Сарантийская мозаика.

* * *

— Она желает тебя, эта бесстыжая потаскуха! И ты согласишься? Согласишься?

Сохраняя невозмутимое выражение лица, Криспин шел рядом с носилками госпожи Массины Баладии из Родиаса, лощеной, хорошо воспитанной жены сенатора. Он решил, что с его стороны было ошибкой надеть Линон на шею на манер украшения. Завтра он уберет эту птицу в дорожный мешок на спине мула, который тащился у него за спиной.

— Ты, наверное, так устал, — говорила супруга сенатора медовым, полным сочувствия голосом. Криспин объяснил, что ему нравится идти пешком по открытой местности и что он не любит лошадей. Первое было чистой ложью, второе нет. — Жаль, что я не догадалась взять носилки, достаточно большие, чтобы мы оба на них поместились. И одна из моих девушек, конечно. Мы ведь не могли бы остаться в них совсем одни! — Жена сенатора захихикала. Поразительно.

Ее белый полотняный хитон, совершенно не подходящий для путешествий, скользнул вверх — совершенно незаметно для госпожи, разумеется, — и приоткрыл красивой формы лодыжку. Криспин заметил, что она носит на ней золотой браслет. Ее ступни, покоящиеся на накидках из овчины, устилавших носилки, оставались босыми в этот теплый день. Ногти на пальцах были выкрашены в темно-красный, почти пурпурный цвет. Вчера, когда она надевала сандалии, ногти не были накрашены. Вчера вечером, на постоялом дворе, ей пришлось потрудиться. Или ее служанке.

— Мыши и кровь! Держу пари, от нее разит духами! Это правда? Криспин, это правда?

У Линон отсутствовало обоняние. Криспин предпочел не отвечать. Действительно, сегодня эта дама источала головокружительный аромат благовоний. Ее носилки были роскошными, и даже рабы, несущие их и сопровождающие ее, были одеты гораздо лучше Криспина, в светло-голубые туники и темно-синие сандалии. Их компания состояла из молодых служанок Массины; трех виноторговцев со слугами, путь которых лежал недалеко, в Милазию, а потом по дороге к побережью; и еще двух путешественников, которые направлялись на те же целебные воды, что и дама. Они шли или ехали на мулах немного впереди или позади носилок по широкой, отлично вымощенной дороге. Вооруженные конные стражники Массины Баладии, также одетые в светло-голубые цвета, которые на них смотрелись совсем неуместно, ехали впереди и в хвосте колонны.

Никто из спутников не бывал в Варене. Никто не мог знать, кто такой Криспин. Они находились в трех днях пути от Батиары, на оживленном участке дороги. Им уже несколько раз приходилось сходить на гравий обочины, когда мимо проходили отряды лучников и пеших воинов. На этой дороге следовало проявлять некоторую осторожность, но не чрезмерную. По всем признакам, начальник стражи этой дамы считал рыжебородого мозаичника самым опасным человеком из всех окружающих.

Криспин и дама ужинали вместе вчера вечером на почтовом постоялом дворе.

Исполняя свой осторожный танец с Империей, анты разрешили разместить три такие гостиницы на своей дороге от границы с Саврадией до столицы, Варены, и еще несколько таких же стояли на дорогах, ведущих к побережью, и на главной дороге в Родиас. В обмен Империя внесла определенную сумму денег в казну антов и взяла на себя бесперебойную доставку почты до самой границы с Бассанией на востоке. Эти постоялые дворы стали символом незаметного присутствия Сарантия на полуострове. Торговля всегда нуждалась в удобствах.

Другим попутчикам, у которых отсутствовали необходимые подорожные, пришлось довольствоваться затхлыми ночлежками на задворках. Прохладное отношение госпожи Массины к молодому мужчине, который шел пешком в их компании, не имея даже коня, чудесным образом изменилось, когда жена сенатора поняла, что Мартиниан из Варены имеет разрешение пользоваться имперскими постоялыми дворами, подписанное самим канцлером Гезием в Сарантии, куда он сейчас и направлялся по просьбе самого императора.

Он получил приглашение поужинать с ней.

