Новая жизнь.

11.

Удовольствие от чтения, на отсутствие коего жалуются солидные люди старшего возраста, должно быть, и заключалось в той музыке, что я слышал, читая патологически аккуратные архивные материалы Доктора Нарина и статьи об убийствах. Я чувствовал легкую ночную прохладу, слышал несуществующую вечернюю музыку и пытался понять, что мне, молодому человеку, столкнувшемуся с чудесами жизни в юном возрасте и вознамерившемуся проявлять решительность, нужно делать; что мне теперь делать. Так как я решил быть положительным и ответственным юношей, который заботится о своем будущем, я вытащил лист бумаги из архива Доктора Нарина и стал писать на ней заметки, которые мне впоследствии могли бы пригодиться.

Я вышел из архива, и мне все слышалась та же музыка, даже в тот момент, когда я почувствовал, насколько окружающий мир и философ-отец, в доме которого я гостил, были расчетливыми и безжалостными. Я словно слышал провоцирующий, придающий смелости шепот какого-то шутника-духа; я ощущал нечто легкое, игривое, похожее на музыку. Вы понимаете, о чем я говорю: мы часто отождествляем себя с героем фильма, нам кажется, что все остроумные шутки, все внезапно свалившиеся на его голову блага, его невероятная сообразительность — все это мы…

— Я могу пригласить вас на танец? — собирался было спросить я у Джанан, с тревогой смотревшей на меня.

Она сидела вместе с тремя сестрами-розами за обеденным столом и смотрела на разноцветные клубки шерсти, раскатившиеся по столу из плетеной соломенной корзинки. Рядом с корзинкой лежал журнал «Женщина и дом», который иногда покупала моя мама, — его страницы пестрели статьями по вязанию, образцами узоров с цветочками, вывязанными по кружеву крякающими утками, котятами, собаками и мечетями — вкладом турецкого издателя, адаптировавшего немецкий журнал для турецких женщин. Некоторое время я смотрел на эти краски в свете газовой лампы, размышляя, что сцены настоящей, реальной жизни, о которой я только что читал, тоже нарисованы этими грубыми красками. Затем, повернувшись к двум дочерям Гюльджихан, приближавшимся к матери, я, зевая, щуря глаза и явно получая удовольствие от счастливой семейной сцены, сказал:

— Мама что, спать вас еще не уложила?

Они растерялись, испугались и прижались к матери. Мне стало еще веселей.

Я смог бы даже сказать подозрительно смотревшим на меня Гюлендам и Гюлизар: «Вы — два еще не увядших цветка».

Но я все-таки не сказал ничего, пока не вошел на мужскую половину дома, где Доктор Нарин принимал гостей: «Сударь… Сударь, я с грустью прочитал историю вашего сына».

— Все зафиксировано, — ответил Доктор Нарин.

Он представил меня двум огромным мрачным мужчинам, находившимся в полутемной комнате. Нет, эти безмолвные господа не были «часами». Один был нотариусом, а кем был другой — я не запомнил. Я обратил внимание только на то, как Доктор Нарин представлял им меня: я был степенным, серьезным и увлеченным юношей, подававшим большие надежды, и сейчас я был очень близок ему. Ничто во мне не напоминало тех якобы старательных длинноволосых парней из американских фильмов. Он мне очень доверяет, очень.

Как быстро я привык к этим похвалам и принял их на свой счет! Я не знал, куда деть руки, и, дабы не утратить скромный вид, вежливо склонил голову, что было к лицу такому молодому человеку, как я. Я постарался сменить тему разговора, слишком хорошо сознавая, что мои попытки будут замечены и оценены. Я сказал:

— Как здесь тихо по ночам.

— Только шелковица шелестит листьями, — отозвался Доктор Нарин. — Даже в самую безветренную, самую спокойную ночь. Прислушайтесь.

Мы прислушались. Меня больше пугала полутьма комнаты, нежели неясный шорох дерева, доносившийся откуда-то издалека. Слушая тишину, я осознал, что она царит в доме с тех пор, как я приехал сюда, — все разговаривали шепотом.

Доктор Нарин отвел меня в сторонку:

— Мы сейчас садимся играть в безик.[37] И я хочу, чтобы вы, сынок, ответили мне, на что бы вы желали сейчас взглянуть? На мои часы или на оружие?

— Я бы хотел увидеть ваши часы, сударь, — ответил я не раздумывая.

