Улица Темных Лавок.
33.
В тот вечер я сидел за столиком в баре при бакалейной лавке, куда меня когда-то привел Хютте, — она находилась прямо напротив Агентства, на авеню Ньель. На полках за стойкой разложены экзотические продукты: разные сорта чая, рахат-лукум, варенье из розовых лепестков, балтийская сельдь. Завсегдатаи бара, бывшие жокеи, вспоминали былое, показывая друг другу старые, замызганные фотографии лошадей, давно уже не участвующих в скачках.
Двое мужчин у стойки разговаривали вполголоса. Один из них был в пальто цвета палых листьев, доходившем ему почти до пят. Как и большинство посетителей, он был невысокого роста. Он повернулся, вероятно, для того, чтобы посмотреть на часы, висевшие над входной дверью, и его взгляд упал на мое лицо.
Он смертельно побледнел. И уставился на меня, разинув рот, вытаращив глаза.
Нахмурившись, он медленно подошел ко мне. Остановился перед моим столиком.
— Педро…
Он помял ткань моего пиджака у плеча.
— Педро, это ты? — Я не решался ответить. Он, видимо, смутился. Простите, — сказал он. — Вы не Педро Макэвой?
— Да, — сказал я быстро. — А что?
— Педро, ты… ты не узнаешь меня?
— Нет.
Он сел напротив.
— Педро… Я… Я Андре Вилдмер… — Он был потрясен. Он взял меня за руку. — Андре Вилдмер… Жокей… Ты меня не помнишь?
— Извините, — сказал я. — У меня провалы в памяти. Когда мы с вами встречались?
— Но… ты же прекрасно знаешь… Я, Фредди…
Это имя словно током ударило меня. Жокей. Бывший садовник в Вальбрезе рассказывал мне про какого-то жокея.
— Странно, — сказал я. — Один человек говорил мне о вас… В Вальбрезе…
Глаза его увлажнились. Из-за того, что он был навеселе? Или просто разволновался?
— Но послушай, Педро… Ты что, не помнишь, как мы с Фредди ездили в Вальбрез?..
— Смутно. Садовник в Вальбрезе мне как раз про это рассказывал…
— Педро… но, значит, ты жив?
Он крепко сжал мне руку. До боли.
— Да. А что?
— Ты… ты в Париже?
— Да. А что тут такого?
Он смотрел на меня потрясенный. Ему трудно было поверить, что я жив. Что же все-таки произошло?
Как бы мне хотелось все наконец узнать, но он, видимо, не решался прямо заговорить об этом.
— Я… Я живу в Живерни… в департаменте Уаза… — сказал он. — И… редко приезжаю в Париж… Выпьешь что-нибудь, Педро?
— «Мари Бризар».
— Идет, я тоже.
Он сам, не торопясь, разлил ликер в рюмки, и я подумал, что он нарочно тянет время.
— Педро… Так что же произошло?
— Когда?
Он разом осушил рюмку.
— Когда вы с Дениз пытались перейти швейцарскую границу.
Что я мог ему ответить?
— Мы так и не получили от вас никаких вестей. Фредди очень беспокоился… — Он снова наполнил рюмку. — Мы решили, что вы заблудились в этих снегах…
— Не стоило волноваться, — сказал я.
— А что с Дениз?
Я пожал плечами.
— Вы хорошо помните Дениз? — спросил я.
— Что ты, Педро, конечно… И потом, почему ты со мной на «вы»?
— Извини, старик, — сказал я. — Последнее время я что-то в плохой форме… Пытаюсь вспомнить те годы… Но все как в тумане…
— Понимаю. Это было так давно… Ты помнишь свадьбу Фредди?
Он улыбнулся.
— Не очень.
— В Ницце… Когда они с Гэй поженились…
— С Гэй Орловой?
— Ну разумеется, с Гэй Орловой… На ком еще он мог жениться!
Он был явно огорчен, что свадьба Фредди не вызвала у меня никаких воспоминаний.
— В Ницце… В русской церкви… Венчание… Без гражданской регистрации…
— В какой русской церкви?
— В маленькой церквушке с садом…
В той, о которой говорит в своем письме Хютте? Бывают все-таки загадочные совпадения…
— Ну конечно, — сказал я, — конечно… русская церквушка на улице Лоншан, с садом и приходской библиотекой…
— Так, значит, ты помнишь? Мы четверо были свидетелями… Держали венцы над головами Гэй и Фредди…
— Четверо?
— Ну да… ты, я, дед Гэй…
— Старик Джорджадзе?
