Щорс.

§ 2.

Товарищи красные командиры и красноармейцы! Я обращаюсь к вам с товарищеским приветом и в то же время прошу твердо помнить, что вся наша общая работа в дивизии против врагов революции и народа тогда лишь будет продуктивна и крепка, когда будет основываться не только на взаимном доверии друг к другу, но и на активном участии всех товарищей красных командиров и красноармейцев. Каждый товарищ должен проникнуться той мыслью, что только при той сплоченной, тесной централизации и сознательной товарищеской дисциплине мы сильны и нам никакие силы неприятеля не страшны.

Товарищи красноармейцы, твердо помните, что в рядах революционных красных войск находятся лучшие сыны рабочих и крестьян, которые в борьбе за осуществление идей коммунизма отдают свою жизнь.

Товарищи красноармейцы, я более чем уверен, я убежден в том, что общими силами, участием всех сознательных товарищей мы создадим твердую, мощную, сознательную товарищескую дисциплину — мы дети семьи трудовой, «мы армии народной коммуны, мы желаем, мы можем, мы умеем и мы создадим».

Да здравствует власть Советов на Украине и во всем мире!

Да здравствует Красная Армия со своей мощной, сознательной товарищеской дисциплиной!

Начальник 1-й Советской Украинской дивизии Щорс.

Начальник штаба Кассэр.

Осматривал начдив полки на походе. Дивизия, выдвинувшись на линию Махновка — Зозулинцы, перешла в наступление на Винницу — ставку Петлюры. Войска тащились вдоль железнодорожной насыпи; за бронепоездом катили летучки с боепитанием и продовольствием. Грунтовые, лесные дороги с каждым часом дурнели, речушки, низкие места набухали от талой воды. Колеса вязли по ступицу. Выручал, как и всегда, конь.

— Нет, не дождаться Петренко от меня коня, — обернувшись в седле, говорил Николай Никите. — Пропаду без него. А мотоциклетов своих ворох, в Каватине захватили.

У богунцев не задерживался. Назначил Квятека в Богунский полк; в помощники ему оставил Данилюка — уступил настырному. Недолго побыл и у Боженко: комсостав таращанцев помнил в лицо вплоть до отделенных. Мало чего мог сказать о 3-м и 4-м полках. Памятуя о своих переживаниях, про себя называл их по старинке — новгородсеверцы и нежинцы. Добьется восстановления и им наименования: представит после первых же удачных боев ходатайство Реввоенсовету фронта. Поближе узнал обоих комполков — Тимофея Черняка, новгородсеверца, и Гергуля, нежинца. Впечатление от смотра удручающее: бойцы разуты, раздеты, плохо вооружены. Приток пополнения радовал. В Богунском полку 2400 штыков; в Таращанском — 3100; у новгородсеверцев — 1986; у нежинцев — 1721. Есть пятый пехотный полк — 22-й: 1100 штыков. В глаза даже не видал. Стоит он где-то в Бруславе, доформировывается. У Петренко один полк уже в седле — около 900 сабель. Петлюровцы, отступая, много чего оставляют после себя — лошадей, седла. К маю комбриг надеется полностью укомплектовать бригаду. Около 600 бойцов в батареях.

Внушительное хозяйство. Людей надо не только вести в бой, их надо кормить, одевать…

Винница неожиданно обрела стратегическое значение. Помимо того, что там нашла приют Директория, основав политический центр Волыни, Подолии, город держал в руках узел железных дорог, уводивших на юг, в Одессу, и на запад, в Галицию. Петлюра, заламывая пальцы, считал часы, когда потекут по тем дорогам эшелоны с войсками. Галиция начала помалу отзываться; Одесса помалкивает. Ни куют, ни мелют новые союзники; грузы поступают, а вместо солдат пока обещания. А держаться все труднее и труднее.

В военном отношении особое значение Винница приобретает в штабах как на той, так и на этой стороне. Едва представившись, начальник штаба дивизии Кассэр налег локтями на карту. Винница, Винница! Николай, не перебивая, следил за вялыми движениями белых припухлых кистей рук. Их дивизия, Особая кавалерийская и Отдельная стрелковая бригады не разбили бердичевско-житомирскую группу атамана Коновальца, а отодвинули. Тем самым выдался правый фланг фронта далеко вперед. А в Виннице сосредоточилась южная группа петлюровцев под общим руководством атамана Волошенко. Она и преградила дорогу от Умани на запад 2-й советской дивизии.

— Пока Запорожский корпус у атамана Волошенко существует, Винница будет нам, правому крылу, угрожать. Сохраняется угроза и Киеву. Захват Винницы разорвет Петлюре связи с союзниками на юге и с Галицией. Мало того, устранит опасность захода нам в тыл, во фланг. Уяснили задачу, товарищ начдив?

Есть же вот такие люди, оторванные от всего на свете, живут только тем, что лежит у них под руками. Кассэр — тот человек; кроме карт и директив, ничего не знает. А может, первое впечатление обманчиво? Навряд ли он хотел его обидеть вопросом своим. Что ж, не будет с ним резок.

— Вполне, товарищ начальник штаба дивизии. Эту задачу Богунский и Таращанский полки уже выполняют. Сегодня утром они были в двадцати верстах от Винницы. Задержал взорванный железнодорожный мост через Южный Буг. Я срочно отправляюсь туда.

Видал, как руки закостенелого штабиста застывали у швов солдатских шаровар. Кстати, и рубаха на нем простая; белый подворотничок, подшитый безукоризненно, только и освежает. «Надо бы одеть поприличнее, — подумал он. — Генштабист ведь…».

— Сергей Васильевич, займитесь тылами. Черт ногу сломает… Ей-богу. Отзовусь из Винницы.

Винница была взята 18 марта. Стиснутые богунцами и таращанцами со всех сторон, не ожидавшие в такую распутицу наступления, петлюровцы не успели эвакуировать город. Комполка Квятек с конниками Божоры первый влетел на вокзал. Синежупанники, набитые в теплушки, так и остались на путях; успел укатить на соседнюю станцию, в Жмеринку, только штабной состав.

Петлюра, потеряв вторую свою столицу, оказался в тяжелом положении. Войска его были разрублены, будто шашкой, на две неравные доли. Успевшая отойти винницкая группа под командой атамана Волошенко попала под удар 2-й Украинской советской дивизии в районе Вапнярки. Таращанский полк, не останавливаясь в Виннице, захватил Жмеринку.

Всю Подолию охватили крестьянские восстания. Убежавшая в Проскуров Директория вынуждена была срочно перебраться в Каменец-Подольский; там тоже она не нашла покоя — восстали мобилизованные Петлюрой крестьяне. В городах и селах восставшие устанавливали Советскую власть. Революционные выступления проникли и в Бессарабию — против румынских бояр.

Поздно вечером в Винницу прикатил штабной поезд. Со штабом прибыл и Исакович. Навалившиеся приказы, тревожные телеграфные разговоры не давали выкроить у ночи и полчаса — посидеть мирной компанией, как это случалось в Унече. Своя победа здесь, под Винницей, вызвавшая радостное чувство, глушилась бедой со стороны — неладно под Коростенем. Срочно требуют помощи, войск. Исакович, явившись из Киева, знал больше, нежели то доносили бумажные ленты.

— Киев в опасности, — объявил он, едва успев поздороваться. — Выручай, Николай Александрович. Сечевики Коновальца жмут на Бородянку. Полета верст от Киева. Резервов у Мацилецкого нет.

