушевленного представлением о славе либо удерживаемого страхом бесславия. В чем различие между ирокезом, распевающим в то время, когда его поджаривают на медленном огне, и мучеником св. Лаврентием, оскорбляющим, находясь в огне, своего тирана?

Проповедники нового учения погибают потому, что они – не самые сильные; апостолы занимаются обычно опасным ремеслом, следствия которого они предвидят вперед; их мужественная смерть не больше доказывает истинность их принципов и способа мышления чем насильственная смерть честолюбца либо разбойника доказывает, что эти последние имели право мутить человеческое общество или что они считали себя вправе это делать. Ремесло миссионера всегда льстит его самолюбию и удобно как способ жить за счет простонародья; этих преимуществ было бы достаточно для того, чтобы забыть опасности, окружающие это ремесло.

§ 134.

Богословы, вы говорите нам, что то, что безумно в глазах людей, мудро в глазах бога, которому нравится озадачивать мудрость мудрых. Но разве не утверждаете вы, что мудрость человеческая – это дар неба? Говоря нам, что эта мудрость не удовлетворяет бога, является лишь безумием в его глазах и он хочет ее озадачить, вы высказываете лишь, что ваш бог друг людей непросвещенных, делающий разумным людям губительный дар, за который этот вероломный тиран собирается жестоко наказать их в будущем. Не странно ли, что нельзя стать другом вашего бога, не объявив себя врагом разума и здравого смысла!

§ 135.

По определению богословов, вера – это признание неочевидного. Отсюда следует, что религия требует непоколебимой веры в неочевидные вещи и положения маловероятные либо очень противоречащие разуму. Но разве отвергать разум в суждениях религии не значит признать, что разум не может приспособиться к •вере? Так как служители религии принимают участие в изгнании разума, они безусловно чувствуют свое бессилие согласовать разум с верой, являющейся не чем иным, как слепым повиновением своим священникам, авторитет которых во многих головах имеет больший вес, чем сама очевидность либо свидетельство разума.

«Принесите в жертву свой разум, отрекитесь от опыта; не верьте свидетельству ваших чувств; поучитесь без всякой критики всему, что мы провозглашаем вам именем неба». Таков одинаковый язык всех священников мира; они не согласны друг с другом ни в чем, кроме одного – необходимости, чтобы мы, люди, никогда не рассуждали, когда нам внушают основы, представляемые наиболее важными для нашего счастья!

Я никогда не принесу в жертву мой разум, потому что лишь этот разум может помочь мне отличить добро от зла и истинное от ложного. Если, как вы утверждаете, мой разум дан мне богом, я никогда не поверю, что бог, которого вы считаете таким добрым, дал мне разум лишь для того, чтобы поймать меня в ловушку и погубить. Священники! Не видите ли вы разве, что, понося разум, вы клевещете на своего бога, даром которого, как вы уверяете, является этот разум?

Я никогда не отрекусь от опыта, потому что он является хорошим проводником, гораздо более надежным, чем воображение либо чем авторитет тех проводников, которых мне хотят дать вместо опыта. Этот самый опыт учит меня, что фанатизм и корысть могут ослепить и ввести в заблуждение проводников, навязываемых мне, и что авторитет опыта должен иметь для моего ума гораздо больше значения, чем подозрительное свидетельство многих людей, которые, как я знаю, сами способны заблуждаться либо сильно заинтересованы в том, чтобы ввести в заблуждение других.

Я не верю своим чувствам, потому что мне известно, что они могут иногда обмануть меня; но, с другой стороны, я знаю, что они меня не всегда обманывают. Я знаю очень хорошо, что мой глаз показывает мне солнце во много раз меньше, чем оно есть; но опыт, являющийся повторным применением чувств, учит меня, что предметы кажутся всегда меньшими, в зависимости от их расстояния от нас, – таким образом я становлюсь уверенным, что солнце значительно больше земного шара; таким образом мои чувства позволяют мне исправить неверные суждения, которые я получил при помощи этих же чувств.

Уверяя меня, что я не должен верить свидетельству своих чувств, этим самым уничтожают для меня доказательства истинности всякой религии. Если людей может «одурачить воображение и если их чувства – обманщики, как же можно требовать от меня веры в чудеса, поразившие чувства, которые обманули наших предков? Если мои чувства – ненадежные проводники, это должно научить меня тому, что не следовало бы придавать веры даже таким чудесам, которые происходят на моих глазах.

§ 136.

Вы беспрестанно повторяете мне, что истины, провозглашаемые религией, выше разума. Но не согласитесь ли в таком случае, что эти истины не созданы для существ разумных? Утверждать, что разум может обмануть нас – значит говорить, что истина может быть ложью, что полезное может быть вредным для нас. Разве разум не есть познание полезного и истинного? Кроме того, так как нашим руководителем является лишь разум более или менее совершенный, такой, как он есть, и наши чувства, также такие, как они есть, говорить, что разум – ненадежный проводник и что наши чувства – обманщики, значит сказать нам, что наши заблуждения необходимы, что наше невежество непреодолимо и что, не будучи чрезвычайно несправедливым, бог не может наказывать нас за то, что мы следовали исключительно за теми проводниками, которых он соизволил нам дать.

Утверждать, что мы обязаны верить в те вещи, которые выше нашего разума, так же смешно, как сказать, что бог требует, чтобы мы, лишенные крыльев, поднялись в воздух. Уверять, что есть вещи, о которых запрещено совещаться со своим разумом, значит сказать, что в деле, в котором мы больше всего заинтересованы, можно совещаться лишь с воображением, что означает действовать на авось.

Доктора богословия говорят нам, что мы должны приносить наш разум в жертву богу. Но какие у нас могут быть основания принести разум в жертву существу, делающему нам лишь бесполезные подарки, причем даже эти последние он не разрешает пустить в дело? Какое доверие можем мы иметь к богу, который, по учению наших же докторов богословия, столь зол, что делает черствыми наши сердца, поражает слепотой, расставляет нам ловушки, вводит в искушение? Наконец какое доверие можем мы питать к служителям этого бога, которые, чтобы вести нас по указанному им пути с большими для себя удобствами, предписывают нам держать закрытыми глаза?

§ 137.

Люди уговаривают себя, что религия – самая серьезная из всех вещей, существующих в мире, но в то же время они разрешают себе менее всего вникать в эту серьезнейшую вещь. Разве они стали бы так относиться, если бы дело касалось какой-либо повинности, земли, дома, помещения денег, сделки или какого-нибудь договора? Вы увидите, что в эти дела каждый вникает заботливо, принимает величайшие предосторожности, взвешивает каждое слово, которое он пишет, старается предохранить себя против всяких неожиданностей. По отношению к религии этого не бывает; всякий принимает ее на авось и верит ей на слово, не желая затруднять себя ни малейшим анализом.

По-видимому, две причины способствуют поддержанию в людях небрежности и беспечности, которые они проявляют, как только дело касается критики их религиозных воззрений. Первая причина – это отсутствие надежды проникнуть во тьму, которой по необходимости окружена всякая религия; даже основными своими принципами она способна отбить охоту заниматься ею у людей с ленивыми умами, видящими там лишь хаос, который они считают себя неспособными распутать. Вторая причина заключается в надежде каждого человека на то, что он не будет очень стеснять себя теми суровыми предписаниями, которые в теории восхищают всех, но на практике очень мало людей выполняют их достаточно строго. Многие люди относятся к религии, как к семейным документам, с которых никогда не стирается пыль и которые бросают в архив вплоть до того момента, когда в них появится надобность.

§ 138.

Ученики Пифагора бесспорно верили учению своего руководителя; он сказал – было для них решением всех задач. Люди большей частью ведут себя так же неразумно. В вопросах религии невежественные священник, жрец, монах становятся руководителями мысли. Вера потакает слабости человеческого ума, для которого старательное изучение чего-либо является обычно очень трудной работой; гораздо удобнее полагаться на других, чем анализировать самому; такой анализ, длительный и трудный, одинаково не нравится и тупым невеждам и горячим умам. Вот почему, без сомнения, вера находит столько последователей на земле.

Чем менее просвещенны и разумны люди, тем большее усердие выказывают они по отношению к религии. Во всех религиозных сектах женщины, нашпигованные духовниками, выказывают очень большое усердие к мнениям, о которых, очевидно, эти женщины не имеют ни малейшего представления. В богословских спорах люди устремляются дикими зверьми на тех, против кого натравливает их священник. Глубокое невежество, безграничное легковерие, очень слабая голова, пылкое воображение – вот тот материал, из которого выходят набожные, усердные к религии люди, фанатики и святые. Как можно заставить слушаться разума тех людей, единственными принципами которых являются – плестись за кем-нибудь и полный отказ от критического разбора своих мнений? Набожные люди и народ в целом являются в руках своих руководителей автоматами, которыми эти руководители управляют по своей прихоти.

§ 139.

Религия – дело обычая и моды; надо поступать; как другие. Но среди стольких религий, которые мы видим в этом мире, какую следует избрать? Это испытание было бы слишком трудным и долгим; следовательно нужно придерживаться религии предков, своей страны, императора, которая, держа власть в своих руках, должна быть лучшей. Лишь случайность решает религию отдельного человека и народности. Французы были бы сегодня столь же добрыми мусульманами, какими они являются христианами, если бы некогда их предки не отразили набега сарацин.

Если судить о планах провидения по тем событиям и переворотам, которые происходят в нашем мире, мы вынуждены будем решить, что бог совершенно безразличен к различным религиям, имеющимся на земле. Тысячи лет язычество, многобожие, идолопоклонство были мировыми религиями; сейчас утверждают, что в продолжение этого периода самые процветающие народы не имели ни малейшего представления о божестве, представления, которое считают необходимым для всех людей. Христиане утверждают, что за исключением иудейского народа, то есть жалкой кучки, род человеческий в целом жил в самом темном неведении своих обязанностей перед богом и имел лишь оскорбительные понятия о божьем величии. Христианство, взявшее своим началом иудаизм, крайне смиренное при своем темном появлении на свет, стало могущественным и жестоким при христианских императорах, которые, подстрекаемые священным рвением, распространяли с чудовищной быстротой при помощи железа и огня эту религию в пределах своих империй и просвещали последние на развалинах свергнутого язычества. Магомет и его наследники, с помощью провидения либо своего победоносного оружия, успели в небольшой период времени заставить христианскую религию исчезнуть в части Азии, Африки и даже Европы; евангелие было принуждено уступить место корану.

Во всех сектах, которые в продолжение многих веков разрывали христианство на части, доводы сильнейшего оказывались наилучшими. Оружие и воля царей одни только решали, какое учение больше всего подходит для спасения народов. Разве отсюда не вытекает, что либо божество крайне мало заинтересовано в человеческой религии либо что оно всегда объявляло себя сторонником тех мнений, которые подходили могущественнейшим людям земли? Наконец божество меняло системы, как только могущественным людям приходила фантазия эти системы изменить.

Королю макассаров, когда ему наскучило идолопоклонство предков, пришла однажды в голову фантазия оставить язычество. Государственный совет долгое время обсуждал, призвать ли христианских либо магометанских докторов богословия. Ввиду невозможности выбрать лучшую из этих обеих религий совет решил позвать к себе миссионеров той и другой и принять учение тех, кто будет иметь счастье приехать первыми. Никто не сомневался, что бог, располагающий ветрами, изъявит этим сам свою волю. Магометанские миссионеры оказались более проворными, король и его народ подчинились новому закону. Миссионеров Христа выпроводили из-за ошибки бога, который не позволил им прибыть в более подходящее время (см. «Историческое описание макассарского королевства», Париж, 1688). Бог явно допустил, чтобы случайность решила выбор религии народами.

Те, кто правят, всегда выбирают по своему усмотрению религию своих народов. Истинная религия – это религия государей; истинный бог – это бог, которому велит поклоняться государь; воля священников, управляющих государем, всегда становится волей божьей. Некий шутник сказал не без основания, что истинной религией всегда является та, которую поддерживают государь и палач. Цари и палачи долгое время поддерживали богов Рима против христианского бога; этот последний привлек на свою сторону императоров с их солдатами и палачами и добился исчезновения культа римских богов. Бог Магомета добился победы над христианским богом в большой части государств, которые некогда занимал последний.

В восточной части Азии имеется обширное государство, процветающее, крайне изобильное, очень населенное и управляемое посредством столь мудрых законов, что даже дичайшие завоеватели принимали их с уважением. Это – Китай. За исключением христианства, которое было оттуда изгнано как опасное верование, народы, населяющие страну, могут следовать любым угодным им суевериям, в то время как мандарины или чиновники давно уже вышли из заблуждения относительно религии народа и занимаются ею постольку, поскольку наблюдают за бонзами либо священниками, чтобы последние не использовали религию для нарушения спокойствия государства. Однако не видно, чтобы провидение отказывало в своих благодеяниях народу, правители которого так мало интересуются воздаваемым ему культом; китайцы пользуются, напротив, благосостоянием и спокойствием, достойным зависти стольких народов, которые религия разделяет, опустошает и часто доводит до войн.

Подходя здраво к вещам, нельзя принудить народы отказаться от их безумств; но можно попробовать бороться с безумствами тех, кто управляет народом; эти последние помешают тогда безумствам народа стать опасными. Суеверий нечего бояться до тех пор, пока на их сторону не стали государи и солдаты. Только тогда суеверия становятся жестокими и кровавыми. Всякий повелитель, становящийся защитником какой-либо секты или религиозной организации, обычно становится тираном других сект и самым жестоким нарушителем спокойствия собственного государства.

§ 140.

Нам беспрестанно повторяют, и много разумных людей поверили в то, что религия необходима для сдерживания людей; что без религии не было бы узды для народов, что мораль и добродетель внутренне связаны с религией.

«Боязнь господа, – говорят нам, – это начало мудрости. Боязнь потусторонней жизни спасительна и способна сдержать человеческие страсти».

Чтобы выйти из заблуждения относительно пользы религиозных понятий, следует открыть глаза и рассмотреть, каковы нравы наиболее религиозных народов. Мы увидим там надменных тиранов, министров-притеснителей, вероломных царедворцев, бесчисленное множество лихоимцев, совсем не щепетильных чиновников, плутов, прелюбодеев, распутников, проституток, воров и ловкачей всяких видов, которые никогда не сомневались ни в существовании мстительного и вознаграждающего бога, ни в муках ада, ни в блаженствах рая.

Хотя это и совершенно бесполезно для огромного большинства людей, но служители божии научились представлять смерть страшной в глазах своих последователей. Если бы наиболее набожные христиане могли быть последовательными, они провели бы всю свою жизнь в слезах и умерли бы затем в самой страшной тревоге. Что может быть ужасней смерти для тех обездоленных, которым каждый миг повторяют, что ужасно попасть в руки бога живого, что над своим спасением надо работать со страхом и трепетом! Однако нас уверяют, что смерть христианина бесконечно утешительна, чего не может иметь неверующий. Добрый христианин, говорят нам, умирает с твердой уверенностью в вечном блаженстве, которое он стремился заслужить. Но разве эта твердая уверенность сама по себе не является самонадеянностью, заслуживающей наказания в глазах сурового бога? Разве должны величайшие святые знать, удостоены ли они любви либо ненависти? Священники! Чем утешать нас надеждой на райские блаженства и закрывать этим глаза на адские муки, не лучше ли было бы, чтобы вы могли видеть свои и наши имена вписанными в книгу жизни?

§ 141.

Разве противопоставление страстей и текущих интересов людей темным понятиям о метафизическом боге, которого не знает никто, невероятных муках потусторонней жизни, небесных радостях, о которых мы не имеем ни малейшего представления, не есть битва реального с призрачным? У людей создаются об их боге лишь смутные представления, они видят его, так сказать, погруженным в облака; они никогда не думают о нем, когда хотят совершить зло; каждый раз, когда честолюбие, деньги или удовольствие толкают или увлекают людей, ни бог, ни его угрозы, ни его обещания не способны никого удержать. Предметы, находящиеся в этом мире, имеют для человека ту степень достоверности, которой самая живая вера не может никогда придать предметам потустороннего мира.

Каждая религия являлась с момента своего возникновения воображаемой уздой, при помощи которой законодатели хотели подчинить себе умы грубых народов. Подобно кормилицам, наводящим на детей страх, чтобы заставить их быть спокойными, честолюбцы применяют слово божие, чтобы навести страх на дикарей; террор казался им способным заставить дикарей спокойно нести ярмо, которое хотят наложить на них. Разве детские страхи годятся для зрелого возраста? Человек в зрелом возрасте не верит больше сказкам, либо если он им еще верит, то не придает им значения и всегда идет своим путем.

§ 142.

Нет почти людей, которые не боялись бы больше того, что они видят, чем того, чего они не видят; которые не боялись бы больше человеческих суждений, следствия которых они испытывают, чем божьих суждений, о коих они имеют лишь поверхностные представления. Желание прийтись по нраву людям, обычаи, боязнь смешного и того, что скажут, имеют гораздо больше силы, чем все религиозные воззрения. Разве воин, боясь бесчестия, не проводит все свое время в битвах, не подвергает свою жизнь случайностям, даже рискуя быть осужденным на вечные муки ада?

Наиболее религиозные люди часто выказывают большее уважение к лакею, чем к богу. Человек, который твердо верит, что бог всевидящ, всезнающ и вездесущ, позволяет себе, оставшись наедине, такие вещи, которых он бы себе никогда не позволил, будь при этом последний из смертных. Даже те, которых называют нам наиболее верующими в существование бога, не упускают случая в каждый данный момент действовать так, как будто бы они в него вовсе не верили.

§ 143.

«Оставьте, по крайней мере, – скажут нам, – существовать представление о боге, которое одно только может наложить узду на страсти королей». Но, во имя добросовестности, разве могут нас восхищать те чудесные последствия, которые страх божий обычно производит на умы государей, считающих себя наместниками бога на земле? Какое представление получим мы об оригинале, если будем судить о нем по его копиям!

