Иствикские вдовы.

* * *

Проклятая троица решила устроить проверку своим сверхъестественным умениям в день, на который было назначено долженствующее все прояснить рентгеновское исследование Джейн. В противном случае волнение, которое та испытывала в преддверии его, могло отбросить темное пятно на прозрачный конус могущества. По счастливому совпадению это оказался День Ламмас[41] и первый день трехдневного праздника урожая — наиболее благоприятное время для шабаша. Луна, как прочла Александра в кухонном календаре от Агентства недвижимости Перли, должна была третий день пребывать на ущербе после полнолуния, что тоже не показалось ей неподходящим моментом, хотя в данном случае обернулось иначе. Приготовления выпали на ее долю. Две остальные дамы отговорились тем. что она обладает более мощной силой — глубже погружена в Природу и тайны Богини.

— Я все сделаю, — заявила Александра, — но только в том случае, если мы согласимся, что это будет стопроцентно белая магия. Я не считаю, что наше пребывание в Иствике было до сих пор успешным. Весь июль оказался неблагоприятным; люди не знают, как с нами быть, и проявляют враждебность. Мне бы хотелось, чтобы август стал месяцем гармонии и исцеления. Много лет назад мы взяли у этого города все, что хотели, и покинули его. Теперь мы вернулись, чтобы дать ему что-нибудь взамен.

Сьюки возразила:

— Я думаю, что много дала ему взамен. Утешила нескольких неудовлетворенных мужей и привила немного стиля этому безвкусному захолустью.

— Не с-с-сочтите за эгоизм, — сердито сказала Джейн, — но я считала, что в фокусе нашего конуса будет мое излечение, а не излечение Иствика. Большую часть времени я чувствую себя ужасно: у меня болит голова, меня тошнит, голова кружится, если я резко встаю, и постоянно ноет под ложечкой. — Она показала пальцами место между своими скудными грудями. — Я не говорю об этом постоянно только потому, что знаю: вы обе считаете меня страшной обузой. Прошу прощения, но ес-с-сли я в ближайшее время не по-чувс-с-ствую себя лучше, я вынуждена буду вернуться в Бруклайн и обратиться за подобающей медицинской помощью. Док Пит — наглядный пример того, почему в больницах определен строгий возрастной ценз для выхода на пенсию. Он с-с-слабоумный. Может, для вас обеих он и достаточно хорош, но мне нужна настоящая помощь.

— Не уезжай, пока не сделала рентген, — взмолилась Александра. — Уж это-то ты можешь доверить доку Питу.

— Я боюсь их! — выпалила Джейн. — Эти лучи переворачивают все твои внутренности и пронизывают их насквозь. Воздух наполнен всякими лучами и частицами, все это знают, но я их чувствую. Радиоактивность, радон, нейтрино, а теперь еще темная энергия, которую недавно открыли. Говорят, она подталкивает Вселенную к распаду все быстрее и быстрее, пока не останется ничего — лишь что-то вроде супержидкой размазни, постепенно остывающей до нуля градусов. И вместо всего того безобидного и милого, во что люди некогда верили, — привидений, гоблинов, фей, единорогов, — мы будем иметь лишь эти ужасные силы. Им наплевать на нас, они даже не подозревают, что мы существуем.

— Джейн, — с материнской твердостью сказала ей Александра, — ты должна успокоиться. Должна привести себя в хорошее расположение духа, иначе конус разлетится вдребезги, как только ты в него вступишь.

— Я поеду с ней в Провиденс на рентген, — вызвалась Сьюки. Джейн была такой отрешенной, что о ней можно было говорить в ее присутствии в третьем лице. — И куплю ей на обратном пути мороженое.

— А я тут все приготовлю, — пообещала Александра, тоже ощущая, как что-то гложет ее изнутри, возможно, страх, что ее вера, столь долго не подвергавшаяся испытанию, окажется недостаточной и конус не материализуется.

Иствикские торговцы мечтали превратить свой город в приманку для туристов, и некоторые магазины на Док-стрит имели в своем ассортименте ароматические свечи, величиной и формой напоминающие банки Стерно[42], кристаллы, похожие на леденцы из прозрачных минералов, и браслеты из дешевого металла с вытисненными на них печатками и рунами. В бывшей армянской скобяной лавке Александра купила сомнительной ценности нож с требуемой черной ручкой, который мог сойти за ритуальный атаме[43], и двустороннее дорожное зеркало на складной проволочной подставке, оно должно было послужить окном в астральный мир. Вернувшись домой и дождавшись, когда августовский заметно сократившийся день начнет сгущаться по углам в паутины, Александра, в расцвете лет гордившаяся своей физической силой, освободила гостиную, сдвинув из центра комнаты кофейный столик, клетчатое кресло и, таща то за один, то за другой конец, диван. На ковре остались глубокие вмятины от мебели. Она пропылесосила свободный теперь ковер цвета бургундского, который, когда они впервые вошли в эту квартиру, приветствовал их словно, как им показалось, приятный кусочек натуральной земли; он невидимо вбирал в себя грязь — не только красные винные пятна, но также пляжный песок, кусочки гравия с подошв, дохлых мух, живых «пыльных клещей», бактерии, негативную энергию, обрезки ногтей и крохотные винтики, которыми скрепляются очки. Эти частички еле слышно шуршали и звякали в гибком шланге и алюминиевой трубке, соединяющей его с камерой пылесоса.

