Жданов.

Глава 24. НА ФРОНТАХ ВОЕННЫХ.

Жданов не был профессиональным армейским командиром. Однако Тифлисская школа прапорщиков, Восточный (колчаковский) фронт на Урале пусть и не обогатили его практикой полноценных боевых действий, но дали очень многое для понимания военного дела. На протяжении 1920—1930-х годов Жданов сначала как первый секретарь Нижегородского крайкома, а потом как руководитель Северо-Запада России регулярно присутствовал на учениях войск, постоянно работал и общался с армейским командованием. А многолетняя работа с военной промышленностью и конструкторами, особенно в конце 1930-х годов, сформировала у Жданова прекрасное представление о характеристиках и свойствах современной ему военной техники. Почти всю советско-финляндскую войну 1939—1940 годов он провёл в действующей армии.

К июню 1941 года таким опытом могли похвастаться далеко не все командиры РККА. Поэтому на протяжении Великой Отечественной войны Жданов рука об руку с командованием защищавших Ленинград фронтов участвует в решении сложнейших военных задач.

Александр Новиков, будущий маршал авиации, в начале войны командующий ВВС Ленинградского военного округа, вспоминал один из эпизодов в самом конце июня 1941 года, когда под Псковом лётчик Пётр Харитонов на истребителе И-16 тараном сбил немецкий бомбардировщик, а сам благополучно вернулся на аэродром:

«Что это вы, генерал, сегодня такой радостный? — едва только я очутился в кабинете, спросил Жданов. — Уж не одержали ли случаем большую победу?

— Самую настоящую победу, товарищ Жданов! — быстро ответил я.

Я тут же рассказал о подвиге Харитонова.

— Это замечательно! — взволнованно произнёс Андрей Александрович»{426}.

Лётчика наградили Звездой Героя Советского Союза. «В тот же день, только несколько позже, — вспоминал Новиков, — Жданов при мне позвонил в Москву и доложил И.В. Сталину о героях-ленинградцах. Сталин поддержал наше представление о награждении отличившихся лётчиков. Никаких документов об этом в архивах не сохранилось, их просто не было. Разговор Жданова со Сталиным да телеграмма в Ставку заменили обычные наградные листы»{427}.

7 Августа 1941 года Жданову из политуправления Северо-Западного фронта доставили секретный пакет с образцами немецких листовок, в которых сообщалось о пленении командира 6-й батареи 14-го гаубичного артполка 14-й танковой дивизии старшего лейтенанта Якова Джугашвили, сына Сталина. Наш герой был хорошо знаком с лейтенантом Джугашвили. Подробности история не сохранила, но, без сомнения, Андрей Жданов не мог не сообщить об этом своему старшему товарищу…

8 Начальный период войны, в июле—августе 1941 года, Жданову пришлось работать вместе с Ворошиловым. Бывший член Реввоенсовета Первой конной армии, вопреки расхожим представлениям, неплохо проявил себя в те кризисные дни — с его именем связан успешный контрудар под Сольца- ми. Но тогда общее наступление немцев можно было только задержать, не остановить, что и сказалось на военной судьбе «первого маршала». Будущий же маршал Василевский, тогда заместитель начальника Генштаба, в августе 1941 года стал свидетелем следующего: «В связи с обострением обстановки под Ленинградом К.Е. Ворошилов и А.А. Жданов были вызваны в Ставку. Разговор происходил на станции метро "Кировская". Верховный Главнокомандующий сурово обошёлся с ними и потребовал разработать оперативный план защиты Ленинграда. К.Е. Ворошилов и А.А. Жданов не высказали ни слова обиды на резкость тона, они лишь попросили помощи резервами и пообещали выполнить все указания Ставки. Чувствовалось: они глубоко переживают за судьбу Ленинграда и со знают, какая большая и трудная задача легла на их плечи»{428}.

«Сурово» — так дипломатично описан весьма жёсткий разговор Сталина, Ворошилова и Жданова. В условиях непрерывного немецкого наступления общение старых товарищей действительно шло на грани нервной ругани — как в сердцах говорил Сталин, «если так будет продолжаться, боюсь, что Ленинград будет сдан идиотски глупо»{429}. 9 сентября 1941 года Сталин даёт буквально кричащую телеграмму на имя Ворошилова и Жданова: «Нас возмущает ваше поведение, выражающееся в том, что вы сообщаете нам только лишь о потере нами той или иной местности, но обычно ни слова не сообщаете о том, какие же вами приняты меры для того, чтобы перестать, наконец, терять города и станции. Так же безобразно вы сообщили о потере Шлиссельбурга. Будет ли конец потерям? Может быть, вы уже предрешили сдать Ленинград?.. Мы требуем от вас, чтобы вы в день два-три раза информировали нас о положении на фронте и о принимаемых вами мерах»{430}.

Ворошилова на посту командующего Ленфронтом сменил Георгий Жуков. Очевидец — начальник Инженерного управления Северного фронта Борис Бычевский — оставил нам описание встречи со Ждановым и Жуковым в те сентябрьские дни:

«В четвёртом часу ночи меня разыскал адъютант Г.К. Жукова.

— Приказано немедленно прибыть в Смольный…

Когда мокрый, облепленный грязью я вошёл в кабинет, Г.К. Жуков и А.А. Жданов стояли, склонясь над картой. Командующий покосился в мою сторону:

— Явился, наконец. Где болтаешься, что тебя всю ночь надо разыскивать?

Начало не предвещало ничего хорошего.

— Выполнял ваш приказ, проверял рубеж по Окружной дороге, — ответил я.

— Ну и что? Готов?

— Готовы семьдесят огневых позиций противотанковой артиллерии. Отрыты рвы. Закончена установка надолб и минных полей.

— Командующий сорок второй армией знает этот рубеж?

— Днём я передал схему рубежа начальнику штаба армии генералу Березинскому. Сам генерал Федюнинский выезжал в войска.

— Я спрашиваю не о том, каким писарям отдана схема! Интересует другое — знает или не знает командарм этот рубеж?

И надо же было, чтобы в эту минуту чёрт меня дёрнул наивно объявить:

— Генерал Федюнинский здесь в приёмной, товарищ командующий…

Взрыв ярости последовал немедленно:

— Ты думаешь, что говоришь?.. Без тебя знаю, что он здесь… Ты понимаешь, если дивизия Антонова не займёт за ночь оборону по Окружной дороге, то немцы в город ворвутся? А.А. Жданов поморщился. Он явно не одобрял такой тон командующего. Сам Андрей Александрович ругаться не умел, у него не получалось, и сейчас, желая как-то смягчить грубость Жукова, Жданов заговорил со мной:

— Товарищ Бычевский, как же вы не догадались найти самого Федюнинского! Ведь он только что принял армию. И дивизия Антонова, которая должна занять новый рубеж, буквально на днях сформирована. Разбомбят дивизию, если она пойдёт туда в светлое время. Поняли, наконец, в чём дело?