Государи действительно называют себя представителями бога, наместниками его на земле. Но разве страх перед владыкой, более могущественным, чем они, заставляет их всерьез заняться благосостоянием народов, которых провидение поручило их заботам? Разве страх, который должно было бы внушить государям представление о невидимом судье, перед которым – и никем больше – они, как утверждают, должны отчитаться в своих действиях, делает их более справедливыми, более человечными, менее кровожадными и более добрыми к своим подданным, более воздержанными в их удовольствиях, более внимательными к своим обязанностям? Наконец разве этот бог, о котором утверждают, что он правит королями, мешает последним притеснять тысячами способов народы, для коих они должны быть проводниками, защитниками и отцами? Стоит открыть лишь глаза, обвести взглядами всю землю, и вы увидите почти везде людей, управляемых тиранами, использующими религию лишь для более верного превращения рабов в скот, который они заставляют стенать под тяжестью своих пороков либо безжалостно приносят в жертву своим пагубным сумасбродствам.

Далекая от того, чтобы надеть узду на страсти королей, религия своими принципами сама надевает себе узду на шею. Она превращает королей в божества, капризам коих народам никогда не разрешается противоборствовать. В то время как религия снимает цепи с государей и освобождает их от уз общественного договора, она старается заковать в цепи умы и руки подданных, которых угнетают их государи. Разве удивительно, что боги земли считают, что им все дозволено, и смотрят на своих подданных лишь как на презренные орудия их капризов либо честолюбия?

Религия во всех странах делает из царя природы тирана жестокого, причудливого, пристрастного, прихоти коего – закон.

Богу-царю очень хорошо подражают его представители на земле. Религия повсюду кажется выдуманной, чтоб усыпить народы, находящиеся в оковах, и облегчить этим господам их уничтожение либо безнаказанно ввергать их в несчастья.

§ 144.

Чтобы обеспечить себя от предприимчивости высокомерного первосвященника, желающего царствовать над государями, чтобы защитить свою личность от покушений легковерных народов, возбуждаемых священниками, многие короли Европы утверждают, что свои короны и права они получили непосредственно от бога и должны отчитываться в своих действиях только перед последним. Так как гражданская власть уже давно победила власть духовную, то священники, вынужденные уступить, подтверждают божественные права королей, проповедуют их народам, оставляя себе право изменить свое мнение на этот счет и проповедовать восстание каждый раз, когда божественные права королей перестанут сходиться с божественными правами духовенства. Мир между королями и священниками заключен за счет народов, но духовенство все же сохраняет свои притязания невзирая на все мирные договоры.

Столько тиранов и жестоких государей, несмотря на то, что совесть беспрестанно упрекает их в небрежности и развращенности, совершенно не боятся своего бога и предпочитают иметь дела с этим невидимым судьей, который никогда ни на что не возражает, чем с его священниками, всегда более покладистыми к повелителям, чем к подданным. Народы, доведенные до отчаяния, могли бы воззвать о причиняемой им несправедливости к божественным правам своих государей. Люди же, когда границы перейдены, набираются храбрости, и тогда божественные права тирана принуждены уступить естественным правам подданных.

Легче обойти богов, чем людей. Короли должны отчитываться в своих действиях только перед богом, священники должны отчитываться только перед самими собой; можно с полным правом полагать, что как те, так и другие значительно более уверены в снисходительности неба, чем в снисходительности земли. Значительно легче ускользнуть от суда богов, которых можно утихомирить с небольшими затратами, чем от суда людей, терпение коих исчерпано.

«Если вы отнимаете у государей страх перед могуществом невидимого, то какую узду противопоставите вы их заблуждениям?».

Пусть они научатся править, пусть они научатся быть справедливыми, уважать права народов, воздавать благом тем нациям, благодаря которым государи получили свое величие и силу; пусть они научатся бояться людей, подчиняться законам справедливости, чтобы никто не мог преступить безбоязненно эти законы, чтобы эти законы одинаково сдерживали и сильного, и слабого, и больших, и малых, и государя, и его подданных.

Страх божий, религия, ужас перед потусторонним миром – вот метафизические и сверхъестественные преграды, противопоставляемые горячим страстям государей! Но достаточно ли этих преград? Опыт дает ответ на этот вопрос. Противопоставлять религию злобности тиранов – это значит хотеть, чтобы туманные, ненадежные неразумные умозрения стали более могущественными, чем наклонности, которые должны усиливаться в них со дня на день.

§ 145.

Нам беспрестанно восхваляют те бесконечные преимущества, которые религия доставляет политике; но стоит лишь раскинуть мозгами, чтобы увидеть без труда, что религиозные воззрения одинаково ослепляют и государей, и народы и не просвещают никогда ни тех, ни других ни об их истинных обязанностях, ни об их истинных интересах. Религия очень часто формирует бесцеремонных и безнравственных деспотов, которым послушны рабы, во всем обязанные давать отчет своим повелителям.

Не умея ни думать, ни познавать истинные основы управления, цели и права общественной жизни, действительные интересы людей, связывающие их обязанности, государи почти во всех странах становятся развратными, не ограниченными ни в чем, извращенными, а их подданные – униженными, несчастными и злыми. Чтобы избавить себя от труда изучать эти трудные предметы, сочли необходимым прибегнуть к призракам, которые до сих пор не только ничего не исправили, но увеличили несчастья человеческого рода и отвлекли его от вещей, в которых он заинтересован гораздо больше.

Разве тот несправедливый и жестокий способ, при помощи которого столькими нациями управляют здесь, на земле, не доставляет одно из сильнейших доказательств не только того малого действия, которое производит страх другой жизни, но также и того, что не существует провидения, которое интересовалось бы судьбой человеческого рода? Если существовал бы добрый бог, то разве не должен был бы он сознаться, что он странным образом пренебрегает в этой жизни подавляющим количеством людей? Может показаться, что этот бог создал народы лишь для того, чтобы они стали игрушкой страстей и безумий представителей его на земле.

§ 146.

Если прочесть историю с некоторым вниманием, мы увидим, что христианство, сперва пресмыкавшееся, было внушено диким, но свободным народам Европы, ибо правители этих народов увидели, что основы новой религии благоприятствуют деспотизму и позволяют сосредоточить в своих руках неограниченную власть. Мы видим, с какой сказочной поспешностью варварские государи принимали решение обратиться в христианство, то есть принимали без всякой проверки систему, столь благоприятную для их честолюбия, и принимали все меры для того, чтобы обратить в эту религию своих подданных. Если служители этой религии частенько выступали впоследствии против своих раболепных принципов, то лишь потому, что теория влияет на поведение слуг господних лишь в том случае, когда она согласуется с их светскими интересами.

Христианство похваляется тем, что оно принесло человечеству блаженство, неизвестное предшествующим векам. Правда, греки никогда не признавали божественных прав тиранов, то есть узурпаторов прав отчизны. При господстве язычества никогда никому даже не могло придти в голову, что небо не хочет, чтобы народ защищался против свирепого зверя, нагло разоряющего страну. Христианская же религия захотела сохранить безопасность тиранов и установила своим принципом, что народы должны отказаться «от законной самозащиты. Таким образом христианские народы лишены права использовать основной закон природы, требующий, чтобы человек сопротивлялся злу и обезоруживал всякого, кто хочет уничтожить его самого. Если служители церкви часто разрешают народам возмутиться в интересах неба, они никогда не разрешают народам бунтовать против действительно реальных зол, либо против насилий известных лиц.

Оковы, служащие для того, чтобы сковать умы смертных, – безусловно небесного происхождения. Почему магометанин всегда раб? Потому что пророк поработил его во имя божества, как до него Моисей поработил евреев. Во всех странах света мы видим, что первые законодатели были первыми государями и первыми священниками дикарей, которым дали свои законы.

Религия, кажется, выдумана лишь для того, чтобы возвысить государей над их народами и предать последние во власть государям. С тех пор, как народы почувствовали себя очень несчастными здесь, на земле, их принуждают к молчанию, угрожая гневом божиим; их взоры обращают к небу для того, чтобы помешать им увидеть истинные причины несчастий и применить для лечения этих бед те лекарства, которые дает им природа.

§ 147.

Посильно втолковывая людям, что земля не есть их настоящая отчизна, что настоящая жизнь – лишь переход к будущей, что они не созданы для того, чтобы быть счастливыми в этом мире, что их государи получили свою власть от самого бога и лишь перед ним должны отчитываться в сделанных ими злоупотреблениях, что никому не разрешается сопротивляться им и так далее, – достигают увековечения беспутства королей и несчастья народов, интересы же наций подло приносят в жертву их государям. Чем больше мы будем рассматривать догмы и основы религии, тем больше станем убеждаться, что единственной их целью являются выгоды тиранов и священников, а никогда не выгоды общества.

Чтобы замаскировать бессилие своих глухих богов, религия добилась того, что внушила смертным веру, что постоянные несправедливости людей воспламеняют гнев небесный. Народы сами виноваты в тех злополучиях и несчастьях, которые они постоянно испытывают. Если беспорядки в природе лишь иногда дают чувствовать народам свои удары, их дурные правительства зато часто являются постоянными и непосредственными причинами, приносящими непрерывные бедствия, которые народы должны терпеть. Не честолюбию ли королей и вельмож, их нежеланию что-либо сделать, их порокам и притеснениям обязаны мы обычно тем, что существуют бесплодие, бедность, войны, эпидемии, разврат и все многочисленные скорпионы, опустошающие землю?

Постоянно обращая глаза людей к небу, заставляя их верить, что все беды происходят по причине гнева божьего, снабжая их недействительными и негодными средствами для облегчения мирских забот, священники, надо сказать, ставят своей единственной задачей помешать народам дойти до настоящих источников их бед и намереваются увековечить эти беды. Образ действий этих служителей религии напоминает образ действий тех бедных матерей, которые, не имея хлеба, усыпляют своих голодных детей, напевая песни либо давая им игрушки, чтобы заставить забыть мучащий детей голод.

Разве могут ослепленные с детства заблуждениями, привязанные невидимыми нитями к своим воззрениям, раздавленные паническим страхом, онемевшие от невежества народы знать истинные причины своих страданий? Народы думают излечиться от страданий, взывая к богам. Увы! Разве они не видят, что именем этих самых богов им приказывают подставить горло мечу их безжалостных тиранов, в коих народы могли бы найти бросающуюся в глаза причину бедствий, от которых они стонут и в защиту от коих они беспрестанно и бесполезно молят вмешательства неба?

Легковерные народы! При ваших злоключениях, вы можете удвоить свои молитвы, приношения, жертвы, осаждать свои храмы, резать бесконечное количество жертвенных животных, поститься, одетые в рубище и посыпая главу пеплом, тонуть в потоке собственных слез, добиться полного изнурения для того, чтобы обогатить ваших богов, – всем этим вы лишь обогатите своих священников. Небесные боги станут благоприятствовать вам лишь тогда, когда земные боги познают, что и они такие же люди, как вы, и станут заботиться о вашем благосостоянии так, как они должны о нем заботиться.

§ 148.

Государи небрежные, честолюбивые и извращенные являются действительными причинами общественных бедствий. Бесполезные, несправедливые, бесконечные войны опустошают землю. Жадные и деспотические правительства отнимают у людей благодеяния природы. Хищность царских дворов приводит в упадок земледелие, душит промышленность, порождает неурожаи, эпидемии, нужду. Небо не бывает ни жестоким, ни милостивым к гласу народов, зато их гордые земные государи обладают почти всегда медными сердцами.

Убеждать царей, что они, вредя своим подданным либо препятствуя благоденствию последних, должны бояться лишь одного бога, является разрушительным для здоровой политики и для нравов государей. Государи! Не богов, а ваши же народы оскорбляете вы, делая зло этим народам. И, рикошетом, самим себе вы делаете зло, когда управляете несправедливо.

Очень часто мы встречаем в истории религиозных тиранов, зато очень редко мы встречаем государей справедливых, бдительных, просвещенных. Монарх может быть благочестивым, ревностным в точном исполнении религиозных обязанностей, очень преданным своим священникам, щедрым по отношению к ним и в то же время быть лишенным всех добродетелей и всех качеств, необходимых для того, чтобы управлять. Религия для государей является инструментом, предназначенным для того, чтобы покрепче держать народы под ярмом.

Согласно добрым принципам религиозной морали тиран, в продолжение долгого царствования лишь притеснявший своих подданных, отбиравший у них плоды их работ, жертвовавший ими без всякой жалости во имя своего ненасытного честолюбия, завоеватель, вырезавший целые нации, бывший всю жизнь истинным бичом рода человеческого, могут вообразить себе, что для того, чтобы их совесть могла быть спокойной, и для того, чтобы искупить столько злодеяний, им достаточно броситься с плачем к ногам какого-нибудь священника, который обычно из трусливой угодливости утешает и успокаивает разбойника, для коего самое ужасное отчаяние было бы слишком слабым наказанием за зло, сделанное им на земле.

§ 149.

Искренно набожный государь является обычно очень опасным правителем для государства; легковерие предполагает всегда узость ума; набожность в большинстве случаев ослабляет то внимание, которое государь должен был бы уделять управлению своим народом. Послушный внушениям своих священников, он становится каждый миг игрушкой их капризов, зачинщиком их споров, орудием и соучастником их безумств, которым он придает очень большое значение. Среди губительнейших подарков, сделанных религией миру, одним из самых страшных следует считать этих набожных и усердных в божественных делах монархов, которые во имя идеи спасения своих подданных считают своим священным долгом их мучить, преследовать и уничтожать тех, кто мыслит не так, как они. Набожный человек во главе империи – это один из жесточайших бичей, которые небо в гневе своем могло дать земле. Один какой-либо священник – фанатик или плут, которого слушается легковерный и могущественный государь, – может повергнуть государство в расстройство, а мир в смятение.

Почти во всех странах священники и набожные люди облечены полномочиями формировать ум и сердце юных принцев, предназначенных к управлению народами. Какие знания могут иметь воспитатели подобного рода? Какими интересами могут быть они воодушевлены? Полные предрассудков, они представляют своим воспитанникам суеверие самой важной и священной вещью на свете, свои призрачные обязанности – самыми святыми обязанностями, нетерпимость и дух преследования – единственно создающими будущий авторитет. Они стремятся сделать из юного принца главу партии, неугомонного фанатика, тирана; они с самого начала удушают в нем разум и предостерегают, настраивают его против настоящих талантов и уговаривают предпочесть презренных, бесталанных людей, наконец они делают из него святошу, не имеющего ни малейшего представления ни о праве, ни о справедливости, ни об истинной славе, ни об истинном величии, лишенного знаний и добродетелей, необходимых для управления большим государством. Вот краткий план воспитания ребенка, предназначенного составить когда-либо счастье либо несчастье многих миллионов людей.

§ 150.

Священники выказывали себя всегда основоположниками деспотизма и врагами общественной свободы; их ремесло требует униженных и покорных рабов, у которых никогда не хватит смелости рассуждать. При неограниченной монархии нужно лишь управлять умом слабого и тупого государя, для того чтобы стать повелителем народов. Вместо того, чтобы вести народы к спасению их душ, священники всегда вели их к порабощению.

В благодарность за сверхъестественные права, которые религия выдумала для самых скверных государей, последние обычно объединяются со священниками, которые, будучи уверены во власти над мыслями самого государя, используют это для того, чтобы связать руки народам и держать их в ярме. Но тщетно тиран, укрывшись под эгидой религии, льстит себя надеждой, что он укроется от всех ударов судьбы; мнение – слабая защита, когда народы приходят в отчаяние. Сверх того священник является другом тирана постольку, поскольку ему выгодна тирания. Он проповедует бунт и разрушает идолы, им же самим созданные, когда находит, что они более не соответствуют интересам неба, – как он говорит, когда ему это выгодно и когда это соответствует исключительно его личным интересам.

Нам говорят, что государи, без сомнения, зная о всех выгодах, приносимых им религией, очень заинтересованы в поддержке ее всеми своими силами. Раз религиозные воззрения полезны тиранам, то совершенно ясно, что они невыгодны тем, кто правит всегда при помощи законов разума и справедливости. Оказывается ли в этих случаях в преимуществе тирания? Действительно ли заинтересованы государи в том, чтобы быть тиранами? Разве не лишена тирания истинного могущества – любви народа, какой бы то ни было прочности? Разве каждый разумный государь не видит, что деспот – это безумец, вредящий самому себе? Разве не должен каждый просвещенный государь остерегаться льстецов, которые стремятся усыпить его на краю пропасти, которую они отверзают перед его ногами?

§ 151.

Если лести священнослужителей удается развратить государей и сделать из них тиранов, то тираны, со своей стороны, обязательно развращают и вельмож, и народы. Когда управляет властитель несправедливый, бездушный, не имеющий никаких добродетелей, не знающий никакого другого закона кроме своей прихоти, нация обязательно должна развратиться. Разве этот властелин станет терпеть рядом с собой честных, просвещенных, добродетельных людей? Нет, ему нужны лишь льстецы, поддакиватели, подражатели, рабы, низкие и раболепные души, которые могут приспособиться к его вкусам; его двор распространяет заразу порока в низших сословиях. В государстве, глава которого развращен, все мало-помалу должно развратиться. Уже давно говорят, что государи приказывают делать все, что делают они сами.

Религия, далекая от того, чтобы быть уздой для государей, позволяет им впадать без боязни и угрызений совести в заблуждения, столь же пагубные для них самих, как и для наций, которыми они управляют. Обман какого бы то ни было человека никогда не проходит безнаказанно. Скажите государю, что он – бог, он тотчас же поверит, что у него нет ни к кому никаких обязанностей. Лишь бы только его боялись, тогда он не станет заботиться о том, чтобы его любили; он не станет признавать ни правил, ни связей со своими подданными, ни обязанностей в отношении этих последних. Скажите этому государю, что он должен отчитываться в своих действиях лишь перед самим богом – и тотчас же он станет действовать так, как будто бы он действительно не должен ни перед кем отчитываться.