Когда ритуал закончится, она пропылесосит магический круг, который сейчас очерчивала на ковре гранулами моющего средства «Каскад», щепотками доставая их прямо из отверстия коробки. Она начертала четыре пятых круга величиной с королевскую кровать или волшебное кольцо грибов, однажды найденное в лесу. Александра купила пять ароматических свечей — с запахом розы, персика, малины, лаванды и морской волны — и расставила их по кругу на равных расстояниях, образовав обрядовую магическую фигуру. Дешевая метла с ручкой из пластмассы, а не из честного дерева, чья структура отображает годовые циклы роста, была найдена в шкафу в задней комнате, куда была запихнута вместе с поломанным пылесосом и расшатанной гладильной доской. Александра поместила метлу как хорду, соединяющую концы незаконченного, пятого сегмента, сделав из нее таким образом символическую дверь, пропускающую внутрь круга только посвященных.

В центре должен был быть алтарь. Для его сооружения Александра положила на винного цвета ковер дубовую хлебную доску из кухни, а на нее — старую медную жаровню, прелестно обугленную и потертую, она нашла ее на блошином базарчике при дороге, ведущей в Олд-Вик. Собрав подушки из всех комнат, разложила их тремя удобными горками внутри круга и стала ждать.

Джейн и Сьюки задерживались. Время приближалось к шести. Александра погрызла крекеры с сыром — гаудой цвета тыквы и лунно-белым мюнстером; их она купила в «Стоп энд шоп», куда съездила в антикварном «ягуаре» Нэта Тинкера; там же она взяла готовое куриное карри и к нему салат из рубленой брокколи, все это они с подругами съедят потом, если не будут слишком усталыми или взволнованными, чтобы есть. Шабаши традиционно было положено устраивать в полночь, но после того, как появилось много приверженцев черной магии среди трудоспособного населения, работающего с девяти до пяти, эта традиция была приспособлена к новым условиям; женщин, перешагнувших определенный возрастной рубеж, она, разумеется, не касалась вовсе. Из вин Александра выбрала кьянти «Карло Росси» в двухлитровой, с завинчивающейся крышкой стеклянной бутыли, его предстояло разливать в псевдомедные кубки, на вид основательно траченные временем, украшенные чеканкой и инкрустированные крашеными «драгоценностями», эти кубки Александра заметила на задней полке городского магазина, торговавшего свечами. Они были сделаны из покрытого фольгой картона и почти ничего не весили. Играя с пустым кубком, она подумала, что ее руки вполне соответствуют этим побитым временем вещицам. Небольшая полнота в старости делает кожу более натянутой и упругой. Руки Джейн, как она заметила, были отталкивающе сморщенными и испещренными венами, а подагрические суставы болезненно опухшими и блестящими; и даже у Сьюки — у милой Сьюки, которая вела себя так, словно все еще претендовала на место в любовных списках, — руки при хорошем освещении выглядели узловатыми. Александра решила: если она откупорит кьянти и попробует его, это облегчит ей ожидание. Богиня возражать не станет. Она отрезала себе еще кусочек мюнстера. Александра так наработалась, постаравшись, чтобы все было в полном порядке для ритуала, что к тому времени, когда подруги вернулись незадолго до семи, тараторя и хихикая над своими приключениями, была раздражена.

— Могли хотя бы позвонить, — сказала она.

— Нам все время говорили: «Еще десять минут», — объяснила Сьюки, слегка пристыженная. — Кроме того, ни одна из нас не помнила здешнего телефона!

Они с Джейн смеялись все более вымученно, сознавая, что смеяться особо не над чем; их веселость обусловливалась исключительно их настроением и раздраженностью Александры. В порядке извинения Сьюки воскликнула:

— О, как замечательно все здесь выглядит! Лекса, ты такая исполнительная!

— Да, — ответила та коротко и сурово.

Джейн никаких угрызений не испытывала.

— Они были чудовищно неумелы, — сказала она о сотрудниках радиологического отделения провиденской больницы. — С-с-сын дока Пита выглядит так же, как выглядел, только вырос на шесть дюймов и никакой растительности на голове не осталось. Точно-точно. Нэт правильно говорил, что никто, находящийся в здравом уме, не идет больше в медицину — слишком много легких денег можно сделать, занимаясь финансами, все приличные умы поступают в школы бизнеса. А этот ларек на дороге номер один, у которого мы остановились купить мороженого!.. У них даже нет разноцветных карамельных шариков, только коричневые, которые выглядят как мышиный помет.

— Ой, прекрати! — закричала Сьюки. — Я все время думала об этом, когда лизала свой стаканчик! — И они разразились истерическим хохотом. Оглядываясь назад, они думали: не свидетельствует ли этот смех о том, что внутри Джейн что-то переломилось — в последнее время она так мало смеялась. — Стаканчик какашек, — сказала она сквозь смех.

Александра была оскорблена, но твердо решила больше не доставлять подругам удовольствия, демонстрируя это. Они же отвели ей роль своего рода матери, ну а дети, бывает, плохо себя ведут.

— Не думаю, — тем не менее сдержанно сказала она, — что мы сегодня в подходящем настроении, чтобы вызвать совместный подъем энергии.

— А ты надень мои летающие туфли, — сказала Джейн, — и вознеси меня на с-с-своем луче, злючка.

— Вы что, выпили по дороге из Кингстона? — спросила Александра.

— Кингстон-сайз мартини, — скаламбурила Джейн.

— Всего по одной «Маргарите», — призналась Сьюки, — в том спортбаре, который когда-то был «Бронзовой бочкой». Помнишь Фиделя и его «Маргариты»? И его конек — маринованные яйца капибары? Даррил пожирал их, как голодный волк.

— Он сам был котиком-капибарой, — сказала Джейн. — Ой-ой! Лекса начинает сердиться.

Говоря это, Джейн, с этими ее уже месяц не знавшими ухода волосами, на дюйм проросшими сединой у корней, выглядела такой потерянной, такой маленькой старушкой-девочкой, что Александра смягчилась.