В следующей комнате, еще более темной, мы увидели две модели громко тикавших настольных часов «Зенит». Мы увидели выдвижные часы в деревянном корпусе, изготовленные часовой мастерской в Галатской колонии, — они играли музыку и их надо было заводить раз в неделю; Доктор Нарин сказал, что еще одна такая же модель находится в гареме дворца Топкапы. Потом мы пытались угадать, в каком левантийском порту жил Саймон С. Симониен, создавший настенные часы с маятником в резном корпусе из орехового дерева, как вдруг догадались об этом по надписи «а Smyrne» на глазурном циферблате. Мы заметили, что часы марки «Юниверсал», показывая месяц и год, показывают и дни полнолуния. Доктор Нарин взял огромный ключ и завел часы-скелетон с маятником; их циферблат, по наущению Султана Селима III, был выполнен в форме кавука[38] ордена Мевлеви, и нам стало не по себе, когда мы осознали, что в этом механизме заводятся и скручиваются внутренние органы «скелетона». Мы вспомнили, что часто видим и слышим настенные часы «Юнгханс» с маятником времен нашего детства, которые до сих пор печально тикают во многих домах. Мы вздрогнули, увидев паровоз и надпись под ним «Made in USSR»[39] на циферблате грубых настольных часов марки «Серкисов».

— Тиканье часов для наших людей — не символ Вселенной, а звук гармонии, гармонии с нашим внутренним миром, — как и плеск воды в фонтане для омовения во дворе мечети, — сказал Доктор Нарин. — Мы совершаем намаз пять раз в день, затем наступает Рамазан, наступает время сахура, время ифтара…[40] Наши часы и наши муваккит-хане[41] — это не попытка угнаться за остальным миром, как на Западе, а механизм, который помогает приблизиться к Аллаху. Ни одна нация не увлекалась часами так, как наша. Мы всегда, были главными клиентами европейских часовщиков Единственное, что мы смогли взять у них, дабы усладить душу, — это часы. И поэтому не стоит говорить, что часы бывают местного и иностранного производства, как и оружие. У нас есть два пути приближения к Аллаху. С помощью оружия — путь джихада, и с помощью часов — путь намаза. Они заставили нас сложить оружие. Теперь они выдумали поезда, чтобы сломать наши часы. Всем известно: самый большой враг азана и намазов — расписание поездов. Мой покойный сын очень хорошо знал об этом, поэтому он многие месяцы провел в автобусах в поисках утраченного времени. Те, кто желал отдалить от меня сына, использовали автобус, чтобы лишить жизни моего наследника, но Доктор Нарин не такой простачок, чтобы поддаться им. Запомните: когда у людей немного денег, они в первую очередь покупают часы…

Возможно, Доктор Нарин шептал бы и дальше, но его перебили позолоченные английские часы «Приор» с глазурованным циферблатом и рубиновой розой, пропев соловьиной трелью мотив старинной османской песенки «Мой секретарь».

Пока партнеры по безику, навострив уши, прислушивались к приятной песне о секретаре, что идет в Юскюдар, Доктор Нарин прошептал мне на ухо:

— Вы что-нибудь решили, сынок?

Именно в этот момент я увидел в зеркале буфета сверкающее отражение Джанан, дрожавшее в свете газовой лампы, и в голове у меня все смешалось.

— Мне нужно еще поработать в архиве, сударь, — ответил я.

Я сказал так не потому, что надеялся принять решение, а скорее для того, чтобы избежать этого. Проходя мимо соседней комнаты, я почувствовал на себе взгляды трех «роз» — капризной Гюлизар, нервной Гюлендам и Гюльджихан, которая уже уложила дочерей спать и вернулась в комнату. Какими любопытными и решительными были медового цвета глаза моей Джанан! Я чувствовал себя человеком, выполнившим важные дела, мне казалось, так чувствует себя мужчина, рядом с которым находится красивая жизнерадостная женщина.

Но как же я был далек от того, чтобы казаться таким человеком! Я сел в архиве Доктора Нарина, раскрыл папки с отчетами, удерживая в памяти образ Джанан, и стал быстро перелистывать страницы, надеясь, что ревность поможет мне в конце концов принять решение.

Я стал выяснять дальнейшие подробности дела. После похорон несчастного юноши из Кайсери Доктор Нарин, уверенный, что похоронил своего сына, взял на работу Сейко, самого трудолюбивого и увлеченного из всех его «часов», чтобы следить за всеми, кто читает книгу. И во время наблюдений за студенческими общежитиями, кафе, клубами и коридорами учебных заведений в Стамбуле тому удалось вычислить Мехмеда и его подругу Джанан на архитектурном факультете. Это произошло шестнадцать месяцев назад. Стояла весна. Джанан и Мехмед были влюблены друг в друга. Они носили с собой книгу и читали ее друг другу. Они даже не подозревали о существовании Сейко, пусть издалека, но следившего за ними восемь месяцев.

За эти восемь месяцев, до того как я прочитал книгу, а в Мехмеда стреляли на остановке маршрутных такси, Сейко писал не регулярно, он отправил Доктору Нарину двадцать два рапорта. Стояла глубокая ночь, а я внимательно, терпеливо и ревностно перечитывал эти рапорты снова и снова, стараясь впитать яд выводов, сделанных мною благодаря информации архива.