— Ты раздевайся, на ногах, гляжу, не стоишь. — Николай принял его шинель, повесил на крюк. — Богунцы грузятся в вагоны. В двадцать три ноль-ноль отправляется первый эшелон. Завтра погрузку начнут нежинцы. Порожняка не хватает. Проходи к столу, отогреем тебя…

Ужин собрали тут же у Кассэра, в оперативном салоне. Николай сразу заметил обнову на начальнике штаба: суконная офицерская гимнастерка, совершенно новая, темно-синие галифе с хромовыми леями. Отбывая тогда из Казатина, шепнул своим снабженцам, чтобы позаботились о начштадиве. Определенно и в лице его что-то изменилось — ожило, стало сосредоточенно-энергичным. Слушая военкома, тот делал пометки в блокнот; косился на карту, сдвинутую на край стола.

Оказывается, покуда они тут разделывались с самим «головным атаманом», сечевики Коновальца делали то же самое над ними под Коростенем. Петлюра все-таки дождался помощи. Боярская Румыния развернула по Днестру две дивизии; панская Польша, обеспокоенная победой большевиков, двинула свои войска на Ковель, Пинск и Сарны, навстречу отступающим сечевикам. Подняв голову, Петлюра вздумал взять реванш; для контрудара он выбрал удачный район — Коростень. Железнодорожный узел, откуда идут ветки на Киев, Москву, Одессу, в Галицию. Место самое уязвимое — стык фронтов, Западного и Украинского. Захват Коростеня выводит его войска прямо на Киев, а это значит — нам в тыл. К тому же у нас нет там сил. Два полка 17-й дивизии, соседей, Западного фронта, да два нашего, Украинского, — 11-й и 20-й пограничные 3-й пограндивизии.

— Как это нет сил! — возмутился Николай. — Куда смотрит штаб Мацилецкого? Кто этот Дубовый, начальник штаба у него?

— Симпатичный парень, — сказал Исакович, желая не вносить смуту. — Великан с бородой. Загляденье. Тоже «царичанин».

— Без сомнения, просчет штаба армии налицо, — поддержал начдива Кассэр, подтягивая ближе карту. — Ему-то виднее всех должно быть… Вот она, дыра, в самом стыке фронтов. Шагай по коростеньской ветке, как по плацу. Тем более выступления Польши ждали с часу на час.

Теперь уже Николай свернул этот разговор, ни к чему, кроме заглазной ругани, не приведший бы.

— Давайте-ка к своим делам непосредственным поближе. Пока время терпит. Боюсь, к утру сам Антонов не то еще потребует от нас при такой обстановке…

Самое уязвимое место в дивизии — снабжение. Великие муки Николай испытывал и раньше, но тогда был полк, нынче — четыре. Кавалерию Петренко и 22-й полк не брал. Болтались они где-то в тылах, на самообслуживании. Руки до них не доходили. Понимал трудности, нехватку, в то же время видел нерадивость людей, поставленных при этом деле, халатность, бездушие. Наследие Локатош оставил несладкое. Не винил его — не сидел сложа руки. Помнит, как тот выбивал где-то в верхах деньги, обмундирование; рассылал тотчас полкам. Уже через неделю, докопавшись до корня зла, сам он навалился на снабженцев. Кое-кого пришлось сместить, иного встряхнуть за ворот. Забрал у богунцев Гольдштейна — этот уж исполнительный.

— Ворох бумаг! Вот… жалоб… — Николай хмуро поглядывал на молчавших военкома и начштаба. — Одолевают ходоки. Красноармейцы и командиры. С декабря жалованья не получают! Владимир Николаевич, помогай. Завалят нас с начальником штаба жалобами, оперативными делами некогда будет заниматься. Изгонять халатность из снабженцев всеми силами, вплоть до трибунала.

— Я поддерживаю, — согласился Исакович.

В приказ войскам дивизии о делах оперативных включили обширный пункт по хозяйственной части об упорядочении снабжения военнослужащих всеми видами довольствия.

Судьба Киева висела на волоске. Из Коростеня атаман Коновалец все силы бросил вдоль железной дороги. За бронепоездами двигались эшелоны сечевиков. Богунцы успели добраться до станции Бородянка — пятьдесят верст от Киева; под обстрелом петлюровских бронепоездов выскакивали из вагонов, ротами вступали в бой. Совместно с наспех сколоченной дружиной железнодорожников, поддерживаемые огнем бронепоездов, штыками опрокинули передовые курени петлюровской армии. Наутро подкатили из Винницы нежинцы, из Киева отряды рабочих. Отступая, сечевики пытались взорвать железнодорожный мост через реку Тетерев. Смельчаки богунцы из третьего батальона Гавриченко, перебежав мост, оборвали уже шипящие бикфордовы шнуры и разбросали пироксилиновые шашки.

У моста, срезанный в ногу из пулемета, упал Квятек. Залитого кровью, вытащила его из огня Соня Алтухова, сестра милосердия. В командование полком вступил Данилюк.

Бои под Коростенем затянулись. Весенняя ростепель, невылазная грязь, прочно укрепленные позиции и два бронепоезда, раскатывающие по пяти выходящим веткам, затрудняли наступление. Зато к Киеву поставлен прочный заслон.

В последние дни марта петлюровцы повели наступление из Житомира на Бердичев. Бельмом в глазу торчал у Петлюры Бердичев. 2-я Украинская советская дивизия, заняв у Проскурова городки Литин и Летичев, северо-западнее Винницы, совместно с войсками бердичевского боевого участка выходила на тылы куреней атамана Коновальца. Это и толкало Петлюру к захвату города. Как и Коростень, Бердичев имел стратегическое значение на подступах к Киеву.

Не меньше значил город и для советского командования. Узел дорог и опорный пункт прикрывали фланг и тыл дивизии Щорса; лишись его, враг рассекает фронт — 2-я дивизия в районе Вапнярки оказалась бы в окружении. Поэтому сюда спешно стянули полки кавбригады Крючковского и пехоту Маслова. Сил тех явно не хватало.

Николай, получив приказание возглавить боевой участок, срочно прибыл с одним батальоном таращанцев в Бердичев. Его глазам предстала страшная картина. Гнутая линия обороны проходит сразу за городом. Полки самовольно оставляют позиции и атакуют свои теплушки. Распаренный, шинель по пояс в грязи, с наганом в руке, он метался как одержимый, силой загоняя в окопы разнузданную пехоту. Поработали тут крепко петлюровские лазутчики, нагнали страху, нагородили обещаний. Под местечком Райки в штыки встретил с таращанцами передовой курень из корпуса атамана Оскилко. Подымал бойцов из окопов, подбадривая, призывал за собой в атаку. Город переходил из рук в руки. Отдавали и тут же брали обратно. За белый день не успевал расходиться над головой едучий черный дым, пушечная пальба рвала ушные перепонки…

Киев обил все провода, требуя переброски из Винницы остальных полков, Таращанского и новгородсеверцев. Терпел покуда можно. Сперва запросил Боженко; за ним вслед прибыл и 3-й полк Тимофея Черняка.

Напор сечевиков на Бердичев не ослабевал. Петлюра бросал свежие пополнения, прибывающие из Галиции. Кроме оружия, он действовал и словом — в воззвании, обращенном к советским войскам, лживо писал, что Киев окружен, борьба напрасна, и советовал разойтись по домам. Ему-де «не хочется убивать своих людей».

Укладываясь спать, Николай вдруг вспомнил:

— Василий Назарович, а что писали запорожские казаки султану?

— То ж турку. И матюком можно було тогда пугнуть… Ты первый зараз на дыбы встанешь.

— Без матюков. Слог верный взять.

В исподнем кинулись к столу. Вспоминая врезавшиеся в память места, нахохотались до слез. К ним прибились разбуженные в соседнем купе комиссары — Исакович и Коцар. Утром машинистка размножила под копирку письмо — ответ таращанцев и богунцев пану гетману Петлюре.

«Мы, таращанцы, богунцы и другие украинцы, казаки, красноармейцы, получили твое похабное воззвание.

Как встарь запорожцы турецкому султану, так и мы тебе отвечаем.