— Было больно? — спросила она. — Ты боялась, что будет больно.

— Рентген? Конечно, нет. Хотя они устроили такую претенциозную суету вокруг этого: убегали в свою защищенную свинцом безопасную комнату, включали рубильник, а я стояла даже без лифчика и принимала на себя удар по полной. Они палачи, те, что казнят людей на электрическом стуле. Все эти врачи… они наблюдают, как мы умираем, и ждут, чтобы им за это заплатили.

— А хуже всего маммография, — внесла свой вклад Сьюки. — Эти жуткие медсестры расплющивают твои титьки так и эдак, прижимая к ледяному стеклу! Туда специально нанимают громил-садисток.

— И после всего этого, — продолжила Джейн, — когда я спросила, что показал рентген, мне ответили, что сын дока Пита ушел домой, что он расшифрует снимки позднее и свяжется со своим отцом. В любом случае все это чушь — кто когда слыхал о какой-то там аневризме брюшной аорты? Все это вызвало у меня колики в солнечном сплетении. В моем прискорбном сплетении-пищеварении.

— Бедняжка ты моя, — сказала Александра и вернулась к своей роли церемониймейстерши: — Поедим что-нибудь, прежде чем начать? Есть сыры, гауда и мюнстер, и очень вкусные рисовые крекеры со вкусом морских водорослей, которые делают японцы, я нашла их в маленькой секции деликатесов, которую открыли в «Стоп энд шоп». А если вы сильно голодны, есть карри из цыпленка с салатом из брокколи, но я не думаю, что следует пытаться возвести конус могущества на полный желудок. Мы должны быть чистыми во всех отношениях. Поэтому нужно, чтобы каждая приняла душ. Джейн, ты иди в свой, а мы со Сьюки помоемся в нашем.

— А что, если я хочу помыться вместе со Сьюки? — сказала Джейн, хмуро глядя на нее. — Или с тобой?

— Вместе мы будем воздвигать конус могущества, этого достаточно, — заявила Александра, проверяя силу своего авторитета. — Джейн, не создавай трудностей. Ты перевозбудилась оттого, что была сегодня центром такого интенсивного внимания. Нужно торопиться. Луна на ущербе. Мы должны выложиться на сто процентов, чтобы привлечь ее силу.

— А как мы должны быть одеты потом, после душа? — спросила Сьюки. — Я не привезла ничего черного и ничего с широкими рукавами.

— Никак, — постановила Лекса. Она выпила больше кьянти, чем предполагала. — Мы будем обнажены. Как я уже сказала, мы должны выложиться на сто процентов.

— Я не могу, — вдруг объявила Джейн. Жилы у нее на шее натянулись и тревожно выпятились. — Я стала старой кошелкой. Вы, кстати, тоже, дорогие древние старушки-колдуньи. Я не буду.

— Говори за себя, Джейн, — надменно огрызнулась Сьюки. — Если тебе не нравится твое тело, делай какие-нибудь упражнения. Йога, цигун… Всего каких-нибудь двадцать минут в день творят чудеса. Все тело подтягивается.

— Важен только дух, — заверила Александра. — Для меня вы прекрасны. Я смотрю сквозь физическую оболочку.

— Тогда почему ты хочешь принимать душ вместе со Сьюки?

— Я сказала, что мы воспользуемся нашим, но это не значит, что мы будем мыться вместе. Нам нужен простор, Джейн, чтобы высвободить энергию твоих чакр. Если мы будем обнажены, это облегчит задачу. Нагота освобождает от пут внутренних запретов, свойственных западному человеку. Наши способности исцелять, как себя, так и других, нуждаются в свободе; наша сила должна быть очищена от таких нечистых мыслей, как ревность. Идем, дорогая. Возьми мою руку. Положи ее вместе со своей на живот. Чувствуешь? Я чувствую, как бьется твоя боль. Здесь. И здесь. Она рвется наружу. Выпусти ее, дорогая. Освободи свое «я». Освободииии, — повторяла Александра. — Ку-ли-иииин.

Кожа и вода, тепло и плоть, вдовы предались мытью — Джейн в синтетической шапочке для душа, в которой выглядела, если бы было кому это видеть, как викторианская горничная; Сьюки — с собранными в пучок и заколотыми шпилькой выкрашенными в кедровый цвет волосами, которые она, как могла, придерживала рукой, чтобы защитить от водяных струй; и только Александра, не опасаясь намочить голову, отдалась мощной водяной стихии; хваткими пальцами она энергично массировала мокрую кожу на голове, потом подставляла ее под секущие, молотящие, обжигающие водяные хлысты. Сьюки, еще не вытершаяся полотенцем, игриво наблюдала сквозь затянутое паром стекло душевой кабины за бурными действиями сестры по ведьмовству, потом снова вошла в кабинку и, хихикая, встала под воду; другое тело не выразило протеста, выпуклые луковичные комочки обеих приходили в соприкосновение, сталкивались, терлись друг о друга, скользкие от мыла; закрыв глаза, женщины на ощупь представляли себе кожу друг друга сияющей и гладкой. Потом Сьюки, вся розовая, от ягодиц до разгоряченного лица, уклонившись от влажных ласк подруги, выскользнула за стеклянную дверь душевой; Александра последовала за ней своим более степенным шагом. Сняв тяжелый тюрбан полотенца с выскобленной головы, она наклонилась, чтобы вытереть истонченную кожу ступней, уже наливавшихся горячей энергией, которую старым колдуньям вот-вот предстояло пустить в ход.

