Новая жизнь.

13.

Как только я вышел на улицу, легкий ветер коснулся моего затылка, охватил все тело — по нему побежала легкая дрожь. Мои будущие земляки, жители моего города, превратились в неприятных, подозрительных людей. Сердце по-прежнему колотилось; я чувствовал на бедре тяжесть пистолета, дым сигареты скрыл от меня мир.

Прозвенел один звонок, и я заглянул внутрь — все еще читает газету. Вместе со всеми я вернулся в шатер. Сел за ним, через три ряда. Программа началась. Голова у меня кружилась. Я не могу вспомнить, что я видел, чего не видел, что слушал, а что слышал. Я думал только об этом затылке. Аккуратно подстриженном, смиренном затылке, принадлежавшем благопристойному человеку.

Потом я долго наблюдал, как из лилового мешочка вытягивают лотерейные билеты. Объявили номер-победитель. На сцену радостно выпрыгнул беззубый пожилой человек. Ангел, в том же купальнике и в фате, поздравила его. Между тем человек, продававший билеты у входа в шатер, появился на сцене с огромной люстрой в руках.

— О Господи, — воскликнул беззубый старик, — это же «Плеяды»! «Семь Сестер с Семью Светильниками»!

По крикам некоторых зрителей из задних рядов я понял, что лотерею всегда выигрывает этот человек, а люстра под покрывалом — всегда одна и та же.

Ангел держала в руках беспроводной микрофон (или муляж микрофона).

— Что вы чувствуете? — спросила она. — Что чувствует человек, которому повезло? Вы волнуетесь?

— Очень волнуюсь и очень счастлив. Да благословит вас Аллах! — ответил старик в микрофон. — Жизнь прекрасна. Несмотря на все горести, я не боюсь и не стесняюсь быть счастливым.

Несколько человек ему захлопали.

— Куда вы повесите люстру? — спросила ангел.

— Такое вот удачное совпадение, — ответил старик. Он аккуратно, с явным усилием наклонился к микрофону. — Я влюблен. И моя невеста меня очень любит. Мы скоро поженимся и переедем в новый дом. Там и повесим эту люстру на семь ламп.

Раздались аплодисменты. А затем я услышал крики «Поцелуй, поцелуй его!».

Когда ангел осторожно поцеловала старика в обе щеки, зрители замолчали. А старик с люстрой воспользовался моментом и быстренько ушел со сцены.

— А остальным никогда ничего не выпадает, — раздался злой голос из задних рядов.

— Замолчите, — сказала ангел. — И слушайте меня. — Снова наступила странная тишина. — Когда-нибудь и вам улыбнется удача, помните об этом! Наступит и ваш счастливый час. Потерпите, не обижайтесь на жизнь, подождите, не завидуя никому! Если научитесь любить жизнь, узнаете, что нужно делать, чтобы стать счастливыми. И тогда, куда бы ни привел вас ваш путь, вы увидите меня. — Она кокетливо приподняла брови. — Да, и потом Ангел Желаний здесь каждый вечер, в милом городе Виран-Баг.

Волшебный свет, освещавший ее, погас. Загорелась простая лампочка. Я вышел в толпе, держась на некотором расстоянии от своей добычи. Ветер усиливался. Я посмотрел по сторонам. Впереди образовался какой-то затор, и я оказался у него за спиной, в паре шагов.

— Ну как, Осман, тебе понравилось? — спросил его какой-то человек в фетровой шляпе.

— Ага, — ответил он и пошел быстрее, держа газету под мышкой. Как я не догадался, что он может взять себе другое имя и откажется от Мехмеда, как отказался от Нахита? Да мне это даже в голову не приходило. Я стоял и ждал, пока он отойдет подальше. Мне было больно смотреть на его слегка сутулую, стройную фигуру. Да, все при нем. Вот кого так обожала Джанан. Я пошел за ним.

На улицах городка Виран-Баг было много деревьев, больше, чем в других городах. Моя жертва шагала очень быстро. Когда он попадал в свет уличного фонаря, он словно выходил на слабо освещенную сцену, а потом снова исчезал в темноте, наполненной шорохом листьев и ветром, приближаясь к каштанам и липам. Мы прошли по городской площади, мимо кинотеатра «Новый мир», мимо бледного света неоновых вывесок кондитерских, почты, аптеки и чайной, который окрашивал белую рубашку моей жертвы сначала в бледно-желтый, затем в рыжеватый, затем в синий и, наконец, в красноватые цвета, и вошли в какой-то переулок. Когда я увидел идеальную перспективу — однотипные трехэтажные здания, уличные фонари и тихо шелестевшие деревья, я задрожал от удовольствия: азарт преследователя, думаю, знаком всем этим Серкисовым, Зенитам и Сейко. Я решил догнать белую рубашку и поскорее сделать свое дело.

Внезапно раздался грохот. Мне пришлось спрятаться в угол — я испугался, что меня преследует кто-то из «часов». Но оказалось, что порывом ветра разбило стекло. Моя жертва обернулась в темноте и замерла. Я решил, что он не заметил меня, но он вытащил ключ, открыл какую-то дверь и исчез в одном из одинаковых бетонных зданий, пока я снимал «вальтер» с предохранителя. Я ждал до тех пор, пока в окне второго этажа не зажегся свет.