Был у нас гетман Скоропадский, сидел на немецких штыках, згинул, проклятый.

Новый пан гетман объявился — Петлюра. Продал галицийских бедных селян польским панам, заключил с панами-помещиками мир. Продал Украину французским, греческим, румынским щукам, пошел с ними против нас — трудовых бедняков Украины.

Продал мать-родину, продал бедный народ. Скажи, Иуда, за сколько грошей продал ты Украину?

Сколько платишь своим наймитам за то, чтоб песьим языком мутили селянство, подымали его против власти трудовой бедноты?

Скажи, предатель!! Только знай: не пановать панам больше на Украине!

Мы, сыны ее, бедные труженики, голову сложим, а ее защитим, чтобы расцвела на ее вольной земле рожь, на свободе сжата была вольным крестьянством на свою пользу, а не жадным грабителям, кровососам, кулакам, помещикам.

Да, мы братья русским рабочим и крестьянству, как и братья всем, кто борется за освобождение трудящихся.

Твои же братья — польские шляхтичи, украинские живоглоты — кулаки, царские генералы, французские буржуи.

И сам ты брехлив и блудлив, как польские шляхтичи, — мол, всех перебьет.

Не говори гоп, пока не перескочишь! Лужа для тебя готова, новый пан гетман буржуйской, французской да польской милостью.

Не доносить тебе штанов до этого лета. Мы тебе хорошо бока намяли под Коростенем, Бердичевом и Проскуровом. Уже союзники твои оставили Одессу…

Освобожденная Венгрия протягивает к нам братские руки, и руки ограбленных панами крестьян Польши, Галиции тянутся к горлу твоему, Иуда!

Прочь от нас, проклятый, подавись, собака!

Именем крестьян, казаков Украины командиры.

Щорс, Боженко, Квятек и др.».

Выдохлись, как видно, петлюровцы. В канун пасхи, 5 апреля, атаман Оскилко начал отчаянные попытки прорваться к окруженцам в Коростене. На рассвете под колокольный звон сечевики бросились в атаку у села Могильно. Богунцы встретили их свинцом и штыками. Поубавив спеси, сами перешли в наступление. Вместе с нежинцами 10 апреля ворвались в Коростень.

Затухали атаки и под Бердичевом. Нажимал, до десяти раз на дню наваливался. Нынче таращанцы и новгородсеверцы оставили у города окопы и двинулись за отступающим противником. Николай, грязный, утомленный до крайности, но с облегченным чувством, вернулся в штаб. И тут ждали добрые вести: взяты Одесса, Проскуров, Староконстантинов. Подписав распоряжение войскам дивизии и подчиненным полкам Особой и Отдельной бригад о движении на Житомир, Новгород-Волынский и Шепетовку, прошел в санитарный вагон, к Квятеку.

— Вспомнил вот, — сказал, будто оправдываясь, — отправляют тебя в Киев… Выздоравливай да вертайся.

По вспыхнувшему лицу Сони и взгляду самого раненого понял, что разлучать этих двух людей нежелательно. Первые же слова, произнесенные сестрой милосердия, подтвердили догадку.

— Николай Александрович, рана заживает… Врач не видит уже нужды в эвакуации.

— Коль врач, я бессилен перед медициной.

Ночь Николай провел дурно. И напарился в бане, и в чистой постели. Рад за Квятека. Рад и за Соню. Мыслями сам был в Унече, Новозыбкове. Мало выпадало времени вспоминать о Фруме, а еще меньше — писать. Утром, сев за бумагу, почувствовал, что вместо тех слов, не сказанных еще меж ними, получается донесение по начальству с налетом яканья. Переписывать некогда — начштаба уже стоит за спиной, — да и марать строчки неудобно…

Войска шли на запад. Подступавшее лето брало свое. Давно улеглись речки в берега, запылились проселки, лиственные деревья зашелестели новыми нарядами. В полдень лес манил с раскаленного шляха в духовитую прохладу. Но нет опаснее места среди бела дня, чем лес. Петлюровцы, отступая, откалывались от куреней, сбивались ватагами в лесных чащобах, глухомани. Ночами выходили на большие дороги, заглядывали в села.

К середине мая 1-я Украинская советская армия встала на рубеже Радовель, Городницы, Плужное, Лановцы, Волочиск и далее по реке Збруч через Гусятин, Жванец; потом по Днестру — Старая Ушица, Могилев-Подольский. Войска сосредоточивались на боевых участках: Коростеньском, Корецком, Шепетовско-Ровненском, Гусятин-Волочиском и Бессарабском. На начдива Щорса возлагалось руководство центральными участками — Корецким и Шепетовско-Ровненским.

Используя короткую майскую передышку, Николай занялся переформированием. Согласно приказу командарма создал три трехполковые бригады — 1-я Богунская, 2-я Таращанская и 3-я Новгород-Северская. Возглавили бригады повоевавшие уже командиры — Константинов, Боженко, Шкуть. В эти дни он осуществил давнюю свою мечту — открыл школу краскомов. Нехватка командиров давала о себе знать. Росло число полков, батальонов, рот, команд; бои особенно уносят взводных и отделенных.

Автомобиль ходко шел по проселку, оставляя за собой хвост желтой пыли. Николай из седла пересел в машину. Только это заставило его оглядеться и удивиться: распутица позади, в силу входило лето. С исчезновением весенней слякоти ослабли нудное противное покашливание, ночные потения. Днями пекло плечи и голову; не искал тени, не прятался под краппами. Радовало солнце, бездонная свежая синь, по-летнему белые легкие облака. Понимал: истинная радость в другом. Благополучно складываются обстоятельства на фронте. Таращанцы и новгородсеверцы опрокинули петлюровцев в реку Горынь; бегут сечевики на Ровно и Дубно. Считанные версты остались, когда войска дойдут до старой русско-австрийской границы.

С облегченным чувством возвратился Николай в Житомир — в штаб дивизии. Конец похода. Ткнут бойцы штык в землю, вытрут рукавом пот… Сам, не теряя времени, этой же осенью сядет на студенческую скамью. В штабе ждали невеселые вести. За спиной у Петлюры — прочная стена. Антанта! На Дону, у Ростова, захлебнулось наступление Красной Армии; подымает голову генерал Деникин… Да, рано штык в землю. Неуемный нрав, скрытая страсть его уже искали в себе физические силы, чтобы как можно энергичнее и полнее использовать ожидаемую передышку. А будет ли она? Польский корпус генерала Галлера стоит наготове за Стырью…

Видел, войска устали, идут на последнем дыхании. Сохранить наступательный порыв во что бы то ни стало. Тылы, тылы… Резервы. Петлюровцы сдаются в плен. Густо пылят по проселочным дорогам. Целыми куренями, с оружием, обозами. Принимает. Формирует маршевые батальоны. Разбавляет ими свои старые полки, только что развернутые в бригады. Обует, оденет, накормит… А как распознать волосатую душу селянина, вчерашнего врага? Петлюровская пропаганда ржавчиной покрыла все его нутро. Приказом не пробьешься. Слово нужно, сердечное, теплое, к каждому в отдельности. А где те, кто мог бы донести это слово?

Никита Коцар с Исаковичем недавно вернулись из Киева, где проходил I съезд политработников Украины. Забыв об усталости, Николай напряженно слушал, стараясь вникнуть в смысл тех новшеств, какие предлагает съезд в повседневной работе среди красноармейцев. Строительство Красной Армии может проходить нормально тогда, когда внутри самой армии будут созданы крепкие, жизненные комячейки. Только они могут спаять красноармейские ряды. Комячейки, по существу, — боевые органы партии, активные органы Советской власти. Повседневная работа их сводится к повышению среди красноармейцев понимания необходимости дисциплины и порядка, необходимости поднятия авторитета командного состава.

