Русские корни. Мы держим Небо (сборник).

Эпоха викингов началась в 793 году – так принято считать. Первой жертвой стал монастырь святого Кутберта на острове Линдисфарн. Заканчивают же ее битвой при Стамфорд-Бридже осенью 1066 года, где пал в битве с англичанами Харальд Суровый, последний вождь викингов, по совместительству поэт и зять Ярослава Мудрого.

Но почему мы говорим о расцвете варяжской Руси во время эпохи викингов? Ведь, казалось бы, о сытой и привольной жизни, о богатых торговых городах, о великолепных храмах многоликих Богов рассказывают летописцы уже более поздних времен? Титмар Мерзебургский и Адам Бременский писали в XI веке, Гельмольд и Саксон Грамматик – в XII.

Но можем ли мы всерьез говорить о расцвете славянских городов Варяжского поморья в XI–XII веках? Это – закат, а не расцвет языческой цивилизации Варяжского Поморья. Изматывающая религиозная война с лучшими бойцами христианской Европы, при непрекращающихся распрях варяжских княжеств между собою, натиск франков, саксов и датчан с запада, крещение Руси на Востоке, разрыв торговых связей южно-балтийских язычников со стремительно становящимся христианским миром вокруг – все это не могло благотворно сказаться на жизни варяжской Руси. Если в XI веке христианские проповедники видят ее процветание, значит, основы его были заложены веками ранее, в то самое время, которое принято называть эпохой викингов – отчасти, может быть, и раньше.

Но сейчас, наконец, приглядимся повнимательнее к расселению народов и племен варяжской Руси. Кстати, и по этому признаку можно говорить о расцвете – к эпохе викингов балтийские славяне распространились шире, чем когда-либо. Лаба уже не была границей на Западе – а на Востоке активно осваивались новые земли.

Кроме того, и сам перечень племен, их отношения уже вполне сложились к VIII веку и более не менялись (за единственным исключением, о котором поговорим чуть позже). С этих самых времен мы впервые можем говорить не гадательно, но утвердительно об ободритах, по всей видимости, занявших главное место в том союзе племен «от Истра до западного океана», что некогда занимали варны. Теперь племенной союз выглядел следующим образом: сами ободриты, или рерики («соколы»), обитали от Любекского залива и Ратиборского озера до низовьев Варны, где стояла их крепость Вурле. На юге их ограничивала река Эльда. Крепостями ободритов были Зверин (ныне Шверин) и Вышемир (Висмар). Баварский Географ также подразделяет самих ободритов на «Нортабртицов» и «Остабтрицов», т. е. северных и восточных, насчитывая 53 «города» у первых и 100 у вторых, – но больше ни у кого это разделение не встречается. Я уже говорил о том, что ободриты известны и на Дунае – примерно в тех местах, где было государство ругов-русов, и вплоть до нового времени сохранились их специфические обычаи вроде татуировки рук растительным узором. Главным городом ободритов был Велигард, он же, по их имени, Рерик, он же, по-немецки, Мекленбург – то есть «великий город».

Прежние вожди союза племен, варны («во´роны») обитали к востоку от новых, на реке, и поныне носящей их имя – Варне. На юге их владения упирались в ту же Эльду, не заходя дальше Плавского и Мюрицкого озер. Можно поспорить, что старики-варны любили поворчать – вот, мол, когда мы были главными – держали земли до самого Дуная, не то, что эти, ясны соколы… проворо… тьфу, просоколили… эх, были времена.

Большую часть современной Голштинии занимали вагры (название того же корня, что и «от ваг а»), от моря и Травны их земли доходили до Эдгоры, к Неймюнстеру и Сегербергу. Им принадлежал остров Фемарн (Фембра средневековых хроник). Обитая на самом пороге варяжской Руси, на земле, по которой проходил всякий чужак, вагры не строились особо крепко – за стенами городов стояли чуть ли не тростниковые хижины, которые не жалко было бросить по первой тревоге, когда мужчины брались за оружие, а дети, женщины и старики бежали к крепостям или в леса, если крепость была неблизко. Хлеб прятали в ямы, так что врагу только и оставалось жечь хатки вагров, которыми те особо не дорожили. Точно так же жили славяне на Дунае в шестом столетии по описанию византийцев, точно так же жили на степных украинах Речи Посполитой и Московского царства в шестнадцатом и семнадцатом веках – не по неумелости, не по бедности (в ямы ссыпали не один хлеб – бывало, и серебро с золотом), а потому, что без толку особо прикладывать руки к жилью, которое сгорит не этим летом, так следующим. Однако, как и антов, как и казаков, не стоило считать вагров несчастными жертвами – наоборот, это были лучшие и опаснейшие воины и морские разбойники на побережье, ни один датский остров, ни один ярд скал или песчаных пляжей Ютландии не мог себя чувствовать в безопасности от набега вагров. «Дания, состоя по большей части из островов и окруженная водами, не легко может уберечься от нападений морских разбойников, потому что в изгибах ее берегов необыкновенно удобно скрываться Славянам; выходя тайком из засады, они наносят ей внезапные удары. Вообще же, Славяне на войне преуспевают наиболее своими засадами. И оттого даже в недавнее время разбойническая жизнь между ними так усилилась, что, пренебрегая всеми выгодами хлебопашества, они вечно были готовы к морским походам и наездам, надеясь на свои корабли, как на единственное средство к обогащению, – писал Гельмольд. – На нападения Датчан они не обращают внимания, и даже считают особенным наслаждением с ними биться». Таковы были эти вагры. Внутри их племени отмечаются еще два меньших – сусельцы и плуни. Главной же крепостью вагрской земли был Старигард (его упорно и совершенно неверно называют СтаргРАдом в нашей литературе, но «град» – это южнославянская форма, венды-варяги вплоть до XVIII века говорили именно «гард»), или, у немцев, Ольденбург. В Старигарде, по свидетельству саксонского хрониста Видукинда Корвейского, почитали медный идол некоего «Сатурна» – увы, бесполезно гадать, какое божество подразумевал монах. Кроме того, в священной дубраве, неподалеку от города, огороженной «искусно сделанной оградою» и оберегаемой живущим там жрецом, почитался некий «Проне», в котором без особого труда опознается Перун. Населенные пункты Прон через пролив от Рюгена и Пронсторф в земле вагров в средневековых грамотах именуется Перон и Пероне соответственно. Кстати, нынешние немцы об этом прекрасно помнят. Уже знакомый нам Конрад Ботто в «Саксонкой Хронике» утверждает, что в святилище «Проне» хранились знамена, украшенные колокольцами, а сам кумир, перед которым проводился «божий суд» – судившиеся поочередно касались раскаленного лемеха плуга, правый определялся тем, у кого скорее заживут ожоги, – снабдил огромными… ушами. Поляк Стрыйковский, современник Конрада Ботто, точно так же «оборудовал» в своем сочинении золотыми ушами киевский идол Перуна. В случае с поляком сыграл, так сказать, «испорченный телефон» – в летописном сказании у Громовержца были золотые усы , а не уши. По всей видимости, ту же ошибку повторил и Конрад.

