Новая жизнь.

10.

Мы вернулись в особняк, спокойно пообедали вместе с семьей, и Доктор Нарин пригласил меня в свой кабинет, открыв его ключом, похожим на тот, которым Гюльджихан утром открыла нам детскую комнату Мехмеда. Показав мне тетради из шкафов и папки с полок, он сказал, что не исключает возможности, что когда-нибудь сила воли человека, приказавшего собирать отчеты наблюдений, про явится в новом государстве. Все написанное его людьми подтверждало: если бы Доктору Нарину удалось победить Великий Заговор, он бы и создал новое государство.

Отчеты с указанием дат были тщательно разложены по папкам, и я легко вникая в суть изложенного. Доктор Нарин не знакомил тех, кого он отправлял следить за сыном, друг с другом, но давал каждому из них прозвище — по маркам часов, которые они носили. Хотя большинство марок оказались европейскими, они, по словам Доктора Нарина, все равно оставались «нашими» часами, так как уже более ста лет показывали «наше» время в Турции.

Первый сыщик, Зенит, написал первый отчет четыре года назад, а марте. Мехмед, которого тогда еще звали Нахит, изучал медицину в Стамбульском университете в Чапа. Зенит установил, что студент третьего курса с осени демонстрировал необычайно низкую успеваемость по всем предметам, и он приписал краткий комментарий к своим наблюдениям:

В папке было полно рапортов, где подробно указывалось, когда Нахит выходил из общежития, к какому торговцу лепешками, кебабами или молочным киселем ходил, какие парикмахерскую и банк посещал. Каждый раз, закончив дела, Мехмед, не отвлекаясь, быстро возвращался обратно в общежитие. Зенит просил у Доктора Нарина дополнительные средства за «наблюдения» и за каждое написанное им письмо-донос.

Мовадо, отправленный Доктором Нарином после Зенита, был, наверное, одним из администраторов в общежитии и, как большинство администраторов общежития, сотрудничал с полицией. Я подумал, что сей многоопытный человек, имевший возможность следить практически за каждой минутой жизни Мехмеда, видимо, и раньше писал отчеты для любопытных папаш из провинции или в Национальное разведывательное управление. Дело в том, что он весьма профессионально, кратко и умело описал расклад политических сил в общежитии. Вывод: Нахит не был связан ни с одним из двух боровшихся за лидерство религиозных студентов (один из них был связан с суфийским орденом Нак-шибенди, а другой оказался сторонником умеренных левых сил). Наш юноша, не впутываясь ни во что, жил сам по себе, в своем углу, в комнате, где помимо него обитали еще три студента, и, как хафиз[30] («драгоценный сударь, если мне позволено так выразиться»), что с утра до вечера читает Коран, не видел ничего, кроме книги, от которой он не поднимал головы. Сотрудники общежития, которым Мовадо доверял в вопросах политики и идеологии, засвидетельствовали, что книга не была одним из тех опасных сочинений, что западают в головы молодым людям, увлекшимся политикой и религией. Мовадо написал еще несколько заметок о книге, не придавая ей значения; он написал пару слов о том, что после многочасового чтения за столом юноша подолгу задумчиво смотрит в окно; что он отвечает на шутки и издевки приятелей в столовой легким смешком или безразличием; что он теперь бреется не каждый день. Со знанием дела сыщик радостно сообщал своему нанимателю, что такие пристрастия молодости, как постоянный просмотр одного и того же эротического фильма, прослушивание в тысячный раз одной и той же кассеты и постоянный заказ одного и того же блюда с луком и фаршем, являются «временными».

Судя по тому что Омега, приступивший к работе в мае, уделял больше внимания не Мехмеду, а книге, которую тот читал, он получил приказ об этом от Доктора Нарина. А это свидетельствовало о том, что отец с самого начала совершенно верно понял, что Мехмеда, то есть Нахита, сбивает с толку книга.

Омега проверил все точки в Стамбуле, где она продавалась. Среди них был и тот адрес, где три года спустя я куплю книгу. В результате терпеливо проведенных изысканий он случайно обнаружил ее на улице, в двух книжных киосках. Получив сведения от тамошних продавцов, он отправился в некую букинистическую лавку и из полученной там информации сделал следующий вывод: небольшая партия книг (примерно 150 или 200 штук) поступила из неизвестного источника, скорее всего из закрытого или старого, заросшего плесенью хранилища, откуда, видимо, вывозили книги, затем она попала к старьевщику, закупающему товар на вес, а оттуда — в букинистические магазины и к некоторым уличным книжным торговцам. А старьевщик, скупивший все книги, поссорился со своим партнером, закрыл магазин и уехал из Стамбула. Найти его и установить адрес первого продавца оказалось невозможно. От владельца букинистической лавки Омега услышал историю появления книги, подтвержденную полицией: когда-то она была издана законно, но по приказу прокурора ее конфисковали и увезли в книгохранилище Министерства безопасности, а уже оттуда, как это часто бывает, часть тиража была украдена нищими сотрудниками полиции, которые продали их старьевщикам на вес. Так книга опять поступила в обращение.

