Сказки Шапкая.

Смерть и Ус-Челей.

В древние времена Смерть среди людей открыто ходила. Её голые кости белели там, где свадьба была, бега или праздник. Бродила она, молча, в костлявой руке чёрную книгу держала.

Кому было время умирать — подойдёт к тому Смерть и скажет:

— Ну, готовься, погостил на земле — и хватит. Пора убираться…

Однажды, когда Смерть говорила так одному старику, подошёл кузнец Челей и обратился к Смерти:

— А скажи-ка, голая кость, скоро ли мне придётся убираться с земли?

Смерть открыла свою чёрную книгу, посмотрела…

— Да, да, — сказала она. — Ешь и пей всё, что есть у тебя. Осталось тебе жить только три года.

— А немножко больше нельзя? — спросил Челей.

— Ни одного денька, — буркнула Смерть и, захлопнув книгу, пошла дальше.

— Ну, нельзя, так нельзя… — сказал Челей и продолжал жить так же спокойно, как и прежде. Не гулял, не пьянствовал, трудился, как всегда.

Третий год к концу пошёл, Челей на вершине горы железный гроб с девятью замками строить начал. Уходил он утром, возвращался вечером. Домой всегда шёл — вперёд пятками.

В указанный срок Смерть пришла к нему во двор. А Челей в это время спрятался.

Видит Смерть, что следы Челея только в гору идут, а обратных следов на дороге нет… Начала Челея искать. Целую ночь искала, никак не могла найти. От злобы кости у неё ещё белее стали.

— Вот мне от хозяина моего, Чаячи, теперь будет!.. — бормотала Смерть. — Он за то, что Челей не умер, песком тереть меня станет.

На другой день Смерть всё же подкараулила Челея.

— Что же ты меня пугаешь, Челей? — спросила она.

— Неужто ты, костлявая, не видишь, что я давно себе гроб готовлю? Ты не приходишь, а я при чём?

— Ты так ходил, что след на гору есть, а обратно домой нету, — сказала Смерть, — вот я и спуталась.

— Я тебя давно встретить приготовился, — показал Челей на железный гроб. — Ты, Смерть, в этих делах хорошо разбираешься, ложись, примерься, ладно ли будет лежать? Может, ещё что надо сделать.

Смерть посмотрела на гроб, легла в него и обрадовалась.

— Какой хороший гроб, — стала хвалить она. — Крепко и удобно сделано. Прямо не встала бы…

— Ну, и не вставай, — сказал кузнец и запер Смерть на девять замков. А сам домой ушёл.

Прошло с тех пор много-много лет. Чаячи на землю с облаков смотрит и всё удивляется: растёт на земле много умных людей, и никто не умирает.

Наконец, ему самому боязно стало. Как бы люди до него, Чаячи, не добрались. А костлявой нигде не видно.

Долго смотрел Чаячи, наконец, увидел: на горе, в железном гробу, Смерть, обманутая кузнецом; лежит.

— Вот, дура, сама попалась! — рассердился Чаячи. Но спуститься на землю побоялся, велел помощницу Смерть из гроба освободить.

С тех пор Чаячи и сделал Смерть невидимой: боится, что люди её перехитрят и совсем погубят.

Только в чёрной книге Смерти стало столько исправлений и продолжений сроков, что записи у неё никак не сходятся. Чем дальше, тем больше люди смерть путают. Вот какие люди стали.

Могучий Мустакай.

Ниже улуса Тос, где на берегу Мрас-Су, высятся скалы Курлык-Кая, в семиступенчатой пещере одиноко жил человек. Имя его — Мустакай.

Ростом Мустакай почти до половины большого кедра был. Лицо словно из плохо дублённой кожи, волосы нестриженые, глаза похожи на два чёрных ковша, положенных вверх дном.

Дикую козу он за три хребта гор замечал. Свистящей стрелой, спущенной из костяного лука, любого зверя останавливал.

А вот силы у Мустакая было мало. Даже с кулак камень не мог он через реку Мрас-Су перебросить. И голоса его тоже никто не слышал. Многие в улусе думали, что Мустакай на свет такой немой и глухой родился.

— Э, если бы вместо Мустакая чёрный камень родился, от этого никому ни лучше, ни хуже бы не было. Зря живёт такой на свете.

— Эдак, эдак, — вздыхали старики. — Мустакай хоть и брат уважаемого нами человека, но сердце у него, однако, холодное, как лёд.

Не соглашался со всеми один только кайчи[7] Тордай. Он до хрипоты спорил, что Мустакай такой потому, что молодой ещё пока.