По берегам Лабы-Эльбы жили полабы, как собирательно называли несколько мелких племен – смельдингов, ветничей и мингов. Окончание на «инг» может показаться признаком германского происхождения имени, однако это не так – в те самые времена славянский народ милингов обитал вдали от всяких германцев, на Пелопонессе. В современном польском языке балтское племя, названное в наших летописях ятвягами, выговаривается «ядьзвинги», и даже степняки-печенеги именуются по-польски «печенингами». Раньше германские, балтские и славянские языки были ближе друг к другу, чем сейчас. Имя же минтгов напоминает имя литовского князя Миндовга (Миндога). Вполне возможно, их название – реликт балтского населения края, так же, как и название входившего в лужичанский союз племени жирмунтов. «Минтс» по-литовски – мысль (сравни «ментальный» – мысленный, «менталитет» – образ мыслей), «дауг» – много. Миндауг – многомыслящий, Велемысл по-русски. Разумеется, впрямую от «мысли» название рода не могло произойти, но от личного имени того же значения вполне. Все три племени имели одиннадцать крепостей. Главным из их городов была Ратиборь – нынешний Рацибург. Полабы тоже входили в ободритский союз. Почитанием у них пользовалась некая Подага, и какой-то (возможно, ее же) трехголовый кумир.

Неясно, к велетам или к ободритам тянуло племя древан – то самое, что сберегло «венску горень», вендский язык до XVIII века.

Велеты («великаны, богатыри») нам уже неплохо знакомы. От границ ободритов их земли доходили до средней Одры. При Карле-Давиде «Великом» они вполне определенно доходили до моря в районе нынешнего Пенемюнде; впрочем, по всему судя, они и ранее имели к нему выход – Утрехт-Вильтенбург тогда был портовым городом, и сомнительно, чтоб не слишком дружественные к велетам ободриты, а до них – варны, позволяли велетами свободно перемещаться к нему и обратно по своей земле. В IX в. Эйнгард пишет: «На южном берегу Балтийского моря живут славяне и эсты (т. е. пруссы, литва) и разные другие народы, и между ними первое место принадлежит велетам». Спустя два столетия английский летописец отозвался о них, как о самых жестоких разбойниках на суше и на море, а итальянец характеризовал их, как «свирепейший народ, свирепее самой свирепости». Баварский географ называет у них 95 городов и четыре области. Под областями, видимо, понимаются четыре крупнейших племени велетского союза, упоминаемые Гельмольдом: ратари, доленцы, церзпеняне и хижане.

Ратари (редарии, ретряне) обитали вокруг треугольного города Радигощ [18] , в котором почитался тот самый Радигост Сварожич – по мнению некоторых исследователей, обожествленный предок вендских князей Радегаст-Радагайс, гроза Рима. Адам Бременский называет этот город «всемирно известным», «престолом идолослужения». Одно из двух величайших святилищ варяжской Руси, Радигощ встречал паломников из далеких земель – даже из Чехии спустя два столетия после принятия ею иноземной веры, сюда приходили пилигримы, ища пророчеств грозного Божества с бычьей головою на щите, хищной птицею на шеломе и секирой в руке. Сварожича окружал сонм меньших Богов, на постаменте которых были написаны их имена (то есть велеты умели писать). Тут же хранились знамена велетов, под которыми они выступали в походы – в противных случаях к ним нельзя было прикасаться. Из хроник мы знаем, что на знаменах велетов была изображена некая Богиня, увы, неясно, кто именно. Так же перед войском велеты носили огромный крест – как известно, крест гораздо древнее христианства. По крайней мере одно знамя было красным – святой Бруно Кверфуртский с негодованием обличает германского короля, заключившего союз с велетами и поставившего рядом несомые впереди христианского воинства святыни и «кровавые» [19] знамена «дьявола Сварожича». Храм был убран рогами животных и красными покровами. Снаружи стены храма покрывали изображения Богов и Богинь, вырезанных с удивлявших зрителей правдоподобием. Мы же, вспомнив алтарь Кродо из Гоцлара, не станем этому чрезмерно удивляться. Кроме храма в треугольном городе с тремя же воротами – двумя на лес, и одними на озеро Толлензее – ничего не было. На стенах же торчали мрачные свидетели побед велетов – высокие шесты с черепами поверженных врагов.

Пророчества при храме производили жрецы, меча какие-то жребии – уж не руны ли? Однако обряд отличался от метания рун – гадание производили в свежераскопанной ямке, метали туда жребии, а потом ямку перекрывали дерном. При святилище жил священный белый конь, считавшийся конем Сварожича, и перед походами и иными важными предприятиями коня проводили над тремя крестообразно связанными копьями. Если конь перешагивал все три креста правым копытом – замечательно, все сложится самым удачным образом. Если один раз перешагивал с левой ноги – дело пройдет не без задоринки. Если же все три раза ступал левым копытом – лучше и не браться, Боги не одобряют. Можно предположить, что значение имело и то, на каком именно кресте пойдет вперед левое копыто: в начале, в середине, или – самое обидное! – в конце задуманного предприятия ожидает гадающих коварный удар судьбы.

Только жрецам разрешалось сидеть внутри стен священного города, остальные должны были, пока там находятся, из почтения к месту оставаться на ногах.

Также бытовала легенда, что когда грядет очередная смута и междоусобица, ночью из озера поднимается на берег чудовищных размеров вепрь с огромными белыми клыками и будет кататься в грязи.

Боюсь, таинственному кабану слишком часто доводилось покидать священное озеро… [20].

В 1127 году Радигощ была уничтожена христовым воинством, да так, что не сохранилось даже преданий о ее местонахождении. С.В. Алексеев предполагает, что Радигощ – это городище Фельдберг, с храмовым зданием. Такие были и в меньших поселениях, вроде Гросс-Радена, недавно реконструированного, но не славянскими – стыд и срам! – а германскими любителями старины. В том храме, кстати, найден конский череп и шесть копейных наконечников – следы обряда, нам уже знакомого.

Вторым после хранителей святыни племенем велетов были доленцы или доленчане. На север их земли уходили к реке Пене, на юге упирались в густой лес между озером Толлензее и рекой Укрой.

Церзпеняне назвались так, потому что жили за Пеной, «через Пену» от доленчан и ратарей. У них были торговые города – Дымин (позднее Деммин), Велигост (Велгаст) и Гостков (Гютцков). Позднее церзпеняне присоединили земли малого племени трибушан с реки Требель, и город Барта на побережье пролива, за которым лежал Рюген. В Велгосте был храм в честь Геровита или Яровита, где почиталось его копье и щит, который носили впереди войска – не то как знамя, не то как ратный оберег, не то все вместе. При храме так же жил белый конь, примерно за тем же, зачем и в Радигоще. Жрец Яровита мог, облачившись в белое одеяние и увенчавшись зеленым венком, обращаться к почитателям от имени Бога в первом лице:

«Я Бог твой, Я Тот, который одевает поля муравою и листвием леса; в Моей власти плоды нив и дерев, приплод стад и все, что служит в пользу человека: все это даю чтущим Меня и отнимаю от отвергающих меня».

По символике, по одеянию, по характеру даров – речь ведь не идет о мудрости, победах в боях или успехах в торговле, нет, жрец говорит о плодах и приплоде – по празднику в конце апреля, со «сладострастными» плясками, по обычаю человека представлять собою воплощенное Божество, в Яровите узнают полное подобие восточнославянского Ярилы, «Зеленого Юрия» народного христианства, южнославянского Германа.

Между церзпенянами, варнами и ободритами (то есть малым племенем ободритов, а не возглавляемым ими союзом) располагалась на морском побережье земля хижан или кичан, самого слабого и бедного из велетских племен. Именно его когда-то покорили не то вагры, не то варны. Название его означает «обитатели рыбацких хижин». Пожалуй, наше нынешнее «хижина» будет даже недостаточно насыщенным словом для этого случая. Лачужники, халупники – примерно так. Тем не менее в силу своей численности или иных причин хижане держали четвертое место в велетском союзе [21] .