— Ну да, Джорджадзе…
Фотография, где я снят в обществе Гэй и старого Джорджадзе, была наверняка сделана по этому случаю. Надо ему показать ее…
— А четвертый свидетель был твой друг Рубироза…
— Кто?
— Твой друг Рубироза… Порфирио… Доминиканский дипломат…
Он улыбнулся, вспомнив этого Порфирио Рубирозу. Доминиканский дипломат. Может, именно его я замещал в миссии.
— Потом мы пошли к старику Джорджадзе…
Я вдруг увидел, как мы идем по Ницце в полдень, по обсаженной платанами улице. Светит солнце.
— И Дениз была там?
Он пожал плечами:
— Конечно… Нет, ты действительно ничего не помнишь…
Мы все семеро — жокей, Дениз, я, Гэй Орлова, Фредди, Рубироза и старый Джорджадзе — беспечно шагаем по Ницце. В белых костюмах.
— Джорджадзе жил в угловом доме, у самого Эльзас-Лотарингского сада.
Пальмы, возносящиеся высоко в небо. Дети, съезжающие с горки. Белый фасад дома с оранжевыми холщовыми шторами. Наш смех на лестнице.
— Вечером твой друг Рубироза, чтобы отпраздновать свадьбу, повез нас ужинать в Эден-Рок… Ну что, вспоминаешь?
Он перевел дух, словно после тяжелой физической работы. Его, казалось, изнурили воспоминания об этом дне, когда венчались Фредди и Гэй Орлова, дне, полном солнца и беззаботности, который был, наверное, одним из лучших дней нашей юности.
— В общем, — сказал я, — мы с тобой так давно знаем друг друга…
— Да… Но сначала я познакомился с Фредди… Был жокеем у его деда… Недолго, к сожалению… Старик все потерял…
— А Гэй Орлова… ты знаешь, что…
— Знаю… Я жил совсем рядом с ней… У сквера Алискан…
Большой дом, окна, из которых Гэй Орловой открывался, наверное, прекрасный вид на скаковое поле Отея. Уолдо Блант, ее первый муж, сказал, что она покончила с собой, боясь старости. Я думаю, она часто смотрела из окна на эти скачки. Ежедневно после полудня по нескольку раз десяток лошадей берут старт, мчатся по полю ипподрома и, случается, падают, не сумев перемахнуть через барьер. Но и тем, кому удается преодолеть препятствия, не суждено долго бегать, всего месяц-другой, пока они тоже не исчезнут навсегда. Тут нужны все новые и новые лошади, они вытесняют старых. И без конца повторяется одно и то же — предельные усилия, которые кончаются ничем. Такое зрелище неминуемо вызывает тоску и отчаяние, и, кто знает, может, именно потому, что Гэй Орлова жила так близко от скакового поля, она… Я хотел спросить Андре Вилдмера, что он об этом думает. Он-то должен понимать. Жокей как-никак.
— Грустно это все, — сказал он. — Гэй была шикарная девочка…
Он наклонился и приблизил свое лицо к моему. У него была красная рябая кожа и карие глаза. Правую щеку до самого подбородка рассекал шрам. Волосы каштановые, только надо лбом зачесана назад седая прядь.
— А ты, Педро…
Но я не дал ему закончить фразу.
— Ты знал меня, когда я жил в Нейи, на улице Жюльен-Потен? — спросил я наугад, ибо хорошо помнил адрес, указанный на карточке Педро Макэвоя.
— Когда ты жил у Рубирозы?.. Ну конечно…
Опять этот Рубироза.
— Мы часто приходили туда с Фредди… Пьянки были каждый вечер…
Он рассмеялся:
— Твой друг Рубироза заказывал оркестр… до шести утра… Помнишь две мелодии, которые он нам всегда играл на гитаре?
— Нет.
— «El Reloj»[4] и «Tu me acostumbraste»[5]. Чаще всего «Tu me acostumbraste». — Он стал насвистывать первые такты. — Ну?
— Да… да… вспоминаю… — сказал я.
— Вы достали мне доминиканский паспорт… Но он мне не пригодился…
— Ты бывал у меня в миссии? — спросил я.
— Да… Когда ты вручил мне паспорт.
— Так и не пойму, что я делал в этой миссии.
— Не знаю… Ты однажды сказал мне, что служишь кем-то вроде секретаря Рубирозы и что для тебя это хорошее укрытие… Как печально, что Руби погиб в той автомобильной катастрофе…
Да, печально. Еще один свидетель, которого я не смогу расспросить.