Видимо, я действительно был в состоянии отупения и только теперь сообразил, зачем меня вызвали. Надо было немедленно, до наступления утра, обеспечить выход 6-й дивизии народного ополчения на новый, подготовленный нами рубеж. Я уже не осмелился доложить, что мне не был известен приказ командующего фронтом о том, что эта 6-я дивизия должна войти в состав 42-й армии и под прикрытием ночи спешно занять рубеж в тылу пулковской позиции. Вместо этого сказал:

— Разрешите, товарищ командующий, выехать сейчас вместе с командармом, и мы выведем дивизию на подготовленный рубеж.

— Додумался, наконец! Немедленно отправляйся и помни: если к девяти часам дивизия не будет на месте, расстреляю…»{431}.

Действительно, в кризисной ситуации Жуков отличался крайне жёсткими мерами. 17 сентября 1941 года он издаёт приказ, где указывалось: «Учитывая особо важное значение в обороне южной части Ленинграда… Военный совет Ленинградского фронта приказывает объявить всему командному, политическому и рядовому составу, оборонявшему указанный рубеж, что за оставление без письменного приказа Военного совета фронта и армии указанного рубежа все командиры, политработники и бойцы подлежат немедленному расстрелу»{432}. Ранее за оставление без приказа позиций расстрелу подлежали только виновные командиры и никогда такая мера не распространялась на весь рядовой состав. И первоначально Жданов отказался подписывать такой приказ, поставив свою подпись только после телефонного разговора со Сталиным.

Председатель военного трибунала Ленинградского и Северного фронтов генерал-майор юстиции Иван Фролович Исаенков позднее вспоминал, что Жданов неоднократно рекомендовал ему «не увлекаться расстрелами» — применять высшую меру, только чтобы не допустить распространения и повторения опасных преступлений. Это, однако, не значит, что член военного совета Жданов проявлял мягкость в те дни. Так, председатель трибунала Исаенков вспоминает случай осени 1941 года, когда командование 80-й стрелковой дивизии Ленинградского фронта во время первой попытки прорыва блокады на направлении Мги отказалось выполнять рискованную боевую задачу, мотивируя решение тем, что дивизия после боёв слаба и к наступлению не готова. Данная часть была сформирована летом в Ленинграде и до конца сентября 1941 года называлась Первой гвардейской Ленинградской стрелковой дивизией народного ополчения. Вероятно, прежнее почётное звание дивизии усугубило суровую реакцию командования фронта и Жданова. Командира и комиссара дивизии арестовали и предали суду военного трибунала. Фронтовой прокурор М.Г. Грезов обвинил их в измене родине, потребовал расстрела. Но трибунал пришёл к выводу, что формально измена родине в составе преступления отсутствует.

Вспоминает председатель трибунала Исаенков: «Грезов отреагировал жалобой на "либерализм" трибунала в Военный совет. Жданов меня вызвал и начал с разноса. Но я ему сказал: "Андрей Александрович, вы ведь сами всегда инструктировали нас: судить только в строгом соответствии с законами. По закону, в действиях этих лиц 'измены Родине' нет". — "У вас есть с собой Уголовный кодекс?" — "Есть…" Полистал, показал другим членам Военного совета: "Вы поступили правильно—в строгом соответствии с законом. И впредь поступать только так. А с ними, — добавил загадочную фразу, — мы разберёмся сами"…»{433}.

Военный трибунал принял решение «во внесудебном порядке»: командующий и комиссар, не выполнившие приказ дивизии, — полковник Иван Фролов и полковой комиссар Иванов, — были расстреляны. Суть их преступления заключалась в следующем: дивизия в ночь с 27 на 28 ноября 1941 года должна была атаковать немецкие позиции во взаимодействии с лыжным отрядом морской пехоты, который по льду Ладожского озера вышел в тыл к немцам. Отрядом лыжников командовал Василий Маргелов, будущий «десантник № 1», создатель советских Воздушно-десантных войск. Тогда полк, которому не пришла на помощь злосчастная дивизия, был почти уничтожен, сам Маргелов тяжело ранен и чудом вынесен с поля боя. Через несколько дней к нему в госпиталь пришёл военный дознаватель из окружного трибунала и сообщил: «Сам товарищ Жданов кровно заинтересован в наказании виновных»{434}. 2 декабря 1941 года Маргелов на костылях присутствовал в качестве свидетеля на том разбирательстве в трибунале фронта. Спустя много лет он рассказал, как после вынесения смертного приговора комдив и комиссар просили у него прощения…

Командующий Балтийским флотом адмирал Владимир Трибуц вспоминал середину сентября 1941 года, когда в самый кризисный период обороны Ленинграда существовала опасность прорыва наступающих немцев в город: «Вскоре меня пригласил к себе А.А. Жданов. В Смольном мне вручили телеграмму, подписанную Сталиным, Шапошниковым и Кузнецовым. Это был приказ подготовить всё необходимое, чтобы в случае прорыва противником обороны Ленинграда уничтожить боевые и транспортные корабли, оборонные объекты флота, ценности, запасы оружия, боеприпасов и т. д. Я прочитал это страшное решение несколько раз и не поверил своим глазам. А.А. Жданов спросил, всё ли мне ясно? Я ответил, что всё, хотя выразил недоумение: неужели обстановка под Ленинградом требует проведения такого мероприятия? Жданов сказал, что положение на фронте очень серьёзное, но не безнадёжное, а этот приказ нужно выполнять только в крайнем случае…»{435}.

Тогда, под угрозой захвата города немцами, был разработан «План мероприятий по организации и проведению в жизнь специальных мер по выводу из строя важнейших промышленных и иных предприятий города Ленинграда на случай вынужденного отхода наших войск». При отступлении планировалось взорвать более 380 предприятий города, портовые сооружения, мосты и т. п.

Очевидцы приводят и иные примеры участия Жданова в подготовке взрывных и диверсионных мероприятий. Вспоминает начальник Инженерного управления фронта Борис Бычевский: «…Военный совет и обком партии поручили мне создать в лесах и болотах северо-восточнее Пскова, а также между Псковом и Гдовом склады взрывчатых веществ для партизанских отрядов. Уточняя на карте конкретные пункты тайников, А.А. Жданов вдруг спросил:

— Скажите, товарищ Бычевский, а четвёртая парфюмерная фабрика выполняет какие-либо заказы для фронта?

Вопрос удивил меня. Хотя для работы на оборону были привлечены не только крупные предприятия, но и многие мелкие, вроде артелей "Примус" и "Металлоигрушка", я не знал, чем нам могут быть полезны парфюмеры.

— Поговорите с товарищами с фабрики, — посоветовал Жданов. — Полагаю, что некоторые их предложения заинтересуют вас.