Были еще племена и роды, тоже вроде бы как принадлежавшие к велетской земле, но непонятно, включавшиеся ли в число собственно велетов. Были ли они ветвями четырех старших племен, или союзниками, или просто маленькими племенами, хранящими независимость, лавируя меж больших и могучих племенных союзов? Сейчас этого уже не установить.

Моричи жили между Мюрицким и Доленским (Толлензее) озерами. На Лабе против нынешнего Магдебурга обитали Моречане. В местности, называемой теперь Пригнитц, жили брежане, а рядом на той же реке Гавола – гаволяне или стодоряне, у которых было восемь городов, важнейшие же – Браниборь (нынешний Бранденбург) и Поступим (Потсдам), упоминавшийся в хрониках еще в 993 году. Были нелетичи между Степеницей и Доссою, были линяне (они же лиуны, линоны, лингоны у разных хронистов – опять балтское наследство?), сидевшие по правому берегу Лабы до варнов и полабов. Совсем уж крохотные племена мелькают в императорских и папских грамотах: лисичи у Лабы, Семчичи у Струмени, дассия или доксаны у города Висока (Виттсток), Любушане у города Любуш на Одре, шпреяне по среднему течению Шпрее, плоне в окрестностях Герцига.

В низовьях Одры, между Пеной и Доленицей, сидели укры или укране на речке Укре, речане, плоты, хорицы и межирецы – не то Межиричи, потомки какого-то Межира (имя, встречающееся в новгородских берестяных грамотах), не то жители междуречья. Были еще грозвины, ванзлы (не последняя ли память о вандалах?), вострожи.

К югу от велетов и рериков располагался племенной союз сербов-лужичан, «серебь» по выражению нашей летописи. В нашем повествовании они не будут принимать активного участия, поэтому я не буду о них подробно рассказывать. Серебь ничто не связывает с началами Руси, она не прославилась пышными языческими храмами или богатыми городами, она не оказала настолько ожесточенного сопротивления натиску христиан. В той цивилизации, о которой говорю я здесь, они разве что стояли на краю. Потомки сербов до сих пор живут в Германии. Если Вы читали в детстве сказки Отфрида Пройслера «Маленький водяной», «Маленькое привидение», «Маленькая баба-яга», или смотрели мультфильмы по ним, или прочли в более зрелые годы его же великолепный роман «Крабат» (только не одноименный фильм!), или видели рисунки Мерчина Новака, Вы можете считать себя хотя бы отчасти знакомыми с этой культурой.

На побережье Варяжского моря к востоку от Одры и вплоть до прусских дубрав сидели словинцы у Лебского озера, и кашубы, упомянутые еще арабом Масуди в Х столетии, сидевшие по Висле до Жарновского озера. С юга непроходимый лес отгораживал эти сидевшие по морю племена от поляков. Вместе они именовались поморянами.

Главным городом поморян был торговый Щетин (или Щетинь). Его (точнее, все-таки ее) называли «мать городов поморянских» – именно так, дословно – поневоле вспомнишь «мать городов русских, летописное прозвище Киева. Вот откуда оно приплыло… Разделенная на четыре «контины» (конца), Щетинь стояла на трех горах, на вершине средней из которых высилось святилище Триглава – огромного идола, как можно догадаться из самого его названия, трехголового [22] . По словам почитателей, три головы обозначали власть над Небом, землей и преисподней. Глаза на трех лицах закрывала «золотая повязка». В остальном храм напоминал уже знакомый нам Радигощ в земле ратарей, только, может быть, менее воинственный и более роскошный. Весь он был покрыт скульптурами и «выступавшие из стен» изображения людей, птиц и зверей – то есть барельефы. Все они, по отзывам католических проповедников, были вырезаны столь искусно, что казались живыми. Ко всему прочему, поморяне расписали свою святыню яркими красками, которые оказались бессильны уничтожить снег, дождь, солнце и ветер. Здесь хранились серебряные и золотые чаши, выносившиеся по праздникам на общие пиры для самых знатных и славных людей, здесь хранилась десятина взятой на море или на суше добычи, здесь были рога, из которых пьют, окованные золотом и украшенные драгоценными камнями, здесь было оружие и «драгоценная утварь, редкая и прекрасная видом». И глядя на всю эту радостную пестроту, блеск и сияние, трудно было поверить, что в центре всего этого возвышается мрачный слепой кумир, которому точно так же, как Сварожичу у ратарей, посвящен вещий конь, копыта которого предрекают будущее – но только вороной, черный.

У князя поморян не было постоянного дворца, но в каждом городе ему принадлежал двор, на котором он с дружиной мог остановиться (это напоминало, видимо, полюдье в Киевской Руси). Пришедший на княжий двор становился неприкосновенным – будто пришедший в храм или священную рощу. Князь поморян имел двадцать четыре наложницы – что несколько напоминает двенадцать жен былинного Владимира Всеславича Красно Солнышко, о которых писал Ф.И. Буслаев. Святость княжеского двора тоже имеет подобие в русской былине – Алеша Попович отказывается кидать назад брошенный в него Тугарином нож.

Кроме Щетини, на Поморье было еще два крупных города – Камень и Колобрег – и множество малых. В Камене нашли два ларца искусной работы, которые до сих пор почему-то украшают книги о… скандинавском ремесле эпохи викингов.

Но воистину центрами варяжской цивилизации, ее средоточием были два острова. Остров Волын в устье Одры и остров Рюген к северо-западу от него.

Начну с Волына.

На нем стоял огромный торговый город. Разные источники называют его по-разному. Хроники германских монахов – Юмной, саги скандинавов – Йомсбургом, а стихи скальдов проще – Йомом. Польские летописи и русские былины называют его по имени острова Волыном, а немецкие позднейшие легенды – Винетой. Если Вам доводилось читать – именно читать, а не смотреть «Путешествие Нильса с дикими гусями», Вы, читатель, уже наверняка узнавающе киваете. Да-да, та самая заколдованная Винета. И, кстати, притча «слепая лошадь» нашего гениального педагога Ушинского тоже про нее – это, кстати, вместе со сказкой Сельмы Лагерлёф, едва ли не единственное сознательное [23] упоминание о великом городе и всей представленной им цивилизации, которое было мне доступно в моем советском детстве.

Вот, кстати, что рассказывают о главном торговом порте Варяжского поморья немецкие легенды:

«Роскошные дома в нем были украшены окнами из цветного стекла. Колонны из белого мрамора и алебастра удерживали навесы над входами в жилище. Позолоченная черепица отражала солнечный свет и до заката наполняла улицы желтым сиянием. Мужчины в Винете носили отороченные дорогим мехом мантии и береты с длинными перьями. Женщины были затянуты в бархат и шелка, тяжелые золотые украшения с огромными драгоценными камнями обвивали их шеи. Девочки пряли на маленьких прялках золотым веретеном. Вино пили там из золотых кубков, а дыры в стенах затыкались хлебом».

По этим беретам с перьями – ясно, что легенда моложе города не на век, и не на два. Может, на полтысячи лет. Кстати, какие головные уборы на самом деле носили в варяжской Руси нам, по случаю, известно. На рыцарских гербах Мекленбурга встречается такая специальная фигура, которая так и называется – «венд». И снабжена она высокой остроконечной шапкой в меховой опушке. По ней и опознается.

Да, легенда отчаянно фантастична. Она придумана человеком, который, по всему, никогда не жил в доме, где в стенах не было дыр. Но впечатление, которое производил на видевших город, впечатление, пробившее несколько столетий, словно копье, оглушающей роскоши, невероятного богатства, легенда передала верно. Может быть, после нее Вам будет проще принять то, о чем говорят в хрониках современники Волына-Юмны-Винеты и сухая археологическая статистика.

