Пьяный корабль. Стихотворения.
Празднества терпения.
Хоругви мая.
Дрожа, умчался в высоту.
Далекий крик: ату! ату!
А аллилуйи тишины.
В глуши смородины слышны.
Смеясь, по жилам бродит хмель,
И вьется виноградный змей.
Лазурь светла, как серафим,
Смешался блеск небес и волн.
Пусть этот блеск меня сразит —
Сраженный, упаду на мох.
Выходит, что тоску влачить.
Не так уж трудно. Вот сюрприз!
Взлечу на колеснице дня.
В зенит, в трагическую высь.
Природа, ты меня убей! —
Умру, переплетясь с тобой —
Пока наивных пастушков.
Приканчивает суд мирской.
Пусть этот жар меня сожжет —
Тебе, Природа, предаюсь.
Вот жажда и алчба мои:
Прими, насыть и напои.
В душе иллюзий – ни одной,
Смеюсь над солнцем и родней.
Хотя в веселье нет нужды, —
Хватило б воли да беды.
Песня с самой высокой башни.
Юность беспечная,
Волю сломившая,
Нежность сердечная,
Жизнь погубившая, —
Срок приближается,
Сердце пленяется!
Брось все старания,
Будь в отдалении,
Без обещания,
Без утешения,
Что задержало бы.
Гордые жалобы.
К вдовьим стенаниям.
В душу низводится.
Облик с сиянием.
Твой, Богородица:
Гимны ль такие.
Деве Марии?
Эти томления.
Разве забылися?
Страхи, мучения.
На небо скрылися,
Жаждой истомною.
Кровь стала темною.
Так забывается.
Поросль кустарников,
Там, где сливается.
Запах нектарников.
С диким гудением.
Мушек над тлением.
Юность беспечная,
Волю сломившая,
Нежность сердечная,
Жизнь погубившая, —
Срок приближается,
Сердце пленяется!
Вечность.
Обретена.
Вечность!.. Она —
Это волна,
Слитая с солнцем.
Дух мой хранитель,
В бессонной ночи.
Свету заклятья.
За мной прошепчи.
Сбросив оковы.
Всеобщей судьбы,
Свободен ты снова,
Ты – сам по себе.
Над этой атласной.
Жаровней зари,
Над смутою косной,
Вера, пари!
Всего лишь мгновенье.
Забвения, но —
Познанье, терпенье,
Страданье дано.
Обретена.
Вечность!.. Она —
Это волна,
Слитая с солнцем.
Золотой век.
И вновь голосок.
Нежнее свирели.
Свой кроткий упрек.
Лепечет – не мне ли?
Забудь про клубок.
Проклятых вопросов:
От многих тревог.
Свихнешься, философ!
Танцуй же и пой.
Легко и беспечно.
С цветком и волной —
Родней твоей вечной!
Волна за волной.
Мотив наплывает —
Все ясно без слов…
– И я подпеваю:
Танцуй же и пой.
Легко и беспечно.
С цветком и волной —
Родней твоей вечной!.. и т. д.
И вновь голосок.
– Он звонче свирели —
Свой кроткий упрек.
Лепечет – не мне ли? —
И тут же – с другим.
Аккомпанементом.
Поет – херувим.
С немецким акцентом:
Мир – плут и злодей;
Поверь мне, едва ли.
Он стоит твоей.
Заветной печали!
Чертоги блестят.
Красой горделивой…
О царственный брат!
Откуда пришли вы.
В наш замок счастливый?.. и т. д.
О сестры, о ком.
Мечтал я тайком.
– Нет тайны укромней! —
Стыдливым венком.
Увейте чело мне… и т. д.
Молодая чета.
В окошке – небо; в доме – сундуки,
Шкатулки, шкаф – огромен и трехстворчат.
А за окном – как будто рожи корчит.
Сам домовой – мясистые цветки.
Раздоры, стычки, побоку дела —
Но шелковица слаще в полнолунье,
Как будто чернокожая колдунья.
Решетками углы позаплела.
В неясном свете тусклой полировки.
Расселись, словно призрачный конклав,
Угрюмые мамаши и золовки,
Уединиться молодым не дав.
Не исчезать, свидетелей тревожа —
К чему супругам этакий зарок?
А духи вод наносят ветерок.
Под пологи супружеского ложа.
Медовый месяц и подружка-ночь,
Завесьте небо медною кулисой,
С улыбкой помогите превозмочь.
Дурной навет, что вброшен злобной.
Крысой.
О выстрел сумасбродный, не звучи —
Знак покаянья и ревнивой злости.
Вы, старцы вифлеемские, в ночи.
Святой покров скорей на окна бросьте.
Брюссель.
Амарантовые гряды вплоть.
До приятного Зевесова дворца.
– Знаю, – это Ты в зеленый плющ.
Примешал сахарскую голубизну!
Как на солнце ель и кущи роз.
И лиана растворили здесь свою игру,
Клетка маленькой вдовы!.. Какие.
Стаи птиц, о йа, ио, иа, ио!..
– Страсти старые, домашний сон!
В баловницу из киоска кто влюблен,
За спиною роз внизу балкон,
Тенистый балкон Джульетты.
– Ах, Джульетта, – вроде Генриетты,
Чары милых станций на путях,
В глуби холмов, как в плодовых садах,
Где черти голубые в облаках!
