Новая жизнь.

9.

Чуть позже, когда мы вдвоем с Доктором Нарином отправились на долгую прогулку по его поместью, он великодушно предоставил мне возможность выбрать одну из этих двух жизней. Как правило, отцы редко знают обо всем, что приходит в голову их сыновьям, — что было бы, если бы родители, подобно богам, читали книги судеб! Чаще всего они замечают в своих детях и в людях, немного похожих на них, лишь отражение своих собственных нереализованных желаний.

Мне дали понять, что, поскольку мне показали музей, Доктор Нарин хочет теперь пройтись со мной и поговорить наедине. Мы шли мимо полей пшеницы, едва колыхавшейся на ветру, под яблонями с крошечными, еще не поспевшими яблоками, по запущенным полям, где сонные бараны и коровы вдыхали аромат еще не выросшей травы. Доктор Нарин показал мне кротовые норы и следы диких кабанов, объяснил, как по частым неровным взмахам крыльев птиц, стайкой летевших с юга города прямо во фруктовые сады, можно узнать, что это дрозды. Он еще много чего рассказал мне — наставительно, терпеливо, голосом, в котором невозможно было не почувствовать нежность.

На самом деле он не был доктором. Это прозвище друзья дали ему в армии за то, что он знал много полезного о мелких ремонтных работах — например, о том, что на тот или иной шуруп нужна восьмиугольная гайка, знал, какая должна быть скорость вращения у телефонного индуктора. И это прозвище шло ему, так как он любил вещи, — ему нравилось заботиться о них, а мысль о том, что каждая вещь неповторима, была для него самым большим благом в жизни. Он, следуя воле своего отца, депутата парламента, изучал не медицину, а юриспруденцию. Он занимался частной адвокатской практикой в городе, а когда после смерти отца ему достались все эти земли и сады — всё, что он мне сейчас показывал, — он решил зажить так, как ему хочется. Да-да, только так, как ему хотелось! Среди вещей, которые он сам выбрал, к которым привык и которые понимал. Поэтому он и открыл в городе магазинчик.

Поднимаясь на холм, освещенный, но не прогретый нерешительным солнцем, Доктор Нарин сказал мне, что у вещей есть память. Вещи, как и мы, записывают и хранят в памяти все, что с ними произошло, правда, большинство из нас этого даже не замечает. «Они разговаривают друг с другом, советуются и вместе создают скрытую гармонию, составляя музыку что зовется миром, — сказал он. — Те, кто умеет это замечать, — услышат, увидят, поймут». Он мог определить по пятнам известки на засохшей, поднятой им с земли ветке, что дрозды соорудили здесь гнездо, а рассмотрев пятна грязи, сказал, что две недели назад эта ветка сломалась во время сильной бури.

В своем магазинчике он продавал не только то, что привозил из Анкары или Стамбула, но и то, что собирал во всех мастерских Анатолии: никогда не стачивавшиеся точильные камни, ковры ручной работы, замки из кованого железа, приятно пахнувшие запалы для керосиновых печей, маленькие, простые в обращении модели холодильников, колпаки самого лучшего войлока, кремни для зажигалок «Ронсон», дверные ручки, печки, переделанные из бывших канистр для бензина, маленькие аквариумы — все, что имело для него значение, все, что было значительным. Годы, проведенные у себя в лавке, где основные человеческие потребности удовлетворялись любовью к людям, были самыми счастливыми годами его жизни. А когда после появления трех дочерей у него родился сын, он стал еще счастливее. Он спросил, сколько мне лет. Я сказал. Его сын погиб в этом же возрасте.

Откуда-то с подножия склона доносились детские голоса, но детей видно не было. Когда солнце исчезло за быстро набежавшими мрачными, таинственными тучами, мы увидели детей, игравших в футбол на ровном поле, без единого деревца. Между самими ударами по мячу и звуками этих ударов проходило несколько секунд. Доктор Нарин сказал, что некоторые из детей иногда воруют по мелочи. Ведь когда рушатся цивилизации и стирается память поколений, первыми теряют нравственность дети. Они способны быстро и безболезненно забывать прошлое, им легче вообразить нечто новое. Дети пришли из города, добавил он.