Трудолюбивый Омега, не обнаружив в книжных магазинах других произведений автора и не найдя упоминания о нем в старых телефонных справочниках, додумался вот до чего:

Мехмед, оставшись на все лето в пустом общежитии, перечитывал книгу вновь и вновь, а ближе к осени сам начал расследование, которое должно было вывести его на источники и автора книги. Новый сыщик, приставленный отцом на сей раз, получил псевдоним по марке карманных и настольных часов советского производства, распространенных в Стамбуле в первые годы Республики: «Серкисов».

Серкисов установил, что Мехмед постоянно сидит в Национальной библиотеке Беязит, и сначала было с радостью сообщил Доктору Нарину о том, что парень вовсю занимается, собираясь вернуться к обычной студенческой жизни. А потом он заметил, что юноша целыми днями читает в библиотеке детские комиксы «Питер и Пертев» или «Али и Мари», и, расстроившись за него, додумался вот до какой утешительной мысли: возможно, молодой человек надеялся выбраться из кризиса, вернувшись к детским воспоминаниям.

В октябре, согласно рапортам, Мехмед некоторое время издавал в Бабыали[31] детский журнал, а также ходил по издательствам, все еще выпускавшим журналы для детей, и посещал бывалых литераторов вроде Нешати,[32] писавших для этих журналов. Серкисов, полагая, что по приказу Доктора Нарина изучает политические связи и идеологические взгляды молодого человека, написал об этих людях:

Из докладов Серкисова и Омеги я узнал, что однажды осенним утром Мехмед пошел в Управление кадров Государственной железной дороги в районе Хайдарпаша.[33] Из двух не замечавших друг друга наблюдателей верную информацию раздобыл Омега:

Я быстро перелистал страницы рапорта, с тревогой выискивая названия моего детства — названия моего квартала, моей улицы. Когда я прочитал, что Мехмед ходил по той улице, где я живу, и целый вечер смотрел на окна второго этажа одного дома, мое сердце забилось быстрей. Я встретился с вестниками чудесного мира, в который меня впоследствии позовут, но я, в то время ученик лицея, об этом совершенно ничего не знал.

Встреча Мехмеда и дяди Рыфкы состоялась на следующий день. Это единственное, что мне удалось выяснить. Оба следивших за Мехмедом установили, что юноша вошел в дом номер 28 по адресу Эренкёй, улица Серебряный Тополь, и пробыл внутри шесть, нет, пять минут, но в какую квартиру он звонил, с кем встречался — определить не удалось. Трудолюбивый Омега на всякий случай выведал у помощника бакалейщика из лавки на углу кое-что о трех семьях, живших в доме. Полагаю, это была первая информация, которую Доктор Нарин получил о дяде Рыфкы.

В течение нескольких дней после встречи с дядей Рыфкы Мехмед переживал такой нервный срыв, что это не укрылось даже от глаз Зенита. Мовадо писал, что он совсем не выходил из комнаты, в столовую не спускался и, похоже, даже не читал книгу, Согласно показаниям Серкисова, выходы Мехмеда из общежития носили случайный характер и определенной цели не имели. Например, однажды ночью он до утра бродил по переулкам в окрестностях Султанахмет и, сидя в парке, долго курил. Другой ночью Омега стал свидетелем того, как Мехмед подолгу, словно драгоценные камни, разглядывал каждую виноградинку из кулька, который держал в руках, после чего за четыре часа медленно съел весь виноград и вернулся в общежитие. У него отросла борода, он перестал следить за собой. Наблюдатели сетовали в своих рапортах на то, что молодой человек выходит из общежития когда заблагорассудится, в любое время, и просили повысить им оплату.