Затем я огляделся, чувствуя себя одиноко — как настоящий убийца. Или как будущий убийца. На следующей улице, строго следовавшей правилам перспективы, скромные неоновые буквы отеля «Доверие», покачиваясь от ветра, сулили мне терпение, разум, покой, постель и длинную ночь для размышлений о жизни, о решении стать убийцей и о моей Джанан. Мне ничего не оставалось делать, кроме как пойти туда и попросить комнату с телевизором — исключительно потому, что администратор спросил, нужен ли мне телевизор.

Я вошел в комнату и включил телевизор; когда появилось черно-белое изображение, я сказал себе, что сделал правильный выбор. Мне предстояло провести ночь не в одиночестве, как гнусному убийце, а в компании черно-белых друзей, весело шутивших и привыкших убивать — убийство казалось им делом обычным. Я сделал звук погромче. Я успокоился, когда люди с пистолетами стали кричать друг на друга, а американские машины — гоняться, пробуксовывая на виражах. Я смотрел на мир за окном, безмятежно наблюдая за каштанами и порывами разгневанного ветра.

Я был нигде, и я был везде, поэтому мне казалось, что я нахожусь в несуществующем центре мира. Симпатичная, но совершенно безликая комната тоже находилась в центре мира, и из нее я видел огни в комнате человека, которого хотел убить. Его самого я не видел, но был доволен тем, что он сейчас там, а я — здесь. К тому же мои телевизионные друзья уже вовсю палили друг в друга. Через некоторое время свет в окнах моей жертвы погас, и я заснул, не думая о смысле жизни, смысле любви и смысле книги, я слушал звуки выстрелов.

Утром я встал, умылся, побрился и, не выключая телевизора, обещавшего дожди по всей стране, вышел из гостиницы. Я не стал проверять «вальтер», не стал смотреться в зеркало, — я не нервный юноша, который собирается совершить преступление из-за любви и книжных терзаний. В лиловом пиджаке я, наверное, походил на оптимистичного студента университета, путешествующего летом по городам и пытающегося торговать «Республиканской энциклопедией». Когда такой студент звонит в дверь случайного любителя книг, разве он не надеется на долгую беседу о жизни и литературе? Я давно знал, что не смогу сразу его убить. Я поднялся по лестнице на один пролет… Хотел было сказать, что «позвонил в дребезжащий звонок», но электрический приборчик издал вместо звонка трель, похожую на свист канарейки. Н-да. Блага цивилизации добрались до городка Виран-Баг, а убийца доберется до своей жертвы, даже если она живет на краю света. В таких ситуациях киношные жертвы спокойно говорят: «Я знал, что ты придешь». Но у нас все произошло иначе.

Он удивился. Не растерялся, а удивился и воспринял мой приход как обычное дело. Так и быть, скажу: лицо у него было красивое, с правильными чертами, но незапоминающееся.

— Осман-бей, я приехал, — сказал я, и наступило молчание.

Мы оба держали себя в руках. Он не собирался меня впускать, но, какое-то время сконфуженно глядя то на дверь, то на меня, сказал:

— Пошли выйдем.

Он надел серый пиджак — пуля легко возьмет; мы вышли и пошли по улицам, казавшимся ненастоящими. На нас пристально, с подозрением посмотрел пес, смолкли горлицы на верхних ветвях каштана. Смотри, Джанан, смотри, как мы подружились! Он был немного ниже меня, и я подумал, что в наших походках есть что-то общее; и походка — самая приметная характерная особенность таких парней, как мы. Вдруг он спросил, завтракал ли я. Не хочу ли я поесть? На вокзале есть кафе. Может, выпьем чай?

Он купил два горячих бублика — только что из духовки! — а потом зашел в бакалею и купил сто граммов овечьего сыра, попросив нарезать его ломтиками и завернуть в промасленную бумагу. В это время ангел махал нам рукой с афиши цирка. Мы вошли в кафе с улицы, там он заказал два чая; через заднюю дверь мы вышли во внутренний дворик, откуда был виден вокзал, и сели там. Горлицы на каштане и на крыше вздыхали, не обращая на нас никакого внимания. Прохладный утренний воздух был мягким, стояла тишина, вдалеке по радио играла едва слышная музыка.

— Каждое утро, перед тем как сесть за работу, я выхожу из дома и пью здесь чай, — сказал он, разворачивая пакет с сыром. — Здесь хорошо весной. Хорошо, когда идет снег. По утрам мне нравится смотреть на ворон, расхаживающих по засыпанной снегом платформе, на заснеженные деревья. На площади есть симпатичное кафе, «Родина», довольно большое заведение, там печка хорошо греет. Там я читаю газету, иногда, если радио включено, слушаю передачи, а иногда силу просто так, без дела.

Моя новая жизнь упорядочена, подчинена дисциплине и строгому распорядку… Каждое утро я выхожу из кафе до девяти часов и возвращаюсь домой, за рабочий стол. Когда наступает девять, я, сварив себе кофе, уже сижу за столом и начинаю писать. То, что я делаю, может показаться делом простым, но оно требует усилий. Я переписываю книгу снова и снова, не пропустив ни одной запятой, ни одной точки, не перепутав ни одной буквы. Я хочу, чтобы и там, и там все было одинаково, вплоть до точек и запятых. И этого можно достичь, просто надо испытывать то же вдохновение и желание, что и автор. Кто-то назовет мою работу обычным переписыванием книги, но то, что я делаю, — далеко не копирование. Когда я пишу, я чувствую и понимаю каждую букву, каждое слово, каждое предложение, словно каждое из них является моим собственным открытием. И так я работаю с девяти утра до часу дня, больше ничего не делаю, ничто не мешает моей работе. По утрам мне обычно лучше работается.