Когда он заговорил о сыне, я разозлился. Почему отцы помешаны на гордости? И почему так неразумно жестоки? Я заметил, что стекла очков делают его глаза невероятно маленькими. И вспомнил, что у его сына были такие же глаза.

Сын его был очень смышленым, просто чудо. В четыре с половиной года начал читать, к тому же мог читать вверх ногами, перевернув газету. Он изобретал детские игры и правила для них, побеждал отца в шахматы и мог запомнить наизусть стихотворение в три четверостишия, прочитав всего два раза. Мне было понятно, что все это — россказни отца, потерявшего сына, отца, которому теперь не с кем играть в шахматы. И все же я попался на удочку. Когда он рассказывал, как они с Нахитом катались на лошадях, я представлял себе, что катаюсь вместе с ними; а когда сказал, что, учась в средней школе, Нахит ударился в религию, я, фантазируя, вставал вместе с бабушкой холодной зимней ночью на сахур,[28] как Нахит; как и он, я испытывал гнев и боль, видя нищету, невежество и глупость окружавших меня людей. Да, я почувствовал гнев! Слушая Доктора Нарина, я вспомнил, что я ведь тоже, несмотря на все замечательные черты моего характера. — юноша с глубоким внутренним миром, как и Нахит. Правда, когда на вечеринке компания со стаканами в руках и сигаретами решала предпринять что-нибудь этакое, веселенькое, чтобы привлечь к себе внимание, Нахит всегда забивался в угол и погружался в мысли, от которых смягчался его суровый взгляд. Да, бывало и такое: он вдруг неожиданно замечал в ком-нибудь скрытые достоинства, которых мы никогда не замечали; он начинал покровительствовать такому человеку, становился его другом — это мог быть сын уборщицы местного лицея или придурковатый механик-поэт из кинотеатра, вечно ставивший пленку задом наперед. Но эта дружба отнюдь не означала, что он отказывается от своего внутреннего мира. И потом, каждый хотел быть его другом, приятелем, как-то с ним сблизиться. Он был честным и красивым, почитал старших, а тех, кто моложе его…

Я продолжал думать о Джанан. Я думал о ней все время, — так сломанный телевизор постоянно показывает только один канал, но на этот раз я думал о ней словно со стороны. Возможно, потому что начал смотреть другими глазами на себя.

— А потом он внезапно отдалился от меня, — продолжал Доктор Нарин, когда мы поднялись на вершину холма. — И лишь потому, что прочитал одну книгу.

Кипарисы на холме покачивались от слабого, но прохладного, свежего ветра. В стороне от кипарисов виднелись скала и большие камни. Сначала я решил, что это кладбище, но когда мы поднялись на вершину холма и стали бродить среди ровно стесанных больших глыб, Доктор Нарин рассказал, что некогда здесь была сельджукская крепость. Он указал напротив, на темневшие склоны холма, где было настоящее кладбище и росли кипарисы, на поля золотой пшеницы, на взгорья, где дул ветер и было пасмурно от мрачных туч, на деревню. Все, включая крепость, нынче принадлежало ему.

Отчего же парень ни с того ни с сего отказывается от этих полных жизни земель, кипарисов, тополей, от чудесных яблоневых садов и сосен; от крепости, от мыслей отца, посвященных сыну, от лавки с милыми сердцу предметами? Отчего пишет отцу, что больше не хочет его видеть, просит, чтобы тот не посылал никого его искать, потому что он хочет исчезнуть? В глазах Доктора Нарина иногда появлялось страшное выражение, и я не мог понять, что это — неприязнь ко мне, к таким, как я, и ко всему свету или же он просто обиженный и разучившийся слушать человек, давно махнувший рукой на этот проклятый мир. «Это все из-за Заговора», — произнес он. Против него, его мыслей, вещей, которым он посвятил свою жизнь, против всего, что жизненно важно для этой страны, устроен Великий Заговор.

Он попросил меня внимательно выслушать его объяснения. Я должен верить в то, что его слова — вовсе не бред сумасшедшего одинокого старика, живущего в глухой провинции, и не болезненные мысли отца, потерявшего сына. Да, я верю. Я слушал его внимательно, хотя иногда терял нить повествования, что может случиться с любым человеком, хотя, конечно, я все время думал о его сыне и о Джанан.

