Плеханов.

4. Во время первой русской революции.

23 Января 1905 года (по новому стилю) во всех швейцарских газетах появились сообщения о расстреле рабочей демонстрации в Петербурге. Под заглавием «Революция в России» печатались корреспонденции о бесчинствах, творимых полицией и царскими войсками, о рабочих демонстрациях, о священнике Гапоне и т. д.

Вся русская политическая эмиграция, взволнованная этими сообщениями, ожидала новых сведений. Большевики намеревались устроить по этому поводу совместный митинг социал-демократов. Но меньшевики нарушили условия соглашения, и большевики во главе с Лениным ушли из зала Гандверк, где было назначено собрание.

Плеханов был, как никогда, воодушевлен. Он занялся сбором средств на нужды революции.

В первые же дни после Кровавого воскресенья он написал статью, в которой изложил свои мысли о тактике партии в новых условиях. Эта статья называлась «Врозь идти, вместе бить!». Плеханов писал, что идея о революционной борьбе была еще в программе группы «Освобождение труда» и что в России нельзя добиться победы мирными средствами, как это считают некоторые западные социал-демократы. Он утверждал, что после 9 января не может быть вопроса — неизбежно ли восстание — его надо готовить, чтобы пролетариат победил в этой борьбе. Что для этого нужно? Плеханов отвечает таким образом:

Во-первых, необходимо, чтобы «народ был вооружен не церковными хоругвями и не крестами, а чем-нибудь более серьезным и действенным» (1—XIII, 191).

Во-вторых, считал Плеханов, пролетариату необходимо обрести себе союзника в оппозиционных слоях населения. Он пишет: «Кто борется, тот хочет победить. Кто хочет победить, тот должен соблюдать те условия, от которых зависит победа. Удача вооруженного восстания зависит от сближения революционеров с «обществом». Поэтому сторонники вооруженного восстания должны сближаться с ним. Повторяем, это вовсе не значит, что мы должны прятать в кармане свое знамя или сливаться с какими-нибудь другими партиями. Врозь идти, вместе бить — только это и нужно» (1—XIII, 194).

Речь шла о либеральной буржуазии, которую Плеханов ошибочно считал союзником пролетариата в демократической революции, забывая вместе с тем о таком подлинном союзнике рабочего класса, как крестьянство.

В-третьих, Плеханов пишет о необходимости дезорганизовать силы неприятеля, например, «изъять из обращения» гражданское, полицейское и военное начальство. Для этого придется применить террор. И Плеханов считал, что террор в период революции — это целесообразный прием борьбы.

Плеханов призывал развернуть агитацию в массах народа: «От нас зависит ускорить политическое воспитание нашего пролетариата, который… стряхивает теперь с себя политическую дремоту и который не может пошевелиться без того, чтобы не задрожал абсолютизм; от нас зависит сделать так, чтобы ненависть к самодержавию все шире и шире разливалась в народной массе и тем более и более подготовляла ее для вооруженного восстания против него» (1—XIII, 197).

Плеханов говорил о возможности победы революции, хотя и предупреждает о предстоящей борьбе и трудностях. «Нам надо развязать революцию, — сказали мы, — и подготовить победу, — прибавим мы теперь. Трудна эта задача… Но нам надо разрешить ее. Поэтому мы должны с удесятеренной энергией работать над ее разрешением. И мы разрешим ее, потому что обязаны ее разрешить. История не ждет…» (1—XIII, 197).

Плеханов писал это в первые дни после событий в Петербурге, в начале февраля 1905 года. И вместе с тем он поддерживал меньшевистскую тактику «выжидания» в процессе революции, которую проповедовали лидеры меньшевиков, в частности Мартов.

По поводу этой статьи Плеханова В. И. Ленин замечал: «Расшаркиваясь перед автором передовицы № 85 (Мартовым. — Авт.), Плеханов по существу дела целиком опровергает его и проводит именно те взгляды, на которых настаивал всегда «Вперед» (газета большевистской партии. — Авт.). В добрый час! Только посчитайтесь еще родством с Мартыновым (ярый оппортунист, против которого Плеханов выступал на II съезде РСДРП. — Авт.), почтеннейший диалектик… Бедный Плеханов, долго еще придется ему выпутываться из того хлама, который припасен одобренными всей (?) редакцией брошюрами Троцкого, Мартынова, Рабочего и Аксельрода!»[60].

В. И. Ленин, говоря о редакции новой «Искры», не случайно поставил в скобках вопрос, ибо и до него дошли слухи о разногласиях Плеханова с остальными членами редакции. Как раз в это время эти разногласия дошли до степени разрыва. В марте 1905 года вышел первый номер журнала, который Плеханов начал издавать на свои деньги и в котором печатались только его статьи. Журнал так и назывался «Дневник социал-демократа Г. В. Плеханова». Печатался он в Женеве, но первые номера были переизданы в Петербурге уже в конце 1905 — начале 1906 года издательницей революционной литературы Марией Александровной Малых.

С 25 апреля по 10 мая 1905 года в Лондоне проходил III съезд РСДРП, созванный большевиками. Плеханов яростно выступал против его созыва. По его настоянию Совет партии принял решение о том, что делегаты, прибывающие из России, под угрозой исключения из партия должны отказываться от участия в съезде, который созывает часть партии — большевистские комитеты. Плеханов написал «Открытое письмо ко всем членам РСДРП», где он вопреки истине утверждал, что предстоящий съезд — незаконный (1—XIII, 212–213). Он отказался принять участие в работе III съезда, на котором были выработаны стратегический план и тактическая линия партии российского рабочего класса в условиях первой народной революции в России.

Меньшевики, в свою очередь, созвали в Женеве так называемую первую общерусскую конференцию партийных работников и пересмотрели в оппортунистическом духе решения 11 съезда партии. На приглашение принять участие в конференции Плеханов сначала ответил отказом, но потом все же участвовал в ней.

После окончания работы Женевской конференции меньшевиков ее решения были присланы Плеханову, как председателю Совета партии. Ознакомившись с ними, Плеханов вызвал к себе Любовь Исаковну Аксельрод. Она была приглашена редактором в новую «Искру», много писала, тяготела к философской тематике. Часть своих статей Любовь Аксельрод подписывала псевдонимом «Ортодокс», который стали прибавлять к ее фамилии, чтобы не путать ее с Павлом Аксельродом.

Она впервые видела Плеханова таким возбужденным:

— Любовь Исаковна, я больше не могу дышать тем воздухом, которым приходится дышать всякому, принадлежащему к меньшинству.

— Но что случилось нового, Георгий Валентинович?

— Вы посмотрите-ка решения этой Женевской конференции. Они ведь нанесли смертельный удар центральным учреждениям нашей партии, созданным 11 съездом.

Плеханов передал ей листки, на которых были отчеркнуты места, вызвавшие его особенное негодование. Любовь Исаковна просмотрела эти места и спросила:

— Что же вы решили теперь делать?

— Я написал заявление в редакцию «Искры». Вот оно, почитайте. Как видите, я выхожу не только из «Искры», но и из Совета партии, который ведь фактически уничтожен, раз партия разорвана теперь на две части. Но еще не решил, как выйти: с шумом или без шума. Что вы думаете?

— Я советую, Георгий Валентинович, исходя из интересов партии, выйти без шума.

— Да я тоже склоняюсь к этому. Пошлю краткий вариант письма, всего несколько строк. Я предлагаю вам выйти из редакции одновременно со мной.

— Конечно, Георгий Валентинович, я сразу же составлю подобное вашему заявление и пошлю его Мартову.

На заявлении Плеханова о выходе из редакции и Совета партии, опубликованном в «Искре», стоит дата — 29 мая 1905 года. Этим кончается полуторагодовой период непосредственного сотрудничества Плеханова с Мартовым, П. Аксельродом, Потресовым и другими, хотя и не кончается его меньшевизм, в котором он занимал «особую позицию». Разойдясь с лидерами меньшевиков, Плеханов продолжал выступать против большевиков. Теперь Плеханов часто пишет и говорит, что он стоит «вне фракций», что его взгляды остались такими же, какими были во времена группы «Освобождение труда». «Кто в самом деле интересуется моей литературной деятельностью, — а я прежде всего литератор, — тот знает, что мое миросозерцание остается неизменным с тех пор, как я сделался марксистом в начале восьмидесятых годов прошлого века… — писал он. — Что же касается, в частности, моих тактических взглядов, то и они остаются неизменными с того времени, как вышли в свет главные издания группы «Освобождение труда». Это утверждение Плеханова спорно и во многом неверно. Если в философско-мировоззренческих вопросах Плеханов и в период после 1903 года оставался в основном на позициях диалектического и исторического материализма, хотя и допускал серьезные ошибки, то в вопросах политики и тактики он в период своего меньшевистского грехопадения во многом отошел от революционных марксистских позиций. Иногда по вопросам стратегии и тактики партии он поддерживал большевиков, например в борьбе с ликвидаторами, но главным образом держался меньшевистской линии, не замечая неудобства, ложности такого «сидения между двух стульев».