Вот холм, где бурным майским веткам.
Гитара вторила у девушки ирландской,
Затем в столовой гинеянской.
Щебет детский и по птичьим клеткам.
Окно князей внушит воспоминанье.
Об яде слизняков и хризантем,
Здесь дремлющих на солнце. И затем.
Чудесно слишком! Сохраним молчанье.
Бульвар без шума, без торговли;
Немой, комедий, драм сплетенье,
Сцен бесконечное соединенье,
Тебя узнав, любуюся в молчанье.
«Алмея ли она? На голубом рассвете…».
Алмея ли она? На голубом рассвете.
Исчезнет ли она, как мертвый цвет в расцвете?
Пред этой шириной, в безмерном процветанье.
Роскошных городов, в их зыблемом дыханье!
Избыток красоты? Но это только плата.
За дочку рыбака, за песенку пирата,
И чтобы поздние могли поверить маски,
Что в море чистом есть торжественные краски!
Разгул голода.
О, голод мой, Анна, Анна! —
Горящая рана.
Растет аппетит могучий,
Чтоб горы глотать и тучи.
Нет удержу! Буду лопать.
Железо, уголь и копоть.
Мой голод, вол неуклюжий!
Мыча с тоски,
Пасись на лугу созвучий,
Топча вьюнки!
Вокруг – еда дармовая:
Каменоломен харчевни,
И валунов караваи,
И плиты соборов древних.
Мой голод! В просветах дымных.
Лазурный бред.
О, как он грызет кишки мне,
Спасенья нет!
На грядках зелень ершится:
Вопьюсь в хрустящие листья,
Сжую на корню душицу,
Укроп и хрен буду грызть я.
О, голод мой, Анна, Анна! —
Горящая рана…
«Как волк хрипит под кустом …».
Как волк хрипит под кустом,
Добычи пестрые перья.
Отрыгивая с трудом, —
Так сам себя жру теперь я.
Земли плодородный тук.
Тугие плоды рождает;
Но житель плетня – паук.
Фиалки одни снедает.
Уснуть бы! Вскипеть ключом.
На жертвеннике Соломона!
Пускай моя кровь стечет.
В холодную зыбь Кедрона.
«Послушай, как громко трубит у дорог…».
Послушай, как громко.
Трубит у дорог.
В апрельских потемках.
Зеленый горох!
В потоке видений,
В высотах ночных.
Колышутся тени.
Почивших святых.
На мертвенных лицах.
Тоска забытья.
И жажда – напиться.
Земного питья…
Ни трюк балаганный,
Ни звездный обман —
Мираж этот странный,
Полночный туман.
И смотрят, и брезжат.
– Сицилия, Рим —
Сквозь лунные мрежи,
Сквозь морок и дым!
«О, времена, о, города…».
О, времена, о, города,
Какая же душа тверда?
О, времена, о, города!
Меня волшебство научает счастью,
Что ничьему не властно безучастью.
Петух наш галльский воздает.
Ему хвалу, когда поет.
Теперь мое желанье дремлет, —
Ведь счастье жизнь мою подъемлет,
Очарованье телу и уму,
И все усилья ни к чему.
А песнь моя понятно ль пела?
Она бежала и летела,
О, времена, о, города!
«О сердце, что нам кровь, которой изошел…».
О сердце, что нам кровь, которой изошел.
Весь мир, что нам пожар и неуемный стон,
Всесокрушающий, рыдающий шеол,
И над руинами свистящий аквилон,
И мщение? – Ничто… Однако, если вновь.
Возжаждем? Сгинь тогда, мир алчный и гнилой,
Цари, купцы, суды, история – долой!
Мы – вправе! Золото, огонь и – и кровь! И кровь!
Стань мщенья символом, террора и пальбы,
Мой разум! Зубы сжав, постичь: назначен час.
Республикам земли. Властители, рабы,
Народы, цезари – проваливайте с глаз!
Кто вихрь огней разжечь решился бы, когда.
Не мы, романтики, не братский наш союз?
Смелее к нам, друзья, входите же во вкус:
Дорогу – пламени, долой ярмо труда!
Европа, Азия, Америка – к чертям!
Наш вал докатится до самых дальних стран,
И сел, и городов! – Нас предадут смертям,
Вулканы выгорят, иссохнет океан…
Решайтесь же, друзья! Сердца возвеселя,
Сомкнувшись с черными, с чужими – братья, в бой!
Но горе! Чувствую, как дряхлая земля,
Полна угрозою, плывет сама собой.
Ну, что же! Я – с землею навсегда.
Стыд.
Так, что не взрежет ланцет.
Мозг этот, белый, зеленый.
И ожирелый пакет,
В паре всегда обновленный…
Ах! Он разрезал бы свой.
Нос, свою губу, все уды,
Брюхо! и бросил долой.
Лядвеи даже! О, чудо!
Нет же; я знаю, что так,
Как для ребра его камень,
Нож голове его, как.
Кишкам сжигающий пламень,
Все ж бы дитя не постиг,
Робкий, подобный осляти,
Как прекратить хоть на миг.
Хитрое дело, предатель,
Как с Мон-Роше скверный кот,
Вонью обдавший все сферы!
Пусть его смерть воспоет,
Боже! молитвенник веры!
