Новая жизнь.

12.

И вот я опять в пути! Эй, старые автовокзалы, развалившиеся автобусы, грустные пассажиры, я приветствую вас! Знаете, когда вы лишены возможности следовать своим обычным привычкам, вам становится грустно, вы чувствуете, что жизнь стала не такой, как раньше. Я решил избавиться от этой грусти, когда старый «Магирус» уносил меня из городка Чатык,[45] где тайно властвовал Доктор Нарин. В конце концов, я был в автобусе, пусть даже дряхлом, который кряхтел как старик, запыхавшись на горных дорогах. Но в сердце сказочной книжной страны, оставшейся позади, где-то в комнате лежала больная Джанан, и в той же комнате летал комар, коварно поджидавший ночи, до которого я так и не добрался. Я еще раз все продумал и просмотрел бумаги, чтобы закончить дело как можно скорее и с победой вернуться назад, чтобы начать новую жизнь.

Около полуночи, сидя уже в другом автобусе, я открыл глаза, пребывая между сном и явью, убрал голову от вибрировавшего стекла и с оптимизмом подумал, что, возможно, здесь впервые смогу увидеть тебя, Ангел.

Мимо окна текли темные равнины, страшные пропасти, реки цвета ртути, заброшенные заправки и рекламные щиты сигарет и одеколона с отвалившимися буквами, но я думал лишь о злодейских планах, эгоистичных мыслях, смерти и книге; я не видел гранатового света экрана телевизора, который мог подстегнуть мое воображение, не слышал душераздирающего храпа беспокойного мясника, возвращающегося домой после ежедневной резни на скотобойне.

В горном городке Аладжаэлли, где автобус оставил меня под утро, время года внезапно изменилось, и наступил не конец лета, не осень — пришла зима. В маленькой кофейне, куда я зашел, чтобы дождаться открытия государственных учреждений, помощник официанта, мывший стаканы, заварил мне чай. У него совсем не было лба, потому что волосы росли прямо от бровей. Он спросил меня, не из тех ли я, кто приехал послушать Шейха. Чтобы убить время, я сказал, что из тех. Он налил мне очень крепкого чаю и не удержался от удовольствия рассказать о чудесных способностях Шейха лечить больных и помогать бесплодным женщинам, но основным его талантом было умение согнуть взглядом вилку и открыть кончиком пальца бутылку пепси-колы.

Когда я вышел из кафе, зима кончилась, осень так и не наступила, и давно стоял жаркий, полный мух летний день. Как и подобает решительному и зрелому человеку умевшему решать проблемы, я пошел прямо на почту и, ощущая легкое волнение, внимательно оглядел сонных сотрудников и сотрудниц, которые читали за столами газеты, пили чай и курили, сидя на скамейках. Его не было среди них. Одна работница почты выглядела как нежная сестра, поэтому я решил расспросить именно ее, но она оказалась настоящей мегерой. Прежде чем сказать мне, что Мехмед Булдум только что ушел на доставку, она задала мне массу вопросов: кто я такой? Не хочу ли подождать я здесь? Сейчас рабочий день, не смогу ли я прийти потом? Мне пришлось сказать, что я его товарищ по армии, оказался здесь проездом из Стамбула и что у меня есть влиятельные друзья в Главном почтовом управлении. Между тем у Мехмеда Булдума, который только что, минуту назад, ушел с почты, было достаточно времени, чтобы исчезнуть на улицах, по которым я бегал, путая названия, потеряв надежду.

И все-таки, расспрашивая всех и каждого — скажите, почтальон Мехмед здесь не проходил? — я блуждал по улицам. Пестрая кошка лениво вылизывалась на солнце. Молодая симпатичная женщина, вытащив простыни и подушки на балкон, смотрела на рабочих муниципалитета, забравшихся на фонарный столб. Я увидел черноглазого мальчика, — он сразу понял, что я не здешний. «Что надо?» — спросил он меня с видом задиристого петушка. Если бы рядом была Джанан, она сразу же подружилась бы с этим чертенком, начала бы с ним болтать, и я подумал, что безумно влюблен в нее, — не потому что она такая красивая, неотразимая и загадочная, а потому, что она запросто может заговорить с этим мальчишкой.

Я сел за столик на улице, под каштаном, перед кофейней «Изумруд», как раз напротив почты и памятника Ататюрку. Довольно скоро я заметил, что читаю газету «Почта Аладжаэлли»: в аптеке «Источник» появилось новое лекарство «Стлопс» из Стамбула — помогает при запорах; вчера в наш город прибыл тренер, которого молодежная футбольная команда черепичной фабрики Аладжаэлли, собираясь серьезно подготовиться к новому сезону, переманила из команды «Болу-спорт». Значит, тут есть черепичная фабрика, подумал я и вдруг увидел Мехмеда Булдума, шагавшего к муниципалитету с огромной почтовой сумкой на плече, ахая и охая. Я почувствовал разочарование. Этот медлительный и усталый Мехмед не имел ничего общего с тем Мехмедом, которого не могла забыть Джанан.

Здесь делать больше нечего, подумал я, а так как меня ждало еще очень много молодых Мехмедов, мне следовало немедленно покинуть этот мирный городок. Но, по совету шайтана, я стал ждать, пока Мехмед Булдум выйдет из здания муниципалитета.