Затем я иду обедать. В этом городе два ресторана. В «Асыме» всегда много народу. В «Железнодорожном» ресторане дорого и подают спиртное. Иногда я хожу в один, иногда — в другой. Иногда где-нибудь в кафе ем хлеб с сыром, а иногда вообще не выхожу из дома. Днем я не пью спиртного. Могу иногда немного вздремнуть, и только. Мне важно в половине третьего снова сидеть за столом и работать. И я аккуратно работаю до половины седьмого или семи. Если работа идет хорошо, тогда, бывает, я работаю дольше. Если человеку нравится то, что он пишет, если он доволен своей жизнью, он не должен упускать шанс и писать столько, столько может. Жизнь коротка, ты же знаешь. У тебя чай стынет.

Проработав весь день, я с удовольствием смотрю на то, что написал, а потом выхожу на улицу.

Мне хочется пообщаться с кем-нибудь, пока я листаю вечерние газеты и смотрю телевизор. Я в этом нуждаюсь, так как я живу один и решил остаться один. Мне нравится видеть людей, болтать с ними, немного выпить, выслушав одну-две истории, может быть, рассказать свою. Потом я, бывает, иду в кино или смотрю что-нибудь по телевизору. Случается, что играю по вечерам в карты в кафе, а иной раз рано возвращаюсь домой, захватив газеты.

— А вчера вечером ты ходил в цирк, — заметил я.

— Они появились в нашем городе месяц назад и остались. К ним ходят.

— Там женщина, — проговорил я. — Она действительно немного похожа на ангела.

— Да никакой она не ангел, — сказал он. — Спит с местными шишками и солдатами, у которых есть деньги. Понятно?

В саду, обращенном в сторону вокзала, наступила тишина. Тон, каким он произнес эти слова, зародил во мне какое-то смутное беспокойство, заставив забыть о насмешливой злобе; я чувствовал себя так, как будто мне пришлось встать из удобного, мягкого кресла и взгромоздиться на жесткий, неудобный табурет.

— Все, что написано в книге, — сказал он, — осталось в далеком прошлом!

— Но ты же целыми днями переписываешь ее, — возразил я.

— Я пишу ради денег.

Он произнес это не с гордым видом, не с раскаянием, а, скорее, как человек, который извиняется за свои слова. Он переписывал книгу от руки в обычные школьные тетради. Так каждый день он работал в среднем по восемь — десять часов, а за час мог записать примерно три страницы; за десять дней он с легкостью выполнял экземпляр книги в триста страниц. Здесь есть люди, которые платят за это «разумные» деньги. Это передовые люди города, традиционалисты, те, кто любит его, кто ценит его усилия, его веру, его самоотверженность и терпение, кто выделяет его среди других, люди, которые счастливы от того, что среди них живет человек, который настойчиво следует своим принципам… И даже тот факт, что он посвятил свою жизнь столь скромному занятию, создало вокруг него легкий ореол легендарности — он произнес это смущенно. Его уважают, а в том, что он делает — тут он, как и я, употребил выражение «как бы это сказать», — находят некую сакральность…

Все это он говорил в ответ на мои настойчивые, с подвохом, вопросы; ему совершенно не нравилось рассказывать о себе. Он с благодарностью упомянул о доброте своих клиентов, упомянул о доброй воле энтузиастов, которые покупают у него написанные от руки экземпляры книги, сказал об их уважении к нему и добавил:

— Что ж. Я оказываю им услугу. Предлагаю им нечто настоящее. Книгу, где каждое слово написано верой и с верой. А они компенсируют мой честный ежедневный труд ежедневной платой. Но, в конце концов, все так живут.

Мы помолчали. Пока он ел свежие бублики с овечьим сыром, я подумал, что его жизнь устоялась; как было написано в книге, его жизнь «вошла в колею». Он тоже, как и я, отправился в дорогу под влиянием книги, но в тот момент, когда поиски и путешествия переплелись со смертью, любовью и несчастиями, ему удалось то, чего не удалось мне: он обрел душевное равновесие, неизменное во всем, обрел внутренний покой. Он осторожно откусил сыр и, смакуя, допил последний глоток чая, остававшегося на донышке, а я смотрел на него и думал о том, что эти маленькие руки, пальцы, рот, подбородок, голова каждый день выполняют одни и те же движения. Покой и душевное равновесие подарили ему бесконечное время. А я, обиженный судьбой, ненасытный, раскачивал под столом ногами.

Внезапно я понял, что завидую, мне захотелось сделать что-нибудь плохое. Но потом мне пришла в голову еще более отвратительная мысль. Если я сейчас вытащу пистолет и выстрелю ему в лоб, я все равно ничего не сделаю человеку, познавшему во время написания книг покой бесконечного времени. Он просто продолжит свой путь все в том же застывшем времени, хотя и немного изменится. А моя не ведавшая отдыха душа все никак не могла обрести покой, она металась и рвалась — как водитель автобуса, который забыл, куда едет.