— Скажи мне, Педро… Как твое настоящее имя? Я просто сгорал от любопытства… Фредди говорил, что тебя зовут не Педро Макэвой… Это Руби добыл тебе фальшивые документы…
— Мое имя? Я сам был бы не прочь его узнать.
И я улыбнулся, чтобы он мог принять это за шутку.
— Фредди-то знал, вы ведь дружили еще в коллеже… Вы мне все уши прожужжали про коллеж Луизы…
— Коллеж?..
— Луизы… Ты же прекрасно знаешь… Нечего дурака валять… Любимая ваша история, как твой отец приехал за вами на машине… Он разрешил Фредди сесть за руль, хотя у того еще не было прав… Вы мне раз сто это рассказывали…
Он покачал головой. Значит, у меня был отец, который приезжал за мной в коллеж Луизы. Интересная подробность.
— А ты? — спросил я. — По-прежнему с лошадьми?
— Я теперь обучаю верховой езде, устроился в одном манеже в Живерни…
Он сказал это так серьезно, что я удивился.
— Ты ведь знаешь, после того несчастного случая все полетело кувырком… — Какого несчастного случая? Я не решался спросить его… Когда я поехал с вами в Межев — с тобой, Дениз, Фредди и Гэй, дела уже шли не очень-то… Я потерял место тренера… Они испугались того, что я англичанин… Им нужны были только французы…
Англичанин? Да. Он говорил с легким акцентом, которого до сих пор я почти не замечал. У меня глухо забилось сердце, когда он произнес это слово «Межев».
— Странная все-таки была идея — отправиться в Межев, верно? — рискнул я.
— Почему странная? Мы не могли поступить иначе…
— Думаешь?
— Это было надежное место… В Париже становилось слишком опасно…
— Ты правда так думаешь?
— Ну, Педро, вспомни же… Проверки документов шли одна за другой… Я англичанин… Фредди жил с английским паспортом…
— С английским…
— Ну да… Семья Фредди была родом с острова Маврикий… Да и твое положение было не лучше… А выданные нам доминиканские паспорта уже не могли нас прикрыть… Вспомни… Твой друг Рубироза сам…
Я не расслышал окончания фразы. Мне показалось, он потерял голос.
Он отпил ликер, и в эту минуту в бар вошли четыре человека, постоянные клиенты, все бывшие жокеи. Я их узнал, я часто слушал их разговоры. Один был, как всегда, в старых штанах для верховой езды и грязной замшевой куртке. Они похлопали Вилдмера по плечу. Они говорили все разом, громко хохотали и вообще производили слишком много шума. Вилдмер их мне не представил.
Они сели у стойки, не прекращая громко переговариваться.
— Педро… — Вилдмер наклонился ко мне. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Губы его подергивались, как будто ему стоило невероятных усилий произнести эти слова. — Педро… Что случилось с Дениз, когда вы пытались перейти границу?
— Не знаю, — сказал я.
Он пристально посмотрел на меня. Наверное, он был слегка пьян.
— Педро… Ведь я предупреждал тебя, когда вы уходили, что надо остерегаться этого типа…
— Какого типа?
— Ну того, кто предлагал перевести вас через швейцарскую границу… Русский с рожей сутенера… — Он побагровел. Глотнул ликера. — Вспомни… Я же говорил, что и второму нельзя доверять… Лыжному тренеру…
— Какому лыжному тренеру?
— Он должен был быть вашим проводником… Ты же знаешь… Боб… как его там… Боб Бессон… Почему вы ушли?.. Вам же так хорошо жилось с нами в шале…
Что сказать ему? Я кивнул. Он залпом осушил рюмку.
— Его звали Боб Бессон? — переспросил я.
— Да. Боб Бессон…
— А русского?
Он сдвинул брови.
— Не помню…
Его внимание уже рассеялось. Он сделал над собой огромное усилие, чтобы заговорить со мной о прошлом, и уже выдохся. Так изнуренный пловец, в последний раз подняв голову над водой, медленно начинает тонуть. В конце концов, я не очень-то помог ему вспомнить все это.
Он встал и присоединился к остальным. Он возвращался к своим привычкам. Я слышал, как он громко говорил о скачках, состоявшихся сегодня после обеда в Венсенне. Тот, что был в штанах для верховой езды, всех угощал. У Вилдмера снова прорезался голос, он был так возбужден, так горячился, что даже забыл зажечь сигарету. Она просто висела у него на губе. Встань я прямо перед ним, он бы меня не узнал.
Выходя, я попрощался и помахал ему рукой, но он не ответил мне. Он был поглощен своим разговором.