На другой день мы с М.В. Басовым (заведующий промышленным отделом Ленинградского горкома. — А. В.) рассматривали принесённые с фабрики обломки кирпича, куски каменного угля, гальку, щебень. Даже при самом внимательном осмотре трудно было определить, что всё это изготовлено из папье-маше.

— Чудесная имитация! — восхищался Михаил Васильевич. — Чем не корпуса для мин?!

— Разумеется, — поддержал я его. — А если немного уменьшить размеры, они будут очень подходящи для партизан.

Наши инженеры из отдела заграждений тоже высоко оценили выдумку работников парфюмерной фабрики.

— Можете изготовить эти вещицы граммов по сто двадцать — сто пятьдесят? — спрашиваю директора фабрики.

— Конечно. А не слабоваты будут?

— Ступню оторвёт и такой заряд. К тому же габариты будут удобны.

— Сколько вам таких корпусов нужно? — в свою очередь интересуется директор.

— Делайте первую партию в двести тысяч.

— Хорошо»{436}.

Именно Ждановым впервые в ходе войны было создано централизованное руководство партизанами — прототип Центрального штаба партизанского движения — Ленинградский штаб партизанского движения. Первое совещание по вопросам организации борьбы на оккупированной территории Жданов провёл в Смольном ещё 13 июля 1941 года. Штаб ленинградских партизан образовали 27 сентября 1941 года, его возглавил третий секретарь Ленинградского обкома, коренной петербуржец Михаил Никитич Никитин. В городе, на случай возможного захвата, также были подготовлены партийное подполье и резидентуры НКВД.

В октябре 1941 года в Ленинград прилетел будущий Главный маршал артиллерии Николай Воронов, уроженец Санкт-Петербурга, знакомый Жданову по советско-финляндской войне.

«Прямо с аэродрома, — вспоминал Воронов, — я поехал в Смольный к Андрею Александровичу Жданову. Разговор касался предстоящей наступательной операции по восстановлению связи с Большой землёй. А.А. Жданов подробно рассказал о состоянии фронта и города…

Проезжая по улицам и площадям, я видел амбразуры, появившиеся в стенах домов, дзоты, построенные на перекрёстках. Город приготовился к бою… Но вместе с тем бросалось в глаза и другое: город стал словно ещё многолюднее.

Жданов подтвердил это: да, в Ленинград из окрестных районов съехалось много тысяч людей, не пожелавших попасть под власть гитлеровцев. Продовольственные запасы в городе истощались…

Жданов настаивал, чтобы в Ленинград доставлялось больше боеприпасов. Я же уверял, что производство снарядов и мин можно организовать на предприятиях Ленинграда. По моим подсчётам, ленинградцы вполне могли изготовить уже в ноябре не менее миллиона снарядов и мин всех калибров, а в декабре — ещё больше… впредь следует рассчитывать не только на подвоз с Большой земли нужного количества пороха и взрывчатых веществ, а постараться использовать местные резервы.

На следующий день мы продолжили беседу. Жданов уже был озабочен тем, как лучше и скорее наладить производство нужных фронту боеприпасов.

…Вскоре Жданов пригласил к себе Кузнецова, Капустина и меня. Ещё раз обсудили вопрос. Я обещал необходимую помощь от ГАУ и наркомата боеприпасов. Договорились о некотором упрощении технических требований к производству боеприпасов… ленинградцы должны будут, по мере возможности, даже делиться своей продукцией с другими фронтами»{437}.

Когда город оказался в плотной осаде, Жданов обратился к военному прокурору Красной армии В.И. Носову с предложением подготовить проект указа Верховного Совета СССР «Осадное положение». Ленинград был отрезан от остальной страны, и нормы законодательных актов о военном положении не вполне отвечали специфике окружения. Так блокадная действительность возродила к жизни средневековый термин «осада»…

В сентябре 1941 года Жданов по телефону разговаривал с лейтенантом Петровым, командиром окружённого финнами дота «07», передовой точки Карельского укрепрайона. Лейтенант Петров, старый питерский рабочий, мобилизованный в начале войны, кричал в трубку линии подземной связи, обращаясь к члену политбюро: «Семёрка врага не пропустит!»{438} Финны смогут уничтожить окружённый дот только через полгода осады.

Полковой комиссар 6-й отдельной бригады морской пехоты Пётр Ксёнз вспоминал, как Жданов ставил боевую задачу его бригаде:

«В ночь на 27 октября 1941 года командование бригады было вызвано в Смольный, где располагался Военный совет фронта… Всех нас пригласили к товарищу Жданову, члену Военного совета фронта. Его речь, обращенная к нам, была краткой, нетрадиционной.

— Внутреннее положение нашего фронта, — сказал товарищ Жданов, — непосредственно перед Ленинградом, сейчас, после активных боёв, войсками 42-й армии стабилизировалось. Противник возводит оборонительные сооружения, активных действий не ведёт. Видно, думает взять нас измором. Перегруппировав свои войска, враг накопил значительные силы…»{439}.

Далее, по воспоминаниям Ксёнза, на карте Жданов подробно изложил оперативную обстановку на внешнем фронте блокадного кольца в южном Приладожье и поставил конкретные задачи.

Начальник инженерного управления фронта Борис Бычевский рассказывает ещё об одном из военных совещаний у Жданова в Смольном в начале ноября 1941 года:

«Едва началось совещание, как к городу прорвалась группа немецких самолётов. Бомбы падают где-то недалеко. От взрывов звенят стёкла в кабинете, то громче, то тише, словно отмечая расстояние.

Жданову докладывают по телефону о местах падения бомб. Набрякшие веки у него тяжелеют ещё больше, астматическое дыхание становится резче, он нервно берётся за папиросу. Однако тёмные глаза, как всегда, блестят.

— Положение Ленинграда тяжёлое, — говорит он, — а если не примем меры, может стать критическим. Давайте подумаем, какую мы в силах оказать помощь войскам на волховском направлении. Следует всемерно активизировать наши действия на плацдарме…»{440}.

Плацдарм — это знаменитый Невский пятачок, два километра по фронту и 800 метров в глубину на левом берегу Невы, где наши войска осенью—зимой 1941 года упорно пытались прорвать блокадное кольцо. Сложнейшей, почти неразрешимой задачей стала постройка тяжёлой переправы для переброски на плацдарм танков. По подсчётам военных инженеров, требовалось десять километров металлического троса. Ещё раз предоставим слово Бычевскому:

«…Жданов подводит итог:

— Ну что ж, задача, конечно, архитрудная. А всё же решать её нужно. — И обращается ко мне: — Где вы наберёте десять километров троса?

— Мы уже начали сбор по городу. Кое-что дадут моряки.

— А понтоны для паромов?

— Понтоны делают на заводах, но надо обязать Ленэнерго дать хотя бы тысяч пять киловатт энергии для сварочных работ.