Из суждений Плеханова видны причины, приведшие в конце концов его к политической трагедии. Однобокое увлечение литературной, чисто теоретической деятельностью, недооценка практической, организационной и политической работы в массах, присущие Плеханову, как я многим другим лидерам партий II Интернационала, мешали ему стать политическим вождем российского пролетариата. Пагубно сказалась и долголетняя оторванность от революционного движения в России. Плеханов нередко ошибочно представлял характер движущих сил русской революции (преувеличение роли либеральной буржуазии в революции, непонимание значения союза рабочего класса и крестьянства и т. д.), некритически относился к опыту и догматическим взглядам лидеров социал-демократических партий Запада (особенно германской социал-демократии), которые все в большей мере оказывались под влиянием оппортунизма.

П. Н. Лепешинский писал о Плеханове: «Его огромному диалектическому уму не хватало живых впечатлений от той российской действительности, которая выявлялась в процессе быстрого роста в России капитализма в 90-х и последующих годах со всеми последствиями этого обстоятельства. Пока факты этой действительности укладывались в рамках схем марксистской теории развития, великолепный марксист Плеханов был на высоте своей задачи пролетарского «учителя жизни». Когда же жизнь бесконечно осложнилась и для правильно функционирующей диалектической мысли пролетарского вождя данной страны живые, непосредственные впечатления от этой сложной жизни были столь же необходимы, как нища для организма, Плеханов как раз оказался слаб в этом отношении. И это, конечно, не его вина, а его беда — великий трагизм его жизни».

Вынужденный долголетний отрыв от русской действительности, ориентация на традиционные формы и методы западноевропейского рабочего движения мешали ему видеть новые формы революционной борьбы пролетариата в России и других странах мира, правильно оценить принципиально новые процессы в общественной жизни. К этому прибавилась еще длительная болезнь, изнурявшая его силы и затруднявшая живое общение с революционными деятелями. Плеханов, который неоднократно писал о творческом характере марксизма и в ряде своих работ предшествующего периода разрабатывал положения марксистской теории, не мог пойти дальше, не мог отказаться от устаревших положений и выводов II Интернационала, развить марксистское учение применительно к условиям новой эпохи, к новым требованиям революционной борьбы.

Плеханов внимательно следил за экономической литературой, раскрывающей процесс развития монополий, и писал о влиянии этого развития на экономику и политику капиталистических государств, на взаимоотношения пролетариата и предпринимателей. Еще в 1900 году Плеханов написал предисловие к русскому переводу брошюры английского экономиста Генри В. Макрости «Рост монополий в английской промышленности». В этом предисловии Плеханов высказывает мысль о том, что монополии являются не случайным фактом, а закономерностью предшествующего этапа капитализма, его «естественным и неизбежным плодом», подчеркивает, что развитие монополий усиливает эксплуатацию пролетариата. Он критикует точку зрения буржуазных экономистов, утверждавших, что монополии поведут к улучшению взаимоотношений между работодателями и рабочими. Однако у Плеханова ни в то время, ни позднее не было работ, в которых он проанализировал бы переход домонополистического капитализма в стадию империализма. Он не понял характер этой новой эпохи, не раскрыл сущности империализма, не признал возможности и необходимости победы социалистической революции первоначально в нескольких или даже в одной отдельно взятой стране, особенно такой, как Россия.

Ленину принадлежит великая заслуга раскрытия экономических, социальных, политических особенностей империалистической стадии капитализма, законов его развития. Именно исходя из этих особенностей, Ленин сделал вывод о необходимости изменения стратегии и тактики партии пролетариата в XX веке по сравнению с тактикой эпохи домонополистического капитализма. Творчески развивая марксизм, Ленин по-новому поставил вопрос о движущих силах революции в России, о гегемонии пролетариата в демократической революции, о возможности и необходимости победы социалистической революции первоначально в одной стране.

Плеханов же в своих статьях в период революции 1905–1907 годов исходил из устаревшей схемы революции, принятой теоретиками II Интернационала.

Он не раз признавал, что пролетариат — решающая сила не только социалистической, но и буржуазной революции. Но от правильного решения этого коренного вопроса в период группы «Освобождение труда» и старой «Искры» Плеханов отступил после 1903 года и призывал социал-демократов к ошибочной тактике. Ошибка его заключалась в неверной трактовке вопроса о гегемонии пролетариата в революции и о его союзниках.

Плеханов понимал значение привлечения крестьянства на сторону революции. Рассказывая о крестьянских бунтах, он подчеркивал: «…мы сделали бы страшную, непоправимую ошибку, если бы остались равнодушны к начинающемуся теперь революционному движению в деревне. Как партия пролетариата, как представители самого революционного класса в нынешней России, мы обязаны поддерживать это движение, как обязаны мы поддерживать всякое прогрессивное движение, направляющееся против существующего у нас порядка вещей» (I—XIII, 247).

В конце этой фразы и заключается основная ошибка Плеханова в трактовке стратегии и тактики партии в революции 1905 года. Движение крестьянства — подлинного союзника рабочего класса — ставится на одну доску с любым оппозиционным движением, направленным против самодержавия, то есть с либеральной буржуазией, с имущими классами угнетенных царизмом народов. Он утверждает, что победа революции в России зависит от поддержки пролетариата «обществом». А под этим внеклассовым определением он подразумевал буржуазные и мелкобуржуазные элементы и выходцев из них — интеллигенцию, студенчество, офицерство и т. д. Отсюда вытекало неправомерное преувеличение роли либеральной буржуазии в освободительном движении и, наоборот, затушевывание революционной роли крестьянства, отнесение ее к более отдаленному будущему. В своих выступлениях Плеханов пытался доказать, что, «…несмотря на антипролетарскую и антиреволюционную точку зрения, либеральная буржуазия может, своей оппозицией правительству, принести пользу революционному пролетариату и что, вследствие этого, мы поступили бы вопреки прямому и очевидному интересу революции, если бы раз и навсегда повернулись спиной к этой буржуазии, сказав себе и другим, что от нее решительно нечего ждать теперь для дела свободы» (1—XIII, 345–346).

Плеханов считал, что после того, как будут вырваны уступки у самодержавия, необходимые буржуазии, и ее оппозиционное настроение исчезнет, только «тогда на смену буржуазии на историческую сцену выйдет другой деятель… крестьянство… Переход помещичьих земель в руки крестьянства не сделает этих последних социалистами… но он сделает их решительными революционерами. А этого достаточно для того, чтобы мы не опасались за судьбу русской революции. Революционному пролетариату, поддерживаемому революционным крестьянством и имеющему все основания рассчитывать на поддержку международного пролетариата, не страшны будут ни «внутренние» враги, ни внешние…» (1—XIII, 349).

Проявившаяся здесь недооценка значения союза рабочего класса с крестьянством и, наоборот, преувеличенные надежды на использование оппозиционных настроений либеральной буржуазии, на ее значительную роль в революции могли бы привести к изоляции пролетариата в буржуазно-демократической революции.

Неверная позиция Плеханова в период революции 1905–1907 годов выросла на основе его неправильной схемы расстановки классовых сил в российской революции. Ленин посвятил их разбору специальную статью «Как рассуждает т. Плеханов о тактике социал-демократии?».

Владимир Ильич писал в этой статье: «К чему сводится вся теперешняя тактика тов. Плеханова? К раболепству перед успехом кадетов, к забвению громадных отрицательных сторон их теперешнего поведения, к затушевыванию реакционности кадетов по сравнению с революционным элементом буржуазной демократии, к затемнению сознания рабочих и крестьян, способных верить в «ходатайства» и в игрушечный парламент»[61].