§ 152.

Просвещенный государь понимает свои настоящие интересы; он знает, что его интересы связаны с интересами народа, коим он правит, он знает, что государь, управляющий лишь жалкими рабами, не может быть ни великим, ни могущественным, ни любимым, ни уважаемым; он знает, что справедливость, благодеяния, бдительность дадут ему гораздо больше прав над людьми, чем сказочные права, якобы сошедшие с неба, он чувствует, что религия полезна только для священников, но бесполезна обществу, которое она часто приводит в потрясение, что ее нужно сдерживать с целью помешать ей вредить. Наконец этот государь знает, что для того, чтобы царствовать со славой, необходимо создать хорошие законы, самому показать пример добродетели и не основывать свое могущество на лжи и призраках.

§ 153.

Служители религии старательно сделали из своего бога страшного, прихотливого и изменчивого тирана; он должен быть таким, чтобы приспособиться к их интересам, способным меняться. Бог, если бы он был справедливым и добрым без примеси прихоти и разврата, бог, который постоянно обладал бы качествами честного человека либо кроткого государя, никогда бы не подошел своим служителям. Священникам полезно, чтобы перед их богом дрожали, потому что в этом случае станут обращаться к ним за средствами успокоения от этих страхов.

Ни один человек не бывает героем в глазах своего лакея. Поэтому неудивительно, что бог, одетый своими священниками таким образом, чтобы причинять страх другим, редко внушает страх им самим и в очень малой степени влияет на их собственный образ действий. Поэтому мы видим, что священники во всех странах ведут себя очень свободно; под тем предлогом, что этого требует слава божья, они повсюду истребляют нации, унижают души, сводят на нет промышленность, сеют раздор. Честолюбие и алчность во все времена были господствующими страстями духовенства, повсюду священник ставит себя выше государей и законов: повсюду он занимается исключительно тем, чего требуют его надменность, корыстолюбие, деспотический и мстительный характер; повсюду он подменяет искуплениями, жертвоприношениями, церемониями и таинственными обрядами, одним словом – прибыльными для него церемониями, общественно-полезные добродетели.

Дух захватывает, и разум стынет при виде смешных обрядов и жалких средств, изобретенных служителями божьими в разных странах для того, чтобы очистить души и сделать небо милостивым к народам. Здесь отрезают кусочек крайней плоти у ребенка, для того чтобы он этим заслужил божье благоволение; там ему выливают воду на голову, чтобы омыть его от грехов, которые он никак еще не мог совершить; то ему велят погрузиться в реку, вода которой обладает силой смыть всяческие скверны; то ему запрещают определенные кушанья, употребление которых не замедлит вызвать гнев небес; в других странах предписывают грешнику периодически приходить к священнику, который частенько бывает еще большим грешником, и признаваться в своих грехах и так далее, и т. п.

§ 154.

Что сказали бы мы о шарлатанах, которые, выходя каждый день на базарную площадь, стали бы нам превозносить качество своих снадобий, говорили бы, что действие этих снадобий бесспорно лечит болезнь, в то время как мы находили бы у самих лекарей те же немощи, которые они лечат у других? Большое ли доверие будем мы иметь к рецептам этих шарлатанов, кричащих изо всех сил: принимайте наши лекарства, они действуют наверняка, они вылечивают всех, кроме нас самих? Что бы подумали мы, увидев, что эти самые шарлатаны всю свою жизнь жалуются, что их лекарства не производят никогда никакого действия на больных, принимающих эти лекарства? Наконец какое представление получили бы мы об уме простолюдина, который, несмотря на все эти откровенные признания, не переставал бы очень дорого платить за лекарства, бесполезность коих доказывается решительно всем? Священники подобны алхимикам, отважно заявляющим, что они обладают секретом делать золото, в то время как у них едва ли найдется одежда, чтобы прикрыть их наготу.

Служители религии беспрерывно декламируют об испорченности века и громко жалуются на то, что их уроки дают малые результаты, в то самое время как они уверяют нас, что религия – это лекарство от всех болезней, настоящая панацея против всех бедствий человеческого рода. Эти священники сами серьезно больны, но люди, несмотря на это, продолжают посещать их лавочки и верить их божественным противоядиям, которые, по их собственному признанию, не вылечивают никого!

§ 155.

Религия, особенно у современных народов, завладев моралью, совершенно затемнила ее принципы. Она сделала людей антиобщественными в силу исполняемых ими обязанностей; она заставила их сделаться бесчеловечными ко всем инакомыслящим. Богословские споры, одинаково непонятные для обеих партий, ожесточившихся друг против друга, потрясали империи, вызывали революции, губили государей, опустошали всю Европу; эти презренные раздоры не могли потухнуть даже тогда, когда их заливали реками крови.

После исчезновения язычества народы возвели в религиозный принцип стремление каждый раз приходить в бешенство, как только они увидят появление некоего воззрения, которое кажется их священниками противным святому учению. Последователи религии, которая проповедует, казалось бы, лишь милость, согласие и мир, показывали себя более свирепыми, чем людоеды либо дикари всякий раз, когда доктора богословия подстрекали их к истреблению братьев. Нет такого преступления, которого не свершили бы люди, желая угодить божеству либо умилостивить его гнев.

Представление о страшном боге, которого рисуют в своем воображении деспотом, обязательно должно сделать злыми его подданных. Страх порождает рабов, а рабы трусливы, низкопоклонны, жестоки и считают, что им все разрешено, когда они хотят либо заслужить благоволение, либо избегнуть гнева своего господина, которого они боятся. Лишь свобода мысли может дать людям величие души и человечность. Понятие же о боге-тиране может сделать из них только рабов, мерзких, гнусных, вздорных и нетерпимых.

Всякая религия, предполагающая быстро раздражающегося, ревнивого, мстительного, обидчивого в отношении своих прав и этикета бога, такого ничтожного, что он может оскорбляться высказываемым о нем мнением, такого несправедливого, чтобы требовать от всех одинаковых понятий о его сущности, – такая религия обязательно должна быть несправедливой, антиобщественной, кровожадной. Поклонники подобного бога не хотят поверить, что они, не совершая преступления, могут перестать ненавидеть либо хотя бы уничтожать всех тех, на кого им указывают как на противников их бога; они думают, что жить в добром согласии с бунтующим – значило бы вызвать неприязнь их небесного монарха. Разве любить то, что бог ненавидит, не значит самому подвергнуться его неумолимой ненависти?

Гнусные гонители и вы, мракобесы-людоеды! Разве вы не чувствуете постоянно безумие и несправедливость вашего нетерпимого характера? Разве вы не видите, что человек не является властелином своих религиозных воззрений, своего легковерия либо неверия, как не является властелином языка, которому научился с детства и коего не может изменить? Разве сказать человеку, чтобы он стал мыслить так же, как и вы, не то же самое, что пожелать, чтобы иностранец выражался так же, как и вы? Разве наказывать человека за заблуждение – это не значит наказывать человека за то, что он воспитан не так, как вы?

Если я не верю в бога, то разве можно изгнать из моих мозгов доводы, поколебавшие мою веру? Если бог дал человеку свободу осуждать себя на адские мучения, зачем же вы мешаете ему? Разве вы благоразумнее либо мудрее бога, за попранные права которого хотите мстить?

§ 156.

Нет ни одного верующего человека, который, в зависимости от своего темперамента, либо не ненавидел бы, либо не презирал бы, либо не жалел бы последователей всякой другой секты. Господствующая религия (которая всегда является религией государя и армии) всегда дает чувствовать свое превосходство крайне жестокими и несправедливыми способами более слабым сектам. Истинной терпимости нет еще на земле; повсюду поклоняются ревнивому богу, причем каждая нация считает, что этот бог является лишь ее другом с исключением из этой дружбы всех остальных наций.

Всякий народ хвалится, что лишь он один поклоняется истинному богу, всеобъемлющему богу, царю всей природы. Но когда начинаешь анализировать этого царя мира, то убеждаешься, что каждое общество, каждая секта, каждая религиозная партия либо группка делает из этого столь могущественного бога плохого государя, заботы и блага которого распространяются лишь на малое число подданных, которые одни лишь претендуют на право пользования его милостями, ни в коем случае не раздаваемых им никому другому.

Основатели религий и священники, которые их поддерживают, видимо намереваются отделить свои нации, путем своих учений, от всех остальных наций; они хотят по определенным признакам отделять свое собственное стадо; они дали поклонникам богов, враждебных другим богам, свои верования, догматы и церемонии; они уверяют повсюду, что другие религии нечестивы и отвратительны. С помощью такого недостойного обмана эти честолюбивые мошенники полностью овладели умами своих последователей, сделали последних антиобщественными и заставили их смотреть как на отверженных на тех, чьи верования и представления не сходятся с их собственными. Вот как религия добилась ожесточения сердец и навсегда изгнала из них ту привязанность, которую человек Должен чувствовать к себе подобным. Чувства общественности, мягкости, человечности – эти первые добродетели всякой морали – совершенно несовместимы с религиозными предрассудками.

§ 157.

Всякая национальная религия создана с целью сделать человека тщеславным, антиобщественным и злым; первым шагом к человечности является разрешение мирно исповедывать верования и мнения, которые подходят ему. Но такое поведение не может нравиться служителям религии, которые хотят иметь право тиранить людей за все до их мыслей включительно.

Слепые набожные государи! Вы ненавидите, преследуете, казните еретиков потому, что уверены, будто эти несчастные не нравятся богу. Но разве не говорите вы, что ваш бог полон благости? Как же вы надеетесь понравиться ему своими варварскими поступками, которые он необходимо должен осудить? Кроме того, кто говорит вам, какие воззрения не нравятся вашему богу? Священники. Но кто гарантирует вам, что ваши священники сами никогда не ошибаются и не хотят ввести вас в заблуждение? Те же священники. Государи! Слушая лишь опасные слова ваших священников, вы совершаете самые жестокие и очевидные преступления, желая угодить божеству.

§ 158.

«Никогда, – говорит Паскаль, – не делают зло так объемлюще и весело, как в том случае, когда его делают из ложного принципа» («Мысли Паскаля», XXXVIII). Нет ничего более опасного, чем религия, которая ослабляет узду дикости народа и оправдывает в его глазах самые черные преступления; народ не чувствует себя больше ограниченным в своей жестокости, поскольку он верит, что эта жестокость дозволена его богом, и поскольку ему говорят, что всякое деяние, сделанное во имя интересов бога, становится дозволенным.

Дело касается религии? Следовательно самые цивилизованные народы могут превратиться в настоящих дикарей и считать, что им все позволено. Они выказывают себя более жестокими, когда им кажется, что они будут приятнее богу, дело коего, как они воображают, не может быть поддержано без достаточного пыла.

Все религии мира допускают бесчисленные преступления. Иудеи, опьяненные обещаниями своего бога, присвоили себе право истреблять целые нации. Основываясь на предсказаниях своих богов, римляне, настоящие разбойники, завоевали и разгромили мир. Арабы, воодушевленные их божественным пророком, пошли с железом и огнем на христиан и идолопоклонников. Христиане под предлогом распространения их святой религии сотню раз заливали кровью восточное и западное полушария.

Во всех событиях, благоприятствующих их собственным интересам, называемых ими всегда делом божьим, священники показывают нам всегда перст божий. По этому принципу набожные люди имеют счастье видеть перст божий в восстаниях, в резне, в цареубийствах, в преступлениях, в проституции, в гнусностях, и если только эти вещи способствуют успехам религии, то не упускают случая сказать, что бог пользуется всеми средствами для Достижения своих целей.

Есть ли что-либо, более способное уничтожить всякое представление о морали в человеческих умах, чем уверение, что бог, столь могущественный и совершенный, частенько бывает принужден пользоваться преступлением для достижения своих намерений?

§ 159.

Когда жалуются на те ужасы и беды, которые религия столько раз порождала на земле, нам тотчас же отвечают, что эти эксцессы не присущи религии и что они являются печальными следствиями человеческих страстей. Однако мне хочется спросить: кто же спустил с цепи эти страсти? Ясно, что религия; религиозное усердие делает людей бесчеловечными и оправдывает наибольшие подлости. Не доказывают ли эти беспорядки, что религия, вместо того чтобы сдерживать человеческие страсти, лишь закрывает их покрывалом, освящающим их, и что ничто не могло бы быть полезней, чем сдернуть это священное покрывало, которому люди столь часто дают ужасное употребление. От скольких ужасов избавилось бы общество, если бы злых людей лишили этого покрова, столь удобного, чтобы волновать общество!

Вместо того, чтобы поддерживать мир среди людей, священники стали для них фуриями, сеющими раздор. Ссылаясь на свою совесть, они утверждают, что получили от неба право быть вздорными, наглыми и мятежными! Не считают ли себя служители господа обиженными, и не утверждают ли они, что величие божье оскорблено всякий раз, когда государи имеют намерение мешать либо вредить им? Священники напоминают ту сварливую женщину, которая кричит: «к черту! подохни! убей тебя бог!» как только муж протянет свои руки, чтобы защититься от ее ударов.

§ 160.

Невзирая на кровавые трагедии, частенько разыгрываемые религией в этом мире, нам непрестанно повторяют, что мораль немыслима без религии. Если бы мы судили о богословских воззрениях по вызываемым ими следствиям, мы были бы вправе заранее сказать, что всякая мораль совершенно не совместима с религиозными воззрениями людей.

Нам говорят беспрестанно: подражайте богу. О! Хорошенькая мораль была бы у нас, если бы мы стали подражать богу! Каков бог, которому мы должны подражать? Бог ли это деистов? Но как же этот бог может служить для нас постоянным образцом доброты? Если он создатель всего, значит он одинаково создал и добро, и зло, которые мы видим в нашем мире; если он создатель порядка, значит он создал и беспорядок, который не должен был бы иметь места без его разрешения. Если он создает, то он и разрушает; если он вызывает к жизни, то он и умерщвляет; если он жалует изобилие, богатство, процветание, мир, то он допускает либо ниспосылает лишения, нищенство, несчастия, войны. Как можно взять за образец беспрестанные благодеяния бога деизма, то есть естественной религии, благоприятное расположение коего к нам разрушается каждое мгновение воем тем, что происходит на наших глазах? Для морали нужна менее зыбкая база, чем пример бога, образ действий которого меняется и которого можно объявить добрым, лишь решительно закрывая глаза на зло, которое он каждое мгновение делает сам либо допускает делать в этом мире.

Станем ли мы подражать Юпитеру, очень доброму, очень великому богу языческой древности? Подражать такому богу – значит взять за образец мятежного сына, отнявшего трон у своего отца и изуродовавшего последнего. Это значит подражать скандалисту, прелюбодею, кровосмесителю, беспутнику, образ действий которого заставит покраснеть всякого здравомыслящего смертного. До чего бы дошли люди при язычестве, если бы они, вслед за Платоном, вообразили себе, что добродетель состоит в подражании богам!

Следует ли подражать богу иудеев? Разве мы найдем в Иегове образец нашего поведения? Это – в действительности дикий бог, действительно созданный для тупого, жестокого и безнравственного народа; это бог всегда гневающийся, внушающий месть, не знающий жалости, требующий резни, грабежа, антиобщественности; одним словом – это бог, образ действий которого не, может служить образцом для честного человека и может найти подражателя лишь в атамане разбойничьей шайки.

Станем мы подражать, стало быть, Иисусу, богу христиан? Может ли этот бог, умерший во имя того, чтобы умилостивить неумолимый гнев своего отца, явить нам пример, которому должны следовать люди? Увы! Мы видим в нем бога, вернее сказать, фанатика, мизантропа, который, погрузившись сам в нищету и проповедуя отверженным, будет учить их быть бедняками, бить и удушать свою плоть, ненавидеть радость, искать страдания, презирать самих себя; скажет им, чтобы они бросили отцов, матерей, родственников, друзей, чтобы следовать за ним. Прекрасная мораль, скажем мы вам! Она несомненно восхитительна; она имеет право называться божественной, потому что она не годится для людей. Но не создана ли эта столь возвышенная мораль для того, чтобы сделать добродетель ненавистной? По этой столь прославленной морали человеко-бога христиан его ученики являются в этом низменном мире истинными Танталами, мучимыми жаждой, которую им никогда не разрешается утолить. Не дает ли нам подобная мораль чудовищного представления о творце природы? Если, как утверждают, он создал все для того, чтобы этим пользовались его создания, то что за причуда запретить им пользование теми благами, которые он создал для них? Разве не является тогда удовлетворение, которого люди беспрестанно жаждут, ловушкой, расставленной богом, чтобы поймать врасплох человеческую слабость?

§ 161.

Последователи Христа непрочь были бы, чтобы мы смотрели как на чудо на основание их религии, выказывающей себя во всем прямо противоположной природе, противостоящей всем сердечным наклонностям, враждебной чувственным удовольствиям. Но суровость какого-либо учения делает его более чудодейственным лишь в глазах простонародья. Та же наклонность, которая заставляет почитать непонятные тайны божественными и сверхъестественными, заставляет восхищаться как божественной и сверхъестественной – моралью, непригодной в практической жизни и превосходящей человеческие возможности.

Восхищаться какой-либо моралью и применять ее на практике – две совершенно различные вещи. Все христиане не перестают восхищаться и превозносить евангельскую мораль, но на практике она применяется лишь крохотной кучкой святых, которыми восхищаются остальные люди; эти же последние сами отказываются подражать образу действий святых под тем предлогом, что для этого у них недостает сил либо божьей благодати.

Вся вселенная более либо менее заражена религиозной моралью, основанной на мысли, что для того, чтобы быть угодным божеству, крайне необходимо сделаться несчастным на земле. В разных частях земного шара мы видим кающихся, отшельников, факиров, фанатиков, которые, кажется, глубоко изучили средства истязания в честь существа, доброту которого все прославляют! Религия в сущности своей является врагом человеческой радости и благосостояния. Блаженны нищие, блаженны плачущие, блаженны страждущие, несчастье тем, у кого изобилие и радость. Таковы редкостные открытия, провозглашаемые христианством!

