Иван Федоров.
* * *
Иван Федоров, чуть помедлив, переступил порог бурсы.
Тяжелая дверь гулко захлопнулась за его спиной. Иван Федоров стоял посреди полутемных сеней и в растерянности оглядывался, не зная, куда идти дальше.
Вдруг послышался топот множества ног, и его окружила беснующаяся толпа хрюкающих, блеющих по-овечьи и лающих по-собачьи тварей, больше всего похожих на чертей.
— С нами Крестная Сила, — прошептал Иван и хотел перекреститься, но его с двух сторон подхватили под руки, куда-то потащили и втолкнули в просторный покой. Здесь было светлее, чем в сенях, и Иван разглядел, что окружают его отнюдь не черти, а юноши, примерно одного с ним возраста и состояния, и сообразил, что, скорее всего, это его будущие товарищи по университету. Однако их действия и слова были очень странными. Иван Федоров уже достаточно понимал по-польски, чтобы разобрать перемежаемые хрюканьем, лаяньем и блеянием громкие выкрики:
— Устроим желторотому баню!
Иван Федоров рванулся, державшие его двое парней убрали руки, и он, потеряв равновесие, во весь рост растянулся на полу. Все громко захохотали.
Красный и злой, Иван поднялся и шагнул вперед, сжав кулаки.
— Эй, не злись! — предостерегающе крикнул тощий веснушчатый парнишка лет пятнадцати. — Злых здесь не любят!
А здоровый детина постарше, с длинными, свисающими усами сказал укоризненным басом:
— Ты ж теперь бурсак, негоже тебе ходить немытым и нечесаным!
Все снова захохотали и принялись плясать вокруг Ивана Федорова, изображая, что трут его мочалками и чешут гребнем. Иван Федоров сделал над собой усилие и тоже засмеялся.
— Ну вот, теперь он и чистый, и причесанный, можно принять его в бурсу, — торжественно провозгласил высокий темноволосый юноша, который, как сразу понял Иван Федоров, был здесь главным.
— Подожди, Фома, — возразили ему сразу несколько голосов. — Надо еще его проэкзаменовать. А то, может, он и грамоты не знает.
— Верно! — согласился Фома. — Несите бумагу, перо и чернила!
Ивана Федорова усадили за стол, положили перед ним большой лист бумаги, поставили деревянную чернильницу с крышкой, сунули в руки перо. Ожидая какого-нибудь подвоха, Иван пощупал бумагу, внимательно осмотрел перо. Но бумага не была намазана ни воском, ни какой-нибудь другой субстанцией, по которой было бы трудно писать, перо оказалось хорошим и безупречно очиненным. Пожав плечами, Иван хотел снять крышку с чернильницы, чтобы посмотреть, не подброшена ли в чернила шерстинка из кошачьего хвоста, которая, прилипнув к перу, может посадить на бумагу большую кляксу, но чернильница почему-то не открывалась. Иван подумал, что крышка завинчивается, и, отложив перо, принялся с усилием ее отвинчивать. Но та по-прежнему не поддавалась.
— Не выходит? — спросил усатый детина с притворным сочувствием.
Иван посмотрел на чернильницу повнимательнее и понял — вся она вместе с крышкой была вырезана из цельного куска дерева.
— Не выходит, — сказал он сокрушенно. — Сделай милость, помоги — вон ты какой здоровый, у тебя-то, небось, выйдет, — и сунул чернильницу оторопевшему усатому в руки.
Тот растерянно вытаращил глаза, а все опять засмеялись. Иван засмеялся тоже, теперь и ему стало весело.
Фома дружески хлопнул его по плечу.
— Принимаем тебя в товарищи! Поклянись, что не затаил на нас зла за наши нынешние шутки и не будешь никому мстить!
— Да ладно, чего уж там, — отмахнулся Иван Федоров.
— Нет, поклянись! — обиженно потребовал веснушчатый. — Так уж у нас принято — я в прошлом году тоже клялся!
Иван поднял правую руку и сказал:
— Клянусь!
— А теперь слушай! — торжественно провозгласил Фома. — Нет союза крепче, чем студенческое братство! Даже если будут варить тебя в кипящей смоле, не выдавай товарищей! Будь готов поделиться с ними последним куском хлеба, отдать последнюю рубаху! И не сомневайся, что каждый из нас готов пожертвовать за тебя своей жизнью! Один за всех, все за одного!
— Один за всех, все за одного! — закричали студенты во всю силу своих глоток — и Иван Федоров вместе с ними.