Он долго говорил о памяти вещей и со страстной убежденностью, словно он говорил об осязаемом предмете, поведал о времени, скрытом в вещах. Великий Заговор набирал силу, а он внезапно заметил существование колдовского, необходимого, поэтичного времени, передаваемого нам при прикосновении к предметам — например, к простой ложке или ножницам. Время стало особенно заметно тогда, когда улицы наводнили скучные, бездушные, без внутреннего света вещи, выставленные в бесцветных магазинах. Сначала он не обратил внимания на человека, торговавшего продукцией «АЙГАЗ» — баллонами с газом, от которых работали газовые плиты, а также не обратил внимания на продавца товаров фирмы «АЕГ», торговавшего белыми, как искусственный снег, холодильниками. Потом вместо хорошо знакомого йогурта со сливками появился йогурт «СЛАДКИЙ» (он произнес это название как «ГАДКИЙ»), а вместо вишневого шербета или айрана водители без галстуков привезли на аккуратных и чистых грузовиках подделку, «Мистер Тюрккола», а затем аккуратный господин в галстуке привез настоящую кока-колу. И какое-то время он сам, поддавшись глупому порыву, собирался получить разрешение на торговлю такими же товарами: например, немецким клеем «УХУ» с симпатичной совой на тюбике, обещавшей склеить все на свете — вместо нашего прежнего клея из сосновой смолы, или мылом для рук «ЛЮКС», таким же вредным, как его запах и упаковка — вместо турецкого мыла из глины. Но как; только он привез все это в свою лавку, такую спокойную и тихую, что казалось, будто она живет в другом времени, он понял, что теперь собьются не только часы лавки, но и вообще время. И он, подобно соловью, которого тревожат нахальные щеглы из соседней клетки, потерял покой — и его вещи потеряли покой рядом с этими одинаковыми, блеклыми предметами. И он передумал торговать ими. Он не обращал внимания на то, что в лавку заходили только старики да залетали мухи, он опять начал торговать вещами, столетиями знакомыми и привычными его предкам, ибо он хотел жить своей жизнью, в своем времени.

Он, может быть, так и не замечал бы или даже смирился с Великим Заговором, как ничего не замечают те, кто пьет кока-колу и сходит с ума, потому что все вокруг помешались на кока-коле. Он же сотрудничал и дружил с некоторыми торговцами, которые были движущей силой Великого Заговора. Но его лавка, его собственные вещи — утюги, зажигалки, печки, горевшие без запаха, птичьи клетки, деревянные пепельницы, прищепки, веера и прочая всякая всячина — противоречили Великому Заговору Торговцев, хотя это нарушало созданную ими волшебную музыкальную гармонию. Многие, как и он, выступали против Заговора (смуглый житель Коньи в галстуке, отставной генерал из Сиваса, многие оскорбленные, но полные веры продавцы из Трабзона, из Тегерана и с Балкан, из Дамаска и Эдирне). Они присоединились к Доктору Нарину и создали «Союз обиженных торговцев», установивший собственный порядок торговли. Именно тогда он получил от изучавшего в Стамбуле медицину сына те письма: «Не ищи меня, пусть никто не ищет меня, я исчезаю!» Доктор с иронией повторил слова погибшего сына, так разозлившие его.

Силы Великого Заговора вскоре поняли, что не смогут справиться с его лавкой, его мыслями, с предметами, что даруют радость, и, чтобы сокрушить его, избрали другой путь: они решили заполучить его сына. «Сокрушить меня, Доктора Нарина!» — произнес он с гордостью. А Доктор решил повлиять на ход событий, делая именно то, что сын в письмах просил не делать. Он послал человека следить за ним, повелев письменно докладывать о каждом шаге сына. А потом, когда он решил, что одного человека недостаточно, он отправил второго, третьего. И все они стали строчить отчеты. Читая их, он окончательно убедился в существовании Великого Заговора, устроенного теми, кто хотел разрушить и уничтожить эту страну, ее душу, хотел стереть нашу общую память.