— Как это все мыслится? — спросил Николай, поправляя фитиль в лампе.

— Поднимать культурный уровень красноармейцев, — ответил Никита. — Создавать школы грамотности, кружки, клубы, читалки, библиотеки.

Поворошив свои записки, добавил Исакович:

— Культурно-просветительная работа в армии должна проходить под руководством единого органа…

— Имеется в виду политотдел дивизии?

— Да.

— Директивы это? Рекомендации?

— Покуда выступление Подвойского.

Разговор для Николая тотчас обрел практическое значение. Со дня существования 1-й Украинской дивизии в ней не было центрального политоргана, который руководил бы всей политической и просветительной работой в частях. Велась политработа в полках, батальонах, главным образом агитационного характера; в каждой роте самостоятельно проводились «душеспасительные» беседы, без общей системы, без надлежащего руководства. Знает по Богунскому полку: говорунов с лихвой, и каждый дудит в свою дуду, кто во что горазд.

Понимал, недостаток политработников не позволит организовать скоро центральный политический орган в дивизии. Но малый аппарат ведь можно. По глазам видит, такие же мысли обуревают и политкомиссаров. Даст высказаться, не будет опережать. Кто первый из них? По всему, меж собой они уже обговаривали, наверняка есть и предложения. Ждал от Исаковича — начал Коцар.

— Николай Александрович, мы тут в общем-то обмолвились… Пока суд да дело, придет приказ, подошлют штаты…

Привык к смущающемуся взгляду Никиты. Нет, так и разбирает уколоть усмешкой Одолев соблазн, Николай обращается к Исаковичу:

— Есть и виды какие, Владимир Николаевич?

— Двух могу назвать смело. Редактора дивизионки, Залевского. И вот Коцара.

На другой день политотдел дивизии был создан. Заведующим подива назначен Залевский, отозванный из дивизионной газеты «Красная правда»; Коцар возглавил пока единственный отдел информации. Работа закипела. Учитывались находившиеся в частях политработники, распределялись прибывающие; прежде чем отправить в часть, новичков инструктировали, давали советы и указания. Приходилось первое время действовать самостоятельно — никаких инструкций из политуправления фронта и армии не поступало.

Вскоре в подиве появился третий сотрудник. Допоздна Николай задержался в штабе. Весть сообщил начподив Залевский.

— Николай Александрович, у вас гости…

По тому, как тот недоговаривает, догадался. Не проявили любопытства и штабные, обсевшие просторный круглый стол, заваленный картами. Сделали вид, что это их не касается. Шел через двор, поправляя под ремнем гимнастерку. Знал: где-то в дороге, и все же…

— Вот приехала… — Фрума встретила в горенке.

— И хорошо сделала. Навряд ли выполнил бы я обещание…

— Я поняла это из письма.

За ужином Николай хвалился делами на фронте, сетовал на нехватку командного и политического состава; с увлечением, как мальчишка, говорил о своем сокровенном: открывает школу краскомов. Приготовлено помещение — бывшее епархиальное училище, — подобраны работники, лекторы, строевые командиры.

— Думаю, через неделю приступим к занятиям. Курсанты не собрались. Лучших хлопцев забрали из батальонов. Богунцы выделили до сотни. Столько ждем и таращанцев. Чую, батька Боженко носом крутит, придерживает геройских парней, не хочет расставаться. Не верит, что возвратятся они к нему.

Утром, когда Николай собирался в штаб, Фрума спросила:

— В качестве кого мне представляться?

— Как кого… Жены. Этого мало?

— Нет, не мало…

Во взгляде ее было такое, от чего он оставил дверную ручку.

— Конечно, сидеть без дела, чувствовать себя чужой среди моего окружения… Подив задыхается без людей. Залевский да Коцар. Пойдешь секретарем к ним. Издадим приказ. Поговорю с Исаковичем.

Он привлек ее за хрупкие плечи.

Завертели Николая тыловые будни. Подив один забирал уйму времени. На третий день своего существования провели съезд политкомов. Собрали всех, кого достали коннонарочные и телеграфные провода; кое-кто явился даже из наступающих частей, с Горыни. Спешно создавались комячейки в полках. Удачнее сложилось в Богунской бригаде, стоявшей резервом в окрестностях Житомира. Торжественно открыли клуб в одном из красивых зданий на городской площади. Клуб предназначался в первую очередь для курсантов; политотдельцы тотчас взялись за устройство библиотеки, читальни. Все свободные помещения приспосабливали под культурно-просветительные кружки. Встал вопрос об учителях. Дошло дело до приказа войскам об укомплектовании школ грамотности в частях дивизии преподавательским составом. Учителя должны набираться из среды красноармейцев. Добровольцы. В случае невозможности брать профессионалов через местные биржи труда. Установили и жалованье, временно, впредь до получения ставок из центра.

Там, где стояли войска, инструкторы-политотдельцы укрепляли Советскую власть — создавали комячейки; местным коммунистам помогали при сельисполкомах открывать народные дома, избы-читальни, делились литературой. Инструкторов, обосновавшихся в селах, начали называть крестработниками. Победное шествие дивизии каждый день прибавляло забот; крестработники пробирались в самые глухие и отдаленные села и посады, куда никогда не проникал светлый лучик. Не только читать — газет селяне не видят.

Начподив, измотавшийся, приставал с ножом к горлу. Газет! Газет! Брошюр! Новых революционных пьес, песен. Исакович с усмешкой разводил руками:

— Сам газетчик, знаешь возможности типографии…

— Ничего я не знаю! — кипятился Залевский, ища взглядом поддержки у начдива. — Сколько освобождаем сел!.. Невежество, темнота. Хоть бы дивизионку нашу! Люди печатного слова не видали сроду.

— А бумага?

— Вагон-типографию оставил нам Симон Петлюра, — пояснил Николай. — Сегодня-завтра подгонят. Разжились и бумагой. Тысяч до тридцати увеличим тираж газеты. Выход ежедневный. Рассчитывай и на брошюры, воззвания, листовки. Пьес не обещаю.

— Писать их еще надо, революционные, — поддержал Исакович.

Школе краскомов Николай отдавал всего себя. Не поскупился на лучших людей в дивизии. Взоры всех остановились на Фатееве, бывшем начштадиве, а ныне помогающем Кассэру. Толковый начальник. Видный, бравый, подтянутый; старогвардейская гусарская выправка будет образцом для курсантов. В помощники ему выделили Кирпаноса, молодого, боевого командира. Ломали голову над комиссаром. Свободных политкомов нет. Обещает все политуправление армии. Исакович, обив телеграфные аппараты и телефоны, связывающие с Бердичевом (штабом армии), махнул с досадой рукой.

Николай склонен был ослабить на время политотдел — перекинуть Коцара или Залевского, — не поворачивался язык. Политком сам пришел к такому выводу:

— Кроме некого, Залевского или Никиту…

Выбор пал на Залевского; Коцар возглавит подив.

— Чур, Николай Александрович, — не скрывая огорчения на бритом худом лице, попросил Исакович. — Не подгоняй. Откроем школу и без комиссара. Народу там достаточно. Срамота: Коцар один останется в подиве… Смотаюсь в Бердичев, выколочу хоть парочку подходящих людей.

Подолгу засиживались над составлением учебных программ, боевой и политической. К этому делу привлекались как штабисты, так и политкомы. Предметы ни у кого не вызывали возражений. Николай, помня программу ускоренного курса Виленского военного училища, предложил четыре предмета: стрельба, фортификация, топография, тактика.

— Конечно, и политзанятия, — глянул он предупредительно на Исаковича, сделавшего было свой излюбленный жест — сжал кулак. — Политическим занятиям и культпросвету отводим все вечера.

— Коль собираемся выпускать взводных и ротных командиров, я полагаю, курс обучения рассчитывать четырехмесячный? — уточнил начальник штаба Кассэр.