1. Глядя ночью на городскую площадь из окна комнаты номер девятнадцать в отеле городка Гудул, Джанан сказала мне, что ее не касался ни один мужчина. Это была неправда. Сейко, следивший за ними не только весной, но и летом, установил, что двое молодых людей входили в отель, где работал Мехмед, и много часов находились в его комнате. Конечно, я подозревал об этом, но если кто-то видел то, о чем ты только подозреваешь, ты чувствуешь себя идиотом.

2. Никто — ни Сейко, ни отец, ни дирекция отеля, где Мехмед работал, ни работники отдела регистрации архитектурного факультета — не догадывался, что у Мехмеда, закончившего жизнь Нахита, есть новое удостоверение личности.

3. В этой паре не было ничего необычного, что могло бы привлечь внимание, — помимо того, что они были влюблены. Не считая последних десяти дней наблюдений, они ни разу не пытались дать свою книгу другим. Кроме того, читали они не всегда, поэтому чтение не было предметом наблюдений Сейко. Они выглядели обычной парой студентов, готовившихся к обычной семейной жизни. Нормально дружили с однокурсниками, хорошо занимались, не проявляли сильных эмоций. У них не было связей с политическими организациями, не наблюдалось особого рвения или энтузиазма, который следовало бы отметить. И Сейко даже сообщил, что среди всех тех, кто читал книгу, Мехмед самый спокойный, самый уравновешенный, самый бесстрастный. Наверное, впоследствии Сейко был удивлен и даже, возможно, обрадован тем, что события приняли такой оборот.

4. Сейко им завидовал. Когда я сравнивал его отчеты с отчетами других, то заметил, что он описывал Джанан слишком подробно и слишком поэтично:

А вот еще поразительные строки:

В отличие от Джанан, которую он представлял ангелом, парня рядом с ней он слишком приземлял:

Сейко начинал мне нравиться. Если только ему можно доверять.

5. Как они были счастливы! После занятий они шли в какой-нибудь кинотеатр в Бейоглу и, держась за руки, смотрели фильм под названием «Бесконечные ночи». Они садились за столик в углу в университетской столовой, смотрели на проходящих мимо и оживленно болтали с ними. Они вместе изучали витрины магазинов в Бейоглу, вместе садились в автобус, сидели рядом на занятиях. Вместе гуляли по городу, садились вместе в кафе и вместе ели бутерброды, разглядывая себя в зеркале; и они вместе читали книгу, которую девушка доставала из сумки. А однажды летом произошло следующее: Сейко начал следить за Мехмедом от дверей отеля; увидев, что парень встретился с Джанан, державшей полиэтиленовую сумку, он решил, что происходит что-то подозрительное, странное, и отправился следом за ними. Они прибыли на пароходе на остров Бююкада,[42] взяли напрокат лодку и вышли в море, потом катались на повозке, запряженной лошадьми, ели кукурузу и мороженое, а вернувшись в город, поднялись в комнату молодого человека. Читать все это было тяжело. Они иногда ссорились, спорили, — Сейко считал это плохим признаком, но до осени между ними не было конфликтов.

6. Должно быть, именно Сейко стрелял в Мехмеда в тот снежный декабрьский день на стоянке маршрутных такси, вытащив пистолет из полиэтиленового пакета. Я не был уверен в этом до конца, но его злость и ревность свидетельствовали о многом. Когда я вспоминал, как видел из окна бежавшую по заснеженному парку тень, я представлял, что Сейко — амбициозный полицейский лет тридцати, который закончил школу полиции и который считает «выскочками» студентов, изучающих архитектуру. Работает частным детективом ради дополнительного приработка к своим скудным доходам. Интересно, а что он думал обо мне?

7. Я был несчастной жертвой, угодившей в ловушку. Сейко так быстро пришел к этому выводу, что даже огорчился из-за меня. Но он не сумел понять, что источником появившейся с осени напряженности между юношей и девушкой является желание Джанан сделать что-нибудь с книгой. Затем, наверное, по настоянию Джанан они решили дать ее почитать кому-нибудь другому Они разглядывали молодых людей в университетских коридорах словно работодатели, просматривающие резюме кандидатов на должность в частной фирме. Непонятно, почему они выбрали меня. Но через какое-то время Сейко точно установил, что они наблюдали за мной, след или за мной и разговаривали обо мне. А дальше следовало описание процесса охоты, которая оказалась гораздо более легкой, чем поиски. Джанан с книгой в руках несколько раз прошла мимо меня по коридору. Один раз мило улыбнулась мне. Затем с большим удовольствием разыграла сцену: в очереди в столовой она заметила, что я на нее смотрю, и, разыскивая в сумке кошелек, сделала вид, что ей мешает книга — она положила ее на стол передо мной, а примерно через десять секунд изящной рукой забрала. Потом оба, убедившись, что рыбка съела наживку, оставили книгу у уличного продавца, заранее выяснив мой обычный маршрут, чтобы я вечером, на обратном пути домой, заметил книгу и, воскликнув: «Это же та самая книга!» — купил ее. Так и произошло. Опечаленный тем, что со мной случилось, Сейко справедливо написал обо мне:

Я не придал значения тому, что он в тех же выражениях описывал и Мехмеда, я даже нашел в этом некоторое утешение и спросил себя: почему я до сих пор не признавался себе в том, что купил и читал книгу только для того, чтобы сблизиться с красивой девушкой?

