Как Путин стал президентом США: новые русские сказки.

ТОЧКА ДЖИ.

Жила-была одна страна, не так чтобы молоденькая, не то чтобы вовсе дряхлая, порядочно-таки затрепанная своею нелегкой долей, но на понимающий взгляд, особенно если отмыть и дать отоспаться, – очень даже ягодка.

Была у этой страны одна печальная биографическая особенность: ужасно ей не везло на мужиков. Один бил смертным боем, другой опыты ставил со злаками, третий был староват для таких забав и просто забыл про нее, полеживая на печи. С остальными тоже не лучше получалось, хотя все они удерживались в рамках обозначенной парадигмы: битье – опыты – сон на печи.

И вот однажды под Новый год страна думала-думала и решила попросить женишка у Деда Мороза.

«Милый Дедушка Мороз, – коряво написала она натруженной рукой и чуть было не вставила «возьми меня отсюда», однако вовремя вспомнила, что забирать ее неоткуда, поскольку сдвинуть ее с занимаемой территории многие пытались, но в силу чрезмерных масштабов никто не преуспел. – Очень я со своим благоверным замучилась и прошу тебя забрать его на заслуженный мною отдых. А взамен принеси мне, пожалуйста, на праздник хорошего женишка, а то сватаются все какие-то... – страна задумалась, с трудом подыскивая синоним для того слова, написанием которого не хотела огорчать дедушку, – ...прости Господи».

Отправила письмо и стала ждать у окошка, заодно сердито затыкая ватой свистящие холодом щели, что по-хорошему надо было сделать еще осенью.

И пришел Дед Мороз с большим мешком, и стал, как зайцев, поочередно доставать из мешка женишков, а страна их – в той же последовательности отвергать.

– Этот чем тебе не хорош?

– Противный он. Как с утра выгонит на физзарядку, так и ломайся потом весь день. Убери его с глаз моих.

– А этот?

– И этот гадкий. Сам плешивый, а глаза хитрючие. Эдак он у меня сундук с приданым сопрет, да меня же и засудит!

– Ну вот тебе... от сердца отрываю!

– Тьфу, пропасть! Бойкий, потный, языком бла-бла-бла, руками машет – чисто черт из кина! Сувай его обратно!

– Разборчива ты больно, матушка. Глянь, вот тебе мужчинка отменный.

– Да ну тя на фиг, дед. Я ж ни слова не пойму, чего он плетет: волос кучерявый, и сам весь кудреватый. С ним скандалить никакого моего удовольствия: завсегда в виноватых останусь.

– А этот?

– Смуглый сильно, да еще в белых портах. А старого ты себе оставь, мне он не нужон. От него на печи только тесно станет.

– Так возьми молодого.

– Ну ё-моё, дед! Ты мне еще грудного предложи, чтоб писался!

– Да ты сама-то знаешь, чего хочешь? Сядь вот да подумай, чем гонять старика: принеси, мол, то, не знаю что! А надумаешь – позови.

Дед Мороз сердито дохнул на страну холодом, так что у нее аж все зауралье свело, и исчез.

И стала страна думать и список составлять. «Во-первых, чтоб был не молод, не стар, а в самом расцвете сил. Чтоб не плешив, не кудлат, а в меру причесан. Чтобы водки не пьянствовал и безобразия не нарушал. Чтобы деньги в дом приносил, из дома не уносил, в долг не просил и вообще экономил. Только не за мой счет. Чтоб обеспечил процветание, а пахать в три пота не гонял. Чтобы с соседями дружил, но тувалет свой чтоб от нашего забора перенесли и впредь на нас хвоста не подымали! Да еще в амбаре у нас шершни живут, он бы их как-нибудь оттедова... вывел бы напрочь. Со всей строгостью, но погуманнее как-нибудь. Чтобы оркестром не дирижировал и горшков не бил. Но чтобы на печи не лежал, как дырявый валенок, а был, как это, мобильный! Говорит пусть складно, но без выкрутасов. Скромный, но решительный. Главное, дисциплинированный чтоб. И пусть все его слушаются». Тут страна вспомнила, как она еще молодушкой была, и решительно приписала: «Лучше военный». Потом ясно представила, каково быть офицерской женой, и добавила: «Но не совсем». Посоображав еще немного, вписала существенное: «Чтоб супружеского долгу не забывал. Но только никакого садо-мазо, прости Господи».