— Дай-то бог, Сергей Васильевич, — Николай поправил повлажневшие от духоты волосы. — Планируйте. В сентябре где-то сделаем первый выпуск.

Подобрали преподавателей. Усадив в легковой автомобиль, Николай возил их за город — наметили подходящие полигоны для стрельбы, строевой и тактической подготовки. Хлопот доставили и снабженцы. Гонял по каждой малости — мыло, полотенца, простыни, матрацы, белье. Со всех богатых домов свезли кровати, столы, тумбочки, зеркала, даже фикусы и герани в кадках. Перешивали новехонькое обмундирование, подгоняя на курсантах. Сам прикидывал Николай на бумаге выкройки «разговоров», петлиц и нарукавных нашивок; Фрума вечерами активно помогала ему: никак швея. Гордостью его было новшество — пилотки. Сбитые к правому уху, они лихо сидели на ребячьих подстриженных головах.

Просматривая списки, присланные из полков, Николай наткнулся на знакомую фамилию: Воробьев, Сергей Максимович. Вызвал в штаб. Да, сновский; дворы их напротив. Этот младший. Дружил-то сам с Никитой, одним из средних братьев. Как и все Воробьи, Сергей рыжий крепыш с насупленным взглядом. Чаи распивать недосуг; пожелав успехов в учебе, отпустил засмущавшегося парня.

Передышка оборвалась. 1-я Украинская дивизия, обновленная, увеличенная вполовину, в начале июня встала по старой русско-австрийской границе.

Весенними боями была освобождена от петлюровцев почти вся Правобережная Украина. Оставался крошечный клочок в районе города Каменец-Подольского, где нашла приют в вагонах Директория. В народе ходила злая насмешка: «В вагоне Директория, а под вагоном территория».

Не такими мирными, как виделись издали, оказались синие гребни Карпат.

Выступил польский корпус генерала Галлера. Формировался он во Франции, со времен мировой войны, из пленных поляков; в нем до 50 тысяч штыков. Солдаты хорошо обучены, одеты, обуты.

Поднял голову и Петлюра…

Штабной вестовой застал в губкоме. Член Волынского губернского комитета партии, Николай, помимо военных и политических, разрешал вороха вопросов хозяйственных. В разгаре весна; с окончанием сева навалились заботы иные. Отнимали много времени комиссии по наделу земли; приходилось выезжать и в села, помогать местным властям налаживать новую жизнь.

Записка от Кассэра. Всего десяток слов. У Николая они вызвали больше недоумение, нежели тревогу. На рассвете петлюровцы прорвали фронт у Проскурова. Почему у Проскурова? Откуда у «головного атамана» свежие войска? Не удивил бы прорыв на реке Стыри. Генерал Галлер готов к активным действиям. Есть чем ему ударить. Но Петлюра… Разбитый, выброшенный за Збруч вместе со своей Директорией. Послал записку председателю губкома; переняв его взгляд, покинул зал заседаний.

В штабе многолюдно. Кассэр успел собрать уже комсостав Богунской бригады; по его мнению, формированию ее пришел конец. Перебирая телеграфную ленту, Николай еще не был настроен выводить из резерва все три полка богунцев. 1-й — ладно, но два других еще слабые. У сел Ямполь, Лановцы петлюровцы теснят Нежинский полк; отступает из-под Кременца Особая кавбригада.

— Дыру ту можно заткнуть и одним полком, Сергей Васильевич, — тыча в карту карандашом, Николай мучительно морщит лоб. — Пока не вижу причин срывать всю бригаду. Другое меня мучает… Что случилось? Почему отступают нежинцы? Как они отступают?!

— Николай Александрович, мы не знаем, что делается на Стыри… Молчит Боженко, молчит Черняк…

Стучать долго не пришлось. Одно тревожнее другого пробивались в Житомир сообщения. Причин для тревог оказалось более чем достаточно. Северо-западнее Проскурова, в районе Шумск — Ямполь — Теофиполь, крупные силы Петлюры взломали фронт. Сечевики и запорожцы, соединяясь с кулацкими бандами в горыньских лесах, продвигаются на Изяслав, Шепетовку, Староконстантинов. Неожиданный удар не только создал серьезную угрозу Проскурову — петлюровцы вышли в тыл Таращанской и Новгород-Северской бригадам, находившимся у Дубно и Ровно.

К вечеру через штаб армии стало известно о наступлении легионов генерала Галлера. В первый же день пали Сарны и Давид-Городок. Продвигаясь по железной дороге, легионеры угрожают станции Житковичи — важному узлу, связывающему войска Западного фронта с Гомелем, Киевом и Москвой. Командующий 1-й Украинской армией отдал приказ начальнику 3-й пограничной дивизии приостановить белополяков на правом берегу реки Стыри, помочь отступающим частям соседнего фронта. Еще сложнее задачу поставил Дубовый дивизии Щорса: ликвидировать прорыв петлюровцев. Для этой цели он распорядился передвинуть в эшелонах 1-й Богунский полк через Бердичев в Шепетовку. Находящийся в Житомире бронепоезд «Богунец» должен следовать совместно с полком.

Всю ночь колдовали с начальником штаба у карты. С каждым часом прояснялся план Петлюры. Главный удар наносит на Проскуров; в случае успеха захватывает железнодорожные магистрали в глубь Украины. Тем самым он получает возможность перебрасывать свои тылы — галицийские части.

— Чуешь, Сергей Васильевич, куда клонит Петлюра? — энергичным жестом Николай наносит на карте жирную стрелку синим карандашом. — Проскуров! Ворота на Украину. Ближайшая дорога к Киеву. Вот для чего стоят те две дивизии галичан за Збручем. Генерал Галлер, захватив Львов и поживившись за счет галицийской армии, на том, кажется, успокоился. Понятно, откуда у Симона Петлюры прыть…

Вошел Исакович. Политком провожал эшелоны с богунцами на Шепетовку; задержался у пушкарей в бронепоезде. Обговаривали с начдивом утром вместе двинуть автомобилем вслед за полком. Зашел узнать, нет ли изменений. Николай, устало щурясь, взглядом подтвердил: «Утром отбываем».

Кассэр недоверчиво взглянул поверх очков.

— Риск, Николай Александрович…

— Риск. Тоже используем внезапность. И тоже ударим в тыл. Таращанцы совместно с 5-м кавполком наваливаются на тылы прорвавшихся сечевиков. Богунцы встретят их на реке Случи. Зажмем в тиски.

— Да… Но оголять участок Боженко… Чревато. Весьма чревато.

— Выбирать нам изо всех зол наименьшее, Сергей Васильевич, — сказал Исакович, поняв замысел начдива. — Лучше отступить на Стыри, чем оставить Проскуров. По-моему, самого Боженко и сделать исполнителем этой операции.

— Готовь, Сергей Васильевич, приказ. Утром я отбываю в войска.

Николай, поднявшись, с хрустом распрямил плечи.

Завязались бои на реке Случи. Петлюра, усилив запорожцев галицийскими частями, 6 июня овладел Проскуровом. Богунская и Таращанская бригады встали заслоном, напрягая силы, чтобы не допустить углубления противника в свой тыл. Все попытки петлюровцев утопить богунцев в Случи были тщетны.

В разгар боев на участок 1-й Украинской армии прибыл наркомвоен Украины Подвойский. В сопровождении Дубового и Щорса он объехал весь фронт. О главном, что привело его сюда, кроме официального инспектирования, нарком делиться не торопился. Высказался по возвращении в штаб армии, в Бердичев. Перед этим отправил докладную записку предсовнаркома РСФСР, в Реввоенсовет республики и Советскому правительству Украины. Ободренное вниманием высокого начальства армейское командование навалилось было с просьбами, приукрашивая на все лады свою нужду, нехватки. Нужны свежие части! Обмундирование! Командный и политический состав!