Адам Бременский пишет: «За страной лютичей, которые иначе называются вильцами, протекает река Одер… В устье ее… славнейший город Юмне… Это поистине самый большой из всех городов, какие есть в Европе. Населяют его славяне и другие народы, греки и варвары. И приезжие саксы также получают равное право проживать вместе со всеми, если, однако, оставаясь там, не будут проявлять свою принадлежность к христианству. Ибо ведь все они до сих пор блуждают неверными путями языческих обрядов. Впрочем, что касается нравов и гостеприимства, не найдется ни одного народа, более достойного уважения и радушного. Город этот, богатый товарами всех северных народов, имеет все, что есть приятного или редкого. Там имеются и вулкановы сосуды, которые местные жители называют «греческим огнем».

Очень любопытно – что же это за «греческий огонь»? Понятно ведь, что не чудовищное оружие православной Византии (в состав которого, согласно иным легендам, входил человеческий жир), напалм средневековья, имелся в виду? Будь такое в руках у волынцев – история германского натиска на Восток кончилась бы, едва начавшись. Исследователи полагают, что в виду имелся… маяк. Что, откровенно говоря, если и не так сенсационно, как настоящий «греческий огонь», то уступает ненамного. Смутно припоминается, что снова маяки у этих берегов загорятся как раз в эпоху беретов с перьями – через полтысячи лет после Адама Бременского.

Но еще любопытнее иное: христианин, священнослужитель, западноевропеец, наверняка имевший представление о европейских столицах того времени – да о Риме, наконец! – называет «самым большим из городов, какие есть в Европе» поселение язычников. Да не брутальных викингов или романтичных кельтов – славян. Которым, как известно, положено сидеть в болоте и дышать через тростинку, дожидаясь, пока умный хазарин не принесет им культуру, скандинав – государственность, а византиец – веру.

Я очень хорошо понимаю тех, кому хочется вопреки собственным глазам и здравому смыслу, твердящему, что Адаму ни к чему было брать на душу двойной грех лжесвидетельства и восхваления нехристей, захочется как-то не заметить, не понять это прямое и ясное сообщение. Уж больно это идет в разрез с тем, чему учат, с тем, что вколачивают в подкорку «каждому интеллигентному человеку».

И тогда получаются не очень хорошие вещи. Когда, например, историк, «цитируя» средневекового хрониста, пишет «самый большой город славян».

Понять это можно. Даже легко. Но ложь от этого не перестает быть ложью, а историк превращается из историка в шулера.

Поэтому, читатель, я так поступать не буду. Как у Адама Бременского написано, так тут и помещаю. А кому верить – современным историкам, которые точно знают, чего могло, а чего не могло быть тысячу лет назад, или хронисту, который тогда жил, который, самое малое, говорил с людьми, видевшими Волын-Юмну, если сам в нем не побывал – дело Ваше.

А вот как описывает город Йом «Сага о йомсвикингах»:

«Вскоре там был построен большой, хорошо укрепленный град. Часть города находилась на мысу и окружена была морем. Там была гавань, где могло разместиться триста шестьдесят длинных ладей, да так, что все они находились бы под прикрытием городских укреплений. Все там было устроено так хитро, что вход в гавань перекрывала большая каменная арка. На входе в бухту были установлены железные ворота, которые запирались изнутри. На вершине арки стояла башня, в которой были установлены катапульты».

Закрывающаяся гавань и катапульты на башнях.

Подчеркиваю, уважаемый читатель, это эпоха викингов, «темные века» и все такое. Глухая языческая Балтика. К тому же ее славянский берег.

Представьте, какое впечатление все это должно было производить не то что на скандинавов – на тех самых проповедников Римской церкви. Представьте – и поймите, что настроение, возникавшее у жителей иных стран при взгляде на это чудо, легенда с золотыми веретенцами и хлебом в стенах передает как раз отлично [24] .

В Х веке еврей-работорговец из арабской Испании, Ибрагим ибн Якуб, посетил центральную Европу. Он называл Волын-Винету островом двенадцати врат.

А что говорят нам ученые? Мало ли чего нагородят впечатлительные путешественники, не говоря уж о хвастунах-викингах. Вдруг и не было на самом деле ничего примечательного в устье Одры?

«Уже в IX в. он занимал площадь в 50 гектаров, – пишет про Волын-Винету историк В.В. Фомин, – и его население в X веке состояло порядка из 5–10 тысяч человек [25] (для сравнения, шведская Бирка, которую обычно характеризуют не только как крупнейший торговый центр Швеции, но и всего балтийского Поморья, в середине IX в. была расположена на территории 12 га, а датский Хедебю в пору своего расцвета – X в. – занимал площадь 24 га, и число его жителей насчитывало несколько сотен человек, может быть, даже более тысячи). В XI в. балтийская торговля, достигшая цветущего состояния, была сосредоточена именно в Волине (около него обнаружена почти треть всех кладов Поморья ), и он, в чем были тогда твердо убеждены на Западе, уступал только одному Константинополю».

Археологи нашли множество творений искусных ремесленников, ювелиров, кузнецов, токарей – токарный станок в Волыне-Винете был, судя по всему, отлично известен. Ножницы, ключи, шпоры, замки, идолы, оружие, обереги, кольчуги, торговые гирьки, ножницы, застежки, весы, резные гребни из кости, украшения, даже яйцо-писанку. Многие предметы из дерева и кости покрыты тончайшей резьбой. Нашли и улицы, мощенные деревянными настилами, которые не без удивления упоминал жизнеописатель Оттона Бамбергского.

Однако и это может оказаться еще не все.

Немецкий – подчеркиваю это во избежание упрека ученого в славянофильской предвзятости – историк, кандидат наук Клаус Гольдман утверждает в своей книге «Винета», что город изначально был окружен плотиной. Тут интересно не то, что волынцы умели строить плотины, отвоевывая земли у моря – после маяка, катапульт, закрывающегося на ворота порта я уже готов и в плотины поверить. Ну, подумаешь, окажется, что еще одна деталь сказки, пересказанной фру Лагерлёф, окажется правдой – про стену, которой жители Винеты старались отгородиться от ополчившегося на них морского царя. Тут важно совсем другое. По версии герра Гольдмана, крещеные датчане конунга Магнуса во время штурма города устроили непокорным язычникам всемирный потоп местного значения, обрушив плотину. То есть изрядная доля города сейчас пребывает под водой, скрытая от археологических раскопок.

Любопытно – об этом сообщает журнал «Историк-марксист» в четвертом номере за 1936 год в статье с грозным названием «Фашизация истории в Германии» – что в Третьем Рейхе усиленно пропагандировали Винету, вели ее раскопки, писали о ней в книгах, сравнивая с Римом и Багдадом. Даже могу где-то понять – огромный город с передовыми по тем временам технологиями – катапульты! Маяк! Запирающаяся гавань! Плотина! – выглядел предшественником технической гигантомании Рейха (да и вообще эпохи дизеля). Уж не знаю, как они решали вопрос с тем, что населяли город в подавляющем большинстве никак не тевтоны. Мне просто грустно, что в Третьем Рейхе славянское чудо популяризировали, кричали о нем на весь свет – а в Советском Союзе, где я вырос, про Винету можно было узнать только из сказок иностранки Лагелёф и дореволюционного Ушинского. Грустно и странно.

