Каганы рода русского, или Подлинная история киевских князей.

КУКУШАТА ГНЕЗДА СВЯТОСЛАВОВА.

У А. Членова в его хождении «по следам Добрыни» в неимоверном нагромождении фантастических несуразиц есть, в частности, и такая мелкая, однако настолько любопытная, что невозможно пройти мимо нее. Разумно отметая братьев Рюрика как фигуры вымышленные, Членов тем не менее традиционно сохраняет его самого в качестве реального персонажа истории Руси, но отказывает в знатности и называет варяжским авантюристом, безродным кондотьером, захватившим новгородский трон и узурпировавшим власть в Новгороде. Да и ладно бы. Ни в молчаливом отождествлении Рюрика Новгородского с Ререком Ютландским, ни в сочинении «биографии» мифического Рюрика, ни в изобретении «истории» не существовавшего в то время Новгорода Великого Членов отнюдь не первый. Да и наверняка не последний. Внимание привлекает другое. Членов неожиданно обвиняет Рюрика-Ререка в узурпации не только новгородского трона, но и «тронного имени, соразмерного княжеству новгородскому». Опустим тот ныне общеизвестный факт, что в Рюриковы времена никакого «княжества новгородского» в природе не было и его размеры соответственно — круглый ноль квадратных метров. Поговорим не о владениях, а об имени «узурпатора».

А. Членов убежден, что безродный авантюрист не мог иметь имя «Ререк», которое он переводит как «могучий славой» и считает присущим только конунгам и ярлам. Не берусь судить, какие имена давали родители детям в предвидении, что те вырастут безродными авантюристами, и присуще ли кондотьеру имя «Ререк», но сам перевод этого имени у Членова не совсем точен. На самом деле Ререк (Hrorekkr[72]) этимологизируется из древнескандинавского языка примерно как «славный повелитель» или «прославленный воитель» и в своем истинном значении действительно смотрится подходящим скорее конунгу, чем простолюдину. Так вот, любопытно то, что перевод Членова «могучий славой», не совсем точный для Ререка с древнескандинавского, оказывается практически точным «переводом» для… Святослава со смешанного готско-славянского. Дело в том, что готское слово свинт, которое в славянских устах прозвучало бы, с учетом назализации гласной, как «свентъ» (с носовым е), означало как раз «сильный, могучий»[73]. Тогда Сфендостлавос Багрянородного в таком комбинированном готско-славянском «переводе» действительно превращается в… «могучего славой». Это имя настолько подходит Святославу, каким мы его знаем из ПВЛ и византийских хроник, что рождает подозрение в том, что «Святослав» не имя от рождения, а прозвище князя. Точнее кеннинг с учетом его предполагаемого германского, по крайней мере по отцу, происхождения.

Наверное для читателя не лишним будет пояснить, что за зверь такой этот кеннинг. Всегда находящаяся под рукой палочка-выручалочка в таких вопросах, Википедия, разъясняет его так: «Кеннинг представляет собой описательное поэтическое выражение, состоящее как минимум из двух существительных и применяемое для замены обычного названия какого-либо предмета или персоны. Пример: «сын Одина» — Тор, «вепрь волн» — корабль, «волк пчел» (то есть Бе-овульф) — медведь», — добавляя к этому, что кеннинги характерны для скальдической поэзии. В более широком плане кеннинги — атрибут германского эпоса, непременный элемент этикета героического повествования. Если «Святослав» — это славянизированный германский кеннинг, то предлагаемое его значение «слава силы» как нельзя более подходит к привычному для нас образу его носителя.

Так мы вплотную подошли к чрезвычайно важному для истории древней Руси вопросу об именах Святослава и его детей по версии ПВЛ: почему у властителей руси с германскими, казалось бы, именами «Игорь» и «Ольга» один сын получает германское имя «Глеб»[74], а другой — славянское «Святослав», и у него из якобы трех сыновей двое тоже имеют славянские имена «Ярополк» и «Владимир», а третий — по-прежнему германское «Олег»?