Жданов листает записную книжку:

— Пять тысяч киловатт не дадим. Может быть, тысячи три выкроим. И то надо посоветоваться… А водолазы Эпрона работают? Потопленные понтоны вытаскиваете, ремонтируете?»{441}.

Несмотря на все усилия, блокаду прорвать не удаётся. Командующий ВВС Ленфронта Новиков вспоминает начало голода в ноябре 1941 года:

«Я хорошо помню эти страшные дни. Нервы у всех были взвинчены до предела. Даже Жданов, всегда очень сдержанный, умевший владеть собой и не любивший сетовать на трудности, и тот был подавлен и не скрывал своих переживаний.

— Не могу больше ездить по улицам, — однажды сказал он глухим дрогнувшим голосом. — Особенно дети… Нельзя за быть и простить такого. Никогда!

Он помолчал и сообщил, что Военный совет фронта пошёл на крайнюю меру: решил пустить в ход аварийные запасы муки флота и сухари неприкосновенного фонда войск.

— Иначе население нечем будет кормить. Вот какие дела, Александр Александрович. Надо быстрее налаживать сообщение по льду Ладоги. Немцы, конечно, узнают об этом. Поду майте заранее, как прикрыть будущую трассу с воздуха.

Я ответил, что над озером уже появлялись вражеские воздушные разведчики.

— Вот-вот, — встревожился Андрей Александрович, — так что будьте готовы встретить их. Передайте лётчикам, что каждый мешок муки — это несколько десятков спасённых от голодной смерти ленинградцев»{442}.

Продовольствие в Ленинград доставляли и самолёты военно-транспортной авиации. Обратно они везли эвакуированных и необходимую «Большой земле» военную продукцию ленинградских заводов. Не случайно 2 ноября 1941 года, в разгар немецкого наступления на Москву, убывший из Ленинграда на защиту столицы Жуков пишет личное письмо Жданову:

«Дорогой Андрей Александрович!

Крепко жму тебе и Кузнецову руку.

…Очень часто вспоминаю сложные и интересные дни и ночи нашей совместной боевой работы. Очень жалею, что не пришлось довести дело до конца, во что я крепко верил.

Как тебе известно, сейчас действуем на западе— на подступах к Москве.

Основное это то, что Конев и Будённый проспали все свои Вооружённые силы, принял от них я одно воспоминание… К настоящему времени сколотил приличную организацию и в основном остановил наступление противника, а дальнейший мой метод тебе известен: буду истощать, а затем бить.

К тебе и т. Кузнецову у меня просьба — прошу с очередным рейсом Дугласов отправить лично мне:

40 Миномётов 82 м,

60 Миномётов 50 м,

За что я и Булганин будем очень благодарны, а вы это имеете в избытке. У нас этого нет совершенно.

Жму ещё раз крепко руки.

Ваш Г. Жуков»{443}.

12 Ноября 1941 года при переходе из осаждённой финнами военно-морской базы Ханко в Кронштадт подорвался на мине и затонул теплоход «Андрей Жданов». До 1937 года он назывался «Алексей Рыков». В 1920-е годы это был первый крупный корабль, построенный на верфи Ленинграда после Гражданской войны. В 1937—1938 годах теплоход возил оружие испанским республиканцам, летом 1941 года был переоборудован в госпитальное судно и участвовал в эвакуации гарнизона Таллина. Наверное, Андрей Жданов вздрогнул, когда в сводках потерь увидел своё имя…

Дмитрий Павлов, уполномоченный Государственного Комитета Обороны по обеспечению продовольствием Ленинграда и Ленфронта, вспоминая, как в декабре 1941 года Жданов летал из осаждённого города в Москву в Ставку главнокомандования, приводит слова Жданова: «По окончании доклада Сталин подошёл ко мне, обнял, поцеловал и выразил восхищение мужеством ленинградцев…»{444} Психологически эта сцена достоверна — с исчезновением угрозы военной катастрофы для обеих столиц отношения старых товарищей покинула нервозность, а стойкость Ленинграда в блокаде стала залогом общей победы. В столицу Жданов летал 17 декабря 1941 года. До полного снятия блокады он всего пять раз будет покидать Ленинград для докладов Ставке: 17—19 июня и 30 ноября — 1 декабря 1942 года, 14—16 апреля и 18—20 декабря 1943 года, 1—3 января 1944 года.

В период блокады больше всего Жданов работал с будущим маршалом Говоровым, возглавившим войска Ленфронта с мая 1942 года. Когда-то, в начале 1919 года, они воевали по разные стороны фронта — мобилизованный в Западную армию Колчака подпоручик артиллерии Леонид Говоров, командуя батареей, обстреливал Уфу, где в то время Жданов возглавлял культпросветотдел Уфимского губвоенкомата РККА. Служба у Колчака, отсутствие членства в большевистской партии и жена-полячка не помешали Говорову сделать карьеру в Красной армии. Со Ждановым они познакомились во время финской войны, когда комбриг Говоров командовал артиллерией 7-й армии на Карельском перешейке.

По итогам контрнаступления под Москвой скупой на похвалу Жуков дал блестящую характеристику Говорову. Через несколько месяцев после его назначения в Ленинград Жданов скажет своим замам в Смольном: «Пожалуй, лучшего командующего, чем Говоров, для Ленинградского фронта не найти»{445}. Новый командующий, профессиональный и талантливый артиллерист, как никто соответствовал специфике сложившегося под Ленинградом позиционного фронта, где с обеих сторон решающую роль играла именно тяжёлая артиллерия.

По причине колчаковского прошлого Говорова ранее отказывались принимать в ВКП(б). Но летом 1942 года в Смольном генералу посоветовали подать такое заявление. Через несколько дней Жданов сообщил Говорову, что Центральный комитет вынес специальное решение о приёме его в члены партии без прохождения кандидатского стажа. Уже после войны на XIX съезде партии, переименовавшем ВКП(б) в КПСС, маршала Говорова изберут кандидатом в члены ЦК. Так, благодаря Андрею Александровичу Жданову возникнет уникальный исторический казус: бывший офицер-белогвардеец — в центральном руководстве коммунистической партии.

Показательно, что в годы войны и блокады Жданов продолжает выдвигать своих людей, с кем хорошо сработался. Будущий маршал авиации Новиков так вспоминал о своём новом назначении с поста командующего ВВС Ленфронта: «В феврале 1942 года решением Государственного Комитета Обороны меня назначили первым заместителем командующего ВВС Красной Армии. Это назначение свалилось буквально как снег на голову. Я долго и безуспешно гадал, кому обязан столь крутым поворотом в служебной карьере. Лишь много позже узнал, что моему столь большому повышению содействовал А.А. Жданов. Но в то время об его участии в моей судьбе я даже не подозревал, Андрей Александрович ни словом не обмолвился об этом. Более того, при расставании он сделал вид, будто мой перевод в Москву полная неожиданность и для него.