Во времена Ивана Федорова Краковский университет переживал период наивысшего расцвета. В программу философского (артистического) факультета, на котором обучался Иван Федоров, входило серьезное изучение античной литературы, в частности, профессор Антоний из Напаханиа читал лекции по «Илиаде» Гомера, с 1520-х годов началось систематическое изучение греческого языка.
С университетом тесно сотрудничал ряд краковских типографий, выпускавших необходимые для обучения книги. Некоторые студенты подрабатывали, помогая в типографиях. Скорее всего, среди них был и Иван Федоров. Именно в Кракове мог он впервые своими глазами увидеть типографский процесс и освоить начала типографского искусства.
В Кракове, бывшем единственным типографским центром Польши, к тому времени уже сложились достаточно развитые типографские традиции. В последние десятилетия XV века здесь было издано несколько латинских церковных книг, напечатанных немецкими бродячими типографами. Но уже в начале XVI века появилась стационарная типография, принадлежавшая сначала Каспару Гохфедеру, а затем перешедшая к Иоганну Галлеру.
В Польше был принят латинский шрифт, однако именно в Кракове появилась первая печатная книга, набранная кириллицей и рассчитанная на православных. Напечатал ее типограф Швайпольт Фиоль. Слышать о Фиоле Иван Федоров мог еще в Москве. В Московском государстве были известны его книги. Но именно в Кракове наш первопечатник подробно узнал о жизни и деятельности первого кириллического типографа.
Швайпольт Фиоль родился в небольшом немецком городке Нойштадте на реке Айше в шестидесяти верстах от Нюрнберга. Многие исследователи пытались отыскать славянские корни в происхождении Фиоля, но эти попытки оказались безуспешными. Сам же Фиоль определенно называл себя «немцем». В 70-х годах XV века он приехал в Краков. По профессии Фиоль был золотошвеем (в Европе вышивание золотом было исключительно мужским ремеслом), но золотошвейное ремесло было достаточно редким, и в Кракове не было собственно золотошвейного цеха, так что Фиолю пришлось вступить в цех золотых дел мастеров. Золотых дел мастера в числе прочего изготавливали и печати-штампы. Там Фиоль мог освоить технику литья и гравирования по металлу, необходимые для печатного дела.
Вероятно, Швайпольт Фиоль обладал каким-то капиталом и имел явную склонность к предпринимательству. Из документов явствует, что в 1483 году он взял в аренду конюшню и закупил большое количество мебели. Некоторые исследователи видят в этом начало подготовки основания типографии. Однако тогда типография основана не была, а Фиоль занялся совсем другим делом — изобретением машины для откачки воды из шахт. В окрестностях Кракова издавна велась добыча полезных ископаемых, но шахты часто затопляло. Многие мастера думали над тем, как откачивать из шахт воду, Фиолю удалось придумать удобное и безопасное приспособление. В марте 1489 года польский король Казимир выдал ему привилегию на это изобретение.
Соприкоснувшись с горным делом, Фиоль познакомился с богатым горнопромышленником Яном Турзо, который владел медными и серебряными рудниками. Семья Турзо — выходцев из Словакии принадлежала к числу просвещенных промышленников. Сыновья Яна Турзо учились в Краковском университете, один из них стал впоследствии магистром философии и ректором университета, второй избрал духовную карьеру и стал епископом.
Турзо продавал медь в разные страны, в том числе у него были хорошо налаженные торговые связи с Московским государством. Предприимчивому горнопромышленнику пришла в голову мысль начать печатать богослужебные книги кирилловским шрифтом, которые могли иметь сбыт среди православного населения Польши, граничащего с ней Великого княжества Литовского, в землях Южных славян и конечно же в Московской Руси. Кирилловским шрифтом тогда еще не печатал никто, а потребность в таких книгах была большая.
Устройство типографии Турзо поручил Фиолю, которого знал как человека изобретательного, мастера на все руки.
Рукописные оригиналы для типографии были доставлены из Московской Руси. Возможно, их привезли торговые агенты Турзо, но существует и более интересное предположение — что оригиналы для первых печатных кирилловских книг в Краков прислал знаменитый московский архитектор Василий Дмитриевич Ермолин.
Василий Ермолин известен как строитель церкви Святого Афанасия и церкви Вознесенского монастыря в Кремле, трапезной в Троице-Сергиевом монастыре. Кроме того, он восстанавливал разрушившиеся древние храмы во Владимире и Юрьеве-Польском, то есть был одним из первых русских архитекторов-реставраторов. Известен он и как скульптор. В 1464 году на воротах Фроловской (ныне Спасской) башни было установлено скульптурное изображение святого Георгия (фрагмент этой скульптуры сейчас можно увидеть в Третьяковской галерее).