Собственно, ответ на последний вопрос мы уже знаем. Не было у Святослава никакого сына по имени «Олег», как не существовало в то время и самого такого имени. Был некий древлянский правитель-ольг — потомок ольга руси, пришедшего «в Деревй» то ли из Крыма, то ли из Моравии, то ли еще откуда-то. Может быть, если следовать реконструкциям С. Горюнкова, его настоящее имя было «Малфред», как у всех правителей в его роду. Вряд ли он был сыном Святослава. В любом случае этот «Олег» не сыграл никакой роли в истории днепровской Руси. Поэтому авторы ПВЛ, не особо заморачиваясь, не стали придумывать ему ни имени, ни биографии и сразу убрали с исторической сцены руками Яро-полка. Во всем этом достойно интереса только одно. Здесь мы вновь сталкиваемся с ярким примером так называемого «опрокидывания» современности в прошлое сочинителями наших «летописей».

Суть этого незамысловатого приема заключается в том, что действующим лицам далекого прошлого, реальным, но про которых толком ничего не известно, а то и вовсе выдуманным, автор приписывает широко известные деяния своих современников. Так захваты Киева новгородцами сначала во второй половине X века при Ярополке (поход Владимира Крестителя), а затем в первой половине XI века при Святополке (поход Ярослава Мудрого) «опрокинулись в прошлое» мифическими походами IX века из Новгорода на Киев Аскольда с Диром и Вещего Олега. Точно так же череду братоубийств среди детей Владимира, произошедшую в XI веке фактически на их глазах, сочинители ПВЛ воспроизвели еще раз в прошлом аналогичными убийствами у изобретенных ими же детей Святослава[75]. В результате в ПВЛ Олега, якобы сына Святослава, губит его якобы брат Ярополк, а Ярополка, в свою очередь, убивает якобы брат того Владимир.

Можно предположить, что такой поворот событий был специально введен авторами ПВЛ в процессе «плетения сюжетов». С одной стороны, они конструировали историю Киевской Руси в соответствии с узаконенной веком ранее митрополитом Иларионом генеалогией царствующего дома, в которой у всех властителей Руси имелся один-единственный наследник. С другой стороны, они потихоньку приучали читателя к череде братоубийств, чтобы тому уже не казалось столь отвратительно противоестественной вакханалия резни среди многочисленных отпрысков крестителя Руси, которые, словно кукушата в чужом гнезде, методично и сноровисто выпихивали из гнезда, то бишь самого богатого киевского полюдья, по очереди всех братьев-соперников. И без колебаний приканчивали их, чтобы обезопасить свое царственное «гнездо» в будущем. Толкотня продолжалась, пока в «гнезде» не остался один-единственный «благоверный каган Ярослав-Георгий», последний в идеализированной илларионовой цепочке единственных и потому абсолютно легитимных наследников власти над Русью. Тут можно было бы провести параллель и с «Десятью негритятами» А. Кристи, если бы этот последний оставшийся в живых кукушонок подобно судье Уоргрейву лишил бы жизни и себя. Но Ярослав не последовал сюжету «Негритят». Не читал он детективов, да и револьвер отыскать ему было трудновато.

Исключив не существовавшего в природе сына Олега, мы остаемся один на один с загадкой появления в среде руси первых славянских имен — самого Святослава и записанных авторами ПВЛ ему в сыновья Ярополка и Владимира.

Если «Святослав» — имя от рождения, то дать его сыну могла только мать-славянка. Например, ольга Прекраса, она же великая княгиня Ольга ПВЛ, но мы так и не знаем, славянка ли она и, кроме того, действительно ли была Святославу матерью, а не мачехой или теткой. Помимо ольги Прекрасы нам предположительно известна только одна высокородная славянка того времени — мельком упомянутая в договоре Игоря 945 года некая Предслава. Может оказаться принципиально важным, что у нее, как и соседствующего с ней в договоре какого-то Володислава, общий со Святославом второй компонент имени «-слав». Это наводит на мысль о родовом характере этого компонента (подобно «Малу» в готской династии древлян) и, следовательно, близком родстве всей троицы. Отсюда буквально один шажок до предположения, что Святослав был сыном Володислава и Предславы. Или хотя бы Игоря и Предславы, если не лишать признаваемого греками отцовства Игоря. Впрочем, одно может не исключать другого, если Игорь и Володислав — два имени одного и того же лица. Но о такой возможности поговорим чуть позже.