Разделяя общую легкомысленную веселость от собственной наготы, они смущенно расселись в большой южной комнате на только что вычищенном бургундском ковре. Волосики на их руках стояли дыбом, словно наэлектризованные; глаза беспомощно блуждали по морщинам, бородавкам и шрамам, ороговениям и старческим пигментным пятнам, дряблым мышцам и участкам гофрированной кожи, напоминающей рябь, которую пускает по гладкой поверхности воды набежавший ветерок, по варикозным венам и изуродованным подагрой суставам — по всему тому, чем время заволокло их былую красоту. С точки зрения Природы эта красота носила прикладной характер, была просто средством привлечения особи противоположного пола для осеменения. Теперь, когда задача была выполнена, они естественно, подобно женским особям других видов, превратились в отвратительные объедки, в товарок по несчастью, обманутых безумием размножения. Их глаза — цвета вороненой стали, коричневые, как черепаший панцирь, и ореховые с золотыми искрами — безостановочно-непривычно исподтишка озирали друг друга, и губы их кривились в задумчивой ироничной улыбке.

— Итак, в зачине сказано: «Приди таким, какой ты есть», — нарушила молчание Джейн.

— Думаю, учитывая обстоятельства, мы неплохо справились с этой задачей, — отозвалась Александра.

— Ты справилась, — осуждающе сказала Джейн. — Толщина все сглаживает.

— И это задница? — задумчиво произнесла Сьюки, стараясь разглядеть себя сзади. — К счастью, — вздохнула она, — вы этого не видите. А грудь! Обвисла, проклятая. — Она обхватила свои груди ладонями и приподняла на дюйм-другой, чтобы они заняли то положение, которое занимали тридцать лет назад. Когда она отвела руки, было заметно, что соски ее затвердели. Эти ее сладкие соски.

— По мне — так вы обе выглядите потрясающе, — лояльно заверила их Александра. — Не совсем как у Боттичелли, но и не как у Грюнвальда.

— Давайте уже перейдем к делу, — сказала Сьюки, чувствовавшая себя неуютнее всех в облачении только из собственной кожи. — Лекса, напомни, что надо делать. Чего мы хотим?

— Исцеления, душенька. Исцеления всего того, что у Джейн не в порядке, и исправления всего того, что мы тут в свое время наворотили.

— Что такого мы наворотили? — сердито вскинулась Джейн. — Позволь поинтересоваться, кто ты такая, чтобы судить, что было сделано правильно, а что неправильно? Мы все не любили Фелисию, но никто из нас не велел Клайду забить ее кочергой до смерти.

— Она плевалась перьями и булавками, которые мы вложили ей в рот, — ответила Александра. — С помощью банки из-под печенья, помнишь?

— Кто это с-с-сказал? Они умерли в одну и ту же ночь, и никого рядом с ними не было.

— Полиция, — вступила Сьюки. — Полицейские нашли перья и булавки на полу рядом с телом. Они не могли объяснить, как все это туда попало, но я могла. Я присутствовала там в качестве репортера и видела: перья и булавки были еще мокрыми от слюны.

— А кто сказал, что это была ее с-с-слюна? — продолжала спорить Джейн. — Тогда еще не было анализа ДНК.

— Перо и булавка торчали у нее изо рта, — сказала Сьюки. — Мне об этом сообщил один парень из полиции. Не думаю, что вы его помните — Ронни Казмирчак, брат того парня, которого убили во Вьетнаме и в честь которого потом переименовали Лэндинг-сквер. Он недолго прослужил в полиции, сказал, что ему надоело следить, чтобы бедные не грабили богатых, именно в этом состояла его основная работа; он стал хиппи и уехал на Аляску. Потом еще некоторое время писал мне. Говорил, что не страдает от холода, просто перестал его ощущать. Он так и не вернулся.

— Ах-ах! — притворно прорыдала Джейн. — Полагаю, в этом тоже мы виноваты? Даже если Клайда раздражало, что она плевалась перьями, большинство мужчин на его месте не стали бы из-за этого проламывать жене голову.

— Его раздражало то, что она болтала без умолку, — сказала Сьюки.

— Ради всего святого, — взмолилась Александра, — давайте забудем о Клайде и Фелиции! Кого мы действительно убили, так это Дженни. У тебя на кухне, Джейн. Мы сделали восковую куклу…

— Ты сделала, — перебила Джейн.

— Я это сделала по твоему совету и с помощью предметов, которые собрала ты. А булавки в куклу втыкали мы все… и слова произносили все. Злое заклинание. Вот она и умерла к концу лета.

— Я снова заливаюсь слезами, ах-ах. Она умерла от рака яичников, давшего метастазы. Для нее это было избавлением, этот рак рос в ней уже несколько лет.

— Прошу тебя! — Александра невольно испустила вздох. Этот вздох исторгла из нее материализовавшаяся в зрительный образ мысль о родных клетках, сошедших с ума.

— Такое случается с людьми сплошь и рядом, — безжалостно продолжала Джейн. — Наше заклятие могло не иметь к этому никакого отношения. Может, это было чье-то еще заклятие. В те годы в городе скопилось много злобы.

— Много женской силы, — уточнила Сьюки, видя, что Александра онемела, погруженная в свои страхи и тревоги.

— Стойте! — вдруг закричала Джейн, словно увидев нечто в пространстве перед собой. — Все эти разговоры натолкнули меня… Меня только что осенило: тот мужчина, что поздоровался со мной на Вейн-стрит возле дома дока Пита — мы еще подумали, что он мог остановиться у Греты Нефф на Оук, в двух шагах оттуда, — это был Кристофер Гейбриел. Брат Дженни. Помните, каким он был красивым мальчиком? Даррил быстро увез его в Нью-Йорк, и там они затерялись. Это был тот…

— Это был он, — поправила ее Александра. Она уже пришла в себя и жаждала поскорее приступить к ритуалу исцеления и исправления зла. Джейн, как всегда, создавала препятствия и была настроена негативно.