Наверно, надо бы еще про внешность написать. Умные глазки, чувственные губки, а усов, бород, бровей или, того хуже, бакенбардов не надо. Нет, решила она, это как-то уж очень по-рыночному выходит. И написала: «Обеспечу любовь и поддержку состоятельному нестарому мужчине с серьезными намерениями без вредных привычек. Желателен жесткий, немногословный и мобильный».

– Это я запросто, – сказал Дед Мороз и вынул из мешка мобильный телефон.

– Это что? – в ужасе спросила страна.

– Ну ты ж просила! Жесткий, – в доказательство Дед Мороз постучал телефоном себе по лбу. – Немногословный – за такие деньги не разговоришься. И мобильный. Чего тебе еще надобно?

– Я живого просила, состоятельного... – робко прошептала страна.

– В каком смысле состоятельного? – ехидно спросил Дед Мороз.

– Ну в этом... как это... – растерялась страна.

– Типичное То, Не Знаю Что, – вздохнул Дед Мороз, ознакомившись со списком. – Ладно, попробую. Только учти: рекламации не принимаются. Восемь лет с ним париться будешь.

И снова пропал, на прощанье приморозив ей томскую область.

В Новый год страна сготовила салат, купила в магазине торт «Мечта», нарядила елочку и села ожидать, когда Дед Мороз принесет женишка в подарок. Вместо Деда пришел старый муж и сказал, что решил исполнить ее самое заветное желание («Неужто двухнедельный тур на Гавайи?» – не успела обрадоваться она), а потому подает в отставку и уезжает в Святую землю замаливать первородный грех. Пожелал ей счастья в личной жизни и умчался, прихватив из заветного сундучка дачу и три четверти оклада – от иконы «Президент Всея Руси во славе своей».

И тут под елочкой что-то зашевелилось. Глянула туда страна – а там сидит небольшой мужичок, причесанный на проборчик, и смотрит умными глазками.

– Ты кто? – удивилась она.

– Я твой суженый-ряженый, – просто отвечал он. – Я твое счастье, твой избранник, твое То, Не Знаю Что, прибыл для исполнения обязанностей законного мужа согласно распоряжения от тридцать первого декабря сего года!

– Дед, а Дед! – воззвала страна. – А чегой-то он такой невзрачный?

– Получите согласно перечня! – сказал Дед Мороз, выражая лицом злорадство.

– Сговорились вы что ли? – возмутилась страна и неожиданно заметила, что избранник давно вылез из-под елки и приступил к осмотру печи.

– Не низок, не высок, не лыс, не кучеряв, скромный, но решительный, на печи не лежит, горшков не бьет, дирижированью не обучен, вредных привычек не имеет... пока...

– А чего говорит так странно? – спросила она, с опаской поглядывая на избранника, выходящего из чулана.

– Как просила, так и говорит. Все строго по списку: военный, но не совсем, намерения серьезней некуда, безобразия твоего не нарушит. Усов нет.

Суженый тем временем скрылся за дверью, и вскоре раздались его быстрые шаги – по кровле и в подполе одновременно.

– А чего он все время шастает? – растерялась страна.

– Мобильный, – состроил рожу Дед Мороз.

Снаружи раздался непонятный шум. Страна выглянула за дверь и увидела, как избранник с грустной сосредоточенностью откручивает хвосты соседям, истошно вопящим о правах человека. На месте амбара с шершнями чернела горка выжженной земли.

Две недели, вплоть до Старого Нового года, разборчивая невеста вопрошала Деда, что это за подарочек он ей преподнес. Дает ей, например, суженый денег («Как просила», – замечает Дед) – и тут же забирает их («Обеспечивает процветание», – комментирует вредный старик). Сажает детишек играть в монопольку («Укрепляет госсектор», – говорит Дед), а потом отнимает все фишки («Не допускает передела собственности», – гордо извещает Мороз). То скажет ей, что так ее правая рука хотела, то голова, то сердце. То левая нога.

– Да что же это он делает такое непонятное? – удивилась страна, глядя, как суженый продолжает ежедневно ходить к соседям, приглашая их в гости, гладя по головам и попутно пребольно ущипывая за бока.

