Маленькое чудо.

...

По будням я должна была ездить в район Булонского леса к богатым людям присматривать за их дочкой. Я нашла эту работу как-то днем, обратившись от безысходности в агентство по найму, выбранное наугад по справочнику. Агентство Тейлора.

Рыжий господин с усами, в клетчатом костюме принял меня в кабинете с темными деревянными панелями. Он предложил мне сесть. Я решилась сказать ему, что впервые обращаюсь за такого рода работой.

— Вы хотите бросить учебу?

Я удивилась. И ответила, что не учусь.

— Когда вы вошли, я подумал, что вы студентка.

Он произнес это слово с таким почтением, что я заинтересовалась, какой такой чудесный смысл он вкладывает в него, и искренне пожалела, что я не студентка.

— Пожалуй, у меня найдется для вас кое-что… три часа в день… сидеть с ребенком.

Мне вдруг показалось, что в агентство Тейлора давным-давно уже никто не обращается и этот рыжий господин проводит долгие часы в одиночестве, мечтая о студентках. На стене слева висело большое панно, где были изображены, очень тщательно, мужчины в костюмах метрдотелей и шоферов и женщины в форменной одежде нянь и медсестер — так, во всяком случае, я подумала. А внизу большими черными буквами выведено: АГЕНТСТВО АНДРЕ ТЕЙЛОРА.

Он улыбнулся мне. Сказал, что панно относится ко временам его отца и я могу не волноваться, форма мне не потребуется. Люди, у которых мне предстояло работать, жили в районе Нёйи и искали кого-нибудь присматривать за дочкой во второй половине дня.

Когда я пошла туда в первый раз, был дождливый день, в ноябре. Я не спала всю ночь, думая о том, как меня примут. Человек из агентства сказал, что родители довольно молодые, и дал мне листочек с их фамилией и адресом: Валадье, бульвар Мориса Барреса, 70. Дождь, который не прекращался с утра, вызывал у меня желание бежать прочь из этого города. Как только будет немного денег, уеду куда-нибудь на юг Франции или даже еще дальше, в жаркие страны. Я цеплялась за эту мысль, чтобы не пойти ко дну окончательно. Нужно было удержаться на плаву, набраться еще немного терпения. И то, что я обратилась в агентство Тейлора, — так это сработал в последний момент инстинкт самосохранения. Иначе в один прекрасный день у меня просто не хватило бы сил встать с кровати и выйти на улицу. Я еще помнила панно, висевшее на стене в агентстве. Рыжий господин очень удивился бы, скажи я ему, что ничего не имею против формы няни и тем более медсестры. Форма помогла бы мне взять себя в руки, как корсет, заставляющий при любых обстоятельствах держаться прямо. Впрочем, у меня все равно не было выбора. До этого мне дважды удавалось устроиться продавщицей, правда временно: один раз в магазин «Труа Картье», второй — в парфюмерию на Больших бульварах. Но в агентстве Тейлора мне предложили место, вероятно, более надежное. Я не строила иллюзий относительно своих возможностей. Я не артистка, как моя мать. В Фоссомброн-ла-Форе я работала в «Зеленом трактире», на главной улице. Там останавливалось много народу, в том числе и парижане. Работа была нетрудная. В баре, в столовой, иногда у стойки, где записывают приезжих. Зимой я разжигала по вечерам огонь в маленькой гостиной рядом с баром, обшитой деревом, где можно было почитать газету или поиграть в карты. Я проработала там до шестнадцати лет.