— Почему он здесь? — спросила она. — Зачем он вернулся?

— Ну, это только ты так думаешь, что он вернулся, — заметила Сьюки. — Только ты видела его или думаешь, что видела, — ведь было темно и шел дождь. — Но в унитарианской церкви, припомнила она, в переднем ряду Грета стояла как минимум с одним мужчиной в полный рост, с незнакомцем, с соучастником. Грета обманом вовлекла великодушную красавицу Дебору Ларком в свой убийственный заговор.

— Да видела я его, видела! — не сдавалась Джейн. — Это был тот. Он. Постаревший, растолстевший, измочаленный, но он. Красавчик Кристофер. Это его ангельские серебряные локоны. И именно он делает это со мной.

— Делает — что? — спросила Сьюки. — Джейн, пожалуйста. — Так же, как Александру, ее начало раздражать эгоцентричное нежелание Джейн приступить к делу. Она устала от того, что угождала ей весь день в Провиденсе и по дороге домой, к тому же была голодна, а поесть они не смогут, пока не закончится ритуал.

— Убивает меня! — ответила Джейн. — Удары! То, что у меня постоянно болит желудок! Не именно желудок, а внутренности, как будто там что-то истончается. Точнехонько вот здесь. — Она потрогала грудину между сморщенными отвислыми маленькими мешочками; при ее наготе этот жест вызвал отвратительный образ беспросветного мира внутри ее — асимметрично переплетенные лиловато-багряные органы, черная скользкая пещера, залитая кровью, без конца пульсирующей повсюду. Нет, не без конца. У всех у нас есть свой конец. Удары сердца отсчитывают время. Время нас побивает.

— Это интересно, Джейн, — несколько высокомерно вставила Александра. — Это можно выяснить, и начать нужно будет с Греты, хотя, признаюсь, общение с ней не входит в мое представление о приятном времяпрепровождении. Но…

— И это касается не только меня, — возбужденно продолжала Джейн. — Не думайте, что вы будете только с-с-сторонними наблюдателями. Он и за вас примется. Он винит всех нас в смерти сестры и пришел за всеми нами. Вероятно, Даррил передал ему часть своей энергии, и вот он начал охоту за нами. Он там, за порогом. Я это чувствую.

— Прошу тебя, детка, — попыталась урезонить ее Александра. — Если то, что ты чувствуешь, правда, тем больше у нас оснований воздвигнуть конус могущества. Мы будем творить белую магию. Мы будем просить Богиню за тебя. Мы скажем ей, что сожалеем о Дженни.

— Слишком поздно, — сказала Джейн. — И я ни о чем не с-с-сожалею.

— А ты что думаешь? — воззвала Александра к Сьюки.

— Я думаю, что, какой бы глупостью ни было то, что ты затеяла, мы должны это сделать поскорее, чтобы можно было наконец поесть. Единственное, что я съела, начиная с полудня, — это стаканчик мороженого, посыпанный дурацкими шариками.

— А я бы выпила мартини, — подхватила Джейн. — Просто мечтаю об этом. И добавь чуть-чуть вермута, Лекса, большое спасибо. — Поскольку Александра не торопилась выполнять ее просьбу, она нетерпеливо добавила: — Ладно, не беспокойся, лентяйка. Я сама налью.

— Давай-давай, — ответила Александра. — Не уверена, правда, что у нас есть вермут.

— Тогда к черту вермут. Мне нужно что-нибудь на с-с-себя надеть или включить обогреватель.

Голодная Сьюки заметила сыр и крекеры, и вскоре на ее губах посверкивали соль и крошки. Ее крупные зубы немного выпятились вперед, придав пухлому рту провокационную, слегка надутую форму. Обращаясь к Александре, она произнесла:

— Мюнстер очень вкусный. А гауда суховат. Где ты его взяла? Ты сказала, в «Стоп энд шоп»? В Джеймстауне есть магазин, где сыры лучше.

Она осыпала крошки в магический круг и босыми ногами бессознательно задевала четкую линию «Каскада». На щиколотках Сьюки, хоть все еще и стройных, проступала венозная паутинка, напоминавшая голубоватую вышивку на белых носках.

— Ну пожалуйста! — взмолилась Александра, чуть ли не до слез расстроенная недисциплинированностью своего маленького ведьмовского сообщества. — Давайте восстановим порядок. Богиня ненавидит неразбериху. Она терпеть не может беспорядка в домашнем хозяйстве.

— А она ведет домашнее хозяйство? — поинтересовалась Сьюки.

— Я страшно огорчена, — объявила Джейн, возвращаясь из кухни. — Я нашла вермут, Лекса, причем именно там, где и рассчитывала. Но кто-то пил его. Кто? Или у нас завелись мыши-алкоголики? — Она сделала глоток и скорчила кислую мину.

Александра проигнорировала ее выпад и объяснила Сьюки:

— Прежде чем обращаться к Богине с какой бы то ни было просьбой, мы должны войти в круг. Швабра — это ворота. Я их открою. Но перед тем, как войдем, мы должны совершить священное круговращение.

— Священное круговращение? — переспросила Сьюки. — А что такое «священное круговращение»?

— Как же ты могла забыть, детка? Это значит, что нужно обойти круг снаружи по часовой стрелке. В добром направлении. Чтобы совершить зло, надо обходить его против часовой стрелки.