§ 162.

Что представляет собой святой во всех религиях? Это человек, который молится, постится, истязает себя, покидает мир, человек который, как сыч, радуется лишь одиночеству, отказывает себе во всех удовольствиях, пугается всякого предмета, могущего отвлечь его хотя бы на миг от фанатических размышлений. Добродетельно ли это? Хорошо ли для самого себя и полезно ли для других существо подобного рода? Не рассыпется ли общество, и не впадут ли люди в состояние дикости, если каждый будет так безумен, чтобы хотеть стать святым?

Совершенно очевидно, что буквальное и суровое применение на практике божественной морали христиан неизбежно вызовет развал наций. Христианин, который пожелал бы стремиться к совершенству, принужден был бы устранить из своего ума все то, что может отвратить от неба – его настоящего отечества; он Должен видеть на земле лишь соблазны, ловушки и возможности погубить себя. Он должен бояться науки, вредоносной для веры, он должен избегать промышленности, как средства стяжания богатств, чрезвычайно опасных в деле спасения; он должен отказаться от чинов и почестей, как средств, способных вызвать у него гордость и отвлечь от заботы о своей душе. Одним словом, возвышенная мораль Христа, не будь она практически неприменимой, разорвала бы все общественные связи.

Святой в миру не более полезен, чем святой в пустыне, святой приносит с собой в мир мрачный, недовольный и часто неугомонный нрав; рвение обязывает его иногда, в согласии с совестью, потрясать общество мыслями либо мечтами, которые тщеславие заставляет его принять за вдохновение свыше. Анналы всех религий полны записями о беспокойных святых, о несговорчивых святых, о бунтующих святых, прославившихся опустошениями, которые во имя вящей славы божьей они причинили в мире. Если святые, живущие в уединении, бесполезны, то святые, живущие в миру, иногда бывают очень опасны.

Суетное желание играть роль, желание прославиться в глазах неразумного народа путем причудливого образа действий обычно образует отличительные черты характера великих святых. Гордость убеждает их в том, что они – выдающиеся люди, сильно возвышающиеся над обычной человеческой натурой, значительно более совершенные, чем другие, любимцы, на которых бог смотрит с гораздо большей приязнью, чем на остальных смертных. Униженность святого обычно является гордостью, гораздо более сконцентрированной, чем гордость обычных людей. Лишь смешное тщеславие может склонить человека к постоянной войне со своей собственной природой.

§ 163.

Мораль, противоречащая человеческой природе, ни в коем случае не создана для человека. Но, скажете вы, природа человека развращена. В чем состоит этот разврат, на котором вы настаиваете? В том ли, что у человека имеются страсти? Но разве страсти не являются сущностью человека? Разве не должен он искать, желать, любить все то, что будет либо, как он думает, может быть полезно для его счастья? Разве не должен он бояться либо избегать того, что кажется ему неприятным или гибельным для себя? Зажгите эти страсти во имя полезных вещей; свяжите благополучие человека с этими самыми вещами; отвратите его чувствительными и понятными мотивами от того, что может повредить то ли ему, то ли другим, и вы сделаете его разумным и добродетельным существом. Человек без страстей был бы одинаково безразличен к низости и добродетели.

Священные доктора! Вы повторяете нам ежесекундно, что человеческая природа испорчена; вы кричите нам, что всякая плоть портит свой путь, вы говорите нам, что природа дает нам лишь наклонности к беспутству. В таком случае вы обвиняете вашего бога в том, что он не мог либо не хотел, чтобы эта природа сохранила свои первоначальные совершенства. Если природа развратилась, почему же бог не исправил этого? Христианин тотчас начнет уверять меня, что человеческая природа исправлена; что смерть его бога восстановила ее в неприкосновенности. Как, – возражу ему я, – вы утверждаете, что человеческая природа, невзирая на смерть бога, все еще развращена? Следовательно ваш бог умер зря? Куда делись всемогущество и победа бога над дьяволом, если верно, что последний сохранил еще власть над миром, которым, по-вашему же, он всегда обладал?

Смерть, по христианскому богословию, есть оплата грехов. Это мнение соответствует мнению некоторых варварских и диких наций, воображающих, что смерть человека всегда является сверхъестественным следствием божьего гнева. Христиане верят, будто Христос освободил их от грехов, в то время как они могут видеть, что приверженцы их религии, как и других, умирают.

Говорить, что Иисус Христос освободил нас от грехов, разве не все равно, что сказать, будто судья оправдал виновного, в то время как мы видим этого преступника, посылаемого на казнь?

§ 164.

Если, закрыв глаза на все то, что происходит в мире, вы захотели бы положиться на приверженцев христианской религии, то подумали ли бы вы, что явление их божественного спасителя произвело самую необычайную революцию и самое совершенное преобразование в человеческих нравах?

«Мессия, – как говорил Паскаль, – должен был сам произвести на свет великий, избранный народ, святой и особенный; должен был сам руководить им, питать, ввести в страну покоя и святости, возвратить его богу святым; сделать из этого народа храм божий; спасти его от гнева божьего, освободить от необходимости грешить; дать этому народу законы; вписать эти законы в сердце народное; защищать его перед богом; раздавить голову демона и так далее» («Мысли Паскаля», XV).

Этот великий человек забыл показать нам тот народ, над которым его божественный мессия проделал те изумительные действия, о которых Паскаль говорит так напыщенно. Казалось бы, что до настоящего времени такого народа совсем не существовало на земле.

Как только начнешь анализировать нравы христианских наций и выслушаешь жалобы их священников, то вынужден будешь сделать вывод, что их бог, Иисус Христос, проповедовал бесплодно, умер, не имея успеха, что его всемогущие желания еще находят в людях сопротивление, над которым этот бог либо не может, либо не хочет торжествовать. Мораль этого божественного учителя, которой его ученики так сильно восхищаются и так слабо проводят на практике, выполнялась в течение века полудюжиной темных святых, фанатиков и неведомых монахов, которые одни только будут иметь счастье блистать при дворе небесном; все же остальные смертные, хотя и искупленные кровью этого бога, станут добычей вечного огня.

§ 165.

Когда человеку приходит охота грешить, он не очень-то думает о своем боге. Больше того, сколько бы грехов ни совершил человек, он всегда льстит себя надеждой, что бог смягчит для него жестокость своих приговоров. Ни один смертный не верит всерьез, что его поведение может осудить его на адские муки. Хотя он боится страшного бога, который заставляет его дрожать, все же всякий раз, когда он бывает сильно искушен, то поддается и видит лишь бога милосердного, представление о коем успокаивает его. Плохо ли он делает? Он надеется, что время исправиться еще не ушло, и обещает себе когда-нибудь покаяться.

В религиозной аптеке имеются вернейшие средства для успокоения совести, – священники во всех странах обладают секретом, как обезоружить гнев небесный. Однако если верно, что божество умилостивляется молитвами, просьбами, жертвоприношениями, покаяниями, то нельзя говорить, что религия обуздывает человеческое беспутство; человечество будет сначала грешить, а затем искать средства для умилостивления бога. Каждая религия, которая очищает и обещает отпущение грехов, если и удерживает кого-либо, то огромное количество людей она воодушевляет на то, чтобы делать зло.

Несмотря на свою неизменность, бог во всех религиях мира является настоящим протеем. Священники представляют его то вооруженным суровостью, то полным милосердия и ласковости, то жестоким, безжалостным, то позволяющим себя легко смягчить покаянием и слезами грешников. Следовательно люди видят бога с той стороны, которая больше всего подходит к их сегодняшним интересам. Всегда свирепый, бог оттолкнул бы от себя своих поклонников либо вселил бы в них отчаяние. Людям нужен бог, гневающийся и умилостивляющийся; если его гнев ужасает несколько трусливых душ, то милость его успокаивает смелых злодеев, которые к тому же считают, что рано или поздно они найдут средства помириться с ним. Если божий суд страшен нескольким робким ханжам, которые в силу своего темперамента и привычки не способны уже к совершению зла, то сокровищница милосердия божьего успокаивает величайших преступников, которые позволяют себе надеяться, что они могут соучаствовать в ней вместе со всеми остальными людьми.

§ 166.

Люди в большинстве случаев редко думают о боге или, во всяком случае, не очень заняты этой мыслью. Представление о боге так мало определенно, оно так печально, что может надолго задержаться лишь в воображении нескольких мечтателей, грустных и меланхоличных, которые отнюдь не составляют большинства жителей этого мира. Простолюдин ничего не понимает в представлении о боге; слабые мозги человека из народа становятся в тупик, лишь только он захочет подумать об этом. Деловой человек думает только о своих делах, придворный – о затеянных им интригах, светские люди, женщины, молодежь – о своих удовольствиях: развлечения быстро стирают из их памяти утомительные понятия о религии. Гордецы, скупцы, скандалисты заботливо отстраняют от себя умовоззрения, слишком слабые для того, чтобы противостоять различным их страстям.

Кому же внушает страх представление о боге? Некоторым расслабленным, печальным и разочаровавшимся в этом мире людям; некоторым людям, у которых страсти уже умерли, то ли под влиянием возраста, то ли болезней, то ли ударов судьбы. Религия обуздывает лишь тех, кого темперамент либо действительность уже образумили. Боязнь бога мешает грешить лишь тем, кто этого либо не хочет больше, либо кто не в состоянии уже грешить.

Сказать людям, что божество наказывает преступления в этом мире, значит предвосхитить факт, которому опыт противоречит на каждом шагу. Ничтожнейшие из людей являются обычно судьями мира, и им фортуна дарит свои милости. Отсылать нас в другой мир, чтобы мы убедились в суде божьем, все равно, что отсылать нас к догадкам, чтобы при их помощи разрушить факты, в коих нельзя усомниться.

§ 167.

Никто не думает о будущей жизни, когда он сильно увлечен предметами, встречаемыми ими здесь в земной жизни. В глазах страстного любовника присутствие его возлюбленной гасит адское пламя, а ее очарование затмевает все райские удовольствия. Женщина! Ты говоришь, что бросаешь своего возлюбленного ради своего бога! Это значит, что твой возлюбленный больше уже не является таковым в твоих глазах либо что твой возлюбленный бросил тебя и теперь необходимо заполнить пустоту, образовавшуюся в твоем сердце.

Нет ничего более обычного, чем видеть людей гордых, извращенных, развратных и безнравственных, исповедующих некую религию, а зачастую выказывающих даже усердие в интересах этой религии; если они этого еще не делают, то надеются делать когда-нибудь; они оставляют себе религию про запас в качестве снадобья, которое рано или поздно должно будет успокоить их в том зле, которое они еще только намереваются сделать. Кроме того партия святош и священников очень многочисленна, очень действенна, очень могущественна, и совсем не удивительно, что плуты и мошенники ищут ее помощи для достижения своих целей. На это нам ответят, без сомнения, что много честных людей преданы религии искренно и бескорыстно. Но разве прямота сердца всегда сопровождается светом мысли?

Нам указывают большое количество ученых, гениев, которые были привязаны к религии. Это доказывает лишь, что гении могут обладать предрассудками, могут быть малодушными, могут иметь воображение, увлекающее их и мешающее хладнокровно анализировать вещи. Религиозность Паскаля доказывает лишь, что и гений может иметь пункт помешательства и быть слабым, как ребенок, чтобы слушаться голоса предрассудков. Паскаль сам сказал нам, что ум может быть сильным и в то же время узким; обширным и в то же время слабым («Мысли Паскаля», XXXI).

А выше он же сказал: можно обладать здравым смыслом, но не по отношению ко всем вещам, ибо есть люди, обладающие здравомыслием в одних вещах, которые ослеплены, когда подходят к другим вещам.

§ 168.

Что такое добродетель с точки зрения богословия? Это, – говорят нам, – согласование человеческих действий с волей божьей. Но что такое бог? Это существо, которое никто не способен понимать и которое поэтому каждый изменяет на свой лад. А что такое воля божья? Это – то, что люди, видевшие бога либо которым бог внушил свою волю, передали нам о божьей воле. Кто же те, кто видел бога? Это либо фанатики, либо мошенники, либо гордецы, словам которых не очень-то следует верить.

Основывать мораль на боге, которого каждый человек рисует себе по-разному, которого каждый творит на свой лад, которого каждый приукрашивает согласно собственному темпераменту и собственным интересам, это, очевидно, значит основывать мораль на прихоти и воображении людей; это значит основывать ее на фантазиях какой-либо секты, группы, партии, думающих, что они имеют преимущество поклоняться истинному богу, чего лишены все прочие.

Устанавливать мораль либо человеческие обязанности на воле божьей – значит основывать ее на воле, мечтах, интересах тех, кто говорит от имени бога без боязни быть когда бы то ни было опровергнутыми. Во всех религиях одним только священникам дано право различать, что нравится и что не нравится богу; можно быть всегда уверенными, что они различают то, что нравится либо не нравится самим священникам.

Догматы, церемонии, мораль и добродетели, предписываемые всеми религиями мира, были явно рассчитаны на то, чтобы расширить власть либо увеличить выгоды основателей и служителей этих религий. Догматы темны, непонятны, страшны и по этому самому способны возбудить воображение и сделать простонародье более послушным воле тех, кто хочет властвовать над ним. Церемонии и обряды доставляют богатство и уважение священникам. Мораль и религиозные добродетели состоят в покорной вере, мешающей рассуждать, в униженной набожности, которая дает уверенность священникам в подчинении их рабов, в горячем усердии к интересам религии, иными словами к интересам этих самых священников. Все религиозные добродетели, совершенно очевидно, служат лишь пользе служителей религии.

§ 169.

Когда упрекают богословов в бесплодии их богословских добродетелей, эти ученые мужи напыщенно превозносят милосердие, нежную любовь к ближнему, которую христианство сделало существенной обязанностью своих последователей. Но, увы, что получится из этого мнимого милосердия, когда мы начнем анализировать поведение служителей господа? Спросите их, должны ли они любить своего ближнего либо делать ему добро, если он нечестивец, еретик, неверующий, то есть если этот ближний думает не так, как они. Спросите их, следует ли терпеть мнения, противоположные воззрениям той религии, которую они исповедуют. Спросите их, может ли государь оказать снисхождение тем, кто впал в заблуждения. Их милосердие тотчас же исчезнет, и господствующее духовенство скажет вам, что государь носит меч лишь для того, чтобы поддерживать интересы всевышнего; оно скажет вам, что из любви к ближнему этого последнего нужно преследовать, сажать в тюрьмы, изгонять, сжигать. Вы отыщете терпимость лишь у нескольких священников, которые и сами преследуемы, но которые отбросят в сторону христианское милосердие, когда, они, в свою очередь, смогут преследовать других.

Христианская религия, на заре своей проповедуемая нищими и обездоленными, усиленно советовала давать милостыню, называя это милосердием; религия Магомета также делает милостыню неизбежной вещью. Ничто, без сомнения, так не соответствует духу человечности, как помогать несчастным, одевать голых, протягивать руку помощи тем, кто находится в нужде. Но не было ли бы разве более человечным и милосердным предупредить нужду и помешать увеличению количества бедных? Если бы религия вместо того, чтобы обожествлять государей, учила бы их уважать собственность подданных, быть справедливыми, пользоваться лишь своими законными правами, то не видно было бы в их государствах такого большого количества нищих. Алчное, несправедливое, тираническое правительство умножает нужду; тяжесть налогов порождает упадок духа, лень, бедность, которые в свою очередь дают расцвести воровству, убийствам и другим преступлениям всякого рода. Если бы государи обладали большей человечностью, милосердием, справедливостью, то их государства не были бы населены столькими несчастными, что становится невозможным помочь их бедам.

Христианские и магометанские государства имеют много больниц, просторных и богато содержимых, требующих от нас восхищения набожным милосердием королей и султанов, построивших эти больницы. Но разве не было бы более человечным хорошо управлять народами, доставлять им достаток, развивать и поощрять промышленность и торговлю, дать им уверенность, что именно они будут пользоваться плодами своих трудов, чем давить их под ярмом деспотизма, разорять бессмысленными войнами, доводить их до нищеты, чтобы удовлетворять самих себя невоздержной роскошью и затем строить пышные дворцы, которые могут вместить лишь очень маленькое количество тех, кого они обездолили? Религия своими добродетелями лишь обманывала людей; вместо того, чтобы предупредить зло, она всегда применяла в борьбе с последним лишь бессильные помочь снадобья.

Служители неба всегда могли извлекать выгоду из бедствий других людей; общественное бедствие было, так сказать, их стихией; они повсюду соглашались управлять имуществом бедняков, раздавать милостыню, хранить благотворительные средства. Этим они расширяли и поддерживали во все времена свою власть над несчастными, которые обычно составляют самую большую, самую беспокойную, самую мятежную часть общества. Следовательно величайшие беды превращаются в источник прибыли слуг господних!

Христианские священники говорят нам, что имущество, коим они обладают, это – имущество бедных, и утверждают под этой маркой, что их имущество священно. Вследствие этого государи и народы торопились сосредоточить в их руках земли, доходы и сокровища. Под предлогом раздачи милостыни наши духовные проводники стали крайне богатыми и используют на глазах обедневших наций эти богатства, которые были предназначены только для несчастных; эти последние, далекие от того, чтобы роптать, аплодируют святой щедрости, обогащающей одну лишь церковь, но очень редко способствующей облегчению участи бедняков.

По основам христианства бедность сама по себе является добродетелью, и эту-то добродетель государи и священники велят крайне строго соблюдать своим рабам. Под влиянием этих идей большое количество набожных христиан отказалось по собственной воле от губительных земных богатств, роздало свое имение нищим и удалилось в пустыни, чтобы жить там в добровольной бедности. Но скоро этот энтузиазм, это сверхъестественное желание бедности должно было уступить природе. Наследники бедняков-добровольцев начали продавать набожным людям молитвы и их могущественное заступничество перед лицом божества; они стали богатыми и сильными; таким образом монахи, отшельники стали жить в праздности и под предлогом раздачи милостыни стали нагло пожирать достояние бедняков.

