У.

Теория.

Это было два года тому назад. Я тогда жил в Тронхейме и приехал домой навестить родителей. На Рождество мне подарили коньки. И увлекательную книжку. Я проглотил ее всю за одну ночь. Там рассказывалось, как Тур Хейердал с кучкой товарищей переплыл Тихий океан на бальсовом плоту. В плавании не обошлось без опасностей. Это было отважное приключение. Но они справились. И Хейердал доказал свою теорию о том, что полинезийцы, обитатели тихоокеанских островов, приплыли туда из Южной Америки. В незапамятные времена. Хейердал — самый знаменитый из всех ныне живущих норвежцев. Он знаменит, и он живет сейчас. По крайней мере, сейчас, когда пишется эта книга, он жив. Он — главный норвежец нынешнего столетия. Главный норвежец XX века. Его признали первым. Он плавал по многим морям. Он доказал то, что хотел. Его теории — спорные. Спорные и знаменитые. Когда-то Хейердал был молод. Он был такой же, как я. Был ли он похож на меня, когда ему было двадцать девять? Но ведь он, кажется, сделал больше, чем я, не только построил стену?

А я катаюсь на коньках по озеру Лианванн в лесу над Тронхеймом. Стоит погожий денек. Все искрится, морозец пощипывает. Лед сверкает голубизной. Сегодня ветрено. Ветер подхватывает меня и несет от одного берега до другого. Я возвращаюсь назад против ветра, поворачиваю и опять с ветерком мчусь через озеро. Все повторяется снова и снова. Я лечу без усилий. Под коньками монотонно звенит лед.

И тут я подумал: Хейердал пишет, что на Тихом океане доминируют ветры, дующие с востока на запад. От Южной Америки к архипелагам Полинезии. Ветер влияет на морские течения. Вот почему бальсовые плоты должны были дрейфовать в этом направлении. Но в древности, как известно, огромные пространства были покрыты льдом, так отчего же какие-нибудь отважные первобытные племена Южной Америки не могли пересечь Тихий океан по льду, перебравшись таким образом на острова Полинезии? Вероятно предположить, что у них были под рукой какие-то примитивные коньки. Так сказать, первобытные коньки. И вот они пустились в путь по ветру, как я сейчас, и, проехав тысячи километров, очутились в виду Полинезийских островов.

Мне показалось, моя теория выглядит не хуже других. Я снимаю коньки, надеваю ботинки, прячу коньки в мешок и отправляюсь домой в восторге от своей новой теории. Я читал, что некоторые открытия появлялись случайно. Зачастую, когда человек думал совсем не о том. Как это произошло сейчас со мной: я отправился покататься на коньках на озере Лианванн, памятное мне с детства как место, куда я ходил купаться. Ни о чем таком особенном я не думал. А в результате что? Откуда ни возьмись, мне вдруг в голову стукнула идея, которая, может быть, откроет новые горизонты в науке! Это вовсе не значит, что теория Хейердала чем-то нехороша. Напротив! Ведь моя — просто ее оборотная сторона. Хейердал исходил из своей теории, а я буду исходить из своей. Могли же другие мореплаватели впоследствии, когда лед уже стаял, отправиться в плавание на бальсовых плотах! В этом нет ничего невероятного. Тем более что им было кого проведать за океаном. Устные легенды о путешественниках, отправившихся в путь на коньках, по всей очевидности, многие годы передавались из уст в уста, и в конце концов люди захотели повидать своих предков и узнать, как сложилась их дальнейшая судьба. Так чего же тут странного, если они решили построить плот? Ровным счетом ничего! По-видимому, одно логично следует из другого.

Продолжая свои размышления, я подумал: итак, когда они, надев свои примитивные коньки, отправились, подгоняемые попутным ветром, на запад, их путешествие, неизбежно растянувшееся на несколько месяцев, постоянно сопровождалось монотонными звуками скользящих полозьев (здесь я основываюсь на предположении, что они уже пользовались железом), а значит, учитывая, что они явно были люди неунывающие, не следует ли нам сделать вывод, что эти звуки должны были приобрести в их сознании особенное значение? Вероятно, эти звуки нашли отражение в их песнях, а потомки переселенцев разыгрывали примитивные драматические представления, которые должны были поведать следующим поколениям историю долгого, монотонного пути по ледяному покрову океана. Я совершенно уверен, что звуки, напоминающие звон скользящих коньков, сохраняются в полинезийской музыке до наших дней. Эта черта, несомненно, чрезвычайно характерна для их музыки. Надо поскорей сбегать в библиотеку и там проверить. Я должен отыскать характерную мелодию, возникшую из звука коньков, разрезающих лед!