«Когда вы прочтете их, вы поймете, о чем я говорю, — сказал он. — Нужно следить за всеми и за всем, кто связан с ними. Я делаю ту работу, которую обязано выполнять государство. Я способен на это, потому что теперь появилось много сочувствующих, обиженных людей, и они в меня верят». Небольшая территория владений Доктора Нарина, видная с холма, куда мы поднялись, как на ладони, сейчас была скрыта сизыми тучами. Яркий, сияющий пейзаж, начинавшийся у холма, где было кладбище, таял вдалеке, в дымке светло-шафранного цвета. «Там идет дождь, — проговорил Доктор Нарин. — Но сюда не дойдет». Он говорил словно бог, следивший с высот за движением по воле его всего сущего, но в голосе звучала некая ирония, даже насмешка над собой — он заметил, что вещает как оракул. Я решил, что у его сына, наверное, напрочь отсутствовало это легкое чувство юмора. Доктор начинал мне нравиться.

Хрупкие ниточки молний то появлялись, то исчезали среди туч. Доктор Нарин снова повторил, что против него сына настроила книга. Однажды тот прочитал некую книгу и решил, что мир изменился. Доктор спросил меня: «Али, мальчик мой, вы тоже сын торговца, вам тоже около двадцати, вот скажите мне: разве сегодня возможно подобное, разве может книга изменить мир человека?» Я замолчал, краем глаза наблюдая за ним. «Какая сила может так заколдовать в наши дни?» Он спрашивал не для того, чтобы утвердиться в своей правоте, — впервые он действительно хотел получить ответ, но я в страхе продолжал молчать. В какой-то момент мне показалось, что он идет не к камням крепости за моей спиной, а идет прямо на меня. Внезапно он остановился и сорвал что-то в траве.

— Смотри, что я нашел. — Он раскрыл ладонь. — Клевер, — улыбнулся он.

Борясь с влиянием книги, Доктор Нарин стал укреплять связи со своими друзьями — с человеком в галстуке из Коньи, с отставным генералом из Сиваса, с Халис-беем из Трабзона и другими обиженными торговцами из Дамаска, Эдирне, с Балкан. Они начали торговать друг с другом, начали доверять другим обиженным братьям и объединяться против Великого Заговора, проявляя внимание, человечность и терпимость по отношению друг к другу. Доктор Нарин просил своих друзей спрятать вещи — те настоящие вещи, которые, как он сказал, являются «продолжением наших рук и пальцев и, словно стихи, дополняют наши души». Он попросил надежно спрятать чайные стаканчики с тонкой талией, масленки, пеналы для ручек, одеяла — «именно те вещи, которые делают нас нами», чтобы не растеряться в день освобождения, когда нужда и забвение кончатся, — как растеряются те, кто потерял память, «нашу самую большую сокровищницу». Чтобы суметь вновь установить «господство нашего настоящего времени, которое хотели уничтожить наши враги». И каждый спрятал свои старые счетные машины, печи, бесцветное мыло, сетки от комаров, часы с маятниками у себя в магазинах, а если в магазинах хранить было запрещено по приказу государства и так называемого «муниципального законодательства» — этих террористов, они прятали вещи у себя дома, в подвалах, под землей, в саду.

Иногда Доктор Нарин отходил от меня и ходил один, поэтому, когда он исчез среди кипарисов за развалинами крепости, я стал его ждать. Увидев, что он направляется к холму, прятавшемуся за высокими кустами и кипарисами, я побежал следом, чтобы догнать его. Мы спустились по пологому склону, покрытому колючими кустами и папоротником, и начали довольно крутой подъем в гору. Доктор Нарин шагал впереди, иногда дожидаясь меня, чтобы я слышал, что он говорит.

Он сказал своим друзьям: раз участники-пешки Великого Заговора, сознательно или нет, нападают на нас посредством книг, посредством литературы, мы в ответ примем свои меры. «И что это за литература такая? — спросил он у меня, прыгая с камня на камень как профессиональный проводник. — Что за книга такая?» Задумавшись, он помолчал какое-то время, словно хотел показать, что всегда тщательно все обдумывает. Протянув мне руку и помогая выбраться из колючего кустарника, в котором у меня застряла нога, он добавил: «Моего сына обманула не только та книга. Ведь книги вообще враги нашего времени, нашей жизни».