Самым невыносимым было то, что я, с восхищением засматриваясь на Джанан и, не замечая этого, с восхищением глядя на книгу, которая легла на мой стол волшебной пугливой птицей, переживал самый чарующий момент своей жизни, но Мехмед зорко наблюдал за нами обоими, а Сейко — за всеми нами.

«Случайное стечение обстоятельств, которое я воспринял с радостью, оказалось просто видимостью, выстроенной другим человеком», — сказал обманутый герой книги и вышел из комнаты, отправившись посмотреть коллекцию оружия Доктора Нарина. Но сначала герою надо было подготовиться и кое-что выяснить — немного побыть «часами».

Я работал очень быстро и составил список всех молодых Мехмедов, замеченных за чтением книги трудолюбивыми «часами» Доктора Нарина и обиженными торговцами Анатолии. Так как Серкисов не установил фамилию нашего Мехмеда, у меня получился длинный список, и я не знал, как мне его проверить.

Было уже очень поздно, но я был уверен, что Доктор Нарин ждет меня. Я направился в комнату, где под аккомпанемент часов шла игра в безик. Джанан и дочери Доктора Нарина удалились к себе в комнаты, а партнеры по безику разошлись по домам. Доктор Нарин сидел в самом темном углу комнаты, утопая в огромном кресле, и читал книгу.

Заметив меня, он положил в книгу закладку с перламутровой инкрустацией, закрыл ее, встал и сказал, что ждал меня. Может, я хочу немного отдохнуть, если у меня устали от чтения глаза? Но он был уверен — я доволен тем, что прочитал и узнал.

Не правда ли, жизнь полна случайностей и дьявольских хитростей, не так ли? А он считает своим долгом навести порядок в этом хаосе.

— Папки и указатели с отменным усердием подготовила Гюлендам, — сказал он, — Что касается Гюлизар, то ей доставляет огромное удовольствие управляться с перепиской, как, впрочем, и быть хорошей дочерью, — она пишет письма моим послушным «часам», выслушав мои рекомендации и пожелания. Каждый день после обеда мы пьем чай и слушаем красивый голос Гюльджихан, которая читает мне письма. Иногда мы работаем в этой комнате, иногда в архиве. Теплой весной и летом мы часами сидим за столом под шелковицей. Для такого любителя покоя, как я, подобные минуты — настоящее счастье.

Я не находил слов, чтобы похвалить эту самоотверженность и любовь, эту заботу и изысканность, этот мир и покой. Увидев обложку книги, которую отложил Доктор Нарин, я понял, что он читал приключения Загора.[43] Знал ли он, что дядя Рыфкы, убитый его людьми, однажды издал турецкую версию этого комикса? Но я не собирался вникать в тонкости этих случайных совпадений.

— Сударь, я могу взглянуть на оружие?

Его нежный голос внушал мне доверие: я могу называть его «отец» или «доктор».

Доктор Нарин показал мне браунинг, привезенный из Бельгии по контракту 1956 года Управлением безопасности, и объяснил мне, что до недавнего времени они были только у высоких полицейских чинов. Потом он рассказал, что немецкий парабеллум, деревянной кобурой которого можно было удлинить ствол, превратив в ружье, однажды случайно выстрелил, и девятимиллиметровая пуля продырявила двух крупных мадьярских скакунов, влетела в одно окно дома, вылетела из другого и застряла в шелковице; но, добавил он, этот пистолет тяжело носить. Если я хочу что-то практичное и надежное, он рекомендует «смит-вессон» — из-за надежной рукоятки. Еще один пистолет, который он мог бы посоветовать, — это блестящий «кольт», его обожают все любители оружия, — он не дает осечек, и надо просто нажимать на курок; все, кто пользуется этим оружием, всегда чувствуют себя настоящими американскими ковбоями. Затем наше внимание переключилось на серию немецких «вальтеров», лучше всего ужившихся с нашим турецким самосознанием, и на их турецкий аналог — изготовленные по патенту револьверы «Кырыккале». Эти револьверы были для меня особенно ценными из-за популярности среди любителей оружия; за последние сорок лет ими пользовались все — от офицеров до сторожей, от пекарей до полицейских, — чтобы стрелять в разных мятежников, воров, распутников, политиков и бездомных голодных сограждан.