Партия большевиков во главе с В. И. Лениным разработала стратегию и тактику партии в буржуазно-демократической революции, которая принципиально отличалась от оппортунистической схемы меньшевиков Плеханова. Главная идея этой революционной линии — гегемония пролетариата в революции. Ленин писал: «Пролетариат должен провести до конца демократический переворот, присоединяя к себе массу крестьянства, чтобы раздавить силой сопротивление самодержавия и парализовать неустойчивость буржуазии»[62].

Он подчеркивал, что победоносным борцом за победу в революции пролетариат «может оказаться лишь при том условии, если к его революционной борьбе присоединится масса крестьянства»[63].

Кто будет главным союзником пролетариата в революции — вот вопрос, ответ на который по-разному давали партия большевиков во главе с Лениным, с одной стороны, меньшевики, в том числе Плеханов, — с другой.

Плеханов допускал в то время серьезные ошибки и в отношении к таким «деятелям», чуждым революционному рабочему движению, но примазавшимся к нему, как Гапон. Вскоре после расстрела рабочих в Петербурге, в конце января, к Плеханову в Женеве пришел неизвестный мужчина. Дверь ему открыла служанка Плехановых Филомен.

Георгий Валентинович, — сказала встретившая гостя Любовь Аксельрод, — разрешите представить — Георгий Гапон.

— Здравствуйте, здравствуйте, — обратился к Гапону Плеханов. — Мы ваши портреты каждый день видим во всех книжных магазинах, столько слышали о вас и очень рады познакомиться.

— Я к вам к первому, сразу с вокзала.

— Георгий Аполлонович, пойдемте в столовую. Вы, наверно, голодны, раз с поезда. Да и моя жена сейчас освободится от приема гостей и рада будет с вами познакомиться.

За столом произошел интересный разговор. Гапон рассказывал о шествии рабочих к дворцу, о расстреле демонстрации. Когда присутствующие стали возмущаться жестокостью царя, он сказал:

— Великие перевороты в истории не обходятся без крови, без жертв.

Плеханов пытался выяснить политические взгляды Гапона, но убедился, что он очень слабо разбирается во многих вопросах, а о социал-демократии имеет самое нелепое представление. Плеханов был несколько разочарован в «герое».

Вскоре стало известно, что Георгий Гапон примкнул к эсерам. Но он все же несколько раз приходил к Плеханову.

Однажды между ними — Плехановым и Гапоном — произошел следующий диалог. Увлекшись спором о содержании программ эсеров и социал-демократов, Гапон в раздражении заявил Плеханову:

— Социал-демократы только мешают рабочему движению. Надо бы их свести на нет.

Сказал и сам испугался, увидев сверкнувшие гневом глаза собеседника.

— Ну, батюшка, царское правительство не может нас уничтожить, а вам, эсерам, это тем более не удастся. Если вы вступите в борьбу с русской социал-демократией, то совершите целый ряд непоправимых, а следовательно, непростительных ошибок.

Гапон ушел в этот вечер раньше обычного. А Плеханов удивлялся теперь, после близкого знакомства, как этот пустой и невежественный человек смог стать, хоть и на время, вожаком части питерских рабочих.

Летом этого же года Гапон пришел к Плехановым проститься. Он таинственно. сообщил, что нелегально уезжает в Россию. Его пригласили ужинать. Плеханов познакомил Гапона, конечно под вымышленной фамилией, с их гостьей — сестрой жены Н. Баумана, О. П. Саниной.

— Ольга Поликарповна только что вернулась из России, она была в Саратове и сейчас рассказывала нам, как там отнеслись к известию о Кровавом воскресенье, — обращаясь к Гапону, сказала Розалия Марковна.

— Ну и что там говорили о Гапоне? — спросил он.

— Разные мнения. Вначале все восхищались, портреты распространяли, а теперь относятся по-иному.

— Почему же? — спросил Плеханов, несмотря на сердитые взгляды хозяйка дома, которая хотела прекратить этот неприятный для гостя разговор.

— Потому, — продолжала, ничего не подозревая, Ольга, — что он связан с Зубатовым и его организация «Собрание русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга» каким-то образом поддерживается полицией.

— Вы плохо знаете сей предмет, милая барышня, — забеспокоился Гапон, а Ольга Санина, начав догадываться, кто ее собеседник, прекратила опасный разговор.

Когда Гапон ушел, Плеханов долго еще расспрашивал ее о том, что она слышала об этом обществе.

— Ну уж ну, мы-то считали Гапона невежественным, легкомысленным, но что он еще и провокатор — этого не думали.

Вскоре Гапон дал интервью одному из редакторов парижской газеты «Matin», где он называл Витте «единственным значительным человеком» в России и призывал революционеров «найти связующую с ним точку соприкосновения».

Только тогда Плеханов «раскусил» Гапона.

Прочитав его интервью, Плеханов написал гневное письмо в редакцию «Humanit?», в котором рассказал французским социалистам, как Гапон сеет раздор в среде петербургских рабочих. Он писал, что тактика Гапона «сводится к созданию в среде русского пролетариата своего рода лейб-гвардии для г. Витте, лейб-гвардии, которую можно было бы противопоставить социалистическому «течению». Международная социал-демократия не может одобрить такую тактику и не может доверять человеку, ее практикующему».

И действительно, в марте 1906 года Гапон, который еще год назад стал агентом охранки, был разоблачен и казнен группой эсеров, которые до этого слепо ему верили. Вскоре Плехановы узнали историю предательства и бесславной гибели священника Георгия Гапона, авантюриста и провокатора, выплывшего на гребне революционных событий России.

Совсем другая встреча произошла в августе 1905 года. Накануне этого визита Плеханов напечатал во втором номере «Дневника социал-демократа» заметку, где он писал: «Чем дальше идет русская революция, тем очевиднее становится та истина, что для ее победы над старым порядком нужен переход хоть части войска на сторону народа.

Восстание на броненосце «Потемкин» показало всем и каждому, что мысль о таком переходе не заключает в себе ничего фантастического. Оно свидетельствует о том, что рабочие и крестьяне, одетые по приказанию начальства в военную — сухопутную или морскую — «форму», далеко не так недоступны влиянию великих освободительных идей нашего времени, как это могли думать некоторые недостаточно осведомленные сторонники свободы. Оно дало другим частям войска хороший пример, который, наверно, не останется без подражания. И в этом заключается огромное значение восстания на «Князе Потемкине Таврическом». Труден только первый шаг. Честь и слава тем, которые его сделали» (1—XIII, 320–321). Далее Плеханов писал о том, что, с его точки зрения, потемкинцы сделали две ошибки. Он считал, что матросы должны были высадиться в Одессе и возглавить выступление рабочих, снабдить оружием восставших. Кроме того, он указывал, что нельзя было дожидаться прибытия остальной эскадры — «ведь революционные события не ждут, и случай, упущенный сегодня, крайне редко возвращается по желанию упустивших его революционеров» (1—XIII, 321). Плеханов призывал к объединению сил восставших матросов и солдат с революционной народной массой. Эта заметка показывает, что Плеханов, несмотря на скудную информацию, с жадным вниманием следил за развитием революционных событий в России и пытался оценить уроки восстания на броненосце «Потемкин».

И вот однажды на квартиру Плехановых пришли семь человек в матросской форме российского флота. Это были матросы с броненосца «Потемкин».

Сначала они немного стеснялись Плеханова, его жены и дочерей, но вскоре, почувствовав, как рады их приходу, настроились на теплый, дружеский разговор.

За столом матросы рассказывали о ходе восстания, о том, как ведется у них пропаганда.

Несколько раз потемкинцы приходили к Плеханову. Он употребил все свои связи, чтобы найти им работу и жилье.

Среди этой группы матросов большинство были уже немолодые люди, много лет прослужившие на флоте. Их сочный, народный юмор очень нравился Георгию Валентиновичу.

Через некоторое время часть потемкинцев вернулась в Россию, часть осела в Швейцарии и Франции. Самый молодой матрос — Михаил Соломин — остался в Швейцарии. Дочери Плеханова нашли ему комнату, договорились об уроках русского языка и арифметики — Михаил был почти неграмотным. Георгий Валентинович сначала расспрашивал его об успехах в учебе, а потом о жизни в деревне.

В конце 1905 года в России ширился революционный подъем пролетариата. В октябре политическая стачка распространилась на всю страну, крестьянским движением было охвачено более трети территории России. Стремясь спасти самодержавие, царь 17 октября 1905 года «даровал» народу манифест, в котором обещал гражданские свободы и созыв законодательной Думы.