Но почему же тогда никто не обнаружил остатки этих коньков, спросите вы меня! И почему никем еще не отмечено, что эти характерные мелодии навеяны звоном скользящих коньков? Разумеется, я понимаю, у моей теории появятся противники. А как же! Иначе и быть не может. Но у меня заранее готов ответ. И не один, а несколько. Во-первых, я исхожу из того, что в Полинезии влажный климат. Железо его не выдерживает. Оно проржавело и рассыпалось. Задолго до нашего времени. Во-вторых — что, пожалуй, наиболее вероятно, — отважные пионеры, завидев землю и достигнув лагун и коралловых рифов, которые в те времена были покрыты льдом, поступили самым естественным образом, сбросив коньки и оставив их на льду. Они вышли на берег, построили хижины, отогрелись и колонизовали острова. День за днем незаметно текло время. Пока они устраивались, им хватало забот, так что они даже не вспоминали о брошенных на льду коньках, и коньки так и провалялись на льду многие годы, пока климат не потеплел и лед не растаял. Тогда коньки ушли под воду и опустились на морское дно. Вероятно, они так и лежат там по сей день. Может быть, обросли кораллами. И ракушками. Я мысленно вижу, как они там лежат. Очевидно, их теперь нелегко найти, если не знаешь, что искать. Тут требуется наметанный глаз.

А мелодии никогда не связывали со звуком коньков просто потому, что никто не догадывался, к чему надо прислушиваться. Многих, наверное, поражали какие-то неожиданные звуки в старинных фольклорных мелодиях, но никто не додумывал эту мысль до конца. Очевидно, я первый ее уловил. Я — медиум, улавливающий новые идеи! По счастью, мне свойственно богатое ассоциативное мышление! Надо же, и откуда что берется!

Когда я найду коньки, теория в основном будет доказана.

Тут мама ее развенчала. Но не до конца.

Вернувшись домой, я изложил маме свою теорию. Лицо ее, как я заметил, приняло несколько скептическое выражение. Она сказала, что ей вроде бы не доводилось слышать про оледенение Южного полушария. Но ведь с тех пор, как мама учила в школе географию, минуло довольно-таки много времени, возразил я, и она согласилась со мной, что не очень уверена в своих познаниях. «А вдруг! — говорю я. — Вдруг моя теория имеет под собой твердую почву. Ведь это же было бы величайшим открытием». Мама со мной согласилась. Нельзя во всем полагаться на общепринятые мнения, говорит мама. Тут я понял, что она тревожится за меня — а вдруг я ошибся. Она испугалась за сына, как бы его не подняли на смех! А какая же мать не боится за своего сына!

Несмотря на первую заминку, я чувствую, что стою на правильном пути.

Я сажусь в трамвай, еду в центр и иду в библиотеку.

Энциклопедия! В библиотеке я читаю энциклопедию. Открываю страницу с «Ледниковым периодом». На карте в энциклопедии не отображено Южное полушарие. Я вижу, что льдом была покрыта значительная часть Европы, почти вся Северная Америка и Гренландия. Но перед Тихим океаном карта обрывается. Тихий океан в нее не включили. Может быть, потому что про него не известно наверняка, подумал я? Может быть, эту часть земного шара не включили в карту оледенения оттого, что про нее ничего точно не известно? По опыту я знаю, что в некоторых случаях ученые придерживают информацию. Так, например, они воздерживаются публиковать информацию о тех вещах, о которых они чего-то не знают. Таким образом, они сами предстают перед читателем в более благоприятном свете. Говоря о вещах, которые знаешь, ты отвлекаешь внимание от того, что тебе неизвестно. Я слышал об одном исследователе, которому нужно было сделать доклад об опытах по трансплантации кожи у мышей. В последнюю минуту он понял, что опыт не удался, и с горя покрасил белых мышей черной тушью. Он подтасовал факты. Обман разоблачили и ему не дали искомого звания доктора наук.

Может быть, так же и с этой картой. Вот они сделали красивую карту, раскрашенную в условные цвета, и все такое прочее. Постарались на славу ослепить читателя и пустить ему пыль в глаза, чтобы он не ставил вопросительных знаков насчет пропущенных областей.

Что-то они натемнили с этой картой! Тут явно кроется какой-то подвох!

Я предвкушаю тот день, когда небрежной походкой зайду в кабинет редакции «Ледникового периода» и хлопну главному редактору на стол свои доказательства: «Все, ребята, допрыгались! Игра окончена!» Но сперва надо покопаться в источниках.

