Сказки русского народа.

Морозко.

Жил-был старик со старухой, а у них было три дочери. Старшая-то дочь доводилась старухе падчерицей. Дело известное: падчерице при мачехе что за житье? С утра до вечера старуха ее поедом ест: «Экая ленивица, экая неряха! И веник-то не у места, и ухват не так поставлен, и в избе-то сорно!» А Марфуша всем взяла: собой пригожа, работница, скромница: до свету поднимется, дров, воды принесет, печку истопит, пол подметет, скотине корму задаст. Всячески старалась Марфуша угодить мачехе, все попреки молча сносила; только, бывало, и отведет душу, что сядет в уголок да поплачет. Глядя на мать, и сестры частенько ее до слез обижали. Сами они поздно просыпались, приготовленной водицей умывались, чистым полотенцем утирались, а за работу садились, когда пообедают. Жалко было старику старшей дочери, да не знал он, чем горю пособить, такую уж власть жена над ним взяла.

Дочери растут да растут — вот уж и невестами стали. Начали старики между собой думу думать: как бы получше их пристроить. Отец всем трем добра желает, а мать только двум своим. И, надумала она про падчерицу думу худую. Раз говорит она мужу: «Ну, старик! Марфутку замуж пора сдавать, а то пока еще к ней какой женишишка навернется — мои дочки хороших женихов упустят. Все же вперед старшую надо с рук сбывать». — «Ладно», — сказал старик и полез на печку. А старуха вслед ему: «Я же ей и жениха надумала. Завтра встань пораньше, запряги лошадь в дровни и поезжай с Марфуткой; а куда — тогда и скажу. А ты, Марфутка, собери свое добро в коробейку да оденься получше: поедешь с отцом в гости».

Поутру Марфуша встала ранехонько, умылась белехонько, Богу помолилась, отцу-матери поклонилась, собрала свое добро в коробейку и сама нарядилась — невеста хоть куда. Старик запряг лошадь в дровни, подвел к крыльцу и говорит: «Ну, я все наладил. А ты, Марфуша, готова?» — «Готова, батюшка». — «А коли готовы, так закусите на дорогу чем Бог послал», — говорит мачеха. Дивится старик: «С чего это моя старуха вдруг раздобрилась?» Покормила мачеха старика с падчерицей и говорит: «Просватала я Марфушу за лесного дедку Мороза — жених богатый, чего ей еще надо. Правда, хоть не молод, ну да ничего: стерпится слюбится». Старик и ложку выронил, глаза вытаращил, смотрит на жену. «Опомнись, старуха! — говорит. — В уме ли ты?» — «Ладно, разговаривай еще! Жених богатый. У него все елки, сосны да березы в серебре стоят. И дорога к нему, не Бог знает, какая дальняя: сперва прямо поезжай, потом направо, в темный лес заверни, а там, как десять верст проедешь, под высокой сосной Марфутку и ссади. Да место заприметь хорошенько — завтра молодую навестить тебя же пошлю. Ну, живей, нечего время терять!..» А на дворе стояла зима лютая, лежали снега глубокие, птица на лету мерзла.

Встал старик с лавки, положил дочернины пожитки на дровни, велел ей надеть шубу — и поехали. Доехали до лесу, въехали в глушь непроходимую и под высокой сосной остановились. «Слезай, дочушка», — говорит старик. Слезла Марфуша. Старик снял с дровней коробейку, поставил под сосной, посадил дочку свою и сказал: «Ну, сиди, жди жениха, да принимай ласковее…» Простился с дочерью и поехал домой.

Сидит Марфуша под высокой сосной на коробейке, сидит, пригорюнилась. Стало ее холодом-ознобом пробирать… Вдруг слышит: Морозко по лесу пощелкивает, потрескивает, с елки на елку перескакивает. Вот уж он и на высокой сосне. «Тепло ль тебе, девица? Тепло ль тебе, красная?» — спрашивает. «Тепло, дедушка, тепло, Морозушко», — говорит Марфуша, а у самой зуб на зуб не попадает. Стал Морозко ниже спускаться, сильнее потрескивать, звонче пощелкивать и опять спрашивает: «Тепло ль тебе, девица? Тепло ль тебе, красная?» — «Ой, тепло, дедушка!» А сама чуть дух переводит. Спустился Морозко до самой земли: «Тепло ль тебе, девица? Тепло ль тебе, красная?» А Марфуша уже замерзать стала. Тут сжалился Мороз, покрыл ее шубами, отогрел одеялами, обласкал, подарил ей сундук с нарядами, шубу, атласом крытую, серебра-золота и камней самоцветных. «Разжалобила, — говорит, — ты меня, красная девица, разжалобила своей кротостью да безответностью».

Наутро старуха поднялась раным-рано, стала блины печь, чтоб было чем падчерицу помянуть. «Ну, поезжай, — говорит мужу, — поздравь молодых-то». Старик запряг лошадь и поехал. Доехал до высокой сосны — и глазам не верит: сидит Марфуша на коробейке веселая-превеселая, на ней шуба новая, в ушах серьги драгоценные, рядом ларец, серебром окованный. Сложил старик все добро на воз, сел с дочерью — и скорей домой.

Дома старуха блины печет, а Шавка из-под лавки тявкает: «Тяв, тяв! Марфуша едет, воз добра везет!» Рассердилась старуха, швырнула в Шавку поленом: «Врешь, подлая! Старик в кошелке Марфуткины косточки везет!» Вот и дровни подъехали. Вышла старуха на крыльцо — да так и остолбенела: сидит на дровнях Марфуша жива-невредима, разряжена лучше праздничного, а рядом ларец с подарками дедки Мороза. Затаила мачеха злобу до времени, ласково с падчерицей поздоровалась, в избу ввела, под образами с почетом посадила.

Зависть взяла двух старухиных дочерей, как увидали они богатые Морозкины подарки. Стали они у матери просить: «Свези нас в лес, к Морозке в гости: он и нас подарками одарит. Чем мы хуже Марфутки?» Вот рано поутру старуха дочек своих накормила, убрала, снарядила и в путь-дорогу отпустила. Старик свез их на то место, куда Марфушу возил, и оставил под высокой сосной. Сели девицы рядышком и стали ждать, про великие богатства Морозкины судить-рядить. Девушки были в шубах, а все-таки порядочно прозябли. «Что это Морозко-то запропастился? — говорит одна. — Ведь так мы замерзнем». — «Что ты с ним станешь делать? — говорит другая. — Разве эти женихи рано собираются? А ты как думаешь, кого он возьмет: меня или тебя?» — «Конечно, меня, не тебя же младшую». — «Ан врешь». — «А ты дура!» Слово за слово, и перебранились, стали друг дружку отчитывать: «Ты такая, а ты этакая». Бранились, бранились, вдруг слышат: Морозко по лесу потрескивает, пощелкивает, с елки на елку перескакивает. Примолкли девушки. Вот Мороз уж и на высокой сосне. «Тепло ли вам, девицы? Тепло ли вам, красные?» — спрашивает. «Ой, дедка, больно студено!

Чуть не замерзли мы, тебя поджидаючи. Где это тебя до сей поры носило?» Стал Морозко ниже опускаться, сильнее потрескивать, звонче пощелкивать и опять спрашивает: «Тепло ли вам, девицы? Тепло ли вам, красные?» — «Да ну тебя, старого дурака! Заморозил вовсе, да еще спрашивает: тепло ли! Полно шутки шутить. Давай подарки, а то плюнем и уйдем вовсе». Спустился Мороз до самой земли и опять спрашивает: «Тепло ли вам, девицы? Тепло ли вам, красные?» Рассердились вовсе, мачехины дочки, не хотят и отвечать ему. Обозлился и Морозко да так приударил, что девицы, как сидели, так и закоченели… А он их холодным инеем присыпал и пошел себе по лесу с елки на елку перескакивать, с ветки на ветку попрыгивать, потрескивать да пощелкивать.

На утро старуха говорит старику: «Запряги, старик, пошевни, положи сена побольше да возьми теплое одеяло. Дочки-то, чай, продрогли: ишь какой мороз на дворе! Да проворней поворачивайся!» Старик живо собрался и поехал. Приехал в лес, да так руками и всплеснул: обе дочки мертвые, прислонясь к сосне, сидят! Нечего делать, поднял их, положил в пошевни и повез домой.

Дома старуха хлопочет, обед готовит, чтобы получше дочек угостить, а Шавка из-под лавки: «Тяв, тяв! Старик едет, дочерей косточки везет». Рассердилась старуха, швырнула в Шавку поленом: «Врешь, подлая! Старик с дочками едет, воз добра везет!» Вот и пошевни подъехали. Вышла старуха на крыльцо — да так и остолбенела: лежат обе дочки мертвые. «Что ты наделал, старый хрыч? Уходил ты моих деточек, моих милых дочек, ненаглядных. Вот я ж тебя кочергой попотчую!» — «Что делать, старуха? — говорит старик. — Ведь мы тут виноваты: они — что на богатство польстились, ты — что их не остерегла, а мой грех — что раньше я тебя мало учил; под старость поздно уж приниматься».

Поплакала старуха, посердилась, побранилась — да после с мужем и помирилась. С тех пор она и к падчерице добрее стала, а когда к Марфуше жених-молодец присватался, старуха на ее свадьбе со стариком еще камаринскую плясала.

Солдат и смерть.

Прослужил солдат Богу и великому государю сполна двадцать пять лет, получил чистую отставку и пошел домой на родину. Шел-шел, попадается ему навстречу убогий нищий и просит милостыньку. А у солдата всего-то капитала — три сухаря. Отдал он нищему один сухарь и пошел дальше. Попадается ему другой нищий, кланяется и тоже просит милостыньку. Солдат подал и ему сухарь. Опять пошел дальше своей дорогой и повстречал третьего нищего — старика седого как лунь. Кланяется старик, просит милостыньку. Вынул солдат из ранца последний сухарь и думает: «Целый дать — самому не останется; половину дать — против тех двух нищих старика обидеть. Нет, лучше отдам ему целый сухарь, а сам обойдусь как-нибудь». «Спасибо тебе, добрый человек! — говорит старик солдату. — Теперь скажи мне: чего желаешь, в чем нуждаешься? Может быть, я тебе в чем и помогу». Хотел солдат пошутить и говорит: «Коли есть у тебя карты, подари на память». А старик вынул из-за пазухи карты и подал солдату. «Вот, — говорит, — тебе карты, да еще не простые: с кем станешь играть, того наверно обыграешь. Да вот еще тебе котомка холщевая. Если встретится тебе на дороге зверь или птица и захочешь ты их поймать, распахни котомку и скажи: „Полезай сюда“ — и будет по-твоему». — «Спасибо, дедушка», — говорит солдат; взял котомку, попрощался со стариком и пошел своей дорогой.

Шел он немало и пришел к озеру, а на том озере плавали три диких гуся. «Попробую-ка я свою котомку», — думает солдат. Распахнул котомку и говорит: «Эй вы, дикие гуси, летите-ка сюда!» И только солдат эти слова вымолвил, как снялись гуси с озера и прилетели прямо в котомку. Солдат ее завязал, закинул за плечи и пошел дальше.

Шел он, шел и зашел в чужеземное государство, в неведомый город, и первым долгом — в трактир, перекусить чего-нибудь и отдохнуть с дороги. Сел за стол, подозвал хозяина и говорит: «Вот тебе тройка гусей. Этого гуся ты мне зажарь, этого на водку променяй, а этого себе за хлопоты возьми». Сидит солдат в трактире и угощается: выпьет рюмочку да гусем закусит. И вздумалось ему посмотреть в окно. А из окна был виден царский дворец. Смотрит солдат и дивится: выстроен дворец на славу, а ни в одном окне целого стекла нет — все перебиты. «Что за притча? — спрашивает солдат у хозяина. — Кто же это смел во дворце окна перебить?» И рассказал тут трактирщик солдату диковинную историю. «Построил, — говорит, — наш царь себе дворец, а жить в нем нельзя. Вот уже семь лет он стоит пустой: всех нечистая сила выгоняет. Каждую ночь собирается там чертовское сонмище: шумят, кричат, пляшут, в карты играют».

Солдат недолго стал раздумывать: развязал ранец, вынул оттуда запасной мундир, надел его, заслуженную медаль прицепил и явился к царю. «Ваше царское величество! — говорит. — Позвольте мне в вашем пустом дворце одну ночь переночевать». — «Что ты, служивый! — говорит ему царь. — Бог с тобой! Много смельчаков бралось ночевать в этом дворце, да никто жив не вернулся. Да ты знаешь ли, что во дворце творится?» — «Знаю все, ваше величество! Только ведь русский солдат в огне не горит, в воде не тонет. Служил я Богу и великому государю двадцать пять лет, в сраженьях бывал, турку бивал, да вот же жив остался; а то за одну ночь у тебя помру!» Сколько ни уговаривал царь солдата, тот все на своем стоит. «Ну, — говорит царь, — ступай с Богом, ночуй, если хочешь; я с тебя воли не снимаю».

Вечером пришел солдат во дворец и расположился в самой большой палате; снял с себя ранец и в уголок поставил, сумку с саблей на стенку повесил; сел за стол, рядом с собой котомку положил, набил трубочку — сидит да покуривает. Ровно в полночь загудело, завыло, поднялся во дворце шум и гам. Откуда ни возьмись, набежало чертей видимо-невидимо; скачут, свистят, кричат — оглушили солдата совсем. «А, и ты, служивый, здесь! — завопили черти, как увидали солдата. — Зачем пожаловал? Не хочешь ли с нами в карты поиграть?» — «Отчего не хотеть, — говорит солдат. — Только, чур, играть моими картами: вашим я не верю». Черти согласились. Вынул солдат свои карты и стал сдавать. Раз сыграли — солдат выиграл, в другой — опять солдат выиграл… Сколько ни ухитрялись черти, сколько ни плутовали, а все деньги спустили солдату. Забрал солдат целую кучу золота и говорит чертям: «Будет, что ли? Или отыгрываться хотите?» Черти порешили отыгрываться. «Постой, служивый! — кричат ему. — Есть у нас в запасе еще шестьдесят четвериков серебра да сорок четвериков золота». И приказал старшой черт, Дедушка Лысый, маленькому чертенку таскать сначала серебро. Сели опять играть — опять солдат обыгрывает. Чертенок таскал-таскал, все серебро перетаскал, умаялся и говорит старшому, Лысому Дедушке: «Дедушка! Больше нету». — «Таскай, пострел, золото!» Принялся чертенок за золото, перетаскал все мешки, целый угол завалил… И золото выиграл солдат. «Дедушка, больше нету!» — говорит чертенок старшому. «Играй в долг, после отдадим!» — кричат черти солдату. «Да в долг я и медного гроша вам не поверю», — говорит солдат. Жалко стало чертям своих денег, да и обидно, что солдату такое счастье привалило. Стали черти приступать к нему, да как заревут: «Разорвем его, братцы! Съедим его!» «Еще посмотрим, кто кого съест», — говорит солдат. Схватил он свою котомку, распахнул и спрашивает: «А это что?» «Котомка», — говорят черти. «А если котомка, — полезайте в нее!» Только вымолвил он эти слова, и полезли черти в котомку. Лезли-лезли, набились, как сельди в бочонок, пищат, давят друг друга. Когда все влезли, солдат завязал котомку покрепче и повесил на гвоздь, сам стал золото да серебро пересчитывать.

Поутру посылает царь своих людей: «Ступайте, проведайте, что с солдатом деется. Коли разорвала его нечистая сила, так приберите его косточки». Вошли царедворцы во дворец, смотрят — и глазам не верят: солдат по горницам похаживает да трубочку покуривает. «Здорово, служивый! Не чаяли тебя в живых видеть. Ну, как ночевал, как с чертями поладил?» — «Что черти! Вы посмотрите-ка лучше, какую уйму серебра да золота я у них выиграл!» Посмотрели царские люди и еще больше вздивовались, а солдат им наказывает: «Приведите, братцы, поживее двух кузнецов, да пусть наковальню и два молота захватят». Сказано — сделано. Пришли кузнецы с наковальнею и с молотами. «Ну-ка, — говорит солдат, — снимите эту котомку да приударьте ее по-кузнечному».

Стали кузнецы снимать котомку со стены и говорят промеж себя: «Ишь, какая тяжелая! Черти, что ли, в ней напиханы?» А черти откликаются: «Мы, батюшки! Мы, родимые!» Кузнецы поставили наковальню, положили на нее котомку, да как приударят по ней молотами по-кузнечному… Жутко пришлось чертям, невмоготу стало терпеть, и стали они вопить: «Смилуйся, служивый! Выпусти на вольный свет! Вовек тебя не забудем, а уж сюда больше ни ногой, всем закажем, за сто верст обегать будем!» «Стойте!» — говорит солдат кузнецам. Развязал он котомку: черти так и прыснули, повыскакивали все и без оглядки бросились бежать домой — в преисподнюю. А солдат — не промах: ухватил старшого черта, Дедушку Лысого, за ногу и говорит: «Постой, погоди, лысый черт, давай сперва мне расписку, что будешь мне верно служить». Нечего делать: уколол себе черт лапу и кровью написал расписку. Солдат спрятал расписку и отпустил черта, а сам пошел к царю.

«Молодец, служивый! — говорит царь солдату. — Спасибо тебе». «Рад стараться, ваше величество!» — отвечает солдат. Царь наградил его за службу и оставил жить при себе. И стал солдат жить-поживать без нужды и забот: всего у него вдоволь, денег куры не клюют, люди ему в пояс кланяются. Задумал он жениться: приискал себе невесту, сыграл свадьбу, а через год и сын у него родился. Раз приключилась мальчику хворь; много лекарей перебывало, много лекарств перепробовали, а все толку нет, только даром деньги солдат платил. Вспомнил тогда он, что черт, Дедушка Лысый, дал ему когда-то расписку на верную службу. Нашел он эту расписку и сказал: «А ну-ка, лысый черт, стань передо мной, как лист перед травой! Посмотрим, как ты слово свое сдержишь». А черт тут как тут. «Здравствуй, служба! Что твоей милости угодно?» — «Да вот что: сынишка у меня что-то прихворнул, так не возьмешься ли его вылечить?» — «Отчего не взяться. Первым долгом давай мне стакан». Солдат подал. Черт налил воды в стакан, поставил больному в головах и говорит солдату: «Поди-ка, посмотри на воду». Солдат смотрит в стакан, а черт его спрашивает: «Ну, что видишь?» — «Вижу, Смерть стоит». — «Где?» — «У сына в ногах». — «Ну, коли в ногах, так ладно: будет здоров, а кабы в головах стояла — непременно бы помер. Теперь возьми воды из стакана и брызни на больного». Солдат так и сделал, и мальчик выздоровел в ту же минуту. «Спасибо за науку», — сказал солдат и отдал черту расписку. «Теперь я лекарем буду, — говорит, — народ буду пользовать». И стал солдат лечить князей, бояр и простой народ; только посмотрит в стакан, сейчас же и узнает, кому помереть, кому выздороветь. Вошел солдат в великую славу: издалека к нему лечиться приезжали, а побогаче люди к себе на дом приглашали.

Раз случилось самому царю захворать. Он лекарей и звать не стал, а прямо послал за солдатом. Явился солдат, налил в стакан воды, поставил царю в головах и посмотрел. Плохо дело! Смерть в головах стоит. «Ваше величество! Никто вас не может вылечить. Самую малость вам жить осталось». Разгневался царь на эти слова. «Как так? Князей-бояр ты вылечивал, а меня, царя, не хочешь вылечить! Да разве я хуже их? Сейчас велю тебя казнить!» Стал солдат думать крепкую думу: как ему быть? И начал он просить Смерть: «Отдай ты царю мой век, а меня умори! Лучше мне помереть своей смертью, чем лютую казнь претерпеть». Смерть кивнула головой и стала в ногах у царя. Взял солдат воды, обрызнул царя — и тот выздоровел. Стал тогда солдат просить у Смерти: «Дай мне сроку хоть на три часа, только домой сходить, с женой, с сыном проститься». «Ступай», — говорит Смерть.

Пришел солдат домой, лег на кровать, а под голову свою котомку положил; лежит-полеживает да трубочку покуривает. Вдруг Смерть тут и есть. «Ну, служивый, — говорит, — прощайся скорее: всего три минуточки осталось тебе жить на белом свете». Солдат потянулся, достал из-под подушки котомку, распахнул ее и спрашивает: «А это что?» Поглядела Смерть и отвечает: «Котомка». «А коли котомка — полезай в нее!» Нечего делать: влезла Смерть в котомку. Солдат — куда хворь его девалась! — вскочил с кровати, завязал котомку крепко-накрепко, вскинул ее на плечи и пошел в дремучие леса. Забрался в самую непросветную глушь, куда и зверь не зарыскивал, и птица не залетывала, повесил котомку на осине, а сам воротился домой.

С той поры перестал народ помирать: родиться родятся люди, а не помирает никто. Много лет прошло, солдат все котомки со Смертью не снимает. Идет он раз по улице, а навстречу ему бредет старушка древняя-древняя: глазами ничего не видит, волосы повылезли, зубы повывалились, руки-ноги трясутся, в которую сторону ветер подует, в ту и валится. «Вишь, какая старая, — говорит солдат. — Давно пора помирать тебе, бабушка». — «Сама знаю, что пора, батюшка, — говорит старуха. — Я бы и рада на покой, да без Смерти земля не принимает. Как посадил ты Смерть в котомку, оставалось всего моего житья на белом свете один только час. Я было сначала и обрадовалась пожить подольше, да под старость — жизнь не на радость. И тебе, служивый, это — от Бога непрощаемый грех! Много душ на этом свете по твоей милости так же, как я, ни к чему мучаются». Вот солдат и стал думать: «Видно, придется мне Смерть на волю выпустить. Уж пускай уморит меня. И без того на мне грехов много».

Собрался солдат и пошел в дремучие леса. Подходит к осине и видит: висит котомка по-прежнему и качает ее ветром в разные стороны. «Здорово, Смерть! — говорит солдат. — Что ты, жива еще?» «Жива, батюшка», — отзывается Смерть чуть слышно из котомки. Снял солдат котомку, развязал и выпустил Смерть на волю. «Теперь, — говорит, — я в твоей воле: бери меня, коли хочешь!» Куда тебе! Бросилась Смерть бежать со всех ног, куда глаза глядят, кричит: «Пускай тебя кто хочет морит, а я не стану!» Только солдат ее и видел.

Воротился солдат домой и стал жить-поживать на белом свете. Жил-жил, даже надоело. Думалось, и конца не будет, да вот недавно полез, пьяный, в подвал за вином, свалился с крутой лестницы и сломал себе шею вовсе. Ну, без головы, как ни вертись, а жить нельзя. Тут его Смерти волей-неволей уж пришлось взять.

Золотой хлеб.

Жила-была старуха-вдова с дочкой. Хоть собой девушка была красавица писаная, зато горда, на богатство да на почести завистлива и безжалостна — точно бедности никогда ей и близко видеть не приходилось. Жили они с матерью в плохих достатках, а женихи у девушки из-за ее красоты не переводились. Только по нраву ей ни один не пришелся: этот собой нехорош, этот небогат, тот неумен, а тот и всем бы взял — да из мужицкого рода. Точно сама не крестьянка была.

Лежит раз ночью старуха, не спится ей. Смотрит: дочка чего-то так весело во сне улыбается. Наутро мать и спрашивает ее: «Что это ты, дочка, нынче во сне улыбалась? Видно, сон веселый видела?» А та ей: «Хороший, матушка, сон мне приснился: будто приехал к нам в медной карете чужестранный боярин, подарил мне серьги с самоцветными камнями и взял за себя замуж. А как в церкви мы с ним венчались, народ только и смотрел, что на образа да на меня». «Ох, много в тебе гордости, дочка!» — говорит старуха.

В самый тот день приехал свататься к девушке добрый молодец, богатого мельника сын, и говорит ей: «Хочешь, красавица, со мной жить, мой крестьянский хлеб есть?» А она ему: «Не за всякого боярина пойду, не то что за тебя, сиволапого!».

На другую ночь приснился девушке сон: будто приехал к ним чужеземный князь в серебряной карете, подарил ей драгоценное ожерелье да платье из серебряной парчи и взял за себя замуж. А в церкви народ будто больше на нее оборачивался, чем на образа смотрел.

И вправду, посватался за нее в тот же день молодой боярин. «Полюбилась мне, — говорит он старухе, — твоя дочка. Хочу, чтобы была моей женой». А девушка ему: «Меня князь с охотою замуж бы взял, да и то я еще подумаю».

На третье утро рассказала девушка матери, что снился ей сон: будто приехал к ним в золотой карете чужеземный королевич, подарил ей весь убор из золота с жемчугами да золотое платье и взял ее замуж. А в церкви будто народ все время только на нее и смотрел. «Ох, дитятко, — говорит старуха, — сколько в тебе гордости! Да и жемчуг во сне видеть — не к добру, к слезам».

Только успела это старуха вымолвить, подъезжают к их избушке три кареты: одна золотая — шестериком, другая серебряная — четвериком, а третья медная — парою вороных коней запряжена. Из карет вышел чужеземный молодой королевич с двумя своими боярами и вошел в избушку. «Здравствуй, девица! — говорит королевич. — И до меня дошла весть о твоей красоте. Хочешь выйти за меня замуж, со мною в моем королевстве жить, мой королевский золотой хлеб есть?» И подал девице весь убор из дорогих камней и платье золотой парчи. Хотела было мать спросить жениха: из какого государства он королевич и почему он свой хлеб золотым называет, — дочка ей и слова вымолвить не дала. «Согласна, — говорит, — за тебя замуж выйти и твой хлеб есть, какой он ни на есть!» Села с королевичем в золотую карету, — даже у матери благословенья не попросила, не простилась со старухой, — и поехали.

Подхватили карету вороные кони, помчали — только пыль столбом. Ничего кругом не видно, тьма кромешная… И чудится девице: будто карета куда-то все вниз да вниз спускается, а кругом будто огоньки малые мелькают. «Куда это мы, суженый?» — спрашивает она жениха. А тот смеется: «Не бойся, — говорит, — сейчас приедем». Остановилась карета на широкой поляне, вышла девица и видит: стоит перед ней дворец — весь из чистого золота, с серебряной крышей, в окошках, вместо стекол, камни самоцветные вставлены — как жар горят, все вокруг освещают… А кругом будто костры пылают, котлы кипят, стон, крик слышится.

Вошла девица с женихом в золотые палаты. Посреди большой залы стол накрыт, на нем золотые блюда с крышками наставлены. «Садись, красавица, — говорит жених, — моего хлеба-соли отведай». Сели за стол. Блюда сами открываются, одно за одним к ним пододвигаются. Смотрит девица: на одном блюде все золото, на другом серебро кусками, на третьем камни самоцветные насыпаны. А жених ее — уж не красавец королевич: у него рога выросли, весь он шерстью оброс, ноги конские, на руках когти железные, и ест он золото, как хлеб, самоцветными каменьями закусывает, на девицу поглядывает да усмехается… Поняла она тут, что к самому нечистому она в ад попала и взмолилась. «Выпусти меня, — говорит, — на белый свет, не хочу я золота, дай кусок простого черного хлеба, не то я с голоду умру». А тот ей: «Другого у нас хлеба здесь нет, сама ты захотела со мной жить, мой золотой хлеб есть. С голоду тебе умереть нельзя: у нас здесь не умирают; будешь ты со мною жить и вечно о простом людском хлебе мучиться. А выпускать тебя на вольный белый свет я буду в год два раза на два часа: перед великими людскими праздниками, чтобы ты не забыла, как люди живут, многого не желают, разговенью радуются».

И живет с той поры девица у нечистого — только на золото да на самоцветные камни смотрит да муки грешников слышит. Выпускает он ее на вольный белый свет лишь в ночь под Рождество да под Светлый Праздник, и ходит она по земле каждый раз два часа, у православных под окнами стучится, куска черного хлеба Христовым именем просит. А прочее время у нее нет ничего, кроме золота, — чего ей пуще всего на свете хотелось, и нет к ней жалости, которой у нее самой на земле ни к кому не было.

Медведь и старуха.

Взбрело на ум ни с того ни с сего вздорной старухе медвежьего мясца поесть. Пристала она к старику неотвязно: вынь да положь ей медвежьего мяса. «Да откуда я тебе его возьму, — говорит ей старик, — что я, охотник, что ли? Ни ружья у меня нету, ни собаки, ни рогатины. Пойду на медведя с топором — ведь он меня съест». А старуха все свое: «Ступай за медвежьим мясом; хуже будет, как я тебе ухватом голову проломлю!» Что с ней станешь делать; собрался старик, заткнул за пояс топор и пошел в лес.

Ходил-ходил, бродил-бродил, глядь — а под деревом здоровенный медведище спит, лапы в стороны раскинул, храпит на весь лес. Подкрался старик из-за куста, тяп — и отрубил ему заднюю лапу. Как заревет медведь!.. А старик бросил с перепугу топор, схватил медвежью лапу в охапку — и давай Бог ноги.

Прибежал старик домой, отдал лапу старухе и забился сам на печь, сидит: жалко ему медведя. А старуха ободрала с лапы шкуру, сощипала со шкуры шерсть, растопила печку и поставила мясо вариться, а сама села на медвежью кожу и прядет шерстку.

Ревел-ревел медведь в лесу, видит, делать нечего: лапы не воротишь. Сделал себе деревянную ногу да костыль и бредет-ковыляет по лесу.

Пришла ночь. Старик давно уж заснул на печке, а старуха все сидит, прядет медвежью шерстку да ждет, когда лапа уварится. Вдруг слышит она: кто-то идет по улице, деревяшкой поскрипывает, клюкой постукивает. Взглянула старуха в оконце, да так и обмерла со страху: идет к избе медведь, клюкою подпирается. Подошел медведь под окошко и заревел:

Невзвидела свету старуха; потушила огонь, открыла подполье, да скорей туда и спряталась — сидит там ни жива, ни мертва. А медведь уж в сенцы ввалился, деревяшкой постукивает, дверь с петель сворачивает… Вломился в избу, шагнул в темноте, да и бултых в подполье к старухе.

Медведь рычит, старуха кричит… Проснулся старик и бросился на село, поскорее народ скликать. Пока добудился, пока собрались люди; вошли в избу, смотрят, а медведь-то в подполе уж старухины косточки догладывает. Ну, Мишку убили, а старуху не воскресишь! Да не очень о ней и жалели.

Горшеня.

Вез мужик на базар горшки продавать, и нагоняет его великий государь Петр Алексеевич. Придержал государь коня и говорит: «Здорово, горшеня! Мир по дороге». «И тебе, боярин, много лет здравствовать!» Не признал мужик государя, потому что и видеть-то его не приходилось да и ездил царь Петр Алексеевич часто один без свиты, в простом платье — правду на Руси да добрых слуг себе сыскивать.

«Хорошо ли, горшенюшка, торгуешь?» — спрашивает мужика государь. «Да, слава Богу, боярин: иной год рублей сорок пользы остается». — «Куда же ты столько денег деваешь?» — «Десять рублей — в подать вношу, десять долгу плачу, десять взаймы даю, да десять в окно кидаю». — «Что-то, горшеня, непонятно». — «Правду-то, боярин, не всякому понять. А ты смекни-ка: долг платить — отца с матерью кормить, взаймы давать — сына воспитывать, за окно кидать — дочь для чужой семьи растить». — «Так, горшенюшка, так!» — «Вот и живу, боярин; год-то прошел — смотришь: без худа и остался». — «Без какого худа?» — «Эх, боярин! В худе живете, а худа не видите: уж что есть на свете хуже денег? Из-за них все друг другу завидуют, бранятся, один другого грабит, убивает. Завелась у убогого нищего в котомке медная денежка — смотри, и на ту чей-нибудь глаз зарится». — «Не обидел Бог тебя, горшенюшка, разумом! А видал ли когда того, кому четвертую-то часть пользы отдаешь?» — «Нет, боярин, где уж нам в царевы ясные очи глядеть; не приводилось государя видеть». — «Так ты, горшенюшка, пожалуй, встретишь царя — не узнаешь да и опростоволосишься». — «Как не узнать, боярин: перед царем-то, ведь, всякий с дороги сходит, с телеги слезает да шапку снимает».

Как раз на тот случай попадается им навстречу боярский обоз. Заприметили царя, узнали — сейчас долой с дороги, слезли с лошадей, вышли боярин с боярыней из кареты, слуги из повозок, поснимали шапки, стоят и кланяются. «Ну, что, горшенюшка, понял?» — спрашивает государь мужика. «Понял, боярин: либо ты — государь, либо — я. Оба мы не пешие и в шапках, а все перед нами шапки ломают да с дороги сходят». Засмеялся великий государь Петр Алексеевич мужиковой увертке, а тот слез с телеги, поклонился царю земно и говорит: «Прости, надежа государь: не признал я тебя с первого разу». — «Бог простит, горшенюшка».

Поехали дальше — горшеня около телеги идет, а царь рядом едет. «Есть тут в вашей стороне, — говорит царь, — монастырь, что Беспечальным зовут, а в том монастыре будто бы игумен уж больно умный». — «Как этому монастырю, государь, Беспечальным не зваться: земли у него много, леса, пашни, рыбные ловли — всего вволю; сколько сел да деревень к нему приписано, и работают теперь крестьяне на монастырь, как крепостные. А по правде-то, государь, мужики эти твои царские вольные испокон веков были. Да и впрямь хитер-умен нынешний игумен: отсудил их монастырю, не пожалел денег подьячим да судьям неправедным». — «Правду ли, мужик, говоришь? — строго спрашивает государь. — Не по злобе ли? Смотри: у меня ложному доносчику первый кнут». — «Правду истинную, как перед Богом, так и перед тобою, великий государь». — «Ну, прощай, умный горшеня! — говорит царь. — Поеду я теперь в этот Беспечальный монастырь, посмотрю на игумена. Коли и вправду умен, а не хитер только, хоть и виноват — помилую. Мне умные люди надобны». Хлестнул государь коня и поехал шибко от горшени.

Ехал он долго ли, коротко ли — подъезжает к монастырю. А монастырь был старинный и стоял в глухом бору. У ворот сидел старый-престарый привратник; увидал государя, встал и кланяется. Приказал царь позвать сейчас же игумена перед свои светлые очи и говорит ему: «Слышал я, отец, что больно ты умен да с подьячими ласков.

Загадаю я тебе три загадки. Коли отгадаешь, так не поставлю тебе в вину, что ты неправдою к монастырю моих государственных вольных мужиков приписал, хоть и отберу их: не след монахам чужим трудом жить. А не отгадаешь — не помилую!.. Вот тебе загадки: первая: сколько звезд в небе? Вторая: чего я, русский царь, стою? И третья: что я думаю? Даю тебе сроку до завтрашнего дня. Теперь поеду я в город, разберу, что с тобою подьячие напутали, а буду назад ворочаться — будешь ты мне и ответ держать». Хлестнул царь коня и уехал, а игумен остался у ворот ни жив, ни мертв со страху.

По сказанному, как по писанному, разобрал государь в городе все дело: плутов судей да подьячих, что совесть и присягу продавали, не помиловал и поехал обратно. А горшеня между тем продал на базаре свой товар с барышком и думает: «Что-то теперь в нашем монастыре делается? Не заехать ли отца игумена утешить: грозен, мол, царь, да милостив Бог!» И поехал.

Приезжает горшеня в Беспечальный монастырь и видит в монастыре печаль великую: сидит игумен с братиею, над царевыми загадками думают — ничего придумать не могут. «Что, отец игумен, не весел, голову повесил?» — спрашивает мужик. И рассказал ему игумен свое горе. Подумал горшеня и говорит: «А ведь загадки-то эти я разгадаю». Стал его игумен просить-молить, чтобы горю пособил. Горшеня отказывается: «Боюсь, — говорит, — впутываться: это дело государево; твой, ведь, разум царь пытает, а не мой». Посулил ему игумен за помощь сто рублей, сейчас и деньги принес — все серебряными рублевиками, — насильно в руки сует. Поглядел мужик на деньги, еще подумал и говорит: «Ну, ладно, выручу я тебя. Ложись теперь спать: утро вечера мудренее. А завтра, как приедет государь, одену я твое игуменское платье и выйду к нему за тебя». Игумен и рад — боится царю на глаза показаться.

Приехал на другой день государь к монастырю сумрачный, зовет игумена перед свои грозные очи. А вышел-то к нему горшеня. Не узнал царь его в монашеском одеянии и спрашивает: «Ну что, разгадал, старик, мои загадки?» — «Разгадал, государь. Первая твоя загадка: сколько звезд на небе? Столько их государь, сколько вот в этом возу маковых зерен, да еще в Большой Медведице — семь звезд».

А около ворот стоял воз с маком — привезли его в монастырь на мельницу: масло из мака жать.

«Неправда это!» — говорит царь. «А вот проверь-перечти, государь, так точно выйдет… Вторая твоя загадка: чего ты стоишь?.. Иисуса Христа, Царя нашего Небесного, жиды в тридцать сребренников, говорят, оценили. Ну, по этому судя, за тебя, за земного царя, все-таки больше двадцати девяти нельзя дать».

Улыбнулся царь: «Ловко сказано! Недаром тебя, игумен, умным величают».

«А третья твоя загадка, — говорит горшеня: — что ты, государь, думаешь? Думаешь ты, государь, что я — игумен, ан нет: я тот самый горшеня, с которым ты вчера дорогою ехал».

Узнал его царь и рассмеялся: «Ну и ловок ты, горшеня! А все-таки не хвалю тебя: не след тебе не в свое дело соваться». — «И сам я так думал, государь, — говорит мужик, — да твое же царское лицо меня с пути сбило». — «Как так?» — «Да вот как, государь!» И вынул горшеня из кармана сто рублей, что ему игумен дал. А на рублевиках-то ведь царский портрет выбит.

«Ну, Бог с тобой, — говорит государь, — ради твоего ума и с тебя не взыщу и игумена помилую. Умел ты, горшенюшка, ловко ответ держать, умей хорошо и дело делать. Собирайся и явись ко мне в столицу. Посажу я тебя с хитрыми иноземными послами речь вести, нашу царскую пользу блюсти».

Так-то стал жить горшеня в столице, верно царскую службу править… И дослужился до больших чинов.

Хитрая наука.

Жили-были дед да баба, а у них был сын. Старику очень хотелось отдать сына в науку, чтоб смолоду был родителям на утеху, под старость на успокоение, а по смерти на помин души. Да что станешь делать, коли достатку нет? Водил старик сына по городам, по селам: авось возьмет кто в ученье. Нет, никто не берется учить даром. Воротился старик домой, потужили они со старухой, погоревали о своей бедности и повели опять сына в город. Только подошли они к городу, попадается им навстречу горбатый старик в боярском платье и спрашивает: «Что, старичок, пригорюнился?» — «Как мне не пригорюниться, — говорит дед, — водил, водил сына, никто задаром не берет в науку, а денег нет, платить нечем». — «Да отдай его мне: я в три года выучу его всяким хитростям. А через три года, в этот самый день и час, приходи за сыном. Да смотри: если не просрочишь, придешь вовремя и узнаешь сына — возьмешь его назад; а если просрочишь или не узнаешь — то оставаться ему у меня». Дед так обрадовался, что и не спросил, кто такой встречный, где живет, чему будет учить сына?

А встречный-то был колдун.

Вот прошли три года. Старик и думать забыл: в какой день и час отдал сына в науку. А сын за день до срока прилетел к нему малой пташкою, ударился о завалинку и вошел в избу добрым мо́лодцем. Поклонился отцу и говорит: «Батюшка! Завтра сравняется моему ученью три года; не замешкайся, приходи за мною». — «Сынок мой милый! Ишь ты, научился птицей обертываться! Как мне тебя узнать?» — «А я научу. У хозяина не один я в науке, кроме меня у него одиннадцать добрых молодцев. Те навсегда при нем остались, потому что родители не сумели их признать. Если и ты меня не признаешь, то я останусь у хозяина двенадцатым. Завтра, как придешь ты за мною, хозяин выпустит нас всех белыми голубями: перо в перо, хвост в хвост, голова в голову — все ровны. Вот ты и смотри: все высоко станут летать, а я нет-нет да и возьму повыше всех. После выведет он двенадцать коней — все одной масти, гривы на одну сторону, во всех статьях ровны. Как станешь ты проходить мимо тех коней, хорошенько примечай: все будут смирно стоять, а я нет-нет, да и топну правой ногой. Наконец выйдут к тебе двенадцать добрых молодцов — рост в рост, волос в волос, голос в голос, все на одно лицо и одежей ровны. Как станешь проходить мимо тех молодцов, хорошенько вглядывайся: на правую щеку ко мне нет-нет да и сядет малая мушка. То тебе примета верная». Распростился молодец с отцом, ударился о завалинку, обернулся птичкою и улетел назад к хозяину.

Поутру дед встал, собрался и пошел за сыном. Приходит к колдуну. «Ну, старик, — говорит колдун, — выучил я твоего сына всяким хитростям. Только если не узнаешь его, оставаться ему при мне на веки вечные!» Выпустил колдун двенадцать голубей: «Узнавай, старик, своего!» — «Мудрено узнать: ишь, все ровны». Стали голуби летать, а один все повыше других забирает. Старик заприметил его и говорит: «Надо быть, это мой». «Узнал, дедушка!» — отвечает колдун. Потом вывел колдун двенадцать коней. Стал дед ходить вокруг тех коней да приглядываться. Топнул один конь правой ногой; старик сейчас же на него показал и говорит: «Надо быть, это мой». «Узнал, дедушка», — отвечает колдун. Наконец явились двенадцать добрых молодцев — рост в рост, волос в волос, голос в голос, все на одно лицо и одежой ровны. Дед раз прошел мимо тех молодцов — ничего не заприметил, в другой раз — прошел — тоже ничего, а как проходил в третий раз, увидал у одного молодца на правой щеке малую мушку и говорит: «Надо быть, это мой». «Узнал, узнал, дедушка, — сказал колдун. — Только не своим ты умом дошел, а сын тебя научил, меня, колдуна, перехитрил».

Взял старик сына и пошел с ним домой. На ту пору скачут охотники, гонят красного зверя, лисицу. «Батюшка, — говорит сын, — я обернусь борзой собакой и схвачу лисицу. Как наедут охотники и станут отбивать зверя, скажи им: „Господа охотники! У меня свой пес, я тем свою голову кормлю“. Захотят охотники меня купить и будут давать тебе хорошие деньги. Ты меня и продай. Только ошейника с веревкой ни за что не отдавай». Тотчас обернулся он борзой собакой, погнался за лисой и схватил ее. Наехали охотники. «Ах ты, старый! — кричат. — Зачем пришел сюда нашу охоту перенимать?» — «Господа охотники! У меня свой пес, я тем голову свою кормлю». — «Продай его нам». — «Купите». — «Сколько хочешь?» — «Сто рублей». Охотники и торговаться не стали, заплатили ему сто рублей и берут себе собаку, а старик снимает с нее ошейник и веревку. «Что ж ты веревку тащишь?» — «И-и, кормильцы! Мое дело дорожное: оборвется на лаптях оборка — навязать пригодится». «Ну, ладно, возьми себе!» — сказали охотники, накинули на собаку свою привязь и ударили по лошадям. Ехали-ехали, глядь — бежит лисица; пустили они за ней своих собак; те гоняли-гоняли, никак догнать не могли. Вот и говорит один охотник: «Пустимте, братцы, новую собаку». Пустили — да только и видели: лиса — в одну сторону, а собака в другую… Нагнала старика, ударилась о сырую землю и сделалась молодцем по-прежнему.

Пошел старик с сыном дальше. Подходит к озеру; охотники стреляют гусей, лебедей, серых уток. Летит стая гусиная, и говорит сын отцу: «Батюшка, я обернусь ясным соколом и стану хватать-побивать гусей; придут к тебе охотники, начнут приставать, ты им скажи: „У меня свой сокол есть, я тем голову свою кормлю!“ Будут они торговать сокола — ты птицу продай, а путцев ни за что не отдавай!» Обернулся молодец ясным соколом, поднялся выше стада гусиного и стал гусей хватать-побивать да на землю кидать. Старик едва в кучу собирать поспевает. Как увидали охотники такую добычу, прибежали к старику. «Ах ты, старый! Зачем пришел сюда нашу охоту перенимать?» — «Господа охотники! У меня свой сокол есть, я тем свою голову кормлю». — «Не продашь ли сокола?» — «Отчего не продать, купите!» — «А дорого?» — «Два ста рублей». Охотники заплатили деньги и берут себе сокола, а старик путцы снимает. «Что ж ты путцы снимаешь, аль жалко?» — «И-и, кормильцы, мое дело дорожное: оборвется на лаптишках оборка — навязать пригодится». Охотники не стали спорить и пошли отыскивать дичь. Долго ли, коротко ли — летит стадо гусиное. «Пустимте, братцы, сокола!» Пустили — да только и видели. Сокол поднялся повыше стада гусиного и полетел вслед за стариком; нагнал его, ударился о сырую землю и сделался молодцем по-прежнему. Воротились они домой и зажили себе припеваючи.

В воскресенье говорит сын отцу: «Батюшка, я обернусь нынче конем. Веди ты меня на торг, только смотри: коня продай, а уздечки не моги продавать, не то домой не ворочусь». Ударился молодец о сырую землю, сделался славным конем, и повел его дед на базар продавать. Обступили старика торговые люди, все барышники: тот дает дорого, другой дает дорого, а колдун тут же явился и дает дороже всех. Старик не признал его и продал ему сына, а уздечки не отдает. «Как же я поведу коня? — говорит колдун. — Дай хоть до двора довести, а там, пожалуй, бери уздечку: она мне не в корысть». Тут все барышники на старика накинулись: «Так не водится: продал коня — продал и уздечку». Нечего делать — отдал старик уздечку. Колдун привел коня к себе на двор, поставил в конюшню, крепко привязал к кольцу и высоко притянул ему голову. Стоит конь на одних задних ногах, передние до земли не достают.

«Ну, дочка, — говорит колдун, ведь я купил нашего хитреца». — «Где же он, батюшка?» — «На конюшне стоит».

Дочь пришла посмотреть. Жалко ей стало доброго молодца захотела она подлинней отпустить повод, стала распутывать, а конь, как затряс головой, сбросил с себя узду, вырвался и побежал в чистое поле. Дочь к отцу кинулась: «Батюшка! Что я наделала! Ведь конь-то убежал». Колдун ударился о сырую землю, обернулся серым волком и пустился в погоню… Вот близко, вот нагонит! Конь прибежал к реке, ударился о землю, обернулся ершом — и бултых в воду. А волк за ним щукою. Ерш плыл-плыл водою, добрался к плотам, где красные девицы белье полоскали, перекинулся золотым колечком и подкатился к купеческой дочери прямо под руку. Купеческая дочь увидала колечко, подхватила и на пальчик надела. А колдун сделался по-прежнему человеком и пристает к ней: «Отдай мое золотое колечко!» «Бери», — говорит красная девица и бросила кольцо наземь. Как ударилось оно — в ту минуту рассыпалось мелким жемчугом. А колдун обернулся петухом и бросился клевать жемчужные зерна. Пока он клевал, одно зерно перекинулось ястребом. Взвился ястреб кверху, ударил с налету и убил петуха на смерть. После того обернулся ястреб добрым молодцем.

Полюбился он купеческой дочери, и она ему полюбилась; женился он на ней, и зажили они вдвоем весело да счастливо.

Лубок.

Много тому лет жил-был один мельник. Семья у него не велика — сам четверт: жена, сын маленький, да отец, старик старенький. Выходит, надо кормить четыре рта, а добытчик один. Дед какой работник: руки-ноги ослабли, весь в дугу согнулся; задаром только хлеб ест. Заела мельника лихая нужда, бился-бился бедняк — все самому куска не хватает. И задумал он отвязаться от старика-отца. Время было зимнее. Достал раз он длинный большой лубок и говорит отцу: — «Ну, батюшка, пойдем. Будет тебе на свете маяться, чужой век заедать. И тебе станет легче, а нам без тебя вдвое». Понял дед, к чему сын речь ведет, молчит да плачет, горькими слезами заливается. Взял мельник сынишку с собой и повели они деда. Привели к глубокому оврагу, посадил мужик отца в лубок и спустил вниз. «Прощай, батюшка, не поминай нас лихом». Хотел было уж идти, домой, а сынишка дергает его за рукав и говорит: «Тятя, а тятя, возьми лубок-то с собой». — «А на что он мне?» — «Пригодится, тятя, возьми; когда ты таким стареньким будешь, как дедушка, посажу тебя в него и вниз скачу». Схватился мельник за голову: «Эх, видно, окаянный меня попутал!» Бросился он в овраг, вытащил старика, попросил у него прощенья и повел домой.

С той поры стал мужик кормить и покоить старика-отца до самой смерти.

Про жену супротивницу.

Была у мужика жена, да такая-то злая и спорщица, что мужу с ней иной раз чистая беда: что муж ни скажет, она ему все напротив, все назло. Раз нарочно захотел он над ней подшутить и говорит: «Жена, а жена! Ты смотри, сегодня пирогов не пеки». — «А вот-таки и напеку!» — «Ну, коли напечешь, так в поле мне их не носи». — «А вот-таки напеку и принесу». — «Коли понесешь, так хоть через мост не ходи». — «Вот нарочно пойду». — «Ну, коли пойдешь, так камней за пазуху не клади». — «А вот-таки и наложу». — «Наложишь, так смотри: не смей с моста в воду прыгать». — «А вот-таки, назло тебе прыгну!» И прыгнула баба с моста мужу назло и утонула бы, если б он ее не вытащил.

Сидит раз жена под окном, глядь: по улице гуси идут. «Смотри-ка, — говорит она мужу, — какие наши гуси-то славные!» А у них и гусей вовсе не было. «Какие это наши гуси, — говорит муж, — ^; это барские!» — «Ан, наши!» — «Нет, барские». — «Ан, наши, наши! Это ты мне нарочно, назло. Коли так — не хочу с тобой жить: умру сейчас». Упала баба со злости на пол и кричит: «Помираю!» — «Да полно, жена, перестань!» — «А чьи гуси?» —= «Барские!» — «Ну, коли так, совсем помираю, умерла уж, клади меня на стол, готовь гроб!» Любопытно стало мужу: до чего женино упорство дойдет. Положил он ее на стол, сколотил из досок ящик, принес его и говорит: «Ну, жена, вот и гроб готов». — «А чьи гуси?» — «Барские!» — «Клади меня в гроб!» Положил ее муж в ящик и говорит: «Ну, жена, вот ты и в гробу; сейчас крышку наложу!» — «А чьи гуси?» — «Барские». — «Заколачивай гроб!» Положил муж крышку, забил пару гвоздиков. «И гроб забил, — говорит, — хоронить везти надо». — «А чьи гуси?» — «Барские». — «Вези, коли так, на кладбище!» Поставил муж ящик на телегу и привез на глинище, к ямам, где глину копают. «Ну, жена, вот и могила готова; сейчас опускать буду». — «А чьи гуси?» — «Барские». — «Опускай!» Спустил муж ящик в яму, наклонился над ней. «Прощай, жена, — говорит, — не поминай лихом, сейчас засыпать начну». А та чуть шепчет: «Чьи гуси?» — «Барские». — «Засыпай!» Накидал муж на ящик лопат десять глины. «Дай, — думает, — проучу жену хорошенько». Оставил ее в яме и уехал домой.

Пришла ночь темная, холодная, завыли волки в соседнем лесу. Лежит вздорная баба в яме, ознобом ее и со страху, и от холода пробирает, а она все злится да шепчет: «Вот-таки не поддамся. Сказала: мои гуси — стало быть мои!».

И вправду, пожалуй, замерзла бы баба, кабы муж не вернулся и не вытащил ее из ямы.

Идут они раз лесом, увидал муж куст малины и говорит: «Чур, жена: моя малина, я ее первый увидал». «Нет, врешь, я!» Бросилась баба к малине, вскочила в куст — а за ним-то было бездонное провалище, где черти жили, — и ввалилась в преисподнюю.

Что мужику делать? Пришел домой — дети пищат, кричат, есть просят. Он и корову дои, он и кашу вари, он и рубахи стирай да и ночь не спи — малолеток качай! Стал мужик собирать обрывки да веревки, от лаптей оборки, связал канат длинный-предлинный, пришел к яме, куда жена провалилась, спустил туда конец да потряхивает — не ухватится ли за него баба. И мудреное дело: на веревке что-то потяжелело. Вытащил веревку — глядь, а за конец маленький чертенок прицепился, вершков шести, да весь в шерсти, и пищит: «Кидай, дяденька, опять поскорее конец: там наш старшой, Лысый Дедушка, дожидается.

Как ввалилась к нам твоя баба, так всех нас избила, изругала, а дедушку за бороду вовсе затаскала». — «Ишь ты, окаяшка! Больно мне нужно вашего старшого выручать; туда ему и дорога». Повалился чертенок мужику в ноги: «Выручай, родимый, дедушку: без него мы все пропадем».

Подумал мужик и говорит: «Ну, ладно, я это дело сейчас оборудую». Кинул в провалище конец веревки, наклонился и кричит туда: «Жена, а жена!» — «Чего тебе?» — «Я в яму веревку спустил; ты, смотри, к ней не подходи!» — «Ан подойду». — «А подойдешь, так за конец не хватайся!» — «Вот и ухвачусь». — «А коли ухватишься, смотри: не смей Дедушку Лысого за бороду хватать да с собой наверх тащить». — «Вот-таки ухвачу и вытащу!» Стал мужик тянуть кверху веревку, чертенок ему помогает, а за конец баба уцепилась и Дедушку Лысого за бороду тащит.

Вытащил мужик их наверх и говорит: «Пусти, жена, Лысого Дедушку». — «Ан не пущу!» — «Ну так по крайности, не бей его по лысине». — «Вот назло тебе, бить буду!» — и давай старшого черта по затылку потчевать да за бороду из стороны в сторону мочалить. Кричит, вопит Лысый Дедушка, рвется — не тут-то было. «Ну, будет с тебя, — говорит мужик, — не скоро забудешь», — да как крикнет: «Лупи его, жена, бей его, окаянного, не останавливайся!» — «А вот и брошу бить, перестану!» — «Смотри хоть бороду-то не выпускай да домой не уходи».

Отпустила баба Лысого Дедушку и пошла домой.

«Ну что же, Лысый, какая мне от тебя награда будет?» — спрашивает мужик. «А вот какая: станем мы вот с этим малышом, с Анчуткой Беспамятным, в богатые дома забираться, хозяевам покоя не давать, а ты объяви себя чертогоном и подряжайся за хорошие деньги нас из дома выгонять. Как придешь в дом, сейчас крикни: „Шилды-будылды-начеки-чекалды! Брысь!“ — мы и уйдем, а ты деньги получишь. Только смотри: из одного дома выгоняй, из другого выгоняй, а из третьего уж не моги, не то самому тебе плохо придется».

Пошел мужик домой. Только, долго ли, коротко ли, стал народ говорить, что у богатого купца-подрядчика в новом доме нечисто: шум, гам, вонь нестерпимая, в трубах точно волки воют, из печей кирпичи летят, с полок и со столов все на пол валится, а от чего — неизвестно. Собрался мужик, пришел к купцу и говорит: «Дорого, небось, тебе, твое степенство, новый дом стоил?» — «Эх, и не говори, земляк! Пятьдесят тысяч на него убил, а жить нельзя». — «Давай тысячу, я тебе всю эту пакость переведу». Ударили по рукам при свидетелях, вошел мужик в главную горницу да как крикнет: «Шилды-будылды-начеки-чекалды! Брысь!» Только чертей в доме и слышали: все затихло, точно ничего и не было. Отдал купец мужику тысячу рублей, и зажил мужик припеваючи.

Прошло сколько-то времени, опять та же история у одного богатого барина в хоромах. Нет житья барину, хоть бросай новый дом. И его мужик за три тысячи выручил — прогнал Дедушку Лысого с Анчуткой. Зажил мужик лучше прежнего, завел батраков и батрачек, себе поддевку новую сшил и сапоги со сборками, жене платье шелковое, каждый день чай в накладку пьет — не житье, а масленица.

Только вдруг присылают к нему из города от князя, чтобы сейчас к князю чертогон явился и княжеские хоромы от чертей освободил. Вон куда Дедушка Лысый с Анчуткой забрались! И заколобродили они там во всю ивановскую: ни днем, ни ночью минуты покоя княжеской семье не дают, такой шум-гам, безобразие подняли, что народ по улице идет — останавливается.

А мужик помнит зарок Дедушки Лысого — не идет, перед посланным отказывается: «Какой я, ваше благородие, чертогон! Это про меня напраслина. Чертей-то, небось, всегда бабы гоняют, это их дело». Только княжеский посланный мужику не поверил, ухватил его за ворот, кинул в повозку и привез к князю. Обещает мужику князь десять тысяч дать, коли освободит он хоромы от чертовского безобразия, а коли не освободит, обещает туда угнать, куда и Макар, телят не гонял. Подумал мужик и говорит: «Дозвольте мне, ваше сиятельство, подумать — тут дело страшное: зарок положон».

На другое утро разорвал мужик на себе одежу, волосы растрепал, бороду всклочил, рожу всю расцарапал — и бежит к княжескому дворцу. А там шум-гам, безобразие идет от чертей неописанное. Как вскочит мужик во дворец в таком виде да как заорет благим матом: «Батюшки, родимые! Беги, честной народ, злая баба пришла!» Только чертей и слышали — так пыль по дороге от них и закурилась…

Дал князь мужику за его службу, как обещал, десять тысяч рублей. Сейчас мужик пошел в лучшую лавку, где платьем торгуют, оделся во всю барскую одежу, сбрил у цирульника себе бороду, купил рысака, дрожки беговые с полной сбруей, сел и едет домой барином.

Стал переезжать через мост, глядь — а навстречу ему жена идет. «Здорово, жена! Погляди-ка: каков я. Хорошо бороду обрил?» — «И то обстриг». — «Какое обстриг: вовсе брито». — «Ан, врешь: стрижено». — «Да не стрижено, а брито». — «Нет, стрижено!» — «Верно, говорю тебе: брито, хоть попробуй». — «Ан, стрижено! Хочу, чтобы стрижено было, а то сейчас с моста в воду кинусь!» — «Да, Бог с тобой, жена, ты погляди: ведь брито!» Бултых баба с моста в воду, мужу назло; тонет, а сама из воды руку высунула и двумя пальцами точно стрижет — дескать, стрижено!

Соскочил мужик с дрожек, лошадь бросил и бежит берегом вверх по реке. Встречаются ему люди: «Куда, земляк, бежишь?» — «Ах, братцы, беда! Жена с моста в реку свалилась». — «Так куда же ты? Ее, небось, водой вниз потащило». — «Нет, люди добрые, — говорит мужик, — моя жена всему наперекор шла, надо ее против воды искать!».

Искали бабу, искали — и на воде, и против воды — не нашли. Так она и утонула.

Мена.

Нашел старик у себя на дворе горошину. «Сыпь, — говорит, — старуха, горошину в печь, высуши, истолки, киселя навари, разлей в блюда. Пойду я к царю, понесу ему в поклон блюдо киселя — не пожалует ли нас царь чем-нибудь ради нашей бедности».

Снес старик царю блюдо киселя и пожаловал ему царь четверик золота.

Взвалил он мешок с золотом на плечи и идет домой; шел-шел, уморился, чуть тащится. Вдруг навстречу ему парень, верхом едет. «Здорово, дедушка! Откуда Бог несет?» — «Ходил к царю, носил в поклон блюдо киселя». — «А чем тебя царь пожаловал?» — «Четвериком золота». — «Эка, как устал-то ты дедушка, мешок тащивши! Променяй твое золото на моего коня. Сядешь на него — не увидишь как до дому доедешь, а я помоложе тебя: как-нибудь с мешком управлюсь». Подумал-подумал старик — и променял четверик золота на коня.

Едет старик: трюх-трюх, трясет его верхом, всю поясницу разломило: всю душу вымотало. А тут еще на грех как споткнется под ним конь — полетел старик кверх ногами, шлепнулся кулем на землю и лежит. По дороге гнал пастух корову, подошел к старику и спрашивает: «Что ты, дедушка, посередь дороги развалился? Лег бы отдыхать к сторонке». А старик ему: «Ходил я, родимый, к царю, носил в поклон блюдо киселя, пожаловал мне царь четверик золота; я золото на коня променял, да либо конь не по мне, либо я не по коню — вот теперь и лежу». Поднял старика пастух и говорит: «Куда уж тебе, дедушка, такой борзый конь! Променяй-ка его мне на мою корову». Подумал-подумал старик и променял своего коня на корову.

Идет дальше, вдруг навстречу ему мужик, овцу гонит: «Здорово, дедушка! Откуда Бог несет?» Рассказал ему старик. «Променяй коровку на мою овцу. Ишь, овца-то какая жирная да курчавая. А в твоей корове что? Ни шерсти, ни мяса». Подумал старик и променял корову на овцу.

Гонит овцу, а навстречу ему баба, гуся, под мышкой несет: «Здравствуй, дедушка! Откуда бредешь?» — «Ходил к царю, носил блюдо киселя; меня царь мешком золота пожаловал, да только я золото на коня променял, а коня на корову». — «Где ж у тебя корова-то?» — «Да вот на эту овечку выменял». — «Променяй овечку на моего гуся». Подумал старик и променял овцу на гуська.

Тащит старик гуся, глядь: бежит по дороге девчонка и курицу несет: «Откуда идешь, дедушка?» Рассказал ей старик, а девочка и говорит: «Променяй, дедушка, твоего гуська на мою курочку: ее кормить легче будет». Подумал старик и променял гуська на курочку.

Несет курочку под мышкой, а она вырывается, крыльями хлопает. Билась-билась и вырвалась у старика. Давай ее старик ловить. Лапти у него старые, оборки рваные; оборки развязались, лапти с ног валятся, в ногах путаются — никак старик курицы не поймает. Шел в то время дорогою мужик, нес за спиной новые лапти: «Здорово, дедушка! Бог в помощь курицу ловить. Откуда это ты?» Старик ему рассказал. «Эх, дедушка! Где тебе курицу поймать. Променяй ее лучше мне за новые лапти, а то в твоих тебе и до дому не дойти». Старик подумал-подумал — и променял.

Поймал мужик курицу и пошел своей дорогой, а старик сел на траву переобуваться. Хвать — лапти на ногу не лезут, вовсе малы. Что тут делать? Идет мимо офеня-коробейник, за плечами тащит короб с нитками, иголками, ситцами, платками, всякими бабьими безделками. «Старичку почтенье! Издалека ли, дедушка?» — «Ходил, родимый, к царю, носил в поклон блюдо киселя; пожаловал мне царь на мою бедность мешок золота». — «О! Где ж оно у тебя?» Рассказал тут старик про свою мену, а коробейник ему и говорит: «Нутка, покажи твои лапти, может быть, мне впору придутся: по вашим местам и на сапоги не наторгуешь». Примерил — в самый раз. «Променяй, — говорит, — мне твои лапти; я за них тебе иголку дам». Подумал старик и отдал лапти за иголку.

Недалеко старику уж и до своего села было, только споткнулся он и упал. Хвать, а иголки-то в кафтане, куда он ее заткнул, и нет: вывалилась. Давай он по земле лазить, в траве руками шарить.

Ехал мимо барин богатый на тройке, приказал кучеру остановиться и спрашивает: «Чего ты, дедушка, по траве на корачках ползаешь?» — «Иголку ищу, батюшка: потерялась». — «Ну, вот! Где уж иголку в высокой траве найти. Да ты откуда?» Рассказал старик и барину все, что с ним было.

Давай барин над стариком смеяться. «Вот так меняла! — говорит. — Тебе бы цыганом быть. Только как-то ты теперь домой покажешься: ведь съест тебя поедом твоя старуха за такую мену, все кочерги-ухваты об тебя обломает». — «Нет, барин, моя старуха не такая. Ты погляди, как она еще мне обрадуется». — «Нет, старик, об заклад побьюсь, что достанется тебе». Спорили-спорили, и поставил барин в заклад тысячу рублей, что побьет старуха старика за мену.

Приехали к стариковой избе; барин в сенях остался, слушает, как-то старуха мужа встретит, а старик в избу вошел и говорит: «Здорово, жена!» — «Здравствуй, родимый, здравствуй, голубчик! Стосковалась я, тебя поджидаючи». — «А мне, жена, мешок золота царь пожаловал». — «Ну, и то слава Богу; значит, теперь и мы с деньгами будем». — «Только я золото-то тащил-тащил, уморился и на коня поменял». — «И чудесное дело: с деньгами-то, как подумаешь, только грех один, а лошадь в нашем деле кормилица: дровец ли привезти, в поле ли поработать…» — «Ты погоди: с лошади-то я свалился, ушибся, да и променял ее на корову». — «Ишь, ты у меня какой догадливый! Я и сама-то подумала: куда уж тебе, старику, с лошадью управляться! А коровка-то чего лучше: будем молочко теперь с кашей хлебать». — «Только я подумал: чем мы корову-то будем кормить? Да и променял ее на овечку». — «И то, ведь, правда; да к тому ж и я стара стала, за коровкой-то уход нужен. То ли дело овца: обстригу с нее шерстку, напряду, сукна натку — глядишь, и кафтан новый у тебя будет, а, то этот-то дыра на дыре». — «Так-то так, только я овечку на гуся променял. Думаю: за овцу пастуху еще платить надо, а гусь у нас и на дворе около лужи походит». — «Уж чего лучше: чудесно откормится. А как мы этого гуська зарежем, да зажарим — смотришь, и праздник не хуже людей встретим». — «Ну а я подумал: что гусь? Съел его, только и всего! Да и променял его на курочку». — «Ах ты, родимый, ты мой, вот радость-то мне на старости лет: курочка нам, глядишь, яичек нанесет, цыпляток выведет: и яишенку когда поедим, да и птицы полон двор будет». — «Ты погоди: курочка-то у меня вырвалась, никак я ее поймать не мог; взял, да и променял на новые лапти». — «И вправду, беда с этими курами: то ястреб унесет, то на чужой двор залетит, то ребятишки камнем зашибут. А лапти у тебя вовсе растоптались, с ног валятся». — «Только лапти-то я уж больно малы взял: на ногу не лезут. Так я их на иголку променял». — «Уж это чего хуже, как лапти малы: все ноги собьешь! А за иголку тебе в ножки поклонюсь: спасибо, что и обо мне вспомнил. Иголка всегда пригодится: зашить что, заштопать». — «Да только вот беда: споткнулся я, упал да иголку-то и потерял». — «И, родимый, что за беда! Беда невеликая; спасибо, что сам-то жив-здоров воротился».

Слушает барин и диву дается. «Ну, старик, — говорит, — видал я много всего на своем веку, а таких чудес отроду не видывал. Не жаль и денег отдать. Получай тысячу рублей!».

Получил старик деньги и зажил со старухой припеваючи.

Василиса Премудрая.

Скажем-ка про лето, про тепло, про весну про красну, про зиму студену… Слеталися птицы стадами, садилися птицы рядами, пели они, говорили, между собою рядили: «Кто у нас на море старший, кто у нас на синем молодший? На море орел царем, на синем орлица — царица, дикие гуси — дворяне, черные грачи — крестьяне, сера утка — попадьей, коростель — дьячком, малые воробушки — крылошане, синички — молодицы, касаточки — красны девицы. А ворона-то — в ворах придорожных: летом ворона по амбарам, зимою ворона по дорогам; всякого она след перегребает, всякого „братом“ называет… На море филин — водовозом, на море журавль — перевозом; журавль по бережку ходит, людей перевозит, цветно платье не мочит… Эки, ведь, долгия ноги! Эко короткое платье!».

Это присказка, а сказка будет впереди.

Сдружились Мышь с Воробьем;, стали они вместе жить, сообща корм добывать и такой промежду себя уговор положили, чтобы что ни промыслят-своруют — все пополам между собою делить.

Разжился раз Воробей маковым зернышком и несет его к Мыши: «На, кусай свою половину!» А Мышь в ту пору голодна была; хвать — и откусила зерна три четверти. Рассердился Воробей, обругал Мышь «воровкой поганою». Не стерпела Мышь обиды. «Сам-то ты кто? — говорит. — Потому тебя и Воробьем зовут, что вор ты и бить тебя надобно». Слово за слово — передрались приятели, и в той драке Мышь у Воробья из хвоста все перья повыщипала.

Полетел Воробей к Льву, звериному царю, на Мышь жаловаться. Просит казнить ее лютой смертью за денной грабеж и обиду. «Срам, — говорит, — мне теперь, государь, без хвоста на улицу выйти: малые ребятишки и те насмехаются». — «Ладно, — говорит Лев, звериный царь, — разберем твое дело. Позвать ко мне Мышь-ответчицу!» А Мышь, она хитра была, догадлива: идет к царю на суд, казанской сиротой прикинулась, левый глаз прищурила, на все ноги хромает, костылем подпирается. «Батюшка, могучий царь, — говорит, — взвел на меня Воробей напраслину. Сам он ни с того, ни с сего, в драку полез, выклевал мне, злодей, левый глаз, все ноженьки разломил, все суставы раздробил. Насилу я от него в нору схоронилася». — «А кто ж ему, Воробью, хвост выщипал?» — «Знать не знаю, царь батюшка, ведать не ведаю. А слыхала я точно от добрых людей, что такой он, Воробей, уж от роду: без хвоста и без совести». Говорит тут Лев, звериный царь, Воробью: «Какие у тебя есть свидетели на то, что и вправду Мышь тебе, Воробью, хвост выщипала?» — «Есть у меня свидетели верные: две сороки да ворона старая». Не принял Лев, звериный царь, воробьиных свидетелей. «Не верю, — говорит, — я всему вашему птичьему роду, а сорокам да воронам разве только дурак, поверит!» И прогнал он Воробья от себя с бесчестьем.

Полетел Воробей к Орлу, своему птичьему царю, пал ему в ноги и стал горько плакаться: «Защити, государь, меня, Воробьишку, холопа твоего верного; не дай моим детям напрасно с голоду помереть! Не вступишься ты своею силою — над нами, птицами, малые ребятишки насмехаться будут». Услыхал Орел про неправый львиный суд да про то, что хулит Лев весь птичий род, — разгневался. Сейчас послал гонца Стрижа звать на свой суд Мышь-ответчицу. А Мышь сидит у норы, над Орлом насмехается: «Какой такой мне судья ваш птичий царь! Пусть-ка сам ко мне придет, я и ему перья повыщиплю».

Как услыхал Орел про это — еще пуще разгневался. Шлет своего ближнего боярина, Ясного Сокола, ко Льву, чтобы выдал он ему Мышь-обидчицу головою, а не выдаст — выходил бы в поле со своею звериною ратью на смертный бой. Лев на своей неправде стал, не выдал Орлу Мышь-обидчицу, вышел в поле со своею ратью звериною, и начался тут между зверями и птицами страшный, смертный бой — из-за четверти макового зернышка.

Бились рати три дня и три ночи без отдыха — укрылось поле мертвыми телами, и птичьими, и звериными; потекли ручьи черной крови. На четвертый день стало подаваться звериное войско: притупились их когти вострые, поломались зубы крепкие. Подалось войско, не выдержало, и пустились звери наутек в леса дремучие, в болота топкие, в теснины горные, а птицы за ними в погоню кинулись.

Остался на побоище один Орел, птичий царь. Сидит он на высоком сухом дубе чуть живой, избитый, израненный.

О ту пору охотился царь в тех местах. Увидал он Орла и хочет его застрелить. Возговорил ему Орел человечьим голосом: «Не стреляй меня, царь-государь, возьми лучше к себе, пригожусь я тебе ко времени». «На какое дело ты мне пригодишься?» — говорит царь и опять в Орла целится. «Не стреляй меня, царь-государь, — молит опять Орел, — сослужу я тебе службу немалую. Возьми ты только меня к себе и корми три года, три месяца и три дня; отращу я себе крылья и добром заплачу тебе». Думает царь и никак придумать не может: чем ему заплатит птица Орел. Нацелился опять, хочет уж стрелу пустить — в третий раз молит его Орел: «Не стреляй меня, царь-государь, возьми лучше к себе, да корми три года, три месяца и три дня. Как верну я себе силу прежнюю, сослужу тебе службу великую».

Смиловался царь над птицей Орлом, взял его к себе и стал кормить до поры до времени. А съедал Орел ни мало ни много — в день по три быка, да медовой сыты выпивал по три бочки. Кормит царь Орла, а сам думает: «Накладно будет мне такую птицу кормить: за три-то года всю скотину в моем царстве переест». Вот прошел год, и велит Орел царю выпустить его в дремучий бор к высоким дубам силу пробовать. Выпустил царь Орла, взлетел тот за тучи темные, ударился с разлету грудью о сырой дуб — раскололся сырой дуб надвое. Говорит тут Орел: «Не собрался я еще, царь-государь, с прежней силою, корми меня еще год». Прошел другой год, выпустил царь Орла в дремучий бор к высоким дубам. Взвился Орел в поднебесье и ударился с размаху грудью о сырой дуб — раскололся сырой дуб на десять частей. «Приходится тебе, царь-государь, еще целый год кормить меня: не собрался я с прежней силою». Прокормил царь Орла все три года, три месяца и три дня. Стал Орел свою силу пробовать; полетел он в дремучий бор, взвился выше черных туч и ударился грудью со всей силы в самый большой дуб — раскололся сырой дуб с верху до корня на мелкие щепы. От того удара богатырского застонал, зашатался дремучий бор. Говорит царю могучий Орел: «Ну, теперь вернулась ко мне сила прежняя. Спасибо тебе, царь-государь, что ты меня, больного, вылечил, прокормил три года, три месяца и три дня. Садись ко мне на крылья могучие, понесу я тебя в свою сторону и заплачу тебе за твое добро».

Сел царь на крылья Орлу, поднялся Орел высоковысоко, выше леса стоячего, выше облака ходячего и полетел через синее океан-море.

На самой середине моря говорит Орел царю: «Погляди-ка, царь-государь, да расскажи: что за нами и что пред нами, что над нами и что под нами». Отвечает царь: «За нами — море, пред нами — море, над нами — небо, под нами — вода». «Так!» — сказал Орел, встряхнулся, скинул с себя царя, и тот упал в море. Не дал Орел царю потонуть, подхватил к себе на крыло. Три раза так скидывал Орел царя в глубь морскую, три раза не давал погибнуть, после третьего раза его спрашивает: «Что, царь-государь, каково? Небось испугался?» — «Испугался, — говорит царь, — да все надеялся, что ты не дашь мне утонуть». — «То-то: познал, значит, ты теперь, царь-государь, смертный страх. В таком страхе был и я, когда на дубу сидел, а ты три раза в меня стрелять целился; так-то и я в ту пору думал: авось не застрелит, смилуется. Это тебе за старое, чтобы ты в памяти держал: каково смертный страх испытывать и милостивым быть».

Перелетели Орел с царем море и говорит Орел: «Полетим мы с тобой, царь-государь, в медное царство, в гости к моей старшей сестрице, медного царства царице. Будем у нее в гостях пировать, станет она тебя дарить — не бери ты у нее ни злата, ни серебра, ни каменья самоцветного, а проси у нее медный ларчик с медным ключиком».

Прилетели они к медному царству, в медный город; ударился Орел о сырую землю, оборотился добрым молодцем, и пошли они во дворец к орловой сестрице, медного царства царице. Увидала сестра, обрадовалась, стала брата целовать, обнимать, к сердцу прижимать. «Братец ты мой родной, где ты пропадал? Больше трех лет я тебя не видела. Уж как я по тебе сокрушалася, горькими слезами обливалася, думала: нет тебя на белом свете». «И лежать-бы, сестрица, мне в могиле сырой, — говорит Орел — добрый молодец, — да спасибо товарищу: он меня к себе взял, вылечил; три года, три месяца и три дня кормил». Посадила сестра их за столы дубовые, за скатерти бранные и не знает, чем потчевать. После угощенья стала она царю дары подносить. Повела его в подвалы глубокие, а в подвалах тех — казна несметная: злата и серебра кучи целые, каменья самоцветного углы навалены. «Бери, — говорит, — сколько тебе хочется». Отвечает ей царь: «Не надо мне ни золота, ни серебра, ни каменья самоцветного, подари ты мне медный ларчик с медным ключиком». «Ишь, чего захотел! — говорит царица, орлова сестрица. — Не взыщи, любезный друг, ни за что на свете не дам тебе медного ларчика. Ступай, коли так, с пустыми руками». Рассердился Орел — добрый молодец на сестру за такие ее речи, ударился о сырую землю, обернулся орлом-птицею, подхватил царя и полетел с ним прочь. «Братец дорогой, не сердись, вернись назад: не пожалею я и ларчика!» — кричит вслед сестрица, медного царства царица. «Опоздала, сестра!» — отвечает Орел.

Летит Орел по поднебесью и говорит царю: «Погляди-ка, царь-государь, да скажи: что за нами и что пред нами?» — «За нами все небо в огне-зареве, точно страшный пожар, пред нами цветы цветут лазоревые». — «Где пожар горит, там медное царство, где цветы цветут, там серебряное. В этом царстве живет моя средняя сестра; у нее ты проси себе серебряный ларчик с серебряным ключиком».

