Курдские сказки, легенды и предания.

* * *

В книге представлены следующие жанры народной прозы: волшебные сказки, легенды, бытовые сказки, басни и сказки о животных, притчи, забавные и нравоучительные рассказы и анекдоты.

Сборник открывается волшебными сказками ― они вводят читателя в своеобразный и удивительный мир отважных героев, необычайных красавиц, чудесных превращений. Критерием для отнесения сказки к волшебным послужил не признак волшебности и чудесности, а структурные признаки, особый синтаксис, «который устанавливается научно совершенно точно. Единство композиции для так называемой волшебной сказки есть признак устойчивый, исторически закономерный и существенный»49.

Как видно на примере курдских волшебных сказок, это «единство структуры соответствует единству всей поэтики волшебной сказки и единству выраженного в ней мира идей, эмоций, образов героев и языковых средств»50.

Основная тема волшебных сказок ― борьба героя против злых сил и его непременная победа. В курдских волшебных сказках действуют два типа положительных героев. Одни борются со злом ради народа или падишаха. Сам же падишах ― всего лишь более богатый и уважаемый человек, чем другие, а город ― это большая деревня, только с высокими домами. Соответственно отражена в сказках и структура общества: падишах с его окружением и челядью, с одной стороны, и народ, крестьяне и городской люд ― с другой.

Герои первого типа не индивидуальности с присущими только им чертами характера, а всего лишь носители поступков в деяний. Таков Мирза Махмуд, один из любимых героев народной курдской прозы. Он сражается с дэвами и побеждает их (№ 1), воюет с многочисленным войском ради красавицы Гулизар, дочери падишаха (№ 14), обуздывает чудесного коня (№ 13) и т. д. С готовностью служат отцу и братьям и другие положительные герои: Усуб (№ 3 и вариант); Баксамат (№ 6) и т. д. Они уничтожают кровожадных драконов, хитростью и храбростью одолевают сразу сорок разбойников, разоблачают козни злых старух-колдуний. Но бывает, что из-за чрезмерной уверенности в своих силах герой не прислушивается к предостережениям жены иди невесты (№ 3, вариант, № 4) и попадает в беду.

Героями второго типа являются выходцы из народа ― землепашцы.(№ 16, 17, 22) и скотоводы (№ 11, вариант к № 16), рыбаки (№ 26) и пастуха (№ 88). Различные обстоятельства заставляют их идти в город, где они вступают в разные отношения с падишахом и его приближенными. В этих сказках появляются горожане ― преимущественно купцы и ремесленники. Преодолевая препятствия на пути к достижению цели, положительный герой борется со злом ради торжества добра и справедливости.

В сказках всегда торжествует справедливость, поэтому счастье в ней посылается как награда за добрый поступок и отнимается в наказание за дурной.

Олицетворением злого начала в курдских сказках, как и в скалках других народов, являются или фантастические чудовища ― дэвы, драконы ― или жестокие падишахи, препятствующие соединению героя и героини. Злому падишаху обычно помогает старуха-ведьма, обладающая способностью перевоплощаться. А положительным героям покровительствует и оказывает посильные услуги добрая бедная старушка (см. № 3, 14, 75 и т. д.) — При этом в курдских волшебных сказках активны и силы добра, и силы зла.

Как непременные атрибуты в волшебной сказке используются чудесные вещи и талисманы ― это шапка (аналогична шапке-невидимке русских сказок), обладающая свойством делать человека невидимым, скатерть (идентичная русской скатерти-самобранке), молитвенный коврик (служит ковром-самолетом), волшебный светильник (или лампа), способствующий обогащению герои (№ 15, 21), три конских волоска (№ 1, 3, 11, 12, 14) в усики муравья, плетка или кнут (№ 28), с помощью которых происходит превращение людей в животных или наоборот и т. д.

В волшебных сказках много деталей, передающих быт средневекового Курдистана, его патриархальность, сохраняются описания старинных обычаев и обрядов или упоминания о них.

В сказках, которые записаны от курдов-езидов, можно четко проследить особенности их мышления, этических и общественных норм. Известно, что в езидизме прослеживаются отголоски древних (дохристианских и домусульманских) верований, элементы тотемизма, зороастрийского мировоззрения и пр.