Когда даме стало также ясно за жареными каплунами и вполне приемлемым местным вином, что этот ремесленник знаком со многими знатными жителями Родиаса и элегантного прибрежного курорта Байана, поскольку выполнял для них заказы, ее расположение к нему настолько возросло, что она даже призналась: ее путешествие в целебное святилище связано с проблемой бездетности.

Конечно, это вещь обычная, прибавила она, тряхнув головой. Некоторые глупые девчонки считали модным посещать теплые источники или лечебницы после того, как прожили в замужестве один сезон и еще не забеременели. Знает ли Мартиниан, что сама императрица Аликсана совершила несколько путешествий к целебным источникам возле Сарантия? Едва ли это составляет тайну. Это положило начало моде. Конечно, принимая во внимание прежнюю жизнь императрицы — ему известно, что она сменила имя, вместе со всем прочим? — легко предположить, что кровавые события в некоем переулке в прошлом лишили ее возможности подарить императору наследника. Это правда, что теперь она красит волосы? А Мартиниан действительно знаком со знатными обитателями Императорского квартала? Должно быть, это очень интересно!

Но он не был с ними знаком. Ее разочарование было очевидным, но продолжалось недолго. Казалось, ей трудно найти место для обутой в сандалию ступни под столом, она никак не могла нащупать его лодыжку. За каплунами последовало блюдо с рыбой под слишком большим количеством соуса с оливками и белым вином. За сладким сыром, фигами и виноградом дама, проникшись к нему еще большим доверием, поведала сотрапезнику свое мнение насчет того, что их неожиданные затруднения имеют больше отношения к ее августейшему супругу, чем к ней.

Конечно, прибавила она, глядя на него при свете очага в общем зале, это трудно проверить на практике. Тем не менее она была рада уехать из слишком скучного Родиаса на север и совершить путешествие среди ярких красок осени в широко известную лечебницу, к целебным водам возле Милазии. Во время путешествий иногда можно встретить — не часто, конечно, — самых интересных людей.

Разве Мартиниан так не считает?

— Проверь, нет ли клопов.

— Я сам знаю, назойливый кусок металла. — Он сегодня вечером поужинал с той дамой второй раз; на этот раз они выпили три бутылки вина. Криспин чувствовал его действие.

— И говори со мной мысленно, если не хочешь, чтобы тебя сочли сумасшедшим.

С этим у Криспина уже возникали трудности. Совет хороший. Таким же хорошим оказался и первый совет. Криспин отдернул одеяло и, держа свечу над простыней, ухитрился свободной рукой раздавить с десяток гадких насекомых.

— И это называется постоялый двор имперской почты! Ха!

Линон, как узнал Криспин в самом начале их совместного путешествия, всегда имела свое мнение и не стеснялась его высказывать. Он до сих пор резко останавливал себя, осознав, что ведет пространную беседу с темпераментной, похожей на воробья птичкой, сделанной из потускневшей коричневой кожи и жести, с глазами из синего стекла и до нелепости противным голосом родианского аристократа, как мысленным, так и слышимым.

Он вступил в другой мир.

Он всегда размышлял над своим отношением к тому, что люди называли полумиром, к тому пространству, в котором, по их собственному утверждению, умели действовать колдуны и алхимики, знахарки и астрологи. Криспин знал — все знали, — что смертные дети Джада живут в одном общем, опасном мире с духами и демонами, которые, возможно, равнодушны к ним или враждебны им, а иногда даже благоволят к ним, но он никогда не принадлежал к тем людям, которые позволяли себе постоянно думать об этом. Он читал молитвы на восходе и на закате, когда вспоминал об этом, хотя редко посещал святилища. Он ставил свечи по святым праздникам, когда оказывался неподалеку от церкви. Он с должным уважением относился к священнослужителям — когда они заслуживали уважения. Он верил иногда, что когда умрет, его душу будет судить бог солнца Джад, и этот суд определит его судьбу в потусторонней жизни.

В последнее время, оставаясь наедине с собой, он часто вспоминал безбожное уродство двух летних эпидемий чумы и испытывал сомнения в подобных возвышенных перспективах. Он бы сказал, если бы его спросили несколько дней назад, что все алхимики — мошенники и что такие птицы, как Линон, — способ надуть глупцов.