И вторая сестра не захотела расстаться со своим ларчиком, и ее царство сжег Орел-царь.

Прилетели они в третье царство, к младшей орловой сестрице, золотого царства царице. Спросил у нее царь ее золотой ларчик, и она ему ответила: «Не пожалею я ради брата родного ничего. Ты его у себя держал, лечил, кормил, воротил ему силу прежнюю, а мне — брата милого; бери себе на счастье золотой ларчик». Взял царь ларчик, пожил, попировал в золотом царстве, а как пришло время расставаться, говорит ему Орел — добрый молодец: «Ну, прощай, царь-государь, не поминай лихом. Вот тебе мой добрый совет: не отпирай ларчика, пока домой не воротишься!».

Снарядил царь корабль, взял с собой золотой ларчик и поплыл по синему морю домой. Долго ли, коротко ли ехал он по морю-океану, только видит: среди моря остров стоит. И приказал царь пристать к тому острову. Вышел царь на берег и стал отдыхать, а потом вспомнил про ларчик и крепко захотелось ему узнать, что в нем, для чего Орел не велел ему отмыкать его до поры, до времени. Не утерпел он и отомкнул ларчик. И только что ларчик открылся, как явился пред царем золотой город. Смотрит царь и диву дается: как это из такого маленького ларчика целый город выскочил, и город чудесный: золотые дворцы и церкви словно жар горят; вместо камня на улицах — золото; через речки мосты перекинуты — из червонного. Обрадовался царь такому подарку, а потом пригорюнился: «Как, — думает, — собрать целый город в маленький ларчик, чтобы домой увезти?» Сидит он на берегу, горюет, глядит вдаль на море синее. Вдруг вышел из моря неведомый человек и спрашивает: «Чего, царь-государь, пригорюнился?» — «Как не горевать мне, добрый человек: не могу я в ларчик спрятать золотой город». — «Этому горю я могу помочь. Соберу я в твой ларчик золотой город; только за это пообещай мне отдать то, чего дома не ведаешь». Думает царь: «Что ему дома неведомо? Кажется, все знает». Подумал и согласился. «Собери, — говорит, — мне золотой город в ларчик, отдам тебе то, чего дома не ведаю. В том мое царское слово!» Только вымолвил царь, глядь: города нет, весь в ларчик убрался, а человек тот скрылся под водой. Взял царь ларчик, сел на корабль и поехал домой.

Приезжает царь домой; царица его встречает с радостной вестью: у нее сын родился. Обрадовался царь милому детищу, а сам плачет, заливается горючими слезами… Понял он, кому обещал сына: не простой человек выходил из воды, а в человечьем образе сам Царь Морской, водяное чудище. Плачет царь, а царице невдомек. Спрашивает она: «Царь-государь, о чем плачешь, с радости что ли?» «И с радости и с горя», — говорит царь и рассказывает, как и что с ним было. Поплакали они вместе, да делать нечего: слезами дела не поправишь. Открыл царь ларчик, раскинулся перед ним золотой город, и стали в нем жить царь с царицею, да сына ростить.

А Иван-царевич ростет, словно опара подымается; вырос и стал таким молодцом, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Думает царь: сколько ни держи сына у себя, а отдавать Морскому Царю надобно. Слово данное — свято, а царское вдвое. Вот, раз повел царь Ивана-царевича к синему морю, привел на берег и говорит: «Поищи-ка, сынок, моего перстня: обронил я его здесь на морском бережку». И оставил Ивана-царевича одного, а сам домой ушел, Пошел Иван-царевич по берегу перстень искать; идет, вдруг навстречу ему старуха старая плетется, спотыкается, клюкою подпирается. «Куда, молодец, путь держишь?» — «А тебе что за дело, старая ведьма!» Ничего не сказала старуха, прошла мимо, а Иван-царевич думает: «Зачем я обидел старуху? Пойду-ка, ворочу ее да спрошу, где мне перстень искать: старые-то люди умны, догадливы». Воротился он, догнал старуху и говорит: «Прости меня, бабушка, за мое грубое слово: больно уж мне досадно. Заставил меня отец перстень искать, а где я его найду?» — «Не перстень искать заставил тебя твой батюшка; отдал он тебя на службу Морскому Царю, в подводное царство». Заплакал Иван-царевич, услыхавши те старухины слова, а она говорит: «Не тужи, Иван-царевич, а слушайся меня: спрячься за тот смородинный куст, что стоит ближе к морю, и сиди. Прилетят на море купаться одиннадцать белых голубиц, красных-девиц, а после них двенадцатая, тоже белая, только с пестрыми крылышками; сбросят они свои крылышки и станут купаться, а ты подкрадись, да и утащи пестрые крылышки. Даст тебе за них девица выкуп — золотое колечко, и станешь ты ее суженым. Смело иди тогда в подводное царство к Морскому Царю». Поблагодарил Иван-царевич старуху, пошел к синему морю, спрятался за смородинный куст, сидит ждет.

В полдень прилетели к тому месту одиннадцать белых голубиц, сбросили свои крылышки и обернулись красными девицами — одна другой краше. Кинулись они в воду и стали купаться: играют, плещутся, песни поют, серебристой пеной морской брызжутся. Вслед за ними прилетела двенадцатая голубица — с пестрыми крылышками. Сбросила она свои крылышки и стала купаться. И была та девица всех пригожее, всех красивее. Иван-царевич подкрался и утащил пестрые крылышки. Выкупались девицы, вышли из воды, стали, разбирать свои крылышки, хвать — а у младшей их нет как нет. Говорит младшая девица: «Сестрицы-голубушки, не ищите, улетайте без меня домой; не досмотрела я — сама и буду ответ держать пред Морским Царем, батюшкою». Прицепили красные девицы крылышки, оборотились голубками и улетели домой.

Осталась младшая красавица одна, осмотрелась кругом и говорит. «Отзовись, выходи, добрый человек, у кого мои крылышки! Коли стар старичок — будь мне батюшка, коли старая старушка — будь мне матушка, коли красная девица — будь родная сестра, коли млад человек — будь сердечный друг». Услыхал такую речь Иван-царевич, вышел из-за куста и подал крылышки красавице… «Ах, Иван-царевич, — говорит она, — что долго не бывал к нам в подводное царство? Мой батюшка, Морской Царь, на тебя сильно гневается; ступай скорей, да вот тебе золотое колечко; береги его да помни, что я — твоя суженая, Василиса Премудрая». Сказала девица, обернулась голубкою и улетела прочь.

Спустился Иван-царевич в океан-море, шел-шел и пришел в подводное царство, прямо во дворец к Морскому Царю. Увидел его Царь и кричит: «Где ты был, пропадал? Отчего ко мне долго не бывал, не показывался? За такую провинность твою изволь сейчас приниматься за работу: есть у меня пшеницы триста скирд, а в каждой скирде по триста копен; к утру обмолоти все дочиста. Да смотри: ни скирд не ломай, ни снопов не разбивай; а не сделаешь: мой меч — твоя голова с плеч!» Идет Иван-царевич от Морского Царя, а сам горько плачет. Увидала его из своего терема высокого Василиса Премудрая и спрашивает: «О чем, Иван-царевич, плачешь?» — «Как мне не плакать? Велел мне Царь Морской к завтрашнему утру триста скирд обмолотить, да чтоб их не ломать и снопов не разбивать. А разве я могу это сделать?» — «Ничего, Иван-царевич, не горюй! Это еще не беда: беда будет впереди. Ложись-ка спать: утро вечера мудренее». Пришла ночь, лег Иван-царевич спать, а Василиса Премудрая вышла на крыльцо своего терема высокого и крикнула громким голосом: «Гей вы, слуги мои верные, муравьи ползучие! Собирайтесь все, что есть вас на белом свете, выбирайте зерно из скирд батюшкиных, да складывайте его в закрома!» Набежало муравьев со всего света видимо-невидимо, выбрали зерно и сложили все в закрома за одну ночь.

Наутро призывает Ивана-царевича к себе Морской Царь и говорит: «Ну и хитер же ты, добрый молодец, видел я твою работу: чисто сделано. Дам я тебе другую задачу: слепи-ка мне к завтрашнему утру церковь из воску ярого. Сделаешь — молодец, а нет — мой меч — твоя голова с плеч!».

Идет Иван-царевич от Морского Царя, голову повесил, пригорюнился. Василиса Премудрая выглянула из окошка и спрашивает: «Чего, Иван-царевич, пригорюнился, повесил головушку?» — «Как мне не горевать, Василиса Премудрая: приказал мне твой батюшка, Морской Царь, слепить в одну ночь церковь из воску ярого, а разве я сумею это сделать?» — «Не кручинься, Иван-царевич; это еще не беда: беда будет впереди. Ложись-ка спать: утро вечера мудренее». Ночью Василиса Премудрая вышла на крыльцо своего терема и крикнула громким голосом: «Гей вы, слуги мои верные, пчелки-работницы! Прилетайте все сюда, что есть вас на белом свете, слепите мне церковь из воску ярого, чтобы к утру была готова!» Откуда ни возьмись, слетелося пчел видимо-невидимо, и начали они работать: одни воск из ульев носят, другие лепят — и к утру церковь слеплена на славу.

Призывает наутро Морской Царь Ивана-царевича к себе и говорит: «Видел я твою работу: мастер ты лепить из воска, хитро сработано. Теперь дам я тебе третью задачу: есть у меня конь — на него еще никто сесть не осмеливался. Объезди ты мне этого коня, чтобы он под верхом мог ходить. Коли не справишься — голову тебе с плеч долой; а объездишь — выдам я за тебя из моих дочерей любую, какую себе выберешь».

Идет Иван-царевич от Морского Царя и думает: «Ну, эта работа нетрудная: с конем справиться можно — не привыкать стать». А Василиса Премудрая выглянула в окошко и спрашивает: «Что Иван-царевич, какую тебе задачу задал мой батюшка, Морской Царь?» — «Да пустяковую: всего-то объездить коня неезженного». — «Эх, Иван-царевич! Вот когда беда-то пришла неминучая! И в той беде я тебе помочь не могу: ведь конем-то этим будет сам мой батюшка, Морской Царь. Подхватит он тебя да понесет выше лесу стоячего, ниже облака ходячего и разнесет по чисту полю твои косточки». — «Как же мне быть теперь? Научи, Василиса Премудрая». — «Иди скорей, прикажи сковать себе палицу железную, весом в двадцать пудов. Как сядешь на коня и понесет он тебя — держись крепче, да бей его палицею промежду ушей без отдыха».

Спал ли, не спал Иван-царевич, только наутро пошел в конюшню. Вывели ему коня неезженного: двадцать конюхов под уздцы держат; храпит конь, на дыбы становится, из ноздрей пар клубами валит. Сел Иван-царевич на коня — поднялся конь кверху и полетел выше леса стоячего, чуть пониже облака ходячего. Крепко держится Иван-царевич на коне, врезал коню в бока шпоры булатные, а сам бьет его промежду ушей двадцатипудовой палицей без отдыха. Сбавил конь свою прыть, стал спускаться пониже, а Иван-царевич, знай, его палицей охаживает. Опустился конь на сырую землю и стоит как вкопанный, весь пеною покрытый, словно мылом намыленный. Отвел Иван-царевич коня и пошел к себе в горницу.

Под вечер призывает его к себе Морской Царь. Сидит он сумрачный, сердитый, голова платком обвязана. «Ну что, Иван-царевич, объездил коня?» — спрашивает. «Объездил, твое морское величество». — «Коли так, я свое слово держу: приходи завтра выбирать себе невесту. А сегодня мне что-то не по себе: голова болит».

Раным-рано на другой день улучила Василиса Премудрая минуточку, свиделась с Ива ном-царевичем и говорит ему: «Как будешь сегодня выбирать себе невесту, помни, что я тебе скажу: обернет сперва батюшка, Морской Царь, нас, двенадцать сестер, кобылицами; смотри, примечай: на моей уздечке одна блесточка потускнеет, а у всех будут ясные. Выпустит потом он нас голубицами да насыплет нам гречихи — все мы будем клевать, одна я нет-нет да и махну крылышком. В третий раз покажет он нас девицам, гляди-посматривай: у которой на щеку малая мушка сядет — ту и бери».

Так и вышло, как говорила Василиса Премудрая. Вывел Морской Царь двенадцать кобылиц. Все — масть в масть, грива в гриву, хвост в хвост, у каждой уздечка наборная, серебряная. «Выбирай любую», — говорит Морской Царь. Оглядел Иван-царевич уздечки: серебро на всех блестит, только, глядь, а у одной чуть-чуть бляшечка потускнела. «Вот моя невеста», — говорит Иван-царевич и хватает ее за уздечку. «Плохую берешь, получше бы выбрал!» — «Мне и эта хороша». — «Ну, выбирай опять».

Выпустил Морской Царь двенадцать голубиц: все белые, ровные, перо в перо, крыло в крыло. Насыпал гречихи, стали голубки клевать. Смотрит Иван-царевич, а одна голубка нет-нет да и взмахнет крылышком. Схватил он голубку за крыло и говорит: «Вот эта самая — моя невеста». Стал сердиться Морской Царь. «Больно хитер ты, я вижу, молодец, — говорит. — Своим ли только умом доходишь? Ну, выбирай в последний раз ту же. Не узнаешь — не быть тебе нынче живому!» Явились пред Иваном-царевичем двенадцать красных девиц, все ровные: рост в рост, лицо в лицо, платье в платье. Глядит он: у одной на щеке малая мушка сидит. Схватил он ту девицу за руку и говорит: «Вот моя нареченная». — «Ладно, быть по-твоему!» — сказал Морской Царь, а сам, как туча черная, насупился.

Делать нечего, пришлось ему выдать свою дочь любимую, Василису Премудрую, за Ивана-царевича.

Счастливо живет Иван-царевич с молодой женой, только чуется ему недоброе: Морской Царь на него злобу в сердце держит. Да и соскучился он, стосковался по отцу, по матери, по дому, по родине. Оттого задумал он уйти из подводного царства на Святую Русь и говорит Василисе Премудрой: «Уйдем-ка мы с тобой, Василиса Премудрая, подобру-поздорову на Святую Русь. Не житье нам здесь: хочет нас Морской Царь извести, со света сжить, да и соскучился я больно по отцу, по матери, по дому, по родине». «Что ж, уйдем! — говорит Василиса Премудрая. — Только знай: будет за нами великая погоня. Разгневается Морской Царь, догонит нас и предаст лютой смерти, коли мы его хитростью да мудростью не проведем».

Выждали темной ночи Иван-Царевич с Василисой Премудрою, сели на борзых коней и поскакали что есть духу. А перед тем, как сесть на коней, порезала себе Василиса Премудрая мизинный пальчик, капнула по капельке крови в трех углах своего терема и заперла двери крепко-накрепко. Вот приходят наутро посланные от Морского Царя, стучатся в дверь и говорят: «Просыпайтесь! Батюшка вас к себе зовет». Отвечает им из угла одна кровинка: «Рано больно: не выспались». Ушли посланные; ждали-ждали, опять в дверь стучат: «Не пора-время спать, пора-время вставать!» «Встаем, одеваемся!» — отвечает другая капелька. Приходят в третий раз посланные: «Батюшка Царь Морской гневаться изволит: что, мол, долго спят!» «Сейчас придем», — говорит третья капелька. Подождали посланные, опять в дверь стучатся; стучали-стучали, да так и не достучались ответа. Выломали дверь, глядь, а в тереме пусто. Доложили обо всем Царю; разгневался Морской Царь и послал погоню великую.

А Иван-царевич с Василисой Премудрой уж далекодалеко скачут. «Ну-ка, Иван-царевич, — говорит Василиса Премудрая, — слезь с коня, припади ухом к сырой земле да послушай: нет ли погони от Морского Царя?» Слез Иван-царевич с коня, припал ухом к земле и говорит: «Слышу я людскую молвь и конский топот». «Это за нами погоня», — говорит Василиса Премудрая и оборотила коней зеленым лугом, Ивана-царевича старым пастухом, а себя овечкою. Наехала погоня и спрашивает: «Эй, старичок, не видал ли ты молодца с красною девицей на борзых конях?» — «Не приходилось, люди добрые. Сколько лет пасу на этом месте, ни птица мимо не пролетывала, ни зверь не прорыскивал». Вернулась погоня к Морскому Царю с докладом: «Никого на пути-дороге мы не встретили, ваше морское величество; видели только: старик пастух овечку на зеленом лугу пасет». «Что ж вы их, разини, не хватали: ведь это они и есть!» — закричал Морской Царь и послал новую погоню.

Скачет Иван-царевич с Василисой Премудрой на борзых конях. «Ну-ка, Иван-царевич, — говорит Василиса Премудрая, — слезь с коня, припади ухом к сырой земле да послушай: нет ли погони от батюшки Морского Царя?» Слез Иван-царевич с коня, припал ухом к земле и говорит: «Слышу я людскую молвь и конский топот пуще прежнего». «Это за нами новая погоня гонит», — сказала Василиса премудрая и оборотила коней деревьями, Ивана-царевича старичком-священником, а себя ветхой церковью. Наехала погоня, спрашивает: «Не видал ли, батюшка, доброго молодца с красной девицей на борзых конях или пастуха с овечкою?» — «Не приходилось, люди добрые; сколько лет служу, сам эту церковь строил, а с той поры ни птица мимо не пролетывала, ни зверь не прорыскивал». Воротилась погоня и докладывает Морскому Царю: «Никого на пути-дороге не встретили, ваше морское величество; стоит только одна церковь ветхая, да в ней служит священник, старичок старенький». — «Что ж вы церковь не ломали, старика не хватали, ротозеи: ведь это они самые и были!..» Разгневался Морской Царь и сам поскакал в погоню.

А Иван-царевич с Василисой Премудрою уже далекодалеко уехали. И говорит Василиса Премудрая: «Слезь-ка, Иван-царевич, с коня, припади ухом к сырой земле да послушай: нет ли за нами погони от Морского Царя?..» Слез Иван-царевич с коня, припал ухом к земле и говорит: «Слышу я конское ржание и топот: точно гром гремит». «То за нами гонится сам батюшка, Морской Царь!» — говорит Василиса Премудрая и оборотила коней глубоким озером, Ивана-царевича селезнем, а себя серой утицей. Прискакал Морской Царь, увидел озеро, а на нем утицу с селезнем, ударился о сырую землю и оборотился коршуном. Стал коршун налетать на селезня с уткою: хочет их убить до смерти. Вот-вот ударит селезня, а тот как нырнет в воду — ищи его. Хочет коршун утку убить, а утка как нырнет — только ее и видели. Бился-бился коршун, не мог ничего поделать с селезнем и уткою. Выбился из сил Морской Царь и убрался домой в подводное царство. А Иван-царевич с Василисой Премудрою выждали время и поскакали дальше.

Много ли, мало ли ехали они и приехали наконец на Святую Русь. Подъезжает Иван-царевич к родному городу и говорит: «Подожди меня здесь, Василиса Премудрая: пойду-ка я оповещу о тебе отца с матерью». «Ступай, — говорит Василиса Премудрая, — только помни одно: как увидишь ты своих братьев и сестер, которых ты еще не видывал, не целуй их, а то навсегда меня позабудешь». Пообещал Иван-царевич да и забыл свое обещание: как увидел своих новых братьев и сестриц, обрадовался: стал их целовать и забыл свою жену, Василису Премудрую.

Три дня ждала-поджидала Василиса Премудрая своего мужа у городских ворот — не вернулся Иван-царевич. Нарядилась она нищенкой, стала ходить по городу, искать пристанища и нанялась к бедной старушке в работницы. Живет она у нее, ждет, когда вспомнит про свою жену Иван-царевич.

А Ивана-царевича отец собрался женить на богатой королевне, соседнего короля дочери. Вот и кликнул царь клич по всему своему царству, чтобы собирались все его подданные поздравлять жениха с невестою да чтобы несли, по старинному обычаю, пироги на царский стол. Стала и старуха, Василисы Премудрой хозяйка, пирог стряпать. «Кому это ты пирог печешь?» — спрашивает ее Василиса Премудрая. «Разве не знаешь: наш царь женит своего сына Ивана-царевича на королевской дочке; вот я и понесу пирог обрученным на стол». «Испеку и я от себя пирожок», — говорит Василиса Премудрая. «Куда тебе! Не пустят тебя во дворец: больно на тебе одежа плоха». — «Ничего, бабушка, ты сама мой пирожок снесешь». Испекла Василиса Премудрая пирог, а вместо начинки посадила в середку голубя с голубкою.

Идет во дворце пир горой. Сидят жених с невестой за столом, принимают они дары от богатых гостей, а от бедных поздравления. И старушка два пирога принесла. Стали резать пирог Василисы Премудрой, а из него вылетели голубь с голубкою; полетали-полетали они по горнице и сели на стол перед женихом с невестою. «Вспомни-вспомни, голубок, — говорит голубка, — как я была овечкою, а ты пастухом». «Забыл-забыл, голубушка!» — отвечает голубок. «Вспомни, вспомни, голубок, как я была церковью, а ты старичком-священником». — «Забыл-забыл, голубушка!» — «Вспомни-вспомни, голубок, как была я серой утицей, а ты селезнем». «Забыл-забыл, голубушка!» — отвечает голубок. «Ну-ка вспомни, как говорила тебе Василиса Премудрая, что ты ее позабудешь, коли поцелуешь своих братцев и сестриц!..».

«Вспомнил, вспомнил!» — закричал Иван-царевич, выскочил из-за стола и стал допрашивать: кто принес пирог с голубями? А Василиса Премудрая тут стоит между слуг и челяди нищенкой; узнал ее Иван-царевич, взял за белые руки, стал целовать, обнимать. «Батюшка, — говорит, — вот моя жена законная, Богом данная; не нужно мне другой жены!» Тут пошли спросы-расспросы; рассказал Иван-царевич обо всем, как дело было, и задал царь на радостях пир на весь мир…

Около того пира и я ходил, мед-вино пил, по усам текло, да в рот не попало. Дали мне синь-колпак, стали в шею толкать; дали мне красный шлык — я в подворотню шмыг! Иду путем-дорогою, посвистываю. Вдруг летит сорока-белобока. Кричит: «Синь-колпак, синь-колпак!» Я думал «Скинь колпак!» — взял да и скинул. Летит ворона, кричит: «Красный шлык, красный шлык!» А я думаю: «Краденый шлык» — взял да и шлык на дороге бросил. Так-то и пришел со свадьбы, не солоно хлебавши!

Зорька-богатырь.

В некотором царстве жил-был царь с царицей. Всем бы хорошо было их житье, да одна беда: детей у них не было. Наконец вспомнил царь, что у него в царстве есть знахарь, древний старичок, такой древний, что, бывало, еще дедушке царскому ворожил. И снарядил царь к тому знахарю послов с наказом спросить у него: живет, мол, царь с царицей десять лет, а все детей у них нет; так как тут быть? Доискалось посольство знахаря: жил знахарь в дремучем лесу один-одинешенек. Передали послы царский наказ и ждут ответа. Отвечает послам знахарь: «Пусть царь велит через топи-трясины непроходимые мосты построить с беседками. Как построят, пусть он сам в полночь под мостом сядет и людских речей послушает: как люди скажут, так пусть и сделает».

А в том царстве были топи-трясины непроходимые: кругом объезжать — три месяца, а прямоезжей дорогой было б ходу три дня, да только ни пройти, ни проехать той дорогой нельзя. Выстроили через те болота мосты крепкие с беседками, и стал царь под мост — людские речи слушать. В самую полночь слышит: идут по мосту двое нищих. Один говорит: «Спасибо царю, что мост построил и беседки понаделал: теперь прохожему и отдохнуть есть где». А другой ему в ответ: «Надо ему пожелать наследника. Кабы он догадался да велел за ночь, пока петухи не запели, шелковый невод связать, да тем неводом рыбу-щуку златоперую в озере, что посреди этих болот изловить, да царица бы той рыбы-щуки покушала — и сын бы у них родился». Поговорили нищие и пошли дальше.

Вернулся царь во дворец, а на другую ночь приказал до первых петухов связать шелковый невод и в озеро закинуть. Раз закинули — ничего не поймали; в другой закинули — опять ничего; в третий закинули — поймалась щука златоперая. Взяли щуку и отнесли к царю, а царь приказал ее, изготовивши, царице к столу подать. Когда повара щуку зажарили, пришла судомойка, положила ее на блюдо и понесла к царице, да дорогой оторвала крылышко и попробовала. Приняла блюдо из рук судомойки боярыня, оторвала другое крылышко и тоже попробовала. А всю щуку царица скушала.

И родилось у всех трех — у судомойки, у боярыни и у царицы — в один день, да не в один час, по сыну-богатырю. Судомойкин сын на заре родился — его Зорькой назвали; боярский сын вечером родился — его Вечоркой назвали; царский сын в полночь родился — его Полу ночкой назвали. Хороши были боярский сын да царевич, а Зорька всех лучше уродился: по колена ноги в чистом серебре, до локтей руки в красном золоте, на висках звезды частые, во лбу светел месяц. Росли все они трое вместе товарищами, только повадки были у них разные: как воротятся с гулянья, царский сын сейчас одежу меняет, боярский сын отдыхать ложится, а судомойкин сын за еду берется.

Кто растет по годам, а наши богатыри — по часам: кто в год — они в час таковы; кто в три года — они в три часа. Пришли в возраст, заслышали в себе силу богатырскую, стали шутки шутить нехорошие: играючи на улице со сверстниками, кого за руку ухватят — рука прочь, кого за голову — голова долой. Стали люди царю жаловаться: «Уйми ты их, государь батюшка! Из-за их озорства много уж молодых ребят безвременной смертью побывшилось. Не вышел бы народ из терпенья, да чтобы и молодым твоим худа какого не приключилося».

Испугался царь, закручинился, стал думать крепкую думушку: как беды избыть — ничего придумать не может. Запереть молодцов в тюрьму каменную, за запоры крепкие — жалко; а так унять их удаль — не уймешь; кипит в них горячая кровь, сила богатырская наружу просится.

Только вдруг на ту пору из дальней стороны от султана индейского пришли послы к царю; просят их милостиво выслушать. Допустил их царь перед свои светлые очи, и стали послы речь держать:

«Было, — говорят, — у нашего, у индейского, султана три дочери красоты неописанной; берег он их пуще глаза своего в высоком терему, чтоб ни буйные ветры на них не повеяли, ни красное солнышко их не опалило. Раз как-то вычитали царевны в книге, что есть кругом их терема чудный белый свет, и когда пришел султан навестить их, они стали его со слезами упрашивать: „Государь ты наш батюшка! Выпусти нас на белый свет посмотреть, в зеленом саду погулять“. И надо же такой беде быть — согласился султан на их неотступную просьбу, отпустил их на белый свет поглядеть, в зеленом саду погулять.

Вышли девицы с мамками, с няньками, с сенными девками из терема в сад; бегают-забавляются, каждой травкой любуются. Вдруг, откуда ни возьмись, нашла на небо туча черная, встала гроза страшная, дунул буйный вихрь, все деревья в саду к земле приклонилися. Налетел чудо-юдо двенадцатиглавый змей и унес трех прекрасных девиц незнамо куда.

Кликнул клич султан по селам-городам: не возьмется ли кто дочерей его разыскать. „Кто это дело сделает — любую дочь за того замуж отдам, золотой казной награжу, не считаючи“. Только не нашлось в нашем славном царстве индейском таких богатырей: видно, перевелись они!

Тогда приказал султан по чужим землям клич кликать: из иноземных богатырей не сыщется ли кто? Слышно — есть у вас три сильномогучих богатыря: не откликнутся ли они на клич султанский?».

Обрадовался царь этому случаю. «Отпущу, — думает, — моих молодцов по белому свету погулять, людей посмотреть, себя показать. С змеем им не встретиться, — где его найдешь, а удаль у них, может, и поуймется». Зовет Зорьку, Вечорку и Полуночку перед свои ясные очи и говорит им таково слово: «Дети мои милые, соколы ясные! Зовет вас индейский султан вызволять его дочерей от двенадцатиглавого змея. Это дело по вас, будет вам потеха богатырская — лучше, чем товарищам на улице ноги да руки рвать». А Зорька, Вечорка с Полуночкою тому и рады: поклонились царю в ноги, благодарят за милость его царскую, просят благословения. Царь их благословил, на дорогу казной наградил: Зорьке кошелек, Вечорке два, а Полуночке дал золотой казны не считаючи.

Пошли молодцы в оружейные палаты выбирать себе по руке оружие — не нашли подходящего: гнутся в их руках сабли вострые, ломаются мечи булатные. Пошли в царские конюшни коней выбирать — и того хуже: на которого коня руку ни наложат — садится конь окарач. Вернулись богатыри к царю, о своей беде докладывают, и говорит им царь: «Коли так, ступайте вы, детки, к старому знахарю, что живет в дремучем лесу и еще дедушке моему ворожил. Не поможет ли он вам в вашей беде».

Пошли Зорька, Вечорка с Полуночкою по царскому приказу, да, по дороге идучи, между собою размолвились. Стали спорить: кому в походе старшим быть, кого другим слушаться. Спорили-спорили и порешили: кто всех сильней, тому быть старшим, а прочим двум чтоб старшого слушаться. Стали сперва из тугих луков стрелять. Полуночка выстрелил, потом Вечорка, потом Зорька. Едут; не близко, не далеко лежит Полуночкина стрела; подальше упала Вечоркина стрела. А Зорькиной стрелы и сыскать не могли. Стали потом палицу железную десятипудовую вверх бросать. Полуночка бросил — палица через час назад упала; Вечорка бросил — через три упала, а Зорька бросил — и совсем не вернулась, только ее и видели. Порешили в третий раз силу пробовать. Поставил Полуночка рядом Зорьку с Вечоркой, ударил их по плечам — и вбил по колена в землю; Вечорка ударил Зорьку с Полуночкой — по грудь их в землю вбил; Зорька ударил Вечорку с Полуночкой — по самую шею вбил. Говорят тогда ему братья: «Будь ты между нами старшой, чтобы нам тебя во всем слушаться».

Долго ли, коротко ли шли добрые молодцы и пришли наконец в ту лесную трущобу, где старый знахарь жил. «Знаю, детки, зачем вы ко мне пожаловали, — говорит он им. — Нет по вас у царя ни коней, ни оружия. Так ступайте вы отсюда прямо на восход солнца; как выйдете из леса — промеж трех дорог, в чистом поле, под белою березою отыщете вы плиту железную. В полночь поднимите плиту — под ней найдете вы себе и коней, и оружье богатырское».

Пошел Зорька с товарищами доставать себе коней и оружие. Нашли в чистом поле плиту железную, а лежит та плита промеж трех дорог. Дождались молодцы полночи, за кольцо берутся, плиту повертывают. Им конюшня открывается; в той конюшне три коня стоят, на железных цепях к столбу прикованы: один конь — на трех цепях, другой конь — на шести, третий конь — на двенадцати. Увидали кони богатырей, ржут — земля дрожит, из ушей, из ноздрей дым столбом валит, изо рта бьет пламень огненный.

На стенах висят доспехи ратные: седла черкасские, уздечки шелку шемаханского, стремена булатные, копья долгомерные, щиты, мечи-кладенцы, сабли вострые — все оружье богатырское.

Стали богатыри себе коней и оружие выбирать. Зорька, старший богатырь, подошел к коню, что на двенадцати цепях прикован был, наложил на него руку могучую, по гриве погладил — стал конь как вкопанный. Оторвал Зорька все двенадцать цепей, оседлал коня доброго, опоясался мечом-кладенцом, взял в руки копье долгомерное, за спину щит закинул. Вечорка оседлал коня с шести цепей. Полуночка — с трех цепей. Снарядились богатыри и в путь-дорогу поехали — через горы высокие, через долы широкие, через реки глубокие, в страны дальние, неведомые.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Едут Зорька и Вечорка с Полуночкою не день, не два; доехали до реки Смородины, до того ли моста калинового. Завален мост костями человечьими — пешему по пояс; кругом по берегу лежат кости — коню по колено костей навалено.

«Что за притча, братцы? — говорит Зорька товарищам. — Надо узнать, отчего здесь столько костей человечьих лежит. Давайте побудем здесь, покараулим». Кинули жребий, кому первую ночь стеречь; досталось Полуночке.

Раскинули себе товарищи палатку, а Полуночка пошел к мосту сторожить; только, как пришел, залез в кусты и заснул крепким сном. Не понадеялся на него Зорька: как подошло время к полуночи, опоясался он мечом-кладенцом булатным, вышел и стал на мосту. Вдруг на реке вода взволновалася, на дубах орлы раскричалися — выезжает на мост чудо-юдо змей трехголовый. Под змеем конь спотыкается. «Что ты, волчья сыть, травяной мешок, спотыкаешься? Или недруга заслышал? Есть мне противник — Зорька-богатырь, да его костей и ворон сюда не занашивал». А Зорька отзывается: «Ах ты, чудо-юдо! Да я и сам тут налицо». — «А зачем пожаловал? К дочерям моим или к сестрам свататься?» — «Нет, брат: в поле съезжаться — родней не считаться; давай воевать». Взмахнул Зорька мечом-кладенцом — и снес змею сразу все три головы. Туловище в реку бросил, головы под мост спрятал.

Поутру проснулся Полуночка. «Ну что, не видал ли чего?» — спрашивают товарищи. «Нет, братцы, мимо меня и муха не пролетывала».

На другую ночь пошел Вечорка на дозор; забрался в кусты и заснул. Зорька на него не понадеялся: как подошло время к полуночи, снарядился, опоясался мечом-кладенцом булатным и стал на мосту. Вдруг на реке вода взволновалася, на дубах орлы раскричалися, утка крякнула, в берегах звякнуло — въезжает на мост чудо-юдо змей шестиголовый. Под змеем конь спотыкается. «Что ты, волчья сыть, травяной мешок, спотыкаешься? Или Зорьку-богатыря заслышал? Да я его на одну ладонь посажу, другой прихлопну — только мокренько будет». А Зорька отзывается: «Ах ты, чудо-юдо мосальская губа! Не поймав ясна сокола, хочешь перья щипать. Давай лучше силу пробовать: кто одолеет, тот и похвалится». Сошлись, ударились — задрожал мост калиновый. Чуду-юду не посчастливилось: с одного размаху сшиб ему Зорька три головы. «Стой, Зорька! Дай мне роздыху». — «Что за роздых. У тебя, чудо-юдо, три головы, у меня всего одна; вот как будет у тебя одна голова, тогда и отдыхать станем». Опять сошлись, ударились. Отрубил Зорька змею последние три головы. Туловище изрубил да в реку бросил, головы под мост спрятал.

Поутру пришел Вечорка в палатку с очереди. «Ну что, не видал ли чего?» — спрашивают товарищи. «Нет, братцы, мимо меня муха не пролетывала, комар не пропискивал».

На третью ночь собрался Зорька в свой черед на дозор идти. Повесил он белое полотенце на стенку, а под ним на полу миску поставил. «Братцы, — говорит, — я на смертный бой иду; а вы хоть эту-то ночь не поспите, присматривайтесь, как будет с полотенца кровь течь: если половина миски набежит — ничего; если полна миска набежит — все ничего, а если через край польется — спускайте тогда с цепей моего коня богатырского и сами торопитесь на помощь мне». Пообещали Вечорка с Полуночкой все так сделать, как Зорька наказывал.

Стоит Зорька на калиновом мосту, своей судьбы дожидается. Подошло время к полуночи. Вдруг на реке вода взволновалася, на дубах орлы раскричалися, утка крякнула, в берегах звякнуло, пробудилася Гамаюн-птица, завыл в лесу Серый Волк, застонал-зашумел дремучий бор — въезжает на мост чудо-юдо змей девятиголовый. Под змеем конь спотыкается. «Что ты, волчья сыть, травяной мешок, спотыкаешься? Или Зорьки-богатыря боишься? Да мне только дунуть — его и праху не останется». А Зорька отзывается: «Ах ты, чудо-юдо! Чего расхвастался, на рать идучи?» — «А, так ты, Зорька, уж здесь! Зачем пожаловал?» — «На тебя посмотреть, твоей крепости попробовать». Засмеялся змей: «Куда тебе мою крепость пробовать! Пропадешь, что муха в мороз».

Отвечает Зорька-богатырь: «Я пришел не сказки сказывать, а на смертный бой». Размахнулся своим мечом-кладенцом и срубил чудо-юду три головы.

Чудо-юдо подхватил эти головы, на места посадил — приросли они, будто и с плеч не падали.

Плохо пришлось Зорьке: стал змей одолевать его, по колена вогнал в сырую землю. «Стой, чудо-юдо! — говорит Зорька. — Цари-короли сражаются, и те зами-ренье делают, а мы с тобой неужто будем воевать без роздыху? Дай мне роздыху хоть до трех раз». Змей согласился. Снял Зорька с правой руки рукавицу и кинул в палатку. Затряслась палатка, а Вечорка с Полуночкой спят, ничего не слышат.

Размахнулся Зорька мечом сильней прежнего, срубил чуду-юду сразу шесть голов. А чудо-юдо обмакнул палец в кровь, подхватил эти головы, на места посадил — приросли они, будто и с плеч не падали. Ударил змей Зорьку и забил его в сырую землю по пояс. Опять запросил Зорька роздыху, снял сапог с правой ноги и кинул его в палатку. Ударился сапог, опрокинулась палатка, а Вечорка с Полуночкой все спят, ничего не слышат.

Размахнулся Зорька мечом, что хватило сил, и срубил змею восемь голов. Чудо-юдо обмакнул свой палец в кровь, подхватил эти головы, на места приросли они, будто и с плеч не падали, а Зорьку вогнал в сыру землю по самые плечи. Запросил Зорька в третий раз роздыху, снял с головы железный шлем и кинул в палатку: дрогнула сыра-земля, сорвался с цепи конь богатырский. Вечорка с Полуночкой проснулись. Глянули: кровь из миски через край ручьем бежит. Бросились они коней седлать, спешат брату старшему на выручку…

Прибежал богатырский конь и говорит Зорьке человечьим голосом: «Не одолеть тебе змея, пока у него мертвый палец есть: этим пальцем он себе головы приставляет». Сел Зорька на своего коня, налетел на змея ясным соколом; не столько мечом бьет, сколько конем топчет. В том бою змею не посчастливилось: отрубил ему Зорька руку правую с мертвым пальцем, отрубил ему все девять голов; туловище на мелкие части рассек и в реку бросил.

Тут и Вечорка с Полуночкой подоспели. «Эх вы, сони! — говорит Зорька товарищам. — Где вам воевать: вы и стеречь-то путем не умеете. Из-за вашего сна я чуть лютой смертью не пропал». Вынул он тут из-под моста все головы змеиные, показал товарищам и пуще стыдить их стал. Вечорке с Полуночкой те речи не по сердцу пришлись: молчат, насупились.

«Что ж, братцы, — говорит Зорька, — нам здесь не век вековать: едем дальше». Оседлали коней и поехали. Недалеко отъехавши, говорит Зорька товарищам: «Братцы, забыл я в палатке плетку; поезжайте шажком, я живо вас догоню». Повернул назад к реке Смородине, слез с коня, коня в заповедные луга пустил, сам сел под калиновым мостом и слушает.

Немного погодя, вышли из воды три змеихи и стали совет держать: как им богатырей извести, за смерть мужей отплатить. Одна говорит: «Я забегу вперед и пущу им день жаркий, а сама обернусь колодцем; в том колодце будет плавать серебряный ковш. Захотят богатыри сами напиться и коней напоить — тут-то и разорвет их на маковые зернышки». Другая говорит: «Коли это не поможет, я обернусь яблоней; на той яблоне будут висеть яблоки спелые, румяные. Захотят богатыри съесть яблочко — тут-то и разорвет их на маковые зернышки». Третья говорит: «Коли и это не поможет, я обернусь избушкою; захотят богатыри заночевать, войдут в избушку — разорвет их на маковые зернышки».

Перетолковали змеихи, ушли в реку Смородину. А Зорька кликнул из заповедных лугов своего коня и поехал нагонять товарищей.

Тем временем Вечорка с Полуночкою едут да едут дорогой прямоезжею; глядь: в поле палатка раскинута, а у той палатки конь привязан. Подъехал Полуночка, слез с коня, заглянул в палатку: там на кровати Белый Полянин лежит. Как увидал он Полуночку, не говоря худого слова, хлоп его мизинцем по лбу, да под кровать и бросил. Вечорка ждал-ждал товарища, не дождался и сам в палатку вошел. Раз его хлопнул Белый Полянин мизинцем по лбу — зашатался богатырь; в другой хлопнул — и совсем свалился. И его Белый Полянин под кровать бросил.

Наезжает Зорька-богатырь. Распахнул полог: «Бог на помощь, молодец! — говорит. — Как тебя по имени звать, по отчеству величать?» А у Белого Полянина один ответ: изловчился он да Зорьку мизинцем по лбу хлоп! Заговорило ретивое у Зорьки-богатыря: ухватил он Белого Полянина за длинную бороду и ну таскать во все стороны; сам таскает, приговаривает: «Не узнав броду, не суйся в воду! Не узнав богатыря, не охальничай!» Взмолился Белый Полянин: «Смилуйся, сильномогучий богатырь! Не предавай меня злой смерти! Буду я тебе слугой верным». Зорька тому не верует: вытащил из палатки Полянина, подвел к столбу дубовому, расколол тот столб надвое, забил туда его длинную бороду и хочет Полянина злой смерти предать. Глядь: из палатки Вечорка с Полуночкой вылезают. А Белый Полянин пуще просит: «Смилуйтесь, богатыри! Знаю я, куда вы едете: индейских царевен добывать. В этом деле и я вам пригожусь». Подумали-подумали богатыри и порешили простить Белого Полянина. Только отрубил ему Зорька его длинную бороду, вытащил ее из столба и про всякий случай в карман спрятал. «Сказывай, — говорит Полянину, — что тебе про царевен ведомо». — «Ведомо мне, что унес их двенадцатиглавый змей в подземное царство, а ход туда знает Баба-Яга. Лишь бы вам до нее добраться, — она вам всю дорогу расскажет как по-писаному». И напросился Белый Полянин богатырям в товарищи.

Едут богатыри голой степью; день жаркий, жажда измучила. Наехали на зеленый луг; на лугу трава-мурава, тут же и колодец стоит, в нем плавает ковшик серебряный. Вечорка с Полуночкой с крней слезли, пить собираются. «Стойте, братцы! — говорит Зорька. — Колодец стоит в степях, в далях; никто из него воды не берет, не пьет». Соскочил он со своего коня и давай тот колодец рубить, — только кровь брызжет. Вдруг, сделался день туманный, жара спала и пить не хочется. «Вот видите, братцы: какая вода настойная — словно кровь», — говорит Зорька-богатырь.

Поехали дальше. Голод богатырей мучит, а есть нечего. Долго ли, коротко ли — увидали они у дороги яблоню с яблоками спелыми, румяными. Говорит Полуночка товарищам: «Хоть по яблоку съедим, все легче будет». «Нет, братцы, — отзывается Зорька, — стоит яблоня в степях, в далях, одна в чистом поле: может статься, яблочки-то на ней червивые: съешь — еще хворь нападет». Соскочил Зорька с коня и давай яблоню сечь-рубить — только кровь брызжет. А у товарищей и голод пропал.

Едут дальше. Дело уже к вечеру подходит. Видят богатыри: избушка в поле стоит. «Скоро смеркнется, давайте переночуем в этой избушке». — «Нет, — говорит Зорька, — лучше раскинем палатку, в чистом поле переночуем. Эта избушка старая: того и гляди упадет да нас задавит». Соскочил со своего коня, подошел к избушке и давай ее сечь-рубить — только кровь брызжет. «Сами видите, — говорит, — какая это избушка: вся гнилая».

Едут богатыри через горы высокие, через долы широкие, через реки глубокие. Заехали в дремучий лес: света Божьего не видать. В том лесу стоит избушка на курьих ножках, на бараньих рожках, кругом поворачивается. Говорит Белый Полянин: «Избушка-избушка, стань к лесу задом, к нам передом!» Вошли они в нее, на лавку сели.

Вдруг застучало-загремело: откуда ни возьмись — Баба-Яга костяная нога в железной ступе едет, пестом погоняет, помелом след заметает, сзади собачка побрехивает. Въехала в избушку: «Что за гости незваные?» — «Или не узнала меня, Баба-Яга? — спрашивает Белый Полянин. — А помнишь, как мы с тобой воевали тридцать лет без роздыху, как одолел я тебя, Ягу? Лютой смерти предать тебя нужно было, а я в ту пору тебя помиловал». — «Батюшка, Белый Полянин! Прости меня, старуху, что не сразу тебя признала». — «Слушай, Баба-Яга! Едем мы в подземное царство, где живет двенадцатиглавый змей, что, у индейского султана дочерей унес. Укажи нам дорогу, как поближе проехать».

Баба-Яга рассказала им дорогу как по-писаному.

Держат путь богатыри все по лесу дремучему. Ехали-ехали и увидали пропасть темную, бездонную: заглянуть страшно. Тут и был ход в подземное царство.

Ход нашли, а как спускаться?.. Говорит Зорька товарищам: «Давайте, братцы, зверей ловить, из звериных шкур ремни делать, на тех ремнях и спустимся».

Сказано — сделано. Кинули жребий, кому оставаться богатырских коней стеречь, вышло Белому Полянину. Бросили в пропасть ременный канат, стали спускаться поодиночке: Зорька первым, потом Вечорка, потом Полуночка. А Белому Полянину наказ дали: их около пропасти дожидаться.

Спустились богатыри в подземное царство.

Видят: дворец стоит из чистого серебра, крыша золотая, в окнах вместо стекол камни самоцветные вставлены. Вдруг земля дрогнула; словно буйный вихрь, налетел чудо-юдо змей двенадцатиголовый; пасти разинул, обдал богатырей дыханьем огненным… И началось тут побоище великое. Три дня, три ночи бились богатыри с змеем без роздыха, по колена в крови змеиной стоят… На четвертый день одолели змея.

Вошел Зорька с товарищами во дворец, а там три царевны индейские сидят, золотыми цепями к стене прикованы. Освободили их богатыри. Крепко полюбились им прекрасные царевны, тут и кольцами богатыри с ними обменялись.

Дело сделано, пора и назад ворочаться. Пошли они, все шестеро, к тому месту, где спустились. Старшую царевну привязали к ременному канату — вытащил ее Белый Полянин на вольный свет; привязали среднюю — тоже вытащил; привязали младшую — и ее вытащил. Привязали Зорьку товарищи, стал Зорька подниматься — и упал: обрезал Белый Полянин ременный канат, чтобы богатыри свету белого больше не видели! Пропадать богатырям ни за грош, ни за денежку: не одолел их чудо-юдо двенадцатиголовый змей, одолела хитрость злая…

А Полянин сел на своего коня, трех индейских царевен вперед себя посадил и пригрозил им лютой смертью, если кому правду скажут. Захотел было он и богатырских коней за собой вести, да кони из его рук вырвались, зова не послушались. Так и оставил их в лесу Белый Полянин, а сам поехал с царевнами в царство индейское.

Время идет да идет — нет ни слуху, ни духу об Зорьке, об Вечорке с Полуночкою.

Спрашивает в своем темном лесу знахарь солнце красное: «Не видало ль ты трех сильномогучих богатырей Зорьку, Вечорку с Полуночкою?» — «Нет, не видало». — «Не видал ли ты, месяц ясный?» — «Нет, не видал». — «Не видал ли ты, ветер буйный?» — «Нет, не видал»., Вышел знахарь в поле чистое, свистнул громким посвистом: не откликнутся ли кони богатырские? Глядь: Зорькин конь бежит. «Где ж хозяин твой?» — «Мой хозяин с товарищами в подземном царстве сидит и погибать им там, коли ты их не выручишь».

Кликнул тогда знахарь Ворона Вороновича и приказал ему вынести богатырей из подземного царства на вольный свет. Полетел Ворон Воронович, подхватил Зорьку, Вечорку с Полу ночкою на свои крылья могучие и вынес их на вольный белый свет. Сели они на своих коней и поехали в индейское царство.

А у султана индейского идет пир на весь мир, на радостях, что царевны сыскалися. Сняли с себя Зорька, Вечорка и Полуночка доспехи богатырские, забрались в султанские палаты и стали служить у стола простыми слугами. Смотрят: сидит Белый Полянин на первом месте, величается, а против него за столом — индейские царевны сидят невеселы, пригорюнились. Величается Белый Полянин, индейскому султану похваляется: как он его дочерей от лютого змея выручил, как он за них свою кровь проливал, бился со змеем три дня, три ночи без отдыха.

Потихоньку зашли Зорька, Вечорка и Полуночка сзади индейских царевен и положили им на блюдо по золотому колечку, что царевны им в подземном царстве дали.

А Белый Полянин сидит еще пуще хвастается, рассказывает: как он трех сильномогучих богатырей, Зорьку, Вечорку да Полуночку, один победил и смерти предал за то, что они у него на пути царевен отнять хотели.

Вышел тут вперед Зорька и говорит: «А не в том ли бою, храбрый витязь, ты свою бороду потерял? Вот тебе она!» Кинул Полянину в глаза его бороду и рассказал: как они его помиловали, смерти не предали, а он их в подземном царстве покинул и царевен увез. И царевны ту Зорькину речь утвердили, богатырей своими избавителями назвали.

Приказал султан немедля Белого Полянина казнить смертью, а за Зорьку, Вечорку и Полуночку своих дочерей замуж выдать. Хотел было дать за дочерьми в приданое по полуцарству, да одному жениху полцарства не хватило. Оттого-то Полуночка, царский сын, и взял себе жену без приданого.

Как мужик гречиху покорил.

Чего на свете не бывает!.. Было и такое дело, что жил в одной деревне мужик Филат, куда как на работу плоховат. Ему бы землю пахать, а он только и норовит, как бы на боку лежать. Раз приплелся Филат откуда-то домой, жена ему и говорит: «Эх ты, лодырь! Я уж и гречиху без тебя обмолотила. Пошел бы ты, да хоть в мешки ее ссыпал». — «Ладно…» Пришел Филат на гумно, сел на солому и думает: «Ишь, сколько гречихи баба намолотила. Когда-то ее еще в мешки ссыпешь. То ли дело, кабы гречиха сама в мешки влезла. Ну-ка попробую». Сказано — сделано. Раскрыл он мешок и говорит: «Гречиха, а Гречиха! Полезай в мешок». А Гречиха ему: «Били меня, колотили меня, да чтоб я еще в мешок сама лезла. Не хочу!» — «Ах ты, такая-сякая, хозяина не слушаешься! Погоди ж, я с тобой управлюсь… Эй, Мыши, идите Гречиху есть!» — «Нашел дураков! — говорят Мыши. — Мы уж пшеницы наелись; станем об твою Гречиху зубы бить».

Рассердился мужик. «Это что за бунт! — говорит. — И Мыши меня не слушаются. Пошлю на них Кота Ваську». Пришел домой и говорит Коту: «Вася, а Вася, иди на гумно Мышей ловить: Мыши не хотят Гречиху есть. Гречиха не хочет в мешок лезть». А Васька лежит на печке, хвостом виляет, хозяину отвечает: «Не пойду: у меня и дома мышей ловить — не переловить».

Еще пуще рассердился мужик: «Ну, постой же ты, Кот: вот пошлю на тебя Собаку — узнаешь, как хозяина не слушаться». Пошел на двор и давай кликать: «Жучка, а Жучка! Ступай Кота Ваську давить: Кот не хочет Мышей ловить, Мыши не хотят гречиху есть, Гречиха не хочет в мешок лезть». А Жучка свое дело знает: хвостом виляет, к хозяину идет и такую речь ведет: «Хоть и говорят, что хуже никто не живет, как кошка с собакой, только это напраслина. Как я стану Ваську давить, коли он мне кум?».

«Что это у меня дома все непорядки? — думает мужик. — Пойду на Жучку Волку пожалуюсь». Пришел в лес, видит: под кустом Волк лежит. «Волк, а Волк! Пойди разорви мою Жучку: Жучка не хочет Ваську давить, Васька не хочет Мышей ловить, Мыши не хотят Гречиху есть, а Гречиха не хочет в мешок лезть». — «Не хочу я идти есть твою Жучку: я сейчас барана съел. Ступай-ка ты лучше по добру, по здорову, пока я тебя самого не разорвал!».

«Ну, постой же ты, Волк, — говорит мужик, — пошлю на тебя Людей!» Пришел в село и говорит: «Пожалейте меня, Люди добрые; подите застрелите Волка: Волк не хочет Жучку душить, Жучка не хочет Ваську давить, Васька не хочет Мышей ловить, Мыши не хотят Гречиху есть, а Гречиха не хочет в мешок лезть». — «Ну тебя, — говорят мужики: — есть нам время с твоими волками путаться. Надо стараться, как бы подати заплатить».

«А коли не хотите мне помочь, пойду напущу на вас красного петуха!» Пошел Филат к Огню: «Батюшка Ясный. Огонь, поди, сожги село: Люди не идут Волка бить, Волк не идет Жучку душить, Жучка не идет Ваську давить, Васька не идет Мышей ловить, Мыши не идут Гречиху есть, а Гречиха не хочет в мешок лезть». — «И так про меня худая слава идет, будто я сам села жгу, — говорит Огонь. — Да теперь мне и недосуг, видишь: я картошку пеку. Не пойду!».

«Погоди же ты, Огонь; я пошлю на тебя Воду, тут тебе и конец будет!» Пошел мужик к реке и давай ее просить: «Матушка Студеная Водица, поди Огонь гасить: Огонь не хочет Село палить, Село не идет Волка бить, Волк не идет Жучку душить, Жучка не идет Ваську давить, Васька не идет Мышей ловить, Мыши не идут Гречиху есть, а Гречиха не хочет в мешок лезть». — «Отвяжись, — говорит Вода, — видишь: меня и так мало, насцду мельницу верчу. Не пойду!».

«Хорошо же, — говорит мужик, — пошлю на тебя Землю: засыпет она тебя, только тебя и видели… Кормилица, мать Сыра-Земля, только на тебя теперь у меня и надежды. Пойди, засыпь Реку… А то Вода не идет Огонь гасить, Огонь не идет Село палить, Село не идет Волка бить, Волк не идет Жучку душить, Жучка не идет Ваську давить, Васька не идет Мышей ловить, Мыши не идут Гречиху есть, Гречиха не хочет в мешок лезть». — «То-то, — говорит Земля, — все вы на меня надеетесь. Поди-ка, возьми лопату да кидай меня в Реку. Так и быть уж: тогда я тебе Реку засыплю».

Мужик Филат тому и рад: побежал домой, схватил лопату и давай Землю в Реку кидать. День кидает, два кидает, три кидает… Пошла Река Огонь гасить, пошел Огонь Село палить, пошло Село Волка бить, пошел Волк Жучку душить, пошла Жучка Ваську давить, пошел Васька Мышей ловить, пошли Мыши Гречиху есть, пошла Гречиха в мешки лезть.

Взяла баба те мешки, свезла на мельницу, намолола муки, напекла блинов. Те блины и я ел, напившись, на печи заснул, и эту самую сказку во сне увидал.

Орел и Сова.

Жила-была в лесу Сова; раз полетела она в поле, а навстречу ей Орел. «Здравствуй, Совушка-Сова, горемычная вдова!» — «Здравствуй, батюшка Сизый Орел». — «Куда, Совушка, путь держишь?» — «В поле лечу: мышей ловить, малых детушек кормить. А ты куда?» — «Я в лес, добычи искать, моим орлятам корм добывать».

Испугалась Сова за своих детей: «Батюшка Сизый Орел, — говорит, — будешь по лесу птиц бить, не погуби моих детушек, малых Совенятушек». — «Да как же я узнаю, Какие твои дети, какие не твои?» — «Что ты, Орел? Как моих не узнать: краше их во всем лесу птичек нет».

Обещал Орел совиных деток не трогать и полетел в лес. Нашел одно гнездо: сидят в нем птенчики маленькие, хорошенькие; желтые ротики разевают, пищат жалобно. «Не трону их, — думает Орел. — Ишь, какие хорошенькие: пожалуй, не совиные ли детки». И полетел дальше.

Нашел другое гнездо — в нем птенчики еще лучше, в третьем еще красивее. Что тут делать? Обещал Сове ее деток не трогать — надо держать слово; а в каком гнезде Совенята, не знает Орел: во всех птенчики хороши.

Летал-летал Орел по лесу; вдруг, видит: большое гнездо, а в нем пятеро птенцов: головы большие, круглые, шеи тонкие, сами голые — кое-где пух торчит, глаза кошачьи, носы кривые, орут противным голосом. «Вот так уроды! — думает Орел. — Уж эти, наверно, не совиные дети». Схватил их, передушил и тащит к себе. А навстречу ему Сова: «Батюшка Сизый Орел! Что ж ты это сделал? Погубил моих детушек, малых Совет нятушек ненаглядных!» — «Да разве это твои, Сова, детки? Твой-то, ты говорила, красивые, а хуже этих я во всем лесу не нашел». — «Что ты, Орел? Уже чего моих детей краше!..».

Стало быть, не даром пословица говорит: «Дитя, хоть криво, да отцу с матерью мило».

Журавль и Цапля.

На одном болоте, да в разных концах жили-были Журавль и Цапля. Наскучило Журавлю холостое житье: «Пойду-ка я, — думает, — к Цапле посватаюсь; чем не жена будет?» Пошел Журавль к Цапле; тяп-ляп, тяп-ляп, — семь верст болото месил. «Здравствуй, Цапля!» — «Здравствуй, Журавль!» — «Иди, Цапля, за меня замуж». — «Ишь, чего захотел! У тебя ноги долгие, платье короткое, плохо летаешь: жену прокормить не сможешь. Пошел прочь, долговязый!» Обиделся Журавль и ушел.

Как ушел он, Цапля раздумалась: «Эх, не напрасно ли я Журавля прогнала? Где уж нынче женихов очень выбирать. Пойду скажу, что согласна». Пришла, стучит к Журавлю в двери: «Журавль, а Журавль!» — «Чего тебе?» — «Ну ладно, так и быть, пойду за тебя замуж». — «Нет, Цапля, не надо мне тебя. Не хочу жениться, не беру тебя замуж. Убирайся откуда пришла!» Заплакала Цапля со стыда и воротилась домой.

А Журавль, как остался один, стал думать: «Чего я так на Цаплю рассердился? Известно, их дело девичье: нельзя не поломаться. Да и скучно же одному! Пойду, возьму Цаплю замуж». Пришел и говорит: «Цапля, я к тебе: иди за меня замуж». — «Нет, Журавль, ты меня осрамил. Не пойду за тебя». Пошел Журавль домой, не солоно хлебавши, а Цапля опять раздумалась: «Зачем отказала? Что одной-то жить? Лучше пойду за Журавля». Приходит к Журавлю — Журавль не хочет, прогнал Цаплю. Прогнал, да потом одумался — идет к Цапле… Опять Цапля не хочет…

Так-то и по сю пору ходят они один к другому свататься, да никак не женятся.

Пузырек, Соломинка и Уголь.

У бабушки, у старушки лежал Пузырек в кладушке.

Отворила раз старушка свою кладушку — Пузырек-то и выскочил. Выскочил и давай храбровать:

«Нет мне, Пузырьку, здесь удальца равного, не с кем мне, богатырю, силой померяться. Пойду в чужедальние края, в Иерусалим-град, с бусурманами воевать». Набрал себе Пузырь храбрых товарищей, Уголька да Соломинку, и пошли они в неведомые края: через порог — в сени, с сеней — на крыльцо. А у того крыльца увидали молодцы широкое озеро: целое ведро воды девка пролила.

Говорит Пузырь-богатырь: «Перекинься ты, Соломинка, через озеро с берега на берег: мы по тебе перейдем». Перекинулась Соломинка. Уголек — он горячий — вперед прыгнул. На самой середине озера замутило у Уголька со страху в голове, остановился он… Как закричит Соломинка: «Батюшки, жарко! Родимые, горю! Жжет меня Уголь!..» Перегорела да и бултых вместе с Угольком в воду. А Пузырек хохотал-хохотал, смеючись, с крыльца свалился и об камень разбился.

Кабы не эта беда — не видать бы теперь бусурманам Иерусалима-града!

Правда и Кривда.

Жили-были в одной деревне два соседа, Иван да Наум, — оба портные. Раз согласились они идти в другие волости, промышлять своим мастерством. Пришли в одно село, начали баб да мужиков обшивать и заработали по двадцати рублей на брата.

Идут в другую волость и заспорили дорогой: как лучше жить — правдой или кривдой. Наум говорит: «Правдой нужно жить», а Иван ему: «Врешь ты: из господ ли, из купцов, или из нашего брата, мужиков, — кто умеет кривить, тот и в сапогах ходит. А у нас на деревне знаешь, чай, старика Архипа? Весь свой век прожил правдою — ни сапогов, ни хорошего платья от роду не нашивал». Наум на своем стоит, не соглашается. Вот, ударились они об заклад, и такой между собой уговор положили: дойти до первого села и спросить у людей: чем лучше жить? Если скажут, правдою, — то криводушный отдаст правдивому свои двадцать рублей; а если скажут, кривдою, — пусть правдивый расплачивается.

Пришли в село, стали по избам ходить да спрашивать: «Скажите, люди добрые, чем лучше жить: правдою или кривдою?» Только, кого ни спросят, от всех один ответ: «Какая теперь правда! За правду не то, что не похвалят, а еще скажут: кляузник». — «Нашли, о чем толковать! Само собой, кривдою жить лучше: кривда в сапогах ходит, а правда в лаптях…» Отдал Наум Ивану двадцать рублей. Принялись они по-прежнему работать, баб, мужиков обшивать. Заработали по тридцати рублей на брата и пошли в третью волость.

Дорогой — те же разговоры: чем лучше жить? Опять поспорили и ударились об заклад на тридцать рублей. Дошли до села, а навстречу купец едет. «Ваше степенство! Реши ты наш спор: чем лучше жить на свете — правдой или кривдой?» Отвечает купец: «Отцы наши говаривали: не обманешь — не продашь. Так неужто нам умней их быть? Наше дело купеческое. Правдой сыт не будешь, кривдой не подавишься; люди ложь — мы тож!» Отдал Наум Ивану тридцать рублей.

Заработали они в этом селе по пятидесяти рублей на брата; дорогой идучи, опять заспорили и порешили на том: кто теперь проспорит, пусть отдаст другому все пятьдесят рублей. Едет им навстречу барин. «Так и так, сударь, — говорят: — реши ты наш спор. Как решишь, так тому делу и быть». Говорит барин: «Нечего и спрашивать: все люди на одну стать, все кривдой живут». Взял Иван у Наума пятьдесят рублей, и пошли они дальше.

Пришлось им идти лесом и застигла их темная ночь — зги не видно; бредут они ощупью, с дороги вовсе сбились. Как рассвело, стали они искать дороги — нет ни дорожки ни тропиночки: кругом дремучий темный лес без конца-края. Побродили целый день; вечером вынул Иван криводушный из котомки каравай хлеба и стал ужинать, а Науму поесть нечего: ничего он с собой в дорогу не взял. Подумал было он: не поделится ли с ним Иван, только Иван поел, хлеб в тряпочку завернул и в котомку уложил. Так и лег Наум не евши.

Кое-как проворочался он ночь, встал утром натощак — не под силу уж ему смотреть, как товарищ за хлеб принялся, — и стал он просить у него хоть кусочек. Не дал Иван: «Ты, брат, правдивый, на правду надеешься. Пусть она тебя и кормит».

Опять целый день плутали; к вечеру Наум уж чуть-чуть ноги передвигает, отощал совсем. Как сели отдыхать, да принялся Иван есть, начал его Наум опять об кусочке хлеба молить. «Ладно, — говорит Иван, — пусть уж моя кривда теперь тебя выручит: давай, я выколю тебе глаз — тогда дам хлеба». Подумал-подумал Наум: «Ну на, — говорит, — коли глаз, если в тебе жалости нет». Выколол ему глаз Иван и дал кусочек хлебца.

Наутро насилу поднялся Наум и побрел вслед за товарищем. Сели отдыхать, и говорит он Ивану: «Христом Богом прошу: дай еще кусочек хлеба, а то совсем помираю». — «Ладно, ради моей кривды, дам еще кусок, коли позволишь и второй глаз выколоть». Испугался Наум, стал просить-молить товарища, чтобы покормил его так; обещает на всю жизнь к нему в батраки пойти. Нет, не соглашается Иван, встал и уходить хочет. Еще больше испугался Наум: страшно одному в лесу оставаться, голодной смертью помирать; а подняться с голоду не может. «Да уж нечего раздумывать, — говорит Иван, — давай глаз, так и быть, покормлю тебя, тогда и поведу за собой, слепого». Заплакал Наум, обернулся кругом, поглядел в последний раз на белый свет, на ясное солнышко и говорит: «Бог с тобой, на, коли последний глаз, если тебе уж так этого хочется!».

Выколол ему Иван последний глаз, дал кусочек хлебца; а как поел он — привязал ему к руке веревочку и повел за собой. Отошли они немного, надоело Ивану вести за собой слепого; вот он завел его в болото и бросил там. «Прощай, — говорит, — кум, не поминай меня лихом, со своей правдой в болоте сидючи». И ушел.

Загоревал-затужил Наум: «Видно, и в самом деле нет правды на свете; одолела меня кривда!» Выбрался кое-как из болота, бредет ощупью, и вдруг слышится ему голос: «Поверни направо и иди все прямиком. Дойдешь до самой чащи, найдешь тропинку; приведет она тебя к старому дубу. Ты на тот дуб влезь, ночи дождись и слушай: что кто под дубом скажет. Как услышишь, так и делай».

Повернул Наум направо, по тропинке дошел до дуба, влез на него и стал слушать.

Подошло время к полуночи, приходят под дуб двое — Правда и Кривда. Правда в лаптях, Кривда в сапогах. Говорит Кривда: «Я сегодня три хороших дела сделала. Первое дело — у помещика воду отняла: пусть его погорюет! Второе дело — царскую дочь испортила: пусть царь поплачет! Третье дело лучше всего — Иван Науму глаза выколол. Поделом Науму: мало меня почитал». Говорит Правда: «А все-таки, Кривда, твое дело недолговечное. Велит помещик раскопать калиновый куст, что в овраге стоит, — и вода у него будет; велит царь от той березы, что на высокой горе против его дворца стоит, отмерить двенадцать сажен на восход солнца, землю тут разрыть и крест, что в земле лежит, найти, да тем крестом царевну благословить — и царевна выздоровеет. Умоется Наум из гремучего ключа, что из-под этого дуба бежит, — и прозреет».

Перетолковали Правда с Кривдой и разошлись. Наум слез с дуба, прислушивается: тут и ключ журчит. Нашел ключ, умылся — и стал зрячим по-прежнему. Ночь в лесу переночевал, а поутру в путь-дорогу пустился.

Недолго и шел он, глядь: просвет показался, лес кончился; около леса идет большая дорога. Пошел он этой дорогою, приходит в барскую усадьбу. Зашел было водицы попросить напиться, а ему говорят: «Иди с Богом! У нас вода дорогая: за десять верст по воду ездим. Наш помещик просто озолотил бы того, кто бы ему воды на месте достал». Попросил тогда Наум, чтобы его к помещику провели. «Так и так, — говорит, — слышал я про вашу, сударь, беду и могу ей помочь». Помещик и слушать не хочет: «У меня, — говорит, — сколько тут колодезников перебывало! Только деньги с меня брали, а ничего не сделали». — «Да мне денег не нужно». — «Когда так, попробуй». Наум взял двух работников, пошел в овраг, раскопал калиновый куст, а вода из-под него как хлынет — весь овраг залила. Диву дался помещик; не знает, как и благодарить Наума. Полный кошель серебра ему отсыпал.

Пожил здесь Наум день-другой, пошел дальше. Недаром пословица молвится: язык до Киева доведет. Так и Науму помогли добрые люди до царя добраться. «Ваше величество, — говорит царю Наум, — слышал я про вашу беду, что дочка у вас больна. Этому делу я помочь могу». Отвечает, ему царь: «Сколько у меня лекарей, ученых людей, перебывало — ничего не помогли; а ты и подавно не поможешь». А Наум все на своем стоит. «Ну, — говорит царь, — помогай. Только, если хуже будет, — сейчас тебе голову долой!» — «На то ваша царская воля». Взял Наум двух слуг царских, пошел с ними на ту гору, что против дворца стояла, отмерил от березы двенадцать сажен на восход солнца; стали тут землю копать — крест нашли. Благословил Наум тем крестом царевну — выздоровела царевна. Несказанно царь обрадовался: «Проси у меня, чего хочешь, — говорит Науму. — Хочешь, дочь за тебя отдам?» — «Что вы, ваше величество! Куда мне, мужику, в царскую родню лезть. Я и ступить-то по-придворному не умею». Отсыпал царь Науму целый четверик золота и отпустил Наума с великою честью.

Вернулся Наум на родину, новую избу купил, всем хозяйством заново обзавелся. Стала молва идти по деревне: разбогател-де Наум, у самого царя в гостях побывал. «Что за притча? — думает Иван. — И с глазами Наум, и с деньгами. Надо проведать его». И пошел к нему в гости.

«С новосельем, кум!» — «Спасибо». — «Ты уж на меня, сделай милость, за прежнее не сердись; ведь сам знаешь: уговор такой был». — «Ничего, слава Богу, я опять зрячим стал». — «Говорят на деревне, будто ты с большими деньгами пришел, у царя в гостях побывал». Промолчал на это Наум. Видит Иван, что так толку не добьешься, дождался, пока подали угощение; тут у хозяина язык развязался, и рассказал он гостю, как услыхал голос на дороге, этого голоса послушался и богачом стал.

Вспало на ум Ивану это средство испробовать. Да вот горе: где тот дуб сыскать, под которым Наум разговор слышал? А сам Наум это место вовсе запамятовал. И порешил Иван идти к знахарю за советом.

Говорит ему знахарь: «Незачем тебе дуб искать: я лучше место знаю. Выходи ты в самую полночь на болото; там увидишь старую лодку. Залезь ты под нее и слушай: что кто скажет. Как услышишь, так и делай».

Лежит Иван под лодкой, слушает. В самую полночь вылезли из болота трое: старый Дедушка-Болотник и двое чертенят. Сели на днище. «Чудные дела на свете творятся, — говорит Дедушка, — то все кривда одолевала, а теперь и правда в силу входит. Слышали, детки, какое счастье Науму-то привалило? Надо бы ему какую пакость придумать!» Иван насторожил уши, хотел голову из-под лодки высунуть, чтобы лучше слышать, да лодку-то и толкни. Всполошились чертенята, вскочили, перевернули лодку и вытащили Ивана. Как завизжат: «Батюшки, чужой!» «Да уж не Наум-ли это?» — кричит Болотник. Плохо пришлось тут Ивану — так плохо, что если б скоро петух не пропел, не быть бы ему живому. Избили его черти до полусмерти и в болото бросили.

Утром шли мимо мужики, увидали Ивана в болоте, вытащили и завели в деревню. Сколько не допытывались от него, как он в болото попал, — не сказал Иван. Только промолвил: «И другу и недругу закажу знахарям верить». Да еще с той поры за кривду горой стоять бросил.

Баба-Яга.

Жил в некотором городе купец с женою, а у них дочка Настя, единое дитятко. Не наглядятся на дочку отец с матерью, не нарадуются; берегут пуще глаза, чтобы ветер на нее не пахнул, горячее солнышко ее личика не опалило. Жил купец в хорошем достатке, с женою — в любви да согласии; добрые люди их житью радуются, а худые завидуют.

Пуще всех завидовала купцовой жене одна их соседка вдова, и задумала она купчиху извести, чтобы самой потом за купца замуж выйти. Была она женщина еще в самой поре: высокая, белая да румяная, хоть от первого мужа у нее было две дочери постарше Насти. Собралась вдова и пошла в дремучий темный лес; а в том лесу жила ее тетка Баба-Яга, злая колдунья. Все вдова Яге рассказала, ничего не потаила, и дала ей Яга два яблока — не простые, заколдованные: первое женщине дать — обернется она коровою, а вторым всякого мужчину к себе приворожить можно.

Вернулась вдова домой, сейчас пошла к своей соседке и стала ее звать: «Что ты все дома сидишь? Пойдем в зеленой роще погуляем». Согласилась купчиха, взяла с собой дочку — и пошли они в зеленую рощу гулять. Как завидела Настя цветочки алые, лазоревые, принялась их рвать, венки заплетать. Деревцо за деревцо, кустик за кустик — и отошла от родимой матушки из виду. В ту пору купчиха от жары притомилася, захотелось ей испить. Подвела ее вдова к глубокому бездонному пруду, что посреди рощи был, и говорит: «Можно из пруда напиться, только вода в нем плохая, стоялая. Лучше скушай вот это яблочко, спелое да сочное». И дала купчихе заколдованное яблоко. Только откусила купчиха яблоко — обернулась коровой Буренушкой. А вдова давай кричать, людей на помощь звать: будто оступилась купчиха с крутого берега и в пруду утонула. Собрались люди, стали баграми в пруду искать, невода закидывать — не нашли купцовой жены и разошлись по домам.

Пошел домой и купец с дочкой, а корова Буренушка ни на шаг от них не отстает, идет сзади, в лицо Насте заглядывает, и текут из ее глаз слезы, точно человек горько плачет. Пришли домой. «Чья это корова? — спрашивает Настю отец. — Надо ее прогнать». Стала Настя его просить-молить, чтобы оставил он Буренушку, не гнал бы со двора. «Ну, хорошо, — говорит купец, — пусть побудет, пока хозяин не сыщется». Не отыскался хозяин у Буренушки, так она и осталась.

Прошло после того с год времени — уже купец во вдове души не чает; околдовала она его приворотным яблоком и так ему полюбилась, что только он и думает, как бы ее за себя замуж взять. А вдове то и на руку; как посватался к ней купец, сейчас веселым пирком да за свадебку — и перешла вдова с дочерьми жить к новому мужу в дом.

Худое тут Насте пришло житье. День и ночь мачеха на нее ворчит. Как у ней язык не заболит?!. Все не так, все худо; пойдет и придет, станет и сядет — все невпопад. С утра до вечера — как заведенные гусли! У родимой матушки Настя как сыр в масле каталась, а у мачехи каждый день слезами умывалась. Что делать? — Ветер хоть пошумит, да затихнет, а злая баба расходится — не скоро уймется: все будет придумывать да зубы чесать. Чужие люди Настю любили и жалели, а мачеха с сестрами ее красоте завидовали, мучили ее всякими работами, чтобы она от трудов похудела, от солнца почернела. Только как ни старались они Настю извести — ничего поделать не могли: сами от злости худели да дурнели, а Настя со дня на день хорошела, как пышный цветок распускалась, на всю округу первой красавицей, первой рукодельницей слыла. Злится мачеха день ото дня больше, а того не знает, что помогала Насте ее коровка Буренушка. Вот как это дело сталося. Только что вышла вдова замуж за Настиного отца, придралась чего-то к падчерице и выгнала ее вечером зимою в лютый мороз из дому вон: ночуй, где хочешь. Посидела бедняжка в сенях — не знает, где голову приклонить, — и надумала пойти хоть в хлев погреться. Вошла в коровник, прижалась к своей Буренушке, обхватила ее за шею, стоит, горькими слезами обливается.

Вдруг в самую полночь, только что петухи пропели, говорит ей Буренушка человечьим голосом: «Не плачь, мое дитятко, не горюй! Знаю я твою беду и в ней тебе помогу. Ведь я твоя родная матушка: обернула меня коровой злая разлучница, мачеха. Говорить с тобой человечьим голосом можно мне только один раз в году — в нынешнюю ночь — и только три минуточки. Слушай скорее: как приключится тебе от мачехи какая беда — побьет она тебя или тяжкой работой замучает — приходи ко мне, в одно мое ушко влезь, в другое вылезь, и все горе твое как рукой снимет, еще больше похорошеешь. А если работу какую непосильную тебе мачеха задаст, приноси, коли можно, ее ко мне, я тебе и в этом помогу».

Так и стала делать Настя. Обидит ее мачеха, она прокрадется в хлев к своей Буренушке, припадет ей на шейку, как к родной матери, и выплачет свое горе: «Буренушка-матушка! Бьют меня, журят, хлеба не дают, плакать не велят! Назавтра приказала мачеха пять пудов льну напрясть, наткать, побелить, в куски скатать». Потом влезет Буренушке в одно ушко, в другое вылезет — горя как не бывало и вся работа сделана: и напрядено, и наткано, и побелено, и скатано. Поглядит мачеха на сработанное, покряхтит, поворчит, спрячет в сундук своим дочерям на приданое, а падчерице еще больше работы задаст.

Время идет да идет, а Настя час от часу все цветет, хорошеет. Все женихи только к ней сватаются — на мачехиных дочерей никто и смотреть не хочет. Мачеха пуще прежнего злится и всем женихам одно отвечает: «Не выдам меньшой прежде старших!» А проводивши женихов, побоями зло Насте вымещает.

