Собрание сочинений, том 6.
I.
Кёльн, 25 января. Время от времени, хотя и изредка, мы имеем удовольствие видеть, как из-под наносного пласта, оставшегося после двойного потопа — революции и контрреволюции, — поднимается верстовой столб добрых старых домартовских времен. Горы переместились, долины засыпаны, леса повалились на землю, но верстовой столб все еще стоит на старом месте, выкрашенный в старые цвета, и все еще красуется на нем старая надпись: «В Шильду[178]!».
Такой верстовой столб протягивает нам из № 21 берлинской «National-Zeitung»[179] свою деревянную руку с надписью: «Первичным избирателям. В Шильду!».
Благонамеренный совет «National-Zeitung» первичным избирателям прежде всего гласит:
«Настал час, когда прусский народ во второй раз приступает к осуществлению с трудом завоеванного всеобщего избирательного права» (как будто октроированное так называемое всеобщее избирательное право, с его различным истолкованием в каждой деревце, является таким же избирательным правом, как и завоеванное 8 апреля![180]), «из коего должны выйти люди, которым предстоит во второй раз высказать, каковы дух (!), мнение (!!) и воля (!!!) не отдельных сословий и классов, а всего народа».
Не будем говорить о напыщенно-неуклюжем стиле этой фразы, медленно, с трудом переводя дух, ковыляющей от одного слова к другому. Всеобщее избирательное право, говорит газета, должно раскрыть нам, в чем состоит воля не отдельных сословий и классов, а всего народа.
Прекрасно! А из кого состоит «весь народ»? Из «отдельных сословий и классов».
А из чего составляется «воля всего народа»?
Из отдельных, противоречащих друг другу «воль отдельных сословий и классов», т. е. как раз из такой воли, которую «National-Zeitung» изображает прямой противоположностью «воле всего народа».
Ну и сильна же в логике эта «National-Zeitung»!
Но для «National-Zeitung» существует единая воля всего народа, которая является не суммой противоречащих воль, а одной единой определенной волей. Что же это такое? Это — воля большинства. А что такое воля большинства?
Это воля, вытекающая из интересов, жизненного положения, условий существования большинства.
Следовательно, для того, чтобы иметь одну и ту же волю, члены большинства должны иметь одинаковые интересы, одинаковое жизненное положение, одинаковые условия существования или же должны быть, хотя бы только временно, тесно связаны друг с другом в своих интересах, в своем жизненном положении, в условиях своего существования.
Говоря яснее: воля народа, воля большинства — это воля не отдельных сословий и классов, а одного-единственного класса и тех других классов и частей классов, которые подчинены этому одному господствующему классу в общественном отношении, т. е. в промышленном и торговом отношении.
«Но что же из этого следует?» Что воля всего народа — это воля господствующего класса?
Разумеется, и именно всеобщее избирательное право является той магнитной стрелкой, которая, хотя лишь после различных колебаний, все же в конце концов указывает на этот призванный к господству класс.
А эта добрейшая «National-Zeitung» все еще продолжает болтать, как это было в 1847 году, о воображаемой «воле всего народа»!
Но пойдем дальше. После этого возвышенного вступления «National-Zeitung» поражает нас таким многозначительным замечанием:
«В январе 1849 г. положение вещей иное, чем в столь богатые надеждами и возвышенными настроениями» (почему не молитвенными настроениями в придачу?) «майские дни 1848 года».
«Тогда, казалось, все были единодушны в том, что полностью и безотлагательно должны были быть осуществлены великие реформы, которые В Пруссии давно уже были бы проведены, если бы на заложенной в 1807–1814 гг. основе продолжалось дальнейшее строительство в тогдашнем духе и в соответствии с возросшим с тех пор уровнем культуры и понимания».
«Тогда, казалось, все были единодушны!» Великая, восхитительная наивность «NationalZeitung»! Тогда, когда гвардия, скрежеща зубами от бешенства, удалялась из Берлина, когда принц Прусский должен был поспешно бежать оттуда в куртке почтальона, когда высшее дворянство и верхи буржуазии должны были сдерживать свой гнев по поводу того унижения, которому подвергся король, когда у дворца народ заставил его снять шапку перед трупами мартовских жертв, — «тогда, казалось, все были единодушны»!
Ей-ей, это уж слишком — питать подобные иллюзии! Но теперь, после того как приходится признать себя обманутым, еще трезвонить на весь мир о своем обманутом легковерии, — поистине, c'est par trop bonhomme {это уж слишком глупо! Ред.}!
И в чем же, «казалось, все были единодушны»?
В том, что «должны были быть осуществлены великие реформы, которые… уже были бы проведены, если бы… продолжалось дальнейшее строительство…» В этом были — нет, казалось, что были, — все единодушны. Великое мартовское завоевание, выраженное достойным языком! И каковы же были эти «реформы»?
Развитие «основ 1807–1814 гг. в тогдашнем духе и в соответствии с возросшим с тех пор уровнем культуры и понимания».
То есть в духе 1807–1814 гг. и в то же время совсем в другом духе.
«Тогдашний дух» состоял попросту в весьма материальном давлении тогдашних французов на тогдашнюю прусскую юнкерскую монархию, а также в тогдашнем тоже мало благоприятном финансовом дефиците прусского королевства. Только для того, чтобы сделать буржуа и крестьянина способными платит!. налоги, чтобы провести для королевско-прусских подданных хотя бы по видимости некоторые из реформ, которые французы во множестве ввели в завоеванных частях Германии, — одним словом, чтобы как-нибудь снова заштопать расползавшуюся но всем швам, прогнившую монархию Гогенцоллернов, — только ради этого были введены куцые так называемые городовые положения, положения о выкупе, военные учреждения и т. п. Все эти реформы отличались только тем, что отставали на целое столетие от французской революции 1789 года, и даже от английской революции 1640 года. И это должно служить основой для охваченной революцией Пруссии?