Я спрашивал его о многом. Он отвечал мне короткими «да», «нет», «конечно», так, что я всегда понимал: я давно знаю ответы на все свои вопросы. Он был доволен жизнью. Он больше ничего не ждал от жизни. Он все еще любил книгу и верил ей. Он ни на кого не сердился. Он понял, что такое жизнь. Но не может объяснить. Конечно же, он удивился, увидев меня. Он не думал, что сможет кого-нибудь чему-нибудь научить. Каждый живет как хочет, и, с его точки зрения, все жизни схожи. Ему нравилось одиночество, но это не важно, потому что и с людьми ему было неплохо. Джанан он когда-то сильно любил. Да, он влюбился в нее. Но потом ему удалось сбежать от нее. Он не удивлен, что я сумел найти его. Он передает Джанан большой привет. Писать — это единственное дело его жизни, но не единственное счастье. Он знал, что должен работать как все. Может, ему понравятся и другие занятия. Да, он может выполнять любую работу, если она позволяет заработать на хлеб. Смотреть на мир, действительно видеть его таким, каков он есть, доставляло ему большое удовольствие.

На вокзале паровоз сдавал задним ходом. Мы смотрели на него, ему вслед: он проехал мимо, выпуская огромные клубы дыма и пыхтя, старый, усталый, он издавал стоны и лязгал железом — как слаженно звучавший городской оркестр.

Когда локомотив скрылся за миндальными деревьями, я посмотрел в глаза человека, чье сердце собирался прострелить, мечтая обрести с Джанан покой, который удалось обрести ему, опять и опять переписывая книгу. Мгновение я смотрел на него как на брата, следуя за его грустным, детским взглядом, и вдруг понял, почему Джанан так любила этого человека. То, что я понял, показалось мне настолько настоящим и настолько правильным, что я зауважал Джанан за ее любовь. Но несколько минут спустя это раздражавшее меня уважение уступило место ревности, сильной и глубокой.

Потом убийца спросил жертву, почему, решив предать себя забвению в этом далеком городе, он выбрал имя Осман, — так же звали и убийцу.

— Я не знаю, — ответил ненастоящий Осман, не замечая всполохи ревности в глазах настоящего Османа. А затем, мило улыбнувшись, добавил: — Ты мне понравился тогда, раньше, когда я тебя увидел. Наверное, поэтому.

Внимательно, с каким-то уважением он следил за паровозом, возвращавшимся из-за миндальных деревьев на другой путь. Убийца мог поклясться, что жертва, засмотревшись на сияющий в лучах солнца локомотив, на миг забыла обо всем мире. Но это было не так. Утренняя прохлада уступала место зною солнечного дня.

— Уже девять, — проговорил мой соперник. — Мне пора работать… Ты куда едешь?

Впервые в жизни я о чем-то умолял человека, волнуясь и прекрасно сознавая, что делаю: пожалуйста, давай посидим еще немного, еще поговорим, узнаем друг друга получше.

Он удивился и, кажется, слегка забеспокоился, но понял меня. Он чувствовал не пистолет в моем в кармане, а мою ненасытную жажду. И он так снисходительно мне улыбнулся, что ощущение равенства, возникшее благодаря «вальтеру», мгновенно улетучилось. Так усталый путник, не добравшийся до средоточия жизни, но познавший лишь границы собственной убогости, боится задавать вопросы — о книге, о жизни, о времени, о слове, об ангеле — у встретившегося мудреца.

Я спрашивал его, что все это означает, а он спрашивал меня, что я подразумеваю под «всем этим». Я хотел спросить: какой вопрос можно считать началом начал, — я собирался его задать. И он сказал, что я должен найти место, где нет начала и нет конца. Так значит, наверное, нет вопроса, который я могу ему задать? Нет. Ладно, а что существует? Существует реальность, то, что происходит, и реальность зависит от того, как ты ее воспринимаешь. Иногда наступает затишье, и тогда люди начинают волноваться. А иногда люди пьют по утрам чай в кафе, совсем как мы сейчас, бесед уют, смотрят на паровозы и поезда, слушают трели горлиц. Конечно, это отнюдь не «все», но и не «ничто». Хорошо, но разве где-то там, вдалеке, нет новой страны? Если где-то что-то и есть, то только в книге; но он решил, что совершенно бесполезно искать в реальной жизни отзвуки мира книги. Мир так же безграничен, как и текст книги, с теми же недостатками и вопросами.

Тогда почему книга так повлияла на нас обоих? Он ответил, что об этом мог спросить человек, не увидевший в книге вообще ничего. Таких людей много, но я разве — один из них? Я давно уже забыл, какой я. Я давно утратил душу: когда пытался заставить Джанан полюбить себя, когда искал ту страну, когда хотел убить своего соперника. Об этом я не стал говорить, Ангел, я спросил его, кто ты такой.

— Я никогда не встречал ангела, о котором написано в книге, — сказал он мне. — Может быть, человек, умирая, видит его из окна автобуса.

Как он хорошо улыбался, как безжалостно! Я убью его. Но не сразу. Мы должны еще поговорить. Сначала я должен узнать у него, как мне найти и вернуть душу. Но ощущение собственной ничтожности мешало мне. Обычное утро в Восточной Анатолии: по прогнозам, ожидалась переменная облачность, местами дожди, мирный вокзал сиял светом, две курицы задумчиво копошились в конце перрона, два веселых парнишки, болтая, таскали из тележки в привокзальный буфет ящики с газировкой, начальник станции курил сигарету, — все отвлекло меня, заставляя думать только о наступающем дне.

