Галатея.

Послание к Матео Васкесу[1].

[1].

Дрожа от холода, во тьме ночной Досель бродил я, и меня в болото Привел мой путь пустынною тропой,

Я оглашаю стонами без счета Тюрьму, куда меня забросил рок, Захлопнув пред надеждою ворота.

Переполняет слез моих поток Пучину моря, от моих стенаний Мутнеют в небе запад и восток.

Сеньор, полна неслыханных страданий Жизнь эта средь неверных дикарей; Тут — смерть моих всех юных упований.

Но брошен я сюда судьбой моей Не потому, что без стыда по свету Бродяжил я, как вор и лиходей.

Уже десятое минуло лето,[2] Как я служу на суше и в морях Великому Филиппу шпагой этой.

И в тот счастливый день, когда во прах Развеял рок враждебную армаду,[3] А нашей, трепет сеявшей и страх,

Великую победу дал в награду, Участье в битве принимал и я, Хоть слабым был бойцом, признаться надо.

Я видел, как багровая струя Горячей крови красила пучину, — Смешалась кровь и вражья и своя.

Я видел, как над водною равниной Носилась смерть, неистово ярясь, И тысячам бойцов несла кончину.

Я видел также выраженье глаз У тех, которые в огне и пене Встречали с ужасом свой смертный час.

Я слышал стоны, жалобы и пени Тех, кто, кляня безжалостность судьбы, Изнемогали от своих ранений.

Уразуметь, каков исход борьбы, Они могли в последнее мгновенье, Услышавши победный глас трубы.

То возвещало о конце сраженья И о разгроме мавританских сил Великое христово ополченье.

Мне праздником тот миг счастливый был. Сжимал я шпагу правою рукою, Из левой же фонтан кровавый бил.

Я чувствовал: невыносимо ноя, Рука готова изнемочь от ран, И грудь от адского пылает зноя.

Но, видя, что разбит неверных стан И празднуют победу христиане, Я радостью такой был обуян,

Что, раненный, не обращал вниманья На то, что кровь из ран лилась рекой, И то и дело я терял сознанье.

Однако этот тяжкий опыт мой Не помешал мне через год пуститься Опять туда, где шел смертельный бой.[4]

Я вновь увидел варварские лица, Увидел злой, отверженный народ, Который гибели своей страшится.

Я устремился в край преславный тот,[5] Где память о любви Дидоны властной К троянцу-страннику досель живет.

Паденье мавров лицезреть так страстно Хотелось мне, что я пустился в путь, Хоть раны были все еще опасны.

Я с радостью — могу в том присягнуть — Бойцов убитых разделил бы долю, Там вечным сном уснул бы где-нибудь.

Не такова была судьбины воля, Столь доблестно окончить не дала Она мне жизнь со всей ее недолей.

Рука насилия меня взяла; Был побежден я мнимою отвагой, Которая лишь похвальбой была.

Я на галере «Солнце» — не во благо Она с моим связала свой удел — Погиб со всею нашею ватагой.[6]

Сначала наш отпор был тверд и смел; Но слишком люты были вражьи силы, Чтоб он в конце концов не ослабел.

Познать чужого ига бремя было Мне, видно, суждено. Второй уж год Я здесь томлюсь, кляня свой плен постылый.

Не потому ль неволи тяжкий гнет Меня постиг, что сокрушался мало Я о грехах своих, чей страшен счет?

Когда меня сюда судьбой пригнало, Когда в гнездовье это прибыл я, Которое пиратов тьму собрало,

Стеснилась отчего-то грудь моя, И по лицу, поблекшему от горя, Вдруг слезы покатились в три ручья.

Увидел берег я и то нагорье, Где водрузил великий Карл свой стяг, И яростно бушующее море.

Будил в нем зависть этот гордый знак Испанского могущества и славы, И потому оно бурлило так.

Перед картиной этой величавой Стоял я, горестной объят тоской, Со взором, застланным слезой кровавой.

Но если в заговор с моей судьбой Не вступит небо, если не в неволе Мне суждено окончить путь земной

И я дождусь от неба лучшей доли, То ниц паду перед Филиппом я (Коль в том помочь мне будет ваша воля)

И, выстраданной мысли не тая, Все выскажу ему я откровенно, Хоть будет неискусной речь моя.

«О государь мой, — молвлю я смиренно, — Ты строгой власти подчинил своей Безбожных варваров полувселенной,

Всечасно от заморских дикарей К тебе идут послы с богатой данью. — Так пусть же в царственной душе твоей

Проснется грозное негодованье На тот народ, что смеет до сих пор Тебе оказывать непослушанье.

Он многолюден, но врагу отпор Дать не способен: нет вооруженья, Нет крепостей, нет неприступных гор.

Я убежден: одно лишь приближенье Твоей армады мощной ввергнет в страх И бросит в бегство всех без исключенья.

О государь, ключи в твоих руках От страшной и безжалостной темницы, Где столько лет в железных кандалах

Пятнадцать тысяч христиан томится. К тебе с надеждою обращены Их бледные, заплаканные лица.

Молю тебя: к страдальцам без вины Отеческое прояви участье, — Их дни и ночи тяжких мук полны.

Теперь, когда раздоры злые, к счастью, Утихли все и снова, наконец, Край под твоею процветает властью,

Ты заверши, что начал твой отец Так смело, доблестно, и новой славой Украсишь ты державный свой венец.

Спеши же предпринять поход сей правый. Верь, государь: один лишь слух о нем Повергнет в прах разбойничью ораву».

Я так скажу, и нет сомненья в том, Что государь ответит благосклонно На стоны страждущих в краю чужом.

Изобличил свой ум непросвещенный, Быть может, низким слогом речи я, К особе столь высокой обращенной,

Но оправданьем служит мне моя Горячая об узниках забота. Послание кончаю, — ждет меня

Проклятая на варваров работа.