— Все вижу, товарищи… Беды ваши все записал. Помогать будем. По мере возможности, конечно. Но сейчас я приехал к вам… — Подвойский внимательно вглядывался в лица командиров, — …за помощью. Да, да, не ослышались. Петлюра, галичане и даже легионеры генерала Галлера все вместе не стоят одного Деникина. Полная катастрофа в Донбассе. Донская и Кавказская армии белых подошли к Царицыну на Волге. Сию минуту части Добровольческой армии рвутся в Таврию и Крым. Под угрозой Правобережье Украины. Словом, Южный фронт задыхается. Ждет помощи от нас.

Переждав нудное молчание, наркомвоен продолжал уже другим тоном:

— Я объехал фронт вашей армии. Всесторонне оценил положение, изучил действующие части. С заместителем командарма Дубовым и начдивом Щорсом проанализировали тактическое и стратегическое положение. Я решительно предлагаю теперь же снять на этом фронте дивизию Щорса и передать ее на Южфронт. Это единственно боевая дивизия. В нее входят лучшие в боевом отношении и наиболее слаженные полки.

На вскинутую руку начальника штаба армии Купрея-нова он поспешил отозваться:

— Понимаю, дивизия втянута в бои. Богунцы взяли обратно Староконстантинов. Не сомневаюсь, завтра-послезавтра они восстановят положение Проскуров — Волочиск. И сразу же дивизия может начать переброску.

Штабист все же подал голос:

— По крайней мере, еще два условия необходимы… Сократить участок фронта армии. Раз. И нужна замена. Какие-то части.

— Много не обещаю. Нами сформированы два интернациональных полка, особого назначения и караульный. Еще дивизион легкой артиллерии. Взвод тяжелой. Что касается участка, район Сарн постараемся передать Западной армии.

Деталями по переброске Подвойский делился после совещания. Сидели в тесной беседке, в вишневом саду за обеденным столом. Оглядывал исподволь кряжистое небольшое тело начдива; кивал подбадривающе, встречаясь с его усталым взглядом.

— В Киеве получите командсостав и красноармейцев из двух бригад 4-й дивизии. Бойцы в бане помоются, получат обмундирование, — сулил он. — Станет дивизия на Южфронт спаянной и технически снаряженной, мощной, с полным комплектом штыков, увеличенным комплектом пулеметов, артиллерии, подрывными саперными батальонами, авиагруппами…

— Николай Ильич, вы будто молодую сватаете, — посмеялся Дубовый, могучий, бородатый здоровяк. — Жених у нас не из строптивых. Половину из обещанного дадите в приданое, и то ладно.

— Зачем половину… Укомплектуем полностью. Я уж в Кремль доложил.

Разговор коснулся политработы. Наркомвоен поделился своими наблюдениями, вынесенными из поездки по фронту, из встреч с населением, пленными. Петлюровцы, против прошлого, изменили свое отношение к селянам. Не грабят, не убивают. За все конфискованное платят сполна. Не случайно.

— И для нас в том таится немалая опасность, — предупредил Подвойский. — Ветер-то дует с той стороны… Антанта знает, чем взять. Петлюровские проповедники развивают бурную антисоветскую агитацию, агитируют против коммун, чрезвычайных комиссий, в защиту церкви от комиссаров, ведут пропаганду против русских. Красноармейцам они внушают, что кровь льют напрасно — враг-то у них общий… И кажется, агитация та имеет успех, вызывает нездоровые настроения в наших войсках. Нужны контрмеры. Засыпать окопы врага листовками, вскрыть его подлинное лицо, хитрые, лживые намерения.

К середине лета закончилась реорганизация военных сил Украины. РВС республики расформировал Украинский фронт. 1-я и 3-я Украинские армии были слиты в 12-ю армию; 2-я переформирована в 14-ю и передана в распоряжение Южного фронта. Командующим 12-й армией назначен Семенов, бывший генерал царской армии, добровольно перешедший на службу в Красную Армию. В 12-ю вошла и 1-я Украинская советская дивизия.

Дивизия Щорса так и не была переброшена на Южный фронт. Борьба за Проскуров затянулась. Вывести части из боев было трудно; к тому же не хотелось расставаться с ней и командованию.

Положение с каждым днем становилось все более угрожающим. С фронта — Галлер, за спиной — Петлюра. Полками, даже батальонами приходилось рвать дивизию. От Дубно до Винницы богунцы и таращанцы составляли самую ударную силу. Разбросанность на лесной неудобной местности, без средств связи требовала от Николая огромного напряжения. Мотался из края в край, не зная ни сна, ни отдыха; из седла вскакивал на бронепоезд или в машину; сломя голову мчался на мотоциклете. Поднимая боевой дух, вел бойцов в штыковую.

Рядом истекала кровью 44-я стрелковая дивизия, малочисленная, слабая в боевом отношении, сведенная из остатков 1-й Украинской армии; в командование ею вступил последний командарм, Иван Дубовый…

На рассвете растолкал Гонцеровский, адъютант. Весть мгновенно отогнала остатки сна. Нежинцы открыли фронт, приближаются в эшелоне к Житомиру. Николай лихорадочно обдумывал предстоящие свои действия. Остановить! Выявить зачинщиков. Расстрелять тут же, на глазах у разложившегося полка… Знал: устали Нежинцы, ропщут. Устали и таращанцы, богунцы, все; всем нужен отдых. Но такого… бросить самовольно окопы, захватить силой состав… Не ожидал: нож в спину. Попустили командиры. По их недогляду свили гнездо в полку бандиты, анархисты; не исключено, работа петлюровских лазутчиков.

Мятежный эшелон вышел с последнего разъезда. Не успел. Хотел именно там встретить, не на виду у горожан. Фатеев поднял в ружье своих курсантов; одна рота погрузилась уже в теплушки.

— Остановить на стрелке, за семафором, — бросил он растерявшемуся дежурному по вокзалу. Взглянув на Фатеева, тихо сказал: — Оставайся с курсантами тут. На крайний случай…

Коцар, поняв смысл слов начдива, решительно подступил.

— Куда-а-а?! До двух десятков одних пулеметов! Изрешетят…

— Этого и я не хочу, Никита… Встретим штыком — быть большой крови.

Паровоз устало отдувался у семафора. Николай, зажав в кулаке на груди ремешок полевой сумки, неторопливо шел вдоль вагонов по насыпи. Пожалуй, это единственный жест, который выдавал его внутреннее состояние. Ощущал лопатками прилипшую гимнастерку, выгоревшую добела. Глядел безучастливо, равнодушно; не видел ничего перед собой в двух шагах, зато ловил уголком глаза за лесочком золотые купола церкви, сиявшие на утреннем солнце. За спиной набрякала тишина.

— Выходи! Построи-иться!

В висках настойчиво билась кровь. Какие-то секунды боролся с желанием крикнуть громче. Сыпанули из ближних теплушек; взбивая песок, повалили с тесной насыпи. Ломаный, расхлябанный строй.

— Оружие на землю!

Бесшумно ложились на чахлый полынок винтовки, наганы, гранаты, шашки…

В августе над Киевом сгустились тучи. Украинские войска вели борьбу одновременно на двух фронтах: на западе — против генерала Галлера и петлюровцев, на востоке — против деникинцев. Противник, имея перевес в силах и вооружении, развивал наступление на Винницу, Киев, Житомир, Николаев и Одессу. Деникинские войска стремились отрезать основные силы 12-й армии в южной части Правобережья.