Он шел по улице к тенистой стороне, шагая отрывистой и быстрой походкой почтальона, и я остановил его, назвав по имени. Пока он растерянно смотрел на меня, я обнял и поцеловал его, попеняв ему на то, что он не может вспомнить своего ближайшего армейского дружка. Явно испытывая вину, он сел со мной за столик и, поддавшись моему натиску, попытался вспомнить мое имя, строя бесполезные предположения. Через некоторое время я резко перебил его, назвал вымышленное имя и сообщил про связи в Главном почтовом управлении. Он оказался хорошим, простодушным парнем, его совершенно не интересовала перспектива повышения по службе. Он очень устал, с него градом лил пот. Он посмотрел с благодарностью на бутылку холодной, как лед, газированной воды, что принес и открыл официант, но ему хотелось как можно скорее избавиться от навязчивого друга — а заодно и чувства стыда, что он его не помнит. Я ясно чувствовал, наверное, из-за бессонницы, что голова сладко кружится от ненависти.

— Ты, говорят, читал одну книгу! — сказал я и с серьезным видом глотнул чая. — Ты, говорят, читаешь книгу? И я слышал, тебе все равно, что тебя все видят.

Он побледнел как лист бумаги, хорошо понимая, о чем идет речь.

— Где ты нашел ее?

Он быстро пришел в себя. У него есть родственник, который отправился в Стамбул, в больницу. Ему понравилось название книги, и, приняв ее за книгу о здоровье, он купил ее на улице. Потом ему стало жалко ее выкидывать, и он отдал ее Мехмеду.

Мы немного помолчали. Воробей приземлился на один из двух свободных стульев и перепрыгнул на другой стол.

Я рассматривал почтальона — его имя было написано маленькими аккуратными буквами на кармане. Он был примерно моего возраста, может, чуть старше. Книга, изменившая мою жизнь, перевернувшая мой мир, оказалась и на его пути, его она тоже изумила и потрясла. У нас было нечто общее, что делало нас либо жертвами, либо победителями, и это тоже раздражало меня.

Я заметил, что он не может спокойно сменить тему разговора, и почувствовал, что книга в его душе занимает особое место. Что он за человек? У него были невероятно красивые, ровные руки с длинными пальцами и живое лицо. Кожа казалась очень нежной и чувствительной. Миндалевидные глаза излучали легкое раздражение, но ему было интересно. Интересно, за ним тоже охотились, чтобы навязать книгу? Его мир тоже изменился? Он задыхался по ночам от грусти и чувства одиночества, навеянных книгой?

— Ладно, — сказал я. — Друг мой, я очень рад, но мне пора на автобус.

Прости мне мою грубость, Ангел, но тогда я внезапно почувствовал, что могу совершить что-то неожиданное. Я был готов продемонстрировать ему бедность своей души, лишь бы он раскрыл мне свою. Но в тот момент я не хотел думать ни о чем, кроме Джанан, и не потому, что я ненавижу бурные проявления искренности, заканчивающиеся совместной выпивкой, грустью, слезами и проявлением братских чувств, которым не стоит особо доверять, — на самом деле я много раз проделывал подобное с приятелями по кварталу в полуподвальных пивных, — а потому что мне хотелось как можно скорее остаться одному и мечтать о счастливой семейной жизни, которая, может быть, будет у нас с Джанан. Я уже поднялся было из-за стола, как вдруг мой армейский приятель произнес:

— Из этого города в это время нет автобусов.

Вот это да! А он не дурак. Он был доволен, что попал в цель, он поглаживал красивыми руками бутылку с газировкой.

Я колебался некоторое время — то ли вытащить пистолет и понаделать в его нежной кожице дыр, то ли стать его лучшим другом, деля с ним тайны и страдания. Возможно, мне удалось бы найти золотую середину; например, сначала выстрелить ему в плечо, потом раскаяться, отправить его в больницу, а ночью, обняв его за перевязанное плечо, вместе открывать и по очереди читать письма из его сумки, веселясь как сумасшедшие.

— Не важно, — ответил я в конце концов. С важным видом я положил на стол деньги за чай и газировку. А потом развернулся и ушел. Не помню, в каком фильме я это видел, но получилось неплохо.

Я шел очень быстро, как занятой человек. Должно быть, он смотрел мне вслед. Я пошел по узкой тенистой мостовой, мимо памятника Ататюрку, к автовокзалу. Собственно, вокзала как такового не было: если в убогий городок Аладжаэлли — мой друг-почтальон важно назвал его городом — и заезжал какой-нибудь злополучный автобус, где можно было провести ночь, то никакого сарайчика с крышей, чтобы защитить этот автобус от снега и грязи, точно не было. Надменный человек, вынужденный всю жизнь продавать билеты в комнате размером два на два метра, с радостью сообщил мне, что до обеда автобусов не будет. Ну а я, конечно, не сказал ему, что его лысая башка светится тем же оранжевым цветом, что и ноги красотки на календаре с шинами «Goodyear» у него за спиной.

Почему я так злюсь, спрашивал я себя; почему я стал таким раздражительным? Скажи мне, почему, Ангел, скажи мне, кто ты и откуда! Или хотя бы охрани меня, не дай в гневе сбиться с пути; позволь мне самому навести порядок и разобраться со злом и несчастьями на земле; дай мне воссоединиться с моей Джанан, лежащей в жару.

Но мой гнев не знал предела. Интересно, именно это происходит с молодыми людьми двадцати двух лет, которые начинают носить с собой «вальтер»?

Я заглянул в свои записи и сразу нашел адрес лавки: галантерея «Благополучие». Тщательно разложенные в маленькой витрине скатерти, перчатки, детские башмаки, кружева и четки ручной работы напоминали зрителю о поэзии прошлых времен, которые так любил Доктор Нарин. Я только входил, когда увидел за прилавком человека, читавшего «Почту Аладжаэлли»; я почувствовал, что не хочу встречаться с ним, и вышел. Интересно, в этом городке все так самоуверенны, или мне только кажется?