Он был не против книг, написанных пером, которое было одним целым с рукой, его державшей; он был не против книг, что делали счастливым разум, заставлявший это перо двигаться по бумаге, что выражали грусть, увлечение и нежность души, озарявшей этот разум. Он был не против книг, словом и рисунком учивших читателя, сообщавших полезные сведения невежде-крестьянину, не умевшему справиться с крысами; указывавших сбившемуся с пути дорогу, говоривших потерявшему душу о его отцах, не ведавшему мира ребенку — о мире и о неожиданностях, что он таит. Ведь такие книги нужны и сейчас. И хорошо было бы, если бы таких книг писали больше. Доктор Нарин был против книг, потерявших сияние, подлинность, истину. Такие книги он не любил еще и за то, что они делали вид, будто в них есть свет, подлинность и правда. Они сообщали, что в стенах этого ограниченного мира можно найти очарование и покой рая, а тем временем их издавали и разносили по миру приспешники Великого Заговора, чтобы люди утратили поэзию и изящество жизни.

В траве промелькнула полевая мышь.

«Есть ли у меня доказательства? — спросил он, подозрительно глядя на меня, будто я что-то сказал. — Есть ли доказательства?» Он быстро взбирался по испачканным птицами камням между чахлых дубков.

Чтобы получить доказательства, мне нужно было прочесть отчеты о наблюдениях, которые он приказал писать своим агентам в Стамбуле и своим людям по всей стране. Прочитав книгу, его сын, запутавшись, не только отрекся от отца и семьи (ладно, это по молодости) — но и перестал замечать многообразие жизни, «скрытую симметрию времени», он словно ослеп, он перестал видеть «составляющие предметов», его захватила «смертельно опасная навязчивая идея».

«Разве все это — влияние одной книги? — спрашивал Доктор Нарин. — Эта книга — всего лишь мелкое орудие Великого Заговора».

И все-таки он сказал, что не презирает книгу и ее автора. По его словам, во время чтения отчетов его сыщиков и друзей мне предстояло понять, что этого человека и его книгу использовали не по назначению. Писатель — всего лишь убогий пенсионер, личность настолько слабая, что он даже не осмелился защищать книгу, которую написал, и свои собственные убеждения. «Бессильный человек, именно такой и нужен был тем, кто заразил нас чумой забвения, принесенной ветрами с Запада и стирающей нашу память… Жалкая заурядность, пустое место! Его не стало, тем все и кончилось, его уничтожили, стерли с лица земли». Несколько раз медленно и четко Доктор повторил, что не огорчен, что автора книги убили.

Мы долго молча карабкались по горной тропе. Шелковые нити молний сверкали из-за туч, плывущих медленно, не приближаясь и не удаляясь; но, как в телевизоре с выключенным звуком, грома не было слышно. Поднявшись на гору, мы увидели не только земли Доктора Нарина, но и городок, похожий на аккуратный обеденный стол, накрытый внизу, на равнине, трудолюбивой домохозяйкой: красные черепичные крыши, мечеть с тонким минаретом, свободный разбег улиц и четкие границы фруктовых садов и пшеничных полей за городом.

— По утрам я просыпаюсь и встречаю день до того, как день будит и встречает меня, — произнес Доктор Нарин, любуясь пейзажем. — Утро приходит из-за гор, но от ласточек мы знаем, что в других краях солнце давно взошло. Утром я иногда поднимаюсь прямо сюда и встречаю солнце, приветствующее меня. Природа замирает; пчелы и змеи еще не проснулись. Я и мир — мы спрашиваем друг у друга, почему мы здесь в этот час, ради какой великой цели. Мало кто из смертных размышляет об этом вместе с природой. Если человеческие существа и размышляют о чем-либо подобном, они, как правило, перемалывают чужие мыслишки, считая их своими, и уж никто никогда не размышляет, глядя на природу. И все они — бессильные, заурядные, слабые.