Билась-билась мачеха с падчерицей — ничто не берет. И порешила она пойти к Бабе-Яге в дремучий лес за советом: как бы Настю извести. Говорит ей Яга: «Ничего ты с ней не поделаешь, пока у вас в доме корова Буренка живет: ведь корова-то ее мать. Прикажи ты корову эту зарезать, а падчерицу потом пришли ко мне за каким-нибудь делом. Я уж с ней по-своему управлюсь».

Только что вернулась купчиха домой — начала к мужу приставать: «Вели корову Буренку зарезать: она всю ночь мычит, мне спать не дает. Молока от нее нет, только даром кормим». Услыхала это Настя, испугалась, стала было отца просить, чтобы не слушал мачехи, не велел резать любимую Буренушку, — как накинется на нее мачеха: «Ах ты такая-сякая, хочешь меня с мужем ссорить!» Избила Настю и вон из дому выгнала. Купцу что до коровы — резать, так резать, — послал за мясником, чтобы на другой день зарезал корову.

А Настя прибежала ночью к своей Буренушке, припала к ее шее, плачет горькими слезами да приговаривает: «Родимая моя Буренушка! Нет конца мачехиной злобе: приказала она тебя завтра зарезать. Убьют тебя — на кого я, горемычная, останусь?» Отвечает ей Буренушка человечьим голосом: «Не плачь, дитятко мое милое, слезами горю не поможешь: видно, так мне на роду написано. Не то беда, что убьют меня, а то горе, что нельзя уж мне будет помогать тебе, как я прежде помогала. А все-таки не оставлю я тебя без помощи. Как зарежут меня, попроси ты мясника, чтобы отрубил он мой правый рог; береги его всегда при себе, никому не показывай; а когда приключится с тобой какая беда — приложи рог к уху и слушай: он тебя научит, как горю пособить».

На другое утро зарезали Буренушку при злой мачехе; а как ушла она и стал мясник мясо на части рубить — выбежала к нему Настя и выпросила себе на память правый Буренушкин рог.

Вскорости после того понадобилось купцу ехать из дому на долгое время по торговым делам. Как уехал он, мачеха перешла на житье в другой дом; а возле того дома и начинался дремучий лес, где Баба-Яга жила. Пришла осень. Раз вечером мачеха раздала всем трем своим девушкам работу: старшую дочь заставила кружева плести, младшую — чулки вязать, а Настю — прясть, и всем большие уроки в работе задала. Погасила огонь во всем доме, оставила только одну свечку в той горнице, где работали девушки, а сама спать легла. Девушки работали. Только вдруг затрещала свечка — что-то на светильню попало — и начала гаснуть. Старшая мачехина дочка стала было поправлять светильню, да вместо того, по приказу матери, будто нечаянно, и потушила свечку вовсе. «Что нам теперь делать? — говорит. — Огня нет в целом доме, а уроки наши не кончены. Надо сбегать за огнем к Бабе-Яге». «Мне от спиц светло, — говорит младшая мачехина дочка, что чулки вязала, — я не пойду». «И я не пойду, мне от булавок светло», — говорит ее сестра, что кружева плела. «Тебе за огнем идти! — закричали обе. — Ступай к Бабе-Яге!» И вытолкали Настю из горницы.

Пошла она в свой чуланчик, села и задумалась: «Чем мне каждый день муки терпеть, пойду лучше к Бабе-Яге — один конец!» Вынула Буренушкин рог, приложила его к уху и слышит, точно издали ей тихий голос говорит: «Не бойся, Настенька, дочка моя милая, ступай, куда посылают. Только смотри: рога с собой взять не забудь да почаще его слушай — ничего с тобой у Яги не станется». Настя спрятала рог за пазуху, перекрестилась и пошла в дремучий лес.

Всю ночь шла Настя, не останавливаясь, чуть-чуть сереть в лесу стало — вышла она на поляну, где стояла избушка Бабы-Яги. Стоит избушка на курьих ножках, на петушьих пятках, кругом избушки забор из человечьих костей, на заборе торчат черепа людские с глазами, и горят эти глаза ярким огнем, так что на поляне как днем светло; вместо дверей у ворот — ноги человечьи, вместо запоров — руки, вместо замка — рот с острыми зубами; за забором собачка бегает, побрехивает. Обомлела Настя, прижалась к дереву, шевельнуться со страху не может.

Вдруг скачет через поляну всадник: сам белый, одет в белое, конь под ним белый и сбруя на коне белая — стало рассветать, месяц за гору зашел, у черепов глаза начали гаснуть. Все стоит Настя, от страха опомниться не может. Немного погодя промчался другой всадник: сам красный, одет в красное, конь под ним красный и сбруя на коне красная — стало всходить солнце. Все стоит Настя, тронуться с места не смеет, не знает, что делать. Вынула она из-за пазухи Буренушкин рог, прислушалась — из него говорит ей голос: «Сейчас приедет Баба-Яга с добычи, ты к ней подойди, свое дело ей скажи, все, что она прикажет, делай и никому, кто что от тебя будет просить, не отказывай».

Вдруг страшно в лесу загудело, завыло, застучало, поднялся вихрь, деревья к земле приклонилися, застонала мать-сыра земля — выезжает из лесу Баба-Яга, костяная нога; в ступе едет, пестом погоняет, помелом след заметает. Подъехала к воротам, остановилась, огляделась кругом: «Фу-фу-фу! Русским духом пахнет! Кто здесь есть — отзовись!» Настя подошла к старухе со страхом и низко ей поклонилась: «Это я, бабушка. Меня мачехины дочки прислали огоньку у тебя попросить!» — «А, внучка, наконец-то ты ко мне пожаловала! Ну, входи в мой дом, поработай на меня. Коли угодишь — будет тебе огонь; а нет — не прогневайся: найдем и для твоей головы в заборе свободный кол!» Потом обернулась к воротам и крикнула: «Эй, запоры мои крепкие, отомкнитесь! Ворота мои широкие, отворитесь!» Ворота отворились. Въезжает Баба-Яга на широкий двор; въезжает, посвистывает; позади нее Настя потихоньку вошла, и за ними опять все заперлось.

Вылезла Яга из ступы — ступа сама в сарай поехала; вошла Яга в горницу и развалилась на постели. «Подавай-ка, — говорит Насте, — что там в печи: я есть хочу!» Стала Настя таскать из печи да подавать Яге кушанья — а кушанья было настряпано человек на десять, — принесла из погреба квасу, меду, пива, вина. Все приела, все выпила Яга, приела и с костями, выпила до единой капельки; оставила Насте одно только поросячье ребрышко, да и то обглоданное. «Ну, теперь, — говорит, — я до вечера спать лягу, а ты не бездельничай: состряпай мне к завтраку столько же еды, сколько было мне на ужин приготовлено. Вот пока тебе вся работа, а буду вечером уезжать — дам тебе настоящее дело». Сказала Яга и захрапела так, что с деревьев сухой лист посыпался.

Вышла Настя на крыльцо, села на ступеньке и только что хотела позавтракать ребрышком — подходит к ней старый облезлый кот и говорит: «Мяу, мяу, девица! Дай мне то, чем тебя Яга попотчевала». Настя вспомнила совет Буренушкина рога, отдала коту ребрышко, а сама не евши осталась. Стала она ходить по двору, Бабы-Яги хозяйство осматривать: все амбары, погреба, закрома полным-полны припасами. Забрала она чего нужно и принялась готовить Яге к вечеру завтрак. Вдруг выбежали из-под пола мышки и говорят: «Девица, девица! Дай нам кашки: мы тебе пригодимся». Она им дала кашки. Сготовивши завтрак, села Настя под окошко и задумалась. Подходит к ней черная собачка, что двор сторожила, старая, худая — кости да кожа, — и говорит: «Здравствуй, девица, чего пригорюнилась?» Настя ей рассказала, об чем задумалась. «Вынеси мне, девица, говядинки кусочек, я тебе пригожусь». Вынесла ей Настя кусочек говядинки.

До вечера далеко, все дело сделано — вышла Настя на Ягин двор, подошла к воротам; вдруг говорят ей ворота человечьим голосом: «Девица, певица, подлей нам масла под пяточки: мы тебе пригодимся». Она подлила им масла под пяточки. А яблонька, что у ворот стояла, тоже просит: «Подвяжи меня, девица, ленточкой из твоей русой косы: я тебе понадоблюсь». Настя и яблонькину просьбу исполнила.

Подошло дело к вечеру; проснулась Баба-Яга, позавтракала по-утрешнему и говорит девице: «Сейчас я уеду, а ты в ночь делом займись: есть у меня полный амбар пшеницы, да кто-то со зла в нее земли намешал. Так вот, к утру ты всю пшеницу по зернышку перебери, каждую пшеничину обдуй, очисть и чистую в другой амбар пересыпь. Да смотри: есть мне приготовь. А не сделаешь всего — завтра я тобой поужинаю».

Вдруг мелькнул по двору всадник: сам черный, одет в черное, конь под ним черный, сбруя на коне черная; мелькнул около дома, точно сквозь землю провалился, — наступила ночь. Баба-Яга вышла на крыльцо, гаркнула-свистнула — подъехала к ней ступа с толкачом. Она села в нее и загремела по лесу.

Осталась Настя одна, не знает, за какую работу вперед взяться, стоит у амбара да горько плачет. Вдруг выбегает мышка: «Чего, девица, плачешь?» — «Как мне, серая мышка, не плакать? Наказала мне Баба-Яга к утру из этого амбара всю пшеницу по зернышку от земли очистить и в другой амбар перенести; да еще, чтоб к утру ей ужин готов был». — «Ну, красавица, в этой беде я тебе помогу. Ступай Яге ужин готовить, а с пшеницей мы за тебя справимся». Отперла Настя амбары — откуда ни возьмись, набежало мышей видимо-невидимо. Давай пшеницу из амбара в амбар по зерну перетаскивать. Еще далеко до свету — вся работа была готова: и пшеница перечищена, и ужин Яге поспел.

Мелькнул во дворе белый всадник — стало рассветать; мелькнул красный — взошло солнце; глаза у черепов, что всю ночь горели, потухли. Затрещали деревья, поднялся вихрь, дрогнула сыра земля — едет Баба-Яга. Настя ее встретила. «Все ли сделано?» — спрашивает Яга. «Изволь посмотри сама, бабушка», — отвечает Настя. Яга все осмотрела, подосадовала, что не за что рассердиться, и сказала: «Ну, ладно: не сегодня, так завтра!» Потом крикнула: «Верные мои слуги, сердечные други! Смелите пшеницу на муку!» Откуда ни возьмись, явилось шесть пар рук, подхватили пшеницу из амбара и унесли прочь с глаз. Подозвала Яга к себе собаку с котом и говорит им: «Ну а вы, дармоеды, смотрите: не спите, эту девчонку сторожите, чтобы не ушла куда. Проснусь, тогда в вас нужды не будет. Да чтоб и ворота с яблоней свое дело знали. Не то беда вам всем».

Наелась Баба-Яга, напилась, по-вчерашнему спать завалилась и говорит Насте: «Ты к вечеру мне завтрака не готовь, истопи только печку пожарче; а пока я не засну, сядь здесь около меня да почеши мне голову». Настя села около Яги. «Что ты так на меня, внучка, смотришь? — говорит ей Яга. — Уж не спросить ли о чем хочешь?» — «Хотелось бы, бабушка, да все не смела». — «Ну, спрашивай, только думай, что спросить хочешь: много будешь знать, скоро состаришься». — «Вот, когда я на поляне стояла, так мелькнул всадник, сам белый и на белом коне. Кто он такой?» «Это день мой ясный», — отвечает Яга. «Потом, немного погодя, красный всадник на красном коне мимо меня проскакал. Это кто же такой?» — «А это мое солнышко красное». — «А что значит черный всадник на черном коне, что вечером через поляну промчался и в твоем дворе с глаз пропал?» «Это ночь моя темная, все мои слуги верные!» — отвечала Баба-Яга, повернулась к стене и захрапела так, что с деревьев сухой лист дождем посыпался.

Подождавши немного, вышла Настя на крыльцо; подбежал к ней кот и говорит: «Пришла тебе беда, девица: ведь Яга затем печку тебе натопить приказала, чтобы в ней тебя же зажарить и тобой позавтракать. А ты печку топи, да трубу не закрывай. Может, пока Яга ее опять калить будет, ты и убежать успеешь. Хорошо бы тебе теперь бежать, да не можем мы тебя выпустить, пока она не проснется. До того времени приказала она нам тебя сторожить. Что она нам прикажет, то мы и делать должны». Как сказал кот, так Настя и сделала: печку вытопила, а трубы не закрыла.

Проснулась Баба-Яга. «Вытопила печку?» — спрашивает. «Вытопила», — говорит Настя. «Жарко?» — «Топила-то жарко, да боюсь: уж не остыла ли». Посмотрела Яга печку, рассердилась: «Эх ты, боярышня! Печку закрыть вовремя не умеешь. Смотри: совсем холодная. Ступай в светелку, садись пока прясть; я уж сама печку истоплю как следует».

Затопила Яга опять печку — целый воз дров в нее ввалила; а Настя сидит в светелке — прясть не прядет, все думу думает. Вынула из-за пазухи Буренушкин рожок, прислушалась — слышит из рожка голос: «Стоит здесь в углу сундук. Раскрой его, вынь полотенце и гребенку. Как побежишь, да будет тебя Яга догонять — кинь позади себя гребенку. Не поможет гребенка — кинь полотенце. Да не позабудь череп с забора захватить. Как стемнеет, так и беги».

Только раскрыла Настя сундук, что в светелке в углу стоял, — а Баба-Яга подошла к окну и спрашивает: «Ткешь ли, внучка, ткешь ли, милая?» «Тку, бабушка, тку, милая!» — говорит Настя, а у самой со страха зуб на зуб не попадает. Ушла Баба-Яга. Вдруг слышит Настя: кто-то к ней в дверь царапается. Приотворила — вбежал кот и говорит: «Ну, девица, теперь пора, уж стемнело: беги скорей, сколько есть силы». Выскочила Настя из светелки — собачка ее пропустила, ворота перед ней отворились, яблонька в сторону отогнулась, — схватила она череп с забора вместе с палкою и пустилась бежать в лес без оглядки.

А кот стал за ткацкий стан, — ткет-не ткет, только путает. Подошла Баба-Яга к окошку и спрашивает: «Ткешь ли, внучка, ткешь ли, милая?» «Тку, баба, тку!» — говорит кот. Баба-Яга бросилась в светелку, увидела, что Настя ушла, давай бить кота и ругать: зачем не выцарапал ей глаза. «Я тебе сколько служил, — говорит кот, — ты мне сухой корки не дала, а она косточкой попотчевала». Накинулась Баба-Яга на собаку: зачем не лаяла, не кусала Настю, когда она убегала; на ворота: зачем перед ней отворились; на яблоньку: зачем ей глаза не выхлестнула.

«Я тебе сколько служила, — говорит собачка, — ты мне косточки обглоданной не кинула, а она меня мясцом покормила». «Мы тебе сколько служили, — говорят ворота, — ты нам водицы под пяточки не подлила, а она нам маслица подлила». «Я тебе сколько служила, — говорит яблонька, ты меня и ниточкой не подвязала, а она, добрая, меня ленточкой из косы подвязала».

Баба-Яга села поскорей в ступу — толкачом погоняет, помелом след заметает — и пустилась догонять Настю. Бежит Настя, что есть силы, дремучим лесом. Вокруг нее ночь темная-непроглядная; видятся ей страшные чудища — за сарафан ее хватают, дорогу загораживают, а она все бежит да бежит. Вдруг слышит она: далеко-далеко сзади точно буря загудела, точно гром загрохотал… Стонет, дрожит мать-сыра земля… Баба-Яга догоняет!..

Обернулась Настя и кинула назад себя гребешок. Вдруг поднялся сзади такой густой лес, что и мыши между деревьев не пробраться — дремучий да страшный лес, без единой тропиночки. Наскочила Яга на лес — нельзя дальше. Завыла со злости и давай в лесу себе дорогу прогрызать.

А Настя все бежит да бежит. Вот уж и лесу скоро конец, рассветать начало. Вдруг, слышит: опять сзади загудело-загрохотало пуще прежнего, близится грохот, точно буря несется, стоя слышно, как дрожит, стонет мать-сыра земля. То Баба-Яга прогрызла лес и в погоню мчится. Оглянулась Настя, а Баба-Яга уж вот она, вот-вот догонит!.. Только успела Настя кинуть полотенце — разлилось позади нее широкое синее море, разлилось без конца-края. Подхватили волны Бабу-Ягу, назад на берег вместе со ступой выкинули. Постояла-постояла Яга на берегу, скрипнула со злости зубами, да ничего не поделаешь: пришлось назад, в свою берлогу, не солоно хлебавши, ворочаться…

Еще солнце не всходило, подошла Настя к своему дому. У ворот хотела было она бросить череп, что ей всю ночь в лесу светил, вдруг слышит: из Буренушкина рожка говорит ей голос: «Не бросай череп, неси к мачехе!».

Мачеха с своими дочками встретила Настю ласково и рассказала, что с той поры, как она ушла, у них в доме так и не было огня: сами добыть никак не могли, а какой от соседей принесут, тот сейчас гаснет, как только войдут с ним в горницу. «Авось, хоть твой огонь будет, держаться», — говорит мачеха.

Внесли череп в горницу — а глаза из черепа так и глядят на мачеху и ее дочерей, так и жгут! Те было прятаться — только, куда ни бросятся, глаза всюду за ними так и следят. В минуту совсем сожгло их в уголь…

Скоро вернулся из отлучки Настин отец. Настя ему все рассказала, и стали они жить вдвоем в мире да согласии лучше прежнего, потому что как померла мачеха, так и колдовство ее над Настиным отцом кончилось.

Бедный мужик.

Шел бедный мужик полем и увидал под кустом зайца. Обрадовался мужик: «Вот, — думает, — счастье-то! Сейчас я этого зайца плетью убью, снесу в город и продам, а на те деньги куплю себе курочку. Курочка нанесет яиц, высидит цыплят; как подрастут цыплята, я их продам и куплю себе свинку. Свинка принесет мне двенадцать поросят; поросята подрастут, принесут каждый еще по двенадцати, а те вырастут — опять по двенадцати принесут. Я их всех переколю, мясо продам, на денежки дом и все хозяйство, заведу, а сам женюсь. Родятся у меня двое сыновей: Ванька да Васька. Детки станут с работниками пашню пахать, а я буду у окна сидеть да порядки давать: „Эй вы, ребятки, — крикну, — Ванька да Васька! Очень-то людей к работе не невольте: видно сами бедно не живали!“».

Да так громко крикнул мужик, что заяц испугался и убежал, а с ним и дом мужиков, и все богатства, и жена, и дети пропали.

Бабья работа.

Заспорили муж с женой: чья работа труднее. Муж говорит: «Что у тебя за дело? Все в избе да на дворе. Замерзнешь — отогреться недолго; жарко станет — в холодке посидишь. Попробовала бы ты по-нашему: в поле попахать или в лесу зимой дров порубить — узнала бы: каково хлеб достается».

А жена свое: «Нет, наша работа труднее!» Спорили-спорили и порешили, чтоб на другой день поменяться: жене в поле пахать, а мужу дома управляться.

Собралась жена в поле до свету и наказывает мужу: «Смотри, не проспи, когда нужно будет скотину в поле выгонять; да наседку с цыплятами береги, чтобы коршун какого цыпленка не унес; да чтоб обед у тебя был готов к тому времени, как я с поля вернусь: проса на кашу натолки, хлеб испеки да масло сбей». И уехала в поле.

Пока мужик вставать собрался — стоит ли для бабьей работы торопиться, — пока оделся да вышел скотину выгонять, а стадо уж и прогнали: пришлось бегом догонять. Вернулся домой, да чтоб коршун цыплят не потаскал, он всех их веревочкой к наседке привязал и пустил ходить по двору, а сам стал около печи управляться.

Затопил он печь. Помнит, что пока печка топится, жеца всегда тесто месила и просо на кашу толкла. Вот он замесил тесто и давай просо толочь да, чтобы сразу и масло сбить, привязал к поясу кувшин со сметаной. Думает: как будет просо толочь, и масло собьет.

Только что начал толочь просо в ступе — наседка на дворе как заклохчет: «Киррр-киррр!..» А цыплята как запищат… Он на двор, взглянуть: чего это они там, — зацепился второпях за порог, растянулся и кувшин со сметаной разбил. Да уж и не до сметаны тут! Глядит: здоровенный коршунище ухватил цыпленка, а за ним и остальные цыплята с наседкой кверху потянулись — потому что связаны вместе были. Пустился мужик бежать в ту сторону, куда коршун цыплят понес; бежал-бежал — не догнал. Так и скрылся коршун из виду.

Вернулся мужик назад — глядь: изба растворена, у порога собака сметану долизывает. Он ее палкой. Вошел в избу — а туда свиньи забрались: одна свалила на пол тесто и уплетает его за обе щеки, а другая опрокинула ступу и около проса старается. Давай он свиней выгонять; выгнал, всю палку об них измочалил. Смотрит: а в печи уж давно погасло… Эх, чтоб вас!.. Совсем с толку сбился мужик: стоит посреди избы да в затылке чешет.

Пока он думал, уж и обедать время подошло, жена с поля вернулась. Въехала она на двор, смотрит: нет наседки. Распрягла лошадь, вошла в избу и спрашивает у мужа: «Где наседка с цыплятами?» «Где! Коршун унес, вот где. Я нарочно всех цыплят веревочкой к наседке привязал, чтобы коршун которого не унес или чтобы не разбежались. А коршун налетел да такой здоровенный, что и наседку и цыплят сразу утащил». — «А обед готов?» — «Сготовишь тут, когда в печке погасло!» — «Масло сбил?» — «Ну тебя с маслом! Я чуть голову себе не разбил: побежал за наседкой, споткнулся, кувшин разбился — вон и черепки валяются… А сметану собака слизала». — «Да что это у тебя тесто по всей избе?» — «Все твои свиньи проклятые. Я кинулся за наседкой, а они в избу: одна тесто стащила, другая ступу опрокинула и просо поела». — «Так ты ничего и не сделал?» — «Не сделал! Сделаешь тут с этими коршунами да свиньями». «А я вот вспахала же всю полосу, да смотри, в какую еще пору домой вернулась». — «Ишь, там-то одно дело, а тут — вон сколько! И одно делай, и другое, и третье. Где со всем управиться!» — «Как же я-то каждый день управляюсь? То-то вот и есть: не спорь в другой раз, не говори, что нам, бабам, делать нечего».

Нищему подать — богу взаймы дать.

В одном городе жил-был татарин. Был он человек бедный, вдовый, с малыми детьми. Целый день его дома нет — он на поденщину ходил, ребятишки все одни да одни: ни прибрать их, ни накормить, ни присмотреть за ними некому. Жениться бы ему опять, да кто за такого бедного пойдет, чужих ребят няньчить?

Вот и надумал татарин взять себе в дом работницу. Хоть и тяжело бедняку лишний рот кормить, да что поделаешь: жалко детей.

Нашлась и работница подходящая. Помер тут мужик один бедный-пребедный, так после него дочь-сирота осталась. Ее татарин и сговорил, чтоб служила у него из-за хлеба. Стали они жить. Девушка — Машей ее звали — в доме управляется, за детьми смотрит, обед готовит, а татарин на поденщине работает. И так эта Маша ко двору ему пришлась, так за его татарчатами смотрела, словно им мать родная, что лучше ему, спокойнее за ней было жить, чем за своей женой: во всем он ей верил, обо всех своих делах с ней советовался. И заработок у него стал больше: первое, что работа навернулась выгодная, а второе — и работаться стало скорее, как перестал он ежечасно о своих ребятишках душой болеть.

Раз вечером, когда татарин дома был, подошел к окошку нищий, старый старичок, и просит милостыньку. Маша подала ему хлеба краюшку. «Что это ты, девушка, — говорит Маше татарин, — нищим хлеб раздаешь? Самим нам только хватает». «Ничего, сами как-нибудь сыты будем, по-нашему надо нищим подавать, потому что нищему подать — все равно, что Богу взаймы дать. А наш Бог за добро во сто раз отдает», — говорит ему Маша.

Был у татарина прикоплен на черный день серебряный целковый. И чудное дело: с той поры, как завелся у него этот целковый, завелась и лишняя забота. Ночью татарин просыпаться стал — боится: не украл бы кто его денег; днем все ему думается: как бы этот целковый в оборот пустить, чтобы не лежал он так, даром, а выгоду приносил бы.

Запали татарину в голову Машины слова; думал он, думал и порешил: дать свой целковый русскому Богу взаймы. Пришел в воскресенье на церковную паперть — и отдал деньги первому нищему.

Долго ли, коротко ли — заболела вдруг татаринова работница и так тяжко заболела, что с постели встать не может — вся как огонь горит, как свечка день ото дня тает. Правду люди сказывают: беда идет — за собой другую ведет. Как на грех и хозяин Машин в то же время повредил себе руку топором — и ему работать нельзя. Пришла тут им беда неминучая: дети голодные кричат, плачут, есть просят, а в доме завалящего куска хлеба нет и добыть неоткуда. Вспомнил татарин про свой целковый, что русскому Богу взаймы отдал, и говорит Маше: «Вот, девушка, когда мой запасной целковый нам бы пригодился. Я его вашему Богу, как ты меня учила, взаймы дал — надо бы теперь его назад взять. Больно нужно».

А Маша и ответить ему ничего не может — так разболелась. Пошел татарин на паперть, стал искать того нищего, которому свой рубль дал, — нет нищего. Видит он, что проходят люди из церкви — в то время обедня шла, — подают нищим милостыню, стал и он руку протягивать. Стоял-стоял, люди мимо идут, ничего ему не дают, все говорят: «Бог подаст!» Наконец уж и обедня отошла. Выходит из церкви после всех старый старичок в бедной одежде и подает татарину копеечку.

Воротился татарин домой и говорит Маше: «Вот, поверил я тебе, что ваш Бог во сто раз долги отдает; а мне Он за мой целковый одну копейку отдал. Как мне теперь копейкой вас всех накормить?».

Пошел он на рынок; что ни спросит — все дороже копейки стоит, так и не купил ничего. Идет домой, голову повесивши, — а дорога шла берегом, — глядит: рыбак только что бредень вытащил, крупную рыбу от мелкой отбирает. Вот он и говорит рыбаку: «Дай мне, добрый человек, рыбу за копейку: дома дети третий день не евши». Рыбак пожалел его и дал ему за копейку рыбу, так, небольшую.

Дома стал татарин эту рыбу чистить, чтобы детям ее сварить, разрезал — глядь: внутри у нее маленький камушек, словно стекла кусочек, только на солнце очень уж сильно блестит, радугой переливается. Он его Маше показал, а она ему и говорит — ей полегче стало: «Точно самоцветный камушек. Сходи к жиду, золотых дел мастеру, — не даст ли за него что». Пришел татарин к жиду. Только взглянул жид на камень — так у него глаза и загорелись. «Где ты это взял?» — спрашивает. Татарин ему рассказал. «Ну, — говорит ему жид, — это ничего не стоит, так стеклышко». «Коли ничего не стоит, и не надо; отдам детям играть». Положил татарин камушек в карман и стал было уходить, а жид его за кафтан: «Погоди, погоди, — говорит, — и у меня дети играть любят. Давай сюда твой камушек я тебе так уж и быть, ради твоей бедности, дам за него три целковых!».

«Что-то уж сразу много жид дает, — думает татарин. — Может, вещь-то ценная…» «Нет, — говорит, — что уж! Вы, жиды, ради бедности чужим не дадите. Пойду в другом месте камню цену узнаю». — «Зачем в другом месте? Никто тебе больше моего не даст. Хочешь десять рублей?» — «Не хочу!» — «Ну, двадцать». — «И ста рублей не возьму». — «Бери сто рублей».

«Эге, — думает татарин, — вот она вещь-то какая. Ладно, — говорит, — хочешь дать тысячу рублей, — получай камень, твое счастье!» Жид торговаться: ухватился за камень, весь дрожит, глаза блестят, вертит его в руках, на свет прикидывает. Набавил двести, триста, пятьсот рублей — не уступает татарин. Нечего делать, отсчитал ему жид за камушек тысячу рублей. Известно, камень-то три стоил.

Воротился домой татарин, подошел к Маше и говорит ей: «Ну, Маша, правда твоя. Велик ваш Бог Христианский, правая ваша вера! Хочу по ней жить».

В довольстве да в холе скоро Маша поправилась. Хозяин ее окрестился, женился на ней и стали они жить-поживать, добра наживать да бедных людей не забывать.

Ивашечка и ведьма.

Худое было житье старику со старухою: век они прожили, а детей не нажили. Смолоду еще ничего; жили, друг другу помогали; состарились — напиться подать некому… И тужат и плачут.

Пошел раз старик в лес за дровами, выбрал дерево, какое приглянулось, и только что замахнулся топором, вдруг говорит ему дерево человечьим голосом: «Подожди, добрый человек, не руби меня под корень, дай мне еще на белом свете постоять, на ясном солнышке погреться. Я твое горе знаю и в нем тебе помогу. Срежь ты с меня малую веточку, снеси домой, прикажи старухе ее в чистые пеленки укутать, новым свивальником обвить да в теплую золу под печку положить — увидишь, что будет». Послушался старик дерева, сделал все по-сказанному.

Ночью сидят старик и старуха в избе, ждут: что из веточки будет. Вдруг зашевелилось что-то под печкой, и голосок слышится: «Батюшка, матушка, выньте меня отсюда!» Поглядела старуха под печку, а там мальчик лежит, в пеленочках завернут, да такой славный — настоящая ягодка. Уж как сынку старики обрадовались, и сказать нельзя. Назвали его Ивашечкой и стали беречь-растить.

Растет Ивашечка, подрастает, в разум приходит. Как стало ему семь годков, говорит он отцу: «Сделай мне, батюшка, челночок да весельце: буду я по озеру плавать, вам рыбку ловить». «Куда тебе, ты еще мал, утонешь чего доброго!» — «Нет, не утону, пусти». Сделал ему старик челночок да весельце, старуха надела на сынка белую рубашку с красным поясом — и отпустили. Вот Ивашечка сел в свою лодку и стал приговаривать: «Челночок-челночок, плыви от берега дальше. Челночок-челночок, плыви от берега дальше!» Челнок и поплыл — далеко-далеко.

В воскресенье пришла старуха на берег и стала кликать Ивашечку: «Ивашечка, мой сыночек, плыви-плыви к бережочку! Я, мать, пришла, тебе есть принесла. Принесла тебе есть-пить, чистую рубашечку переменить!» Услыхал Ивашечка материн голос и стал приговаривать: «Челночок-челночок, плыви к берегу ближе: это матушка зовет!» Приплыл челнок к берегу, старуха Ивашечку накормила, напоила, чистую рубашечку с красным пояском на него надела и опять за рыбкой отпустила.

На другую неделю старик пришел к берегу и зовет сынка: «Ивашечка, мой сыночек, плыви-плыви к бережочку! Я, отец, пришел, тебе есть принес. Принес тебе есть-пить, чистую рубашечку переменить!» Услыхал Ивашечка отцов голос и стал приговаривать: «Челночок-челночок, плыви к берегу ближе: это меня батюшка зовет!» Челнок приплыл к бережку; старик забрал рыбу, что Ивашечка наловил, напоил-накормил сынка, переменил ему чистую рубашку и отпустил опять ловить рыбу.

Услыхала ведьма, как старик и старуха сынка кликали, и задумала поймать Ивашечку, чтобы его съесть. Вот пришла она на берег и завыла страшным голосом: «Ивашечка, мой сыночек! Плыви-плыви к бережочку! Я, мать, пришла, тебе есть принесла!» А Ивашечка распознал, что это ведьмин голос, а не материн, и говорит: «Челночок-челночок, плыви от берега дальше! Челночок-челночок, плыви от берега дальше! То не мать, то ведьма зовет!» Челнок и поплыл — далеко-далеко.

Ведьма видит, что так Ивашечку не обманешь, побежала к кузнецу: «Кузнец-кузнец, — говорит, — скуй мне такой голосок, как у Ивашкиной матери; а не то я тебя съем». Испугался кузнец, нечего делать: сковал ведьме такой голосок, как у Ивашечкиной матери. Ведьма прибежала к берегу, спряталась в кустах и давай кликать Ивашечку точь-в-точь таким голоском, как у его матери:

«Ивашечка, мой сыночек, плыви-плыви к бережочку! Я, мать, пришла, тебе есть принесла. Принесла тебе есть-пить, чистую рубашечку переменить!» Ивашечка обознался, приплыл к берегу, а ведьма выскочила, схватила его, сунула в мешок и помчала к себе домой.

Пришла ведьма домой и приказывает своей работнице, Аленке: «Истопи печь да зажарь мне Ивашку хорошенько, а я пойду по делу».

Вот Аленка истопила печь жарко-жарко, взяла лопату, на которой хлебы в печь сажают, и говорит Ивашечке: «Ну, ложись на лопату!» Ивашечка лег поперек лопаты — нельзя Аленке его в печь сунуть. «Не так, глупый: ты вдоль ляг!» Ивашечка лег вдоль, да ногами в устье печки уперся — опять нельзя Аленке его всунуть. «Эх, опять не так!» — «Да я мал еще, не знаю, как тебе нужно, — говорит Ивашечка. — Ты сама мне покажи». — «Хорошо, показать недолго!» Легла Аленка вдоль лопаты, ноги вытянула, руки сложила; а Ивашечка — шмыг ее в печь, заслонкой закрыл, лопатой заслонку припер. Сам вышел из ведьминого дома, запер двери, залез на высокое-высокое дерево, на самую верхушку, и сидит.

Воротилась ведьма домой, стучится, никто ей не отворяет. «Ишь, — говорит, — ушла лентяйка из дому; наверно, где-нибудь теперь с подругами болтается!» Влезла ведьма в окошко, отворила изнутри дверь, накрыла стол, вынула жареную Аленку из печи — и давай есть. Ела-ела — всю Аленку съела; потом вышла на лужок и стала на травке валяться да приговаривать: «Покатаюся-поваляюся, Ивашкиного мясца поевши!» А Ивашечка ей с дерева: «Покатайся-поваляйся, Аленкиного мясца поевши!» «Что это, будто меня кто переговаривает?» — говорит ведьма. Поглядела туда-сюда — нет никого. Опять давай валяться по травке: «Покатаюся-поваляюся, Ивашкиного мясца поевши!» А Ивашечка с дерева опять ей: «Покатайся-поваляйся, Аленкиного мясца поевши!».

Перестала ведьма кататься, прислушалась, посмотрела туда-сюда. Глядь, а на дереве Ивашечка сидит. Так и взвыла она со злости, заскрипела зубами и бросилась грызть дерево, на котором Ивашечка сидел. Грызла-грызла-грызла — передние зубы выломала. Побежала к кузнецу: «Кузнец-кузнец! Скуй мне железные зубы, а не то я тебя съем!» Что кузнецу делать? Сковал он ей железные зубы. Прибежала ведьма к дереву, впилась в него железными зубами: зашаталось, затрещало дерево.

Сидит Ивашечка ни жив, ни мертв — вдруг видит: летит стая гусей. Взмолился он, стал их упрашивать: «Гуси мои, лебедушки! Возьмите меня на крылышки! Отнесите к отцу, к матери: там вас накормят-напоят!» «Ка-га! — говорят гуси. — Пусть тебя задние возьмут!» А ведьма грызет — только щепки летят, дерево трещит, шатается. Летит другая стая гусей. «Гуси мои, лебедушки! — молит их Ивашечка. — Возьмите меня на крылышки! Отнесите к отцу, к матери: там вас накормят-напоят!» — «Ка-га! — говорят гуси. — Пусть тебя отсталый гусенок возьмет!».

Не летит отсталый гусенок, а дерево совсем уж перегрызено, вот-вот повалится. Остановилась ведьма отдохнуть, глядит на Ивашечку, облизывается. Вдруг летит отсталый гусенок, чуть крылышками машет. Взмолился к нему Ивашечка: «Ой ты, гусек-лебедь мой! Возьми меня на крылышки, отнеси к отцу, к матери: там тебя досыта накормят, холодной водицей напоят!» Пожалел гусенок Ивашечку, подхватил его на крылья и полетел с ним вместе.

Прилетел гусенок к Ивашечкиному дому и опустился на крышу. А старуха в то время блинов напекла; сидят они со стариком, сынка Ивашечку поминают. «Это тебе, старик, блин, а это мне! Это — тебе, а это — мне; это — тебе, а это — мне», — говорит старуха. «А мне?» — отозвался Ивашечка. «Это тебе, старик, а это — мне…» — «А мне?» — «Посмотри-ка, старик, кто это там на крыше отзывается». Вышел старик, глядь: а на крыше Ивашечка сидит, живой, здоровый. Обрадовались ему отец с матерью так, что и рассказать нельзя.

И стали они жить-поживать, добра наживать. А отсталого гусенка отпоили, накормили, на волю пустили. С той поры начал он широко крыльями махать, впереди стаи летать. И теперь живет-поживает, Ивашечку вспоминает.

Про серебряное блюдечко и наливное яблочко.

У мужика с женой было три дочери: Две — нарядницы, затейницы, а третья — простоватая; и зовут ее сестры, а за ними и отец с матерью — дурочкой. Дурочку везде толкают, во все помыкают, работать заставляют; она не молвит и слова, на все готова: и траву полет, и лучину колет, коровушек доит, уточек кормит. Кто что ни спросит — все дура приносит: «Дура, поди! За всем, дура, гляди!».

Едет мужик с сеном на ярмарку, обещает дочерям гостинцев купить. Одна дочь просит: «Купи мне, батюшка, кумачу на сарафан». Другая дочь просит: «Купи мне алой китайки». А дура молчит да глядит. Хоть дура, да дочь; жаль отцу _:— и ее спросил: «Чего тебе, дура, купить?» Дура усмехнулась и говорит: «Купи мне, свет-батюшка, серебряное блюдечко да наливное яблочко». «Да на что тебе?» — спрашивают сестры. «Стану я катать яблочком по блюдечку, да слова приговаривать, которым научила меня прохожая старушка за то, что я ей калач подала». Мужик обещал и поехал.

Близко ли, далеко ли, мало ли, долго ли был он на ярмарке, сено продал, гостинцев купил: одной дочери алой китайки, другой кумачу на сарафан, а дуре серебряное блюдечко да наливное яблочко; вернулся домой и показывает. Сестры рады были, сарафаны пошили, а на дуру смеются да ждут, что она будет делать с серебряным блюдечком, с наливным яблочком. Дура не ест яблочко, а села в углу, приговаривает:

— Катись-катись, яблочко, по серебряному блюдечку, показывай мне города и поля, леса и моря, и гор высоту и небес красоту!

Катится яблочко по блюдечку, наливное по серебряному, а на блюдечке все города один за другим видны, корабли на морях и полки на полях, и гор высота, и небес красота. Солнышко за солнышко катится, звезды в хоровод собираются… Так все красиво, на диво, что ни в сказке сказать, ни пером написать! Загляделись сестры, а самих зависть берет: как бы выманить у дуры блюдечко; но она свое блюдечко ни на что не променяет.

Злые сестры похаживают, зовут-подговаривают: «Душенька сестрица! В лес по ягоды пойдем, землянички наберем». Дурочка блюдечко отцу отдала, встала да в лес пошла; с сестрами бродит, ягоды собирает и видит, что на траве заступ лежит. Вдруг злые сестры заступ схватили, дурочку убили, под березкой схоронили, а к отцу поздно пришли, говорят: «Дурочка от нас убежала, без вести пропала; мы лес обошли, ее не нашли: видно, волки съели!» Жалко отцу: хоть дура, да дочь! Плачет мужик по дочери; взял он блюдечко и яблочко, положил в ларец и замкнул; а сестры-то слезами обливаются.

Водит стадо пастушок, трубит в трубу на заре и идет по лесу овечку отыскивать. Видит он бугорок под березкой в стороне, а на нем вокруг цветы алые, лазоревые, над цветами тростинка. Пастушок молодой срезал тростинку, сделал дудочку, а дудочка сама поет-выговаривает.

«Играй-играй, дудочка! Потешай света-батюшку, мою родимую матушку и голубушек сестриц моих. Меня, бедную, загубили, со свету сбыли за серебряное блюдечко, за наливное яблочко!» Люди услышали, сбежались, вся деревня за пастухом идет, пристают к пастуху, выспрашивают: кого загубили? От расспросов отбою нет. «Люди добрые! — говорит пастух. — Ничего я не ведаю. Искал я в лесу овечку и увидел бугорок, на бугорке цветочки, над цветочками тростинка; срезал я тростинку, сделал себе дудочку — сама дудочка играет, выговаривает». Случился тут отец дурочки, слышит слова пастуха, схватил дудочку, а дудочка сама поет:

«Играй-играй, дудочка, родимому батюшке, потешай его с матушкой. Меня, бедную, загубили, со света сбыли за серебряное блюдечко, за наливное яблочко».

«Веди нас, пастух, — говорит отец, — туда, где срезал ты тростинку».

Пошел за пастухом он в лесок, на бугорок, и дивится на цветы, алые, лазоревые.

Вот начали разрывать бугорок и мертвое тело отрыли. Отец всплеснул руками, застонал, дочь несчастную узнал — лежит она убитая, неведомо кем загубленная, неведомо кем зарытая. Добрые люди спрашивают: кто убил-загубил ее? А дудочка сама играет-выговаривает:

«Свет мой батюшка родимый, меня сестры в лес зазвали, меня, бедную, загубили за серебряное блюдечко, за наливное яблочко; не пробудишь ты меня от сна тяжкого, пока не достанешь воды из колодезя царского…» Две сестры-завистницы затряслись, побледнели — а душа как в огне — и признались в вине; их схватили, связали, в темный погреб замкнули до царского указа, высокого повеленья; а отец в путь собрался в город престольный.

Скоро ли, долго ли — прибыл он в тот город. Ко дворцу он приходит; вот, с крыльца золотого царь-солнышко вышел, старик в землю кланяется, царской милости просит. Говорит царь: «Возьми, старик, живой воды из царского колодезя; когда дочь оживет, представь ее нам с блюдечком, с яблочком, с лиходейками-сестрами». Старик радуется, в землю кланяется и домой везет скляницу с живою водою; бежит он в лесок, на цветной бугорок, отрывает там тело. Лишь он спрыснул водой — встала дочь перед ним живой и припала голубкой на шею отцу. Люди сбежались — наплакались.

Поехал старик в престольный город, привели его в царские палаты. Вышел царь-солнышко; видит старика с тремя дочерьми; две за руки связаны, а третья дочь — как весенний цвет, очи — райский свет, по лицу заря, из очей слезы катятся, будто жемчуг, падают. Царь глядит, удивляется; на злых сестер прогневался, а красавицу спрашивает: «Где ж твое блюдечко и наливное яблочко?» Тут взяла она ларчик из рук отца, вынула яблочко с блюдечком, а сама царя спрашивает: «Что ты, царь-государь, хочешь видеть: города ль твои крепкие, полки ль твои храбрые, корабли ли на море, чудные ль звезды на небе?».

Покатила наливным яблочком по серебряному блюдечку, а на блюдечке-то один за одним города выставляются, в них полки собираются, со знаменами, со пищалями в боевой строй становятся, воеводы перед строями, головы перед взводами, десятники перед десятнями; и пальба и стрельба, дым облако свил, все из глаз сокрыл! Яблочко по блюдечку катится, наливное по серебряному: на блюдечке море волнуется, корабли, как лебеди, плавают, флаги развеваются, с кормы стреляют; и стрельба и пальба, дым облако свил, все из глаз сокрыл! Яблочко по блюдечку катится, наливное по серебряному: в блюдечке все небо красуется, солнышко за солнышком кружится, звезды в хоровод собираются…

Царь удивлен чудесами, а красавица льется слезами, перед царем в ноги падает, просит помиловать: «Царь-государь! — говорит она. — Возьми мое серебряное блюдечко и наливное яблочко, лишь прости сестер моих, за меня не губи ты их». Царь на слезы ее сжалился, по прошенью помиловал; она от радости вскрикнула, обнимать сестер бросилась.

Царь глядит, изумляется; взял красавицу за руки, говорит ей приветливо: «Я почту доброту твою, отличу красоту твою: хочешь ли быть мне супругою, царству доброю царицею?» «Царь-государь! — отвечает красавица. — Твоя воля царская, а над дочерью воля отцовская, благословенье родной матери. Как отец велит, как мать благословит, так и я скажу». Отец в землю поклонился; послали за матерью — мать благословила. «Еще к тебе слово, — сказала царю красавица: — не отлучай родных от меня; пусть со мною будут и мать, и отец, и сестры мои». Тут сестры ей в ноги кланяются: «Недостойны мы!» — говорят они. «Все забыто, сестры любезные! — отвечает она им. — Вы родные мне, не с чужих сторон; а кто старое зло помнит, тому глаз вон!».

Так сказала она, улыбнулась и сестер поднимала; а сестры в раскаяньи плачут, как река льются, встать с земли не хотят. Тогда царь им встать приказал, кротко на них посмотрел, во дворце остаться велел.

Царь во дворце; крыльцо все в огнях, как солнце в лучах; царь с царицей сели в колесницу; земля дрожит, народ бежит: «Здравствуй, — кричит, — на многие лета!».

Ведьма-сестра.

В старые годы, в незапамятные жил царь с царицей, и был у них один сын мальчик. Жалели они, что больше у них нет детей, царице очень бы дочку хотелось — да что делать. «Чего нам горевать, — говорит царь жене, — посмотри: у других и вовсе детей нету». А царица все скучает, на Бога жалуется.

Раз поехал царь на охоту. Выгнали собаки невиданного зверя, и поскакал царь за ним. Другие охотники далеко отстали, а царь все гонится. И завел его зверь в непроходимые чащобы, где и ноги человечьей не бывало. Завел, а сам сгинул, будто сквозь землю провалился.

Конь царский вовсе измучился, самого царя жажда томит. Слез царь с коня и пошел в глубокий овраг к ручейку. Смотрит — на берегу ручья в траве лежит ребенок — девочка, да такая славная, толстенькая, розовая, словно ягодка. «Еще грудная, — думает царь. — А где же ее мать?» Вечер наступил, пришла ночь — нет матери. Под утро стала девочка плакать, кричать. «Есть бедной хочется», — думает царь. Взял ее на руки, а она как укусит его в руку до крови, да так и присосалась. Он глядит, а у девочки полон ротик зубов — и острые как иголки. Подивился царь и думает: «Надо мне домой ворочаться; только как девочку здесь оставить — ее дикие звери разорвут». Подумал и порешил взять ее с собою, а на месте, где ее нашел, записку оставил: что вот такой-то царь нашел здесь грудную девочку и взял ее к себе.

Привозит он домой девочку, царица несказанно обрадовалась: «Это, — говорит, — мне Бог послал!» Забыла, что Бога-то она не просила…

Девочка растет да растет; другая к году еще соску сосет, а она уж большая, бегает, говядину ест. Еще года три прошло — совсем она, как большой человек, выросла. У царя и царицы точно глаза отведены: ничего не замечают, любят ее больше души.

Раз приходят во дворец царские пастухи и жалуются царевичу, что нет никакой возможности: каждую ночь из стада то конь, то бык пропадает. А кто ворует — неизвестно, только не люди, потому что ни разу следов не было. В первый раз царевич подумал, что пастухи сами мошенничают, прикрикнул на них… А они скоро опять пришли, просят их от службы уволить, потому что устеречь стада они не могут. «Прилетает, — говорят, — каждую ночь что-то и таскает скот. Мы боимся». — «Что такое?» — подумал царевич и пошел к своему дядьке. Его дядька, старый старичок, во дворце на покое жил.

Рассказал царевич дядьке, а тот ему говорит: «Боюсь и сказать тебе, дитятко, а надо. Ведь названая сестра твоя, которую царь в лесу подобрал, — страшная ведьма. Теперь пока она скот ест, а потом съест и отца и мать твоих и всех людей в царстве. Лучше бы ты загодя как-нибудь объявил это отцу; а коли не поверит он — да знаю, что не поверит, — хоть сам бы ты ушел отсюда подальше. За себя я не боюсь: мне и жить-то только еще три дня». «Бредит старик, — подумал царевич, — или вовсе из ума выжил». И ушел от него.

Вечером пошел царевич к стаду: «Подстерегу-ка, — думает, — что за диво такое». И лег он на ночь с пастухами у костра. Вдруг сразу точно буря завыла, звезды померкли, откуда ни возьмись, налетело черное как уголь чудовище — и имени ему нет, — схватило двух бычков и умчалось, точно туча… Царевич не успел и стрелу из колчана выхватить; а стадо сбилось в кучу, дрожит…

На другую и на третью ночи — то же было. «Постой, — говорит себе царевич, — уж я тебя подведу под мою стрелу». На четвертую ночь пришел он нарочно пораньше к стаду и приказал пастухам всех быков между собою канатами на ночь связать. Сидит царевич у костра, лук свой с наложенной стрелой на коленях держит и думает: «Уж не правду ли покойный дядька (а дядька только этим днем помер) мне говорил. Сегодня рано поутру, как зашел я в комнату к сестре, пока она еще спала, — у нее губы были густо кровью вымазаны…».

Вдруг завыла буря, трава к земле приклонилася, звезды померкли… Налетело черное чудище. Схватило оно двух больших быков, а за ними все стадо на канатах кверху потянулось… Тут царевич улучил минуту, натянул свой тугой лук до правого уха и пустил в чудище кале ну стрелу. Ударила стрела чудище в шею около самой головы. Закричало оно страшным голосом, выронило быков, а само умчалось, словно черная туча.

На другое утро приходит царевич к родителям поздороваться, а у них невесть что делается: плач, беготня, лекарей полон дворец. Что такое? И говорят царевичу, что сегодня рано утром, когда вышла его названая сестрица одна в сад, кто-то ее стрелой тяжко поранил. Как услышал он это, прямо вошел в ее комнату. «Где стрела?» — спрашивает. Лекари говорят: «Еще не можем вынуть: очень глубоко в шейку царевне вошла». Он подошел, посмотрел. «Это моя стрела, — говорит, — вот и моя метка». И рассказал перед всеми людьми, что дядька ему говорил и как он в чудище стрелял… А ведьма лежит да так страшно на него смотрит…

Царь с царицей ничему не поверили, что сын рассказал. «Коли, — говорят, — ты сам признаешься, что твоей стрелой наша дочка подстрелена, — уходи из нашего царства вон: ты нам не сын. А что ты на девушку взводишь, так этому и дурак веры не даст; выдумал ты все это, ясное дело, для того, чтобы себя оправдать…» «Государь-батюшка, — говорит царевич, — коли не веришь ты мне, так мне и самому у тебя здесь делать нечего!».

Сел на коня и уехал из родной земли куда глаза глядят. Ехал он ехал долго ли, коротко ли — скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается — и доехал до края земли, до того места, где небо с землей сходится.

Смотрит: стоит дивный дворец, весь из красных самоцветных камней выстроен, и выходит к нему из того дворца неописанной красоты девица. «Здравствуй, дорогой гость! — говорит. — Войди ко мне, отдохни с долгой дороги. Я — Заря-Заряница, Солнцева сестрица».

Царевич вошел во дворец, да там и остался. Ходит за ним Солнцева сестрица как за родным братом: все в его воле, ни в чем ни нужды, ни отказа нет. Подарила ему для охоты двух псов: Харама и Хурума. Так они царевича знали, так к нему привыкли, что мысли его угадывали, — он весел и они играют, он грустит, и они смирно лежат, скучают.

Только царевич все больше нерадостен был: хочется ему узнать, что в родном доме делается. Все сидит он наверху высокой горы да в ту сторону, где родная земля, поглядывает. «Что это у тебя, царевич, глаза заплаканы?» — спрашивает Солнцева сестрица. «Ветром, знать, надуло». В другой раз отговорился, будто пылью ему глаза занесло. Солнцева сестрица и приказала ветру не дуть. Нечего делать: пришлось признаться, и стал он просить Солнцеву сестрицу, чтоб отпустила его, добра молодца, на родину понаведаться. Она его не отпускает: «Ничего там хорошего не увидишь; пожалуй, еще сам пропадешь». Он ее упрашивает. Наконец, она отпустила его.

Взял царевич своих собак, Харама и Хурума, и поехал в путь-дорогу. Едет-едет и наехал на сильномогучего богатыря Горыню; сидит Горыня пригорюнившись в чистом поле. «Чего, богатырь, невесел?» — спрашивает его царевич. «Видишь, царевич, поставлен я горы ворочать; все перевернул, ровное поле сделалось — теперь скоро и смерть моя». — «Пойдем за мной, я тебе сколько хочешь гор покажу». Обрадовался богатырь и пошел за царевичем.

Дальше повстречался им богатырь Дубыня, сидит на пенечке пригорюнившись, а вокруг него чистое поле. «Чего, богатырь, кручинен?» — спрашивает его царевич. «Да видишь, царевич, поставлен я дубы с корнями вырывать. Все повывернул, значит, скоро и помирать мне надо». — «Ну, твоему горю не мудрено помочь: иди за мной, в наших сторонах лесу конца-края нет». Пошел за ним Дубыня.

Долго ли, коротко ли добрались они до высоких гор; стоят горы каменные, выше облаков… «Спасибо тебе, царевич, — говорит Горыня, — век твоей услуги не забуду». И давай горы ворочать, с землей ровнять. «Да пойдем дальше, — говорит царевич, — там горы куда выше этих». «И до тех доберусь, сперва дай на этих плечи поразмять».

Добрался царевич с Дубыней до дремучих лесов — во все стороны леса раскинулись без конца-края, стоят дубы вековые, кряжистые. «Ой, благодарствую тебе, царевич, — говорит Дубыня, — по век я твой должник за твою услугу». И давай дубы с корнями выворачивать да раскидывать.

Ехал еще, ехал царевич и посреди тех лесов дремучих увидал избушку; стоит избушка, поворачивается. «Стань-ка, избушка, по-старому, как мать поставила!» — говорит царевич. Избушка повернулась к нему дверью. Он смотрит: сидит в избущке на печке Баба-Яга, костяная нога, нос в потолок врос, сама зубы точит. «Фу-фу-фу, — говорит Яга, — человечьего духа здесь слыхом не слыхать, видом не видать, а вот человечья кость сама въявь объявляется! Войди-ка сюда, добрый молодец».

Царевич не убоялся, вошел, а за ним и его собаки. «Ой-ой, — говорит Яга, — да ты вот с какими сторожами… Куда путь держишь?» Рассказал ей царевич. А Яга — она его названой сестре родной теткой приходилась — угостила его, напоила, накормила, спать в мягкую постель уложила да и давай его собак отманивать. Только те, как легли около хозяина, так и не отходят… Не удалось Яге на этот раз. «Ну, — говорит она себе, — уж я как-никак исхитрюсь, а этих псов изведу: при них дорогой племяннушке этого молодца не осилить».

Наутро поехал царевич дальше. Откуда ни возьмись, выскочил из кустов заяц. «Вот, — говорит царевич, — и завтрак будет. Ну-ка, Харам, Хурум, поймайте его!» Кинулись собаки за зайцем; гнали-гнали, вдруг вскочил заяц в пещеру, собаки разогнались — за ним… Заяц пропал, словно сквозь землю провалился, а за собаками двенадцать железных дверей захлопнулись. Стали собаки двери грызть, на белый свет хозяину в помощь прогрызаться.

А царевич подождал-подождал своих собак и поехал дальше. «Ничего, — думает, — по следу меня найдут, догонят».

Въезжает он в родную землю — страшно посмотреть: все съедено. Ни человека, ни зверя, ни птицы нигде нет; от сел и городов только каменные стены остались. Приехал в стольный город, где с отцом, с матерью жил, — то же самое. Только и живого, что старик кузнец да сестрин конь — кляча чуть двигается, да сама сестра-ведьма.

Вышла сестра брата встречать, ввела во дворец царский и сейчас же опять наружу выбежала. Вошла опять, а у самой губы в крови: «Что это, братец, — спрашивает, — ваш конь, никак, об трех ногах?» Царевич выглянул в окно — у коня его уж одна нога отъедена.

Так и сидит брат во дворце, а сестра — то выйдет, то опять войдет — глядь, а конь царевича уж весь съеден. «Посидите, братец, — говорит ведьма, — на гуслях поиграйте; я пойду сготовлю, чем вас попотчевать». А сама побежала к кузнецу свои железные зубы точить — за этим только и кузнец не съеден остался.

Царевич сидит, бренчит кое-как на гуслях. Вдруг выбежала из-под полу мышка: «Ох, беги скорей царевич! Ведьма зубы точит; придет — съест тебя! Давай, я за тебя поиграю». Побежал царевич в конюшню, вскочил на ведьмину клячу и давай ее железным прутом нахлестывать.

А мышка бегает по гуслям, струны бренчат. Подошла ведьма под окно, послушала: играет. Опять побежала к кузнецу; точила-точила зубы — выточила. Вбежала во дворец, глядь — а там никого нет, только мышонок в нору юркнул.

Разозлилась ведьма, заскрипела зубами и кинулась царевича догонять… Хоть она пешая, а он конный — да что это за конь, насилу ноги волочит. Вот-вот ведьма догонит…

Тут как раз Дубыня дубы рвал. Увидал он царевича в беде — его пропустил, а перед ведьмой давай дубы валить на дорогу, целую гору накидал — ведьме нет проходу. Стала она путь прочищать, грызла-грызла, продралась и опять в погоню кинулась. Вот догоняет царевича, еще немножко — и смерть ему неминучая…

Тут Горыня горы ворочал; увидал Горыня ведьму, ухватил самую высокую гору и повернул как раз ведьме на дорогу, а на ту гору другую взвалил — птице не перелететь. Кинулась ведьма сквозь гору себе дорогу прогрызать; грызла-грызла, насквозь прокопалась и опять за царевичем гонит. Завидела его: «Не уйдешь, — кричит, — теперь от меня!».

Вдруг, откуда ни возьмись, налетели царевичевы собаки. Успели они двенадцать железных дверей прогрызть и прибежали хозяину на выручку. Кинулись собаки на ведьму, вмиг ее по клочкам разорвали… Одна голова с железными зубами осталась — не могли с ней ничего собаки поделать.

И катится та голова за царевичем, лязгает зубами…

А царевичу уж близко — вот он, дворец Солнцевой сестрицы, рукой подать…

Вдруг налетела ведьмина голова и впилась коню в спину зубами… Обратился царевич ясным месяцем и взлетел ко дворцу Зари-Заряницы, Солнцевой сестрицы, — до того времени на земле месяца не было…

С той поры стал он месяцем, собаки — его охраной, а ведьма — лютым врагом месяцу. В год раза два засыпают верные собаки, и ведьма на месяц накидывается. Темнеет месяц.

Начнут на земле люди кричать, стрелять — проснутся верные псы и оттащут от хозяина ведьмину голову.

Опять месяц светлеет.

Ученые люди это месячным затмением зовут.

Баба хитрее черта.

Досадно стало черту, что сколько уж лет муж с женою мирно, без единой ссоры живут. Он их и так и этак смущал — нет, ничего не берет: только целуются да милуются, словно голубки. Плюнул наконец черт: «Черт, — говорит, — с вами!» И ушел в иную сторону, других людей на грех наводить.

Идет он дорогой пригорюнившись, вдруг навстречу ему старая баба, и говорит: «Здорово, Анчутка!» А черта-то Анчуткой звали. «Чего запечалился?» Черт ей рассказал. «После такого срама, — говорит, — мне и в преисподнюю нельзя показаться». «А что дашь, — говорит ему баба, — если я этих мужа с женой не то что поссорю, а, коли хочешь, и на смертный грех мужа наведу?» «Да проси, чего хочешь, ни в чем не откажу». — «Пустое это для меня дело, и просить-то с тебя много не за что. Дашь новую шубейку?» — «Хоть две!» Приказала баба черту через три дня на то самое место явиться и пошла к согласным мужу и жене.

Вот пришла она к их избе, они впустили ее переночевать. Утром, как ушел муж на работу, они с женой принялись о том, о сем по-бабьему делу калякать. «Ох, молодушка, — говорит жене старуха, — как ладно вы теперь пока с мужем живете, точно голубочки… Так-то и я с моим покойным мужем жила: холил он меня, ласкал, ветру на меня дунуть не давал, пока я молода да красива была. А как пошло дело к старости — сама, небось, знаешь, долга ли наша бабья молодость — гляжу: начал он то около одной молодки похаживать, то на другую заглядываться — и стало наше житье хуже ада. Всегда уж так бывает. Вот ты и молода и собой хороша, а как поглядела я сегодня: немного вам миловаться осталось. Уж вижу я, старый человек, что муж твой на сторону глазами бегает». — «Что ты, — говорит жена, — ничего такого я не замечала». — «Мало ли чего тебе, молодой, невдомек. И я молода была, тоже верила, пока воочию не увидала. Эх, кабы мне в ту пору столько знать, сколько я теперь знаю, уж я бы так сделала, что мой муж до смерти ни на какую другую, кроме меня, и не поглядел бы». Задумалась молодка от этих старухиных слов, стало ей казаться, что и вправду будто муж не так ласков становится, как прежде… «Неужели, бабушка, можно так сделать?» — спрашивает. «То-то, что можно, и премудрости нет, знать только нужно». — «Научи, родимая, уж я тебе такое спасибо скажу, в ножки поклонюсь». — «Ну, слушай, касатка, — говорит ей старуха, — у всякого мужчины под бородой, над самой косточкой, что на горле выпячивается, есть седой волосок. Так и зовут его „петушьим“ волосом. Возьми ты нож, наточи его остро-остро, да когда муж твой заснет, ты потихоньку этот волосок у него и срежь. После того, погляди, навек твой муж неизменный будет. Это средство верное, сколько раз пробованное».

Научила так старуха жену, распрощалась с ней, и пошла по дороге, к полю, где муж работал. «Спасибо, — говорит ему, — добрый ты человек, за твой привет и ласку. Пойду ко двору, только на прощанье за твою доброту хочу я тебе совет дать: гляди ты за своей бабой получше. Нынче, как ты ушел, я смотрю: она нет-нет да из избы на огород выскочит. Что такое? — думаю. Выбралась и я за ней потихоньку, присела за плетнем. А она с парнем стоит — такой-то парень молодец да красавец, — и между ними разговор идет: „Постыл, — это она говорит, — мне муж, липнет ко мне, точно банный лист, нельзя мне, — говорит, — с тобой, светом моим, часто видеться“. А он ей: „Что ж, — говорит, — лапушка, неужто его, разлучника нашего, и извести нельзя?“ „Ох, — она говорит, — я давно уж об этом думаю. Невмочь мне терпеть. Зарежу я его нынче ночью, истинное слово, зарежу. И так сделаю, что люди подумают, будто он сам зарезался. Сейчас, вот как старуха из нашей избы уйдет, я и нож приготовлю, наточу“. Тут я, добрый человек, со страху света не взвидела: в избу да к тебе сюда. Остерегайся ты, ох, берегись!».

Старуха пошла своей дорогой, а мужик задумался. Стал вспоминать, и чудится ему, что и вправду, будто за последнее время жена к нему не такая, как раньше была: вчера, мимо проходя, локтем толкнула, чтоб на дороге не стоял, третьего дня грубо ответила… Кинул он косу в поле, и пошел скорей домой. «Чего это ты рано вернулся?» — спрашивает его жена. «Что-то будто нездоровится мне. Ставь обедать; поем, не получше ли будет». Жена собрала на стол. «Дай ка нож, — говорит ей муж, — надо хлеба нарезать». Жена туда-сюда, поискала-поискала. «Куда это нож делся? — говорит. — Никак не найду. Ну, ладно, отломи от хлеба руками». Пообедали. Лег муж отдохнуть, а сам все подмечает, что жена будет делать. Она повертелась-повертелась, и выскочила наружу. Вышел и он, глядит, а она под сараем так-то нож на бруске точит, старается. Даже не заметила, как он вплотную к ней подошел. «Что, — спрашивает муж, — нож-то, видно, нашелся?» — «Да, я его под сараем здесь и забыла». Ладно, мол, забыла!..

Вечером рано еще ложится муж спать. Лег, а сам все присматривается, что дальше будет. Жена села прясть, все на него поглядывает: заснул ли он. И видит муж — одним-то глазом он все искоса на нее глядел, — что поднялась она потихоньку, вынула большой нож и крадется к нему. Только она к нему наклонилась да нож ему к горлу поднесла, он как вскочит… Схватил ее, кинул об пол. «А, — кричит, — злодейка! Ты и вправду зарезать меня собралась!..» Она было крикнула, да скоро и смолкла…

На крик да на шум сбежались соседи — и старуха эта ехидная тут же, откуда ни возьмись, явилась, — отняли от него жену, до полусмерти избитую, его в холодную стащили пока что, чтоб он ее совсем не прикончил…

Вот в условленный час пришел черт к тому месту, где ему со старухой встреча была назначена, и шубейку новую на всякий случай с собой принес. Видит: идет к нему по дороге старуха и издали еще смеется. «Ну, как дела, бабушка?» — спрашивает черт. «А дела для тебя, Анчутка, первый сорт. Так этот муж сегодня ночью свою жену избил, что, пожалуй, она и не выживет, а мужу тогда Сибири не миновать!» — кричит старуха издали, еще не доходя до него.

Швырнул черт шубейку на дорогу и пустился бежать во все лопатки от старухи. «Куда ты, Анчутка? С ума что ли сошел?» — кричит она ему. А он ей: «Нет, бабка, не подходи близко. Мне с тобой тягаться не под силу, ты куда хитрее меня!».

И убежал черт от бабы, чтоб и самому от нее беды не нажить.

Повесть про плута Ермолку.

Жил в одной деревне мужик Ермолай — такой-то плут, хитрый, на всякие выдумки да каверзы мастер, что не сыщешь, кажись, на всем свете такого человека, кого бы он обмануть не смог. Очень не любили его односельцы, не иначе и в глаза звали как плутом Ермошкой. А он все вынюхивает, все хитрости мастерит, чтобы кого провести, как-нибудь нечестно поживиться: тем только и жил. Чтоб работать как следует, по-крестьянски, — к этому у него с малых лет привычки не было. Ну и жил кое-как, бедно: что легко добудет, то еще легче и прогуляет.

Всего имущества у Ермошки была одна коровенка, так, лядащая; где-то он ее раздобыл — попросту, должно быть, уворовал, пустил в стадо да и забыл про нее. Вот он мудрил-мудрил, обманывал-обманывал, мужики, его односельцы, раз собрались на сходку и порешили: прогнать плута Ермошку вон из общества, чтоб и духом его в деревне не пахло, — очень уж он всем опостылел. Ермошка говорит: «И чудесное дело, давайте мне паспорт. Я и сам уйду; чего тут от вас, голяков, наживешь. Да корову мою подайте!» Вишь, вспомнил про корову.

Выдали ему, чего он требовал, и выгнали. Идет он большой дорогою, куда глаза глядят, и забрел к обеденной поре в большое село. Есть Ермошке хочется, купить не на что, а корову продать жалко: думает как-нибудь схитрить и хороший барыш с нее получить. Вот высмотрел он, что в какой-то избе одна баба у печи возится, а мужиков никого нету, и зашел. Бабу легче, мол, обмануть.

«Здравствуй, — говорит, — тетенька; покорми дорожного человека». Дала ему баба хлеба кусок: «Больше ничего нету». А плут Ермошка носом чует, что от печи жареным гусем пахнет. Вышел на двор, раздергал в стогу сено и говорит бабе: «Тетенька, а тетенька, пойди-ка взгляни: скотина твое сено как раздергала». Баба вышла, а он в печь — стащил со сковороды жареного гуся, на место его какой-то старый лапоть положил, гуся сунул в мешок, что за спиной нес, и сидит, хлеб жует. Поправила баба стог, вернулась в избу и вздумалось ей — такая веселая была баба — загадать Ермошке загадку насчет того, что она его гусем провела: «А что, — говорит, — дорожный человек, знаешь, что в городе Печинском, на селе Сковородинском, есть начальник Гагатей Гагатеевич Гусеев?» «Как не знать! Только он теперь уж не там: его в Сумин город, в село Заплечанское, перевели. А на его место Липана Плетухановича. Лаптева поставили», — отвечает Ермошка. Сам за шапку да из избы вон.

Идет Ермошка дорогою, гуся съел и выглядывает, где бы заночевать. Вдруг догоняет его богатый мужик из ближнего села. «Откуда и куда, добрый человек, идешь?» — спрашивает. Назвал Ермошка свое село. «А иду теперь, — говорит, — в село Небывалово Незнамовской волости. Знаешь?» «Нет, не знаю. Что ж, у тебя там родные?» «Какие родные! — отвечает Ермошка. — В прошлом году из нашего села туда девку замуж отдали; может, на крестины не попаду ли, так либо пива напьюсь, либо подерусь…» «Ну, — говорит мужик, — по верному же делу ты идешь. А я вот ходил работника себе искать: луг у меня есть дальний, так скосить бы надо, да горячее теперь время, не нашел». «Что ж, — говорит Ермошка, — давай, хоть я тебе подсоблю, мне торопиться некуда. А почем положишь?» Сторговались по целковому за день.

Дома у мужика Ермошка поужинал, переночевал; а наутро рано послал хозяин его с другим работником дальний луг косить. Приехали они. «Ну-ка, Господи благослови, примемся косить», — говорит работник. А Ермошка ему: «Эх ты, голова! С дороги да прямо за работу. Сперва надо отдохнуть». Легли, отдохнули. Работник встал, будит Ермошку. «Полно, брат, спать, косить пора!» — «Что ты? Вперед надо пообедать. Голодному какая работа». Сварили кашу, поели. «Ну, — говорит Ермошка, — после обеда надо соснуть маленько, это уж у всех христиан так водится». Прошло часа три, Ермошка спит да спит. «Вставай, — будит его работник, — пора за работу!» «Работа, брат, не волк, в лес не уйдет, а вот полудничать пора — это верно. Вари-ка кашицу. Да знаешь, брат, — говорит Ермошка, — клади-ка крупу сразу и на полдник и на ужин. Заодно сейчас поужинаем, а после примемся за работу». Вот как пополудничали они да поужинали, работник опять за свое: «Давай косить». «Ну, поглядите на этого дурака! — говорит Ермошка. — Где это видано, чтобы после ужина работали? После ужина все христианство спит». Завалились они спать, проспали до утра. Будит работник Ермошку. «Вставай, примемся за работу!» Ермошка поднял голову, поглядел кругом и говорит: «Гляди, роса какая; разве можно по ней косить? Подождем часок, подсохнет роса, тогда и примемся». Повернулся на другой бок и захрапел; не хочется. — «Випроснулись — а солнце уже высоко». «Ну, брат, — говорит работник, — росы нету, возьмемся-ка» — «Чего еще! Видишь, как солнце печет, много тут накосишь. Пусть жара спадет; тогда как примемся косами махать, сразу всю траву скосим. А теперь уж обедать время, станови-ка котел да вари кашицу!».

Так-то Ермошка с работником целых три дня и провалялись. Ровно ничего не сделали, только запас весь приели. «Ермолай, а Ермолай, — говорит работник, — больше запасу нет, чем кормиться будем?» — «Ну, коли есть нечего, надо домой идти». — «А что хозяину скажем?» — «Говори, знай, за мной».

Пришли к хозяину: «Неужто все скосили?» «А то я оставлю, что ли? — говорит Ермошка. — Ведь я какой работник, за десятерых сойду. Давай-ка, хозяин, расчет; мне идти пора». Мужик был скуповат, отдал Ермошке за три дня два с полтиной. «А полтинник, — говорит, — за прокорм твоей коровы». Давай Ермошка спорить да ругаться. Нет, не отдает мужик полтинника. Забрал Ермошка свою корову, остановился под окном у мужика и говорит: «В последний раз прошу, хозяин, отдай мой полтинник. Я бедный человек, а мы, бедные, за вас, богачей, перед Богом молельщики». «Сказано, не отдам!» — «Ну, коли так, я на небо взгляну, руку протяну, Бога вспомяну: как стояла у тебя на лугу трава, так пусть и стоит трава!..» И ушел.

На другой день поехал мужик в дальний луг, покос посмотреть; глядит — батюшки! — и вправду стоит трава некошеная. «Да вы скосили траву-то?» — спрашивает у работника. «Известно, скосили и в копны сложили». «Эх, — говорит хозяин, — должно быть, я на колдуна напал; лучше бы ему этот полтинник отдать, а то теперь снова косить надо. Ну-ка примемся». «Нет, хозяин, давай расчет; я у тебя работать не буду и к этому лугу не подойду: я колдовства боюсь», — говорит работник. А сам думает: «Чем в работниках спину гнуть, пойду лучше к Ермолаю в товарищи: с ним легко хлеб добывать».

Идет Ермошка путем-дорогою, коровенку свою за собой тащит. Около большого села догоняет его работник, с которым они траву косили. «Куда это ты, брат, бежишь?» — спрашивает его Ермошка. «Тебя, Ермолай, догонял; возьми меня в товарищи, я от хозяина ушел — ну его!» Поглядел на него Ермошка, подумал: «Парень простой, можно и от него попользоваться». «А деньги у тебя есть?» — «Есть, от хозяина двадцать рублей получил». — «Ну, пойдем».

В том селе, куда они пришли, на другой день ярмарка трехдневная начиналась. «Давай-ка, брат, вином торговать, — говорит товарищу Ермошка. — Самое прибыльное дело». «Ладно». Первый день они прогуляли весь — надо отдохнуть с дороги да осмотреться. Ермошкин товарищ на пять рублей разорился, да и из Ермошкиных двух с полтиной у него только пятак один остался. На другой день, как проснулись, говорит работник: «Ну, брат Ермолай, давай деньги наживать». «Ладно, — говорит Ермошка, — поди, купи водки двухведерный бочонок да стакан, потом сочтемся». Купил товарищ водки и расположились они с бочонком у дороги, при въезде в село — проезжающих сманивать. Сидят-сидят, — а еще рано, никого нет; Ермошке страх опохмелиться хочется. «Ну-ка, брат, — говорит, — выпьем для начала сами по стаканчику». — «Нет, Ермолай, так толку не будет: с этой водки будем деньги наживать». Ермошка нашарил в кармане пятак и говорит: «За деньги, так за деньги! Получай с меня пятак, давай стакан — вот и начало положим». Товарищ ему налил стакан за пятак, смотрит, как Ермошка пьет, и самому выпить захотелось. «Давай-ка и я стаканчик хвачу». «Нет, брат, — говорит Ермошка, — коли за деньги, так уж и ты плати». Товарищ заплатил Ермошке пятачок и выпил стаканчик. Еще раз — все за деньги — по стаканчику выпили. «Чудесное дело! — говорит Ермошка. — Так-то и выпьем хорошо и в барышах останемся. Ты прикинь-ка: почем нам этакий стаканчик обошелся. Больше двух копеек ни за что не стал. А мы по пятачку торгуем. Что ни стакан, то три копейки чистого барыша. Ну, только и ловкий ты, погляжу я на тебя, парень: какой стакан припас; с виду будто и большой, а входит в него — и на глоток мало, ишь дно толстое какое! Что с тобой делать, видно надо кошель облегчить. Налей-ка еще стакан за пятак». Отдал товарищу пятак, который от него сейчас получил, выпил. Товарищ ему пятак вернул, выпил тоже.

И таким манером прогуляли они до самой ночи. Пьют и, по чести, деньги за всякий стакан друг другу платят. Ермошкин товарищ так в торговлю вошел, что с каждого стакана барыш считает; насчитал в первый день семь с полтиной чистого. «Завтра, — говорит, — проверим выручку, а теперь не могу… Спать давай».

Шли мимо них какие-то гуляки. Смотрят: около бочонка двое храпят и стаканчик на бочонке. Они подсели, бочонок дочиста опорожнили да вместо спасибо еще и хозяев обшарили. Тут Ермошкину пятачку и конец пришел. С товарища его сапоги новые сняли, последние пять рублей у него унесли, а самого, на смех, поперек дороги положили.

Под утро ехал дорогою мужик. Увидал, что лежит человек, слез с телеги и давай его будить: «Эй, слышь, вставай!» — «Да еще рано». — «Чего рано, вставай!» — «Ну тебя, убирайся, не приставай». — «Да прими хоть ноги-то, дай проехать». Глянул Ермошкин товарищ на свои ноги, видит, что они босые, и говорит: «Поезжай, коли хочешь; это не мои ноги, мои — в сапогах». И заснул опять. Делать нечего: схватил его мужик за ногу, спихнул в канаву и проехал.