Слегка расстроившись, я сел в кафе и, выпив бутылку газировки, мобилизировал ум. Я купил темные очки в аптеке «Источник», заметив их в пыльной витрине, когда проходил по тенистой узкой мостовой. Трудолюбивый хозяин аптеки уже давно вырезал из газеты объявление о лекарстве от запора и приклеил на витрину.

Надев очки, я с самоуверенным видом жителя городка вошел в галантерею «Благополучие». Важно сказал, что хочу посмотреть перчатки. Именно так поступала мама: она не говорила «Мне нужны кожаные перчатки для себя» или «Мне нужны шерстяные рукавицы седьмого размера для моего сына, он служит в армии», а просила: «Я хочу взглянуть на перчатки!» — что вызывало суматоху, которая была ей на руку.

Но мои слова, должно быть, показались музыкой этому человеку, который, судя по всему, был и хозяином лавки, и продавцом. С осторожной грацией и аккуратностью он показал мне все товары, вытащив их из ящичков, из сшитых вручную мешков и из витрины. На вид ему было около шестидесяти лет, он был небрит и говорил достаточно уверенно, ничем не обнаруживая страсть к перчаткам. Он показал мне маленькие женские перчатки, сделанные из изготовленной вручную шерсти, каждый палец которых был вывязан пряжей разного цвета. Потом он вывернул наизнанку грубые шерстяные рукавицы (их предпочитали пастухи), чтобы показать шерсть марашской козы, использованную со стороны ладони. Выбранная им лично пряжа, из которой деревенские женщины по его заказу вязали рукавицы, не содержала никаких искусственных красителей. Он приказывал пришивать изнутри подкладку на кончики пальцев, так как именно в этом месте обычно рвутся шерстяные перчатки. А если мне хочется купить перчатки с рисунком, то мне должна понравиться эта пара с кружевами на запястьях, выкрашенная экологически чистой краской из грецкого ореха; а если мне хочется чего-то совсем особенного, мне стоит снять очки и взглянуть на это чудо из кожи сивасской собаки кангал.

Я взглянул. И опять надел очки.

— Путник Один, — сказал я (этот его псевдоним значился в письмах-донесениях Доктору Нарину). — Меня послал Доктор Нарин, он тобой недоволен.

— Почему это? — спросил он спокойно, как будто я сказал что-то про цвет перчаток.

— Почтальон Мехмед — безобидный гражданин… Почему ты хочешь навредить ему, отсылая на него доносы?

— Не такой уж он безобидный, — ответил он.

И тем же голосом, которым говорил о перчатках, добавил: парень читает книгу и делает это так, чтобы привлечь внимание других. Ясно, что им овладели черные, страшные мысли, навеянные книгой и злом, которое она сеет. Однажды его поймали в доме одной вдовы, куда он вошел не постучавшись, он сказал, что принес письмо. В другой раз его видели вместе с учеником начальной школы: они сидели в кофейне, близко друг к другу, щека к щеке, коленка к коленке, и читали так называемые комиксы. А в этих комиксах, как известно, разбойники и бандиты приравнивались к святым и праведникам.

— Этого достаточно? — спросил он меня.

Я молчал, чувствуя нерешительность.

— Сегодня в этом городке (да, он сказал «в городке») вести скромную жизнь считается постыдным, а женщин, раскрашивающих руки хной, презирают. Так происходит по тому, что к нам все везут из Америки. Ты на каком автобусе приехал?

Я сказал.

— Доктор Нарин, — проговорил он, — без сомнения, великий человек. Слава богу, его приказы вселяют в меня чувство покоя. Но, юноша, скажи ему, чтобы больше своих парней он ко мне не присылал.

Он собирал перчатки.

— И скажи вот еще что: я видел, как тот почтальон развлекался сам с собой в уборной мечети Мустафы-Паши.

— Да еще такими красивыми руками, — сказал я и вышел.

Я думал, что на улице мне станет легче, но как только я ступил на вымощенную брусчаткой мостовую, напоминавшую плоскую горячую тарелку, с ужасом вспомнил, что в этом городке придется провести еще два с половиной часа.

Я ждал, чуть не падая от усталости, мне хотелось спать; желудок был переполнен липовым настоем, чаем, газировкой; «городские новости» в газете «Почта Аладжаэлли» я уже выучил наизусть; я смотрел на черепичную крышу здания муниципалитета и красные и лиловые цвета блестящего щита «Сельскохозяйственного банка» — этот щит, как мираж, мелькал у меня перед глазами; в ушах звенело от щебетания птиц, жужжания генератора и раскатов кашля. В конце концов приехал и ловко припарковался автобус, я нетерпеливо схватился за ручку двери, но тут вдруг толпа зажала меня и отнесла назад. Стоящие сзади меня люди оттащили меня назад — слава богу, не нащупав мой «вальтер», — чтобы я дал пройти Шейху, выходившему из автобуса. Он медленно прошествовал передо мной, с просветленным лицом нежно-розового цвета; он ступал с таким высокомерным достоинством, словно его огорчали наши грехи; и тем не менее он, казалось, был очень доволен собой и вниманием окружающих. Зачем я вцепился в пистолет? — спросил я себя, чувствуя его бедром. Растолкав всех, я сел в автобус.

Мне казалось, что автобус не поедет никогда, а мир и Джанан забудут обо мне и о том, что я сижу тут, в кресле номер тридцать восемь. Я наблюдал за людьми, встречавшими Шейха, и заметил в толпе безлобого официанта из кофейни — до него дошла очередь целовать Шейху руку. Он едва успел хорошенько приложиться к руке и уже подносил ее ко лбу, как вдруг наш автобус поехал. И тогда среди раскачивавшейся толпы я заметил обиженного галантерейщика. Он пробирался в давке как убийца, решивший прикончить политического лидера, но потом я понял, что на самом деле он пытался подойти не к Шейху, а ко мне.