Дождь кончился, когда я дошла до метро на площади Бланш. Я доехала до станции «Порг-Майо», поднялась наверх, и у меня перехватило дыхание: я знала эти места. Я решила, что ночью мне, наверно, снилась первая поездка к новым хозяевам и теперь я переживаю свой сон наяву — весь путь, сначала на метро, потом по улице до их дома, — оттого и возникает ощущение, что я все это уже видела. Я шла по бульвару вдоль Булонского леса, и чем дальше, тем острее становилось это ощущение, я даже испугалась. И стала думать, что, может, мне, наоборот, сейчас все снится. Ущипнула себя за руку, похлопала по лбу, пробуя себя разбудить. Иногда во сне я знала, что опасность, которая мне угрожает, не так страшна, потому что это сон и я с минуты на минуту могу проснуться. Однажды меня даже приговорили во сне к смертной казни — в Англии — и назавтра должны были повесить. Тюремщики отвели меня в камеру, но я была спокойна, я им улыбалась, прекрасно зная, что они останутся ни с чем, а я проснусь в своей комнате на улице Кусту.

Я вошла в ворота, за ними была аллея, посыпанная гравием. Наконец я позвонила у дверей дома номер 70, который выглядел как особняк. Мне открыла светловолосая женщина и сказала, что ее зовут мадам Валадье. Она слегка замялась, произнося слово «мадам», как будто оно было неуместным по отношению к ней, но следовало пользоваться им на людях. Потом, когда рыжий тип из агентства Тейлора меня спросил: «Ну, как вам понравились месье и мадам Валадье?» — я сказала: «Красивая пара». Он, кажется, удивился.

Им было обоим лет по тридцать пять. Он — высокий брюнет, довольно элегантный, с очень приятным голосом, она — пепельная блондинка. Они сидели рядышком на диване, смущенные не меньше меня. Мне показалось любопытным, что они вели себя как временные постояльцы в огромной гостиной на втором этаже, где, кроме дивана и кресла, не было никакой мебели. И ни одной картины на белых стенах.

В тот день мы совершили небольшую прогулку, девочка и я, по аллеям вдоль Ботанического сада. Она молчала, но держалась доверчиво, как будто мы не в первый раз вместе гуляем. У меня тоже было ощущение, что я давно ее знаю и уже ходила с ней по этим аллеям.

Когда мы вернулись, она захотела показать мне свою комнату на третьем этаже, огромную, выходившую окнами на деревья Ботанического сада. Резные панели и две застекленные витрины в нишах по обе стороны камина наводили на мысль, что прежде эта комната служила гостиной или кабинетом, но уж никак не детской. Кровать тоже была не детская, очень широкая, с обитыми шелком спинками. А в одной из витрин стояло несколько шахматных фигур из слоновой кости. Наверняка кровать со спинками и шахматы были здесь, когда месье и мадам Валадье сюда въехали, как и другие вещи, которые прежние жильцы забыли или не успели увезти. Девочка не сводила с меня глаз. Ей хотелось узнать мое мнение о ее комнате. В конце концов я сказала: «Здесь у тебя просторно», и она неуверенно кивнула. К нам присоединилась ее мать. Она объяснила, что они живут в этом доме всего несколько месяцев, но не сказала, где жили до этого. Девочка ходит в школу, совсем рядом, на улице Ферм, и я должна забирать ее каждый день в 4-30. Видимо, в этот момент я и сказала: «Да, мадам». И сразу на ее лице появилась ироническая усмешка. «Не называйте меня мадам. Зовите меня… Вера». Она на секунду запнулась, словно это было вымышленное имя. Пару часов назад, когда она открыла мне дверь, я приняла ее за англичанку или американку, но теперь было ясно, что у нее парижский выговор — в старых романах это называлось «язык предместий».

— Вера — красивое имя, — сказала я.

— Вы находите?

Она зажгла лампу на ночном столике и сказала мне:

— В этой комнате маловато света.

Девочка лежала на паркетном полу возле одной из витрин и, подперев голову руками, с серьезным видом листала школьную тетрадь.

— Ей неудобно, — заметила Вера, — надо найти ей письменный стол, чтобы делать уроки.