В одиннадцатом часу ночи 1 февраля 1942 г. меня срочно вызвали в Смольный. Жданов прихварывал и потому принял меня полулёжа. Как всегда, приветливо поздоровавшись, он осведомился, как идут дела в моей "епархии", помолчал, внимательно глядя на меня, и вдруг тихо, но чётко произнёс:

— К сожалению, Александр Александрович, нам придётся расстаться. Вас срочно вызывают в Москву…»{446}.

Для полноты картины необходимо привести впечатления о Жданове в период блокады и от человека, откровенно недоброжелательного к нашему герою. Речь идёт о писателе Данииле Гранине, который в начале войны был рабочим Кировского завода, затем воевал на Ленинградском фронте и спустя полвека, уже на гребне «перестроечных» разоблачений, в рассказе «Запретная глава» оставил такие воспоминания:

«Это было зимой 1942 года. Прямо из окопов нас вызвали в штаб армии, там придирчиво осмотрели, как выглядим. Накануне мы получили новые гимнастёрки, надраили свою кирзу, подшили свежие подворотнички. Штаб помещался на Благодатном, так что в Смольный нас везли через весь город.

Мы ехали на газогенераторной полуторке стоя, чтобы не запачкаться, в Смольном на вручение орденов нас собрали из разных частей фронта. Нас — человек шестьдесят. Я плохо что видел и замечал, потому что волновался.

Провели нас в маленький зал. За столом сидели незнакомые мне начальники, командиры. Единственный, кого я узнал, был Жданов. Всё вручение он просидел молча, неподвижно, запомнилась его рыхлость, сонность. В конце процедуры он тяжело поднялся, поздравил нас с награждением и сказал про неизбежный разгром немецких оккупантов. Говорил он с чувством, но круглое, бледное, гладко-блестящее его лицо сохраняло безразличие. В некоторых местах он поднимал голос, и мы добросовестно хлопали.

Когда я вернулся в батальон, пересказать толком, о чём он говорил, я не мог. У меня получалась какая-то ерунда, ничего нового, интересного. Ни про второй фронт, ни про наши самолёты. Нас Жданов ни о чём не спросил. Хотя мы были наготове, нас инструктировали в политотделе. Мы все видели его впервые. Ни у кого из нас он в части не бывал, вообще не было слышно, чтобы он побывал на переднем крае. Весть об этом дошла бы»{447}.

Даже из такого недоброжелательного описания через полвека виден смертельно усталый человек. Вот это же — «он в части не бывал» — опровергаемое иными очевидцами, оставим на совести Гранина, слишком вовремя, в перестройку, почувствовавшего вкус к подобным разоблачениям…

Уже упоминавшийся Борис Бычевский оставит свидетельский рассказ о Жданове в Смольном накануне лета 1942 года:

«Ночи стали почти белыми… Около Смольного в такой час тихо, безлюдно. Да и в самом здании, в его длинных, по-старинному гулких коридорах царит необычная для крупного командного пункта тишина. Бесшумно сменяются часовые на лестничных площадках и у некоторых дверей, неторопливо проходят командиры с картами и телеграфными лентами.

За этим внешним строгим спокойствием не каждый уловит беспокойный пульс командного пункта осаждённого фашистами Ленинграда. Здесь под одной крышей расположены и штаб фронта, и обком и горком партии, и горисполком… Четыре-пять часов утра лишь условно можно считать здесь концом рабочего дня. А может быть, и началом… Обычно в это время начальник штаба фронта генерал-лейтенант Дмитрий Николаевич Гусев и начальник артиллерии полковник Георгий Федотович Одинцов докладывают члену Военного совета Андрею Александровичу Жданову оперативную сводку за истёкшие сутки.

У Жданова болезненное, слегка отёкшее лицо, его сильно мучает астматический кашель. Временами он закуривает специальную лечебную папиросу — становится как будто легче…

Жданов делает пометки в маленькой записной книжке… Жданов очень внимателен ко всем деталям оперативной и разведывательной сводки. Через час телеграф передаст её в Ставку.

— Фашисты явно меняют метод осадного огня по городу, Андрей Александрович, — докладывает полковник Одинцов.

— А именно?

— Сегодня они опять выпустили по Свердловскому району за десять минут огневого налёта сто один тяжёлый снаряд и всё — по заводу "Севкабель".

— Третий раз подряд?

— Да. Прежняя тактика бессистемного огня по разным улицам и зданиям сменилась тактикой сосредоточенных и более методических ударов.

— Разрушать город по клеткам? По графику?.. — Жданов перестаёт задавать вопросы, молча смотрит на план Ленинграда, на точки, обозначающие новые места поражения. — Переход нашей артиллерии к таким дуэлям, в итоге которых полностью уничтожались бы осадные орудия врага, требует по крайней мере 10—12 тысяч снарядов тяжёлых калибров ежемесячно. А Ленинград получил в феврале и в марте по 2,5 тысячи. Одинцов предлагает не только просить у Ставки больше тяжёлых снарядов, но и посылать солдат на те заводы Ленинграда, где есть оборудование и нет рабочих, чтобы увеличить производство снарядов в самом городе. А где взять необходимую электроэнергию? Единственная действующая 5-я ГЭС, ещё подающая чуть-чуть тока для выпечки хлеба и других самых насущных нужд, сама под прицельным огнём фашистов. Они знают, что там последний энергоисточник города.

Записная книжка Жданова, где он ищет иногда ответа на многие и многие вопросы, не говорит, откуда можно снять одну-две тысячи киловатт для производства тяжёлых снарядов…»{448}.

Начальник артиллерии Ленфронта полковник Одинцов в будущем станет одним из основателей Ракетных войск стратегического назначения. В годы же блокады его главной задачей была борьба с осадной артиллерией противника — под Ленинградом в 1942—1944 годах развернулась беспрецедентная во Второй мировой войне артиллерийская дуэль. На протяжении двух лет тяжёлая и дальнобойная артиллерия вермахта обстреливала осаждённый город. Ленинград привык изо дня в день жить и работать под этим методическим смертоносным огнём, вычисляя безопасные стороны улиц и регулярно меняя места остановки общественного транспорта, к которым пристреливались немцы.

Контрбатарейная борьба станет важнейшей задачей, и в ней Жданов не был только высокопоставленным наблюдателем. Начальник штаба артиллерии Ленфронта, командир Ленинградского гвардейского артиллерийского корпуса прорыва генерал Н.Н. Жданов так вспоминал о своём однофамильце: «Пожалуй, самым активным поборником уничтожения немецких батарей был А.А. Жданов, который не только следил за контрбатарейной борьбой, но и в зависимости от положения на фронте и общей ситуации войны предлагал соответствующие методы борьбы. Так, например, А.А. Жданов предложил самостоятельные артиллерийские операции, смысл которых заключался в том, чтобы не только уничтожать наиболее активные батареи, но, самое важное, взорвать снаряды на огневой позиции до их применения батареями немцев в обстреле Ленинграда и тем самым лишить эти батареи возможности участвовать в разрушении города»{449}.