В свое время В. Татищев высказывал предположение, что Предслава была женой Святослава. В принципе, конечно, это возможно. Но не жена же давала имя мужу, а кто-то ведь должен был дать Святославу славянское имя! Кроме того, общий компонент «-слав» у Володислава, Предславы и Святослава склоняет скорее к их кровному родству, а не свойству.

Если же «Святослав» не имя, а кеннинг со значением «славный силой», то таковой мог появиться только в дружинной среде, причем смешанной германско-славянской. Тогда следует признать, что войско Святослава в значительной степени состояло из славян, что, впрочем, следовало бы предположить без всяких этимологий из самых общих соображений. Как мы теперь знаем, Святослав отправлялся в свои славные походы на хазар и болгар не из Киева, а из Крыма, и трудно себе вообразить, что он смог бы набрать свою сокрушившую Хазарский каганат и потрясшую Византийскую империю армию только из крымской руси, отнюдь не многолюдной изначально, да к тому же основательно прореженной войной с хазарами и византийцами. Между тем археологи единодушны в том, что в Крыму X века еще нет никаких следов славян.

Появление массы славян в окружении Святослава можно было бы объяснять присоединением к нему Свенельда с его древлянами и уличами. Однако славянство древлян мы уже поставили под сомнение, а славянство (да и само существование, удостоверяемое только ПВЛ!) уличей вряд ли можно считать доказанным фактом. Наконец, не славянское это дело выдумывать кеннинги. Тем более свенельдовым славянам — кеннинг Святославу. Более вероятным кажется предположение, что воинский контингент Святослава существенно пополнился славянами уже непосредственно на Дунае, Вот только вряд ли болгарами, как фантазирует С. Скляренко в своем романе «Святослав», изобилующем трогательными примерами беззаветной взаимной братской любви между пришлыми восточными и местными южными славянами. В отличие от пылавшего любовью к братьям-славянам героя романа Скляренко настоящий Святослав с настоящими болгарами не братался, а воевал, воевал по-настоящему и по ходу войны попавшихся ему под горячую руку местных славян вешал и распинал без разбору и без счета, целыми городами, не щадя ни женщин, ни детей. В конце концов в Доростоле он казнил даже присоединившихся к нему представителей антивизантийски настроенной болгарской знати. Нет, болгары не смотрятся в качестве массовых волонтеров его ополчения.

Однако наверняка на северном берегу Дуная еще оставалось немало славян, бывших моравских подданных, частично покоренных венграми, частично вообще «бесхозных», которые с радостью присоединились бы к кому угодно ради военной добычи и клочка земли. В этом плане, по-моему, следует обратить внимание на слова самого Святослава в ПВЛ. Вынужденно соглашаясь на капитуляцию под Доростолом, Святослав так объясняет ее необходимость своему войску: «Заключим же с царем [императором Цимисхием. — В. Е.] мир: ведь они уже обязались платить нам дань [эта дань — очередная бессовестная ложь сочинителей ПВЛ, победители побежденным даней не платят. — В. Е.], — того с нас и хватит. Если же перестанут нам платить дань, то снова из Руси, собрав множество воинов, пойдем на Царьград». То, что в этой сентенции имеется в виду днепровская Русь, заставляет усомниться сам Святослав. Непосредственно перед этим он признает, что «Русская земля далеко» и поэтому на помощь оттуда рассчитывать не приходится. А кроме того, он еще раньше признавался, что с днепровской Руси рассчитывает получать «меха и воск, мед и рабов». Рабов, не воинов. Поэтому более вероятно, что сам Святослав, если бы он на самом деле где-то когда-то говорил своим людям что-либо о собирании множества воинов для новых походов, то имел бы в виду не далекую поставляющую меха, мед и рабов днепровскую Русь, не столь же далекий и отнюдь не изобилующий человеческими ресурсами Крым, а именно дунайское левобережье, тамошних славян. Русь, в смысле Киевской Руси, в его речи стала подразумеваться в интерпретации сочинителей ПВЛ, которые ничтоже сумняшеся приписывали своим персонажам угодные самим сочинителям мысли и действия и даже очень любили вкладывать им в уста собственные слова в виде прямой речи.