Нищете духа религия всегда придавала наибольшее значение. Основная добродетель всех религий, то есть полезная ее служителям, это – вера. Она состоит из безграничного легковерия, позволяющего верить без проверки всему тому, что толкуют о божестве те, кто заинтересован, чтобы верили. При помощи этой чудесной добродетели священники становятся судьями и справедливости, и несправедливости, и добра, и зла; им очень легко заставлять делать преступления, когда у них является нужда в преступлениях для достижения их собственных целей. Эта предполагаемая вера была источником самых больших преступлений, когда-либо совершенных на земле.

§ 170.

Тот, кто первый сказал нациям, что если нанести какой-либо вред людям, то прощения следует просить у бога, умилостивлять его дарами, приносить ему жертвы, – видимо разрушил истинные принципы морали. По этому представлению люди воображают себе, что можно и от царя небесного, как от царя земного, получить разрешение быть несправедливыми и злыми либо, по меньшей мере, прощение того зла, которое они свершили.

Мораль основана на отношениях, нуждах, постоянных интересах обитателей земли. Отношения же, существующие между людьми и богом, либо совершенно неизвестны, либо существуют лишь в воображении. Религия, соединяя бога с людьми, явственно ослабила связи, соединяющие людей между собой. Смертные воображают, что они могут безнаказанно вредить друг другу, давая достаточное удовлетворение всемогущему существу, за которым предполагается право прощать все оскорбления, нанесенные его созданиям.

Разве есть что-нибудь более способное успокоить злодеев и дать им мужество совершить преступление, чем утверждение, что имеется невидимое существо, обладающее правом прощать им несправедливости, хищничество, вероломство, вред, который они могут нанести обществу? Мы видим, как, поощряемые этими гибельными представлениями, наиболее развращенные люди пускаются на величайшие преступления и верят, что загладят эти преступления, взывая к милосердию божьему. Их совесть спокойна, потому что какой-нибудь священник уверил их, что небо безоружно перед искренним раскаянием, бесполезным для мира. Этот священник утешает их именем бога, если только они согласны, в искупление своих грехов, разделить со служителями бога плоды их разбоев, их мошенничеств и злодеяний.

Мораль, связанная с религией, необходимо подчинена последней. В уме набожного человека бог должен быть впереди своих созданий, нужно быть ему более послушными, чем людям. Интересы небесного царя должны быть превознесены над интересами слабых смертных. Но интересы неба – это, совершенно явно, интересы служителей неба; отсюда следует с очевидностью, что во всех религиях священники, под предлогом соблюдения интересов неба либо славы божьей, могут уничтожить обязанности человеческой морали, когда последние не согласуются с теми обязанностями, которые бог вправе налагать на людей. Кроме того тот, кто может прощать преступления, не должен разве иметь права распоряжаться совершением этих преступлений?

§ 171.

Нам говорят все время, что без бога не могли бы существовать и моральные обязанности, что людям и даже самим государям нужен законодатель, настолько могущественный, чтобы он мог их обязать делать или не делать что-либо. Моральная обязанность предполагает закон, но этот закон родится из вечных и необходимых соотношений вещей между собой, соотношений, не имеющих ничего общего с существованием бога. Правила поведения людей вытекают из их собственной природы, которую они способны познать, а не из природы божества, о которой они не имеют ни малейшего представления; эти правила обязывают нас, то есть в зависимости от их исполнения нас уважают либо презирают, любят либо ненавидят, мы заслуживаем награды либо наказания, бываем счастливы либо несчастны. Закон, обязывающий человека не вредить самому себе, основан на природе разумного существа, которое вне зависимости от того, каким образом оно произошло и какой будет его судьба в том мире, куда оно уйдет отсюда, по своей сущности вынуждено активно искать счастья и избегать зла, любить удовольствия и бояться страданий. Закон, обязывающий людей не вредить другим и делать им добро, основан на природе разумных существ, живущих в обществе, которое по своей сущности должно презирать тех, кто не делает ему никакого добра, и питать отвращение к тем, кто противодействует его счастью.

Существует ли бог, либо не существует, и, чтобы он ни говорил, если существует, – моральные обязанности людей всегда одинаковы, поскольку природа человеческая неотъемлема от людей и поскольку они являются разумными существами. Разве люди нуждаются в боге, которого не могут познать, в невидимом законодателе, в таинственной религии, в призрачных страхах, чтобы понять, что всякое излишество ведет, совершенно очевидно, к разрушению их организма, что для того, чтобы предохранить себя, необходимо воздерживаться; чтобы заставить других любить себя, нужно им делать добро; что делать людям зло – это значит наверняка навлечь на себя месть и ненависть?

Если бы не было закона, не было бы и греха. Нет ничего более ложного, чем это положение. Достаточно, чтобы человек был тем, что он есть, то есть разумным существом, и тогда он отличит, что именно нравится ему и что не нравится. Достаточно, чтобы человек знал, что и другой человек, подобно ему, существо разумное, и тогда он не сможет не знать, что полезно либо вредно этому человеку. Достаточно, чтобы человек нуждался в себе подобном, и тогда он будет знать, что должен бояться возбуждать в этом человеке недружелюбные чувства по отношению к себе. Следовательно чувствующему и мыслящему существу достаточно лишь чувствовать и думать для того, чтобы узнать, что оно должно делать в отношении себя и других. Я чувствую, и другой человек чувствует, как и я. Вот основание всякой морали.

§ 172.

Мы можем судить о качестве морали лишь в зависимости от ее соответствия природе человека. После того, как проверим наше утверждение, мы будем вправе отбросить ее, если найдем противоречащей благу человечества. Каждый, кто всерьез размышлял о религии и ее сверхъестественной морали, каждый, кто верной рукой взвесил ее преимущества и недостатки, должен сделать заключение, что и религия, и ее мораль вредны для человеческого рода и прямо противоположны природе человека.

«Народы к оружию! Надо действовать в защиту вашего бога. Небо оскорблено. Вера в опасности. Долой нечестие! Долой богохульство! Долой ереси!» Пользуясь магической силой этих страшных слов, в которых народ абсолютно ничего не понимает, священники во все времена умели подымать народы, развенчивать королей, разжигать гражданские войны, бросать людей на гибель для получения добычи. Когда случайно начнешь анализировать те важные обстоятельства, которые вызвали гнев небесный и произвели на земле столько опустошений, то находишь, что лишь безумные мечты и причудливые догадки какого-нибудь богослова, который сам ничего в них не понимает, либо требования духовенства порвали все связи общества и выкупали человеческий род в его собственной крови и слезах.

§ 173.

Государи этого мира, приобщая божество к управлению их государствами, называя себя его наместниками и представителями на земле, признавая, что от божества получили они свое могущество, по необходимости должны считать его служителей либо соперниками, либо повелителями. Разве удивительно, что священники часто дают чувствовать королям превосходство царя небесного? Разве не давали они знать бренным государям, и притом не один раз, что самая большая мощь обязана уступить духовной силе их мнений? Нет ничего труднее, чем служить двум господам, особенно если эти господа абсолютно несогласны насчет того, что они требуют от своих подданных.

Соединение религии с политикой привело по необходимости к двойственному законодательству в, государствах. Закон божий, разъясняемый священниками, часто противоположен закону государеву, то есть интересам государства. Когда государи проявляют стойкость и убеждены в любви своих подданных, закон божий иногда вынужден соглашаться на то, чтобы приспособиться к мудрым намерениям бренного государя; но чаще государственная власть вынуждена отступить перед божественной властью, то есть перед интересами духовенства. Нет ничего более опасного для государя, чем наложить руку на кадило, то есть чем желание уничтожить злоупотребления, освященные религией. Бог гневается больше всего тогда, когда касаются божественных прав, привилегий, имений и льгот священства.

Метафизические умозрения, то есть религиозные воззрения, людей влияют на их поведение лишь тогда, когда суждения соответствуют интересам. Ничто не доказывает так убедительно этой истины, как образ действий большого количества государей в отношении духовной власти, которой, как мы видим, они очень часто сопротивляются. Разве государь, убежденный в важности и правах религии, не должен по совести считать себя обязанным относиться с уважением к предписаниям священников и смотреть на эти предписания, как будто последние сделаны самим божеством? Было время, когда и короли, и народы вели себя последовательнее и казались больше убежденными в правах духовной власти. Они становились рабами последней, подчинялись ей во всех случаях и оказывались послушными инструментами в ее руках: это «счастливое» время прошло. По какой-то странной непоследовательности мы видим некоторых наиболее набожных государей противящимися предприятиям тех, на кого они должны были бы смотреть как на служителей божьих. Государь, преданный религии и уважающий своего бога, должен был бы беспрестанно простираться ниц перед священниками и смотреть на них как на настоящих государей. Разве есть на земле власть, которая была бы вправе сравнивать себя с властью всевышнего?

§ 174.

Хорошо ли обдумали государи, считающие себя заинтересованными в длительном существовании предрассудков у их подданных, следствия того, что сделали и могут еще сделать привилегированные демагоги, имеющие право говорить, когда они хотят, и воспламенять во имя неба страсти многих миллионов подданных? Каких опустошений не могли бы произвести эти святые ораторы, если бы они сговорились внести смуту в государство, как они и делают довольно часто? Нет ничего более тягостного и разрушительного для большинства наций, чем культ их богов. Повсюду служители последних не только составляют первое сословие в государстве, но пользуются также наиболее значительным количеством общественных благ и имеют право взимать вечные налоги со своих сограждан. Какие реальные преимущества эти посредники всевышнего приносят народам, с которых они получают несметные доходы? Что дают они в обмен на получаемые богатства и благодеяния кроме тайн, предположений, церемоний, утонченных вопросов, нескончаемых раздоров, за которые государства должны еще частенько расплачиваться кровью своих граждан?

§ 175.

Религия, выдающая себя за наиболее прочную опору морали, лишает последнюю, совершенно очевидно, ее истинных движущих сил и заменяет их воображаемыми движущими силами, непонятными призраками, которые явственно противоречат здравому смыслу и коим никто всерьез не верит. Все уверяют нас, что твердо верят в бога, награждающего и карающего, все утверждают, что они убеждены в существовании ада и рая. Однако видим ли мы, что эти представления делали людей совершеннее либо уравновешивали в уме большинства их самые мелкие интересы? Каждый человек утверждает, будто страшится божьего суда, но следует своим страстям, когда считает себя уверенным, что ускользает от суда людей.

Страх перед невидимыми силами редко так же силен, как страх перед видимыми силами. Неизвестные и отдаленные казни гораздо меньше пугают людей, чем стоящая виселица либо один по-настоящему повешенный человек. Немного наберется придворных, которые так же боялись бы гнева своего бога, как немилости своего государя. Пенсия, титул, лента заставляют забыть и муки ада, и радости небесного двора. Ласки женщины всегда берут верх над угрозами всевышнего. Шутка, анекдот, острота производят гораздо большее впечатление на светского человека, чем все суровые понятия о его религии.

Разве не уверяют нас, что одного хорошего раскаяния достаточно для того, чтобы умилостивить божество? Однако не видно, чтобы это хорошее раскаяние было очень искренним; по крайней мере очень редко можно увидеть, чтобы воры возвращали, даже умирая, те богатства, которые они нажили несправедливо. Люди убеждают себя, несомненно, что они приспособятся к вечному огню, если не смогут обеспечить себя от него. Но с небом можно придти к соглашению. Отдавая церкви часть своего достояния, огромное большинство набожных мошенников умирают спокойными насчет того способа, каким они приобрели богатства в этом мире.

§ 176.

По признанию даже наиболее горячих защитников религии и ее пользы, искренние обращения в веру крайне редки и, можно прибавить к этому, совершенно бесполезны для общества. Свет внушает отвращение лишь тем людям, которые внушают отвращение свету; женщина лишь тогда посвящает себя богу, когда свет не хочет ее больше. Ее тщеславие находит в преданности богу занимающую ее роль, которая вознаграждает за былое очарование. Кропотливые обряды позволяют ей убить время; заговоры, интриги, напыщенность, сплетни, усердие к вере доставляют ей средства к славе и почету среди верующих людей.

Если набожные люди обладают способностью нравиться богу и его священникам, то им редко удается нравиться обществу либо быть последнему полезными. Религия для набожного человека – это покров, облекающий и оправдывающий все его страсти, его надменность, его плохой характер, его гневность, его мстительность, его нетерпеливость, его злопамятность. Набожность присваивает себе тираническое превосходство, изгоняющее из обращения кротость, прощение и веселье; она дает право критиковать других, порицать, терзать нечестивцев для вящей славы божьей. Совсем обычное явление – быть набожным и не иметь никаких добродетелей либо качеств, необходимых в общественной жизни.

§ 177.

Утверждают, что догма будущей жизни имеет величайшее значение для спокойствия, общества, воображают себе, что без этой догмы здесь не земле ни у кого не было бы мотивов для благодеяний. Нужны ли страхи и басни для того, чтобы дать знать каждому рассуждающему человеку, каким образом он должен вести себя на земле? Разве не видит каждый из нас, что наибольший интерес для него представляет заслужить признание, уважение, благоволение окружающих его существ и воздержаться от всего, что может навлечь на него порицание, презрение и злобу общества? Как бы мало времени ни продолжались празднество, беседа, визит, разве не хочет каждый человек играть приличную роль, приятную для него самого и других?

Если эта жизнь является лишь переходом к другой, попытаемся же сделать этот переход легче, а это может быть только в том случае, если мы будем внимательны к своим спутникам.

Религия, печально занимающаяся своими мрачными мечтами, представляет нам человека странником на земле; из этого она делает вывод, что для более надежного странствия он должен уединяться, отстраняться от всех приятных вещей, которые попадутся на его пути, лишить себя удовольствий, могущих избавить от усталости и дорожной скуки. Стоическая и печальная философия дает иногда советы, так же мало осмысленные, как и религия. Но более разумная философия манит нас рассыпать цветы по всему жизненному пути, отбросить меланхолию и панический страх, связать наши интересы с интересами наших товарищей по путешествию, развлечься весельем и честными удовольствиями от трудов и переходов, на которых мы столь часто находимся в опасности. Эта философия дает нам почувствовать, что для того, чтобы приятно путешествовать, мы должны воздержаться от всего, что могло бы повредить нам самим, и избегать заботливо того, что могло бы сделать нас ненавистными нашим спутникам.

§ 178.

Спрашивают, какими мотивами может руководиться атеист для того, чтобы делать добро. У него могут быть мотивы нравиться самому себе, нравиться себе подобным, жить счастливо и спокойно, стать любимым и уважаемым людьми, существование и расположение коих значительно более реальны и изучены, чем существование и расположение существа, которое невозможно постичь. Могут ли те, кто не боится бога, бояться чего бы то ни было? Они могут бояться людей, они могут бояться презрения, бесчестия, наказания и мести законов; наконец они могут бояться самих себя, угрызений совести, которые испытывают все те, у кого совесть заслужила ненависть им подобных.

Совесть – внутреннее свидетельство, которое мы даем сами себе в том, что мы действуем добросовестно, чтобы заслужить уважение либо порицание существ, с которыми мы живем. Эта совесть основана на непосредственном знании людей и тех чувств, которые наши действия должны вызвать в них. Совесть для набожного человека состоит в убеждении, что он нравится либо не нравится своему богу, о коем не имеет ни малейшего представления, темные и сомнительные намерения коего возвещены ему лишь подозрительными людьми, знающими не больше, чем он сам, о сущности божества и редко согласными между собой в том, кто нравится богу и кто не нравится. Одним словом, совесть легковерного человека управляется людьми, совесть коих ложна, а интересы тушат свет разума.

Может ли быть совесть у атеиста? Каковы мотивы, заставляющие его воздержаться от скрытых пороков и тайных преступлений, о которых не знали бы другие люди и за которые закон никогда не мог бы покарать его? Он может быть вполне убежден постоянным опытом, что в природе вещей не существует такого порока, который сам не наказал бы того, кто его совершил. Хочет он сохранить свою жизнь? Он будет избегать всех излишеств, которые способны повредить его здоровью; он никогда не захочет влачить жалкое существование и быть в тягость и самому себе, и другим. Что касается тайных преступлений, он воздержится от них из боязни быть вынужденным краснеть перед самим собой, а от своих глаз никуда не спасешься. Если же он разумен, то будет знать цену уважению, которое честный человек должен иметь к самому себе. Он будет знать кроме того, что неожиданные обстоятельства могут открыть другим его поведение, которое он заинтересован скрыть от них.

Загробный мир не снабжает никакими мотивами делать добро тех, которые не находят сами мотивов в этом мире.

§ 179.

«Атеист-теоретик, – скажет нам теист, – может быть честным человеком, но его произведения образуют атеистов-политиков. Государи и министры, не сдерживаемые больше боязнью бога, предадутся без зазрения совести страшнейшим излишествам». Но, каким бы ни предполагать разврат атеиста на троне, разве может этот разврат когда-нибудь быть сильнее и вреднее, чем у стольких завоевателей, тиранов, преследователей, гордецов, распутных придворных, которые, не будучи атеистами и, наоборот, будучи часто очень религиозными, набожными, заставляли стонать человечество под тяжестью их преступлений? Разве государь-атеист может принести больше зла миру, чем Людовик XI, Филипп II, Ришелье, соединявшие религию с преступлением? Нет ничего более редкого, чем государи-атеисты, но нет также ничего более обычного, чем тираны и министры, крайне злые и крайне религиозные.

§ 180.