— Все это чистый формализм, — отмахнулась Сьюки. — Мне кажется, что раньше мы все это делали естественно. Ведьмовство было просто определенным этапом жизни, как менопауза.

— Это происходило до менопаузы, — вставила Джейн. — Как раз накануне, перед тем как мы сдались. О, эта прекрасная sang de menstrues[44]! Кто бы мог подумать, что мы когда-нибудь будем тос-с-сковать по ней?.. Нынешние мои спазмы куда хуже!

— Тебе нужно расслабиться. Нам всем не помешает расслабиться, — сказала Александра своим ласково-успокаивающим, материнским голосом. И подруги не стали перечить, когда она трижды обвела их по часовой стрелке вокруг магического круга. Ночь на дворе была достаточно темной, чтобы окна превратились в зеркала, отражающие их бледные дрожащие тела. Неверный свет шел снизу, от разноцветных широких приплюснутых свечей, расставленных на полу в пяти точках невидимой магической фигуры. Опасаясь, как бы не испустить газы, Александра наклонилась, отодвинула в сторону швабру с пластмассовой ручкой и вошла в открывшийся круг. Сьюки последовала за ней, потом Джейн. Три тени бесшумно кружили по низкому потолку, наплывая друг на друга, увеличиваясь и умножаясь в идущем от пяти неверных источников свете. Подруги стали вплотную друг к другу, чтобы — если какое-нибудь пучеглазое призрачное существо будет взирать на них через окно — казаться единой плотью.

Джейн непристойно грубым сиплым голосом прервала тишину:

— Что эта допотопная хлебная доска делает здесь, в середине?

— Это алтарь, — объяснила Александра с приличествующей тайне нарочитой мягкостью. — Я нашла ее в кухне, под мойкой, среди чайных подносов.

— А бронзовый таз откуда? — спросила Сьюки, стараясь звучать в той же уважительной тональности.

— Медный, — поправила ее Александра. — Он с блошиного рынка в Олд-Вике. А маленький колокольчик с другого базарчика — это чей-то обеденный колокольчик из тех времен, когда в Ньюпорте у всех были горничные и дворецкие. А эти кубки, — она передала каждой по кубку, — я купила прямо на Док-стрит. Иствик на удивление хорошо оснащен для нашего Цеха.

— Цеха, — повторила Сьюки. — Сто лет не слышала этого слова. — Она повертела в изящной руке кубок, бывший легче птички. — Он же из оловянной фольги, — догадалась она, не сильно удивившись.

— Держи его ровно, — попросила Александра. — Я наливаю.

Протянув руку и почувствовав при этом запах собственной подмышки, Александра достала с наружной части круга тяжелую стеклянную бутыль кьянти «Карло Росси».

— Ну и пойло, — сказала Джейн, тем не менее подставляя свой кубок, чтобы наложить кьянти на мартини и «Маргариту». В трепещущем тусклом свете красное вино казалось черным. Три заброшенные души подняли свои фальшивые кубки из хлипкого позолоченного картона с засохшими капельками краски, изображающими драгоценные камни, и сдвинули их в воздухе.

— За нас, — сказала Александра.

— За нас.

— Да. За нас-с-с!

Сьюки смахнула винный след с тонких волосков на верхней губе и пристально осмотрела загадочные композиции из подушек на ковре. Ее голос прозвучал покровительственно, но сочувственно:

— Лекса, голубушка, ты столько потрудилась, чтобы соединить нас с Богиней.

— Соединить? Она что, обзавелась сотовым телефоном? — сострила Джейн. Ее богохульство раздражало подруг и определенно являлось признаком ее нездоровья.

— Абонент находится вне зоны действия Сети, — произнесла Сьюки автоматическим голосом электронного автоответчика. Никто не засмеялся.

Торжественно-черные окна — с теплосберегающими рамами фирмы «Андерсен», на кривошипах, работавших как часы, когда были новыми, но со временем скопившими грязь и ржавчину и ставших норовистыми и тугими, — молчаливо осуждали их за подобную легкомысленную болтовню. В безмолвной скорби они взирали на колдовские тени сомкнутого круга вдов с квадратными плечами.

— А колода карт зачем? — спросила Сьюки. Ее голос, самый беспечный и молодой среди голосов трех подруг, в ожидании тех сил, кои должны были вот-вот оказать себя, становился натянуто-звонким. — Мы собираемся сыграть в «дурака»?

И снова никто не засмеялся в ответ. Вселенная содержит огромные объемы пустоты, но эти колоссальные пустоты между звездами являются громоздкими дверьми, которые можно открыть и впустить неожиданные ветры и бормотание лениво пробуждающихся неземных сил.

— Это карты таро, — объяснила Александра. — Я купила их в городе. Давайте сядем. — Ее голос звучал теперь ровно, ласково, но при этом твердо. — Всем удобно на подушках? Для ног места достаточно?

По правде сказать, сначала было непросто устроиться на площади, не превышающей площадь кровати, без того чтобы твои руки или ноги не мешали другим, а также — поскольку колени приходилось либо сгибать, либо разводить, — не выставив напоказ мохнатые и пахучие сокровенные части тела, названия которых на протяжении многих христианских веков было запрещено даже произносить вслух.

Александра подняла маленький серебряный колокольчик, звенящий осколок канувшей в Лету классовой системы, и легко встряхнула его, словно желала позвать прислугу. Призывный перелив кругами, все шире и шире, стал расходиться за пределы магического круга.

— Посмотрим, помним ли мы еще имена тех, кто составляет Ее свиту, — тихо сказала Александра и начала медленно перечислять: — Аураи, Ханлии, Тамсии, Тилинос, Асамас, Зианор, Ауонейл.