В свою очередь, это означало отрицать собственные детские воспоминания о яблоневом саде, но ему было легко объяснить детские страхи неким трюком, голосом актера-чревовещателя. Разве все они не говорили одним и тем же голосом?

Говорили, но это все же не было обманом.

Его попутчицей и хранительницей в дороге стала сделанная Зотиком птичка, по крайней мере, такова была идея. Иногда ему казалось, что это вспыльчивое, смехотворно обидчивое существо — или создание — было с ним всегда.

— Строптивый спутник мне достался, правда? — спросил он Зотика, покидая в тот день его дом.

— Они все такие, — с грустью пробормотал алхимик. — Уверяю тебя, я постоянно сожалею об этом. Просто не забывай приказывать ей замолчать и используй в случае крайней необходимости. — Он подумал, потом прибавил с лукавой улыбкой: — Ты и сам не особенно покладистый. Может быть, вы друг друга стоите.

На это Криспин ничего не ответил.

Он уже несколько раз отдавал такой приказ. Собственно говоря, не стоило так поступать... Линон становилась невыносимо язвительной, когда ее освобождали из темноты и молчания.

— Еще одно пари, — молча сказала птица. — Оставь дверь незапертой, и ты сегодня будешь в постели не один.

— Не говори глупости! — громко возмутился Криспин. Потом взял себя в руки и про себя прибавил: — Этот постоялый двор переполнен, а она — аристократка из Родиаса. И к тому же, — раздраженно прибавил он, — тебе все равно нечего поставить, ты всего лишь комок вещества.

— Это просто оборот речи, недоумок. Только оставь дверь не запертой на засов. Посмотришь. Я посторожу тебя от воров.

В этом, конечно, было одно из преимуществ присутствия этой птицы, как уже понял Криспин. Сон был для создания Зотика пустым звуком, и если не приказать Линон молчать, она могла предупредить о приближении любого постороннего. Но Криспин был раздражен, тем более что искусственная птица вывела его из себя.

— Почему ты полагаешь, что способна понять такую женщину? Послушай: она играет в невинные игры днем или за ужином просто от скуки. Только глупец может принять их за нечто большее. — Криспин не совсем понимал, почему впал из-за этого в такое раздражение, но это было так.

— Ты в самом деле ничего не понимаешь? — ответила Линон. На этот раз Кай не понял ее тона. — Ты думаешь, скука заканчивается после ужина? Мальчишка-конюх понимает женщин лучше тебя. Продолжай играть со своими осколками стекла, недоумок, и предоставь мне судить об этом!

Криспин с немалым удовольствием приказал Линон умолкнуть, задул свечу и лег в постель, смирившись с тем, что станет ночной трапезой для тех хищных насекомых, которых не уничтожил. Он знал, что в обычной ночлежке, где вынуждены ночевать остальные его попутчики, было бы гораздо хуже. Очень слабое утешение. Ему не нравилось путешествовать.

Он вертелся, метался, чесался, ему казалось, что его кусают, потом он действительно почувствовал укус и выругался. Через несколько секунд, удивленный собственной нерешительностью, он опять встал, быстро прошел по холодному полу и задвинул засов на двери. Потом заполз обратно в постель.

Он не занимался любовью с женщиной с тех пор, как умерла Иландра.

Он еще не спал некоторое время спустя, смотрел на силуэт убывающей голубой луны, скользящий за окном, когда услышал, как повернулась ручка двери, потом раздался тихий стук.

Он не пошевелился и не отозвался. Снова раздался стук, дважды, — легкий, дразнящий. Потом стук прекратился, и снова настала тишина в осенней ночи. Вспоминая о многом, Криспин смотрел, как луна уплыла из окна, скользя среди звезд, и наконец уснул.

Криспин проснулся утром и услышал шум внизу, во дворе. В то мгновение, когда он открыл глаза и вынырнул из глубины потерянного сна, его осенила одна догадка насчет птицы Зотика, и он рассердился на себя за то, что понял это так поздно.

Он не слишком удивился, когда спустился вниз и за разбавленным пивом и утренним завтраком узнал, что госпожа Массина Баладия из Родиаса, супруга сенатора, ее конная стража и слуги уже уехали на рассвете.