У меня опять возникло то же ощущение, что недавно в гостиной: Валадье в этом доме временно. Она, вероятно, заметила мое недоумение и добавила:

— Не знаю, останемся ли мы здесь надолго. И вообще, муж не очень любит мебель…

Она улыбнулась мне все той же ироничной улыбкой. Спросила, а где живу я. Я сказала, что нашла комнату в бывшей гостинице.

— Правда?.. Мы тоже долгое время жили в гостинице…

Она поинтересовалась, в каком районе.

— Возле площади Бланш.

— Да это же квартал моего детства! — воскликнула она, чуть сдвинув брови. — Я жила на улице Дуэ.

В этот момент она напоминала холодных белокурых американок из детективных фильмов. Казалось, ее кто-то дублирует, как в кино, настолько странно было слышать, что она говорит по-французски.

— Когда я возвращалась из лицея Жюля Ферри, я делала крюк и проходила через площадь Бланш.

Она давно не бывала в тех краях. Много лет прожила в Лондоне. Там и познакомилась со своим мужем. Девочка не обращала на нас никакого внимания. Она по-прежнему лежала на полу и что-то писала в другой тетради, не отвлекаясь, с сосредоточенным видом.

— Делает домашнее задание, — сказала Вера. — Вы увидите… в семь лет почерк у нее почти взрослый…

Стемнело, хотя еще не было пяти. Вокруг стояла тишина, такая же точно, как в этот час в Фоссомбронла-Форе, когда мне было столько же лет, сколько моей подопечной. Наверно, у меня тоже в ее возрасте был взрослый почерк. Меня ругали за то, что я не хотела писать перьевой ручкой, а писала шариковой. Я взглянула из любопытства, чем пишет девочка. Шариковой. У нее в школе, на улице Ферм, детям наверняка разрешают писать «биками» с черными, красными или зелеными колпачками. Получаются ли у нее прописные буквы? Во всяком случае, их теперь уже точно не учат вести линию вниз с нажимом, а вверх тоненько.

Они проводили меня вниз. Слева двустворчатая дверь была распахнута в большую пустую комнату, в глубине которой стоял письменный стол. Месье Валадье сидел на краешке и говорил по телефону. Ярко светила люстра. Он говорил на каком-то языке со странным звучанием, который мог бы понять только Моро-Бадмаев, возможно, на степном фарси. Из уголка губ торчала сигарета. Он помахал мне рукой.

— Передайте от меня привет «Мулен-Ружу», — шепнула она, не сводя с меня грустного взгляда, словно завидовала тому, что я возвращаюсь в тот район.

— До свидания, мадам.

У меня это вырвалось случайно, но она опять поправила:

— Нет. До свидания, Вера.

Я повторила:

— До свидания, Вера.

Действительно ли ее так звали или она придумала себе это имя тоскливым вечером во дворе лицея Жюля Ферри, потому что настоящее ей не нравилось?

Она шла к двери мягкой походкой холодных таинственных блондинок.

— Проводи немного мадемуазель, — сказала она дочери. — Ей это будет приятно.

Девочка кивнула и бросила на меня тревожный взгляд.

— Когда темно, я часто отправляю ее погулять, сделать кружок по кварталу… Ей нравится… Она сразу чувствует себя большой. Недавно даже захотела сделать еще один круг… Она тренируется, чтобы перестать бояться…

Издалека, из глубины комнаты, бархатный голос месье Валадье долетал до меня между очень долгими паузами — каждый раз я думала, что он уже кончил говорить.

— Скоро ты совсем перестанешь бояться темноты и больше не придется оставлять тебе на ночь свет.

Мадам Валадье открыла входную дверь. Когда я увидела, что девочка собирается выходить не одевшись, только в юбке и кофточке, я сказала:

— Тебе, наверно, надо надеть пальто…

Ее как будто удивило и одновременно успокоило, что я это сказала, и она повернулась к матери.

— Да-да… Пойди надень пальто.

Она взбежала по лестнице. Мадам Валадье пристально смотрела на меня своими светлыми глазами.