В. И. Ленин, собираясь выехать в Россию, сделал все возможное, чтобы установить контакт с Плехановым. Он отправил письмо в ЦК партии, спрашивая мнение товарищей о вводе Плеханова в редакцию журнала «Новая жизнь». В конце Ленин писал: «Я сделаю еще попытку сблизиться с ним, хотя надежды не очень много»[64].

Одновременно Владимир Ильич написал Плеханову большое письмо, убеждая его во имя революции пойти на совместную с большевиками работу. Ленин начинал с обращения: «Многоуважаемый Георгий Валентинович!» Наверно, нелегко ему было выбрать форму обращения. Ведь в течение ряда лет в неофициальной переписке Ленин и Плеханов писали друг другу: «дорогой».

И далее: «Я обращаюсь к Вам с этим письмом, потому что убежден, что вопрос о необходимости объединения социал-демократии уже назрел окончательно, а его возможность имен-но теперь особенно велика. Два повода заставили меня не откладывать дальше прямого обращения к Вам: 1) основание в Питере легальной газеты с.-д. «Новой жизни» и 2) события последних дней. Если даже эти события не приведут очень быстро к нашему возвращению в Россию, то во всяком случае это возвращение теперь совсем, совсем близко, и с.-д. газета дает немедленную почву серьезнейшей общей работы.

Что мы, большевики, страстно желаем работать вместе с Вами, это мне вряд ли нужно повторять Вам. Я написал в Питер, чтобы все редакторы новой газеты (пока их семеро: Богданов, Румянцев, Базаров, Луначарский, Орловский, Ольминский и я) обратились к Вам с коллективной и официальной просьбой войти в редакционную коллегию. Но события не ждут, почта прервана, и я не считаю себя вправе откладывать необходимого шага ради одной, в сущности, формальности. По существу, я вполне и безусловно уверен в общем согласии и радости по поводу такого предложения. Я знаю прекрасно, что все большевики рассматривали всегда расхождение с Вами как нечто временное, вызванное исключительными обстоятельствами. Спору нет, борьба часто увлекала нас на такие шаги, заявления, выступления, которые не могли не затруднять будущего соединений, но готовность объединиться, сознание крайней ненормальности того, что лучшая сила русских с.-д. стоит в стороне от работы, сознание крайней необходимости для всего движения в Вашем руководящем, близком, непосредственном участии, — все это было у нас всегда. И мы все твердо верим, что не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра наше соединение с Вами все же состоится, несмотря на все трудности и препятствия»[65].

Ленин писал о том, что Плеханов на девять десятых согласен с большевиками, что всем известно его сочувствие взглядам большевиков и что тактические разногласия революция сметет с поразительной быстротой. Письмо кончается просьбой согласиться на свидание, ведь оба тогда были в Женеве, и выражением «нашей общей, большевиков, уверенности в пользе, важности и необходимости совместной работы с Вами.

Искренне уважающий Вас В. Ульянов»[66].

Нам неизвестно, ответил ли Плеханов на письмо, но его отношение к предложению Ленина сотрудничать в газете «Новая жизнь» было отрицательным.

Большинство русских политических эмигрантов сразу же после октябрьского манифеста прямыми и кружными путями, с фальшивыми паспортами, а порой и без всяких документов, тронулись в Россию.

Плехановы тоже решили ехать на родину.

Но как раз во время этих сборов Плеханов опять серьезно заболел. Встревоженная жена пригласила крупного специалиста по туберкулезу. Тот категорически заявил:

— Положение серьезное. Я очень опасаюсь, что начался туберкулез горла. Возможно, нужна будет операция. Я бы посоветовал срочно переехать на юг, в Италию или Алжир, но прежде всего необходимо показаться профессору Мермо.

Плеханов, сгорая от нетерпения скорее отправиться в Россию, совсем больной выехал в Лозанну, где жил этот всемирно известный специалист по горловым болезням. Профессор Мермо был неумолим — несколько недель лечения у него в клинике, а потом поездка на курорт в Италию.

Георгий Валентинович вынужден был пойти на компромисс. Он поселился в Монтре, откуда ездил в Лозанну на лечение. В эти дни он жил надеждой, что сумеет быстро справиться с болезнью и через несколько недель будет в России. Но вынужденное ожидание изводило его. 4 декабря 1905 года он писал жене: «Ох! Надо мне ехать. Поедем, невмоготу мне здесь. Меня тянет в Россию. Я теперь точно дезертир, и все мне противно, я даже работать почти не могу, а это редко бывает со мною.

Поедем, а то я с ума сойду. Мое место теперь в России. Завтра я поеду к Мермо, чтобы посоветоваться насчет горла. Будем спешить, а то я дойду бог знает до чего. Право, я теперь кажусь себе дезертиром, а это самая презренная порода людей. Не затем я жил и работал, чтобы сидеть теперь спокойно, когда там идет борьба».

Об этом же Плеханов писал в Петербург и Л. И. Аксельрод (Ортодокс) 5 декабря 1905 года: «Тянет меня в Россию, я испытываю такое ощущение, как будто я дезертировал. Почти не могу работать. Надо ехать» (4—I, 214).

Таким образом, Плеханов оказался оторванным от революционных событий в России. Он ошибочно считал в то время, что нужно отсрочить решительное столкновение с самодержавием, поскольку, как он думал, пока шансов на победу больше на стороне врага. Он писал группе меньшевиков 18 декабря, что понимает, «как трудно сохранить теперь хладнокровие», но предупреждает, что, «если мы теперь проиграем битву, реакция вздохнет свободно». Он еще раз призывает «бить вместе», то есть выступать против царизма вместе с другими «оппозиционными силами», имея в виду российскую либеральную буржуазию.

Именно в это время в Москве разгорелось вооруженное восстание рабочих, которое стало героическим, кульминационным пунктом первой русской революции.

Узнав о поражении Декабрьского вооруженного восстания в Москве, Плеханов писал в декабре 1905 года: «Несвоевременно начатая политическая забастовка (Плеханов имел в виду декабрьскую забастовку. — Авт.) привела к вооруженному восстанию в Москве, в Сормове, в Бахмуте и т. д. В этих восстаниях наш пролетариат показал себя сильным, смелым и самоотверженным. И все-таки его сила оказалась недостаточной для победы. Это обстоятельство нетрудно было предвидеть. А потому не нужно было и браться за оружие» (1—XV, 12).

Ленин резко критиковал Плеханова за это позорное выступление («не нужно было и браться за оружие»), за оппортунистическую позицию в отношении вооруженного восстания. «Только совершенно единичные, не имеющие сторонников в России, социал-демократы (вроде Плеханова) малодушно говорили о декабрьском восстании: «не нужно было браться за оружие». Напротив, громадное большинство с.-д. согласны в том, что восстание было необходимым отпором отнятию свобод, что оно подняло все движение на высшую ступень и доказало возможность борьбы с войском»[67].

Ленин писал о ценности уроков Декабрьского восстания, вооружившего партию опытом подготовки пролетариата к будущим боям с самодержавием, явившегося прологом будущих революций.

В начале января 1906 года, не долечившись, Плеханов вернулся в Женеву. Он получил паспорта и сложил самые необходимые рукописи и книги. Наконец-то был назначен день отъезда в Россию. Казалось, что свидание с родиной, столь долгожданная встреча с революционной Россией, совсем близка. Но пришла телеграмма об аресте Дейча, поступили письма от товарищей, рассказывающие о разгуле реакции, об арестах и преследованиях революционеров. В первых числах января пришло письмо от Засулич из Петербурга: «Дорогой Жорж, в самый день, назначенный Евгением (Л. Г. Дейчем. — Авт.), чтобы ехать к Вам делегатом от нас на международном празднестве, он заболел той болезнью, которая после перерыва с удесятеренной силой свирепствует теперь по всему лицу святой Руси…

Хорошо теперь, что Вы не тут, где эпидемия, но мне же Вас жаль, что не видали Вы «Дней свободы» не на сцене, а в натуре…» Нетрудно догадаться, что речь здесь идет об аресте Дейча и высказывается мнение о нецелесообразности отъезда Плеханова в Россию.

Бывшие политические эмигранты, успевшие приехать в Россию, вновь переходили на нелегальное положение. Заграничные паспорта, добытые Плехановым с таким трудом, оказались ненужными. А перебираться через границу нелегально Плеханов, очень больной в то время, не мог.

К тому же у Георгия Валентиновича вновь обострилась болезнь, и врачи настояли на его немедленном отъезде в более теплые края.