Джейн подхватила со страстью страдалицы, доведенной терзаниями до святотатства:

— Цабаот, Мес-с-сия, Эмануель, Элчим, Эйбор, Йод, Хи, By, Хи! Потрясающе: я все еще помню!

— Это было так давно, — сказала Сьюки и, запинаясь, продолжила: — Астачот, Адонаи, Агла — эти трое начинаются с «а», потом Он, Эль, Тетрагамматон, Шема, Аристон, Анафаксетон… Лекса, этого Ей вполне достаточно для свиты.

Молчание. Черные окна. Маленькие трепещущие свечные фитильки, протапливающие себе ямки в цветных восковых барабанчиках и источающие тошнотворный аромат, который перебивает любой другой запах, какой бы ни исходил из нечестивых промежностей распутниц, от гнезд некогда густых и упруго-курчавых, а ныне ставших жидкими и седыми волос, этих лобковых часов, которые десятилетие за десятилетием, невидимые под бельем, тикают, отсчитывая время.

— Богиня, ты здесь? — высоким голосом воззвала в тишине Александра. Она снова позвонила в колокольчик и после небольшой паузы спросила двух остальных: — Вы чувствуете вибрацию?

— Честно говоря, нет, — призналась Сьюки.

Джейн, все еще лелея надежду ради себя самой, рискнула ответить:

— Я не уверена.

— Мы не должны Ее торопить, — вежливо, словно бы извиняясь, произнесла Александра и снова позвонила в колокольчик, потом еще.

— Я определенно что-то чувствую. Ее! — горячо воскликнула Джейн. — У меня появилось отчетливое теплое ощущение, что все будет в порядке. Я в Ее руках!

— Хорошо, — нараспев сказала Александра, успокаивая ее, — хорошо. — Она закрыла глаза, чтобы лучше настроиться на прием. Это напоминало радио: одна станция, работающая на близких волнах с двумя другими, с которых слабо наплывает музыка, какая-то мелодия, прорывающаяся сквозь помехи статического электричества. — Внутри каждой из нас, — речитативом модулировала Александра, — существуют препятствия и запреты, которые связывают нас и тянут вниз, мешают нам быть свободными. Богиня, развяжи эти путы.

Молчание. Внизу, на парковке, по гравию зашуршали шины автомобиля. Чьего? Какого-нибудь призрака из былых времен?

— Ну и что теперь? — резко спросила Сьюки. — Сколько нам еще ждать? И чего?

Почему Сьюки является источником разлада? Или сомнений? Александра догадалась, что она ревнует к Богине. Она все еще хочет сама быть богиней.

— Заткнись, — сказала Джейн, обращаясь к Сьюки. — Пусть Она говорит.

— Наши обручальные кольца, — произнесла Александра внушенные ей слова. — Она считает, что мы не должны больше носить обручальные кольца. Они стоят между Ней и нами. Между нами и астральной реальностью. Можете их снять?

— Господи, да конечно, — сказала Сьюки. — Оно вечно спадает с пальца, когда я мою руки, и с грохотом падает в раковину. Только и гляди, чтобы его не смыло в трубу.

Оказалось, что больше всех не желало сниматься кольцо самой Александры; оно впилось в ставший слишком толстым палец. С болью, но ей все же удалось протащить его через побелевшую, сложившуюся складками кожу первой фаланги. На пальце осталась белая вмятина, словно ленточка, обвязанная вокруг крохотного деревца.

— Положите их на алтарь, — скомандовала она. — Левой рукой, той, на которой вы их носили.

Три старческие руки протянулись вперед и положили кольца так, чтобы каждое соприкасалось с двумя другими: кольцо Сьюки — массивный золотой обод с выгравированной ювелиром из Гринвича надписью внутри: «Навек»; кольцо Джейн — потоньше, звено в длинной цепи предков Нэта Тинкера; и кольцо Александры — среднего размера, дольше всего носившееся, надетое на ее средний палец под прямыми лучами дневного света, лившегося в сложенную из известняка часовню, прозрачные окна которой, словно рама, заключали в себе вид на сморщенные сухие Западные горы. Когда Джим Фарландер надевал ей на палец кольцо, его собственные пожелтевшие от никотина пальцы дрожали, то ли с похмелья от вчерашнего мальчишника, то ли просто от нервов. Ей предстояло носить кольцо, ему — оковы брака. Она чувствовала его испуг через прикосновение руки и заключительные слова клятвы произнесла с лаской, какую вкладывает в свой жест ковбой, любовно треплющий по шее робкую лошадь, чтобы успокоить. Ее взгляд потеплел от этого воспоминания, и навернувшиеся на глаза слезы, быть может, стали утешительным даром Богини.

— Теперь, — громко произнесла она, — мы свободны. Какие бы путы ни сковывали наши сердца, теперь они развязаны. Пусть же Твоя целительная энергия беспрепятственно войдет в нас. Мы безраздельно в Твоей власти. — Потом она обратилась к двум другим молящим: — Моя идея состоит в том, чтобы исправить дурное деяние, совершив доброе.

— Дурное, доброе… — презрительно повторила Сьюки. — Все зависит от контекста. То, что в один день является добрым, в другой становится дурным. В любви и в войне все позволительно.

— О, давай не будем, — плачущим голосом взмолилась Джейн. — Мы же пытаемся мне помочь. Мы боремся со злом, которое насылает Крис-с-стофер.

Сьюки разглядывала собственную руку:

— Мне нравится так, без кольца. Голая. Я люблю наготу.

— А меня пугает то, что я его сняла, — призналась Александра, которая полагала, что обручальное кольцо — путо: оно привязывает, не давая взлететь, но оно же и удерживает нас от многого.