Еще в Волыне хранилось копье, о котором говорили, будто это копье… Юлия Цезаря. Причем про связь Цезаря с Волыном писали не только немцы, но и польская «Великая хроника». Не иначе как копье принес вместе с легендой какой-то «федерат»-веринг. Иной общей памяти у Рима с Винетой вроде бы ожидать сложно. Разумеется, если это и так – вряд ли копье когда-то имело отношение к создателю Римской империи и юлианского календаря. Скорей уж можно представить, как в веке IV какой-нибудь римский чин, внутренне покатываясь со смеху, вручил завалявшийся в арсеналах древний пилум онемевшему от счастья варвару под байку про «оружие Божественного Юлия». Ну, римлянам шутка, ежели таковая была, аукнулась – про Одоакра я уже говорил.

В Волыне, как и в Щецини, почитался Триглав – только идол его тут был маленький, можно было в дупло спрятать.

Зато отлит из золота!

Таков был Волын, Юмна, сказочная Винета, Йомсбург северян. Языческий мегаполис средневековой Европы. Средоточие богатства и, если так можно выразиться, передовой – по тем временам – технической мысли, хоть и не слишком прославленный воинской отвагой или истовым почитанием древних Богов.

Все это с лихвой возмещал Рюген, Руян, «остров Рус» арабских и персидских землеописаний.

Адам говорит о нем мимоходом, называя жителей Руяна самыми свирепыми пиратами наряду с ваграми Фемарна. «Без их решения не положено ничего предпринимать в общественных делах: так их боятся из-за их близких отношений с богами или скорее демонами, которым они поклоняются с большим почтением, чем прочие», – добавляет он. Поподробнее рассказывает об острове и его святынях Гельмольд. Самое же подробное описание его оставил нам старый знакомец Саксон Грамматик, лично присутствовавший при походе датского короля Вальдемара, правнука нашего Мономаха, на Рюген.

Житие Оттона Бамбергского называет жителей острова rutheni, то есть русины [26] (не путать с ruteni без «h» – кельтским племенем). Они берут дань со всего побережья, сами же никому не платят, они крайне недовольны тем, что жители побережья выслушивают христианских проповедников, а на попытки Оттона проповедовать им начинают рассказывать о собственной родословной. Это напоминает русов из «Тидрек-саги», попрекавших худородностью не кого-нибудь, а Аттилу: «его отец Озид был незначительным конунгом, и род его не так знатен, какими были русские люди, наши родичи» [27] .

Именно об этой Руси, скорее всего, говорит и Гельмольд, утверждая, что от шведской Бирки до шведского же Сконе столько же дней пути, сколько и до Руси. Естественно, здесь не может идти речь о Новгороде.

Примерно за сто лет до Гельмольда русов упомянул уже знакомый нам ибн Якуб. Помимо прочего, он рассказал в своих записках, что русы нападают на кораблях на пруссов (речь о восточной Пруссии с ее Кенигсбергом, ныне Калининградом) с запада .

И именно отсюда, скорее всего, «язычники, называемые ар-рус» совершили, по словам Аль Йакуби, набег на арабскую Севилью в 844 году. «И пленяли, и грабили, и жгли, и умертвляли». От этого набега остался и материальный след – в городе Ральсвик (название позднее, германское) на острове Рюген остался клад, в котором – единственном на всю Балтику! – лежали монеты арабского серебра из Испании, начеканенные незадолго до набега. Кладов испано-арабского серебра на Балтике эпохи викингов вообще немного, настолько ранних его находок – нет вообще.

В IX–X веках арабы и персы часто рассказывают об «острове русов», где правит священный правитель каган, откуда русы уходят в торговые путешествия или воинские походы на кораблях, куда свозят дань от соседних славян, говорят о его жрецах, не подчиняющихся даже «царю русов», напротив, именно он должен подчиняться жрецам, ибо те говорят от имени Богов и могут любого (по умолчанию – и «царя») принести в жертву.

Ну, об отождествлении ругов с русами у немецких авторов мы с Вами уже говорили.

Гельмольд пишет о культе «русинов» так: «Свентовит, бог земли руянской, занял первое место среди всех божеств славянских, светлейший в победах, самый убедительный в ответах. Поэтому в наше время не только вагрская земля [28] , но и все другие славянские земли посылали сюда ежегодно приношения, почитая его богом богов. Король же находится у них в меньшем по сравнению со жрецами почете. Ибо тот тщательно разведывает ответы [божества] и толкует узнаваемое в гаданиях. Он от указаний гадания, а король и народ от его указаний зависят.

Среди различных жертв жрец имеет обыкновение приносить иногда в жертву и людей – христиан, уверяя, что такого рода кровь доставляет особое наслаждение богам».

Это выглядит как пересказ другими словами, возможно, даже просто другой перевод одного и того же текста – не было ли такого у русов, чего-нибудь вроде для пущей запоминаемости уложенного в стихи рассказа о своей земле?

Как Тацит говорил об «особом почтении» «ругиев» к их царям, как восточные авторы придают правителю русов титул «кагана» – ритуального царя, живого идола, так и Гельмольд говорит, что среди славян жители Рюгена «единственные имеют царя». Однако, как замечает тут Гильфердинг, поскольку сам же Гельмольд щедро рассыпал правителям других варяжских народов титул «rex», то очевидно, что фраза эта подразумевает особый статус правителя именно правителя Рюгена. Он, пишет Александр Фомич, «получил религиозное значение и, осененный покровительством богов, возвысился над всеми прочими князьями балтийскими. Он, может быть, даже и не назывался князем, а носил высший титул ». Нетрудно будет понять, что этот титул был (заимствованный, скорее всего, еще у авар) титул кагана. Во-первых, славянский мир не знал иного высшего, чем князь или король, титула, нежели каган. Цари среди славян появятся много позже, в иных местах. И нет никакого свидетельства, что титул царя был известен южному берегу Балтики в те времена. Мнимый «Цесарь» Гильфердинга оказался, как мы помним, на поверку, Заезерьем. Во-вторых, «религиозное значение» из всех известных славянам имел именно титул кагана (когда-то таковым был «князь», но во времена Гельмольда это слово уже закрепилось за военными вождями). И, наконец, в-третьих, мы имеем прямое сообщение о «хагане» Рюгена. Англо-саксонская поэма «Видсид» среди прочих правителей северной Европы упоминает и «Хагана», правящего «хольмругами», то есть ругами, русами на острове. В связи с вышеизложенным есть основания считать, что Хаган в данном случае не имя, как принято считать, а принятый за имя титул (в том же списке «греками», византийцами, правит человек по имени Кьяр – «Царь», франки принимали за имя титул аварского кагана).

Существует предание, что белые скалы Рюгена испытывали тех, кто хотел стать правителем. На вершине огромной меловой скалы стоял княжеский престол – и претендент должен был взобраться туда со стороны моря, подтвердив не только физические данные, конечно, важные для вождя в ту суровую эпоху, но и волю, мужество, самообладание. Можно сказать, что Рюгеном правили альпинисты.

Интересно, что при таком религиозном почтении к князю реальной власти ему, что на Рюгене, что в иных варяжских землях, предоставлялось не так много. С одной стороны, его ограничивали вековые обычаи и обряды, которые охраняли жрецы, с другой стороны, – воля веча, народного собрания, голос которого был слышен в каждом варяжском городе. Иной раз вечевые сходки собирали даже во время войн.

О жрецах, опекавших живого Бога острова Рус, можно сказать, помимо их влиятельности, немногое. Одевались они в долгополые одежды и носили «длинные волосы и бороду вопреки народному обыкновению » – то есть в точности так, как видели мы на фигурках, поддерживающих алтарь Кродо. Точно так же, в долгополом одеянии и с длинными волосами, изображен волхв в русской летописи, на иллюстрации к событиям 1071 года, когда кудесник поднял за старых Богов весь город, и был предательски убит на переговорах ударом пронесенного под полою топора князя-христианина. Бородатым и длинноволосым представлен волхв на другом рисунке, где княжеский воевода Ян Вышатич пытает пленных жрецов.