В курдских волшебных сказках, как и в сказках, других народов, отразились не только древние языческие культы, в частности жертвоприношения (№ 12, 31 и т. д.), но и еще более древние тотемистические представления о связи человека с животным миром. Таковы мотивы превращения человека в животное и брачные союзы человека со зверем (№ 10, 13, 15, 16 и др.). В неоднократно повторяющемся мотиве превращения человека в змею (или наоборот), а также в «отрыгивании» девушкой змей изо рта (№ 10, 22), как считает А. Ф. Лосев, прослеживается мифологический атавизм ― возвращение человека к своим звероподобным предкам51.

Для волшебных сказок традиционны зачины, которые могут быть поэтическими и прозаическими. Поэтические состоят из трех или четырех рифмующихся строк и, как правило, выражают благопожелание слушателям:

Посла этих слов сказителя слушатели отвечают: «Да будет милость и над твоими родителями». Такое начало помогает установить прямой контакт между сказителем и присутствующими.

В записях последних лет в поэтическом зачине наряду с благопожеланиями появились отрицательные оценки и проклятии в адрес тех, кто приносит народу несчастье и горе. Об этом свидетельствуют записи, сделанные недавно в Турецком Курдистане:

Или:

Прозаические зачины лаконичны и конкретны. Как правило, они начинаются словами: «Жил-был падишах, и было у него три сына» (№ 1); «Жил-был падишах. Год за годом проходит, месяц за месяцем идет, а у падишаха все нет детей, нет наследника» (№ 12) и т. д.

В некоторых случаях слушателю сразу представляют основных действующих лиц и как бы подготавливают к развитию сюжетных коллизий. Например: «Мир и Мэштари были братья. Приснилось им однажды, что им сосватали сестер Сугярдан и Назлибадав» (№ 10); «Когда-то жид падишах, и был у пего сын тридцати дет, неженатый» (№ 75).

Сказитель может обращаться к своим слушателям и на протяжении всего повествования, например: «Скажу своим почтенным» и т. д. Заканчивают рассказ обычно обращением к собравшимся ― это составная часть традиционной концовки. Наиболее характерные концовки: «Он достигли исполнения своих желаний, достигнете и вы желаемого» (№ 13); «Семь дней и семь ночей гремели барабаны и играла зурна. Они пусть радуются своему счастью, а вы радуйтесь своему» (№ 3).

В полевых условиях, когда запись происходила по просьбе собирателя, сказитель, закончив рассказ, обращался к старшему из нас со словами благословения: «Они достигли исполнения своих желаний, да достигнешь, и ты исполнения своего желания. А мать твоя пусть порадуется твоей свадьбе» (№ 12); «Пусть они радуются своему счастью, а вы радуйтесь своему счастью, своим детям, своему дому» (№ 20).

В волшебной сказке обычно много диалогов. Для курдов при разговоре обязательно обращение к собеседнику: в нем содержится определенная информация и проявляется отношение говорящего. Помимо обычных обращений в звательной форме «отец», «матушка», «сынок», «милый», «дорогой» в сказках особенно употребительно обращение «раб божий», «раба божья» или «муженек», «женушка».

Важным элементом курдской речевой этики, как, впрочем, и фольклорного языка других народов, является употребление клятвенных фраз-формул (в том числе «да буду я жертвой за тебя», «да ослепнут мои глаза»), формул благопожелания («да благоустроится твой дом», «да простоит твой дом веки вечные», «да не разрушится твой дом от пушечного ядра» и т. д.) или формул, выражающих недовольство и проклятие («да сгореть твоему дому», «да будет вырван с корнем род твоего отца и твой тоже», «да переломится хребет твоего обидчика» и т. д.); происхождение этих формул также связано с определенными реальными обстоятельствами, когда говорящий в самом деле желал собеседнику бед и несчастий. Возникли эти формулы в древние языческие времена и сохранились в основном в прозаическом фольклоре и живой речи.

Увлекательная фабула, стремительное развитие сюжета (погони, битвы, схватки), неистощимая народная фантазия ― основные черты курдской волшебной сказки, как, впрочем, и многих других. Однако следует отмстить, что наряду с классическими, восходящими к древности сюжетами, в которых сохраняются эти черты (№ 1, 4, 12, 13 и т. д.), есть и более поздние, деформированные произведения, где опущены многие детали и повороты, а иногда и главные особенности сюжета, а также черты, характерные для традиционного сказочного жанра. В них сохранились только «осколки» традиционных сюжетов (см. «Змееныш», № 16, «Акль и Дунья», № 75, и др.). Это особенно свойственно вариантам сказок («Усуб и Гулизар», «Сын гавани» и т. д.).