Он неожиданно почувствовал легкое сожаление, но ему было почти невыносимо представить себе такое возвращение в эту сферу жизни смертных: совокупляться с увядшей родиан-ской аристократкой, заниматься с ней любовными играми ночью, в деревне... С другой стороны, возможно, так было бы даже легче, но он не чувствовал себя достаточно... равнодушным для этого.

Оказавшись снова на дороге, на холодном ветру раннего утра, он вскоре встретил купцов и священников, которые ждали его в ночлежке у дороги. Когда начался долгий пеший путь этого дня, он вспомнил посетившую его при пробуждении мысль. Он вздохнул, освободил Линон, которая лежала в мешке на спине мула, от молчания и задал вопрос.

— Какой ты необыкновенно умный! — ледяным тоном отрезала птица. — Она ведь приходила вчера ночью, не так ли? Я была права?

Белые облака быстро плыли над головой, подгоняемые северным ветром. Небо стало светло-голубым. Солнце, благополучно вернувшееся из своего ночного путешествия за ледяным краем мира, поднималось прямо перед ними, ослепительное, как обещание. Черные вороны усеяли стерню на полях. Бледный иней блестел на бурой траве рядом с дорогой. Криспин смотрел на все это в свете раннего утра и думал о том, как передать это многоцветное буйство красок и сверкание при помощи стекла и камня. Изображал ли кто-нибудь осеннюю траву, тронутую инеем, на куполе?

Он вздохнул, заколебался, потом честно ответил:

— Приходила. Ты была права. Я запер дверь.

— Ба! Недоумок! Зотик задал бы ей работу на всю ночь и отослал бы назад в свою комнату без сил.

— Я не Зотик.

Слабый ответ, и он это знал. Птица лишь издевательски рассмеялась. Но он в это утро не был склонен к перепалкам. Воспоминания слишком измучили его.

Сегодня было холоднее, особенно когда облака набегали на восходящее солнце. Ноги мерзли в сандалиях. «Завтра надену сапоги», — подумал он. Поля и виноградники на северной стороне дороги уже стояли голые, и ничто не заслоняло от ветра. Криспин уже мог различить первое темное пятнышко леса вдалеке, на северо-востоке: дикого, легендарного леса, который тянулся к границе, а потом дальше, в Саврадию. Сегодня дорога раздвоится, к югу от Милазии, где он мог бы сесть на корабль, пока не кончилась осень, и быстро доплыть до Сарантия. Медленное движение по суше вело Криспина на север, к этому неукрощенному лесу, а потом снова на восток. Длинная имперская дорога шла вдоль его южного края.

Он немного замедлил шаг, открыл один из мешков — а мул продолжал невозмутимо топать по безукоризненно пригнанным каменным плитам дороги — и достал свой коричневый шерстяной плащ. Через мгновение Кай снова сунул руку в мешок, достал птицу на кожаном ремешке и опять повесил ее на шею. Нечто вроде просьбы о прощении.

Он ожидал услышать резкий, язвительный голос Линон после ее вынужденного молчания и слепоты. Он уже начал привыкать к нему. Сейчас ему необходимо, думал Криспин, завязывая снова мешок, а затем закутываясь в плащ, привыкать к другим особенностям этого путешествия на восток под чужим именем, с посланием от царицы антов к императору в голове и с существом из потустороннего мира на шее. И среди прочего, к чему необходимо теперь привыкать, был только что осознанный им факт, что птица, которую он несет с собой, несомненно и очевидно, — женского пола.

К полудню они подошли к крохотной часовне у дороги. «В память о Клодии Парезисе, — гласила надпись над аркой входа. — Сейчас он у Джада, в Свете».

Купцы и священники захотели помолиться. Криспин, удивив самого себя, вошел вместе с ними, а слуги остались снаружи, присматривать за мулами и товарами. Здесь не было мозаик. Мозаики стоят дорого, это роскошь. Он сделал рукой знак солнечного диска перед крошащейся, жалкой фреской на стене за алтарным камнем. На ней был изображен светловолосый, гладковыбритый Джад. Потом опустился на колени позади священника на каменный пол и стал вместе со всеми читать утренние молитвы.

Возможно, уже поздновато для утренней молитвы, но есть люди, которые верят в терпимость бога.