Знакомство с предполагаемыми данными относительно эпохи Ледникового периода несколько огорошивает. Следы начавшегося оледенения отмечаются уже в докембрии, приблизительно 2,3 миллиарда лет назад. Пожалуй, тогда было не больно-то много южноамериканцев. То же самое, вероятно, и в ордовикский период силурийской системы, 450 миллионов лет назад. Но вот в четвертичную эру, около двух с половиной миллионов лет назад, они, кажется, начали появляться. Я так и вижу их перед глазами. Времени у них хоть отбавляй. Спешить некуда. Они осваивали леса и Анды, питались мясом и проводили время в кругу семьи, но потом, надо думать, заскучали. Им уже не сиделось на месте, и в головах зародилась мысль, как бы попробовать переправиться через море. Они обсуждали ее, сидя вокруг костра, перед тем как лечь на боковую. Непоседливость стояла у колыбели человечества. И вот в висленский период — а это уже совсем недавно, всего каких-то несколько десятков тысяч лет до нас, — идея, очевидно, созрела окончательно и настало время претворить ее в жизнь. Когда первый храбрец предпринял первую робкую попытку скользить по льду, это ознаменовало собой осуществление древней мечты. Возможно, это произошло на побережье современного Перу. И этот смельчак решил устремиться на запад. В поисках обетованной земли. Ведь наверняка у них тоже была какая-то религия со своими мифами и легендами, в которых описывалась лежащая на западе обетованная земля. Какая религия без мифов! Хоть в те времена, хоть сейчас. И благодаря своему красноречию первый храбрец-конькобежец сумел убедить достаточное число соплеменников отправиться вместе с ним за море.

И если вдруг окажется, что Тихий океан не покрывался льдом на продолжительное время, в чем я лично сомневаюсь, вполне могли случаться сравнительно кратковременные похолодания, ученые их просто проморгали. Достаточно одной или двух по-настоящему холодных зим. Я имею в виду — исключительно холодных. Ужасно холодных. Море замерзло, и отважное первобытное население воспользовалось этим обстоятельством, чтобы пересечь море на коньках. О'кей! Может быть, это и маловероятно. Но стоит ли начисто исключать такую возможность? Вправе ли мы исключать, что это могло произойти? Я считаю — нет, не вправе!

Сидя в трамвае, по дороге домой, я вспоминаю, что забыл проверить фольклорные корни мелодий, в которых слышен звон скользящих по льду коньков. Ничего, еще успеется! Должен сказать, что я доволен собой. Хотя правильность моей теории и не получила еще окончательного подтверждения, однако я не нашел ничего, что подрывало бы ее или окончательно перечеркивало. А если моя теория окажется совсем никуда не годной, я, скорее всего, быстренько придумаю новую. Главное сейчас — удержаться на гребне волны. Ассоциативное мышление цветет небывало пышным цветом. Я чую, с минуты на минуту у меня могут возникнуть новые теории. Мне предстоит найти доказательства. Сделать открытия. Трамвай — это лишь первое из транспортных средств в начале великого путешествия. Такое вот у меня ощущение.

К моему возвращению мама успела слазить на чердак и откопать там мои характеристики за начальную школу. Мама хочет укрепить во мне уверенность в собственных силах перед тем, как я возьмусь за решение предстоящей великой задачи. Вот какой молодец у меня мама! Непоколебимо тверда, когда надо меня поддержать.

На меня произвело большое впечатление, что она сохранила эти характеристики. Они показывают, в чем состоит моя сильная сторона. А я-то и позабыл. Начальные классы были, похоже, блистательным временем в моей жизни. И вот они возвращаются. Надо держаться того, что у тебя лучше всего получается.

Особенно хочу обратить внимание на то, как оценивали преподаватели мои успехи по предмету О-цикла — по циклу занятий общеориентировочного характера, того О-цикла, который выступает в роли флагмана всех остальных учебных предметов! В этом цикле элегантно и познавательно слиты воедино сведения о природе и обществе. Теперь этот предмет называется, кажется, как-то иначе. Департамент образования придумал для него новое название. Лучше бы оставили его О-циклом. Не без благоговения я сажусь за чтение моей характеристики по О-циклу.

«Отчет о развитии и работе, проделанной в школе» — написано вверху страницы. Тронхеймская коммуна. Начальная школа. Это тоже написано. Мой учитель Свейн-Отто Скьервольд потратил время, чтобы изложить в письменном виде свое суждение о моих способностях. При мысли об этом я растрогался чуть не до слез. Подумать только, он специально думал обо мне, чтобы составить свое суждение о том, что я говорил, как формулировал свои мысли и все такое прочее! Я цитирую характеристику, которую он дал мне по окончании учебного года в пятом классе. Справка датирована 8 июня 1981 года. О-цикл: «Эрленд работает очень хорошо. Установка позитивная, самостоятельный подход к решению проблем. Проявляет активность и интерес».

И характеристика следующего года. От 8 июня 1982 года. О-цикл: «Отличное старание и результаты. Активность и интерес как в письменных, так и в устных работах».

Еще прибавлено, что я вежлив и вообще во всех отношениях молодец.

Эти характеристики о чем-то говорят. Особенно мне понравилось насчет самостоятельного подхода к решению проблем. Я не исключаю, что именно мне предназначено добиться того, что Норвегия раз и навсегда окажется закрепленной на карте мира.