В начале 1906 года Плехановы поселялись в курортном местечке Больяско, недалеко от Генуи. Пансион им помогли подыскать их старые знакомые, эмигрант из Польши Владислав Александрович Кобылянский и его жена Ольга Осиповна Лунц.

Плехановы бывали у Кобылянских, дом которых привлекал своим гостеприимством, и главное — музыкой. О. О. Лунц была прекрасной музыкантшей и часто по просьбе гостей исполняла их любимые вещи.

Георгий Валентинович любил музыку — из западной классики он предпочитал симфонические произведения с революционно-бунтарской программой. Он выделял сонаты Бетховена, особенно Патетическую, его симфонии, в том числе Третью Героическую, а также «Осуждение Фауста» Берлиоза. Плеханов любил и Вагнера, его музыкальные драмы из «Кольца Нибелунгов» — «Зигфрид» и «Гибель богов».

Музыкальные вкусы. Кобылянских были несколько другими. О. О. Лунц высоко ценила произведения своего учителя по Московской консерватории А. Н. Скрябина, о котором она много рассказывала Плехановым. Скрябины тоже жили в Больяско, и в один из вечеров они, Плехановы и Скрябины, встретились. Разговор зашел о революционных событиях в России, о вооруженном восстании в Москве, о правительственных репрессиях. Оказалось, что композитор внимательно следил за событиями на родине, восхищался героизмом революционеров, чем сразу же завоевал симпатии Плеханова.

Гости и хозяева стали просить Скрябина сыграть что-нибудь свое. Александр Николаевич не отказывался, он исполнял подряд свои этюды, вальсы, отрывки из «Божественной поэмы». Ольга Осиповна, которая хотела показать Плехановым талант своего учителя и друга во всем блеске, стала упрашивать его сыграть отрывки из «Поэмы экстаза», над которой в то время работал Скрябин. Исполнение этой вещи привело Плеханова в восхищение. Он горячо благодарил композитора. Скрябин смущенно сказал, что музыка этой поэмы навеяна революционными идеалами и поэтому он решил сделать эпиграфом призыв: «Вставай, подымайся, рабочий народ». Плеханов поддержал это намерение.

С этих пор в течение двух месяцев Плеханов часто встречался со Скрябиным, с удовольствием исполнявшим для него новые отрывки из «Поэмы экстаза». Плеханов полюбил музыку Скрябина. Он однажды сказал:

— Скрябин хочет выразить в своей музыке не те или иные настроения, а целое миросозерцание, которое он и старается разработать со всех сторон. Он считает, что музыка может выражать отвлеченные понятия. Я не согласен с ним, так как считаю, что это невыполнимая задача для искусства. Но это очень сильно расширяет круг его духовных интересов и тем самым значительно увеличивает огромный удельный вес его художественного дарования.

Георгий Валентинович, — спросил Кобылянский, — объясните, какими психологическими путями распространяется влияние философских идей Александра Николаевича на его художественную деятельность.

На это трудно ответить. Но факт этого влияния для меня не подлежит сомнению. И мне сдается, что если музыка Скрябина так полно выразила настроения весьма значительной части нашей интеллигенции в известный период ее истории, то это произошло как раз по той причине, что он был плотью от ее плоти и костью от ее кости не только в области эмоций, но также в области философских запросов и возможных, по условиям времени и среды, достижений.

Александр Николаевич Скрябин — сын своего времени. Видоизменяя известное высказывание Гегеля, относящееся к философии, можно сказать, что творчество Скрябина является его временем, выраженным в звуках.

Уважение к личности Скрябина сложилось у Плеханова во время их долгих философских споров. Скрябин был совершенно незнаком со взглядами Маркса и Энгельса на историю. Плеханов порекомендовал ему литературу и сам много рассказывал об идеях научного социализма. И, несмотря на то, что его собеседник находился под влиянием философского идеализма, разговоры эти обоим доставляли удовольствие.

Когда Розалия Марковна, опасаясь резкости мужа и, с другой стороны, уберегая его от утомления, просила его не говорить со Скрябиным на философские темы, Плеханов ей возражал:

— Есть люди, которые, оспаривая мысль своего противника, не понимают ни ее самой, ни тех доводов, которые он приводит в ее защиту. Споры с такими людьми хуже зубной боли. С Александром Николаевичем, напротив, очень приятно спорить потому, что он имеет способность удивительно быстро и полно усваивать мысли своего противника. Там, где есть совместная работа ума, непременно родится взаимное сочувствие. Вероятно, от этого мы тем более сближаемся с ним, чем более обнаруживается бесконечная сумма наших разногласий.

Во время этих философских споров бывали и курьезные случаи. Как-то раз, гуляя по набережной Больяско, они проходили через мост, переброшенный через высохшую, усеянную камнями речку. Александр Николаевич говорил увлеченно:

— Мы создаем мир нашим творческим духом, нашей волей, законы тяготения для воли не существуют. Я могу броситься с этого моста и не упасть, повиснуть в воздухе.

Плеханов невозмутимо ответил:

— Попробуйте, Александр Николаевич.

Женщины с трудом удержали разгоряченного композитора от рискованного опыта.

Однажды, чудесным весенним утром, Плеханов с самым серьезным видом приветствовал Скрябина:

— Здравствуйте, Александр Николаевич. Такое прекрасное утро. Это мы вам обязаны такой несравненной красотой неба, широким морским простором. Спасибо вам, спасибо.

Скрябин растерялся от неожиданности, но, поняв, что Плеханов подшучивает над его верой в безграничные возможности воли, стал посмеиваться, что, мол, не за что, пожалуйста.

Плеханов в Больяско не только занимался лечением, но и плодотворно работал. Он за эти два месяца написал статьи для № 5 «Дневника социал-демократа», отредактировал перевод и написал предисловие к работе К. Маркса «Теория прибавочной стоимости», которая вышла в Петербурге в 1906 году. Вскоре Плеханов отправился на IV съезд партии, который должен был собраться в конце апреля в Швеции.

Этот съезд вошел в историю России под названием Объединительного. Революционный пролетариат требовал преодоления раскола в рабочем движении. В конце 1905 — начале 1906 года были созданы руководящие центры, в которые вошли на паритетных началах представители большевиков и меньшевиков. Закрепить этот процесс должен был съезд партии. Однако в силу ряда обстоятельств, и в первую очередь многочисленных арестов, результаты выборов делегатов на съезд сложились в пользу меньшевиков. Это предопределило характер работы и резолюций съезда.

Плеханов приехал в Стокгольм прямо из Больяско. Он чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы принимать в работе съезда активное участие. Вместе с Лениным и Даном Плеханов был выбран в бюро съезда и поэтому был председателем во время некоторых заседаний. Он был докладчиком от меньшевиков по главным вопросам повестки дня — по аграрному вопросу, по вопросу об отношении к Государственной думе и о вооруженном восстании.

Во время работы IV съезда партии Плеханов выступал как один из лидеров меньшевиков. Его деятельность на съезде была направлена на усиление антиленинских позиций меньшевиков и способствовала переходу на их сторону части слабо разбиравшихся в политике делегатов.

Позиция Плеханова по всем вопросам политики и тактики партии была тогда неверной и тем самым принесла значительный вред революционному движению рабочего класса в этот исключительно важный период развития революции в России.

Выступая по аграрному вопросу, Плеханов защищал реформистский проект муниципализации земли, предложенный меньшевиком П. П. Масловым, и яростно критиковал разработанный В. И. Лениным проект большевиков, выдвигавший требование национализации земли. Плеханов ошибочно утверждал, что национализация земли возможна только после социалистической революции, а призыв к ней в настоящее время может в случае поражения буржуазной революции и реставрации монархии укрепить позиции самодержавия. Большевики справедливо указывали, что эти опасения Плеханова вызваны его неверием в победу революции.

Ленин исходил из того, что революция в России будет поддержана пролетариатом на Западе и может способствовать победе социалистических революций в других странах. Полную гарантию от реставрации старых порядков может дать победа социалистической революции в ряде стран. «Если же, — говорил Ленин, — поставить вопрос о гарантии от реставрации на иную почву, т. е. если говорить об относительной и условной гарантии от реставрации, то тогда придется сказать следующее: условной и относительной гарантией от реставрации является только то, чтобы революция была осуществлена возможно более решительно, чтобы она была проведена непосредственно революционным классом, при наименьшем участии посредников, соглашателей и всяческих примирителей, чтобы эта революция была действительно доведена до конца…»[68].