Однажды в середине ноября Мехмед после полудня переехал на пароме в Хайдарпаша, сел на поезд, сошел в Эренкёе и долго бродил там. По словам преследовавшего его Омеги, парень исходил все улицы квартала и, прошагав мимо моего окна три раза — я, скорее всего, был дома, — остановился, когда стемнело, напротив дома номер 28 по улице Серебряный Тополь и стал смотреть в окна. Стоя в темноте, Мехмед так ни на что и не решился или, по предположению Омеги, не получил ожидаемого знака из окна, где горел свет. Прождав под накрапывающим дождем два часа, он позже сильно напился в одной из пивных Кадыкёя и вернулся к себе в общежитие. Впоследствии Омега и Серкисов сообщали, что парень прошел одним и тем же маршрутом еще шесть раз, а всегда более конкретный Серкисов верно установил личность человека, появлявшегося в освещенном окне, на которое постоянно смотрел юноша.

Вторая встреча дяди Рыфкы и Мехмеда произошла на глазах Серкисова. В последующих письмах сыщик, наблюдавший за освещенными окнами второго этажа сначала с противоположного тротуара, а потом с низкого забора сада, очень часто комментировал эту встречу — иногда он называл ее «заранее условленным свиданием», — но так как его первые впечатления больше опирались на факты, они оказались наиболее верными.

Сначала старик и юноша сидели в креслах друг напротив друга (между ними стоял телевизор — шел ковбойский фильм), несколько минут (семь или восемь) они молчали. Потом жена старика принесла кофе. После этого Мехмед встал и начал, жестикулируя, что-то рассказывать, да так увлеченно, с такой страстью, что Серкисов решил — юноша вот-вот побьет старика. Юноша заговорил с еще большей убежденностью, и в ответ на это только что грустно улыбавшийся Рыфкы-бей поднялся и с таким же воодушевлением стал что-то отвечать ему. А потом оба — в сопровождении преданных теней на стенах — опять сели в кресла и стали терпеливо выслушивать друг друга, потом они молчали, потом с тоскливым видом недолго смотрели телевизор, потом опять разговаривали, затем говорил только старик, а юноша слушал. Вновь замолчав, они, с грустью поглядывали в окно, на улицу, но Серкисова не замечали.

И тут какая-то скандальная женщина заметила из окна соседней квартиры стоящего в дозоре Серкисова к закричала во весь голос: «На помощь! Воры! Черт тебя побери, полоумный!» Поэтому сыщик, к несчастью, был вынужден поспешно покинуть свой удобный наблюдательный пункт, не получив возможности зафиксировать три последние минуты встречи, казавшейся ему очень важной, — в последующих письмах он объединит описание этой встречи с предположениями о наличии различных тайных группировок, международных политических сект и заговоров.

Из последующих материалов явствовало, что Доктор Нарин приказал очень внимательно наблюдать за сыном, и наблюдатели засыпали его потоком отчетов. Согласно донесениям Омеги, после встречи с дядей Рыфкы Мехмед почти сошел с ума, а с точки зрения Серкисова, он выглядел грустным, но решительным, он скупал со всех уличных лотков все экземпляры книги, пытаясь распространять это «произведение» в общежитии в Кадырга (об этом написал Мовадо), в студенческих кафе (Зенит и Серкисов), а также в любом другом месте города: на автобусных остановках, у входа в кинотеатры, на паромных пристанях (Омега), и, надо сказать, в некотором смысле ему везло. Мовадо очень хорошо видел, как Мехмед безбоязненно пытается влиять на молодых студентов в своей комнате. Также сообщалось, что он пытался собрать студентов и вне общежития, но так как до настоящего времени он держался обособленно и жил в собственном мире, его усилия особым успехом не увенчались. Я узнал, что в столовых общежития, а также на занятиях, куда он опять начал ходить только ради этого, ему все же удалось запудрить мозги одному-двум студентам и заставить их прочитать книгу. Тут мне попалась одна газетная вырезка:

Я поднял голову от папки с материалами и вспомнил: отец в тот день поздно вернулся домой и был печальным. На похоронах все плакали. Поговаривали, что это было убийство из ревности. Кто же ему завидовал? Яростно роясь в аккуратных папках Доктора Нарина, я пытался понять кто. Трудолюбивый Серкисов? Беспомощный Зенит? Пунктуальный Омега?