Дошедшие до нас стенограммы выступлений Жданова на совещаниях ленинградского руководства в годы войны показывают вдумчивого аналитика и стратега блокадной обороны. В июле 1942 года, выступая на заседании бюро Ленинградского горкома, Жданов следующим образом определяет внутренние задачи города: «…Превращение Ленинграда в военный город заключается в том, чтобы в Ленинграде осталось лишь то количество населения, которое нужно непосредственно, во-первых, на удовлетворение насущных нужд фронта и флота и, во-вторых, на удовлетворение насущных нужд населения, и чтобы это население было достаточно мобильно, чтобы в любой момент могло на винтовку сменить свою профессию, оборониться от штурма, потом опять взяться за работу, чтобы оно было мобильное, самодеятельное, а не беспомощное, могущее держать в руках себя и помогать другим в деле организации обороны…

ЦК считает, что для этой цели нам в Ленинграде более 800 тысяч народа иметь нецелесообразно. Сейчас мы имеем 1 млн. 100 тыс., 300 тысяч вывезем, останется 800 тысяч. Это есть, примерно, лимит населения, который в наших сложных условиях мы можем и кормить и питать и который достаточен для разрешения основных вопросов»{450}.

Северный периметр блокады держали финские войска. И Жданов не забывал оказать военное и политическое давление на Финляндию. Внутреннее положение союзника Германии после года войны резко ухудшилось. И до войны Финляндия ввозила часть хлеба из других стран. В военное время сократилась посевная площадь и снизилась урожайность. Финскому правительству приходилось отправлять большое количество мясной и молочной продукции в Германию. Кроме того, мобилизация в армию вызвала острый недостаток рабочей силы в деревне. В это время советские войска нанесли ряд контрударов на Карельском перешейке. Оценивая значение этих местных боёв летом 1942 года, Жданов говорил: «Мы знали, что часть финской армии ушла на полевые работы, мы имели сведения из Финляндии, что страна устала, находится на грани экономического банкротства, очень сильны антивоенные настроения. Мы решили напомнить, что война продолжается, и держать в напряжении… С этой целью была проведена операция…»{451}.

Через год, на собрании актива ленинградской партийной организации 17 мая 1943 года, анализируя обстановку на фронтах, Жданов говорил так: «Немцы могут ещё где-либо кинуться на новую авантюру. Они ещё достаточно сильны для этого. Враг может начать наступление и на наш город. Из чего можно судить, что немцы готовятся к штурму Ленинграда? Об этом, во-первых, свидетельствуют многочисленные высказывания в печати и радио нейтральных стран. Несомненно, часть этих высказываний нейтральной печати инспирирована немецкой разведкой… Тем не менее все эти разговоры о наступлении на Ленинград внушают нам определённые опасения и должны вызывать насторожённость…

На других участках советско-германского фронта немцы часто действительно выравнивали фронт для того, чтобы занять выгодные позиции. Здесь, на Ленинградском фронте, даже там, где у них позиции невыгодны с военной точки зрения, они не выравнивают фронта, они цепляются за каждый вершок земли. Чем это объясняется? Это объясняется в первую очередь значением, которое имеет для них Ленинград. Немцы понимают, что если под Ленинградом они будут разгромлены, то, во-первых, Финляндия немедленно выходит из игры, второе, они вынуждены будут немедленно убираться из Прибалтики и из Норвегии, война, таким образом, приблизится непосредственно к границам Восточной Пруссии»{452}.

Позиционный фронт, на долгих два года сложившийся вокруг осаждённого города, порождал свои особенности, не характерные для других фронтов Великой Отечественной — затяжную окопную и снайперскую войну. В течение блокады Андрей Жданов уделял немало внимания этой специфике «своего» фронта.

Не раз поднимал он вопрос о невольном стремлении войск на позиционном фронте зарыться в землю, застолбить «свои» участки укреплений и не двигаться вперёд. Так, 14 июля 1942 года Жданов выступал на совещании политработников Ленинградского фронта: «Мы, Военный совет, конечно, понимаем, что блокада развивает чувство пассивности, окопный кретинизм, ноги становятся тысячепудовыми, жиреет совесть. Но на то мы и большевики, чтобы бороться с окопными болезнями. Болезнь состоит в принципе — раз я в окоп забрался, меня никакими силами вперёд…»{453}.

Рабочий завода «Электросила» А.А. Козлов вспоминал, как в марте 1943 года его 1025-й полк был выведен с передового края во второй эшелон, в местечко Ижора, где они настойчиво учились наступать. Полк посетил Жданов и несколько часов наблюдал за ходом учения: «Он стал делать нам замечания, как надо и как не надо воевать. Он буквально обращал внимание на все мелочи. Особенно много указаний сделал он командиру батальона, который вёл батальон на штурм дзота в лоб. Он говорил тогда, что одной силой, да особенно в лоб, дзота не возьмёшь. Надо воевать не только силой, но и хитростью. Долговременные огневые точки надо блокировать, обтекать и только потом их уничтожать.

Один из командиров батальона во время тактических занятий много кричал и без толку мотался. Генерал (Жданов. — А. В.) подошёл к нему и сказал, что так вести себя на поле боя офицеру нельзя. Командир должен так вести себя, чтобы боец понимал его с одного взгляда. Много указаний сделал генерал офицерскому составу о том, как бойцы должны делать перебежки, переползания…

Поблагодарив личный состав полка, А.А. Жданов тепло распрощался и уехал. Через несколько дней на нашем участке фронта началось наступление»{454}.

Заметим, что с учётом опыта Жданова — от Тифлисской школы прапорщиков пехоты до советско-финляндской войны — его общение с офицерами по поводу тонкостей пехотной тактики не выглядит как покровительственная болтовня высокого начальства.

В 2010 году газета «Красная звезда» опубликовала статью, посвященную проблемам подготовки снайперов в современных Вооружённых силах Р.Ф. Автор, рассказывая историю развития снайперского дела, утверждает, что «снайперское движение на фронтах началось в 1942 году… с подачи члена Военного совета Ленинградского фронта, секретаря и члена Политбюро ЦК партии Андрея Жданова»{455}. Даже если здесь и есть некоторое преувеличение, то факт внимания Жданова к этой стороне военного дела сомнению не подлежит — ещё в январе 1942 года Жданов направил доклад в ЦК партии об особенностях и перспективах снайперской войны. Ежесуточно для Жданова составлялась сводка действий и успехов снайперов. Весной 1942 года в окопах Ленинградского фронта действовали уже не одиночки, а организованные снайперские группы.