Мы долго молчали. Я все думал, о чем его спросить. А он, возможно, придумывал, как ему избавиться от меня и моих вопросов. Мы еще немного посидели. И тут случилось ужасное. Он заплатил за чай. Обнял и расцеловал меня в щеки. Как он рад мне! А я его ненавидел! Ладно, я не ненавидел, я любил. Нет! С какой стати мне его любить? Я хотел убить его.

Не сейчас. Он пойдет мимо циркового шатра на обратном пути, войдет в комнату, в эту крысиную нору на аккуратной улице, живущей по законам перспективы, займется дурацкой писаниной. Я срежу путь у железной дороги, догоню его и убью на глазах у Ангела Желаний, которого он так презирает.

Я позволил этому самовлюбленному мерзавцу уйти. Я злился на Джанан за то, что она могла любить его. Но я посмотрел издалека на его хрупкую, печальную тень и понял, что Джанан все же была права. Какой же нерешительный этот Осман, главный герой книги, которую вы сейчас читаете! И какой жалкий! В глубине души он чувствует, что человек, которого он пытается ненавидеть, — прав. Он чувствует и то, что не сможет сразу его убить. Я сидел на шатком стуле в кафе около двух часов, не глядя ни на кого, и, болтая ногами, размышлял, какие еще ловушки расставил мне дядя Рыфкы в новой жизни.

К обеду я, несостоявшийся убийца, сконфуженно вернулся в отель «Доверие». Администратор очень обрадовался, что стамбульский гость останется еще на одну ночь, и угостил меня чаем. Я долго выслушивал его армейские воспоминания, — я боялся одиночества, поджидавшего меня в комнате; когда разговор зашел обо мне, я ограничился тем, что сказал ему, что у меня «есть неоплаченный счет», но я «пока не могу закончить дело».

Поднявшись в комнату, я включил телевизор, выключенный кем-то во время моего отсутствия. На черно-белом экране вдоль белой стены двигалась тень с пистолетом, — прицелившись, она обстреляла из-за угла свою жертву. Я попытался вспомнить, не видели ли мы с Джанан в каком-нибудь автобусе цветную версию этой сцены. Я сел на кровать и стал терпеливо дожидаться финальной сцены убийства. Потом я оказался у окна и уставился на его окно. Он писал, но я не знал, вижу ли я его или его тень. Он сидит и спокойно пишет, он хочет уничто жить меня. Какое-то время я смотрел телевизор, но тут же забыл, что смотрел. Затем я опять подошел к окну и опять посмотрел на его окно. Он достиг покоя в конце пути, а я метался среди черно-белых теней, стрелявших друг в друга. Он знал обо всем, он перешел по ту сторону, он познал мудрость новой жизни, но скрыл ее от меня; а у меня не было ничего, кроме смутной надежды обладать Джанан.

Почему в фильмах никогда не показывают, сколь печален удел убийцы, погрязшего в собственном ничтожестве? Если бы я был режиссером, я показал бы в своем фильме разобранную кровать, оконные рамы с осыпавшейся краской, заляпанные занавески и грязные мятые рубашки человека, который готовится стать убийцей; лиловый пиджак, в карманах которого он постоянно что-то ищет; и, наконец, я показал бы, как он сидит, ссутулившись, на кровати и размышляет, не поласкать ли ему себя от нечего делать.

Я долго совещался с голосами, звучавшими у меня в голове: почему красивые, чуткие женщины обычно влюбляются в разочарованных мужчин? Если я стать убийцей, каким я стану — жалким или грустным? Сможет ли Джанан по-настоящему любить меня, пусть даже вдвое меньше, чем человека, которого я скоро убью? Смог бы я поступить как Нахит-Мехмед-Осман и посвятить жизнь переписыванию в школьные тетради книги дяди Рыфкы?

После того как солнце скрылось за крышами аккуратных домов, а прохладный вечер пошел бродить по улицам вместе с длинными тенями, я, не отрываясь, смотрел на его окно. Я не видел его, но думал, что вижу; я смотрел и смотрел на его окно, на его комнату, пытаясь убедить себя, что я действительно кого-то вижу.

Сколько это длилось — не знаю. Еще не стемнело, и в его комнате не зажегся свет, когда я оказался на улице под его окном; я начал звать его. Кто-то появился у темного окна и, едва увидев меня, исчез. Я вошел в дом, одним махом взлетел по лестнице; звонить в щебечущий звонок не пришлось — дверь открылась сама.

Я вошел в квартиру. Стол был застелен зеленым сукном. На столе я увидел раскрытую тетрадь. Ручки, карандаши, резинки, пачка сигарет, табачный пепел, наручные часы радом с пепельницей, спички, чашка остывшего кофе. Это были рабочие инструменты бедняги, обреченного всю жизнь писать книги.

Он вышел из другой комнаты. Я боялся смотреть ему в лицо и поэтому начал читать его тетради.