Сам Мустакай не знал, что о нём в улусе говорят. Он там и не бывал никогда, не видел, как живут люди.

Казалось ему, что когда-то он жил с братом и семью сёстрами на горе Шелин. Потом сын хана убил брата, сёстры куда-то исчезли. А Мустакая, ещё маленького, люди из Тоса, спасая от ханского сына, завернули в бересту, приплавили к скалам Курлык-Кая и спрятали в пещере. Здесь и растили они Мустакая. Приносили ему пищу, давали шкуры, чтобы укрываться. Только никогда не рассказывали ему о брате Шодравае и о семи сёстрах. Всегда просили тихо сидеть, и чуть шорох услышит — прятаться. Чуть зашумит Мустакай — его сыном Алтын-хана пугали.

Когда Мустакаю стало столько лет, сколько пальцев на руках и ногах вместе, ни один человек из улуса к нему в пещеру ходить больше не стал. Пришлось Мустакаю самому охотиться.

Но и в лесу люди почему-то стали его обходить далеко. Старались с ним не встречаться. И Мустакай решил тогда, что люди его ненавидят, гнева ханского сына боятся.

— Скоро, наверное, люди сюда сына Алтын-хана приведут, чтобы снял он мою голову, — думал Мустакай.

Потом рукой махнул:

— А, всё равно!.. Чем век прятаться, лучше с белого света совсем уйти.

Однажды в летний день Мустакай возвращался с охоты. Возле скал Курлык-Кая он вдруг услышал громкую песню.

— Это, наверное, меня хитростью хотят взять, — подумал Мустакай и спрятался за кедр. Натянул тетиву лука и стал ждать неизвестного певца.

Не прошло времени тридцать раз глазом моргнуть, — из-за поворота реки показался старик верхом на лошади. Он ехал, опустив повод и полузакрыв глаза, пел и играл на двухструнном кай-комусе* (Кай-комус — двухструнный музыкальный инструмент сказочника).

— Пусть подъедет поближе, — шепнул сам себе Мустакай, — прямо в сердце выстрелю.

Вдруг он разобрал, о чём поёт старик: о храбром богатыре, о слезах семи сестёр.

— Никогда не забудется в веках наших за народ погибший Шодравай!..

Изменился в лице Мустакай. Впервые услышал он от человека имя своего брата. Опустил свой лук и вышел навстречу певцу.

— А, эзен, здравствуй, — сказал старик и остановил коня.

— Эзен… — тихо и несмело ответил Мустакай.

— Я из улуса Тос, — сказал старик, — кайчи Тордай меня зовут. Еду и пою, что сердцу близко.

— Скажи, сказочник, откуда ты знаешь о слезах семи сестёр и о гибели Шодравая? — спросил Мустакай.

— О! — ответил кайчи, — кто забудет того, кто хорошее дело для людей делал? О Шодравае песни поём и на струнах играем. Знаю, как погиб Шодравай — твой брат. Знаю, где навеки остались сёстры.

Просить стал певца Мустакай, чтобы рассказал он всё, что знает.

Три раза вздохнул Тордай и стал рассказывать:

— Белому царю шорцы калан[8] платят. А сын Алтын- хана второй калан с нас брать каждый год приезжает. Всё отбирает — скот, железо, пушнину, разоряет совсем. Вот твой брат, Шодравай, и не стерпел однажды, сказал ханскому сыну:

— Почто так: мы калан русскому царю заплатили, а ты в сорок раз больше калан от нас же берёшь. Как нам-то на свете жить?

— Оттого я деру ваши шкуры, — закричал сын Алтын- хана, — что вы с русскими дружить шибко стали! Сколько я вам говорил, что от них подальше надо перекочевывать?!

— Нет! — сказал Шодравай. — Здесь наша родина, мы отсюда никуда не пойдём.

Рассердился сын Алтын-хана, хотел было ударить Шодравая, да не посмел. Повернул коня и помчался, не сказав ни слова, в свою сторону.

Обрадовались люди, что ханский сын испугался и больше не приедет.

Вечером Шодравай на горе пегого медведя увидел.

— Ставьте казан. Медвежье мясо варить будем, — сказал Шодравай сёстрам и отправился на гору. Оружия с собой не взял, на свою силу понадеялся.

Зверь заметил Шодравая и побежал к нему навстречу. Засучил Шодравай рукава шабура, к бою приготовился. Но полетела вдруг на землю медвежья шкура, и перед Шодраваем сын Алтын-хана в полный рост поднялся в боевом вооружении.