1-Я и 44-я дивизии отходили, оставляя шаг за шагом землю, недавно отнятую, политую уже своей кровью. Отступление крушило дух войск, разлагало их; утомленные донельзя, голодные, оборванные, самые стойкие продолжали отбиваться из последних сил. 31 июля Николай Щорс докладывал в РВС армии: «У меня на фронте дела скверны. Части окончательно деморализованы и не могут выдержать натиска противника, я вынужден отхо дить, взрывая по дороге все мосты и уничтожая дороги и забирая по пути все мужское население от 18 до 46-летнего возраста. Если я сейчас не отдам такого приказания, то завтра части будут продолжать бежать таким же порядком, и тогда уже никто и ничто их не остановит. Полки крайне устали».

Таяли полки. Путь отступления отмечался свеженасыпанными могилами. Убывали из строя и соратники, с кем Николай начинал, к кому успел привязаться. Одна за другой пришли тяжелые вести: в Ровно предательски убит комбриг Тимофей Черняк. Не успел прийти в себя — еще хлестче — Боженко. Комбрига внезапно свернула болезнь. Отравление… Лежал в Житомире, четверо суток боролся его крепкий организм — рвался все к своей «тараще». Скончался. Похоронили на городском кладбище с воинскими почестями. Наутро оставили город…

Незадолго до сдачи Житомира и Бердичева опять состоялся у Щорса разговор с командармом Семеновым.

Щорс: У аппарата начдив 1-й, начдив 44-й и военком 44-й. Создавшееся положение на фронте обеих дивизий не дает возможности исполнить ваш последний оперативный приказ. Части окончательно измотаны, босые и голые, до настоящего времени не снабжены, продолжают отходить. Связь с Шепетовкой отсутствует, судьба ее неизвестна. Только свежие части могут спасти положение. Просим указать стратегический отход обеих дивизий…

Командарм: Какие резервы имеются в 1-й Украинской дивизии?

Щорс: Кроме разоруженного Нежинского полка, который сейчас не боеспособен, я ничего не имею.

Командарм: Во имя революции надо просить бригаду задержать противника от быстрого продвижения вперед в тот самый момент, когда все войска республики начинают наступление на важнейшем фронте. Судьба сражения генерального решается не здесь. Надо собрать невероятное усилие и задержать врага. Какие силы наступают против 2-й и 3-й бригад?

Щорс: Поляки наступают исключительно конницей. Стоящие у них на высоте галлеровские войска, располагаются, начиная от Сарн и кончая Дубно. А с Дубно и правее к Збаражу — польско-галицийские.

Командарм: Местность, на которой вы действуете, самая неудобная для конницы… Повторяю, каждый день, выигранный нами, для нас дорог…

Щорс: Все меры приняты, но надежды очень мало, почти нет. Просим указать линию стратегического отхода обеих дивизий, ибо здесь сейчас скопление хозяйственных частей полков и бригад дивизий…

Командарм: Все лишние тяжести направлять на Мозырь — Гомель — Брянск, не забивая Киевского узла. В этом же направлении прикрывать железную дорогу должны части, действующие теперь в Сарнах. Остальные же части должны иметь направление на Киев. Иметь в виду, что Коростень имеет громадное значение для разгрузки Киева, а потому необходимы сверхчеловеческие силы, чтобы не дать этот узел противнику…

Щорс: Товарищ Семенов, дабы поднять боеспособность и уничтожить деморализацию, страх в частях, необходимо соединить обе дивизии в одну, из которых выйдет мощная крупная боевая единица. Дивизия четырехбригадного состава, при наличии двух полков кавалерии. Имея в виду наличие тех реальных работников, как политических, так и технических, мы с полной уверенностью можем сказать, что дело облегчится и мы сумеем ценою нечеловеческих сил создать сильную, мощную боевую единицу, с одним мощным штабом и одним мощным снабжением. При наличии свежих сил в виде пополнения с уверенностью скажу, что я, Щорс, выведу весь тот сумбур, который получился. Мы пришли к такому заключению и уверены, что иного исхода быть не может, и вы с этим согласитесь.

Командарм: Сообщите намеченных начальников и какие части сводятся в бригады.

Щорс: Сегодня к 12 часам, если вы дадите согласие, проект будет вам представлен. Как вы, в принципе согласны с этим?

Командарм: Я вполне согласен.

В тот же день 19 августа 1919-го войскам 12-й армии был объявлен приказ о слиянии 44-й стрелковой и 1-й Украинской дивизий. Начальником вновь сведенной — 44-й дивизии назначен Щорс, его помощником — Дубовый, военкомом — Бужко-Жук, комбригом-1 — Волков, комбригом-2 — Васич, комбригом-3 — Антонюк, комбригом-4 — Божков. Своим приказом начштадивом Николай утвердил Кассэра; в школе краскомов оставил Фатеева. Школе и дивизионной военгазете местом расположения наметил Клинцы.

Истомленные боями, обескровленные, войска 44-й дивизии встали под Коростенем, преградив дорогу на Киев обезумевшему от крови и успехов врагу…

День 30 августа выдался солнечный, ясный. Незадолго упали обильные дожди, прибив знойную дорожную пыль, освежив сосновые перелески.

В полдень Николай выехал на позицию. На заднее сиденье автомобиля с ним сели помощник Дубовый и инспектор поарма Танхил-Танхилевич; рядом с шофером умостился хозяин машины — комбриг кавалерийской Петренко.

Коростень — крупный железнодорожный узел, стягивающий всю Украину. На десятиверстке пестрые ветки напоминают растопыренные пальцы. Глянув на планшет, лежавший на коленях, Николай об этом и подумал. Карта свежая, необтрепанная; исчеркал ее ночью чернильным карандашом. Три пальца уже отрублены: Сарны, Новоград-Волынск и Житомир. Подступили петлюровские курени стеной. За спиной две ветки — на Киев и Мозырь. Единственная ниточка, связывающая с Советской Россией. Ради той ниточки тысячи бойцов вкопались по пояс в жесткую, иссушенную за лето землю.

Сутки, час выстоять — великое дело!

Бесперебойно, денно и нощно из Киева идут составы на Мозырь. Теплушки набиты ранеными, военным и городским имуществом. Успеть бы эвакуировать. Знал: Киев защищать нечем. Жидкая цепочка правого фланга 60-й дивизии Крапивянского да сбитые на скорую руку части пехоты, конницы и моряков под Фастовом. Выдвинуться он не может: у самого более полутыщи верст участок! На четыре-то бригады, измотанных, обескровленных. Добро, обул людей; в окопах уже бойцы получали 637 1НКН. Помогать будет тут, под Коростенем.

Стратегическое положение Коростеньского узла с каждым часом обретает значение. Последний клочок Советской Украины, единственный плацдарм Красной Армии. Деникинцы прут на Чернигов; не нынче-завтра они войдут в Киев. Рвутся в столицу со стороны Белой Церкви и петлюровцы. Эти могут оказаться там и сегодня. Через день-два жди, скопом навалятся на Коростень. Вот едет, оглядит на месте укрепления. Верст с десяток всего от станции. Опаснейший участок. Нарочно поставил богунцев. А в резерве пусто, все, что имел, уложил в окопы. Держит роту курсантов на последний час. Поведет сам…

Позавчера обрадовал разговор со штабом армии. Южной группе 12-й армии — три дивизии, 45-я, 47-я и 58-я, — оказавшейся отрезанной где-то в районе Умани, командарм Семенов по радио шифром отдал приказ пробиваться на север, к ним. Соединиться бы. Пол-армии! Из-за одного этого стоит держать Коростень. Но радость одолевают сомнения. Получен ли окруженцами тот приказ? Связи со штабом Якира совсем нет. Что, как не знают? Будут ломить левее, восточнее Киева. Тревогой своей не делился даже с Дубовым. По лицу замечает: гложет и его. Хмуро уставился в сцепленные руки, не принимает участия и в беззаботном разговоре гостя, политотдельца, с Петренко.

На околице села Могильное встретил Квятек с комиссаром Довгалевским. После поправки он вернулся в свой полк; угодил в самое горячее, когда оставляли Житомир. Данилюка пришлось передвигать на 2-й Богунский полк.