Когда городок остался позади, я сказал себе: забудь об этом. Беспощадное солнце нещадно жгло меня, поджаривало затылок и руку, а я продолжал повторять себе: забудь, все пройдет. Но пока ленивый автобус, пыхтя, полз по ярко-желтому заброшенному бескрайнему полю, а солнце слепило сонные глаза, я понял, что не только не смог забыть о том, что случилось, но сильнее почувствовал, что меня беспокоит что-то еще. За те пять часов, что я провел в городе, куда приехал ради парня-почтальона по имени Мехмед, на которого донес обиженный галантерейщик, что-то определенно произошло — что-то, что конкретизировало и уравновешивало те события и тех людей, которых мне предстоит увидеть в других городах.

Например, ровно тридцать шесть часов спустя после отъезда из Аладжаэлли, глубокой ночью, на остановке какого-то задымленного, пыльного города, похожего на мираж, я ждал следующий автобус и жевал лепешку с сыром, чтобы убить время и успокоить больной желудок. И вдруг я почувствовал, что ко мне приближается зловещая тень. Был ли это галантерейщик — любитель перчаток? Нет. Его дух? Нет. Какой-нибудь обиженный и разгневанный торговец? Нет. Я стал думать, что это, должно быть, Сейко, но внезапно хлопнула дверь уборной, видение исчезло, а призрак Сейко в плаще превратился в спокойного, безобидного мужчину в плаще. А когда к нему подошла женщина с девочкой — обе в платках, с пакетами в руках, — я подумал: почему я вообразил, что Сейко носит серый плащ? Потому, что такой же плащ был на обиженном Западом галантерейщике.

В другой раз угроза исходила не от Сейко в плаще, а от рабочих мельницы. Я спокойно поспал в одном тихом автобусе, потом продолжил спать в другом, более устойчивом, с лучшими рессорами, а утром, на мельнице, куда я отправился, чтобы поговорить с тамошним молодым бухгалтером, на которого донес обиженный продавец пахлавы и пирожков, я ловко соврал, что я — его армейский товарищ. Все Мехмеды, которых я находил, были двадцати трех-двадцати четырех лет, как и настоящий Мехмед, поэтому вранье про армию, каждый раз выручавшее меня, не вызвало подозрений у совершенно белого от муки рабочего, к которому я обратился. В его глазах светились дружба, понимание и удивление, как будто он был из одного с нами взвода, и он пошел во внутренние помещения, в кабинет хозяина. Я отошел в сторонку и отчего-то ощутил витавшую в воздухе угрозу. Надо мной вращалась огромная железная труба, работавшая от электрического мотора, запускавшего мельницу, а жуткие белые призраки медленно передвигались в сумрачном свете. Я заметил, что призраки наблюдают за мной, что-то обсуждают, показывая на меня пальцем, но я старался делать вид, что ничего не замечаю. А потом, когда мне показалось, что мне угрожает черный жернов, торчавший в проеме стены, сложенной из мешков с мукой, один из трудолюбивых призраков неторопливо подошел ко мне и спросил, что это я такое сюда привез. Он меня не слышал из-за шума, и мне пришлось прокричать, что ничего я не привез. Да нет, сказал он, он просто спрашивает, какой ветер меня сюда занес. Я еще раз прокричал, что очень люблю своего армейского товарища; у Мехмеда замечательное чувство юмора, он настоящий друг, которому можно доверять. Я езжу по Анатолии, продаю страховки от несчастных случаев, и тут я вспомнил, что Мехмед работает здесь. Мучной призрак начал расспрашивать меня о профессии страхового агента: есть ли среди нас воры, мерзавцы-шулеры, масоны или гомики с пистолетами — может, я не очень хорошо слышал его из-за шума, — в общем, есть ли враги Пророка и государства? Я говорил, а он вполне дружелюбно слушал меня. Мы сошлись на том, что в каждой профессии есть и хорошее, и плохое: в мире есть и честные люди, есть и пройдохи. Потом я опять спросил о Мехмеде, армейском приятеле.

— Послушай, дорогой, — сказал мне призрак, задрал штанину и показал больную, странную на вид ногу. — Мехмед Окур не такой дурачок, чтобы идти в армию с хромой ногой! Ясно?

— А кто я такой?

Я от изумления сделал вид, что на мгновение забыл ответ на этот вопрос. Наверное, я все перепутал, сказал я, зная, что звучит мой ответ неубедительно.

Мне удалось смыться, пока меня не побили, и позже, закусывая в заведении одного обиженного кондитера прекрасным, таявшим во рту слоеным пирожком, какие пекут только в Анатолии, я думал, что хромой Мехмед совершенно не похож на человека, прочитавшего книгу. Однако теперь я понимал, какое это заблуждение — думать, что знаешь, что у человека на сердце.

Возьмем, к примеру, городок Инжир-Паша, улицы которого пропахли табаком. Там книгу серьезно прочитали не только молодой пожарный, на которого донесли, но и вся муниципальная пожарная команда, что было удивительно. И когда городок готовился отпраздновать День освобождения от греческих оккупационных войск, я вместе с детьми и послушными пастушьими овчарками смотрел, как друзья-пожарные идут в ногу строем; и пока на железных касках искрили маленькие газовые баллончики, они слаженно исполняли песню «В огне, в огне, наша родина в огне!». После этого мы сели обедать и съели жаркое из козлятины. Пожарные, сияя яркими, желто-красными форменными рубашками, вдруг начали бормотать отдельные фразы из книги, — я счел это шуткой в честь моего присутствия. Позже, правда, они показали мне место, где хранили книгу, — как и Коран, она была спрятана на водительском месте их единственной пожарной машины. Неужели это я неправильно истолковал книгу? Или ошиблись пожарные, поверившие, что Ангелы — не Ангел, а Ангелы — спускаются с небес летними ночами в сиянии звезд и, вдыхая табачный запах, указывают несчастным и страдающим путь к счастью?