— Иногда я пропускаю запятую, — сказал он. — Или пишу слово, букву неправильно… Тогда я понимаю, что пишу без чувства и веры, и перестаю писать. Иногда требуются часы и дни, чтобы заставить себя вернуться к работе и опять писать с той же верой. Я всегда жду вдохновения, потому что не хочу писать ни слова о том, чего не чувствую и не ощущаю в себе.

— Послушай меня. Я не могу быть собой, — сказал я совершенно спокойно, словно речь шла не обо мне, а о совершенно другом человеке. — Я вообще никем не могу быть. Помоги мне. Помоги мне забыть о том, что ты пишешь, об этой комнате, о книге, помоги спокойно вернуться к прежней жизни.

Как зрелый мужчина, повидавший жизнь и мир, он сказал, что понимает меня. Должно быть, он сам верил в то, что все понимает. Почему я его тут-то не убил? Потому, что потом он сказал:

— Пошли посидим в «Железнодорожном» ресторане, поговорим.

Когда мы сели в ресторане, он сообщил, что поезд отходит без четверти девять. Он меня проводит и пойдет в кино. Значит, он решил выставить меня.

— Когда я познакомился с Джанан, я уже давно перестал рассказывать о книге другим, — начал он. — Я хотел жить как все. Только книг у меня должно быть больше, чем у всех. Все, что я пережил, пытаясь добраться до мира из книги, пошло мне на пользу. Но Джанан меня вдохновила. Сказала, что поможет мне раскрыться в жизни. Она была убеждена в существовании сада, который я скрывал от нее, хотя знал, что этот сад жил когда-то давно, в прошлом. Но она требовала у меня ключи от этого сада с такой настойчивостью, что я был вынужден рассказать ей о книге и дать ей почитать ее. Она прочла книгу, потом еще раз и еще раз. Я обманулся тем, что она привязалась к книге, обманулся ее страстным желанием попасть в тот мир, который нашла. На время я даже забыл о безмолвии книги — как бы это сказать? — о ее внутренней музыке. Я, как идиот, надеялся услышать эту музыку на улицах города. И только тогда у Джанан появилась мысль давать книгу другим. Меня испугало то, насколько быстро ты прочитал книгу и поверил ей. Я уже стал забывать ее суть. И тут меня, слава богу, застрелили.

Естественно, я спросил его, в чем была суть книги.

— Хорошая книга напоминает нам о мире, — ответил он. — Все книги должны быть такими. — Он немного помолчал. — Книга — это часть того, чье присутствие и постоянство я ощущаю благодаря ее словам. — Я видел, что он недоволен своим объяснением. — Возможно, это то, что родилось из шума либо тишины мира, но это не сама тишина и не сам шум. — Потом он сказал, что я, наверное, думаю, что он несет вздор. — Хорошая книга — это частичка всего написанного в мире, в ней рассказывается о том, чего нет, о некоем отсутствии, о смерти… Но искать вне книги страну, существующую вне слов, бессмысленно. — Он сказал, что понял это, когда снова и снова переписывал книгу. Искать новую жизнь и новую страну вне книги бесполезно. За это он и заслужил наказание. — Но мой убийца оказался неумелым, только ранил меня в плечо.

Я сказал ему, что, когда в него стреляли на стоянке маршрутных такси, я видел все из окна Ташкышла.

— Долгие поиски, путешествия, автобусные поездки показали меня, что против книг и организовали заговор, — сказал он. — Какой-то сумасшедший приказал убивать всех, кто серьезно интересуется книгой. Кто он, почему он это делает, — я не знаю. Но это укрепило меня в решении не открывать суть книги другим. Я не хочу никому портить жизнь. От Джанан я сбежал. Я понял не только то, что мы не найдем ту страну, которая ее манила; я понял, что сияние смертоносных лучей книги падет не только на меня, но и на нее.

Я заговорил о дяде Рыфкы — хотел удивить его и узнать то, что он скрыл от меня в первый раз. Я сказал, что книгу возможно, написал он. Рассказал, что знал его в детстве, что взахлеб читал его комиксы. А прочитав книгу, я еще раз внимательно просмотрел эти комиксы, например «Питер и Пертев», и понял, что они в чем-то перекликаются с книгой.

— Тебя это разочаровало?

— Нет, — ответил я. — Расскажи мне о вашей встрече.

Его рассказ дополнил данные из рапортов Серкисова. Прочитав книгу тысячи раз, он вспомнил комиксы, которые когда-то читал в детстве. Он пошел в библиотеку, нашел эти комиксы, заметил несколько поразительно похожих моментов и понял, кто автор. Когда он пришел в первый раз, им помешала его жена, и он поговорил с дядей Рыфкы очень недолго. Во время этой встречи Рыфкы-бей хотел сразу закончить разговор, поняв, что незнакомый юноша всерьез интересуется книгой, и, хотя Мехмед был настойчив, сказал, что давно забыл о ней. Между молодым почитателем книги и ее старым автором чуть было не произошло трогательного диалога перед дверью, но тут жена Рыфкы-бея — тетя Ратибе, перебил я — вмешалась в разговор, позвала мужа в дом и закрыла дверь перед незваным гостем.

— Я был так разочарован, что сначала не мог в это поверить, — сказал мой соперник.

Я все не мог решить, как мне его называть — Нахит, Мехмед или Осман.

— Одно время я ходил в его квартал и наблюдал за ним издалека. А потом, однажды, набравшись смелости, опять позвонил в его дверь.