17 Апреля 1942 года в Ленинградской студии кинохроники практически все руководители блокадного города обсуждали рабочие материалы документальной картины «Оборона Ленинграда». Стенограмма сохранила любопытные замечания Андрея Жданова:

«Картина большая, поэтому с одного маха трудно впечатление составить, а работа порядочная…

Насчёт музыки. Согласен, что она душераздирающая. Зачем это? Совсем не нужно оплакивать. Живём, воюем, будем жить, зачем же реветь в голос?..

…Во второй части показано народное ополчение, стреляют, идут части, затем опять стреляют, затем показаны призывные пункты, показано, как погнали стада коров, пошли армейские части, потом свиньи пошли по Кировскому проспекту. Получается всё едино — кого-то куда-то гонят… Это напоминает картины Чаплина; сначала стада, а потом безработных показывают, помните? Не подходит, народ будет иронизировать…

…Первой должна быть показана оборона. Надо показать, что есть враг, а он совершенно не показан. Враг показан только в виде пленных, причём тщедушного и жалкого вида. Спрашивается, в чём дело? Если враг такой, то откуда трудности, блокада, разруха, голод, холод и т. д.? Неправильно показан враг. Надо показать соответствующе врага и нашу оборону, показать какой-нибудь участок — 23-й, 42-й армии хотя бы… Надо показать в чём дело, показать, что враг около Ленинграда.

В картине переборщён упадок. Вплоть до торчащих машин! Выходит, всё рухнуло… Люди говорили, что голодаем, но живём надеждой на победу…

Абсолютно не показана ленинградская женщина. Её нужно показать. Она сыграла огромную роль и сейчас играет. Не показаны команды ПВО в обороне города, которые также играют исключительную роль. Показали бы молодёжь, дежурившую на крышах, борьбу с "зажигалками"…

Картина не удовлетворяет. Она представляет из себя большую кашу. Всё дело надо привести в систему…»{456}.

Особое внимание уделял Жданов и пропаганде, направленной на войска противника. 9 июля 1942 года, выступая на совещании фронтовых политработников, он указал на принципиальный недостаток такой пропаганды в условиях тотальной войны — по довоенной инерции советские политработники всё ещё пытались использовать интернационалистские установки, взывая к совести и человеческим чувствам захватчиков. Жданов считал, что в сложившихся условиях это в корне неправильно и, главное, неэффективно. «Мы хотим убедить грабителя, — говорил он, — мы даём ему листовки, в которых указывается, что вот в Ленинграде ходят трамваи, бьёт ключом культурная жизнь, а ему плевать на всю нашу культуру. Он разграбил музеи Гоголя, Чайковского и других, и нечего перед ним оправдываться.

Мы обращаемся к нему и говорим: посмотри-ка, какими великими были Гёте и Шиллер, а какой ты? А ему плевать на Гёте и Шиллера, ибо он воспитан совершенно иначе и Шиллера и Гете понимает по-своему»{457}.

По мнению Жданова, на этом этапе войны действенной будет пропаганда, идущая от силы Красной армии и Советского Союза. Интересны и технические приёмы ленинградской контрпропаганды на вражеские войска, которым Жданов уделял особое внимание. Благодаря мощной радиоаппаратуре советским офицерам спецпропаганды Ленфронта иногда удавалось вклиниваться в вещание немецкого или финского радио со своими передачами или короткими репликами, предназначенными для агитации и психологического воздействия на вражеских солдат. Официально это именовалось «радиодиверсией», а технические исполнители называли проще — «накладками»: советская радиопередача как бы накладывалась, замещала вражескую передачу. Так, в 1942 году ленинградским спецпропагандистам, к особому удовольствию Жданова, удалось сделать очень удачную «накладку» во время ответственной передачи финского радио «Лахти»— солдаты финской армии на подступах к осаждённому городу, слушавшие выступление президента Ристо Рюти, вдруг вместо него услышали в своих радиоприёмниках передачу финской редакции Ленинградского радиокомитета{458}.

Наш герой пытался вникнуть не только в психологию врагов, но и понять мотивы их худшей разновидности — предателей. Юрий Жданов в своих воспоминаниях приводит такую историю: «Во время Отечественной войны немцы забросили под Ленинградом диверсионную группу для разрушения дороги, связывающей осаждённый город с Ладогой. Группу задержали и среди диверсантов обнаружили русского. Он где-то в августе 1941 года под Лугой попал в плен. Его завербовали и направили к нам в тыл.

Узнав об этом, мой отец выразил желание встретиться с этим русским. Отец его спрашивал: сознаёт ли он, на что пошёл? Понимает ли положение жителей Ленинграда? Как он мог решиться на такой поступок? Диверсант бормотал лишь о том, что он не здешний, из каких-то далёких мест.

Рассказывая об этом, отец в сердцах бросил: "У него не сформировалось чувство Родины"»{459}.

Кстати, единственный сын нашего героя в сентябре 1941 года был призван в армию и направлен в 7-й отдел Главного политического управления РККА, занимавшийся пропагандой среди вражеских войск. Здесь, с одной стороны, проглядывает отцовская протекция. С другой стороны, Юрий Жданов блестяще владел немецким языком, и его использовали в армии так, как это было рациональнее для целей войны и победы. Он сотрудничал в «немецкой редакции» управления спецпропаганды — занимался анализом пропаганды противника, работал с перешедшими на нашу сторону немецкими военнопленными, постоянно выезжал на фронты в действующую армию для проведения пропагандистских спецмероприятий, направленных на войска противника.

В январе 1943 года Юрий Жданов участвовал в операции по разложению окружённого немецкого гарнизона Великих Лук. В этом городе ещё в конце ноября 1942 года были окружены более десяти тысяч немецких солдат и офицеров во главе с командиром 277-й пехотной дивизии подполковником фон Зассом. Гитлер в личном сообщении приказал ему ни при каких обстоятельствах города не сдавать, пообещав прорвать окружение — самого фон Засса фюрер наградил Рыцарским крестом, заметив, что после победы назовёт город его именем. Любопытно, что командующий окружённым гарнизоном происходил из баронского рода «остзейских» немцев Эстонии и сам считался в вермахте специалистом по агитации войск противника.

В течение января 1943 года советские пропагандисты, среди них Юрий Жданов, непрерывно давили на психику окружённых, используя громкоговорящие установки, обращения нескольких десятков военнопленных и парламентёров. «Агитштурм» расколол окружённых на сторонников и противников капитуляции. Накануне решающего штурма сдалось до трёх тысяч солдат великолукского гарнизона. Самого Эдуарда фон Засса и его штаб взяла в плен группа майора Эдуарда Лемминга из красноармейцев-эстонцев Эстонского стрелкового корпуса, среди которых было немало участников «солнечной революции» Жданова…

За Великолукскую спецоперацию Юрий Андреевич Жданов был награждён орденом Красной Звезды. Войну он закончил в звании майора в Вене.