Уж за полдень проснулся работник. Очухался, глядь, — что за оказия: ни сапог на ногах, ни денег в кармане, ни товара в бочонке… Взвыл он и давай Ермошку будить. «Караул, — кричит, — обокрали нас!» А Ермошка как вскочит да бежать… Не опомятовался со сна, думал, нечистая совесть, что это по его душу караул зовут… А работник увидел, что Ермошка улепетывает — да за ним. «Стой, — кричит, — стой!» Ермошка с перепугу еще шибче наддает. Бежали-бежали… Наконец пообдуло Ермошку ветерком, опамятовался он: «Куда это, — думает, — я бегу?» И остановился. Товарищ его догнал. «Чего, — спрашивает, — ты убежал?» «Как не бежать, коли караул кричат». «Да это я кричал, — говорит работник, — ведь нас обокрали. Выручка-то у тебя цела?» Сунул Ермошка руку в карман — и пятака нету… «Ах, разбойники, — кричит, — и у меня все чисто унесли, вся выручка пропала и моих пятьдесят рублей!» Работник сел на бугорок и давай плакать. «Что теперь делать будем: сторона чужая, денег нет, хоть с голоду пропадай». «Ничего, — говорит Ермошка, — не горюй. Наше дело торговое, а в торговом деле нынче убыток, а завтра, гляди, барыш будет. Поправимся». А сам думает: «Надо теперь с ним развязаться; все равно, ничего уж из него не вытянешь».

Пошли они назад в село, где Ермошкина корова осталась. Глядят, в стороне на лугу сидит баба: разостлала на травке холсты белить и стережет. «Как-никак, — говорит Ермошка, — надо нам для начала дела капиталом разжиться. Хоть холст украдем у бабы». Товарищу воровать не приходилось — ну, Ермошка его научил, рассказал, что делать надо. Подошел Ермошка к бабе и говорит: «Здравствуй, тетенька! Бог в помощь холсты от воров стеречь». — «Здорово, родимый, куда Бог несет?» — «Да, вот иду за немецкую границу: оставил там мой дедушка рукавицу — надо найти». — «И-и, родимый, далеко это должно быть, стоит ли из-за рукавицы ходить». — «Как не стоит. Там один звон в церквах послушать, так любо-дорого. Вот у вас, к примеру, как звонят?» — «Да, небось, как везде; везде ведь колокола-то медные». — «Мало ли что. Прозвони-ка по-вашему, а потом я тебе по-заграничному прозвоню». — «Ну у нас так: тиинь-ти-ти, тинь-ти-ти, тинь-ти-ти, дон-дон, дон-дон, бу-ум!» — «Видишь, а там куда чуднее». Махнул Ермошка товарищу рукой, чтоб тащил холст, а сам зазвонил: «Тяни-тяни, потягивай! Тяни-тяни потягивай!» «Уж куда чудные звоны, — говорит баба, — сейчас видно, что басурманские, — на воровской лад». Пока Ермошка с бабой лясы точил да звоны звонил, а она слушала — товарищ холст стащил и пустился через кусты к лесу. «Ну, прощай, тетенька, не поминай лихом», — сказал Ермошка и пошел за работником.

Стали они к лесу подходить. Вдруг слышат: завыла, заголосила баба — значит, заметила пропажу. «Плохо наше дело, — говорит Ермошка, — давай сюда холст; я в кусты его спрячу и сам побегу направо, а ты прямо по дороге в лес беги!» Как товарищ порядочно отбежал, давай Ермошка вопить: «Ой, братцы, не бейте! Ой, хоть душу на покаяние отпустите! Не я холст взял; тут какой-то человек прямо вон той дорогой пробежал и холст в кусты бросил!» А сам палкой — то по земле, то по деревьям так и колотит… Услыхал это его товарищ и припустился бежать что есть духу, куда глаза глядят. А Ермошка забрал холст и пошел в село за своей коровенкой.

На ярмарке продал Ермошка холст, забрал корову — идет себе да посвистывает. Шел-шел, деньги проел, никакой поживы не попадается. «Надо, — думает, — пока хоть к какой-нибудь работе пристроиться, вроде как я сено косил». А тут на его счастье барская усадьба у дороги, и на крыльце сам барин сидит. Подошел Ермошка к нему, такой казанской сиротой прикинулся и говорит: «Доброго здоровья, батюшка барин, не найдется ли какой работки для меня, для несчастного?» «Что ж у тебя за несчастье?» — спрашивает барин. «Да прогневал я Господа Бога: сапог у меня новый разорвался». «Вот чудак какой, — думает барин. — Как же это ты, братец, — спрашивает, — его разорвал?» «Об гвоздь, ваша милость, по чужому чердаку ходивши». — «Не надо бы на чужой чердак забираться». — «Кафтан вешал после мытья посушиться, очень уж его измазал, когда со своей лошади шкуру снимал». — «Значит, у тебя лошадь пала?» — «Надорвалась, воду возивши, когда мой амбар горел». — «И амбар у тебя, стало быть, сгорел?» — «Да не он сперва, батюшка барин; сперва-то моя новая изба сгорела». — «Вон как! И изба у тебя сгорела?» — «Сгорела, ваша милость, подожгли нечаянно, когда я по жене да по детям поминки справлял». — «И жена с детьми у тебя, значит, померли?» — «Всех в старой избе задавило, как нашу деревню рекой подмыло». — «Ну, возьму тебя в пастухи», — говорит барин.

Стал Ермошка стадо пасти — спать в поле с утра до вечера. Чего бы лучше. Только надо же такой беде стрястись: задралась его коровенка с барской коровой да и забодала ее насмерть. Пришел Ермошка вечером к барину с докладом: «Все, — говорит, — благополучно, только одна корова другую до смерти забодала». — «Какая которую?» — «Вашей милости пестрая коровка мою коровенку боднуть изволила». «Ну, — говорит барин, — не к мировому же корову вести». А Ермошка ему: «Виноват, обмолвился: моя коровенка вашей милости пеструю коровку до смерти забодала». «Ах ты, такой-сякой! — закричал барин. — Веди твою корову на двор, я ее к становому представлю, штраф заплатишь!» «Эх, ваша милость, что ж вы свое слово барское меняете! Сейчас сами сказали, что не к становому же вести вашу корову, коли она мою забодала, а теперь мою к становому отправить хотите». «Ладно! — говорит барин. — Убирайся от меня вон, и коровенку твою я тебе не отдам. Пусть хоть чем-нибудь мне за свою вину заплатишь». Давай Ермошка барина просить-молить; канючил-канючил и выклянчил наконец, что барин, ради всех его несчастий, приказал отдать ему шкуру от убитой коровы, а самого все-таки в шею из усадьбы вытолкал.

«Плохо мое дело, — думает Ермошка, — как из дому уходил, хоть корова была, а тут ходил-ходил, сколько голову ломал, а капиталу всего одна шкура дырявая!» По дороге застала его ночь темная, холодная. Смотрит Ермошка: в стороне усадьба стоит, видно, что хозяин богатый. Он подошел, постучался. Выходит хозяйка: «Чего надо?» — «Укрой, хозяюшка, от темной ночи». — «Убирайся, много вас тут, бродяг, шляется!» И захлопнула у него дверь под носом. Около дома стоял стог сена. «Что ж, — думает Ермошка, — хоть на стогу, в сено закопавшись, переночую; все теплее да и около жилья не так страшно». Забрался на стог, начал укладываться; смотрит — а ставни у окон не плотно притворены были — в горнице, как раз у окна, за столом сидит хозяйка с молодым парнем, и на столе перед ними всякое угощенье и питье наставлены. Видно Ермошке через щель, какой там пир идет, — и такой его голод разбирать стал, просто слюни потекли…

Вдруг загремела по дороге телега, подъехал кто-то к дому и застучал в окно. Батюшки!.. Какой в доме переполох поднялся: хозяйка вскочила, молодец за ней, бегают, мечутся… Молодец вместо шапки схватил с лавки ведерко с дегтем, надел на голову и весь дегтем облился; хозяйка его то туда, то сюда пихает, спрятать хочет… Открыла сундук с пухом да перьями, втолкнула его туда и давай съестное со стола убирать… Видит Ермошка, что еду с его глаз прячут, и заохал с голода: «Ох-ох-ох!» А хозяин — это он приехал — спрашивает: «Кто там на стогу? Слезай, коли добрый человек!» Ермошка слез: «Шел, — говорит, — ночь застигла, ночевать в дом хозяйка не пустила, вот я и укрылся на стогу». «Ну, чего на стогу ночевать, пойдем в дом, и там место найдется», — говорит хозяйкин муж.

Отворила им хозяйка, так ласково встречает. Сейчас собрала на стол. «Прости только, Иваныч, — говорит мужу, — не ждали тебя сегодня: кроме пустых щей ничего на ужин нету». И поставила перед ними миску капустных щей без говядины. Хозяин принялся есть, а Ермошка, хоть и голоден, так только ложкой во щах болтает. Сидел он, сидел, да вдруг и придавил ногой коровью кожу, что под столом лежала. Она — скрип!.. «Что это у тебя там?» — спрашивает хозяин. «А это у меня там колдун сидит». — «Неужто? Покажи, братец, отроду колдунов не видал». — «Показать нельзя: его глазами все равно не увидишь, а чуть развернешь кожу, где он у меня засажен, он мигом исчезнет. Это, хозяин, мне невыгодно: он, пока у меня, все, что захочу, мне дает». — «Да что ты?» — «Верно. Вот я сейчас спросил его: может он нас хорошо накормить? Он говорит: можно». «Ну-ка, колдун, где нам хорошей еды достать?» — спрашивает, а сам придавил кожу, она — скрип! — «Говорит, что под печкой он нам жареного гуся сколдовал, а на полке под полотенцем пирог с говядиной приготовлен».

Вытащил хозяин гуся и пирог: «Вот так ловко! — говорит. — Ужин важный; а есть его можно?» «За тем поставлен, ешь небось». Принялись за еду — вкусно. «Эх, — говорит хозяин, — кабы мне такого колдуна». «Ты постой, то ли еще будет». Надавил Ермошка опять на кожу. «Еще что-нибудь приготовил?» — спрашивает. Прислушался. «Еще он говорит, что под лавкой водка, пиво да наливка для нас приготовлены». Хозяин заглянул под лавку. «Ах ты, сделай милость, — правда ведь!» Сели, стали пить. Хозяин давай к Ермошке приставать: «Продай мне твоего колдуна, сколько хочешь заплачу». — «Ты погоди, хозяин… Хочешь, он тебе черта покажет?» Хозяину хмель в голову ударил. «Валяй;— говорит, — показывай, я теперь не боюсь». Надавил Ермошка на кожу, прислушался: «Черт вот в этом сундуке посажен — отвори крышку да гляди». Хозяйка ни жива, ни мертва стоит. Отпер мужик сундук — как выскочит оттуда молодец, по дегтю в пуху обвалянный, — чистый черт — да к дверям, да на улицу; только и видели его. «Эка страсть какая!» — говорит хозяин. Ну, со страсти еще выпили.

Пристает хозяин к Ермошке неотвязно: «Продай мне твоего колдуна!» Ермошка еще поломался для виду и говорит: «Дорогая это штука, другой мне не нажить. Ну, за то, что приютил ты меня на ночь, так и быть уж уступлю. Давай триста рублей». Мужик рад, отсчитал ему сейчас триста рублей, взял шкуру и спрятал ее под замок, чтоб колдун из нее не убежал… А хозяйка, хоть и видит, что все обманывает Ермошка ее мужа, а сказать мужу боится, чтоб Ермошка ее плутней мужу не выдал.

Наутро Ермошка пораньше встал и ушел, чтоб не надумал хозяин при нем колдуна пробовать. Идет, а сам думу думает: «Теперь я с деньгами; пойду-ка в свою деревню. Небось, денежного человека примут. А за то, что выгнали меня, уж я им штуку подстрою…» Пришел в свое место и прямо к старосте. «Чего вернулся?» — спрашивает староста. «Денег много заработал, да путем счесть не умею. На чужой стороне, боюсь, обманут. Вот и пришел к тебе: сочти, сделай милость, ты у нас грамотный».

Стал староста считать, насчитал триста рублей и спрашивает Ермошку: «Откуда это ты, Ермолай Петрович, столько денег достал?» «То-то, откуда. Сидите здесь, в своей мурье забившись, и не знаете, что теперь война объявлена, на солдат новые сапоги надобны — за одну кожу пятьдесят рублей дают в городе. А я узнал, коровенку свою зарезал, кожу продал да на те деньги в деревне двух коров купил; опять кожи продал. Так триста рублей и заработал. Теперь пришел ваших коров закупать да барыши наживать».

Вскорости об Ермошкиных барышах узнала вся деревня. Стали к нему мужики приходить, расспрашивать. Он все, как старосте, им рассказывает и у всякого корову торгует: «Берите, — говорит, — без хлопот двадцать пять рублей на круг за корову, а я за мои труды по двадцати пяти рублей с головы наживу да подряд возьму на войска солонину ставить». «За какие-такие труды, — думают мужики, — столько Ермощка наживать будет? И без него справимся». Потолковали между собой, перерезали всех своих коров и повезли шкуры в город продавать. Ходили-ходили по городу — никто им больше двух с полтиной за шкуру не дает. «Что ж это, братцы? — говорят мужики друг другу. — Ведь не иначе Ермошка-плут нас обманул, посмеялся над нами». Накинулись с горя на старосту за то, что он Ермошке поверил, — а еще грамотный! Ругались-ругались и порешили: как-никак извести Ермошку вовсе со света.

Кожи продали, на выручку соли купили, чтобы хоть мясо от зарезанных коров посолить, — как уходили, у них и на засол денег не было — да и пошли назад. Пришли, глядь, а мясо, несоленое, уж вовсе протухло. Такая их злость на Ермошку взяла, что порешили они сейчас его поймать и утопить; для этого дела выбрали старосту и сотского: «От тебя, — говорят старосте, — вся беда пошла, а сотский — твой помощник, вы и изведите злодея». Староста с сотским — мирские слуги — да и сами на Ермошку злы — сейчас пошли, поймали его, завязали в мешок и потащили топить на реку. Видит Ермошка, что попался, выручить его некому, одна ему надежда на авось осталась, — сидит уж в мешке тихо.

А дело зимой уж было, реку льдом затянуло. Притащили староста с сотским мешок, сложили на берегу — а лед-то прорубить нечем. Сотский говорит: «Я схожу за топором, а ты постереги». «Ишь какой, — говорит ему староста, — жди тебя: оба брались, оба и под ответ пойдем». Спорили-спорили и порешили на том, чтоб обоим в деревню за топором идти. «Должно быть, Ермошка со страху вовсе языка лишился, — говорят, — а без крику его здесь никто под крутым берегом не заприметит». Только отошли они подальше — давай Ермошка вопить да в мешке возиться.

И случись на то время по дороге недалеко от того места ехать староверскому начетчику. Едет старик на парочке бурых, вдруг слышит: кричит кто-то у реки. Он соскочил, подошел: «Кто здесь в мешке?» — спрашивает. «Развяжи-ка мешок, добрый человек, а то здесь ошибка вышла». Вылез Ермошка из мешка, оглядел старика, сейчас понял, кто он такой, и говорит: «Неужели, батюшка, ты не признал меня?» — «Нет, дитятко, кажись, я тебя не знаю». — «Как же так? Я из ваших тоже, из дальних скитов. Вышло у нас такое чудесное знаменье, что в нынешние тяжкие времена надо одному человеку за правду пострадать — тогда наш верх будет. Вот на меня жребий пал, а я еще молод, не успел много нагрешить — и усомнился. Хоть и в рай прямо пойду, а пожить больно еще хочется…» Посмотрел на него начетчик сердито: «Маловер ты, — говорит, — этакое тебе счастье выпало, а ты ропщешь. Не достоин ты! Пусти меня: жаждет душа моя пострадать!» Ермошка и спорить не стал, увязал начетчика в мешок накрепко, вскочил в сайки и давай нахлестывать его бурых.

Пришли староста с сотским, бултыхнули начетчика в прорубь — только забулькало: «бурлы-бурлы» — и пошли в ближний кабак, что на большой дороге стоял, после трудов выпить. Глядь, у кабака пара бурых, в санки запряженных, стоят, а в санках сидит Ермошка. Только что он из кабака вышел и дальше ехать собрался. Так и обомлели сотский со старостой: «Ермошка, — спрашивают, — как же ты из проруби вылез, откуда лошадей взял?» А Ермошка им: «Эх, дурачье вы! Хотели меня погубить, а вместо того еще лучше мне сделали. Как вы меня кинули в реку, я гляжу; по дну лошадей целое стадо ходит… Ну я сейчас этих буреньких приметил и давай их звать. Небось, сами вы слышали, как я „буры-буры!“ кричал, когда под воду шел. Поймал их, запряг да по дну прямо сюда и выехал. Прощайте, братцы, издыхайте с голоду, да меня лихом не поминайте!» Хлестнул бурых и уехал.

Немало еще плут Ермошка по свету болтался, много хитрил да мошенничал. Только верно пословица говорит: «Повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сломить!» — недавно его на каком-то воровстве поймали и в Сибирь сослали.

Лихо одноглазое.

Бывал-живал когда-то в некотором городе молодой барин. Папаша с мамашей очень его любили. А как были они люди богатые, то ни в чем сынку и не отказывали. Вот раз находился молодой барин в компании, и стали над ним товарищи смеяться. «Эх ты, — говорят, — маменькин сынок! Небось, и горя-то отроду не пробовал. Не знаешь, каково оно лихо есть». Обиделся молодой барин на эти слова: «Да вы сами-то много об лихе знаете!» И завелся тут между товарищами спор. Все говорят, что каждому не раз в тяжелой беде быть случалось, только этот барчук да еще один младший приятель должны признаться, что настоящего лиха им видеть не приходилось. «Ну, — говорят, — пусть так; только мы согласны на большой заклад идти, что не побоимся никакого лиха, нарочно сами его искать пойдем». Побились об заклад. На другой день просятся молодые господа у родителей, чтобы благословили их идти лиха искать. Родители, конечно, давай их отговаривать, а они говорят каждый своим родителям: «Как угодно, папаша-мамаша! И благословите — пойду, и не благословите — тоже пойду». Что делать родителям — хоть поплакали да отпустили. Дали сыновьям свое благословение и денег каждому помногу.

Вот, отправились молодцы в путь-дорогу. Пока деньги были — ничего, хорошо; а как вышли они — пришлось туго: никакой работы барчуки не знают. Бились-бились — и голодали и холодали… Наконец младший говорит: «Ну, брат, довольно мы лиха приняли. Воротимся-ка». А старший ему: «Нет, это еще что за лихо. Все люди на свете трудом себе хлеб добывают, а мы не умеем ничего, оттого и тяжело нам. Как хочешь, а я пойду настоящего лиха искать». Младшему отстать от товарища стыдно. Побрели они дальше, куда глаза глядят.

Через сколько-то времени дошли они до большого, дремучего леса. Целый день лесом шли, все тропинкой, все тропинкой, и добрались к ночи до поляны, а посреди поляны стоит изба да такая необыкновенная изба: сложена из нетесаных бревен, вместо крыши — тоже бревна наложены и землей засыпаны, окон нет, а только одна дверь. Страшно молодцам что-то стало, да голод не тетка — вошли они в избу.

В избе никого нету, пусто, темно, скотом пахнет… Поискали они еды какой-нибудь — нет ничего; сели в углу, друг к другу прижавшись, и сидят. Вдруг зашумело в лесу — входит в дом человек, огромный, весь шерстью обросший, и с одним глазом. Поглядел он кругом — и ночью ему видно. «А, — говорит, — гости здесь у меня. Ладно! Значит, будет чем поужинать; баранина надоела». Сейчас развел посреди избы под котлом огонь, а как вода закипела, схватил младшего барчука, убил, сварил и съел.

Старший сидит — ни жив, ни мертв со страху — и думает: «Вот оно, лихо, когда пришло! Как теперь его избыть?» А людоед, поужинавши, завалил дверь колодой, лег и захрапел так, что даже овцы в закутах всполошились.

Молодцу уж какой сон; подсел он к огню и думает свою горькую думу, что на утро им людоед позавтракает… Смотрит бедняга туда-сюда, и попался ему на глаза большой острый кол. «Стой, — думает, — может быть, еще и выручусь!» Взял он этот кол, обжег конец на огне, заострил остро-наостро и давай к людоеду подкрадываться. Только подберется, а тот как дунет во сне — так молодца духом к стене и откинет… Наконец подполз он таки к людоеду, наставил ему кол прямо в глаз да как ударит… Взревел людоед страшным голосом, вскочил и давай из угла в угол метаться. Мечется, все ломает, на стены натыкается, потому что слепой стал… Метался-метался людоед, потом сел у порога и говорит: «Ну постой, разбойник! Не уйти тебе все-таки от меня!».

Чуть рассвело, заблеяли овцы — в поле просятся. Людоед все сидит у порога, сидит, а сам говорит: «Что, овечки мои, погулять проситесь? Эх, не пойдет уж больше хозяин с вами! Идите одни». И каждую овцу, которая к порогу подойдет, возьмет за спинку да наружу выкинет.

Молодец — он догадлив был — собрал овечьи шкуры, что в углу лежали, обмотался ими и подполз к людоеду будто овца. Схватил и его людоед за спинку. «Эх, — говорит, — вот баран-то жирный. Оставил бы его на завтрак! Да куда уж, до завтрака ли мне; выпущу овечку и начну моего злодея ловить — не уйдет!» Выкинул и его, чуть живого от страха. Опомятовался молодец, отбежал подальше… «Спасибо, людоед, — кричит, — что ты сам меня через порог перенес. Прощай, теперь уж меня не поймаешь!».

Так и заскрипел людоед зубами. «Ну, — говорит, — счастье твое! Бери же и мой золотой перстень — в нем вся моя сила. Положен мне такой зарок, что должен я этот перстень передать тому, кто от меня живым уйдет». И кинул молодцу золотое кольцо. Он кольцо схватил, надел на палец… Только надел, вдруг и закричал: «Я здесь, я здесь!» — и остановиться не может, с места тронуться сил нет — ноги точно каменные — и кольца с пальца снять невозможно, будто приросло.

Встал людоед, ухмыльнулся: «Ну, — говорит, — вот и не ушел ты, злодей!» Идет к молодцу… Что тут делать? Вот она, беда неминучая. Вынул молодец ножик и давай резать себе палец. Только что людоед протянул руку, чтобы его схватить, а он палец отрезал и пустился бежать назад по тропинке, не оглядываясь.

Через немалое время добрался он до своего дома, свиделся с приятелями и рассказал им, что с ним было. «Вот, — говорит, — смотрите: видел я лихо! От него я теперь без пальца, а товарища моего оно совсем съело!».

Двугривенный.

Бывали-живали в селе два богача: Иван, по порозванью Тугой Карман, и Фома Большая Крома, да нравные оба, упрямые такие — просто беда. Иван любил взаймы брать — хоть у него и своих денег куры не клевали, — а отдавать страх не любил. А Фома охоч был перед людьми величаться, взаймы давать — только чтоб долг ему непременно в срок отдавали.

Раз идут они вместе по улице и попадается им нищий, старый старичок: «Подайте, — просит, — православные, Христа ради!» Фома Большая Крома, чтоб пред Иваном Тугим Карманом повеличаться, вынул гривенник и подал старику. Иван говорит: «Эх, сват, подал бы и я убогому, да мелких нет; дай-ка взаймы до завтра двугривенный». Дал ему Фома двугривенный взаймы до другого дня.

Наутро приходит Фома к должнику за двугривенным. Иван давай хлопотать: «Эй, — кричит, — жена! Что в печи, все на стол мечи! Гостя дорогого угощаю». Наставил всего, угощает, слова Фоме о долге сказать не даст. Отлично угостил — может, не один целковый угощенье стоило, — проводил гостя с почетом. Так Фоме о двугривенном и заикнуться не удалось.

Еще дня через три пришел Фома за долгом, — опять та же история: угощает его Иван, хлопочет, все от разговора о двугривенном отводит. Наконец Фома улучил время. «Что же должок-то, — говорит, — отдашь что ли, сват?» — «Ох, сватушка, никак сейчас не могу: копейки в доме мелкой нет».

Ходил-ходил Фома за долгом — не отдает Иван двугривенного: все мелочи нет. Надоело это Фоме, хоть и угощает его должник отлично. Получу же, думает, долг! «Вижу я, сват, что мелкими ты очень беден, — говорит, — завтра приду принесу мелочи на сто рублей — со всякой, значит, бумажки у меня сдача будет». А Иван Тугой Карман говорит себе: «Ладно, хоть ты что хочешь делай — не отдам двугривенного».

На другой день встречает Фому Иванова жена. «Ох, — плачет, — сватушка! Горе-то у меня какое: ведь муж сейчас помер». Ишь ты, думает Фома, на какие штуки пускается, чтоб двугривенный зажилить!.. «Жаль приятеля, — говорит. — Ну, давай, я за мои деньги послужу ему, хоть грешное тело его обмою». Схватил чугун с горячей водой и давай свата ошпаривать. Иван насилу терпит, а все лежит, только морщится да ногами дрыгает. «Дрыгай, не дрыгай, а двугривенный мне отдашь», — говорит Фома. Обмыл свата, снарядил как надо. «Ну, хозяйка, — говорит, — надо покойника в церковь несть, я по нем буду псалтырь читать». Снесли Ивана в церковь, поставили. Фома читал псалтырь, читал, надоело ему — он и лег в уголке.

Ночью идут мимо церкви воры-разбойники; увидали, что церковь не заперта, и зашли в нее, чтобы добычу между собой разделить — только что они богатого генерала обворовали. Все разделили, осталась одна сабля, вся золотом с самоцветными камнями обложенная. И завели воры между собою спор, шум, крик подняли. Фома проснулся, услыхал, что в церкви делается, как вскочит да закричит: «Чего спорите? Кто мертвого, что здесь лежит, сразу пополам разрубит — того и сабля!» Батюшки!.. Какой переполох пошел: Иван испугался, что его рубить будут, вскочил; разбойники и Фомы-то перепугались, а уж как Иван вскочил, так совсем от страха чуть живы — и кинулись бежать со всех ног.

«А, ожил, сват! — говорит Фома. — Ну-ка, давай посмотрим, что нам воры оставили?» Смотрят, а на полу куча золота, серебра — вся воровская добыча… Сели около нее Фома с Иваном и давай делить. Разделили. «Ну, сват, отдавай теперь двугривенный», — говорит Фома. А Иван Тугой Карман заприметил, что один из воров подкрался к окну и заглядывает, чтоб узнать, кто это их испугал… Как заревет Иван страшным голосом и кинулся на разбойника. Тот бежать, только шапка его у Ивана осталась.

«На, сват, шапку за двугривенный, — говорит Иван Фоме. — Пусть не по-твоему и не по-моему будет. А все-таки денег-то я тебе не отдал!..».

Кожемяка.

Поселился когда-то за Днепром у Киева страшный Змей. Стал Змей села огнем палить, людей смерти предавать. «До тех пор, — говорит, — буду здесь лютовать, пока не отдаст мне киевский князь свою дочь-красавицу». Что делать? Пришлось девицу, княжескую дочь, отправить Змею. Он ее утащил в свою берлогу, что была в дремучем Броварском лесу, завалил берлогу бревнами и сидит там с княжною. Тяжко княжне, а делать нечего… Раз стала она ласкаться к Змею и спрашивает: «Есть ли на свете такой человек, который тебя осилил бы?» «Есть, — отвечает Змей, — такой человек, в Киеве над Днепром он живет, зовут его Кирилой, а по прозванию Кожемяка, потому что он кожи мнет. Как затопит он свою хату, так дым до самого неба подымается, а как пойдет он на Днепр кожи мочить, так не одну несет, а сразу двенадцать. Намокнут они в воде, я возьму да и уцеплюсь за них: вытянет он или нет? А ему и горя мало: как ухватится да потянет — только-только я отцепиться успел, чтоб он и меня на берег не вытащил. Вот этого человека мне только и страшно». Узнала это княжна и задумала об этом домой весточку дать, чтоб отец с матерью упросили того Кирилу ее от Змея выручить. А при ней был голубок из дому. Привязала она ему записку под крылышко и выпустила его.

Как отец с матерью получили ту весточку, сейчас же сами пошли того Кожемяку по Киеву разыскивать. Искали-искали, насилу нашли над Днепром в убогой хатке. В ту пору Кирила кожи мял — двенадцать кож сразу. Увидал он, что к нему сам князь с княгинею пришли, испугался, затряслись у него руки и разорвал он те двенадцать кож.

Стали просить князь с княгинею Кожемяку выйти против Змея — не могли упросить. И придумали они тогда: собрать всех малолетних ребяток из Киева и послать их к Кириле: на их слезы не сжалобится ли он, не избавит ли от Змея православный народ.

Глядя на детские слезы, заплакал и сам Кирила. Обмотался он тридцатью пудами конопли, обмазался смолою, взял в руки десятипудовую палицу и вышел против Змея. «Что, Кирила, биться пришел или мириться?» — спрашивает Змей. «Где тут мириться. Биться пришел я с тобою, с проклятым». Кинулся Змей на Кирилу — земля дрожит, хватил его зубами и вырвал кус конопли со смолою; ударил его Кирила палицею и вбил в землю по пояс. Долго бились они, наконец свалил Кожемяка Змея. Взмолился Змей: «Не бей меня, Кирила, до смерти. Нет на свете никого сильнее нас; разделим между собою всю землю пополам». «Хорошо, — говорит Кожемяка, — разделим; только надо межу проложить». Запряг он Змея в железную соху и стал от Киева до Черного моря межу пропахивать. Допахал до моря. «Ну, — говорит Змей, — теперь землю разделили». «Давай море делить», — отвечает Кожемяка. Вогнал Кирила Змея в море да и убил его там.

Борозда, которую они пропахали, и теперь видна; так и зовут ее Змеевым валом, а урочище в Киеве, где Кирила жил, и теперь зовется Кожемяками.

Одно плохо Кирила сделал: как убил Змея в Черном море, взял вытащил его на берег, сжег да и пустил пепел по ветру. С того пепла и завелась вся погань: мошки, комары, мухи… А кабы он пепел змеиный в землю закопал, ничего бы этого на свете не было.

Пришло время помирать старику; позвал он к себе двух своих старших сыновей — у него три сына было, только младший, Емеля, был вовсе дурак — и говорит им: «Прощайте, детки, живите дружно вместе, Емелю не обижайте. Вам оставляю, двоим поровну, усадьбу, скотину, лошадей и все хозяйство, а Емеле — деньги, триста рублей». Благословил старик детей и умер.

Стали жить братья вместе. Раз задумали старшие ехать в город за покупками и говорят Емеле: «Мы твоих денег пятьдесят рублей возьмем, а ты дома сиди, слушайся наших жен: что прикажут по хозяйству — все делай. Коли будешь слушаться, мы тебе из города привезем и рубашку красную, и шапку красную, и сапоги красные». А дурак сидит на печи грязный, всклоченный, слюни распустил, золу с ладони на ладонь пересыпает: «Ну-к что ж, — бормочет, — буду слушаться». Братья уехали.

По щучьему веленью.

Дело было зимой, мороз лютый стоял. Невестки говорят: «Сходи, Емеля, за водой на речку». А дурак с печи: «А вы-то что?» «Нам по хозяйству дела много, да и холодно очень». — «А мне лень, не хочется». «Ну, ладно, — говорят невестки, — не принесешь воды, мы и щей варить не будем, у соседей без тебя пообедаем. А как мужья приедут, мы им скажем — ни рубашки тебе, ни шапки, ни сапог красных не будет». Дурак почесался-почесался: «Ну-к что ж, — говорит, — я пойду». Слез с печи, обулся-оделся, взял ведра и пошел.

Идет-не идет, болтается по улице без пути, ведрами, руками машет да во всю глотку орет: «Тпрунды, баба! Тпрунды, дед!» Самая дурацкая песня, а он еще подплясывает. Смеются над ним: «Ведра растеряешь, Емеля!» «Ну-к что ж!..» Пришел к речке, налил ведра и уселся над прорубью — страсть ему не хочется полные ведра в гору тащить. Сидит, в воду уставился. Вдруг видит: всплыла к самому верху пребольшая щука. Он — как глуп ни был, догадался — ухватил ее за жабры и на лед выкинул. Вышвырнул и давай кругом плясать да присвистывать. «О-го-го! — кричит. — Рыбу поймал! Щи с рыбой есть буду!».

А Щука лежит на льду и вдруг взговорила ему человечьим голосом: «Пусти меня, Емеля, назад в воду. Я тебе так сделаю, что все, что ты ни захочешь, сейчас исполнится». А дурак, знай, свое: «Щи с рыбой есть буду!» Опять просит его Щука: «Отпусти! Что захочешь, то тебе и будет». Подумал дурак, подумал: щи еще когда будут, а ведра сейчас в гору нести надо. «Ну, — говорит, — пускай ведра сами домой дойдут и не расплещутся, тогда отпущу». «Скажи, — говорит ему Щука, — „по щучьему веленью, по моему прошенью, идите ведра домой!“».

Только дурак эти слова вымолвил — поднялись ведра с коромыслом и пошли сами к деревне. «И всегда так будет?» — спрашивает Емеля. «Всегда; скажи только, когда чего захочешь: „по щучьему веленью, по моему прошенью, чтоб было мне то-то и то-то!“» — «Ну-к что ж, это ничего, ладно: теперь я уж сам ничего делать не буду, буду на печи лежать». И пустил Щуку назад в прорубь.

По улице народ дивуется: ведра с коромыслом сами идут, а Емеля сам по себе сзади плетется: «Ишь, дурак, а как ухитрился!» Подивились и невестки, а дурак разделся, залез на печь и давай сопеть да в золе копаться.

Еще через недолгое время говорят ему невестки: «Ты б, Емеля, в лес съездил, а то дров нету». «А вы-то что?» — «Разве женское дело дрова рубить — ты муж-чина, небось». — «А мне не хочется». — «Ну, когда так, лежи на холодной печи, да еще мы мужьям скажем — ни шапки, ничего тебе не будет». — «Ну-к что ж, коли так, я поеду». Слез, оделся, вышел на двор с топором, ввалился в сани и говорит невесткам: «Отворяйте ворота». «Да ты лошадь, дурак, сперва запряги!» — «А вам какое дело, отворяйте!» Отворили бабы ворота — пускай дурак всем прохожим на смех в санях на морозе валяется, а он бормочет: «По щучьему веленью, по моему прошенью, поезжайте сани в лес». Как дернулись сани — и покатили. На тройке за ними не угонишься.

Катят сани, дурак лежит в них, песни горланит, на дорогу и не смотрит. А в лес ему нужно было ехать через большой город. Известно, в городе по улицам народ постоянно ходит; дурак не кричит: «берегись» — и передавил в городе много народу. Гнались за ним, да где догнать!

В лес приехал, остановился и говорит: «По щучьему веленью, по моему прошенью, ступай, топор, дрова рубить, а поленья сами в сани укладывайтесь». Живо сани полны дровами наложились. Приказал дурак топору здоровую дубинку вырубить для закрутки, чтоб дрова увязать, а веревке — самой вокруг дров обвязаться, сел на дрова и покатил домой.

Едет дурак через город — его там уж дожидаются, поймать хотят, за то что народ передавил. Наскочил народ в его сани, тащут его с саней, колотить начали… Он видит, что дело плохо: «Эй, — кричит, — дубинка! По щучьему веленью, по моему прошенью, валяй-ка их!» Дубинка соскочила с саней и давай всех бить без милосердия. Бросился народ бежать, а дубинка, как управилась, покатилась колесиком вслед за санями. Приехал Емеля домой и залез на печь.

Долго ли, коротко ли, пошла в народе молва про Емелю, явились горожане к тамошнему королю, стали на дурака жаловаться, что он много народу передавил, перекалечил. Король сейчас послал офицера с солдатами, чтоб взяли дурака и привели к нему на суд.

Является офицер в Емелину избу: «Где здесь, — спрашивает, — дурак, который в городе народ передавил?» А он с печи: «Тебе на что?» «Сейчас собирайся, я тебя к королю повезу». — «А что мне там делать? Мне и тут хорошо». «Ах, ты, невежа, грубиян, — говорит офицер. — Как ты смеешь мне так отвечать!» Да хлоп его по щеке. Дурак видит, что его бьют, и завопил: «По щучьему веленью, по моему прошенью, кочерга, ухваты, сковородники, бейте-ка их!» Налетело на офицера и солдат все бабье оружье и ну их колотить. Насилу они из избы выбрались, и назад в город ускакали.

«Эх, — сказал король, как узнал про офицерову неудачу, — дурака я за дураком послал!» Выбрал самого хитрого подьячего и приказал ему ехать и без Емели не ворочаться.

Подьячий приехал в деревню, где Емеля жил, остановился у старосты и приказал, чтоб от дурака потихоньку пришли его невестки. «Как, — спрашивает их, — дурака сманить? Что он любит?» Те говорят, что он любит, чтоб его попросили, охотник хорошо, сладко поесть и в, красное платье нарядиться. Послал подьячий наскоро в город за разными сладостями — за пряниками, леденцами и орехами — да рубашку, шапку и сапоги, все красное, приказал привезти.

Пришел он со всем этим добром в дуракову избу и говорит: «Здравствуй, Емелюшка, поедем со мной к королю». А дурак с печи отвечает: «Мне и тут тёпло». «Там, Емелюшка, еще теплее, и даст тебе король вот все эти сласти да еще рубашку, сапоги и шапку, гляди, красные. На-ка пряничка, попробуй». Дурак съел пряник — вкусно. «Ну-к что ж, — говорит, — я, пожалуй, поеду». «Вот и ладно, одевайся-ка, садись ко мне в сани, лихо прокачу». — «Мне слезать с печи да одеваться лень». — «Да как же быть? Надо слезать, а то сладко не поешь, в красное платье не оденешься!» «Ну вот, — говорит дурак, — я и так доеду. По щучьему веленью, по моему прошенью, вези меня, печь, в королевский дворец!» Затрещала печь — целая стена вывалилась — и выскочила печь с дураком на улицу.

Летит печь по дороге, народ дивуется, а дурак ухватился за трубу, весь грязный, чумазый, всклоченный: «Эх ты, — орет, — валяй шибче! К королю в гости еду!» Подьячий, было, его догонять, чтоб король видел, что он дурака привез, да куда там — на целый час позже Емели приехал!

Вломился дурак на печи в королевский дворец. «Ну, вот он я, — кричит, — давайте-ка пряника!» А король ему: «Постой, я тебе задам безобразничать, народ по улицам давить!» «Ишь ты, дяденька, сердитый какой! — говорит дурак. — Я чем виноват, что они не сторонились». Король поглядел-поглядел на него. «Что, — думает, — с дурака взять. Он вовсе без смысла». Дал ему пряник и приказал позвать свою дочь, чтоб она пришла, на этакую красоту полюбовалась. Королевна пришла, смотрит: сидит дурак посреди залы на печи, весь в золе, рваный, рожа слюнявая и большущий пряник за обе щеки уплетает. Давай королевна над дураком смеяться. А дурак смотрел на нее, смотрел — и обиделся. «Чего, — говорит, — девка, ржешь? Больно весело? Вот как по щучьему веленью, по моему прошенью, выйдешь за меня замуж, так, небось, отучу зубы без толку скалить!» Повернулся к королю драной спиной: «Ну-ка, печь, вези меня домой: нечего мне тут делать!» И уехал в свою избу.

С той поры затосковала королевна, ходит по дворцу, точно в воду опущенная, глаза в одно место уставлены, ничего не видят, а сама все шепчет, все шепчет: «Надо идти, надо идти, уйду!..» Раз утром хватились — а ее нету, пропала.

Сидит дурак на печи, печатные пряники ест — надумал, чтобы, по щучьему веленью, у него полна печь пряников была, — вдруг входит в избу королевна и села на лавку. Дурак свесил голову с печи, сопит, слюни распустил и спрашивает: «Тебе, девка, чего?» А она ему: «Пришла, — говорит, — как ты приказал, замуж за тебя выйти». Невестки так и ахнули: «Барышня! Да ведь он дурак отпетый, куда ему жениться». «Ну-к что ж, — говорит дурак, — я женюсь. Полезай ко мне на печь». Королевна лезет. Тут наскакали королевские посланные, стащили ее с печи насильно и во дворец увезли. А она, сердечная, бьется: «Пустите, — кричит, — должна я за Емелю замуж выйти!».

Страх как рассердился король, как узнал, где его дочь пропадала, запер ее в светелку на замок. А она — дня не прошло — окно выломала и опять к дураку убежала. Срам, огласка по всему королевству: королевна в слюнявого Емельку влюбилась, живмя-живет у него на печи.

Бился-бился король; пробовал дурака в тюрьму запирать, а тот, как увидит, что не на своей печи сидит, сейчас: «По щучьему веленью…» И опять дома на печи в золе копается. Как дочь король ни запирал — дня не просидит взаперти, глядь — убежала к дураку. Ничего поделать нельзя, а огласка все пуще… «Ну, — говорит король, — ладно! Пусть по-ихнему будет». Обвенчал дочь с Емелькой-дураком, напоил зятя на свадьбе сладкой водкой до полумертва и приказал молодых в старый корабль запереть, паруса натянуть и пустить корабль по ветру, куда его ветер занесет.

Плывет корабль да плывет, а Емеля спит да спит. Наконец через трое суток опамятовался, почесался… «А где же моя печь? — спрашивает. — Нечего мне тут делать; хочу на свою печь». А королевна, как ее с дураком обвенчали, в себя пришла, одумалась за трое суток и говорит ему: «Постой, Емеля, погоди. Теперь за тобой не одна твоя голова, а и моя — ведь я твоя законная жена». «Ну-к что ж, полезем на печь, там тепло». «Эх, муженек, — говорит королевна, — мало одного тепла, надо, чтоб люди тебя уважали, чтоб добрые, на тебя глядя, радовались, а злые — завидовали… Пожелай-ка ты лучше стать умным да красивым, а счастье у тебя в руках; с умом сумеешь им и полозоваться как следует». «Ну-к что ж, — говорит дурак, — по щучьему веленью, по моему прошенью, пусть я красивым да умным буду!».

Только он это вымолвил, вдруг стал таким красавцем, что ни в сказке сказать, ни пером описать — настоящий королевич. «Здравствуй, — говорит, — женушка моя дорогая, богоданная!» Обнялись они тут, поцеловались и повели между собою речи сладкие, радостные. Королевна на мужа наглядеться не может, не может наслушаться — что ни скажет, как рублем подарит; так-то все хорошо, разумно.

А корабль все плывет себе да плывет. Прошла ночь, загорелась заря утренняя; вышли молодые наверх из каюты, свежим ветерком вздохнуть, на ясное солнышко полюбоваться, глядь — а корабль к тому самому месту подходит, откуда выплыл. К королевскому стольному городу его назад ветром принесло.

«Пойдем, муженек богоданный, батюшке поклонимся», — говорит королевна. «Нет, подожди, рано еще теперь, да и нам надо с дороги отдохнуть, своим домком обзавестись. По щучьему, — говорит, — веленью, по моему прошенью, стань на море против королевских хором для нас дворец лучше королевского, чтоб кругом были заморские сады посажены, на деревьях сидели бы птицы райские, пели песни царские, коты-баюны сказки сказывали, чтоб во дворце было богатое убранство и чтоб от него к королевским хоромам был хрустальный мост наведен».

Вмиг все исполнено.

Проснулся старый король, выглянул в окно. Что такое? Сияет на море золотой дворец, глядеть на него больно. «Узнать, — приказывает король, — чей дворец?» Сбегал министр и докладывает: «Иностранного королевича, и просит он ваше величество сегодня к нему откушать».

Королю любопытно, собрался ко времени, едет во дворец по хрустальному мосту со всеми придворными, — а на золотом крыльце встречает его дочь-королевна с мужем. Удивился король: «Это кто же, дочка, с тобою?» Отвечает королевнин супруг: «Был Емеля-дурак, а теперь вашего королевского величества зять». И рассказал, как его королевна научила дурацкий вид с себя скинуть и какая у него сила.

Обрадовался старый король, брал дочь с зятем за белые руки, целовал в уста, и сели они за дубовые столы, за званый пир.

На том пиру и я был, мед-вино пил, по губам текло, а в рот не попало.

Говорила мне еще бабушка, эту сказку сказывавши, будто, когда помер старый король, стал королем на его место Емеля и что, будто, когда вспоминал он свое житье-бытье в дураках, говаривал: «Хорошо мне тогда жилось: лучше красной шапки ничего на свете не знал. А теперь мне и моего королевства мало».

Пойди туда — неведомо куда.

Есть на свете люди и хорошие, есть и похуже, а есть и такие, что Бога не боятся и своего брата не стыдятся, на чужое добро зарятся, бедных людей обижают… Так-то так; а как посмотришь, всегда на свете злому — и злой конец.

У одного чужестранного короля состоял на службе молодой юноша, и было тому юноше имя Иван, а прозвание Бездольный. Потому его бездольным прозвали, что ни в чем ему удачи не было и другим он всегда несчастье приносил… Призвал король к себе Ивана Бездольного: «Нельзя мне, — говорит, — тебя, Иван, при себе держать, потому что где ты — там и беда; стало быть, судьба твоя такая». И приказал король приложить Ивану Бездольному ко лбу печать и по всему своему королевству объявить, чтоб кормили Ивана везде безданно-безпошлинно, ни к какому делу его не приставляли и больше одной ночи в одном месте ночевать не позволяли. Вот так житье: броди по белу свету, словно Каин проклятый!

Год проходит, Иван Бездольный все бродит, другой идет — все то же за собой Ивану ведет. Бродил Иван, бродил и забрел раз в такой дремучий темный лес, что кроме земли да деревьев ничего не видать. Долго ли, коротко ли выбрался он на чистую поляну — посреди поляны огромный белый дворец высится. Смотрит Иван на дворец да дивуется: этакого богатства ни вздумать, ни взгадать, только в казке сказать. Обошел кругом дворца — нет ни ворот, ни дверей, ниоткуда ходу нет… Глядь — длинная жердь валяется; поднял он ее, приставил к балкону, собрался со смелостью и полез по той жерди. Влез на балкон, растворил стеклянную дверь и пошел по всем покоям. Пусто везде, ни души… Наконец вошел Иван в большую залу, всю золотом да самоцветными камнями изукрашенную; посреди залы стоит стол, а на том столе стоят блюда с разными кушаньями, графины со сладкими винами. Присел Иван Бездольный к столу; с каждого блюда съел по кусочку, из каждого графина выпил по рюмочке и забрался отдохнуть за печку в темный уголок.

Не успел он еще задремать, вдруг распахнулось окно и влетели в залу тридцать три голубицы, ударились об пол — и стали кругом стола тридцать три девицы, все родные сестрицы — одна другой краше. Крылышки на печку сложили, сели за стол, начали угощаться… «Сестрицы, — говорит одна, — у нас что-то неладно: кушанья початы, из графинов отпито». «Ну, ты всегда умнее всех!» — говорят ей другие.

Красные девицы пообедали, вскочили из-за стола, разобрали свои крылышки — и улетели тридцать две белыми голубками, а тридцать третья, та самая, что всех догадливее была, не может найти своих крылышек — их Иван Бездольный успел взять и спрятать. Пометалась-пометалась красная девица. «Отзовись, покажись, — говорит, — кто взял мои крылышки! Коли старый старичок — будь мне батюшкой; коли старая старушка — будь мне матушкой; коли красная девица — будь сестрицею; коли добрый молодец — будь мой суженый, богоданный муж».

Тут Иван Бездольный вылез из-за печи и подал девице ее крылышки. «Ну, добрый молодец, — говорит она, — умел ты мои крылышки воровать, умей меня беречь да любить… А мое слово неизменное: коли хочешь, я пойду за тебя замуж. Зовут меня Марьей Прекрасною». Тут они поладили, обнялись, поцеловались. Дала ему Марья Прекрасная сумку на плечи, себе другую взяла и повела его в подвалы глубокие. В первом подвале — все медные деньги до потолка насыпаны. Бездольный обрадовался, давай загребать деньги пригоршнями да в сумку класть. «Брось, — говорит ему Марья Прекрасная, — это что за деньги, пойдем лучше поищем». Пришли в другой погреб — этот доверху серебром набит. Бездольный еще пуще обрадовался, давай серебро в сумку класть. «И это не деньги, — говорит девица, пойдем искать чего получше». Привела в третий погреб — весь золотом да жемчугом навален. «Ну, вот это деньги». Набрали они золота да жемчуга и пошли в путь-дорогу.

Долго ли, коротко ли — дошли они до того самого города, где Иван Бездольный у царя служил. «Давай здесь будем жить», — говорит Иван жене, «Все равно, где ни жить; пожалуй, хоть здесь останемся». И остались они в том городе, обзавелись домком, стали жить ладком.

Прошло немного времени, донесли королю, что Иван Бездольный опять явился, в городе живет. Король раскричался: «Как он смел моего приказа ослушаться! Подать мне карету, я сам к нему поеду, своей рукой его накажу!» Ивана на ту пору дома не случилося; встречает короля на крыльце с хлебом-солью Марью Прекрасная — такая красота неописанная, что король даже затрясся весь, рот разинул, глаза выпучил. Самый приближенный генерал толкнул легонько короля под ребро, чтоб он перед народом не срамился, и спрашивает: «Ты кто же, молодка, будешь?» «Ивана Бездольного жена». Генерал отвел поскорее от нее короля, усадил в карету, сам рядом сел. «Что, ваша королевская милость, — спрашивает, — хороша Иванова жена?» Король ужасно развздыхался-разахался: «Ах-ах-ах, — говорит, — сколь дивно приятна с лица; никогда такой красоты не видал! Все, — говорит, — отдам, и королевство и всю казну, чтоб на ней жениться».

«Дозвольте доложить, — говорит генерал, — так как ваша королевская милость вдоветь изволите уж довольно лет, то вправду хорошо бы вам супругой обзавестись. Иван Бездольный перед вами виноват; задайте ему задачу, чтоб он ее исполнить не мог. Не исполнит — вольны вы его казнить, а потом и на его вдове жениться». — «Какую же я ему такую задачу дам?» — «Ну, хоть пусть он идет за тридевять земель, в тридесятое царство и добудет оттуда Кота Баюна, что сидит на высоком столбу. Этот Кот уж без счета народу побил, и Ивану смерти не миновать».

На другое утро прибегает курьер за Бездольным: «Сейчас к королю бегом беги!» Побежал Иван и вскорости вернулся домой — горько плачет. «О чем плачешь?» — спрашивает его жена. «Приказал мне король добыть ему Кота Баюна, не то голову мне отрубить грозится». — «Ладно! Ложись-ка спать: утро вечера мудренее». За ночь приготовила Марья Прекрасная три колпака железные, клещи булатные да три прута: один железный, другой медный, третий оловянный; отдает их наутро мужу и наказывает: «Ступай, не бойся, за Котом Баюном. Трех верст до столба не дойдешь, станет тебя тяжкий сон одолевать — Кот Баюн напустит. Ты смотри, не спи! Руку за руку закидывай, ногу за ногой волочи, а где хоть катком катись… Коли уснешь, Кот Баюн убьет тебя». Научила мужа, что дальше делать, покатила по дороге самокатный клубочек — и пошел Иван Бездольный следом за тем клубочком.

Долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли — пришел Иван Бездольный в тридесятое царство. Идет-идет, вдруг напала на него дрема, стал его сон клонить. Он, женин совет вспомнивши, надел на голову три колпака железные и давай перемогаться: руку за руку закидывает, ногу за ногой волочет, а то и катком катится. Кое-как дополз до самого того столба, на котором Кот Баюн сидел. Как прыгнет Кот ему на голову: один колпак в черепья разбил, другой на куски расколол, взялся было за третий — тут добрый молодец ухватил его клещами, скинул наземь и давай сечь прутьями: наперво сек железным прутом, изломал, взялся за медный, изорвал, пустил в дело оловянный; оловянный прут гнется, не ломается, вокруг хребта увивается. Начал Кот Баюн сказки сказывать — про попов, про дьяков, про поповых батраков, а Иван Бездольный не слушает, знай сечет его без милосердия. Невмоготу стало Коту, и взмолился он: «Помилуй меня, добрый человек! Что тебе надо, все сделаю». «Пойдешь за мной без упорства?» — «Куда хочешь пойду». Надел на него Иван Бездольный железную цепь и повел к королю.

Увидал король Кота Баюна и приказывает: «А ну, Кот Баюн, покажи мне большую страсть». Встала шерсть на Коте дыбом, искры из глаз посыпались. Точит Кот свои когти, на короля их ладит, хочет у него белу грудь раздирать, из живого сердце вынимать. Король испугался, закричал истошным голосом: «Ой, уйми, Иван, Кота Баюна!» «А какова мне была страсть, пока я его не покорил! Прикажи тому генералу, что надоумил за Котом меня послать, на коленях прощенья у меня просить, тогда сейчас уйму». Нечего делать, стал генерал перед Бездольным на колени, попросил прощенья.

Дома Ивана Бездольного жена встречает. Пошло у них целованье, милованье. А король сидит, что черная туча нахмурился, ругает генерала: «Только осрамил ты меня перед Бездольным — всего и проку из твоей выдумки. Что хочешь выдумай, а чтоб добыть мне его жену — жить без нее не могу. А коли не придумаешь хорошо, самого тебя лютой казни предам». Говорит королю генерал: «Ваша королевская милость, прикажите Бездольному на тот свет сходить да спросить у вашего покойного батюшки, где его золотая казна спрятана; вовсе ведь мало денег после его смерти нашли, а прикопил он их много — это всякому ведомо».

Когда задал король Бездольному эту задачу, Марья Прекрасная мужу наказывает: «Вернись к королю, скажи, чтоб дал он тебе в товарищи, в свидетели, того самого генерала, который эту задачу придумал». «Что ж, — говорит король, — это Бездольный верно требует: почем я узнаю, что он на тот свет сходил, покойного батюшку увидал. Иди с ним, генерал, в свидетели».

Делать нечего, приказал генерал заложить коляску и подъезжает на другой день поутру к Иванову дому. «Нет, ваше превосходительство, — говорит Иван, — на тот свет в колясках не ездят, надо пешком идти. Пошли».

Иван Бездольный идет впереди, песенки попевает, хлебцем закусывает. Даст генералу кусочек — хорошо, а то и так генерал, голодный, плетется. Долго ли, коротко ли докатился клубочек до глубокого провалища. Спустились Иван с товарищем вниз на самое дно, идут страшным дремучим лесом. Глядь — мимо них двое нечистых на старом короле дрова везут — большущий воз — да так-то короля с обеих сторон железными прутьями подбадривают. «Смотрите, ваше превосходительство, — говорит Иван, — ведь это нашего короля покойный батюшка». «И то правда, он самый». «Эй, господа нечистые, — закричал Иван, — освободите мне этого грешника хоть на малое время; надо мне его кой о чем расспросить». «Ишь, что выдумал, — отвечают нечистые — самим нам что ли дрова возить! Эдак у нас в пекле и огонь погаснет». — «Коли такое дело спешное, — говорит Иван, — берите на смену вашему грешнику моего товарища; он еще живее работать будет». Нечистые живо освободили старого короля, впрягли генерала да как приударят его с двух сторон прутьями — генерал вскачь пустился, даром что с тяжелым возом.

Говорит Иван старому королю: «Вашей милости сын, а наш король, приказал спросить, где вы свою казну спрятать изволили перед смертью». «Скажи сыну, что казна моя в подвалах под большой башней сложена… Да не в деньгах счастье: пусть он об богатстве не думает, чужому не завидует, бедных людей не обижает. Не то и ему не лучше меня после смерти придется». Только старый король это вымолвил — скачет мимо генерал уже со вторым возом, насилу нечистые за ним с прутьями поспевают. Освободил Иван Бездольный генерала, и пошли они назад на белый свет.

Приходят они в свое королевство, являются во дворец. Король глянул на генерала и ужаснулся: все лицо у генерала осунулось, глаза выкатились, спина, бока до костей иссечены. «Что это с тобой, где вы были?» «Были мы на том свете, видели, как на вашем батюшке нечистые дрова возят, — отвечает Иван, — и наказал вам батюшка: на богатство не зариться, чужому не завидовать, бедных людей не обижать». «Ну, это все пустое, говорит король, — где казна-то лежит?» — «Казна под большой башней в подвалах сложена». Сейчас позвал король рабочих, подкопались под башню и нашли несметное множество золота.

Сперва было король несказанно обрадовался, но скоро опять заскучал, принялся генерала ругать. «Выдумывай, как Бездольного жену добыть, не то в тюрьме сгною, голову сниму!» Генералу и самому хочется Ивану отомстить; подумал он, подумал и говорит: «Прикажите вы ему, чтоб пошел он туда — неведомо куда, принес то — неведомо что. Уж с этой задачей он не справится».

На другой день приходит Иван Бездольный из королевского дворца сумрачный. «Что, Иванушка, не весел, что голову повесил?» — спрашивает его Марья Прекрасная. «Еще задачу король задал, пойти, вишь, туда — неведомо куда и принести то — неведомо что. А коли не принесу — его меч, моя голова с плеч». «Вот это так задача! — говорит Марья Прекрасная. — Не знаю, смогу ли я тебе в ней помочь. Ну, да ложись спать: утро вечера мудренее».

Разбудила Марья Прекрасная мужа на утро раным-рано. «Вот, — говорит, — тебе самокатный клубочек и полотенце: куда придешь, умывшись, лицо утирай. На том полотенце я свой портрет вышила». Обернулась Марья Прекрасная белой голубушкой и улетела неведомо куда, а Иван Бездольный пошел за клубочком вслед — искать неведомо что.

Долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается — дошел Иван Бездольный до большого каменного дома. Стоит тот дом средь каменных гор, а кругом дома и земли не видать — все человеческими костями завалено. Клубочек в дверь вкатился, и Иван за ним вошел. В доме нет никого. Достал Иван хлебушка из дорожного запаса, поел и лег отдохнуть. Вдруг среди глубокой ночи зашумело, загудело, стены зашаталися, задрожала-застонала мать-сыра земля, темные леса долу преклонилися — влетел в дом Волк Оборотень. «Фу-фу-фу, — кричит, — доселева русской костки слыхом не слыхать, видом не видать, а нынче русский дух воочию является! Утром тобой, молодец, позавтракаю». Стал Иван Бездольный Волка просить, чтоб не губил он его. А Волк Оборотень говорит: «По правде-то мне есть тебя и охоты нет — сыт я. Давай в карты играть до утра; коли не заснешь — твое счастье, а коли сморит тебя сон — ну, тогда я тебя не помилую».

Сели Волк Оборотень с Иваном Бездольным в карты играть. Клонит Ивана сон, никак не может удержаться. «Что же ты, спишь или дремлешь?» — спрашивает Волк. Отвечает Иван: «Я не сплю, не дремлю, думу думаю: кого на свете больше — живых или мертвых. Ведь мертвых больше». «А вот сейчас полечу, сосчитаю, — говорит Волк Оборотень, — по-моему, так живых больше». Полетел Волк, а Иван Бездольный прилег и заснул. Только что немного вздремнул — вдруг затрясся весь дом, летит Волк назад: «Выходит, — говорит, — по-моему: живых на свете куда больше, чем мертвых». «А ты тех мертвых сосчитал, что уж в земле зарыты?» — «Нет, не считал». — «Ну, так им и числа нет».

Опять стали они в карты играть. Пока Волк сдавал, не выдержал Иван Бездольный, упал головой на стол и заснул крепким сном… На заре на утренней разбудил его Волк: «Эй ты, не пора-время тебе спать, пора-время жизнь кончать — мне есть захотелось». Говорит Иван Волку Оборотню: «Я в твоей воле. Подожди только хоть немного, дай мне умыться со сна да Богу перед смертью помолиться».

Умылся Иван Бездольный, стал жениным полотенцем утираться, как закричит Волк Оборотень, увидавши на полотенце портрет Марьи Прекрасной: «Откуда у тебя это полотенце?» «Жена мне его на дорогу дала». «Ах, зять мой дорогой, — говорит Волк, — что ж ты раньше мне не сказал, что ты моей сестры богоданный муж!» Тут стали они обниматься, целоваться, стал Волк о сестре, об ее житье-бытье Ивана расспрашивать. Все ему Иван Бездольный рассказал: и про то, как женился, как король ему позавидовал, какие службы на него наложил. Выслушал Волк Оборотень и говорит: «На всем белом свете только один я тебе помочь теперь могу. Доведу я тебя туда — неведомо куда, добудешь ты то — неведомо что; только и ты мне службу сослужи, когда я тебя просить буду». И повел Ивана Волк.

Долго шли они, много земель прошли, морей переплыли — наконец добрались до таких пустынных мест, где с сотворения мира ни зверь не прорыскивал, ни птица не пролетала… Посреди тех сыпучих песков стоит высокая каменная гора. Тут остановился Волк Оборотень и научил Ивана, что ему делать. «А мне, — говорит, — дальше ходу нет».

Как научил Волк, так Иван Бездольный и сделал: перебрался через пески сыпучие, влез на гору и спрятался там в глубокой пещере; сидит, за камни в щель забившись. Прошел вечер, наступила ночь, темная, грозная; завыл ветер с полуночи; вдруг осветила молния, ударил гром, и явился середь пещеры старичок — сам с ноготок, борода с локоток, голова с пивной котел… «Эй, — кричит, — Никто! Накорми меня!» Осветилась вся пещера, появился посреди нее стол, на столе жареный бык и сороковая бочка крепкого вина. Старичок за стол сел, в присест все съел, запил бочкой вина и пропал, словно сквозь землю провалился. Опять тихо, темно в пещере стало. Тогда вылез Иван Бездольный из своего угла и крикнул: «Ну-ка, Никто, покорми и меня!» Откуда ни возьмись — стоит посреди пещеры стол, весь царскими кушаньями и питьями уставленный. Иван присел к нему. «Где же ты-то, Никто? — спрашивает. — Садись со мной, давай вместе потрапезуем». Отвечает ему голос неведомо чей: «Ах, спасибо тебе, добрый человек! Сколько уж лет я этому старику верой-правдой служил, ни разу он меня, как ты, не попотчевал». Смотрит Иван: сами блюда опоражниваются, из графинов вина выливаются… Только что поел вволю, глядь — все со стола и съедено, и выпито, а наставлено было хоть на двенадцать человек. «Ну, спасибо тебе, Никто, — говорит Иван. — Не хочешь ли лучше мне, чем старику, служить?» «С большой радостью», — отвечает голос. «Коли так, в карман ко мне лезь». — «Я уж давно, сударь, здесь».

Вернулся Иван с неведомо чем к Волку Оборотню, и пошли они назад. По дороге говорит ему Волк: «Вот был ты неведомо где, добыл неведомо что — как тебе твой король приказывал: во всем я тебе помог. Теперь помогай ты мне, выручай из тяжкой беды». Иван Бездольный с радостью согласился. И стал ему Волк рассказывать.

«Было нас у царя батюшки детей тридцать четыре души: я старший сын тридцать три дочки. Все мои сестры хороши были, а Марья Прекрасная — всех лучше и при том же в волшебстве большая искусница. Когда померли наши родители, стал я в семье старшим и в своем царстве государем. Царство мое было большое, богатое, чего лучше желать? А я соседнему королю позавидовал — зачем его королевство в мое царство клином вошло — и пошел против него воевать с большой ратью. В той войне мне не посчастливилось, вся моя рать в бою легла. Скачу я сломя голову от погони дремучим лесом, вдруг откуда ни возьмись передо мной — тот самый старик, сам с ноготь, борода с локоть, которого ты в пещере видел. Ухватил он под узцы моего коня и говорит: „Стой, царь, и выслушай: выдашь за меня замуж твою сестру Марью Прекрасную, если я тебе вражеское королевство предоставлю?“ Я говорю: „Хоть всех сестер сразу отдам“. Ударили мы тут со стариком по рукам и пошли назад туда, где неприятельское войско станом стояло. Подошедши к стану, старик говорит: „Никто! Чтоб было сейчас здесь грозное войско с ружьями, с пушками, и чтоб всю неприятельскую армию на месте избить“. Смотрю: издали, со всех сторон пыль столбом поднимается… Что такое? Отовсюду рать-сила несчетная надвигается, барабаны бьют, солдаты из ружей палят… Ударила эта рать на вражий стан, в минуту от королевского войска ни одного человека живого не осталось, и сам король в битве жизни лишился. „Теперь, — говорит старик, — исполняй уговор, давай мне Марью Прекрасную“. Привел я старика ночью в терем, где мои сестры почивали, и говорю: „Бери себе любую“. Только было схватил старик Марью Прекрасную — она вырвалась из его рук и крикнула: „Не бывать же тому, чтоб мною такое чудище владело! А ты, брат, за то, что меня ему продал, стань Волком Оборотнем, броди по белому свету всем на страх, пока я тебя не помилую!“ Сказала, обернулась сама и сестер обернула белыми голубками, и вылетели они все в окно. А я с той поры и хожу Волком Оборотнем… Пойдем теперь, с удачею, к тебе, проси за меня твою жену, а мою сестру, Марью Прекрасную. Не помилует ли она меня хоть за то, что я из беды тебя выручил, не вернет ли мне человеческий вид».

Иван Бездольный с радостью согласился. Долго ли, коротко ли — пришли они к тому городу, где Иван жил. И научает Ивана Волк: «Смотри, если будет тебе от твоего короля беда неминучая, — вспомни, что Никто в ней тебе помочь может. Ступай, а я тебя здесь, за городом подожду».

Явился Иван Бездольный к королю. «Что, принес?» — спрашивает его король. Сейчас Иван приказал своему слуге-невидимке обед представить; покушали все, выпили. Король вызвал генерала в другую комнату: «Это, — говорит, — что ж такое! Так знать не хочу: взять Ивана сейчас, посадить в тюрьму и повесить его завтра, хоть за ту вину, что здорово живет, поперек дороги мне стоит».

Подхватили Бездольного солдаты, посадили в тюрьму, а наутро ведут уж и на площадь вешать. На площади кругом виселицы солдаты поставлены, и сам король выехал глядеть, как его разлучнику конец придет. Как поставили Ивана Бездольного под виселицу, накинули петлю на шею — взговорил он громким голосом: «Эй, слуга мой Никто, выручай меня!» Откуда ни возьмись наскочило на площадь войска видимо-невидимо — и пешая армия, и конная гвардия — всех королевских солдат живо перебили, Ивана Бездольного с почетом из-под виселицы вывели, и не успел Иван ахнуть, глядь — уж король со своим приближенным генералом на его месте в петлях качаются…

А после того, как уж всегда бывает, Ивана Бездольного королем выбрали. Марья Прекрасная на радостях и по мужниной просьбе брата простила, опять его человеком сделала, и стали они жить-поживать, добра наживать да лихо избывать. И теперь живут, коли давно не померли.

Убогий — разбойник.

Жили-были старик со старухой — бедные-пребедные. Старик вовсе больной был, редко и с печи слезал, а старуха еще кое-как работала: по людям ходила, чем могла в хозяйстве помогала, тем и сама кормилась и старику своему с голоду помереть не давала.

И такая старательная да запасливая была старуха, что, зиму по людям ходивши, набрала льну — где щепотку, где горсточку — и соткала к весне холст, столь ровный да тонкий, что и молодой не соткать; выбелила его, выкатала — просто не холст вышел, а загляденье: только господам носить.

Вот и говорит старуха мужу: «Добреди, родимый, до города как-нибудь да продай там холст — в городе господа дороже за него дадут. Все хоть на похороны у нас деньги будут». Старик собрался, побрел, и такое счастье ему выпало, что продал он холст за целых три рубля. Идет назад в большой радости.

На дороге догнали его слепые — молодой мужик с бабой и мальчик-поводырь при них. Пошли вместе. И спрашивает старика слепой: «Куда ходил?» Старик ему рассказал все: что продал в городе холст за три рубля. «Слава Богу, — говорит, — теперь есть на что нас со старухой похоронить; хоть когда помрем, не будем добрым людям обузой». А слепой ему: «Ишь, старый дурак, на что деньги сберечь хочешь. Давай их сюда — мне они живому надобнее!» С этим словом ухватил старика в охапку — такой здоровый парнище, слепая баба подскочила, обшарила старика, деньги у него вытащила и припрятала в свои лохмотья. «Смилуйтесь, — просит их старик, — Бога побойтесь, отдайте деньги». «Убирайся ты прочь, — говорит ему слепой, — да скажи еще спасибо, что я тебя не пришиб совсем. А коли будешь дожидаться, когда люди, мимо будут идти, — я сам караул закричу: чего к слепым-убогим привязываешься!» И пошли слепые дальше дорогой.

Плетется старик сзади их и слышит, что слепой говорит бабе: «Сейчас тут деревня будет, я молока попрошу, пить хочется». А баба ему отвечает: «А я в молоко хлеба покрошу, мне есть хочется». «Нет, не смей крошить — молоко скиснет». — «Нет, покрошу!» Ухватил слепой бабу и давай ее бить да приговаривать: «Не кроши, а то скиснет». Побил и отнял деньги, что она у старика вытащила. «Ну ладно, — говорит баба, — я тебе это припомню!» В деревне им молока никто не подал, прошли они ее и идут по дороге.

За деревней своротили слепые тропинкой к лесу, и старик тоже за ними свернул, сторонкой, кустами пробирается. «Не выручу ли как-нибудь мои деньги», — думает. Добрели слепые в глухом лесу до избушки: «Ступай, Ванька, побираться, — говорит поводырю слепой, — раньше вечера домой не приходи да смотри, хоть укради, а больше приноси, не то голову оторву». Мальчишка убежал, слепые в избу вошли. Подошел и старик к избе, стал под окном и слушает. «Хорошо это, — говорит слепой, — что старик на дороге подвернулся. С его тремя рублями как раз по десяти тысяч у нас сравнялось». Залез под печь, вытащил оттуда бочонок с деньгами, всыпал туда, что с собою принес, и давай, севши на пол, боченок по полу катать: покатит его от себя, он об стену ударится — и назад к нему прикатится. Катает его слепой, а сам с собою разговаривает: «Эх, вы, денежки, денежки! Сколько из-за вас крови пролито, сколько душ загублено! Помнишь, баба, как мы у купца ночевали, всю семью дурманом опоили да перерезали. И купцова тысяча здесь лежит. А ловче всего, помнишь, как я княгиню, которая мне хотела милостыню подать, обобрал да перстень с камнем у ней с руки снял. Тут и перстень в бочонке с денежками катается… Чего ж ты, — спрашивает у бабы, — молчишь? Уж, смотри, не задумали ли что против меня».

И видит старик, что баба эта слепая потихоньку, ощупью, пробирается к тому месту, об которое бочонок с деньгами, катаясь, стукается. Подобралась, и только что он к ней прикатился — она его цап! — да бежать к двери. А слепой, стало быть, услыхал, кинулся за ней, ухватил ее в дверях да как грохнет ее тяжелым бочонком-то по голове — она так и осела: всю голову ей он размозжил. «Ишь, ты, — говорит слепой, — ехидна этакая!» Нащупал, что она уж неживая. «Собаке, — говорит, — собачья и смерть!» Сейчас ее вытащил из избы да в сторонке под елочкой и закопал.

Таких страстей насмотревшись да наслушавшись, чуть жив добрел старик до дому, забился на печь; кряхтит да отмалчивается, когда стала его старуха расспрашивать. Только старуха, она хитра была, так старика допилила, что он понемножку, слово за слово, все ей рассказал…

Прошло после того немного времени, вдруг, откуда ни возьмись, нагрянуло к стариковой избе начальство. «Ну-ка, почтенный, — говорят, — веди нас к слепому нищему, показывай, что там где!» Старик было запираться: «Знать ничего не знаю, ведать — не ведаю», — известно, стародревний человек, думает, что как по-старинному до смерти по судам затаскают… Ну, только с ним разговаривать не стали, сейчас его в повозку честь-честью посадили. «Показывай, — говорят, — а то и сам за потатчика ответишь». Что старику делать? Все он начальству и рассказал, и показал: где деньги, где баба убитая лежит. Слепого нищего этого, конечно, забрали, куда по закону следует.

Сидят раз старик со старухой в своей избушке, — отворилась вдруг дверь и входят барин с барыней, такие важные да нарядные. «Где тут, — спрашивают, — старичок, у которого слепой нищий последние деньги ограбил?» Старуха говорит: «Вот этот самый старик и есть». Вынул барин триста рублей — три сотенных бумажки, отдает старику и говорит: «Возьми, дедушка, за то, что через тебя моей жене перстень вернули, который у нее этот слепой разбойник отнял. Перстень нам очень дорог был, потому что он заветный, еще нашему дедушке царем жалованный».

С этими деньгами прожили старик да старуха до смерти без нужды, а как померли они — и похоронили их честь-честью.

Так вот они какие нищие иной раз бывают — самые последние разбойники.

Агриков меч.

Был у царя с царицей сынок Павел-царевич — единое дитятко. Любили они его, холили, ветру на него дунуть не давали. Когда же вырос Павел-царевич и в возраст пришел, стали ему родители невест сватать. Только ни одна ему по душе не пришлась. И говорит Павел-царевич отцу с матерью: «Отпустите, благословите меня, батюшка с матушкой; поеду я сам себе невесту искать, здесь ни одна мне не по сердцу». Долго царь с царицей сына не отпускали, наконец согласились, снарядили ему корабль и поплыл царевич по синему морю в чужие страны.

Долго ли, коротко ли плыл он и доплыл до большого чужестранного города. Вышел на берег, стал по городу похаживать, город осматривать и вышел на городское кладбище. Смотрит: за кладбищем в канаве, куда падаль скидывают, лежит мертвое тело человеческое — все избитое, грязью закиданное. Пожалел Павел-царевич покойника, вырыл мечом могилу и опустил туда мертвое тело.

Только он после того с кладбища вышел, вдруг набегают на него сторожа: «Ты, — спрашивают, — мертвое тело, что в канаве лежало, зарыл?» «Я». — «Как же ты смел? Этот человек страшный еретик был, самому главному нашему богу прямо в бороду плюнул, Иисусу Христу поклонялся. За это наш король казнил его и без погребения бросить повелел!» Подхватили они сейчас царевича и привели к своему королю, Дементию Беззаконному. А король приказал на другой день предать его лютой казни.

Ведут на другой день Павла-царевича казнить; вдруг протиснулся между солдат какой-то человек и говорит царевичу: «Не бойся, Павел-царевич! Как придешь на площадь, где тебя казнить собираются, скажи королю Дементию Беззаконному, что берешься освободить его дочь Федосью-королевну от Змея. А против Змея я тебе помогу».

Только король услышал, что Павел-царевич берется против Змея выйти, сейчас приказал казнь отложить. «Если, — говорит, — ты свою похвальбу исполнишь, нет такой награды, в которой бы я тебе отказал». И приказал развязать Павла-царевича.

Идет Павел-царевич, задумавшись: «Что за Змей такой, и как я от него Федосью-королевну освобожу?» А навстречу ему тот самый неведомый человек и говорит: «Слушай, царевич: есть у здешнего короля дочь красоты неописанной. И повадился к ней летать шестиглавый Змей-оборотень. Каждую ночь прилетает, Душит, давит королевну, сосет ее кровь горячую. И не миновать ей скорой смерти, если не убить того Змея. Много уж витязей против Змея выходило, да все свои головы сложили, потому что никакое оружие его не берет, ломается об него сталь, как стекло… Одно есть против него оружье; я то оружье знаю и помогу тебе его достать. Зовется тот меч Агриковым». И научил неведомый человек Павла-царевича, что дальше делать.

Вечером того дня является Павел-царевич к королю Дементию Беззаконному и говорит: «Прикажи, Дементий Беззаконный, привести сюда трех младых отроков, которые греха не ведали и вашим поганым идолам еще кланяться не ходили. Я с ними пойду оружие против Змея добывать».

Король сейчас распорядился. Пошел Павел-царевич темной ночью с теми малыми ребятками за город в пустынное место, отыскал подземную пещеру. А в той пещере, когда еще в этом королевстве безбожники православных не перевели, собирались православные к обедне, и была там сделана вроде как малая церковка. Павел-царевич приказал трем строкам вынуть запрестольный образ, и оказалась в стене впадина, а в ней Агриков меч лежал.

На обратном пути встречает его этот неведомый человек: «Ну, добыл ты против Змея оружие верное — великий зарок на этот меч был положен, чтоб не могли его вынуть грешные руки. Потому и наказал я тебе, чтобы вынули его ребятки: на них греха нет, хоть и поганых родителей они дети. Иди ты теперь прямо в опочивальню Федосьи-королевны — и я за тобой проберусь, и, как налетит Змей, руби его раз и два руби, и три, чтобы все шесть голов срубить, а если в четвертый ударишь — он опять весь цел будет и прибавится у него силы во сто крат».

Вот стоит Павел-царевич в королевниной опочивальне. Вдруг завыла буря, затрясся весь дворец — и влетел шестиглавый Змей. «А, царевич! Прознал ты, что только и сказана мне смерть от Павлова плеча да от Агрикова меча. Ну, мало ли что говорится: давай потягаемся!» И начался тут великий бой. Ударил Павел-царевич Змея раз — две головы срубил, ударил два — еще две снес. В третий раз ударил — сорвалась рука, только одну голову отрубил… Змей все на него налетает: когтями грозит, огнем палит. Тут Павел-царевич наказ позабыл, взмахнул мечом в четвертый раз… А товарищ его неведомый, что сзади его все время стоял, выбил у него меч из руки, кинулся сам, безоружный, на Змея и впился ему зубами в глотку, точно собака. Немного Змей и потрепыхался, растянулся и издох…

Радость во всем королевстве стала, как узнали, что царевич Змея победил, несказанная. «Дал я зарок, — говорит король Дементий Беззаконный, — что тому, кто Змея одолеет, я полкоролевства и дочь в замужество отдам, и от слова своего не отступлюсь. Быть свадьбе, как дочь моя Федосья-королевна поправится». Павел-царевич, было, уперся: «Да я, — говорит, — и не видал ее, какая она; а я православный, царский сын — нельзя мне на чужеверной жениться». Только неведомый этот человек его уговорил: «Ничего не бойся: невеста тебе полюбится, — такой кра соты еще и солнце не видывало. И в нашу православную веру она за тобой пойдет».