Каким же кумирам поклонялись в городах-храмах острова Рус?

Вот что рассказывает Саксон Грамматик о главном храме столицы острова, Арконы [29] .

«Город Аркона, – пишет он, – лежит на вершине высокой скалы; с севера, востока и юга огражден природною защитою… с западной стороны защищает его высокая насыпь в 50 локтей… Посреди города лежит открытая площадь, на которой возвышается деревянный храм, прекрасной работы, но почтенный не столько по великолепию зодчества, сколько по величию бога, которому здесь воздвигнут был кумир. Вся внешняя сторона здания блистала искусно сделанными барельефами различных фигур, но безобразно и грубо раскрашенными. Только один вход был во внутренность храма, окруженного двойною оградою: внешняя ограда состояла из толстой стены с красною кровлею; внутренняя – из четырех крепких колонн, которые, не соединяясь твердою стеною, увешаны были коврами, достигавшими до земли, и примыкали к внешней ограде лишь немногими арками и кровлею. В самом храме стоял большой, превосходивший рост человеческий, кумир, с четырьмя головами, на стольких же шеях, из которых две выходили к груди и две к хребту, но так, что из обеих передних и обеих задних голов одна смотрела направо, а другая налево; волосы и борода были подстрижены коротко; и в этом, казалось, художник соображался с обыкновением руян. В правой руке кумир держал рог из различных металлов, который каждый год обыкновенно наполнялся вином из рук жреца, для гадания о плодородии следующего года; левая рука, которою кумир опирался в бок, подобилась луку. Верхняя одежда спускалась до берцов, которые составлены были из различных сортов дерев и так искусно были соединены с коленями, что только при точном рассматривании можно было различать фуги. Ноги стояли наравне с землею, их фундамент сделан был под полом. В небольшом отдалении видны были узда и седло кумира с другими принадлежностями; рассматривающего более всего поражал меч огромной величины, которого ножны и черен, кроме красивых резных форм, отличались прекрасною серебряною отделкою… Для содержания кумира каждый житель острова обоих полов вносил монету. Ему также отдавали третью часть добычи и хищения, веря, что его защита дарует успех; кроме того, в его распоряжении были триста лошадей и столько же всадников, которые все, добываемое ими насилием или хитростью, вручали верховному жрецу; отсюда приготовлялись различные украшения храма; прочее сохранялось в сундуках под замками; в них, кроме огромного количества золота, лежало много пурпурных одежд, но от ветхости гнилых и худых. Можно было видеть здесь и множество общественных и частных даров, жертвованных благочестивыми обетами требующих помощи, потому что этому кумиру давала дань вся Славянская земля. Даже соседние государи посылали ему подарки с благоговением: между прочими – король Датский Свенон [30] , для умилостивления его, принес в дар чашу искуснейшей отделки… Этот бог имел также храмы в очень многих других местах, управляемые жрецами меньшей важности. Кроме того, при нем был конь, совершенно белый, у которого выдернуть волос из гривы или хвоста почиталось нечестием. Только верховный жрец мог его кормить и на нем ездить, чтобы обыкновенная езда не унизила божественного животного. Верили, что на этом коне Свентовит ведет войну против врагов своего святилища; это следовало из того, что конь, ночью стоявший в стойле, часто утром был покрыт пеною и грязью, как будто он воротился из дальней дороги». Свентовит имел свои боевые значки (Signa) или знамена. Главнейшее из них называлось Станица (Stanicia). «Оно было, – говорит Саксон, – отлично по величине и цвету и почитаемо народом руянским почти столько, сколько величие всех богов. Нося его перед собою, они считали себя вправе грабить все человеческое и божеское, и все считали себе позволенным. С ним они могли опустошать города, разрушать алтари, неправое делать правым, всех пенатов руянских разрушать и сжигать, – и власть этого небольшого куска полотна была сильнее власти княжеской». Там же в храме не то жил посвященный Богу орел, не то хранились воинские значки-орлы.

Уж не «аквилы» ли опрокинутых римских легионов, присланные на священный остров Радагайсом-Радегастом или иным победителем римлян?

После уборки урожая, сообщает Саксон, жители острова приносили в жертву своему кумиру скот и ели жертвенное мясо. Главный жрец входил в заповедную внутреннюю святыню храма, где стоял сам Свентовит, завешенную в обычное время красными полотнами. Только он имел право туда входить – и даже он не смел там дышать. Приходилось задерживать дыхание, а переводить дух, выскочив на вольный воздух.

По уровню налитого в рог в руке изваяния вина жрец определял урожай в будущем году – если вино было низко, жрец велел людям делать запасы. Если же вино плескалось вровень с краями рога – говорил, что все будет в порядке.

Надо сказать, что хоть я и не люблю т. н. «рациональные» толкования – как сказал Честертон, рационалистами себя называют не те, кто умеет думать, а те, кто убежден, будто кроме них никто думать не умеет, – тут как раз рискну выдвинуть одно такое. Уровень вина напрямую зависел от скорости испарения, от сухости или же влажности воздуха – а это уже напрямую связано с погодою, а стало быть, и с урожаем.

После этого рог осушался с пожеланиями жреца благ себе и всему поморью Варяжскому, затем наполнялся вновь – и водружался обратно в десницу кумира.

На другой праздник – мы можем предполагать, что речь шла о зимнем солнцевороте – в храм вносили огромный пирог. По всему, пирог изготовлялся из долей меда, муки и прочих ингредиентов, присланных от всех общин и племен. Спрятавшись за пирогом, жрец вопрошал, видно ли его. Вне зависимости от ответа, он провозглашал: «Чтоб в следующем году не видно было!» Это означало пожелание, чтоб урожай в следующем году был хорош.

После этого начиналось жертвенное пиршество.

Кроме жрецов, при храме Свентовита неотлучно находились три сотни всадников, готовых в любой момент сражаться с любым врагом, исполняя волю четырехликого Бога. Их добыча шла храму не долей, а целиком.

Такова была святыня Арконы. Был на Рюгене и еще один город-храм – Кореница, окруженный почти целиком непроходимыми топями и болотами (о болотах «острова Русов» с содроганием отзывается еще Ибн Русте). Кроме храмов там были еще и дома – к изумлению вошедших туда христиан-данов, трехэтажные . В Дании же и двухэтажный дом (именно дом, а не замок и не церковь) в тот момент были редкостью.

«Отличием этого города [Кореницы] были три здания выдающихся храмов, заметные блеском превосходного мастерства. Достоинство местных богов пользовалось почти таким же почитанием, как среди арконцев – авторитет общественного божества. …

<…> Самый большой храм стоял внутри двора, но вместо стен ему служили пурпурные завесы, крыша же опиралась лишь на колонны. Служители [церкви], разломав ограду двора, взялись за внутренние завесы храма. Когда и их убрали, высеченное из дуба изваяние, именовавшееся Ругевитом, стало видно в своем уродстве со всех сторон. Ласточки, которые под его устами свили гнезда, покрыли пометом его грудь. Достойный бог, изображение которого столь уродливо измарано птицами! Кроме того, у его головы было семь человекоподобных лиц, которые все были покрыты одним черепом. Столько же мечей в ножнах, подвешенных к его боку, изобразил мастер. Восьмой, обнаженный [меч], [бог] держал в руке; вложенный в кулак, он был крепчайше прибит железным гвоздем, так что нельзя было извлечь, не разрубив, что показало его рассечение. Ширина его была больше человеческого роста, высота же такая, что [епископ] Абсалон, встав на цыпочки, едва достал до подбородка топориком<…>

Этого бога почитали, совсем как Марса, возглавляющим силы войны. Ничего забавного не было в этом изваянии [31] , вызывавшем отвращение грубыми чертами уродливой резьбы».