Из отчетов в другой папке я узнал, что наблюдения Доктора Нарина, бог знает во сколько ему обходившиеся, дали важный результат. Сыщик под псевдонимом «Гамильтон», скорее всего из Национального разведывательного управления, кратким письмом сообщал Доктору Нарину следующую информацию: Рыфкы Хат и был автором книги. Он написал свое произведение двенадцать лет назад, но не осмелился подписаться своим именем, как и все непрофессионалы. Ответственные за печатную продукцию сотрудники Национального разведывательного управления, внимательные к жалобам на молодежь преподавателей и отцов, волновавшихся в те годы за будущее своих учеников и сыновей, по доносам поняли, что книга оказала на многих дурное влияние. Через типографию они установили личность автора-любителя и предоставили прокурору по делам печати решать эту проблему. И вот двенадцать лет назад прокурор приказал тайком изъять книгу и поместить ее в хранилище, но открывать дело, дабы припугнуть автора-любителя, не стоило. Потому что этот пенсионер, бывший контролер Государственной железной дороги, некто Рыфкы Хат, во время первого же визита в прокуратуру открыто, почти с удовольствием, сказал, что не возражает против изъятия книги, сразу же поставил подпись на протоколе, который сам и предложил вести, и пообещал впоследствии других книг не писать. Отчет Гамильтона был написан за одиннадцать дней до убийства дяди Рыфкы.

Поведение Мехмеда свидетельствовало о том, что он очень быстро узнал об убийстве дяди Рыфкы.

По словам Мовадо, «у юноши появилась навязчивая идея»: он, как больной, заперся в комнате и начал читать книгу без перерыва, с утра до вечера, точно находился в каком-то религиозном экстазе. Намного позднее Серкисов сообщал, что Мехмед выходил из общежития, но и он, и Омега считали, что у юноши не было никакой цели и намерений. В один из дней он, как истый бездельник, много часов бесцельно шатался по переулкам Зейрека,[35] а все время после полудня провел в кинотеатрах Бейоглу, смотря эротические фильмы. Иногда Серкисов писал, что Мехмед выходил из общежития по ночам, но ему не удавалось узнать куда. А однажды днем Зенит увидел Мехмеда сильно встревоженным и растрепанным: у него отросли волосы и борода, он был кое-как одет и озирался на людей на улице «как филин, который не любит дневной свет». Он перестал появляться в студенческих кафе и в коридорах института, где раньше раздавал экземпляры этой книги, он сильно отдалился от своих знакомых. У него не было женщины, он не пытался установить с кем-либо близкие отношения. Мовадо, работавший администратором в общежитии, во время одного из обысков в комнате в отсутствие Мехмеда нашел несколько журналов с обнаженными женщинами, пояснив, что ими пользуются все нормальные студенты. Насколько явствовало из усердных донесений Зенита и Омеги, не знавших друг о друге, Мехмед одно время стал увлекаться выпивкой. После того как из-за невинной шутки он ввязался в драку в пивной «Три Счастливые Вороны», куда ходили в основном студенты, он стал выбирать пивные подальше и поскромнее. Какое-то время он пытался снова начать общаться со студентами, а также с какими-то сумасшедшими, с которыми знакомился в пивных, но у него ничего не получилось. Позднее он стал подолгу стоять как вкопанный перед витриной книжного киоска в надежде найти близкого по духу человека, который купит и будет читать эту книгу. Он опять принялся искать — и нашел-таки! — несколько человек, с которыми удалось завязать дружбу. Он им дал книгу и сумел заставить их прочесть ее, но, по сведениям Зенита, он почти сразу рассорился с ними из-за своего дурного характера. Подслушать один из их споров, хотя и издалека, Омеге удалось в пивной на одной из маленьких улочек Аксарая,[36] и теперь он знал, как «наш юноша», вовсе не казавшийся юношей, взволнованно говорил о мире из книги, о пути к нему, о пороге, о покое, о дивном мгновении и о случае, о несчастном случае. Должно быть, воодушевление Мехмеда было недолгим, потому что, как установил Мовадо, Мехмед, доставлявший теперь своим друзьям — если они у него были — неудобства из-за грязных волос, бороды и растрепанного вида, совсем перестал читать книгу. Омега, которому надоели бесцельные прогулки и походы нашего друга, писал:

Однажды наш бесцельно бродивший по улицам Стамбула Мехмед, за которым Серкисов следил в тот день с близкого расстояния, нашел то, что могло утолить его грусть и хоть немного успокоить душу, нашел на стоянке автобусов, точнее, в самих автобусах. Без сумки, которая свидетельствовала бы о сборах, без билета, который обозначил бы цель путешествия, Мехмед, поддавшись какому-то порыву, наобум сел в автобус, который должен был вот-вот отъехать от автовокзала, и Серкисов, поколебавшись немного, прыгнул в «Магирус» вслед за ним.