– Соответствует твоим чаяньям! – пояснил Дед с ухмылкой. – Говорил же, сперва сообрази, чего ты хочешь. Хотела Не-Знаю-Что – получила Не-Знаю-Что. Теперь сама разбирайся, а мое время вышло.

Чихнув напоследок гриппом, отчего у страны тут же заложило весь екатеринбург, Дед Мороз исчез окончательно.

Стоило ему пропасть из поля зрения страны, как ее прежние женихи заметно активизировались и принялись выстраиваться под суженого: некоторые подлаживались, иные прогибались, а иные и просто ложились под него.

– Э, э! – осадила их страна. – Вы, кажись, посягаете на мои супружеские права!

– Что делать, матушка! – пояснил один из женихов, самый бойкий. – Сначала он нас, а потом, даст Бог, с его милостивого соизволения и мы тебя понемножку!

– Не подряжалась я так-то, чтоб вы сперва друг с другом, как нехристи, а потом меня всемером! – роптала страна, глядя на эти игрища.

– Да не сладить ему одному-то, – говорили женихи, а сами знай покряхтывали. – Ты ж хотела консолидации? Вот тебе и консолидация: вишь, какую мы летку-енку танцуем!

И впрямь, вся компания выстроилась в колонну, сзади встал суженый – и колонна мигом подравнялась, как бы насаженная на шампур. В стороне остался только кудреватый, мудреватый, который кричал, что один главный суженый на страну – это недемократично.

– А ты бы как хотел? – спрашивала страна с недоверием.

– Демократично – это когда правоцентристская коалиция во главе со мною, – с достоинством пояснил кудреватый.

– Это что ж за коалиция? – изумилась страна.

– Я, лысый и писающийся.

– Ну, милай, – отвернулась от него страна, – сам давай совокупляйся со своими правоцентристами. Я ж тебе не Штирлиц, чтоб любить только стариков и детей.

Суженый тем временем выполнял супружеские обязанности все активнее, но понимал их довольно своеобразно. Во-первых, он неутомимо лазил по всей стране, заставляя ее непрерывно почесываться и хихикать от щекотки. Во-вторых, он непрерывно и очень сильно хлопал ее по разным местам, утверждая, что обнуражил в складках затаившегося шершня. Главное же, своими прозрачными бесцветными глазками он успел до такой степени обворожить всех чад и домочадцев страны, что они дружным хором жужжали ей в оба уха: «Дайся ему, дайся ему!».

– Подождите, я еще не выбрала! – оправдывалась страна.

– Выбери досрочно, не то у него рейтинг упадет!

– Что упадет?

– Что, что! Будто не знаешь! На что он тебе нужен с упавшим рейтингом, ты ж хотела состоятельного! Может, тебе этих хочется? Так у них рейтинги давно висят, по три процента осталось, а у него пятьдесят пять с копейками!

– Столько не бывает! – ужасалась страна. – Мамочки, как же я с ним буду!

– Ничего, милая, – утешали родственники, – усатого тридцать лет терпела, а у него за сто зашкаливал, до сих пор, чай, все болит...

– Так ведь я ж при нем в сплошную дыру превратилась! – с ужасом вспоминала страна.

– Зато боялись тебя все!

– Ну ладно, ладно... Но он мог бы хоть программу свою изложить!

– Обломись! – скомандовал в эту самую секунду суженый, и хотя команда относилась к очередному шершню, страна ее сочла за экономическую программу. «Ну-к что ж, ничаво, – подумавши, рассудила она. – Не хужей всякой другой. Коротко, ясно, непонятно – что еще нужно от экономической программы?» Тем более что у предшествующего суженого программа была почти такая же лаконичная, но менее приятная: «Перебьесся!» Так и перебивалась восемь лет с хлеба на квас, с петли на удавку.

Между тем приближался день свадьбы, когда страна должна была заявить об окончательном выборе. Со дня помолвки прошло три месяца, за каковое время суженый успел обползать ее всю, в особенно горячих точках побывав даже не по одному разу, но к главным обязанностям не приступал, блюдя законы. Только рейтинг показывал издали – то ли обнадеживал, то ли грозился.

– Ты бы хоть, голубчик, порассказал мне, что делать-то будешь со мной, – спрашивала страна, с трудом отыскивая суженого в своих складках. Он уже помнил все ее трещинки.