Если Волын-Винета был воплощением предпринимательства и богатства, то на белых скалах Арконы почивал дух Власти – власти земной и власти духовной, дух воинов и жрецов. О Волыне-Винете можно многое что сказать – но очень мало о храмах или жизни его князя. Наоборот, на Рюгене мы слышим только о храмах и князьях.

Возможно, внимательный читатель уже задался вопросом – отчего я говорю про Свентовита, Триглава, Радигаста как про кумиров и идолов, а не Богов?

Своеобразие мифологии балтийских славян подчас ставило исследователей в тупик. Боги Рюгена, Волына, Щецына, Радигоста кажутся чем-то совершенно отдельным от пантеонов иных славянских народов. Мы не знаем о почитании Свентовита, Ругевита, Поренута, Поревита, Радигоста, Триглава, Подаги и прочих за пределами южных берегов Балтики.

Обязаны ли своим существованием они некоему дославянскому населению балтийских берегов? Это крайне сомнительно. Имена Свентовита, Радигоста, Триглава совершенно ясно звучат по-славянски. И они, и все остальные отсутствуют в мифах и легендах соседних неславянских народов – германцев, скандинавов, кельтов, балтов.

Сложение собственного, нигде более не известного пантеона мы могли бы ожидать от какого-нибудь потерянного медвежьего угла, затиснутого в лесных – болотных, горных и пр. – дебрях промеж инородцев – но никак не от балтийских славян, общавшихся со всем светом, и со своими сородичами на юге и на востоке в частности. Известно, что в паломничество к алтарям Рюгена и Радигощи-Ретры приходили из Чехии, мы твердо знаем, как связано балтийское славянство с северной частью славянства восточного – теснейшими узами языка, антропологии и материальной культуры. Тем не менее нет и следа имен балтийскославянских Божеств ни в Чехии, ни на Руси.

С другой стороны, мы встречаем в обрядах и обычаях этих неведомых остальной части славянства божеств черты, известные практически по всей территории славянства. Так же, как жрец Свентовита в Арконе прятался от прочих священников и прихожан за ритуальный хлеб, спрашивая, видно ли его – точно так же поступали на Рождество (а изначально, скорее всего, на зимнее солнцестояние) домохозяева в Болгарии и на Украине. А роль хлеба играла горка из пирогов. Точно так же, как гадали на коне и копьях в Радигоще, Арконе и Щецини, русские девушки гадали на жениха – подписанные парнями оглобли выкладывали по двору, а девушка вела коня через них, следя, чьей оглобли и каким копытом коснется вещий конь – за кого замуж идти и каково за ним будет.

Многоликие изваяния встречаются не только на берегах Варяжского Поморья. Три из них найдены на западно-украинских землях, и двое из них – знаменитый Збручский и найденный неподалеку от него идол из Иванковиц.

Третьему кумиру, из Гусятина, что неподалеку от Збруча, не так повезло – нашедшие его в 1875 году крестьяне по наущению священника раскололи изображение Божества на части и использовали их для строительства часовни. Не сохранился и четырехликий истукан, найденный в Белоруссии. Смотрящие «на все четыре стороны» изваяния известны и в России. В старой Рязани под Спасским собором середины XII в. найдена бронзовая четырехликая фигурка – впрочем, возможно, что и трехликая – сохранилось только среднее лицо да части боковых. Когда-то я думал, что языческая святыня спрятана в запасниках – иначе как объяснить, что мы не видим ее изображений ни в одной книге по русскому язычеству? Однако, посетив музей в Рязанском кремле, я с изумлением убедился, что идола никто и не думает скрывать. Он выставлен на витрине, встречающей посетителя еще на площадке лестницы, ведущей в первый по ходу обзора зал. В самом деле, зачем прятать? «Мы ленивы и нелюбопытны» – это качество, подмеченное еще А.С. Пушкиным, работает вернее любых спецхранов.

То же верно и касательно так называемой «Боголюбской капители». В боголюбовской экспозиции Владимиро-Суздальского музея-заповедника находится загадочный камень, по всей видимости, некогда венчавший каменный столб. На каждой грани «капители» – женское (?) (черты всех четырех лиц сильно стерты) лицо в подобии нимба. Исследователи высказывали самые разные предположения по поводу этого камня. Сошлись на том, что это «капитель»… Но капитель от чего? кусок камня с четырьмя ликами больше, чем другие капители Боголюбова, а что до версии, что он венчал один из столпов гипотетического притвора церкви Рождества Богородицы… А где же тогда остальные? Да и сам притвор – «гипотетический», и к этому что-то сложно добавить.

Г.К. Вагнер выдвинул оригинальное предположение – якобы капитель венчала отельно стоящий «Богородичный столп». Однако все аналогии такому странному проявлению Богородичного культа находятся весьма далеко от Руси, да и там, мягко говоря, не типичны.

Четырехликое изваяние в XIX веке было встроено в ограду монастыря Рождества Богородицы, но объектом культа служило, судя по всему, задолго до этого – каменные лица пострадали, по предположению ученых, от многочисленных прикосновений и поцелуев. Вполне возможно, впрочем, что бесчисленные поцелуи лишь закончили, зашлифовали дело рук христианских вандалов.

На мой взгляд, такая судьба указывает, скорее, на иное происхождение так называемой «капители». В стены церквей, монастырей, часовен очень часто вмуровывали почитавшиеся народом языческие святыни, идолов и чтимые камни – так, в 1788 году хотели вмуровать в фундамент строящейся церкви знаменитый Синий Камень неподалеку от Боголюбова, под Переславлем-Залесским. Вспомним и участь гусятинского изваяния. На Рюгене, кстати, в стену церкви в Альтенкирхен вмуровано изображение безбородого усатого мужчины в шапке и с огромным рогом в руках – очевидная языческая святыня. Не была ли и так называемая «капитель» частью языческого идола, «приватизированной» церковью?

Мне, читатель, такое объяснение кажется более обоснованным, чем построения исследователей, возводящих для него то гипотетические притворы, то еще более гипотетические «столпы». Кого-то могут смутить круги-нимбы над головами «капители» – но русское искусство тех веков знает примеры оснащения нимбами заведомо языческих персонажей, вроде крылатых птице-дев, «вил».

У южных славян находим очень маленькие костяные четырехликие идолы – в Болгарии (Преслав), Македонии (село Чучер под Скопье). В Преславе идол найден в слоях Х века – не русский ли князь Святослав Храбрый, в те годы ходивший в Болгарию и посещавший Преслав, или кто-то из его дружинников потерял своего покровителя? Оба южнославянских «Свентовита» снабжены отверстием в районе «шеи» (видимо, для ношения на шнурке) и острием на конце (очевидно, для того, чтоб втыкать в землю на время обряда).

В общем, трех– и четырехликие изображения Божеств встречаются и за пределами Варяжского поморья, и довольно часто.

Не так давно Л.С. Клейн выдвинул версию о том, что божества славянского Поморья были-де обожествленными «феодальными правителями» этих народов. Оставляя за гранью обсуждения безответственное употребление термина «феодальный», хочется отметить – вряд ли возможно, чтобы обожествленные военные вожди становились верховными божествами, как Свентовит. Еще сложнее объяснить таким образом три головы Триглава, четыре – Свентовита, пять – Поренута и Поревита, семь – Ругевита.

На мой взгляд, здесь можно объяснить все достаточно просто. Мы знаем о перечисленных богах от латинских монахов, а они вполне могли и не различать имя изображенного бога от… названия изображения!