Каждый человек, ум которого способен рассуждать, не может не знать своих обязанностей, не открыть отношений, существующих между людьми, не размышлять о собственной природе, не может не распознавать своих нужд, склонностей, желаний и не понимать того, что необходимо для его собственного благосостояния. Его размышления, естественно, ведут к познанию морали, существенной для тех, кто живет в обществе. Каждый человек, любящий проверять самого себя, изучать, отыскивать основы вещей, не имеет обычно очень опасных страстей; самой сильной страстью его является желание познать истину, и его гордость – в том, чтобы представить ее другим. Философия способна возделывать и сердце, и ум. Разве, с точки зрения нравов и честности, тот, кто мыслит и рассуждает, не имеет явного преимущества перед тем, кто возвел в принцип желание никогда не рассуждать?

Если невежество полезно священникам и притеснителям человеческого рода, то оно крайне пагубно для общества. Человек, лишенный знаний, не может использовать свой разум как следует; человек, лишенный разума и знаний, – дикарь, которого на каждом шагу могут вовлечь в преступление. Мораль, то есть познание обязанностей, приобретается лишь путем изучения человека и его отношений. Тот, кто никогда не рассуждает о самом себе, никогда не узнает истинной морали и шагает по дороге добродетели неуверенными шагами. Чем меньше люди рассуждают, тем они злее. Дикари, государи, вельможи, подонки общества являются обычно самыми злыми из людей, потому что они рассуждают меньше всего.

Святоша никогда не рассуждает, да и остерегается рассуждать. Он боится всякой критики; он следует авторитету, и часто ложная совесть даже делает его святой обязанностью свершить зло. Неверующий рассуждает, он прибегает к опыту и предпочитает его предрассудкам. Если он рассуждал правильно, его совесть просветилась; он находит для свершения добрых дел более реальные мотивы, чем набожный человек, мотивами которого являются призраки и который никогда не слушается разума. Разве мотивы неверующего не достаточно сильны, чтобы уравновесить его страсти? Так ли он ограничен, чтобы не знать наиболее реальных интересов, которые должны были бы его сдерживать? Хорошо! Он будет тогда порочен и зол; но тогда он будет не хуже, не лучше, чем столько верующих людей, которые, несмотря на религию и ее возвышенные предписания, все же применяют такой образ действий, который эта религия осуждает. Нужно ли меньше бояться верующего убийцы, чем убийцы, не верующего ни во что? Разве набожный тиран менее тираничен, чем нерелигиозный тиран?

§ 181.

Последовательные люди крайне редки. Воззрения влияют на их поведение потому, что оказываются согласующимися с их темпераментом, страстями, интересами. Религиозные воззрения, судя по каждодневному опыту, производят много зла и очень мало добра; они вредны, потому что слишком часто согласуются лишь со страстями тиранов, гордецов, фанатиков и священников; они не производят никаких действий, так как неспособны противостоять текущим интересам огромного количества людей. Религиозные принципы всегда отбрасываются в сторону, когда они противоречат горячим желаниям людей; тогда, даже не будучи безбожниками, люди начинают вести себя так, как будто они никогда не верили.

Можно ошибиться, если захотеть судить о воззрениях людей по их поведению либо об их поведении по воззрениям. Очень религиозный человек, независимо от антиобщественных и жестоких принципов кровожадной религии, может быть иногда, благодаря счастливой непоследовательности, человечным, терпимым, мягким; но тогда принципы его религии не согласуются с мягкостью его характера. Распутник, скандалист, ханжа, прелюбодей, мошенник часто демонстрируют нам, что у них – наиболее правильное представление о нравах.

Почему они не проводят его на практике? Потому что их темперамент, их интересы, их привычки совершенно не согласуются с возвышенными теориями. Суровые принципы христианской морали, которые столько людей считают божественными, лишь очень слабо влияют на поведение тех, кто проповедует их другим. Не говорят ли они нам ежедневно, чтобы мы делали то, что они проповедуют, и не делали так, как они это делают?

Последователи религии особенно часто называют неверующих развратниками. Вполне возможно, что у многих неверующих беспутные нравы; эти нравы вытекают из их темперамента, а не из их воззрений. Но что общего имеет их поведение с воззрениями? Разве безнравственный человек не может быть хорошим доктором, архитектором, геометром, логиком, метафизиком, мыслителем? Ведь человек с беспорочным поведением может быть невеждой во многих вещах и очень плохо рассуждать. Когда дело касается истории, для нас маловажно, кто создал ее. Не судите же о людях по их воззрениям ни о воззрениях по людям; судите о людях по их поведению, а об их воззрениях – по их согласованности с опытом, разумом, пользой для человеческого рода.

§ 182.

Каждый рассуждающий человек быстро становится неверующим, потому что рассуждения доказывают ему, что богословие – это лишь цепь призраков; что религия противна всем принципам здравого смысла; что она вносит оттенок лжи во, все человеческие знания. Чувственный человек становится неверующим потому, что видит, что религия, далекая от того, чтобы сделать людей более счастливыми, является первоисточником величайших беспорядков и постоянных бедствий, от которых страдает человечество. Человек, который ищет благосостояния и спокойствия для себя, критически подходит к религии и выходит из заблуждения относительно нее потому, что находит столь же неудобным, как и бесполезным, проводить жизнь в страхе перед призраками, созданными для того, чтобы пугать баб либо детей.

Если иногда распутство, никогда не рассуждающее, ведет к безверию, то человек с установившимися нравами имеет достаточно законные основания анализировать свою религию и выбросить ее из своего ума. Слишком слабые, чтобы внушить страх злодеям, в которых пороки пустили глубокие корни, ужасы религии сокрушают, мучат, подавляют воображение беспокойных людей. Души людей мужественны и деятельны? В таком случае они быстро скинут с себя ярмо, которое они носили со стоном. Души людей слабы и боязливы? В таком случае они будут нести это ярмо всю свою жизнь; они постареют дрожа от страха или, по меньшей мере, будут жить в подавляющей неуверенности.

Священники сделали своего бога существом столь злым, свирепым, способным навести тоску, что очень мало людей в мире не хотели бы в глубине души, чтобы этот бог не существовал. Никогда нельзя жить счастливо, когда все время дрожишь от страха. Вы, святоши, почитаете страшного бога? Конечно вы ненавидите его, вы хотели бы, чтобы он не существовал. Разве можно не хотеть небытия либо уничтожения господина, представление о котором лишь мучит человеческий ум? Черные краски, употребляемые священниками для живописания божества, возмущают сердце заставляют его ненавидеть и бросить это божество.

§ 183.

Если страх создал богов, то лишь страх и поддерживает их власть над умами смертных; их так приучили дрожать при одном упоминании имени божества, что оно стало для людей призраком, домовым, букой, который мучит их и представление о котором отбивает у них мужество даже хотеть избавиться от этих мучений. Они боятся, что невидимый призрак поразит их, если хотя бы на мгновение они перестанут его бояться. Набожные люди слишком боятся своего бога, для того чтобы искренно любить его; они служат ему, как рабы, которые, не имея возможности ускользнуть от могущества своего господина, льстят ему и, после долгой лжи, в конце концов начинают убеждать себя, что они его действительно любят. Из необходимости они делают добродетель. Любовь набожных людей к своему богу и рабов к своим деспотам есть лишь рабская, лживая преданность, вынужденная силой, преданность в которой сердце не принимает никакого участия.

§ 184.

Христианские доктора богословия сделали своего бога мало достойным любви, и многие из них считали своей обязанностью освободить людей от необходимости любить его, – богохульство, заставляющее трепетать остальных докторов богословия, менее искренних! Святой Фома утверждал, что мы обязаны любить бога тотчас же, как только начнем владеть своим разумом. Иезуит Сирмон возразил ему, что это слишком рано. Иезуит Васкэц уверяет, что бога достаточно любить в минуту смерти. Гуртадо, менее покладистый, говорит, что бога следует любить раз в каждый год. Генрикэц удовлетворяется тем, чтобы бога любили раз в пять лет. Сатус согласен, чтобы бога любили по воскресеньям. Что же выбрать? – спрашивает отец Сирмон, прибавляя, что Суарэц хочет, чтобы бога любили иногда; но в какое время? Сирмон предоставляет вам судить об этом, сам он не может сделать этого. Если – говорит он, – такой ученый доктор не знает, кто же может это знать? Тот же иезуит Сирмон продолжает, говоря, что бог «не велит нам любить его любовью страсти и не обещает нам спасения при условии, если мы отдадим ему наше сердце; достаточно повиноваться ему и любить его действенной любовью, слушаясь его приказаний. Вот та любовь, которую мы должны ему выказывать: Да ведь он и повелел нам не столько любить, как перестать ненавидеть» («Апология провинциальных писем»). Это учение кажется еретическим, нечестивым, отвратительным янсенистам, которые благодаря чертам возмутительной суровости, приписываемым ими своему богу, делают его еще менее достойным любви, чем их противники-иезуиты. Последние, чтобы привлечь сторонников, рисуют бога с чертами, способными успокоить самых развратных смертных. Следовательно для христиан остается совершенно не решенным такой важный вопрос, можно ли либо нужно ли любить или не любить бога. Из духовных проповедников христиан одни утверждают, что его нужно любить всем своим сердцем, несмотря на всю его суровость, другие, как отец Даниель, находят, что акт чистой любви к богу – самый героический акт из всех христианских добродетелей и что человеческая слабость не может подняться на такую высоту. Иезуит Пинтеро идет еще дальше, он говорит, что преимуществом нового общества является освобождение от ужасного ига любви к божеству (Сирмон).

§ 185.

Всегда характер человека предопределяет характер его бога; каждый строит бога для самого себя и по собственному представлению. Веселый человек, предающийся мотовству и удовольствиям, не может себе представить, чтобы его бог мог быть суровым и отвратительным; он строит себе покладистого бога, с которым можно войти в соглашение. Человек суровый, грустный, желчный, с едким характером хочет бога, заставляющего трепетать и смотреть как на распутников на тех, кто допускает бога удобного и сговорчивого. Ереси, раздоры, расколы неизбежны. Люди созданы, организованы и изменяются таким образом, что не могут быть точно одинаковыми. Как же могут они все иметь одинаковое представление о призраке, который существовал всегда лишь в их собственных мозгах?

Жестокие и нескончаемые споры, беспрерывно возникающие между служителями божьими, не в. состоянии снискать им доверие тех, кто смотрит на них со стороны. Как можно не удариться в самое полное неверие при виде того, что служители божьи никогда не согласны между собой насчет тех принципов, которым они учат других людей? Как можно не начать сомневаться в существовании бога, представление о коем меняется так значительно в головах его служителей? Как можно не придти в конечном счете к окончательному неверию в бога, являющегося бесформенной грудой противоречий? Как должны мы относиться к священникам, занимающимся постоянно, как мы видим, драками между собой, обвинением друг друга в бесчестии, ереси, терзающими, преследующими друг друга без всякой жалости лишь потому, что они по-разному понимают те мнимые истины, которые провозглашают миру.

§ 186.

Существование бога – основа всякой религии. Однако до сих пор эта важнейшая истина еще никем не была доказана, – я говорю не только о таком доказательстве, которое могло бы убедить неверующих, но даже о таком, которое способно удовлетворить самих богословов.

Мы видим, как глубокие мыслители во все времена занимаются выдумкой новых доказательств истины, более всего интересующей человечество. Каковы были плоды их размышлений и доказательств? Все осталось на своем месте, они не доказали ничего, почти всегда они возбуждали вопли своих собратьев, обвинявших их в плохой защите лучшего из дел.

§ 187.

Защитники религии повторяют нам каждый день, что одни лишь страсти делают людей неверующими. «Лишь гордость – говорят они, – и желание выделиться делают людей атеистами. Кроме того, они хотят изгладить представление о боге из своего ума лишь потому, что имеют основание бояться страшного суда». Каковы бы ни были мотивы, приводящие людей к неверию, необходимо проверить, соответствуют ли они истине. Ни один человек не действует без определенных мотивов. Сначала проанализируем доказательства, затем мотивы и увидим, не более ли они законны и осмысленны, чем мотивы большого количества верующих святош, позволяющих руководить собой людям, недостойным человеческого доверия.

Вы, священники божьи, говорите, что страсти делают людей верующими; вы утверждаете, что они отрекаются от религии из корысти либо потому, что она противоречит их извращенным наклонностям, вы настаиваете, что они нападают на ваших богов потому, что боятся их суровости. А вы? Разве вы, защищая эту религию с ее призраками, действительно лишены страстей и корысти? Кто же извлекает выгоды из этой религии, к которой священники проявляют столько рвения? Священники. Кому религия доставляет силу, влияние, почести, богатства? Священникам. Кто объявил войну во всех странах разуму, науке, истине, философии и сделал их ненавистными государям и народу? Священники. Кто извлекает пользу из невежества людей и их нелепых предрассудков? Священники. Вас, священники, награждают, почитают и оплачивают для того, чтобы обманывать смертных, а вы заставляете наказывать тех, кто выводит людей из обмана. Безумство людей приносит вам барыши, дары, искупления, самые же полезные истины приносят тем, кто их провозглашает, лишь цепи, муки, костры. Да будет мир нашим судьей!

§ 188.

Гордость и тщеславие были и будут всегда пороками, свойственными священнослужителям. Способствует ли что-либо больше тому, чтобы сделать людей спесивыми и тщеславными, чем претензия на обладание властью, исходящей от неба, наличие священных свойств и звание посланников и служителей всевышнего? Разве эти наклонности не питаются постоянно легковерием народов, снисхождением и уважением государей, льготами, привилегиями, отличиями, которыми, как мы видим, пользуется духовенство? Простонародье во всех странах гораздо более предано своим духовным руководителям, потому что оно смотрит на них как на божественных людей, чем смертные высших классов, рассматривающие священников, как и всех людей. Деревенский священник играет гораздо большую роль для простонародья, чем помещик либо судья. Христианский священник считает себя выше короля или императора. Испанский гранд фамильярно заговорил с одним монахом. Последний высокомерно ответил гранду: научитесь уважать человека, который каждый день держит вашего бога в своих руках, а ваш у королеву у своих ног.

Разве вправе священники обвинять неверующих в гордости? Разве сами они выделяются редкой скромностью либо глубокой покорностью? Разве не очевидно, что желание властвовать над людьми является истинной сущностью их ремесла? Если бы служители господа были действительно скромными, то разве мы видели бы их столь жадными к почету, столь способными к раздражению из-за всяких противоречий, столь решительными и жестокими в своей мести тем, чьи воззрения оскорбляют их? Разве скромная наука не дает нам чувствовать, насколько истина трудно различима? Какая другая страсть, как не необузданная гордость, может сделать людей такими жестокими, мстительными, столь лишенными снисходительности и мягкости? Что может быть надменнее, чем вооружать нации и проливать потоки крови для того, чтобы доказать либо защитить свои никчемные догадки?

Вы говорите, доктора богословия, что лишь гордость делает людей атеистами; так научите же их познанию вашего бога, объясните им его сущность, расскажите все это связно, говоря лишь о вещах разумных, которые не были бы ни противоречивы, ни невозможны. Если же вы не в состоянии удовлетворить их, если до сих пор никто из вас не смог доказать существование бога достаточно ясно и убедительно, если и для вас его сущность так же скрыта, как и для остальных смертных, – то простите же тех, которые не могут допустить того, чего они не могут ни понять, ни примирить с другими представлениями; не расценивайте гордецами или тщеславными тех, кто искренно сознается в своем неведении, не вините в безумии тех, кто считает невозможным верить противоречивому; так покраснейте же хотя бы однажды за то, что вызвали ненависть народов и гнев государей против инакомыслящих по вопросу о существе, о котором сами вы не имеете ни малейшего представления. Может ли быть что-либо более безрассудное и нелепое, чем рассуждение о вещи, которую сами мы считаем недоступной своему пониманию?

Вы твердите нам беспрестанно, что лишь развращенность сердца ведет к атеизму, что иго, налагаемое на людей верой в бога, сбрасывается ими лишь потому, что они боятся божьего суда. Но зачем же вы рисуете своего бога такими отталкивающими чертами, которые делают его нестерпимым для нас? Почему же этот бог, такой могущественный, допускает существование развращенных сердец? Как можно не прилагать стараний к тому, чтобы сбросить с себя тирана, обладающего способностью сделать из сердца человеческого все то, что он захочет, допускающего развращение людей, ожесточающего, ослепляющего, отказывающего в благодати – и делающего все это лишь затем, чтобы иметь удовольствие осуждать их на адские мучения в наказание за то, что они были ослеплены, и за то, что они не получили благодати, в которой он же им отказал? Богословы и священники должны иметь твердую уверенность в благодати и счастливой жизни для себя в потустороннем мире, если они могут питать какое-либо другое чувство кроме ненависти к такому своенравному государю, как проповедуемый ими бог. Бог, осуждающий на адские мучения, является очевидно наиболее гнусным существом из тех, кого могло выдумать человеческое воображение.

§ 189.

Ни один человек не заинтересован по-настоящему в том, чтобы поддерживать заблуждения; рано либо поздно заблуждение принуждено будет уступить место истине. Общечеловеческий интерес в конечном счете подсказывает истину смертным. Иногда даже страсти помогают порвать цепь предрассудков. Разве не страсти нескольких государей двести лет назад уничтожили в некоторых европейских странах тираническую власть, которой до того времени пользовался чересчур надменный первосвященник по отношению ко всем государям, принадлежавшим к его церкви? После этого политика, ставшая более просвещенной, лишила священников тех необозримых богатств, кои скопились у них благодаря легковерию людскому. Разве не должно это памятное событие доказать самим священникам, что предрассудки – вещь не постоянная и что лишь истина может обеспечить прочное благополучие?

Служители всевышнего не могли не видеть, что, кадя земным государям, изобретая для них божественные права, обоготворяя их, выдавая им с головой связанные этими служителями по рукам и ногам народы, они лишь делают тиранов из этих государей. Разве им не нужно бояться, чтобы грандиозные идолы, воздвигнутые ими до небес, в один прекрасный день не упали на них и не раздавили их всей своей тяжестью? Разве тысячи примеров не доказывают им, что нужно бояться, как бы эти спущенные с цепи львы, предварительно полакомившись народами, не съели бы и их самих?