В. И. Ленин в эти годы неоднократно критиковал Плеханова, показывал, к чему может привести умаление роли крестьянства и затушевывание предательской политики партии либеральной буржуазии — кадетов (так называемых конституционных демократов), занимавшей, особенно после поражения революции 1905 года, контрреволюционные позиции. Наиболее полно и в концентрированном виде критика оппортунистической линии Плеханова содержится в работе Ленина «Доклад об Объединительном съезде РСДРП»[69].

После IV съезда партии Плеханов заехал в Берлин и Гамбург. Там он пробыл больше недели, познакомился с рабочими организациями, осмотрел Народный дом, беседовал с немецкими социал-демократами. По пути домой Георгий Валентинович заехал в Цюрих и Берн, где выступил с рефератами о съезде, осветив его результаты с неправильных, меньшевистских позиций.

Пробыв несколько дней дома в Женеве, Плеханов, очень утомленный работой на съезде и переездами, не совсем еще оправившийся от болезни, поселился в деревушке Морне, над Женевским озером. Там он опять с головой погрузился в литературную работу.

Итак, в 1905 году, в начале первой русской революции, и после ее поражения, в 1906 году, Плеханов стоял на оппортунистических, меньшевистских позициях. И вместе с тем, характеризуя колебания Плеханова по вопросам тактики и организации, В. И. Ленин говорил: «половина 1906 — начинает иногда отходить от меньшевиков…»[70].

В дни относительной свободы печати в России Плеханов получал массу предложений с просьбой разрешить переиздать его старые работы и дать для публикации новые. Еще в середине 1905 года было задумано издать Сочинения Г. В. Плеханова. Активное участие в их подготовке принимали Л. И. Аксельрод и А. К. Пайкес (Соколов), который в тот период помогал Плеханову — делал выписки, частично правил корректуру, отвечал на некоторые письма. В августе 1905 года в Женеве вышел первый том Сочинений, куда вошли народнические произведения Плеханова и первые марксистские произведения. Правда, на первом томе издание и остановилось.

В конце года отдельным изданием вышла в Петербурге знаменитая работа «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», в августе 1906 года два сборника его работ — второе издание «За двадцать лет» и «Критика наших критиков».

Плеханову приходилось много работать, правя корректуру, переписываясь с издательствами, снабжая эти издания новыми предисловиями и статьями.

Но, кроме переизданий, Плеханов в это время готовит и новые работы. Они делятся на две группы — работы, посвященные вопросам политики партии и революции, и работы теоретического плана, раскрывающие его взгляды на искусство.

Осенью 1905 года в журнале «Правда», издававшемся в Москве В. А. Кожевниковым, появились статьи Плеханова «Французская драматическая литература и французская живопись XVIII в. с точки зрения социологии» и «Пролетарское движение и буржуазное искусство». Годом позже в Петербурге в издательстве О. Н. Рутенбург вышла его брошюра «Генрик Ибсен». В этих работах Плеханов рассматривал развитие искусства и литературы, исходя из учения Маркса о классовой борьбе.

Параллельно с марксистскими работами по эстетике, сохранившими свою ценность поныне, Плеханов писал статьи на общественно-политические темы, по вопросам стратегии и тактики в революционном движении, где, отходя от революционного марксизма, выступал против революционной политики партии большевиков, защищал ошибочный тезис о необходимости участия в работе первой Государственной думы и т. д.

В июле 1906 года был опубликован манифест о закрытии Государственной думы. Царское правительство было недовольно обсуждением в Думе проектов аграрной реформы, по которым даже кадеты, надеясь повести за собой крестьянство, требовали принудительного отчуждения помещичьей земли.

Плеханов выпустил № 6 «Дневника социал-демократа», где была всего одна его статья — «Общее горе». Заглавие стояло в кавычках — Плеханов иронизировал над теми политическими деятелями, которые считали разгон Думы общим горем. Он писал, что надо было предвидеть это событие и что в этом нет особого горя, ибо «Роспуск» Государственной Думы является предметным уроком, наглядно показывающим народу истинное значение октябрьской «конституции» (1—XV, 159).

Плеханов продолжал; «Сама по себе покойная Дума была ничто. Все ее политическое значение определялось тем, что она служила орудием политического воспитания нашего народа» (1—XV, 163). И он опять повторяет старый лозунг — врозь идти, вместе бить! С кем вместе?

Плеханов призывает сговориться всем партиям, враждебным самодержавию, то есть рабочему классу, буржуазии, мелкобуржуазным слоям и т. п., и выдвинуть общий лозунг — Учредительное собрание. Но как поведут себя кадеты, ведь их классовые интересы могут быть ущемлены Учредительным собранием? Плеханов, ехидно намекая на кадетский проект аграрной реформы, пишет, что «их может смутить вопрос о «справедливом вознаграждении» за долженствующие отойти к крестьянам частновладельческие земли. Они могут подумать, что в глазах Учредительного собрания наиболее справедливым вознаграждением за такие земли явится вознаграждение, явное нулю» (1—XV, 162). Плеханов впадает здесь в наивный идеализм и отступает от классовых, пролетарских позиций, вопрошая, примкнет ли к лозунгу Учредительного собрания партия либеральной буржуазии — кадеты, «какой интерес им дороже: свой классовый или же общенародный» (1—XV, 162). И хотя дальше он высказывает предположение, что кадеты под тем или иным предлогом откажутся от этой идеи, но сама постановка вопроса о возможности единства всех сил, враждебных или оппозиционных к царизму, была глубоко ошибочной и вела Плеханова к другим политическим промахам и иллюзиям.

Узнавая о соглашательской политике кадетов, Плеханов не пересматривал своих взглядов, а только огорчался и ожесточался. Либеральные газеты в это время «хвалили» Плеханова и советовали другим социал-демократам брать с него пример.

Слабость и ошибочность позиций Плеханова в области политики и тактики состояла и в том, что логика его рассуждений и всегдашняя уверенность в своей непогрешимости в отдельные периоды доводили его до абсурда, до конфликта с фактами действительности. Так было и в вопросе о кадетах, которые, по мнению Плеханова, должны были действовать так-то, а на деле все выходило по-другому. Отношение к либеральной буржуазии в период революции 1905–1907 годов оттолкнуло от Плеханова многих социал-демократов, которые не могли принять проповедуемую им политику союза с буржуазными партиями.

В статьях «Письма о тактике и бестактности» и «Заметки публициста» Плеханов продолжал отстаивать своп неправильные взгляды на расстановку классовых сил в России в период революции.

В начале марта 1907 года была созвана II Государственная дума. Несмотря на репрессии правительства и благодаря возросшей политической сознательности масс ее состав оказался более левым, чем в I Думе.

Через несколько дней Плеханов получил письмо из Петербурга от А. М. Коллонтай, которая познакомилась с ним еще в 1901 году и считала себя тогда его последовательницей. Уже в советское время в автобиографии А. М. Коллонтай писала: «У меня были друзья в обоих лагерях. По душе ближе мне был большевизм с его бескомпромиссностью и революционностью настроения, но обаяние личности Плеханова удерживало от разрыва с меньшевиками».

Плеханов тотчас же ответил на письмо Коллонтай:

«Уважаемая и дорогая Александра Михайловна, я не нахожу слов для того, чтобы достаточно отблагодарить Вас за Вашу память обо мне. Меня особенно трогает то обстоятельство, что Вы вспомнили обо мне в день открытия Думы. Весь этот день я сильно волновался; мне тяжело было сознавать свою оторванность от родины, и мне было бы гораздо легче, если бы я тогда же мог с уверенностью сказать себе, что там, на родине, есть хорошие люди, вспоминающие обо мне в этот день» (4—I, 218). И далее Георгий Валентинович пишет: «К какому времени нужно написать Вам статью? Я с большим удовольствием сделаю это, если только найду кусочек времени. Но это нелегко мне сделать, особенно теперь. Скоро мы, вероятно, увидимся, дорогая Александра Михайловна. Весною я буду в России. Что я найду там? Есть ли там элементы для настоящей социал-демократической работы? Скажу точнее: такие элементы есть, но много ли их?».