Доктор Нарин несколько раз повторил, что между «вальтером» и «Кырыккале» нет никакой разницы, но я остановил выбор на девятимиллиметровом «вальтере»; он был очень легкий и сулил точность попадания с любого расстояния. И естественно, мне не нужно было ничего говорить: Доктор Нарин подарил мне оружие вместе с двумя полными обоймами и поцеловал меня в лоб, что было крайне уместно, учитывая страсть наших предков к оружию. Он сказал, что собирается еще поработать, а я должен идти отдыхать.

Сон — последнее, о чем я думал. Пока я проделал путь в семнадцать шагов от кабинета с оружием до нашей комнаты, в голове пронеслись семнадцать сцен. Я держал их где-то в глубине сознания, пока читал, а в последний момент решил, какой будет заключительная сцена. Я помню, что, три раза постучавшись в дверь, запертую Джанан, я еще раз просмотрел эти странные образы, порожденные разумом; но я до сих пор понятия не имею, о чем же я все-таки думал. Как только я постучал в дверь, внутренний голое произнес: «Пароль!» — наверное, я думал, что пароль могла спросить Джанан, и я ответил: «Многие лета, мой повелитель!».

Когда Джанан повернула замок и открыла дверь, меня заинтриговало загадочно-веселое, нет, загадочно-грустное или, нет, совершенно загадочное выражение ее лица, и я почувствовал себя актером-любителем, внезапно позабывшим текст роли. И нетрудно понять, что сообразительный человек в такой ситуации доверится своей интуиции, а не будет вспоминать какие-то жалкие слова. Я так и поступил. По крайней мере попытался забыть, что я — жертва, угодившая в ловушку.

Я поцеловал Джанан в губы, словно молодой муж, вернувшийся домой из долгого путешествия. В конце концов, после стольких трудностей и бед мы вместе в нашем доме, в нашей комнате. Я любил ее так сильно, что все остальное не имело смысла. Если в жизни и существовала пара-тройка проблем, которые нужно было решить, то я, преодолевший километры дорог, легко их решу. Ее губы пахли шелковицей. Нам следовало обнять друг друга и повернуться спиной к воззваниям недосягаемой жизни, к тем, кто пытался причинить нам вред вечным самопожертвованием; к тем почитаемым и одержимым идиотам, которые демонстрируют свои страсти всему миру, к тем, чья жизнь рухнула под гнетом великих идей, неизвестно кем и когда выдуманных. Когда двое стремятся к одной цели, когда их долгие месяцы связывает близкая дружба, когда они вместе прошли столько дорог, что может помешать этим двоим забыть о мире и обняться, а, Ангел? Что может помешать им обрести себя и пережить момент истины?

Призрак кого-то третьего.

Милая, дай я поцелую тебя в губы, потому что теперь тот призрак, что существует только в доносах, боится стать настоящим. А я — смотри, — я здесь, я знаю: время течет медленно. Смотри, как тянутся пройденные нами пути, исполненные самих себя, созданные из камня, асфальта и жара летней ночи под звездами. Давай и мы, как они, ляжем рядом… Смотри, милая, как медленно мы приближаемся к тому неповторимому мгновению, которое искали пассажиры всех автобусов, — мои руки держат твои прекрасные плечи, твои изящные, хрупкие руки, я рядом с тобой. Когда я прижимаю губы к полупрозрачной коже между твоим ухом и волосами, когда электричество твоих волос пугает птиц, вспорхнувших с моего лица и пахнущих осенью, когда твоя грудь трепещет в моих ладонях, словно крылья упрямой птицы, когда я вижу в твоих глазах, насколько всеобъемлющее время, что сейчас оживает между нами, я понимаю: мы не здесь и не там, не в стране, о которой ты так мечтала, не в автобусе и не в темной комнате отеля, мы даже не в будущем, существующем только на страницах книги. Сейчас мы оба здесь, в этой комнате, мы существуем в бесконечном времени — ты с твоими вздохами, а я с торопливыми поцелуями, и мы, держась друг за друга, ждем чуда, которое может произойти. Момент полноты! Обними меня, пусть время замрет, давай, милая, обними меня, пусть чудо не кончается! Нет, не сопротивляйся, вспомни те ночи, когда наши тела в креслах автобуса тянулись друг к другу, а мечты переплетались, как переплетались наши волосы; вспомни комнаты домов, которые мы видели в переулках маленьких городков, когда наши головы вместе прислонялись к холод ному темному стеклу; вспомни, сколько фильмов мы просмотрели, держась за руки, вспомни красавиц блондинок и хладнокровных красавцев, которых ты обожала. Вспомни поцелуи, на которые мы безмолвно смотрели, словно совершали грех. Вспомни губы, что приближались друг к другу, и глаза, что отворачивались от камеры…

Но она не вспомнила.