— Принимай пополнение, Казимир Францевич. Обмундированы, с оружием.

Здоровался Николай с шутливой веселостью, а взглядом тревожным выспрашивал давнего побратима: «Как тут? Терпят богунцы?» Квятек кивал: «Можется». Довгалевский, худой, с диковатыми глазами студент, принял шутку начдива за чистую монету.

— Не откажемся от пополнения. Да такого! Перед каждым пеньком готовы шапку ломать, лишь бы умел стрелять.

Хохотнул в ответ один политотделец, разглаживая голубые, помятые в дороге бриджи.

Зашли в крайний двор. В саманной хате под соломенной нахохленной крышей обдало приятной прохладой. У стола хлопотала Соня Алтухова. Она уже не скрывала своего положения хозяйки. И опять, как некогда в вагоне, Николай ощутил что-то похожее на зависть. Не разлучаются. Все время вместе. Тотчас оказался мыслями в Новозыбкове… Отправил Фруме разрешение на въезд в расположение дивизии. Томительно ожидание. Через сутки-двое прибудет…

— За борщ спасибо. Недавно от стола. — Желая смягчить упавшее настроение хозяйки, он сжалился: — Испить бы… Не откажемся.

Осушив вспотевшую крынку холодного молока, Петренко укатил в село Ушомир — в кавбригаду. Договорились, оттуда подгонит автомобиль за ними. Квятек раскинул было на столе карту.

— Погоди, — Николай, подымаясь с табуретки, надел фуражку. — В окопы. По дороге введешь в обстановку.

Богунская бригада перекрыла житомирскую ветку. Батальоны первого полка окопались сразу за огородами села Могильное. Южнее укрепились другие два полка богунцев; окопы их, переваливая железнодорожную насыпь, уходили к селу Белошицы. Именно этот участок вызывает у Николая тревогу. Бросил сюда все, вплоть до комендантских и хозяйственных команд. Конницу Петренко сосредоточил в селе Ушомир, в глубине обороны дивизии, на случай кинуть в подмогу таращанцам и новгородсеверцам, заседлавшим железные дороги на Новоград-Волынский и Сарны.

— Мирно, слышу, живете тут с петлюровцами, — сказал Танхил-Танхилевич, полдня нудившийся возле малоразговорчивого начдива.

— Со вчерашнего что-то утихли. — Квятек виновато покосился на щеголевато одетого политотдельца. — Постреливают… Я приказал не отвечать, не тратить даром патроны.

Николай, переняв взгляд командира полка, одобрительно кивнул; не убавляя шага, обращался к нему:

— Завтра тут будет жарко. Задача твоя… не только выстоять. Измотать здесь и отбросить. Якиру пробиваться на Житомир… Ударим навстречу.

Позиция первого батальона выгодная; на возвышении, скрытые подходы — селянские садики и огороды. Бойцы ловко приспособили для сообщения канавы и загаты. Николай, всматриваясь, вспомнил:

— Окопы-то наши. В апреле стояли…

— Они самые, — подтвердил комбат Кощеев. — И дальше до самых Белошиц угодили… Роты едва не каждая вселились в свои.

В тихом предвечернем небе послышался треск. Аэроплан. Тянет со стороны Киева. Темнел стрекозой.

— Командарм Семенов, — сказал политотделец, защищаясь от солнца.

Резкий звук мотора и пулеметная очередь заставили опять вскинуть бинокли — хорош командарм! Аэроплан, упав едва не до земли, поливал свинцом железнодорожный разъезд — виднелись невдалеке тополя и водокачка. На требовательный взгляд начдива Квятек упавшим голосом произнес:

— Тылы наши… Боепитание. Подорвет, гад…

Снизу поднялась ружейная пальба. Аэроплан, взмыв, отогнул к селу; переваливаясь с крыла на крыло, уходил вдоль житомирской ветки.

— К Петлюре подался, Деника… На вареники.

Слова Лихуты, командира 2-го батальона, встретившего начальство у прудка, внесли оживление. Танхил-Танхилевич нисколько не смутился своей промашки; ведая больше окопных, он посомневался:

— У Деникина с Петлюрой разные идеологии. У каждого своя, так сказать, чашка и ложка.

— В таком деле… разбить нас… Не побрезгуют они и из одной чашки.

Окопы второго батальона извивались по гребню вымоины, заросшей терновником и буркунами. Подходы тоже скрытые. Не везде вымоина — сворачивает куда-то вбок. Шестая рота на голом месте как на ладони. Насквозь просматривается.

— Углубить ходы сообщения.

— Товарищ начдив, кремень земля-то. Лопата не лезет…

Николай взглядом оборвал словоохотливого комбата.

— Врываться, как смеркнет. Завтра уже не будет времени…

Сделав знак Квятеку подойти, тихо спросил:

— Вижу нежинцев… Как они?

— Бойцы чего?.. Перемешались с богунцами, не различить. Дурь в наших головах, командирских… — Не выдержал усмешку Щорса: — Правильно ты поступил… Расформировал нежинцев, раскидал по бригадам.

На стыке второго и третьего батальонов ждал их комбат Ковбаса с ротными. Доклад его оборвала пулеметная очередь. Пришлось лечь. Николай, устраиваясь локтями на сурчине, прислонил к глазам бинокль. Петлюровский пулеметчик у железнодорожной будки, на каком-то сарае. Метко кладет очереди. Не оборачиваясь, приказал кинуть пару снарядов. Видал, второй взрыв в щепы разнес сарай. Ожила винтовочная перестрелка. Вдруг бинокль выпал из рук, голова поникла…

— Щорса-а убило-о! — раздался истошный голос из ближнего окопа.

44-Я дивизия выстояла под Коростенем. Гибель начдива вызвала у бойцов ненависть, прибавила сил и упорства. Наутро, едва взошло солнце, после жестокой артподготовки богунцы с остервенением ворвались со штыками наперевес во вражеские окопы. В плен почти не брали, мстя за смерть своего командира. В бурьянах, в вытоптанных несжатых хлебах, на склонах балок густо виднелись убитые. Вместе с галицийскими стрельцами, сечевиками валялись и в простой селянской одежде, с торбами за плечами…

В этот тяжкий час Красная Армия, обливаясь кровью, отступала по всему Южному фронту. За лето войска Деникина, поддерживаемые Антантой, захватили весь юг, от предгорий Кавказа до Бессарабии. Пали Царицын, Харьков, Николаев, Одесса. Добровольческая армия, подпираемая с флангов киевской группой войск генерала Драгомирова, Донской и Кавказской армиями, тараном устремилась из Донбасса на Москву.

30 Августа пал Киев. Захватили петлюровцы. На другой день в город вступили деникинцы. После недолгих переговоров Симон Петлюра вынужден был уступить «свою» столицу генералу Драгомирову.

Бои под Коростенем ожесточились. Именно сюда пробивались из окружения 45-я, 47-я и 58-я дивизии под общим командованием молодого начдива Ионы Якира. Жара, пылища, безводье. Преследуемые деникинской конницей, бронепоездами и аэропланами, они только 18 сентября вышли к Житомиру, соединившись с частями 44-й…

Желая облегчить положение под Черниговом, вновь назначенный командующий 12-й армией Меженинов нанес удар на Киев. Дивизия Федько, форсировав реку Ирпень, ворвалась в Фастов; с утра 14 октября Богунская бригада завязала бои за Святошино. Пехоте помогала Днепровская флотилия. Деникинцы были выбиты из Киева. Генерал Драгомиров срочно снял войска с черниговского участка. Трое суток дрались богунцы; перед превосходящими силами они были вынуждены оставить Киев. Но враг под Черниговом был остановлен.

Красная Армия по всему фронту перешла в наступление…