Ермолин был образованным человеком и большим книголюбом, по его заказу была составлена летопись, которую называют Ермолинской. Он состоял в приятельских отношениях и оживленной переписке с писарем Великого княжества Литовского — паном Якубом. В одном из писем пан Якуб попросил Ермолина прислать ему русских книг, список которых прилагался. Ермолин отнесся к просьбе приятеля с большой ответственностью. В письме пану Якубу он сообщает, что на рынке требуемые книги имеются, но переписаны недостаточно хорошо — «не так сделаны, как тебе хочется», и предлагает заказать новые, качественные списки — «яз многим доброписцам велю таковы книги сделать по твоему приказу с добрых списков по твоему обычаю, как любит воля твоя». Среди книг, о которых идет речь, упоминаются Осьмогласник, Пролог и другие, то есть именно те, которые впоследствии были напечатаны Фиолем. Вряд ли это случайное совпадение.
Шрифт для типографии Фиоля изготовил студент Краковского университета, однокурсник одного из сыновей Турзо — Рудольф Борсдорф из Брауншвейга. Он занимался естественными науками, но одновременно имел склонность и к ремеслу, был знаком с литейным делом. В Краковском университете до сих пор хранится сделанная им астролябия. Рисунок шрифта был, вероятно, разработан мастером из южнорусского окружения Фиоля. Жившие в Кракове белорусы и украинцы стали редакторами, наборщиками, корректорами первой славянской типографии.
Две первые книги — Октоих и Часослов вышли в 1491 году. В кратких послесловиях указывается, что они напечатаны «в великом граде Кракове <…> мещанином краковским Швайпольтом Фиолем, из немец, немецкого роду». Издания подражают русским рукописям, отпечатаны в два цвета — черным и красным. Вероятно, не случайно первой книгой кириллической печати стал именно Октоих или Осьмогласник — сборник молитвословий, составленный Иоанном Дамаскином и некоторыми другими церковными писателями. По преданию, именно эта книга была первой переведена на славянский язык еще Кириллом и Мефодием.
Опыт оказался удачным. Агенты Турзо развозили книги по славянским странам, где их охотно покупали.
Но неожиданно типография привлекла внимание инквизиции, Фиоль был арестован. Что именно послужило причиной ареста — неизвестно. Высказывалось предположение, что католическая церковь с подозрением относилась к печатанию книг на старославянском языке, опасаясь восточнославянского влияния. Однако Турзо, использовав свои связи в церковных кругах, вскоре добился освобождения Фиоля под залог в тысячу венгерских дукатов. Суд состоялся в марте 1492 года, Фиоль был оправдан и признан «правоверным и преданным католиком».
К тому времени были отпечатаны Триодь постная и Триодь цветная — сборники молитвословий, предназначенных для пения в церкви, один — во время Великого поста, другой — во время Пасхальной недели. Опасаясь преследований церкви, Турзо и Фиоль выпустили их в свет анонимно, без выходных данных. Триодь цветная начиналась гравюрой с изображением распятия, отпечатанной с той же доски, что и для Октоиха, но поскольку формат Триоди был больше, Фиоль заполнил оставшееся пространство изображением ленточки, на которой было написано его имя. Чтобы сохранить анонимность, страницу с гравюрой вырвали. Единственный экземпляр, в котором гравюра почему-то уцелела, был найден в 1972 году в румынском городе Брашове.
После 1492 года Фиоль оставил типографскую деятельность. Он уехал в Силезию, затем в Венгрию, где занимался горным делом, служил управляющим шахтами. Под конец жизни он вернулся в Краков, где около 1525 года умер.
Иван Федоров мог встречаться с людьми, лично знавшими Фиоля, и слышать рассказы о первом кирилловском типографе из первых уст.
Слышал Иван Федоров и рассказы о другом знаменитом славянском типографе — Франциске Скорине, которого тоже помнили в Кракове, особенно в Краковском университете, студентом которого он когда-то был.
Франциск Скорина родился в белорусском городе Полоцке около 1490 года. Полоцк входил в состав Великого княжества Литовского и был крупным торгово-ремесленным центром. Отец Скорины — Лука был купцом, торговал кожами и мехами.
Скорина выучился грамоте в местной церковной школе, затем мог изучить латынь при католическом костеле Святого Франциска и Святого Бернарда, открытом в Полоцке в 1498 году.