На этот раз Рыфкы-бей принял его лучше. Он сказал, что никакого отношения к книге не имеет, но может выпить с настойчивым юношей чашечку кофе. Он спросил у Мехмеда, где он умудрился раздобыть книгу, написанную много лет назад, и хотел узнать, почему, когда вокруг много хороших книг, он выбрал именно эту; поинтересовался, где молодой человек учится, что собирается дальше в жизни делать, и так далее.

— Хотя я несколько раз просил сообщить мне тайну книги, он не воспринял меня всерьез, — сказал бывший Мехмед. — Вообще-то он был прав. Теперь я знаю, что нет никакой тайны.

Но тогда он этого не знал и стал настаивать. А старик объяснил, что из-за книги навлек на свою голову неприятности, что на него оказывали давление полиция и прокуратура. «И все только потому, что я решил, что сумею развлечь и повеселить немногих взрослых, как ребятишек, — произнес дядя Рыфкы. И добавил: — Конечно, мне не хотелось портить жизнь из-за книги, которую я написал для развлечения». Разгневанный Нахит в тот момент не заметил, как был расстроен старик, когда рассказывал, что пообещал прокурору не переиздавать книгу, что отказался от нее и обещал, что больше писать не будет; но теперь, когда он не Нахит, не Мехмед, а Осман, он очень хорошо понимает ту печаль и ему стыдно за прошлую дерзость.

А в тот момент он, как любой парень, поверивший во что-то, обвинил старого писателя в безответственности, в переменчивости суждений, в предательстве и трусости.

— Я трясся от гнева, кричал на него, но он все понимал и не сердился.

Потом дядя Рыфкы встал и сказал: «Однажды вы все поймете, но тогда вы будете таким старым, что это уже никому не будет нужно». — «Я уже понял. Но не знаю, нужно ли мне это», — сказал человек, которого обожала Джанан.

— К тому же я знаю, что старика убили люди того чокнутого, который велел убивать всех почитателей книги.

Будущий убийца спросил у будущей жертвы, является ли для него тяжким бременем тот факт, что из-за него убили человека. Будущая жертва ничего не ответила, но будущий убийца, заметив в его глазах грусть, испугался собственного будущего. Они медленно и церемонно пили ракы. Ататюрк улыбался нам с портрета с видом уверенного человека, сохранившего Республику, вверив ее предававшейся пьянке толпе в пивной.

Я посмотрел на часы. До отправления поезда, на котором он собирался меня отправить, оставался час с четвертью, и нам обоим казалось, что мы уже поговорили обо всем. Как говорят в книгах, «все, что должно быть сказано, уже произнесено». Мы долго молчали, как старые друзья, которых не смущает тишина; а я подумал, что эта тишина казалась гораздо важнее беседы.

И все же я пребывал в нерешительности: я не знал, восхищаться им или довершить дело и заполучить Джанан; не знал, сказать ему, что сумасшедший, который приказал убивать всех прочитавших книгу, — его отец. Доктор Нарин. Мне хотелось обидеть его, я был расстроен. Но я ничего не сказал. Ладно, ладно, конечно, будь что будет, думал я. Не надо торопиться.

Должно быть, он догадывался о моих мыслях, по крайней мере он рассказал об автобусной катастрофе, избавившей его от слежки людей отца. Впервые за все время он улыбался. Он сразу же понял, что парень, сидевший рядом с ним в почерневшем автобусе, погиб. Он забрал у этого парня по имени Мехмед паспорт. Когда автобус загорелся, он вышел из него. Потом ему в голову пришла блестящая идея. Он оставил свой паспорт в кармане обгоревшего трупа, и, усадив труп в свое кресло, он устремился к новой жизни. Рассказывая об этом, он светился от радости, как ребенок. Конечно, я утаил, что видел его счастливое лицо на детских фотографиях в музее, устроенном отцом в память о нем.

И опять молчание, молчание, молчание. Официант, принеси нам фаршированные баклажаны.

Просто чтобы провести время, чтобы просто поболтать, мы поговорили в общих чертах о нашем положении, то есть о нашей жизни… Многое мы друг другу рассказали… И вот его глаза то и дело обращаются к часам, а мои глаза — в его глаза, словно говоря: такова наша жизнь. На самом деле все оказалось очень просто. Некий старик, писавший для железнодорожного журнала, ненавидел автобусы и автокатастрофы, был фанатично предан железной дороге; он написал такую вот книгу, причем с тем же вдохновением, с каким писал книги для детей. А потом, много лет спустя, мы, наивные юноши, читавшие в детстве эти комиксы, прочитали его книгу и поверили, что наша жизнь изменилась, — мы сломали свою жизнь. Ни в книге нет тайны, ни в жизни нет чудес! И как это с нами случилось?

Я еще раз сказал ему, что знал дядю Рыфкы с детства.

— Почему-то странно это слышать, — отозвался он.

Но мы знали, что ничего странного нет. Все было так, именно так все и было.

— И в городе Виран-Баг происходит все то же самое, — сказал дорогой мой друг.

Эта фраза напомнила мне кое о чем.

— Знаешь, — сказал я, внимательно глядя ему в лицо и четко произнося слова, — мне много раз казалось, что книга рассказывает обо мне, что эта история — моя история.

