Рассказы о русском характере.

* * *

Командир дивизии полковник Вершков сидел над картой в низкой черной халупе. Войдя, он забыл стащить с себя папаху и сейчас, сдвинув ее на затылок, грудью навалившись на стол, рассматривал с начальником штаба карту. Левой рукой он машинально размешивал ложкой в стакане воображаемый чай, который уже давно был выпит.

– К вам прибыл капитан Корниенко, – приоткрыв дверь, сказал адъютант.

– Корниенко? – переспросил полковник и со звоном опустил ложку в стакан.

– Так точно, товарищ полковник, – сказал Корниенко, входя и оттесняя плечом адъютанта.

– Ей-богу, живой, – сказал полковник, вставая и делая два шага навстречу Корниенко.

В самые тяжелые дни боев самыми радостными для полковника были те минуты, когда он узнавал, что тот или другой из его знакомых казаков после ранения возвращался в часть.

– Здравствуй, Корниенко.

– Здравствуйте, товарищ полковник, – сказал Корниенко и, в свою очередь, сделал два шага навстречу полковнику, стараясь не прихрамывать (палку он оставил за дверью).

– Вот правильно, – сказал полковник, обращаясь к начальнику штаба. – Правильно. Выздоровел – и направился в часть, в свою же часть.

– Никак нет, – сказал Корниенко, продолжая стоять навытяжку. – Никак нет, товарищ полковник, не направляли меня в часть. Я без документов пришел, два раза задерживали меня.

– Без документов? – удивленно протянул полковник.

– Так точно. – Корниенко все еще продолжал стоять навытяжку. – Вот мне весь документ дали, – добавил он дрогнувшим голосом. – Вот он, документ.

Он положил, почти бросил на стол перед полковником свою пенсионную книжку. Он хотел сказать что-то очень важное, давно приготовленное, но промолчал, потому что в первый раз в жизни почувствовал, как комок подступает к горлу.

Полковник перелистал пенсионную книжку, потом перевел взгляд на Корниенко, на его восемь нашивок, на грязную, оборванную шинель, в которой он, видимо, добирался сюда то попутными машинами, то пешком по весенней кубанской грязи, и наконец медленно сказал:

– Садись.

Когда через час за Корниенко закрылась дверь, полковник повернулся к начальнику штаба и сказал, разводя руками, словно оправдываясь в собственной слабохарактерности:

– Что, Федор Ильич, что я могу с ним сделать? Ну что я могу с ним сделать?

– Ничего, Сергей Иванович, – улыбнулся начальник штаба.

Но полковник продолжал оправдываться:

– Вы понимаете, если человек из Еревана добрался сюда, под Ростов, больной, без документов, без аттестата, – разве я могу ему после этого сказать: «Нет, вы не в силах нести службу»? Может, и правда он не в силах, но не нести эту службу он и вовсе не в силах, сами видите… О чем вы задумались, Федор Ильич? – спросил полковник у начальника штаба, который, посасывая трубку, молча ходил по комнате.

– Все о том же, – сказал начальник штаба. – Все о том же – о войне. Вот вы тут говорили весь этот час с Корниенко, а я слушал и думал: «Победим, непременно победим».

А Корниенко в это время ехал в свой полк на вездеходе полковника, который тот лично приказал ему дать. Он ехал, и хотя счастье, что он возвращается к своим, переполняло его душу, но в то же время не переставали мучить две смутные мысли. Во-первых, ему не нравилось, что полковник сказал: «Съездите пока к себе на батарею, а там мы завтра решим, куда вас назначить». Это «завтра решим» не нравилось Корниенко и мучило неизвестностью. Кроме того, хотя и было приятно, что полковник дал ему свою машину, в то же время это я пугало его Ведь раньше полковнику никогда не приходило в голову возить его на своей машине. А сегодня вот он дал ему машину – как инвалиду, как человеку, которому, по мнению полковника, трудно даже добраться до своего полка. И эта вторая мысль тоже пугала Корниенко, заставляла его с завистью поглядывать на казаков, трусивших по обочинам дороги на своих низкорослых донских лошадках.

На батарее, уже под вечер, когда Корниенко увидел всех живых и помянул всех мертвых, когда все уже было переговорено и рассказано по три раза, когда он дотошно осмотрел пушки, из которых две были новые, а две еще старые его пушки, – Корниенко с товарищами уселся, наконец, укрываясь от ветра, под стену разбитого сарая и спросил, нет ли закурить. Ему рассеянно ответили, что закурить-то есть, но вот уже сутки, как вся бумага вышла, не из чего ни одной цигарки скрутить.

– Неужели не из чего? – спросил Корниенко.

– Не из чего.

Тогда он полез в карман гимнастерки и достал оттуда сложенную в восемь раз, потертую на сгибах газетную страницу. Это был старый, прошлогодний номер армейской газеты. Он с особенной бережливостью хранил эту газету именно потому, что ему так до сих пор и не выдали ни одного ордена, а в газете корреспондент очень интересно и подробно описал все, что касалось Корниенко, и даже указал на заслуженные им награды. Корниенко вынул газету, минуту помолчал, держа ее в руках, потом, оторвав сначала клочок на цигарку себе, передал ее товарищам.

– Ладно. Все равно уж, – оказал он, не объясняя никому, что это за газета. – Все равно уж, завернем. На радостях.