В одном городе я сфотографировался у городского фотографа. В другом попросил доктора послушать мне легкие. В третьем не купил кольцо, которое мерил в лавке городского ювелира. И каждый раз, когда уезжал из этих печальных, пыльных и полуразрушившихся мест, я фантазировал, что однажды мы приедем сюда с Джанан не для того, чтобы узнать, кто такие фотограф Мехмед, доктор Ахмет и ювелир Рахмет[46] и почему они с такой страстью читали книгу, а для того чтобы сфотографироваться, проверить ее легкие или купить кольцо, что свяжет нас навеки, пока смерть не разлучит нас.

Потом я бродил по городку, гонял голубей, гадивших на памятник Ататюрка, смотрел на часы, щупал «вальтер» и уже было собрался на автовокзал, как вдруг мне стало казаться, что меня преследуют злодеи в плащах — точный Сейко и призраки «часов». Могла та высокая тень оказаться Мовадо из Национального разведывательного управления? Ведь завидев меня, этот человек в плаще вышел из автобуса, отправлявшегося в Адану, в который только что сел… Да, кажется, это был он. Именно он, и мне надо как можно скорее ехать в другую сторону. Так я и сделал. И я прятался в вонючей уборной, ждал, что в окнах автобуса фирмы «Быстрая поездка», куда собирался сесть в последний момент, мне явится Ангел, как вдруг я почувствовал на себе взгляд — от него мурашки бежали по коже; я решил, что на сей раз с задних кресел за мной предательски шпионит Серкисов. Когда автобус сделал остановку среди ночи, я бросил в ресторанчике недопитый чай и пошел по кукурузному полю, где и ждал отправления автобуса, глядя на звезды в темной синеве бархатного неба; или среди бела дня я заходил в какой-нибудь местный магазин одежды в белоснежном костюме, с улыбкой на лице, а выходил в красной рубашке, лиловом пиджаке, бархатных штанах — и с угрюмым лицом. Несколько раз я замечал, что торопливо бегу сквозь толпу на автовокзал, а меня преследуют черные тени.

После всех погонь и побегов я стал верить, что улизнул от вооруженных призраков, преследовавших меня, потом я решил, что «часам» Доктора Нарина нет смысла следить за мной только ради, того, чтобы изрешетить меня, и тогда вместо злобных взглядов, следивших за мной, я замечал дружелюбные лица жителей городов, довольных встречей со мной.

Однажды, чтобы убедиться, что Мехмед из соседней квартиры, уехавший к дяде в Стамбул, не тот Мехмед, который мне нужен, я помог болтливой старушке, жившей напротив него, принести сумки с рынка. Пока она выкладывала на солнце крепыши-баклажаны, спелые помидоры и перцы с острыми носиками, она рассуждала о дружбе, о том, что надо находить, своих армейских друзей, о том, как прекрасна жизнь, забыв, что меня ждет дома больная жена.

Может, так око и есть. В саду ресторана «Вкусная закуска» городка Карачалы я сел под огромным платаном и съел аппетитный, пахнувший тимьяном шашлык с тушеными баклажанами. Легкий ветер, игравший листьями, доносил до меня запах ароматного теста, приятный, как все воспоминания о минутах счастья. В неспокойном городке недалеко от Афьона, название которого я забыл, ноги сами привели меня в кондитерскую, и я опешил, увидев мамашу, гладкую и кругленькую, как сверкающие баночки, заполненные сладостями цвета засушенной розы и цукатами, и я, пораженный, повернулся к кассе. Миниатюрная копия матери, восхитительная красавица лет шестнадцати, скуластая, с крошечными руками, слегка раскосыми глазами, подняла голову от глянцевого журнала, который читала, и радушно улыбнулась, глядя на меня, — так улыбаются эмансипированные женщины-вамп из американских фильмов.

Однажды вечером, когда я ждал автобус на автовокзале, освещенном мягким светом и напоминавшем поэтому спокойную, тихую гостиную роскошного дома в Стамбуле, я играл с тремя приятелями, офицерами запаса, в карточную игру «Шах в недоумении», придуманную ими же. Они вырезали карты из картонной упаковки от сигарет «Йенидже» и нарисовали на них шахов, драконов, султанов, джиннов, влюбленных и ангелов; ангел приравнивался к джокеру; и ангелы — ангелы в женском обличил, — судя по их дружелюбным насмешкам друг над другом, были вполне реальными, земными, — они нарисовали кто соседку, кто единственную любовь своей юности или звезду турецких фильмов, кто певицу кабаре — частую гостью фривольных фантазий, что в основном практиковал самый веселый из них. Четвертого ангела они предоставили рисовать мне и не спросили, кого я изобразил, — так поступают тактичные и внимательные друзья.

Но один момент счастья, свидетелем которого я стал, причинил мне сильную боль. Я все пытался убежать от «часов» в плащах — воплощения зла, преследовавшего меня на автовокзалах, на городских площадях, в закусочных на стоянках, я слушал вранье обиженных доносчиков и разыскивал среди многочисленных Мехмедов того единственного, который был нужен мне (все Мехмеды, конечно же, забились в дальние углы, за запертую дверь, за забор с колючей проволокой, за стену, увитую плющом, — пути к ним были трудны и извилисты).