В 1504 году он приехал в Краков и поступил в университет на факультет «свободных искусств», который закончил в 1506 году, получив степень магистра. Затем много путешествовал по Европе, расширяя свои знания в области философии и медицины. В 1512 году он приехал в Падую с целью получить степень доктора медицины. В церкви Святого Урбана состоялось заседание «Коллегии славнейших падуанских докторов искусств и медицины», на котором до сведения собравшихся доводилось, что «прибыл некий весьма ученый, бедный молодой человек, доктор искусств, родом из очень отдаленных стран», который просит учинить ему испытания в области медицины. Экзамен Скорина выдержал блестяще, степень была присвоена ему единогласно.
К тому времени у него уже созрела мысль о создании славянской типографии. Он переехал в Прагу — один из центров книгопечатания Восточной Европы — и стал готовить к изданию Библию. Книга выходила частями: в 1517 году была издана Псалтырь, в 1517–1519 годах — еще 22 книги Ветхого Завета. Общее заглавие издания Скорины звучало так: «Библия Руска, выложена доктором Франциском Скориною из славного города Полоцка, Богу ко чти и людем посполитым к доброму научению». К отдельным частям Библии Скориной было написано 25 предисловий и 24 послесловия, книга богато иллюстрирована гравюрами, заставками, концовками, в числе гравюр — портрет самого Скорины.
Около 1520 года Франциск Скорина покинул Прагу и вернулся на родину. Он поселился в Вильне и организовал там еще одну типографию, из которой вышли в 1522 году «Малая подорожная книжица», в 1525-м — «Апостол». «Апостол» стал последней книгой Скорины. Вскоре в Вильне случился большой пожар, от которого выгорели две трети города. Возможно, по этой причине типография прекратила свою работу.
Отойдя от типографской деятельности, Скорина поступил на службу к виленскому епископу в качестве секретаря и врача. В середине 1530-х годов он навсегда покинул родину и переселился в Прагу. В последние годы своей жизни Скорина работал в королевском ботаническом саду. Умер он около 1551 года.
Существует гипотеза (однако большинство исследователей считают ее ничем не доказанной), что в конце 1520-х — начале 1530-х годов Скорина побывал в Москве и пытался наладить книгопечатание на русском языке.
Из всех предшественников Ивана Федорова Скорина был наиболее близок ему по духу. А. А. Сидоров писал о Скорине: «Он не предприниматель, как Фиоль, и не монах, как Макарий. Скорина — издатель, а не типографщик, не печатник, не работник станка. Он — ученый, интеллигент, писатель, переводчик, он — идеолог, редактор, языковед и общественный деятель. Он прежде всего патриот и просветитель».
Во времена Ивана Федорова в Кракове работало три типографии — Флориана Унглера, Матвея Шарфенберга и Иеронима Виетора. Живя в Кракове, Иван Федоров, несомненно, бывал во всех этих типографиях. Но непосредственно обучаться типографскому делу он мог, по мнению E. Л. Немировского, скорее всего, в типографии Унглера. Флориан Унглер, немец из Баварии, переселился в Краков и в 1510 году основал здесь типографию. В типографии Унглера в 1514 году была издана первая печатная книга на польском языке. На связь нашего первопечатника с типографией Унглера указывает то, что одна из заставок, созданных впоследствии Иваном Федоровым, по орнаменту напоминает декоративное украшение «арабеску», использованную в одной из унглеровских книг.
Кроме того, некоторые исследователи усматривают сходство типографского знака, который стал использовать Иван Федоров, с гербом краковского воеводы Петра Кмиты и видят в этом еще одно подтверждение того, что Иван Федоров работал в типографии Унглера. Петр Кмита — большой любитель книг, покровитель поэтов и ученых, оказывал значительную поддержку типографии Унглера. Объяснить сходство типографского знака первопечатника с гербом краковского воеводы можно следующим образом. В те времена существовало право «адаптации», когда дворянин мог «приписать» к своему гербу человека незнатного происхождения, находившегося под его покровительством. Поскольку типография Унглера пользовалась покровительством Кмиты, то Иван Федоров, в числе прочих ее работников, вполне мог получить право использовать его герб. Правда, эта версия вызывает серьезное сомнение, так как типографский знак Ивана Федорова не в точности повторяет, а лишь напоминает герб Кмиты (так же как напоминает и герб рода Рагозы, о чем уже было сказано, когда речь шла о происхождении первопечатника).
Но, так или иначе, если принять за данность, что Иван Федоров жил в Кракове и был студентом Краковского университета, можно не сомневаться, что именно краковские типографы стали его первыми учителями в деле печатных книг.