— Благодарю вас, — сказала она. — Я вижу, вы сумеете о ней позаботиться… Мы иногда бываем так рассеянны, мой муж и я…

Она продолжала смотреть на меня так, словно вот-вот заплачет. Однако лицо ее оставалось спокойным и в глазах не было ничего похожего на слезы.

Мы миновали прилегающие дома. Я сказала девочке:

— Наверно, тебе пора возвращаться…

Но она хотела пройтись со мной еще. Я объяснила, что должна ехать на метро.

Чем дольше мы шли по бульвару, тем явственнее я сознавала, что уже ходила когда-то этой дорогой. Деревья Булонского леса, запах прелых листьев и влажной земли мне что-то напоминали. Точно такое же чувство было у меня недавно в комнате девочки. To, что мне хотелось забыть, вернее, о чем я до сих пор старалась не вспоминать, как человек, который боится оглядываться, чтобы не закружилась голова, все это постепенно начинало всплывать, и сейчас я уже готова была взглянуть на это без страха. Мы шли по аллее вдоль Ботанического сада, и девочка взяла меня за руку, чтобы перейти улицу к площади Порт-Майо.

— Ты далеко живешь?

Она спросила так, словно надеялась, что я возьму ее с собой. Мы подходили к метро. Я чувствовала: достаточно одного моего слова, чтобы она пошла за мной, спустилась по лестнице и никогда больше не вернулась к родителям. Я хорошо ее понимала. И даже считала это в порядке вещей.

— А теперь моя очередь тебя проводить.

Ее явно огорчила перспектива возвращения домой. Но я обещала на следующей неделе покатать ее на метро. Мы шли по аллее в обратную сторону. Это было спустя недели две-три после того, как я узнала свою мать в переходе «Шатле». Я представляла себе, как она в своем желтом пальто идет через двор кирпичного дома, на другом конце Парижа. Останавливается на лестнице, на каждой площадке. Несостоявшееся свидание. Что потеряешь, не найдешь. Может быть, лет через двадцать эта девочка, как и я, найдет своих родителей вечером, в час пик, в переходах метро, где висят указатели пересадок.

В одной из застекленных дверей первого этажа, в той комнате, где месье Валадье говорил по телефону, горел свет. Я позвонила, но никто не открывал. Девочка стояла спокойно, словно для нее это была самая обычная ситуация. А еще через несколько минут сказала: «Они ушли», — и улыбнулась, пожав плечами. Я решила взять ее к себе ночевать, и она, судя по всему, угадала мои мысли. «Да… они точно ушли…» Она хотела дать мне понять, что делать тут больше нечего, но я для очистки совести подошла к стеклянной двери и заглянула внутрь. Комната была пуста. Я позвонила еще раз. Наконец кто-то стал отпирать, и, когда через приоткрывшуюся дверь на нас упал свет, лицо девочки выразило жестокое разочарование. Это оказался ее отец. Он стоял в пальто.

— Вы давно тут? — спросил он вежливо и безучастно. — Вы хотите зайти?

Он разговаривал с нами как с гостями, которые неожиданно заявились без приглашения.

Он наклонился к дочери:

— Ну как, хорошо погуляла?

Она не ответила.

— Жена уехала ужинать к друзьям, — сказал он мне, — и я как раз собирался туда же…

Девочка не спешила входить. Она последний раз подняла на меня глаза и сказала: «До завтра» — тревожным голосом, словно сомневалась, что я еще когда-нибудь приду. Месье Валадье туманно улыбнулся. Потом дверь за ними захлопнулась.

Я подождала на другой стороне бульвара, под деревьями. На третьем этаже, в комнате девочки, засветилось окно. Вскоре торопливой походкой вышел месье Валадье. Он сел в черный автомобиль. Она осталась дома одна и легла спать с зажженной лампой. Я подумала, что нам повезло: еще немного, и дверь никто бы не открыл.