— Лекса, что дальше? Скажи нам, что делать теперь? — попросила Джейн. Она словно двигалась вспять, даже голос у нее стал звучать по-детски.

Александра взяла колоду карт таро и разложила их на ковре лицом вверх по их четырем архаическим мастям — кубки, денарии, жезлы и мечи — плюс двадцать две карты, составляющие высший аркан. Они были маленькими яркими воротами в альтернативное царство.

— Возьмите каждая по одной, — велела Александра подругам, — по той, которая напоминает вам знакомого человека, находящегося в беде и нуждающегося в помощи. Сосредоточьтесь на ней под конусом могущества и, когда почувствуете, что перешли в астральную сферу, сожгите.

— Сжечь?

Александра взяла с алтаря и подняла над головой картонку спичек, которыми до того зажигала ароматические свечи, все еще мерцавшие и распространявшие свой пахучий дымок.

— Я постаралась найти карты с самым тонким покрытием. Итак, я начну. — Она оглядела разложенные карты и выбрала дворцовую, королеву кубков, которая, с ее пустым выражением лица, могла сойти за Веронику Марино-О'Брайен, если добавить ей царственной надменности ее матери. Склонившись над картой, Александра спроецировала на ее маленькую глянцевую поверхность свой мысленный, составленный из нейронных связей, образ человека, на которого было направлено ее колдовство, и обратилась к Богине с молитвой: «Пусть она станет плодородной. Соедини ее трубы. Да передастся ей плодовитость ее родителей, Джины и милого Джо». Александра почувствовала, что услышана, Богиня низко склонилась со звездного небосвода, и ее длинные волосы заструились хвостами комет. Просительница держала картуза верхний уголок, поднеся зажженную спичку к нижнему, и когда покрытая неким химическим составом карта, нехотя, все же занялась, бросила ее в медную жаровню, где она горела голубым с зеленым ореолом пламенем, сворачиваясь трубочкой, пока не остался прямоугольничек пепла, разлетевшийся в конце концов, как сброшенный с высоты тончайший фарфор. Александра наблюдала за процессом окисления так напряженно и сочувственно, что на бровях, шее и загривке появилась испарина. Круг, который она начертала на ковре, был теперь основанием конуса могущества, представлявшегося ей вигвамом из бизоньей шкуры, раскалившимся от мескитовых веток разложенного посередине костра для приготовления пищи.

— Я следующая, — сказала Сьюки, — хотя и не особо во все это верю.

Она взяла валета денариев — юношу с самодовольным профилем. Показав карту двум другим злодейкам, закрыла глаза и сквозь покрытый тонкой пленкой клееный картон послала свое горячее пожелание, свою мольбу за покалеченного бывшего любовника Томаса Гортона. «Исцели, — мысленно приказала она. — Сотвори невозможное, как Ты делаешь при каждом рождении человека и каждом рождении любви». Она чувствовала Богиню внутри себя, чувствовала прилив сексуальной энергии и энергии продолжения рода, она воочию видела ленту ДНК, протянувшуюся из Африки и змеей ползущую вперед, в бурнородящее будущее, видела клетки, из микроскопических узелков вырастающие в прямоходящих мужчин и женщин, физически полноценных и прекрасных в каждом своем сухожилии и в каждом сосуде. Она взяла спички; пламя лениво занялось; рыжий огонь, расширяясь, карабкался вверх по картонному прямоугольнику, словно орды захватчиков на анимационной карте человеческой истории, постепенно заволакивая пузырящейся чернотой самодовольный профиль. Сьюки бросила еще не распавшийся квадрат пепла в медную жаровню, где он скорчился со слышимым шелестом в своем последнем молекулярном преобразовании. Обожженные пальцы на ее левой руке саднило — она слишком долго держала ими горящую карту. Подняв голову, она увидела, что синеватая дымка скопилась под потолком. Интересно, насколько чувствительна здешняя система пожарной сигнализации? — подумала она и вознесла мольбу Богине, чтобы та повысила порог ее чувствительности.

— Теперь ты, Джейн. Твоя очередь, — сказала Александра наставительным голосом ведьмы-матери, посредницы Природы, хотя не была уверена, что Джейн внутренне способна на доброе деяние. — Возьми карту.

Дряхлая рука Джейн потянулась к козырной карте под названием Дьявол. На ней был изображен скелет в изящной позе, с перекрещенными щиколотками, державший в руках длинный лук и стрелу размером с пику. Но рука вдруг отдернулась назад, и Джейн издала сдавленный звук, заставивший двух других ведьм моментально повернуть к ней головы; лицо Джейн налилось кровью, взгляд стал отрешенным. Потом из-под своих мужских черных бровей она гневно сверкнула глазами сначала на одну, затем на другую подругу. Выражение ее лица сделалось возмущенным. Но вслед за этим глаза закатились, а открывшийся рот почернел от излившейся в него крови.

— Детка! — закричала Александра, вдруг поняв, что любит ее и страстно желает исправить все, что пошло не так.

— Господь милосердный, — пробормотала Сьюки. Богиня испарилась. Луна, светившая снаружи через окно, склонила свой почти полный лик к невидимому солнцу. Две нагие женщины изо всех сил старались поднять тело третьей, но оно обмякло, как пустой бурдюк, несмотря на то что Джейн корчилась в конвульсиях, противясь тому — чем бы оно ни было, — что овладело ею.

— Ч-ч-черт! Как больно, — прошептала настигнутая ударом вдова. Кровь с каждым словом толчками вытекала изо рта на подбородок.

Александра вскочила, сверкнув, словно молния, трясущимся обнаженным телом, бросилась к телефону и набрала номер, который всегда находится в зоне действия, — 911.