Я поцеловал ее в последний раз, поцеловал безнадежно, с отчаянием. Кровать была в беспорядке. Она заметила мой «вальтер»? Джанан вытянулась на кровати рядом со мной и задумчиво смотрела в потолок, словно на звезды. Но я все-таки спросил:

— Джанан, разве мы не были счастливы во время наших путешествий? Давай опять начнем ездить на автобусах.

Смысла в этом, конечно, не было никакого.

— Что ты читал? — спросила она меня. — Что ты сегодня узнал?

— Многое о жизни, — ответил я словами героя сериала. — Действительно многое. Те, кто прочитал книгу, теперь куда-то стремятся… Все очень запутано, а свет книги слепит глаза, словно смерть. Жизнь удивительна.

Я чувствовал, что смогу продолжать в таком духе и дальше; если любовь не творит чудеса, их творят слова. Прости мне, Ангел, мое простодушие и мою легкомысленность: я впервые за семьдесят дней оказался рядом с Джанан, лежа с ней на кровати. Всем, кто хоть иногда читает, известно, что ребячливость — первое, к чему прибегают неудачники, получившие по лбу дверями рая любви. Однажды ночью, между Афьоном и Кютахьей, когда лил дождь и вода потоками стекала с крыши автобуса, мы с Джанан смотрели фильм «Фальшивый рай». Но Сейко недавно сообщил мне, что Джанан уже видела этот фильм год назад — в гораздо более счастливой и спокойной обстановке, держа за руку-любимого.

— Кто такой Ангел? — спросила она меня.

— Такое впечатление, — сказал я, — что это что-то из книги. Не только мы знаем о нем. Ангела многие ищут.

— Кому он является?

— Тому, кто верит в книгу. Тому, кто внимательно ее читает.

— А потом что?

— А потом ты читаешь до тех пор, пока не становишься им. Однажды утром ты просыпаешься, а люди говорят: ну и ну, в свете, бьющем из книги, эта девушка превратилась в ангела! Тогда получается, что Ангел — девушка. Но потом выясняется, что этот ангел устраивает другим ловушки. Разве ангелы играют в грязные игры?

— Не знаю.

— Я тоже не знаю. Но хочу узнать.

Я сказал это, Ангел, потому что не был готов к необдуманному шагу, мне казалось, что кровать, на которой я лежал рядом с Джанан, — единственная частичка рая, дарованная мне путешествием. Отбрось сомнения, пусть этот миг длится вечно! В комнате стоял легкий запах дерева, и этот свежий аромат напоминал мне о мыле и жвачке, которые мы покупали в детстве, но потом перестали из-за некрасивой упаковки.

Я не мог ни проникнуть в глубины книги, ни добиться серьезных чувств от Джанан, но я чувствовал, что сейчас, глубокой ночью, сумею сказать что-то, что хоть как-то сблизит нас. Поэтому я сказал Джанан, что время — страшная вещь, а мы, не зная об этом, отправились в путешествие, пытаясь спастись от него. Поэтому мы постоянно находились в движении, мы искали мгновение, когда время останавливается. А это мгновение и было неповторимым моментом полноты бытия. Когда мы приближались к этому мгновению, мы чувствовали исходное время и видели в мертвых и умирающих это невероятное чудо. Мудрость книги прочитывалась и в комиксах, которые мы листали по утрам, и теперь нам предстояло постичь ее. По ту сторону, в той далекой стране нет ничего. И начало, и конец нашего путешествия там, где мы. Он был прав: убийцы везде — в дороге, в темных комнатах. Смерть проникала в жизнь через книгу, через книги.

Я обнял ее и сказал: милая, давай останемся здесь, в этой прекрасной комнате, которой мы будем дорожить. Смотри: стол, часы, лампа, окно. Утром мы будем вставать и любоваться шелковицей. Ну и что, что он там. Мы-то здесь… Вот подоконник, ножка стола, фитиль лампы. Свет и запах. Мир такой простой! Забудь ты книгу. Он тоже хочет, чтобы мы ее забыли. Жить — значит обнять тебя.

Но Джанан ничего не слышала.

— Где Мехмед?

Она внимательно смотрела на потолок, словно искала там ответ. Нахмурила брови. Лоб стал казаться выше. Губы задрожали. В желтоватом свете комнаты ее кожа приобрела розовый оттенок, который я прежде никогда не замечал. Теперь, когда Джанан отъелась и выспалась в спокойной обстановке, ее лицо приобрело нормальный цвет. Я сказал ей об этом, надеясь, что ей захочется счастливой, упорядоченной домашней жизни и она внезапно решит выйти за меня замуж.