Молчание. Предсмертный хрип страдающей души, пивная, какой-то город, какой-то мир. Блеск вилок и ножей. Вечерние новости по телевизору. Еще двадцать пять минут ожидания.

— Знаешь, — сказал я опять, — во время поездок по Анатолии я часто видел карамельки «Новая жизнь». Их продавали в Стамбуле много лет назад, но в глухой провинции на дне вазочек можно и сейчас найти.

— Ты хочешь во всем дойти до самой сути, до первопричины, да? — спросил мой соперник, видевший кое-что из новой жизни. — Ты хочешь найти чистоту, девственную чистоту. Но ее нет. Искать основу, слово, первоисточник, которому мы все подражаем, бесполезно.

Ангел, я думал, что пристрелю его по пути на вокзал — не потому, что хочу получить Джанан, а потому, что он не верит в тебя.

Он продолжал, боясь неловкого молчания, но по-чему-то я слушал теперь этого печального и красивого человека вполуха:

— В детстве мне казалось, что чтение — профессия, которую начинают осваивать, лишь освоив остальные профессии. Руссо, занимавшийся переписыванием нот, очень хорошо знал, что означает постоянное переписывание чужих творений.

Теперь неловким казалось не только молчание. Кто-то выключил телевизор и включил радио — передавали страстную турецкую народную песню о любви и разлуке. Сколько раз в жизни можно испытывать удовольствие от молчания вдвоем? Он уже попросил у официанта счет, как вдруг за наш стол с шумом сел незваный гость средних лет, — он пристально посмотрел на меня. Когда он узнал, что я — Осман, приятель Османа по армии, то дружелюбно сказал: «Мы так любим Османа! Так значит, вы были вместе в армии?» А затем осторожно, как будто раскрывал секрет, заговорил о новом клиенте, желавшем получить рукопись книги. Заметив, что таким посредникам мой догадливый друг платит комиссию, я еще раз — в последний раз — искренне признал, что он заслуживает любви.

Я думал, что сцена отъезда, за исключением выстрелов моего «вальтера», будет напоминать сцену расставания в последнем комиксе «Питер и Пертев». Но я ошибался. В том, последнем приключении два закадычных друга, столько раз сражавшиеся вместе, поняли, что любят одну девушку и что у них одна цель; они садятся за стол и решают проблему по-дружески. Чувствительный и скрытный Пертев безропотно уступает девушку открытому и веселому Питеру, так как знает, что с ним ей будет лучше. И герои расстаются друг с другом под вздохи прослезившихся читателей на вокзале, который некогда охраняли вдвоем. А между нами сидел этот жаждавший комиссионных тип, который наверняка не оценит должным образом любое бурное проявление чувствительности или гнева.

Мы втроем молча шли к вокзалу. Я купил билет. Выбрал себе два бублика, как утром. Пертев попросил взвесить для меня килограмм знаменитого виран-багского крупного белого винограда. Пока я выбирал юмористические журналы, он пошел в уборную помыть виноград. Мы с посредником рассматривали друг друга. Поезд через два дня будет в Стамбуле. Когда Пертев вернулся, начальник станции решительным и изящным жестом, напомнившим мне об отце, подал знак к отправлению поезда. Мы поцеловались и расстались.

То, что произошло потом, похоже скорее не на комиксы дяди Рыфкы, а на триллеры, которые мы с Джанан обожали смотреть в автобусах. Потерявший голову парень, решивший стать убийцей, швыряет в угол купе полиэтиленовый пакет с виноградом и журналы и, пока поезд набирает скорость, выпрыгивает из вагона в самом конце перрона. Убедившись, что его не заметили, он издалека внимательно следит за жертвой и посредником. Они какое-то время разговаривают, а затем, побродив по пустым и печальным улицам, расстаются перед почтой. Убийца видит, что жертва вошла в кинотеатр «Новый мир»; он закуривает. Мы совершенно не знаем, о чем думает будущий убийца — герой фильма, мы лишь видим, как он бросает окурок сигареты на землю и наступает на него, как это сделал я; он покупает билет на фильм «Бесконечные ночи», уверенными шагами входит в кинотеатр и, прежде чем войти в зал, заглядывает в уборную, проверяя варианты отхода.

Остальные воспоминания обрывочны, как ночная тишина. Я вытащил «вальтер», снял его с предохранителя, вошел в зал, где шел фильм. Внутри было душно и жарко. Мой силуэт с пистолетом появился на фоне экрана, а лиловый пиджак стал экраном. Свет проектора слепил мне глаза, но так как зрителей было мало, я сразу нашел свою жертву.

Наверное, он удивился; может, не понял, может, не узнал; а может, ждал этого; он не двинулся с места.

— Ты найдешь кого-то вроде меня, дашь ему книгу, заставишь прочитать, а потом испортишь ему жизнь, — сказал я, обращаясь к себе.

Я выстрелил три раза в грудь и в лицо, которое я не видел, чтобы удостовериться, что он: мертв. Потом я сообщил зрителям, сидевшим в темноте:

— Я убил человека.

Когда я выходил из зала, глядя на свою тень на экране и на «Бесконечные ночи», кто-то закричал: «Механик! Механик!!!».

Я сел в первый же автобус и уехал из города, в котором я обдумал многое. А еще мне было интересно, почему в турецком языке человек, который водит поезда, и человек, который показывает фильмы, называются одним французским словом.