Мы станем относиться к священникам с уважением с того самого момента, когда они станут гражданами. Пусть же используют они, если только могут, власть неба для того, чтобы заставить государей, беспрестанно опустошающих мир, бояться бога, пусть же откажутся они утверждать за государями кошмарное право совершать несправедливости без боязни получить наказание за них; пусть же признают они, что ни один гражданин, где бы он ни жил, не может находить выгодным жить под властью тирании; пусть же внушат они государям, что и тем невыгодно управлять так, чтобы стать ненавистными и повредить этим собственной безопасности, собственному могуществу и величию; пусть же наконец признают и набравшиеся разума государи, и набравшиеся разума священники, что прочна лишь та власть, которая основывается на истине разума и справедливости.

§ 190.

Служители божьи, объявив войну человеческому разуму, который бы им, наоборот, не мешало развивать, действуют, совершенно очевидно, в ущерб собственным интересам. Какую бы они приобрели силу, какое бы могли они иметь значение и оказывать влияние на умнейших людей и какова была бы признательность народов к ним, если бы вместо занятий беспредметными спорами они бы свои силы посвятили полезным наукам, занимались бы поисками подлинных основ природы, управления и морали! Разве осмелился бы кто-нибудь попрекнуть богатством либо влиятельностью ту организацию, которая и свое время и все свое влияние отдавала бы на служение общему делу и использовала бы свое время для размышления, а влияние – для того, чтобы просветить умы государей и их подданных?

Священники! Оставьте свои призраки, никому непонятные догматы и свои отвратительные раздоры. Пусть уйдут в царство вымысла эти привидения, которые могли быть вам полезны лишь в эпоху детства народов. Образумьтесь и вместо того, чтобы созывать набатным боем к борьбе со своими противниками, вместо того, чтобы обременять народ никчемными спорами, вместо того, чтобы проповедовать народам ненужные и вымышленные добродетели, – проповедуйте мораль, которая была бы человечной и могла бы объединить всех людей. Проповедуйте добродетель, которая действительно была бы полезна миру. Станьте апостолами разума и просвещения народа, защитниками свободы, борцами с злоупотреблениями, друзьями истины. Тогда мы станем вас благословлять, почитать, любить, и вы навсегда завоюете сердца своих сограждан.

§ 191.

Философы всегда выполняли у всех народов ту функцию, которая, как кажется, должна предназначаться служителям религии. Ненависть последних к философии на проверку оказывается лишь завистью, являющейся обычной среди людей, занимающихся одним и тем же ремеслом. Разве все те люди, которые привыкли мыслить, вместо того, чтобы вредить себе и выставлять себя на позор, не должны были бы соединить свои усилия для борьбы с заблуждениями, для совместных поисков истины и в особенности для того, чтобы искоренить предрассудки, в равной степени вредные и для государей, и для подданных, предрассудки, жертвами коих раньше или позже станут и те, кто их поддерживал?

При просвещенном правительстве священники сделались бы наиболее полезными людьми в государстве. При щедрой поддержке государства, освобожденные от труда поддерживать свое существование, разве они могли бы найти более подходящее дело, чем самим учиться и быть в состоянии трудиться над просвещением других? Разве не был бы их ум в большей мере удовлетворен открытием лучезарных истин, чем бесцельным блужданием по беспросветной тьме? Разве им труднее было бы открыть очевидные основы морали, доступной человеческому пониманию, чем мнимые основы божественной либо богословской морали? Ведь простым людям было бы значительно легче запомнить те ясные представления, которые они должны иметь о своих безусловных обязанностях, чем утруждать свою память таинственностью всякого рода, невразумительными словами, неясными определениями, в коих они абсолютно ничего не в состоянии понять. Сколько времени и усилий было истрачено совершенно зря для того, чтобы учиться самим и учить других предметам, которые не имеют никакой реальной пользы! Как много средств для работы на общее благо, для того, чтобы двигать вперед науку, развивать знания, воспитывать молодое поколение, могли бы предоставить просвещенному государю многочисленные монастыри, пожирающие в подавляющем числе стран средства народов, не давая последним взамен абсолютно ничего. Но суеверность и желание удерживать свое исключительное влияние могут выработать, как мы видим, лишь ни на что не годных людей. Разве можно извлечь какую-нибудь пользу из множества монахов, и монахинь, которые, как мы видели, в подавляющем числе стран получают громадные средства для того, чтобы они могли ничего не делать? Разве не лучше было бы взамен того, чтобы давать им заниматься ненужными размышлениями, бессмысленными молитвами, ничтожными обрядами, взамен того, чтобы утруждать их постами и строгими предписаниями, призвать их к соревнованию, которое заставило бы их найти средства стать полезными миру, от коего они, благодаря пагубным обетам, должны отвернуться?

Почему бы не вменить священникам в обязанность либо не предложить им дать тем, кого они обучают, настоящие знания и выработать из них граждан, полезных родине, вместо того чтобы забивать их умы россказнями, бессмысленными догматами и детскими забавами? Тот же метод воспитания, который применяется сейчас, делает людей полезными лишь духовенству, морочащему их, и для тиранов, грозящих им.

§ 192.

Набожные люди часто обвиняют неверующих в отсутствии добропорядочности, так как иногда можно наблюдать, что принципы последних непрочны, что их мнения меняются в связи с болезнью, а перед смертью они и совсем от них отказываются. Когда плоть слабеет, то обычно с ней вместе слабеет и разум. Ослабевший и постаревший человек, когда приближается конец, сам иногда замечает, что разум оставляет его, и чувствует, что снова поддается власти предрассудков. Есть болезни, обладающие специфическою особенностью убивать мужество, делать человека трусливым и размягчать его мозг; есть болезни, которые лишь разрушают плоть, но не затрагивают разума. Во всяком случае неверующий, который в состоянии болезни отрекается от своих мнений, встречается не чаще, не реже, чем верующий, который в состоянии полного здоровья игнорирует те обязанности, выполнять кои религия предписывает ему самым строгим образом.

Клеомен, царь Спарты, проявивший за все время своего царствования крайне мало уважения к богам, к старости стал суеверным. Чтобы расположить к себе богов он окружил себя толпами жрецов. Когда один из друзей Клеомена высказал свое изумление по случаю такого резкого поворота в образе мыслей царя, последний ему ответил: «К чему удивляться? Я не тот, что был, и, не будучи тем, кем я был, я уже не могу мыслить по-прежнему».

Служители церкви довольно часто в своей практической жизни отрекаются от суровых предписаний, проповедуемых ими другим, так что и неверующие могут, со своей стороны, считать себя вправе обвинять священников в недобропорядочности. Если неверующие отрекаются в час смерти либо болезни от тех мнений, которые у них имеются, когда они здоровы, то не отступают ли священники, когда они здоровы, от тех суровых религиозных мнений, которые они приемлют? Много ли найдется прелатов кротких и великодушных, лишенных честолюбия, относящихся враждебно к роскоши и величию, кои были бы друзьями бедняков? Много ли найдется наконец христианских священников, которые вели бы себя согласно с суровой моралью Христа, являющегося их богом и образцом для них?

§ 193.

Нам говорят, что атеизм рвет все нити, связывающие общество. Если не будет бога, что станет со святостью клятв? Разве можно заставить атеиста сделать что-либо, раз он не может поклясться богом? Но придает ли разве клятва большую крепость тому обязательству, по коему мы должны выполнить определенные взятые на себя обязательства? Разве у человека, могущего солгать без зазрения совести, недостанет нахальства для того, чтобы нарушить клятву? Разве человек, в достаточной степени низкий и пренебрегающий уважением других для того, чтобы не сдержать своего обещания, либо в достаточной степени несправедливый для того, чтобы отказаться от взятых на себя обязательств, станет более верен своим обещаниям и обязательствам лишь потому, что призвал всех богов в свидетели подтверждения своих клятв? Человек, ставящий себя выше людских суждений, не замедлит поставить себя выше и божьего суда. Разве государи, дающие клятву чаще, чем кто-нибудь из смертных, не нарушают ее также чаще, чем кто-либо?

§ 194.

«Религия, – повторяют нам беспрестанно, – необходима народу. Если люди просвещенные и не нуждаются в узде, которую налагает религия, то эта узда необходима людям грубым; в коих воспитание не развило разума». Действительно ли религия является уздой для народа? Разве мы видим, что эта религия мешает народу быть невоздержанным, пьянствовать, творить жестокости, насилия, жульничать и предаваться излишествам всякого рода? Разве народ, не имеющий никакого представления о боге, мог бы вести себя отвратительней, чем большое количество верующих из народа, среди которых мы видим разврат и пороки, недостойные мыслящих существ? Разве не видим мы, как какой-нибудь ремесленник либо простолюдин, не успев выйти из церкви, пускается во все тяжкие, в разврат, так как он убежден, что, молясь от времени до времени богу, он приобретает право безудержно предаваться порочным привычкам и обычным своим пагубным наклонностям? Если народ так груб и неразумен, то не обязан ли он своей тупостью государям, отвергающим от себя заботы о народном образовании либо являющимся противниками распространения знаний среди их подданных? Наконец не ясно ли, что в неразумии народа повинно духовенство, которое не учит людей разумной морали, а вместо этого кормит их россказнями, мечтаниями, обрядами, призраками и вымышленными добродетелями, единственно необходимыми, согласно их утверждению, людям?

Для простолюдина религия сводится лишь к пышным обрядностям, к исполнению коих он привык, развлекающим и походя волнующим его неповоротливый ум без всякого воздействия на образ действий и на исправление нравов. Как признают сами служители церкви внутренняя, духовная религия встречается крайне редко, а лишь она одна может руководить жизнью человека и побороть его природные наклонности. Можно ли, говоря по чести, отыскать среди массы людей, преданных религии, таких, которые способны понять основы своей религиозной системы и настолько проникнуться ими, чтобы побороть в себе свою склонность к разврату?

Нам скажут многие люди, что наличие какой-нибудь узды лучше, чем отсутствие какой бы то ни было узды. Эти люди уверяют нас, что если религия и не влияет на народную массу, то она, по меньшей мере, имеет сдерживающее влияние на отдельных ее представителей, которые, если бы не было религии, с. чистой совестью шли бы на преступления. Бесспорно, люди нуждаются в узде, но эта узда должна быть реальной, людям нужна реальная и ощутимая узда, они не станут сдерживаться, не питая реального страха, который значительно больше сумеет их сдержать, чем паническая боязнь призраков. Религия способна внушить страх лишь некоторым малодушным, которые и сами по себе, так как они слабохарактерны, не очень опасны для своих соотечественников. Справедливое правительство, строгие законы, здоровая мораль понятны для всех в одинаковой мере, в них принуждены верить, и каждый чувствует, что не согласовать с ними свой образ действий небезопасно.

§ 195.

Могут спросить: способно ли воспринять простонародье теоретический атеизм? Я отвечу на это, что каждое учение, требующее споров, выше понимания масс. Зачем же в таком случае проповедовать атеизм? А затем, чтобы по меньшей мере те, кто могут рассуждать, почувствовали, что очень нелепо беспокоиться самим и очень несправедливо беспокоить других из-за домыслов, лишенных какого бы то ни было основания. А для простонародья, которое не умеет рассуждать, доводы атеиста так же недоступны, как формулы физика, наблюдения астронома, опыты химика, исчисления геометра, исследования врача, чертежи архитектора, речи юриста; и, несмотря на это, все они бессознательно трудятся для этого самого простонародья.

И разве метафизические доводы богословия либо религиозные споры, с давних пор увлекающие глубокомысленных мечтателей, доступнее народной массе, чем доводы атеиста? Разве, напротив, основы атеизма, которые основаны на естественном здравом смысле, не понятнее основ богословия, на каждом шагу представляющих такие трудности, что их не разрешить и первоклассному уму? Простонародье во всех странах исповедует религию, в которой совсем ничего не смыслит, не анализирует ее и следует ей лишь по привычке; богословием же, недоступным пониманию простонародья, занимаются одни лишь священники. Случись, что народ утерял бы это богословие, о котором он понятия не имеет, он очень легко перенес бы утерю предмета, не только бесполезного для него, но приводящего его в состояние разброда.

Бесспорно, глупо было бы писать специально для простонародья либо предполагать, что это последнее одним взмахом руки можно освободить от всех коренящихся в нем предрассудков. Можно писать лишь для тех, кто читает и мыслит; простонародье же не читает, а тем более не мыслит. Разумные люди просвещают свой ум; просвещение, постепенно увеличивая ширину своего охвата, под конец распространяется и на простонародье. А с другой стороны, не случается разве, что люди, обманывающие других, сами берут на себя заботу учить разуму обманываемых ими?

§ 196.

Если богословие – выгодное предприятие для самих богословов, то доказано, что оно и лишне, и безусловно вредно для всех остальных людей. Человеческие интересы сами помогают открыть людям глаза на себя. Государи и народы без всякого сомнения поймут когда-либо, что никому не нужная наука, лишь волнующая людей и не улучшающая их, заслуживает абсолютного игнорирования и презрения; они почувствуют всю бесцельность дорого стоящих обрядов, которые ничего не дают для общего блага; они будут краснеть из-за тщетных споров, которые не будут больше потрясать государственные основы, как только не станут больше придавать им смехотворную важность.

Государи! Вместо того, чтобы участвовать в ненужных ссорах священников; вместо того, чтобы, не рассуждая, принимать участие в их спорах, не имеющих ни малейшего смысла; вместо того, чтобы стараться внушить всем своим подданным одни и те же воззрения, – лучше позаботьтесь о благе последних, а не о судьбе, ожидающей их в будущей жизни. Правьте справедливо своими подданными, издавайте для них хорошие законы, относитесь с уважением к их свободе и имуществу, заботьтесь об их воспитании, поощряйте их труд, награждайте их способности и добродетель, наказывайте их своеволие и оставьте заботу о том, как они мыслят о вещах, не приносящих пользу ни вам, ни им! Тогда вам не нужны будут больше выдумки, чтобы принудить повиноваться вашей власти; лишь вы будете руководителями своих подданных. А общность представлений ваших подданных выразится в признании, что вы заслужили всеобщие любовь и почитание. Вымыслы богословов полезны лишь для тиранов, которые не обладают умением управлять мыслящими существами.

§ 197.

Действительно ли нужно напрягать ум для того, чтобы понять, что все, превосходящее человеческое понимание, не может существовать для людей, что для них, подчиненных законам природы, не бывает ничего сверхъестественного, что, им ограниченным во времени и пространстве, незачем проникать в непроницаемые тайны? Если богословы так глупы, что спорят между собой о вещах, которые, по их же признанию, превосходят их понимание, то следует ли остальному человечеству участвовать в их нелепых диспутах? Необходимо ли, чтобы кровь народов лилась для того, чтобы утвердить смысл догадок нескольких упрямых фантазеров? Если очень трудно вылечить богословов от их страсти, а народы – от предрассудков, то по крайней мере довольно легко помешать странностям одних и глупостям других приводить к гибельным последствиям.

Пусть же каждому позволят мыслить, как он хочет, но никому не позволят причинить вред для утверждения своих мнений. Будь правители наций справедливее и разумнее, богословские воззрения не больше нарушали бы спокойствие государства, чем споры между собой естествоиспытателей, врачей, литераторов и критиков. Лишь тирания государей способствует тому, что богословские споры имеют серьезное влияние на судьбу государств. Когда государи прекратят свое вмешательство в богословские споры, последние станут совершенно безопасны.

Превозносящим столь сильно важность и пользу религии следовало бы показать нам приносимые ею хорошие результаты и какое благотворное действие оказывают богословские споры и абстрактные теории на носильщиков, ремесленников, базарных торговок, домашних хозяек и развратных лакеев, встречающихся в больших городах; все вышеперечисленные люди исповедуют религию, они, так сказать, слепо верят; за них верят священники. Они, не думая, согласны с теми религиозными воззрениями, которые высказывают за них их духовные проводники; эти люди усердно посещают проповеди и аккуратно бывают на церемониях; им кажется большим преступлением отступление хотя бы на шаг от тех правил, к точному выполнению коих приучили их с детских лет. Но поднимает ли это их моральный уровень? Нет, они не имеют ни малейшего представления о морали, и мы видим, что они не отказывают себе в совершении афер, жульничеств, краж и излишеств, не караемых законом.

Простонародье, по существу, не имеет ни малейшего представления о своей религии; то, что по-ихнему называется религией, является лишь слепой приверженностью к неведомым воззрениям и непонятным обрядам. Отнять религию у народа – это ничего у него не отнять. Если бы удалось уменьшить либо выкорчевать предрассудки у народа, этим уменьшилось бы либо выкорчевалось опасное доверие, питаемое им к корыстным руководителям, и кроме того народ понял бы, что нельзя полагаться на тех, кто пользуясь религией, частенько доводит его до гибельных излишеств.

§ 198.

Делая вид, что она учит и просвещает людей, религия на самом деле держит их в невежестве и отнимает у них охоту знать то, что больше всего должно интересовать их. Народ должен вести себя так, как соизволят предписать ему его священники. Религия должна заменить собой все науки, но, оставаясь темной по своему существу, она может скорей сбить с пути смертных, чем указать им путь света и благополучия; физика, мораль, гражданские законы, политика остаются для них недоступной сокровищницей. Человек, ослепленный предрассудками религии, не может познать собственную природу, дать развиться своему уму, учиться на опыте; он боится истины, лишь только она не согласовывается больше с его воззрениями. Все за то, чтобы народ становился религиозным, но все против того, чтобы он стал человечным, разумным и добродетельным. Очевидно, единственная цель религии – делать более узкими и жестокими человеческие ум и сердце.