— Потому что я заболеваю, — сказал она. — Простудилась под дождем. У меня температура.

Она лежала и смотрела в потолок, а я лежал рядом, любуясь цветом ее лица, а потом приложил руку, как опытный врач, к ее гордому лбу. Моя рука застыла, словно я желал убедиться, что она не сбежит от меня. Перед глазами всплывали детские воспоминания, и я понимал, что она изменила все, особенно мои ощущения, вызванные прикосновениями к обычным вещам. Но в голове у меня были другие планы и другие мысли. Когда она слегка повернулась и вопросительно посмотрела на меня, я сказал ей правду:

— У тебя температура.

Внезапно я понял, как решить все проблемы. После часа ночи я спустился на кухню. Среди страшных кастрюль я нашел ковшик и заварил в нем липовый чай, найденный в какой-то банке; все это время я представлял, как скажу Джанан, что лучшее средство от простуды — лечь под одеяло и обнять кого-нибудь. Потом, когда в коробках с лекарствами я искал аспирин, я думал: если я тоже заболею, мы будем целыми днями лежать в комнате вдвоем. Зашевелилась занавеска, раздалось шарканье тапок. Сначала передо мной возникла тень жены Доктора Нарина, а потом появилась и нервная жена. «Нет, сударыня, — сказал я, — не беспокойтесь, она просто слегка простыла».

Она отвела меня наверх. Заставила достать из шкафа толстое одеяло, надела на него пододеяльник и сказала: «Ах, бедняжка! Она настоящий ангел! Не огорчай ее, слышишь?» А потом добавила еще кое-что, о чем я буду помнить всегда: какая красивая шея у моей жены.

Вернувшись в комнату, я долго смотрел на ее шею. Разве раньше я этого не замечал? Замечал и любил. Но теперь красота ее шеи поразила меня настолько, что я долгое время не мог ни о чем думать. Я наблюдал, как она медленно выпила липовый отвар, потом проглотила аспирин, завернулась в одеяло и стала ждать, как послушные дети, когда все пройдет и ей станет хорошо.

Наступило долгое молчание. Прикрыв рукой глаза, я смотрел из окна. Шелковица слегка трепетала на ветру Родная моя, наша шелковица трепещет даже от легкого ветра. Молчание. Джанан тоже дрожит, а время летит быстро.

Так очень быстро наша комната превратилась в комнату больного. Я ходил взад и вперед, и мне надоели стол, стакан и журнальный столик, уже ставшие хорошо знакомыми и слишком личными вещами. Пробило четыре. Сядь ко мне сюда, на кровать, попросила она. Я потрогал ее ноги через одеяло. Она улыбнулась, сказала, я очень хороший. Закрыла глаза и сделала вид, что спит. Нет, действительно уснула. Уснула? Уснула.

Я заметил, что хожу по комнате. Гляжу на часы, наливаю воду из графина, смотрю на Джанан, ничего не решая. И просто так глотаю таблетку аспирина. Когда она открывает глаза, вновь и вновь кладу ей руку на лоб, проверяя температуру.

Часы будто гнали время вперед, но оно на миг остановилось, полупрозрачная пелена, окутавшая меня, прорвалась, и Джанан села на кровати. А потом вдруг оказалось, что мы жарко обсуждаем стюардов, один из которых сказал, что когда-нибудь сядет в кресло водителя и поведет автобус в неизвестную страну. Другой сказал: уважаемые пассажиры, у нас есть подарок от нашей автобусной компании — бесплатная жвачка, угощайтесь, пожалуйста; а потом, не сумев удержаться, добавил: братцы, не жуйте так много, она с опиумом, — чтобы пассажиры сладко спали, думая, что мирным сном обязаны автобусным рессорам и искусству шофера, который никогда не обгоняет машины справа, и помнили о том, что наша фирма и наша машина — очень хорошие. А помнишь, Джанан, стюарда, которого мы встречали в разных автобусах, помнишь, что он сказал? Вот мы смеялись! Он сказал: братец, я еще в первый раз заметил вас, ведь я знал, что вы вместе сбежали, а сейчас вижу у тебя, сестричка, кольцо, тогда поздравляю, значит, вы поженились.

Ты выйдешь за меня замуж? Мы видели много сцен, озаренных сиянием этих слов: влюбленных, гуляющих под деревьями и обнявших друг друга, влюбленных под фонарем или в машине, на фоне моста через Босфор, влюбленных под дождем; в иностранных фильмах богатый парень часто спрашивает у соблазнительной красавицы, перед тем как нырнуть в бассейн: ты выйдешь за меня? Так как я ни разу не видел, чтобы этот вопрос задавали девушке с красивой шеей в комнате, где она лежит больная, то мне не верилось, что эти слова вызовут у Джанан те же чувства, которые вызывают волшебные слова в фильмах. А еще я все время думал о храбром комаре, летавшем по комнате.