И вправду, как поздоровела Федосья-королевна да показала жениху так он и обмер. Что это за красота неописанная! Стоит девица, очи вниз опущены, тихая, печальная — а и глаз отвести от нее Павел-царевич не может… Сыграли свадьбу. «Отпусти нас, тестюшка, — говорит царевич, — в мою родную землю, родителям поклониться». Король согласился, снарядил богатый поезд, и поехал Павел-царевич с молодой женой на родину по сухому пути.

Ехали долго ли, коротко ли и остановились ночевать в чистом поле. Вдруг входит к молодым в шатер этот неведомый человек и говорит царевичу: «Пришло время, царевич: сослужу я тебе последнюю службу, да пора мне и на свое место». С этим словом выхватил он из ножен Агриков меч, ударил Федосью-королевну в самое темя и разрубил ее на-полы. И поползли из нее змеи, жабы, всякие гады — так клубами и вьются. Собрал неведомый человек их всех, кинул в костер, сложил разрубленное тело Федосьи-королевны — она и ожила. И сказал после того неведомый человек: «Теперь, царевич, как приедешь в свою сторону — окрести жену в православную веру, и будет она тебе неизменным другом и женой по самую смерть вашу. А меня отпусти — я тебе отплатил за твое добро: ты предал земле мое мертвое тело, не дал над ним неверным ругаться — я тот самый мертвец, которого ты на кладбище похоронил».

С этим исчез Павла-царевича помощник, точно его и не было. А Павел-царевич приехал к родителям, окрестил свою молодую супругу, и стали они жить-поживать в радости, счастье и благополучии.

Семеро Семенов.

У одного старичка, у бедного мужичка родилось в один день, в один час семь сыновей. Детей у мужика сразу стала куча, а именья всего — двор кольцом, три жердины конец с концом, три кола забито, небом покрыто, светом огорожено; во дворе — ни снастины, ни скотины; нечем мужику кормиться, воровать боится… Из каких достатков сразу семь крестин справить?

Вышел мужик на большую дорогу, сел на бугорок и задумался. Вдруг едет мимо царь: «Чего, мужичок, пригорюнившись сидишь?» «Потому, царь-государь, и пригорюнившись сижу, что послал мне Бог сразу семь сыновей, а кума ни одного нету». «Пойдем, — говорит царь, — я у тебя кумом буду». Очень хорошо. Покумился царь с мужиком, назвали всех семерых ребят Семенами, и говорит царь куму: «Вот тебе, куманек, денег семь тысяч — по одной на Семена, чтоб ребят до десятого года воспитать. А как минет Семенам десятый год — присылай их ко мне во дворец, я их к ремеслу определю».

В указанный срок явились к царю семь Семенов, все родные братья, ладные ребята. Царь созвал своих тайных советников: «Господа министры-генералы, мои тайные советники! Рассудите-порешите: к какому делу этих ребят, семерых Семенов, определить». Стали советники тайный совет держать. Три дня, три ночи спорили, криком кричали, наконец порешили: «Так и так, — говорят, — ваше царское величество, удумали мы, что надо этих Семенов самих спросить; может быть, у них у каждого есть к какому-нибудь особенному ремеслу расположение. Люди — не скоты бессловесные». «Правильно! — говорит царь. — Ну, старший Семен, чему хочешь учиться?» Старший Семен царю отвечает: «Желаю в кузнецы определиться». «Что ж, мне хорошие кузнецы надобны, — говорит царь, — отдать его в ученье к самому лучшему мастеру, какой в моем царстве есть. Ты, второй Семен, какое ремесло себе выберешь?» Второй Семен попросился плотничьему ремеслу учиться, третий захотел портным быть, четвертый — лекарем, пятый — охотником. Шестой Семен думал-думал и говорит: «Я хочу легкому ремеслу научиться, чтоб без труда себе хлеб добывать. Отдай меня, царь-государь, к знахарю в науку, чтоб выучиться мне гадать-ворожить, на бобах разводить». А седьмой Семен больше всех царя удивил: «Отпусти, — говорит, — меня к цыгану: хочу я научиться, как лошадей узнавать, с барышом менять-продавать…».

Хоть не очень царю по душе пришлось те ремесла, которые себе два младших Семена выбрали, но не стал он спорить; приказал найти по всем делам лучших мастеров и отдал им Семенов в науку.

Прошло после того времени не мало, целых восемь лет. Царь было уж о семи Семенах и позабыл, не до них ему было: его дочка единственная, Анна-царевна, неведомо куда пропала, и нет по ней ни слуху, ни духу вот уж целый месяц, хоть разослал царь на розыски все свое войско. Вдруг пришли во дворец семь молодцов — один другого лучше — и просят доложить царю, что явились к нему из науки семь Семенов, родные братья, все царские крестники.

Велел их царь к себе позвать. «Ну, Семены, — спрашивает, — чему научились?» Отвечает царю первый Семен: «Я кузнечному делу хорошо научился. Коли прикажешь, царь-государь, могу выковать железный столб высотой выше облака и в земле его утвердить могу». Второй Семен говорит: «Я плотничье ремесло хорошо знаю: пусть старший брат скует мне топор; я тем топором тяп-ляп — и готов корабль». Третий Семен похваляется: «Я такой портной, что все на свете сшить могу, так что и шва видно не будет, хоть железо, хоть камень, хоть дерево». Четвертый Семен говорит: «Я лекарское ремесло так твердо знаю, что могу человека здоровым поставить, пока еще в нем душ я хоть чуть-чуть держится, какая бы болезнь ни была». Пятый Семен хвастается: «Я так из ружья стрелять научился, что никогда пулей промаху не даю». Шестой Семен говорит: «Пусть старший брат выкует и поставит железный столб выше облака высотой, я на тот столб влезу, посмотрю в мою волшебную книгу — и расскажу все, что на всем белом свете делается». А седьмой Семен молчит, ничем не похваляется.

«Хорошо вы, шесть Семенов, научились, — говорит царь, — ну, а ты, седьмой, что знаешь?» «Я, государь, в своем ремесле давно учителя превзошел». — «А в чем твое ремесло?» — «Самое цыганское: научился я, государь, воровать, да так, что ловче меня вора на всем свете нет…» Очень царь разгневался, ногами затопал, закричал на седьмого Семена: «Я такого ремесла в своем царстве не потерплю! Убирайся вон, и чтоб духом твоим здесь не пахло, не то — алле маршир — живо в пеньковой петле покачаешься!» Только седьмой Семен нисколько не испугался: «Слышал я, — говорит, — государь, что твоя дочь Анна-царевна без вести пропала. Коли братья мне помогут, я тебе ее со дна моря, от самого водяного дедушки выкраду». Ну, царь и смирился. «Хорошо, — говорит, — покажи свое мастерство в этом деле; это можно. И вы, шестеро Семенов, выручайте, помогайте мне в моей беде. Объявил я, что отдам мою дочь единственную, Анну-царевну, замуж за того, кто ее найдет. Так оно и будет. Да за дочерью дам и полцарства в приданое».

Сейчас первый Семен принялся железный столб ковать; сковал, утвердил. Шестой Семен взобрался на самую верхушку, поворожил, поглядел в свою волшебную книгу и говорит: «Э-э, вот оно что! Унес Анну-царевну трехголовый Змей, и сейчас она в его дворце за семью морями на краю света находится». Сковал первый Семен топор; второй тяп-ляп — и готов корабль. Все семеро сели в корабль и поехали добывать царевну от трехголового Змея.

Долго ли, коротко ли плыли семь Семенов, переплыли семь морей; тут влез шестой Семен на корабельную мачту и говорит: «Теперь, братцы, близко; через час у самого Змеева дворца будем. В том дворце, в средней комнате, сидит Анна-царевна, а около нее лежит-спит трехголовый Змей, положивши ей голову на колени». «А украсть ее — это мое дело, ребячье!» — говорит седьмой Семен.

Подчалил корабль к берегу. Седьмой Семен юркнул, с глаз пропал, и не успели братья оглянуться — он уж тащит царевну. Выкрал, да так ловко, что Змей и не шелохнулся!

Сейчас второй Семен, что корабль построил и на нем кормщиком стоял, корабль повернул; и поплыл корабль попутным ветром, словно птица, полетел. Уж как Анна-царевна обрадовалась, когда увидала, что ее от Змея увозят: не знает, как молодцов Семенов и благодарить… Плывут они день, другой — вдруг всколыхнулось море, завыл, засвистел ветер, набегает сзади черная туча — это Змей проснулся, кинулся за Семенами в погоню и летит уже совсем над кораблем, вот-вот на него, как ястреб на цыпленка, кинется. Тут пятый Семен не сплошал: схватил свое ружье, прицелился, выстрелил — прямо в сердце Змею угодил. Рухнул Змей сверху на корабль. Затрещал корабль, разлетелся вдребезги — и поплыли по морю от него только мелкие щепочки… Третий Семен на тот случай пригодился: давай щепки ловить да щепку со щепкой сшивать; глядь — и опять корабль готов, целый-невредимый, и швов не видно. Только одна беда: как свалился Змей на корабль, придавил крылом Анну-царевну, да так, что ни одной косточки в ней целой не осталось; только еще мизинчик на левой ножке чуть шевелится, а то вся как есть мертвая. Тут четвертого Семена ремесло пригодилось: принялся он царевну лечить — живо всю поправил; опять весела, здорова стала Анна-царевна.

В скором времени приплыли семь Семенов с царевною к родной земле. Сам царь их на пристани встречает, с пальбой, с колокольным звоном; народ ура кричит, солдаты честь отдают — такие радости! Ввел царь Семенов во дворец, благодарил, угощал их со своего стола, потом начал спрашивать: «Вы скажите мне, добрые молодцы, искусные мастера: кто же из вас мне дочь возвратил, кому из вас ее замуж выдать, кого полцарством наградить?».

Отвечает первый Семен: «Без моего искусства ничему бы не быть: я столб сковал, я топор сделал». «Нет, — говорит второй Семен, — твое, брат, дело не важное. А вот кабы не состроил я корабля, ввек бы никому на край света за семь морей не доехать». Третий Семен заспорил: «Эко дело! Что бы со всеми вами было, если б я на обратном пути не сшил наново корабль. Привезли бы вы царевну родителю!» «А хоть бы и привезли мертвую, — говорит четвертый Семен, — так какая бы царю от того радость была! Вот моя заслуга важная, я царевну вылечил, от смерти спас». Пятый Семен не соглашается: «Это все, — говорит, — еще не важное дело. Мое мастерство всех вас и царевну выручило. Не убей я Змея — никому бы из вас живому не быть». «Эх вы, — спорит шестой Семен, — куда бы вы сунулись с вашими мастерствами, если б я не узнал, кто унес Анну-царевну, где ее искать, и не привел бы вас к Змееву дворцу». «А все-таки, — говорит седьмой Семен, — моя царевна, потому что я ее вызвался отыскать и я же ее выкрал».

И начался тут между братьями спор: всякий свою заслугу выхваляет, никому другим уступить не хочет… Царь слушал-слушал: «Правда, — говорит, — все вы первые мастера, и так оно выходит, что не будь одного из вас в деле — все бы пропало. Не могу сам рассудить. Эй, господа мои тайные советники! Рассудите-порешите, как тут быть, как мое царское слово соблюсти, как одну царевну за семь Семенов замуж выдать и всем семи Семенам из одного царства по полцарству отделить!».

Стали советники тайные совет держать. Семь дней спорили, криком кричали, три раза драку между ними разнимали… Вот так задача! Наконец порешили и дали царю совет. Царь выслушал, и по их совету поступил.

А какой это был совет — вот этого-то я и не знаю. Слыхал я, будто сделал царь всех Семенов министрами; только может ли это быть, коли седьмой Семен никакого дела, кроме воровства не знал?

Искушение.

Жили себе муж с женою, люди молодые, работящие. И достаточек у них был, по-крестьянски — порядочный, и ребеночка им дал Бог, и жили они между собой дружно, в любви и согласии. Бога поминая да нищих-убогих не забывая.

«Эге-ге, — говорит однажды себе нечистый. — Так разве можно! Не похвалит меня мое начальство, если я этого мужа с женою мирно жить оставлю». Сейчас подвязал он себе веревочкой хвост к ноге, чтоб не топырился, надел на голову высокую городскую шляпу, на лапы господские рукавички — и идет себе с палочкой, будто важный барин гуляет.

Идет вечерком мимо хаты того мужа с женою, увидал, что они сидят на завалинке, и поздоровался: «Здравствуйте, добрые люди!» Те, как водится, отвечают: «И вам дай Бог, чего себе желаете!» Хоть от тех слов нечистого совсем в дугу скрючило, однако он остановился и присел около, на завалинке.

И хитрые же эти черти! Стал он мужа с женою обо всем, об их житье-бытье расспрашивать да так ласково, будто и вправду им добра желает. Ну те и поверили, а особенно баба раскисла — давай нечистому все свои бабьи беды рассказывать: и платок-то себе новый она никак купить не может, и башмаки с заплаткой ей в праздник приходится носить, и то и се…

«Очень вы мне понравились, добрые люди, — говорит нечистый, — а я богатый барин и могу вам полное счастье дать — столько денег, что их вам и в век не прожить. Поедемте сейчас со мною: я тут недалеко живу».

Откуда ни возьмись, явилась карета с четверкою лошадей. Нечистый сел в нее, мужа с женою против себя посадил, и марш!.. Завыла, загудела, запищала демонская сила; летит карета, словно ее ветром несет…

Остановилась карета ночью перед большими-большими палатами. Вошел в них нечистый, а за ним и мужик с бабой…

Господи, что ж это такое за богатство кругом! Полы стеклянные, потолки серебряные, стены золотые — и по ним все красные птицы нарисованы. А уж лавки, столы из чего сделаны — и понять нельзя. По всем столам — все блюда, миски, тарелки, бутылки — и все с едой и питьем, самыми лучшими, какие только у царей бывают.

Мужик с бабой стоят, рты разинули; а барин, что их привез,^;— нечистый — спрашивает: «Что, хорошо?» «Очень хорошо, — говорит мужик, — благословил вас Бог богатством, господин!» Нечистого так и скрючило. «Что это с вами?» — спрашивает мужик. «Ничего, живот что-то схватило… Так вот, добрые люди, живите здесь три дня; потом я отвезу вас домой и дам вам денег столько, что вы богаче самого царя будете. Только один уговор: ешьте вволю из всех этих блюд, пейте из всех бутылок, а той миски, что закрытая, посредине стола стоит — не открывайте: если откроете, ничего вам от меня не будет, с пустыми руками уйдете». Сказал это нечистый, ушел и дверь за собой запер.

Как остались они одни, сели за стол и давай есть господские кушанья да сладкое вино пить. Ели-ели, пили-пили — и спать на пуховые перины завалились. Выспавшись, наелись опять. Что дальше делать? Ни спать, ни есть не хочется, работы никакой нет. Пошли они дом смотреть. Весь обошли, всему надивились, опять поели, выспались — до вечера все далеко.

Сидят они перед столом, смотрят на питье и еду. «А ведь скучно так-то», — говорит муж. «Оно-бы ничего, — отвечает жена, — да воли нет настоящей. Ешь да спи; то ли дело будет, как мы себе большое имение купим, деньги от этого барина получивши. Будут у нас свои лошади с каретой, знакомых заведем — все господ самых богатых да знатных. Приедем праздником в церковь — я в таком платье, что мне все завидовать будут… Вот это хорошо; а то сиди в четырех стенах, стереги какую-то миску. И миска-то дрянь; ничего, должно быть, в ней хорошего нет». «Ну, об миске ты лучше и думать оставь», — говорит муж.

Кое-как досидели перед столом до вечера, переспали ночь, проснулись утром рано-рано. Муж говорит: «Я еще полежу». А жена встала, ходит по комнате кругом стола и все на миску посматривает. «Зачем хозяин не приказал ее открывать, что в ней такое?» «А кто его знает, — говорит муж, — что он в нее запрятал. Может быть, в ней черт сидит!» «Ух, как ты меня испугал! Вдруг она как-нибудь сама откроется; лучше я ее возьму, чем-нибудь окутаю да куда-нибудь подальше с глаз спрячу». — «Нет, уж не трогай лучше».

Тянется день, словно улитка ползет. Муж и по дому ходил, и спать укладывался, а жена все сидит перед столом, глаз от запретной миски отвести не может. «Что в ней такое? Может быть, страшное, а может, что-нибудь дивное и хорошее. Хоть бы одним глазком взглянуть». Муж жену остерегает: «Эй, смотри, нечего тебе любопытствовать. Коли не выдержишь — из-за тебя богатства, как ушей своих, нам не видать». «Ну вот, не видать, — говорит жена. — Разве я такая дура, что так до хозяина крышку открытой оставлю. Только чуть-чуть приподняла бы, да сейчас и захлопнула».

Всю ночь баба заснуть не могла, с боку на бок поворачивалась: «Что в этой миске?» И мужа будила ежеминутно, так что встал он утром не выспавшись, хмурый, а про бабу и говорить нечего — совсем извелась. Сидели они, сидели. Баба нет-нет подойдет к миске да крышку пальцем тронет. «Чего, — говорит, — бояться: только крышку чуть сдвину, загляну одним глазом внутрь и опять задвину». «Не смей!».

Уж время к вечеру пошло. Увидала жена, что муж дремлет и решилась: «Э, будь, что будет; посмотрю!» Подошла потихоньку, приподняла крышку… Как выскочит из миски мышь, спрыгнула со стола и юркнула в норку.

Баба крышку бросила, закричала благим матом… А тут замок в двери дзынь! — и входит нечистый: уж он, конечно, знал, что бабе не вытерпеть, того только за дверью и дожидался. «Э-э, — говорит, — а ты, баба, моего приказа не исполнила, открывала миску… Плохая у тебя, добрый человек, жена; посмотри, чего ты из-за нее лишился». И привел их нечистый в особую комнату, всю до потолка червонцами засыпанную. «Вот, — говорит, — все это я вам хотел отдать, жили бы вы лучше царей. А теперь убирайтесь вон от меня, ступайте пешком; как хотите, так свой дом и разыскивайте… Эх, добрый человек, обидно за тебя. На твоем месте просто убил бы я бабу, до полусмерти исколотил бы ее».

И пошли муж с женою в темную ночь, куда глаза глядят, через дремучий лес. Наголодались, нахолодались. «Эх, — говорит муж, — что из-за тебя приходится терпеть!» Баба ему что-то ответила, он рассердился и побил ее. Немного погодя, опять мужу вспомнилось, как бы хорошо теперь в карете ехать, золото с собой везти — опять он жену побил. Та не спустила ему — и стали они драться…

Кое-как, через немалое время, добрались они домой, стали жить — только согласью между ними совсем конец пришел: каждый день ссоры, драки. А нечистому того только и нужно было, к тому он и хитрость свою вел. Вот и смотрите, дивитесь, люди добрые: какая хитрая эта нечистая сила, как она умеет людей смущать и на зло наводить!

Кощей бессмертный.

В неведомых землях, на горах, на водах, не в наших городах, на море, на Океане, на острове Буяне, стоит дуб зеленый, под дубом бык печеный, в боку у него нож точеный, на блюде чеснок толченый; с одного бока режь, с другого макай да ешь. И это еще не сказка, только присказка. А кто сказку будет слушать — тому соболь, куница да красная девица, сто рублей на свадьбу да пятьсот на гулянье…

Было у царя с царицей три дочки, а сына-наследника так долго не давал им Бог, что они совсем изгоревались и всякую надежду потеряли. Наконец родился у царицы сынок. Назвали его отец с матерью Иваном-царевичем, любили и берегли несказанно. Царь сыночка всегда сам убаюкивал; качает люльку и поет:

Каждый вечер пел сынку царь эту песенку. Споет раз-другой — глядь — уж и заснул сынок сладким сном.

Время идет да идет, а Иван-царевич растет да растет — точно тесто на опаре поднимается. Каковы другие ребята в десять лет — он в два года таков, каковы другие в двадцать — он такой по пятому году… В ту пору стряслось над Иваном-царевичем великое горе: померли его родители в один день, в один час, и остался он сам хозяин и в доме, и в царстве, и над тремя сестрами старшими.

Раз сидит Иван-царевич в своем зеленом саду задумавшись, пригорюнившись, вдруг затмила свет черная туча, ветер завыл, деревья к земле приклонилися, затряслась, застонала мать-сыра земля — и явились перед царевичем три добрых молодца: Ясный Сокол — птичий царь, Медведь — звериный царь да Змей — змеиный и рыбий царь. «Здравствуй, Иван-царевич, над своей семьей старший! Мы к тебе с добрым словом за хорошим делом: выдай за нас твоих сестриц замуж. Все мы трое — родом тебя не ниже, богатством не беднее». Говорит им Иван-царевич: «Я с своих сестер воли не снимаю: им за вами жить. Коли они согласятся, и я с вами породниться рад». Сестры-царевны согласились. У царей не пиво варить, не вино курить: веселым пирком за свадебку — и вышла старшая царевна за Ясного Сокола, средняя за Медведя-царя, а младшая за Змея-царя.

После свадьбы вскорости стали зятья с молодыми женами домой собираться, стали Ивану-царевичу за его привет да за ласку благодарствовать. Птичий царь дает ему воробьеныша, звериный царь — крысеныша, а змеиный царь — лягушоныша. Говорят: «Захочешь, дорогой зять, сестер проведать, нашей хлеб-соли отведать — пусти вперед себя этих наших ответчиков: они тебя до нас прямой дорогой доведут». Распрощались и уехали в свои царства.

Остался Иван-царевич в своем дворце один-одинешенек; из горницы в горницу ходит, по зелену саду бродит, а сам все думу думает: «Скучно, грустно молодцу коротать век одному! Обещал мне батюшка невесту, ненаглядную красоту Марью Моревну. А где она? Пора уж мне свет повидать, людей посмотреть, себя показать. Поеду-ка я на все четыре стороны, отыщу свою суженую».

Сказано — сделано. Оседлал Иван-царевич своего добра коня, хотел было уж ехать, куда глаза глядят: на все ветры буйные, на все вьюги зимние, на все вихри осенние — да задумался. «Где мне Марью Моревну искать, в каких землях, в каких городах? Велик белый свет, вовек, его весь не объедешь. Поеду-ка сперва зятей навешу; они хитры-мудры, по горам, по долам, по глубоким пропастям бродят, выше облаков носятся, по глуби синя моря плавают — не знают ли, где моя суженая».

Сел Иван-царевич на своего коня и пустил вперед воробьеныша. Воробьеныш вперед летит, с куста на кустик, с деревца на деревце перепархивает — насилу поспевает Иван-царевич за ним во всю конскую прыть…

Ехал он, ехал — долго ли, коротко ли, низко ли, высоко ли, близко ли, далеко ли, день коротается, ночь надвигается — и выехал на широкую поляну. А середь той поляны стоит двор — что царство, дом — что город. Из ворот выбежала его старшая сестрица; брала брата за руки белые, целовала в уста сахарные, вводила в белокаменные палаты, за столы дубовые усаживала. «Ах, братец родимый, что долго не бывал? Мы с мужем об тебе давно соскучились». Тут вошел и его старший зять Ясный Сокол — птичий царь, и началось у них веселье: стали они гулять, стал зять Ивана-царевича угощать… Пировали три дня, три ночи — напоследок начал Иван-царевич отпрашиваться: «Отпусти меня, милый зять, куда мне путь лежит». «А в какую сторону, Иван-царевич, ты свой путь держишь?» «Еду я искать свою суженую, Марью Моревну, ненаглядную красу, родителем мне пообещанную. Не знаешь ли, где ее царство?» Задумался Ясный Сокол — птичий царь. «По всему, кажись, белому свету я летал, а про Марью Моревну, твою суженую, и не слыхивал». Вышел он на высокое крыльцо, свистнул молодецким свистом, крикнул-гаркнул громким голосом: «Эй, вы, слуги мои верные, птицы летучие, собирайтесь, слетайтесь на широкий двор, держите мне ответ без утайки!».

Не черные тучи со всех сторон надвигалися, — слетался весь птичий народ, собралось птиц видимоневидимо. Спрашивает их Ясный Сокол — птичий царь: «Все ли вы собрались сюда?» «Все до единой малой пичужки». — «Кто из вас, слуги мои верные, знает, где царство Марьи Моревны, ненаглядной красы, моего зятя суженой?» Молчит весь птичий народ, большой за среднего хоронится, средний за малого прячется, а от малого ответа нет — никто не знает, никто об Марье Моревне и не слыхивал.

«Прости, Иван-царевич; рад бы, да не могу я услужить тебе, — говорит Ясный Сокол — птичий царь. — Съезди к другим твоим зятьям: они не знают ли, где искать твою суженую».

Иван-царевич с сестрой, с зятем прощался, живо в путь собирался; сел на своего доброго коня и пустил вперед крысеныша. Крысеныш вперед бежит, меж кореньев, камушков шмыгает — насилу Иван-царевич за ним во всю конскую прыть поспевает. Долго ли, коротко ли добрался царевич до двора другого своего зятя, Медведя — звериного царя. Зять с сестрой ему обрадовались; обнимали, целовали, всякими яствами, питьями угощали. А как стал он зятя про Марью Моревну спрашивать — царь Медведь отказывается: «Не знаю, — говорит, — никогда и не слыхивал. Соберу сейчас весь звериный народ, может, кто-нибудь и знает, где твоя суженая».

Собрались на царский двор все звери со всего света до самого малого мышоночка — только и из них никто не слыхивал про Марью Моревну.

Нечего делать, выпустил Иван-царевич лягушоночка и поехал за ним к третьему своему зятю — Змею. Лягушонок вперед скачет — насилу за ним Иван-царевич во всю конскую прыть поспевает. Долго ли, коротко ли доехал он до синего моря; на берегу стоят палаты белокаменные, серебром-золотом, скатным жемчугом изукрашенные. Только подъехал Иван-царевич — выбежала на крыльцо его младшая сестрица, а за ней и ее муж, добрый молодец, змеиный и рыбий царь вышел. Стали они царевича обнимать, целовать, брали его за руки белые, вводили в палаты белокаменные, сажали за столы дубовые, за скатерти браные. Угощали дорогого гостя три дня, три ночи, напоследок говорит Ивану-царевичу зять: «Слышал я, что. ты ищешь свою суженую, ненаглядную красу Марью Моревну?» «А откуда тебе то ведомо?» — спрашивает Иван-царевич. «Мне ли, змеиному царю, не знать, что делается на свете; только одного не знаю, где живет Марья Моревна. Пойдем на крыльцо, сегодня я приказал собраться всем моим подданным-ответчикам. Не знает ли из них кто».

Вышли они на высокое крыльцо — и диву дался Иван-царевич: сколько кругом глазом окинешь — по всей земле змеи и всякие гады кишмя кишат, от рыбьих голов в море воды не видно… Спрашивает своих подданных Змей-царь: «Ой вы, слуги мои верные, правдивые ответчики! Не знаете ли, где царство неописанной красы Марьи Моревны, моего зятя суженой?» Молчат все змеи, гады и рыбы; большой за среднего хоронится, средний малым прикрывается, а от малого ответа нет… «А все ли вы собрались по моему приказу?» — спрашивает Змей-царь. «Нет, государь, не хватает еще самой старой колченогой Лягушки, она что-то замешкалась».

Глядь, а Лягушка тут как тут, ползет, еле ноги волочит. Как закричит на нее Змей-царь: «Где ты, старая тварь, пропадала? Почему по моему приказу вовремя не явилася?» «Ох, прости, государь! Больно далеко была, у самой Марьи Моревны золотой косы, неописанной красы — там, где солнышко восходит из-за синя моря. Сватаются за Марью три чужестранных богатыря — пришлось было мне, старухе, у нее сватьей быть». «Ну, Иван-царевич, дорогой зятюшка, — говорит Змей-царь, — вот тебе от меня Лягушка в помощницы; она тебя и проведет, куда тебе надобно, она тебя и уму-разуму научит, как добыть Марью Моревну. Поезжай за невестой, коли не боишься». «А как к Марье Моревне добраться, — спрашивает Иван-царевич у Лягушки, — на коне надо ехать или пешком идти?» «Нет, царевич, к ней ни конем не доедешь, ни пешком не дойдешь; надо плыть через сине море. Возьми с собой еды на месяц да стеклянную банку и приходи на берег».

Вскорости пришел Иван-царевич на берег, смотрит: Лягушка с сенной стог раздулась, спрыгнула с берега в воду — точно корабль плавает. «Ну, царевич, садись мне на спину, поплывем скорее; коли хочешь добыть Марью Моревну, мешкать некогда».

Плывет Лягушка с царевичем на спине, будто корабль по ветру несется; день коротается, ночь надвигается, ночь проходит, из-за моря солнышко выходит… На тридцатые сутки подплыла Лягушка к царству Марьи Моревны: «Слезай, Иван-царевич, на берег; посади меня в стеклянную банку и неси с собой в город твоей суженой. Я тебя доброму научу». Вымолвила это Лягушка, перекувырнулась — и стала опять маленькой.

Иван-царевич пришел в большой город и попросился ночевать у бабушки-задворенки. Спрашивает его бабушка-задворенка: «Откуда ты, добрый молодец, каких родов, из каких городов, как тебя по имени зовут?» Он ей все о себе рассказал. «Ах, Иван-царевич, — говорит бабушка-задворенка, — в какое ты время явился! Ведь наехали сюда три сильномогучих богатыря из бусурманских стран к нашей царевне Марье Моревне свататься, и завтра будет между богатырями смертный бой. Кто других победит — тот и Марью Моревну за себя возьмет; а тебе, Иван-царевич, куда против них выйти: они в день едят по пяти коров, выпивают вина по пяти чанов». А Лягушка Ивану-царевичу из банки квакает: «Ничего, Иван-царевич, ложись-ка спать, завтра тебе рано вставать; утро вечера мудренее. Коли Марья Моревна — твоя суженая, так суженой и конем не объедешь. А про чужестранных богатырей не очень думай, мало ли что! Была, сказывают, у нашего царя корова обжорлива: по стогу сена враз поедала, пруд воды одним духом выпивала, а всего только, что обожралась да и лопнула».

Поутру Иван-царевич встал ранехонько, умылся белехонько, — снарядился и пошел к обедне. Пришел в церковь, образам помолился, на все стороны поклонился, Марье Моревне в особицу; стоят они рядом да Богу молятся. На отходе обедни — она первая под крест, он — вторым за ней. Стали из церкви выходить — он с Марьи Моревны глаз не сводит, — что за невиданная краса: алый цвет по лицу расстилается, белый пух по груди рассыпается, видно, как кровь из жилочки в жилочку переливается. И она на царевича украдкой поглядывает: какой-такой чужестранный красавец проявился: кудри черные, очи соколиные, брови соболиные, ухватки молодецкие!

На широкой площади стали бусурманские богатыри между собой за Марью Моревну смертным боем биться. В первый день младший богатырь со средним схватился, долго бились и копьями долгомерными и мечами булатными и топорами тяжелыми, наконец повалил средний богатырь младшего, насел на него, распорол ножом его грудь белую, вынул из груди ретиво-сердце и подносит Марье Моревне на ладони… Не стала глядеть Марья Моревна, отвернулась и ушла в свой дворец. А Иван-царевич пошел к бабушке-задворенке. «Что, царевич, видел Марью Моревну?» — спрашивает Лягушка. «Видел, и вовек не забуду». — «Ну, не печалься; теперь из трех ведь только двое богатырей против тебя осталось».

На другое утро встал Иван-царевич рано, умылся, нарядился. Богу помолился, на все четыре стороны поклонился и пошел в церковь к обедне. Отстоял обедню, как вчера, идет на выход сзади Марьи Моревны; вдруг обернулась она и спрашивает: «Ты скажи, чужестранный гость, каких ты родов, из каких городов, как тебя по имени зовут, почему ты в церкви рядом со мной становишься?» Отвечает ей Иван-царевич: «Потому, ненаглядная краса Марья Моревна, я в церкви рядом с тобой становлюсь, что ты моя суженая». И рассказал все о себе: какого он отца сын и как ему отец Марью Моревну в жены обещал. «Ах, Иван-царевич, ведь и мне мой отец тебя в мужья прочил, и вышла бы я за тебя с охотою, да что теперь делать: эти бусурманские богатыри все мое войско побили и меня силком берут». «Ничего, не бойся, Марья Моревна, ненаглядная моя красота, — говорит Иван-царевич, — вот сегодня из трех твоих женихов только один живым останется, а с последним я и сам, Бог даст, завтра справлюсь».

Начался на площади между бусурманскими богатырями второй бой из-за Марьи Моревны. Одолел старший богатырь, убил супротивника. «Теперь, — кричит, — ты моя, Марья Моревна, никому тебя не уступлю!» А Иван-царевич вышел вперед и говорит: «Нет, погоди. Не зван на пир — хлеб-соль кушаешь; не поймав, белую лебедь рушаешь. Надо еще тебе завтра со мной из-за Марьи Моревны переведаться!» «Ах ты, комар! Да мне супротивник еще не родился. А тебя на одну руку сейчас посажу, другой прихлопну — только мокренько станет». «Не насильничай, бусурманский богатырь, — говорит Марья Моревна, — видишь, перед тобой Иван-царевич безоружен стоит. Бейся с ним завтра, коли не боишься».

Пришел Иван-царевич к бабушке-задворенке: «Ну вот, теперь один тебе супротивник остался, — говорит Лягушка. — Выходи завтра против него смело; только чтоб был у вас не конный, а пеший бой, да меня с собой возьми за пазухой».

На третье утро встал Иван-царевич, сходил в церковь к обедне, с Марьей Моревной повидался и вышел на широкую площадь. На другом конце бусурманский богатырь на коне, словно сенная копна сидит. «Погоди, — говорит ему Иван-царевич, — видишь, я пеший; только два дня, как из-за моря приплыл, — не нашел еще себе коня богатырского. Давай вровень, пешими, биться!» Бусурманский богатырь подъехал, слез с коня, и только было на Ивана-царевича кинулся, чтоб его мечом разрубить, — подвернулась ему под ногу Лягушка, что у царевича из-за пазухи выскочила, поскользнулся богатырь, покачнулся, руками взмахнул… А Иван-царевич на тот случай догадлив был: разогнал по жилам свою кровь горячую, дал простор ретивым плечам, стал бусурмана сечь, рубить, свалил его на землю… Тут богатырю и конец пришел.

Веселым пирком, да за свадебку; женился Иван-царевич на Марье Моревне, стали они жить-поживать в ладу да согласии: Только спустя недолгое время говорит мужу Марья Моревна: «Надо мне, богоданный муж, поехать, старика дедушку моего, Морского царя проведать. Поеду я ненадолго; ты меня жди: по всему дворцу нашему ходи, за всем хозяйством приглядывай, только не заходи в ту горницу, что заперта тремя засовами железными». Лишь Марья Моревна уехала, не вытерпел Иван-царевич: «Что, — думает, — от меня жена в той горнице прячет?» Отодвинул железные запоры, глядь — а там висит Кощей, двенадцатью цепями к стене прикован — страшный, словно смерть, тощий… Просит Кощей у Ивана-царевича: «Дай напиться! Десять лет — с самой той поры, как я здесь прикован, — капли воды у меня во рту не было. Несказанно ведь я мучаюсь!..» Ивану-царевичу его жалко стало — принес он Кощею ведро воды. Выпил Кощей все до капли и еще запросил: «Дай еще — ведром мне не залить жажды». Царевич принес другое ведро; Кощей выпил, просит еще. Дал ему Иван-царевич третье ведро воды. Как выпил Кощей третье ведро — вернулась к нему сила прежняя, встряхнулся он, дернул и оборвал все двенадцать железных цепей, словно гнилые нитки… «Благодарствую тебе, Иван-царевич, за то, что ты меня выручил, помог мне твою жену Марью Моревну к себе наконец унести. Из-за нее я с ее отцом и бился. Хорошо, что я — Бессмертный, не быть бы мне живому, когда победил он и полонил меня. Ну а теперь уж не видать тебе Марьи Моревны, как своих ушей». Сказал это Кощей — и страшным вихрем вылетел в окно…

Затужил-загоревал Иван-царевич. Ждет свою жену Марью Моревну, ненаглядную красоту, день, другой; вдруг ворочаются ее провожатые: «Беда, — говорят, — налетел в пути на нас страшный вихрь, подхватил царицу и унес вмиг неведомо куда». Горько-горько заплакал Иван-царевич; собрался, снарядился, сел на корабль и поехал через синее море. «Что ни будет, — думает, — а разыщу я Марью Моревну!».

Долго ли, коротко ли плыл он — скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, — наконец пристал к берегу, где было царство его зятя, змеиного царя. На ту пору у Змея-царя шел пир на весь мир, собралось гостей со всех волостей многое множество, приехали и другие зятья Ивана-царевича — Сокол-царь и Медведь-царь. Стал Иван-царевич зятьям свою беду рассказывать, как унес у него жену Кощей. Говорят ему зятья: «Знаем мы этого Кощея, и дорогу к нему показать можно, только в царство его нам войти нельзя, потому что он — страшный колдун и так заколдовал, чтобы зверь через его царство не прорыскивал, птица не пролетывала, змея не проползала — и все из жадности, чтоб никакая тварь его добром для пропитания не попользовалась. Потому и нам, царям, вход в его царство заказан. А если хочешь, Иван-царевич, мы тебя, докуда можно, доведем — дальше уж сам управляйся. Только ты оставь нам твои серебряные ложку, вилку и ножик. Коли серебро почернеет — по тому узнаем мы, что с тобой неблагополучно, и в беде твоей тебя не покинем».

Хоть и жутко одному без помощи в Кощееву берлогу забираться, да делать нечего — охота пуще неволи. Собрался Иван-царевич, сел на коня и поехал; зятья, его до Кощеева царства проводивши, назад вернулись, а он едет все вперед, чтоб найти-увезти свою ненаглядную Марью Моревну. Страшно кругом: сколько глазом видно, все песок сыпучий да камни горами навалены; ни былинки, ни травинки, ни деревца; солнце жжет, жажда донимает… Долго ли, коротко ли — вдруг увидал Иван-царевич среди каменных гор на голом месте большой дом, из серых камней сложенный. Вошел он в дом — пусто, тихо, точно все вымерло. Идет дальше из горницы в горницу — все то же: окна паутиной заросли, на полу пыль подушками слеглась; толкнул маленькую дверку — глядь: в особой горенке сидит Марья Моревна, горькими слезами обливается. Кинулся к ней Иван-царевич, обнялись они, вместе заплакали. «Ох, — говорит Марья Моревна, — зачем ты меня не послушал, Кощея выпустил, меня ему на лютую муку отдал!» «Не поминай старого, и мне не легче тебя. Уедем скорее отсюда, пока Кощея не видать. Мой конь у дверей дожидается». Вышли, сели и поскакали во всю конскую прыть.

Вечером Кощей домой ворочается, под ним добрый конь спотыкается. «Что ты, волчья сыть, травяной мешок, спотыкаешься? Или чуешь какую невзгоду?» Отвечает конь: «Иван-царевич был, Марью Моревну увез». «А догонишь их?» — «Пшеницы насей, пусть вырастет, сожни, обмолоти, обмели, хлеба напеки — тогда поедем, и то догоним!» Поскакал Кощей в погоню, мигом догнал Ивана-царевича: «Ну, на первый раз прощаю тебя, — говорит, — за то, что меня водой напоил. Смотри, в другой раз не попадайся — в куски изрублю». И отнял Марью Моревну.

Заплакал горько Иван-царевич, слез с коня, сел на камень и задумался: «Неужели мне ненаглядную мою Марью Моревну так и отдать Кощею. Лучше и на белом свете не жить!» Махнул рукой и поехал опять к Кощееву дому. Увидала мужа Марья Моревна, страшно испугалась: «Ах, Иван-царевич, что ты сделал, зачем вернулся? Ведь Кощей убьет тебя!» «Пускай убьет: мне без тебя все равно не жить. Поедем отсюда, хоть час вместе; а потом не жаль мне и головы!» «Погоди, — говорит Марья Моревна, — пойдем на хитрости. Чем Кощею под меч голову подставлять без толку, поезжай ты скорее назад, найди Бабу-Ягу и добудь у нее коня ее завода. У Кощея — от нее конь. Может быть, как поедем на том коне, он нас не догонит. А даст тебе Яга жеребенка, если ты пропасешь ее кобылиц три ночи». И рассказала Марья Моревна мужу, где Бабу-Ягу найти.

Тут поцеловались они, помиловались, и поехал Иван-царевич своим же следом назад через Кощеево царство. Выехал благополучно, доехал до дворца своего зятя, змеиного царя. Змей-царь его выслушал и говорит: «Умница у тебя жена, Иван-царевич, хорошо она тебе посоветовала. Поезжай теперь к Бабе-Яге, а мы тебе поможем ее кобылиц три ночи выпасти. Только смотри: когда даст тебе Яга коня выбирать — бери самого захудалого жеребенка, что сзади всего табуна плестись будет».

Вот и поехал Иван-царевич к Бабе-Яге через пески сыпучие, через леса дремучие, через болота зыбучие. Долго ли, коротко ли ехал он, день коротается, ночь надвигается — и наехал Иван-царевич в самом глухом бору на избушку; стоит избушка на курьих ножках, на бараньих рожках, кругом поворачивается. Смотрит он на избушку — хорошо бы в нее войти, ночь переночевать, да нельзя: все она вертится. А тут ночь наступила, ветер завыл…

Вдруг закрутилось, замутилось, в глаза зелень выступила. Подымается земля бугром, из-под земли — камень, из-под камня — Баба-Яга, костяная нога.

«Фу-фу-фу! — кричит. — Доселе русского духа слыхом не слыхать, видом не видать, а ныне русский дух воочию проявляется, сам на ложку садится, в рот катится! Зачем, молодец, сюда попал?» — «К тебе, Баба-Яга, приехал за конем от твоих кобылиц». — «Ну что ж. А уговор знаешь? Выпасешь их три ночи — выбирай себе любого коня; хоть одну потеряешь — будешь моим вечным работником, под землей сырой хлеб молотить». Иван-царевич согласился.

Привела его Яга в свои загоны широкие, в тех загонах двенадцать кобылиц с жеребятами. Яга их стала выгонять — каждую мимо себя пропускает, каждой на ухо пошепчет. А потом сказала: «Погони их теперь, добрый молодец, в зеленые луга, паси, да уговор помни».

Только выгнал Иван-царевич кобылиц в зеленые луга, как ударились кобылицы бежать в разные стороны — мигом из глаз пропали. Что тут делать? Закручинился царевич, запечалился; вдруг подлетел к нему ясный сокол, ударился об землю и стал добрым молодцем — его зятем, птичьим царем. «Не тужи, царевич, ложись да спи до утра спокойно: утром все кобылицы сами к тебе прибегут». Сказал, обернулся опять ясным соколом и улетел с глаз.

На утро, только стало солнышко всходить, вылезла Баба-Яга на крылечко, глядь — идет Иван-царевич, прутиком помахивает, гонит впереди себя двенадцать кобылиц с жеребятами. Так Баба-Яга и затряслась со злости; послала Ивана-царевича спать, а сама давай кобылиц помелом колотить. Бьет да приговаривает: «Слушайтесь, коли велела вам только к вечеру вернуться!» Отзываются ей кобылицы: «Сил наших не было… Налетели на нас птицы со всего света, бьют, клюют — неволей к пастуху согнали».

Вечером опять выгнал Иван-царевич кобылиц в зеленые луга — тут ему Медведь-царь помог: послал на табун волков, медведей со всего света, и согнали они кобылиц к пастуху на утренней заре.

На третью ночь еще хуже кобылицам пришлось… Стала их поутру Баба-Яга допрашивать, почему они ее не послушались, пастуху покорились, а они совсем измучены, еле дух переводят: «Далеко, — отзываются, — мы от него забежали: и к вечеру сегодня бы нам домой не собраться, да напали на нас змеи и гады со всего света — шипят, жалят, — пригнали к пастуху еще до зари и шага от него отойти не дали». Тут Ивану-царевичу Змей-зять помог.

Нечего делать — слово дано, поздно назад пятиться — разбудила Яга Ивана-царевича. «Твое счастье, — говорит, — выбирай себе конька, какой полюбится». А Иван-царевич с радости и забыл наказ Змея-зятя; выбрал самого показного жеребеночка — на того заморышка, что сзади табуна плелся, и не поглядел…

Сел он на своего добра коня, — под ним конь бежит, земля дрожит, из-под копыт по сенной копне летит, из ушей дым столбом валит, из ноздрей пламя пышет… Не успела бы стриженая девка косы заплести — уж он подъехал ко дворцу Кощееву, ухватил свою ненаглядную Марью Моревну и помчался с ней, как стрела из лука.

Только что они отъехали, Кощей домой ворочается — под ним конь спотыкается… «Что ты, волчья сыть, травяной мешок, спотыкаешься? Иль беду чуешь?» — «Иван-царевич опять приезжал, Марью Моревну увез». — «А сможешь догнать?» «Надо бы догнать: под ним мой младший брат; кабы взял он у Бабы-Яги заморышка, что сзади табуна плелся, — не догнать бы его и ветру буйному», — отвечает Кощеев конь.

Тут бил Кощей коня по крутым бедрам, рассекал кожу до черна-мяса, разбивал мясо до белых костей. Под ним конь возъяряется, от сырой земли подымается, несет седока выше леса стоячего, чуть пониже облака ходячего…

Уж доскакал Иван-царевич до края проклятой земли, уж его конь передними ногами на святорусскую землю стал — догнал их Кощей, убил Ивана-царевича, разрубил его тело на мелкие куски, а Марью Моревну назад к себе увез.

В те поры потускнело серебро у зятей Ивана-царевича; потускнело серебро, почернело, заржавело. Съехались они вместе у Змея-царя: «Ох, беда с Иваном-царевичем приключилася; надо ехать скорей — не поможем ли».

У границы Кощеева царства наехали они на мертвое тело; лежит оно, на куски разрубленное, а рядом богатырский конь ходит. Признали зятья в том мертвом теле Ивана-царевича; сейчас обернулся добрый молодец птичий царь ясным соколом, взвился высоко-высоко, ударил сверху и зашиб вороненка. Говорит ему Черный Ворон: «За что, царь, моего сына погубил?» — «Не за что, а затем, чтоб слетал ты, Ворон, и добыл мне живой и мертвой воды». Черный Ворон полетел и принес под обоими крыльями по пузырьку с водой мертвой и живою. Сбрызнули зятья вороненка — он ожил и улетел; сбрызнули куски тела мертвой водой — они срослись, сбрызнули живой водой — ожил Иван-царевич, поднялся. «Ох, — говорит, — как я долго спал!» «И спать бы тебе до конца веку, кабы не мы!» — отвечает ему Змей-царь. Одумался Иван-царевич, вспомнил, что с ним приключилося и заплакал: «Зачем, — говорит, — вы меня оживили! Все равно мне не жить без Марьи Моревны. Поеду сейчас опять за ней в Кощееву берлогу».

Как ни отговаривали зятья Ивана-царевича — не могли отговорить. «Что с тобой делать, — говорит Змей-царь, — поезжай на свою погибель. Только хоть попытайся спастись: попроси твою жену, Марью Моревну, чтоб она доведалась у Кощея: где его смерть запрятана. Может, удастся его смерть отыскать — и мы тебе поможем».

Приехал Иван-царевич в третий раз к Кощееву дому — Марья Моревна и глазам своим не верит, и обрадовалась и испугалась. Ей Иван-царевич все рассказал: как зятья его оживили, чему научили. «Хорошо, — говорит она, — надо последнюю надежду попытать». И спрятала Ивана-царевича в отдаленной комнате.

Вечером приехал Кощей с добычи — Марья Моревна его не по-прежнему, весело встретила, стала к нему ласкаться, а потом спрашивает: «Отчего это тебя, Кощеюшка, Бессмертным зовут?» «А оттого, что никому не узнать, где моя смерть спрятана». — «Неужели и я этого знать не могу?» — «Зачем тебе?» — «Я бы оберегала-стерегла; чтоб кто до твоей смерти не добрался, мой Кощеюшка, чтоб мне, сироте, без тебя одинокой не остаться». «Ишь ты, — говорит Кощей, — ну, ладно, уж тебе я скажу: моя смерть в рогах того козла спрятана, что у нас на конюшне».

Приезжает Кощей с добычи на другой вечер, глядь — по горнице конюшенный козел ходит и у него рога вызолочены, как жар горят. «Это что такое?» — спрашивает Кощей у Марьи Моревны. А она ему: «Я нарочно козла теперь около себя держу и рога ему вызолотила, чтоб всегда твою смерть беречь». «Эка, правду говорят: у бабы волос долог да ум короток! Гони козла назад в конюшню: моя смерть — в том венике, что под печью валяется».

Смотрит Кощей на другой вечер — а веник, уж весь золотом и дорогими камнями убранный, лежит на столе, в серебряной миске. Давай Кощей смеяться: «Эка, бабы! Что им ни скажи, всему верят. Может ли это быть, чтобы моя смерть была в венике запрятана. Ну, слушай, Марья Моревна, за твою ко мне любовь я, так и быть, уж скажу тебе: далеко-далеко отсюда, на море, на Океане, есть остров Буян; на том острове растет дуб; под тем дубом железный сундук зарыт, в том сундуке, за двенадцатью замками булатными, заперт заяц, в зайце утка, в утке яйцо, а в том яйце огонь теплится. Если это яйцо добыть, разбить и огонь потушить — тогда мне и смерть придет. Да где туда человеку добраться!».

Наутро, только Кощей уехал за добычей, Марья Мо-ревна выпустила Ивана-царевича и рассказала ему, где Кощееву смерть искать. Выбрался Иван-царевич из проклятого царства, доехал до Змея-зятя. «Ну, — говорит змеиный царь, — надо последнее средство испытать. Созову я других твоих зятьев, доберемся до острова Буяна, попробуем Кощееву смерть добыть».

Долго ли, коротко ли — время идет да идет, а Иван-царевич по морю-Океану плывет вместе с зятьями. Немало довелось им беды избыть — а добрались они все-таки до острова Буяна.

Посреди того острова стоит дуб, старый, кряжистый, пяти человекам дуба не обхватить, а царь Медведь только качнул его — и вывернул с корнями. Стала на месте дуба глубокая яма, а в той яме виден крепкий железный сундук, двенадцатью обручами железными окованный, двенадцатью замками булатными запертый; не разбить его ни топорами, ни ломами, а царь Медведь только дернул за крышку — она так и отскочила. Вырвался из того сундука серый заяц, заложил уши и пустился бежать неведомо куда. Где его поймать! А Ясный Сокол — птичий царь взвился кверху, нагнал, ударил зайца и принес его к Ивану-царевичу. Иван-царевич разрезал зайца, вдруг выпорхнула из зайца утка, закрякала, полетела — а за ней Ясный Сокол — птичий царь. Летит утка над синим морем, а над нею Ясный Сокол вьется, изловчается, как бы лучше ее сверху ударить. Вдруг — сложил крылья, камнем на утку кинулся и закогтил ее. Только было захватил Ясный Сокол утку когтями, чтоб нести ее Ивану-царевичу, вдруг уронила утка яйцо, упало оно в синее море и пошло, как ключ, ко дну. А царь Змей то заприметил, вмиг обернулся щукой, рыбой зубастою, нырнул в море — и вынес яйцо Ивану-царевичу.

Едет Иван-царевич через Кощеево царство, яйцо в руке держит да нет-нет и сдавит… Оттого Кощея тяжкой болью схватывает. «Ох, Марья Моревна, — говорит он, — что-то худо мне можется, так сердце и щемит. Прилягу-ка я, может быть, полегчает».

Марья Моревна у окна сидит, на белый свет глядит. Вдруг закурилась вдали пыль — ближе, ближе, вот и конский топот слышится. Подскакал верховой, спрыгнул с коня — идет прямо в дом. Замерло сердце у Марьи Моревны, а Кощей повернулся и спрашивает: «Будто подъехал кто?» Не успел он этого и выговорить, отворилась дверь в горницу и вошел Иван-царевич.

Страшно смотрит на него Кощей, так бы и разорвал его, да подняться силы нет: Иван-царевич сдавил, разломил яйцо — в скорлупке огонек теплится, чуть-чуть вспыхивает. «Знаешь, Бессмертный Кощей, что это?» — спрашивает Иван-царевич. «Твое счастье, — сказал Кощей, — а моя смерть!» — и повернулся к стене лицом. Тут дунул Иван-царевич на огонек; огонек вспыхнул и погас, а с тем и Кощею конец пришел.

Вернулся. Иван-царевич с Марьей Моревной в свое отцовское царство, стал с ней жить-поживать припеваючи, родителей вспоминаючи. И теперь перед всеми царевич своей женой похваляется — тем и сказка кончается.

Не любо — не слушай, а лгать не мешай.

У старика было три сынка: один хромой — больно прыток удался, другой безногий — с зайцем наперегонки гонялся, а третий, хоть был косолапый, зато только и знал, что ворон считал.

Вот раз пошли стариковы сыновья в лес дрова рубить. Пока хромой работать собирался, пока безногий чесался, а косолапый всех, ворон пересчитал, глядь — и вечер настал. Пора ужин варить, а огня нету… Как быть, как горю пособить? Хромой был умен, безногий — хитер, а косолапый — догадлив: срубили три брата большую сосну в два обхвата, раскололи на поленья, сложили их в высокую кучу, и полез косолапый на самый верх высматривать, где бы огонька добыть да костер подпалить.

Глядел-смотрел — и впрямь увидел, что в одной стороне середь леса огонек светится. Пошел за огнем старший брат, хромой. У костра сидит старик. «Здорово, дедушка, дай огоньку». — «Попляши, тогда дам». — «Да я не умею». — «Ну, песню спой». — «Не учился». — «Ну, сказку скажи». — , «Я не горазд». «Коли так, — говорит старик, — убирайся, откуда пришел, нет тебе огня!» Воротился хромой ни с чем. «Эх ты, фефела! — говорит ему безногий. — Приходится мне идти». Пошел безногий — и тоже с пустыми руками вернулся.

Дошла очередь до младшего брата, косолапого. Пришел и он к старику. «Здорово, дедушка!» — «Здорово, соседушка». — «Дай, дедушка, огоньку». — «А ты попляши, меня, старика, повесели». — «Не умею я; куда мне колченогому!» — «Ну, песню веселую спой». — «Больно, я петь-то не горазд». — «Коли так, хоть сказку скажи». — «Вот это мое дело. Только один уговор: я буду сказывать, а ты не перебивай. Если перебьешь или скажешь, что неправду говорю, — с тебя сто рублей». «Ладно!» — говорит старик, а сам сел рядом с косолапым, лысиной к огоньку — такая-то большая да светлая лысина! Вот и начал косолапый сказывать:

«Жил я с младшим моим дедушкой, когда еще он не женат был и батька мой не родился, потому самому, что как начался свет, мне было семь лет. Вот тогда-то жили мы куда богато: от наготы да босоты ломились шесты. Изба у нас была большая: на земле порог, да тут же и потолок — хоть сидеть в избе нельзя, зато поглядеть хороша. Птицы у нас было — одна курица, медной посуды — крест да пуговица, скота — таракан да жужелица, а в упряжь — две кошки лысы да еще один кот-иноход. А земли сколько было — и глазом не окинешь: пол да лавки сами засевали, а печь да полати внаймы сдавали. Посеяли мы на полу-то ячмень, а на лавки семян не хватило. И вырос наш ячмень высок да густ; завелась в нем крыса; как стала ее ловить наша кошка лыса — так заблудилась, что и теперь еще бродит… Собрали мы тот ячмень, а сложить некуда. Я, хоть меньшой, да разумом большой — догадался сложить скирду на печном столбе… А бабушка моя была куда резва — на печь три года лезла, лезла-лезла, наклонилась, надвое переломилась да и скирду нашу в лохань уронила. Дед завыл, я заголосил… Бабушку мы лычком сшили — она так еще десять лет ходила, а ячмень из лохани вытащили, пересушили, обмолотили и пива наварили. Сварили мы два пива: одно жидко, а другое — что вода. Выпьешь любого бурак — станешь совсем дурак; а как гостю стакан поднесешь, да за волосы потрясешь, да по затылку поленом оплетешь — так и с ног долой… Да ты слушаешь, дед?» — а сам деда рукавицей по лысине хлоп! «Слушаю, свет!».

«Ну, хорошо. Было у нас всего много: денег девяноста безо ста — мы и счесть не умели спроста. Да и то сказать: сложить такие деньги не во что, а мешка купить не на что… Да была еще у нас лошадь сива, и случись со мной вот какое диво: раз поехал я на ней в лес дрова рубить, и топор у меня сзади за поясом. Еду я рысцой: трюх-трюх, а топор-то по лошади: тюк-тюк! Тюкал-тюкал, да и отсек лошади весь зад… Слушаешь, дед?» — а сам деда рукавицей по лысине щелк! «Слушаю, свет».

«На передке я три года ездил. Раз еду лесом, глядь — а задок моей лошади на полянке пасется. Я его поймал, обротал да потом и пришил к передку березовым прутом. Стала березка кверху расти так, что невмочь уж лошади ее на себе нести, — высоко-высоко выросла. Я надумал по березе кверху лезть. Лезу-лезу, а она все растет да растет, пока в облако не уперлась. Уцепился я за облако и на него вылез. Походил-посмотрел: нету ничего… Слушаешь, дед?» — а сам деда по лысине рукавицей щелк! «Слушаю, свет!».

«Ну, надумал я назад на землю спускаться. Глядь, а лошадь-то мою дедушка поить угнал: не по чем лезть. Стал я на облаке проживать, голодом голодать: совсем отощал. И с той худобы завелись у меня блохи немалые. В ту пору я догадлив был: стал блох ловить, с них шкурки драть да веревку вить; свил веревку длинную, привязал концом к облаку и давай спускаться. На беду не хватило веревочки: до земли далеко, до облака высоко — как быть? А я выдумал: сверху-то отрежу да на низ наставлю, отрежу да наставлю, отрежу да наставлю… Да ты слушаешь, дед?» — а сам деда по лысине рукавицей хлоп! «Слушаю, свет; и все твои речи — правда истинная!».

«Резал я, резал; до того дошло, что и наставлять больше нечего. Я сижу, не тужу, по сторонам гляжу: мужик овес веет, полова вверх летит. Я скорей полову ловить да веревку вить; вил-вил-вил, мертвую крысу завил. Ни с того, ни с сего крыса ожила да веревку-то и перегрызла. Как полечу я вниз… Летел-летел, летел-летел, летел-летел… Слушаешь, дед?» — «Слушаю, свет». — «А, чтоб тебя!.. Ладно. Сколько я летел, что и за сто рублей не скажешь, и свалился в болото, в трясину по самый рот ушел; хотел было воды напиться, да шею наклонить нельзя. Прибежала лиса, на моей голове гнездо свила, семерых лисенят принесла. Шел мимо волк, лисенят уволок, а я успел его за хвост схватить. Как уцеплюсь да закричу: тю-тю-тю! Волк меня из болота и вытащил».

Совсем беда приходит косолапому: скоро уж и сказывать нечего, а дед все не спорит, все не перебивает. Надо, что ни на есть, дальше рассказывать, чтоб своего добиться.

«Из болота я вылез голодный-преголодный. Глядь, а в дупле жареные перепелята сидят. Хотел было я в дупло руку просунуть — не лезет. Делать нечего — сам влез, наелся и растолстел, назад-то уж и не вылезу. Тут я догадлив был: домой за топором сбегал, прорубил дупло пошире и выкарабкался… Пошел я, неведомо куда, и пришел за море в такую сторону, где скот ни почем; за муху с мушонком дают корову с теленком, а за крупных оводов — больших быков. Наловил я тут мух три куля, наменял коров да быков три табуна, пригнал к синему морю — и давай горевать, как стадо домой гнать. Коли корабли нанимать — дорого возьмут, коли вплавь пустить — половина стада перетонет… Как тут быть, дед?» — «Сказывай, сказывай, свет!».

«Вот, я изловчился: ухватил одну корову за хвост, махал-махал, да как пущу — так на другой берег и ткнулась, только на лету раза два перевернулась. Перемахал я все три табуна, остался один бык бурый… Схватил я его за хвост, обвил хвост кругом руки крепко-накрепко, собрался с силою, развернулся, да как махну — так вместе с быком и перелетел через море… Только какая тут со мной беда стряслась! Как я быка кидал, так, должно быть, ненароком в сторону взял — да и попал в самую преисподнюю… Что тут делать, чем кормиться? Вот и нанялся я у чертей навоз возить. Три года навоз возил — и все на твоем дедушке».

«Ну, уж это ты врешь, свет, — говорит старик. — Не может того быть, чтоб на моем дедушке черти навоз возили!» «Может, не может, а сто рублей подавай!».

Забрал косолапый у старика деньги, взял огня и вернулся к братьям. Сейчас они костер запалили, ужин сварили и так с голоду наелись, что, как заснули потом — так и посейчас, должно быть, спят.

Волк.

Пришлось Волку помирать, стал Волк свои грехи вспоминать. Всего-то ему жить три часа осталось, а грехов столько, что и в три года не сочтешь… Видит он, что не справиться. «Нечего делать, — говорит, — сочту, что я доброго сделал. Вот один раз овечка совсем близко ко мне подошла, а я, хоть и голоден был, ее не тронул. Тогда еще баран около стоял — так надо мной смеялся да потешался, что в куски бы его за это надо разорвать, — а я и его невредимым отпустил».

«Помню, — говорит Еж, — это тогда было, когда ты лапой в капкан завяз и с места тронуться не мог».

Яичко.

У старика со старухою была курочка-пеструшечка, снесла она яичко в подполице… Положили яичко на полочку; мышка бежала, хвостиком вильнула, полочка упала, яичко разбилось… С того горя со великого старик стал плакать, старуха — рыдать, внучка — криком кричать.

На крик пришел пастух и спрашивает: «О чем вы, добрые люди, плачете?».

«Как же нам не плакать? Была у нас курочка-пеструшечка, снесла она яичко в подполице. Положили мы яичко на полочку; мышка бежала, хвостиком вильнула, полочка упала, яичко разбилось…».

«Коли так, — говорит пастух, — и я все стадо распущу!» Разогнал он все стадо в разные стороны, неведомо куда, сел у дороги рядом со стариком, со старухою и с внучкой и заревел. Ехал мимо купец с товаром: «Чего, пастух, плачешь?».

«Как мне не плакать? У старика со старухою была курочка-пеструшечка, снесла она яичко в подполице. Положили яичко на полочку; мышка бежала, хвостиком вильнула, полочка упала, яичко разбилось… С того горя с великого старик стал плакать, старуха — рыдать, внучка — криком кричать, я все стадо разогнал…».

«Эко горе, эка беда! — говорит купец. — Пропадай мой товар!» И раскидал весь свой товар по полю. Сел у дороги рядом с пастухом и давай плакать. Шел мимо пономарь: «Чего, добры люди, плачете?».

«Как нам не плакать? — говорит купец. — У старика со старухою была курочка-пеструшечка, снесла она яичко в подполице. Положили яичко на полочку; мышка бежала, хвостиком вильнула, полочка упала, яичко разбилось. С того горя с великого старик стал плакать, старуха — рыдать, внучка — криком кричать, пастух стадо разогнал, а я весь товар раскидал…».

«Батюшки! — говорит пономарь. — Эка беда! Побегу на колокольню — все колокола с горя побью!» Побежал пономарь на колокольню и давай со всей силы в колокола звонить; звонит-трезвонит, а сам горько плачет, слезами заливается… Сбежался со всего села народ: «Чего ты, пономарь, в колокола бьешь, а сам горько плачешь, слезами заливаешься?».

«Как же мне, добрые люди, не плакать? У старика со старухою была курочка-пеструшечка, снесла она яичко в подполице. Положили яичко на полочку; мышка бежала, хвостиком вильнула, полочка упала, яичко разбилось… С того горя со великого старик стал плакать, старуха — рыдать, внучка — криком кричать, пастух все стадо разогнал, купец весь товар раскидал, а я в колокола колочу, их разбить хочу…».

Пошли люди к стариковой избе, сели рядом и давай плакать-голосить. Подошла к ним курочка-пеструшечка:

«Чего, — спрашивает, — вы, добрые люди, плачете?» Отвечают ей люди со всего села:

«Как нам не плакать? Снесла ты яичко у старика со старухою в подполице. Положили яичко на полочку; мышка бежала, хвостиком вильнула, полочка упала, яичко разбилось… С того горя со великого старик стал плакать, старуха — рыдать, внучка — криком кричать, пастух стадо разогнал, купец товар раскидал, пономарь стал колокола бить… Как же и нам не голосить?».

Говорит им курочка-пеструшечка: «Да я уж новое яичко снесла!».

Перестал народ голосить, бросил пономарь колокола бить, купец начал товар собирать, пастух стал стадо сгонять, будет внучке криком кричать, полно старухе рыдать, перестал и старик плакать; положил он новое яичко на полочку…

А завтра и еще яичко курочка-пеструшечка снесет!

Царь — девица.

Светел месяц на небе зародился, а на земле у Белого царя родился сынок Иван-царевич. Царю и счастье, и горе: радуется царь наследнику, а тяжко горюет, убивается, потому что, родивши сынка, умерла царица, оставила царя вдовцом, а сынка сиротою.

Делать нечего: плачь не плачь — слезами горю не поможешь. Приставил царь к сынку дядьку для воспитания и стал вдовцом жить. Только худое вдовому царю житье: ни в доме порядок, ни в деле совет. Надумал царь опять жениться, взял за себя молодую жену и стала она в доме полной хозяйкою, а Ивану-царевичу — злой мачехой.

Время идет да идет. Вырос Иван-царевич; выровнялся из него молодец пригожий да славный. Об нем в царстве песни пели, об нем сказки сказывали, он красным девушкам во сне снился, на него молодушки заглядывались… Только бы время молодцу себе невесту искать да вместо отца-старика за царское Дело браться — вдруг умер нежданно старый царь и взялась царством править царица, будто потому, что молод еще наследник Иван-царевич, не женился, не остепенился.

Раз зовет Иван-царевич своего дядьку: «Пойдем по городской стене погуляем». «Пойдем, царевич». Пошли. Идут Мимо башни, вдруг окликает царевича из башни голос: «Выпусти меня отсюда, Иван-царевич, я тебя от трех смертей избавлю». Иван-царевич дядьку спрашивает: «Слышишь, что у нас на городской стене деется?» «Нет, царевич, ничего не слышу». — «А коли не слышишь, чтоб и вовек тебе не слыхать».

Вернулись они домой, легли спать; царевичу не спится, все ему думается: кто в той башне замурован. На заре на утренней встал он потихоньку, снял со стены свой булатный меч и пробрался на городскую стену к башне. Ударил мечом в дверь раз, ударил другой — распалась железная дверь на-полы, вышел оттуда Орел-царь и такую речь царевичу молвил:

«Спасибо тебе, младой юноша, Иван-царевич, что выручил ты меня из тяжкой неволи. Ведь сто лет я в этой башне томился. За то отплачу я тебе добром: от трех смертей тебя избавлю. Первая смерть тебя нынче ожидает: как придешь ты домой да захочешь позавтракать, даст тебе твоя мачеха три лепешки. Ты, смотри, не моги их кушать, а лучше положи в карман — через малое время все зло уведаешь. А еще скажу тебе, Иван-царевич, вот что: как был у тебя жив твой батюшка родной, долго он искал тебе невесту и таки выискал: за тридевять земель, в тридесятом царстве высватал он за тебя Царь-Девицу и такой уговор сделал, чтоб ей за иного замуж не выходить, тебе на иной не жениться. Уж три года ждет она тебя, не дождется… Когда выедешь та на сине море да заиграешь в твои гусли звонкие — тут она к тебе и явится. Только твоя мачеха знает тот уговор, не хочет она тебе царство отдавать и оттого не допустит она тебя на Царь-Девице жениться. Как поедешь ты на сине море невесту звать, берегись, чтоб не заснуть тебе, со всех сил крепись, не то приедет Царь-Девица да, не добудившись тебя, и назад уедет. Трудно тебе тогда будет доставать ее».

Поблагодарил царевич царя Орла и пошел домой.

Дома его мачеха ласково встречает: «Не покушаешь ли, сынок? Вот я тебе спекла три лепешечки». «Давайте, названная маменька, только я их потом съем, а теперь прикажите мне корабль приготовить, поеду-ка я по синю морю покатаюсь». Мачеха от тех слов забеспокоилась. Как вышел Иван-царевич, она зовет к себе дядьку и так ему наказывает: «Выедете вы с царевичем на сине море, поиграет он на гуслях, тогда заткни ты ему эту булавку в ворот кафтана. Пока она там будет — никому его не разбудить».

А царевич пошел на морской берег. Идет-идет, вдруг слышится ему: что-то у него шевелится в том кармане, куда он лепешки положил. Сунул он руку — вытащил ящерицу, сунул в другой раз — вынул жабу, сунул в третий — вытащил змею… «Правду сказал мне царь Орел: съешь я эти лепешки — все бы эти гады у меня в утробе народилися».

Тут догнал его дядька, сели они на корабль и поехали в море. Посреди синего моря, на широком раздолье заиграл Иван-царевич на своих звонких гуслях так нежно, сладко, что и сказать нельзя. Из-за тридевяти земель Царь-Девица услыхала его игру, услыхавши, вскричала громким голосом: «Эй вы, слуги мои верные, молодые корабельщики! Вы снастите три легких корабля, ставьте паруса шелковые, поднимайте якоря железные. Зовет меня Иван-царевич, мой суженый!».

Издалека завидел ее корабли Иван-царевич и спросил у дядьки: «Чьи это корабли?» «А мне почем знать», — отвечает дядька и заткнул ему мачехину булавку в ворот кафтана. «Ох, что-то долит меня сон нестерпимо», — сказал Иван-царевич и не успел тех слов вымолвить — повалился на палубу и заснул мертвым сном.

Подъехала Царь-Девица, перекинула с своего корабля сходни на корабль Ивана-царевича, взошла к нему на палубу, а он спит крепким сном. Стала она его будить: целовать-миловать, на полотнах качать, сладкие речи приговаривать — нет, не могла добудиться! «Поклонись, — сказала она дядьке, — моему суженому, Ивану-царевичу, да скажи, чтоб ложился спать с вечера, высыпался бы за ночь». И уехала.

Как отплыли ее корабли так далеко, что голосом кричать — не докричаться, рукой махать — не домахаться, дядька вынул булавку из кафтана Ивана-царевича. Проснулся он и стал дядьке рассказывать: «Виделось мне во сне, будто какая-то пичужечка вокруг меня увивалася да так-то грустно щебетала, что у меня на душе и сейчас тяжко». «Никого, царевич, около тебя не было!» — отвечал дядька.

Вечером, вернувшись домой, пошел Иван-царевич один по городской стене прогуляться, тоску сердечную размыкать. Вдруг из-за каменной башни вышел Орел-царь и такое ему слово молвил.

«Не пичужечка сегодня кругом тебя, царевич, увивалася, как ты во сне видел; увивалась вокруг тебя на корабельной палубе прекрасная Царь-Девица, целовала-миловала, на полотнах качала — не могла тебя добудиться… Поезжай ты завтра опять на корабле; опять она к тебе на твою гусельную игру явится — только уж приедет в последний раз. Берегись, опять не засни!.. А утром тебе от махечи во второй раз смерть грозит: положит она тебе чистую рубашку; ты смотри ее не надевай на себя. Выйдешь в поле, накинь ту рубашку на ракитов куст — увидишь, что станется».

Наутро говорит Ивану-царевичу мачеха: «Ты бы, дитятко, рубашку переменил; я тебе чистую положила». «А вот поеду, названная маменька, нынче опять на корабль гулять, выкупаюсь, и переменю». С тех слов мачеха забеспокоилась: позвала к себе дядьку и строго-настрого наказала ему, что, как сыграет Иван-царевич на гуслях, воткнул бы он царевичу опять булавку в ворот.

А Иван-царевич пошел к морскому берегу. В поле накинул он на ракитов куст ту рубашку, которую ему для перемены мачеха подложила, — облипла рубашка кругом куста, точно к нему приклеилась, и в ту же минуту вспыхнул куст ярким пламенем и сгорел, так что только пепел от него остался. «Спасибо царю Орлу! — говорит себе Иван-царевич. — Так бы и мне сгореть».

Выехавши в море, заиграл Иван-царевич на своих звонких гуслях еще нежнее, еще слаще, чем вчера. Услыхала его игру Царь-Девица из-за тридевяти земель — не могла усидеть на месте, быстро вскочила и вскричала громким голосом: «Эй вы, слуги мои верные, молодые корабельщики! Снастите корабли, ставьте паруса шелковые, поднимайте якоря железные! Скорехонько поедем к моему суженому Ивану-царевичу, пока не заснул он непробудным сном; не то вовек мне его не видать».

Издалека увидал Иван-царевич паруса белые и спрашивает дядьку: «Неужели и нынче не знаешь, чьи это корабли?» «Не знаю, Иван-царевич», — отвечал дядька и воткнул ему булавку в ворот кафтана. Ударил сон Ивана-царевича; как он ни крепился, на ногах ни держался, холодной водой ни умывался — все-таки справиться не мог: упал на палубу и заснул мертвым сном.

Подплыла Царь-Девица, перекинула сходни, перешла к Ивану-царевичу, а он спит непробудно. Уж она плакала над ним, причитала, целовала-миловала, на полотнах качала, холодной водой его брызгала-обливала — ничего поделать не могла. «Кланяйся, — говорит она дядьке, — моему суженому, Ивану-царевичу, да скажи, что, коли два раза он меня проспал, так в третий раз уж я к нему не приеду. Кто меня любит — тот меня сам найдет».

«Что бы это значило? — спрашивает Иван-царевич дядьку, проснувшись когда уж Царь-Девицы корабли из глаз скрылись. — Во второй раз во сне вижу, будто пичужечка вокруг меня увивалась да так-то грустно щебетала… Ты не знаешь, отчего бы это?» — «Почем мне знать? Спал ты, царевич, все время сладким сном и никого около тебя не было», — отвечал дядька.

Вернувшись назад, пошел вечером Иван-царевич по городской стене прогуляться, грусть-тоску размыкать. Вдруг из-за каменной башни явился перед ним царь Орел и молвил ему таково слово: «Эх, Иван-царевич! Опять не удержался ты, проспал свою суженую. Теперь уж она к тебе не приедет! Иди теперь сам искать ее за тридевять земель в тридесятое царство… Коли найдешь — я тебя от третьей смерти выручу». Сказал так царь Орел, взмахнул крыльями и улетел неведомо куда.

Иван-царевич, не долго думая, в путь собрался и пошел куда глаза глядят искать свою суженую. Дошел до морского берега — куда дальше идти? Глядь, под берегом три водяных дерутся — так клочья и летят. «Стойте, окаянные! Чего деретесь?» — «Да как нам не драться: вишь, у нас дедушка помер и оставил нам в наследство ковер-самолет. Никак не поделим». — «Эх вы, проклятые! Из-за такого пустого дела ссоритесь. Хотите, я вас разделю?» — «Раздели, Иван-царевич». — «Ну ладно, вот пущу я стрелу в сине море, а вы за ней кидайтесь. Кто ее сюда ко мне на берег вынесет — того и ковер-самолет». — «Пускай стрелу!».

Натянул Иван-царевич свой лук до правого уха и пустил калену стрелу далеко-далеко. Водяные за ней кинулись; только пока они плавали за ней, Иван-царевич сел на ковер-самолет и полетел через синее море. Долго летел он, много земель, много морей видел, наконец прилетел на край света. Стоит избушка, а дальше никакого хода нет — одна тьма кромешная, ничего не видать. «Ну, — думает он, — если здесь не добьюсь толку, больше лететь некуда!» Вошел в избушку — в ней сидит старуха, седая, беззубая. «Здорово, бабушка! Не знаешь ли, где моя суженая, Царь-Девица, живет?» — «Не знаю!» — «Эх ты, старая хрычевка, сколько лет на свете живешь, все зубы вывалились, все космы повылезли, а ничего не знаешь!» — «Постой, Иван-царевич, не сердись. Я было по старости тебя не узнала: мы с твоим отцом в дружбе жили, не раз хлеб-соль делили. Вот сейчас пойду созову моих сыновей Ветров — не знают ли они, где Царь-Девица».

Вышла старуха на крыльцо, крикнула громким голосом, и слетелись с семи сторон семь Ветров, старухиных сынов. Налетели, задули — вся изба трясется. «Тише, тише!» — кричит старуха и начала их спрашивать: «Ветры мои буйные, по всему свету вы дуете. Не знаете ли, где царствует Царь-Девица?» «Нет, не знаем!» — отвечают Ветры в один голос. «Да все ли вы налицо?» — «Все, кроме Полунощного».