Но старопрусское чванство всегда видит Пруссию в центре мировой истории, тогда как в действительности история постоянно волочит это «государство разума» по грязи. Это старопрусское чванство должно, понятно, игнорировать то обстоятельство, что Пруссия, пока она не получила пинков от французов, спокойно оставалась сидеть на неразвитых основах 1807–1814 гг. и не думала пошевелиться. Оно должно игнорировать то, что эти основы давно были забыты, когда славная бюрократически-юнкерская королевско-прусская монархия в феврале прошлого года получила от французов новый столь сильный толчок, что великолепнейшим образом покатилась вниз со своих «основ 1807–1814 годов». Оно должно игнорировать то, что для королевско-прусской монархии речь шла отнюдь не об этих основах, а только о предотвращении дальнейших последствий полученного от Франции толчка. Но все это прусское чванство игнорирует, а когда оно получает вдруг толчок, то кричит, призывая, как ребенок няньку, прогнившие основы 1807–1814 годов!
Как будто Пруссия 1848 года не является в отношении территории, промышленности, торговли, средств сообщения, культуры и классовых отношений совершенно другой страной, чем Пруссия «основ 1807–1814 годов»!
Как будто с того времени в ее историю не вступили два совершенно новых класса — промышленный пролетариат и свободное крестьянство; как будто прусская буржуазия 1848 года не отличается во всех отношениях от робкой, смиренной и благодарной мелкой буржуазии времен «основ»!
Но все это ни к чему. Бравому пруссаку ничего не требуется знать, кроме его «основ 1807–1814 годов». Это и есть основы, на которых будет вестись дальнейшее строительство — и все тут.
Начало одного из колоссальнейших исторических переворотов сводится всего-навсего к завершению одного из самых мелочных надувательств с мнимыми реформами — так понимают революцию в старой Пруссии!
И в этой самодовольно ограниченной фантазии из области отечественной истории «все, казалось, были единодушны» — правда, слава богу, только в Берлине!
Но последуем дальше.
«Те сословия и классы, которым приходилось отказываться от привилегий и преимуществ… которым надлежало в дальнейшем стать на равную ногу со всеми своими согражданами… казались готовыми к этому — исполненные убеждения, что старый порядок стал невозможен, что это соответствует их собственным правильно понятым интересам…».
Посмотрите на этого сладкоречивого и искренне смиренного буржуа — как он снова извращает революцию! Дворянство, попы, бюрократы, офицеры «казались готовыми» отказаться от своих привилегий не потому, что их принудил к этому вооруженный народ, не потому, что в первые моменты ужаса перед европейской революцией неудержимо растущая деморализация и дезорганизация в их собственных рядах сделали их неспособными к сопротивлению, — нот! Мирные, благожелательные и для обеих сторон выгодные «соглашения» (говоря языком г-на Кампгаузена) 24 февраля и 18 марта[182] «исполнили их убеждением», что ото «соответствует их собственным правильно понятым интересам»!
Мартовская революция и даже 24 февраля в правильно понятых интересах господ захолустных юнкеров, консисторских советников, регирунгсратов и гвардейских лейтенантов — да ведь это поистине колоссальное открытие!
Но, к сожалению, «теперь положение уже не то. Люди, извлекавшие выгоду из старого порядка и являющиеся его сторонниками, не только не помогают сами, как этого требует их долг (!), расчистить старый хлам и построить новый дом, но даже хотят укрепить старые развалины, под которыми почва так грозно заколебалась, и украсить их некоторыми по видимости приспособленными к новому времени формами».
«Теперь положение уже не то», каким оно, казалось, было в мае, т. е. теперь оно уже не то, каким оно не было в мае, или теперь оно то же самое, каким было в мае.
Таким языком пишут в берлинской «National-Zeitung» и вдобавок еще гордятся этим.
Одним словом: май 1848 и январь 1849 года отличаются друг от друга только по видимости. Раньше контрреволюционеры, казалось, сознавали свой долг — теперь они его действительно и откровенно не сознают, — и об этом скорбит мирный буржуа. Ведь долг контрреволюционеров — отречься от своих интересов в своих собственных правильно понятых интересах! Их долг — перерезать самим себе жизненные артерии, а между тем они этого не делают, — так жалуется сторонник правильно понятых интересов!
А почему ваши враги не делают теперь того, что, как вы говорите, является все-таки их долгом?
Потому что вы сами весной не выполнили вашего «долга», потому что тогда, когда вы были сильны, вы вели себя, как трусы, и дрожали перед революцией, которая должна была возвеличить вас и дать вам власть; потому что вы сами оставили в неприкосновенности старый хлам и самодовольно любовались в зеркале ореолом половинчатого успеха! А теперь, когда контрреволюция внезапно усилилась и попирает вас ногами, когда под вашими ногами почва грозно колеблется, — теперь вы требуете, чтобы контрреволюция стала вашей служанкой, чтобы она убрала хлам, для уборки которого вы были слишком слабы и трусливы, — она, сильная, должна жертвовать собой ради вас, слабых?
Детски-наивные глупцы! Но подождите немного — поднимется народ и одним могучим толчком повалит вас на землю вместе с контрреволюцией, на которую вы теперь так бессильно тявкаете!