Это письмо интересно и потому, что оно показывает, что и в 1907 году Плеханов стремился в Россию и вместе с тем сомневался в целесообразности своего приезда. Выступая против большевиков, он в то же время по ряду вопросов расходился с меньшевиками, хотя и не мог порвать с ними. Перед ним вставал вопрос: находясь в таком изолированном состоянии, не лучше ли высказывать свои взгляды, оставаясь в эмиграции? Нам представляется, что именно такие мысли бродили в голове Плеханова, когда он спрашивал у А. М. Коллонтай об элементах настоящей (то есть такой, какой он считал правильной) социал-демократической работы. Ведь его ученицу и единомышленницу — Л. И. Аксельрод — лидеры меньшевиков не подпускали к практической партийной работе. Плеханов опасался, что лидеры меньшевиков и его изолируют от практической деятельности в социал-демократических организациях, и приходил к выводу, что ему целесообразнее сосредоточиться на теоретической работе.

30 Апреля 1907 года открылся V съезд РСДРП. Прошел ровно год со дня последнего съезда, но революционные события в России заполнили этот год важнейшими событиями, требовавшими решения на съезде партии. Предполагалось организовать съезд в Копенгагене, но датское правительство запретило его проведение. Заседания были перенесены, как и во время II съезда партии, в Лондон.

От имени ЦК партии съезд открывал Г. В. Плеханов, как старейший делегат. Как и в 1903 году, он открывал съезд партии российского пролетариата. Но как же он постарел и изменился за эти четыре года! И не только болезнь была тому причиной. Тревога за судьбы революции России и чувство изоляции от революционных социал-демократических организаций России подтачивали его силы.

Георгий Валентинович взволнованно обратился к съезду: «…я прежде всего благодарю вас за те проявления симпатии, с которыми вы меня встретили. Эти проявления особенно тронули меня потому, что, как мне показалось, они отчасти шли от тех лиц, с которыми мне пришлось в течение последнего года сломать не одно копье по тактическим вопросам. И они дают основание думать, что у нас все-таки живо сознание взаимной нашей связи, сознание того, что мы стоим под одним знаменем, под красным знаменем пролетариата». Кончил он вступительную речь словами: «Да здравствует социалистическая революция» (1—XV, 377). Но когда на съезде разгорелись ожесточенные споры между большевиками и меньшевиками, Плеханов приложил немало сил для защиты тактического оппортунизма меньшевиков. Это, конечно, вызвало критику со стороны делегатов-большевиков. О характере критики большевиков в свой адрес Плеханов сказал в одном выступлении на съезде: «Один из товарищей заметил здесь: «Плеханов теперь не тот, что был прежде». И я знаю, что многие из присутствующих на съезде разделяют это мнение; я уверен, что многие из них готовы сказать обо мне: «Был конь, да изъездился». Я, конечно, изъездился в известном отношении. Прежде я был здоров, а теперь мое здоровье очень расшатано. Но что касается моих политических взглядов, то я остаюсь и, конечно, останусь таким же, каким я был с тех самых пор, когда сложились мои социал-демократические убеждения. В этом вы можете быть уверены» (1—XV, 382). Плеханов, как всегда, был уверен в своей правоте, в том, что его политические взгляды не изменились за 25 лет. Но это неверно. Они сильно изменились по сравнению с его позицией в период группы «Освобождение труда» и старой «Искры». Они менялись под грузом оппортунистических ошибок и колебаний в период первой русской революции.

И вместе с тем под влиянием революционных событий в России с середины 1906 года Плеханов, как отмечал Ленин, начинает по ряду вопросов отходить от меньшевиков. Его позицию в это время характеризует название статьи В. И. Ленина «Тактические колебания», в которой он разбирает № 6 «Дневника социал-демократа» Г. В. Плеханова. В нем была напечатана статья «Общее горе», о которой шла речь выше. Ленин показывает, что критика Плехановым половинчатости кадетов приближает его взгляды к взглядам большевиков. На Лондонском съезде Плеханов выступил против «организационного анархизма» меньшевиков, хотя предпочитал это делать на закрытых собраниях делегатов-меньшевиков, а не с трибуны съезда. Его еще многое связывало тогда с меньшевиками.

На съезде в качестве гостя присутствовал Максим Горький. Еще в 1906 году Плеханов с одобрением писал о пьесе Горького «Дети солнца», где он называл автора «знатоком народной психологии» (1—XV, 52).

Накануне съезда Плеханов написал статью для журнала «Современный мир». Статья называлась «К психологии рабочего движения». В ней Плеханов дал высокую оценку творчества Горького, он называет его «нашим высокоталантливым художником-пролетарием», у которого может поучиться самый ученый социолог. И это Плеханов писал в то время, когда вся буржуазная пресса кричала о «гибели» Горького как писателя. Плеханов дает высокую оценку его творчеству: «И, конечно, не потому нравятся мне «Враги», что они изображают борьбу классов и притом изображают ее в той специальной обстановке, в какой происходит она у нас благодаря неутомимому усердию попечительного начальства. Волнение рабочих на заводе, убийство одного из собственников завода, появление солдат и жандармов — во всем этом, конечно, очень много драматического и «актуального». Но всем этим дана только возможность хорошего драматического произведения. Вопрос о том: перешла ли эта возможность в действительность? А решение этого вопроса зависит, как известно, от того, насколько удовлетворительна художественная обработка интересного материала. Художник — не публицист. Он не рассуждает, а изображает. Тот художник, который изображает классовую борьбу, должен показать нам, как определяется ею душевный склад действующих лиц, как она определяет собою их мысли и чувства. Словом, такой художник необходимо должен быть психологом. И новое произведение Горького тем хорошо, что оно удовлетворяет даже строгому требованию с этой стороны. «Враги» интересны именно в социально-психологическом смысле».

Плеханов особо остановился на языке героев пьесы «Враги». Он писал: «А каким языком говорят все эти пролетарии Горького. Тут все хорошо, потому что нет ничего придуманного, а все настоящее». Плеханов подчеркивал, что Горький «прекрасно владеет великим, богатым и могучим русским языком». К сожалению, номер журнала со статьей Плеханова вышел уже после съезда, на котором Плеханов впервые увидел любимого писателя,

14 Мая Плеханов писал жене: «Вчера состоялось открытие съезда. Я открыл его. Говорят, на хорах присутствовал Горький, но я его не видел, иначе я сказал бы ему несколько приветственных слов…» Знакомство состоялось на следующий день. Плеханов 16 мая пишет Розалии Марковне: «Вчера ко мне подошел Максим Горький, который тоже здесь. Я с ним проговорил довольно долго. Он очень интересный человек. Меньшевиков он ненавидит с фанатизмом ничего не понимающего в политике человека. Мне он наговорил много комплиментов, назвал своим учителем. Просил провести с ним вечер, чтобы поговорить. Я, конечно, согласился».

Нам известно еще о двух встречах Плеханова и Горького во время работы V съезда партии.

По просьбе Горького Плеханов пошел вместе с ним в мастерскую английского художника Феликса Мошелеса, который делал иллюстрации к пьесе «На дне». Художник встретил их с волнением. Плеханов взял на себя роль переводчика, но просил хозяина говорить не по-английски, а по-французски, так как ему было легче вести разговор на этом языке. Мошелес, желая расположить к себе гостей, сообщил, что он хорошо знал и ценил их соотечественника С. М. Степняка-Кравчинского.

Рисунки художника очень не понравились Алексею Максимовичу, и он с гримасой неодобрения восклицал: «Это черт знает что такое», «это безобразие». Из деликатности Плеханов не стал переводить эти слова.

Еще раз Плеханов и Горький встретились на банкете для делегатов съезда, устроенном «Обществом друзей русской свободы». Руководители съезда согласились на устройство банкета, надеясь получить от этого общества деньги на продолжение съезда, работа которого затягивалась, и средств на возвращение делегатов в Россию уже не было.

Стараниями Ленина и Плеханова деньги были добыты. Английский фабрикант Д. Фелз «одолжил» съезду 1700 фунтов стерлингов. Он получил назад всю сумму уже после Октябрьской революции, когда Л. Б. Красин прибыл в Лондон в качестве представителя Советского государства.

Обыкновенно отмечают, что этот заем был сделан с помощью Горького и английских социалистов. Однако известную роль в организации его сыграл и Плеханов. Долговая расписка датируется 30 мая 1907 года, а 24 мая Плеханову писал английский социалист Г. Уотс: «…сообщите мне, разрешена ли уже у Вас финансовая проблема. Если нет, я сделаю все невозможное, чтобы разрешить ее».