Не побежал Шодравай от врага, начал биться с ханским сыном.

От их битвы с гор вековые кедры падали, камни с дом величиной со скал срывались.

Солнце три раза на ночлег уходило, а Шодравай и сын хана всё бились. На четвёртый день Шодравай силу стал терять, к земле клониться. На шестой день упал и больше не поднялся.

Сын Алтын-хана, победив Шодравая, хотел сестёр твоих связать, в свою страну песка увезти. Но сёстры твои, чем в руки ханского сына попасть — все семеро в скалу в устье Огузаса ушли. Сын хана им вслед большие камни бросал, они и сейчас, как быки, на берегу Мрас-Су лежат. А слёзы твоих сестёр до сих пор родником со скалы текут. А как ты сюда попал, об этом ты и сам знаешь.

— Почему теперь люди меня сторониться стали? — грустно спросил Мустакай.

— Обижаются, что ты вырос, а голоса людского не хочешь знать, — ответил кайчи, — о людском горе не думаешь.

— Какое же горе у людей? — удивился Мустакай. — Об этом я могу говорить: брат убит, сёстры в скалах остались навеки, я сам живу, скрываясь в пещере…

— Горе в народе большое, — вздохнул Тордай, — сын Алтын-хана сюда едет, сам калан собирать будет.

Мустакай даже в лице изменился:

— Голова моя с плеч слетит. Что же мне делать? У меня ведь нет силы…

— Пойдём в улус, — сказал Тордай, — посмотришь, как наш народ живёт, может там тебе и силу дадут. Потом решишь, что тебе делать.

Мустакай задумался. Шестьдесят раз глазами моргнул, тридцать раз в затылке почесал.

— Ладно, пойду. Если умру на глазах у людей, то хоть кости мои звери по тайге не растаскают.

Когда Мустакай пришёл в улус, люди сперва с опаской на него поглядывали издали. Но Тордай ни на шаг не отходил от гостя. Постепенно и люди стали к нему приближаться. Когда привыкли, показали всё, чему от русских научились: пшеницу и просо сеять, пчёл и кур разводить, огороды сажать, хлеб печь и одежду шить по-новому.

Старики седыми головами качали:

— Низки хотя — горы наши здесь.

Мелки хотя — реки наши здесь.

Кайчи Тордай на кай-комусе заиграл, запел:

— Нет того несчастнее на свете,

Кто родины своей должен лишиться.

— Сыну Алтын-хана не нравится, как мы жить стали. Он хочет силой оторвать нас от родного дома, угнать далеко. Там деревья и цветы не растут, горы там голые и реки без воды, родины он нас хочет лишить.

Сильно забилось сердце у Мустакая, когда услышал он это, заиграли в нём горячие струи. Захотелось ему постоять за народ, отомстить за кровь брата, за слёзы своих сестёр.

Но тут же опустил Мустакай голову и сказал грустно:

— Ах, силы у меня мало!..

— Дадим силу! — зашумели люди. — Было бы желание за народ стоять!

— Где же вы возьмёте мне силу? — удивился Мустакай.

Тогда встали самые уважаемые старики и тихими шагами.

Подошли к Мустакаю.

— Видим мы, — сказал самый старший, — ты хочешь за людей постоять, в самое тяжёлое время к нам пришёл. Садись под этот кедр, корни которого семьюдесятью пальцами за землю держатся! — И, глядя на далёкие вершины, старик громко крикнул:

— С гор — силы Мустакаю! С вод — силы ему!

Тордай правой рукой до груди Мустакая дотронулся:

— Отдаю половину своей силы. Люби друга, врага не жалей!

Со всех сторон стали подходить к Мустакаю люди. Каждый, повторяя эти слова, прикладывал руку к сердцу Мустакая. На его грудь ложились твёрдые и мягкие ладони. Многие из них пахли шерстью и звериными шкурами. Некоторые — смолистым деревом и берёзовой корой. Были и потрескавшиеся от сильного огня руки кузнецов. И руки, исколотые иголками. И нежные, как кандык, руки девушек.

Наливалось тело Мустакая людской силой, сердце его наполнялось смелостью.

Последней к Мустакаю красивая девушка, дочь кузнеца, подошла. Приколола на грудь Мустакаю яркий цветок и сказала:

— Отдаю тебе, Мустакай, и любовь свою.

Запылало сердце у Мустакая. Стал он сильным богатырём, почувствовал, как руки его железными стали.