Я был в дороге пятый день. Я выпил ракы из чайного стаканчика, которой меня угостил издатель «Свободной газеты Чорума», чтобы я смог лучше понять его стихи. Я узнал, что он больше не будет публиковать отрывки из книги в рубрике «Семья и дом», так как он понял, что это не поможет решению проблем строительства железных дорог и прокладки путей из Чорума в Амасью. В следующем городе, проискав адрес шесть часов кряду, я с гневом обнаружил, что обиженный торговец донес на несуществующего читателя и поселил его на несуществующей улице лишь для того, чтобы вытянуть деньги у Доктора Нарина. И я сбежал в Амасью, где из-за скалистых, обрывистых гор, окружавших город с двух сторон, рано наступал вечер. Мехмедов в моем списке осталась ровно половина, результата не было, а у меня тряслись коленки, когда я представлял себе больную Джанан в постели. Тогда я решил сесть на первый же автобус в сторону Черного моря сразу после того, как схожу по тому или иному адресу, спрошу о своем армейском друге и удостоверюсь в том, что он — не тот, кто мне нужен.

Я перешел мост над Зеленой рекой — она была не зеленой, а мутной — и попал в квартал, расположенный под выдолбленными в отвесных скалах могилами. Старые и вычурные особняки свидетельствовали о том, что некогда жившие здесь люди — паши или землевладельцы — знавали лучшие времена. Я постучал в дверь одного из особняков, спросил о своем товарище по армии; мне сказали, что он катается на машине, но пригласили войти. Так я стал свидетелем счастливой семейной жизни:

1. Отец семейства, адвокат, бесплатно занимавшийся делами бедняков, провожал до дверей грустного подзащитного, чьи беды его страшно огорчали; взяв из шикарного книжного шкафа том по юриспруденции, он уселся читать. 2. Когда мать семейства, знавшая о моем деле, представила меня задумчивому отцу, сестре с озорным взглядом, бабушке, носившей очки от дальнозоркости, и маленькому братику, рассматривавшему коллекцию марок серии «Наша страна», все разволновались и обрадовались, проявив то истинно турецкое гостеприимство, о котором часто пишут западные путешественники. 3. Мать с озорницей девочкой вежливо расспросили меня о том о сем, пока в духовке разогревался ароматный пирог, испеченный тетей Сювейде, а потом стали обсуждать роман Андре Моруа «Любовь в изгнании». 4. Их трудолюбивый сын Мехмед, весь день работавший в яблоневом саду, честно сказал мне, что совершенно не помнит меня, но стал старательно искать общие темы для разговора. Так мы смогли обсудить урон, который нанесли нашему государству отказ от строительства железных дорог и отсутствие стимулирующих факторов создания кооперативов в деревне.

Когда я вышел из этого счастливого дома в ночную тьму, то со злостью подумал, что эти аккуратненькие люди, наверное, никогда не трахаются. Как только мне открыли дверь и я увидел их, я сразу понял, что мой Мехмед в этом доме не живет. Тогда зачем я там остался, почему меня так очаровала картина семейного, какого-то рекламного счастья? Из-за «вальтера», понял я, чувствуя пистолет на бедре. Я думал: а может, мне вернуться и выпустить девятимиллиметровые пули в мирные окна особняка? Но я знал, что этого никогда не сделаю, — просто меня захлестнула черная зависть. Спи, зависть, спи! Давайте все заснем. Магазин. Витрина. Объявление. Ноги послушно несли меня куда-то. Куда? Кинотеатр «Радость», аптека «Весна», орехи и сухофрукты «Смерть». Почему в этом магазине мальчик-продавец с сигаретой в руке так странно смотрит на меня? После ореховой лавки — бакалея, потом кондитерская, и тут я случайно заметил, что смотрю на холодильники «Арчелик» в большой витрине, на плиты «Айгаз», на хлебницы, кресла, диваны, эмалированную посуду, лампы, на печи «Модерн»; когда же я заметил смешного мохнатого игрушечного пса, сидевшего на радиоприемнике «Арчелик», я понял, что больше не владею собой.

Ангел, я стоял среди ночи перед витриной магазина в городе Амасья, окруженном горами, и плакал навзрыд. Знаете, когда ребенка спрашивают, почему он плачет, он отвечает, что потерял свою синюю точилку; на самом деле ребенок плачет оттого, что в душе его кровоточит глубокая рана. То же самое испытывал я, когда смотрел на товары в витрине. Каково это — стать убийцей? Как жить с болью в сердце до конца дней своих? Я смогу покупать семечки в ореховой лавке, смогу смотреть на свое отражение в витрине и буду счастлив среди холодильников и плит, но предательский, коварный голос — голос черной зависти — когда-нибудь напомнит мне о моем преступлении.

Между тем, Ангел, я верил в жизнь, в добрые дела. Сейчас я жил между Джанан, которой не доверял, и Мехмедом, которого тут же бы убил, если бы верил ей, и мне не за что было ухватиться, кроме рукоятки «вальтера», кроме грез о туманном счастье, которое зависело от осуществления весьма непростого, недоброго плана. Холодильники, соковыжималки для цитрусовых и кресла в рассрочку проносились передо мной под аккомпанемент беззвучных рыданий.

Мне на помощь пришел и пожилой дядя — в турецких фильмах эти дяди обычно успокаивают рыдающих малолетних детей или заплаканных красавиц. Он подошел ко мне, рыдавшему как школьница, и сказал:

— Сынок… Что ты плачешь, у тебя что-то случилось, сынок?.. Не плачь.

Этот умный бородатый дядя явно шел либо в мечеть, либо кому-то горло резать. Я ответил:

— У меня сегодня отец умер.

Наверное, он что-то заподозрил.

— Ты чьих будешь, сынок? — спросил он. — Ты ж не здешний.