Но вернёмся к Жданову-старшему. Широко известен факт исполнения в блокадном Ленинграде 7-й симфонии Шостаковича. Загруженный работой Жданов на ленинградской премьере симфонии 9 августа 1942 года не присутствовал. Но мало кому известно, что именно он поручил своему «личному» пилоту Василию Литвинову вместе с медикаментами и продовольствием для госпиталей доставить из Куйбышева, где жил эвакуированный Шостакович, четыре объёмистые тетради — партитуру симфонии{460}.

«Личный» пилот появился у Жданова после начала блокады — капитан Литвинов из Особой северной авиагруппы был одним из первых лётчиков воздушной трассы Ленинград — «Большая земля». Его пассажирский самолёт ПС-84 перевозил не только Жданова, но и ближайших помощников члена военного совета фронта. Когда не было заданий по транспортировке начальства, «личный» самолёт Жданова эвакуировал жителей Ленинграда и доставлял в город медикаменты и продовольствие.

Кстати, помимо знаменитой Блокадной симфонии примерно в те же дни 1942 года появилось ещё одно музыкальное произведение осаждённого Ленинграда — «Песня о Жданове»:

Несмотря на то что это был типичный для тех лет образец военной поэзии, приправленный «малым культом личности», песня не кажется вымученным официозом. Автором музыки к ней стал выпускник Ленинградской консерватории Михаил Глух, в 1941 — 1942 годах, в самые тяжёлые месяцы блокады, — младший лейтенант на Ленинградском фронте, командир пулемётного взвода. Только после тяжёлого ранения на Ораниенбаумском плацдарме он попал в полк ПВО, а затем, как композитор, в армейский ансамбль войск противовоздушной обороны Ленинграда, где и появилась эта песня.

В марте 1943 года к Жданову с письмом от наркома химической промышленности Первухина прибыли два инженера из атомной лаборатории Курчатова. Для продолжения работ над атомным проектом требовался циклотрон, ранее разрабатывавшийся Ленинградским физико-техническим институтом (ЛФТИ). Жданов поручил председателю Ленгорсовета Петру Попкову найти и эвакуировать в Москву все необходимые детали и материалы. Из кабинета Попкова в Смольном сотрудники Курчатова ежедневно связывались с московской лабораторией. Части ленинградского циклотрона обнаружили во дворе ЛФТИ, где их по распоряжению Якова Капустина, одного из ленинградских заместителей Жданова, закопали перед эвакуацией института ещё летом первого года войны. 75-тонный электромагнит пришлось вытаскивать с площадки завода «Электросила», которая находилась всего лишь в трёх километрах от линии фронта, под артобстрелом противника. Оборудование для атомного проекта отправили из Ленинграда эшелоном по только что пробитому в блокадном кольце узкому коридору{461}.

В январе 1944 года наши войска подготовили наступательную операцию «Январский гром», чтобы окончательно отбросить немцев от «второй столицы». В ходе подготовки к операции 1—3 января Жданов посетил Ставку Верховного главнокомандующего. Вернувшись из Ставки, на одном из последних перед наступлением совещаний он подчеркнул: «Хвалят нас и благодарят за то, что мы отстояли город русской славы, сумели защитить его. Теперь надо, чтобы нас также похвалил советский народ за геройство и умение в наступательных боях…»{462}.

Генерал Николай Николаевич Жданов вспоминал, как накануне наступления, 13 января 1944 года, к нему обратился член Военного совета фронта Андрей Александрович Жданов: «Я, как ваш однофамилец, хочу завтра быть на вашем пункте, прошу эту просьбу уважить»{463}.

Наблюдательный пункт артиллерийского корпуса Николая Жданова располагался рядом с передовым краем фронта, на крыше Дворца Советов — главного вклада нашего героя в ленинградскую архитектуру. «Что делать? — вспоминал Н.Н. Жданов. — Наблюдательный пункт на чердаке Дворца Советов был для немцев словно заноза. Они часто обрушивали на него ураганный огонь нескольких батарей сразу. Снарядами крупных калибров стены Дворца неоднократно прошивались насквозь. Осколки снарядов, битые камни долетали до крыши. Дворец окутывали клубы дыма и пыли. Находиться в это время на чердаке было небезопасно.

В ночь перед операцией мы устроили в нижнем этаже комнатку, усилив её снаружи бетонными плитами. Эти плиты нам удалось разыскать на строительной площадке. В комнате предполагалось немного задержать Андрея Александровича, чтобы он мог потеплее одеться, прежде чем подняться на наблюдательный пункт. В лестничном проёме, где было оставлено место для лифта, разведчики устроили своеобразный подъёмник. Они подобрали кусок доски и закрепили канатом. С помощью блока на крыше разведчики быстро поднимались на наблюдательный пункт, следовало только сесть на доску и обвязаться верёвкой.

Примерно за три—пять минут перед тем как приехать к нам Андрею Александровичу, до пяти батарей противника угостили нас сильнейшим огневым налётом. А.А. Жданов прибыл за пять—семь минут до начала артиллерийской подготовки. Мы его пригласили в подготовленную комнату… Там его дипломатично задержали, и, пока он переодевался, бой начался. Я уже был на своём Н.П. Один за другим, в соответствии с планом, производились огневые налёты корпуса. Заговорила вся войсковая и армейская артиллерия. Противнику уже было не до Н.П. Когда Андрей Александрович был поднят на наблюдательный пункт, наша пехота и танки уже развивали наступление.

Невольный обман был обнаружен Андреем Александровичем, но я понимал, что не имел права подвергать опасности жизнь секретаря Центрального Комитета нашей партии»{464}.

Заметим, что книга Н.Н. Жданова, в которой описан данный случай — «Огневой щит Ленинграда», — не обычные воспоминания о войне, а научная работа для профессиональных артиллеристов, где подобные мемуарные зарисовки вкраплены в массу таблиц, диаграмм и физических формул, описывающих работу тяжёлой артиллерии в ходе ленинградской блокады.

Итогом начатой 14 января 1944 года наступательной операции «Январский гром» стало полное снятие блокады Ленинграда, наши войска прорвали хорошо подготовленную оборону противника и отбросили его на расстояние 60—100 километров от города. В конце января атакующие войска Ленинградского фронта вышли к границе Эстонии.

27 Января 1944 года в обращении Говорова и Жданова к войскам и жителям Ленинграда говорилось: «Граждане Ленинграда! Мужественные и стойкие ленинградцы! Вместе с войсками Ленинградского фронта вы отстояли наш родной город. Своим героическим трудом и стальной выдержкой, преодолевая все трудности и мучения блокады, вы ковали оружие победы над врагом, отдавая для дела победы все свои силы. От имени войск Ленинградского фронта поздравляем вас со знаменательным днём великой победы под Ленинградом»{465}.