Еще до того, как я обнаружил Великий Заговор, пришедший с Запада, я понял, что для того, чтобы выжить, необходимо быть сильным и решительным, — продолжал Доктор Нарин. — Печальные улицы, терпеливые деревья и тусклые огни не замечали меня, а я собрал свои вещи, привел в порядок свое время и отказался поклоняться этой истории и тем, кто желал ею управлять. С какой стати мне повиноваться им? Я верил в себя. А так как я верил в себя, то в мою волю и в поэзию моей жизни поверили остальные. Я убедился, что они привязались ко мне, они тоже открыли собственное время. Так мы привязались друг к другу. Общались с помощью шифров, переписывались как влюбленные, тайно встречались. Наша первая встреча, Али-бей, — съезд торговцев в Гудуле — результат победы многолетней борьбы и спланированных акций, результат победы организации, создававшейся тщательно, сплетенной как паучьи сети. Теперь, что бы Запад ни предпринял, он не заставит нас свернуть с нашего пути! — И, помолчав, добавил: — Через три часа после того, как я со своей молодой красавицей-женой целый и невредимый уехал из Гудула, в городе начались пожары.

Пожар тушили многочисленные пожарные бригады, но, несмотря на поддержку государства, их усилия оказались тщетными — и это не случайность. Неудивительно, что в глазах восставших виднелись слезы и полыхал гнев, что толпа, спровоцированная газетными статьями, состояла из его обиженных друзей, почувствовавших, что украдены их души, их поэзия, их воспоминания. Откуда ему было знать, что машины сожгли, оружие уничтожили, а один из друзей погиб? Все было подстроено каймакамом с помощью местных политических партий — он запретил проводить собрание обиженных торговцев под предлогом угрозы общественному порядку.

— Теперь стрела выпущена из лука, — продолжал Доктор Нарин. — Я не тот, кто склонит голову. Я был единственным, кто попросил, чтобы на собрании обсудили тему ангелов. Я пожелал, чтобы изготовили телевизор, который покажет нашу душу и наше детство, я единственный, кто заказал такой прибор. И я единственный, кто захотел, чтобы зло, подобное книге, лишившей меня сына, было уничтожено, было загнано обратно в ту дыру, откуда оно вышло, в ту клоаку, где оно зрело и бродило. Мы выяснили, что каждый год у сотен, тысяч наших молодых людей из-за подобных забав «менялась жизнь» и, когда им в руки попадали одна-две книги, «пропадал их мир». Я все продумал. Я не случайно не поехал на собрание. И то, что собрание подарило мне такого юношу, как вы, — это милость небес, а не просто подарок судьбы. Все идет своим чередом, как я и раньше полагал… Когда автомобильная катастрофа забрала моего сына, ему было столько же лет, сколько и вам.:. Сегодня четырнадцатое число. Я потерял сына четырнадцатого числа.

Когда Доктор Нарин разжал кулак, я увидел на ладони клевер. Он взял его за стебелек и, внимательно посмотрев на него, бросил его легкому ветру. Ветер дул со стороны туч, но я чувствовал на лице только его прохладу. Сизые облака в нерешительности застыли на месте. Где-то далеко виднелся бледно-желтый отсвет, воздух там словно дрожал. Доктор Нарин сказал, что «сейчас» там идет дождь. А когда мы дошли до края скалистой пропасти на другой стороне горы, то увидели, что тучи над кладбищем рассеялись. Коршун, соорудивший гнездо среди отвесных скал, завидев нас, испуганно взмыл в воздух, прочертив в небе над владениями Доктора Нарина некое подобие лука. Молча с уважением и восхищением мы следили за птицей, почти не двигавшей крыльями.