Можно отметить и такую закономерность: подобные «осколочные сюжеты» записаны от молодых сказителей («Мирза Махмуд», № 2, «Змееныш», № 16, сказитель Шкое Муса, 37 лет; «Гасан и Гусейн», № 5, сказитель Надире Джалили, 34 лет). Олитературенный, деформированный сюжет сказки «Кнут» (№ 28) записан от информатора 37 лет (Заиле шейх Калаш).

Примером бытования сказки на позднем этапе, с элементами городской тематики, является «Али и Вали» (№ 79).

Использование современной лексики в повествованиях «о давно минувших днях» ― результат исторического развития сказки и современного восприятия сказочных происшествий. Лексика позднего времени встречается в сказках очень часто (швейная машина, карета, фаэтон, командир, стул, метр, литр, доктор, кофе и т. д.). Все эти особенности поздних сказок, видимо, отражают современный этап бытования народной сказочной прозы и, в частности, как было отмечено, связаны со снижением возраста сказителей.

Герои курдских легенд ― чаще всего так называемые святые или реально существовавшие люди: Муса (библейский пророк Моисей), Сулейман (библейский царь Соломон), Али ибн Талиб ― двоюродный брат и зять пророка Мухаммеда, Искандер Зукурна (Александр Македонский), Харун ар-Рашид, Гасан ал-Басран. Харун ар-Рашид, или «Халиф Багдада», мог проникнуть в курдский фольклор не только через литературу, но и в результате прямого общения арабов и курдов. И в отличие от идеализированного героя «Тысячи и одной ночи», здесь он предстает несправедливым и жестоким властителем. Его антипод ― мудрый и справедливый Балули Зана, которому посвящен цикл курдских бытовых — сказок.

Главным действующим лицом одной из легенд является Кёр-Оглы ― известный эпический герой, для многих народов Ближнего и Среднего Востока ― символ мужественности и справедливости. Что же касается героя другой легенды Гасане Басраи (Гасана ал-Васраи), то он был исторической личностью, считался последователем и преемником основателя религии курдов-езидов Шихади (шейха Ади)54. О Гасане ал-Басраи говорит Е. А. Беляев: «Ортодоксальное мусульманское предание выдвигает в качестве примерного мусульманина первого века хиджры маулу Хасана ал-Басри (ум. в 728 г.), сына раба, принявшего ислам». Далее следует сообщение, что Гасан ал-Басраи так истово исполнял религиозные предписании, что от долгого стояния на молитвах у него распухали и болели ноги, а от бессонных, проводимых и молитвах ночей глаза были красными55.

В бытовых курдских сказках показана та же борьба добра и зла, что и в волшебных, но протекает она на фоне реальных бытовых отношений. Те же сказочные герои ― крестьяне, пастухи, охотники ― живут и действуют в своем привычном и обжитом мире.

В бытовых сказках более четко обозначено социальное неравенство, да и сказочные персонажи обретают черты живых людей. Так, падишах бывает и глуповат (№ 190). Если в волшебной сказке положительный герой, не желая быть узнанным, принимал внешний облик плешивца, то здесь плешивец выступает в роли главного герои. Он обычно мудрее и справедливее самого падишаха (№ 103), хотя в ряде бытовых сказок показан «справедливый падишах», т. е. такой, каким бы его хотел видеть народ (№ 109, 110, 125).

Наиболее значительная особенность бытовой сказки (еще ощутимее она в раздело притч и анекдотов) ― это своеобразное отношение сказочного героя к богу. При частом, чуть ли не постоянном упоминания бога и при ссылках и уповании на божью волю и могущество в сознании курда бог (худэ) ― точно такой же человек, как и он сам, с такими же достоинствами и слабостями, и сказочный герой обращается за помощью к богу только тогда, когда исчерпаны все остальные средства достижения цели: иногда бог выручает его, а порою и нет. Примером может служить сказка об удачливом бедняке (№ 101), мораль которой ― в обычной житейской мудрости: «Бог-то бог, но и сам не будь плох». Столь приземленное восприятие бога влечет за собой и соответствующее отношение к служителям культа ― без почтения и с насмешкой. Острый антиклерикализм звучит в сказке «Пусть кричит» (№ 198).