Понятия не имея о цели поездки, не ведая, куда их везут, они многие недели путешествовали из города в город, со стоянки на стоянку, из автобуса в автобус. Отчеты, написанные Серкисовым вкривь и вкось в трясущихся креслах автобусов, искренне свидетельствовали об очаровании этих непонятных путешествий и бесцельных поездок: они видели путешественников, потерявших дорогу и чемоданы, сумасшедших, путавших века; они встречали пенсионеров, торговавших календарями, энтузиастов, отправлявшихся служить в армии, молодых людей, сообщавших о приближении конца света. Они ели в столовых на автовокзалах вместе с помолвленными молодыми людьми, с помощниками ремонтных мастеров, с футболистами, торговцами поддельными сигаретами, с наемными убийцами, учителями начальной школы, директорами кинотеатров, они спали в залах ожидания, в креслах автобусов, в объятиях сотен людей. Они ни разу не переночевали в отеле. И ни с кем не завели постоянных отношений или дружбы. И ни разу не отправлялись в дорогу, осененные какой-либо целью.

— Писал Серкисов. —

Он не выдержал. Через неделю после написания этого бессвязного письма Мехмед во время ночной стоянки бросил недоеденный суп и прыгнул в отправлявшийся автобус с надписью «Голубая дорога», а Серкисов, хлебавший тот же суп за столиком в углу, растерянно смотрел беглецу вслед. Затем спокойно доел суп и, честно, не стесняясь, сообщил обо всем Доктору Нарину. Что ему теперь делать?

После этого ни Доктор Нарин, ни Серкисов, которому было велено продолжать наблюдения, не смогли выяснить, что делает Мехмед.

Серкисов убил еще шесть недель на автовокзалы, билетные кассы, кофейни, где собирались водители; предчувствуя что-то, он ездил по местам дорожных аварий и искал среди тел погибших Мехмеда, пока не нашел парня, которого принял за Мехмеда. По другим письмам из автобусов я понял, что в это же время Доктор Нарин срочно отправил вслед за сыном и другие «часы». Когда писалось одно из этих писем, автобус на полном ходу врезался в повозку с лошадью, и пунктуальное сердце Зенита остановилось от потери крови, а недописанное письмо дирекция автобусной компании «БЫСТРАЯ ДОРОГА» отправила Доктору Нарину.

На место аварии, завершившей первую жизнь Мехмеда под именем Нахита, Серкисов смог попасть только спустя четыре часа после произошедшего. Автобус под названием «Экспресс-безопасность» въехал в цистерну с типографскими чернилами, на миг озарился чернотой окатившей его жидкости, а затем зарделся в ночи ясным пламенем и сгорел. Серкисов писал, что «обгоревшего до неузнаваемости несчастного и сумасбродного Нахита» он опознать не смог, но у него есть единственное доказательство того, что это Нахит — его удостоверение личности, волею судьбы уцелевшее. Оставшиеся в живых подтвердили, что юноша сначала сидел в кресле номер тридцать семь. Если бы Нахит сидел в тридцать восьмом кресле, то спасся бы, не получив ни единой царапины. Сидевшего в кресле номер тридцать восемь выжившего парня по имени Мехмед, который, как Серкисов выяснил у пассажиров, был ровесником Нахита, сыщик искал у него на родине, в Кайсери, желая расспросить о последних часах жизни Нахита, но так и не нашел. Так как парень выжил в столь ужасной катастрофе, но до сих пор не вернулся к родителям, в слезах ожидавшим его, решили, что авария сильно потрясла его, но Серкисова это не интересовало. Раз молодой человек, которого он выслеживал много месяцев, погиб, то он, Серкисов, ждет дальнейших указаний и денег от Доктора Нарина, он готов наблюдать за кем-нибудь еще. Ведь наблюдения показали, что Анатолия, а может быть, вся Средняя Азия и Балканы кишат сумасшедшими молодыми людьми, читающими такого рода книги.