Борьба, которая происходила между священниками и выдающимися умами людей всех веков, объяснялась тем, что мудрецы видели узы, которыми суеверие всегда стремилось связать человеческий разум, поддерживая его постоянно в детском состоянии. Религия не только занимает человеческий ум россказнями, она хочет подавить его страхом, пугает его призраками, мешающими дальнейшему продвижению. Богословие, которое не может само развиваться дальше, построило непреодолимые изгороди, мешающие прогрессу истинного знания. По-видимому, религия ставит себе основной задачей держать народы в полном неведении их настоящих интересов, отношений, обязанностей, действительных оснований, могущих их толкать на свершение добрых поступков; она извращает понятие о морали, делает основы ее произвольными и подчиняет их прихотям бога и служителей его; она превращает искусство управления в темную тиранию, являющуюся бичом народов; она делает государей несправедливыми и развратными деспотами, а народы невежественными рабами, становящимися развратными, чтобы этим заслужить расположение своих хозяев.

§ 199.

Если мы хоть немного вникнем в историю духовного развития человеческого рода, то без труда заметим, что наибольшим препятствием этому развитию служило богословие. С доисторических времен оно начало кормить человечество россказнями, выдаваемыми за святые истины; оно способствовало процветанию той поэзии, которая питала человеческое воображение бесцельными вымыслами, говорила народам лишь о богах и невероятной работе последних. Короче говоря, религия постоянно относилась ко взрослым, как к детям, усыпляла их баснями, которые и по сие время служители этой самой религии пытаются принудить нас принять в качестве бесспорных истин.

Если священнослужители и делали когда-либо полезные изобретения, то всегда пытались придать им характер таинственности и окутать их покровом загадочности. Для приобретения ничтожных знаний Пифагор и Платон принуждены были унижаться перед священниками, домогаться посвящения в таинства, выдерживать те испытания, коим подвергали их жрецы. Лишь такой ценой разрешено было этим великим людям почерпнуть из источника несуществующих представлений, еще до сих пор столь привлекательных для тех, кто восторгается исключительно непонятными для них вещами. Ведь у священников Египта, Индии, Халдеи, – этих провидцев, по своему положению заинтересованных в том, чтобы мешать развитию человеческого ума, – философия позаимствовала свою первоначальную форму. Эта философия, в своих основах неясная и ложная, полная вымыслов и россказней, годная лишь для того, чтобы поразить воображение, способна была двигаться вперед лишь хромая и по-детски лепеча. Взамен просвещения человеческого ума она ослепляла последний и отталкивала от того, что действительно необходимо.

Богословские теории и полные таинственности выдумки древних до сих пор еще господствуют в подавляющей части мира философии. Так как эти теории признаны нашим богословием, то, отказываясь от них, можно впасть в ересь. Эти выдумки трактуют об обитателях воздуха, духах, ангелах, чертях, гениях и прочих призраках, над которыми размышляют наши глубочайшие мыслители, и являются фундаментом для метафизики, отвлеченной и никому не нужной науки, на поприще коей в продолжение десятков веков ломали себе головы величайшие гении. Как мы видим, далекие от реальности домыслы некиих мечтателей из Мемфиса и Вавилона до сих пор лежат в основе науки, уважаемой за непонятность, ибо именно из-за этой непонятности она кажется удивительной и божественной.

Первыми законодателями человечества были жрецы, первыми баснописцами и поэтами – жрецы, первыми учеными – жрецы, первыми врачами – также жрецы. Они превратили науку в священный предмет, к которому не дозволено было прикасаться непосвященным; сами же они выражались лишь иносказательно, символически, таинственно и при помощи двусмысленных предсказаний. Такого рода форма вполне подходила для возбуждения любопытства, для игры воображения, в особенности же для внушения ошеломленному простонародью святого трепета перед людьми, которых он считал одухотворенными богом, знающими судьбы земли из небесных источников.

§ 200.

Религий древних жрецов не стало, либо, что будет правильней, они изменили свою форму. Несмотря на то, что наши богословы рассматривают эти религии как лжеучения, все же они старательно подбирают разбросанные кусочки этих религиозных систем, не имеющих больше для нас значения в качестве целого. В современных религиях мы можем отыскать не только метафизические догматы древних религий, лишь переделанные нашим богословием на другой образец, но также ясные следы суеверных обрядов, заклинаний, магии, чародейства. До нашего времени христианам вменено в обязанность уважать памятники, оставленные законодателями, священниками, пророками иудеев, которые, очевидно, переняли у египтян те странные представления, коими полны эти памятники. Как мы видим, те нелепости, которые выдумали жулики либо чудаки в языческие времена, до сих пор еще являются святой истиной для христиан.

Если мы проявим хоть немного внимательности к истории религии, то увидим изумительную общность всех религий. Мы видим, как повсюду религиозные воззрения доставляют то горе, то радость народам; мы видим, как повсюду отвратительные обряды и жуткие таинства занимают человеческие умы и делаются объектами размышлений; мы видим, что различные суеверия берут одно у другого их отвлеченные домыслы и церемонии. Религии обычно являются лишь сшитыми белыми нитками отрывками, соединенными в одно целое современными учеными, заимствующими материал у своих предшественников и сохраняющими за собой право к этим материалам добавить что-либо или выбросить такие вещи, которые не соответствуют их воззрениям. Религия египтян, вероятно, послужила основой для религии Моисея, который вытравил из нее культ идолопоклонства; Моисей представляет собой отколовшегося от египетской религии идеолога – и только; христианство – это реформированное иудейство, магометанство составилось из иудейства и древней аравийской религии и т. п.

§ 201.

С дней отдаленной древности и по сию пору лишь богословие направляло течение прогресса философии. Чем же богословие способствовало развитию философии? Оно сделало философию невразумительным лепетом, способным превратить даже очевидные истины в нечто сомнительное; оно превратило искусство размышлять в науку слова; оно направило ум человека в небесные выси метафизики, где он без всякого успеха занимался изучением никчемных и вредных глубин.

Естественные причины эта философия подменила сверхъестественными, либо, правильнее, скрытыми причинами; она объясняла явления непонятные еще менее понятными причинами, чем эти самые явления; она наполнила философские рассуждения бессмысленными словами, неспособными в достаточной степени объяснить предметы и скорее способными сделать вопрос темным, чем ясным. Слова эти, очевидно, выдуманы лишь для того, чтобы поставить в тупик человека, заставить его усомниться в своих нравственных силах, вселить в него недоверие к основам разума и очевидности и упрятать истину за непроницаемой стеной.

§ 202.

Если поверить набожным людям, то лишь религия может дать объяснение всему тому, что происходит во вселенной; без религии же природа была бы постоянной загадкой, а человек не смог бы понимать самого себя. Но что, в сущности, разъясняет нам религия? Присматриваясь к ней поближе, мы все больше убеждаемся, что богословские представления о ней способны лишь запутать человека; эти представления все обращают в тайну, непонятные следствия объясняют совершенно непонятными причинами. Разве можно объяснить какое-либо явление, приписывая его влиянию неопределенных факторов, незримых сил либо невещественных причин? Можно ли просветить ум человека, отсылая его, когда он не может понять что-либо, к безднам божественной премудрости, но в то же время предупреждая ежесекундно, что напрасны усилия узреть эти бездны? Может ли сущность бога, в коей ничего понять нельзя, объяснить человеческую природу, которая и сама достаточно трудна для понимания?

Если вы спросите философа-христианина о том, как произошла вселенная, то он ответит вам, что ее создал бог. Что такое бог? Этого не знает никто. Как можно создавать? Никто не имеет никакого представления об этом. Как можно объяснить чуму, недород, войны, засухи, наводнения, землетрясения? Божьим гневом. Что же надо предпринять для того, чтобы предотвратить эти ужасы? На это мы получаем ответ, что наилучшими средствами умилостивить божий гнев являются молитвы, жертвоприношения, дары, обряды. Отчего же гневается бог? Оттого, что люди развращены. Отчего же люди развращены? Оттого, что природа их испорчена. В чем же причина испорченности? В том, – тотчас же ответит вам на это европейский богослов, – что первый мужчина, коего соблазнила первая женщина, вкусил от яблока, которое бог запретил ему трогать. Кто же заставил женщину свершить подобное безумие? Дьявол. Кто же сотворил дьявола? Бог. Зачем же бог сотворил дьявола, назначение коего состоит в том, чтобы испортить род человеческий? На это никто не может ответить, – сие есть тайна, скрытая в лоне бога.

Земля вращается вокруг солнца. Лет двести назад набожный естествоиспытатель сказал бы вам, что думать таким образом – богохульство, ибо это никак не согласуется со святым писанием, которое почитается каждым христианином, ибо оно ниспослано самим божеством. Что же думают об этом сейчас? Несмотря на то, что говорил бог, философы-христиане стали в конечном итоге больше верить очевидным фактам, чем подтверждению святых книг.

В чем состоит скрытая основа действий и движений человеческого тела? В наличии души. Что представляет собой душа? Дух. Что представляет собой дух? Субстанцию, лишенную формы, цвета, объемности, отдельных элементов. Каким образом можно представить себе подобную субстанцию? Каким образом может она двигать тело? Этого не знают; это – тайна. Есть ли душа у животных? Картезианский монах утверждает, что они бездушны, как машины. Но разве мы не видим, что животные зачастую действуют, чувствуют, мыслят так, что это очень близко напоминает подобную же реакцию у человека? Утверждения монаха – просто выдумка. На каком же основании вы лишаете животных души, которую без всякого основания даете человеку? На том основании, что если бы вы наделили душой и животных, то ваши богословы оказались бы в неловком положении. Богословы довольны своей способностью приводить в трепет и осуждать на адские мучения бессмертные человеческие души, и они не заинтересованы в том, чтобы так же осуждать и души животных. Вот то, поистине детское, разрешение вопросов которое философия, всегда бывшая на поводу у богословия, была принуждена выдумать для того, чтобы объяснить проблемы физического и морального мира.

§ 203.

К каким только хитростям и тонкостям не прибегали древние и современные мыслители для того, чтобы не столкнуться со служителями божьими, во все времена пользовавшимися славой тиранов разума! Каких только предположений и хитростей не выдумывали Декарты, Мальбранши, Лейбницы и другие, им подобные, с той целью, чтобы согласовать свои открытия с теми фантазиями и заблуждениями, кои освящены авторитетом религии! Какие предосторожности приходилось принимать великим философам, каким окутывать себя туманом таинственности с риском сделаться непонятными, непоследовательными всякий раз, когда их представления переставали сходиться с основами богословия! Священники, не теряющие бдительности, торопились удушить те мнения, которые противоречили их интересам. Богословие во все время было прокрустовым ложем, в которое разбойник укладывал иностранцев; он отрезал им излишне длинные конечности либо растягивал с помощью лошадей чересчур короткие конечности, не заполняющие той постели, в которую их заставляли вместиться.

Какой мыслящий человек, воспламененный любовью к науке, работающий для блага человеческого, может думать без досады и печали о том, что столько великих умов, столько кропотливых и изощренных ученых в продолжение веков зря растрачивали свои способности на занятия призраками, никогда не приносившими пользу человечеству, а иногда и вредившими последнему? Ведь эти талантливые мыслители могли так просветить человеческие умы, если бы вместо занятий бесплодным богословием отдали свои способности на служение понятным и безусловно важным для человечества предметам! Разве половины труда, затраченного гениальными людьми на пропаганду религиозных воззрений, половины затрат, сделанных народами для внедрения нелепых верований, не было бы достаточно для просвещения этих самых народов в области морали, политики, физики, медицины, агрикультуры и т. п.? Суеверия пожирают внимание, восторги и деньги народов; последние получают чересчур дорогую религию, но за свои деньги не имеют ни просвещения, ни добродетели, ни счастья.

§ 204.

Некоторые из античных и современных философов были достаточно мужественны для того, чтобы взять в проводники себе опыт и разум и сбросить с себя цепи предрассудков. Левкипп, Демокрит, Эпикур, Стратон и некоторые другие из греческих мыслителей решились прорвать непроницаемое покрывало предрассудков и сделать философию свободной от связывающих ее пут богословия; однако их чересчур простые, ясные, лишенные мифического характера системы, не давая пищи воображению, гоняющемуся за призраками, принуждены были уступить свое место сказочным теориям Платона, Сократа и Зенона. Среди современных нам философов Гоббс, Спиноза, Бейль и некоторые другие пошли по пути Эпикура, но их учение восприняло лишь незначительное количество людей в том мире, который чересчур еще дорожит сказками, чтобы слушать голос рассудка.

От предрассудков, освященных религией, никогда нельзя было отойти; никогда не дозволялось открывать ничего нового. Единственное, на что решались просвещенные люди, это говорить эзоповым языком либо, из малодушной угодливости, постыдно примешивать к лжи известную им истину. Некоторые учили двояко: по-одному – публично, по-другому – когда никто не слышал; но ключ к последнему учению утерян, их настоящие воззрения стали непонятными и поэтому бесполезными для нас.

Как могли философы, коим под страхом тягчайших наказаний предлагали отречься от разума и подчинить себя вере, иными словами говоря, власти священников, как могли эти связанные по рукам и ногам люди свободно вздымать ввысь свой гений, развивать свой ум, двигать вперед умственное развитие человечества? Гениальнейшие люди, видя перед собой истину, начинали трепетать от ужаса; они чрезвычайно редко были так мужественны, чтобы объявить об открытой ими истине. Те же, кто были настолько мужественны, получили наказание за проявленную дерзость. Религия никогда не разрешала мыслить независимо либо бороться с предрассудками, жертвами коих везде является человеческий индивидуум.

§ 205.

Каждый человек, имеющий дерзость объявить истину миру, может быть убежден, что его ненавидят служители религии; они громко кричат о помощи земным властям; им необходима помощь государей для того, чтобы поддержать и свои доказательства, и их богов; эти крики говорят лишь о слабости их позиции. Если человек кричит «караул», следовательно он находится в плохом положении. В делах религии запрещено ошибаться; во всех же остальных делах можно ошибиться без всяких последствий. Ошибшихся обычно жалеют, и они испытывают благодарность к тем, кто открыл им истину; но стоит богословию почитать себя затронутым либо ошибкой, либо открытием истины, и оно зажигается огнем священной ненависти; оно добивается того, что государи за эти ошибки изгоняют из страны, народ неистовствует, нации встревожены, и никто не знает, в чем дело.

Нет ничего печальнее, чем наблюдать, как общее благополучие и благополучие каждого индивидуума зависят от никчемной науки, не имеющей принципов основанной лишь на больном воображении, питающей человеческий ум словами, лишенными всякого смысла. В чем заключается прославленная польза религии, которой не понимает никто, которая беспрестанно мучит того, кто так простодушен, что занимается ею, которая не в состоянии сделать людей лучше, но часто требует от них, чтобы они были несправедливы и злы?

Существует ли другое безумие, борьба с коим была бы так справедлива, как с тем, которое, не неся ничего доброго человеческому роду, лишь помрачает разум, доводит до исступления, делает людей несчастными, лишает их истины, единственно способной смягчить суровость их бытия?

§ 206.

Религия всегда лишь затемняла человеческий разум и держала людей в неведении насчет их истинных отношений, обязанностей и интересов. Лишь рассеяв туман и призраки религии, мы найдем источники истины, разума и морали и те действительные основания, которые должны привести нас к добродетели. Религия лжет нам как о причинах наших болезней, так и о естественных средствах, кои мы могли бы применить против этих болезней; не говоря уже о том, что религия не лечит этих болезней, она их обостряет, умножает и делает более продолжительными. Так скажем же с одним нашим знаменитым современником: «Богословие – это ящик Пандоры, если его нельзя запереть, то, во всяком случае, желательно предупредить всех, что этот пагубный ящик стоит открытый» (лорд Болингброк – «Посмертные произведения»).

Оглавление.

Здравый смысл, или Идеи естественные противопоставленные идеям сверхъестественным. Великий богоборец. Био-библиографическая справка. § 1. Аполог. § 2. § 3. § 4. § 5. § 6. § 7. § 8. § 9. § 10. § 11. § 12. § 13. § 14. § 15. § 16. § 17. § 18. § 19. § 20. § 21. § 22. § 23. § 24. § 25. § 26. § 27. § 28. § 29. § 30. § 31. § 32. § 33. § 34. § 35. § 36. § 37. § 38. § 39. § 40. § 41. § 42. § 43. § 44. § 45. § 46. § 47. § 48. § 49. § 50. § 51. § 52. § 53. § 54. § 55. § 56. § 57. § 58. § 59. § 60. § 61. § 62. § 63. § 64. § 65. § 66. § 67. § 68. § 69. § 70. § 71. § 72. § 73. § 74. § 75. § 76. § 77. § 78. § 79. § 80. § 81. § 82. § 83. § 84. § 85. § 86. § 87. § 88. § 89. § 90. § 91. § 92. § 93. § 94. § 95. § 96. § 97. § 98. Восточная сказка. § 99. § 100. § 101. § 102. § 103. § 104. § 105. § 106. § 107. § 108. § 109. § 110. § 111. § 112. § 113. § 114. § 115. § 116. § 117. § 118. § 119. § 120. § 121. § 122. § 123. § 124. § 125. § 126. § 127. § 128. § 129. § 130. § 131. § 132. § 133. § 134. § 135. § 136. § 137. § 138. § 139. § 140. § 141. § 142. § 143. § 144. § 145. § 146. § 147. § 148. § 149. § 150. § 151. § 152. § 153. § 154. § 155. § 156. § 157. § 158. § 159. § 160. § 161. § 162. § 163. § 164. § 165. § 166. § 167. § 168. § 169. § 170. § 171. § 172. § 173. § 174. § 175. § 176. § 177. § 178. § 179. § 180. § 181. § 182. § 183. § 184. § 185. § 186. § 187. § 188. § 189. § 190. § 191. § 192. § 193. § 194. § 195. § 196. § 197. § 198. § 199. § 200. § 201. § 202. § 203. § 204. § 205. § 206.