Особые циклы составляют сказки о лгунах (№ 280, 281) и безбородых (№ 96, 97). Рассказы лгунов при любой абсурдности обычно подчинятся определенным законам художественной логики. Что же касается безбородых героев (по-курдски «кёса»), то они обычно хитры, плутоваты, всегда готовы на обман.

Теме «женское коварство» посвящено несколько рассказов фривольного содержания в жанре фаблио, столь распространенном в средневековой лубочной литературе и в фольклоре Ближнего Востока (№ 208, 210, 217).

Близость подобных произведений к европейской средневековой литературе, в частности к сочинениям Боккаччо, отмечал И. Л. Орбели: «Интересные новеллы бытуют в наше время в устной передаче в Горном Курдистане, причем их сюжеты совпадают с целым рядом моментов из новелл Боккаччо и им предшествующих»56.

Отличительной чертой притч, анекдотов, забавных и нравоучительных рассказов является краткость. Для этого жанра характерна подчеркнутая социальная направленность. Наиболее четко она выражена в текстах, записанных в Сирии (№ 73, 109, 130. 132, 273, 307).

Циклы анекдотов о Мулле Мардане и Джихе родственны рассказам о популярнейшем герое мирового фольклорного фонда Мулле Насреддине. Именно в этих анекдотах сконцентрировано то «панибратское», без всякого почтения отношение к богу, которое характерно и для бытовых сказок (№ 73, 114, 192, 195, 204, 246, 264).

При весьма пестром тематическом содержании этого раздела иные тексты откровенно назидательны (№ 112, 113, 150. и др.), другие же действительно исполнены глубокого философского смысла (№ 111, 300).

Басни и сказки о животных ― весьма архаичный фольклорный жанр, в них отражены древние тотемистические представления о неразрывной связи человека с животным.

Сюжеты курдских сказок о животных аналогичны сюжетам, встречающимся в фольклоре не только народов Востока, но и европейских народов. Часто они восходят к басням Эзопа и Федра. Академик А. Н. Веселовский объяснял это явление «общечеловеческим самородным выражением бытовых форм и взглядов, которые существовали у всех народностей в известную пору их развития. При сходство или единстве бытовых и психологических условий на первых стадиях человеческого развития эти сюжеты могли создаваться самостоятельно и вместе с тем представлять сходные черты»57.

Курдские сказки о животных «населены» многочисленными представителями животного мира, невелики по объему. Эти сказки просты по композиции. Идея сказки или басни аллегорична, а животные являются носителями социальных отношений между людьми.

Наиболее популярный герой сказок о животных ― лиса ― напоминает лису и волка русских и европейских сказок, т. е. бывает и обманщицей и обманутой (№ 148–156, 167–109),

Для сказок о животных характерен тот же набор коллизий, конфликтов, фабульных поворотов, который присущ и бытовым сказкам, и занимательным историям.

В сказках встречаются случаи несоразмерности физических данных героев-животных и их поступков. Так, журавль не может поднять лисицу (№ 165), а рак ― плыть с обезьяной на спине (№ 177).

В наш сборник включено несколько басен, которые идентичны басням, опубликованным И. А. Орбели в его книге «Басни средневековой Армении». Армянская басня «Умные воронята»58 соответствует курдской басне «Совет птенцам» (№ 145), а армянская басня «Зайцы и лягушки»59 аналогична курдской басне «Заячья губа» (№ 176) и т. д.

В этой же книге И. А. Орбели отмечает созвучность курдской новеллы о мулле Базиде средневековой армянской басне, помещенной в сборнике Вардана «Лисья книга» под номером 23560. По всей вероятности, эту новеллу И. А. Орбели слышал во время своей поездки к мокским курдам в 1912 г. Подобное «созвучие», наблюдаемое между нашими баснями и армянскими, становится понятным, если вспомнить, что замечательный армянский баснописец Вардан Айгекци, расцвет деятельности которого падает на 20―30-е годы XIII в., жил и творил в районе Малатии, где и поныне живут курды. Возможно, эти басни восходят к одному и тому же источнику или совместное проживание армян и курдов привело к взаимовлиянию и взаимному обогащению различных жанров народного творчества.

Курдским басням был посвящен доклад известного русского курдоведа В. Никитина на XVII Международном конгрессе востоковедов61.