— Во всей этой земле, — сказал Доктор Нарин, — есть богатство и сила, призванные поддержать действия, вдохновленные единственной великой идеей, которую я совершенствовал годами. Если бы мой сын, несмотря на свои блестящие способности, был сильным и волевым настолько, что не стал бы вмешиваться в дела Великого Заговора и не польстился на книгу, сегодня он бы почувствовал силу и способность творить, которую чувствую я, глядя с этой горы. Я знаю, что сегодня то же великолепие и те же горизонты видите вы. Я с самого начала понял, что рассказы о вашей решимости на собрании ничуть не преувеличены. А узнав, сколько вам лет, я мгновенно понял: мне не нужно ничего выяснять о вашем прошлом. Вы ровесник сына, которого у меня безжалостно забрали. Вы сами во всем разобрались, вы по собственной воле решили присоединиться к нам. Наше однодневное знакомство показало мне, что стремление воли, остановленное историей в одном человеке, возрождается в другом. Я не просто так пустил вас в маленький музей, устроенный мною в честь сына. Вы и ваша жена — первые, после его матери и сестер, кто увидел эту комнату. Вы смотрели там на себя, на свое прошлое и свое будущее. И, глядя на меня, Доктора Нарина, вы понимаете, каков следующий шаг и что вы должны сделать. Будь моим сыном! Займи его место. Возьми все, что останется после меня. Я старый человек, но энтузиазм мой еще не иссяк: я хочу верить, что движение продолжится. У меня есть связи среди людей власти. Те, которые пишут мне отчеты, тоже еще действуют, Я заставлял их следить за сотнями обманутых молодых людей. Я покажу тебе все материалы, все папки без исключения, даже папки моего сына. Просто прочти их. Как много молодых сбились с пути! Тебе не нужно отказываться от своего собственного отца, от своей семьи. Еще я хочу, чтобы ты увидел мою коллекцию оружия. Просто скажи «да»! Скажи «да» своей судьбе. Я не слепой, я все вижу. У меня много лет не было сына, я страдал; а когда его отняли у меня, мне стало еще больнее. Но нет ничего тяжелее, чем остаться без наследника.

Вдалеке, там, где небо местами прояснилось, страну Доктора Нарина освещали лучи солнца — словно лучи прожекторов, падавшие на сцену. Когда кусок земли на мгновение осветился, равнина, покрытая яблонями и дикими маслинами, кладбище, где покоился его сын, бесплодные земли вокруг загона для скота изменили цвет, и мы увидели, что конический луч света, взлетевший точно встревоженная душа, исчезает, напоследок еще раз осветив поля. Заметив, что оттуда, где мы стояли, видна большая часть пройденной нами дороги, я мысленно проделал обратный путь, пройдя по скалистому склону, горной тропе, мимо шелковиц, первого холма, зарослей деревьев и пшеничных полей. Внезапно я с изумлением заметил особняк Доктора Нарина — так пассажир самолета впервые смотрит с высоты на свой дом. Он стоял в центре широкой равнины, окруженной деревьями; и я понял, что одним из пяти крошечных человечков, идущих мимо сосен к дороге, ведущей к городку, была Джанан. Я узнал ее по ситцевому платью вишневого цвета, купленному в последний раз; нет, я узнал ее не только по платью, но и по походке, манере двигаться, по легкости и изяществу движений. Нет же!.. Я узнал ее по тому, как билось мое сердце. А потом вдруг вдалеке, у взгорий, где начиналась граница чудесной маленькой страны Доктора Нарина, появилась великолепная радуга.

— Когда люди смотрят на природу, — сказал Доктор Нарин, — они видят в ней свою ограниченность, свои недостатки и страхи. Испугавшись своих слабостей, они приписывают их безграничности и величию природы. А я чувствую в природе некое послание, оно напоминает мне о воле, которую мне нужно сохранить; я вижу в природе мудрую книгу, я читаю ее решительно, безжалостно и бесстрашно, Великие люди, как и великие эпохи и великие государства, — это те, кто накапливает в себе силу мощную настолько, что она готова в них взорваться. Когда настанет время, когда обстоятельства позволят и когда история будет переписана, эта великая сила начнет движение безжалостно и решительно, как и великий человек, которого она подвигнет к действию. И тогда столь же безжалостно начнет действовать и судьба. В тот великий день никто не будет считаться ни с общественным мнением, ни с газетами и «мнениями дня», ни с ничтожными мелочами, вроде баллонов с газом, мыла «Люкс», кока-колы и «Мальборо», ни с мелкой нравственностью наших несчастных соотечественников, обманутых Западом.

— Сударь, я могу прочитать отчеты? — спросил я.

Наступило долгое молчание. Радуга, сияя, делилась в пыльных и заляпанных очках Доктора Нарина на две симметричные радуги.

— Я гений, — произнес Доктор Нарин.