Я посмотрел на часы, и меня охватила тревога. Я проверил температуру и заволновался. Покажи мне язык, попросил я; она высунула язык с острым розовым кончиком. Я лег на нее и взял ее язык в рот. Мы пролежали так некоторое время, Ангел.

— Не надо, милый, — сказала она потом. — Ты замечательный, но давай не будем.

Она уснула. Я прилег на край кровати рядом с ней и стал считать ее вдохи. Позднее, когда уже вот-вот должно было взойти солнце, я снова и снова думал: я скажу ей — Джанан, я на все готов ради тебя, Джанан, разве ты не понимаешь, как я сильно люблю тебя… Одни и те же слова… Потом я думал: что-нибудь совру, и мы опять поедем, но теперь я и сам толком не знал, куда надо ехать. К тому же я заметил, что начал бояться смерти — после того, как познакомился с безжалостными «часами» Доктора Нарина и провел с Джанан ночь в этой комнате.

Ангел, ты знаешь, бедный парень лежал рядом со своей любимой, слушая до рассвета ее дыхание, глядя на ее ровный упрямый подбородок, на руки Джанан в ночной рубашке, которую дала Гюлизар, на то, как разметались по подушке волосы, как медленно озаряло солнцем шелковицу.

А потом время пошло быстро. В доме послышались легкий шум, звуки осторожных шагов мимо двери, шум ветра, стучавшего в окно, мычание коровы, шум автомобиля, кашель, стук в нашу дверь. Тщательно выбритый человек средних лет с огромной медицинской сумкой, слишком похожий на доктора, вошел в нашу комнату, принеся запах жареного хлеба. Губы у него были ярко-красными, как будто он недавно пил кровь, а в уголке рта виднелся уродливый прыщ. Я вдруг представил, что он разденет лежавшую в горячке Джанан и этими губами будет целовать ее дрожащую шею и спину. Пока он вытаскивал из своей мерзкой сумки стетоскоп, я быстро достал свой «вальтер» и вышел из дома, не обращая внимания на расстроенную мать семейства в дверях.

Не замеченный никем, я устремился в ту долину, что показал мне Доктор Нарин. На пустыре, окруженном тополями, где, я был уверен, меня никто не увидит, а ветер не разнесет сплетни, я вытащил пистолет и выстрелил подряд несколько раз. Так я использовал несколько пуль из подарка Доктора Нарина, тренируясь в стрельбе с близкого расстояния. Результаты удручали. Из трех выстрелов я ни разу не попал в тополь, в который целился с четырех шагов. Помню, некоторое время я стоял в нерешительности и пытался собраться с мыслями, глядя на торопливые облака с севера. Страдания молодого Вальтера…[44].

Чуть поодаль я увидел гору, достаточно высокую, чтобы с нее можно было осмотреть владения Доктора Нарина. Я поднялся туда, сел и, несмотря на мысли, навеянные красотой пейзажа, подумал: интересно, в каком убогом месте закончится моя жизнь? Прошло много времени, но мне не явились ни ангелы, ни волшебные феи, ни мудрые старцы, помощью которых обычно пользуются пророки, кинозвезды, святые и политические лидеры в столь трудные моменты.

Пришлось вернуться в особняк. Ужасный врач с окровавленными губами уже напился крови моей Джанан, а сейчас сидел и пил чай с мамой и дочками-розами. Когда он увидел меня, его глаза засветились от радости, он собирался дать мне совет.

— Молодой человек! — сказал он мне.

Моя жена простудилась, у нее тяжелый грипп. Она на грани серьезного срыва из-за усталости, измотанности и бессонницы. Как мне удалось так ее утомлять? Как я могу столь дурно обращаться с ней? Мать и дочери смотрели на молодого мужа с подозрением.

— Я дал ей сильное лекарство, — сказал врач. — Она пролежит в кровати неделю.

Неделю! Пока этот шарлатан наскоро умял еще два миндальных: печенья и собрался наконец уходить, я подумал, что семи дней мне будет предостаточно. Джанан спала. Я забрал из комнаты несколько пустяковых вещиц, которые могли мне пригодиться, записки из архива и деньги. Я поцеловал Джанан в шею. Торопливо вышел из комнаты, словно солдат-доброволец, который торопится на защиту родины. Потом я сказал Гюлизар и ее матери, что у меня спешное дело, обязательство, от которого невозможно отказаться. Жену свою я поручаю им.

Они сказали, что будут ухаживать за ней, словно она их невестка. Я особо подчеркнул, что вернусь через пять дней, и, не оглядываясь на страну ведьм, призраков и разбойников, которую я оставлял за спиной, даже не взглянув на кладбище, где вместо сына Доктора Нарина лежал юноша из Кайсери, отправился в город, на автовокзал.