— Наш отчим не хотел, чтобы мы здесь появлялись, — ответил я и подумал, что надо бы продолжить: «Дядя, я паломник, иду в Мекку, хочу стать ходжой, но пропустил автобус. Одолжи денег!».

Я сделал вид, будто умираю от горя, и побрел в темноту, умирая от горя.

И все-таки ложь помогла мне избавиться от уныния. Потом я успокоился окончательно, даже повеселел, когда увидел по телевизору в автобусе фирмы «Надежная поездка», которой всегда доверял, как неземная красотка решительно едет на автомобиле сквозь толпу злодеев. Утром я был на берегу Черного моря, позвонил в Стамбул маме из бакалеи «Причерноморская» и сказал, что скоро закончу дела и приеду домой с невестой, похожей на ангела. Если маме хочется поплакать, то пусть поплачет от счастья. Я сел в кондитерской на старом рынке, открыл свои записки и попытался прикинуть, как бы поскорее закончить со всеми делами.

Почитатель книги из Самсуна оказался молодым врачом, работавшим в муниципальной больнице. Когда я понял, что он — не мой Мехмед, что-то в нем задело меня — может, чисто выбритое лицо, может, ухоженный, уверенный вид. В отличие от тех, чью жизнь сломала книга, он нашел способ справиться с ней, жить с ней в мире и продолжать ее читать. Я сразу его возненавидел. Как случилось, что книга, изменившая мой мир и мою судьбу, его почти не затронула? Я знал, что умру от любопытства, если не спрошу его об этом, и я начал разговор с широкоплечим красивым доктором и его большеглазой медсестрой с резкими чертами лица, выглядевшей как третьесортная копия Ким Новак. Указав на книгу, с фальшивой невинностью стоявшую среди каталогов лекарств, я говорил так, будто мы беседовали о медицине.

— Доктор у нас очень любит читать! — хихикнула готовая на все, решительная Ким Новак.

Когда медсестра вышла, доктор запер дверь на ключ. Церемонно, как пожилой человек, сел на стул. За сигаретой он объяснил мне все как мужчина мужчине.

Некогда, в ранней юности, он был верующим, ходил по пятницам в мечеть, а в Рамазан постился. Потом он влюбился в девчонку, забыл о религии и стал марксистом. Когда жизненные бури миновали, оставив в душе неизгладимый след, он ощутил пустоту. Но когда он увидел книгу в библиотеке одного приятеля и попросил почитать, все встало на свои места. Теперь он осознал место смерти в нашей жизни: он принял ее существование как непреложную истину и перестал бунтовать. Он осознал значимость детства. Он научился вспоминать, научился любить все из своего прошлого, все жвачки и комиксы, оценил степень важности первых книг в жизни человека — как и первой любви. Вообще-то он всегда любил свою дикую родину и одержимые грустные автобусы. Что касается Ангела, то разумом он принял существование этого чудесного Ангела, а сердцем почувствовал его. Теперь он знал, что когда-нибудь Ангел найдет его и вместе они перенесутся в новую жизнь — например, он сможет найти работу в Германии.

Он говорил так, словно объяснял, как принимать лекарство, способствующее обретению счастья. Доктор встал, уверенный в том, что рецепт понятен, и единственное, что следует делать неизлечимо больному пациенту, — следить за тем, как он идет к двери. Я уже выходил, как вдруг он произнес фразу, смахивавшую на рекомендацию специалиста:

— Я всегда читаю книги с карандашом, подчеркивая важные места. Советую вам попробовать.

Первым же автобусом я отправился на юг. Ангел, словно от кого-то убегал. Я говорил себе, что больше никогда не поеду к Черному морю. И добавлял, что мы с Джанан никогда не были бы счастливы на Черном море, — если бы это было возможно! Мимо темного стекла моего окна пролетали деревни, чернели загоны для скота, мелькали вечнозеленые деревья, печальные заправки, пустые рестораны, безмолвные горы, испуганные зайцы. Я говорил себе, что все это я видел раньше; на экране телевизора хороший парень узнал, что его обманули, — сначала он спросил обо всем у плохих парней, а потом перестрелял их. Прежде чем убить их, он допросил каждого, заставив их умолять о прощении и пощаде. Он делал вид, что прощает всех, а они снова пытались обмануть его. И когда зрители решали, что пойманный — негодяй, которого надо прикончить, раздавались звуки выстрелов. Но я смотрел в окно, я — человек, которому кровь и убийства кажутся отвратительными; мне казалось, я слышу мотив странной мелодии, сложившейся из выстрелов, шума мотора и гула колес. Мне интересно, Ангел, почему я не спросил у красивого доктора, кто ты такой.

А мелодия звучала так:

«Доктор, скажите мне, кто такой Ангел?» — спрашивал молодой пациент. «Ангел? — переспрашивал врач, думая о чем-то своем, а затем вытаскивал карту, раскладывал ее на столе и, глядя на нее как на рентгеновский снимок безнадежно больного человека, говорил: — Вот здесь — Гора Значения, там Город Неповторимого Мгновения, здесь — Долина Простодушия, а если здесь — Место Несчастного Случая, то вот тут — Смерть». — «Доктор, встречу со смертью надо любить так же, как любят встречу с ангелом?».