Горький писал в 1930 году в очерке «В. И. Ленин», что он виделся с Плехановым один раз и только мельком и у него сложилось неприятное впечатление о Плеханове.

«Не всегда важно что говорят, — отмечал он, — но всегда важно, как говорят. Г. В. Плеханов в сюртуке, застегнутом на все пуговицы, похожий на протестантского пастора, открывал съезд, говорил как законоучитель, уверенный, что его мысли неоспоримы, каждое слово — драгоценно, так же как и пауза между словами. Очень искусно он развешивал в воздухе над головами съездовцев красиво закругленные фразы, и когда на скамьях большевиков кто-нибудь шевелил языком, перешептываясь с товарищем, почтенный оратор, сделав маленькую паузу, вонзал в него свой взгляд, точно гвоздь.

Одна из пуговиц на его сюртуке была любима Плехановым больше других, он ее ласково и непрерывно гладил пальцами, а во время паузы прижимал ее точно кнопку звонка, — можно было думать, что именно этот нажим и прерывает плавное течение речи. На одном из заседаний Плеханов, собираясь ответить кому-то, скрестил руки на груди и громко, презрительно произнес:

— Х-хе!

Это вызвало смех среди рабочих-большевиков. Г. В. поднял брови, и у него побледнела щека; я говорю: щека, потому что сидел сбоку кафедры и видел лица ораторов в профиль.

Во время речи Г. В. Плеханова в первом заседании на скамьях большевиков чаще других шевелился Ленин, — то съеживаясь, как бы от холода, то расширяясь, точно ему становилось жарко; засовывал пальцы куда-то под мышки себе, потирал подбородок, встряхивал светлой головой и шептал что-то М. П. Томскому. А когда Плеханов заявил, что «ревизионистов в партии нет», Ленин согнулся, лысина его покраснела, плечи затряслись в беззвучном смехе, рабочие, рядом с ним и сзади него, тоже улыбались, а из конца зала кто-то угрюмо громко спросил:

— А по ту сторону — какие сидят?».

Рассказав о манере выступать других делегатов съезда, Горький пересказывает услышанный им разговор:

«В Гайд-парке несколько человек рабочих, впервые видевших Ленина, заговорили о его поведении на съезде. Кто-то из них характерно сказал:

— Не знаю, может быть, здесь, в Европе, у рабочих есть и другой, такой же умный человек — Бебель, или еще кто. А вот, чтобы был другой человек, которого бы я сразу полюбил, как этого, — не верится!

Другой рабочий добавил улыбаясь:

— Этот — наш!

Ему возразили:

— И Плеханов — наш.

Я услышал меткий ответ:

«Плеханов — наш учитель, наш барин, а Ленин — вождь и товарищ наш».

Какой-то молодой парень юмористически заметил: — Сюртучок Плеханова-то стесняет». И, наконец, Горький дает обобщение своего восприятия Плеханова:

«Плеханов ни о чем не расспрашивал, он уже все знал а сам рассказывал. По-русски широко талантливый, европейски воспитанный, он любил щегольнуть красивым, острым словцом и, кажется, именно ради острого словца жестоко подчеркивал недостатки иностранных и русских товарищей. Мне показалось, что его остроты не всегда удачны, в памяти остались только неудачные: «Не в меру умеренный Меринг». «Самозванец Энрико Ферри, в нем чет железа ни золотника» — тут каламбур построен на слове «ферро» — железо. И все в этом роде. Вообще же он относился к людям снисходительно, разумеется, не так, как бог, но несколько похоже. Талантливейший литератор, основоположник партии, он вызвал у меня глубокое почтение, но не симпатию. Слишком много было в нем «аристократизма». Может быть, я сужу ошибочно. У меня нет особенной любви к ошибкам, но, как все люди, я тоже ошибаюсь. А факт остается фактом: редко встречал я людей то такой степени различных, как Г. В. Плеханов и В. И. Ленин. Это и естественно; один заканчивал свою работу разрушения старого мира, другой уже начал строить новый мир».

Вскоре после V съезда РСДРП, 18 августа 1907 года, открылся очередной конгресс II Интернационала в Штутгарте.

На берегу реки Неккар в первый день конгресса немецкие социал-демократы устроили грандиозный митинг. С шести трибун выступали ораторы — представители социал-демократического движения различных стран — Август Бебель, Клара Цеткин, Анатолий Луначарский, Эмиль Вандервельде, Жан Жорес и другие.

Плеханов тоже выступал на этом митинге. Он рассказывал о революции в России и подчеркнул, что ее победа будет победой международного пролетариата. Присутствующие делегаты конгресса и немецкие рабочие ответили на это приветственными восклицаниями в честь русских революционеров.

После выступления на открытом воздухе Плеханову стало совсем плохо. Он и на съезде в Лондоне был больным и поехал в Штутгарт вопреки протестам жены, которая пыталась уложить его в постель.

Через несколько дней Плеханов пришел на заседание комиссии по вопросу о милитаризации международных конфликтов. Его встретил Луначарский.

Георгий Валентинович, зачем вы пришли, на вас же лица нет.

Затем, дорогой Анатолий Васильевич, чтобы вам не было скучно. Вот поспорим с вами, опять, наверно, бланкистские взгляды будете защищать, и мне легче, и вам веселее.

Ну уж, веселее. Да я вашего острого языка до сих пор боюсь, хотя и буду сражаться.

Ох, батенька, не лукавьте, глаза так и сверкают. Садитесь-ка рядом, потолкуем о философии, пока не началось заседание.

Плеханов занял по обсуждаемому вопросу неверную позицию. Он утверждал, что в России, где якобы существует одиннадцать революционных партий, но нет единой партии рабочего класса, профсоюзы должны быть нейтральны. Он утверждал, что в Западной Европе положение одно и для нее годится единство партии и профсоюзов, а в России положение другое.

— Конечно, наши профессиональные союзы не нейтральны в буржуазном смысле этого слова, — разъяснял Плеханов. — Большинство членов этих организаций сыграло свою роль в революционном движении; единство профессиональных союзов, которое мы хотим осуществить, будет иметь благотворное влияние на осуществление политического единства.

Когда в перерыве Луначарский разыскал Ленина и пересказал ему аргументы Плеханова, тот сразу нащупал слабое место в этих рассуждениях.

— Эта ссылка Плеханова неверна ни фактически, ни принципиально. Фактически в каждой национальности России не более двух партий борются за влияние на социалистический пролетариат… Число 11 совершенно произвольно и вводит рабочих в заблуждение. Принципиально же Плеханов не прав потому, что борьба между пролетарским и мелкобуржуазным социализмом в России неизбежна везде и повсюду, в том числе и в профессиональных союзах.

В таком духе выступил на заседании комиссии и А. В. Луначарский.

Конгресс принял в основном правильную резолюцию, утверждающую, что борьба пролетариата будет тем успешнее, чем теснее будут отношения между профессиональными союзами и партийными организациями. Плеханов голосовал за резолюцию, в которую по его предложению была внесена поправка о необходимости единства профессионального движения.

Штутгартский конгресс II Интернационала рассмотрел ряд важных вопросов — о борьбе против милитаризма и опасности войны, колониальный вопрос, об эмиграции и иммиграции рабочих, об избирательных правах женщин. Подводя итоги работы конгресса, Ленин отмечал, что он (конгресс. — Авт.) «рельефно сопоставил по целому ряду крупнейших вопросов оппортунистическое и революционное крыло международной социал-демократии и дал решение этих вопросов в духе революционного марксизма»[71].

После окончания конгресса Клара Цеткин пригласила к себе домой группу делегатов: французских социалистов — Жюля Геда и Александра Брака, английского социалиста Давида Эскью и двух русских — Георгия Плеханова и Шарля Раппопорта. Раппопорт был эмигрантом из России, он еще недавно был эсером, но в значительной степени под влиянием Плеханова стал социал-демократом и одним из видных деятелей Рабочей партии Франции.

После обеда, во время которого Клара Цеткин показала себя гостеприимной хозяйкой, решили на память сфотографироваться. Вся группа разместилась на балконе, среди цветов. Несмотря на приближающиеся сумерки, снимок получился довольно ясный.

Расставаясь с Цеткин, все желали ей новых успехов в борьбе с оппортунистами. Плеханов сказал, когда все пешком шли на вокзал:

— Удивительная женщина! Правильно про нее говорят, что Клара с годами краснеет.

Побывав на выставке картин в Штутгарте и Нюрнберге, Плеханов вернулся в Женеву.