Но захотелось ему всё же силу свою проверить. Вышел он на берег, взял камень величиной с дом и легко перекинул его через широкую Мрас-Су.

Обрадовался Мустакай, наклонился за вторым камнем. Но в это время на улице Тоса тревожно зашумел народ.

— Сын Алтын-хана все улусы по реке Аба и устью Мрас-Су опустошил! Много скота и людей гонит в свою сторону. Сам ханский сын с чайзанами* (Чайзаны — главы, старосты улусов) в скалы Курлык-Кая поехал… — кричал верховой, прискакавший с низовьев Мрас-Су. — Младшего брата Шодравая ищет!

Не задрожал Мустакай, услышав об этом. Сказал спокойно:

— Встретим, как положено, ханского сына.

Весь народ собрался провожать Мустакая.

Старики у гор и рек просили сил Мустакаю добавить. Женщины и дети, прощаясь, махали руками. А мужчины вооружились, вместе с Мустакаем пошли. Тордай на кай-комусе заиграл.

На полпути догнала их дочь кузнеца и подала Мустакаю большой острый нож.

— Этот нож крепче камня, сильнее твоих стрел. Его в Таш-Оглы мой отец ковал, брат точил, я остриё правила. Возьми его, пусть он тебе победу принесёт.

Поблагодарил Мустакай девушку и, не оглядываясь, пошёл вперёд.

— Правда ли, что сын Алтын-хана перекидывает через Мрас-Су камни большие, как дом? — спросил он.

— Верно, верно, — кивнул головой Тордай, — лежат кинутые им камни в устье Огузаса… — и, подумав, добавил:

— Сильного зверя хитростью берут.

Ничего не успел ему ответить Мустакай. Увидел людей на скалах Курлык-Кая.

Пригнулся Мустакай, обошёл скалы и вышел на берег Мрас-Су ниже Курлык-Кая. Там, у своей пещеры, он увидел огромного человека. Это был ханский сын. На три головы выше Мустакая он вырос, лицо, как Кара-Таг, чёрное от злобы, узкие глаза горели, как глаза хищного зверя.

На голове у сына Алтын-хана железная шапка, отобранная у Шодравая, сверкала. Халат из чёрного шёлка перетянул он медным поясом, омытым слезами семи сестёр. В руке держал кривую саблю.

Увидел ханский сын Мустакая, повернулся к нему, взмахнул саблей. Кровью налились глаза ханского сына, скалы задрожали от его голоса:

— Эй, заяц прибрежный, что за кедр прячешься?! Я к тебе в гости приехал, угощенье готовь!

— Приготовил уже, — ответил Мустакай. — На, угощайся, пегий медведь!

Схватил большой камень и бросил его прямо в голову ханскому сыну.

Отскочил камень от железной шапки. Ещё больше разозлился ханский сын.

— Пойдём, слабосильный, на гору!

— Нет! Сперва в реке искупаемся!.. — ответил Мустакай и, схватив ханского сына, вместе с ним бросился в реку. Брызги взлетели выше самых высоких гор.

Изо всех сил боролся в воде Мустакай с ханским сыном, хотел, чтобы тот водой Мрас-Су захлебнулся. Но сын Алтын-хана всё же сумел встать на ноги. И кривой саблей ударил Мустакая три раза в грудь. Красной, как алая заря, стала вода Мрас-Су от крови Мустакая.

Пошатнулся Мустакай, но вспомнил о ноже, подаренном ему девушкой из Таса. Выхватил нож и обрушился на ханского сына. Сын Алтын-хана мёртвым упал на берег.

Оглянулся вокруг Мустакай, а чайзаны и тасы хана сломя голову от народа бегут. Лучшие охотники стрелы им вслед посылают, горы на них камни обрушивают.

Улыбнулся Мустакай, хотел к народу пойти, но почувствовал, что силы у него больше не осталось, кровь ему сердце заливает.

Дошёл, шатаясь, Мустакай до своей пещеры и упал на каменную кровать.

А в это время ханский чайзан по скале ударил и завалил ход в пещеру камнями. Но и сам уйти не успел, тут же от рук дочери кузнеца свалился мёртвым.

Сомкнулись каменные стены над Мустакаем, на века погребли его под собой. Но Мустакай и сквозь стены услышал песни победы, почувствовал людскую радость. И умирал, улыбаясь. Глаза его видели сквозь камень счастливых свободных шорцев и среди них девушку из Таса. Лицо её сияло гордостью и любовью.

— Прощай, Мустакай, получивший силы от народа. Прощай, богатырь, избавивший шорцев от власти злого хана!