Когда вести о смерти сына, а потом и его обугленное тело добрались до дома, Доктор Нарин дал волю гневу. Гнев не смягчало и убийство дяди Рыфкы, просто объект гнева стал менее ясен, и ненависть его обратилась теперь на все общество. После похорон сына Доктор Нарин, воспользовавшись помощью пенсионера с обширными связями, бывшего полицейского, который к тому же вел его дела в Стамбуле, нанял семерых новых сыщиков, пожаловав им кодовые имена по маркам различных часов, что было в его стиле. Кроме того, он стал развивать отношения с другими обиженными торговцами, протестуя против Великого Заговора и их общих врагов, и начал получать от них отрывочные письма-донесения. Эти люди, постепенно закрывшие свои лавки из-за конкуренции с международными компаниями, производившими печи, мороженое, холодильники, газированную воду, гамбургеры и занимавшимися ростовщичеством, осыпали бранью молодых людей, читавших не только книгу дяди Рыфкы, но и другие книги, казавшиеся им странными и чуждыми; а если они получали поддержку со стороны Доктора Нарина, они следили за жизнью молодых людей и с удовольствием брали на себя труд писать полные гнева и навязчивых идей отчеты.

Я просмотрел эти отчеты, пока ел ужин, который Гюлизар принесла на подносе, сказав: «Отец решил, что вы не захотите прерывать работу». Я хотел найти подтверждение тому, что где-то в провинциальном городке, в душном студенческом общежитии, в дальнем стамбульском квартале, живет кто-то, кто, как и я, прочитал эту книгу, а один из шпионов Доктора Нарина увидел это и проследил за ним… Перелистывая страницы в надежде найти товарища по духу, я прочитал о нескольких интересных случаях, — меня охватывал ужас, но я не понимал, насколько эти люди близки мне по духу.

Например, один студент-ветеринар, отец которого был угольщиком в Зонгулдаке, едва начав читать книгу, утратил желание заниматься чем-либо, кроме удовлетворения обычных человеческих потребностей, и посвящал все время чтению книги. Этот молодой человек иногда перечитывал одну и ту же страницу по тысяче раз. Больше он не делал ничего. А лицейский преподаватель математики, алкоголик, не скрывавший склонности к самоубийству, последние десять минут каждого урока читал по несколько предложений из книги и истерично хохотал, — это длилось до тех пор, пока его ученики не взбунтовались. Юноша из Эрзурума, изучавший экономику, покрыл стены своей комнаты в общежитии страницами книги, вместо обоев, что привело к конфликту с соседями по комнате; один из них стал жаловаться, что книга порочит Пророка Мухаммеда, и начальник общежития, который был слепым, встал на стул и, забравшись в угол между печной трубой и потолком, попытался с лупой читать книгу, благодаря чему о ней узнал один несчастный сантехник, доложивший об этом случае Доктору Нарину. Но я не был уверен, что книга, испортившая жизнь молодому человеку из Эрзурума и положившая начало теме «не обратиться ли в прокуратуру», была книгой дядей Рыфкы.

Становилось понятно, что книга путешествовала, словно дрейфующая мина, в количестве ста-ста пятидесяти экземпляров, переходя из рук в руки во время случайных встреч, иногда о ней говорили не слишком внимательные читатели, иногда она обнаруживалась в витринах книжных лавок; иногда другие книги, оказывавшие такое же волшебное воздействие, вызывали в ком-то из читателей похожее волнение или что-то вроде вдохновения. Некоторые начинали испытывать чувство одиночества, но на грани серьезного кризиса раскрывались миру и избавлялись от печали. Многие, прочитав книгу, переживали потрясение, многие испытывали раздражение и гнев. Так как они не знали, где искать тот мир, что был в книге, они начинали обвинять своих друзей, близких, возлюбленных в том, что те не похожи на людей мира книги. Многие читали книгу для того, чтобы стать более человечными, а не ради самой книги. Эти энтузиасты бросались искать других читателей книги, и если им не везло — что происходило часто, — они заставляли других читать книгу, надеясь пробудить желание действовать в тех, кого они заманили в свои сети. А в чем заключались эти действия, не знали ни активисты, ни доносчики, следившие за ними.

В течение следующих двух часов я понял из газетных вырезок, аккуратно разложенных среди писем-донесений, что пятеро читателей, воодушевленных книгой, были убиты «часами» Доктора Нарина. Кем из «часов», с какой целью и по чьему приказу совершались преступления, было неизвестно. Подробная информация имелась о двух преступлениях. В первом случае был убит студент факультета журналистики, он делал переводы для службы международных новостей газеты «Солнце», поэтому «Ассоциация журналистов-патриотов» придавала большое значение этому убийству, заявив, что турецкая пресса никогда не склонит голову перед террором. В другом случае застрелили официанта закусочной, когда руки у него были заняты пустыми бутылками из-под айрана. «Молодые исламисты-штурмовики» объявили, что погибший был членом их группировки, и заявили на пресс-конференции, что преступление было организовано усилиями ЦРУ и компании по производству кока-колы.