В самом деле, в любом развитом культе – а культ балтийских славян, несомненно, был развит – существуют определенные каноны изображения того или иного божества, причем каноны различные. И часто тот или иной канон обретает особое имя – так, Аполлон мог быть Музагетом с лирой в руках, или Завроктоном, поражающим змея, Шива – пляшущим шестируким Натараджей или застывшим в позе лотоса Махайогином с двумя руками. Иногда имя давалось по месту главного храма того или иного образа Божества – Артемида Эфесская – или по наиболее заметной черте изображения – Аполлон Четырехрукий.

Гильфердинг упоминает, что балтийские славяне избегали всуе упоминать имена Богов, заменяя их атрибутами… Так, может, и тут – та же черта? Вместо имени Бога славяне произносили – особенно при чужаках-иноверцах «Триглав» – Трехголовый, или «Радигост» – Тот, Чей Кумир стоит в городе Радигосте. Чтоб далеко не ходить – вспомните Богоматерь Владимирскую и Богоматерь же Троеручицу. Аналогии достаточно близкие.

Полагаю, это наиболее близкое к истине решение вопроса. Не было никаких особенных богов балтийских славян, а были имена кумиров – и вполне могло быть так, что, скажем, Радигост и Свентовит изображали одного и того же Бога [32] .

Подлинных же имен большинства из этих Божеств нам, боюсь, никогда не узнать. Просто, судя по некоторым моментам – например, название четверга «перундан» у полабов или городки с названием Perun на картах этих земель 1240 года, или очевидное сходство Яровита с восточнославянским Ярилой, или обозначение Радигоста в некоторых источниках Сварожичем – мы можем предполагать, что почитались на варяжском Поморье те же Божества, что и в прочих славянских землях.

Поэтому человеку, спрашивающему, где же на Руси «бог Свентовит» или «бог Радегост», смело отвечайте – точно там же, где и богини «Царица Небесная», «Матушка-Заступница», «Богородица», «Знаменье», «Владимирская» и «Умягчение злых сердец».

Поговорив о культе варяжской Руси, скажем кое-что и о воинском искусстве. О битвах и войнах здесь придется говорить постоянно – и уже немало было сказано – отметим только несколько деталей. Во-первых, отличительной чертой варяжской Руси была конница – не настолько развитая, как та, что пришлось заводить на землях Руси Киевской, чтобы выходить победителями из стычек с кочевниками. Например, жители варяжской Руси почти не использовали «заводных» коней – на каждого бойца приходился только один скакун (о красоте и статности варяжских скакунов немцы отзываются с придыханием), что, впрочем, не мешало им совершать долгие конные походы – ободриты, например, доходил в них до северной Италии. С другой стороны, на южных берегах тогда еще Венедского залива очень рано появляются шпоры, а потом и стремена. Свентовит на коне «сражался с врагами руянского народа», а, скажем, скандинавский Один на своем знаменитом Слейпнире только ездил. Если спуститься с небес на землю – всадников Арконы мы уже упомянули. Первый случай, когда датские корабли перевозили коней, датируется аж 1136 годом. Корабли рюгенских славян перевозили конницу еще в 1112 году – если не раньше.

Оружие вендов не слишком отличалось от скандинавского – разве что больше внимания уделялось мечу, чем секире, и об этом мы еще поговорим, когда речь зайдет о варяжских ремесленниках. Поэтому, кстати, стоило бы говорить не о «скандинавских комплексах» там, где находят похожее на скандинавское оружие, а… ну, хотя бы о балтийских или циркумбалтийских. Отличить венда от скандинава по вооружению – задачка ничуть не легче, чем неподготовленному человеку по бешмету с газырями, бурке, папахе и шашке понять – владел ими, скажем, адыгеец-мусульманин, или православный славянин из терских казаков.

Более того, даже если у вас нашелся источник, рассказывающий о событиях, происходивших там, где нашли «скандинавское» оружие, слова «норманны» или «викинги» далеко не всегда гарантируют, что речь идет об этнических скандинавах.

Недавно я нашел в Сети очень интересную заметку.

«Хотелось бы рассмотреть одно слово, которое традиционно считается германизмом в славянских языках, но неожиданным образом может оказаться балтославизмом в германских.

Речь идет о праславянском *vitędzь ‘витязь’, которое обычно считают заимствованием из прагерманского *wīkingaz (точнее, из его отражений в северозападногерманских диалектах, к которым относятся, например, древнесеверное _víkingr_ ‘викинг’).

Обращают на себя внимание следующие вещи:

1. Этимология, возводящая праславянское слово к прагерманскому, имеет как минимум один существенный формальный недостаток: германское *wīkingaz должно было бы дать праславянское +vicędzь. *t на месте ожидаемого *c обычно объясняют диссимиляцией свистящих аффрикат (чтобы разуподобить *c [ts] и *dz, *c «дезаффрикатизировали» в *t), но такое объяснение имеет явный характер ad hoc и не выглядит очень убедительным.

2. У праславянского слова есть «коллеги» в древнепрусском (_weiting_ ‘воин; представитель служилого дворянства’ < *wītingīs) и литовском (_vy~tis_ ‘1. витязь; 2. традиционное (восходящее к гербу Великого княжества литовского) изображение конного воина на литовском гербе’). Древнепрусское слово принято считать полонизмом или (чаще) тем же германизмом, насчет литовского слова мнения расходятся (одни считают исконно литовским словом, родственным глаголу _výti_ ‘гнать’, откуда и традиционный перевод изображения на гербе ВКЛ как «погони», другие – тем же полученным при прусском или славянском посредстве германизмом). Интересно, что в обоих словах находим тот же _t_, соответствие которого германскому _k_ требует объяснения.

3. Древнесеверное (древнеисландское) _víkingr_ ‘викинг’ не имеет сколько-нибудь убедительной этимологии (пытаются объяснять из древнесеверного _vík_ ‘небольшой залив, фиорд’, прасеверозападногерманского *wīkaz ‘поселок’, заимствованного из латинского _uīcus_ ‘посёлок’, что неубедительно с точки зрения семантики, или древнесеверного _víg_ ‘бой’, что невозможно фонетически; остается объяснение из северноевропейского субстратного слова, что тоже никак не назовешь внятной этимологией). Самая ранняя фиксация слова в северозападногерманском.

4. Праславянские *vоjь ‘воин’ и *(po)vino,ti ‘покорить’ обычно возводят к тому же праиндоевропейскому *weiH– ‘преследовать’, что и литовское _výti_ ‘гнать’. Таким образом, литовское _vy~tis_ ‘витязь’, древнепрусское *wītingīs ‘воин’ и праславянское *vitędzь ‘витязь’ (из раннего праславянского *wītingåh) могут представлять собой общее балтославянское наследство и восходить к балтославянской инновации – созданию слова *wīt(ing)(j)as (морфологическое членение *wī-t(-ing)(-j)-as) ‘воин’ на базе глагольного корня *wī– ‘преследовать, идти войной’ (c праиндоевропейского *weiH– ‘преследовать’).

Таким образом, не исключено, что древнесеверное _víkingr_ (как и его древнеанглийское и древневерхненемецкое соответствия, по-видимому, попавшие в эти языки из древнесеверного) – это западнобалтизм (известно, что скандинавы интенсивно взаимодействовали с пруссами; для древнепрусского в исконных словах характерна мена [t’] ~ [k’]) или западнославизм (из празападнославянских диалектов типа пракривичского, в которых наблюдается то же явление). О мотивации такого заимствования можно только гадать.» [33].

То есть я, конечно, и раньше знал, что викинг – не национальность, а профессия и что называли так не одних этнических скандинавов [34] :