Вдруг загудело-зашумело, снег хлопьями посыпался, морозом-холодом дохнуло, и налетел Ветер Полунощный. «Чего запоздал?» — спрашивает его старуха. «Оттого и запоздал, что далеко был, у Царь-Девицы в царстве». «Вот, тебя-то мне и надобно, — говорит Иван-царевич. — Далеко ли до ее царства?» «Конем во век не доехать, на твоем ковре-самолете три года лететь, а я в три часа поспею». Стал Иван-царевич Полунощного просить-молить, чтобы донес он его к Царь-Девице. «Пожалуй, — говорит Ветер, — я тебя донесу, коли дашь мне три минуточки погулять вволю по твоему царству». «Гуляй хоть три недели!» — «Ну, Иван-царевич, коли так, собирайся, сейчас отправимся; да смотри не бойся — цел будешь; только закутай кафтаном голову, чтоб не слышать, не видеть и не дышать».

Вдруг зашумел-засвистел сильный вихрь, страшная буря заревела — подхватило Ивана-царевича и понесло неведомо куда. Час несет — только ходу прибавляется; второй час несет — все ход не убавляется; третий, час на исходе — вдруг ослабел Ветер, тише несет Ивана-царевича, все ниже да ниже царевич опускается…

Взглянул он вниз — под ними глубокое море волнуется; а ветер чуть шепчет: «Не могу тебя, царевич, дальше нести: от усталости опускаются мои крылья могучие, дыханье прерывается. Не хочу гулять в твоем царстве. Отпусти меня, а сам спасайся, как можешь…» И с тем словом скинул он Ивана-царевича в морскую пучину.

Тут бы царевичу и смерть пришла, кабы не спустился из облака Орел-царь. Выхватил он царевича из морской глубины, вынес его на берег и такое слово ему молвил: «Вот и от третьей смерти я, царевич, тебя выручил. Да и счастье твое, что не пришлось Ветру Полунощному в твоем царстве трех минуток погулять: ни одной бы души он живой не оставил. Теперь ступай ты прямо от берега — сейчас будет и дворец твоей суженой, Царь-Девицы».

Взмахнул царь Орел широкими крыльями, поднялся и скрылся из глаз Ивана-царевича навеки.

Пошел Иван-царевич вверх по берегу. Смотрит: раскинулся перед ним зеленый сад, а в саду высится дворец Царь-Девицы, беломраморный, златом-серебром изукрашенный. Вошел Иван-царевич в тот сад, наладил свои гусли звончатые и заиграл так нежно да сладко, что и сказать нельзя.

В те поры Царь-Девица встрепенулася, кличет своих нянюшек-мамушек, сенных девушек и дает им портрет: «Бегите в мой зеленый сад, хорошенько разглядите: не Иван ли царевич, мой суженый, в саду на гуслях играет?» Нянюшки-мамушки побежали, с портретом сличили и, вернувшись, докладывают: «Нет, то не Иван-царевич на гуслях играет; хоть и похож, а не то: телом худее, лицом чернее и одежа вся оборванная. На портрете Иван-царевич куда прекраснее». Отвечает им Царь-Девица: «Ах вы, глупые-неразумные! Иван-царевич теперь от долгого пути, от великих трудов изнурился, оттого и портрет не приходится».

Побежала сама в сад, тотчас узнала своего суженого, брала его за руки белые, вела в терема высокие.

Обвенчались они, отпировали свадьбу и поехали на быстрых кораблях в государство Ивана-царевича. Приехавши, Иван-царевич мачеху и дядьку казнил смертью, а сам стал жить с супругою в любви и согласии.

Капитан Маструбин.

В некоторой стороне был молодой капитан. Аттестаты у него были — выше чего вообразить невозможно, а счастья не было. Другие капитанишки, так, самоучки, — а им за границу суда вести поручают. Господин же Маструбин, просто сказать, бедствовал: по каботажу ему — дальнего плавания капитану — и то места нет.

От безделья да от скуки часто катался он по взморью в шлюпке, когда так, а когда — рыбки половить. Вот раз поставил он парусок и пошел в пол хорошего ветра катить прямо в открытое море. Идет он, идет, уж берег чуть виден, вдруг сзади кормы выскочил, перекувырнулся преогромный Дельфин-рыба и говорит: «Господину капитану Маструбину честь имею кланяться». Вот так штука!.. Но капитан Маструбин, как образованный господин, не сконфузился, скинул фуражку: «Мусью Дельфин-рыбе, — говорит, — мое почтение!» Вот хорошо, и начался между ними тут приятный разговор. «Наслышался я, — это рыба говорит, — господин Маструбин, что вы, русский капитан, хотя против всех иностранцев-капитанов много ученее, а места не имеете». «Именно так, — отвечает капитан, — а все потому, Что я на подлости не способный». «Очень, — говорит Дельфин, — это превосходно: вот такого господина мне и нужно. Не пожелаете ли вы завтрашний день ехать в такой-то город, отыщите там лучшего судостроителя, закажите ему трехмачтовый корабль. Что он запросит, против того заплатите ему вдвое и потом на этом корабле пожалуйте идти, куда я вам в таком-то месте и в такое-то именно время поручу». «Очень хорошо! — говорит капитан. — Если это не против Бога и государя, то я согласен. А как насчет денег?» «Извольте получить», — говорит Дельфин-рыба и давай по воде хвостом бить. Бьет, а сотенные так в шлюпку градом и сыпятся… Одним словом: через полчаса у капитана Маструбина в шлюпке миллион! Он проверил: все настоящие бумажки, никакой фальши нет. «Этого, — говорит, — достаточно. Завтра с первым пароходом еду». «Позвольте руку пожать», — говорит Дельфин-рыба и плавник из воды высунул. Подержал его господин Маструбин за плавник, отпустил, а на другое утро, как обещал, — без всякой гульбы или пьянства на радостях — выехал к месту.

Через полгода корабль готов. Цена хороша, зато и судно — можно строителю честь отдать — красота неописанная. Ну, а ход — как птица летит; руля чуть тронь — на месте поворачивает; в три румба бейдевинд чуть задувает — а оно десять узлов идет. Можно сказать: совершенство!

Набрал господин капитан Маструбин матросов двадцать пять человек — молодец к молодцу, знатные моряки, не пьяницы, работники честные — и пошел к тому месту, куда Дельфин-рыба прийти приказал. Кинули якорь. Капитан в гичку сел на руль. «Ходу!» Как приударили матросики — вмиг к месту причалили. Шлюпку капитан до сигнала на судно отправил, а сам сел на «верблюда» и дожидается. Вдруг высунулся из воды Дельфин-рыба. «Вот он я, — говорит, — все ли, капитан, готово?» «Точно так». — «Прикажите с судна доставить сюда большую бочку с водой». — «Есть, хозяин». Доставили. Дельфин выскочил на камень, кувырнулся в бочку и говорит: «Ну, теперь берите меня на судно и идите, куда прикажу».

Пошли. В день четыре раза капитан Маструбин в своей каюте справлялся — бочка с Дельфином там стояла, — куда курс держать, и все идут благополучно да идут, а куда — неизвестно… Вдруг раз говорит Дельфин капитану: «Слушайте, капитан: завтра такая буря будет, что небо с морем смешается. Налетит на корабль огромная страшная птица, и если ее живой до судна допустить — конец нам всем: потопит. Узнайте, нет ли между матросами хорошего стрелка. Коли найдете, как буря начнется, дайте ему вот из этой бутылочки в стакан водки одну каплю — это осмелительное питье, — привяжите его на грот-марсах, и пусть он вас от смерти выручает, а мне в моей беде помогает». Спросил капитан всех; один матрос отзывается: «Мне, господин капитан, взяться можно: я ласточку на лету пулей бью». «Очень хорошо!».

На другой день с утра засвежело, а к полудню такой шторм поднялся, что не разберешь: где море, где тучи. Тьма нашла — точно ночь; кидает судно, волны через него хлещут. Стоит матросик на марсах, к мачте привязанный, — чуть его в море не окунает, такая качка, а он ничего, потому что осмелительных капель выпил. Вдруг видит он: из черных туч одна еще чернее вылетела и прямо на корабль — это птица невиданная, страшная… Поднял он винтовку, приложился — хлоп! В самый глаз птице угодил, так она и рухнула в море. Сразу бури как не было, тихо стало, ясно, море чуть колышется…

«Готово, господин хозяин!» — говорит Дельфин-рыбе капитан. «Знаю. Теперь справьтесь, капитан, нет ли между матросами мастера нырять. Коли найдется, дайте ему в стакан водки две осмелительных капли, пусть нырнет и снимет у птицы с правой лапы золотое кольцо». Один матрос вызвался: «Я могу исполнить, потому что на сто сажень под воду ныряю». «Превосходно!».

Сейчас шлюпку спустили, подошли к тому месту, где птица упала, — а ее уж и не видать, затонула. Матросик перекрестился — бултых!.. Батюшки, страсти какие! Змеи водяные вокруг него так и вьются, рыбы страшенные зубами на него щелкают, раки, с ногу величиной, клещи на него наставляют, а ему и горя мало — отмахивается ножом да все вглубь, сколь можно шибко, ныряет. Вот они, осмелительные капли, как действуют!.. Больше ста сажен матрос вглубь шел, нагнал птицу — она; как ключ, ко дну падала, — поднырнул под нее, обрубил лапу с кольцом — и назад. Вынесло его водой наверх; три часа товарищи откачивали, насилу откачали: совсем было задохнулся.

«Ну, — говорит Дельфин-рыба капитану, — теперь, слава Богу, начало сделано! Держите курс зюйд-ост-тень-зюйд тридцать пять градусов, сорок минут и двадцать секунд».

Ветер — полный бахштаг, ходу — двадцать узлов. Идут месяц, другой; в половине третьего справа земля показалась. Капитан Маструбин — сколь ни ученый господин — ни на каких своих картах, ни тоже в книгах этой земли не нашел: окончательно неизвестная земля.

Подошли. Дельфин-рыба распорядился: «Прикажите: из бухты вон». Стали. «Тут, — говорит Дельфин, — либо мне на голову корона, либо на мое мертвое тело ворона! Узнайте, капитан, нет ли между матросами быстрого бегуна. Коли найдется, дайте ему осмелительных капель сразу полбутылки. Пусть идет на берег по такой-то дороге. Увидит избушку, а в избушке сидит старушка. Чтобы, как хочет, украл у нее железную шкатулочку, что на полке около печки стоит, и принес мне».

Господин капитан Маструбин вышел наверх, рассказал матросам дельфинов приказ: два матросика вызываются: «Можем очень шибко бегать». «Чудесно!» Закатил первому, который помоложе, пол бутылки осмелительного питья — тот как пустился бежать… Прибежал к избушке, а в ней сидит старушка. «Ох, бабушка, — ей матросик говорит, — дай, Христа ради, напиться. Издалека бегу да еще дальше бежать, горло пересохло». «Нет!» — «Сделай милость!» Вошла старушка за водой в свою избушку, а матрос за ней; видит: на полке стоит железная шкатулка. Он ее хвать и пустился со всех ног к берегу. А старушка за ним, не отстает: так поспевает, что только-только рукой не достанет. Чуть приостановился матрос, чтобы в шлюпку прыгнуть, — старуха его как цапнет когтями: всю голландку от шеи до пояса располосовала и со спины клок кожи вырвала.

Приносит капитан Маструбин хозяину шкатулку, а Дельфин-рыба говорит: «Слава Богу, теперь уж близко к концу! Отыщите, капитан, другого бегуна, чтобы сбегал к той же старухе и, как хочет, а унес бы от нее медную шкатулку, что на полке стоит». А господин Маструбин Дельфин-рыбе отвечает: «Довольно трудно, хозяин, и даже невозможно. Старуха первому бегуну всю спину разодрала, он чуть жив, а прочие боятся». «Дайте ему, — говорит Дельфин, — тысячу рублей и вот этого лекарства: как примет и следа на спине не останется. А кто во второй раз побежит, тому дайте осмелительных капель сразу целую бутылку и пять тысяч рублей обещайте, если медную шкатулку принесет».

Пошел капитан Маструбин в каюту, где ободранный матрос лежал. Посмотреть страшно: лежит без памяти, точно в огне горит, а спина целой подушкой вздулась. Сейчас ему капитан вылил в рот лекарство, что Дельфин дал, он вскочил на ноги и спрашивает: «Что прикажете?» «Чего это ты, братец, не вовремя валяешься?» А матрос себя за спину щупает. Что за диво: ни царапины нет — здоров совсем!

Господин капитан его до времени в каюте оставил, а сам вышел наверх, нового бегуна выбирать. Никто из матросов не идет, и тот, который раньше вызывался, отказывается: «Это, — говорит, — помилуйте, что ж такое, если со спины кожу обдирать! На это у нас уговора не было. Вон уж один чуть жив лежит». «Позвать его сюда!» — говорит капитан. Вышел матросик, здоровый, веселый. Сейчас ему капитан тысячу рублей в руки. «А кто, — говорит, — другую шкатулочку от старухи унесет — тому пять тысяч рублей». Оглядели матросы товарища: как есть здоров, царапины нет. Ну, наваждение!.. Тот, который раньше охотился бежать, говорит: «Очень хорошо-с! За пять тысяч я побегу».

Оделся матрос нищим, рожу вымазал, в руки клюку взял, через плечо суму перекинул и пошел за шкатулкой. Нашел избушку, в ней сидит старушка: «Подай, бабушка, Христа ради, хоть черного хлебца кусочек: второй день не ел». «Убирайся, — говорит старуха, — вчера меня один такой обманул, дорогую вещь украл и убежал». А матрос ей: «Куда уж мне бежать, когда я с голоду чуть на ногах стою». Старуха поглядела на него, встала хлеба достать, а он цап медную шкатулку с полки и бежать что есть духу к берегу. Он бежит, как птица летит, а старуха за ним, на шаг не отстает, только-только что на пятки не наступает. Добежал матрос до берега, приловчился, как повернее в шлюпку прыгнуть, — как вцепится ему старуха когтями в спину — со всей спины кожу, как ножами, срезала. Он полумертвый в шлюпку свалился, а она на берегу беснуется, волосы на себе рвет: «Чтобы вам, — кричит, — разбойникам, родной земли не видать!».

Подчалила шлюпка к судну, матроса на руках в каюту снесли, шкатулку капитану отдали.

«Ну, — говорит Дельфин-рыба, — теперь еще одну службу мне сослужите. Постарайтесь, капитан, у той же старухи последнюю, серебряную, шкатулку достать; тогда всем моим бедам конец». «Извините, господин хозяин, — говорит капитан. — Это вовсе невозможно: тот матрос, который медную шкатулку достал, уж должно быть, помер: у него на спине и на грош кожи нет». «Пустяки! Влейте ему в глотку вот этого лекарства с полубутылкой водки. Он — русский человек: живо поправится. А кто мне последнюю шкатулку достанет, того я на весь век счастливым сделаю».

Дал капитан матросу лекарства, тот мигом выздоровел, спина кожей обросла, будто и не была ободрана. Но только получил он свои пять тысяч и говорит: «За деньги спасибо, но кабы знал я про такую страсть, никаких миллионов бы не взял». Прочие матросы, только капитан заикнулся про третью шкатулку, в один голос закричали: «Нет, господин капитан, увольте! Никто в третий раз не пойдет: во-первых, что теперь уж старуху не надуешь, а потом она ведьма, и через нее человек и с деньгами на век несчастным может стать».

Что делать? Задумался капитан, приходит к Дельфин-рыбе и говорит: «Никто не идет, господин хозяин: очень напуганы. Вот разве что сделаем: раньше я бегать был мастер; не пойти ли мне самому счастья попытать?» Дельфин разахался: «Ах, — говорит, — господин капитан, как мне вас благодарить?! Ах, вы меня спасете!».

Хорошо. Уговорил капитан Маструбин того матросика, который первый к ведьме ходил, с собой идти, обещал ему, вровень со вторым матросом, до пяти тысяч додать, и пошли они. Не доходя до ведьминой избушки, послал капитан матроса кругом, с другой стороны зайти, научил, что сделать, а сам идет смело к двери. Старуха в двери стоит, а он ей: «Доброго вечера, — говорит, — бабушка»..

Та молчит, злобно на него смотрит. Заглянул он ей через плечо в избушку и говорит: «Э-э! Кто это к вам в окошко заглядывает?».

А это матрос в окно просунулся…

Как кинется на матроса ведьма. Он окно захлопнул, держит, ведьма тянет к себе, открыть хочет. Пока они возились, капитан вскочил в избушку, ухватил шкатулку и — давай Бог ноги!.. Выскочил, смотрит, а матросик уж далеко впереди к берегу задувает, только пыль вьется. Побежал и капитан; бежит, что есть духу, слышит: догоняет его ведьма, сопит, ворчит, зубами скрипит, вот-вот ухватит. Со всех сил наддает капитан ходу, бежит, как ветер летит, а ведьма не отстает, по пятам гонит. Вот он и берег; гребцы в шлюпке сидят, совсем вперед легли, чтобы сразу веслами ударить, как капитан вскочит. Он разбежался, прыгнул, да с разбегу через шлюпку перелетел — и в воду… Не сдержалась и ведьма, прыгнула за ним; насела на него в воде и рвет его когтями, что у ней на руках и на ногах, точно ястребиные, торчали. Вмиг все мясо с затылка и со спины и с ног сорвала — белые кости открылись. А он, сердечный, упал ничком, только шкатулку к груди прижимает. Тут матросики не сробели: спрыгнули в воду и давай ведьму — кто веслом, кто багром, кто ножом; живо ее прикончили, оторвали от капитана, на куски раздробили и куски разбросали.

Подняли из воды господина Маструбина — а он уж и не дышит. К судну подчалили, внесли капитана в его каюту да так со шкатулкой, как он ее к груди прижал, осторожненько на бочок и положили.

Ну, конечно, матросы — тоже люди: надо о себе подумать, как до родины добраться. Собрались они, все двадцать пять человек, на баке и советуются: как теперь быть — судно без капитана, что улей без матки. Жалеют господина Маструбина: очень его матросы любили… Вдруг, батюшки мои, что такое?!. Из-за грот-мачты выходит сам господин капитан Маструбин в полном параде, здоровый, веселый. Матросы так и присели, думают: видение. А он им: «Здорово, молодцы! Зарядите-ка пушки (у них на корабле три пушки было) — надо с успехом салют сделать в двадцать один выстрел, по закону». Матросы себя от радости не помнят, кинулись к пушкам, зарядили и давай палить. Капитан кричит: «Будет, ребята, довольно!» Куда там! Они, знай, палят; уж, может, за сотню перевалили…

Вдруг, откуда ни возьмись, оцепили судно шлюпки, лезут солдаты, видимо-невидимо. Перехватали матросов, забрали капитана, всем локти назад, к лопаткам, притянули, свезли на берег и прямо в тюрьму. Матросы ужасаются: «Что такое? За что? Что теперь с нами будет?» А капитан Маструбин смеется: «Ничего, ребята, — говорит, — не бойтесь! Это так, на манер шутки. Выручу!» Только глядят матросики: шутки плохие; через день вывели их всех с капитаном на площадь того города, поставили под виселицы — уж двадцать шесть виселиц готово — и читают им такой приговор: по случаю, мол, горя во всем королевстве — оттого что вот уже три года наследник-королевич без вести пропал — всякая пальба в знак радости не позволена, а потому их радостную пальбу тамошний король не иначе принимает, как за большую себе обиду и, стало быть, присудил: всех их сейчас повесить… Прочли приговор, подошли палачи… Но вдруг господин капитан Маструбин сделал шаг вперед и крикнул громким голосом: «Ваше королевское величество, мы в ваших руках. Не приказывайте нас сейчас вешать, а пожалуйте сами с супругой и с гвардией на наше судно и нас прикажите туда свести. Там я вам покажу причину, по которой мы палили. Как увидите — и сами палить прикажете!» Король подумал и говорит: «Хорошо, можно».

Повезли их всех на судно; король с королевою и со всеми придворными и с гвардией подъехали. «Ну, — говорит король капитану, — извольте объяснить ваши причины, а то я здесь на мачтах всех вас превосходно повешу». Только король это вымолвил, вдруг открывается дверь из капитанской каюты и выходит из нее необыкновенной красоты королевич во всем параде: «Здравствуйте, папаша и мамаша!» Королева как увидала сына, сейчас, по женской слабости, взвела голос до самого тонкого визгу и — бряк — сомлела. Король сына обнимать, целовать; целует, а сам плачет. «Сынок ты, — говорит, — дорогой наш, где ты пропадал?» А королевич ему: «Государь батюшка, прикажите прежде всего этих людей развязать: они мои спасители!» Развязали капитана Маструбина и матросов.

И рассказал тут королевич, что он три года по морям Дельфином-рыбой плавал. А обратила его в рыбу та самая ведьма, которую его отец обидел: изо всех ведьм одну только, к себе на свадьбу в гости не позвал. Так это она королю в отместку сделала. И все дальше рассказал: как русские матросы и капитан Маструбин его от страшной птицы, от ведьминой дочери, спасли; как шкатулки от ведьмы доставали, в которых она его человеческий вид содержала, — все по порядку.

Кинулся король к капитану Маструбину на шею, обнял его, в уста поцеловал; потом всех матросов облобызал и говорит: «Благодетели мои, храбрые русские моряки! Не знаю я, чем вас и наградить. Жалую вам, господин капитан, миллион, а каждому матросу — по сто тысяч. А ежели кто у меня на службе захочет остаться, то простой матрос будет капитаном, а господина Маструбина приглашаю быть моим генерал-адмиралом, всем моим флотом начальствовать».

Но только ни господин Маструбин, ни кто из русских матросов чужому королю служить не согласился. Деньги взяли, поблагодарили и пошли на своем судне назад на родину. Пришли благополучно и стали жить в свое удовольствие. Да, может, и теперь еще живут, коли не померли.

Репка.

Сеял-посеял дедка репку; и выросла репка — не часта не редка, а большая-пребольшая… Пошел дедка тянуть репку… Тянет-потянет, вытянуть не может… И позвал дедка бабку.

Бабка — за дедку, дедка — за репку… Тянут-потянут, вытянуть не могут. Позвала бабка внучку.

Внучка — за бабку, бабка — за дедку, дедка — за репку… Тянут-потянут, вытянуть не могут. Позвала внучка Жучку.

Жучка — за внучку, внучка — за бабку, бабка — за дедку, дедка — за репку… Тянут-потянут, вытянуть не могут. Позвала Жучка Машку.

Машка — за Жучку, Жучка — за внучку, внучка — за бабку, бабка — за дедку, дедка — за репку… Тянут-потянут, вытянуть не могут. Позвала Машка мышку.

Мышка — за Машку, Машка — за Жучку, Жучка — за внучку, внучка — за бабку, бабка — за дедку, дедка — за репку… Тянут-потянут, вытянуть не могут. Позвала мышка птичку.

Птичка — за мышку, мышка — за Машку, Машка — за Жучку, Жучка — за внучку, внучка — за бабку, бабка — за дедку, дедка — за репку… Тянут-потянут, вытянуть не могут. Позвала птичка мушку.

Мушка — за птичку, птичка — за мышку, мышка — за Машку, Машка — за Жучку, Жучка — за внучку, внучка — за бабку, бабка — за дедку, дедка — за репку… Тянут-потянут, вытянуть не могут. Позвала мушка Ваню.[1].

Ваня — за мушку, мушка — за птичку, птичка — за мышку, мышка — за Машку, Машка — за Жучку, Жучка — за внучку, внучка — за бабку, бабка — за дедку, дедка — за репку… Тянули-тянули, тянули-тянули… Вытянули репку!..

Голод — не тетка.

В каком-то селе жила бедная вдова, и был у нее сын. Работали они честно, не покладая рук, а только и всего, что на хлеб себе зарабатывали: трудно крестьянскую работу справлять, если в доме ни лошади, ни скотины нет. Бились-бились они, наконец кое-как сколотили немного деньжонок и купили одного вола.

Вдовин сын был парень работящий: до зари на работу выходил, поздно с поля ворочался; потому и одним волом делал столько, сколько другому и парой не выпахать.

Вот едет раз мимо него мужик из другого села, очень богатый; поглядел: одним воликом парень пашет, а хорошо. И говорит ему этот богач: «Почему ты одним волом пашешь?» «Да нет другого, и на этого насилу денег скопили». — «Ну, приходи ко мне, я тебе другого вола дам». — «Спасибо, добрый человек». А у того богача был вол, да такой злобный, норовистый, что ничего с ним не могли поделать, как ни бились: не идет в ход да и полно. Оттого-то он его и отдавал, что надоело с ним возиться.

Пришел на другой день вдовин сын к богачу, и богач отдал ему вола: «Он еще не ученый, — говорит, — обучи его и работай на нем хоть целый год».

Насилу-насилу догнал вдовин сын вола до дому, измучился с ним совсем: то вол в сторону кидается, то очертя голову вперед бросается, то упрется всеми ногами — и ни с места. А как запрягали его в плуг — ну, уж тут совсем беда! И ярмо норовистый вол изломал, и плуг вдребезги разбил, и старого вола зашиб. Просто хоть совсем бросай скотину! А жаль: вол большой, гладкий, сильный.

Стала вдова с сыном думать: как вола выучить. Думали-думали; вдова и говорит: «А ну-ка, поучим его голодом. В нем силы лишней много».

Хорошо. На другое утро выехал вдовин сын пахать опять на одном старом воле, а нового в пустом хлеве, без сена и без воды, запер. Вечером вернулся, вывел его — он уж что-то потише стал, — ввел в ярмо, дал так немного постоять, а потом и покормил. Хитрили-хитрили они с этим волом… И что ж вы, добрые люди, думаете: вол, хоть и скотина бессловесная, а понял, что за работу его покормят, а за норов ни корму, ни воды не дадут — и усмирился, стал смирно в паре ходить.

Прошло немного времени; поехал богач в поле. Смотрит: вдовин сын уже парою волов пашет. «Неужели, — спрашивает богач, — это мой вол так хорошо в паре ходит?» — «Да твой же!» Богач посмотрел, подумал и говорит: «Присылай сватов; я за тебя отдам свою дочку».

А у богача была дочь — такая своевольная, упрямая да норовистая, что, глядя на нее, отец иной раз за голову хватался. Самому ему мало приходилось дома бывать — часто он по торговым делам уезжал, — так его жена дочку и избаловала. Вот он тут и подумал: «Коли этот молодец с норовистым волом справился, выучит он и мою дочку».

Допахавши до вечера, вернулся вдовин сын домой и говорит матери: «Тот богач, что нам вола отдал, хочет за меня свою дочь замуж выдать». «Эх, глупый ты, глупый! — говорит мать. — Это он смеется над тобою. Разве может статься, чтоб такой богач за тебя, голыша, дочь выдал». «Ну, будь, что будет, — говорит сын, — пошлем сватов».

Насилу нашла вдова двоих добрых людей, что согласились к богачу сватами идти. А то все отказывались: «Насмеется только богач над сватами!» Однако он сватов принял с почетом, угостил как следует, и назначил, когда быть свадьбе… Как дочка ни воевала, как ни упиралась, как ни ревели они с матерью — отец на своем поставил: выдал ее за вдовина сына. Когда их повенчали, отец говорит затю и дочери: «Ну, ступайте с Богом, к себе жить». И ничего дочери в приданое не дал, даже и еды на дорогу не отпустил; уж мать как-то успела насовать дочери в карманы леденцов да пряников.

Пришли молодые домой; жена сейчас забралась на печку, в самый угол, сидит, плачет да леденцы сосет. Ни с мужем, ни со свекровью — ни слова. К вечеру, наевшись пряников, захотела она пить и кричит мужу: «Эй ты, дай мне воды: пить хочу!» «Да воды в избе нет, — отвечает муж, — надо на колодец сходить». И ушел вон из избы. Жена сидела-сидела и говорит мужниной матери: «Чего это он там копается; сходи ты за водой». А вдова ей: «У нас кто хочет пить, тот и за водой ходит». Как закричит молодая: «Ну, уж не дождетесь вы, чтоб я сама за водой пошла: не на то меня моя матушка растила да холила, чтоб мне батрачкой быть!» Повернулась лицом в угол и ворчит что-то про себя. Так и всю ночь просидела — не пошла за водой. На утро муж ее пожалел: дал ей хлебнуть водицы и ушел с матерью на работу. Как они ушли, молодая слезла с печи, поискала-поискала воды в избе, а не нашедши, — нечего делать — пошла на колодец и принесла себе ведерко воды.

Вернулась домой старуха вдова, наносила дров и воды, истопила печь, приготовила обед. Пришел и муж; стали они с матерью обедать вдвоем, а молодую и не зовут. Ей сильно есть хочется. Как муж со свекровью пообедали и ушли — невестка скорей с печи, отыскала на полке кусок черствого хлеба — да на печь, да там и съела его молчком…

На другой день молодой уж невтерпеж есть хочется. Вот она раным-рано побежала на колодец и наносила воды, а сама опять на печь. Свекровь приготовила обед и говорит невестке: «Иди, дочка, поешь щей: это из той воды, что ты принесла». А каши и не дали ей.

На третий день поняла невестка, что тут — не у отца привередничать: надо подниматься пораньше. Встала, сбегала к колодцу, потом дров наносила, да и опять на печь. Свекровь опять сготовила обедать, позвала невестку есть и говорит: «Видишь, дочка: это теми дровами и из той воды, что ты принесла, обед сготовлен. Муж твой гречихи намолотил, я у печи похлопотала — все поработали, все и обедаем».

Видит невестка, что тут без работы не обойтись; стала и сама к делу привыкать: то возьмет веник — избу подметет, то горшки и ложки вымоет, то еще что-нибудь поделает, и так к работе привыкла, что ей уж и не сидится без дела. И стала она, как свекровь да муж, работящая.

Через немного времени после свадьбы приехал к молодым отец навестить дочку. Она его встретила такая веселая, хлопотливая. Отец в гостях, а она и тут не посидит без работы: то — то сделает, то — другое, то приберет что-нибудь. И устали на нее нет. Свекровь с сыном вышли из избы, а дочка сейчас подбежала к отцу и сует ему кожу в руки. «На что?» — «Что так-то сидишь! Хоть кожу помни: это у нас — кто ничего не делает, тому и есть не дают».

Видит отец, что дочку хорошо выучили, и говорит зятю: «Ну, приезжайте ко мне в гости». Они и поехали. Отец их принял с честью и с радостью, а на прощанье подарил им три пары волов с телегами; телеги наложил всем, что в хозяйстве нужно. И приданое деньгами дал и скотины отделил — всем наградил, как следует.

И стал вдовин сын на все село самым исправным и богатым хозяином.

Аника-воин.

Жил-был Аника, воин непобедимый, сильномогучий богатырь. Ездил Аника по чистым полям, по темным лесам, наезжал Аника на царства-государства, на стольные города, на села, на пригороды. Поля Аника конем топтал, темны леса рубил под корень, царства разорял, города огнем палил, великие рати мечу предавал. Брал Аника в полон царей со царевичами, королей с королевичами, запирал их в свои тюрьмы каменные, за двери железные, за замки булатные — получал с них выкупы несчетные. Не давал Аника милости ни старому, ни малому. Не было Анике супротивника, не с кем стало ему силой померяться: вся земля ему покорилася.

И возгордился Аника-воин безмерно своей силой-удачею; задумал он воевать с самим Богом и поехал в ту дальнюю сторону, где земля с небом сходится.

Ростом богатырь выше леса стоячего, головой упирает в облака ходячие, От его поездки богатырской гул-шум идет кругом на сто верст, мать-сыра земля колеблется, темны леса шатаются, реки из крутых берегов выливаются…

Едет Аника-воин путем-дорогою, а на встречу ему старуха старая, костлявая; в руках у нее заступ да острая коса. Крикнул старухе богатырь громким голосом:

— Уйди прочь с дороги, старая, не то конем раздавлю!

А старуха идет серединой дороги, заступом подпирается, над богатырем насмехается:

— Смотри, молодец, не хвались, лучше Богу помолись!

От тех слов Аника разгневался, напустил на старуху своего борзого коня, хочет старуху мечом рубить, копьем колоть… А старуха только дунула в его сторону и свалился Аника, воин непобедимый, на землю, словно овсяный сноп; лежит, ни рукой, ни ногой двинуть силы нет, замерло сердце богатырское. Говорит ему старуха:

— Вот и реей твоей силе конец! Я — Смерть твоя.

Напал на Анику великий страх и взмолился богатырь непобедимый: «Смерть моя, Смертушка, не губи меня! Дай мне сроку еще хоть на три года». «Нет тебе сроку и на три месяца!» — «Смерть моя, Смертушка немилостивая! Дай мне сроку хоть на три недели». — «Нет тебе сроку и на три дня!» — «Смерть моя, Смертушка! Дай ты мне сроку хоть на три часа: много у меня богатства, злата, серебра и каменья самоцветного; раздал бы я нищим-убогим все мое именье на помин души». — «Жил ты на свете, ел-пил, силой похвалялся, над людьми измывался. Раздавать бы тебе тогда нищим твое богатство. Нет теперь тебе сроку и на три минуточки!».

Замахнулась Смерть своей острой косой и вынула душу из тела богатырского… Тут Анике-воину и конец пришел.

Иван-царевич и Марья Царевна.

Много ли, мало ли тому времени — молодые не знают, старые не запомнят — не в нашем царстве, не в нашем государстве жил-был царь, а у того царя были сын и дочь. Сына звали Иваном-царевичем, а дочь — Марьей-царевной. Вдруг напал на то царство Медведь Железная Шерсть, стал людей поедать, города-села разорять; беда приходит царю… И помирился он с Медведем Железной Шерстью на том, что будет царь выдавать Медведю каждую неделю по красной девице на съеденье, а за то Медведь прочих людей в царстве трогать не станет. И выводили Медведю Железной Шерсти в лес на съедение каждую неделю по красной девице, на которую жребий падал.

Долго ли, коротко ли — и упал тот жребий на царскую дочь единую, на прекрасную Марью-царевну. Только перед тем прислали к ней сватов славные женихи. — Орел-царь и Сокол-царь, да уж до свадьбы ли тут!.. Плачет старый царь, сама Марья-царевна так и застыла в смертной тоске; а пуще всех Иван-царевич убивается — любил он сестру больше своей души.

Подошел понедельник — в этот день всегда Медведю девицу в лес отводили, — повели и Марью-царевну. Старый царь ее до лесу проводил и вернулся, а Иван-царевич не хочет ее одну оставить: «Либо я, — говорит, — сестру выручу, либо вместе смерть примем». Так и пошел с нею до самого того места, где Медведь Железная Шерсть дожидался.

Подошли брат с сестрою к той поляне — вся поляна костями завалена, а посреди нее сидит Медведь Железная Шерсть: «А, — говорит, — что-то царь добер стал: двух сразу мне нынче посылает». И стал уж Медведь подниматься, чтоб царевича с царевной разорвать, — вдруг в ту минуту подлетели к ним царевнины женихи Орел-царь и Сокол-царь, подхватили брата с сестрой на свои могучие крылья и понеслись стрелою. Страшно взревел Медведь Железная Шерсть, дохнул им вслед огнем-пламенем — и опалились у Орла и Сокола крылья, опустили они царевича с царевной на землю. А Медведь бежит, уж вот-вот он, близко… Вдруг, неведомо откуда, выскочил, подбежал к Ивану-царевичу Бычок — весь с кулачок. «Садись, — говорит, — я тебя одного вынесу». Отвечает ему царевич: «Нет, не хочу без сестры на белый свет глядеть. Коли можешь выручить, выручай обоих». «Эх, царевич, — говорит Бычок-с-кулачок, — кабы знал ты, что дальше будет, не то бы говорил…».

Сели на него Иван-царевич с Марьей-царевной, и покатил Бычок-с-кулачок: трюх-трюх — сто верст позади осталось; трюх-трюх — еще сто верст. А Медведь Железная Шерсть не отстает, нагоняет, вот-вот схватит… Только было нацелился Медведь прыгнуть, чтобы Ивана-царевича схватить, — Бычок брыкнул задними ногами и влепил ему по кому грязи в оба глаза. Пришлось Медведю на сине море бежать, глаза промывать; а Бычок трюх да трюх — и унес брата с сестрой далеко-далеко, за тридевять земель. Уж близко им и до тридесятого царства — там нет власти Медведю, — вдруг застонала мать-сыра земля, воды взволновалися, горы зашаталися, темны леса к земле приклонилися — догоняет их Медведь Железная Шерсть, палит их огнем издалека. Тут припустил Бычок-с-кулачок рыси во всю мочь и говорит Ивану-царевичу: «Всунь, царевич, руку в мое правое ушко, вынь полотенце и махни позади себя справа налево». Вынул Иван-царевич у Бычка из уха полотенце, махнул им позади себя — и разлилась сзади их широкая-широкая река; а тут сейчас и то тридесятое царство, где уж Медведю власти над ними Нет…

«Спасибо тебе, Бычок, за то, что ты нас от лютой смерти избавил», — говорит Иван-царевич. «Не за что, царевич, благодарствовать: мы с тобой только сочлись теперь за старое. Помнишь, как шли вы раз с сестрою по зеленому саду и увидали вороненка, из гнезда выпавшего; сестра твоя хотела его тогда палкой пришибить, а ты пожалел, влез на дерево и положил его назад в родимое гнездо. Я этот самый вороненок и есть». С этим словом обернулся Бычок-с-кулачок Черным Вороном и улетел. А Иван-царевич с сестрою пошли по тридесятому царству.

Шли они долго ли, коротко ли — день кончается, ночь надвигается — и добрались в глухом лесу до жилья: стоит на лесной поляне большой каменный дом. Вошли они в него — убранство хорошее, припасов много наготовлено, а никого нету. И стали брат с сестрою в том пустом доме жить: Марья-царевна хозяйство по дому править, а Иван-царевич на охоту ходить.

Раз идет он лесом, под стрелу зверя высматривает; глядь — у куста сидит зайчиха с зайчатами. Прицелился было в нее Иван-царевич, и возговорила зайчиха человечьим голосом: «Не бей меня, удалый добрый молодец, возьми лучше в откуп двух зайчат — они тебе верными слугами будут». Иван-царевич на то согласился и привел с собою домой пару зайчат. В другой раз довелось ему залучить лису с лисенятами — отдала ему лиса пару лисенят за себя в откуп. Еще раз встретил он в камышах волчиху с волчатами; хотел было застрелить ее — отдала она ему за себя в слуги двух волчат. А после того получил он и от медведицы двух медвежат в слуги. Стало у Ивана-царевича в охоте восемь зверей — и с теми верными слугами не видал он незадачи: какого зверя-птицы зайцы не оббегут, не выгонят — тех лисята выследят, какая добыча лисятам не под силу — ту волчата возьмут, с кем волчатам не справиться — того зверя — медвежата сломают.

А Марья-царевна в то время с хозяйством управлялась. Раз пошла она на реку за водой; глядь — а по другой стороне добрый молодец, красавец писаный, ходит и говорит ей: «Здравствуй, красная девица!» «Здравствуй, добрый молодец!..» А был то Змей, домом которого Иван-царевич с Марьей-царевной завладели: он в то время на добычу далеко летал; вернулся — ан перед домом река протекает и дом занят. Через волшебную реку Змею нельзя перейти; вот он, как увидал Марью-царевну, и перекинулся молодым красавцем, чтоб к ней подольститься…

Слово за слово, пошли у них через реку разговоры, речи ласковые. «Слыхал я, — говорит Змей, — что раньше этой реки здесь не было. Эх, кабы стало по-старому, пришел бы я к тебе, девица; заполнила ты мое сердце: жить без тебя не могу!» Полюбился и Змей Марье-царевне. «Неужели, — спрашивает она, — тебе, ненаглядный, никак сюда перейти нельзя?» Отвечает ей Змей: «Добудь ты у брата полотенце, что он у Бычка из уха вынул, махни тем полотенцем над рекой слева направо, и река пропадет. Тогда приду я к тебе, красавица, и женюсь на тебе».

Вернулся с охоты Иван-царевич, много-много с собой добычи принес: «Сготовь, — говорит, — сестрица, это назавтра к обеду». А сестра его спрашивает: «Позвольте, братец, у вас в комнате черное белье взять: помыть бы надо». «Ну, пойдем, я тебе отдам». Отобрала Марья-царевна черное белье. «Больше, — спрашивает, — нечего у вас, братец, вымыть? А то полотенце, что вы у Бычка из уха вынули?» «Ну, возьми и его». И отдал ей полотенце, которым если влево махнуть — река явится, а коли махнуть вправо — река пропадет.

Только ушел Иван-царевич утром на охоту с своими зверями, сестра сейчас побежала к реке, махнула волшебным полотенцем слева направо — и реки как не бывало, стала на ее место сухая долина… Змей перешел к Марье-царевне, начали они целоваться-миловаться; а потом Змей и говорит: «Только, Марья-царевна, ты и не думай брату обо мне сказывать; все равно он мне тебя не отдаст, потому что некому будет у него хозяйствовать, кормить-поить, убирать-обмывать его». «Пусть только посмеет не согласиться, — отвечает царевна, — я и его самого тогда не пожалею…» Поговорили они так, вдруг Змей всполошился: «Ах, Марья-царевна, твой брат со своими зверями домой идет!» И вмиг обернулся веником под печкой. Вошел Иван-царевич со своими зверями. Только учуяли звери, кинулись к печке и давай веник рвать-трепать… «Отзовите, братец, вашу охоту, — говорит Марья-царевна, — а то нечем будет и пола подмести». Иван-царевич кликнул зверей, они легли около него, а на веник так и рычат, так и щетинятся.

На другой день, когда Иван-царевич из дому ушел, стала Марья-царевна с Змеем советоваться. Змей говорит: «Чтобы нам с твоим братом миром кончить — об этом и толковать нечего…» «А я, — говорит Марья-царевна, — за одного тебя, друг мой ненаглядный, таких сотню, как он, отдам». «Стало быть, надо его извести, — говорит Змей. — Только как? С ним с одним я шутя бы справился, а вот его звери и меня осилят…» «Ты, друг мой сердечный, — говорит Марья-царевна, — хитер-мудер в разные виды оборачиваться. Перекинься хоть огнем в печи. Брат, как войдет, сейчас станет против печки греться; тут ты его, разлучника нашего, и обхватишь». «Хорошо».

А один лисенок из царевичевой охоты чего-то дома замешкался да весь этот разговор и подслушал. Прибегает к товарищам: «Так и так, братцы: вот что против нашего хозяина задумывают».

Как приспело время Ивану-царевичу домой ворочаться, оба медвежонка из его охоты залезли в воду, потом в снегу выкатались — толстой коркой обмерзли — и идут за хозяином. Иван-царевич подошел к печке погреться. Вдруг выскочили из-за него медвежата — прямо в печь и легли на огонь… Зашипел огонь, затрещал, синим дымком закурился и погас. А из печи к ногам Марьи-царевны черный уголь выкатился. Как кинутся все звери на тот уголь, только-только Марья-царевна успела его выхватить: «Что это, братец, ваша охота делает! В печь звери лезут, уголья грызут — этак сору не оберешься», — говорит она… Иван-царевич своих зверей на двор выгнал.

На другой день, как он ушел, Змей и говорит Марье-царевне: «Нет, пока его звери при нем, с ним ничего не сделаешь. Притворись ты больной и пошли его за Толкучие горы, чтобы принес он тебе живой воды. Оттуда еще никто живым не ворочался». Вернулся домой Иван-царевич, сестра лежит в постели, голову полотенцем обвязала, стонет-охает: «Ох-ох-ох, братец, смерть мне приходит! Съезди, родной, за Толкучие горы, привези мне живой воды. Видела я сон, что только эта вода мне поможет…».

Оседлал Иван-царевич борзого коня и поехал с своею охотою к Толкучим горам — стоят две горы вместе, вплотную одна к другой прилегли; только раз в сутки они расходятся и опять, через минуту, сталкиваются так, что земля стонет и каменья с тех гор дождем сыпятся. А промеж тех гор — родник живой воды звенит.

Подъехал царевич к горам; стоит-дожидается, когда они расходиться станут. Вдруг завыла буря, набежала туча черная, гром ударил, молния блеснула — и раскатились с грохотом Толкучие горы… Стрелой пролетел царевич между горами, зачерпнул в пузырек воды и вмиг назад повернул; сам-то он успел выскочить, а у коня его задние ноги размяло, на мелкие части раздробило. Делать нечего — донес Иван-царевич домой живую воду пешком.

Как выпила ее Марья-царевна, Иван-царевич ее спрашивает: «Что, полегчало ли, сестрица?» «Нет, братец, смерть моя приходит; одно мне спасенье: коли достанешь ты мне мучной пыли из Чертовой мельницы, что на седьмой отсюда реке стоит». А была та мельница заперта двенадцатью дверьми железными, и те двери только раз в год отпирались на одну малую минуточку. И тут слова не сказал сестре Иван-царевич, пошел со своей охотою на Чертову мельницу.

Долго ли, коротко ли скоро сказка сказывается, не скоро дело делается — добрался он до Чертовой мельницы; стоит у дверей, времени дожидается. Вдруг задули ветры буйные, зашумели леса темные, поднялась вода, запенилась — и распахнулись двенадцать железных дверей в Чертову мельницу. Вошел туда Иван-царевич — и охота его за ним вбежала, — собрал наскоро пыли с постава и только успел наружу выскочить — захлопнулись железные двери и заперли в мельнице всех зверей, кроме только одного быстрого зайчика.

И пошел Иван-царевич назад один — только с зайчиком: «Ничего, — думает, — как-нибудь моя охота выберется да догонит меня. Некогда ждать: надо сестрицу от смерти спасать». Не скоро, а добрался Иван-царевич до дому, отворил ворота, вошел во двор, а Змей — вот он, тут и есть — уставился на него разинутой пастью. «А, — говорит, — добрался я до тебя!» Смотрит Иван-царевич: сестра в окошко глядит, усмехается. «Сестрица, — говорит он, — неужели ты со Змеем заодно?» А она ему: «Так тебе и надо. Без тебя мне лучше жить». Тут царевичу смерть пришла: кинулся не него Змей и разорвал его на мелкие части.

Говорит Змею Марья-царевна: «Мало того, мил сердечный друг, чтоб не оживил кто нашего разлучника, раскидай ты его тело на все четыре стороны, на все ветры буйные, на все жары летние, на все морозы зимние. А сердце его принеси сюда, я воткну в него мертвый зуб — тогда уж верно будет: кто за сердце тронет — сам умрет».

Все это зайчоночек видел, все слышал. Кинулся он опрометью назад к Чертовой мельнице. «Братцы, — кричит, — нашего хозяина в живых нет: разорвал его лютый Змей». Отвечают ему товарищи-звери из мельницы: «Беги ты назад, собирай куски хозяйского тела да сторожи, чтобы звери их не растащили, птицы не расклевали. Мы уж девятую дверь прогрызаем».

Побежал зайчик назад, собрал хозяйское белое тело и сидит, сторожит: лапками ворон от него отбивает. Вдруг закурилась пыль по дороге, прибежали все остальные звери: прогрызли они двенадцать железных дверей: «Все куски собрал?» — спрашивают. «Нет, братцы, не посмел я хозяйского сердца поднять: в него злодейка-сестра мертвый зуб воткнула — кто сердце тронет, сам умрет». «Эх ты, заяц, сказано: трус! Слуге за хозяина помирать — раздумывать нечего! Пойдем». Пришли звери к тому месту, куда Марья-царевна братнино сердце выкинула. Первым прыгнул через сердце медведь — сердце затрепетало, а медведь мертвым пал: не увертлив был, его зуб и ударил. Через медведя волк прыгнул — медведь ожил, а волк мертвым повалился. Через волка зайчик прыгнул — встал — волк живым, а зайчик ножки протянул. После всех прыгнула лисичка, она ловка была, увертлива: прыгнувши, увернулась от мертвого зуба; промахнулся зуб, ударил вместо лисички, в сырой дуб, кряковистый — и засох дуб от корня до маковки.

Подняла лисичка хозяйское сердце, вложила его в мертвое тело. «Ну, братцы, — говорит, — надо нам теперь живой воды добывать: без нее не оживить нам хозяина». И выбрали тут звери лисенка да зайчонка, того самого, что хозяйское тело сторожил — бежать им к Толкучим горам, добывать воды из родника, что меж тех страшных гор звенит.

Побежали лисенок с зайчонком, а назад только лисенок с пузырьком живой воды вернулся. Не успел зайчик выскочить, принял за хозяина смерть — раздавили его горы Толкучие. Только сбрызнули звери той водою хозяйское мертвое тело — срослось оно, точно и разорвано не было; сбрызнули в другой раз — встал Иван-царевич с сырой земли живой, невредимый…

Вставши вспомнил он все, что с ним было, кликнул зверей, своих верных слуг, и пошел с ними во дворец, где Змей с злодейкой-сестрой прохлаждались. Тут Змею и конец пришел: разорвали его звери на мелкие части, так что крупнее уха от него и куска не осталось. А сестру-изменницу не предал Иван-царевич смерти, только вывел ее на широкий двор, приковал к столбу дубовому и поставил около нее две кади. «Не могу, сестра, поднять на тебя руки, уйду отсюда и вернусь только через год. Посмотрю тогда: какую ты кадь полную слезами наплачешь… Коли левую, Змееву, — будь над тобою Божья воля, а коли правую, мою, — значит, ты в своем грехе против меня покаешься; будешь ты тогда опять мне родною сестрою, любимою». И ушел Иван-царевич со своими зверями бродить по дремучим темным лесам.

Минул год, и вернулся Иван-царевич опять к сестре. Смотрит: Змеева кадь, что по левую сторону от сестры поставлена — до краев слезами полна, а его, братнина, — давно рассохлась, даже развалилась вся. «Нечего делать, сестра; пусть будет над тобою и надо мною Божий суд». Вывел Иван-царевич сестру в чистое поле, поставил ее рядом с собою. «Пущу я, — говорит, — стрелу вверх, под самое небо; кого убьет стрела, назад вниз падая, — тот из нас, значит, и лишний на белом свете». Наложил он стрелу на свой тугой лук, натянул тетиву до правого уха — визгнула стрела и вмиг за облаками из вида скрылась. Марья-царевна охватила брата руками, крепко-крепко к нему прижалась и им загородилась — только праведен Божий суд: пала стрела из поднебесья и воткнулась сестре-изменнице в самое сердце.

Похоронил Иван-царевич сестру честно и ушел со своими зверями по белу свету странствовать: несчастным помогать, обиженных защищать, а злых наказывать.

Коза и волк.

Построила себе Коза в темном лесу избушку и стала в ней жить со своими тремя козлятами. Рано поутру уходит Коза в лес корму искать, уходит, а деткам строго-настрого приказывает: «Никому без меня, детки, дверей не отпирайте; а то не пришел бы Волк да не съел бы вас!» Козлятки запрут за матерью дверь и сидят тихо-смирно. А вечером воротится Коза и запоет под окошком:

«Козляточки, мои деточки, отомкнитеся, отворитеся! Ваша мать пришла, молока принесла. Бежит молоко по вымечку, из вымечка по копытечку, с копытечка на сыру землю!» Услышат козлятки и отопрут дверь.

Вот раз Волк подслушал, как Коза под окном поет, подошел к избушке и завыл толстым голосом: «Козлята, ребята, отопритесь! Ваша мать пришла, молока принесла…» А козлятки отвечают: «Слышим, слышим! Это не матушкин голосок. Наша матушка поет тоненьким голоском и не так приговаривает!» Волк отошел и спрятался за кустом.

Пришла Коза, запела: «Козляточки, мои деточки, отомкнитеся, отворитеся! Ваша мать пришла, молока принесла. Ведь я, Коза, в бору была, траву ела шелковую, пила воду студеную — полны бока молока, полны рога творога, полны копытцы светлой водицы…» Козлятки отперли дверь и рассказали матери, как к ним Волк приходил. «Смотрите, — говорит Коза, — не отпирайте тому, кто будет толстым голосом петь!».

Услышал Волк, что Коза деткам наказывала, и побежал к кузнецу: «Кузнец, кузнец, обкуй мне язык тонко-натонко, чтобы у меня был такой голосок, как у козлятушкиной маменьки. Не скуешь — я тебя съем!» Что кузнецу делать? Вытянул он у Волка клещами язык, положил на наковальню и обковал тонко-натонко.

Вот вечером пришел Волк к козляткам под окошко и запел тоненьким голоском — совсем как Коза пела: «Козлятушки, ребятушки, отомкнитеся, отворитеся! Ваша мать пришла, молока принесла. Ведь я, Коза, в бору была, траву ела шелковую, пила воду студеную…».

Козлятки думали, что и вправду их мать пришла, отперли дверь. А вошел-то Волк! Кинулись козлятки от него прятаться: один залез под стол, другой под лавку, а третий, младший, под печь в самый уголок забился. Волк живо двух старших нашел, вытащил и проглотил; а третьего поискал-поискал, видит — нет его, и убежал.

Вернулась Коза и давай под окошком приговаривать. Причитала-причитала — никто не откликается. Подошла к двери — она не заперта; в избу — а там все пусто, нет ее детушек… Насилу-насилу последний козленочек из-под печки отозвался: так его Волк напугал. Как узнала Коза свою беду, села на лавку и начала горько-горько плакать да причитать: «Козляточки, мои деточки!.. Вы зачем, ребятки, отпиралися, злому Волку доставалися!.. Он поел, злодей, вас без жалости; сиротой я буду на старости!..».

В Волк стоит под окошком да слушает. Вошел в избу: «Ах ты, кума, кума! — говорит. — Не грех тебе на меня такую напраслину взводить. Разве я это сделаю?» Коза поглядела на него, подумала и говорит: «Ну, коли не ты, Волк, моих козлятушек съел, так приходи сегодня попозднее ко мне; давай хоть помянем их, как следует».

Волк обещал прийти — надеялся: не удастся ли и последним козленочком поживиться. Только он ушел, Коза истопила печку, выгребла из нее горячих угольев целую кучу и положила уголья в яму под полом.

Пришел Волк. «Сейчас будем ужинать, — ему Коза говорит, — только раньше давай в мою любимую игру поиграем». «А какая игра?» Коза вынула из пола две доски, как раз над ямой, где уголья были, и говорит: «Будем прыгать через эту яму, только скоро и без передышки. Поустанем — вкуснее поужинаем». «Хорошо!».

Коза сейчас прыгнула — перепрыгнула. За ней собирается прыгать толстый Волк — тяжело ему с двумя козлятами в животе-то! Прыгнул, зацепился лапой за половицу да и бух в яму, прямо на горячие уголья… От огня у него живот лопнул и козлятки выскочили — живые, здоровые. Коза их вытащила поскорей наверх, и стали они опять вчетвером жить да поживать. А Волк так и пропал в яме — совсем сгорел.

Кожаный чехол.

Жил-был князь Никита со своею княгинею Дарьей, и была у них дочка Улита-княжна, неописанная красавица. Жили они в любви и согласии так счастливо, что взяла злую ведьму зависть на князя с княгинею, и стала ведьма думать да гадать: как бы их счастье извести и до худа их довести.

Раз занемогла княгиня Дарья. Ведьма прикинулась лекаркой-ворожеей, пришла к ней и давай ее лечить. Разных ей зельев давала — что ни есть самых вредных, а как увидала, что уж недалеко княгине до смерти, и говорит ей: «Воля Божья, княгинюшка: приходит твоя кончина. Муж твой, князь Никита, еще не стар человек: задумает, может быть, во второй раз жениться. Вот тебе золотое колечко; коли хочешь своему мужу добра, отдай ему это кольцо и пусть поклянется он тебе великой клятвой, что после тебя он только на той девице женится, которой кольцо впору придется. Коли найдет он такую невесту — счастлив будет и тебя помянет добрым словом».

Княгиня злую ведьму послушала, связала мужа великой клятвой и померла.

Долго горевал по жене князь Никита, много слез пролил, да нет того горя, чтоб от времени не утишилось. Понемногу стала и у князя тоска по жене убавляться, стал он во вдовстве скучать и задумал во второй раз жениться. Искать-поискать — невест много, да ни одной заветное кольцо не по ручке: одной мало, другой велико. Ездил князь и по городам и по селам; всех красных девушек перебрал, а суженой себе не сыскал; приехал домой задумавшись. «О чем, батюшка, кручинишься?» — спрашивает его Улита-княжна. Открыл он дочери свою думу, рассказал свое бездолье. «Что ж это за мудреный перстенек? — говорит она. — Дай-ка я померяю». Надела на пальчик — колечко обвилось, засияло, пришлось по ручке, словно для нее вылито.

Поднял отец глаза на дочь — да так и остолбенел: стоит перед ним его Дарья-княгиня, точно вылитая — как он ее за себя замуж брал, только еще красивей, еще милей во сто раз… «Видно, судьба моя такая», — подумал князь. И говорит дочери: «Ну, коли кольцо тебе пришлось, значит, тебе моей женой быть. Собирайся к венцу». «Что ты, батюшка, вспомни Бога! Женятся ли на родных дочерях?» Ничего князь Никита и знать не хочет, велит готовить свадьбу…

Ночью пошла Улита-княжна на материну могилку, приникла к сырой земле, горько-горько плачет и на свое горе жалуется. Вдруг слышится ей голос из могилы: «Не плачь, дочка, не горюй. Скажи отцу, что тогда согласишься идти за него, когда будет у тебя платье, что ясней месяца…» Отец начал искать по всем землям хитрецов-мудрецов, искусных мастеров, чтоб сумели сшить такое платье. Долго-долго искал, а все-таки нашел. Вот и платье к венцу готово — блестит, переливается, что ясный месяц. «Ну, дочка, собирайся к венцу!» — говорит Никита-князь.

Пуще прежнего княжна запечалилась, пошла ночью на материну могилку, и слышится ей материн голос из-под земли: «Дочка моя милая, дочка несчастная! Не плачь, не горюй: раз не удалось, в другой по-нашему будет. Скажи отцу, что тогда только за него пойдешь, коли достанет он тебе платье, что солнце красное…» И такое платье достал князь Никита дочери. «Собирайся к венцу!» — приказывает.

На другой день пришла княжна к отцу и говорит ему: «Последняя моя просьба к тебе, батюшка: коли откажешь мне в ней, лучше я на себя руки наложу. Прикажи ты сделать на меня чехол из шкур всех зверей, которые в твоей земле водятся, да три говорящие куколки». Отец согласился; разослал всех своих охотников бить диких зверей и шкуры с них снимать; стал искать хитрецов-мудрецов, искусных мастеров, чтоб сделали говорящих куколок… Долго ли, коротко ли — готовы и чехол и куколки. «Собирайся, дочка! — говорит князь Никита дочери. — Сейчас к венцу пойдем!».

Как приказала мать из могилки, надела Улита-княжна кожаный чехол на свое тело белое, выпачкала лицо сажей, завязала в узелок свои платья — что как месяц сияет, что как солнце горит — и посадила по углам своей горницы говорящих куколок. Вдруг стучит отец в дверь: «Торопись дочка; уж карету подали». «Башмаки надеваю, батюшка!» А куколки в углах закуковали: «Куку, князь Никита! Куку, дочь Улита! Вот отец идет, дочь замуж берет… Земля, расступися; княжна, провалися!» Расступилась земля, стала Улита-княжна под землю опускаться… Опять стучит отец в дверь: «Что ж ты, дочка, мешкаешь? Выходи, а то дверь выломаю!» «Шубу, батюшка, надеваю!» А куколки в углах кукуют: «Куку, князь Никита! Куку, дочь Улита! Вот отец идет, дочь замуж берет… Земля, расступися; княжна, провалися!» Княжна опустилась, и земля за ней закрылась… Стучал-стучал в дверь князь Никита — дочь не откликается; выломал двери, смотрит: нет дочери нигде, только куколки сидят в углах да кукуют: «Куку, князь Никита! Куку, дочь Улита! Вот отец пришел, своей дочки не нашел… Земля расступилась, княжна провалилась!..» Схватил князь свой острый меч и отрубил головы куколкам…

А княжна идет себе под землей да идет. Долго ли, коротко ли — вышла она опять на белый свет в чужой стороне, а дальнем царстве, посреди дремучего леса. Только успела княжна кругом оглянуться, ясным солнышком полюбоваться, вдруг слышит: лают собаки, скачут охотники, в рога трубят, собак на след нагоняют. Испугалась княжна Улита, влезла на ближнее дерево и затаилась. Собаки набежали; скачут на дерево, лают, так кругом дерева и вьются. В то время охотился там королевич; подскакал он к дереву, вокруг которого собаки остановились, поглядел вверх и диву дался: вот чудо — ни зверь, ни человек. «Что ты такое?» — спрашивает. «Я — девушка, твоих, королевич, собак испугалась». — «Ну, слезай вниз; я тебя с собой возьму, отцу с матерью покажу».

Король с королевой поглядели на Улиту-княжну в кожаном чехле и приказали держать ее на кухне, чтоб она лоханки выносила да золу из печи выгребала. «Была, — говорят, — тебе, сынок, охота, такую чушку во дворец приводить! Вся черная, грязная, в шерсти — точно чудище лесное». Стала жить княжна на кухне, черную работу править и всякое поруганье от дворни терпеть. Прозвали ее слуги Кожаным Чехлом и всячески над ней ругались.

Раз — случилось дело в праздник, в воскресенье — собрался королевич утром к обедне ехать. Хвать-похвать, а сапог ему не подали. Рассердился он, сошел в кухню и стал браниться:

«Что это за непорядки: народу полон дворец, а мне сапог не подано!» Откуда ни возьмись, подскочила к нему чумичка, которую Кожаным Чехлом прозвали, и подает сапоги: «Извольте, господин королевич!» А он ей: «Чего ты, — говорит, — чумичка грязная, не в свое дело суешься, за мои сапоги берешься!» И кинул в нее сапогом.

Только уехал королевич в церковь — Кожаный Чехол побежала в курятник, надела там на себя свое платье, что блестит-переливается, словно ясный месяц, и пошла в церковь тоже. Диву дался королевич, увидавши неописанную красоту, княжну Улиту в наряде, и посылает министра, чтоб узнал: откуда такая красавица явилась. Побежал министр, спрашивает. А она ему: «Скажите, — говорит, — что я из города Сапогова!» Да с тем словом, пробралась чре толпу к выходу, прибежала назад в курятник, влезла опять в свой кожаный чехол, лицо и руки сажей вымазала и сидит в кухне, около печки, в золе копается.

Воротился назад королевич. «Ах, батюшка с матушкой, — говорит, — какую я дивную красавицу в церкви видел — наверное, королевна: так хорошо одета… Благословите поехать ее разыскать. Она из города Сапогова». «Ну что ж, поезжай, дитятко!..» Уж королевич ездил-ездил по всем соседним губерниям — нет города Сапогова… Так ни с чем и воротился в великой тоске и печали.

В недолгом времени опять случилось ему в церковь собраться. Умылся он, оделся, хочет волосы причесать — ан гребня и нет. Сошел он в кухню: «Что, — кричит, — за беспорядки! Людей полон дворец, а гребня мне подать некому!» «Извольте гребень, ваша королевская милость!» — говорит ему чумичка, Кожаный Чехол. Он рассердился, хлопнул ее тем гребнем по лицу: «Ах ты, — говорит, — свинья грязная! Не возьму я твоего гребня». И уехал в церковь.

Только уехал королевич, а чумичка, Кожаный Чехол, побежала в курятник, умылась, прибралась, оделась в другое свое платье, что словно солнце горит, и пошла тоже в церковь. Пуще прежнего удивился королевич, увидавши ее; не стерпел, подошел к ней сам и спрашивает: «Откуда ты, красавица, чьих отца с матерью дочь?» «Я из города Гребешкова. А зовут меня княжной Улитой». «Полюбилась ты мне, красная девица, княжна Улита, — говорит королевич. — Хочешь, возьми от меня на память вот это колечко?» Княжна взяла кольцо, надела на палец и, улучивши минутку, ушла из церкви, так что королевич и не видал.

Воротился королевич домой в большом горе, потому что опять упустил из глаз красавицу. Целую неделю потом он ее искал — так и не нашел города Гребешкова.

Через сколько-то времени, в праздник, король с королевой к знакомым в гости ушли, а королевич на охоту уехал. Повар хозяев не ждал домой рано, не готовил обеда и от безделья напился пьян.

Вдруг ворочается домой молодой королевич и кричит сверху в кухню: «Эй, приготовьте мне поесть чего-нибудь!» А кто готовить станет? За поваром вслед все слуги перепились… Взялась чумичка Кожаный Чехол сготовить: набрала яиц в курятнике, состряпала королевичу яичницу, да как подавать на стол, опустила в нее золотое колечко.

Стал королевич яичницу кушать — глядь: на сковороде то самое кольцо, которое он в церкви неведомой красавице дал… Удивился он, кинулся в кухню и вскричал громким голосом: «Кто мне яичницу готовил? Подавайте мне его сюда!» «Чумичка, Кожаный Чехол, готовила!» «Где она? Приведите ее!» — приказывает королевич. А тут как раз и король с королевой, из гостей вернувшись, на шум в кухню вошли. Рассказал им сын, в чем дело, и стали они все искать чумичку, Кожаный Чехол. Искали-искали, вдруг отворяется курятник и выходит из него девица неописанной красоты, в платье, что словно солнце горит. Королевич так к ней и кинулся: «Батюшка-матушка! — говорит. — Вот моя невеста ненаглядная, Улита-княжна! Благословите нас — нам на счастье, вам на утешенье!» Подошла красавица к королю с королевой близко, поклонилась им низко; собой она стала статна, личиком чиста; очи ясные, как у сокола; брови черные, как у соболя; на щечках румянец, что маков цвет…

И рассказала Улита-княжна им все про себя: как от отца ушла, в кожаном чехле жила. Король с королевой сыну не противились, благословили его с Улитой-княжной… И пошли тут у них пиры, полились меды. Ели гости до икоты, пили до перхоты, пели до надсаду, плясали до упаду.

И я на той свадьбе был: пил-гулял, пировал. Тут и меня угощали: отняли лохань у быка, налили в нее молока, потом дали калача, в ту ж лоханку помоча. Я стал упираться — со мной стали драться. Надел было я колпак — меня стали в шею толкать. Я упирался-упирался да и вон убрался…

Мальчик-с-пальчик.

Тужили мужик с женой, что детей у них не было; наконец услышал Бог их молитву… Когда пришло время, родился у бабы мальчик крепкий, здоровый; за этим следом второй родился, не хуже старшего. А после всех еще и третьего Бог дал: всем был хорош мальчик, только ростом не вышел — не больше мизинца. Так и назвали его отец с матерью: Мальчик-с-пальчик.

Старшие братья растут, как все ребята: телом шибко, а умом потихоньку. А Мальчик-с-пальчик в рост ничего не поднимается, а умом — уж словно большой. Вот раз мужик с утра уехал в поле работать. Баба напекла к обеду блинов и охает: «Ох-ох-ох!» «Чего ты, матушка?» — спрашивает ее Мальчик-с-пальчик. «Некого послать отцу блинков снести». — «Давай я снесу». — «Куда тебе: ты еще мал». — «Ничего, матушка — я где боком, где скоком».

Дала ему мать миску с блинами; он надел свою шапочку, что отец ему из желудя сделал, и пустился: прыгает в траве, точно кузнечик, а сам песенку поет: «Идет матушкин сынок, несет батюшке блинок! Идет матушкин сынок, несет батюшке блинок!..» Вдруг пошел дождь, да такой-то спорый. Мальчик-с-пальчик испугался: забьет его, маленького, каплями. На счастье, по пути гриб-мухомор ему попался; ну, ничего — он под ним дождик и переждал.

Долго ли, коротко ли дошел Мальчик-с-пальчик до поля, где отец пахал. Поле паханное, как по нему карабкаться? Давай он вопить-кричать: «Батюшка! Перенеси меня через высокие горы!» Отец дивится: «Что такое? Глас слышу, а человека не вижу». «Это я, твой младший сынок; меня мать с блинами к тебе послала». Отыскал его отец между бороздами, взял блины и стал обедать. «Ну, времени терять нечего, — говорит отцу Мальчик-с-пальчик, — ты пообедай, батюшка, да отдохни, а я за тебя бороновать стану». «Куда тебе бороновать, сынок: ты еще мал, а лошадью, поди, править надо». «Ничего, посади меня лошади в ухо, я справлюсь». Отец поднял его, пощадил лошади в ухо, и стал Мальчик-с-пальчик работать. Когда нужно, «но!» кричит; где требуется, «тпру!» скажет — лошадь и понимает.

Ехал мимо богатый барин в коляске. Остановился барин и дивится: что такое? Лошадь боронует, кто-то ей приказывает, а кто — не видать. «Экое, братец, у тебя диво, — говорит барин мужику. — Кто это за тебя работает?» — «Сынок мой, он у лошади в ухе сидит». «Вот так работник, — говорит барин. — Не продашь ли его мне?» «Нет, барин, он мне самому надобен: хоть мал, да удал; на ногу скор, на посылки легок». А Мальчик-с-пальчик успел уж из уха у лошади вылезти; по гриве на землю спустился и дергает отца за сапог. «Чего тебе, сынок?» — «Не спорь, батюшка, продавай меня барину за сто рублей; я не пропаду, опять к тебе приду». «Ладно, — говорит мужик барину, — пожалуй, продам сынка за сто рублей». «Получай деньги».

Взял барин Мальчика-с-пальчик, посадил в карман и уехал. Едет-едет, вдруг запросился мальчик из кармана. «Пустите, барин, на землю». — «Зачем?» — «Нужно». — «Ну, не стоит слезать». — «Нет, так нельзя: я не невежа какой-нибудь…» Нечего делать, спустил его барин на землю, а он пошнырял-пошнырял по траве, заприметил кротовую нору да и залез в нее, затаился. Дело-то было уж вечером, темно. Искал его барин, искал — всю траву кругом перешарил — так и не нашел: поехал домой с пустыми руками.

Сидит Мальчик-с-пальчик один; кругом темно — жутко ему. Вдруг зашумело что-то сзади его в норе; слышно, как земля со стенок обсыпается — лезет к выходу чудище, черное, страшное, с медведя ростом… Как выскочит Мальчик-с-пальчик из норы, чуть жив со страху — известно: для него крот страшнее, чем медведь для большого человека…

Выскочил он на дорогу, а мимо идут воры да промеж собой сговариваются: как им богатого мельника обворовать. Мальчик-с-пальчик думает:

«Хоть с ворами пойти, только бы одному в поле не ночевать!» И крикнул им: «Здравствуйте, добрые молодцы, берите и меня к себе в товарищи». Воры разглядели его: «Куда тебе, — говорят: — ты маленький!» А он им: «Пригожусь и я: в подворотню пролезу, дверь отопру». «Ну, ладно, пойдем!».

Пришли они вчетвером к Мельникову двору. Мальчик-с-пальчик в подворотню пролез, ворота отомкнул; воры их отворили и вошли во двор. «Ну, — говорят, — ты, Мальчик-с-пальчик, теперь полезай в чулан через дыру, что для кошки под дверью прорублена, отворяй оконце да нам сюда через него добро подавай». «Ладно». Залез Мальчик-с-пальчик в чулан и давай кричать во всю глотку: «Что вам вперед подавать, шубу или кафтан?» «Не шуми, — говорят ему воры, — тащи что под руку попадется». А он еще громче: «Нет, — кричит, — и в воровстве без порядка нельзя…».

От того крика проснулся мельник, зажег фонарь и вышел посмотреть. Воры — бежать, а Мальчик-с-пальчик попался. Ухватил его мельник за вихор: «Ах ты, мразь этакая, — говорит, — от земли не видать, а уж за воровство берешься! Ну, постой: я с тобой утром разделаюсь!» Сейчас вытащил у лошади из хвоста — волос, привязал Мальчика этим волосом за ногу к столбу на дворе, а сам пошел ночь досыпать.

Перед зарей утренней выходили со двора в поле коровы. Одна корова, шедши мимо Мальчика, понюхала его, лизнула да ненароком и проглотила… Душно ему сидеть у коровы в животе. А как наелась корова в поле травы — так и тесно стало Мальчику; повернуться негде, жара нестерпимая. А как вернулась корова домой, да стала тянуть пойло, что ей хозяйка приготовила, — тут уж Мальчик-с-пальчик не стерпел — давай вопить-кричать: «Будет, не надо больше пойла! Сейчас захлебнусь!» Хозяйка, услыхавши, что корова говорит, испугалась: «Не к добру это, хозяин! Корова-то говорит человечьим голосом». Хозяин послушал и тоже испугался: «И то, не к худу ли. Надо корову зарезать!» Зарезали корову, освежевали, а всю требуху за деревню в овраг выкинули, вместе с Мальчиком.

Ночью бежал оврагом голодный волк; увидал требуху и проглотил ее целиком, вместе с Мальчиком. Плохо пришлось Мальчику у волка в животе — только и волку не лучше: стал волк к стаду подбираться, чтоб овечку стащить, а Мальчик как завопит: «Берегись, народ: волк идет! Берегись народ: волк идет!» «Молчи, глупый живот!» — говорит волк. «Не замолчу: я баранины не хочу». — «Ну, молчи, сделай милость! Я тебе теленочка поймаю». — «Не замолчу: я и телятины не хочу!» «Чего ж ты, живот, хочешь?» — спрашивает волк. «Хочу колбасы!» Волк и лапами развел: «Где я тебе колбасы возьму?..» А Мальчик из живота ему отзывается: «Беги, — говорит, — в такое-то село!..» И рассказал волку, как пройти в то село, где его отец с матерью жили. «В крайнем, — говорит, — дворе пролезь в подворотню: там щель такая есть; заберись в чулан: там колбасы много к празднику наготовлено».

По сказанному, как по писанному, пробрался волк к отцу Мальчика в чулан и давай колбасу уплетать. Ел-ел. «Ну что, живот, довольно что ли?» — «Нет, мало ещё: ешь дочиста». Как наелся волк так, что его, словно пузырь, раздуло, — давай Мальчик-с-пальчик у него в животе бунтовать — вопить-кричать. «Ох, молчи, сделай милость, не бунтуй!» — просит его волк. «Не хочу молчать, хочу бунтовать…».

На тот шум-крик выскочили из избы отец и мать: отец — с топором, мать — с кочергой. Волк было наутек кинулся, да и застрял в подворотне — не может живот в щель протиснуть. Давай отец с матерью серого потчевать. Только было отец размахнулся, чтоб пополам волка разрубить, вдруг слышит: «Тише, батюшка, тише, матушка! Меня, вашего сыночка, не убейте». «Где ты, дитятко?» — «У волка в животе сижу». Вытащил отец волка за хвост из подворотни, убил его; а потом взрезала мать волку живот и вынула оттуда своего сыночка, невредимого.

Стал после этого Мальчик-с-пальчик жить в отцовском доме. Братья его уж порядочно подросли, а он так маленьким и остался; зато уж куда умен-догадлив стал. Раз пошли они с братьями по грибы в лес — около села начинался большой-пребольшой дремучий бор, без конца-краю. Братья идут себе лесом, только смотрят, как бы грибов побольше набрать; а Мальчик-с-пальчик идет и грибы сбирает, и дорогу примечает — позади себя все белые камушки кидает; он их с собою целый кармашек набрал, как из дому уходил. Бродили-бродили по лесу ребятки, устали, прилегли на траву отдохнуть да и заснули. Долго ли, коротко ли — известно, крепок ребячий сон — проснулись, а кругом тьма непроглядная, уж ночь наступила. Старшие братья до смерти испугались, боятся, что ночью совсем в лесу заплутаются, а Мальчик-с-пальчик — ничего. «Подождите, — говорит, — братцы: вот скоро месяц взойдет, мы живо домой дойдем». И вправду, как взошел месяц — камушки-то беленькие, которые Мальчик-с-пальчик кидал по дороге, они и видны… От камушка к камушку — и добрались ребятки домой еще не очень поздно.

Не раз так-то ходили братья в лес и благополучно ворочались. Только случилось им как-то в лесу запоздниться: ночь наступила, уж поздно, дождь пошел — не видно дороги; что хочешь, то и делай. Пошли они наугад. Шли-шли, истомились, изголодались… «Так, братцы, мы совсем заблудимся, — говорит Мальчик-с-пальчик. — Дай-ка я влезу на дерево, погляжу: не видать ли где огня». Сказано — сделано: влез он на высокую-высокую сосну, на самую верхушку и кричит оттуда: «Огонек вдали виден! Идите, братцы, кругом сосны да откликайтесь мне. А когда я крикну: „стой!“ — остановитесь. В ту сторону, значит, от сосны и пойдем, когда я слезу». Ишь-ты, хитрый какой Мальчик был: понял, что не знать, куда ему на огонь идти, будет, когда с сосны слезет!