Нельзя исключить и возможность того, что в те времена в Подунавье существовала какая-то иная Русь. Кто знает, куда растеклись и где осели остатки крымской руси Игоря после учиненного ей хазарами и греками разгрома? В версии Т. Пешины какая-то русь объявилась в Моравии. И тут нельзя пройти мимо очередного временного совпадения. В середине X века, когда появляются первые сообщения о Киеве в трактате Багрянородного «Об управлении империей» и «Киевском письме», одновременно с ними персидский географ аль-Истахри впервые говорит о трех «разрядах» руси: Куябе, Славии и Арте (Артании).

Два первых «разряда» традиционно соотносятся историками с Киевом и Новгородом. Относительно Арты единого мнения нет, но я считаю возможным соотнести эту Арту с Крымом[76]. Что же касается Славии, то ею, вопреки общепринятому мнению, не мог быть Новгород, который в середине X века еще физически не существовал. Гораздо более, на мой взгляд, разумно соотнесение Славии аль-Истахри, которую тот считает самым далеким «разрядом» руси, с Поду-навьем, где, кстати говоря, располагает Славию, то есть славянскую «прародину», наша ПВЛ. Именно славянское левобережье Дуная, предположительно Славия аль-Истахри, могло в то время предоставить Святославу практически неистощимый рекрутский контингент для реализации его амбициозных планов. Может быть именно оно так притягивало к себе Святослава, что тот бросил фактически завоеванную Болгарию и вернулся к Дунаю, потом, выкуриваемый Цимисхием, до последнего не хотел уходить из Доростола и, наконец, если верить ПВЛ, небольшой болгарский городок Переяславец Дунайский, а не столичные, но далекие от Дуная Плиску и Преслав (и уж конечно не Киев!) называл серединой своей земли.

Кроме того, Святослав еще до болгарской кампании успел покуролесить по заселенным славянами землям Северного Причерноморья. Чего стбит один его хазарский рейд. Позднее, непосредственно перед походом в Болгарию, как считал В. Татищев, Святослав поднимался вверх по Днестру на соединение с венграми. Там и тогда к нему вместе с венграми могли примкнуть приднестровские славяне. Но не приднепровские. Похождения Святослава на Волге, Дону и Тереке косвенно удостоверяют арабские авторы. Военные действия на Дунае подробно описаны византийцами. И только с Днепром биография Святослава пересекается единственно в ПВЛ, что настораживает само по себе. Там этих не внушающих доверия пересечений всего два, и оба как-то мельком: освобождение Киева от печенежской осады да гибель на днепровских порогах. И то и другое — далеко не факты. И то и другое не доказуемо. Хотя и не опровергаемо. Но то и другое в изложении ПВЛ так напичкано несуразностями, что многократно усиливает априорное недоверие к ПВЛ.

Печенежскую осаду с Киева сначала в отсутствие Святослава снимает воевода Претич, а героический князь поспевает к шапочному разбору. Причем, заметим, печенеги бегут врассыпную не от атаки дружины Претича, а от одного имени Святослава, от слуха о его приближении. А чуть позже на днепровских порогах те же печенеги почему-то не думают бежать не только от имени, но и от самого грозного князя, а преспокойненько дожидаются его и убивают не дрогнувшей рукой. Получается, Святослав с «малой дружиной» только одним своим именем гонит взашей печенегов от Киева, а во главе своей возвращающейся из Болгарии закаленной в боях десятитысячной армии настолько их боится, что остается на тяжелейшую зимовку на Белобережье, лишь бы избежать встречи с ними. Однако после зимовки все-таки прет на рожон вверх по Днепру с уже ослабленным голодовкой и поредевшим войском, хотя, как показывает пример Свенельда в самой ПВЛ, был безопасный сухопутных путь в Киев. И, кроме того, была, это-то мы теперь знаем точно, старая надежная база в Крыму, где можно было придти в себя и отдохнуть от ратных трудов! Ан, нет, Святославу зачем-то всенепременно понадобилось в нелюбый ему Киев.

Но мы отвлеклись от имен первых владык руси.