Согласно моим записям, следующим в списке читавших книгу был продавец газет из города Икизлер. Через десять минут после того, как я вышел из автобуса, я увидел его. Он сидел в киоске между магазинами, с удовольствием почесывая через рубашку короткое толстое тело, и он не был похож на возлюбленного Джанан. Я, энергичный, решительный детектив, покинул этот город через десять минут, уехав первым же автобусом. Через четыре часа и два автобуса я прибыл в районный центр; доставил мне следующий мой подозреваемый гораздо меньше хлопот. Он стоял в парикмахерской, как раз напротив автовокзала, с совком в одной руке и чистым, сияющим передником — в другой, рассматривая с тоской во взоре счастливых пассажиров, спускавшихся из автобуса; он ждал, пока трудолюбивый хозяин парикмахерской кого-то брил. Мне хотелось спеть вспомнившуюся песенку: «Иди скорей сюда! Уедем далеко, уедем навсегда!» Мне хотелось дойти до конца, пока муза не покинула меня. В следующем городе, час спустя, безработный парень из списка показался мне подозрительным, — мне пришлось изучать старые клетки, карманные фонарики, ножницы, мундштуки из розового дерева, перчатки, зонтики, веера и «браунинг» — все это развесил в глухом колодце заднего двора своего дома обиженный торговец, донесший на него. Сердце торговца было разбито неудачами, зубы выбиты, но он подарил Доктору Нарину часы «Серкисов» — в качестве скромного знака уважения и восхищения. Когда он рассказывал, как в День освобождения встречался с тремя друзьями после пятничного намаза в комнате за кондитерской, я внезапно заметил, как быстро наступили вечер и осень. Мрачные низкие тучи покрыли мой разум; в комнате дома напротив загорелась лампа, и на миг среди осенних листьев в окне показались крупные, медового цвета плечи полураздетой женщины — и тут же исчезли. А потом, Ангел, я увидел черных коней, несшихся по небу, нетерпеливых хищников, насосы заправочных станций, призраков счастья, закрытые кинотеатры, другие автобусы, других людей, другие города.

В тот же день, вечером, я испытал прилив оптимизма: мы разговаривали с продавцом кассет после того, как я убедился, что он — не тот Мехмед. Мы говорили, перескакивая с темы на тему, о радости, которую испытывают люди, купившие у него что-то, о том, что кончается сезон дождей, о грусти города, откуда я только что приехал. И вдруг я услышал печальный свисток паровоза и заволновался: мне нужно было как можно скорее покинуть этот город, названия которого я даже не запомнил, и вернуться в любимую бархатную ночь, в которую меня увезет автобус.

Я шел в сторону автовокзала, откуда донесся гудок поезда, и вдруг увидел себя в зеркале заднего вида ярко блестевшего велосипеда, припаркованного у обочины. Пистолет спрятан, на мне новый лиловый пиджак, в кармане подарок Доктору Нарину — часы «Серкисов», на ногах — джинсы; неловкие руки, быстрая походка. Магазинчики и витрины отступили и скрылись, и в ночи я увидел шатер бродячего цирка; над входом висел рисунок с изображением Ангела. Лицо его напоминало лица турецких кинозвезд и лица с персидских миниатюр. Сердце мое дрогнуло. Учитель, смотрите — школьник-прогульщик, он не только курит, он даже в цирк идет!

Я купил билет, вошел в шатер, где пахло плесенью, потом и землей, сел и, решив забыть обо всем, стал ждать начала представления. Рядом со мной сидели неугомонные новобранцы, опоздавшие в часть, скучающие мужчины, которые пришли сюда убить время, грустные старики и несколько семей с детьми, оказавшихся явно не у дел. В этом цирке не было ни чудесных акробатов, которых показывают по телевизору, ни медведей на велосипедах, ни местных фокусников. Какой-то человек взмахнул грязной серой накидкой, и появилось радио, затем оно исчезло, и зазвучала музыка. Мы услышали восточную песню, потом из-под покрывала показалась молодая женщина, исполнявшая эту песню; она спела печальную песню и ушла. Билеты у нас были пронумерованы, ожидалась лотерея.

Певица появилась вновь — теперь в костюме ангела; она подвела глаза, отчего они казались раскосыми. На ней был закрытый купальник — мама ходила в таком на пляж «Сюрейа». Змея, которую я сначала принял за непонятную деталь одежды, шарф или черную шаль, свисала с ее худых плеч. Видел ли я странный свет, которого раньше не видел никогда? Или я ожидал, что увижу его? Я почувствовал себя безмерно счастливым: я сижу здесь, в этом шатре, вместе с Ангелом, змеей, какими-то людьми; я был готов разрыдаться от счастья.

Позже, когда женщина заговорила со змеей, мне кое-что пришло в голову. Иногда мы внезапно вспоминаем далекие, давно забытые события; тогда мы спрашиваем себя — почему я вспомнил об этом именно сейчас? Вот и я ощутил нечто подобное, правда, я испытывал чувство покоя. Однажды, когда мы с отцом ходили в гости к дяде Рыфкы, он сказал: «Я могу жить везде, где ходят поезда, даже на краю света. Я не могу представить, где перед сном не услышу гудок паровоза».

Я легко представил, что смогу жить в этом городе, среди этих людей до конца своей жизни. Нет ничего лучше, чем ощущать давно забытое чувство покоя. Я думал об этом, глядя на ангела, нежно говорившего со змеей.

Внезапно огни погасли, и ангел удалился со сцены. Когда опять стало светло, объявили десятиминутный антракт. Я собрался выйти на улицу, чтобы походить среди жителей города, рядом с которыми мне предстояло провести всю жизнь.

Я пробирался между радами деревянных стульев, как вдруг увидел человека, сидевшего в одиночестве в третьем или четвертом ряду от импровизированной сцены; он читал газету «Почта Виран-Бага». Сердце мое сильно забилось. Это был тот самый Мехмед, возлюбленный Джанан, погибший сын Доктора Нарина. Он сидел, положив ногу на ногу, окутанный покоем, к которому я так стремился, и читал свою газету, позабыв о мире.