Вот и пошли ребятки в ту сторону, где огонь был виден. Шли-шли: видят, среди поляны изба стоит, и в окне огонек светится. Они постучались: «Стук-стук!» «Кто тут?» — «Мы, трое мальчиков, в лесу заблудились. Пустите переночевать». — «Входите». Отворили мальчики дверь да так и присели со страха: сидит в избе за столом Баба-Яга, костяная нога, страшная-страшная, сидит и свои железные зубы на камне точит, а из-за нее три дочки, ягишны-девочки, выглядывают. «Хорошо, — говорит Яга, — что пришли; переночуйте, погостите у меня, мальчики…».

Сейчас собрала Яга на стол, накормила ребят пирогами досыта и уложила спать всех на одну постель, вместе с своими дочками. Старшие братья, как легли, так сейчас и заснули, а Мальчик-с-пальчик не спит. Когда уводила их Баба-Яга спать, он заприметил, что она печку жарко растопила и положила в нее калить острую косу. «Не хочет ли Баба-Яга нас той косой зарезать и потом в печке зажарить да съесть, — думает Мальчик-с-пальчик. — Как нам теперь от смерти спастись?».

Вдруг слышит он, что подошла Баба-Яга к двери и спрашивает: «Что, ребятки, заснули?» «Нет, — отвечает Мальчик-с-пальчик, — мы еще не спим…» Немного погодя опять Яга спрашивает: «Что, спите, ребятки?» «Нет, не спим», — отвечает Мальчик-с-пальчик. «Ну, — говорит Баба-Яга, — спите — не спите, все равно: я сейчас вас резать буду, не то печка остынет…» Что делать? Завертелся Мальчик-с-пальчик в постели и нащупал, что у дочек Бабы-Яги на головах золотые венчики надеты. «Постой, — думает, — сниму-ка я с ягишен венчики да надену на себя и на братьев; может, не ошибется ли Яга-Баба…» Только успел переменить, лезет Баба-Яга, и у нее в руке каленая коса так и светится. Пошарила Яга по постели. «Ишь, — говорит, — как они во сне с места на место перевалились: чуть и своих дочек не убила». Чик! — и отрезала головы, на которых венчиков не было, — как раз своих дочек-то и зарезала…

Только вышла Баба-Яга зачем-то на минуту — давай Мальчик-с-пальчик братьев толкать-будить: «Вставайте, братцы! Беда! Узнает сейчас Яга, что своих дочек зарезала, не миновать нам лютой смерти». Растолкал братьев, вскочили они поскорей вылезли в окно и пустились бежать куда глаза глядят по дремучему бору.

Бегут-бегут, вдруг застонала земля, завыл ветер, деревья к земле приклонилися — это Баба-Яга выскочила в погоню… Как увидала она, что своих дочек по ошибке зарезала, — от злости даже зубами железными заскрипела. Надела сапоги-скороходы, что сверх воды ходят, и кинулась в лес очертя голову, чтобы мальчиков поймать. А куда бежать?.. Широк-велик дремучий бор… Уж она бегала-бегала, искала-искала, изморилась и перед утром легла отдохнуть под дубом. А в том дубе, в дупле, спрятался Мальчик-с-пальчик с братьями; сидят, притаились.

Только заснула Баба-Яга, Мальчик-с-пальчик вылез из дупла, подкрался к ней да и снял с нее сапоги-скороходы, что поверх воды ходят. Снял и говорит братьям: «Ну, братцы, теперь нам Бабы-Яги бояться нечего, не догнать ей нас». Подхватил он братьев, шагнул в сапогах-скороходах раз, шагнул другой — и вышли они из лесу на поле, прямо к своей деревне.

— Прощайте, братцы, — говорит Мальчик-с-пальчик, — идите домой да скажите отцу с матерью, что я пошел к царю; буду у него гонцом служить. Когда заработаю денег много — вернусь домой.

И пошел Мальчик-с-пальчик к царю, нанялся у него на службу в быстрые гонцы — с сапогами скороходами это ремесло не мудреное, — заработал денег много и принес их отцу с матерью полностью.

Марко Богатый.

Был купец именитый — Марко. Прозвали его Марком Богатым, потому что владел он несметным богатством. Горд был купец Марко, завистлив, любил почести и похвалы своему имени. И оттого не жалел он своего богатства на такие дела, через которые расходилась бы по миру об нем слава: строил дорогие церкви, при них колокольни высокие с красным звоном… А нищих-убогих терпеть не мог, травил их на своем дворе собаками.

Собрал себе Марко несметные богатства, дом его был, что полная чаша; гостей, прихлебателей — полон дом, все Марка хвалят, все величают, а все-таки нет Марку полного счастья: нет у него детей, некому передать свое богатство и хваленое имя.

Наконец услышал Господь просьбу жены Богатого Марка и послал ей дитя. Когда наступило время дитяти на белый свет родиться, вечером зашел во двор к Марку старый старичок, нищий странник; просит укрыть его от темной ночи. Рассердился Богатый Марко, затопал ногами, закричал: «В этакое время еще меня беспокоить! Спустить на этого нищего проходимца злых собак, пусть его на части разорвут!» А жена от тяжких болей мечется и молит его: «Ох, не делай худого этому страннику; пусти его ночевать хоть в пустую баню. Может, по его молитвам, разрешит Господь мои муки»., Смилостивился Марко, жалея жену: пустил старика ночевать в пустую баню.

Ночью мучается тяжко родильница. И стала наконец она молить мужа: «Сходи к старичку в баню, попроси, чтоб за меня помолился». Марко пошел. Смотрит: в окне бани несказанный свет сияет; сидит в том свете нищий старичок, а перед ним стоит неведомый юноша и ему докладывает: «Сейчас два младенца на свет родились: у бедного Кондрата в такой-то деревне — двенадцатый сын и у Богатого Марка — дочь единственная. Какой судьбой их наделишь, какие имена им наречешь?» Отвечает старичок-нищий: «Кондратову сыну да будет имя — Василий и владеть ему всем именьем Марка Богатого, а дочь Марка пусть зовется Анастасией, и быть ей за тем Васильем замужем». И с тем потух огонь в бане; и старичок и юноша скрылись. Вернулся Богатый Марко в опочивальню своей жены. А у той, и вправду, без него дочка родилась. И подумал тут Марко: «Не сбылось бы и все, что тот старик сказал. Надо съездить, узнать: не родился ли у бедного Кондрата мальчик нынче ночью». Велел Марко запрячь карету и поехал в ту деревню, где бедный Кондрат жил.

Приехал он туда, вошел в избу бедного Кондрата и узнал, что, вправду, родился у него в ту ночь мальчик и что, по молитве, дали тому мальчику имя Василий. «Не крестили еще ребеночка?» — спрашивает Марко. «Нет еще, — отвечает отец, — никто к нам по нашей бедности в кумовья не идет». «Ну, ладно, я кумом буду», — сказал Марко и приказал наготовить на его счет богатый крестильный стол.

После крестин говорит Марко бедному Кондрату: «Слушай, кум: хочу я тебе в твоей бедности помочь. Отдай ты мне моего крестничка на воспитание: вам и самим есть нечего». «Что ты, кум; даст Бог детушек, даст и на детушек». — «Даст ли, нет ли — во всем Его воля; вон у вас уж одиннадцать ребят и все голодают. А я бы крестника воспитал, на ноги поставил и вам тысячу рублей дал бы на поправку». Бедный Кондрат подумал-подумал и согласился, отдал сынка Марку Богатому на воспитание. Марко укутал ребеночка шубами, завернул одеялами, уложил в карету — чего и лучше нельзя. А как заехал в бор, в самую лесную глушь, — схватил своего крестника за ноги и выкинул в овраг, в самый глубокий снег — дело-то зимой было. «Вот тебе! — говорит. — Там и женись на моей дочери и владей моим именьем!».

Ехали через день тем же путем купцы, везли Марку Богатому десять тысяч долгу. Смотрят: около дороги из оврага пар валит. Приказчик сошел в овраг и докладывает хозяевам: «Дивное дело! Там внизу около родничка проталинка; на проталинке трава зеленеет и цветы цветут, а в цветах лежит мальчишечка, забавляется, улыбается…» «Это Бог нам благодать посылает», — сказали купцы, взяли ребеночка, привезли его к Марку и рассказали, как его нашли. Говорит им Марко Богатый: «Отдайте, господа купцы, мне вашего найденыша на воспитание; я его на ноги поставлю, в люди выведу и богатством награжу!» Купцы, было, воспротивились, но когда Марко сказал: «Отдадите, весь долг вам прощаю», — они согласились, отдали ребеночка Богатому Марку на воспитание, а сами уехали… «Погоди, — думает Марко, — раз не удалось, в другой удастся!» Дождался он, когда реки вскрылись и разлились; заколотил младенца в бочонок и пустил полою водой… «Теперь, — говорит, — уж не спасешься!».

Далеко от того места, вниз по реке, была мельница. Утром вышел мельник плотину посмотреть, глядь, а к ней бочонок прибило. Разбил он бочонок — там мальчик еще живой. У мельника детей не было; вот он и взял ребеночка себе, и стал растить и воспитывать как родного сына. А назвал приемыша — Василием.

Прошло целых восемнадцать лет. Раз ехал Богатый Марко куда-то по своим делам долги собирать, заблудился ночью и пристал ночевать у этого самого мельника. Услуживать ему взялся Василий. Смотрит Марко Богатый на парня — не насмотрится: и ловкий, и ласковый, и собой красавец писаный: очи ясные, что у сокола; брови черные, как у соболя; станом тонкий, в плечах широкий; взглядом окинет, что солнцем осветит; слово скажет, как рублем подарит. «Эх, хозяин, — говорит Марко, — славного сынка ты себе выростил». Отвечает Марку старый мельник: «Кабы сын родной, а то приемыш». И рассказал, когда и как Василия он нашел. Нахмурился Богатый Марко, словно туча черная насупился, а потом говорит: «Нечего такому молодцу у тебя, старик, делать. Отдай мне его — я его к торговому делу определю, в купцы выведу, казной награжу. Я — Марко Богатый». Как узнал мельник, что его гость — сам Богатый Марко, и спорить не стал. «Бери, — говорит, — Василия. Коли на то твоя воля, ты ему благодетелем будешь».

Тут же дал Марко мельнику десять тысяч на разживу, будто за то, что он Василия воспитал, и послал Василия немедля к себе домой с письмом, а в том письме было написано: «Отправь, жена, не медля сего посланного на чугунный завод и накажи, чтобы рабочие кинули его там в горячий чугун. Этот малый — мне сам лютый злодей».

Поехал Василий в тот город, где жил Марко Богатый. Едет он путем-дорогою, и попадается ему навстречу старый старичок: «Куда, Василий, едешь?» «От Марка Богатого к его жене с письмом». — «Покажи-ка письмо!» Василий вынул письмо, отдал его старичку; тот повернул его в руках, дунул на него и говорит: «Ничего, вези: теперь это письмо тебе не повредит».

Прибывши в дом Марка Богатого, Василий отдал письмо его жене. Прочла она и задумалась; в письме написано: «По получении этого письма, не дожидаясь моего приезда, обвенчай этого посланного с нашей дочерью Анастасией, потому что на то воля Божья. Приказание мое исполни в точности. Не исполнишь — строго с тебя взыщу». Позвала хозяйка старших приказчиков, прочла им письмо. «Чья подпись?» — спрашивает. Они поглядели: «Подпись, — говорят, — непреложно, хозяина, и печать его дорожная к письму приложена». Дочка, увидавши Василия, слова против отцовского приказа не молвила — полюбился ей молодец сразу больше солнца красного. У богатых людей, известно: не пиво варить, не вино курить — честным пирком да за свадебку, и обвенчали безродного Василия с красавицей Анастасией, дочерью именитого купца Марка Богатого… Стали молодые жить в любви и согласии.

Прошло времени — не много, не мало — ровно столько, сколько Богатому Марку по его делам было надобно. Вдруг подъезжает Марко к своему дому. Жена его на крыльце встретила с дочерью и с зятем. Так и остолбенел Богатый Марко, узнавши, что его дочь за Василия замуж выдана. Побелел даже весь, затрясся, и только что вошел в свою опочивальню, накинулся на жену: «Как ты смела моего приказа ослушаться?!» «Что ты, Марко? — говорит ему жена. — Я твой приказ в точности выполнила». И подала ему его письмо. Марко прочел письмо, поглядел на подпись и печать, и ничего не сказал, только зубами заскрипел.

На другой же день говорит Марко зятю: «Ну, зятек любезный, будет тебе с молодой женой миловаться; пора и за дело приниматься! Вот тебе письмо к моему старому приятелю Колдуну-Людоеду. Снеси ты ему письмо, пусть он напишет, сколько у меня теперь богатства — самому мне не счесть». Горько заплакала Анастасья прекрасная, узнавши, куда отец ее мужа посылает, и дала мужу самокатный клубочек. «Ступай, богоданный муж, — говорит, — за клубочком, куда он покатится. Кто на дороге об чем тебя просить будет — не отказывай. А дойдешь до жилья Колдуна-Людоеда — прежде всего его жену повидай да с ней посоветуйся: она моя подруга».

Клубочек вперед катится, а Василий идет за ним да идет. Долго ли, коротко ли — пришел он к реке, а через реку паромщик, старый старик, людей перевозит. «Куда, молодец, путь держишь?» — спрашивает его перевозчик. «К Колдуну-Людоеду с письмом от Марка Богатого». «Ах, добрый человек, — говорит перевозчик, — спроси ты у Колдуна-Людоеда: долго ли мне еще людей через эту реку перевозить? Ведь уж я здесь сто лет перевозчиком». Василий обещал его просьбу исполнить и пошел дальше.

Шел-шел и видит: посреди голого поля — бугор; на том бугре — колышек, а на колышке стоит одной ногой мужичонка и мотается куда ветер подует; всего его иссушило и ветром истрепало, как ветошку. «Куда Бог несет?» — спрашивает он у Василия. «К Колдуну-Людоеду». — «Ах, добрый человек, спроси ты у него: долго ли мне еще мотаться? Ведь уж я двести лет такую муку терплю». Обещал и этому Василий и пошел дальше.

Приходит он в некоторое царство, а в том царстве печаль великая: все реки, пруды, колодцы пересохли; нет воды ни капли; терпит народ тяжкую беду: за ведро воды сто рублей платят…

Встречает Василия на дороге тамошний царь и спрашивает: «Куда, молодец, идешь?» «К Колдуну-Людоеду». — «Ах, добрый человек, спроси ты его: как бы нашему горю помочь. Выручи нас из беды». «Хорошо, спрошу», — отвечал Василий.

Клубочек, знай, все катится — через горы высокие, через долы глубокие, через леса дремучие, через болота зыбучие. Катился-катился и довел Василия до того места, где Колдун-Людоед проживал. В то время, на счастье, Колдуна дома не случилось; встретила Василия его жена.

«Что ты за человек, — спрашивает, — и зачем, бедняга, зашел в такое проклятое место?» Василий ей все рассказал: и кто он, и зачем его тесть послал к Колдуну-Людоеду, и что ему по дороге встретилось. И сказала ему тут Людоедова жена. «Жаль мне тебя, Василий, моей дорогой подруги муж. Прислал тебя Марко к моему мужу не за делом, а на съедение… Ну да ладно, не печалься: я тебя выручу, только слушай хорошенько…».

Вдруг, заревел ветер, задрожала земля — Колдун-Людоед к дому приближается. Жена Людоеда перекинула с руки на руку иголочку, воткнула ее Василию в ворот — и обернулся он булавочной головкой. Только что успела Людоедова жена эту булавку себе в косынку воткнуть — влетел Колдун-Людоед: «Фу-фу-фу! — говорит. — Что это здесь русским духом пахнет?» «Это ты по Руси шатался, русского духа набрался, — отвечает ему жена, — а здесь его и слухом не слыхать». «Устал я что-то, — говорит Людоед, — прилягу-ка отдохнуть». Жена его успокоила, его голову себе на колет положила, стала ему волосы гребнем расчесывать, а сама говорит: «Какие мне сны сегодня ночью виделись! Будто надобно мне сосчитать богатство Марка Богатого. Уж я считала-считала — не могу никак сосчитать; с тем и проснулась». «Это сон правильный, — говорит Колдун-Людоед, — Марково богатство, что звезда на небе; нет ему счета». «А потом будто пришла я к реке и спрашивает меня перевозчик: долго ли ему еще перевозить; уж он сто лет перевозит». «А до той поры ему быть перевозчиком, пока не посадит он на паром первого, кто к нему придет, и не оттолкнет парома от берега; тогда тот будет вечно перевозить, а он себе покой найдет», — отвечал Колдун-Людоед. «Еще снилось мне, будто стоит на бугорке, одной ногой на колышке, мужичонка, все по ветру треплется и меня спрашивает: долго ли еще ему так трепаться?» — «Пока не ударит его кто-нибудь кулаком наотмашь по уху. Тогда он рассыплется золотом и драгоценными камнями». «А под самое уж утро привиделось мне неведомое царство, в котором вся вода иссохла», — опять говорит Людоедова жена. «Только бы догадался кто-нибудь раскопать да вычистить старый колодец, что наверху горы, против царского дворца, — сейчас вода во всех реках, прудах и ключах выступит и потечет по-старому, — говорит Людоед. — А теперь ты меня больше не спрашивай: я спать хочу». И заснул.

Как заснул он крепким непробудным сном — вынула жена из косынки булавку, перекинула ее с руки на руку и, когда стал перед ней Василий опять человеком, сказала ему: «Слышал ты, что Колдун-Людоед говорил? Иди теперь домой, все по сказанному делай. Только смотри: перевозчику тогда посоветуй, когда он тебя на другой берег перевезет!».

Пришел Василий в то царство, где воды не было, и говорит царю: «Пожалуйте мне, ваше царское величество, сорок человек копачей-рабочих». Царь приказал, Василий колодец раскопал — и пошла вода по всему царству: девать некуда. «Чем мне тебя, добрый молодец, наградить?» — спрашивает царь. «В прочем ваша царская воля, а мне надобно тысячу подвод троечных». — «Хорошо!» Сейчас приказал царь запрячь тысячу самых лучших в его царстве троек лошадей в тысячу самых больших возов и погнать их куда Василий прикажет. А сверху того наградил Василия генеральским чином и в князья его произвел.

На колышке стоит мужичонка по-прежнему и, куда ветер дунет, туда и треплется. Василий подошел к нему, ударил его кулаком по уху — и рассыпался мужичонка заветным кладом, несметными богатствами: насилу сотую часть того золота на тысячу телег уложили.

Приехал Василий с обозом к стародревнему перевозчику. «Ну, что Колдун-Людоед обо мне посоветовал?» — спрашивает Василия перевозчик. «А вот сперва переправь на ту сторону мой обоз и меня, тогда и скажу». Переправил перевозчик обоз с золотом на ту сторону, перевез и Василия — тогда сказал ему Василий: «Первого, кто к тебе придет для перевоза, посади на паром, оттолкни паром от берега и ступай куда хочешь. Тот за тебя вечным перевозчиком станет».

Несказанно удивился именитый купец Марко Богатый, увидавши, что зять вернулся назад в генеральском чине, в княжеском звании и с великим богатством. «Откуда столько»? Василий рассказал ему про то, как князем стал и откуда богатство полупил. Взяла зависть Богатого Марка, захотелось и ему княжество получить и несметный клад к своему богатству прибавить; сел он в повозку и поехал по той дороге, по которой Василий шел.

Приехал Богатый Марко к перевозу — да на том перевозе и остался… Все возит да возит людей через реку и во век не догадается, что ему нужно сделать.

А Василий получил все Марково богатство, женат на его дочери, как ему при рождении назначено было, и живет-поживает, добра наживает да бедным помогает.

Черт и горшечник.

Стала раз над горшечником незадача: сколько ни налепит горшков — глядь: станут сохнуть да все и развалятся; а то еще хуже: начнет уж и обжигать горшки — ан они в печи все потрескались.

Глина такая неладная попалась или еще какая причина — неизвестно; только бился-бился горшечник, плюнул и говорит: «Вот незадача проклятая, хоть бы черт мне помог!».

А черт — тут он и есть: «Здорово, — говорит, — добрый человек. Не помочь ли тебе?» «За тем звал». — «Ну, ладно, готовь завтра к вечеру сорок возов глины да складывай в сарай: я там буду для тебя всю ночь работать. Только смотри: в сарай не ходи. Придешь — беду наживешь».

Целый день возил горшечник глину; навез к вечеру сорок возов и ушел в избу. Вдруг в самую полночь поднялся в сарае шум, стук, визг, хрхот. Не вытерпел горшечник: «Дай, посмотрю, что там такое». Подкрался к сараю, заглянул в щелку: там чертей видимо-невидимо, и больших и маленьких, и гладких и мохнатых — сидят все на корточках да горшки лепят. Только один хромой черт не работает, кругом ходит, по сторонам поглядывает; заприметил он горшечника, схватил ком глины да как пустит — и попал ему прямо в глаз. Окривел горшечник, кинулся бежать опрометью назад в избу, а в сарае-то гам, визг, хохот пуще прежнего.

Наутро заглянул горшечник одним глазом в сарай: полон сарай горшков — сорок тысяч горшков в одну ночь налеплено. А черт ему говорит: «Навози сорок возов дров завтра к вечеру; я горшки обжигать буду. Только берегись к печи подходить. Придешь — беду наживешь».

В два дня навозил мужик сорок возов, дров; как пришел вечер, убрался он от греха в избу и залег спать… Лежал-лежал, только не спится ему. «Дай, — думает, — погляжу, как черти горшки обжигают». Вышел, подобрался к печи; глядит: все-то горшки в черепки побиты и черепки в кучу свалены, а кругом чертей видимоневидимо всяких — один другого гаже; пляшут, свищут, визжат, черепки дровами закидывают. Только один хромой черт в сторонке стоит да поглядывает; заприметил он издали горшечника, ухватил полено да как пустит — и перебил горшечнику правую руку: стал мужик однорукий.

На третью ночь созвал нечистый чертенят, раскрасили они горшки разными цветами и все до последнего на один воз уложили; за то горшечник без ноги остался — перебил ему хромой черт правую ногу, когда он пошел было поглядеть, как черти горшки расписывают.

Прошло времени немало, пока мужик собрался с силой на базар горшки повезти. Забрался он — хромой, кривой, однорукий — на воз и поехал на торг; а нечистый приказал своим чертенятам бегать по всем улицам, по всем домам да народ скликать, чтобы шли все горшки покупать. Повалил народ на базар; обступили кругом горшечника, живо весь товар по дорогой цене разобрали, и привез мужик домой полный мешок денег. «Ну, — говорит нечистый, — давай делиться!» Разделили они деньги пополам, черт взял свою долю, распрощался с горшечником и пропал.

Вот как наделал еще мужик горшков, наложил их на воз и повез продавать. Стоит он на базаре, стоит — никто у него горшков не покупает, все мимо обходят да еще всячески его ругают: «Знаем твои горшки, старый хрен! С виду казисты, а нальешь воды, сейчас и развалятся. Нет уж, шалишь; теперь не надуешь!».

Перестали у него люди брать горшки, совсем обеднел мужик, запил с горя и стал — хромой, кривой, однорукий — нищим пьяницей. Вот как нечистый-то помогает!

Славный князь Кузьма Скоробогатый.

Жил-проживал бедный Кузинька один в темном лесу, была у него худая избушка да петушок, да пять курочек. Пошел Кузинька раз на охоту; только что он из дому — шасть к нему Лисичка; поймала курочку, заколола, изжарила и скушала… «Где это курочка? Должно быть, не коршун ли утащил?» — думает Кузинька.

На другой день пошел он опять на охоту, а навстречу ему Лиса: «Куда, Кузинька, идешь?» «На охоту». — «Ну, прощай». Побежала к нему, поймала курочку, зажарила и скушала. Как вернулся домой Кузинька да увидел, что второй курочки уж нет: «Э-э, — думает, — уж не Лиса ли моих кур кушает?» Взял да, как уходил в третий раз на охоту, и заколотил крепко-накрепко у избы окно и дверь.

Идет он, идет; откуда ни возьмись, Лиса навстречу: «Куда идешь, Кузинька?» «На охоту, Лисынька». — «Ну, счастливого пути». И побежала прямо к Кузиньке. Обежала кругом избы — нельзя войти: кругом заперто. «Хитри, хитри! Я похитрей тебя буду», — и спустилась в трубу. А Кузинька тут, как тут. «Ба, вот кто ко мне незваным гостем ходит. Поди-ка, поди сюда, сударыня, уж я тебя отсюда живой не выпущу». Стала Лиса просить-молить Кузиньку: «Не губи меня, я тебя славным князем Кузьмой Скоробогатым сделаю, на царской дочери женю». Кузинька согласился простить ее, а она просит: «Заколи-ка еще курочку да зажарь на масличке пожирнее». Кузинька зажарил. Накушалась Лиса тем жирным обедом, побежала в царские заповедные луга и давай по тем заповедным лугам кататься: «Покатаюся-поваляюся, царского обеда поевши».

Бежит мимо Волк: «Где, Лиса, несытые твои глаза, так наелась?» «Разве не слышишь: у царя на обеде». — «О? А нас, волков, там не видала?» — «Завтра про вас большой обед готовится; собирай-ка с собой сорок сороков серых волков, приходите все сюда, я вас к царю сведу». Волк побежал сломя голову.

На другой день явилась к царю Лиса и ведет с собою сорок сороков серых волков. «Здравствуй, царь Огонь и царица Грозная Маланьица! Кланяется вам славный князь Кузьма Скоробогатый сороком сороков серых волков». Царь с царицей обрадовались и велели загнать волков в ограду и запереть накрепко. А Лиса кинулась к Кузиньке, велела зажарить четвертую курочку с масличком пожирнее, накушалась и катается по царским заповедным лугам.

Идет мимо Медведь: «Ишь ты, хвостомеля! Где это ты так наелась?» «У царя на пиру; волки, несытые утробы, и сейчас там еще все обедают». — «А про нас, медведей, Лисынька, там не слыхала?» — «Про вас завтра большой обед готовят. Собирай-ка сорок сороков черных медведей, да приходите завтра сюда; так уж и быть: я вас на обед сведу».

На другой день поклонилась Лиса царю с царицей от Кузьмы Скоробогатого сороком сороков черных медведей, а сама побежала к Кузиньке: «Ну-ка, Кузинька, жарь последнюю курочку с петушком на масличке пожирнее; твое дело на лад идет!» Съела Лиса курочку с петушком и бежит к царю: «Здравствуй, царь Огонь и царица Грозная Маланьица! Просит мой хозяин, славный князь Кузьма Скоробогатый у вас мерочки, чтоб серебряную казну мерять: свои-то мерки все чистым золотом у нас заняты». Подивились царь с царицей такому богатству и дали Лисе мерку.

Лица целую неделю мерки назад не несла; отобрала у Кузиньки последнюю одежу, продала ее на базаре, деньги на серебряные пятачки и гривеннички разменяла и рассовала их в мерке по щелям да за обручи. Бежит к царю: «Ох, насилу серебро перемеряли!» Царь посмотрел мерку — и правда: во всех щелях серебро позастряло. Стала Лиса сватать за Кузьму Скоробогатого царскую дочь, прекрасную царевну. Царь не отказывает: «Что ж, такой славный да богатый князь моей дочери пара; пусть приедет, покажется».

Лиса кинулась к Кузиньке: «Скорей собирайся, пойдем к царю». А ему что собираться — как есть голый на печи сидит. Пошли они. По дороге подпилила Лиса мост через реку, повалила мост и учит Кузиньку: «Ты плавай по реке, на мелком месте в песке барахтайся, пока я не = вернусь». А сама кинулась к царю: «Ох, царь Огонь и царица Грозная Маланьица, какие в вашем царстве мосты неисправные! Только встал Кузьма Скоробогатый на мост, мост подломился — все кареты и слуги потонули, насилу сам князь, чуть жив, выбрался. Посылай, царь, скорее за ним карету с твоей царской одеждой».

Привезли Кузьму в царский дворец; принял его царь с честью, усадил за стол, начал угощать. Кузьма сидит, все на свою новую одежду поглядывает — отроду такой богатой и не видывал. «Чего это он, Лисынька, все на свое платье глядит?» — спрашивает царь Лису. «Стыдно ему, государь: в такой-то одежде у нас последние рабочие ходят», — отвечает Лиса, а сама толк Кузьму под бок: не смотри на одежду! Уперся Кузьма глазами в золотой стул, глаз от такого богатства отвести не может: «Чего это он, Лисынька, все на стул глядит?» — спрашивает царь. «Чудно, стало быть, ему, государь: такие-то стулья у нас только по баням ставят», — говорит Лиса, а сама опять толк Кузьму под бок: не смотри в одно место, поглядывай в разные стороны!

Царю с царицею Кузьма понравился. У царей не пиво варить, не вино курить — веселым пирком да за свадебку, и обвенчали Кузьму с прекрасной царевной. Прожили молодые у царя неделю, две. «Ну, — говорит царь, — поедем, любезный зять, к тебе в гости». Нечего делать Кузьме: надо собираться. Запрягли лошадей в кареты, в коляски, поехали целым поездом. А Лисичка вперед поезда побежала.

Бежит она, бежит, глядь: пастухи стадо овец пасут. «Пастухи, пастухи, чье стадо пасете?» — «Царя Змиулана». — «Что вы, что вы! Говорите: славного князя Кузьмы Скоробогатого. Не то смотрите: идет царь Огонь с царицей Грозной Маланьицей против Змиулана: они и стадо пожгут и вас злой смерти предадут».

Наезжает царь с молодыми и спрашивает: «Чье стадо?» «Славного князя Кузьмы Скоробогатого». — «Эко стадо! У тебя, зятюшка, овцам и счету нет».

А Лиса уж далеко вперед забежала. Попадается навстречу стадо коров. «Пастухи, пастухи, чье стадо пасете?» — «Царя Змиулана». — «Что вы, что вы! Сзади меня едет грозный царь Огонь с царицей Грозной Маланьицей против царя Змиулана. Он и вас побьет и ваше стадо пожжет. Говорите лучше, что оно славного князя Кузьмы Скоробогатого».

И тут подивился царь на зятюшкино богатство, а Лиса дальше встретила конское стадо и так же пастухов научила. «Ну, дорогой зятюшка, — говорит царь, — богаче тебя, видно, никого и на свете, нет».

Прибежала Лиса в царство Змиуланово, прямо в белокаменные палаты. «Что скажешь, Лисынька?» — «Ах, царь Змиулан, плохо твое дело: идет на тебя страшный царь Огонь с царицей Грозной Маланьицей. Все стада твои поугнали и тебе от них не спастись, коли не спрячешься хоть на время». Царь Змиулан закручинился-запечалился: «Куда же мне деться, Лисынька?» «Беги скорей в сад, там есть дуб дуплистый; в него хоть пока схоронись».

Вот приехал поезд ко дворцу. Лиса на крыльце стоит, дорогих гостей встречает, вводит их в палаты белокаменные. Царь ходит по палатам, диву дается: такое кругом богатство несказанное. Стали пировать, пить-есть, веселиться. А как кончился пир, говорит Лиса Кузьме Скоробогатому: «Бери-ка с собой всех царских стрельцов, пойдем в зеленый сад; полно гулять, надо дело исправлять. Ведь хозяин-то, царь Змиулан, еще тут, в дупле сидит».

Повел Кузьма стрельцов в зеленый сад и приказал им в дуб стрелять. Стали они стрелять и убили Змиулана до смерти.

Славный князь Кузьма Скоробогатый в Змиулановом царстве царем стал. Лисыньку он при себе оставил и кормил ее жареными курочками до самой ее смерти.

Нищенка.

Ходит старушка убогая от села к селу, от усадьбы к усадьбе; просит у добрых людей милостыньки: «Подайте, православные! Что мне подадите, то Бог вам отдаст».

Наступили времена тяжелые: стал голод в той стороне, самим людям есть нечего — где уж нищим подавать. А убогая все под окнами бродит, милостыни просит: «Подайте, православные. Что мне подадите — Господь вам отдаст».

В тех местах была одна барыня-помещица; жестокой души была барыня, жадная — никогда бедному человеку корки не выкинет; злая — на всех людей, словно на лютых врагов, глядит. Только как и лютые звери своих детенышей любят, так и эта барыня души не чаяла в своем сыне — один он у нее и был, и хороший, ласковый был мальчик.

Раз, в то голодное время, сидела старая барыня у окошка. Смотрит: по деревне от одного окна к другому нищая старуха ходит, просит милостыню. Так и затряслась от злости барыня: «Ах ты, старая дармоедка! Другие молодые работники с голоду помирают, а она — старье негодное — последние куски у добрых людей выпрашивает, чужой век заедает. Ну, постой!» Пошла, взяла белый хлебец, насыпала в него мышиного яду — и опять села у окна.

Идет мимо старуха-нищенка, а барыня и кинула ей хлебец с ядом. «Спасибо, добрая барыня, — говорит старуха. — Что мне подашь, то тебе Господь отдаст». И пошла дальше.

А мальчик, барынин сын, в то время с деревенскими ребятами в лес ходил. Далеко зашли, бегали-бегали, притомились, проголодались к вечеру и бредут назад. На дороге заприметили ребятки бедную избушку, в которой эта самая старуха нищая жила. Молодой барин и говорит товарищам: «Зайдем в избу к нищенке, попросим напиться».

Зашли. Старуха сидит на лавке, мочит кусок черного хлеба в воде да сосет — зубов-то нету. «Дай, бабушка, напиться», — говорит ей молодой барин. Старуха захлопотала, достала воды, напоила его и спрашивает: «Где это ты, соколик, бегал?» «По лесу, бабушка, с самого утра гуляли, голодны теперь словно волки». «О, — говорит старуха, — коли так, не побрезгай моим угощением: покушай, вот, хлебец, что твоя маменька мне пожаловала».

Увидал молодой барин белый хлебец, и так ему есть захотелось, просто утерпеть не мог. «Что ж, спасибо, бабушка. А ты приходи к нам: я тебя досыта с нашего стола накормить прикажу». Взял хлебец и стал его кушать.

Только проглотил мальчик последний кусочек — вдруг замутило его, боль схватила такая, что стал он криком кричать; упал, бьется, по земле катается… Что делать?

На счастье, ехал мимо мужик в телеге: положил барина в телегу да вскачь до дому, уж чуть живого домчал. Старая барыня сейчас все узнала — ребятишки ей рассказали, давай сынка молоком отпаивать; доктор прискакал… Ну кое-как спасли мальчика, отпоили лекарствами, хоть долго после того он все хирел да хворал.

Золото — уголья.

Жил в одном селе мужичок. И работник он был хороший, и непьющий, и смирный; только не было ему ни в чем удачи. Что ни заработает, все прахом идет: или украдут у него, или сгорит; скотина не выживает. Совсем обнищал он. Нечем жену и ребятишек кормить. Только он все не унывает, работает, сколько силы есть, на Бога не жалуется. «Во всем, — говорит, — Божья воля. Значит, не стоим мы счастья. А коли захочет Господь — наградит».

Настал Светлый праздник. У других людей к разговенью и жареного, и печеного, и вареного — всего наготовлено; идут от заутрени, радуются. У бедняка в доме только черствого хлеба кусок, а он идет домой с другими и тоже веселый. Бога благодарит: «Слава Богу и за то, что в Светлый день сыты будем».

Вернулся он домой — жена его была больна, в церковь не ходила, — он с ней да с ребятишками честь честью похристосовался и только хотел свечечки огарок перед образом затеплить ради праздника, хвать — а огня-то и нету. Ни спичек, ни жару в печи нет — у бедняка какие спички, а печь уж с неделю и не топилась. Как быть? К соседям за огнем сходить — в такой день, известно, никто огня из дому вынести не позволит: говорят, что счастье с огнем отдашь. Все-таки пошел бедняк по соседям. Нигде не дали, еще посмеялись над ним.

Все село он прошел, вышел в поле, смотрит: в лесу огонь горит, точно костер разложен. «Пойду-ка туда, — думает бедняк, — может, не раздобудусь ли огоньком». Пришел, видит: и вправду, в лесу костер горит; а около костра сидят три старичка и разговляются. Всякой самой лучшей еды около них много наложено. «Христос Воскресе», — говорит им бедняк. «Воистину Воскресе». — «Не откажите, добрые люди, дайте огоньку». Стали его старички спрашивать: кто он, откуда, зачем ему огонь нужен. И так это они ласково, душевно бедняка спрашивали, что он все им тут же, у костра стоя, рассказал: про бедность свою, про незадачу и про нынешнюю беду: что нечем ему в такой день перед образом свечки затеплить. Переглянулись между собою старички. Самый старший из них и говорит ему: «Возьми, милый, эту пищу, что здесь лежит, снеси ее жене да ребяткам твоим, пусть порадуются празднику. И огня мы тебе дадим: подставляй-ка кафтан». Подставил бедняк полу, а старичок выгреб из костра руками углей целую кучу и высыпал ему в полу кафтана. Потом навязали они ему целый мешок съестного и отпустили: «Иди, милый, с Богом».

Прибежал бедняк домой, высыпал жар в печь на загнетку, раздул один уголек и зажег свечечку. Обернулся — глядь, а на загнетке-то, вместо угольев, куча золота лежит.

Сейчас об этом чуде соседи узнали, набежало к бедняку народу полна изба, дивуются, расспрашивают: где золото взял? Он им все, как было, рассказал.

Кинулся народ в лес: бегут, друг друга перегоняют, толкаются: каждому хочется вперед прибежать да побольше золота захватить. Набежала их целая толпа. Смотрят: все, как бедняк рассказывал — костер горит и около него три старичка тихо сидят. Учуял народ деньги — зверем стал. Кинулись прямо в огонь: кто уголья хватает, кто головню тащит. Шум, крик, драка поднялась; один у другого жар из рук рвет, по земле друг через друга катаются. Вдруг один закричал: «Батюшки, горю!» Другой тоже кричит… Смрад… вонь горелым… дым… Один полу прогорелую трясет да руками заминает, другой шапку затаптывает, третий на руки обожженные дует…

Оглянулись: нет ни костра, ни старичков — пропали, точно их и не было. По земле уголья да головешки разбросанные тлеют и у всех новая одежда вовсе испорчена.

Котома-дядька.

Спускается за лес солнце красное, а кровавому бою и конца не видать: не долеет сила царская, не слабеет и сила бусурманская.

Сошла на землю темная ночь — все кипит-горит кровавый бой… Поутру, на восхожем на солнышке, стряслась беда над Белым царем: он врубился в неприятельскую рать, далеко отбился от своих верных товарищей. Тут, середь силы бусурманской, пал царский конь бездыханным; окружили враги царя, великой толпой на него накинулись. Уж изрублен царский доспех, его ноги подгибаются, слабеют его руки могучие, бежит из ран горячая кровь на землю…

Не золота труба вострубила, крикнул царь из последних сил громким голосом: «Эй, слуги мои верные, неизменные товарищи! Вы спасайте меня от погибели, коли живого не выручите — не дайте хоть моего царского тела неверным на поругание!» А царское войско мнется — испугалося: старший за среднего хоронится, средний младшим прикрывается, младший без старших вперед не идет…

Из-за тех ли темных лесов, из-за тех зеленых дубрав выезжает матерой старый витязь. Услышал он царский зов; он бил коня по крутым бедрам; конь в первый ускок сто сажен скакнул, во второй ускок — целу версту промеж ног проложил, а в третий ускок вскочил в силу бусурманскую… Как матерый дуб промеж тонкими кустами лозовыми, так богатырь середь войска бусурманского… Живет богатырь в бусурманской силе, словно острая коса в сенокос середь мягкой травы ворочается: куда на коне пройдет — там улица, где мечом махнет — переулочек, обернет коня — лежит кругом войско площадью…

Только ловки бусурмане в конном бою. И того богатыря коню не посчастливилось: лишь пробился богатырь до того места, где царь из последних сил мечом отмахивался, подкосились у коня резвые ноги, пал конь на землю — пробила его грудь бусурманская стрела. И тут матерой старик не задумался: прикрыл царя своим старым щитом, в боях изрубленным, и вывел царя живым из смертного боя. Не смели уж бусурмане к богатырю близко подойти; издали только в него с царем стрелами, словно градом, сыпали.

В царском шатре, на смертном одре спрашивает царь своего заступника: «Ты скажи мне, славный витязь, могучий богатырь: из каких ты родов, каких городов; как тебя по имени-отчеству зовут?» Отвечает ему матерой старик: «Из твоего я, государь, царства, из крестьянского рода, а зовут меня Никанором, прозывают Котомой». Тут сказал царь Никанору Котоме: «Спасибо тебе, детинушка, что не отдал ты меня бусурманам на поругание! Правь же ты, могучий богатырь, моим царством, пока не придет в возраст сынок мой, наследник Алмаз-царевич, и до той поры будь ему дядькою. А ты, Алмаз-царевич, слушайся и почитай Котому, твоего дядьку. Будешь слушаться — счастлив будешь, а будешь ослушником — пропадешь, как муха в мороз».

Сказал так царь, и душа у него с израненным телом рассталася.

Стал жить Алмаз-царевич после смерти отца; во всем он Котому-дядьку слушается, обо всем с ним совет держит. Дошел царевич и до совершенных лет. Говорит тогда ему дядька Котома: «Пришла пора тебе, царевич, за дело браться: самому царством править. Только наперед надо тебе выбрать себе невесту. Пойди ты в большую палату — там всех царевен, твоих сверстниц, портреты развешены — выбери, какая тебе покажется». Пошел Алмаз-царевич в большую палату, все портреты переглядел, вернулся и говорит Котоме-дядьке: «Ни одна из тех царевен мне не понравилась!» Закручинился Котома, царский дядька, запечалился. «Коли так, — говорит, — надо, значит, нам сватать Волшебную королевну, Белую Лебедь Захарьевну, — лучше ее и на свете нет. Только трудно ее высватать: хитра-мудра Белая Лебедь и силой против нее до сей поры еще никто не выстоял. А выйдет она только за того, кто над ней и разумом и силою верх возьмет. Ну, да поедем: из-за такой красоты молодцу и судьбу попытать не грех».

И поехал Алмаз-царевич с дядькой Котомой в дальние земли, в неведомые страны — сватать Волшебную королевну Лебедь Белую Захарьевну. Долго ли, коротко ли они ехали — не доезжая тысячи верст до города Лебеди Захарьевны, встречает их от нее гонец: «Слышала, — говорит, — моя госпожа, что едет к ней славный Алмаз-царевич свататься. И наказала она, чтоб дальше и ехать он не беспокоился, коли не выполнит малой задачи, не собьет отсюда шестипудовой палицей с ее терема золоченых маковок». Отвечает гонцу дядька Котома: «Скажи Белой Лебеди Захарьевне, что непристойно царскому сыну палками швыряться. А будет его воля мне, слуге его, приказать — и я, малосильный, ту задачу выполню». Поднял Котома шестипудовую палицу, словно перышко, и кинул ее; полетела палица, загудела и так тяжко ударила в терем королевны Белой Лебеди, что весь дворец зашатался, из окон стекла посыпались, а золотые маковки все прочь отлетели…

Поехал Алмаз-царевич дальше. На рубеже королевства Белой Лебеди выезжают им навстречу от нее послы, ведут жениху богатырского коня. На том коне никто усидеть не мог: поднимается он выше леса стоячего, летит по поднебесью, а как по земле бежит — из-под копыт целые горы выметывает. Держат коня двенадцать человек на железных цепях; а конь ржет, словно труба трубит, глубоко копытом землю бьет, на волю рвется… Не знает Алмаз-царевич, как к коню и приступиться. Тут подошел к коню Котома-дядька: «Кажись, конь-то плох, — говорит, — надо вперед мне попробовать: годится ли еще Под царское седло». Вскочил на коня — сразу богатырский конь от земли отделяется, выше леса поднимается; что повыше лесу стоячего, чуть пониже облака ходячего. Котома крепко сидит, сжал коня коленями, а сам вынул из кармана чугунное полено и давай коня тем поленом между ушей осаживать. Избил одно полено — другое вынул; два избил — за третье взялся. И так донял он богатырского коня, что взмолился конь человечьим голосом: «Богатырь Котома, отпусти хоть живого на белый свет!» Отвечает коню Котома-дядька: «Слушай, собачье мясо! Сядет на тебя Алмаз-царевич — ты по самые щетки в землю подайся и под ним тяжким шагом иди, словно под непомерной тяжестью». Выслушал конь приказ и опустился на землю чуть жив, весь пеной облитый, на ногах шатается. Котома взял его за хвост, повернул вокруг себя три раза и кинул послам под ноги: «Берите назад эту падаль, — говорит, — у нас на таких клячах и навоз в поле вывозить совестятся, а вы царевичу под седло привели!..».

Послы вперед пустились, а за ними Алмаз-царевич с дядькой Котомой потихоньку поехали. Подъезжают они ко дворцу Волшебной королевны Белой Лебеди Захарьевны, а кругом того дворца на ограде все молодецкие головы насажены, всех тех женихов, что сложили на плахе свои буйные головушки, не перехитривши Белой Лебеди Захарьевны и ее не пересиливши.

Волшебная королевна Белая Лебедь Захарьевна жениха на высоком крыльце встречает, ведет в палаты белокаменные, царским пиром потчует. После пира стали гости разными играми забавляться, и говорит Белая Лебедь Алмазу-царевичу: «Давай, женишок, с тобой силой меряться: будем стрелять в цель из моего лука». Царевич согласился, и внесли королевнин лук: двенадцать человек лук несут, сгибаются, да двенадцать колчан тащат, надрываются. Белая Лебедь Захарьевна взяла лук левой рукой, правой тетиву натянула — визгнула стрела, загудела, пробила насквозь кряковистый дуб в три обхвата и вошла в землю на целую сажень.

А дядька Котома на тот случай догадлив был: надел на себя шапку-невидимку и подошел к луку за спиной Алмаза-царевича. Царевич к луку руку протянул, а дядька лук поднял; царевич за тетиву взялся, а дядька ее натянул. Завыла стрела, заревела, словно буря на море, пробила насквозь семисаженный камень и улетела вдаль еще за сто верст. Там попала стрела в Никиту Бегуна и отбила ему обе руки по самые плечи. Закричал богатырь Никита Бегун громким голосом: «Ох ты, гой еси, славный витязь Никанор Котома! Отстрелил ты мне мои руки по плечи; да и тебе самому беды не миновать!..».

Волшебная королевна Лебедь Белая Захарьевна силе Алмаза-царевича дивилася и такие речи ему молвила: «Хорошо ты, удалой витязь, из лука стреляешь; давай теперь по-другому силу пробовать: станем друг друга, за палку взявшись, перетягивать». Принесли железную палицу в пятнадцать пуд. Королевна схватилась за края; а царевич только за середину одной рукой взялся — согнулась палица и переломилась надвое, словно щепка гнилая, потому что дядька Котома, невидимкою, рядом с царевичевой рукой взявшись, палицу дернул.

Говорит после этого Белая Лебедь Захарьевна Алмазу-царевичу: «Силен ты, добрый молодец, силою; в ратном деле мне против тебя, богатырь, не выстоять. Посмотрю теперь: каков ты разумом. Выполни назавтра мне такую задачу: будет у меня завтра, а что — не скажу; ухитрись ты, да принеси к моему незнаемому свое под пару. Не выполнишь — готовь шею под острый топор, и торчать твоей голове вместе с другими на частоколе…».

Закручинился царевич, запечалился, повесил буйную голову ниже могучих плеч; а дядька Котома говорит ему на ухо тихим голосом: «Ничего, Алмаз-царевич, ступай в свои покои спать: утро вечера мудренее!».

Царевич ушел к себе, а дядька Котома надел шапку-невидимку, вошел прямо в опочивальню Белой Лебеди Захарьевны и слушает. Стала Белая Лебедь Захарьевна приказывать своей любимой служанке: «Возьми ты шелку, бархату да разных самоцветных каменьев, и снеси их башмачнику: пусть сделает мне к утру башмак на левую ногу».

Служанка пошла, а за ней невидимкой дядька Котома. Стал башмачник по приказу королевны делать ей башмак на левую ножку, а Котома тут же сидит и из того же материала работает башмачок — на правую. Где башмачник камень посадит — тут и Котома такой же укрепит.

На заре на утренней разбудил Котома Алмаза-царевича: «Вот тебе, — говорит, — башмак, первая королевнина задача». Вскорости прислала королевна Белая Лебедь Захарьевна за царевичем звать его в большую залу. Вошел он туда, а там собрано народу видимо-невидимо, все бояре, вельможи, люди думные. Королевна с своего места встала, вперед вышла и показывает башмачок, а сама глядит на царевича, усмехается. «Эх, — говорит Алмаз-царевич, — хорош башмак, да один — никуда не годится! Видно надо тебе пару подарить». И с тем словом, вынувши из кармана, подал ей башмачок на правую ногу, весь жемчугом и дорогими камнями вышитый. Тут все гости с кресел повскакали, в один голос закричали: «Ай да царевич, хорошо отгадал! Достоин жениться на королевне Белой Лебеди Захарьевне!» А она отвечает: «Поглядим: как еще он другую задачу исполнит. Покажу я тебе, царевич, завтра травку; скажи мне: с какого она корешка».

Пошел Алмаз-царевич в свои покои, рассказал дядьке Котоме про новую королевнину задачу, и говорит ему Котома: «Не печалься, царевич; пируй с королевной, а вечером ложись спокойно спать. Утро вечера мудренее».

Вечером, как ушла к себе в покои Белая Лебедь Захарьевна — за ней невидимкою и дядька Котома пробрался. Она приказала заложить себе карету, села в нее, поехала, а дядька ₍Котома на запятки вскочил. Долго ли, коротко ли ехала карета и остановилась у морского берега. Вышла Белая Лебедь и стала вызывать своего дедушку. Раз кликнула, другой позвала, на третий — синее море всколыхалося, волна на берег плеснулась, а с ней поднялся из воды старый дед — борода у него ниже колена и вся серебряная. Вышел он на берег: «Здравствуй, — говорит, — внучка. Что давно не навещала?» «Все случая, дедушка, не было. Приляг-ка, давай я тебе бороду расчешу: ишь, как спуталась». Положил дед голову на колени к Белой Лебеди Захарьевне и задремал сладким сном; она у него потихоньку бороду разбирает, а дядька Котома у нее за плечом стоит… Намотала королевна на палец три серебряных волоска из бороды, дернула и выдернула. «Ой, что ты: ведь больно!» — закричал дед. «Прости, дедушка, давно тебя не чесала: все волоса перепутались». Дед почесался и заснул опять. Только было принялась Белая Лебедь его бороду распутывать, а дядька Котома как ухватится за бороду, да как дернет — чуть не вся она у него в руке и осталась… Страшно вскрикнул’ дед, подпрыгнул, словно ужаленный, и кинулся в море. Королевна села в карету и уехала домой.

Наутро собралось к королевне в большую залу народу видимо-невидимо: все князья, генералы, бояре, люди думные. Вошел и Алмаз-царевич. «Ну-ка, любезный друг, — говорит ему Белая Лебедь Захарьевна, — скажи мне: от какого корня эта травка?» И показала ему три серебряных волоска из бороды морского деда. А он ей: «Эка невидаль; вот он весь корень от твоей травки». И вытащил из кармана всю дедову бороду, которую ему дядька Котома поутру отдал.

После того нельзя уж было Волшебной королевне Белой Лебеди Захарьевне отговариваться, надо было выходить замуж за Алмаза-царевича… Уж и веселая же была свадьба: три дня, три ночи народ без просыпу пьянствовал, три дня кабаки-трактиры стояли отворены — кто хошь приходи, ешь-пей безданно, безпошлинно…

Как ехать к венцу, подвели Алмазу-царевичу того коня богатырского, которого дядька Котома чугунными поленьями вышколил. Помнит зверь приказ: наложил на него царевич руку — конь весь согнулся; сел на него царевич — конь по щетки в землю ушел; а как сняли с коня двенадцать железных цепей — стал выступать конь ровным, тяжелым шагом и с самого пот градом катится… «Экой богатырь Алмаз-царевич!» — говорит народ.

После свадьбы, вечером, научает дядька Котома своего питомца: «Слушай, царевич! Будет тебе от жены твоей, Белой Лебеди, еще последнее испытание: как останетесь вы вдвоем в горнице и потушите огонь — она наложит на тебя руку, чтоб тебя испытать. Ты того не жди: тебе ее могучей руки не выдержать, — а лучше, потушивши огонь, скорей за дверь выскочи да меня впусти: я-то с ней справлюсь». Так все и случилось: положила Белая Лебедь руку на дядькино плечо — дядька Котома не шелохнулся; взял он ее за белую руку — сразу ее рука затрещала, из-под ногтей кровь брызнула, и взмолилась Белая Лебедь Захарьевна: «Не пытай меня, богоданный муж: с сей поры я тебе во всем покорна буду, буду тебя любить-уважать…» Дядька Котома потихоньку вышел, а на свое место Алмаза-царевича впустил.

Стал царевич жить с женой в веселье да радости. По времени узнала Белая Лебедь Захарьевна Котому-дядьку, заприметила его богатырскую силу, и вспало королевне на мысль: «Не помогал ли дядька царевичу?» Следит она за дядькой, времени дожидается. Пришло время, напал на дядьку Котому непробудный богатырский сон на двенадцать ден. Только того Белой Лебеди и надобно было: дождалась она ночи, вскочила в карету и поскакала на морской берег выкликать своего дедушку. Кликнула раз, кликнула другой, на третий зашумело сине море, всколыхнулося, на берег волны всплеснулися, а из них поднялся морской дед — половины бороды у него нет — и закричал сердитым голосом: «Чего тебе, Лебедь, здесь надобно? Теперь ты не наша с той поры, как покорил тебя русский богатырь, Котома-дядька, своей силой и хитростью, да за своего питомца, Алмаза-царевича, замуж выдал». И ушел назад дед в подводное царство.

Королевна Лебедь Белая назад спешно ворочается и говорит своему мужу Алмазу-царевичу: «Довольно, муженек, мы здесь пожили; поедем в твое царство: твое житье поглядим». «А как же Котому, моего дядьку верного, неужели здесь оставим?» «Чего же оставлять: пусть его на особую телегу положат и за нами везут, пока не пробудится он от своего богатырского сна», — отвечает мужу Лебедь Белая Захарьевна.

Ой вы темные леса, дремучие, вы дубравы непроглядные! Посреди тех лесов, в глуби тех дубрав, на высоком пне сидит богатырь Котома один-одинешенек. По колена у Котомы ноги отрублены… Как заехал царский поезд в лесную глушь — там велела Белая Лебедь Захарьевна своим слугам положить богатыря на землю и отрубить ему ноги, чтобы погиб он в тяжких муках за то, что перемудрил ее, осилил и за Алмаза-царевича замуж выдал. А мужа своего приказала привязать на веревке к своей карете, чтоб сзади бежал. Потом повернула назад и поехала в свое королевство…

Через двенадцать дней проснулся богатырь Котома от своего непробудного сна, опомнился и тяжко запечалился: что без ног делать? Приходится помирать голодной смертью. Кое-как дополз он до высокого пня и взобрался на него…

День сидит на пне безногий Котома, другой сидит, сидит и третий — все не пивши, не евши. Вдруг зашумело в лесу, загудела земля — бежит по лесу сильномогучий богатырь Никита Бегун. По локти у Никиты руки отстрелены… Увидал он безногого Котому на пне и вымолвил: «Знал я, что не миновать тебе, богатырь Котома, беды от королевны Белой Лебеди, и о том кричал я тебе, когда отстрелил ты стрелой из ее лука обе мои руки». Отвечает ему богатырь Котома: «Сам знаешь, Никита Бегун: не нарочно я попал в тебя. Не держи на меня злобу: оба мы теперь в несчастии, давай помогать друг другу. Ты без рук — зато с быстрыми ногами, я без ног — зато есть у меня руки сильные. Бери меня к себе на плечи, и будет тогда из нас обоих один целый человек: добудем себе пропитание».

Согласился богатырь Никита Бегун, посадил Никанора Котому себе на плечи и стали они жить; выстроили себе в дремучем лесу избу, ловили себе на пропитание диких зверей — Бегун догонит, Котома задушит, — тем и живы были.

Так-то прожили безногий и безрукий богатыри в лесу немалое время. Раз случилось им уйти далеко-далеко от дому, и застигла их ночь среди дремучего бора в такой трущобе, куда и птица не залетывала и зверь не зарыскивал. Устал Никита Бегун нести на себе Котому, совсем измучился и говорит: «Остановимся, брат, ночевать». А Котома ему: «Погоди, брат; сейчас, должно быть, до жилья дойдем — недалеко сквозь деревья огонек виден». Прошли еще немного и увидали посреди поляны избушку. Отворили дверь, вошли. Сидит в избушке девица неописанной красоты — только бледная, что воск, — и прядет.

«Здравствуй, красавица, — говорит ей Котома. — Приюти нас, убогих, в темную ночь». Отвечает ему красная девица: «Рада бы радостью, да не моя воля. Живет здесь Баба-Яга, костяная нога. Теперь она на добычу уехала, а вернется утром — вас не помилует». «Не бойся, девица, — отвечает Котома-богатырь, — мы с Ягой еще потягаемся. А ты кто такая будешь?» «Я, — говорит девица, — царская дочь. Унесла меня Баба-Яга от отца с матерью, держит при себе и пьет мою кровь горячую; уж она много девушек так погубила, скоро и моя смерть придет — видите, какая я худая да бледная…».

Переночевали Никита Бегун с Никанором Котомой в избушке, а наутро говорят царской дочери: «Хочешь, царевна, с нами идти, от Бабы-Яги избавиться?» «Все равно она догонит: тогда и вам беды не миновать». «А вот, мы сами подождем ее здесь, — говорит Котома. — Ну-ка, брат Никита Бегун, вынеси меня наружу да посади под окном, потом сам под лавку забейся; а ты, царевна, как придет Яга да прикажет ей волосы расчесывать, у окна на лавке садись. Сама ей седые космы чеши да по прядке, все по прядке мне за окно спускай. Я ее и сцапаю».

Застучало в лесу, загремело, застонала мать-сыра земля, деревья долу преклонилися: подъезжает Баба-Яга, костяная нога; в ступе едет, пестом погоняет, помелом след заметает… Вошла в избу: «Фу-фу-фу! — говорит. — Что это русской костью пахнет?» «Это ты, бабушка, по Руси летала, человечьего духа набралась!» — отвечает царевна. А Баба-Яга ей: «Ну-ка садись, почеши мне правой рукой волосы, а левую сюда давай: хочу человечьей крови попить — устала я нынче что-то» Положила Баба-Яга голову на колени к царевне, стала сосать ее кровь горячую — да и задремала. Тут Никита Бегун догадлив был: выскочил из-под лавки и навалился на Бабу-Ягу, словно гора каменная. Заметалась Баба-Яга, хочет вырваться — да не тут-то было: Котома, крепко ее за косы держит… Сколько ни билась, сколько ни рвалась Яга, пришлось покориться: «Отпустите меня, сильномогучие богатыри: какой хотите выкуп за себя дам». Отвечает Котома-богатырь: «Вот сейчас, разведем большой костер, сожжем тебя, проклятую, и пепел твой по ветру пустим, чтоб ты по белому свету не бродила, людскую кровь не пила». Еще пуще взмолилась Баба-Яга: «Батюшки, голубчики, что угодно, все вам сделаю!» «Хорошо, — говорит Котома, — покажи ты нам, ведьма, ключ с живой водой».

Сел безногий Котома на безрукого Бегуна, ухватил Бабу-Ягу за косы, и повела их Баба-Яга по лесным трущобам. Водила-водила и остановилась у родника: «Вот, — говорит, — ключ с живой водой». Никита Бегун хотел было уж в воду окунуться. «Нет, — говорит ему старый богатырь Котома-дядька, — подожди, брат, чтоб не дать маху. Коли теперь нас обманет Яга-Баба, вовек не поправимся». И кинул в родник зеленую ветку с дерева. Не успела ветка и до воды долететь — вся огнем вспыхнула. «Э, да ты еще и на обман пошла!» Схватили богатыри Бабу-Ягу, хотят кинуть ее, проклятую, в огненный ключ. Пуще прежнего взмолилась Баба-Яга, дает клятву великую — землю ест, — что доведет богатырей до хорошей воды.

Опять пошли они дремучим бором, все трущобами лесными, и привела их Яга к другому ключу. Котома отломил от дерева сухой сучок, бросил в родник — не успел тот сучок до воды долететь, как уж ростки пустил, зазеленел и расцвел. «Вот это хорошая вода», — сказал Котома-дядька, опустил безрукого в воду, и вмиг выросли у него руки; потом окунулся сам и вышел на землю с ногами — еще лучше прежних ноги выросли. Обрадовались богатыри несказанно и на радостях отпустили Бабу-Ягу живой, взявши с нее крепкий зарок, клятву великую, что уйдет она из тех мест за тридевять земель в тридесятое царство, что и ноги ее на православной земле до скончания века не будет.

После того пошли богатыри в избушку Бабы-Яги, взяли оттуда царскую дочь и вернулись с нею в свой дом. «Теперь, — говорит Котома-богатырь, — пойду я выручать моего Алмаза-царевича. Что-то с ним делается?» «И я с тобой, — говорит Никита Бегун. Может пригожусь». Одной царевне нельзя в лесу оставаться: посадил ее Бегун на плечо, и пошли они. Подходят они к стольному городу Волшебной королевны Белой Лебеди Захарьевны и попадается им навстречу пастух — черный, грязный, весь оборванный; гонит стадо свиней. «Куда пастух, стадо гонишь?» — спрашивает его Котома-дядька. Отвечает свиной пастух: «Гоню на королевский двор; проверит королевна: все ли свиньи целы, и прикажет мне отпустить сухую корку хлеба да десять палок в спину». «За что ж такая немилость?» — «А за то, что был я королевниным мужем, да видно не такой муж моей жене надобен». «Ах, Алмаз-царевич, — говорит Котома-дядька, — да неужели это ты?» «Был Алмаз-царевич, теперь свинопасом стал. А ты кто?» — «Да кому ж быть, кроме твоего верного дядьки Котомы». Обнялись они, поцеловались и пошел Котома с царевичем во дворец.

Еще далеко до дворца они не дошли, а королевна Лебедь Белая уж их заприметила. «Эй, — кричит, — привести ко мне сейчас моего свиного пастуха! Я его научу, как дело не делать, а со всякими бродягами шляться…» Алмаз-царевич идет с Котомой-дядькой, не упирается. Подошли к королевне. Только было хотела она крикнуть, чтоб взяли их слуги и отсчитали бы им по сту палок — да взглянула на Котому и обомлела. Стоит перед ней богатырь Котома живой, здоровый; смотрит на нее и усмехается: «Ну, волшебная красота, Лебедь Белая Захарьевна, Морского деда внучка! Видно, пришло время нам с тобой посчитаться и за то, что ты мне, сонному, ноги отрубила да в лесу диким зверям на съедение бросила, и за то, что ты питомца, моего, а твоего законного мужа, в свиных пастухах держала да палками потчевала…».

Тут Белая Лебедь Захарьевна насмерть испугалася; крикнула Лебедь громким голосом: «Ох ты, гой еси, родимый мой дедушка, славный царь, Морской дед! Не дай ты меня Котоме-богатырю в обиду, избавь от лютой смерти!» Лишь те слова она вымолвила, вдруг дунул ветер с полуночи, завыла-заревела буря; откуда ни возьмись, налетел Морской дед, подхватил Лебедь и унес с собой в морскую пучину.

Только Волшебную королевну Лебедь Белую Захарьевну на земле и видели. Ее королевство досталось Алмазу-царевичу. Как женился он на царевне, которую Котома с Бегуном от Бабы-Яги выручили, ее отца царство тоже к нему перешло, и стал он самым сильным царем на всем белом свете, потому что могучие богатыри Никанор Котома да Никита Бегун до самой его смерти при нем были и во всем ему помогали.

А куда после его смерти они девались и где сейчас живут — не знаю. Было то давным-давно — а может, еще и никогда того не было — не мудрено и забыть.

Коза рьяная.

Были себе дед да баба; у деда была дочка и у бабы дочка. Вот купил дед козу и приказал бабиной дочке ее пасти. Бабина дочка пасла-пасла и гонит домой, а дед стоит на порожке в красных сапожках и спрашивает: «Коза моя, козочка, наелась ли ты, напилась ли ты?» «Нет, дедушка! — говорит Коза. — Как бежала я через мосточек, ухватила кленовый листочек; как шла через ручеечек, ухватила воды глоточек… Только и пила, только и ела!».

Дед прибил бабину дочку и прогнал ее вон из дому. На другой день посылает он свою дочку: «Паси, — говорит ей, — Козу получше, где и трава мягкая и вода сладкая». Вот она пасла-пасла и гонит Козу домой. А дед стоит на порожке в красных сапожках и спрашивает: «Коза моя, козочка, наелась ли ты, напилась ли ты?» «Нет, дедушка: как бежала я через мосточек, ухватила кленовый листочек; как шла через ручеечек, ухватила воды глоточек. Только и пила, только и ела!».

Прибил дед и свою дочку и выгнал ре вон из дому. На третий день уж он сам погнал Козу пастись. Целый день пас ее, накормил, напоил досыта, а вечером, как погнал домой, нарочно забежал вперед, стал у порожка в красных сапожках и спрашивает: «Коза моя, козочка, наелась ли ты, напилась ли ты?» А Коза ему отвечает: «Нет, дедушка! Как бежала я через мосточек, ухватила кленовый листочек; как шла через ручеечек, ухватила воды глоточек… Только и пила, только и ела».

«А, так вот ты какая! — закричал дед. — Из-за тебя я и свою и бабину дочку вон из дому прогнал!» Как ухватит дед нож, поймал Козу за рога, хочет Козу резать… Давай Коза биться, брыкаться, от смерти спасаться. Никак не может дед ее зарезать; возился с ней, возился, отхватил ножом у нее с бока кожи клок, таки вырвалась у деда Коза и убежала.

Бежит она, бежит куда глаза глядят; к ночи добралась до Лисицыной норы и залезла в нее. А Лисы в то время дома не было. Вернулась Лиса домой, глядь: в нору кто-то забрался: «Кто, кто в моем домике?» А Коза из норы:

«Я Коза рьяная, за бока драная. Тупу-тупу ногами, забодаю рогами, хвостиком замету, ножками загребу!».

Лиса испугалась и убежала. Попадается ей навстречу Медведь: «Куда бежишь?» «Кто-то в мой домик забрался. Не пускает меня». — «Пойдем, я выгоню».

Пришли они вдвоем к норе. Медведь спрашивает: «Кто, кто в лисичкином домике? Выходи вон!» А Коза из норы:

«Я Коза рьяная, за бока драная. Тупу-тупу ногами, забодаю рогами, хвостиком замету, ножками загребу!».

Медведь испугался и убежал. Бегут они с Лисой — навстречу им Волк. «Куда бежите?» Рассказала ему Лиса свою беду. Волк и говорит: «Пойдем, я выгоню». Пришли они все втроем к норе. Волк спрашивает: «Кто, кто в лисичкином домике? Выходи вон!» А коза из норы:

«Я Коза рьяная, за бока драная. Тупу-тупу ногами, забодаю рогами, хвостиком замету, ножками загребу!».

Волк испугался и убежал. Бегут они втроем, попадается им навстречу пчела: «Куда бежите?» Лиса и ей рассказала про свою беду. «Давай, я тебе помогу». «Куда тебе, — говорит Лиса. — Медведь с Волком гнали — не выгнали!» «А я выгоню!».

Опять вернулись они к лисицыному домику, и Пчела с ними. Рвет и мечет Коза в норе, никого не хочет пускать: рога вперед выставила, бородой трясет — только Пчела не испугалась, влетела в нору да как ужалит Козу в ободранный бок — свету Коза невзвидела, выскочила наружу… Тут ее Медведь с Волком и разорвали.

Не рой другому ямы.

Раз повздорила Лягушка с Мышью; Мышь Лягушку крепко прибила, и Лягушка с той поры на нее злобу затаила.

Прошло времени немало. У Мыши та ссора — из головы вон. Вот раз понадобилось ей зачем-то через речку переправиться. Как быть? Плавает-то она не лучше топора.

Сидит Мышь на бережку и думает; вдруг вылезла из воды Лягушка: «Чего задумалась?» «Да вот, не знаю, как на тот берег переправиться». — «Садись на меня, я тебя перевезу. Да чтобы тебе в воду не упасть, привяжись ко мне покрепче». А сама думает: «Ладно, привяжись, я нырну и тебя с собой утащу под воду, вот тебе за старое и будет».

Мышь ничего худого не подумала, села на Лягушку, привязалась к ней веревочкой — и поплыли они. Только было Лягушка нырнуть собралась — заприметил Мышь Ястреб, кинулся на нее, ухватил, а за ней и Лягушку уволок.

Сивко-Бурко, вещий Каурко.

Как подумаешь: куда дивен Божий свет! Живут в нем довольные и празднуют; живут горемычные — и трудятся; живут богатые — через золото слезы льют; живут бедные — и радуются… Каждому своя доля.

В царских палатах, в золотых чертогах жила Милолика-царевна. Какое ей было житье, какое приволье! Всего много, ни в чем отказа нет, а она всем недовольна, от всего отворачивается. Какие за Милолику-царевну женихи сватались! И цари, и царевичи, и короли, и королевичи, и князья, и бояре, и дворяне, и сильномогучие богатыри — всем отказ, поворот от ворот. Уж и царь-отец стал на ее спесивость обижаться: «Каких тебе еще женихов надо?» «Прикажи, государь батюшка, поставить против дворца высокий терем в двадцать венцов до окна косящатого; в том окне я сяду, и кто на коне с разлету снимет у меня с руки мое заветное колечко — за того молодца я и замуж выйду». — «Хорошо, дочь моя любезная, будь по-твоему; только смотри: от слова не отказывайся!..».

А в том царстве жил тогда старый старик, у которого было трое сыновей. Старшие — молодцы, рослые, дородные; а младший, Ваня, — гораздо поплоще; так, недоросточек, словно ощипанный утеночек. Вот как пришло время помирать старику, говорит он сыновьям: «Сыновья мои любезные, как умру я, вы приходите поочередно на мою могилу по одной ночи переночевать». «Хорошо, батюшка».

Только умер отец и похоронили его, как пришла от царя весть, что Милолика-царевна за того замуж выйдет, кто снимет у нее с руки заветное колечко, перескочивши на коне с разлету через двадцать венцов… Всполошился весь молодой народ: облизывается, почесывается, раздумывает, кому такая честь будет. Братья об отцовском завете и думать забыли: коней объезжают, кудри завивают… «Кто ж на отцовскую могилу ночевать нынче пойдет?» — спрашивает Ваня. «А кого охота берет, тот пусть и идет! Нам не до того, надо добиться своего», — отвечают братья. Сами заломили шапки, вскочили на коней, гикнули, свистнули, полетели-понеслись, загуляли в чистом поле…

Пошел Ваня на отцовскую могилку. В самую полночь раскрылась могила, встал из нее отец, стряхнул с чела сыру землю и спрашивает: «Кто на моей могиле? Ты, старший сынок?» «Нет, батюшка, это я, младший сын, Ваня». — «Сиди, мое дитятко, Господь с тобою!» И закрылась опять темная могила. Перебыл Ваня ночь, утром пришел домой и говорит братьям: «Выходил ко мне сегодня ночью батюшка из могилы и благословил меня. Теперь ваша очередь идти; кто пойдет?» А братья ему: «Кто охоч, тот и ступай, а нам не мешай».

Опять пошел Ваня на отцовскую могилку. В полночь раскрылась могила, встал из нее старик отец, стряхнул с чела сыру землю и спрашивает: «Кто здесь? Ты, средний сынок?» «Нет, батюшка, опять я, Ваня». — «Ну, благослови тебя Бог, дитятко!» И закрылась темная могила.

На третью ночь пошел Ваня на могилку в свою очередь. В полночь раскрылась могила, встал-поднялся из нее отец: «Опять ты здесь, Ванюшка?» «Я, батюшка». — «Благослови тебя Бог, дитятко, за то, что отцовского завета слушаешься, и я тебя награжу». Вытянулся старик, выпрямился, свистнул молодецким посвистом, гаркнул богатырским покриком: «Сивко-Бурко, вещий Каурко! Стань передо мной, как лист перед травой!..» Конь бежит — земля дрожит, из очей искры сыпятся, из ноздрей дым столбом валит… Огладил-поласкал его старик: «Прощай, слуга мой верный! Служи этому моему сынку, как мне служил». И скрылся отец в могиле на веки вечные.

Отпустил Ваня коня гулять в зеленые луга, а сам домой пошел. Дома братья к царю на испытанье собираются: усы закрутили, шапки заломили, бодрятся, охорашиваются. «Ну, мы поедем Милолику-царевну добывать, а ты, Ванюшка, дома сиди, по хозяйству гляди. Куда уж тебе, убогому, с нами!» Как уехали братья, Ваня вышел за околицу и крикнул громким голосом: «Сивко-Бурко, вещий Каурко! Стань передо мной, как лист перед травой!» Прибежал конь и стал перед ним, словно вкопанный. Ваня в правое ушко ему влез, в левое вылез, наелся, напился, в богатое платье нарядился, стал таким молодцом, что ни в сказке сказать, ни пером написать. Вскочил на коня — рукой махнул, ногой толкнул и понесся; его конь бежит — земля дрожит, высокие горы хвостом застилает, глубокие долы под собой пропускает…

Кипит народ у царских ворот: едут со всех сторон — и царевичи, и королевичи, и князья, и бояре, и дворяне… Все свою удаль пробуют: борзых коней разгоняют, через двадцать венцов прыгать заставляют. Только куда! Выше третьего венца никто не достал. Вдруг словно ясный сокол прилетел в воронью стаю — примчался неведомый молодец; размахнулся, скакнул — только двух венцов не достал. Повернул коня — и был таков: видели, откуда приехал; не видали, куда уехал…

Братья домой вернулись, Ване рассказывают: «Ну, видели мы чудо, видели диво: об таком молодце и не слыхано, этакой красоты и не видано — словно, вот солнцем все поле осветило, как он выехал… Завтра опять царь назначил всем приезжать. Коли этот молодец опять выедет — достанет он Милолику-царевну!..» А Ваня только усмехается.

На другое утро, лишь братья уехали, вышел Ваня в чистое поле, свистнул, крикнул: «Сивко-Бурко, вещий Каурко! Стань передо мной, как лист перед травой!» Прибежал дивный конь и стал перед ним, словно вкопанный. Ваня в одно ушко ему влез, в, другое вылез — стал красавцем-молодцом и помчался к царскому терему. Подскакавши, разогнал коня — полетел конь, словно птица: чуть-чуть не достал молодец Милолики-царевны. Весь народ так и ахнул. «Кто такой неведомый молодец? Держи, лови!» А он повернул коня и улетел, словно из лука стрела…

На третий день позвал Ваня своего коня из чиста поля, стал перед ним конь, словно вкопанный. Клал он на коня седельце золотое черкасское с стременами булатными; подтянул двенадцать подпруг шелковых — не для басы-красы, ради крепости: шелк не рвется, булат не трется, аравитское золото не ржавеет… Он бил коня по крутым бедрам; под ним конь возъяряется, прочь от земли подымается, несет седока выше леса стоячего, только ниже облака ходячего. Подскакал к высокому терему — все двадцать венцов перелетел и умчался, у народа с глаз пропал. Только-только успел Ваня на лету у царевны заветное колечко выхватить да себе на палец надеть.

Приехал Ваня домой, сидит, братьев дожидается, будто нигде и не был. Вернулись братья, рассказывают: «Нынче тот самый молодец перескочил все двадцать венцов и кольцо у царевны выхватил. Приказал царь, чтоб из всего царства весь молодой народ к нему завтра на пир собирался: хочет молодца узнать, потому что, если он царевнино кольцо надел, так уж снять его с пальца нельзя». «Стало быть, братцы, — говорит Ваня, — и мне ехать надо?» «Ну, ты хоть и не езди; чего тебе там делать, убогому!» — «Нет, уж уели царь приказывает, и я на пир пойду».

На другой день опять кипит народ у царских ворот. Собралось молодцов — и глазом не окинешь. Приехали старшие братья, пришел и Ваня пешочком, тихо, смирно, словно он никогда царя с царевной и не видывал. Начались пиры, полились меды… Сам царь с царевною гостей обходит. Всякого гостя царевна из своих рук угощает, всякому чару наливает: не окажется ли у кого на руке ее заветного колечка. Все столы обошли, между боярами, между генералами перебрали — ни на ком того колечка не приметили. Ваня сидит в уголке, улыбается; а царевна к нему-то подойти и не догадается. Наконец повернулась и к нему, к последнему, подошла. Взял Ваня чару в правую руку — так и осветились все палаты от царевниного колечка.

Нечего делать: нельзя царевне от своего слова отказаться, вышла она замуж за Ваню. Тогда и старшие его братья узнали, что значит отцовского завета слушаться…

* * *

Было у царя, кроме царевны Милолики, еще две старших дочери, обе уже замужние. Старшая — за королевичем, средняя — за княжевичем. Вот раз призывает к себе царь своих старших зятьев и говорит: «Зятья мои милые, зятья любезные! Донесли мне, будто есть на краю моей земли озеро, а на том озере плавает уточка — золотые перышки с двенадцатью золотыми утятами. Сослужите мне службу: добудьте ту уточку. Надо мной соседние короли смеются, что я в своем царстве такого чуда не ведаю. Коли добудете — я вам при жизни полцарства отдам».