– Я, мать, борьбой занимался, – отвечал суженый. – Все как есть важные точки на теле знаю, и даже точку джи. Слыхала про точку джи?

– От нее, говорят, самый кайф, – мечтательно вздыхала страна. – А где ж она?

– Вот и увидишь, – немногословно отвечал суженый и снова нырял в очередную складку, где обвораживал холодными глазками недоверчивых поначалу жителей.

Свадьбу справили пышно, суженый, ставший наконец новобрачным, поблагодарил гостей, свернул обед («Не люблю церемоний»), мягко выпроводил иностранных гостей и пояснил, что ему не терпится остаться с молодой женой.

– Диктатура, – в один голос, но на всякий случай не очень громко сказали кудреватый, писающийся и лысый.

Но новобрачный расслышал.

– О диктатуре, – сказал он очень ровным голосом, – больше всего говорят те, кто на самом деле мечтают о собственной диктатуре. Усвоили? Не слышу!

Впрочем, и слышать особо было нечего, потому что из правоцентристской коалиции донеслось характерное журчание, а это означало, что они все поняли. Новобрачные удалились в покои.

...31 Декабря того же года Дед Мороз, как водится, прибыл на территорию страны.

– Ну что скажешь, матушка, как тебе с новым мужем? – спросил Дед, удивляясь, что его никто не встречает. Холод стоял в стране, над которой голубело ледянистое небо цвета глазок суженого. Народишко шевелился вяло, и даже пылкая оппозиция помалкивала. Все было как-то замедленно и ровно, словно погрузилось в ледянистый кисель.

– Хорошо ль тебе, спрашиваю?! – воскликнул Дед, поражаясь такому равнодушию.

– Что воля... что неволя... все одно, – донеслось из алькова. Это в полусне бормотала страна.

– Ахти, да как же он это сделал?! – вопросил Мороз. – Такая всегда оживленная была, до буйства доходило!

– Точка джи, – отвечала страна из полузабытья. – И так мне, дедушка, хорошо стало... прямо как никогда...

– Что за точка? – недоверчиво осведомился Дед.

– А вот я тебе сейчас покажу, – послышался ровный голос, и Дед Мороз почувствовал не очень сильное, но уверенное нажатие не совсем даже понятно куда. Как бы то ни было, он ощутил небывалое спокойствие и безразличие, стойкое нежелание шевелиться и жажду покоряться. Вся его прежняя суетливая жизнь, полная раздачи подарков и беготни по бедным семьям, лазанья по каминным трубам и исполнения идиотских желаний, представилась ему напрасной и утомительной. Ему захотелось лежать в сугробе, с полною инертностью относясь к тому, что с ним сейчас сделают. Он почувствовал даже некоторое сокращение своих мыслительных способностей, да и зачем ему было думать в этом необычайно приятном состоянии? Сила воли у него тоже начисто атрофировалась, и он начал было заученно произносить: «Что воля... что неволя... все одно...» – но вспомнил о миллионах ожидающих его малюток, стряхнул с себя оцепенение и трезвым взглядом оглядел страну. Он еще много кому и много чего был должен, а она, кроме денег, никому и ничего.

– Понравилось? – спросил суженый.

– Ничего, приятно, – рассеянно отвечал Дед Мороз. – И надолго с ней такое?

– Как получится, – пожал плечами суженый.

– Есть-пить не просит?

– Да зачем ей теперь есть. Она видит, что я бегаю, ну и сыта. Ты ступай, дед, ступай. Тебе же меньше беспокойства. Она тебя теперь в ближайшие восемь лет ни о чем не попросит.

– А... ну-ну, – не очень уверенно сказал Дед Мороз и сначала медленно, а потом все быстрее понесся в свою Лапландию, где долго еще отогревался горячим чаем.

А страна в своем полусне почти ничего и не заметила:

– Энто ктой-то приходил?

– Новый год приходил, спи, – отвечал муж.

– А чего ему надо?

– Ничего не надо, пришел и ушел. Нечего ему тут делать.

– Энто правильно, – сонно сказала страна. – Как у нас там, все в порядке?

– Все штатно, – лаконично ответил муж.

– Ну и хорошо, – с трудом проговорила страна. – Теперь вообще все хорошо, давно бы так. И чего я, дура, страдала?

Сходила под себя, повернулась на другой бок и продолжила поступательное движение по своему особому пути.