Оседлали старшие зятья своих добрых коней и поехали добывать для тестя уточку — золотые перышки.

Вскорости говорит Ваня, младший царский зять, своей жене: «Любезная супруга, Милолика-царевна! Пойди попроси у твоего батюшки мне какого-нибудь коня: поеду и я добывать уточку — золотые перышки». Пошла Милолика-царевна, попросила, а царь ей отвечает: «Ну, куда твоему мужу ехать! Коли старшие зятья утки не добудут — ему и подавно ее не достать. Ну а коли хочет — пусть едет; дам ему старую водовозку: для такого богатыря и кляча сойдет».

Сел Ваня верхом на хромую водовозку, выехал в поле и крикнул: «Эй, слуга мой верный, Сивко-Бурко, вещий Каурко! Стань передо мной, как лист перед травой!..» И стал перед Ваней конь, словно вкопанный. Ваня в одно ушко ему влез, в другое вылез, стал молодцем-красавцем и говорит своему коню: «Слушай, верный мой слуга, надо мне достать уточку — золотые перышки с двенадцатью золотыми утятами. Помоги!» Отвечает ему вещий Каурко человечьим голосом: «Садись на меня, хозяин, поедем добывать то, что тебе надобно».

И помчался Сивко-Бурко, вещий Каурко; полетел конь выше леса стоячего, чуть ниже облака ходячего; высоки горы конь хвостом застилает, глубоки долы под собой пропускает… Долго ли, коротко ли — привез седока к широкому озеру и говорит: «Сплети, хозяин, из моей гривы сеть; в ту сеть только и можно поймать уточку — золотые перышки, как выплывет она на озеро».

Добыл Ваня утку — золотые перышки с двенадцатью утятами и поехал домой. По дороге в чистом поле раскинул он шатер; сам в шатре сидит, возле уточка на привязи ходит. А старшие царевы затья ездили-ездили, уточки не нашли; стали уж домой ворочаться да и наехали на шатер. Остановились они и спрашивают: «Кто в шатре, кто в шелковом? Коли стар старичок — будь нам дедушка, коли средних лет — будь нам дядюшка!» Отвечает Ваня: «В вашу пору — братец вам». «Не продашь ли, братец, уточку с утятами?» — «Непродажная уточка, заветная…» — «А каков завет?» — «Отрежьте по пальцу с ноги, тогда даром отдам». Зятья, чтоб тестю прислужиться, отрезали себе по мизинцу с ноги и отдали их Ване за уточку.

Зятья домой воротилися, перед тестем хвалилися: «Ездили мы за уткой на самый край земли, за болота зыбучие, за горы толкучие. Семиглавого змея победили, с бою у него утку отбили…» А Ваня пришел себе пешочком, сел в уголочек, тихо, смирно — точно он и знать ничего не знает.

Недолго спустя, призывает к себе царь старших зятьев и говорит: «Зятья мои любезные, храбрые витязи! Прослышал я, будто в моем царстве есть где-то в дремучих лесах свинка — золотая щетинка с двенадцатью поросятами. Добудьте — отдам вам при жизни полцарства».

Сели зятья на своих добрых коней и поехали куда глаза глядят. И Ваня тоже задумал ехать — свинку добывать: послал жену к царю, чтоб выпросила она ему лошадь. Говорит царь дочери: «И чего твой заморыш за людьми тянется — только лошадей у меня изводит!.. Ну да ладно уж: пусть возьмет со двора еще одну хромую водовозку».

Ваня на водовозку взмостился, прутиком ее погоняет; кляча брыкает, хвостом вертит, а с места не едет — всему народу на потеху. Только Милолике-царевне не до смеху: увидавши в окно своего мужа, спряталась царевна в темный чулан и проплакала весь день от стыда.

А Ваня выбрался кое-как на своей кляче в чистое поле, слез с нее и крикнул громким голосом: «Сивко-Бурко, вещий Каурко! Стань передо мной, как лист перед травой!..» Откуда ни возьмись, примчался конь; Ваня сел на него и поехал добывать свинку — золотую щетинку с двенадцатью золотыми поросятами.

Старшие зятья, попусту проездивши, домой ворочаются. И видят: на зеленом лугу палатка раскинута, а около нее ходит свинка — золотая щетинка с двенадцатью поросятами. «Что ни дать, а надо купить! — говорят зятья Друг другу. — Продашь, молодец, свинку с поросятами?» «Не продажные они, а заветные». — «А каков завет?» — «По мизинцу с руки…» «Что ж, — подумали зятья, — полцарства дороже мизинца стоит; будем в перчатках ходить». Отрезали себе мизинцы, отдали их Ване, а от него взяли свинку с поросятами.

Ваня мизинцы спрятал и пошел домой пешочком, смирно, потихоньку, точно и знать ничего не знает. А в царском дворце зятья величаются, хвастаются, тестю рассказывают, как они весь свет объездили, трех неверных султанов победили, двух семиглавых змеев убили — все из-за свинки — золотой щетинки с двенадцатью поросятами.

Тесть-царь их похвалил, наградил, а на Ваню и взглянуть не захотел…

Вскоре после того опять зовет царь своих старших зятьев и говорит им: «Зятья мои милые, зятья мои любимые, храбрые витязи! Сослужите мне последнюю службу: прослышал я, будто пасется на моих лугах златогривая кобылица — что шерстинка, то серебринка — с двенадцатью жеребятами. Добудьте мне ее: я вам при жизни полцарства отдам».

Зятья сели на своих борзых коней и поехали разыскивать не кобылицу златогривую, а того молодца, что променял им уточку — золотые перышки и свинку — золотую щетинку. «Нет ли у него, — думают, — и кобылицы золотогривой…».

Стал и Ваня посылать свою жену к тестю себе за лошадью. Милолика-царевна отказывается: «Нечего тебе, Ваня, и ездить: только народ смешишь, меня стыдишь — а толку нет». Отвечает Ваня Милолике-царевне: «Не надо мной народ смеется, а над теми водовозками, что мне тестюшка жаловал. Не стыдись за меня — погоди до времени: будешь мной хвалиться. Иди-ка к батюшке».

Рассердился царь, когда Милолика-царевна стала просить у него коня, чтоб ее мужу ехать за кобылицей златогривою; прогнал ее с глаз долой: «Ступай к своему шуту-мужу! И слышать об нем не хочу: только срамит он меня!».

Пошел Ваня пешком в чистое поле, свистнул молодецким посвистом, крикнул-гаркнул громким голосом: «Эй, мой Сивко-Бурко, вещий Каурко! Стань передо мной, как лист перед травой!» Конь бежит — земля дрожит, из очей искры сыпятся, из ноздрей дым столбом валит… Прибежал и остановился перед Ваней, словно вкопанный. Ваня в одно ушко ему влез, в другое вылез — стал таким молодцем, что ни в сказке сказать, ни пером написать… И говорит Ваня своему коню: «Хочет царь-тесть добыть кобылицу златогривую — что шерстинка, то серебринка — с двенадцатью жеребятами. По моги ее мне достать, слуга мой верный».

Отвечает ему вещий конь человечьим голосом:

«Сослужил я тебе, хозяин, две службы — те службы были ребячьи, а вот эта задача настоящая… Повезу я тебя в зеленые луга, где пасется та страшная кобылица; только наперед заготовь ты три прута железных, три медных да три оловянных. Кинется за мной кобылица, чтоб меня ногами растоптать, зубами разорвать, и будет гнать за нами три дня, три ночи. Как станет она меня догонять — тут ты и меня и себя от злой смерти выручай: оборачивайся живо да бей ее зараз всеми прутьями промежду ушей. Хорошо ударишь — она на колени падет; а ты смотри, не давай ей опамятоваться: вскочи на нее верхом и держись крепко-накрепко. Станет тебя кобылица носить по долам, по горам, по бездонным пропастям — ты не плошай: держись крепче да бей ее промежду ушей без отдыха; сломаешь прутья железные — бери медные; изорвешь медные — бери оловянные… Может, и удастся тогда тебе покорить златогривую кобылицу».

Клал Ваня на своего коня седельце черкасское с стременами булатными, подтянул двенадцать подпруг шелковых пряжками красна золота — не для басы-красы, ради крепости: шемаханский шелк не рвется, булат не трется, аравитское золото не ржавеет… Он садился на добра коня, под ним конь возъяряется, прочь от земли поднимается, несет выше леса стоячего, чуть пониже облака ходячего…

Долго ли, коротко ли — едут старшие зятья домой, не разыскавши кобылицы. Глядь: под самым царским стольным городом, на зеленом лугу, раскинута палатка; а около той палатки пасется кобылица златогривая — что шерстинка, то серебринка — с двенадцатью жеребятами. Подъехали зятья к палатке и спрашивают: «Кто в шатре, кто в шелковом? Отзовись! Коли стар старичок — будь нам дедушка; коли средних лет — будь нам дядюшка!» Отзывается Ваня: «В вашу пору — братец вам». «Не продашь ли, братец, кобылицу с жеребятами?» — «Не продажная она, братцы, а заветная». — «А каков завет?» — «По левому уху отрезать, да мне отдать…» Жались-жались царские зятья. «Ну, ничего, — думают, — полцарства дороже стоит! Будем ухо волосами закрывать». Отрезали себе по левому уху, отдали их Ване, а себе забрали кобылицу с жеребятами.

В царском дворце идет пир на весь мир. Царь своих старших зятьев угощает, собирается их полцарством наградить за то, что добыли они ему кобылицу златогривую — что шерстинка, то серебринка — с двенадцатью жеребятами, всю землю за ней проехавши, трех девятиглавых змеев победивши… Вдруг растворились двери белокаменных палат, и вошел Ваня, младший царский зять. Клал Ваня поклон на все четыре стороны — царю-тестю в особицу, — говорил Ваня таковы слова: «Государь тесть-батюшка! Чествуешь ты, награждаешь твоих старших зятьев, а меня-то ничем не пожалуешь!» «За что тебя, заморыша, жаловать? — говорит тесть-царь. — Неужели за то, что ты у меня двух лошадей извел да меня перед народом срамил». Отвечает Ваня, младший царский зять: «Я добыл и уточку — золотые перышки, и свинку — золотую щетинку, и кобылицу златогривую, а старшие твои зятья только их у меня купили». Вынул Ваня из кармана два пальца с ног, два мизинца с рук да два уха. «Вот, — говорит, — пальцы с ног — за уточку — золотые перышки; вот мизинцы с рук — за свинку — золотую щетинку; вот уши — за кобылицу златогривую. Прикажи, государь, старшим зятьям сапоги да перчатки снять и волосы с ушей откинуть». Глянул царь — не хватает у его старших зятьев по пальцу на ноге, по мизинцу на руке и по левому уху…

Только приставил их Ваня на места — они и приросли, точно отрезаны не были.

Нечего делать: пришлось старшим зятьям признаться, что ни султанов они не воевали, ни змеев не побивали, а что так дело было, как Ваня сказывает.

Повел тогда Ваня царя-тестя с дочерьми и с зятьями в чистое поле. Свистнул-гаркнул: «Сивко-Бурко, вещий Каурко! Стань передо мной, как лист перед травой!» Конь бежит — земля дрожит, из очей искры сыпятся, из ноздрей дым столбом валит — и остановился перед хозяином, словно вкопанный… Ваня коню в одно ушко влез, в другое вылез — и стал таким молодцем-красавцем, что ни в сказке сказать, ни пером написать. Все сразу узнали в нем того витязя, который через двадцать венцов доставал от Милолики-царевны ее перстень. Брала мужа царевна за белые руки, целовала в уста и спрашивала:

«Ты скажи, поведай мне, богоданный муж: почему ты нам сразу в своем настоящем виде не показался; зачем скрывал свое молодечество?» Отвечал жене Ваня: «А затем, Милолика-царевна, что была ты больно горда да разборчива, пока за меня замуж поневоле не вышла; затем, чтобы ты через меня, твоего мужа, смиренью научилась».

С того времени стал Ваня жить со своей женой по-царски: ездил в коляске, пиры задавал. На тех пирах и я бывал, мед-пиво пивал, сколько ни пил — только усы намочил.

Диво дивное.

Мы говорим, что мы умны; старики спорят: «Нет, мы умней вас были». А сказка сказывает, что когда еще наши прадеды не учились, наши деды не родились — в некотором царстве, в некотором государстве жил-был охотник Ермолай. И пошел раз охотник Ермолай под вечер на заводи, уток пострелять. Хорошо. Засел он в камыше, дожидается, когда утки на чистую воду ночевать прилетят. Ждет-пождет; уж смерклось. Вдруг, зазвенели вверху утиные крылышки и села одна утица как раз посередине плеса, у которого Ермолай сидел, а кругом плеса тоже камыш со всех сторон. Ермолай примечает: вот-вот совсем стемнеет, вовсе ничего не будет видно; выцелил он эту утицу — трах!.. А тут же из камыша с другой стороны плеса — бац-бац — по той же утке еще двое выпалили!

Поднимается Ермолай из камыша, и те, один и другой, в разных сторонах поднялись… Ермолай разделся, полез за уткой — потому что, хоть и была с ним собака — Жучка, только она в воду лазить не любила, — глядь: и те двое тоже за уткой бредут. Ермолай утку — за голову, а те — за крылья. Ермолай им: «Сделайте, — говорит, — милость, не беспокойтесь, утка моя!» А те спорят: «Нет, — каждый говорит, — это я ее убил!..» Между прочим, вода холодная: долгого спора выдержать никак невозможно. И порешили они трое на том, чтобы с этой уткой поступить по-охотницки: тому ее отдать, с кем чуднее диво приключилось.

Вот разложили они на берегу костерок, и начал старший из чужих охотников первым рассказывать:

«Было у меня, господа товарищи, три сына, и ходил я с ними на охоту. Раз охотились мы целый день, убили трех уток и, как пришел вечер, задумали в лесу ужинать: развели огонь, ощипали-выпотрошили уток, сварили их и только было за них приняться собрались, вдруг, из лесу старичок выходит: „Хлеб-соль, люди добрые!“ „Милости просим“. Старичок подсел, трех уток съел да старшим моим сыном закусил… Стало у меня только двое сыновей. Утром пошел я с ними на охоту; убили мы трех уток и ввечеру только было собрались ими поужинать — опять старичок идет: „Хлеб-соль, господа!“ „Милости просим“. Старичок подсел, трех уток съел да середним моим сыном закусил… Остался у меня только один сын. Переночевали мы, а утром опять на охоту; убили трех уток, ввечеру сварили их и только было ужинать собрались, как тот же самый старичок идет: „Хлеб-соль, молодцы!“ „Милости просим“. Старичок присел, трех уток съел да младшим моим сыном закусил… Остался я один как перст. Пошел домой. Прихожу в избу, а сыновья мои, все трое, на полатях лежат живы-здоровы…».

«Ну, твое диво еще не Бог-весть, какое, — говорит другой охотник, — мое куда почуднее. Женили меня родители на одной девице, собой очень прекрасной. Только, по времени, стал я замечать за женой: чуть я засыпать стану, она — прыг с кровати, и нет ее долго-долго… Дальше-больше. Вижу: она в горшочках зелья разные варит, что-то над ними бормочет… И притом вдруг оказался у нее хвост. Эге, — думаю, — вот оно что!.. Раз ночью, как ушла она с кровати, я потихоньку за ней. Смотрю: она у печки села на помело, хлебнула чего-то из горшочка и только что взвилась в трубу, а я ее цап за ногу… „А, — говорю, — так ты ведьма!..“ Она ничего, опустилась вниз из трубы, а как стала на землю, кинулась вдруг в угол, ухватила оттуда какую-то ветку: „Был, — говорит, — ты мужиком, стань черным псом!“ Да меня веткой — хлысь… И вдруг обернулся я пребольшим черным псом, и выгнала меня моя баба на двор, чтоб я дом стерег. Сижу я утром на завалинке и думаю: „Авось жена опомнится, сделает меня по-старому человеком“. Куда тебе! Только и милости от бабы, что невзначай отворит окно да ошпарит тебя кипятком, а кормить, совсем не кормит, хоть с голоду околевай. Нечего делать: вижу, что бабе меня совсем извести хочется — а у меня хоть вид собачий, да ум-то человечий — и убежал я из своего дома, к одному барину прибился. Здесь мне житье стало, что лучше и не придумать: как сыр в масле я катался за свой человечий разум. Бывало, начнет меня барин гостям показывать: сколь я все хорошо понимаю — дивятся все, всякий мне самый лакомый кусок в зубы сует. А все-таки соскучился я по дому: „Дай, — думаю, — жену проведаю“. И улизнул от барина.

Прибежал домой: „Ох, ты, постылый! — говорит жена. — Не пропал еще!.. Был ты черным псом, так будь же серым воробьем!“ Да сама меня прутом вдоль спины — хлысь!.. Обернулся я серым воробьем и улетел в поле. Пришла зима холодная, трудно кормиться: есть хочется, а корму нет и достать негде. Вдруг вижу я: стоит при дороге птичья западня. „Дай, — думаю, — залезу в нее: все, может быть, у людей в избе лучше будет“. Поймали меня ребятишки, принесли в избу и показывают отцу: „Ишь, тятя, какого мы воробья поймали“. А отец-то их был хороший знахарь; посмотрел на меня и говорит: „Да, это воробей занятный!“ Посадил он меня на ладонь, дунул-плюнул — и обернулся я по-прежнему человеком… Дает мне знахарь веточку: „Ступай, — говорит, — несчастный, к тому, кто тебя так заворожил, и ударь его этой веткой: увидишь, что будет“. Я сейчас живо домой; вскочил в избу да как вытяну свою ведьму-жену веткой — вмиг обернулась она кобылицею… На этой кобылице я и сейчас землю пашу, пойдемте со мной — сами ее увидите».

Усмехнулся охотник Ермолай. «Было, — говорит, — с тобой, братец, диво немалое; только против моей истории твоя тоже ничего не стоит. Служил я в егерях у одного барина. И так я ему угодил, что, когда собрался я от него уходить, подарил он мне сверх жалованья, в награду, гуся. Вот это так гусь был! Скажешь ему: „Гусь, поди сюда!“ — он подойдет. „Ложись, гусь, на сковороду!“ Он ляжет. Сейчас его зажаришь, съешь в свое удовольствие, а когда кости от него останутся — кинь их на землю и скажи: „Встань, гусь, встрепенись и ступай на двор!“ Встанет гусь, встрепенется и пойдет по двору переваливаться, будто и в печи не бывал… Вот хорошо! Иду я с гусем домой, и остановился переночевать на постоялом дворе. Сейчас распорядился: зажарил гуся, съел его и опять оживил. Кто был на постоялом дворе — все кругом стоят да дивуются, а пуще всех хозяин: так и видно, как у него глаза на гуся разгорелись. Ну да я-то не боюсь: знаю, что мой гусь себя в обиду не даст… Посадил я гуся в хозяйский чулан и лег спать. Только среди ночи просыпаюсь, слышу: шум в чулане, возня. Пошел я посмотреть: вот-так ловко! Все так и сделалось, как я думал: хозяин не стерпел, забрался ночью в чулан, чтобы моего гуся уворовать, да и прилип к гусю — не может от него оторваться. Хозяина пришла выручать его жена; ухватила мужа за плечи, чтоб оторвать да так и прилипла к нему. А к хозяйкину сарафану их сын прилип, а к сыновой рубахе — дочь… Все стоят, сопят, кряхтят, рвутся, никак оторваться не могут; а гусь сидит себе, голову под крыло подвернувши, и не шелохнется — точно каменный. Такой уж чудной гусь был! Ну я оставил их всех до утра в чулане прохладиться; утром подхватил гуся под мышку и пошел своей дорогой, а они все за мной тянутся. Идем мы, идем; хозяин с хозяйкой, сын и дочь всех прохожих молят: „Оторвите нас от этого проклятого гуся, люди добрые!“ Кто ни тронет их — и прилипнет… Сотский увидал: „Это что за безобразие! — кричит. — В одних рубашках среди бела дня идете!“ Ухватил дочь за рубаху и прилип. Староста кричит: „Эй, сотский! Не стыдно тебе, степенному мужику, за девкой по улице бегать!“ Хвать сотского за поддевку — и готов, попался… А что баб, ребятишек, девчонок поналипло — и не сочтешь. Бегут сзади, кривляются, вопят… Оглянулся я назад — так и закис от смеху: потеха да и только! „Нет, — думаю, — этого так оставить нельзя!“ И вспомнилось мне тут, что нашего царя дочь в то время больна была; такая ее была болезнь, что все ее тоска мучила: никому слова не скажет, на всех насупившись, мымрой глядит… „Э, — думаю, — спыток не убыток!.. Покажу царевне мой хоровод: уж потешнее ничего не выдумаешь“. Повел. Приходим мы в столицу… И давай я мой хоровод водить перед царевниными окнами… Глядь: царевна в окно смотрит. Посмотрела, увидала и не выдержала — давай смеяться: „Батюшка, — кричит, — посмотри, что за потеха!“ А сама так со смеху за бока и хватается… Позвали меня во дворец, и говорит мне царь: „Спасибо тебе, молодец, что ты хорошо придумал. Наградой тебя не обижу. Хочешь: полцарства моего тебе отдам и мою дочь единую в замужество?“ А я царю: „Ваше царское величество! Не велите казнить, велите слово вымолвить. Я человек простой и притом на охоте с ружьем пропадаю. Это к царскому делу не подходит. Коли милость ваша будет, — говорю, — велите мне за этого гуся — если себе его для царевниной потехи оставите — дать такое ружье, чтоб из него никогда промаху не было…“ Ну мне сейчас и приказал царь выдать вот это самое ружье, из которого я спорную утку стрелял. Чья ж эта утка, братцы?».

«Да, — говорят оба чужие охотника, — это здорово; надо признаться, что сказываешь ты по-охотницки! Твоя утка».

Хвать-похвать, а утки-то и нет: ее давно Ермолаева Жучка утащила в камыш и слопала. Сидит да облизывается…

Таракан-богатырь.

Жил-был мужик по прозванью Таракан: такие у него усы тараканьи были, длинные-предлинные да тонкие. А сила в нем была великая: если мимо воробей пролетит — он с ног валится. Тоже и храбрости был Таракан несказанной: ночью из избы никогда не выходил один, а чтоб его жена провожала.

Надоело это Таракановой жене. И била она своего Таракана без милосердия и срамила всячески: ничего с таким лядащим не поделаешь. Пользы от него по хозяйству и на медный грош нет, а об нем хлопочи: ночью вставай, на улицу его провожай…

Раз была ночь темная-претемная — зги не видать — да ветреная, холодная. И в самый сладкий сон вдруг будит Таракан жену: «Выведи, — говорит, — меня наружу, хочу на ветерке прохладиться; а то в избе очень жарко». Встала жена, оделась-обулась; со сна-то такая злость ее разбирает, что так бы вот и пришибла привередника: стой из-за него на крыльце… А он по двору прохаживает, на небо поглядывает да лясы точит: «Эка ночь-то! Эка тьма-то кромешная! Вот бы теперь на большой дороге под мостом сидеть да у проезжих купцов кошели обирать!» «Иди уж в избу скорей, храбрый богатырь, — говорит жена, — ложись-ка на печь да хоть блох обирай!» Как закричит на нее Таракан: «Что за бунт? Молчи, баба, не смей мне перечить! Возьму сейчас и пойду свою удаль показывать, а не то, вот назло тебе, буду до утра по двору ходить, чтоб ты на крыльце стояла да мерзла!».

Так это бабу взорвало, что ухватила она Таракана за шиворот, вволокла в избу, накинула на него рваный зипунишко, сунула ему в руку ржавый ломаный косарь и вытолкала в шею: «Ступай же, — кричит, — покажи: какой ты храбрый богатырь, а без того я тебя и через порог не пущу!» Стал было Таракан жалобно назад проситься — только того и добился, что баба из избы выскочила, вывела его за шиворот из деревни в поле да там одного середь темной ночи и бросила.

Плохо Тараканово дело: он и днем-то за деревню выходить боялся, чтобы кто не обидел, а тут ночью, и неведомо куда его вывели! Поголосил он, повопил и побрел, закрывши глаза от страху. «Не прибреду ли, — думает, — назад в деревню…» Брел он, брел ощупью и к рассвету совсем в неведомые места Таракан заполз. Кругом лес дремучий, под ногами болото… Присел он на пенек и задумался: «Такое страшное место; всю ночь я по лесу до него брел и со страху не помер! Значит, и вправду во мне храбрость есть. А может быть, и храбрости большой не нужно, чтоб жить на свете?».

Встал Таракан и пошел дальше, куда глаза глядят. Перед ним болотное озерко. Только он подошел к берегу — как запрыгают от него в воду лягушки, видимоневидимо… «Э, вот оно что! — говорит себе Таракан. — Стало быть, и я кому-нибудь страшен… Коли так, мы еще повоюем!».

В какой-то лесной сторожке покормили Таракана, да еще на дорогу кусок творогу ему баба пожертвовала. А он уж сам мимоходом стащил с веревки бабью рубаху да и веревку уволок: «Все, — мол, — дорожному человеку пригодится!» По этому самому он и воробья мимоходом из чьего-то силка вынул и засунул себе за пазуху. Все Таракану удача, а с удачей и храбрости прибавляется… Мух, комаров и мошек, идучи лесом, он на себе уже столько перебил, что подумать страшно; а что ж делать: воевать — так воевать!.. Только стал он из болот выбираться, напали на него слепни, туча-тучей. Как размахнется Таракан, как хлопнет себя одной рукой по лбу, а другой по шее; глядь — семьдесят слепней сразу убил. «Вот так ловко! — говорит он себе. — Пусть, коли так, весь свет знает, что я одним махом с семидесятью богатырями управляюсь, а мелкой сошке и сметы нет!» Сейчас вырубил он себе косарем доску и на ней углем написал — потому что был он хоть лядащий, а грамотный: «Я — сильномогучий богатырь Таракан. Одним махом семьдесят богатырей бью, а мелкой сошке, простым солдатам, и сметы нет!».

Вечером выбрался Таракан из леса и завалился спать на полянке, а доску с надписью около себя на кусте повесил. Только продрал глаза наутро… Что такое? Вокруг него какие-то люди стоят, кланяются. Вскочил Таракан с земли — они сейчас подхватили, его и ведут прямо в город, к царю во дворец.

«Ты сильномогучий богатырь Таракан?» — спрашивает его царь. «Я богатырь Таракан: одним махом семьдесят богатырей бью, а мелкой сошке и сметы нет». — «Отчего же нет на тебе ни доспехов, ни оружья богатырского?» — «Оттого, что мне, богатырю, такого оружья и не надобно; а хоть и было оно у меня, да как после боя лег я в твоем царстве отдохнуть — у меня все мое оружие и доспехи и добычи на тысячу рублей твои, царь, подданные украли!» «Дать богатырю Таракану из оружия, чего он потребует, — приказал царь, — и тысячу рублей за его пропажу. А потом отвести его в тот мой златоверхий дворец, где Змей поселился. Пусть богатырь Таракан того змея убьет… А коли победишь ты, сильномогучий богатырь, того змея — оставлю я тебя при себе, буду беречь тебя, Таракана, на развод, и дочь мою, царевну, за тебя замуж выдам».

Так и замер Таракан со страху, глаза зажмурил и усы натопорщил; а солдаты подхватили его и привели к тому царскому дворцу, что в лесу стоял. В том дворце поселился страшный Змей и творил много бед всему царству. Привели Таракана ко дворцу солдаты и живо назад убежали. Что тут сильномогучему богатырю делать? Побежал бы и он — да уж Змей на крыльцо вышел, зовет его: «Эй, иди сюда, не то все равно догоню!» Делать нечего, собрался Таракан с храбростью, идет к Змею, усы свои поглаживает — все равно пропадать!

«Ага, — говорит Змей, — сам кусок в рот лезет и идти искать завтрака нечего! Сейчас тебя съем». «Будто съешь?» — «Да, таки съем!» — «Эй, гляди: не подавиться бы. Я сильномогучий богатырь — Таракан, одним махом семьдесят богатырей бью, а мелкой сошке и счету нет. Видишь: об том у меня на груди и доска висит». Прочел Змей что на доске написано. «Неужто, — говорит, — ты такой сильный? Коли так, давай силу пробовать». «Ну что ж, давай. Попробуй вот хоть из камня сок выдавить!» Змей взял камень и стал давить в руке — так стиснул крепко, что из камня искры даже посыпались, и мелким песком камень развалился… «Нет, — говорит ему Таракан, — куда тебе сок выдавить: для того надобно много больше силы!» Выхватил из-за пазухи кусок творогу, стиснул его — сыворотка и потекла. «Да, это трудно, — говорит Змей. — Мне так камни давить не приходилось». «То-то вот и есть. А давай меряться: кто выше камень кинет». — «Давай!» Змей поднял с земли камень пудов в десять, кинул его кверху — только через полчаса назад камень упал и на сажень в землю ушел. А Таракан выхватил из-за пазухи воробья, повертел-повертел его кругом себя в кулаке да как кинет — только воробья и видели: улетел вверх и с глаз скрылся. «Ну, пойдем-ка позавтракаем да и пообедаем, — говорит Змею Таракан, — мой камень раньше вечера назад не вернется». Постоял-постоял Змей — и вправду нет камня назад. «Да, богатырь, и кидать ты ловок! Пойдем. Пусть уж нынче я хоть говядиной сыт буду. Там в лесу у меня стадо быков пасется; сходи-ка, выбери быка пожирнее; бери его за хвост и тащи на обед».

Нечего делать: пошел Таракан к стаду, согнал быков вместе и давай их своей веревкой за хвосты друг с другом связывать. «Что это ты делаешь?» — спрашивает его Змей. «А вот, свяжу вместе штук пятьдесят да сразу и поволоку: по крайности, не каждый день сюда за быками ходить». — «Экой ты жадный: будет нам и одного!» Ухватил Змей самого жирного быка за хвост, сдернул сразу всю шкуру, мясо взвалил на плечи и потащил домой.

Пришли они во дворец, наложили два котла мяса, а воды нет. «На вот тебе бычью шкуру, — говорит Змей, — набери полную воды и тащи сюда». Таракан насилу-насилу порожнюю шкуру волочит — куда уж там с водой! Пришел к колодцу и давай его кругом окапывать. Змей ждал-ждал, не выдержал: прибежал сам. «Что это ты, богатырь, делаешь?» — «Да вот, окопаю колодец и внесу его весь во дворец: не нужно будет по воду с такой грязной посудой ходить». «Брось, — говорит Змей, — как ты ни силен, а скоро колодца не выкопаешь. Пока будешь возиться, мясо пропадет: я под котлами уж огонь развел». Опустил Змей в колодец шкуру, набрал полную воды и принес домой. Таракан тоже за ним притащился, сел в угол нахмуренный, сопит да фыркает. Когда поспел обед, Змей зовет Таракана: «Иди есть». А Таракан ему, будто с сердцем: «Лопай сам, я не хочу с тобой за столом сидеть». Змей стал его упрашивать, угощать — нет, так и не стал Таракан обедать; оба котла мяса Змей сожрал.

Пообедавши, опять допрашивает Змей Таракана: «Да скажи, пожалуйста, богатырь: отчего ты со мной есть не хотел?» «А оттого! Что я ни сделаю — все не так, все не по-твоему: и быка привесть не сумел, и воду, вишь, не так хотел добыть… Конечно, мне, сильномогучему богатырю, это от тебя слышать обидно. Притом же и пост у нас теперь: нельзя скоромного есть; а ты, поганый, говядиной меня угощаешь!..» Это все для того Таракан разыграл, чтоб Змей не усомнился в его силе, увидавши, что он не может много есть. «Ну, полно, — говорит ему Змей, — не сердись, помиримся; виноват я». А Таракан ему: «Ладно, простить я тебе прощу и, хоть я много тебя сильнее — сам ты видел — ничего тебе худого не сделаю; только — уговор лучше денег — уходи ты из этого царства. Не уйдешь — буду с тобой биться не на живот, а на смерть и убью тебя, поганого!».

Не успел Таракан договорить — как чихнет Змей… Так Таракана и взбросило кверху, под самый потолок; насилу за потолочную балку успел уцепиться и повис. «Чего это ты?» — спрашивает Змей. А Таракан ему: «Ах ты, невежа этакой! Вот как двину тебя этим бревном по башке, чтоб ты не невежничал, не чихал сильномогучему богатырю прямо в лицо!» «Ну-ну, — говорит Змей, — не сердись, прости и вторую вину; а я за то тебе покорюсь, уйду отсюда. Признаться, мне самому уж надоело на одном месте сидеть. Дай только три дня сроку собраться». — «Ишь, еще три дня сроку, — говорит Таракан. — Ну да ладно, собирайся, и чтоб через три дня — здесь твоим духом не пахло — а то, смотри, брат: как муху раздавлю!».

Змей, честь-честью, одарил его на прощанье, проводил — и явился Таракан назад к царю. Царь удивляется: «Неужели, богатырь, ты жив? Неужели Змея победил?» «А то как же! Семьдесят богатырей я одним махом бью, а мелкой сошке и сметы нет — да чтоб мне с одним Змеем не управиться! Только смерти предать этого Змея нельзя, потому что он бессмертный. А я его победил и так изувечил, что через три дня он отсюда совсем уберется и назад в преисподнюю улетит». Несказанно обрадовался царь: «Ну, могучий богатырь! Коли вправду освободил ты мою землю от Змея, отдам тебе мою дочь, царевну, в супружество и быть тебе моим наследником».

Сейчас нарядили Таракана в богатое платье и задал царь на радостях богатый пир. Всю ночь до утра пировали; Днем выспались — и опять пировать до другого утра.

В тот самый день, как наступил Змею срок уходить, проснулся Таракан поздно — сердитый, голова болит. И вдруг слышит он: на дворе шум, крик, кто-то его кличет, кого-то стража прочь гонит… Он выглянул в окно: батюшки!.. Его жена за ним пришла, прознала, выследила и к нему, в царский дворец, ломится. Вот тебе и царская дочь невеста!.. Делать нечего, надо к жене выходить, из беды вывертываться: уж сам царь стоит на крыльце и пальцем его манит. Вышел Таракан. «Вот, нареченный зятюшка, — говорит ему царь, — эта баба твоей женой называется». «Велите, ваше царское величество, ее, дрянь этакую, в шею вытолкать… С чего она взяла, какая она мне жена? Она простая баба-дура, а я сильномогучий богатырь, молодец холостой, никогда и женат-то не был». Сейчас бабу подхватили и вытолкали вон взашей.

Лютует баба за воротами, ругается, всякие пакости Таракану сулит за то, что отрекся он от нее, как попал в честь. Да с чего он таким барином стал?.. Разузнала, разнюхала, что Таракан сильно могучим богатырем называется, что будто он Змея застращал, и кинулась, себя не вспомня, баба к Змею. Змей уж совсем собрался выбираться, последнюю подводу с добром укладывал. Вдруг Тараканова жена — и вот она. «Стой! — кричит. — Ты чего это хвост-то поджал, уходишь отсюда?» «А оттого, — говорит Змей, — что я обещался сильномогучему богатырю Таракану». «Какому богатырю! Да он, Таракан — мой муж, простой мужик — от воробьиного крыла валится, один на улицу ночью выйти боится, только хитростью и берет. И тебя, Змей, он обманул». Змей не верит: «Я, — говорит, — его силу сам видел!» Стала его Тараканиха заверять: «Да пойдем сейчас со мной; ты его одним пальцем, как муху, раздавишь!» Подумал-подумал Змей и говорит: «Кто тебя знает! Ты говоришь, что ты богатыря Таракана жена; может, ты с хитростью пришла, меня заманиваешь, чтоб он меня убил». Баба давай клясться-божиться, что она затем только Змея и зовет, чтоб Таракана извести. «Ну, ладно, — говорит Змей, — я за тобой пойду; только обвяжу тебя веревкой и за конец держаться буду, чтоб ты не убежала, коли захочешь меня обмануть». Баба и на то согласна.

Сидит Таракан в царском дворце, пирует; вдруг на улице — крик, шум… Что такое? Вбежал придворный: «Беда! Змей прямо сюда, ко дворцу, идет и ведет его та самая баба, которая женой богатыря Таракана назвалась!..» Перепугался Таракан, ни жив, ни мертв; совсем было уж наладился со страху под стол забиться, да опамятовался: все равно от бабы нигде не спрячешься… Как выскочит он в отчаянности на крыльцо, да как закричит: «Молодец, жена, ловко! Веди его сюда на лютую казнь, веди! Хорошо мой приказ исполнила!» Змей остановился. «А, — говорит, — вот оно что! Я так и знал». Ухватил веревку, на которой Тараканиха была привязана, покрутил-покрутил вокруг себя да как хлопнет бабу об землю — только мокрое пятно осталось. А сам повернулся, да бежать…

Вечером пришли из Змеева дворца дозорные, которых туда царь послал, и говорят: «Убрался Змей со всем своим добром неведомо куда, и духом его не пахнет». Царь обрадовался пуще прежнего, наградил Таракана несметным богатством, в генералы его произвел и выдал за него замуж свою дочь, прекрасную царевну.

Долго ли, коротко ли — живет Таракан у царя в наследниках, словно сыр в масле катается. Вдруг подступил под то царство чужестранный богатырь, поганое Идолище — голова с пивной котел. С Идолищем несметное войско, и шлет он царю грамоту: «Выдавай, царь, за меня твою дочь, прекрасную царевну; не то царство твое огнем пожгу, всех людей мечом посеку и тебя лютой смерти предам!..» Как царю быть, что делать? Собрал царь свое войско и говорит зятю, богатырю Таракану: «Веди, сильномогучий богатырь, дорогой зятюшка, войско в кровавый бой, обороняй твою молодую жену и меня, старика!» Таракан ни жив, ни мертв. «Вот, — думает, — когда мне конец пришел!» А увильнуть никак нельзя… Нечего делать, собрался он и едет из столицы впереди войска.

Был в царском войске барабанщик — из жидов. И очень этому барабанщику не хотелось воевать идти. Вот он и надумал перебежать к Идолищу, чтоб все ему про царское войско и про Таракана-богатыря рассказать и так к Идолищу подольститься. Хорошо. Перебежал он к поганому Идолищу. «Так и так, — говорит. — Не страшно тебе царское войско, а страшен Таракан-богатырь, потому что он и силою, как Самсон, силен и умом хитер, как Соломон премудрый». И рассказал Идолищу про Тараканову силу. «Не иначе, — говорит, — ты с ним в бой вступай, как с хитростью. Смотри: что он делать будет — так и ты ему точь-в-точь подражай».

Выступает из городских ворот войско, а впереди его Таракан чуть ползет, от страха насилу на седле держится; весь, как глина, белый и все назад оглядывается: как бы от неминучей смерти уйти. А навстречу ему выезжает поганое Идолише — голова с пивной котел, в плечах косая сажень, между глаз калена стрела ложится. Под Идолищем конь, словно лютый зверь. Машет Идолище булатным мечом, вызывает на смертный бой супротивника.

Вдруг загремели в царском войске барабаны, затрубили трубы… Тараканов конь испугался и кинулся вперед. «Ну, — думает Таракан, — сейчас мне и смерть!» Закрыл глаза, припал к седлу… А Идолище стоит, смотрит и дивится: «Ишь, на какие хитрости Таракан-богатырь идет! Ладно, не перехитришь!» Да и сам глаза закрыл и к седлу пригнулся. Несет конь Таракана на Идолище; вот-вот уж совсем близко… Выглянул Таракан одним глазком, увидел, что у супротивника глаза закрыты, да и догадлив был — выхватил саблю и ударил Идолище по шее со всей силы… Повалилось Идолище кулем с своего коня мертвое, да и Таракан-богатырь — с своего от страха кверх тормашками кувырнулся… Что тут храброму богатырю делать? Конь убежал, вражье войско подступает… Оглянулся он, видит: Идолища конь стоит над хозяином, как вкопанный. Таракан его цап за узду! Карабкался-карабкался: нет — высок конь, не влезть на него с земли. Привязал он коня к столетнему дубу, влез на дуб, прыгнул сверху в седло… Как рванется богатырский конь, вырвал дуб с кореньями, потащил его и кинулся, словно бешеный, назад, прямо в середину поганого войска. Топчет конь войско копытами, бьет столетним дубом, а Таракан-богатырь ухватился за седельную луку — чуть на коне держится… Тут подоспело и царское войско. Трубы трубят, барабаны гремят, бусурмане бегут…

После такой победы уж не было сильномогучему богатырю Таракану супротивника. Стал он жить в славе, в чести да в богатстве. А как помер старый царь, на его место славный богатырь Таракан на престоле сел.

И говорил Таракан-царь: «Я ли не сильномогучий богатырь: одним махом семьдесят богатырей бью, страшного Змея одолел, Идолище поганое смерти в бою предал — а без удачи-счастья и мне бы не сдобровать!».

Про Паука, доброго молодца.

В весну красну, в лето теплое проявилась срамота, всему миру тягота: появились комары да мошки; стали честной люд кусать, горячую кровь проливать; стали мухи летать, в кринках молоко болтать…

Тут пришел Паук, удалой добрый молодец; сильно Паук осердился, на спинку ложился; начал ножками трясти, сети плести и поставил их на пути-дорожки, где летали комары да мошки.

Прилетела Муха-горюха, пала-упала — к Пауку в сеть попала. Стал ее Паук бить-губить, стала его Муха просить-молить: «Батюшка Паук, не бей ты меня, не губи ты меня — останется после меня много сирот, будут стоять у ворот, по дворам ходить, собак дразнить…» Отпустил Паук Муху. Полетела Муха, загудела: «Ой вы, комары да мошки, не летайте по старой дорожке: уходите под еловую кору, не давайтесь Пауку-вору — он вас всех изловит!».

Полетели они, загудели, забились в нору, под еловую кору — и лежат, словно мертвые.

Паук позвал Сверчка, Таракана да Клопа: «Ты, Сверчок-куманек, сядь на пенек да зажги огонек; ты, Таракан, ударь в барабан, а ты, Клоп — толоконный лоб, ступай в нору, под еловую кору. Объяви, что меня, Паука, на разбое поймали, злой смерти предали: на своих де сетях Паук повешен».

Пошел Клоп в нору, под еловую кору: «Ой вы, комары да мошки, что забились, лежите, словно мертвые? Паука уж в живых нету. Вы из норы выходите, глядеть летите, как он за разбой на своих же сетях повешен».

Возрадовались они, возвеселились, вскочили, полетели, пали — да все к Пауку в сеть и попали. Говорит им Паук, добрый молодец: «Вы чего у меня давно не бывали, моего пива-меда не пивали, меня, добра молодца, не радовали?».

Тут им всем и конец пришел.

Золотые подковки.

Служил у одного короля солдат Климов, так, немудрящий солдатишка, — полковую конюшню чистил, только на то его и хватало. Вот, раз вечером наказывает Климову фельдфебель: «Полковницкий денщик говорил, что собирается завтра до света в конюшню зайти, чистоту посмотреть. Так ты, Климов, за ночь, гляди, все чисто прибери; а то, если что, — беда тебе будет!».

Взял Климов метлу с лопатой и давай прибирать в конюшне. К полуночи сморил его сон, прилег он в пустом стойле на сено и задремал. Только, не долго проспавши, проснулся он и слышит: писк, топот, возня по конюшне идет, точно ребятишек туда целая орава забралась. Выглянул Климов потихоньку — от фонаря-то в конюшне видно, — смотрит: чертенят видимо-невидимо, да все маленькие: так-то по конюшне в чехарду играют, возятся, дерутся… Известно, ребятишки: надоело, стало быть, в преисподней все у старшого, у Дедушки Лысого, на глазах сидеть, слушать, как он ворчит да ругается. Смотрел на них Климов, смотрел — и смешно, и занятно!.. Вдруг один чертенок как прыгнет, точно кузнечик, да прямо около него в сено. Тут его Климов и сцапал за хвост: «А, — говорит, — попался! Теперь не выпущу». Прочие чертенята вмиг сгинули, а этот давай солдата просить-молить: «Дяденька, родимый, отпусти. Никогда не буду!» «Нет, — говорит Климов, — постой-погоди: вот как закрещу я тебя, тогда и вправду не будешь. Эх, говорил я фельдфебелю, чтоб козла в конюшне завести; а то, сделай милость, какая пакость завелась!.. Ну, рассказывай: зачем сюда забрались?» «Поиграть, дяденька; нас Дедушка Лысый отпустил, потому — мы сегодня в первый раз подковки надели, праздник у нас». Повернул Климов чертенка вверх ногами, поглядел: и вправду у него копытца золотыми подковками подкованы. «Это что ж у вас подковки значут, — спрашивает, — чин что ли какой?» «Нет, — говорит чертенок, — мы еще маленькие, без чинов. А подковки нам подбивают, чтоб мы могли людей морочить: в подковках вся сила». «Вот ты какой: мразь этакая, а уж морочить можешь! Нет, нельзя тебя отпустить!» Взмолился чертенок, плачет, лапки к Климову тянет. «Дяденька, голубчик, не губи, отпусти! Мамка по мне с горя изведется». — «Стало быть, у тебя и мать есть?» — «Есть, дяденька. Вдова она, а у нее я один только». — «Ах ты, скажите на милость! Тоже мать у него, у пакости этакой, есть! Ну ладно: отпустить, я тебя отпущу; только сниму с тебя твои подковки, чтоб ты людей смущать не мог». Все плачет чертенок: «Ох, дяденька, без подковок беда мне к Дедушке и на глаза показаться — драть будет… Да и тебе эти подковки опасные: если заморочишь кого до смерти или на смертный грех морокой наведешь — тут же мы тебя в преисподнюю утащим». «Ладно, — говорит Климов, — рассказывай! Зачем до смерти морочить. Я только для того глаза отводить буду, чтоб себе получше сделать». Взял клещи, оторвал у чертенка подковки, подрал его за вихор, чтоб не баловался, и выпустил. Как юркнет чертенок под пол, точно крыса!

«Любопытно, должно быть, — думает Климов, — людей морочить. Надо сейчас попробовать с фельдфебелем шутку сыграть. Коли не удастся, ну побьет, не первый снег уж мне на голову…» Взял натаскал грязи и навозу со двора, раскидал в конюшне; всюду гадость, срам такой наделал — смотреть тошно. Только управился — бежит фельдфебель; оглянулся кругом: «А, — говорит, — поспел убраться! Кажись, все чисто. Сейчас полковник будет». Вошел полковник, сердитый-пресердитый — всю ночь в карты играл, проигрался: хочется на ком-нибудь злобу сорвать. Вошел и давай по конюшне ходить, все осматривать; всюду излазил, по всему белой перчаткой водит да на все смотрит: не запачкался ли. Вымазался весь безобразно; перчатка моркая, чернее грязи, а он все дует, точно пылинка к ней пристала. «Ничего, — говорит, — чисто ты, Климов, конюшню держишь… Спасибо! Что это ты, никак пол натираешь здесь?» А сам по щиколотку в навозной куче стоит. Вынул из кармана целковый, дал Климову и хочет уходить. Климов видит, что полковник сдобрился — напустил на себя смелость и говорит: «Ваше высокородие, дозвольте доложить». «Ну, что тебе?» — «Разрешите мне в отпуск на родину сходить: три года родных не видал». «Можно, — говорит полковник, — возьми завтра в канцелярии отпускной билет на месяц. Скажи, что я приказал тебе выдать. Это тебе за старанье».

Даже стыдно Климову своей удачи стало. Вычистил он к утру конюшню и вправду начисто — чтоб другого не подвести, — выправил себе отпуск и пошел на родину. Была она от того города недалеко — всего дня два ходу.

К вечеру пришел он в одно село и просится ночевать у богатого мужика. А мужик был с норовом: любил чтоб ему любопытное что рассказывали на ночь. «Ладно, — говорит солдату, — ночуй, только с уговором: рассказывай мне, пока не засну». Легли они с мужиком на полатях. Уж Климов ему сказывал-сказывал: и быль, и небылицы — все не спит мужик. «Постой, — думает солдат, — заморочу-ка его… Хозяин, а хозяин, — говорит, — знаешь, кто с тобой лежит?» «Кто? Вестимо, солдат». — «Нет, брат, не догадался: пощупай-ка». Ухватил его мужик рукой — как есть волк! Испугался на смерть. «Да ты не бойся, — говорит Климов, — посмотри на себя: ведь и ты медведем стал». Ощупал себя мужик кругом — и вправду, медведь! «Вот что, кум, — говорит Климов, — нам с тобой, медведю да волку, здесь опасно… Побежим в лес». Побежали. Попадается им по дороге мужикова лошадь. «Давай, съедим лошадь», — говорит волк. «Что ты, ведь это моя!» — «Ну, была твоя, когда ты человеком был; а теперь волку да медведю на зубы попалась». Съели они лошадь, бегут дальше. Увидали мужикову жену-старуху. «Давай старуху съедим», — говорит волк. «Ой, что ты: ведь это моя старуха!» — «Какая твоя! Коли попалась нам, волку да медведю, значит наша». Съели и старуху… Так-то волк с медведем целое лето пробегали. Настает зима. «Давай, — говорит волк, — заляжем в берлогу: ты полезай дальше, а я наперед лягу. Придут охотники, убьют меня. Ты не зевай: как меня вытащут, ты из берлоги скачи и переметнись через меня — обернешься опять человеком». Лежат они, лежат; набрели на берлогу охотники. Сейчас волка убили, вытащили… Как выскочит медведь из берлоги да кувырк через волка — и полетел мужик с полатей вниз головой. Лежит на полу: «Ой, — вопит, — всю спину отбил, все печонки отшиб!» — «Чего ты с полатей-то сверзился?» — спрашивает Климов. «Да ты разве жив? Ведь тебя же, волка, охотники-то убили!» — «Эка, пригрезилось тебе! Только сон мне перебил…».

Доспал солдат у мужика ночь, а на другой день, к вечеру, и до своего села добрался. Повидался с женой, родителям поклонился и пошел по родным в гости. Приходит в один дом — а там свадьбу на завтра готовят. «Помогай Бог хорошему делу, — говорит Климов. — Только что это вы веселье готовите, а сами будто невеселы?» «Да какая радость, — говорит хозяин, — вот сейчас надо ехать, колдуну пятьдесят рублей везти, а то, проклятый, завтра всю свадьбу испортит». «Стой, дядя, не давай ему ничего! Я солдат, человек бывалый: против его хитростей у меня своих вдвое больше. Не бойся: не выдам».

Наутро поехал и Климов в свадебном поезде. Вдруг посреди улицы несется навстречу поезду черный бык, совсем бешеный: так рогами во все стороны и бьет. Поезжане насмерть перепугались, а Климов и глазом не повел: откуда ни возьмись — выскочила из-под его саней собака, бросилась на быка… Бык повернул — да в лес; собака за ним — и скрылись оба… Едут дальше. Глядь: заяц через дорогу перебежал у лошадей под самыми ногами. Стали лошади, храпят, ни с места. «Ох, худая примета!» — говорят поезжане. А за зайцем, откуда ни взялась, выскочила лиса, поймала зайца за уши и давай его по его же следам таскать, им же его след заметать. Замела и утащила зайца в лес — тотчас поезд легко сдвинулся. Приехали к церкви, обвенчали жениха с невестою и только что назад к дому подъезжают — глядь: а на воротах ворон черный сидит; сидит и каркает… Лошади, как вкопанные, стали, храпят, пятятся. Поезжане перепугались вовсе: «Ой, — говорят, — хуже этой приметы и не бывает!» Вдруг откуда ни возьмись, взвился ясный сокол; налетел на ворона и давай его бить — так перья и сыпятся. Снялся ворон, полетел к лесу, сокол за ним — все бьет его — и скрылись оба…

Вот посадили молодых за стол, родные сели, все по порядку. Стали есть, пить, веселиться… Вдруг сам колдун жалует: шапки не ломает, образам не молится, честной беседе не кланяется — прямо к солдату: «Ты кто таков? Почто не в свое дело суешься?» Климов сидит, глазом не моргнет, на колдуна смотрит: «Я-то, — говорит, — здешний, солдат Климов. Знать у тебя глаз выскочил, что не видишь!» Только сказал — раз — у колдуна правый глаз выскочил. Климов его сейчас подхватил и в карман спрятал. Трет себе колдун пустое место, где глаз был. «Ну, — говорит, — не балуй, служивый: давай глаз-то». «Хорош и с одним будешь. А то и другой выскочит, коли не покажешь мне сейчас: в чем твоя сила». Колдун видит: дело плохо — надо хоть последний глаз сберечь. Только было повернулся, чтоб уходить, раз — и последний глаз выскочил! Что тут делать?.. Вынул колдун из кармана золотую подковку: «Вот, — говорит, — чем я действую: в болоте нашел». — «Эх ты, дурень старый! — говорит ему Климов. — Куда тебе со мной тягаться: у меня две таких-то, и сам я их у чертенка с копытец отодрал. Подавай сюда мне твою находку! Наше дело солдатское: прикажут, так со всякой нечистью путаться будешь, а ты — мирской человек, между православными живешь». Отобрал у колдуна подковку, вставил ему на место глаза и вытолкал его взашей.

Уж как хозяева обрадовались! Не знают, где Климова посадить, чем угостить. Накормили его досыта, напоили допьяна и домой с почетом отвезли.

Хорошо зажил Климов в деревне: везде ему почет, уваженье; везде он первый гость… А чуть что не по нем — сейчас над виноватым, смотришь, и шутку сыграет.

Раз пришел он к своему свату — скупой-прескупой мужик был — и просит: «Угости-ка винцом, сватушка; после вчерашнего, с похмелья, голова болит». «Ишь, какой выискался! — говорит сват. — Что у меня кабак, что ли, про тебя припасен? Проваливай, брат, по здорову». Выглянул Климов в окошко: «Ах, батюшки, — кричит, — воды-то что на улице: совсем все село затопила!» Как хлынет вода в избу… Оробели хозяева — прыгнули на лавку, а вода за ними; на полати влезли — и туда вода подступает. «Что, испугались? — говорит Климов. — Ничего, это я не во вред вам воды напустил, а для уток: сейчас сюда две диких прилетят, вот мне и закуска будет; вино-то, признаться, у меня с собой есть». И точно, откуда ни возьмись, прилетела пара уток; плавают, ныряют около самых полатей. «Хватай их, — говорит Климов хозяину, — да руби им головы топором». Климов отворил дверь, воду мигом выпустил, а потом обернулся к свату и говорит: «Ну, давай уток жарить будем». Оглянулся сват — а вместо уток теплые сапоги без головок: головки-то он им вместо утиных голов сам отрубил…

Тоже над старухой над одной Климов подшутил. Собралась она старика своего помянуть: на блины опару поставила, гостей скликала, а Климова-то не позвала. Вот, только что изладилась старуха блины печь, он подошел к окну и говорит: «Всем окно, а хозяйке пусть печь будет!» Давай старуха тесто ложкой в окно выливать — думает, что печь. Все тесто на землю вылила, нечем было гостей попотчевать…

Так-то, хоть большой беды никому Климов не делал, а все-таки, кто знал про его мастерство, поопасывались его, ублажали всячески, чтоб шутки какой не сшутил.

По понедельникам у них в селе торг был. Вышел Климов утром на площадь; сейчас знакомые повели его в трактир, угостили. Выходит он из трактира навеселе. «Смотри, — кричит, — народ православный, как я сейчас сквозь колоду пролезу!» А на площади толстая-претолстая колода валялась. Собрался народ, дивуется: лезет Климов сквозь колоду, точно она из мягкого снега… А тут мужичок один из чужой деревни с возом сена проезжал. Подошел он поглядеть, смотрит: солдат через колоду перелезает, а народ ахает, что он сквозь нее лезет. Приехал-то мужик позднее, вот у него глаза и не были заморочены. Он и закричи: «Обманывает вас солдат, православные, глаза отводит! Не сквозь колоду, а через нее он лезет!» Обидно показалось Климову, что поймал его мужик. Встал он и говорит: «Эх, дядя, далеко ты видишь, а что под носом у тебя — то тебе невдомек. Гляди-ка, сено-то твое как полыхает!» Оглянулся мужик. Батюшки! Горит его сено на возу, так пламя по нем и бегает! Давай он сено с воза раскидывать да ногами топтать. А Климов подошел, смотрит: «Выручай, — говорит, — хоть лошадь-то, дядя! Гляди: оглобли уж горят». Мужик за топор: ну оглобли рубить. Отрубил, лошадь убежала. «Ой, армяк на тебе загорелся, шапка горит!» — кричит Климов. Сорвал мужик с себя кафтан и шапку, кинул в грязь и давай топтать… Тут Климов повернулся и ушел. Оглядывается мужик: что за притча? Сено раскидано, оглобли обрублены, лошадь убежала, шапка с кафтаном в грязь втоптаны, а ни на чем и виду огня нет… Даже заплакал мужик от обиды, как узнал, что это Климов над ним так подшутил.

Кончился Климову отпуск, и пошел он назад в город на службу. Уходил домой — смирный, тихий солдатик был; а вернулся таким лихачом, просто не узнаешь. Привык чертенковыми подковками орудовать: всех морочит, всем глаза отводит. Начальство говорит: «Вот солдат исправный, вот старательный!» В ефрейторы его произвели, а он, знай, по трактирам гуляет, пьян всегда…

И повадился он ходить в один трактир. Придет, сейчас самой лучшей еды, напитков что ни есть первых себе спросит. Напьет-наест на много, вынет из кармана горсть золотых, платит и сдачи не берет: «Половым на чай!» Трактирщик диву дается: откуда у солдата такие деньги. «Не обокрал ли, — думает, — казну? Жалованье-то их, солдат, известное: три денежки в день — куда хочешь, туда и день. Попадешь с ним еще в беду…» Собрался, и пошел к главному в том городе генералу: «Так и так, ваше превосходительство: вот какое дело!..» Сейчас генерал приказал городовым взять Климова из трактира и к нему привести. Привели. «Откуда ты, братец, деньги берешь? Вот господин купец говорит, что ты кутишь и много золота тратишь». — «Никак нет, ваше превосходительство, вовсе я золота не трачу и отроду его у меня не было». «Принеси-ка, господин купец, твою выручку сюда; не фальшивое ли золото», — говорит генерал. Съездил трактирщик домой, захватил свой сундучок и привозит к генералу. Открыли сундучок, а там, в отдельном ящичке, куда купец солдатовы деньги особо складывал, куча черепков лежит… Так и взвыл трактирщик. «Все, — кричит, — половые видели, что он золотом платил!» Позвали половых, те утверждают: «Золотом платил, и много у нас в трактире денег оставил: не одну тысячу». А Климов стоит, смотрит на генерала смело: «Это, — говорит, — уже не моя вина, что мои черепки им золотом казались». Как рассердится генерал, как закричит: «Ах ты, мошенник, разбойник ты этакий! Да за такую штуку ты в тюрьме сгниешь!..» «Ваше превосходительство, — говорит Климов, — не до того теперь! Глядите: нам смерть приходит…» Оглянулся генерал: так и хлещет вода в двери и в окна… Генерал вскочил на стол, Климов — на другой; а вода все прибывает: уж по грудь их залила. «Плывите, ваше превосходительство, к печке за мной; может, через трубу на крышу выберемся». Кое-как выбрались они на крышу, забрались на трубу, сидят. Кругом них море без конца, без края, все: и город, и вся сторона, сколько глазом окинуть, затоплены. Генерал сидит, плачет: «Пропал, — говорит, — я!» Вдруг плывет мимо них лодка пустая; толкнулась об трубу, Климов ее и поймал. «Садитесь, — говорит, — поплывем; а то здесь все равно с голоду помирать придется». Сели, поплыли. Плыли-плыли — день плывут, другой, на третий кругом сухо стало…

Забрались это они в неведомое царство; народ чужой; денег нет — как тут быть? Климов говорит: «Надо в работники наняться». А генерал ему: «Да, хорошо тебе, братец, ты к работе привычен. А я — генерал, простой работы не знаю». «Ничего, я такую работу найду, что и уменья не надо». Пошли они в деревню и нанялись стадо пасти: солдат пошел пастухом, а генерал — подпаском. Целое лето пасли; к зиме получили расчет и стали делиться… Климов деньги пополам разделил: сколько генералу, столько и себе; а генерал обижается: «Как смеешь меня с собой ровнять!» «И то правда, — говорит солдат: — я пастухом был, а вы только подпаском; значит, натрое разделим: две доли мне, а вам одну». Давай генерал спорить и ругаться. Ругались-ругались, подрались. Климов побил генерала, все деньги себе забрал и ушел.

Остался генерал на чужой стороне один, без денег, голодный. Кое-как добрался до города; попадается ему на площади торговка — мясо вареное с лотков продает. «Тетенька, — говорит генерал, — возьми меня в работники за хлеб хоть. Я не здешний, с голоду пропадаю. Буду тебе со всех сил работать: лотки за тобой носить».

Взяла его торговка. Он идет за нею, лотки с говядиной несет, и такой его голод забрал, что стянул он с лотка телячью ногу и давай ее, походя, грызть. Вдруг, смотрит, кругом него народ — толпятся, уставились на него… «Что ты ешь?» — спрашивают. «Ногу телячью», — отвечает генерал. «Какую телячью? Человечью руку ты грызешь!».

Взглянул он свою еду — и впрямь человечья рука…

Тут его сейчас схватили, локти назад и повели в суд: «Так и так! Вот чужестранный человек — людоед. Разве по закону можно человечье мясо есть?» «Нельзя! — говорят судьи. — Казнить его, голову ему отрубить!» Привели генерала на площадь, на плаху положили, взял палач топор, размахнулся… Как вскрикнет генерал от страха: «Ой!..» А купец-трактирщик его спрашивает: «Что, ваше превосходительство, вскрикнуть изволили, или заболело что?..».

Оглянулся генерал, вздохнул. Смотрит: он в своей комнате, где он просителей принимал; перед ним трактирщик с половыми и Климов-солдат стоят. Взглянул на часы: и полминуты не прошло с тех пор, как он солдата в тюрьму посадить грозился… Наваждение!

«А, так вот ты гусь какой! — говорит он Климову. — Ступай, купец, домой; ящик с черепками мне оставь; я твое дело разберу. А этого мошенника взять сейчас под караул, в кутузку его запереть!» Подхватили городовые Климова и заперли. Климов идет — горя ему мало: «Когда нужно будет, — думает, — уйду. Долго ли сторожам глаза отвести!».

Сейчас генерал собрался, надел парадный мундир, подцепил все ордена и поехал к королю. А король у них был Аггей — старый старик и до денег очень жадный. «Так и так, ваше величество! — докладывает ему генерал. — Вот какой у нас человек объявился». — И рассказал королю про Климова все. Король Аггей слушал-слушал, а понял только, что солдат из черепков золото делает.

«Ну что ж, — говорит генералу, — приведи ко мне этого солдата: он человек нужный». Вот тебе раз! Поехал генерал, привез нужного человека. И говорит Климову король Аггей. «Правда ли, служивый, что ты, из чего хочешь, золото можешь делать?» А Климов, посидевши в кутузке с ворами и мошенниками да послушавши их разговоров, уж вовсе осмелился: «Точно так, ваше королевское величество, могу». Сейчас приказал король принести ему медных копеек на сто рублей. Принесли копейки, высыпали на стол — целая груда: десять тысяч копеек. «Вот медь, — говорит король, — сделай-ка золото из нее». А Климов ему: «Может, — говорит, — в другом месте и медь, а здесь все чистое золото». Глянул король на стол… Батюшки! И впрямь, груда золотых лежит! Придворные подошли, позвали золотых дел мастера — верно: на пятьдесят тысяч рублей чистого золота из ста целковых меди сделалось.

Так это королю Аггею понравилось — сказать нельзя. Приказал он свозить со всего своего королевства во дворец медные деньги. Привезут, свалят в королевском дворце, глядь: а вся медь золотом стала. Король сидит, золотые считает, генералам-сенаторам жалованье отдает, министрам на расходы отпускает — все этим золотом. Чего выгоднее! Только одна беда: принесут министры королевское золото домой, глядь: а вместо золотых — медные копейки. Стали генералы и сенаторы к королю ходить, жаловаться; а король: «Вы что от меня, — спрашивает, — получили?» «Золото». — «Ну я не виноват, что у дураков золото медью идет». И прогонит их… Дальше все хуже пошло: без жалованья генералы и сенаторы в долги вошли, потом и верить им купцы перестали — приходится хоть по миру идти… Министры солдат не кормят; жалованья не платят; пошло воровство, разбои…

Собрались министры, генералы и сенаторы на совет: как быть, чем горю пособить? «Вся беда, — говорят, — от этого солдатишки, от Климова; надо его как-никак извести». И придумали штуку.

А Климов, как попал к королю в милость, так о себе возмечтал, будто на него и закона нет: гуляет, пьянствует по всем трактирам, нигде денег не платит, дебоширит, дерется, всех обижает. Совсем с круга сбился, осатанел вовсе от пьянства… Вот, только раз, лежит он пьяный на улице; вдруг налетели со всех сторон городовые, забрали его, друга милого, вкинули в телегу, туда ж курьер вскочил — и помчали его во весь дух к границе королевства. Приехали; курьер его вывалил за границу, в канаву, а сам во всех селах и деревнях, от границы на сто верст, приказы прилепил, чтоб никто не смел Климову ни ночлега, ни хлеба корки давать — а то в тюрьму! Как отоспался Климов, вылез из канавы — известно: промок, продрог, голова болит — и пошел в ближайшую деревню. Оттуда его — в шею. Он в другую — там еще хуже пришлось: мужики до околицы его не допустили, в колья приняли — насилу ушел… Узнал он о приказе, видит, дело плохо!

Что тут делать? Перелез он опять через канаву в чужое королевство и пошел, куда глаза глядят. Шел, шел, добрался кое-как до столичного города и нанялся у одного тамошнего генерала в лакеи. Был тот генерал хоть и старый, но ужасно какой горячий и на руку скорый: чуть что не по нем — сейчас весь, точно клещ, кровью нальется — и бить! Чем ни попадя дрался, без всякого милосердия. Но Климов и его скоро образовал: так его обморочил, что он всем знакомым хвастается, какого он себе иностранного лакея нанял: «Чистота, — говорит, — у меня в квартире: аккуратность, пылинки нигде нет». Гости придут к нему — дивятся: «Ах, как чисто-хорошо!» А Климов ни за щетку, ни за тряпку и не брался: только глаза отводил. Вправду-то, такая грязь-гадость в генеральской квартире, хуже, чем в свинарнике.

У того генерала другой прислугой, вместо рассыльного, был денщик, из полка солдат. Смирный такой, тихий, богобоязненный солдатик. И у него Климов глаза отвел, и он чистоту видит, только дивится: никто не убирает, а чисто. Тоже чудно ему: день и ночь Климов в трактире пьяный сидит, а придет перед генерала — точно вина и не нюхал. Вот раз он Климову все это и высказал: «Смотри, — говорит, — не колдун ли ты какой?» А Климов — от питья злой, обидно ему, что солдатик догадывается, — плюнул ему в глаза и ушел опять в трактир. Сидит, водку пьет, еще больше в себе злость дразнит. «Ишь ты, — думает, — тля этакая, а тоже чего-то догадывается! Ну ладно, я тебе покажу: в чем тут дело. Нынче ночью, как генерал придет из гостей, пусть-ка все как есть в квартире увидит».

Пришел ночью домой генерал, сердитый: вошел в квартиру… Что ж это такое?! Грязь, гадость, везде пыль, беспорядок: на полу налито, напакощено, сор чуть не по колено… «Это что такое? — кричит на денщика: он ему дверь отпирал. — Ты у меня здесь приятелей своих, видно, угощал!..» Как схватил генерал со стола подсвечник медный, да как урежет солдатика в висок — тот и не вздохнул, свалился и душу Богу отдал.

В то самое время сидел Климов в трактире. Вдруг зашумело, завизжало; сразу тьма густая в трактире стала; серный тяжкий дух пошел… Что такое?! Разошлась тьма, смотрят: а на том месте, где Климов сидел, только кучка золы курится… Так и пропал он.

* * *

Прошлой зимой пришел я раз из города домой. Смотрю: сидит у меня мужик Тихон, говорит, что он за свою добродетель из преисподней спихан. Будто, они с солдатом Климовым там душа в душу жили, вместе у Дедушки Лысого в работниках служили.

Тут рассказал он мне историю про Золотые Подковки, взял у меня взаймы три рублевки, шапку да полушубок новые, да сапоги козловые.

«Не бойся, — говорит, — свет! Как в моей сказке ни слова неправды нет, так то верно, что отдам я тебе долг — после дождика в четверг, примерно».

Сколько после того четвергов было, сколько дождей пролило. Вот уж второй год к концу идет — чего это Тихон мне долг не несет?

Собака и Дятел.

Жила у мужика Собака; смолоду сторожила она весь дом, а состарилась — и лаять перестала; только лежит, на солнышке греется. Не нужна она стала хозяину; вот, взял он веревку, закинул ее Собаке кругом шеи и повел Собаку в лес; привел к осине, хотел было повесить, да как увидал, что у старого пса текут по морде горькие слезы — ему жалко стало: не смог старик своей рукой жизни лишить — привязал Собаку к осине, а сам домой вернулся.

Сидит Собака под деревом день, лежит ночь — совсем оголодала, стала уж голодной смерти дожидаться; вдруг прилетел Дятел, сел на ветку и спрашивает: «Чего, Собака, в лесу лежишь?» Собака ему рассказала про свою беду. «Ну ничего, — говорит Дятел, — пойдем за мной, будешь моих детей сторожить, а я тебя кормить стану». Передолбил Дятел веревку и отправились они к дятлову гнезду.

«Рада бы я тебе служить, — говорит Собака, — да не могу: от голода чуть на ногах держусь. Покорми меня сперва». «Ладно». Повел Дятел Собаку на село, заприметил, в какой избе тогда свадьбу справляли, и влетел в избу. Собака за ним вскочила. Летает Дятел по избе из угла в угол. Гости повскакали, давай в него хлебом, костями, чем попадя, швырять. Да где попасть!.. А Собака с полу еду подбирает да за обе щеки убирает. Наелась до отвала и выскочила за дверь, вслед за Дятлом. «Ну что, сыта теперь?» — спрашивает Дятел. «Сыта».

И стала Собака дятлово гнездо сторожить — никого к нему не подпускает, а Дятел на спокое летает и птенцам и сторожу корм добывает. Такими друзьями Дятел с Собакой стали, что и водой их не разольешь.

Подросли дятловы дети, улетели из гнезда — стало Собаке свободнее, стала она с Дятлом гулять. Раз бежит она полем, а Дятел рядом перепархивает; вдруг заприметила Собака Лису — и за ней. Катит Лиса прямо к проезжей дороге. А по дороге в то время ехал мужик, бочку дегтя вез. Лиса расскочилась, перед самой лошадью поперек дороги прошмыгнула. Кинулась было за ней и Собака — да как раз под колесо и попала… Дятел летит, мужику кричит: «Стой, стой! Песика-братика не задави!» А мужик и ухом не ведет: «Н-но!» — на лошадь — и задавил Собаку до смерти.

Страх, как Дятел рассердился: «Постой же, — кричит мужику, — я тебе покажу, как песика-братика давить!» Полетел к бочке сзади и давай ее долбить около затычки. Раздолбил и выпустил весь деготь из бочки. И этого мало. Перелетел Дятел на мужикову лошадь и ну ее по голове долбить. Мужик увидал, ухватил дубину да как врежет лошади по голове!.. Дятел-то увернулся, а лошадь так и грохнулась со всех ног… Взглянул мужик на дорогу сзади телеги — смотрит: деготь весь начисто вытек… Так и схватился мужик за голову… А Дятел летает кругом да кричит: «Мало тебе еще за то, что ты песика-братика задавил».

И полетел Дятел в мужикову избу. В избе тогда мужикова дочка маленького братишку баюкала. Дятел сел на голову мальчишке и ну его носом долбить. Хотела было девочка Дятла прогнать — по Дятлу не попала, а братишку больно зашибла. На тот крик вбежала в избу мужикова жена, а за ней и сам мужик — он только что приехал. Узнали они что Дятел в избе натворил, мужик схватил палку и давай за Дятлом по избе гоняться, по чему попало палкой колотить… Все в избе переколотил: и чашки, и плошки, окна выбил, жену с дочкой чуть до смерти не зашиб. А Дятел, знай себе, с места на место перепархивает.

Изморился мужик, когда уж ничего в избе целого не осталось; посмотрел кругом и за голову схватился: «Ох, горе горькое: дегтю нет, лошадь убил, жену с дочкой зашиб, всю утварь в избе перебил, младенец от крику надрывается!..».

А Дятел сидит за окном на березке да приговаривает: «Будешь знать, как песика-братика давить!».

Луковое перышко.

Был в старинные годы один праведный человек. От юности своей соблюдал он себя в добродетели и чистоте душевной, а придя в совершенный возраст, ушел в монастырь и там повел такую трудную жизнь, что никому, думалось бы, такой жизни не перенести без особой помощи Божией. Пищи этот праведник почти что совсем не вкушал; день проводил в тяжких трудах для монастыря и ради помощи бедным, а ночь — в неустанной молитве.

А мать этого человека проводила свою жизнь совсем иначе: наслаждалась роскошью и притом была такая злая, завистливая и ехидная, что все, кто ее знал, дивились: как это ее земля столь долго носит. И все ее ненавидели.

Когда праведник тот своей жизнью прославился и милость Божия, для всех уж видимо, на нем почила, вдруг его мать скоропостижно умерла, и через недолгое после смерти время стал дух ее являться сыну в ночных видениях с великим плачем и тяжкими рыданиями. «Попроси, сынок, Бога, чтоб простер он и на меня свою милость; страшно я горю в огненном озере». С такими словами являлась она сыну не однажды, а часто и много раз. Он, хоть и знал, какой она грешницей в жизни была, но сильно жалел мать, тосковал и, не переставая, просил у Бога милости.

Раз среди ночи, когда стоял он на коленях и плакал о матери, вдруг слышится ему шепот, точно как листья на дереве от тихого ветерка шелестят: «Не томись так тяжко: если найдется в жизни твоей матери хоть одно доброе дело, то сможешь ты от наказания ее освободить…».

Стал праведник вспоминать и вспомнил: «Еще когда я маленьким был, — говорит, — видел я, как мать в огороде луковое перышко сорвала и нищенке его подала». «Вот тебе то перышко, — говорит ему голос, — иди с ним туда, где мать твоя теперь, протяни ей перышко; пусть ухватится и тянется. Коли выдержит перышко — хорошо; коли оборвется — оставаться твоей матери там, где она теперь».

И пошел сейчас же праведник в ту неведомую сторону, где грешники мучаются. Не знал он дороги, а шел, точно вел его кто; долог был путь, но он шел без отдыха: со всех сил торопился матери помочь.

На берегу огненного озера остановился он и протянул матери луковое перышко. «Скорей, — говорит, — схватись, матушка: я тебя вытащу!» И стал он ее тянуть и уж всю было вытащил, да как увидали прочие грешники в озере, что ее тянут вон, — ухватились все за нее, чтоб и их вместе с нею вытащили…

Все грешники ухватились, всех их сын за матерью на берег тянет — и ничего: держится луковое перышко… А мать-то закипела злобою, начала ногами тех, что за нее ухватились, брыкать: «Меня, — кричит, — тянут! Мое луковое перышко!».

Только она это вымолвила — оборвалось перышко и упала злая старуха назад в озеро и горит в нем по сей день.

А сын заплакал и ушел назад.

Козлы-драчуны.

Жили-были три козла, три лихие драчуна. Один жил на горке, другой — под горой, третий — возле речки, а посередине был лес, густой-прегустой.

И повадились козлы каждый день в том лесу сходиться. С утра заберутся и до вечера дерутся. Бородами мотают, рогами бодают, ногами брыкают. Пыль столбом стоит, шерсть клочьями летит. А из-за чего у козлов с утра до вечера бой идет — и сами козлы не знают.

Прослышали серые волки про козлиную повадку — каждый день в лес на драку приходят.

Раз только что сошлись козлы, только что уставились лбами, чтоб за драку приняться — глядь: идут волки целым стадом, хотят козлов поймать, на куски разорвать. Испугались козлы, лихие драчуны, стали прятаться: один залез под мостик, другой на дуб забрался, а третий в кусты под листья забился.

Пришли волки и говорят: «Вот сейчас тут были козлы, да видно убежали. Пойдемте, братцы, по домам; в другой раз их поймаем». Тот козел, что под мостиком сидел, не выдержал, откликается: «Как же! Так мы и придем сюда в другой раз!» Тут его волки цап-царап… А другой козел — с дубу, как сдуру: «Так тебе, — говорит, — дураку и надобно!» Кинулись Волки к дубу и давай прыгать, чтобы козла за задние ноги схватить, — передними-то он за сук зацепился да так и висит. А третий козел, высунул голову из куста и дразнится: «Эх, не допрыгнуть! Ну-ка, еще повыше!..» Тут и этот козел волкам на обед достался.

Примечания.

1.

Имя того, кому рассказывается сказка. (Прим. составителя.).